Горшков Александр Касьянович

Отшельник. Роман в трёх книгах

Александр Касьянович Горшков

ОТШЕЛЬНИК

роман в трёх книгах

Содержание

Книга первая. ОТШЕЛЬНИК

Книга вторая. БЕЗУМЦЫ

Книга третья. ДВЕ СЕСТРЫ

Книга первая

ОТШЕЛЬНИК

Редеет ночного тумана покров,

Утихла долина убийства и славы.

Кто сей на долине убийства и славы

Лежит, окружённый телами врагов?

Уста уж не кличут бестрепетных братий,

Уж кровь запеклася в отверстиях лат,

А длань ещё держит кровавый булат…

Погост

Лена осторожно встала с кровати, нащупала босыми ногами теплые тапочки и, чтобы в темноте ничего не опрокинуть, не споткнуться и не разбудить спавших в соседней комнатке детей, на цыпочках подошла к спящему мужу. Присев рядом, нагнулась ближе и прикоснулась ладонью к его вспотевшему лбу.

— Слава Тебе, Господи, — прошептала она, благодарно взглянув на святые образа и перекрестившись.

Хотя температура еще чувствовалась, но уже не была такой высокой, как накануне вечером, когда отца Игоря лихорадило, и он, одетый в плотный спортивный костюм, в домотканных шерстяных носках никак не мог согреться даже под двумя толстыми одеялами.

Вздрогнув, отец Игорь открыл глаза.

— Который час? — сдавленным от ангины голосом спросил он.

— Начало четвертого, рано еще, поспи, родной, — Лена аккуратно вытерла с его лица пот и укрыла до подбородка. — Всю ночь стонал, ворочался… Плохо было, да?

— Снилось что-то навязчивое, — он положил ладонь жены себе под щеку. — Полусон, полудрема…

— А почему меня не позвал? Я бы все эти «полу» разогнала, ладошку вот так положила — и был бы не «полу», а настоящий сон. Хоть сейчас поспи, спешить все равно некуда, ночь на дворе.

Отец Игорь, как показалось Лене, действительно быстро уснул, его дыхание стало ровным, спокойным. Она высвободила ладонь, собираясь возвратиться на свою кровать, как тот опять заворочался:

— Леночка, разбуди меня через часок, если вдруг засну крепко.

Лена снова присела рядом:

— Что за новости? Хочешь себе добавить? Совсем свалиться? И так еле на ногах стоишь, вспомни, что вчера с тобой было.

— А что вчера было? — отец Игорь улыбнулся, взяв в свои руки ладошку жены. — Дай-ка припомню. О, вспомнил! Вчера было вкусное малиновое варенье с чаем. Вчера был мед с чаем. А потом был просто чай, но тоже вкусный, с какими-то травками от температуры.

— А температуру не помнишь? — улыбнулась и Лена. — Трясло всего, как осиновый лист, хоть скорую вызывай. Теперь лежи, в твоем состоянии это самое лучшее лекарство. Не забывай, что через два дня у нас будут гости. Не думаю, что они обрадуются, увидев тебя больным в постели. Вместе поедем на природу, отдохнем, здоровье твое поправим.

Отец Игорь уткнулся в подушку, чтобы не рассмеяться и не обидеть смехом жену.

— Когда свалишься — тогда будет не до смеха, — Лена не желала разделять этого веселого настроения.

— Да я не в том смысле, — он погладил ее руку.

— Не в том… А в каком еще? Над чем тут еще можно смеяться?

— Я в смысле твоих слов: «Поедем на природу». Куда ехать, когда природа — сразу за нашими воротами? Никуда и ехать не нужно.

Место, где жила семья молодого батюшки Игоря Воронцов, в самом деле, было не просто рядом с живой природой, а наполнено ею. Со всех сторон — бескрайний лес, изрезанный труднопроходимыми оврагами, непролазными болотами, топями. И посреди этого царства дикой, нетронутой разгулом современной цивилизации природы — деревня Погост, уже одним названием своим наводящая страх на редких путников, забредавших сюда, и выталкивающая отсюда даже местных обитателей. Да и что могло удержать здесь людей, где не было ничего: ни коллективного хозяйства, ни кооператива, ни школы, ни перспективы — ровным счетом ничего, обрекая доживать свой век лишь «аборигенам», кому ехать было некуда и кого никто нигде не ждал. Таких тут оставалось не более двух сотен: каждый из них жил тем, что давала земля, соседний лес и нехитрое домашнее хозяйство.

О мобильной связи, спутниковом телевидении, Интернете и прочих достижениях прогресса и говорить нечего: всего этого тут не было и в помине, да и откуда быть, если электричество, подававшееся по столбам от соседей за пятнадцать километров, часто отсутствовало из-за аварийных обрывов, краж проводов, поваленных ветром деревянных электрических опор.

В местном же скудном бюджете средств было слишком мало, чтобы сделать для людей такую «милость»: поменять электролинию на что-то новое, более совершенное и надежное.

Дети учились в интернате, тоже в соседнем селе, куда вела одна-единственная дорога — вечно изрытая, грязная, в глубоких лужах. Никто не хотел возвращаться назад: все рвались в самостоятельную жизнь, желая навеки забыть и даже не вспоминать родную деревню, куда приезжали лишь погостить ненадолго, чтобы снова поскорее возвратиться туда, где жизнь была сытнее, веселее, беззаботнее. Да и само слово «погостить», когда они по бездорожью пробирались в родную деревню, обретало вовсе не радостный, а какой-то печальный, даже мрачный смысл.

Тут и жил отец Игорь — в маленьком домике, принадлежавшем его предшественнику — покойному настоятелю здешней Ильинской церквушки, старенькому иеромонаху Лаврентию, такому же ветхому, как и сам храм, отошедшему ко Господу в почтенном возрасте 85 лет. Домик был небольшой, деревянный, из трех соединенных между собой комнатушек и такой же крохотной кухоньки с коридором во двор, где стоял сарай для домашней птицы да нескольких коз, не скупившихся на свежее молоко.

Все окна домика, кроме одного, что на кухне, смотрели в сторону леса, вздымающегося своими вековыми кронами сразу за батюшкиным огородом и небольшим яблоневым садом. Со стороны фасада дом был огорожен деревянной изгородью с калиткой, которая запиралась по-деревенски просто: на кожаную лямку.

Церквушка, как и большинство построек вокруг, тоже была деревянная: однокупольная, с пристроенной колокольней. Поставили ее еще в начале 19-го века, да так она и сохранилась, хотя остальные храмы по всей округе были уничтожены богоборцами в лютые 30-е годы. Идти в такую глушь, как деревня Погост, им было просто лень. «Сама завалится, — думали они, — или же разберут для тракторной бригады». Но сама она не завалилась, а для домика механизаторов молодого колхоза, образовавшегося в первые годы советской власти, леса и так хватало.

Вся священническая жизнь отца Игоря — а служил он здешним настоятелем недолго, всего пять лет — была связана с этим захолустьем и с его маленьким приходом. Сразу после окончания семинарии с молодой матушкой он приехал сюда, став пастырем крохотной церковной общины, сбившейся вокруг своего покойного настоятеля, долго скитавшегося «по людях» после того, как его родная обитель была разорена и закрыта. На склоне лет, по указу архиерея, он был направлен сюда, чтобы закончить свою многоскорбную жизнь смиренно, тихо и незаметно. А уже за ним, по указу того же архиерея, сюда прибыл отец Игорь.

Вскоре тут у него появился первенец, названный в крещении Ильей — в честь небесного покровителя этих мест, через год — Андрюшка, а теперь ждали рождения долгожданной девочки, о зачатии которой Елена слезно молилась перед образом Богоматери. По обоюдному родительскому согласию будущую новорожденную решено было назвать Марией — в благодарность Царице Небесной за таковую милость.

Назначение отца Игоря в эту недоступную глушь вызвало немало кривотолков и шуток среди его друзей-семинаристов. Он был гордостью курса, ему пророчили дальнейшую учебу в Академии, престижный приход, даже преподавательскую карьеру, однако вместо всего этого — Погост: деревня, которая не была обозначена ни на одной мало-мальски доступной карте.

Удивлен был и сам архиерей, предложив перспективному выпускнику с блестящими рекомендациями на выбор несколько приходов, в том числе стать вторым священником в том же соборе, где настоятелем был сам благочинный. Но тот отказался. Услышав название деревни Погост, он сразу изъявил желание ехать только туда. В глушь.

— Батюшечка, — улыбнулся архиерей, — я не буду перечить твоей воле. Но, как мне кажется, на Погост ты всегда успеешь — в прямом и переносном смысле. Твое смирение и рвение, конечно, делают честь, однако мой долг предупредить, что Погост — это край здешней географии, где нет ничего: ни связи, ни газа, ни уюта, ни полноценной жизни. Там не живут, а доживают. Существуют. Поэтому все хорошенько взвесь, обдумай. Не спеши.

Но отец Игорь смиренно опустился перед владыкой на колени, прося его благословения.

— Да будет воля Твоя, Господи, — владыка перекрестился на святые образа и велел своему секретарю подготовить соответствующий указ.

Многое из поведения отца Игоря не вписывалось в сознание ровесников, друзей по семинарии. Если его жизненный выбор стать священником находил объяснение — на воспитание будущего священника Игоря Воронцова имел большое влияние родной дядя по матери, протоиерей Сергий Знаменский, — то все остальное: как он жил, к чему тянулся, чем заполнял свободное время — вызывало у близких друзей недоумение. Он сторонился шумных вечеринок, которые собирали веселые компании семинаристов, избегал таких же шумных поводов посидеть за бокалом пива, посудачить, «зависнуть» до глубокой ночи в Интернете или же перед телевизором, где шла трансляция очередного футбольного матча или модного телесериала. Даже если его едва не силой затаскивали на такие пирушки, он незаметно ускользал оттуда, стремясь к одиночеству и тишине. И в этой тишине он любил с головой погрузиться в чтение творений святых отцов, а его настольной книгой была «Моя жизнь во Христе» Иоанна Кронштадтского, откуда юноша не уставал черпать духовную мудрость, готовя себя к пастырскому служению.

Каждое слово из этой сокровищницы оставляло яркий след в душе юноши, но особенно сильно запечатлелись в ней слова: «Истинный пастырь и отец своих пасомых будет жить вечно в признательной памяти и по смерти своей: они будут прославлять его, и чем меньше он будет заботиться о своем прославлении здесь, на земле, при своих усердных трудах во спасение их, тем больше просияет слава его по смерти: он и мертвый будет заставлять их говорить о себе. Такова слава трудящимся на пользу общую!»

Уже в те годы учебы к Игорю Воронцову прилепилась кличка «Отшельник» — в сущности, незлобная, но вполне отвечающая духу его характера и умонастроений. Поговаривали, что он собирался принять монашество: ибо никто не мог припомнить, что его когда-либо интересовало или влекло, как других, общение со своими ровесницами, учившимися на регентском отделении. Однако именно «Отшельнику» не отказала стать его спутницей жизни одна из самых привлекательных студенток Леночка Пономарева — единственная дочка весьма состоятельных и влиятельных родителей, конечно же, ожидавших от нее, как им хотелось, более достойного выбора.

Навестив дочь в Погосте, когда на свет появился первенец, они пришли в ужас, предрекая скорый распад молодой семьи, ибо разменять все, чем была окружена ее жизнь у родителей, на тот «рай», который ей подарил молодой зять, напросившись в эту глушь, мог лишь настоящий безумец.

— Наши телефоны знаешь, — шепнул ей отец, оставшись наедине. — Один звонок — и мы тебя заберем отсюда. Пусть сидит сам, коль так хочется отшельником быть. А для нас ты всегда была и останешься любимой дочерью.

Друзья, близко знавшие отца Игоря, тоже не пророчили продолжительного семейного счастья. Они были уверены: этот брак — какая-то ошибка, недоразумение, всплеск эмоций, но не следствие взвешенного, обдуманного, расчетливого решения.

— Один — отшельник, другая — дура набитая, — посмеивались некоторые, присутствуя на их венчании, — два сапога пара.

…Что же потянуло отца Игоря в этот мрачный, воистину затерянный мир с жутковатым названием? Романтика? Жажда подвига под впечатлением прочитанных житий и наставлений святых отцов? Что? Об этом мог догадываться дядя молодого батюшки — отец Сергий, много повидавший на своем долгом веку священства, умудренный собственным опытом, но именно по этой причине предпочитавший молчать, а не делать скоропалительные выводы, тем более отговаривать племянника, ходатайствовать за него перед архиереем, которого знал очень близко, чтобы тот предоставил успешному выпускнику семинарии более достойное место. О чем же молчали седовласый отец Сергий и юный отец Игорь? Какая тайна объединила их? Была ли она вообще? Была…

Игорь Воронцов, редко жаловавшийся на здоровье, однажды серьезно заболел. Случилось это, когда он был уже семинаристом и учился на втором курсе. Предварительный диагноз, который ему поставили опытные врачи, шокировал всех: и родных, и друзей Игоря. Ему диагностировали опухоль в желудке, доставлявшую нестерпимые боли, тошноту, жжение внутри, отвращение ко всякой еде. Решили не откладывать и делать операцию. Пока врачи готовили пациента, отец Сергий и все, кого он просил, стали молиться о здравии юноши, дабы Господь по Своей милости продлил ему лета жизни. Молился и сам Игорь: молился кротко, без ропота на судьбу, не хватаясь за все, что ему предлагали другие — необыкновенных целителей с их необыкновенными способностями и снадобьями, лечение в престижных заграничных клиниках.

— Пусть будет воля Господня, — улыбался он, не желая обижать тех, кто заботился о том, чтобы любой ценой спасти его жизнь.

И вот накануне операции, погруженный в глубокий сон, Игорь ощутил себя в странном, доселе неведомом ему состоянии, когда даже сам не мог понять: спит он или же явно видит то, что происходило рядом. А происходило следующее.

Игорь вдруг увидел, как в его палату вошел монах-схимник: сгорбленный от жизни в поклонах и прожитых долгих лет, с длинной седой бородой и такими же седыми космами, которых никогда не касались ножницы. Несмотря на грозный вид — схимник был одноглазым: вместо левого глаза зияла пустая зеница — от него веяло покоем и даже умиротворением. Подойдя к изголовью, где возле маленького образка Богоматери теплилась лампадка, незнакомец опустился на колени и безмолвно, лишь устами, прошептал молитву, после чего склонился до самой земли, все так же молясь.

Странно, но рядом с этим ночным гостем Игорь не чувствовал страха, оцепенения: его душу наполнило неземное волнение, трепет, которое он испытывал в минуты, когда молился сам и вдруг начинал чувствовать, что его молитва услышана, что она открыла двери его души, куда полилась неизъяснимая благодать, радость, божественное тепло. Нечто похожее он ощущал и теперь: ему хотелось, чтобы близость черноризца, его живая молитва не исчезали так быстро и внезапно, как появились.

— Вот ты каков, — схимник поднялся с колен и склонился над Игорем. — Негоже богатырю болеть, не богатырское это занятие…

Из-под его густой бороды и усов пробилась ласковая улыбка, и он коснулся своей сухонькой жилистой ладонью головы Игоря, погладив ее.

— Умру, наверное, — не устами, а каким-то напряжением ума сказал Игорь, по-прежнему не ощущая ничего, кроме благодатного волнения и тепла, от прикосновения этой шершавой ладони да близости самого старца, словно сошедшего со страниц церковных житий и преданий.

— Не спеши на погост прежде времени, — так же мысленно ответил ему черноризец. — Послужишь еще во славу Божию, да и мне, грешнику, пособишь… Сам не управлюсь. Одряхлел зело, ветхий совсем.

«Да какой с меня помощник? Ведь я почти мертвец. Завтра разрежут — и зашьют», — хотел было сказать он в ответ, но схимник опередил, прочитав его мысли:

— Не разрежут. И не зашьют. Дайка взглянуть, добрый молодец…

И, не дожидаясь, пока тот что-то ответит, откинул одеяло, оголил живот и, слегка раздвинув стенки брюшной полости, вошел прямо своими ладонями вовнутрь!

Но снова странное дело: Игорь не ощущал ни боли, ни даже прикосновений — ничего, кроме того же блаженного состояния и тепла, которым было наполнено все тело. Слегка дрожащие пальцы дивного старца прошлись по внутренностям, осторожно ощупывая их, вытащили какой-то маленький комочек и тут же растворили его, словно и не было ничего. Потом, разгладив живот, черноризец снова улыбнулся:

— И всех делов-то. Не богатырское это дело — в постели валяться. Теперь жду тебя, добрый молодец, у себя.

«Да где же мне тебя искать? Я ничего не могу понять. Кто ты, старче?» — хотел спросить Игорь, но схимник снова прочитал его мысли:

— Погост. Там и жду.

— Сам ведь говоришь, что туда завсегда успею, — успел-таки усомниться Игорь.

— На погосте, где в земле людские кости, всем нам, грешным, лежать, — схимник опять опустился на колени перед образом Богоматери.

— Где же мне тебя искать, добрый старче? — Игорь не мог ничего сообразить.

— Погост. А там Царица Небесная Сама укажет, — черноризец склонился в земном поклоне, медленно растворяясь в тишине ночи, покидая Игоря и снова погружая его в глубокий сон.

Утром врачи собрались на последний консилиум, чтобы определить тактику предстоящей хирургической операции.

— Думаю, еще один снимочек нам не повредит, — сказал главный хирург клиники, вглядываясь в пленки и выводы предыдущих ультразвуковых обследований. — Хотя и так сомнений нет и быть не может: опухоль желудка. Наши предположения подтвердились полностью. На столе определимся окончательно: стоит ли мучить парня дальше или же зашьем — и… Так, быстренько везите пациента на УЗИ, а потом сразу в операционную. Давайте, коллеги, готовиться.

Хирурги пошли переодеваться. Вскоре на каталке привезли самого Игоря. Он по-прежнему тихо молился, осеняя себя крестным знамением. Кто-то из врачей, глядя на это, горько усмехнулся:

— Молись, парнишка, не молись, а ты уже не жилец на этом свете.

Главный хирург между тем продолжал всматриваться в только что принесенный ему снимок.

— Может, начнем, Иван Захарович? — обратился к нему коллега. — Дело, сами говорите, ясное, а что не ясно — уточним по ходу. Чего время терять попусту?

— Как говорится, дело ясное, что дело темное, — ответил главный и поманил к себе остальных врачей, велев им взять лежавшие рядом снимки предыдущих обследований.

— То ли я сошел с ума, ничего не соображаю, то ли перед нами передача «Очевидное — невероятное». Правда, без ведущего Капицы, но с нашим участием.

Он взял два снимка — сделанный накануне и новый — и положил рядом.

— Опухоль есть? — показал он на первый, на что все утвердительно кивнули.

— А куда она делась тут? — показал на второй.

Теперь настал черед изумиться всем остальным хирургам и даже ассистирующим медсестрам.

— Быстро на рентген! — скомандовал главный хирург. — Если УЗИ вздумало с нами в прятки играть, то тут все будет точно.

Игоря снова повезли на обследование, а врачи вперились в снимки, не веря своим глазам: опухоли не было! Даже следа не осталось! А когда принесли еще один снимок — самый точный, то хирурги вовсе развели руками в полном недоумении и беспомощности объяснить все это с точки зрения своего профессионального опыта и медицинской науки.

— Объяснить все это, наверное, под силу лишь вам, людям Церкви, — главный хирург клиники вручил отцу Сергию результаты обследования его родного племянника. — Мы можем лишь констатировать: поступил он к нам тяжело, практически неисцелимо больным, безнадежным пациентом, а выписываем абсолютно здоровым. Без всякого хирургического вмешательства и радикального лечения. Как все это произошло — не знаю.

— А я знаю, — отец Сергий учтиво поклонился врачам. — У Бога возможно все. Мы Ему верим, поэтому и принимаем все, как Его святую волю. Он велел продлить моему племяннику жизнь — значит, тот для чего-то еще нужен. И вы, и ваши золотые руки, и ваш блестящий опыт тоже нужны: Богу, людям. А все мы — в Деснице Господней.

Отец Сергий был единственным человеком, кому Игорь открыл тайну своего чудесного исцеления.

— Погост, погост… — задумчиво повторял отец Сергий, пытаясь понять смысл этого откровения. — Что бы это все значило?

Затем, уединившись надолго к себе в комнату на келейную молитву, он сказал Игорю:

— Пусть это останется нашей тайной. Присматривайся внимательно ко всему, что будет происходить в твоей жизни. Думаю, коль Господь спас тебя для чего-то очень важного, то Он и откроет Свою дальнейшую волю.

И когда молодой батюшка, новоиспеченный выпускник Духовной семинарии Игорь Воронцов услышал название деревни Погост, где был осиротевший приход — очень бедный, без всяких подъездов и удобств, он сразу почувствовал сердцем, что это его судьба, от которой не следует бежать, уклоняться, искать лучшей доли. И… покорился, вручив себя в руки и волю Того, Кто отвел от него неминуемую смерть.

Отец Игорь

Отец Игорь, казалось, снова задремал: его дыхание стало ровным, спокойным. Но Лена знала: не спит. Он сам любил это состояние, когда еще не до конца «от сна восстав», уже начинал молиться, отгоняя от себя остатки сладкой дремоты и настраиваясь на день грядущий.

— Ни себя не жалеешь, ни нас, — прошептала Лена. — В храме холодина, никого не будет. Кому служить?

— Богу, — так же тихо ответил отец Игорь. — Завтра среда, значит, служить будем. И в пятницу будем. В субботу и воскресенье тоже непременно будем. А придут люди или не придут — это уж их дело. Господь никого к Себе и за Собой не тянул силой.

Отец Игорь вздохнул.

— Богу…, — вздохнула и Лена. — А Он им нужен? Живут без Бога, рождаются без Бога, умирают без Бога. Кому служим? Для кого?

— Для Бога, — снова прошептал отец Игорь и, прервав молитву, ушел в свои мысли. — И служим для Него, и живем для Него же…

«Странная это штука — душа, — подумал он. — Особенно русская душа. Где, в каком еще народе может уживаться святость и безбожие, благородство и грязь, чистота и скотство? В каком еще народе из одних уст выливается святая молитва и отборная матерщина, похвала Небу и богомерзкие песни, фимиам молитвенной тишины и разудалые, разнузданные пьяные крики? Где еще так близко чистота в отношениях и дикий разврат, трезвенность и беспробудное пьянство, трудолюбие и безделье, тунеядство?

Какой еще народ мог дать миру Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Иоанна Кронштадтского, Анну Кашинскую, целый сонм преподобных, святителей, мучеников, исповедников Христа и в то же время прославить себя постыдством, невиданным по своим масштабам и дикости безбожием, богохульством?

Где еще могут воздать такую славу Богу через святые храмы, монастыри, подвиги веры и благочестия и так же масштабно все это очернить, опорочить, осквернить, разрушить, обесчестить?..»

Отцу Игорю вдруг вспомнились нехитрые поэтические строчки его старого школьного товарища, судьба которого закинула в Чечню. Оттуда он возвратился с изломанной психикой, двумя ранениями, совершенно уйдя в себя, в свой мир, время от времени выплескивая оттуда опаленные строчки:

Это очень по-русски —

Миром храм возводить.

Это очень по-русски:

Храм святой осквернить —

Наплевать, надругаться,

Сапогом растоптать,

Чтобы миром всем взяться

Из руин воздвигать.

Так по-русски, так свято —

Среди грома побед,

Где погибли солдаты

Накрывать на обед.

Помянуть, как ведется,

Убиенных солдат,

Кто уже не вернется

В дом родимый назад.

Это очень по-русски —

Пусть другие поймут —

Необстрелков безусых

Вдруг послать на войну:

Не для славы солдатской

Бросить в горы на смерть,

Чтобы смертию братской

Им в горах умереть.

Так по-русски понятно

Братьев меньших спасать

И на мир необъятный

Помощь всем посылать,

Ну а свой брат в разруху

Пусть пока подождет:

Он же русский по духу —

Значит, все он поймет.

Ведь он может по-детски

Зла в душе не держать,

И обиды всем сердцем

Бога ради прощать…

«Может и теперь есть святые люди? — продолжал размышлять отец Игорь. — Хотя, откуда им быть? Скоро вся страна наша станет сплошным Погостом: куда ни глянь — сплошь мертвые души. Служим Богу, для Бога, а сам народ Божий — где он? Кто знает, может и впрямь живут где-то святые люди, притаились, наблюдают за нами, молятся за нас: мы открыто, а они — сокровенно, тайно. А может, и не где-то, а совсем рядом живут, только неведомо нам, прикрыты, спрятаны Богом эти люди от нашего взора до поры, до времени. А потом выйдут, чтобы перед Страшным Судом обличить нас в тяжких грехах, взглянуть в наши нераскаянные души. Наверняка есть такие люди. «Дух ид еже хощет дышит». Глядишь — и у нас тут свой святой объявится. Интересно было бы посмотреть, каков он?»

«А чего смотреть, чего искать? Кого из моих прихожан ни возьми — все святые. Параскева каждый день тумаки от своего мужика получает, что только ни терпит, а всякий раз в храме на молитве: и за себя, и за мужа своего дебошира и пьяницу без ропота на судьбу молится, за детишек, внучат, хоть те сюда ни ногой. Чем не святая?

Или та же Серафима. Живет вообще без мужа, трех детей растит, вытягивается в нитку, чтобы обуть, одеть, прокормить, выучить. Все в воскресенье на базар, молоко там в этот день всегда дороже, а она — в церковь, и тоже молится без всякого ропота на жизнь, всю службу стоит прилежно. Чем не святая?

А Катерина Мальцева? Живая святая! Вся в болезнях, немощах, на ноги едва встала — и заковыляла на палках в храм. Стоит и одно молится: “Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!” С нее даже церковные посмеиваются: дескать, за что же «слава»: ты какой была — такой и осталась, даже хуже становишься с каждым год-ом. За что слава? “А за все Богу нашему слава вовек!” — отвечает, и опять стоит на костылях, молится, благодарит, кается.

И кого ни возьми — все святые, каждая по-своему. Пусть их можно по пальцам пересчитать, а все к святой жизни тянутся, хоть у каждой свои немощи.

Да что там прихожанки! Тот же Карп: посмотришь на него — горький пьяница, а душа его к Богу рвется. Стоит в храме, волосы на себе рвет, кается, рыдает: “Господи, больше не буду!” Пару деньков продержался — и опять в запой. Однако проспался — и на коленках, по лужам, по грязи в храм ползет, снова весь в слезах, иконы лобызает, прощения просит. Немощный мужик, что поделаешь…

А все же интересно было бы встретить святого подвижника. Не книжного, а живого святого, взаправдашнего. Какие они? Такие же, о которых жития пишут, или какие-то особенные? Порой читаешь: то ли сказка, то ли быль… Прости, вразуми меня, Господи. Пора вставать, а то еще не такие мысли полезут в голову»

— Так что, останешься дома или…

Чувствуя, что муж не спит, Лена потрепала его слипшиеся от вчерашней температуры волосы.

— Или… — ответил отец Игорь. — Сейчас буду вставать на правило и пойду потихоньку. А ты приготовь мне вчерашний чаек. Хорошо? Вернусь — вместе посидим. От него мне сразу легче стало.

Он встал, быстро оделся, прошел мимо двух детских кроваток в комнату, где перед большим домашним иконостасом тихо мерцала лампадка. Постояв немного, отец Игорь собрался мыслями и, осенив себя широким крестным знамением, начал совершать уставное молитвенное правило перед совершением Божественной литургии. А матушка, зная, что его не переубедить и самой уже не уснуть, пошла на кухню готовить завтрак для детишек и собирать на службу своего мужа-батюшку.

Отцу Игорю не было еще и тридцати, а с Еленой они были ровесники. Он — высокий, стройный, худощавый, с немного бледным лицом, энергичным взглядом и такими же энергичными манерами, темными курчавыми волосами, затянутыми назад в пышный хвостик.

Матушка, которую ее сокурсники называли не иначе, как «Еленой прекрасной», действительно была пригожа собой: с такими же темными вьющимися волосами, непослушно выбивавшимися из-под платка, всегда стройная, опрятная, строгая в обращении со всеми настолько, что никто на нее не мог даже бросить тени подозрения в чем-то недостойном звания супруги священника.

Во всех отношениях это была очень красивая пара, хранившая между собой такие же красивые отношения, полные взаимного доверия, уважения и теплоты.

Если жизненный выбор отца Игоря был понятен — влияние его родного дяди стало решающим, то решение Елены, решившей сменить блестящую музыкальную карьеру на профессию скромного церковного регента, было непонятным даже для ее родителей. Они терялись в догадках, какие мотивы двигали ею, когда она, воспитанная пусть и не в слишком верующей, но достаточно благочестивой, культурной семье, вдруг подала документы для поступления в Духовную семинарию.

«Чем бы ни тешилось дитя — лишь бы не плакало» — думали родители, будучи уверенными в том, что это была очередная дочкина блажь, которая оставит ее так же внезапно, как и пришла. Но Лена с отличием прошла всю учебу, сознательно готовя себя к грядущей судьбе. Согласие стать женой священника для ее родителей уже не стало таким ошеломляющим: те не противились этому стремлению, даже успокаивая себя тем, что так для всех будет лучше, особенно если смотреть на полное разложение семейных устоев и семейной морали, творившиеся в обществе.

Не только родители, но и сама Елена не сразу смогла объяснить причину открывшейся в ней тяги к Богу, к чему-то несравненно более возвышенному, чем даже самая возвышенная классическая музыка. В ее душе вдруг пробился росток семени, посеянный еще покойной бабушкой, которая любила ходить в храм Божий и часто брала с собой внучку. Маленькой Леночке было гам всегда тепло, уютно и радостно: она любила подмигивать огонькам горящих свечек, любила шептаться с большим образом Богоматери, открывая детские просьбы, обиды, недоразумения. И тогда же она пленилась церковным пением, казавшимся ей чем-то вообще неземным, ангельским, особенно печальные распевы Великого поста. И когда это доброе семя дало добрые всходы, они потянулись туда же, к Тому, Кто воззвал их к жизни: к Богу.

Нет ничего удивительного, что в гармонии семейной жизни у отца Игоря и матушки Елены появились на свет два прекрасных мальчугана. В скромном домике, где поселилось батюшкино семейство, им была выделена отдельная комнатушка, сами же супруги обосновались через стенку — там стоял бельевой шкаф и две кровати. Родители Елены, навестив родную дочь, были крайне удивлены тем, что те спали раздельно, а не на общем супружеском ложе, как все нормальные люди.

Елена тактично ушла от лишних расспросов и объяснений, на что ее обескураженный отец пробормотал:

— Вот так они и жили: спали врозь, а дети были.

Третья — самая большая комната — служила гостиной и одновременно местом, где отец Игорь совершал свое ежедневное священническое правило, готовясь к службам в храме. Обставлена она была, как и все остальные комнаты, очень скромно — лишь самое необходимое для жизни. А вот что действительно было роскошным — так это иконостас, уставленный многочисленными святыми образами, привезенными как самим отцом Игорем, так и доставшимися ему от покойного предшественника.

Поскольку газа в этих краях не было, все топили у себя дровами. Топил и отец Игорь: печка в доме стояла продуманно и экономно — так, что тепло от нее шло сразу по всем комнатам.

Такой же скромной была и сама церквушка: маленькая, тесная, холодная, с буржуйкой возле окна, чтобы создавать хоть какое-то ощущение тепла, когда снаружи устанавливались холода и морозы. Новый настоятель старался поддерживать свой храмик в том же состоянии, в каком получил от отца Лаврентия: в идеальной чистоте, порядке и полной сохранности всего, что удалось уберечь от варваров. Люди со всех окрестных деревень снесли сюда святые образа и книги, спрятанные в надежных местах во время разрушения храмов.

Особым почитанием пользовалась одна икона — образ Богоматери «Всех скорбящих Радосте». Он был написан на большой дубовой доске, выгнутой наружу по старинной технологии, с многофигурной композицией, в центре которой стояла Сама Царица Небесная, окруженная небесной славой ангелов, архангелов, мучеников, преподобных отцов и жен, а внизу, с воздетыми к Заступнице руками, страждущие, были изображены обуреваемые от скорбей и недугов грешные люди. Снятая со стены храма, когда сюда ворвались комсомольцы, икона была обречена на публичное сожжение — как и другие святые образа, сваленные посреди деревни на одну большую кучу возле оскверненной церкви. Но безбожникам этого показалось мало. Они решили «дать прикурить» святыням, начав под громкий смех и похабные частушки таких же безумцев раскуренными папиросами выпекать святые лики. А потом их спалили — все, кроме одной, той самой «Всех скорбящих Радосте», выкраденной под покровом ночи кем-то из набожных крестьян и спрятанной в чулане, пока не пришло время возвратить святыню в храм на прежнее место.

А вскоре изумленные люди стали замечать, как сморщенные от папирос краски на ликах начали без всякой реставрации разглаживаться, возвращая обезображенным ликам их прежний благолепный вид. А от самой иконы потекли чудеса: больные исцелялись, терпевшие особую нужду получали нежданную помощь, горевавшие — утешение. Прослышав об этом, сюда потянулись богомольцы и с других мест, добавляя людей к тем единицам, что стояли в храме.

«Царице моя преблагая, надежде моя Богородице, приятелище сирых и странных предстательница, скорбящих радосте, обидимых покровительнице!» — затягивал простуженным голосом иеромонах отец Лаврентий, опускаясь в поклоне перед чудесным образом.

«Зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми яко немощну, окорми мя яко странна» — подтягивали люди, тоже склоняя колени в мольбе и простирая свои руки вместе со страждущими, больными и немощными, изображенными на иконе.

Старенький настоятель старался сделать все, чтобы продлить жизнь месту своего последнего пастырского служения. С помощью все того же местного колхоза, который образовался в первые годы советской власти, удалось подбить фундамент, укрепить обветшавшие несущие конструкции, заново перекрыть купол.

— На ваш век, может, и хватит, а там на все воля Божия, — подбадривал отец Лаврентий свою малочисленную паству, глядя на то, как после всплеска интереса к вере, родившейся в душах людей, он стал так же быстро угасать, словно огонек лампады под новыми порывами ветра за недолгим затишьем. Даже немногие сектантские миссионеры, сунув сюда нос в поисках потенциальных членов своих сборищ, уходили, не задерживаясь и прекрасно понимая, что тут им было делать нечего: здешних обитателей духовные вопросы мало интересовали, а тот, кто был верующим, знал дорогу к одному храму, в котором воспитаны в вере их предки — православному. Сектантам не нужны были такие люди: они искали жертв побогаче, посостоятельней. А Погост он и есть погост.

Отец Игорь внутренне собрался, еще раз оправил священнические ризы и, став перед престолом, возгласил начало Божественной литургии:

— Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков.

— Аминь, — пискливым голосом раздалось на клиросе, где стояла единственная певчая из пяти, что приходят обычно по воскресным дням и большим праздникам. Самой матушки Елены не было: она осталась хлопотать по дому и готовиться к приезду гостей.

— Миром Господу помолимся!

Отец Игорь старался не напрягать простуженных голосовых связок, чтобы не добавить осложнений к своей не до конца вылеченной ангине.

— Господи, помилуй! — снова пискнула Анна, неотлучно сопровождавшая своего настоятеля не только в храме, а всюду, где он служил. В любое время года, в любую непогоду она шла пешком семь километров от крошечного хуторка, где жили лесники и она сама, чтобы помогать служить настоятелю. Все ее звали так, как звала она себя — бабой Ганей. Она была совершенно одинокой, без семьи и родных, оказавшись в здешних краях еще в те годы, когда сюда ссылали коренных жителей Западной Украины, не пожелавших покоряться новым порядкам советской власти. Она сохранила все, что впитала с молоком покойной матери: веру, язык, традиции, благочестие. С тем и доживала свой век, не пропуская ни одной службы, с Божьей помощью подняв на ноги пятеро детей, и теперь желая лечь в землю рядом с покойным мужем и родителями, которые так и не дождались возвращения к родным очагам.

Она была немногословна и замкнута в общении. В деревне ее звали презрительным словом «бандеровка», посмеивались над ее говорком — чисто украинским, не растворившимся ни в чем другом, особенно в матерной грязи, ставшей для многих других нормой общения. И никто не знал об одном удивительном случае, происшедшем в ее жизни. Никто, кроме отца Лаврентия.

А произошло вот что. Похоронила баба Ганя своего «чоловика» — мужа Панаса, с которым помыкала горюшка, как заклеймили их «врагами народа» и погнали с родной земли на «стройки коммунизма». Похоронила — и раздала бедным людям все, что от него осталось. А осталось-то: осеннее пальтишко, зимний тулупчик, пара рубашек да пара обувки. Сохранила себе лишь мужнину «вышиванку» — расшитую крестом украинскую сорочку: старую, из домотканого льна. Любил ее покойный дед Панас поносить. Бывало, наденет, выйдет «из хаты» — а над ним покатываются со смеху: такой рубахи тут отродясь никго не видывал. А дед любил ее. Вот и решила оставить ее на память баба Ганя. Постирала, погладила и положила в старенькую самодельную «скрыню» — сундучок. Доставала лишь в день смерти деда: клала в святой угол под образа и молилась за упокой родной души. Просила близких людей, чтобы положили эту сорочку к ней в гроб, когда помрет сама. Да не судилось…

Выходит однажды баба Ганя на стук в калитку. Смотрит — а там нищий стоит: оборванный, грязный, немытый. «Дай, — говорит, — Христа ради одежонку какую». «Нэма в мэнэ ничого» — отвечает ему старушка, а тот не унимается: «Дай, — говорит, — хоть рубашку»

Жалко было бабе Гане отдавать самое дорогое, что у нее было — дедову вышиванку, а того нищего стало жаль еще больше. Зашла в дом, перекрестилась на образа, утерла слезу — и отдала нищему: «На, — говорит, — носи в память мого чоловика Панаса»

А дня через два поехала в город с деревенскими торговками на базар: кое-что продать, кое-что купить. Вдруг смотрит — и глазам своим не верит: стоит тот самый нищий, рядом с ним такой же бездомный, и продают дедову вышиванку. Торгуются с кем-то, подороже просят. Дал им денег незнакомец — и помчались те двое в соседнюю забегаловку, чтобы сразу пропить заработанное.

Заплакала горько баба Ганя, видя такую несправедливость. Всю дорогу плакала неутешно, а вошла в дом — и вовсе разрыдалась, упав перед образами. Поднимает глаза, чтобы осенить себя крестом, и обомлела: Господь на нее с иконы смотрит, в дедову вышиванку одетый.

«Согрела ты Меня, — слышит она в сердце своем сладкий голос Спасителя. — Наг был — и одела. Не забуду Я твоего добра…»

И не стало у нее на сердце ни горечи, ни боли, что пошла та вышитая сорочка по чьимто чужим рукам.

— Господи, прими за милостыню в память моего Панаса покойного, — тем же незлобным сердцем помолилась она, отогнав от себя подступившие было сомнения: дескать, может не стоило никому отдавать?

Открыла же ту тайну баба Ганя лишь отцу Лаврентию. Другие бы все равно не поверили, засмеяли…

— О свышнем мире и спасении душ наших Господу помолимся!

В абсолютной тишине, царившей в храме, голос, доносившийся из алтаря, звучал протяжно-четко, чеканно, даже строго.

— Господи, помилуй, — диссонансом этой строгости и торжественности раздавался писк маленькой сгорбившейся певчей, похожей на забившуюся в угол домашнюю птичку.

Когда родной дядя отца Игоря служил не в городе, а в таком же глухом, забитом и забытом всеми месте, где теперь служил сам племянник, юный Игорь Воронцов, бывая на службах, не мог сдержать улыбки, когда дядя возглашал: «Миром Господу помолимся!» Весь «мир» состоял из настоятеля и нескольких старушек в платочках, стоявших перед алтарем и тихо подпевавших хору. Еще больше он удивлялся, когда видел, как отец Сергий говорил проповедь в совершенно опустевшей церкви. К кому он обращал свое слово?

— Сонму Ангелов, что служат с нами, — наставлял он племянника, видя в нем ростки, рвавшиеся к свету духовной жизни и богопознания. — С нами ведь Ангелы небесные служат, вот им и говорю: слово Божие полезно не только для людей — для всех оно вечно и назидательно.

А теперь отец Игорь сам стремился подражать своему ревностному дяде, не опуская богослужений в храме, тщательно готовясь к каждому.

Великая ектения закончилась — и певчая затянула еще более пискливым голосом:

— Благослови, душе моя, Господа. Благословен еси, Господи. Благослови, душе моя, Господа, и вся внутренняя моя Имя святое Его.

Отец Игорь, не выходя из алтаря, «разбавил» этот писк своим баритоном:

— Благослови, душе моя, Господа, и не забывай всех воздаяний Его. Очищающаго вся беззакония твоя, исцеляющаго вся недуги твоя. Избавляющаго от нетления живот твой, венчающаго тя милостию и щедротами. Исполняющаго во благих желание твое: обновится, яко орля, юность твоя…

Он заметил: всякий раз, когда он побеждал в себе лень, физическую усталость, понуждал себя к молитве через «не могу» — немощь отступала, а все тело наливалось бодростью и силой. И сейчас, едва начав Божественную литургию, он ощутил, как немощь, свалившая его накануне, отступила, тело стало легким, послушным бодрому духу.

Так подошли к основной части литургического богослужения — Евхаристическому канону. Отец Игорь стал еще более собранным и воодушевленным.

— Станем добре, станем со страхом, вонмем, Святое Возношение в мире приносити, — возгласил он вместо диакона, которого тут по штату не полагалось.

— Милость мира, Жертву хваления, — изменился голос и у Анны: вместо писка он стал более низким, грудным, внутренним.

Отец Игорь благословил из алтаря, повернувшись ко престолу:

— Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца, и Причастие Святаго Духа, буди со всеми вами.

— И со духом твоим, — певчая в умилении и слезах опустилась на свои слабые коленочки.

Наступал момент, вызывавший у отца Игоря трепет в сердце с тех пор, как впервые приступил к алтарю как священник.

— Горе имеим сердца!

Во умилении руки поднялись сами, а взор устремился вверх — откуда на маленький престол сейчас невидимо нисходила Божественная сила.

Отец Игорь не искал во время совершаемых им богослужений каких-то особых ощущений, переживаний, на чем концентрировали свое внимание некоторые другие его собратья, рассказывая и пересказывая их, пытаясь истолковать это как знак особой милости к ним свыше. Отец Игорь старался служить строго по Уставу, ничего не упрощая и ничего не опуская, совершая все священническое правило перед Литургией — и его сердце, душа возгорались помимо воли, иногда оставляя в таком горящем состоянии духа, с поднятыми руками, гораздо дольше положенного. В эти мгновения он начинал чувствовать, как сам наполняется той Силой, Которая под его грешными руками преосуществляла хлеб и вино в Тело и Кровь Самого Спасителя. Ему хотелось, ч тобы эти мгновения продлились еще дольше, и он готов был оставаться в этом неземном состоянии вечно, не видя и не слыша ничего вокруг.

Но это были лишь мгновения, и вот вместо них снова слышалось пискливое пение бабы Гани:

— Господи, помилуй.

Окончив богослужение, благословив «мир» — все ту же Анну — напрестольным крестом, отец Игорь вышел и запер церковь на замок. Перекрестившись, он поспешил домой, издали заметив, как от калитки отъехал местный почтальон, разносивший газеты и письма в огромной сумке, доставшейся в наследство, наверное, со времен основания этой службы.

«Кто-то пишет, — подумал отец Игорь, зная, что ничего, кроме писем и телеграмм, им не носили. — Может, из дома, а может и друзья о себе дали знать»

Он не ошибся. Жена встретила его на пороге, размахивая листиком:

— Едут, едут! Завтра будут! Надеюсь, гостям ты хоть немного внимания уделишь? Или оставишь их на меня, а сам пойдешь служить?

— Не оставлю, — отец Игорь прошел в дом и скинул куртку. — Не забывай, что к нам приедут не просто два моих друга, а два батюшки, целых два попа! С матушками. Вот вместе пойдем и будем служить. А потом покажем им наш лес, нашу красоту, порыбачим на озере. Так что не оставлю вас ни на минуту.

Елена пожала плечами, лишний раз убедившись, что этого человека ей не переделать.

Не такой уж горький я пропойца

Сотворив неспешно молитву «Отче наш», отец Игорь сел за стол. Напротив села матушка.

— А дети? — отец Игорь кивнул в сторону дверей. — Кормила их?

— Уже, — ответила Елена. — Не столько ели, сколько перемазались. Теперь опять стирай да опять настирывай. Ох, как надоело…

— Говорю тебе: давай стиральную машину купим. Сколько проблем сразу с плеч долой. Так нет, упираешься, не хочешь послушать.

— Это ты не хочешь понять, — мирно возразила та, — что проблем и хлопот только добавится. Ты что, забыл, где живешь? С нашими перебоями в электричестве только автоматику ставить. Накроется раз — потом тягай сто раз по всем мастерским.

— Нет, ну это же не дело, — отец Игорь покачал головой. — Кто приедет, увидит — засмеют, скажут, что мы живем в какой-то средневековой эпохе.

— Между прочим, очень скоро приедут, — Лена указала взглядом на лежащую телеграмму. — И очень скоро засмеют.

— А мы сделаем вид, что не понимаем этого юмора. Что там, в кастрюльке?

Лена открыла крышку и положила горячую отварную картошку.

— Представляю, сколько будет разговоров: лучший студент курса — и в таком захолустье. Настоящий отшельник. Подвижник. Стоило ли рваться к знаниям, чтобы зарыть себя и семью нашу в этом Погосте?

— Леночка, не ропщи. Бог даст, мы с тобой еще в Академии поучимся, и в больших городах служить будем, и…

Он не договорил. В окошко снаружи постучали, а через мгновение в дверях появился отец Вадим — ближайший сосед отца Игоря, каждую неделю наведывавшийся в гости, радуясь тому, что теперь можно было пообщаться на разные темы не с обветшавшим монахом, которому, казалось, на ум не шло ничего, кроме служб и каких-то воспоминаний — таких же древних, малопонятных и неинтересных, как и он сам.

— Ну что, не надоело еще отшельничать? — отец Вадим бесцеремонно плюхнулся на стул и сразу стал брать что-то из тарелки. — Если верить тому, что нервные и всякие там клетки время от времени восстанавливаются, то годы молодые — никогда. Моя вон дернула отсюда — и твоя, смотри, не выдержит. Что тогда будем делать? Монастырь открывать?

Жена отца Вадима — матушка Евгения — решительно оставила тот образ жизни, который ей предложил глава молодого семейства, и с двумя детишками возвратилась в город к своим родителям, поставив условие: войдет под кров отца Вадима только тогда, когда тот обзаведется достойным жильем, достойным приходом и достойным положением среди своих собратьев. Ни того, ни другого, ни третьего батюшке пока не светило, поэтому он оставался служить на прежнем месте — таком же захолустье, как и Погост, но на десяток километров ближе к райцентру, терпя над своей нес ложившейся семейной жизнью деревенские пересуды и насмешки.

— Монастырь? — улыбнулся отец Игорь. — Неплохая идея. Ты как, матушка?

Он взглянул на Елену.

— Я не против. Только вырасти, воспитай тех чад, что есть и будут, — и, как говорится, вперед на подвиги.. Отшельником тебя и так зовут. С годами станешь еще известным чудотворцем, прозорливцем, люди будут сюда ехать со всех концов, как встарь.

— Чего там «станешь»! — рассмеялся отец Вадим. — Уже стал! Только и разговоров о том, что ты сделал с тем пропойцей Василем.

Он откупорил привезенную с собой банку энергетика, которым постоянно баловал себя, и стряхнул брызнувшую на футболку пену. Отец Вадим относился к тому современному поколению священников, которые не брезговали чисто мирскими утехами, что им предлагал прогресс. Они могли сутками «висеть» в социальных сетях Интернета, до глубокой ночи сидеть у телевизора, «зарядить» себя модными энергетиками. Его редко видели в подряснике: в основном только тогда, когда он начинал облачаться к службе в храме. Ходил в застиранных джинсах, ярких футболках, с наушниками и портативным плеером. Он всегда был в курсе всех новостей — и в церковной жизни, и в политике, мог высказаться по поводу любых сплетен, которыми с утра до ночи «кормили» людей средства массовой информации.

Весь внешний вид этого пастыря меньше всего напоминал в нем священнослужителя: для тех, кто не знал его, это был вечно взлохмаченный «рубаха-парень», от которого на все стороны сыпалось веселье, громкий смех, прибаутки, остроты. Год назад отец Вадим очутился в центре скандала, когда его реплику, высказанную в одной из компьютерных сетей, разнесли по всему Интернету с едкими комментариями: «Начался Великий пост, — сделал тогда запись батюшка. — Я сел за компьютер. Встал — и о, чудо: пост закончился!» Скандал дошел до архиерея, и не миновать бы острослову наказания, если бы не опасение, что он покинет свой приход, убежав вслед за матушкой, а ехать в такую глушь ни у кого не было желания.

Отец Игорь был прямой противоположностью своему собрату. Нигде на людях он не появлялся без подрясника, храня в памяти мудрое наставление своего благочестивого дяди: «Форма дух бережет». В общении с верующими и всеми остальными людьми был всегда сдержан, немногословен, а улыбку старался прятать, прикрывая ладонью или опуская голову. Волосы на голове, борода и усы были всегда ухожены и аккуратно выровнены.

— Что там еще за сплетня пошла гулять? — матушка Елена сразу отреагировала на то, что вокруг ее супруга пошли какие-то разговоры.

— То не сплетня, а горькая правда, — еще громче рассмеялся отец Вадим. — Помнишь того забулдыгу, что шлялся повсюду, где начинали звенеть стаканы? Ни одна свадьба, ни одни поминки без него не обходились. Всюду успевал. А ведь был, говорят, бригадиром когда-то, даже награды правительственные имеет.

— Василь-то? — хмыкнула Лена. — Да кто ж его не знает? Поди, не только люди, а каждая собака.

Отец Вадим глотнул пенящийся напиток.

— Как ты можешь пить такую отраву? — поморщился отец Игорь. — Там ведь сплошная химия, попей лучше наш чай, больше пользы будет.

— Эх, отшельник и есть отшельник, — снисходительно взглянул на него отец Вадим. — Попробуй хоть раз — поймешь. Одна такая баночка — и заряд энергии на весь день, бегаешь, словно моторчик в одном месте. «Химия…» На этой химии, ежели хочешь знать, спортсмены сегодня мировые рекорды устанавливают, чудеса физической выносливости демонстрируют.

— Нет-нет, — остановила его матушка Елена, — о рекордах и напитках давайте позже поговорим. Сейчас о Василе. Так что с ним случилось? Неужто умер?

— С точностью до наоборот! — отец Вадим снова рассмеялся, разведя руками. — Воскрес ваш Василь! Воскрес! И теперь долго жить будет. До самой смерти.

— Как это? — в один голос спросили отец Игорь и Лена.

— А так! Пить бросил! Ходит, как стеклышко. Ему стакан, а он от него нос воротит. Ему стопку, а он плюнет на нее — и пошел себе дальше. В церковь прилежно ходит, материться перестал. Разве не чудеса!

— Чудеса… — прошептал изумленный отец Игорь. — Только я ко всему этому какое отношение имею?

— Ладно тебе скромничать, старец! Самое прямое. Кто его первым причастил? Ты. Поэтому с тебя причитается, чудотворец. Молва пошла гулять, хотят к тебе новых любителей этого самого дела везти, чтобы ты отбил у них охоту в рюмку заглядывать.

…Василь Серебряков, или, как его за никогда не унывающий нрав, открытую нараспашку душу, непослушный вихор у виска и любовь к гармошке звали друзья, Василий Теркин, был известным на всю округу человеком. Это в последнее время он слыл известным пьяницей, дебоширом, задирой, а до этой беды все его знали как трудягу, толкового бригадира механизаторов, умеющего дать жизнь и пустить в поле груду металла, бывшего трактором, комбайном, любым другим агрегатом. За эту любовь к технике ему еще в армии, где он служил танкистом, пророчили большое будущее, но родная земля, родная деревня звали к себе, куда он и возвратился и где трудился, имея полную грудь наград и полную стенку почетных грамот, пока не пристрастился к бутылке. Да и пристрастился-то с мелочи: то там нальют по поводу, то там без всякого повода, то отблагодарят от души, то с собой в сетку положат. Выгнали с работы, ушла жена, отвернулись дети, из дома к невестке ушла родная мать.

И рад бы теперь был Василек бросить пить, да не мог: тянуло его всей душой к налитому стакану. А что там было — его мало интересовало: домашняя брага, самогонка, бутылка «бормотухи» из сельповского магазина. Глотнул однажды тормозной жидкости — врачи еле откачали. Но и это не помогло: как пил — так и продолжал пить, шляясь по соседним деревням, выпрашивая то у одного, то у другого стакан водки за саму грязную, самую черную работу. Весь специалист, что был в нем, умер, а вся душа — веселая, добрая, чистая — сгорела.

И напала вдруг на Василя такая тоска, что стал он подумывать о том, чтобы порвать враз со всем — и с непробудным пьянством, от которого он уже не мог освободиться, и со своим одиночеством, и с самой этой скотской жизнью.

«А чего панькаться? — раздумывал он в минуты относительного просветления. — Петлю на шею или ножом по венам — и вся тут недолга»

В таком тягостном душевном состоянии увидел его однажды отец Игорь: Василь сидел недалеко от церкви, обхватив голову руками и тупо вперившись взглядом в накренившийся столб.

— Вот она, жизнь моя, — прошептал он, когда к нему подошел отец Игорь и присел рядом. — Как этот столб: вся сгнила, вся почернела. Еще чутьчуть — и столб завалится. И жизни моей каюк. Лишь подтолкни — и все, полный каюк. Как сам думаешь? Простит меня твой Бог? Или ты в Него не веришь? Ходишь в церковь, как на работу, зарплату получаешь. Веришь ты в Бога или нет? Давай поменяемся местами? Ты станешь мною, Василем Теркиным, а я — тобою, попом?

Отец Игорь ощутил черную силу, исходившую от этого несчастного человека, почти уничтоженного водкой, пьянством. Нет, подумал он, тут сейчас не просто заурядный сельский пьяница, каких по русским деревням, как собак беспризорных, а нечто гораздо страшнее. Отец Игорь перекрестился и, глядя своему неожиданному собеседнику прямо в глаза, сказал:

— Что же, давай поменяемся. Ну-ка, «батюшка», научи меня креститься. Ничего не умею, ничего не знаю. Давай-ка, осени себя крестом.

— Крестом? — пьяный осклабился, цинично рассмеявшись в лицо отцу Игорю. — Легко! Как два пальца об асфальт.

Он неуклюже сложил грязные пальцы в пучок и дрожащей рукой приложил их ко лбу, потом на живот, потом потянулся к левому плечу…

— Нет-нет, «батюшка», сначала на правое, а потом на левое, — отец Игорь повернул движение его руки в нужном направлении.

И едва он коснулся левого плеча, как изо рта сначала вырвался грозный рык — нечеловеческий и даже не звериный, а словно из самой преисподней, потом с черного злобного лица Василя спала маска — такая же демоническая, как и вырвавшийся из его нутра рык, и он зарыдал, уткнувшись в грудь отцу Игорю. Немного успокоившись, поведал батюшке печальную историю того, как опустился на самое дно своей жизни. А потом открыл ему душу:

— Явился мне этот… черный такой, как эфиоп, и говорит: «Вижу, Василий, мучаешься ты крепко. Зачем тебе эта жизнь собачья? Давай я тебе помогу» «Помоги, — говорю ему, — родимый, забери меня отсель, всем я опостылел: и себе, и другим. Век благодарен тебе буду, в самые ножки поклонюсь. Только скажи мне: кто ты, избавитель мой? Как тебя зовут?» А он и отвечает: «У меня нет имени — как и у таких, как ты. Свое имя ты уже давно пропил. Но если хочешь знать, то я тот, кого ненавидит Церковь. И для нее ты давно пропал. А вот мне ты уже поклонился. Но чтобы мне навеки верным остался, давай заключим с тобой договор: кровью» Я и согласился: кровью — так кровью, мне уже ни к чему не привыкать. А он снова говорит: «Чтобы тебе легче было это сделать, сними-ка с себя это ярмо» И показывает на крестик, что у меня на шее висел.

— И что? — прошептал изумленный отец Игорь.

— Нет, побоялся я, батюшка. Грешник я, правда. Пьяница отпетый, голь перекатная. Слова гнилые говорю. А крестик… Чтобы снять с себя крестик и кинуть в грязь, как он велел, надо быть кем-то больше, чем пьяница. Не посмел я этого сделать, рука не поднялась. Страшно стало…

— Клятву тому «эфиопу» дал?

— Не успел.

— И что теперь? Пойдешь?

— Сдохну, как последняя собака под забором, но не пойду! А вот что дальше делать — не знаю. Полный тупик. Заклинило меня, как изношенный тракторный мотор. И хочу бросить пить, да не могу: затянуло, засосало меня в этот омут с головой.

Отец Игорь задумался, чем помочь этому несчастному и обманутому дьяволом человеку.

— Причащался давно? — спросил он.

— Сегодня утром. У Нинки, что брагу делает, — ответил тот, но сразу спохватился. — А, в смысле этого?

Он кивнул в сторону церкви.

— Да, в этом самом смысле, — кивнул и отец Игорь.

— Я и знать-то не знаю, что это такое. Видеть видел, как бабы подходят, а что, для чего — ничего не знаю, никто меня этому не учил. Раз, думал, им это нужно, то пусть идут, а я и без этого «причащусь».

Поняв, какая перед ним была опустошенная, обкраденная грехом душа, отец Игорь начал готовить Василя ко Святому Причастию, взяв с него твердое слово не прикасаться к спиртному, не пить ни капли, кто бы ни приглашал, на что тот дал такое же твердое обещание. И сдержал его. В присутствии людей, стоя на коленях перед чудесным образом Богоматери «Всех скорбящих Радосте», поклялся с Божией помощью навсегда покончить с тем проклятым, почти погубившим его жизнь пьянством. А потом, с миром в сердце, подошел ко Святой Чаше и причастился.

С этого момента началась у Василя новая жизнь: к нему возвратилась жена, дети, родная мать не могла нарадоваться, что он бросил пить, снова пошел на работу, но главное — стал ходить в храм, рассказывая всем, как ему в самую трудную минуту помог молодой батюшка с Погоста.

И с той поры частенько по вечерам, беря в руки гитару, он затягивал грустную песню на известные стихи Есенина, переделав их на лад своей «переделанной» жизни:

Стыдно мне, что я в Бога не верил.

Счастлив я, что поверил теперь.

И звучала эта любимая им и его друзьями песня не как безысходность пьяной, разгульной жизни, а как искреннее покаяние за эту жизнь:

Вот за это веселие мути,

Отправляясь с ней в край иной,

Я хочу при последней минуте

Попросить тех, кто будет со мной:

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать.

Слушая эту исповедь — в надрыв, под гитару, люди плакали, а в их душах тоже начинало просыпаться то, что удержало Василя от рокового шага — вера в Бога.

— А ты скромничаешь, — отец Вадим допил банку любимого энергетического напитка и, не вставая, прицельным броском эффектно закинул ее в мусорное ведро. — Скромность по нынешним временам давно не в моде. Чудотворец и есть. «И слух о нас пойдет по всей Руси великой, и назовет всяк сущий в ней язык!» Готовь, матушка, мешок, куда будешь ссыпать деньги. Уедете отсюда на шикарной иномарке, будете жить в шикарном доме, в большом городе. А мы — увы, серые провинциальные попы.

Отцу Игорю этот разговор и его насмешливо-развязанный тон совершенно не понравился. Он помнил Василя: тот случай связал их добрыми отношениями, спасенный пьяница стал носителем живого чуда избавления от недуга, которым в русских деревнях страдают поголовно.

— Может, и нам поможет? — молва мгновенно пошла гулять по всей округе. — Молод годами, а вишь какой… Видать, молитвы заветные знает…

И правда, потянулись: кто сам, а кого чуть не волоком вели отчаявшиеся жены, родные, чтобы батюшка силою «особых молитв» отбил охоту к пьянству.

— Исцеляю не я, а Господь — по вере вашей, — пытался переубедить их отец Игорь, — а коль твердой веры, твердого желания бросить пить нет, то прямо из храма может снова в рюмку клюнуть носом — праздновать свое «исцеление».

— Да не упрямствуй ты, старец, — посмеиваясь, подбадривал его отец Вадим, — Народ всегда жаждал чуда, искал разных чудотворцев, а если не находил, то создавал их сам. Зачем подрывать эту веру? Вон в соседнем благочинии наш один собрат собирает на свои молебны за исцеление целые стадионы — и никого это не смущает. Пусть хотя бы верят в то, что можно жить без пьянства, коль на самом деле не могут.

— А почему другие могут? Тот же Василь. Почему он смог порвать связь с этим пороком, а другие — нет? — возражал отец Игорь.

— Да меньше вникай ты в эти тонкости. Другим только дай славу, а ты исцелил, слава к тебе сама идет, ищет, и сам же от нее бежишь.

— Исцелил не я, а Господь — по вере того несчастного. И по его стремлению бросить пить. Поэтому всю славу отдадим Богу. А молва она и есть молва: сегодня тут, завтра там, сегодня бурлит, завтра утихнет. Лишнее все это. Пойдем, собрат, помолимся Богу, почитаем каноны.

— Что-то слаб я сегодня, — отец Вадим сладко потянулся, собираясь идти домой.

— И напиток не помогает? — матушка Елена собрала ему небольшую сумку с домашним молоком, творогом, сметаной. — От этого пользы больше, чем от химии.

— У меня свои средства, не менее «народные»: посижу у телика, там сегодня футбол, наши с немцами режутся, потом киношка интересная, потом смешное шоу. Мозги отдыхают, не напрягаются.

— футбол, киношка… — задумался отец Игорь. — А когда же правило читать?

— Как сказал пророк, «всему свое время». Это ты у нас отшельник: ни телевизора у тебя, ни Интернета, вот и сидишь тут. «Правило читать…» Смотри, не пропусти жизнь, пока все правила перечитаешь: она летит быстро. Кроме того, у жизни свое правило: живи, пока живется. Я бы на твоем месте подумал о детях: подрастут ведь незаметно, и что тебе скажут? Папаня, зачем ты нас на свет породил? Чтобы сгноить в этой дыре? Ох, отец, не шути с этим и крепко думай. Моя и года не выдержала нашей жизни, драпанула отсель впереди паровоза, только пятки засверкали. Я ее не сужу: молодая, красивая, дама в полном соку. Не пойму только, зачем она в попадьи подалась, на что рассчитывала?..

Проводив гостя, отец Игорь долго раздумывал о том, почему душа бывшего пьяницы была ему более понятной, чем разговоры своего же собрата-священника, его стремления. А потом, оставив эти думы, встал перед святыми образами и начал творить ежедневное молитвенное правило: читать Псалтирь и каноны.

Гости

Правду говорят: как гостей ни жди — они всегда приходят неожиданно. Лена возилась на кухне, а отец Игорь прилег немного отдохнуть, когда за окном возле их дома заурчал мотор подъехавшей машины и сразу же раздался громкий лай дворняжки Вулкана. Кошка, мирно дремавшая на подоконнике, с перепугу подпрыгнула и бросилась под кровать.

— Приехали! — всплеснула руками матушка, выглянув в окно, и пошла будить мужа. — Вставай, вставай, гости приехали!

— Как приехали? — отец Игорь потер глаза и взял стоявший рядом будильник. — Так ведь еще не…

— Вот так ведь: еще не вечер, а гости уже дома. Пошли встречать.

И они поспешно вышли отворять калитку.

Гости — их было четверо: два бывших однокурсника отца Игоря — отец Владимир и отец Виктор со своими матушками — тоже поспешили из машины.

— Да какой он там отшельник! — оба молодых батюшки горячо обняли своего собрата. — Настоящий куркуль! Отшельники живут в норах, пещерах, кельях, а не в боярских хоромах, да еще рядом с такой царской природой. Давай веди, показывай, барин!

— С чего начнем? С наших боярских хором или природы? — отец Игорь тоже рад был встрече с друзьями.

— С застолья! Дай что-нибудь поесть. Пока к тебе пробрались по этим ямам, оврагам да ухабам, то все кишки слиплись.

Лена быстро собрала на стол, чтобы накормить гостей.

— Курочка домашняя, картошечка домашняя, капустка домашняя: чем не благодать? — тот, что был побойчее — отец Виктор, бросился пробовать сразу все. — Это вам, братья, не по столичным супермаркетам отовариваться, где все подкрашено, расфасовано, законсервировано, заморожено, химией отравлено. Даже блинчики домашние! Мечта поэта!

— Кстати, блинчики не с поминок? — подмигнул отец Владимир.

— Да ты что, отец! — всплеснула руками Лена. — Каких поминок? У нас тут сплошные долгожители. Сама, своими ручками вот этими пекла, не сомневайся.

Гости расхохотались.

— Вы совсем одичали, юмора не понимаете. Анекдотец такой есть. Молодой батюшка впервые сидит за столом после похорон, люди рядышком расселись. Батюшка молитву прочитал, трапезу благословил, а люди ни к чему не притрагиваются, на батюшку смотрят, чегото ждут. Тот ничего не поймет, в чем дело. А ему старичок местный говорит: «Батюшка, люди ждут, когда вы блинчик откушаете. Традиция у нас такая» И показывает перед ним на тарелку, где лежит красивый такой блин.

Ну, батюшку не нужно было долго уговаривать, он уплел с аппетитом, облизнулся, усы, пальчики вытер салфеткой и говорит: «Хорошая у вас традиция. И блины хорошие, вкусные. Видать, рецепт есть особый?» «Да никакого особого рецепта нет, — отвечает старикашечка. — Просто мы кладем этот блин на голову покойнику, и он так лежит, пока сам покойник в доме. Поди, два, а то и три дня проходит. Традиция, говорю, у нас такая. А потом этот блин мы даем отведать батюшке, который покойничка нашего в последний путь провожает. Вкусный, правда?»

Лена обомлела от такой шутки, не зная, как реагировать, а гости рассмеялись еще громче:

— Приятного аппетита, братья! Это из серии застольных анекдотов. Я вам по ходу дела еще парочку расскажу. Они улучшают пищеварение.

— А пить-то, пить что будем? Тоже что-нибудь домашнее? Давай сюда свою брагу! Ни разу не пробовал. Небось, у здешнего трудового крестьянства всему научились?

— Нет, если всему учиться, то… — ответила вместо отца Игоря Елена, ставя на стол бутылку сухого вина.

— О, нет, только не этот «квас», — теперь уже отец Владимир нагнулся в свою сумку и вытащил оттуда бутылку с яркой заморской этикеткой. — Это от нашего стола вашему столу. Хороший «вискарь»! Отменный! Сам пью и вам советую.

Он поставил на стол бутылку заморского виски и, откупорив, разлил по рюмкам.

— За тебя, отшельник! За тебя, Елена прекрасная! За вас, друзья!

И, звонко чокнувшись со всеми, залпом выпил. Отец Игорь лишь пригубил и поставил на стол.

— Так-то ты нас уважаешь, так-то нам рад, — отец Владимир захрустел соленым огурчиком, укоризненно кивнув на рюмку отца Игоря.

— Завтра служба, — тот спокойно посмотрел на друга, — я уж как-нибудь в другой раз.

— В другой? — изумились гости. — Мы к кому приехали — к нашему старому другу или лесной коряге? Какая служба? Праведник нашелся… Значит, нам не служба — оставили все и приехали к тебе. Как говорится, служба службой, а дружба дружбой. Или наоборот?

Короче, ясно, о чем речь. Оставь ты свою службу на недельку ради друзей, как мы оставили все ради тебя. Поедем вместе куда-нибудь, отдохнем по-человечески, культурно. В нашем «бусике» места хватит, обо всем остальном сами позаботимся.

Елена тронула отца Игоря за руку:

— Может, правда?..

Тот не успел ответить: во дворе снова раздался громкий лай и стук в окно. Отец Игорь встал из-за стола, уверенный, что пришли к нему. Переговорив с кем-то негромко, он возвратился, чтобы взять ключи от церкви:

— Вы гуляйте, отдыхайте, а меня зовут, нужно соборовать.

— Кого это? — вскинула глаза Елена.

— Дмитриевну, что за ручьем живет. Ты должна помнить: ее на прошлой неделе из больницы привезли, было лучше, а теперь опять плохо. Муж пришел, говорит, что она просит соборовать ее, боится умереть без напутствия. Я скоро.

И вышел из дома.

— Знаем мы это «скоро», — буркнул недовольно отец Владимир, снова разливая виски. — Еще по рюмахе — и пошли отдыхать. Где ты нас разместишь, матушка? Дома или на сеновале?

— Не муж у тебя, Ленка, не батюшка, а пожарная команда, скорая помощь, — ухмыльнулись обе матушки. — Скажи честно: долго ты такое счастье искала? Не жалеешь?

— Ни капельки, — Елена взялась убирать со стола, когда все пообедали и пошли в отведенную гостям комнатку. — Я знала, что иду не за бизнесмена, не за офицера, а за батюшку. И о том не жалею.

— Врешь ты все, подруга, — Марина, супруга отца Владимира, плеснула себе в бокал виски. — Вспомни, какие «фартовые» женихи к тебе сватались, какие ребята. Мечта любой девчонки. Так нет, вместе с отшельником гоже решилась отшельницей стать. А о своих детях ты думаешь? Куда их сдашь? В интернат? Ведь у вас тут даже обычной школы нет. Лес да лес кругом. Что тебе дети скажут, когда из пеленок вырастут? Пора, знаешь ли, самой вырастать из романтического возраста.

— Но кому-то нужно служить и здесь, — возразила та.

— Нужно тем, у кого ни кола, ни двора, ни семьи, ни волос на голове, ни мозгов в голове. Таким «пенькам», который до вас тут служил. А если хочешь устроить себе и детям нормальную, достойную жизнь, то одними «паки-паки», отпеваниями да крестинами не проживешь. Сколько вам тут за все про все платят?

— Сколько платят — все наше, — уклончиво ответила Лена. — За все слава Богу, мы ни в чем не нуждаемся, а от всего лишнего только лишняя головная боль: как бы не украли, как бы не испортилось, как бы еще что-то.

— А что же тут ваше? Избушка эта на курьих ножках — церковная, вся рухлядь в ней — тоже церковная. Что в этой дыре ваше, кроме деток да вас самих? Жучка вон та, что тявкает во дворе, и та, небось, не ваша.

— Не пойму, Марина, к чему ты клонишь. Бросить, что ли, Игоря и найти себе более достойную пару?

— Не ерничай! — с жаром включилась в разговор другая гостья — Нина, бывшая замужем за отцом Виктором. — Мозги вправить нужно своему муженьку. Пусть кроме своих служб о детях и жене подумает. Это, да будет тебе известно, не менее святое дело, чем других призывать жить по закону. Служит — пусть служит. Но отдавай Богу Богово, а семье — то, что положено. Наши мужья тоже служат, но и о себе, о семьях своих не забывают. Между прочим, они недавно по кресту с украшениями за свою службу получили. А твой — что? Шиш без масла?

— Рада за вас, — снова уклонилась от этого разговора Елена, но подруги не отставали от нее. — Но я не ищу другой доли, кроме той, которую нам послал Господь. Не мне и не ему лично, а нам обоим. На двоих ее и делим.

— Делят они… Вам делить-то нечего, оба стали конченные нелюдимы. Ни вы, ни к вам. А у нас кроме службы еще и общие интересы. Собираемся турфирму открывать: пусть маленькую, но свою. Желающих паломничать, по разным святым местам ездить во все времена хватало, а теперь хоть отбавляй. Мы каждое лето отдыхать ездим не на родных загаженных пляжах, а на Средиземноморье. Торгуем разным церковным товаром, ищем, где подешевле купить да повыгоднее оптом сдать. А что тут такого? Не воруем, чужого не берем, а зарабатываем честным трудом, крутимся.

— Рада за вас, — Лена не хотела поддерживать этот разговор, становившийся ей уже неприятным. — Зато у нас природа здесь сказочная, хоть и без пляжей: что воздух, что лес, что в лесу. Зачем нам лишнее? И люди здесь душевные, добрые, отзывчивые, в городе такие большая редкость. Случись что — сразу придут на помощь, а в городе никому ты не нужен, все пройдут мимо или переступят.

— Вот скажи честно: когда к вам последний раз наведывался благочинный? — не унималась Нина.

Лена на секунду задумалась.

— Недели три назад.

— А к нам — если не каждый день, то через день! И не только по делам, а просто так: посидеть, пообщаться, пивка попить, вечерком в ресторанчике время культурно провести. Мы с нашим благочинным живем «в шоколаде»: и общаемся, и помогаем, и копейкой заработанной делимся. Вот он и отвечает нам добром на добро. Все красиво, по-божески.

— А когда же вы к службе готовитесь? Тоже после ресторана? — Лена изумленно посмотрела на подруг.

— Нет, прямо в ресторане, под музыку! Чего ты из себя дурочку строишь? Или тоже в святоши записалась? Ну и что с того, что мы посидим вечер вместе, семьями, в культурном месте? Что в этом плохого, грешного?

— Наверное, ничего. Просто я как-то… мы… тут…

— Да, вы тут! Что у вас тут, кроме самогонки, пьяной гармошки да старой киношки? Вам и пойти некуда. А была бы хоть чуток поумнее, посмекалистей, давно имели бы и нормальный приход, и положение, и награды, и дело, и ты сама была бы при деле. Не обижайся, но никто тебе, кроме нас, твоих лучших подруг, этого не скажет и никто не поможет.

Елена не успела ответить, как возвратился отец Игорь.

— Что за девичник? А где мои друзья?

— В лес убежали, — без всякой улыбки отозвалась Марина. — Тоже хотят попробовать стать отшельниками, как и ты. Раз тебе тут хорошо, может и им понравится? Переберемся тогда всем семейством сюда, будем жить-поживать, дебри здешние обживать. Приходы поблизости еще есть?

— Два и есть — для желающих уединения и подвига.

— Может, махнемся не глядя? Или почти не глядя. На ваше житье-бытье мы уже насмотрелись, а вот нашего ты еще не видел. Посмотришь, как мы обжились, какие два домика по соседству строим, а рядом еще один участок под застройку гуляет. С благочинным нашим познакомишься, вместе к архиерею смотаетесь. Глядишь, с нами останешься. Время подвижников уже прошло. Не те времена, когда монахи по лесам прятались, на камнях сутками стояли, молились, пока их комары целыми тучами поедом ели. Сейчас люди стремятся смотреть на жизнь более реально, без иллюзий и фантазий, в том числе и батюшки, и монахи. Только слепой не видит, на каких «аппаратах» некоторые отцы в рясах раскатывают, какие у них стильные мобильники и прочие побрякушки. Очень так, знаешь ли, скромно все. Убогие к ним со всех сторон бегут, в ножки падают, благословеньице наперебой просят. А те благословляют, важно так, свысока поглядывая на свою многогрешную паству. И что? Осуждают лишь неудачники, завистники, кто сам ничего палец о палец не ударит, чтобы создать себе нормальную жизнь.

— Ой, матушки, — улыбнулся отец Игорь, — вы меня прямо с порога атаковали. Дайте подрясник снять.

— А такого дикаря, как ты, надо брать в подряснике.

— Правильно! — из комнаты показались сонные друзья отца Игоря. — Прямо в подряснике и заграбастаем. Поедешь с нами? Кажись, хватит тебе по здешним лесам куковать. Насчет тебя разговор с благочинным был, местечко неплохое есть, с Владыкой потолкуем, он против не будет. Поедешь?

— А на кого я здешний приход оставлю?

— На кого? Да на очередного романтика, как ты, который жаждет каких-то подвигов. А тебе, батюшка Игорек, хватит. Завтра же и едем эту тему перетереть. Думаю, за недельку тут особо никто не соскучится, скажешь благочинному, что едешь по семейным делам. Могут же у тебя быть такие дела? Тещу с тестем давно проведывал? Вот и проведаешь, рады будут. Все, вопрос решен.

Отец Игорь не спешил снимать подрясник, словно очутившись гостем в своем доме.

— Завтра? Но завтра я с утра служу, потом надо идти причащать на дому, соборовать, потом… А потом я думал, что мы послужим все вместе. Тут и не помнят, когда сразу столько батюшек было. Обрадуются люди.

— Обрадуются? — рассмеялись гости. — Их радость не идет дальше стакана браги, самогонки. Ради кого ты стараешься, отец? Во имя чего из кожи лезешь? Этих людей ничем не проймешь, а вот себя живьем угробишь.

Отец Игорь молчал, ничего не отвечая, и лишь улыбался.

— Меньше юродствуй, братец, — усмехнулся отец Владимир. — Тебе дело предлагают. Присоединяйся, пока есть такая возможность. Побыл отшельником, подышал свежим воздухом, и возвращайся к нормальной жизни современного человека.

— А чем она у меня тут ненормальная? — отец Игорь чувствовал, как удивление его друзей постепенно перерастало в раздражение.

— Нет, лучше скажи, объясни, что нормального в том, чтобы жить в такой лачуге, в такой дыре, берлоге, где нет ни связи, ни света, ни машины…

— Аж две, — перебил эти эмоции отец Игорь.

— Две чего? — остановился отец Владимир.

— Две машины: «джип-внедорожник» и «кадиллак» с открытым верхом, — серьезно ответил отец Игорь.

— У тебя? Здесь?! — в один голос воскликнули изумленные гости.

— Денусь, дай ключи от гаража, похвастаюсь гостям, — он незаметно подмигнул Елене и вышел из-за стола. За ним поднялись и гости.

Выйдя во двор, он подошел к сараю и отомкнул большие двери.

— Вот они, полюбуйтесь.

Гости заглянули вовнутрь и громко расхохотались: там стояли старые деревянные сани и ржавый велосипед.

— «Джипом» своим я зимой пользуюсь, когда много снега навалит: оттолкнусь — и до самой церкви с ветерком, — все так же невозмутимо продолжал отец Игорь. — А летом на «кадиллаке»: и в храм, и к людям, и в лес по грибы да ягоды.

— Нет, мы ошибались. Ты не юродивый, — обиженные таким розыгрышем, друзья возвратились в дом. — Ты — шут гороховый. Джип — не у тебя, а у меня. А вот у нашего благочинного — хоть и не «кадиллак», но не хуже «тачка». Потому что у нас одно общее дело, общие интересы. И кроме служб в церкви мы тоже кое-чем заняты. Да-да, бизнесом! Собственным бизнесом, который раскручиваем на собственные деньги, собственными руками и собственным умом. И пусть другие что хотят, то и думают по этому поводу. Во что-то вникаем, к чему-то присматриваемся, как другие делают, у них учимся. Поэтому и живем, не заглядывая в кошелек, сколько там осталось и осталось ли вообще сколько-нибудь. И, между прочим, не только сами неплохо живем, но и на храм жертвуем: реставрацией занимаемся, пристраиваем, закупаем разный товар. Так что, братец, не строй из себя святошу, начитавшегося разных старцев. Мы, в отличие от тебя, успеваем все: и Богу служить, и себе угождать. Все по Евангелию делаем: Богу отдаем Богово, а кесарю — кесарево. А вот ты — гордец. Святым себя, небось, возомнил. Таких «святых», как ты, знаешь, сколько по долинам да по взгорьям сидит? И каждый ждет, Бога молит, чтобы оттуда побыстрее выбраться к лучшей жизни. Мы, твои лучшие друзья, приехали, чтобы помочь, вытянуть тебя отсюда, в долю нашего общего дела взять, а ты нам сарай открываешь. Еще покажи, куда вы в туалет ходите. Хотя, зачем вам туалет? Вышел, встал или сел под дерево — их целый дремучий лес — и все дела. Эх, братишка… Никто добрым словом не вспомнит, никто слезинки не проронит. Кинут в яму, как того старика, что служил здесь до тебя, — и все. Кто его помнит? Никто. Жил-был простой деревенский попик — и нетушки его. Жил — и в яму сплыл. Небось, всех подряд в рай отправлял. Ты еще не научился этому?

— Чему «этому»? — удивился отец Игорь.

— В рай покойников отправлять. Анекдот еще один такой есть. Не застольный, правда, но в тему. Про деревенских попов. Старенький батюшка помер, а на его место прислали нового: ну, как тебя. Служит он, служит, а людям что-то не нравится. Не поймет ничего, продолжает служить. А люди вдруг собрались — и прямым ходом к архиерею. «Заберите, — говорят, — этого батюшку, а нам дайте другого» «Какого это другого? — удивился архиерей. — Чем вас этот не устраивает? Служит по чину, всех крестит, венчает, отпевает. Что вам еще нужно?» «Да все так, Владыка святый. Одно нам не нравится: прежний батюшка всех покойников наших в рай отправлял, а этот не хочет». «И как же это он делал?» — изумился архиерей. «Да все по-простому, по-нашенски, — объясняют ему люди. — Похоронит, бывало, очередного покойничка, только яму засыпали — батюшке быстренько несут на подносе граненый стакан водки. Без всякой закуски. Он ее хлобысь, потом крякнет в кулак, глянет в небо и говорит: «Эх, понеслась душа в рай!» А новенький так не делает. Люди наши простые, этого не понимают. Пришлите нам понятливого».

— Зачем ты так о нашем собрате, которого в глаза не видел? — отец Игорь не разделял веселья друзей.

— Затем, что ты можешь превратиться через несколько лет, если не раньше, в такого же деревенского «чудотворца». Его забыли — тебя точно так же забудут. Но сначала ты забудешь себя сам: своих друзей, все то, что нас связывало, объединяло, наполняло жизнь светом, радостью. Да что с тобой говорить? Отшельником был, а стал им еще больше.

— Ладно, — вздохнул отец Виктор. — Подавай-ка, матушка, на стол. Гулять будем. Ресторанов у вас тут нет, пиццерии тоже, Интернета подавно. Как там поется, «метро закрыто, в такси не содют». Хотел сегодня футбол посмотреть, классный матч транслируют, да какой теперь футбол… Не в клуб же нам идти, под гармошку плясать? Два попа с попадьями пустились в пляс. Представляю, какая умора будет.

Исповедь

Отец Игорь долго не мог заснуть. Он молился, но молитва вытеснялась разными мыслями, навеянными общением с друзьями; потом эти мысли снова сменялись тихой молитвой; пока, наконец, утомленный их нескончаемой вереницей, он задремал. Но и во сне ему плелись и плелись разные мысли — беспокойные, хаотичные, беспорядочные, нагромождаясь одна на другую, теснясь, толпясь в его уставшем мозгу. Спросонья он даже не смог понять сразу: стук, раздавшийся в окошко, был продолжением сна или же вполне реальным.

— Батюшка, родненький, — на пороге стояла заплаканная прихожанка, — беда большая. Евдокимовна помирает. Успеть бы причастить на исход ее душеньки. Очень просит. Уж простите нас, грешных, что в такую рань… Нет, в такую темень стучимся. До утра еще часа полтора-два. Простите…

— Хватит, Люба, разбудишь всех кур. Оденусь только, возьму в церкви Запасные Дары — и пошли.

Он быстро оделся и вышел из дома. Следом за ними бежала огромная лохматая собака Берта.

— Боишься волков? — отец Игорь кивнул на нее. — Зачем отвязала?

— Ведь ночь-то какая темная, — ответила попутчица, — страшно. Волки скоро у нас вместо собак по улицам бегать будут. Никакими запорами и заборами от них не отгородиться, прям беда. Если бы не моя Берта, они бы ко мне и в сарай забрались, и в хату. Я без нее никуда, особенно ночью. Иду на утреннюю дойку — она за мной следом.

— Ладно, ждите меня, я быстро.

Отец Игорь пошел к церкви, чтобы отпереть дверь и взять Дары, как заметил в церковном дворе женскую фигуру. Подойдя ближе, он увидел, что это женщина, дремавшая на лавочке под раскидистым деревом.

«Может, нищенка забрела? — подумал отец Игорь, подходя еще ближе. — Или странница? Только что тут забыла? У нас тут ни чудесных источников, ни чудес — ничего. Сплошное захолустье. И не боится вот так: одна, среди ночи, без всяких волкодавов, как Люба. А вдруг она вообще не жива?.. Господи, помилуй!»

Он подошел еще ближе и тихонько, чтобы не напугать, потряс ее за плечо. Незнакомка вздрогнула, открыла глаза и, увидев перед собой священника, сразу встала под благословение.

— Простите, если я вас… — смутился отец Игорь.

Только теперь он смог разглядеть незнакомку. Это была уже немолодая женщина, очень интеллигентного вида, в дорогом кожаном пальто. Такие же дорогие сапожки были забрызганы дорожной грязью. Перехватив взгляд отца Игоря, она поспешила все объяснить:

— Я прямо из международного аэропорта. Муж обо всем позаботился, заказал такси, но он не знал, какие здесь дороги. Вернее, тут вообще никаких дорог, сплошное бездорожье. Поэтому я шла пешком несколько километров. Пока добралась, была уже ночь…

«Из международного аэропорта? — изумился про себя отец Игорь. — Да, жаль, что у нас тут ни метро, ни троллейбуса. Самый надежный транспорт — трактор. Да и то гусеничный. Колесный тоже увязнет»

Понимая удивление отца Игоря, незнакомка продолжала:

— Я живу не здесь, а далеко, за океаном…

— Да, я уже понял, что вы не из соседней деревни. Только не пойму, как тут очутились? Что вас привело к нам? Или просто заблудились? Я готов помочь, но мне нужно спешить причастить тяжелобольную. Если вы не против, то я открою вам сторожку, а когда возвращусь, мы обо всем поговорим.

В связке ключей он быстро отыскал нужный и, отперев дверь маленького церковного домика рядом, пригласил ночную гостью:

— Здесь вам будет и теплее, и безопаснее. Можете погреться чаем, — он указал на большой алюминиевый чайник, стоявший на электрической плитке.

— Спаси вас, Господи, — незнакомка не стала отказываться. Было по всему видно, что она продрогла и рада теплу.

— Странно как-то все это… — не переставал удивляться отец Игорь. — Ночь, глухая деревня, международный аэропорт, вы…

— Простите великодушно, — та смиренно поклонилась батюшке. — Поверьте: я не бродяга, не попрошайка. Я буду вас ждать и все объясню.

Отец Игорь взял Дары и быстрым шагом пошел к дому, где его уже ждали.

Возвратившись, он изумился еще больше: нежданная ночная гостья встречала его за накрытым столом, где уже дымился ароматный чай, лежало разложенное на тарелочке печенье.

— У меня очень заботливый муж, — улыбнулась она, — и потом, признаюсь, я не могу без чая. Нигде не могу: ни дома, ни в дороге. И хочу угостить вас. Наверняка вы такой не пробовали.

«Наверняка» — подумал отец Игорь, вдохнув неведомый аромат.

— Меня зовут Ольга, — представилась незнакомка, опережая вполне естественные вопросы батюшки. — Я приехала к отцу Лаврентию, думала, что он еще жив, но… Сюда ведь ни позвонить, ни узнать ничего. Как жаль, что его уже нет, как жаль…

Слезы блеснули на ее глазах.

— Я обязана этому великому пастырю всем, что есть в моей жизни. Нет, я имею ввиду не материальный достаток, не бизнес, даже не здоровье. Я обязана отцу Лаврентию тем, что он помог найти мне и не потерять главное богатство — Христа, Его Церковь. Вокруг меня много верующих людей — и когда я жила в этой стране, и когда живу там, но так, как открыл мне Христа отец Лаврентий — через свой личный пример — мне не открывал никто.

Она замолчала. Не перебивал и отец Игорь, чувствуя, насколько необычная судьба была перед ним.

— Если благословите, я расскажу вам о себе, о своем пути к Богу, чтобы вам лучше понять, кем в моей многогрешной жизни был этот воистину святой старец.

Отцу Игорю вспомнилось, с какими насмешками говорили его друзья об этом стареньком священнике, совершенно не зная его. Ничего не знал о нем и сам отец Игорь.

— Да, я внимательно слушаю вас, — он подвинулся ближе к столу. — Если вы никуда не спешите, то мне будет интересно узнать все и о моем предшественнике, и о вас — все, что считаете нужным рассказать.

Ольга вздохнула и перекрестилась на образа.

— Пусть это будет моей исповедью перед вами, батюшка — точно так же, как я однажды открыла всю свою душу отцу Лаврентию.

И, вздохнув еще, она начала свой рассказ.

— Я с детства жила жизнью, о которой многие мои ровесницы и друзья могли только мечтать. То, что они видели по телевизору: заграницу, роскошь, достаток, шик — я была этим окружена каждый день. Они отдыхали в пионерских лагерях, загородных турбазах, а меня папа брал с собой на фешенебельные курорты за рубеж; они даже не представляли себе вкуса тех деликатесов, которые у нас не переводились на столе. Они получали образование в рядовых школах, институтах, я же училась в элитном частном лицее, а потом — в Лондоне. Они жили в общагах, коммуналках, тесных квартирах, старых бараках, а в моем распоряжении был роскошый двухэтажный особняк: с прислугой, двумя гаражами, бассейном, зимним садом, каминами, импортной мебелью.

Была ли я счастлива? Не знаю. Я не испытывала нужды ни в чем, все мои близкие друзья были из того же круга молодежной элиты, к которому принадлежала я сама, ну а «сереньких мышек» — своих ровесников из обычных семей — просто не замечали. Мы жили своими интересами, проблемами, темами для общения: карьера, бизнес, модные покупки, элитные магазины, ночные клубы… Мне казалось, что я уже жила в раю, поэтому не нуждалась ни в каком боге. Моим богом был папа: его слава, деньги, влиятельные столичные связи, власть. Какими-то духовными вопросами, проблемами я совершенно не терзалась, не забивала ими голову. Мое будущее было ясным, понятным, абсолютно прогнозированным и вполне обеспеченным. По своей психологии я пошла в своего отца: он прагматик, все его действия предельно расчетливы, продуманы, лишены ненужных эмоций.

А вот мама, напротив, была человеком очень чувственным и глубоко верующим. Я не могла понять состояния ее души, причину ее внутренних страданий, слез. Что ей не хватало? Отец настолько заботился о нас, что избавил от всех забот и по дому, и по жизни вообще. А маме все равно чего-то не хватало: в ее домашней библиотеке было много духовных книг, она много молилась, прилежно соблюдала посты, ходила в храм, исповедывалас.ь. Жила тихо, мирно, ни на кого не сердилась, не обижалась, всегда давала милостыню, всех нас любила…

В чем же она каялась, к тому же со слезами, стоя на коленях перед священником — настоятелем одного небольшого храма, куда всегда любила ходить? Это душевное состояние, эти чувства были для меня не понятны, далеки, хотя мама всеми силами старалась привить мне религиозность, осознание своей личной ответственности перед Богом, ощущение Его безграничной любви к людям. Зачем? Мне вполне хватало родительской любви — реальной, живой, каждодневной, а не какой-то там евангельской, книжной. Мама часто брала меня с собой в церковь, но… Пока я была маленькой, мне было там интересно: красивое пение, горящие свечи, запах ладана, таинственность. А потом, по мере взросления, все это исчезло. Более того, когда в кругу моих друзей заходили разговоры о вопросах веры, то Православие воспринималось нами как нечто отсталое, темное, совершенно не отвечающее духовному уровню, запросам современных образованных людей. Церковь, как нам казалось, была уделом «забубенных» старушек, старых дев с неустроенной личной жизнью, злых одиноких теток, брошенных мужьями, малограмотных, недоразвитых или же откровенно нездоровых людей.

Чтобы не отставать от духа времени, я зачитывалась разной беллетристикой об НЛО, паранормальных явлениях, полтергейсте, а потом всерьез увлеклась астрологией. Почему? Меня с детства манил к себе мир звезд: я любила смотреть в бескрайнее ночное небо, любоваться светилами, о чем-то мечтать, грезить. С другой стороны, я любила математику, точный расчет — это мне передалось от отца, что со временем, когда я получила хорошее образование экономиста, помогло выстроить четкий алгоритм своей будущей карьеры и бизнеса. Кроме того, сказалось увлечение психологией, изучением мотивов человеческих поступков. Астрология же — не те дешевые гороскопы, что печатаются в газетах, а основательная, глубокая, очень древняя наука — как раз синтезирует в себе научные знания астрономии, математики и психологии.

Все свое свободное время я посвятила фундаментальному изучению этой науки в школе Павла Глобы. Мне нравилось, что в нашем окружении не было фанатиков: никто не высказывался негативно о других религиях, никто не подсмеивался над тем, что кто-то носил крестик и даже ходил в церковь. Напротив, христианство ставилось на один уровень с астрологией, ибо, как утверждает Евангелие, волхвы пришли к Христу, ведомые звездою, а они-то и являлись не кем иным, как зороастрийскими жрецами-астрологами. Так что в этом отношении совесть меня не беспокоила. Я знала, что среди моих друзей-астрологов были люди не просто верующие, а регулярно ходившие на богослужения: они даже исповедовались, причащались. Кто и как их допускал к Святому Причастию — не знаю.

А вскоре я стала сама практиковать астропсихологию и даже подумывать о том, чтобы построить свой новый бизнес именно на этом увлечении. Дело пошло поначалу очень успешно, у меня появились постоянные клиенты, среди которых были очень состоятельные, влиятельные люди, политики: всех их интересовало будущее, прогноз наперед. Этих людей, как и меня, мало волновал истинный источник нужной информации. Они заказывали, платили хорошие деньги, не скупились — я добросовестно выполняла. Причем, я работала наиболее совершенным методом, доступным далеко не для всех астрологов. В чем он состоит?

Профессиональные астрологи работают двумя методами. Первый основан на том, чтобы сначала произвести необходимые вычисления, а затем последовательно рассматривать каждую планету, ее взаимосвязи, положение в знаке, в доме и градусе; ключевые точки, звезды, транзиты и многое другое. Получается колоссальный объем информации, и астролог должен выстроить ее в определенную систему, выделить главное, не увязнуть в мелочах, деталях и даже противоречиях.

А можно получить весь объем необходимой информации посредством специальной медитативной практики. В этом и состоит второй метод — гораздо более сложный, чем первый. Здесь тоже необходимы точные математические расчеты, выстраивается гороскоп, после чего астролог концентрирует все свое внимание на центр круга и направленной энергией мысли и духа входит туда, мгновенно получая весь объем нужной информации. Но психологическая нагрузка, которую испытывает астролог, настолько огромна, что, как я уже сказала, ее способен выдержать лишь подготовленный специальной медитацией мозг. Ты получаешь информацию в готовом виде, остается лишь сбросить ее на бумагу. Но… Именно тут кроется большая опасность. От этих «прыжков» в информационное пространство накапливается усталость — и моральная, и психологическая, и физическая, от нее все труднее освободиться с помощью все тех же медитативных практик, которые призваны обеспечить безопасность мозга и всего организма. Но и это не самое страшное. Тот, кто занимается профессионально астрологией, знает, что круг, в котором концентрируется необходимый поток, объем информации, затягивает, из него с каждым разом все труднее выйти, человек теряет границы между реальным и виртуальным, между временем и безвременьем, днем и ночью, жизнью и смертью. Ты превращаешься в некий суперкомпьютер. И это еще не все. Ты вдруг начинаешь осознавать, чувствовать, что этим компьютером управляют: не ты сам, а кто-то тобою. Я общалась с людьми, пораженными действием наркотиков, оказывала им психологическую помощь, знаю их проблемы, состояния, поэтому могу сказать, что ощущение падения в круг не сравнимо по своей жути ни с чем, оно намного страшнее и неприятнее, как если бы ты вдруг ощутил, что прыгнул с огромной высоты с парашютом, а он не раскрывается…

В какой-то момент я интуитивно почувствовала, что еще несколько таких «прыжков» — и сойду с ума. Поэтому остановилась, решив порвать с астрологией. Но теперь астрология не спешила рвать связи со мной. Я ощущала притяжение круга, меня тянуло туда, как психически нездоровых людей тянет в петлю.

Но и тогда я не спешила задуматься над истинными причинами своего состояния. Ни о каком раскаянии не было и речи. Я оставила астрологию, но сразу же окунулась в чтение другой эзотерической литературы, чтобы хоть отбиться от гнетущих психологических и психических состояний.

— И все же я задумалась над смыслом жизни — не над тем земным, которым жила счастливо в родительском доме, а над более глубоким, сакральным. Это произошло, когда мама вдруг тяжело заболела, а через месяц умерла. Отец с его неограниченными финансовыми возможностями, связями ничем не мог помочь: мама таяла на глазах, догорала, как свечечка, а потом и вовсе погасла, лишь вспыхнув на прощанье… Она слезно просила у нас прощения, но я опять не могла понять — в чем. Нам всем было невыносимо жалко ее, больно смотреть на страдания, тогда как она держалась спокойно, даже величественно спокойно, всецело предав себя в руки Того, в Кого верила твердо, без всяких сомнений.

«За что же, — думала я, — Бог забирает у нас маму? Почему Он не исцелит ее, если такой всемогущий? Почему не заберет эту страшную болезнь, которая доставляет ей столько физических страданий и мучений? Где Он, Бог? Слышит ли молитвы мамы? Неужели не видит, как она мучается? И есть ли Он вообще?»

С другой стороны, я не могла понять состояния мамы в тот последний период ее жизни. За что она благодарила Бога? За ниспосланную Им болезнь, неотвратимую смерть? За наши слезы, с которыми мы смотрели на нее, умирающую? В чем был смысл этих благодарений? Ведь мама оставалась до последнего вздоха в полном рассудке, памяти, уходила из жизни, совершенно не хватаясь за нее, не вымаливая у Бога пожить еще чуть-чуть…

«Почему такая несправедливость? — думала я, оплакивая мамину кончину. — Зачем тогда молиться, класть поклоны, придерживаться постов и всего церковного Устава, если Бог отвернулся от тебя, если ты Ему не нужен?»

И я не просто затаила обиду на Бога. Я возроптала на Него…

Папа недолго оставался вдовцом: он вскоре женился, его новой спутницей жизни стала молодая красивая женщина, которая по возрасту годилась мне в старшие сестры. Но мы быстро нашли общее понимание, подходы друг к другу и продолжали жить, как и прежде — мирно, без конфликтов, размеренно, планируя наперед всю свою жизнь.

Ко всем прежним терзаниям моя душа стала наполняться невыразимой тоской. Нет, скорбь от потери мамы постепенно утихла, я вернулась в круг привычного общения, втянулась в свои дела и заботы. Мне вдруг стало казаться, что я утратила смысл жизни. Что это было? Психологический срыв, депрессия? Опытные психотерапевты, к которым я обратилась за помощью, не могли сказать ничего определенного, лишь посоветовав принимать антидепрессанты, от которых становилось еще хуже, еще тоскливее, невыносимее. Перерывы между приступами странной тоски, равнодушия к жизни, утери всякого смысла в ней становились все меньше и меньше, пока не превратились в полосу сплошного душевного мрака, отчаяния и безысходности.

Я замкнулась в себе, стала совершенно избегать друзей, потеряла сон. И хоть я уже была замужем, но моя семейная жизнь совершенно не была в радость, она меня тяготила — хотелось побыстрее избавиться от нее… В голову стали приходить навязчивые мысли о том, как лучше уйти из этого мира — туда, где, как мне казалось, меня ждала мама, звала к себе. Я начала изучать методы безболезненного суицида: для этого окунулась в Интернет, где есть советы на все случаи — и не только жизни, но и смерти.

— И как раз в этот тяжелый период мне что-то снова напомнило о Боге: но теперь я вспомнила то радостное душевное состояние, когда, взявшись за мамину руку, шла в храм, зажигала свечи, целовала святые лики. Я вдруг ощутила в себе нарастающую внутреннюю борьбу: одна сила толкала меня в петлю, нашептывала наглотаться таблеток и уснуть навеки, или… бритвой вспороть себе вены, а другая влекла туда, куда я давно забыла дорогу — в храм Божий. И во мне шевельнулось желание пойти в храм, открыть свою душу, оголить ее язвы. Но, признаюсь, желание это было очень слабым, неуверенным, шатким.

«К кому идти? — думала я. — Кому открывать свою душу? Кому она вообще нужна, как и ты сама со своим нытьем?»

Я мысленно перебирала всех священников, кого знала лично, но никто из них, как мне казалось, не был достоин того, чтобы я посвятила его в тайны своей мятущейся души. В голову лезли попавшие в печать, на телевидение, Интернет скандальные факты, разоблачающие пастырей и даже монахов с часами за несколько десятков тысяч евро, катающихся на безумно дорогих иномарках, участвующих в растлении малолеток и других отвратительных плотских грехах. В кругу моих друзей были два семинариста, но, глядя на них, я не могла себе представить, какие из них будут пастыри душ человеческих. Они не скрывали, что с помощью влиятельных родственных связей намеревались сделать быструю карьеру, утвердиться в обществе, наладить собственный бизнес. Священный сан был для них лишь удобной ширмой для решения вполне земных дел. Большую часть свободного времени они проводили с нами: отдыхали, катались, веселились, хвастались дорогими покупками. Когда же они молились? Их образ в моем представлении меньше всего ассоциировался с образом молитвенников, тем более подвижников. В их глазах я не видела Бога: только алчность, деньги, бизнес, карьеру. Это и было их богом, их кумиром.

«О чьих душах они будут беспокоиться, когда о своей собственной забыли?» — так думала я, терзаясь вопросом, к кому идти на исповедь. Я не видела вокруг себя ничего святого, чистого, праведного, лишь себя считая достойной сожаления, сострадания, тепла. Я судила всех — и за дорогие часы, и за иномарки, и за вечеринки в элитных ресторанах. Не судила только себя, не видела только свои тяжкие грехи и пороки. Мне тогда было невдомек, что авторитет нашей Церкви держится на Христе, а все мы — пастыри, монахи, миряне — есть члены этого мистического церковного Тела. И если бы святость Церкви зависела от поступков некоторых нерадивых пастырей, от такой церкви уже давно бы ничего не осталось. Только теперь я хорошо понимаю, осознаю, что увидь какого-нибудь батюшку, не имеющего не то что иномарки или часов за тридцать тысяч евро, а крыши над головой, живущего где-то под забором, на вокзале, — моя личная вера от этого вряд ли стала бы крепче. Я была вся поглощена собой, своим состоянием, и через него смотрела на жизнь. Мне казалось, что в мою душу достоин был заглянуть если уж не сам Ангел небесный, то истинный земной праведник. И Господь послал мне такую встречу. Для вразумления моей гордой, непокорной души.

Во сне я вдруг увидела свою покойную маму, а себя — девочкой. Мы шли в тот маленький храм на окраине города, куда мама всегда любила ходить. Мы вошли вовнутрь, перекрестились, положили поклоны и поставили свечи. Потом мама повела меня к священнику, бывшему настоятелем. Я всегда очень боялась его: густые брови, густая седая борода, строгий голос. Помню, как он говорил некоторым прихожанам, кто выпрашивал у него разрешения послушать службу сидя: «Здесь не театр, а храм Божий. Таким грешникам, как мы, нужно не сидеть, а стоять на коленях, и в слезах вымаливать у Господа прощения»

— Проснувшись, я поняла, куда следует идти. И немедленно набрала по телефону тот храм. Мне ответил его прежний настоятель и все тем же строгим голосом назначил час встречи. Дождавшись вечера, я пошла.

Встретив меня у входа, он пригласил не в храм, а к себе в дом, стоявший в ограде церкви. «Матушку вашу я хорошо помню, — сказал он, — праведной жизни была, Царство ей Небесное». К моему удивлению, он достал из большого альбома фотографию моей мамы, поставил ее на стол и тихо сказал:

«Господь Сердцеведец, покойная матушка ваша и аз, недостойный иерей, слушаем вас»

Как это всколыхнуло мою душу! Как взорвало ее изнутри! Я словно снова оказалась рядом с моей дорогой мамочкой, в ее любви, ласке, тепле, полном понимании — всем том, чего мне так не хватало. И потом этот образ Спасителя, который стоял в углу комнаты, а возле него теплилась лампадка. Мне казалось, что Сам Господь смотрит на меня, ожидая, что я открою Ему наглухо закрытые двери души. И я открыла, распахнула их, начав выплескивать все свои обиды, горечи, боли… Я говорила и плакала, говорила и рыдала, не в силах остановиться, сбрасывая с себя тяжелейший груз.

И тут… Мне до сих пор страшно вспоминать об этом. В молитвенной тишине, которая, как мне казалось, внимала каждому моему вздоху, каждому слову, я услышала… храп. Он мгновенно вывел меня из блаженного состояния, бросил снова в реальность моего бытия. Вначале мне даже показалось, что это было наваждение, слуховая галлюцинация, просто посторонний звук, доносившийся откуда-то. Но храп повторился, и, оглянувшись назад, я поняла, откуда он исходил: от спящего батюшки. Более того: от него страшно разило спиртным, этот омерзительный дух я только теперь ощутила, оставшись с ним в закрытом помещении. Все еще не веря своим глазам, я встала с колен и подошла ближе, но правда оставалась правдой: священник сидел в кресле сильно пьяный и, похрапывая, спал. То, что мне казалось поначалу просто водичкой в стакане, стоявшим рядом с ним на столе, оказалось недопитой водкой…

— Это был неописуемый ужас! Я вскрикнула — и батюшка тотчас очнулся от дремы.

«Простите, — он заворочался в кресле, пытаясь подняться, — я сегодня плохо себя чувствую. Вы, кажется, хотели мне что-то рассказать? Исповедаться?»

«Нет-нет!» — я опрометью бросилась оттуда, забыв обо всем на свете, охваченная отвращением к тому, что только что пережила.

Как описать то, что творилось в моей душе? Теперь она была отравлена злобой, ненавистью настолько, что при одной мысли о Церкви меня охватывало содрогание. Это чувство усилилось еще больше, когда один из моих знакомых семинаристов, узнав, к кому я обратилась, расхохотался: «Нашла себе духовника! Это же горький пропойца, которого давно пора отправить за штат. У нашего архиерея ангельское терпение, но и оно небезгранично. Место таких попов — дома на печке или на улице под забором»

«Но почему, — не могла понять я, — люди тянулись к нему? Почему он был духовником моей мамы? Не могу поверить, что мама не видела и не знала об этом пороке. Что влекло ее к этому пьянице?»

Но кипевшая на душе злоба, неприязнь, отвращение не давали мне разобраться во всем трезво, взвешенно. Ия упала еще ниже: дух злобы и неприязни привел меня в секту. «Помогли» друзья, давно ходившие туда. Христос для них был символом личного преуспевания в жизни, обогащения, материального достатка, цветущего здоровья — словом, всего, что не касалось души. О каком-то раскаянии, слезах, борьбе со страстями там не могло быть и речи. Сектанты исповедовали доктрину, согласно которой Христос искупил все человеческие грехи — раз и навсегда, поэтому от человека, наставляли они, не требуется ничего, кроме веры в Бога — ни постов, ни борьбы, ни ограничений, ни всего остального, на чем веками строилась жизнь православная. Все, чему учило Православие, ими осмеивалось, преподносилось как выдумки, решительно отвергалось.

В какойто момент у меня появилось сомнение: те ли это люди, за которых себя выдают? Особенно небольшая каста приближенных к пастору. Меня сильно смутило, насторожило то, что они предлагали уже окончательно втянутым в секту сдавать свою кровь — якобы на нужды тяжелобольных, нуждающихся в переливании. Но затем я узнала о неком странном обряде «причащения» этой кровью после того, как над ней совершались непонятные для непосвященных адептов оккультные действия.

«Это, — внушали нам, — и есть истинная кровь Христова, а не то, что…» Ну, вы понимаете, что внушали нам. До такого «причастия» допускали далеко не всех и далеко не сразу: лишь после того, как психика человека окончательно ломалась, он ставал всецело послушным воле пастора и его помощников. Но после принятия крови он окончательно превращался в биоробота, зомби, готового выполнить любую команду, любое распоряжение пастора: к тому времени мозг был совершенно блокирован и неспособен что-то анализировать, фильтровать, тем более критически воспринимать, что навязчиво внушали, вдалбливали, требовали.

Хотя, признаюсь, поначалу мне действительно было хорошо с этими людьми. Я ощущала, что нужна им, что со мной интересно, что являюсь членом одной счастливой христианской семьи. Боже, как я ошибалась! Им нужны были мои деньги, а также деньги моего отца, которого они через его любовь ко мне тоже стали превращать в покорного раба своей секты и ее пастора — хитрого, расчетливого, тонкого психолога, умеющего играть на самых сокровенных струнах обманутых, доверчивых душ. Но папа, как я уже говорила, был человеком прагмагического склада ума, и он смог быстро раскусить эту публику, понять, к чему они склоняли нас: получить бесконтрольную власть над бизнесом, имуществом, акциями. От этого у меня возникли серьезные проблемы с отцом. Он всеми силами старался вырвать меня из-под влияния сектантов, а те, напротив, яростно старались меня удержать, сменив прежнюю ласку и любовь на угрозы, запугивание карами небесными, которые меня, якобы, ждали за дерзость и ослушание пастору.

— Моя психика не выдержала этой борьбы: она надломилась — и я попала в психиатрическую клинику. Все, что со мной происходило там, было не просто тяжелой болезнью — это было настоящее беснование. Злые духи, уже полностью овладевшие моей душой, стали терзать меня изнутри, как дикие звери. Чтобы избавиться от этих невыносимых страданий, я кричала, рвала на себе волосы, хваталась за нож… Меня привязывали к кровати, давали сильные дозы успокоительного, но демонические силы, сидевшие и царствовавшие во мне, рвали все узы, бросали к решеткам на окнах, метали по коридорам…

В таком состоянии меня и увидел отец Лаврентий. А потом я — его. Я увидела — нет, не лицо, а настоящий лик, склоненный надо мной в глубоком сострадании и скорби.

«Как зовут тебя?» — старец ласково улыбнулся, тронув мою руку своей широкой ладонью.

Я не помнила даже своего имени. Ничего не помнила, не осознавала, где я, что со мной творится, в каком времени живу, в каком измерении. Моей сутью были лишь страдания и боль. Старец поднес к моим губам крест, дав приложиться:

«Тебе станет лучше»

Но стало хуже. Едва коснувшись Распятия, я не закричала, а зарычала, как лесной зверь, — зарычала так страшно, что даже стоявшие рядом санитарки в ужасе отпрянули назад и стали истово креститься. Но старец оставался спокоен.

«Оставьте ее! — грозно сказал он, глядя мне в пылающие злобой глаза. — Именем Иисуса Распятого заклинаю, повелеваю вам: оставьте ее! Выйдите вон!»

Я ощутила, как некая сила заслонила мне горло, стараясь выйти, вырваться наружу. Не в силах уже ни бороться, ни кричать, я раскрыла рот, оттуда пошла пена, а потом раздался оглушительный звон стекол в палате: они разлетелись на мелкие осколки, словно туда ударилась огромная птица. Когда, отдышавшись, пришла в себя, то снова увидела этого благообразного старца: теперь он поил меня святой водой.

«Приходи ко мне, — ласково сказал на прощанье. — Твоей душе нужен хороший врач»

«Кто он? — я ничего не могла понять, что со мной произошло, но ощущала во всем теле легкость и свободу. — Мой папа пригласит его»

«И папа пусть приходит, — старец улыбался. — Вместе приезжайте. А врача этого все знают. Имя Ему — Христос»

— Отец Лаврентий, оказывается, навещал старушку, лежавшую в этой же клинике с полной потерей памяти. Она была давней прихожанкой батюшки и узнавала лишь его одного, когда он приходил к ней со Святыми Дарами. Я лежала в соседней палате, батюшка услышал мои нечеловеческие страдания и не мог пройти мимо. Так отец Лаврентий вошел в мою жизнь, став с того времени духовным отцом и наставником. Я открыла ему всю свою душу, но открыла так, что между моей прошлой жизнью и нынешней пролегла глубокая пропасть. Стоя перед святыми образами вот в этой самой церкви, я дала твердое слово с Божьей помощью исправить все, что теперь осознавала как тяжелый грех, отступление от Христа. Отец Лаврентий тоже стоял рядом со мной и плакал, вымаливая меня у Спасителя, прося милости и прощения.

Мы стали очень близки. Признаюсь, так близка в откровениях я не была с родным отцом и даже со своей покойной мамой. Но не давала покоя судьба отца Георгия — того самого батюшки, которому благоволила моя мама и который был в плену страшного порока пьянства. Я не знала, чем помочь. И, после долгих раздумий, решилась ехать к нему. Войдя снова в его дом, я упала перед ним на колени, умоляя в слезах поехать к отцу Лаврентию.

«Оставь меня, дорогая, — он поднял меня с пола и обнял, — я тяжело болен и ничего не могу поделать с этой бедой. Господь попустил мне эту брань, а я, грешный, бессилен… Прости меня, Господи…»

Он разрыдался.

«Я ведь пью, — он перешел на шепот, — бочку… Даже бочки бывает мало»

Я снова рухнула перед ним на колени, дав слово не уезжать отсюда, пока он не согласится ехать со мной вместе. И отец Георгий согласился.

Мы шли пешком в сторону Погоста по непролазной грязи. Была уже ночь, в лицо дул сильный ветер, глаза застилал мелкий, волнами накрывавший нас дождь. И вдруг среди этой разгулявшейся непогоды, прямо посреди поля, мы увидели одинокую фигуру старца. То был отец Лаврентий. Он сам, по наитию духа, вышел навстречу своему собрату. Он обнял его, а потом возгласил громким голосом, стараясь перекричать вой ветра:

«Отец Георгий, Господь Сердцеведец, сей грозный ветер и аз, недостойный иерей Лаврентий, слушаем тебя!»

Он почти слово в слово повторил то, с чем обратился ко мне когда-то сам отец Георгий. И тот, пав перед старцем прямо в грязь на колени, стал горько, с плачем каяться в своих грехах, прося у Бога прощения и помощи. Плакала и я, упав рядом. Плакал сам старец…

Господь услышал нашу молитву. Отец Георгий совершенно порвал с прежним пороком, а его молитва за пораженных тем же недугом стала иметь особую силу и дерзновение перед Богом. Он горячо, с сокрушенным сердцем просил прощения у своих прихожан за то, что его пагубное пристрастие к спиртному стало для многих соблазном. Люди же не таили на него зла, понимая, через какую страшную, какую изнурительную личную борьбу прошел их наставник, осознав свой грех. Года через два после этого он мирно отошел ко Господу, оставив о себе самую светлую и теплую память. О прежнем недуге никто больше не вспоминал, словно и не было его.

А моя судьба сложилась так, что после смерти родного отца я улетела за океан, туда, где живет мой муж, а теперь и вся наша дружная семья. Там у нас все: бизнес, друзья, дом. Рядом — православный храм, построенный на средства выходцев с нашей святой земли. Туда теперь ходим, там вместе молимся. Память об отце Лаврентии свята для нас. Как жаль, что я не застала его живым. Надеюсь, мы побываем на его могилке?..

Отец Игорь уделил гостье много внимания и времени. Он слушал, ни словом не перебивая, стараясь понять тайну, так странно, так удивительно связавшую воедино его — отца Игоря, судьбу этой незнакомки и ее духовного отца — ничем незаметного сельского батюшки, такого же отшельника, каким был теперь и сам отец Игорь в глазах своих друзей. А всех их еще более странным образом связала эта глушь, окруженная дикими, лесами, топями, глубокими оврагами и безлюдьем.

Помолившись в храме, отец Игорь пригласил гостью к себе домой, там угостил уже своим чаем, настоянным на здешних целебных ароматных травах, а потом вместе с ней пошел за село, где под кронами густых деревьев раскинулось небольшое кладбище. Тут и был упокоен предшественник отца Игоря — старец Лаврентий.

Ракита

Совершив литию на могилке, отец Игорь учтиво поклонился гостье, благодаря за интересный и поучительный рассказ. В этой встрече он тоже чувствовал некий особый промысел Божий который привел его в здешние места на пастырское служение.

— Сказать по правде, я не знаю об отце Лаврентии ничего, кроме того, что он прослужил у нас настоятелем с того времени, как храм возвратили церковной общине, а это немногим более десяти лет. Буду вам очень признателен, если вы мне расскажете о нем, о его жизни, если, конечно, вам о ней ведомо.

— Отец Лаврентий был человеком очень скромным, — Ольга положила на могилку букет полевых цветов и поцеловала крест. — О себе он рассказывал мало, в основном лишь факты, которые так или иначе касались других, или же для духовного назидания. Его жизнь была необычайно смиренной, свое собственное «я» он ставил ниже других. Он умалялся перед всеми, даже перед такими закоренелыми грешницами, как я. Он был истинный монах: его сердце не лепилось, не привязывалось ни к чему земному, а душа горела молитвой. Молитва была его ненасытной пищей, она ему заменяла все, без чего не можем обойтись мы, грешные. Без молитвы я его почти никогда не видела. Даже когда он общался с людьми, его ум и сердце были обращены к Богу, во время же служений батюшка молитвенно горел, пылал, и жар этого пламени невольно передавался всем, кто находился рядом.

А вот факты его биографии мне мало ведомы. Знаю, что после того, как их монастырь закрыли, всех монахов, кто противился этому решению, арестовали и сослали в заключение. Выжил только отец Лаврентий, отбыв там почти 15 лет. Долгое время жил, как говорится, «по людях», которые давали ему приют, делились куском хлеба: пребывание в концлагере в зоне вечной мерзлоты сильно подорвало его здоровье, на физический труд совершенно не хватало сил, а молитве он всецело отдавал то, что теплилось в нем, ничуть себя не жалея. Без молитвы, без служения Богу он не мог прожить и дня: лиши его этого счастья — и все, нет старца. У него не было никаких тайн, его душа, ее состояние были открыты, понятны: ни тени лукавства, ни намека на превосходство над собеседником. Вся его жизнь в Боге была примером для нас, от нее мы сами начинали возгораться и пламенеть огнем веры.

Ольга помолчала, о чем-то вспоминая, тихо утирая слезы. А потом взглянула на отца Игоря и кротко улыбнулась.

— Вы, наверное, будете очень удивлены, но у меня к вам есть одно поручение.

— От кого же? — улыбнулся и отец Игорь.

— От отца Лаврентия. Не удивляйтесь. Его дух пребывал в таком возвышенном состоянии, что многое из того, что нам кажется странным — и тогда, и теперь, для него было открыто, понятно. Хотя…

Она задумалась.

— Нет, я не смею лезть своим грешным умом в такие тайны. Просто скажу, что в последнюю нашу встречу отец Лаврентий велел мне рассказать одну историю тому батюшке, который придет на его место после смерти. Видимо, отец Лаврентий чувствовал свою кончину, поэтому отдавал близким людям последние поручения. Теперь мой долг выполнить одно из них.

Отец Игорь тоже стал серьезным и задумчивым.

— Коль такова воля почитаемого вами старца, то мой долг выслушать вас.

Ольга положила руку на могильный крест:

— Пусть это святое место будет во свидетельство тех слов, которые буду говорить со слов самого отца Лаврентия. Но прежде хочу спросить вас, отче: вы слыхали что-нибудь о раките?

— О раките? — изумленно взглянул отец Игорь. — Кроме того, что известно всем, ничего больше.

И стал декламировать по памяти:

Ворон к ворону летит,

Ворон ворону кричит:

— Ворон! Где б нам отобедать?

Как бы нам о том проведать?

Ворон ворону в ответ:

— Знаю, будет нам обед;

В чистом поле под ракитой

Богатырь лежит убитый.

Кем убит и отчего,

Знает сокол лишь его,

Да кобылка вороная,

Да хозяйка молодая…

Ольга улыбнулась, ничего не сказав в ответ.

— Правда, помню еще одну вариацию на эту же тему, но не помню откуда:

В чистом поле под ракитой,

Где клубится по ночам туман

Эх, там лежит, в земле зарытый,

Там схоронен красный партизан.

Партизан отважный, непокорный,

Он изъездил тысячи дорог,

Эх, да себя от мести черной,

От злодейской пули не сберег…

— Ого, какие познания народного творчества! — удивилась Ольга. — Но нет, это все не то. Как говорится, не та песня, не на ту тему и не про тех героев. А такие строчки вам знакомы:

Редеет ночного тумана покров,

Утихла долина убийства и славы.

Кто сей на долине убийства и славы

Лежит, окруженный телами врагов?

Уста уж не кличут бестрепетных братий,

Уж кровь запеклася в отверстиях лат,

А длань еще держит кровавый булат…

Отец Игорь в ответ лишь пожал плечами, ожидая дальнейшего рассказа своей гостьи.

— «Долина убийства и славы» — это, между прочим, то самое место, где мы сейчас находимся. Или примерно то. Как утверждают историки, много веков тому назад здесь происходили страшные кровавые битвы русских ратей с монголо-татарскими полчищами. Трупами убитых с обеих сторон здешние поля были устланы, усеяны. Не зря эта деревенька, где испокон веков жили люди, получила такое непривычное для живых название: Погост. А поле, что сразу за ним, знаете, как называется? Тоже непривычно: Убитое.

— Интересный экскурс в историю, — задумчиво сказал отец Игорь, понимая, что все это — лишь присказка. А весь рассказ еще впереди.

— Есть одна легенда, быль, — продолжила Ольга. — Даже две, но обе похожи своим главным героем. По одной из них, когда орда иноверцев окружила здешний монастырь, то поставила перед монахами условие: либо отрекаетесь от Христа и принимаете нашего бога, или… И тогда из ворот обители вышел монах-богатырь: высокого роста, могучий, словно с древней былины. По преданию, то был известный в здешних краях разбойник, главарь шайки, которая грабила всех, кто им попадался. Но что-то надломилось в душе этого свирепого человека, он раскаялся и ушел в монастырь.

— Вот это я уже точно знаю, — улыбнулся отец Игорь. — «Вдруг у разбойника лютого совесть Господь пробудил»

— Да-да, именно так. Совесть Господь пробудил. И когда монастырь оказался в окружении, без всякой защиты, этот благоразумный разбойник вышел из ворот и громогласно сказал: «Кто отречется от Христа — да будет Им навеки проклят!» И первым смиренно склонил голову под татарский меч. А следом за ним — все монахи. Все до одного! Так и сложили тут свои головушки.

По другой же легенде, очень схожей на первую, этот самый разбойник, ставший монахом, благословившись у игумена, вышел сам на битву с целым полчищем басурман, разорявших православные святыни, и в неравном бою погиб.

— Но причем тут ракита, с чего мы начали разговор? — отец Игорь продолжал внимательно слушать Ольгу.

— А притом, что в былинных песнях как раз и поется об этом легендарном богатыре, лежащем убитым под ракитой. Да и самого этого богатыря, оказывается, тоже звали… Ракитой. И есть такая легенда, что вовсе он не погиб, а ушел в здешние леса и стал отшельником. И там живет… До сих пор…

— Как это до сих пор? — оживился отец Игорь. — Вы хотите сказать, что он… до сих пор…

— Вот как раз об этом мне поведал отец Лаврентий. И вам велел передать то же самое.

— И для чего же? То, что было, — быльем поросло. Быль она и есть быль. Полуправда, полусказка, полу…

Ольга не спешила с ответом.

— Я хочу сказать, что не берусь постичь своим грешным умом те тайны, которые были открыты батюшке Лаврентию. Но тоже думаю, зачем он велел вам рассказать обо всем этом? Наверное, для того, чтобы вы были готовы к встрече с…

Она замолчала, пристально глядя на отца Игоря. Молчал и тот.

— …С тем самым былинным героем: разбойником, монахом и богатырем.

— Так вы только что убеждали меня в том, что он был убит. И лежит убитый. Под той самой ракитой. Или лежал. Но там же.

— Да, лежал. Да, убитый… Не знаю. Ничего не знаю. А вот то, что тут есть какая-то тайна — это правда.

Она вдруг перешла на шепот:

• — Однажды батюшка Лаврентий ушел по каким-то делам в лес и… заблудился. Это здесь лес, а дальше, вглубь — настоящий бор. Не было его несколько дней. Такого раньше не случалось. Мы подняли всех на ноги: и милицию, и спасателей, и местных старожилов, кто знает каждую лесную тропку. Тщетно. Нам говорили, что с таким лесом шутки плохи. Не один смельчак, бывало, ушел — и как в воду канул. Мы совсем пали духом, да тут отец Лаврентий сам объявился. И сразу в храм на молитву. С той поры раз в год, в Великий пост, уходил он на несколько дней в лес, беря с собой Запасные Дары. Куда, зачем, кому? Мы не дерзали спрашивать. Да и сам он не спешил посвящать в эту тайну. Лишь несколько раз напомнил мне ту быль и велел передать после своей смерти тому, кто придет служить сюда. Мне же, грешной, осталось лишь исполнить волю батюшки, а вам, отец Игорь… Не знаю даже, что добавить к этому рассказу. Лишь одно: да будет на все воля Твоя, Господи!

Отец Игорь проводил гостью назад в аэропорт со своими друзьями-священниками на их машине. По дороге Ольга попросила остановиться возле крупного международного банка и ненадолго зашла туда. Возвратившись, она протянула отцу Игорю банковскую карточку:

— Это на ваши нужды, отче. Думаю, вы распорядитесь вполне благоразумно. Единственная моя просьба к вам… Нет, две просьбы: поставьте на могилке батюшки Лаврентия памятник, достойный его праведной жизни. А вторая просьба: помогите местному сельсовету провести к вам хорошую дорогу. Та, что есть, — не дорога, а сплошная мука и издевательство над людьми. Тут на все хватит.

Расставшись, отец Игорь поспешил домой.

— Интересно, сколько тебе эта дамочка «отстегнула», — насмешливо сказал отец Виктор, сидевший за рулем.

— Коммерческая тайна? — рассмеялся отец Владимир, хлопнув отца Игоря по плечу.

— Никаких тайн. Можем прямо сейчас зайти и проверить.

Друзья остановили машину возле уличного банкомата, и отец Игорь вставил туда подаренную банковскую карточку. От суммы, что высветилась на дисплее, он обомлел: она была с четырьмя нулями! К тому же в самой престижной иностранной валюте. Обескураженный, он возвратился в машину.

— Ну и что там? — рассмеялись друзья, глядя на него. — Ноль целых и фиг десятых? На бутылку кефира хватит?

— На бутылку кефира?.. — все еще не в силах прийти в себя, ответил тот. — И на булочку тоже… С маком…

— Знаю я этих добродетелей, — поняв по-своему замешательство друга, продолжил отец Владимир. — На рубль помогут, а на сто растрезвонят. «Не надейтеся на князи, на сыны человеческия» На себя надейся, отец, и на друзей верных. А будешь надеяться на подачки — отшельником и сгниешь. Думай и решай.

— А что решать? — отцу Игорю хотелось переключить разговор на другую тему. — Сегодня отоспитесь, завтра пойдем в лес, здешнюю красу вам покажу, в городе такой никогда не увидите.

Отец Игорь рано утром снова ушел в храм служить Литургию, пока гости еще крепко спали. На дворе было пасмурно и сыро. Возвратился нескоро: после службы, взяв Запасные Дары, он ушел причащать тяжелобольную, которую соборовал накануне, а потом — на другой край села соборовать умирающую старушку. Когда уставший и ничего с утра не евший возвратился домой, гостей не было.

— А где же?.. — растерянный отец Игорь кивнул на комнату, в которой они расположились.

Матушка Елена ничего не ответила, а лишь заплакала, отвернувшись к окну, за которым снова начинался затяжной дождь. Гости уехали.

Помяни меня Господи

Отец Игорь снова возвратился в храм, готовясь к вечерней службе. Следом вошла Вера, которую за ее ревность к молитве неверующие в деревне звали «святошей». Она любила молиться: и дома, и в храме со всеми вместе, и одна, опустившись перед святыми образами. Где бы ни была — а она трудилась дояркой на ферме — ни одного дела не начинала без молитвы. Все над ней смеются, потешаются, поддевают, а она одно — творит молитву. Молилась искренно, слезно, горячо — когда по молитвослову, когда своими словами, а когда просто замолкала, давая возможность молиться сердцу. А вот петь в хоре стыдилась: в детстве отшучивалась — в лесу, дескать, гуляла, да там ей медведь ненароком на ухо наступил. По той же причине отсутствия слуха не лезла и в чтецы, больше любила слушать, как поют или читают другие.

Она вошла в храм и, взяв благословение у отца Игоря, со слезами припала к образу Богоматери «Всех скорбящих Радосте».

— Опять обижает? — из алтаря спросил отец Игорь, услышав всхлипывания.

В ответ всхлипывания перешли в плач.

— Матерь Божия, Царице Небесная, Заступница наша, пробуди Ты его от спячки, встряхни, погибнет ведь. Жалко: мужик он добрый, работящий, жизнь свою готов положить за нас, а неверующий… Пробуди его сердце, не дай ему помереть без покаяния. Не приведи Господь! Годы-то наши давно немолодые, здоровья никакого, а он все живет в том времени бесовском…

Тот, о ком так горячо, слезно молилась Вера — Назар Аверцев — сидел в хате: угрюмый, раздраженный.

«Опять поперлась в свою богадельню, — в душе закипал он. — Все бабы как бабы, по домам сидят, рядом с мужиками, делом занимаются, а этой дуре лишь бы лбом бить в церкви да руки попам лизать. Тьфу!»

Он матерно выругался, плеснул в стакан самогонки и залпом выпил.

«Понаделали себе праздников, бездельники, — продолжало кипеть на душе. — Гуляй хоть каждый день: то Петра, то Ивана, то Маньки с Танькой… Дня святого лентяя не хватает. Как раз для таких богомольных шалопаев. Обрадовались, что им все разрешили. Забыли, как сидели, поджав хвосты, пикнуть боялись, чтили советские праздники. А теперь все верующими стали, в церковь побежали. Эх, некому вам дать прикурить, уходит старая гвардия, а на ее место пришла шпана, босота. «Кто был ничем, тот станет всем». Ворюги бизнесменами стали, босяки в депутаты полезли, холопы — в большие начальники, кухарки с проститутками в министрах оказались. Хорошенькое времечко настало, веселое»

Снова грязно выругавшись, он лег на кушетку, надел очки и открыл старый номер газеты «Правда»: в доме хранились несколько подшивок партийных изданий советской эпохи. Полистав, тяжело вздохнул, продолжая раздумывать:

«Вот это было время! Как жили! Знали, где правду искать — без всяких богов и попов. Экономика развивалась, дети рождались, росли, о старых людях заботились, страну уважали, боялись. А что теперь? Одни голые задницы, поножовщина, бардак вперемежку с рекламой. Какую страну профукали, какую мощь! Пропили, прожрали, проср…»

Он поднялся и растопил печку, поставив сверху ведро воды.

«Людей ни во что не ставят. Все равно, что мусор: кинул в огонь — и сгорел. Засыпали землей — и нет человека. В жизнь какую-то загробную верят, басни рассказывают. Жизнь тут: одна-единственная, поэтому брать от нее нужно по максимуму. Делится, конечно, тоже нужно, но жизнь человеку дана одна. А все остальное…»

Он взглянул на иконы в углу и махнул рукой.

«Написали разных сказок бабушкиных и сами же в них верят»

Он взял лежавшее под иконами Евангелие и, наугад раскрыв, стал читать:

«Вели с Ним на смерть и двух злодеев. И когда пришли на место, называемое Лобное, там распяли Его и злодеев, одного по правую, а другого по левую сторону. Иисус же говорил: Отче! прости им, ибо не знают, что делают. И делили одежды Его, бросая жребий. И стоял народ и смотрел. Насмехались же вместе с ними и начальники, говоря: других спасал; пусть спасет Себя Самого, если Он Христос, избранный Божий. Также и воины ругались над Ним, подходя и поднося Ему уксус и говоря: если Ты Царь Иудейский, спаси Себя Самого. И была над Ним надпись, написанная словами греческими, римскими и еврейскими: Сей есть Царь Иудейский.

Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? и мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидеши в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю»

«Интересное правосудие, — Назар вдруг задумался. — Взять и простить. Кого? Разбойника. У нас бы впаяли на всю катушку. За пару колосков «пятнашку» давали без всякого суда и следствия. А тут взял вот так и простил. Да еще в рай взял. Представляю, какой там переполох был: первым входит не святоша, а разбойник, бандит с большой дороги. Странное правосудие…»

Он полистал еще, рассматривая картинки, — книга была старая, в кожаном переплете, на двух боковых замках, доставшаяся Вере от бабки, а той — еще от кого-то из предков. От книги веяло временем, молитвами, теплом.

«И разбойник себя повел интересно. Помяни меня, говорит, в Твоем Царствии. Не стал ругать, смеяться, как его подельник. А что-то, видать, шевельнулось в сердце. Ишь как совесть в нем проснулась: поделом нам, говорит, досталось…»

Назар снова задумался, не спеша закрывать и класть книгу на место.

«А меня бы простил? После всего, что в моей жизни было… А уж сколько всего было! Гнал я этих святош крепко, Верка моя до сих пор терпит, только сопли утирает, когда начинаю ее за эти хождения в церковь костерить. Не понимаю всего этого, не научен. Вся жизнь моя отдана партии, а где партия — там боженьке места нет. Эх, Сталина бы сейчас да Лаврентия Павловича, посмотрел бы я, в кого бы вы поверили, по каким чуланам да чердакам свои книжки с иконами попрятали. Свободы им, видишь ли, захотелось. Нашим людям не свобода, не боженька нужны, а хороший кнут. Тогда порядок в стране настанет, а демократия, дерьмократия — не для нашего брата».

Но евангельский образ Христа Распятого и двух разбойников не шел из головы.

«Один разбойник, значит, всякими словами поливал, а другой умнее всех оказался. Даже умнее своего подельника, такого же бандюгана. Ну не сказки? Хотел бы я глянуть на эту сказку в жизни. Как бы их Бог простил бы, например, мне. Или та же Верка моя. Как же, простила бы…»

С этими неотвязчивыми мыслями, которые кружились у него в голове все больше и больше, Назар прилег и, не выпуская Евангелие из рук, задремал.

— Вера, — отец Игорь вышел из алтаря, услышав, что та оторвалась от молитвы и подошла к подсвечнику.

В храме по-прежнему никого больше не было.

— Вера, хотел кое о чем спросить вас, как старожила. Вы ведь здесь всех и все знаете.

— Как и меня, грешную, — улыбнулась та.

— Тогда расскажите мне, что вы знаете или слышали о той странной истории с какимто не то монахом, не то еще кем, кто у вас, поговаривают, в лесу уже много лет живет. Даже не лет, а веков. Что это за сказка такая?

Вера снова усмехнулась и задумалась.

— Да что я, грешная, знаю? То же, что и все. Таких сказок по нашим лесам столько бродит, что если каждой верить, то… Хотя, с другой стороны, мудрые люди как считают? Сказка — ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок.

— И что же в ней, сказочке той, ложь, а что — намек?

— Ой, батюшка родненький, — махнула Вера, — об том надобно грамотных людей расспрашивать. А я кто? Ничего, кроме своих коров да двора не знаю. Уж простите меня, окаянную.

— Так-таки ничего не расскажете?

— А что расскажу? Что все — то и я. Болтают, что живет в здешнем лесу, за Дарьиной гатью, один отшельник. Кто он таков, откуда? Всякое плетут. И что он монах, и что это чья-то душа нераскаянная, неприкаянная ходит, места себе не найдет…

— Дарьина гать? — поспешил уточнить отец Игорь. — Что за место такое?

— Обычное место, у нас таких полно, куда ни сунься, — снова махнула рукой Вера. — Там начинаются непроходимые болота, и через одно из них проложена та самая гать, настил то есть. С него, говорят, прыгнула прямо в топь одна здешняя девушка, сиротка, Дарьей ее звали. Не вынесло сердце измены — и кинулась в омут с горя, прости ей Господи, коль так на самом деле было. Вот за ту гать у нас никто не ходит, боятся. Отте ль, старые люди говорят и верят, начинается то место, где отшельник обитает. Туда не смей ступать ни ногой! Сплошные болота, трясины, овраги, коряги — короче, гиблое место: и для людей, и для зверей. Не верится мне, что там кто-то жить может, да еще, как вы говорите, столько лет или даже веков.

— То не я говорю, а здешние легенды.

— Ой, батюшка, верить всем, кто что говорит — голову потерять можно. Хотя…

— Что? Что «хотя»? — отец Игорь почувствовал, что Вера продолжит свой рассказ.

— Маме моей покойной рассказывал еще ее дед, что за той гатью действительно живет некий отшельник, старец. И даже видывал его дедов родной брат, когда однажды ослушался старших и пошел за Дарьину гать. Поди, недели две его искали, думали, что утоп или зверь дикий загрыз, а он живехонький возвратился. Только каким-то другим стал: был шустрый, озорной, дерзкий даже, а вернулся тихим, словно подменили его. Повзрослел — не стал жениться, а в монастырь ушел, там и помер. Больше ничегошеньки не знаю, простите.

Она смиренно поклонилась.

— И на том спасибо, — отец Игорь увидел, что народ собрался для вечерней службы. — Давай-ка начинать, время уже.

И, зайдя в алтарь, возгласил начало.

Вера очень удивилась, когда, возвратившись после окончания службы домой, не услышала ничего, чем ее всегда встречал Назар: недовольным ворчаньем, возней, руганью. Было подозрительно тихо: и во дворе, и в доме. Пройдя дальше, Вера, наконец, увидела своего мужа: тот лежал на кушетке, укрывшись с головой старенькой фуфайкой.

— Дед, ты никак захворал? — Вера подошла к нему и потрогала горячий лоб.

— Вера, — вместо ответа раздался из-под фуфайки глухой голос, — ты бы меня смогла простить? Вот такого, каков я есть. И после всего, как я тебя… как мы… за то, что ты в церковь…

— Господи, помилуй!

Вера перекрестилась на образа, быстро разделась и снова кинулась к Назару.

— Дед, да что с тобой? Ты, случаем, не тяпнул лишнего? Признавайся: тяпнул?

Она покосилась на почти пустую бутылку водки, стоявшую на столе. Назар не шелохнулся, продолжая лежать.

— Верочка, ты не ответила: простила бы ты меня? Вот так, запросто, как Бог простил того разбойника с большой дороги. Смогла бы?

— Назарушка, — не на шутку разволновалась Вера, — да какие могут быть обиды? Мы с тобой такую жизнь вместе прожили, вон каких трех орлов на ноги подняли, двух красавиц-дочек. Все наперебой к себе в гости зовут. Да что с тобой? Никак захворал?

Назар откинул фуфайку и ласково взглянул на Веру:

— Нет, Верочка, не захворал. Все в порядке. Просто помирать буду.

— Помирать? — та в ужасе всплеснула руками. — Давай скорую вызовем? Хотя, пока сюда приедет, мы все помрем. Побегу к фельдшеру. Я мигом.

— Погодь, Вера, — Назар поманил ее к себе. — Никакого фельдшера не нужно. Позови мне лучше своего попа, душу хочу открыть ему перед смертью.

— Господи, помилуй, — снова всплеснула руками Вера и, накинув старенькую поношенную фуфайку, в какой ходила на ферму, помчалась к отцу Игорю.

Выслушав Веру, в слезах поведавшую о нежданной беде, тот отнесся к этому очень серьезно.

— Нужно спешить, — он сам стал поторапливать Веру, — без напутствия Святыми Дарами ему будет очень страшно перейти в другую жизнь. Лишь бы он раскаялся во всем искренно, от чистого сердца. А суждено ему пожить еще или подоспело время помирать — на то воля Господня.

И, взяв в храме Запасные Дары, они почти бегом поспешили к дому Веры.

Назар лежал бледный и уже агонизировал.

— Батюшка, — он судорожно схватил отца Игоря за руку, — скажите честно: Бог простит меня? Я ведь Ему много чего плохого сделал. И хаял Его, и Верку бил за то, что в церковь шла. И много еще чего такого… Простит?

— Простит, — сказал отец Игорь, ответив на мертвую хватку Назара теплым пожатием своей руки. — Простит, если искренно раскаиваетесь во всем этом.

— Готов раскаяться, да времечко мое все вышло. До утра не дотяну, помру. Простит? Простит?..

— Простит, — теперь отец Игорь не выпускал слабеющих рук Назара.

— Такого не бывает… Такое не прощают, что я Богу сделал… Себе тоже сделал: пил, гулял, жену бил, словами разными душу чернил… Как такое можно простить?

— Можно. Потому что Господь нас всех любит.

— И меня? — Назар приподнялся на кушетке.

— И вас. И всех. Потому Сына Своего на смерть отдал, чтобы Его смертью искупить грехи наши. Вы трех сыновей вырастили, так? А могли бы отдать хотя бы одного на смерть. Вот так сказать ему: «Иди, сынок, и умри за этих людей. Умри за пьяниц, блудников, развратников, матерщинников». Могли бы?

— Нет, ни за что. Такого не бывает. Не может быть.

— А Господь смог. Любовь у Него к людям такой силы, что Он отдал Своего единственного Единородного Сына на растерзание, оплевание, а потом и лютую смерть на Кресте.

— Господи… — прошептал тот, впадая в предсмертное беспамятство.

Отец Игорь поспешил накрыть его епитрахилью:

— Вы раскаиваетесь в том, что в вашей жизни было плохого?

— Каюсь, батюшка… Грешен во всем… Каюсь…

Отец Игорь прочитал над умирающим Назаром разрешительную молитву, потом обнял Веру, чтобы утешить ее.

— Да, вряд ли до утра дотянет.

Та всхлипнула и тоже прильнула к батюшке.

— Неужели такое бывает? — она кивнула в сторону Назара. — Таким безбожником был и вдруг… Неужто такое может быть?

— Вы же сама видите. Это вам не за Дарьину гать ходить да слухам разным верить.

Назар в слезах глубокого сокрушения над своей грешной душой принял из рук отца Игоря Святое Причастие, еще оставаясь в сознании, не переставая просить прощения за богохульство, которым жил многие годы. Но когда батюшка и Вера, совершив благодарственные молитвы, вновь нагнулись над Назаром, тот уже не дышал. Однако его лицо светилось удивительным спокойствием: на нем не было и следа какого-то предсмертного страдания, боли, гримас ужаса встречи нераскаянной души с небесным правосудием. Она успела принести раскаяние: в последнюю минуту, как тот разбойник. И теперь уходила к своему Судье небезнадежной…

Рядом лежало раскрытое Евангелие. Отец Игорь негромко прочитал: «Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? и мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю»

Вся церковная община молилась за новопреставленного: по очереди читали Псалтирь, а сам отец Игорь неотступно служил сорокоуст. На сороковой день Вера в слезах радости пришла к батюшке:

— Видать, простил Господь моего Назарушку.

И открыла ночное видение:

— Я вдруг увидела его — и не как-нибудь, а распятым на месте того благоразумного разбойника. Висит, страдает, прибитый ко древу, весь кровью истекает. Самого Спасителя не вижу: недостойна я видеть Его живой лик даже во сне. А только слышу, как Назарушка просит, умоляет Его со стоном: «Помяни меня, Господи!». А в ответ ему — голос: «Ныне же будешь со Мною в раю» Простил, видать. Услышал его раскаяние, принял…

Дарьина гать

Через несколько дней, как отпели, похоронили Назара, отец Игорь, не переставая думать над тайной здешней легенды о таинственном лесном отшельнике, решил сам взглянуть на то место, которое называлось Дарьиной гатью и с давних времен пользовалось дурной славой.

— Батюшка, оно вам нужно? — решил было отговорить его Максим Заруба — охотник, знавший здешние места и тропы, как свои пять пальцев, излазивший все дебри и болота вместе со своим неотлучным спутником — собакой Баграем, безошибочно выводившей его туда, где был зверь или много рыбы. — Вам что, болот по деревне мало, чтобы еще в лесу ноги мочить? Там ведь не лужицы, а настоящие озера болотные, топи. Не успеете ойкнуть, как с головой по макушку увязните. Кто туда влез, обратно никого не смогли вытащить.

— Ты же рядом будешь? — рассмеялся отец Игорь. — Вот меня и вытащишь. Иль бросишь?

— Пустая это затея, батюшка, — тот не поддавался уговорам, — можете любого расспросить: ничего интересного нет. Комарья полно, мошек разных, сырость, гниль. Что там смотреть, чем любоваться?

Но отец Игорь настаивал на своем и, вняв просьбам, Максим назначил час, когда они должны были выйти в путь.

— Оно бы и недолго идти, коль по прямой да по нормальной дороге, — стал объяснять он. — Туда ведь не дорога, а бурелом сплошной. Да и по прямой никак не получится, только в обход. Пока дойдем до той самой гати Дарьиной, поди, часа три с гаком, оттуда столько же, да там неизвестно что и как. Хочется вам, батюшка, приключений искать. Сидели бы со своей матушкой, будет за вас нервничать, волноваться.

— Ей не привыкать. Значит, на зорьке выходим?

— На зорьке мы уже в лесу должны быть. Зайду раньше, будьте готовы: рюкзачок за плечи, ну и в рюкзачок на перекус в дорогу. Ушицей я вас, так и быть, сам угощу. Рыбных мест хороших там много. С голоду не помрем, коль не утонем.

На небе еще горели звезды, когда они вышли. Баграй в предвкушении охоты на дикого зверя рвался вперед, подгоняя хозяина и его напарника.

— У него нюх не собачий, а волчий, — Максим погладил своего любимца. — Он ведь у меня наполовину собака, а наполовину волк.

— Как это? — удивился отец Игорь.

— У нас так делают: привязывают собаку-суку в лесу, когда та только-только начинает гулять, и оставляют на пару дней одну. Волки самку никогда не тронут, в смысле не загрызут, а вот жизнь новую подарят. И тогда щенята появляются на свет особой породы. Мне Баграя старый лесник подарил: жил он, кстати, недалеко от той самой гати.

Они помолчали, наслаждаясь предрассветной тишиной, свежестью, запахами.

— Лесника того Косым звали. Жил с одним глазом, второй почти ничего не видел, а тот, что здоровый, не глаз был, а алмаз. Любую птицу стрелял с лету, белку, любого пушного зверька тоже в глаз без промаха целил, чтобы шкурку не испортить. Не человек, а живая легенда. Хотя нет его уже, помер года два назад. Жил отшельником — отшельником и помер. А ведь что интересно: ни один зверь его не тронул: лежал возле своей хижины, пока на него не наткнулись. Зверь его боялся, но и уважал. Косой с ними умел общаться. Языки, что ль, их знал — никто не мог понять. Его бы правильнее было назвать Лешим. Все тропы здешние исходил, каждую нору звериную, каждое болото знал. К нему многие обращались: и геологи, и путешественники разные, туристы — вроде вас, батюшка, любители приключений. Он всем рад был помочь: проводником с ними шел, карты чертил, на поиски вместе со спасателями выходил, когда кто терялся. Такое частенько случалось. Это теперь народ по своим хатам, домишкам, квартиркам замкнулся, на живую природу через «Клуб кинопутешествий» смотрит. Хотя не перевелись любители походить, полазить. Травы разные целебные ищут, зелье всякое — кому что.

— Да, — поддержал разговор отец Игорь, — раньше все на природу рвались, с ней тесно жили, а теперь от природы рвутся: телевизоры, компьютеры, игрушки…

— А вам самому, батюшка, не скучно здесь? — засмеялся Максим. — Мыто привычные, потому как здешние, отсюда родом, а вы городской весь, и матушка ваша к нашей жизни непривычная. Ропщет, небось? Назад в большие города рвется, вас поругивает, да?

— Не ропщет, не поругивает. С Богом, Максим, везде хорошо: и в городе, и в деревне, и в лесу, и в пустыне. А без Бога человеку хоть весь мир подари, положи к его ногам — ему все мало будет. И наоборот: кто ищет Бога, тот бежит от разной суеты, от всего прячется, ничего ему не нужно — ни богатства, ни славы.

Максим рассмеялся.

— Смеешься? Не веришь?

— А как можно всерьез поверить? Покажите мне такого дурака, чтобы взял, все оставил, бросил — и в лес ушел.

— Показать? А чего на него показывать? Вот он, один из таких дураков рядом с тобой идет. Меня, кстати, таким и считают, что согласился сюда на приход.

Максим понял неловкость ситуации.

— Простите, батюшка, я не вас имел ввиду.

— А коль не меня, то я тебе таких примеров могу привести десятки, сотни: оставил человек имение, раздал всем — и ушел в монастырь.

— Да это же все сказки! — опять засмеялся Максим. — Неужели вы всему взаправду верите? Вот так все раздать, все оставить — и в монастырь? Никогда не поверю.

— Это потому, что ты в Бога не веришь, в церковь не ходишь. Не обижайся. Слепому сколько ни рассказывай, как прекрасно вокруг, тот будет одно твердить: «Сказки. Не верю» А как он поверит, коль слеп?

— Так я же, вроде, не слепой, вижу все.

— Слепота бывает разная: есть телесная, когда человек совсем незрячий, а есть, когда слепа душа. Или еще хуже — когда она мертва.

Максим задумался.

— Мне моя Зойка то же самое говорит, почти точь-в-точь ваши слова повторяет.

— Кто в храм Божий ходит — об этом знает.

— Может и я когда приду. Не хочу ходить туда ради того, что все ходят. А спроси их, что вы там ищете, они и сами не знают. Кто за здоровьем идет, кто за счастьем, кто денег просит, кто за дочку молится, чтобы удачно замуж вышла. Шептухи разные тоже ходят: одни за удачу свечки ставят, другие переворачивают для чего-то. Я всякого насмотрелся, пока Зойка меня за собой всюду таскала. А мне кажется, что церковь — она выше всего: и успеха, и разных дел, и даже здоровья. Пока всего не могу понять. Может откроется когда-нибудь ваша наука.

— Да нет особо никакой науки. Христос ведь кого к Себе первыми призвал? Не академиков, не профессоров, ни директоров, ни бизнесменов, а таких вот простых людей, как ты сам. Только ты в лесу, а те рыбаками были. И так их умудрил, что через них весь мир Христом просветился. Будешь ходить в церковь — сам все поймешь. У тебя жена верующая, милосердная, да и у тебя самого доброе сердце. Господь не оставит.

Они еще прошли, помолчав, слушая, как щебетанием птиц начинал просыпаться надвигавшийся на них лес.

— Да, — задумчиво сказал Максим, — жаль, что вы не застали этого Косого лесника. Он бы вам хорошим собеседником пришелся. Столько всего знал, начитан в божественных книгах. На Великий пост, помню, каждый год из берлоги своей лесной выбирался, шел в храм и там каялся перед отцом Лаврентием, что до вас служил. Стоит на коленях, в слезах весь. А мне чудно на все это смотреть: в чем он каялся, в каких грехах? Да еще со слезами, людей не стыдясь. Жил в лесу сам, как бирюк: ни семьи, ни бабы под боком. Это на мне грехов много: знавала Зойка моей тяжелой руки, погуливал от нее, водочку пивал без меры. А ему-то в чем? Наоборот: больное, раненое, увечное зверье к нему тянулось, нюхом чувствовало его доброе сердце, хоть и охотником он был редкой удачи. Одному лапку перевяжет, другого мазью помажет, третьему отвара даст, капель лесных. Знатоком всяких снадобий и целебных трав большим был. С разных деревень к нему за помощью обращались: никому не отказывал. В чем ему было каяться?..

Максим вдруг прыснул со смеху.

— Хотя, болтают, в молодости бабником он был еще тем. Ни одну юбку не пропускал. Девки к нему сами в лес бегали: кто свататься, кто шуры-муры покрутить. Он никому не отказывал в ласке. Никому. Здоров был, как бык или как лесной олень: самки так и лезли на него, так и лезли. Так то все по молодости было. Кто из нас без греха? Но с ним приключилась одна история, после чего он глаз потерял.

— Болел, что ли? Иль в лесу что приключилось? На сучок напоролся?

— Ага, напоролся. Только не на сучок, а на…

Он взглянул на отца Игоря: тот с интересом ожидал продолжения.

— Батюшка, а не пора ли сделать небольшой привал? — перевел разговор Максим. — Скоро начнутся овраги, силенки потребуются. Хлебнем по стаканчику горяченького — и дальше. В рюкзачке вашем найдется?

— А как же! — отец Игорь расстегнул рюкзак и достал оттуда термос. — Хлебнем по стаканчику — и вперед.

— Я-то думал, — разочарованно сказал Максим. — Горяченькое — в смысле…

И он сделал выразительный жест с оттопыренным мизинцем.

— Этого, — отец Игорь кивнул на жест, — я не употребляю ни в каком виде. Только чай, особенно в дороге.

И он разлил ароматный напиток по стаканам. Быстро выпив, они пошли дальше.

— Что же произошло с вашим одноглазым лесником? — отец Игорь хотел возвратить начатый разговор. — На что он там напоролся?

— Да так, сказки…

— Какие сказки? Сам ведь говоришь, что он с одним глазом был.

— Был, это правда. А все остальное… Батюшка, вы меня простите, я хоть и не хохол, но натура у меня такая: сам не пощупаю — не поверю.

— Ну, прямо как апостол Фома! — добродушно рассмеялся отец Игорь.

— Точно, он и есть! Когда Зойка начинает мне разные сказки о чудесах втирать, я сразу стараюсь уйти, чтобы ничего дурного не наделать. Так и эта история с Косым, хотя он мне ту историю, что с ним случилась, сам рассказывал. На трезвую голову. А все равно…

— Ну и расскажи, раз все равно. Идти долго еще?

— Часа полтора. До гати — и назад. Дальше ни шагу, договорились?

Отец Игорь чувствовал, что его собеседник хотел уйти от дальнейшего разговора на эту тему.

— Не пойму я тебя, Максим. То говоришь, что не веришь ни в какие сказки, то сам же этих сказок боишься. Хорошо, дойдем до Дарьиной гати, побудем немного, осмотримся — и по домам. Только историю с Косым лесником все-таки расскажи.

Максим указал рукой в ту сторону, куда они шли.

— Дарьина гать — там. А за ней, через еще более топкие болота и трясины, пошло место, куда никто не отважится ходить. Кто рискнул — возвращался либо не таким, каким был до этого, либо не возвращался совсем.

— Каким это «не таким»? Каким же? — не удержался отец Игорь.

— А таким… Каким возвратился. С одним глазом.

— Да что же, в конце концов, с ним случилось? Упал, что ли, в глубокий овраг? Или сучком?

— Ножом, — уклончиво ответил Максим.

— Как это ножом? Сам себя?

— Нет, его.

— Кто же? Бандиты? За что?

— Да так…

Отец Игорь остановил Максима и повернул лицом к себе.

— Слушай, говори ты без этих недомолвок. Не тяни резину.

— Я и рассказываю. С его слов. От себя ничего не добавляю. В молодости Косой, как я говорил, очень уж был горяч и охоч до бабского пола. Что с ним только ни делали, чтобы отбить охоту этим делом заниматься! И темную ему мужикй деревенские устраивали, и лупцевали до полусмерти, и бока мяли так, что ребра трещали, да все без толку. Ну и…

Он замолк, глядя на отца Игоря.

— Смеяться не будете? Обещаете?

— Мы же взрослые люди, Максим.

— Короче, он сам не знал, что делать и как жить дальше со своей бедой. Сначала он к бабам в деревню, потом они к нему в лес. Рад был бежать от всего этого, да некуда: сплошные дебри вокруг. Но отважился он все-таки пойти за гать. Туда, где… Точно не будете смеяться?

И, убедившись, что отец Игорь оставался серьезным, продолжил.

— Вы, наверное, слыхали уже легенду про одного отшельника, который, якобы, живет в здешних лесах. Легенда легендой, сказка сказкой, а местные люди боятся ступать за черту Дарьиной гати. Сами туда ни ногой, и другим не велят. Всякое случалось, а когда всякое случается, то всему и верят. А Косой пошел: ему, видать, уже наплевать было на все, лишь бы скрыться от всех. Возвратился нескоро, недели через две или даже три, с одним глазом, став на вид таким страшным, что все его домашние звери в лес убежали. Даже кошки. Когда он в деревне нашей появлялся, то детишек в дома загоняли, а уж бабы от него теперь шарахались во все стороны, как от лешего. Он-то и поведал мне историю, что когда зашел за гать, то очутился у неведомого отшельника. Сам не знает, кто он: монах ли, беглый какой, бродяга… И тоже одноглазый. Говорит ему: дескать, есть у меня одно верное средство от твоей беды, чтобы больше не соблазнялся ты никакими бабами. И читает ему что-то из ваших святых книг о том, что если глаз тебя соблазняет, то вырви его совсем.

— Есть такие слова, правда, — поддержал отец Игорь и процитировал Спасителя:

«Если же рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя: лучше тебе войти в жизнь без руки или без ноги, нежели с двумя руками и с двумя ногами быть ввержену в огонь вечный; и если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя: лучше тебе с одним глазом войти в жизнь, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную»

— Вот-вот, оно самое! Так и сказал. А потом взял и вырвал Косому глаз. Или вырезал, точно не знаю. Не помню.

— Как это вырвал? — изумился отец Игорь. — Без всякой операции, наркоза, специального инструмента взял — и вырвал глаз?

— Вы же обещали, что не будете смеяться, — заметил Максим.

— Я не смеюсь, потому что…

В сознании отца Игоря вдруг отчетливо стала выстраиваться цепочка последовательных событий: странное исцеление, когда неведомый одноглазый гость удалил ему злокачественную опухоль, потом деревня Погост, легенды, в которых упоминается все тот же отшельник.

— Между прочим, он и мне предлагал обратиться за помощью к этому дикарю. Я ведь в одно время тоже был очень горяч до женского дола. Это сейчас малость успокоился. А уж в годы молодые, как говорится, только подавай. Он предложил сходить за Дарьину гать. «Ты, — успокаивает меня, — не бойся, это совсем не больно. Не хочешь глаз, так он тебе ту саму «штучку» вырвет, чтобы не беспокоила» Спокойно так говорит, слово речь идет о том, чтобы вытащить занозу из пальца. Я от такой услуги наотрез отказался. Одноглазым стать — уж куда ни шло, но чтобы евнухом… Только не рассказывайте никому, на смех поднимут. И сами не смейтесь, я вам первому открыл, даже Зойка моя не знает.

— Я не смеюсь…

— Потому что тоже верите в эти сказки? — теперь рассмеялся Максим.

— Есть вещи, над которыми лучше не смеяться, — отрезвил его веселье отец Игорь.

— А что же, как не смеяться?

— Помолчать. Расскажи лучше о самой этой гати.

— А что о ней рассказывать? Еще немного — и увидите сами. Болото — оно болото и есть. Только поверх его настил из бревен. Но мы условились: туда — ни шагу.

Дарьина гать действительно оказалась огромным болотом, топью, перейти которую можно было по сгнившему настилу, брошенному когда-то лесозаготовителями, валившими здесь бревна. От этого места тянуло сыростью и гнилью. Ничто не говорило о том, что здесь хоть что-то водилось: ни рыбы, ни даже обычных болотных жаб. Лишь лесная мошкара сбивалась над болотом в небольшой рой, но сразу рассеивалась и улетала глубже в лес. Не было слышно ни пения птиц, сопровождавшего всю дорогу, ни голосов лесных зверей.

«Не удивился бы, если бы увидел тут русалку или водяного, — подумал отец Игорь, съежившись от сырости. — В таких омутах, наверное, кто только ни водится»

Гать уходила еще дальше в лес, стоявший перед ними мрачной и неприступной стеной, своей таинственностью отпугивая всех непрошенных гостей.

— Не пойму, — задумчиво сказал отец Игорь, — для каких целей эта переправа, гать, коль так от себя отпугивает? Кому она тут вообще нужна?

— Еще как была нужна! — Максим осторожно ступил на сгнившие шаткие бревна. — В этих местах издавна лес валяли: сначала царские каторжане, потом согнанные сюда бандеровцы с Западной Украины, после них уже наши зеки долго «карандаши точили», т. е. на их блатном языке — пилили, заготавливали деловую древесину. От прежних лагерей уже ничего не осталось, но одна зона еще действует: там сидят матерые бандиты, рецидивисты и прочая «почтенная» публика из уголовного мира. Когдато каторжан на работу сюда вели прямо через нашу деревню. Бабка моя покойная рассказывала, что люди выходили со всех домов посмотреть, как они шли в кандалах: угрюмые, заросшие, грязные. Деревенским было жалко их: многие бросали каторжанам хлеб и другую еду, хотя часовые отгоняли сердобольных людей и даже для острастки стреляли в воздух. Бандеровцев тоже жалели — люди ведь, хоть и внушали всем, что это заклятые враги народа, хуже зверей. А вот нынешнюю братву заперли крепко: никуда не водят, ни на какие работы. Таких выведи — сразу стрекача в лес дадут, что волкам не угнаться, потом ищи их свищи. Хотя из-за таких решеток и запоров, как там, еще никто не давал деру. Пристрелят на месте при попытке к бегству. Так и вышло, батюшка, что лес теперича валять некому. И гать никому не нужна. Если бы не эти легенды да сказки бабушкины, вообще бы давно забыли.

— Да, мрачное местечко, гнилое, — отец Игорь закинул рюкзак за плечи.

— И ради этого стоило ноги бить, — хмыкнул Максим. — Говорил же вам, что нет здесь ничего красивого, примечательного. Вы, смотрю, из той же породы: не пощупаю — не поверю.

Допив оставшийся чай, они собрались и, не оборачиваясь, скорым шагом пошли обратно.

Курган, Ушастый и Кирпич

Начальник колонии подполковник Остапов еще раз прошелся по лежавшим перед ним спискам и, не отрываясь, спросил своего зама: — Значит, считаешь, можно отправлять назад? Подлечили мозги? Вправили на место?

— Так точно, товарищ подполковник. Мозги на место вправили. А остальное, что поотбивали, залижут. Живучи, как собаки бродячие. Такие своей смертью все равно не сдохнут.

— Не перестарались? — так же беглым взглядом просматривая списки и документы, спросил начальник. — Сейчас ведь знаешь, как с этой публикой общество наше гуманное нянчится? Милосердными, видите ли, стали. Ах, не смейте их обижать, не смейте бить, даже пальцем тронуть. Скоро, наверное, манной кашкой с ложечки заставят кормить, слюнявчики одевать, колыбельные песенки перед отбоем петь, задницу им подтирать станем, а все остальные будут визжать от восторга. Посмотрел бы я, как бы они завизжали, если вот так взять, открыть все запоры, двери, ворота и выпустить зеков на волю. Хотите милосердия? Получайте! Небось, после этого вывели бы из казарм по боевой тревоге регулярные войска, чтобы всех штыками и пулями загнать назад, за колючую проволоку. Добрячки…

— Да, товарищ подполковник, — зам кашлянул в кулак, — с таким контингентом не должно быть поблажек. Это не домашние собачки, на которых цыкни — и разбежались, по углам да подворотням попрятались. Тут настоящие волки: сбиваются в стаи, порвут вмиг. Только за проволокой держать. А этих, как вы сказали, добрячков, лучше к ним, по одному в камеру. Ненадолго: на ночь, чтобы вживую пообщались с этой публикой. Пусть бы их подрессировали немного. Тогда бы другую песню запели, «петушиным» голоском.

— Жмуриков, значит, назад не привезем?

— Все в пределах закона, товарищ подполковник. Ребра, конечно, им помяли, не без того. Мордой об стенку тоже потыкали. Работенки с ними хватило, крепкие заразы. Но все на пользу пошло: присмирели, поутихли. Можно назад, на зону.

— Тогда готовь конвой, завтра же отправляй. Хватит этих дармоедов держать.

— Уже все готово, товарищ подполковник. Туда позвонил, чтобы ждали возвращения старожилов. Воронин, правда, просил еще пару недель подержать, пока у них пройдет внеплановая проверка, да я…

— Пару недель? — Остапов строго посмотрел на зама. — И пару дней держать не буду. Завтра же под конвоем назад. Тоже мне, благодетели нашлись. «Пару недель». Как будто здесь курорт на морском побережье. Кто бы нас на пару недель отпустил, чтобы не видеть этого отребья.

И быстро расписавшись в углу лежавшей перед ним бумаги, протянул ее:

— Вот приказ. Выполняй.

Те, кого завтра должен был сопровождать конвой, молча лежали на жестких нарах в тесной, холодной и темной камере: угрюмые, злые, отвернувшись друг от друга, каждый наедине со своими невеселыми думами. Их было трое — матерые рецидивисты, проходившие по уголовному делу как преступники, представляющие особую опасность для общества, и по этой причине отбывающие свой длительный срок в условиях строгого режима. Преступный мир и такой же преступный образ жизни забрал у них все, чем жили нормальные люди. Забрал даже человеческие имена. Их знали по лагерным кличкам: Курган, Ушастый и Кирпич.

Курган — Владимир Остапенко — был среди них самым злобным, самым жестоким и самым опытным в воровских делах. Оставленный своей матерью сразу после появления на свет, он вырос, не зная, что такое родительская ласка, семейное тепло, домашний уют. Из родильного дома попал в детский приют, потом в детский дом, интернат, а прямо оттуда — в детскую колонию, что вполне отвечало уровню его воспитания в среде таких же беспризорников, малолетних воришек, хулиганов, развратников. В маленьком шахтерском городке, затерявшемся среди насыпных курганов, таких несчастных судеб было много. Первая взрослая судимость за участие в грабежах и разбоях стала логичным продолжением его дальнейшей судьбы — как и вторая судимость, которая привела его в здешнюю колонию, где отбывали срок уже сформировавшиеся профессиональные преступники.

Юрий Карнаухов, по кличке Ушастый, получивший ее за оттопыренные уши, отличался особой изворотливостью ума, хитростью, из-за чего слыл непревзойденным махинатором, способным обыграть любую финансовую комбинацию или защиту. По природе своей очень трусливый, он, однако, пользовался покровительством самых высоких воровских авторитетов как мозг преступного мира, в котором вращался, генератор смелых и неординарных афер. Следствию стоило огромных усилий уличить Ушастого в причастности к целому ряду крупных финансовых преступлений: он нигде не оставлял следов, действовал очень расчетливо, продуманно, без тени подозрения на себя.

Но самым дерзким и отчаянным был Денис Макуха. Свою кличку — Кирпич — он получил еще во время службы десантником, когда, прыгая с самолета, раскрывал купол на критической высоте, а до этого момента падал с «боевой», зажав горловину сумки с уложенным парашютом. Для чего он так рисковал, наводя ужас на всех: и тех, кто наблюдал за десантированием снизу, и на своих друзей-однополчан, прозвавших его «кирпичом»? Он и сам толком не знал, для чего: когда — ради азарта, еще более острых ощущений, когда — на спор с другими, когда — ради того, чтобы пощекотать нервы другим. Служба наемником в горячих точках сделала его еще более азартным, бесшабашным. И когда обстановка в горячих точках поостыла, вдруг выяснилось, что таким ребятам, как Кирпич, не способным ни на что, кроме как воевать, в нормальном обществе просто нет места. И он пошел туда, где полученные бойцовские навыки быстро пригодились: в банду. От участия в мелких разборках между «братками» и выколачивания денег — рэкета — он постепенно перешел к более основательному преступному «ремеслу», которое потянуло на солидный тюремный срок.

И вот сейчас все трое лежали на «шконках» — грубых деревянных нарах — отвернувшись к стенке, не разговаривая. О чем они думали? Думали ли вообще о чемто? Так, обрывки разных воспоминаний, образов, слов… Полусон, полубред, полуявь… Все тело ныло от боли: давали себя знать «уроки» воспитания в этом штрафном изоляторе, куда их доставили за участие в дебоше на территории колонии, где отбывали срок.

— Волки позорные, — простонал Ушастый, — все почки отбили…

Он спустился с нар, помочился со стоном на стоящее в углу ведро параши и так же со стоном возвратился назад.

Сюда, в «шизо» — штрафной изолятор — привозили наиболее злостных, непокорных установленному режиму преступников со всех окрестных зон. А их было несколько, оставшихся еще со сталинских времен: сколоченные сначала из досок, а потом обнесенные кирпичом бараки набивали и уголовниками, и политзаключенными, и националистами из разных республик. Ни с кем не панькались: за малейшее неповиновение — расстрел на месте. Хотя в тех жутких условиях, где содержались арестанты, смерть их косила без всякой пули: умирали и от холода, и от голода, и от вспышек инфекционных болезней, и от нещадных побоев тюремных надзирателей. Эти мрачные заведения продолжали нести свою службу, хоть арестантов значительно поубавилось.

Каждая зона имела свое производство, так или иначе связанное с окрестным лесом: завозимые бревна зеки распускали на доски, делали из них разную мебель, придавали ей дешевую красоту, лоск. Без работы сидели лишь те, кто попадал в «шизо», зато работы хватало с ними, чтобы дать им понять: на всякую силу есть еще большая сила, на всякий беспредел — еще больший беспредел. Для этого такие же беспощадные к их жестокости воспитатели не жалели ни кулаков, ни сапог, ни резиновых дубинок, ни самых грязных слов.

— Скорее бы… — застонал снова Ушастый, но Кирпич злобно оборвал его:

— Заткни фонтан, без твоего скулежа тошно.

И снова в камере воцарилась тишина.

Трое еще спали, когда за дверью раздался лязг запоров и в камеру вошли несколько надзирателей. Не говоря ни слова, они стали с ходу бить спящих Кургана, Ушастого и Кирпича дубинками, приводя их в чувство.

— За что? — от ударов Ушастый подпрыгнул на нарах, как ужаленный.

— Чтобы жизнь медом не казалась, — мрачно пошутил один из надзирателей и снова ударил дубинкой. — Было бы за что — убил бы. Руки за спину и по одному на выход. Лицом к стене!

Привычным движением быстро ощупав карманы и места, где можно спрятать незаконные предметы, надзиратели передали всех троим конвоирам, а те под стволами автоматов наготове проводили их к зарешеченному автозаку, стоящему напротив входных дверей в корпус, где содержались заключенные. Там, заломив руки назад, скрутив каждого и надев наручники, по очереди затолкали вовнутрь машины, захлопнув за ними зарешеченную дверь автозака.

— Приказ понятен, маршрут без изменений, — отрапортовал сопровождающий офицер начальнику изолятора и, посадив рядом с собой двух солдат с автоматами, отдал команду шоферу. Тот повернул ключ зажигания — и они медленно выехали за ворота.

— Так-то, салаги, — подмигнул офицер конвоирам, задыхавшимся от дорожной пыли, — лучше пыль глотать здесь, чем на воздухе там.

Он кивнул в ту сторону, куда ехали — на зону. Те ничего не ответили, а лишь кисло улыбнулись. Обоим хотелось то, что в любое время хочется всем солдатам: спать. Пыль и нагретая на солнце крыша автозака еще больше клонили в сон.

— Ах ты, елки зеленые! — всплеснул руками офицер и нажал на кнопку, давая сигнал водителю, чтобы тот остановился. Машина притормозила.

— Значит, так, воины, — офицер вышел наружу, — бдительность прежде всего, а я пересяду к водителю, надо кое-что уточнить. — Не расслабляться! Смотреть в оба!

Он запрыгнул в кабину и захлопнул дверь.

— Инструкцию нарушаем, товарищ старший лейтенант, — буркнул водитель, сержант-контрактник Олег Власов.

— Ладно тебе, — махнул рукой офицер. — Не нарушаем, а действуем в соответствии с изменившейся обстановкой. Это разные вещи, соображать надо, ты ведь не солдафон, что только вчера форму надел и вызубрил устав.

Водитель молчал, продолжая движение.

— А чего не спрашиваешь, что там изменилось в обстановке?

— Я не любопытный, — недовольно буркнул тот. — Мое дело баранку крутить, зеков на место доставить.

— Вот и напрасно. Интересоваться иногда полезно.

Тогда бы знал, что сегодня у твоего друга прапорщика Игнатова день рождения. Юбилей, между прочим.

— Да вы что? — от этой новости Власов сразу повеселел и оживился.

— Да, и по этому поводу он вечером накрывает поляну, тебе велел передать, что обязательно ждет. У тебя ведь на сегодня больше нет приказов? Только на этих троих?

— Только на этих. И ходовую осмотреть пора, капризничает последнее время.

— Вот и ладушки. Тогда давай сейчас свернем на Погост, сделаем маленький крюк — и дальше по маршруту.

— На Погост? Товарищ старший лейтенант, мы же нарушаем инструкцию, не положено.

— Знаешь, есть одна народная мудрость: на то, что не положено, иногда кое-что наложено. Это как раз тот самый случай. Стол именинник накрывает, а «горючки», шнапса — кот наплакал. В магазинах при наших-то зарплатах особо не разживешься, вот он и попросил заскочить к бабе Орестихе: у нее что самогонка, что брага — пальчики оближешь.

— Товарищ старший лейтенант, не положено по инструкции. Узнают — по головке не погладят.

— А кто узнает? Ты да я, да мы с тобой — вот и все. Тех двух салаг желторотых в расчет не берем, они в консервной банке, ничего не видят и наш базар не слышат. Или ты Игнатова не уважаешь? Представляю, как он обидится, когда узнает, что ты ему отказал в просьбе. По инструкции…

Власов недовольно шмыгнул носом, но когда они доехали до указателя на деревню Погост, все же повернул в ту сторону.

— Если что случится, разузнают…

— Весь базар беру на себя, будь спок. Знаешь, где бабка Орестиха живет? К ней указатель не поставили.

— Туда и без указателя дорогу найти можно. По знакомому запаху.

Оба расхохотались и уже в приподнятом настроении подъехали ко двору хаты, стоящей на самой окраине деревни. Орестиха пользовалась дурной славой: все се считали здешней ведьмой, сторонились, даже побаивались. Была ли она на самом деле такой? Кто знает… Болтали всяко. Старожилы знали о ее непростой судьбе. Рано вышла замуж. Вернее, настояли на том, чтобы засватать за паренька по соседству, слывшем деревенским дурачком. Родители его были местными богатеями: держали две коровы, много свиней, другую живность. «Ничего, — успокаивали тогда еще не Орестиху, а испуганную, забитую, необразованную девчушку Надю, — в семье поумнеет, как научится детишек делать»

Но этого не случилось. Детишки — двое сыновей — пошли в отца: слабоумные, дурашливые, быстро пристрастившиеся к рюмке и по этой печальной причине укоротившие свою и без того недолгую жизнь. Что только ни делала несчастная мать, чтобы помочь своим сынам: и по врачам их возила, и по клиникам, и по бабкам разным, и по святым местам. Да ничего не помогало.

Тогда Орестиха сама решила заняться тем, чем занимались многие женщины в ее роду, в том числе покойная родная бабка: стала деревенской знахаркой. Достала из сундука засаленные тетрадки с заветными заговорами, чему-то подучилась по книжкам — к тому времени ими были завалены все прилавки — и этим стала жить. Прознав, потянулись к Орестихе люди: и замужние женщины, и молоденькие девчонки. Шли за помощью, советом: снять или же, наоборот, навести на кого-то порчу, сбросить венец безбрачия, узнать судьбу, попросить «заговоренного» зелья, чтобы мужик меньше пил и не бегал по соседкам. Никому не отказывала: «умывала Богородицею», катала яйца, выливала воск, направляла в церковь исповедаться в тайных грехах, чтобы «лечение» было успешным. Да и сама в храме появлялась: молилась, крестилась, свечки ставила. Но к Причастию предшественник отца Игоря — отец Лаврентий — ее не допускал.

— Когда оставишь свое ремесло, тогда и говорить будем, — увещевал он Орестиху.

Та же выкрутилась: стала ездить причащаться в город, где о ней и о том, чем занимается, никто не знал.

«Свет клином на вашем попе не сошелся» — ворчала она, продолжая жить по-своему.

Хаживали к ней частенько и мужики, но лишь за тем, чтобы отовариться дешевой самогонкой. Никто не интересовался, из чего Орестиха ее варила, на чем настаивала, что туда добавляла. Главное, что был эффект: быстрый, после первой же рюмки вгоняя такой хмель, такой кураж, что любой, кто «тяпнул» этого пойла, терял не только голову, но и человеческий образ.

— О, вот это вещь! — офицер понюхал содержимое двух трех литровых банок: мутную жидкость, содержащую не только крепкие градусы, но и крепкий запах самогонки, смешанный с табаком. — Фирма! Думаю, что именинник останется доволен.

— Ишо никто не жалился, — прошамкала беззубым ртом бабка. — С одного стакана с копыт валит.

— Да ладно те, старая, — махнул рукой офицер. — Перед тобой не слюнтяи, чтобы с копыт валило.

— И не таких героев валило, — теперь махнула костлявой рукой Орестиха.

— Тогда наливай по стакашке! — крякнул офицер. — Пока доедем — выветрится. Ты как? Настоящий казак, богатырь или…

— Я за рулем. И потом инструкция…

— Тогда слюнтяй. Не богатырь. Раз у тебя все по инструкции, тогда ты настоящий слюнтяй. Так твоему другу Игнатову и расскажу, что отказался выпить за его драгоценное здоровье.

— Да ничего я не отказался. Просто…

— А раз просто, тогда держи свой стаканчик, вот закусон — и вперед. Весь базар беру на себя. Считай, что действуем по обстановке. А обстановка требует от нас чего? Бдительности! То есть нужно понять, что мы везем другу, чтобы не опозориться за столом. Между прочим, за все это удовольствие мы его деньги платим. Он сам велел попробовать, откушать. Так-то, братец: уже за все заплачено.

— Нет, не за все, — проскрипела старым голосом Орестиха. — Вы заплатили за то, что с собой взяли, а за угощение мое — отдельная плата.

И она протянула костлявую ладонь.

— Вот старая… — офицер выругался, с недовольным видом достал скомканную купюру. — Подавись.

— А вам приятственного аппетита, — она повернулась и пошла к себе. — Только я предупредила: один стакан — и с копыт. Там уже как будет… На себя пеняйте, ежели что в дороге приключится…

— Накаркай мне, ведьма проклятая, — офицер закусил разрезанной луковицей, обмакнув в соль, и прыгнул в кабину рядом с шофером, так и не удержавшимся от приглашения выпить за здоровье своего закадычного Друга.

— Во, теперь дорожка побежит веселее. И быстрее.

И загорланил:

Эх, путъ-дорожка фронтовая,

Не страшна нам бомбежка любая,

Помирать нам рановато —

Есть у нас еще дома дела!

Он хлопнул по плечу водителя:

— Сержант, чего не поешь? Помирать нам рановато аль как?

— По инструкции не положено, — буркнул он, чувствуя, что начинает пьянеть.

— Что не положено? Петь или помирать? А? Покажи мне такую интересную инструкцию… Что-то я не…

Он запутался в своих пьяных мыслях и снова запел:

Широка страна моя родная,

Много в ней полей, морей и рек…

— Или не так? Полей, озер и рек? Да какая разница? Главное, что много. Сержант, ты знаешь, сколько?

— Не считал… — он бился захмелевшей головой о неуправляемый руль.

— А почему? Посчитать и доложить… По полной форме… В письменном виде… В трех экземплярах… не то… Ты что, глухой или пьяный? В таком виде сесть за руль… Видели бы гаишники. Кошмар! Не только погоны — голова с плеч полетит.

Он высунулся из кабины навстречу ветру, чтобы немного прийти в себя.

— А не сбрехала ведьма старая. Не знаю, как тебя, Власов, а меня этот нектар не на шутку начинает разбирать. Как чувствуешь, сержант?

И, взглянув на него, ужаснулся: тот уткнулся головой в руль и мчал машину, совершенно не различая перед собой дороги.

— Эй, сержант, встряхнись! Я знаю тут одно местечко, пруд небольшой, сейчас туда заскочим, окунемся — и хмель как рукой снимет. Слышишь меня или нет?

Он потряс его за плечи, сержант открыл глаза, выпрямился и, чего-то испугавшись на дороге, резко повернул руль влево, словно уходя от столкновения, — и машина полетела в глубокий овраг. Сначала она мчалась по наклонной, с каждой секундой ускоряя движение, потом накренилась, подпрыгнула на встречной яме и, уже ничем и никем не управляемая, переворачиваясь, разваливаясь на ходу, выбрасывая из себя окровавленные тела пьяного офицера, такого же пьяного водителя, ломая кости отчаянно кричавших от охватившего ужаса конвоиров, загромыхала на самое дно оврага, заросшего густым кустарником и молодыми деревцами.

То ли воля, то ли неволя

Ушастый первым пришел в себя и громко застонал, пытаясь подняться. Но, едва высвободив ноги, зажатые телами напарников, бессильно опустился и снова застонал.

— Что это было, а? Нет, это не дубинки. И не сапоги. А что-то такое… что… Ой, как больно!..

Он потер разламывавшийся от нестерпимой боли затылок, посмотрел на руки в кровоподтеках и ссадинах и лишь сейчас увидел, что крыши автозака, больше напоминавшего искореженную груду железа на колесах, не было. Вместо нее над головой распахнулось серое, нахмурившееся перед дождем небо, мохнатые лапы высоченных деревьев. На самом краю разорванной крыши, сидела какая-то пичужка и, глядя на всех, без всякого страха весело чирикала.

По-прежнему ничего не соображая, не в силах прийти в себя, Ушастый вяло махнул на птичку, отгоняя, как наваждение, сон:

— Кыш… Пошла отсюда… Не мешай спать…

Но пичужка чирикала, распевала, посвистывала на все лады, мало-помалу возвращая лежавшие перед ней окровавленные тела к сознанию.

Следом за Ушастым подал признаки жизни Курган, а за ним Кирпич.

— Вот это покувыркались, — Кирпич высвободился от навалившегося Кургана и поднялся, помогая встать Ушастому. — Помнится, такое со мной последний раз было в Чечне, когда мы полетели в обрыв. Тоже по частям пацанов собирали, кому не слишком повезло. Ох, ножки мои, ножки…

Курган же, напротив, сразу вскочил на ноги, стряхивая с себя вместе с пылью, следами крови остатки состояния после падения и полученных травм.

— Так, короче: если мы не откинулись и еще на этом свете, значит, на воле. Хотя самому не верится, что такое может быть.

Прихрамывая, он выбрался из автозака и осмотрелся по сторонам, потом помог выбраться остальным. Все трое, приходя в себя, стали осторожно обходить груду железа. Неподалеку лежали окровавленные тела конвоиров, а выше над ними — старшего по конвою офицера и водителя. Кирпич, увереннее других державшийся на ногах, подошел к каждому: солдаты подавали признаки жизни, тихо постанывая. Офицер и водитель были мертвы, все в крови, от обоих разило спиртным.

— Волки позорные, — Кирпич пнул офицера ногой, чтобы убедиться, жив он или мертв, — хоть бы нам плеснули на прощанье. Жадность фраеров сгубила. Так вам и надо. Пацанов жалко, они подневольные.

Освободившись от наручников, он расстегнул кобуру и вытащил пистолет с запасной обоймой.

— Забрать все дуры, — кивнул он Кургану. — Они им уже не понадобятся. А нам в самый раз. Как говаривал «крестный» батя всей десантуры, «патроны есть — еда найдется». Больше ни к чему не прикасаться, чтобы нам не пришили как мокруху и лишний срок не накинули. Пока во всем разберутся — мы рванем когти. Эх, жаль, ни карты, ни проводника. Может, подфартит и дальше? Невезуха и удача частенько под ручку ходят.

Он еще раз внимательно осмотрелся.

— Не, кому рассказать — не поверят. Такое только в сказке может быть. Раны залижем, синяки сами сойдут. Воля, братва, воля! Ходу отсюда!

И они, поддерживая друг друга, прихрамывая, постанывая от боли, пошли еще дальше, вглубь оврага, а потом, спустившись на самое дно, где тихой лентой струился лесной ручей, ступая в воду, путая следы, двинули в ту сторону, где поднималась стена леса.

Отец Игорь не спеша шел вдоль лесной кромки, то углубляясь, то снова выходя на широкий простор, изрезанный оврагами, не уставая восторгаться красавцами грибами, повылазившими отовсюду после затяжной дождливой погоды. Был вторник — день, свободный от службы, да и треб никто не заказывал. Набросив на плечи старенький дождевик — низкие серые тучи, налитые дождем, не предвещали солнечной погоды — он оставил матушку в ожидании целой корзины грибов. И вот она была уже почти с верхом, а отец Игорь натыкался на все новые и новые шляпки, слегка замаскированные пожухлой травой и полусгнившими листьями.

После похода к Дарьиной гати отец Игорь теперь сам любил прогуляться в ту сторону. Мыслями он часто возвращался к разговору с Максимом и всему, что узнал о таинственном отшельнике — поселенце этих диких, почти неисхоженных мест. Кто это был? Реальная личность? Легенда? Сказка? Мыслимо ли вообще быть отшельнику в нынешнее время, где спутники, электроника, цифровые технологии контролируют всех и вся? Кто может укрыться от всего этого? Где?

Отшельники, отшельничество… Да, все это было в христианской истории, описано во многих житиях и патериках. Но было-то когда? В далекие, очень далекие времена. Поздние века христианства почти не сохранили таких свидетельств. Есть ли место всему этому теперь? А если и допустить, что есть, то для кого, для чего? И тогда, и теперь?

Ведь по учению древних отцов, когда подвиги отшельничества и безмолвия не были редкостью, духовная жизнь в таких условиях не только чрезвычайно сложна, но и не менее опасна многими искушениями. При правильном прохождении по этому пути многие отшельники сподобились обильных даров Божественной благодати, а некоторые отцы даже утверждают, что невозможно научиться добродетели без бегства к совершенному уединению, одиночеству. Но если, рассуждал отец Игорь, Царство Небесное, по слову Господнему, внутри нас есть, то излишня пустыня, когда и без нее можно войти в небесные обители покаянием и всяким хранением заповедей Божиих.

Да, и один в поле может быть настоящий воин. Но сможет ли один храбрец сам бороться посреди многих тысяч врагов? Если это в битвах с людьми невозможно, то как быть в духовной брани? Ведь любой, кто бежит в пустыню от нашествия бесов и страстей, надеясь в совершенном уединении укрыться от них, тот и там неожиданно для себя подвергнется нападению. У дьявола много козней, везде расставлены незаметные ловушки и различные сети. Уединение может быть чрезвычайно опасно, особенно для новоначальных подвижников. Не зря премудрый царь Соломон говорил: «Горе одному, когда упадет, а другого нет, который бы поднял его». Тут необходимо под руководством опытных духовников, старцев сначала научиться отсекать свою волю посреди братии и научиться брани невидимой и мысленной. Иначе невозможно победить невидимых врагов. Следует идти в пустыню вместе с разумным наставником, чтобы от него научиться тонкому духовному опыту, дабы не спотыкаться во тьме и не бедствовать от ловушек и сетей. А есть ли они, такие наставники? Когда-то были, а теперь? Где им взяться?

«Для чего вообще искать отшельничество? — мучительно думал отец Игорь. — Человек вряд ли повредится от сожительства с другим, если не имеет к тому причины внутри себя. Поэтому Господь, знающий все язвы душевные, заповедал не отшельничество, не совершенное уединение от других людей, таких же грешников, но со всей решительностью, беспощадностью призвал отсекать причины пороков. Душевное здравие приобретается не в удалении от людей, но, наоборот, от пребывания с добродетельными людьми и в личном противлении злу, греховным наклонностям, в личной борьбе и подвигах. Поэтому главный подвиг должен быть направлен против внутренних страстей. Когда, с помощью Божией, подвижник извергнет их из сердца, то не только с остальными людьми, но и с дикими зверями легко поживет»

Опытные в духовной брани отцы всегда предостерегали неискушенных иноков об опасности удаления в пустыню прежде отсечения основных страстей. Для подвига отшельничества необходимо особое Божие благословение. Тогда только он будет спасительным и принесет обильные плоды добродетелей. Многим был полезен средний путь — жительство не в абсолютном одиночестве в пустыне и не среди многолюдства, а с одним или двумя единомышленниками, по слову Господню: «Где двое, или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»

С другой стороны, преподобному Арсению Великому было ведь прямое указание, голос свыше: «Беги от людей, и ты спасешься» И в другой раз: «Скрывайся от людей и пребывай в молчании — это корень добродетели» Что это, как не призыв к совершенному отшельничеству? Сколько монахов проводят большую часть времени, отведенного для спасения, в разговорах, рассеивающих мысль, молитву, внутреннюю сосредоточенность? Как раз безмолвие и удаление от вещей и людей, при правильном прохождении этого подвига, приносят большую пользу, особенно страстным и немощным. Оно способствует внутреннему деланию, умерщвляет внешние чувства. Жизнь же в многолюдстве, даже в монастыре, наоборот, усиливает внешние чувства, а внутренние притупляет. Поэтому истинные подвижники стремились затворять дверь кельи для тела, дверь языка от лишних, даже зачастую нужных разговоров, а внутреннюю дверь от коварства злых духов. Все должно быть направлено лишь к тому, чтобы безмолвствовать и быть без попечений.

Отец Игорь постоянно размышлял над этой тайной, сопоставляя все услышанное с тем, что уже произошло в его жизни и что, вероятно, ожидало впереди.

Странный шум, отвлек его от мыслей. Ему показалось, что недалеко от деревни что-то опрокинулось.

«Камни, что ли, привезли? — он взглянул в ту сторону, откуда донесся звук. — Вроде никто не строится» Он взглянул на часы и, решив больше не увлекаться сбором грибов, накрыл корзинку тряпкой и стал возвращаться, продолжая все размышлять над тайной подвига отшельничества. Отец Игорь ускорил шаг, когда за спиной вдруг услышал хрипловатый голос:

— Эй, служивый, не гони коней.

Он обернулся и увидел на тропинке среди поля и оврагов коренастого незнакомца, а следом за ним появились еще двое, нервно озираясь по сторонам.

— Я без коней, — отец Игорь никогда не видел их. — Иду на своих двоих.

— Вот и не гони.

Незнакомцы подошли к нему и обступили.

— Ты местный, здешний? — все тот же коренастый ткнул его кулаком в грудь.

— Считайте, что так.

— Мы в арифметике не очень сильны. Отвечай, когда спрашивают: местный или турист какой?

— Местный, местный… Вернее, уже местный, живу тут несколько лет.

— Учителем, что ль? Детишек, небось, мучаешь, издеваешься над ними, зубрить заставляешь, двойки да колы ставишь, родителям ябедничаешь? Да?

— Никого не мучаю, — отец Игорь старался понять, что это были за чужаки. — И никакой я тут не учитель.

— Значит, бухгалтер, — недобро рассмеялся другой, с оттопыренными ушами, и тоже ткнул его в грудь. — Бабло колхозное тыришь, людей обманываешь.

— Да никого я не обманываю! И не бухгалтер вовсе.

— А кто же? Бородка у тебя не колхозная, не козлиная, а интеллигентная. Очков не хватает. Были бы очки — точно «прохфессор» кислых щей!

Теперь расхохотались все.

— Священник я здешний, — тихо ответил отец Игорь, — служу настоятелем в храме.

— Так ты поп?! — теперь во весь голос изумился третий, прятавший что-то под курткой. — Сказки, значит, народу нашему втираешь? А сам-то в Бога веришь? Или работа у тебя такая? Знавал я некоторых святош пузатых, общался с ними…

— Кончай базлать, — остановил его первый и, взяв отца Игоря под локоть, пристально глядя ему в глаза, спросил:

— Как отсюда на трассу выбраться? Мы тут… это…

— Заблудились, что ли?

— Да, заблудили. Блудили, понимаешь ли, блудили и заблудили. Так где, в какую сторону трасса тут?

Отец Игорь добродушно рассмеялся:

— Не вы первые. Идут сюда люди, как на прогулку, не думают, что с лесом шутки плохи…

— Шутить потом будем, — остановил его коренастый. — Трасса где?

— Через три деревни.

— А мимо них никак?

— Никак. Дорога здесь одна, да и то не дорога, а сплошное несчастье.

— Да?.. Это плохо…

Курган и двое других стали серьезными.

— Не пойму, в чем проблема? Сейчас идете со мной, потом на рейсовый автобус, как раз успеем — и через пару часов вы в городе.

— Да?.. Так просто?.. А если через лес?

— Так вы же оттуда! И снова туда? Какая нужда? Чтобы потом не вы, а вас искали?

— Да нас и так будут искать. Если уже не ищут.

Сомнения все больше стали охватывать душу отца Игоря: что за странные люди? Откуда они? Что здесь делают?

— Так ты хотел чтото рассказать насчет того, как можно через лес…

— Даже если бы и хотел, ничего не расскажу, потому что ничего не знаю, кроме одной тропы, что ведет к непроходимым болотам, — отец Игорь кивнул в сторону Дарьиной гати. — Когда-то там действительно большие лесозаготовки были…

С оттопыренными ушами снова злобно рассмеялся, оборвав отца Игоря:

— А говоришь, поп, что не врешь. Врешь ведь, собака, уши нам шлифуешь. Балабанишь. Как же могут быть болота непроходимыми, раз там лес валили? Нестыковочка, батюшка, с твоих слов выходит.

— Говорю то, что знаю. Прежде валили, но уже много лет не валят. Все заросло, я своими глазами видел, потому что бывал в тех местах недавно.

— Валили, говоришь…

Коренастый задумался.

— Раз валили, значит, какие-то тропы остались.

— Да вы что? — попытался их образумить отец Игорь, по-прежнему не понимая, кто был перед ним. — Я вам предлагаю: идем со мной, на автобус — и в город.

— А я предлагаю вариант встречный: не мы с тобой, а ты с нами. В лес, в те самые дебри, куда ты, как сам говоришь, дорогу знаешь.

Отец Игорь растерялся, не зная, как себя вести с этими людьми.

— Тогда идите сами, а меня дома ждут, к службе готовиться нужно.

Он нагнулся, чтобы взять корзину, но коренастый отбросил ее ногой в сторону, грибы рассыпались.

— Дома ждут, к службе готовиться… Это хорошо. А нам, значит, помочь не хочешь? Какой же ты поп? Какой ты святой отец? Тебя люди просят помочь, а ты… с нами вот так… Нехорошо, батюшка. Мы ведь люди темные, по церквям не ходим, лоб не бьем, у нас одна заповедь: как с тобой — так и ты.

Он вдруг вытащил из-за спины пистолет, загнал патрон и приставил ствол к виску отца Игоря:

— Не заставляй брать грех на душу. У нас этих грехов и так много. Не пойдешь с нами — мы сами пойдем. Но ты останешься здесь. Надолго, пока не найдут. С дыркой в черепе. Тебя быстрее найдут, чем нас. Нам твои проповеди слушать некогда.

И только тут страшная догадка осенила отца Игоря:

«Наверное, это беглые заключенные! Но как им удалось? При такой охране?»

— Да, мы зеки, — прочитав его мысли, сказал коренастый. — Охрана прошляпила. Плохо ты их, видать, воспитываешь, батюшка. Жрут водку в рабочее время, да за рулем, да без хорошей закуски. И с другими не делятся. Не по-христиански, не по-божески. Где это видано? Вот и допились. Теперь в овраге по кусочкам лежат, а мы тебя тут уговариваем, целехонькие. Что решил? С нами, грешными, или сразу к Богу в рай?

Он снял предохранитель и начал нажимать на спусковой крючок пистолета. Отец Игорь отвел от своей головы ствол, тоже пристально взглянул в глаза своему потенциальному убийце, а потом, переведя взгляд на небо, прошептал, перекрестившись:

— Да будет воля Твоя, Господи… И на мне, грешном, и на них, неведящих, что творящих…

— О, вот это другой базар, — все трое одобрительно похлопали его по плечу. — Глядишь, так и подружимся. Или сроднимся.

— Все может статься, — смиренно ответил отец Игорь. — Может, и сроднимся. У Бога нет ничего невозможного.

Безмолвие

Тело дало знать душе, что оно еще живо, возвращая отшельника из совершенного безмолвия, духовного созерцания и чистой сердечной молитвы к земной жизни. Он тяжело вздохнул, снова ощущая свою земную бренность, и уже окоченевшими от холода пальцами стал перебирать узелки четок, истончившихся от непрестанной молитвы почти в сплошную нить.

«Боже, милостив буди мне, грешному» — внутренним голосом воззвал он, воззрев на темную доску с образом Спасителя, и опустился перед ним в глубоком земном поклоне, готовясь выйти из своего затвора.

Сколько времени он пребывал в этом блаженном состоянии, в котором душа желала оставаться непрестанно? Час, два часа, пять?.. Он этого и сам не знал, и не потому, что не следил за временем, а потому что времени для него уже не существовало. Став на молитву еще с вечера, он лишь сейчас заметил, что на земляной пол пещеры, где он жил и укрывался от непогоды и холодов, стелился дневной свет.

Сердце было наполнено теплом — но не тем, которого так желали насквозь промерзшие руки, ноги, спина, тело. Это тепло было нематериальным: вспыхнув однажды в сердце отшельника после многих лет покаянных слез и молитвы, уединения от мира и безмолвия, оно теперь разгоралось сильнее и сильнее, обращая к себе все остатки теплившихся в этом старческом теле физических сил. Состояние, в котором пребывал старец, было воистину неземным, неведомым даже многим подвижникам, тоже оставившим мир и жившим в монастырях и скитах. Лишь тонкая земная оболочка — одряхлевшее от прожитых лет, многих болезней, жестоких лишений тело — еще держало в себе эту душу, рвавшуюся туда, где она ощущала особое блаженство, покой, созерцая то, что от всякого другого глаза было до времени сокрыто Богом.

Отшельник — это был схимонах Агафадор — жил по заветам своих наставников, таких же пустынножителей. Наука из наук — молитва, смирение, послушание, беспощадная борьба со страстями, греховными помыслами, умерщвление плоти, отсечение собственной воли — передавались веками от старца к послушнику. Тот же, с годами сам став умудренным старцем, передавал обретенные навыки уже своему духовному воспитаннику. Все эти мужественные пустынножители — а их было семь — ныне покоились в отдельной пещере, рядом с двумя другими, что были вырыты уже не природой, а человеческими руками. В одной из них, меняя один другого, проводили свою уединенную жизнь приходящие сюда подвижники, а в другой, стоявшей напротив — через топь, жили, так же сменяя один другого, послушники, помогая, ухаживая за наставниками, набираясь у них духовной мудрости и опыта невидимой брани.

Эти лесные убежища были выкопаны на склоне глубокого лесного оврага таким образом, что их не заливала вода, когда над лесом обрушивались проливные дожди, и не подтапливало снизу от окружавших отовсюду топей, болот, обширных запруд. Пещеры, служившие пустынножителям кровом, больше напоминали медвежью берлогу, хотя неподалеку как раз было логово этих лесных зверей, но те мирно уживались, не посягая ни на жизнь людей, ни на то, что эту жизнь питало и поддерживало.

Все, что служило отшельникам внутри самой пещеры, тоже было земляным, даже стол, на котором хранилась нехитрая глиняная посуда, а над самим столом был оборудован иконостас из древних святых образов, принесенных сюда отшельниками во время их переселения в здешнюю глушь. Рядом хранились такие же древние книги: толстые, писанные от руки, на медных застежках, пахнущие ладаном, воском горящих над ними свечей и седою древностью тех, кто читал, молился по ним, над ними плакал… А в большом деревянном ящике лежало самое ценное: священнические ризы, предметы для совершения Божественной литургии — еще от тех давних пор, когда здесь безмолвно подвизались священномонахи.

Жизнь всех, кто ушел из мира и по воле Божией поселился тут, мало чем отличалась от жизни других лесных обитателей: диких животных, птиц, водившихся в этих нетронутых цивилизацией местах в несметном количестве. Созданная Творцом здешняя природа сама заботилась о тех, кто не сеял, не жал, не думал о том, что будет на столе завтра. Она сполна давала все необходимое для пропитания и поддержания сил: грибы, лесные ягоды, орехи, травы — всяк злак служил на пользу подвижникам. В родниках же не переводилась кристально чистая вода.

Как люди, искавшие Бога в подвиге уединения и безмолвия, находили сюда дорогу? Кто вел их сюда, в это безлюдье? Сам Бог, Он Сам призывал на этот чрезвычайно тяжелый, опасный многими искушениями и дьявольскими ловушками подвиг Своих избранников, готовя победителям сияющие венцы вечного блаженного Царства. Тайна сия открывалась лишь единицам — и те шли в эти дебри, оставив былую славу, звания, почет, достаток и все, чем до этого момента была наполнена их земная жизнь. Они не просто уходили, а совершенно исчезали из прежней жизни. Об их судьбе, тем паче их подвигах никто не ведал, кроме Того, Кому они всецело служили — Бога. И лишь Господь Своим промыслом приоткрывал тайну о существовании этих отшельников очень немногим, достойным этой великой тайны людям, а уже те приоткрывали ее другим — и тоже немногим, готовым принять ее в свое сердце. Так тайна о лесных поселенцах постепенно стала легендой, преданием, кочевавшим из поколения в поколение, обрастая еще большей таинственностью, загадочностью, отпугивающей желающих если не сорвать, то хотя бы приоткрыть заветный покров.

Отец Агафадор доживал свой долгий век. Все говорило о том, что ему оставалось недолго. Болезни, физические страдания, немощи согнули его почти до самой земли, но он продолжал и продолжал угнетать плоть многодневным воздержанием от всякой еды, непрестанными земными поклонами, долгим стоянием на холодном лесном валуне, а также ношением под монашеской мантией на изможденном в молитве, посте и трудах тельце вериг — настоящей богатырской кольчуги, кованной, невероятно тяжелой, передаваемой от одного отшельника другому: от самого первого, поселившегося в этих дебрях. Его настоящего имени никто не помнил: в предании самих старцев он остался благоразумным разбойником Ракитой, много повоевавшим за Русь святую с татарами, а потом вступившим в брань со своими грехами, нападавшими отовсюду бесами и искушениями.

Вся отшельническая жизнь отца Агафадора, как и его предшественников, тоже была сплошной борьбой с тем, что тянуло назад, в навсегда оставленный мир: воспоминаниями, собственной плотью и дьявольскими атаками, первые годы не дававшими покоя ни днем, ни ночью. По совету своего старца Серафима отец Агафадор почти лишил себя сна, лишь на непродолжительное время пребывая в дреме, чтобы дать отдых изможденному телу. А однажды, чтобы превозмочь яростно восставшую против него плотскую брань, почти вытолкнувшую его из подвига и хотевшую возвратить снова в мир, отец Агафадор вырвал себе глаз, удержавшись на месте невероятными страданиями и болью, навеки обезобразив некогда красивое лицо, лишив себя былой силы и удали.

Старец Серафим, к которому пришел спасаться будущий отец Агафадор, наставлял своего воспитанника, что безмолвие есть начало очищения души истинного монаха-пустынника, поэтому помогает исполнять все заповеди. Он напоминал ему слова, сказанные свыше преподобному Арсению Великому: «Беги от людей — и ты спасешься» И в другой раз: «Скрывайся от людей и пребывай в молчании: это корень добродетели» Безмолвие способствует внутреннему деланию, а внешние чувства умерщвляет.

Жизнь же в многолюдстве, в миру, напротив, усиливает внешние чувства, а внутренние заметно притупляет. По опытному слову: «Я сплю, а сердце мое бодрствует», — здешние отшельники и их воспитанники стремились затворить дверь кельи для тела, дверь языка от разговоров и внутреннюю дверь от лукавства духов. Все было направлено к тому, чтобы безмолвствовать, пребывать в постоянной молитве, богомыслии без всяких попечений о земном и собственной плоти. Ничто так не делало их сердце сокрушенным и душу смиренной, как уединение в разуме и молчание.

Основанием своего пустынножительства здешние отшельники, как и все, кто шел этим путем, имели пять главных добродетелей: молчание, воздержание, бодрствование, смирение и терпение. Последние две добродетели питались непрестанным сердечным плачем и размышлениями о часе смертном. Живя без плача, как наставляли опытные подвижники, невозможно претерпеть зноя безмолвия. Поэтому спали старцы на ложе, напоминающем могилу, устланную внутри сухими ветками и листьями.

Деланий же богоугодных, передаваемых старцами как главное духовное наследие, было три: псалмопение, молитва и чтение, а при нашествии болезней или уныния полагался еще и постоянный прилежный труд. Уже от них рождались внимание и трезвение.

Внимание, наставляли отшельники своих воспитанников, есть совершенная свобода сердца от всякого гнилого, греховного помысла, непрерывное и непрестанное призывание имени нашего Спасителя Иисуса Христа, Сына Божия, и мужественное ополчение с Ним против врагов в духовной брани. Исповедуясь Ему Одному, это исповедание принимало в себя Христа через призывание Его святого имени. Без мужественного терпения и смирения подвижник не мог иметь ничего, кроме нерадения и самомнения, а от них умножались пленения и бесплодные блуждания помыслов, приводящие к духовной слабости и неизбежным падениям.

Келейное правило здешних пустынножителей для многих показалось бы вовсе непостижимым: с самого утра их ум пребывал в воспоминаниях о Боге, молитве и безмолвии сердца; несколько часов кряду они терпеливо молились, занимались псалмопением, чтением Евангелия и духовных отцов, и лишь за десятым часом позволяли себе немного подкрепиться пищей. Далее, если состояние здоровья было слабым, они спали не более одного часа, после чего, от сна восстав, пели вечерню. Так проходя дневной путь, лесные отшельники стремились угождать Богу.

Прожив в этом безлюдном месте более сорока лет, отец Агафадор глубоко скорбел о том, что его уже некому было сменять. Придя сюда из яростного безбожного времени, он видел, что древо, взрастившее на Руси немало поколений истинных ревнителей Святого Православия, подвижников, исповедников, праведников, мучеников, теперь стояло с перебитыми корнями, на которых уже вряд ли могли вырасти такие яркие плоды веры, благочестия, мужества. Он понимал, что отходит время истинных отшельников, рвавших с прежней жизнью все, что их связывало, искавших уединения от соблазнов, оглушали, сотрясали, уничтожали мир, вползавших в души людей, подобно ядовитым гадам, и отравляли, умерщвляли их, делая неспособными услышать голос Того, Кто вдохнул в них дыхание и звал к Себе.

Однажды выйдя после долгой и усердной молитвы из своего земного убежища, старец с горечью увидел, как пещерка, где раньше жили послушники, была раздавлена сошедшим после проливного дождя оползнем. Это было знаком: отшельники сюда отныне не придут.

И все же он не отчаивался: старец верил, что Господь не оставит его без Своей милости, без последнего напутствия исповедью и Причастием. Пока был жив духовный наставник старца отец Серафим, они оба имели возможность совершать в своем убогом жилище великое Таинство и причащаться Святых Тайн, но с тех пор, как он отошел ко Господу — а это произошло уже более двух десятков лет назад — старец Агафадор принимал Причастие лишь раз в год: из рук отца Лаврентия, которому Господь открыл тайну жительства здешних отшельников. И теперь он твердо уповал на милость свыше, что не будет оставленным здесь без последнего напутствия и христианского погребения. Он ждал этой судьбоносной встречи, за которой — духом своим он прозрел это — был близок его окончательный исход из земного бытия.

"Пригнув низко голову, старец вошел под своды пещеры, где были упокоены все его предшественники: над этим священным местом тоже навис близкий оползень оврага, грозясь навеки спрятать под толщей земли погребенные тела. Отец Агафадор осмотрел земляную шапку, свисающую над входом, и, почти на четвереньках войдя вовнутрь, благоговейно перекрестился перед всеми семью могильными холмиками с крестами. Затем, опустившись на колени, он снова застыл в молитве, прося небесной помощи у тех, чей дух окончательно переселился в вечные неземные обители. С тех пор, как старец по милости Божией, пройдя жесточайшую внутреннюю борьбу с помыслами, отразив неисчислимые искушения нападавших отовсюду бесов, укротив, как необузданного дикого зверя, свою плоть, умертвив ее, молитва стала его ненасытной пищей, дыханием — без нее он не мог жить ни минуты. Сердце не переставало молиться, призывая имя Иисуса Сладчайшего, даже когда изможденная плоть ненадолго погружалась в дремотное состояние.

Старец ощущал волнение духа. Нет, это не был страх: за долгие годы своего пустынножительства он научился отгонять его, окруженный и необузданными стихиями природы, и наваждениями от бесов, и непрошеными гостями и еще много чем, что гнало его из этих мест, тянуло назад в мир, старалось прельстить, запугать, обмануть, завлечь. Сейчас наитием духа он ощущал грядущие перемены в своей жизни и ее близкий конец. Поэтому был особенно собран, внутренне сосредоточен, дабы никто и ничто не смогло на исходе пройденного подвижнического пути совратить в сторону, лишить его благодатных даров, которыми Господь уже сподобил его здесь, как победителя в духовной брани. Он повторял и повторял имя Иисусово, твердо веря в то, что Господь, призвавший его сюда, оградит от всех бед и напастей.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго, — молился старец, готовясь открыть себя грядущим сюда гостям.

У старца

Что-то подсказало отцу Игорю не петлять, а идти путем, каким он уже ходил к Дарьиной гати с Максимом: дорога сюда легко запомнилась. Кроме того, тут было много ориентиров. По ней он и вел троих беглецов, которые подгоняли, торопили его, не давая ни минуты на отдых.

— Там отдыхать будем… потом… когда… — Кирпич, взяв на себя функции вожака, тяжело дышал, оглядываясь назад и прислушиваясь, нет ли близкой погони.

— Погоди… Ты бы… правда… малость… — Ушастый обливался потом, вытираясь пыльным рукавом холщовой куртки.

— В Чечне не по таким кручам и лесам лазили, — не оборачиваясь, прохрипел Кирпич, — и здесь прорвемся. Так ведь, святой отец? Твой Бог нам поможет?

— Господь никому не отказывал, кто к Нему обращался — отец Игорь думал за свою матушку: как она переживет все, что случилось и что еще вполне может случиться впереди. Он видел, какой злобой кипели его попутчики, каким страхом были объяты, желая как можно надежнее укрыться от неизбежной погони. Отец Игорь понимал, что взяли его не столько в проводники, как в заложники: случись что — они прикроются им как живым щитом. Расчет прост: никто не отважится стрелять в священника и тех, кто рядом с ним.

— Тогда молись своему Богу крепко, мыто не шибко научены этому делу. Жизнь нас научила не на богов надеяться, а на свои руки, ноги и башку. Так что, отец святой, делай вещи за себя и за того парня! Не боись: как только надежно ляжем, сразу и отпустим тебя к твоей матушке. Ждет, небось, ужин готовит…

— Она не только меня ждет. Ребеночка тоже. Мы вместе ждем. Такие волнения ей ни к чему.

— Вот и не заставляй волноваться. Доведешь нас до тех болот, мы тебе ручку пожмем, бородку потреплем: глядишь, когда и свидимся. Коль не на этом свете, так на том обязательно. Замолвишь за нас словечко, а? Грешков-то у нас, поди, как у тебя грибов было в той корзинке, что ты в лесу собрал. Как, батюшка, отмолишь нас? Мы же теперь как родные братья. Живыми в руки не дадимся. А вдруг нас покрошат, то тебе тоже дырок наделают. То была одна судьба на троих, а как тебя встретили, то на всех поровну.

Снова у отца Игоря заныло сердце за матушку: как встретит новость, когда ей обо всем сообщат? А ведь сообщат сразу, как только узнают о побеге и исчезновении священника: прямая связь всех событий. А если не отпустят и потащат с собой еще дальше? Что тогда? В таком лесу пропасть — раз плюнуть: и заблудиться, и зверья дикого… Каждый год кто-то пропадает без вести.

Опасения оправдались. Когда они дошли до гати, отец Игорь остановился, указывая дорогу вперед:

— Дальше сами. С меня лесных прогулок хватит.

— Как это сами? — Курган подошел и ткнул кулаком отцу Игорю в живот.

— А так, — отец Игорь не испытывал перед бандитами никакого страха. — Я в тех местах ни разу не был. Поэтому вам без разницы: со мной или без меня. Все равно скоро сумерки, где-то нужно искать ночлег.

— Так мы фонарь засветим — и сразу станет светло, как днем.

— Фонарь? — отец Игорь не удержался от удивления, — Где же вы его возьмете?

— А мы тебе сейчас по бубнам врежем — вот и засветит, — рассмеялся Курган, а с ним и остальные. — Долго светить будет, даже днем. Ярче солнца!

Он замахнулся, чтобы со всей силы ударить отца Игоря, но Кирпич остановил его, уже без насмешек обращаясь к батюшке:

— А что, так-таки ни разу не был здесь?

— Не был, мне незачем врать. И вам не советую туда ходить.

— Почему же? Ведьмы, что ль, бродят по лесу? Тьфу, они же в ступах летают. Лешие? Кто? Не ментам же там быть?

— Не советую — и все…

— Это не базар. «Не советую». Раз такой умный — советуй что-то другое, не то мы тебя порешим без долгого совета. Одним выстрелом в голову. А потом кинем в это самое болото. Как? Согласен?

Отец Игорь ничего не ответил, молча повернувшись к своим захватчикам затылком.

— А теперь стреляйте.

— Гля, какой смелый! — Кирпич повернул его назад лицом. — Таких попов я еще не встречал. Разных видел: пузатых, наглых, жадных, а таких — впервые. Уважуха, святой отец, уважуха! Так что посоветуешь? В какую сторону податься?

— В обратную, — спокойно ответил отец Игорь, глядя бандитам в глаза. — Для вас это будет самое лучшее: вернуться назад и сдаться…

— …А потом ментам отдаться! — гаркнул Курган и схватил батюшку за плечи, готовясь толкнуть его в трясину. — Да? Этого ты хочешь? А сам-то хочешь в нашу робу вбиться? Праведник нашелся, святоша… «Вернуться назад и сдаться»

— Каждый из нас на своем месте, — не теряя самообладания, ответил отец Игорь. — Я на вашем не был.

— Тогда, святой отец, не играй в болвана и придержи свои советы для старух, что в твои сказки верят. Нам уши не шлифуй.

Кирпич освободил отца Игоря от захвата Кургана.

— Лады, с этим разобрались. Понятно, куда ты нас посылаешь. Непонятно другое: почему ты нас отговариваешь идти через это болото дальше?

— Потому что уже ходили… До вас еще. Да не все возвращались… Я всего сам не знаю. Мое дело вас предупредить, а вам решать, куда и в какую сторону.

Он снова повернулся спиной к беглецам, чтобы идти назад, но те не отпускали его.

— Мы так, святой отец, кумекаем: коль там, впереди, страшилки аль ужастики какие, то ты знаешь, что с ними делать, ведьмами разными, лешими, домовыми, русалками… Это ведь по вашей, поповской, части. А наше дело — выйти незаметно на трассу. Мы тебе там дружно все пожмем ручку — и будешь поминать нас в своих молитвах. А мы тебя: незлым тихим словом. Ладушки?

И, уже не спрашивая согласия, толкнули отца Игоря первым в сторону сгнившей гати, соединявшей два берега непролазной топи.

Отец Игорь так и шел впереди, творя про себя молитву, готовый к любому исходу событий. Сзади цепочкой шли остальные, оглядываясь по сторонам, опасаясь уже не столько засады спецназа, сколько встречи с чем-то загадочным, таинственным. Окружавшая их дикая природа словно готовила к этому: начавшиеся за Дарьиной гатью овраги стали заметно круче, кругом громоздились стволы поваленных от времени, вырванных из земли бушевавшими в здешних местах бурями вековых деревьев, непролазные кустарники, рытвины и хитро замаскированные звериные норы.

— Все равно уж лучше сюда, чем обратно, — пробурчал Курган, ломая на ходу хлеставшие по лицу сухие ветви. — Куда-нибудь да выйдем, как-нибудь да прорвемся. Назад пути нет. Повесят тогда все: и побег, и аварию, и трупы, всех «глухарей».

— Я буду свидетелем, — обернулся отец Игорь, — вам не придется отвечать за то, что произошло помимо вашей воли.

— Ага, будешь свидетелем. Первым побежишь к ментам и следакам рассказывать, как мы тебя с собой забрали, как чуть в той луже не утопили.

— Нет, не буду, все будет справедливо.

Ушастый рассмеялся:

— Тогда тебя тоже закроют! Как соучастника побега. А мы расскажем, что ты согласился, дорогу нам показывал, чтобы укрыться надежнее. Так ведь, братва? А нам еще за эту правду срок скосят.

— Заткнись, а то уши оборву, — злобно шикнул на него Курган. — Прибить бы тебя, как лишнюю обузу, да мозги нам твои еще пригодятся, когда выйдем на волю.

Снова замолчав, они упрямо шли вперед, каждый со своей надеждой и верой: отец Игорь — в Бога, беглецы — в удачу. И когда впереди показалось что-то говорящее о присутствии в этих местах живого человека, каждый вздохнул с облегчением — и каждый со своей надеждой. Они еще никого не видели, но живой человеческий дух почувствовали сразу. Курган и Кирпич на всякий случай передернули затворы, а отец Игорь, предполагая, кто мог обитать в здешнем безлюдье, еще более истово перекрестился, прося помощи у Господа.

Кто же ждал их внизу, когда они с трудом взобрались на вершину очередного оврага, готовясь затем спуститься на глубокое дно? Кто это был? Человек или лохматый зверь? А может некий лесной упырь, оборотень? Осторожно ступая по крутому оврагу, все четверо стали спускаться все ниже и ниже, вглядываясь через окутавшую их вечернюю мглу в двигавшееся очертание существа, похожего на человека, закутанное с головой в нечто странное, черное, и в то же время ничуть не боявшееся приближающихся незнакомцев. Он не пытался укрыться, убежать, спрятаться, а, напротив, вышел на видное место, каким был маленький бережок возле заросшего лесного пруда, и указывал своим присутствием нужный путь. Неподалеку тлел огонек догоравшего костра, а еще чуть поодаль виднелась пещера этого странного лесного жителя. И лишь спустившись окончательно вниз, они увидели, кто это был: сгорбленный, согнутых прожитым веком, болезнями и немощами монах с длинной седой бородой, такими же седыми волосами, свисавшими из под куколя схимы. Его глаз не было видно, но взгляд — живой, пронзительный, которому, казалось, были открыты души всех, кто стоял перед ним, излучал невыразимое тепло, радушием и отеческую ласку. Не говоря ни слова, он подошел к отцу Игорю и опустился перед ним на колени, испрашивая благословения. Тот его попытался сразу же поднять, но неведомый старец снова пал ниц — сначала перед отцом Игорем, а затем и перед его похитителями. Те же, не зная, что делать, как реагировать, опешив, глядели то на старца, то на отца Игоря, то друга на друга.

— Может, его… это самое?

Ушастый кивнул на автомат.

— Я тебя самого… это самое, — шикнул Кирпич, ткнув этим же стволом ему под ребра.

Поднявшись, старец, по-прежнему не говоря ни слова, каждому заглянул в глаза. Но это был скорее не взгляд: каждый испытал одинаковое чувство, будто его душа стала некой книгой, которую вдруг раскрыли и прочитали до мельчайших деталей, до последней буквы все, что там было написано, и от этого взгляда не могло укрыться ничто — ни одно сказанное слово, ни одно содеянное дело, ни один поступок, ни один помысел.

— Папаша… дедуля… как тебя там… — сдавленным голосом прохрипел Курган, — ты что смотришь, как следователь на допросе? Я ведь могу… того… не посмотрю, что ты ветеран войны… или еще чего-то… У меня ведь вот что… а у тебя…

И он клацнул автоматным затвором.

— У тебя вот что, — прошептал старец, тронув готовый к стрельбе автомат, — а у меня вот что…

И он указал на висевший на его груди большой деревянный крест с Распятием. Всех троих беглецов вдруг охватил неизъяснимый, неведомый им страх. Они ощутили исходившую от этого немощного, дряхлого старика такую духовную силу, мощь, что вмиг забыли о том, что в их собственных руках было боевое оружие. Таинственный старец владел чем-то более мощным, да и сам он был окружен чем-то таким, что не могла пробить никакая пуля. Он был одноглазым, причем зеница, как и все лицо, была страшно обезображена шрамами, укусами насекомых и зверей.

— Дедуля, — Кирпич смущенно кашлянул в кулак, — нам бы пожрать чего-нибудь… супчика, колбаски, курочки… И мы дернем отсюда без лишнего шума… Нормален? Мы мирные люди, но наш бронепоезд… Как там пели в годы вашей молодости? Дай пожрать — и мы…

От охватившего волнения он поперхнулся и закашлялся. А старец, ничего не ответив, подошел снова к отцу Игорю.

— Вот каким ты стал, богатырь…

Старец даже не произнес этих слов вслух, но отец Игорь явственно услышал их внутри себя, сразу вспомнив и узнав в нем того таинственного схимника, который пришел к нему, еще юному семинаристу, в больничную палату и чудесным образом, без всякой хирургической операции, удалил злокачественную опухоль. Отца Игоря тоже охватил страх, но в отличие от стоявших рядом оцепеневших, онемевших бандитов это был страх благоговейный, трепетный, который так же благоговейно опустил его перед стоящим старцем на колени, целуя край его ризы и деревянный крест на груди. Таинственный старец — не миф, не легенда, не призрак, не видение, а живой, вполне осязаемый — был перед ним, окончательно раскрывая тайну лесного отшельника.

Ведомые хозяином этого места, все четверо вошли в его жилище — обычную вырытую землянку, больше похожую не пещеру. От общего низкого входа шли два разветвления, уходившие в толщу лесного оврага. Войдя вовнутрь, старец опустился перед святыми образами, замерев в безмолвной молитве. Рядом опустился отец Игорь, а следом за ним, подчиняясь неведомой внутренней силе, и остальные.

Первым, не выдержав напряжения в спине и боли в коленях, застонал Ушастый:

— Может, хватит? Не пора ли нам пожрать?

Но старец даже не пошевельнулся, продолжая оставаться в молитвенном состоянии. Кирпич приложил палец к губам, давая Ушастому понять, чтобы тот молчал. Но скоро застонал сам, тихо шепнув отцу Игорю:

— Святой отец, я, конечно, вашим наукам не обучен и не знаю всего такого прочего, но пора бы и честь знать. Мы все-таки в гостях, а не в молельне-богадельне. Уйдем — и бейте поклоны хоть до утра. А нам бы пожрать — и ходу дальше. Тебя, так и быть, уже не возьмем, даже не упрашивай. Хочешь — возвращайся, хочешь — оставайся, пока не станешь таким же, как и этот леший.

Но вместо отца Игоря тихо ответил сам старец:

— Рано вам. Не готовы еще. Отмыть вас надо.

— Отмыть? В смысле попариться? — оживился Ушастый. — А что, банька имеется? Может, и русалочки водятся? Спинку потрут и…

— Заткнись, — шикнул на него Курган. — Скоро умоешься. Собственной кровью, когда менты на прицел возьмут. Как беглого. С нами цацкаться не будут: замочат на месте. Без всякого предупредительного выстрела в воздух. Тресь! — и пошла душа в рай.

— В ад, — так же тихо подал голос старец. — Таким черным душам, как ваши, место только в аду. На самом дне. Потому отмыться надо малость, а тогда…

— А, понял! — опять оживился Ушастый. — Помыться, чтобы чистенькими нас в ящик упаковали? Какой ты, дедуля, заботливый. Нет уж, баньку мы где-нибудь в другом месте примем. Ты бы нам дал пожрать, хавки какой, да мы…

— Не выпустят вас такими отсюда, — оборвал старец.

— Кто же это нас не выпустит? — теперь заинтересовался Кирпич.

— Тот, кто пустил. Сие место свято есть. Тут свои часовые стоят.

— Старый, — рассмеялся Кирпич, — когда на наш след выйдут, базарить не будут ни с нами, ни с твоими доблестными часовыми. Всех покрошат на месте.

— Не покрошат. И не выйдут. Сие место свято есть, — старец реагировал на весь разговор, продолжая оставаться в молитвенном состоянии: его руки неслышно скользили по четкам, а губы едва заметно шевелились, вместе с сердцем творя молитву.

— Тогда мы сами…

— Не пустят, — упрямо повторил старец, — не готовы еще. Отмыться надо. Тогда сами пойдете.

— Куда это еще «сами пойдете»? — злобно взглянул на монаха-отшельника Курган.

— Откуда пришли — туда и возвратитесь, — бесстрастно ответил старец. — Только малость отмыться нужно. В таком виде вас не примут.

— Дед, — Курган начинал свирепеть, — я ведь не посмотрю, что ты такой старый. Я твой век тебе быстро укорочу. Одним выстрелом.

Старец повернулся лицом к Кургану:

— Куда стрелять будешь? В голову?

Он откинул наброшенную монашескую мантию и пряди седых волос.

— Или в грудь?

Он расстегнул пуговицу под подбородком — и все увидели спрятанные под мантией тяжелые вериги, которые тот носил для измождения плоти.

— Гля, бронежилет, — злоба, кипевшая в глазах Кургана, сменилась на искреннее удивление. — И что, вы все так?

— Не все, — старец запахнул мантию и надвинул куколь. — У других потяжелее были.

Все трое бандитов дружно захохотали.

— Старый, — Кирпич фамильярно ткнул старца в висевшую на немощной груди многопудовую стальную кольчугу, — а для чего весь этот маскарад?

— Чтобы легче было от земли оторваться, когда в нее лягу, — тем же тихим невозмутимым голосом ответил тот.

Троица расхохоталась еще громче.

— С этим?! Дед, никак совсем рехнулся! Ты по земле ноги еле волочишь, а хочешь куда-то оторваться? С этим бронежилетом?

— Вы тоже оторветесь. Когда сами туда ляжете. Только отмыться надо, хотя бы малость. Такими черными вас и земля-матушка не примет. Никак вам такими нельзя к Судье идти.

Все трое переглянулись сначала между собой, потом вопросительно взглянули на молчавшего и не принимавшего участия в этом разговоре отца Игоря:

— Может, ты что-то понимаешь, святой отец? Мне кажется, дед заговаривается. Такое бывает в старости. Бронежилет, какой-то отрыв, баня, судья, могила… Какая связь между всем этим бредом?

— Почему бредом? — отец Игорь с улыбкой взглянул на отшельника, понимая, о какой бане он говорит.

— Тогда сказкой. То была бабушкина сказка, а это — дедушкина.

— И не сказкой.

— Тогда как нам все понять? — всплеснул руками Курган. — Хоть объясни толком.

— Сами поймете. Только перед тем отмыться надо.

Все трое теперь уставились на отца Игоря:

— И ты туда же! Да ведите вы нас, в конце-концов, в эту вашу баню! Мыться — значит, будем мыться, раз так заведено. Дурдом какой-то. Во попали в вагон для некурящих! Во влипли!

— Сначала покушать надо. Вы с дороги, — остановил их старец.

— О, это уже другой базар! — Ушастый потер от удовольствия руки. — А потом и баньку не грех принять на душу населения.

Старец молча вышел наружу и возвратился с небольшой плетеной корзиночкой, в которой лежали лесные орехи.

— Что Бог послал, — он молча поставил их перед гостями и прочел «Отче наш».

Все трое снова изумленно переглянулись.

— Дедуля, — Ушастый первым пришел в себя, — спасибо, конечно, за щедрость, гостеприимство и все такое прочее, но хочу заметить, что твой Бог немного скуповат. У нас… ну, там, откуда мы… на небольшом курорте за колючей проволокой хавка посытнее будет. Супец, кашка, чаек не переводятся, а к праздничкам хмырь наш, повар то есть, и рыбки подкинет, мяска, маслица добавит. С воли тоже харч нормальный временами перепадает. А с такой жрачки, как у тебя, ноги быстро протянуть можно.

Старец молча поднялся, снова вышел и тут же возвратился еще с одной корзинкой — лесными ягодами.

— Вот еще, угощайтесь на здоровье… Вы с дороги, силы еще пригодятся назад возвращаться.

— Тьфу ты, — про себя выругался Кирпич, — каркает и каркает. Все, сыт по горло. Пошли мыться. Показывай, дед, где твоя баня.

Тот молча поманил к себе всех троих и завел в небольшое углубление, устланное сухими ветками и листьями.

— Ну, веники вижу, — обескураженно промямлил Ушастый. — А баня, баня-то где? Мыться чем будем? Мочой, что ли?

— Нет, слезами, — остановил их веселье отшельник.

И, по-отечески обняв их, сказал:

— Я вижу: многое вам не понять. И как удалось бежать, и как сюда попали, и что это за место, и кто вы сами… Можно рассказать еще больше, но вы совсем запутаетесь. Поэтому сделаем так: сегодня у вас было много переживаний, а впереди их — еще больше. Нужно набраться сил. Ложитесь отдыхать, но держите в уме одну простенькую молитву к Богу: «Господи, дай мне зрение греха моего» Ее не трудно запомнить. И я, грешный, буду просить Господа о том же. Пусть эта коротенькая молитовка для вас будет всем: и едой, и сном, и баней для души… Спите с Богом, дети. Вы не оставлены Господом… Помните это, что бы ни случилось. Спите…

И каждого перекрестил, перед тем ласково погладив по голове, шепча со слезами:

— Дети, совсем дети беспризорные…

Беглецы хотели спросить еще о чем-то, но их вдруг объяло странное тепло, веявшее от этого лесного отшельника: его ласковых, тихих слов, прикосновения ладоней, даже от его единственного глаза, который сейчас вовсе не казался им таким страшным, чудовищным, как вначале. Они стали быстро погружаться в это тепло, начиная впервые в своей жизни творить молитву, подсказанную старцем: «Господи, дай мне зрение греха моего». Один шептал ее, другой молился умом, а третий творил ее замирающим от волнения сердцем. И где была молитва, а где начинался сон — они и сами не знали.

Они молились, забыв обо всем, что было, и не думая о том, что ожидало их впереди.

Ночь

Отцу Игорю совершенно не хотелось спать. Рядом с этой живой легендой он забыл и про физическую усталость, и про душевные переживания. Почему-то стал спокоен и за Елену, которая, конечно же, забила тревогу, не дождавшись его возвращения с грибной охоты. Ему хотелось расспрашивать и расспрашивать сидевшего рядом старца:

вопросы наперебой лезли в голову и были готовы сорваться с языка. Но отец Игорь молчал, понимая, что старец сам обо всем знал, читая его сокровенные мысли.

Отец Агафадор тяжело поднялся и, опираясь на толстую палку, служившую посохом, позвал отца Игоря следовать за ним. Выйдя из своего убежища, они берегом прошли к другой пещере, что была неподалеку и, перекрестившись снова, старец первым протиснулся внутрь, а за ним и отец Игорь. Маленького огонька, что горел под низким сводом в полной темноте, было достаточно, чтобы разглядеть семь земляных холмиков с деревянными крестами, бывшими могилами предшественников нынешнего отшельника. Подходя к каждому, отец Агафадор лобызал кресты, благоговейно называя имя, кто был под ним упокоен:

— Отец Серафим, мой святой старец, наставник духовный, Царство ему Небесное.

Отец Прокопий, его покойный наставник. Упокой, Господи, душу сего праведника. Отроком был призван в эти святые места, а отошел к Богу почти в девяносто лет. Вся жизнь в лесу отшельником, в полном безмолвии.

Отец Питирим: был чуть не князем, а все оставил ради Бога, тоже нашу жизнь возлюбил Христа ради, отверг и славу земную, и почет, и хоромы, а за подвиг сей отвел ему Господь чертоги Небесные.

Отец Гавриил: его волчица младенцем в соседней деревне выкрала и сама вскормила, а Сам Господь всему умудрил — без всяких школ, семинарий, академий. И грамоту постиг, и премудрость Божию. Великий подвижник был. Упокой его, Господи…

— Отец Никодим, тоже князем был, богатым вельможей, много слуг держал, а потом сам слугой для всех стал, а Богу — верным рабом.

— Отец Афанасий был послушником у первого здешнего отшельника. От него принял все: и устав, и порядки. Своего же старца первым здесь предал погребению, заповедав совершать это всем, кто пришел позже.

" — А это наш общий старец, — отец Агафадор поклонился до земли, — его имя святое Господь веси. В памяти людской остался как Ракита. Благоразумный разбойник. Силушка в нем была недюжинная, баловался ею вволю, пока не открылось ему, что Бог не в силе, а в правде. Оставил все — и ушел в лес, скрылся от людского взора, представ лишь пред Богом, Судией своим праведным. Смирил себя ниже травинки, былинки лесной, всю жизнь свою оставшуюся провел в горьких слезах покаяния. И услышал Господь этот плач, внял его молитвам, и заповедовал хранить место сие, пока не иссякнет в душе народа тяга к отшельнической жизни… Вот и приблизились эти времена… Думал, что сам лягу рядом со святыми старцами, ан нет.

Отец Агафадор взглянул на отца Игоря:

— Буду просить твоей милости, отче, проводить меня, грешника, в последний путь земной и благословить в вечность.

Теперь отец Игорь удивленно взглянул на старца.

— Кончаются времена истинных отшельников… Да, где-то еще есть такие места и такие люди, а сюда больше никто не придет. Меня положишь рядом с отцом Лаврентием. Раз в год он тайно приходил сюда и напутствовал меня, грешника окаянного, Святыми Дарами, укреплял духом. Святой жизни старец был, мученик. Теперь ты, отче, последний хранитель этой тайны.

— Как же я положу тебя рядом, старче Божий?

— А так, как делал до сих пор. Уйдем отсюда вместе, погощу у тебя недолго, а все остальное — по слову Господнему: тело — земле, душа — к Судье Праведному.

— А что же…

Отец Игорь кивнул в сторону пещеры, где спали трое беглецов.

— О них тебе тоже надобно побеспокоиться, коль была на то Божья воля свести вас. Их подвиг ждет, нужно подготовить…

«Ничего себе “подвижники”!» — подумал про себя отец Игорь, на что старец, перекрестившись, задумчиво сказал:

— Господу и такие нужны, Он за всех нас, грешных, страдал. Отныне суд всем делам и помышлениям — в руках милосердия Божьего. На Его милость уповаем, а мы — лишь грешные, нерадивые рабы, недостойные слуги Его. От сна восстав, совершим молебен, а дальше Сам Господь умудрит.

«Молебен, — сразу подумал отец Игорь. — Так ведь у меня с собой ничего нет: ни облачения, ни служебника, ни…»

— Все есть, батюшечка родненький, — снова прочитав его мысли, развеял сомнения старец. — Все хранится от святых мужей, здесь подвизавшихся. Были ведь среди них отцы и священного сана, от них все хранится: и ризы, и книги святые, и образа, и предметы разные… Все по милости Божией сберегли от разорения, надругания, осквернения.

Той же тропинкой вдоль поросшего тиной лесного пруда они возвратились в пещеру, где обитал старец Агафадор и где сейчас лежали, объятые крепким сном, трое беглецов.

— Ложись рядом и отдыхай, — он указал взглядом на свободное место возле стенки. — До утра еще далеко, а забот впереди много тебя ждет, набирайся силенок, они пригодятся.

Но отцу Игорю по-прежнему не хотелось спать. Он продолжал находиться под необычайно сильным впечатлением от всего, что увидел, открыл для себя, чему нашел живое, реальное подтверждение от слышанных ранее легенд, преданий, людских разговоров. Ему не хотелось даже на время сна разлучаться с этим дивным отшельником, от которого исходило дыхание неземной благодати, тепла, умиротворения. И в то же время он боялся своим присутствием, рвущимися наружу вопросами нарушить молитвенное состояние, молитвенный покой этого неведомого миру подвижника, предстоящего лишь пред всевидящим взором Бога.

— Старче, — отец Игорь осторожно тронул жилистую сухую руку, перебиравшую четки, — для чего эта жизнь? Глушь, лес, вокруг ни души, полно дикого зверья… Помогите понять, уразуметь все. Неужели только этот путь? Неужели нельзя, как другие?

— Как другие? — в глубокой задумчивости повторил старец, не прерывая молитвы. — Спасителю нашему тоже говорили, когда Он вольной смертью шел на Голгофу: зачем Тебе это? Зачем эти страдания, позорная смерть? Неужели нельзя по-другому? Пожалей Себя! А Он пожалел только нас, грешных. И пошел на Крест, подчинив Себя воле Своего Отца. А ведь то не просто смерть была: пулю в затылок — и все. То была лютая смерть, страшная, медленная, мучительная. К тому же на глазах огромной толпы, которая визжала, кричала, хохотала, плевала в лицо, издевалась, требовала добавить страданий еще больше. «Эй, — подходили и кричали Ему, — других воскрешал, а Сам Себя не можешь?» Вот какая смерть была… А Господь выбрал ее, хотя знал наперед, что Его ждет…

Тем же тихим голосом он по памяти прочитал Евангелие:

— «И начал учить их, что Сыну Человеческому много должно пострадать, быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть у биту, и в третий день воскреснуть. И говорил о сем открыто. Но Петр, отозвав Его, начал прекословить Ему. Он же, обратившись и взглянув на учеников Своих, воспретил Петру, сказав: отойди от Меня, сатана, потому что ты думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» Наш грешный разум способен понять все это?

Отец Игорь молчал, не смея перебивать старца.

— «Неужели нельзя, как другие?» — он тихо повторил вопрос отца Игоря. — А вот скажи мне, отче, почему ты сам не поступил, как другие? Взял и пошел в священники. Не директором захотел стать, не ученым, не богачом, а батюшкой. Зачем? Мало над тобой смеялись, мало отговаривали? Шел бы, куда все идут, да и жил припеваючи. Ну, ходил бы иногда в церковь — тоже как все. Почему не захотел? Себя-то самого понимаешь?

— Я услышал внутренний голос Бога, звавшего меня на служение. Потому и пошел, долго не раздумывая. Хотя, наверное, мог бы жизнь свою и по-другому устроить: родители мои не бедные, и образование у меня в школе неплохое было.

— Вот и мудро поступил, прям как святые апостолы: услышали призыв Спасителя — и без раздумий пошли вслед за Ним. А теперь скажи, зачем ты в эту глушь забрался? В семинарии, вроде, на хорошем счету был, отличник по всем наукам, дядя у тебя благочестивый, в почете у церковных властей, мог бы попросить, пристроить своего единственного племянника куда получше. А ты шасть в эту глушь — и сидишь тут, кукуешь со своей матушкой да детками малыми. Мало над тобой друзья семинаристы посмеиваются? Вишь как? И тебя отшельником прозвали, хотя и не в лесу живешь. Себя разумными зело считают, в городах служат, деньжатам счет не знают. Почему не захотел с ними жить-не тужить? Зачем в это захолустье рвался? Хоть теперь можешь уразуметь?

— Хоть теперьто, наверное, могу, — прошептал отец Игорь, поражаясь прозорливости старца.

— Хочешь быть к Богу ближе, служить Ему Единому — обязан быть отшельником. Всяк в свою меру, какую Господь определил. Уйти, прежде всего, от себя самого надо, отвергнуться своего собственного «я». Мне ли, грешнику, учить такого образованного батюшку? В Евангелии Святом ответы на все твои недоумения.

И снова по памяти стал читать:

— «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною, ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее; какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою? Ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его…»

— Видишь, как все просто? И науки-то особой никакой нет. Отвергнись себя, возьми крест — и иди за Мною. Проще не бывает. Да только людям, которые не хотят с собой расставаться, эта простота кажется непостижимой, а мы, кто стремимся жить по ней, кажемся дикарями, сумасшедшими, не от мира сего. Хотя для мира безумного, отвергшего Христа, когда Он первый раз пришел на землю, и отвергающего теперь, когда тайна беззакония совершенно истребляет святую веру, мы такими и есть на самом деле. Поэтому не удивляйся, отче, ничему: ни моему отшельничеству, ни своему. Где отвержение себя Христа ради, где верность Христу — там и отшельничество.

«Какой из меня отшельник!..» — мелькнуло у отца Игоря.

— Отшельник и есть, — в который раз прочитав его мысли, ответил старец. — Наш ты по духу, потому открыл Господь эту тайну тебе последнему, чтобы сокрыл ты ее от постороннего взора людского в своем сердце и в моем бренном теле, когда предашь его земле.

— И как мне теперь жить с этой тайной? — отец Игорь ощущал себя в странном, совершенно неизвестном доселе мире и времени.

— Господь уже указал тебе, как жить. Так и живи, не ищи ничего другого, пока Он Сам по Своей премудрости не определит, чему в твоей жизни быть дальше. Слушай Его голос, слушай голос своей совести, не поступай ни в чем вразрез с ней — и тем приготовишь душу к встрече с Богом.

Отец Игорь внимал мудрым словам старца.

— Жизнь любого отшельника в основе своей очень проста. Помнишь пословицу? «Чем дальше в лес — тем больше дров» Или ягод, или грибов. Вот пока ходил ты по лесной опушке, грибовто всего ничего собрал. А пошел вглубь леса — так и корзинка полной стала. Так и тут: чем дальше от суеты мирской, от разных забот, тем больше тишины — и не только чисто внешней, но и внутренней. Чем меньше заботишься о внешнем, тем больше остается внимания внутреннему. Совершенный отшельник совершенно отрекается своего «я» и предает себя всецело Богу, наполняя жизнь только молитвой. И чем чище станет душа, тем станет чище и сама молитва — возвышеннее, приятнее Богу. Меньше попечений о земном — и душа сама воспаряет к небесному, к своему Творцу.

— Но и о другом помни, отче, коль «не убоишися от страха нощнаго и стрелы, летящия во дни»: в лесу звери водятся. Это там, на окраине, на лесных опушках зайчики скачут, мышки в норках прячутся, птички чирикают. А зайди вглубь леса — и уже настоящие хищники: злые, кровожадные, ненасытные. Так и в жизни отшельника: отрекаясь от всего земного, он выходит на жестокую битву с собственными страстями и собственной плотью, которые доселе питали наше самолюбие, гордыню, самоуслаждение и много еще этих «само». И чтобы победить этих зверей, нужен опыт воина духовного: этому послушник, которого Господь приводил сюда, учился у своего старца, всецело и во всем подчиняясь ему, не позволяя своему «я» не то что поднять, возвысить свой голос, но даже пикнуть. Только так отшельник облачался в оружие духовной брани и сокрушая всех видимых и невидимых врагов. И становился победителем.

— А какой враг в этой борьбе самый коварный и страшный, отче?

— Тот, что победил Адама: гордость, за которой стоит сам дьявол. Поэтому на монаха вообще, а отшельника в особенности он нападает с яростной злобой. Ведь тому, кто уходит из мира, уже не на кого пенять, перед кем-то оправдываться. Перед кем? Ты и твой старец: больше нет никого. Подчинение старцу должно быть беспрекословным, иначе уход из мира теряет всякий смысл. Как ты можешь признавать свои ошибки, если не допускаешь их, а другие, как тебе кажется, только напрасно осуждают? Тот, кто оправдывает себя, убивает смирение. И наоборот: человек, который искренно признается в своих ошибках, постепенно смиряется, и его осеняет благодать Божия. Человек с трудом видит собственное высокоумие, поэтому он должен относиться к другим людям как к врачам и принимать от них все лекарства для исцеления от своей болезни. У каждого человека есть в запасе лекарства для своего ближнего. Хороший врач относится к больному с состраданием и любовью, плохой — со злобой и ненавистью. Но часто именно второй бывает для человека лучше, потому что именно у такого хирурга скальпель входит глубже.

Отец Игорь долго слушал старца, впитывая его наставления, забыв о времени, усталости, тревогах. Лишь когда над входом в пещеру забрезжил рассвет, его стало клонить в сон.

— А теперь молиться пора, — сказал старец и поднялся, чтобы разбудить спавших гостей.

Раскаяние

Но те уже лежали с открытыми глазами, полными ужаса от нечто увиденного и пережитого. Курган тихонько толкнул в бок Ушастого: — Слышь, я думал, что это только мне одному приплелось…

— Меньше думай: вредно для здоровья, — не сразу откликнулся тот.

Между ними снова воцарилась тишина.

— Эй, Кирпич, — Курган толкнул теперь соседа слева. — Ты тоже видел?.. Это… Или только нам двоим?

— Не только, — чуть слышно ответил Кирпич. — Вот это да… Как говорится, сообразили на троих… Помолились перед сном…

— Нет, пока еще не сообразили… Соображать теперь надо. Что будем делать?

Никто не ответил.

— Раз всем одно снилось, то всех и спрашиваю: делать что будем? Куда дальше?

— Дальше некуда, — задумчиво ответил Ушастый. — Раз такое кино, то рвем когти.

— О том и спрашиваю: куда рвем?

— Пустой вопрос.

— Ну и ответь, если такой разумаха.

— Сам соображать должен.

— Соображлка с утра плохо варит. Гони свой базар!

— Что, говорю, думать? Раз не туда… ну, что мы видели на этой экскурсии, куда нас дед этот, леший этот одноглазый повел, — тогда только оттуда. Лично у меня возвращаться нет никакого желания…

— Кирпич, может, у тебя есть?

— Пошел ты… Ушастый, говори дело. Решать что-то по делу надо.

— Решать, говорю, нечего: идем назад. Лучше на зоне чалиться, чем там… с теми… Зона санаторием покажется, курортом…

Он неуклюже перекрестился, отгоняя от себя страшные ночные воспоминания.

— Слышь, Ушастый, а мы тут, случаем, не надышались чем-нибудь? Уж очень реальными были эти глюки… Во попали так попали! Какого лешего не послушали этого ученого попа и поперлись сюда! Думай теперь, гадай, как назад выбраться…

— Меньше, говорю, думай, — шикнул Ушастый. — Думальня разболится. Сейчас встаем…

— …идем в сортир, умываемся, чистим зубы, делаем физзарядку, стволы за плечи — и строевым шагом на зону, — Кирпич пхнул его в бок.

— А если не на зону, то туда, — он неопределенно ткнул пальцем вниз, — отправляйтесь сами. Я там…

Он не договорил. Все трое увидели, как к ним заглянул вчерашний старец и тем же ласковым голосом тихо сказал:

— Со святым утром, дети! Вставайте, Господь ждет на молитву, а потом трапеза…

— …Что Бог послал, — съязвил Ушастый, но тут же получил тычок под ребра от Кургана.

— Батя, — Курган не знал, как обо всем рассказать хозяину этих мест и этой тайны, — а где мы ночью были? Куда ты нас повел?

— Кажись, никуда не ходил. До утра с отцом о духовном говорили, старались вам не мешать: с дороги ведь, уставшие.

— «Не ходил…» А кто же за руки водил? — опять съязвил Ушастый. — А рядом еще три «экскурсовода» было: один даже с мечом в руках — такой, как в космических боевиках по телику показывают, огнем сверкает весь, лазером. Всю ночь нам перекалабродили, кошмарики разные показывали, одно страшнее другого.

Теперь Кирпич закрыл Ушастому рот и подвинулся к старцу поближе:

— Правда, бать, что это было? Мы никогда такого не видели: ни в страшных снах, ни наяву. И по телику такого не показывают. По крайней мере, я не могу припомнить. Ну, не без того, бабы приснятся, что-то вспомнится, муть разная в башку лезет, особенно с бодуна. А такого, как сегодня, не припомню… Ты, батя, как: шаришь в снах? Объяснить можешь? Среди нас нет цыганских кровей, это они по части снов мастаки.

— Так и я не цыганский барон. И вовсе не цыганских кровей, — отец Агафадор протиснулся в пещеру.

— Чтобы сны ваши истолковать, цыганкой быть не нужно. Показали вам, сынки, те места, где вас уже ждут, если не раскаетесь в своих делах черных и не порвете с ними. А те, как вы их называете, «экскурсоводы» — Ангелы Хранители ваши. Без них вам бы уже сегодня оттуда не возвратиться. Так-то, голуби… Сами увидели — сами выбирайте: или туда навеки, или…

— Нет-нет, дедуля, — вырвался вперед Ушастый, — только не туда. Оттуда. А вот куда и как лучше — подскажи, раз ты такой мастак в снах шарить. Нас после этой веселенькой ночи всех клинит.

— А раз не туда, — старец пристально посмотрел на всех троих, — тогда путь один…

Он сделал паузу.

— На зону? На шконки, лагерные нары? — не выдержал Кирпич.

— Нет, прежде всего — к Богу. А уже как лучше, как ближе, быстрее к Нему добраться — через тюрьму, откуда вы деру дали, или еще через что, — о том и будем просить Господа, Его Матерь Пречистую, чтобы открыли нам Свою святую волю, вразумили нас, грешных.

— Бать, — включился в разговор Курган, — да неужто с такими грехами, как у нас, к Богу идут?

— С такими — только к Богу, Отцу Небесному. А ежели хочется в те места, что вам уже уготованы — дорожка туда тоже не заказана. Сами выбирайте.

— Сами… — грустно усмехнулся Курган. — Рады бы в рай, да грехи не пускают.

— Вот и порвите с ними!

— Слишком много всего понаделали. Столько всего, что уже не только мы за них, а они за нас держатся, нами рулят. Легко сказать: порвите…

— Нелегко. И порвать нелегко, и сказать — тоже. А начать с чего-то нужно. Дайте клятву, пообещайте Богу, что больше не будете заниматься прежними делами. Твердое слово дайте, чтобы Господь поверил вам, а дальше — на все Его воля, что Он решит, так и будет.

Кирпич хохотнул:

— Не, как все просто: дайте клятву, Бог не фраер — все простит. Дед, а ты сам веришь в то, что нам говоришь? Ты зовешь нас к Богу, как будто это…

— Я зову вас к нашему Отцу Небесному, зову к Врачу душ и телес наших, чтобы избавить от тех мест, которые вам уже уготованы. Когда вы туда пойдете — не во сне, а наяву, как только оборвется нить жизни, тогда вас поведут другие «экскурсоводы». И возврата назад не будет.

— И как же вылечить наши души? — уже без всякого смеха спросил Кирпич.

— Точно так же, как лечат в больницах. Ничего нового. Ведь как все происходит? Что-то заныло, заболело: сначала слегка, потом сильнее, потом хоть на стенку лезь. Болит — и никакого облегчения. Тогда все страхи в сторону — и бегом к врачу. А тот велит снять рубашку, штаны, простукивает, прослушивает, заглянет, куда надо, а то еще и на рентген пошлет да анализы сделать. И только потом ставит диагноз и назначает лечение: одному таблетку под язык, другому мазью помазать, третьему гипс наложить, а кому-то и на операционный стол, потому как иначе уже нельзя. Так и лечат, исцеляют. Хуже, когда ничего не болит, а болезнь гнездится: потихоньку, незаметно подтачивает организм, высасывает из него все силы, и когда такой больной в конце концов попадает к врачу, тому частенько остается лишь развести руками: медицина бессильна. И тогда одна дорога — в морг.

Снова зависла тишина.

— Да, батя, успокоил, — кашлянул в кулак Ушастый. — И куда же, по-твоему, нас? На стол под скальпель или сразу в морг, чтобы не чикаться напрасно? Аль обойдемся пилюлей, таблеткой под язык?

— А то, голуби, решать не мне, грешному, а Врачу душ наших. Содрогнулась ваша душа от всего, что увидела? Значит, трепещет, боится Судью Праведного — как трепетали и вы, когда предстали пред судьей земным за свои злодеяния. Тут вы уже наказаны, страдаете немало. Так зачем еще обрекать себя на муку вечную? Потому один вам путь, детки: в лечебницу небесную, к Отцу Премилосердному и Врачу Премудрому. Перед Ним обнажите все свои язвы душевные, Ему пожалуйтесь, ничего не утаив, поплачьте перед Ним без всякого стыда за свои слезы. И что Он определит, что назначит, — то и примите как спасительное лекарство от греха, отравившего вас. Мне тоже есть в чем каяться, о чем плакать. Будем просить батюшку любезного, чтобы выслушал нашу исповедь и испросил у Господа прощения.

Отец Игорь облачился в очень ветхие ризы, хранившиеся в ящике, открыл служебные книги, готовясь совершить молебен и чин исповеди.

— Вот вам бумага и ручка, — он достал из куртки всегда носимый с собой блокнот, — запишите свои имена, а также своих родных, близких, друзей, начальников. За всех помолимся.

И, совершив уставное начало, стал служить в тесной пещерке у древних святых образов. А беглецы устроились вокруг пня срубленного дерева на берегу, записывая корявым почерком приходившие на память имена. Заполнив листочки, они отдали их отцу Игорю, а сами стали рядом, неуклюже крестясь, глядя во все стороны.

— Еще молимся о рабах Твоих, — возгласил отец Игорь и, взяв листочки, начал читать:

— Кирпича, Кургана, Ушастого, Хмыря, Гниду, Бандерона, Арапа, Муху, Бороду и всех, кто в законе…

Он взял другую записку и ужаснулся еще больше:

— Хирурга, Шайбу, Махна, Дагу, Циклопа, Татарина, Туею…

— Вы в своем уме? — обратился он ко всем троим, остановив службу. — Вы кого тут записали?

— Как велел начальник, — за всех ответил Ушастый, кивнув на старца, — записали всех: братву, дружбанов, себя… А, забыл еще добавить Семгу, Храпа, Луну…

И он хотел взять листочки назад, чтобы дописать, но отец Игорь не дал.

— А у вас что, нормальных человеческих имен нет? Или забыли при этой своей жизни? Братки тоже без имен обходятся?

— Обходятся… — растерянно ответил Ушастый. — У нас ведь больше погоняйла приняты, кликухи то есть… А все имена — для следака, прокурора. Вместе с фамилиями, годом и местом рождения, и всем прочим.

Отец Игорь хотел возмутиться снова, но понял, что перед ним стояли люди, не наученные ничему духовному, оторванные от церковной жизни, вырванные из нее. Он снова достал свой блокнот и протянул беглым.

— Как тебя зовут? — обратился он к Кургану.

— По паспорту звался Владимир, — буркнул тот.

— Значит, Владимиром должен быть всегда и везде: и на зоне, и перед Богом, — строго сказал отец Игорь и взглянул на Кирпича:

— А ты по паспорту кто?

— Денис.

— А меня Юркой зовут. Юрием, — не дожидаясь вопроса, сказал Ушастый.

— Так и пишите: Владимир, Денис, Юрий. А потом всех своих дружков: «циклопов», «гнид», «хмырей», «мух» и прочих точно так же — по именам.

— Начальник, — застонал Ушастый, — святой отец, да они сами своих имен не помнят. Все имена с фамилиями и отчествами — у прокурора и в суде. А у нас все просто, по-нашенски, по-людски: Ту ея, Шайба, Семга…

— Это как раз не как у людей. Клички или, как вы называете, погоняйла — у кого угодно, только не у людей. Ваши имена на небе написаны! Какой позор терпят ваши Ангелы Хранители, когда вы обращаетесь друг к другу по бандитским лагерным кличкам, как смеются над ними бесы. Переписать заново! И не забудьте родителей своих, близких людей.

Все трое снова вышли наружу и примостились вокруг пня.

— Ну что, братва, давай вспоминать. Чувствую, что мы отсюда не скоро возьмем на рывок. Влипли…

Совершив молебен, отец Игорь стал читать молитвы перед исповедью.

— Называйте свои человеческие имена, — строго сказал он беглецам, на что те произнесли их тихо, безропотно.

Первым под епитрахиль смиренно опустился сам старец. Но перед этим он подошел к беглецам и перед каждым склонил голову, прося прощения. Потом, положив правую руку на Святое Евангелие, он горько заплакал и стал перед священником открывать Богу свою душу.

— Во комедия, — хмыкнул в недоумении Курган, — плачет, как дитя малое… Нам-то, ладно, есть в чем каяться, а ему? Что можно такого натворить, чтобы вот так соплями хрюкать? Сидит здесь бирюком, кукует: ни водки, ни баб, ни в карты порезаться, ни словцом с кем перекинуться… А плачет, натворил что-то…

— Может, совесть старого заела, что пожрать нам не дал ничего, кроме орешков, — тихо высказался Ушастый. — Сам, небось… курочку… сальца…

— Заткнись, — Кирпич локтем стукнул его в бок.

Прочитав над старцем разрешительную молитву, отец Игорь повернулся к остальным, ожидая их готовности исповедаться. Но те молчали, переминаясь с ноги на ноги.

— Начальник, святой отец, — промямлил Кирпич, — а нам что? Тоже?.. Вот так же?

— Нет, — ответил отец Игорь, — вам не так же. С вами строже, потому что у вас все по-другому было.

— Но мы не сможем, век свободы не видать, — Кирпич кивнул на старца. — Мы же не бабы, чтобы слезы лить и все такое… мы же…

Он осекся. Все тоже молчали. Наступила тишина. Слышно было лишь, как ветер гудел наверху оврага да противно жужжала большая зеленая муха, попавшая в паутину. Старец подошел к беглецам и повернул их лицом к той самой мухе.

— Это правда: вы не бабы. Слезы лить таким героям не к лицу. Вам выть надо, кричать криком, чтобы Господь услышал и пришел на помощь. Вы глупее этой мухи. А муха умнее вас троих, вместе взятых. Она жужжит, потому как по-другому не может сказать, что запуталась в паутине, просит ее освободить. А вы — вот эти дохлые мухи, из которых паук высосал все, что нужно.

Старец указал пальцем на безжизненных, давно высохших насекомых, висевших в той же паутине.

— Вы — как раз такие мухи: попались в сети к дьяволу, и он из вас всю душу высосал.

— Да ладно тебе, батя, так низко нас опускать… Мухи… нашел сравнение… — Курган шмыгнул носом.

— Раз не мухи, тогда вы — вот эта дохлая жаба. — он указал палкой на лежавшую на берегу безжизненную обитательницу здешних болот. — Видите? Она не просто сдохла, а убита змеей. Другие хищники еще не успели ее слопать. Или же она достанется на завтрак самой змее. Но сначала она была убита змеиным ядом. Укус — а потом делай, что хочешь, ничего не больно. То же самое сделал с вами и дьявол. Он сначала послал к каждому из вас своего рогатого служку, чтобы тот сделал вам маленькое обезболивание, нечувствие ко греху. Он вас кусь! — и вы совершили грешок; и никакой боли, никакого угрызения совести. Потом снова кусь! — и опять хорошо, ничего не больно. А теперь вы в лапах самого дьявола, и он может сделать с вами все, что захочет. Вам уже ничего не больно, душа мертва, бесчувственна. Осталось лишь сожрать ее, как эту дохлую лягушку.

И он снова указал на нее палкой. Беглецов передернуло от такого доходчивого сравнения.

— Опять не так? Ну, раз не дохлые мухи, не дохлые лягушки, тогда проснитесь — и кричите к своему Творцу, плачьте, умоляйте Его, чтобы вырвал вас из этой паутины, чтобы сделал вот так…

Старец аккуратно разорвал паутину и высвободил муху на волю. Та, прожужжав над самым ухом, мгновенно скрылась. Потом обнял все троих и посмотрел на них взглядом, полным слез:

— Умоляйте нашего Избавителя от проклятия греха… А я умоляю вас: пожалейте свои душеньки! Ведь им уготована не паутина и не пауки, а то, что сами видели… Умоляйте, умоляйте нашего Спасителя… И аз, грешный, буду просить Его помиловать вас…

Первым к отцу Игорю подошел Курган и смущенно опустил голову.

— Начни с самого начала, — поняв его душевное состояние, тихо сказал отец Игорь. — Вспомни, когда тебе первый раз стало стыдно за свой поступок.

— Первый раз?.. — Курган опустил голову еще ниже и прошептал, чтобы никто не услышал. — Наверное, когда стырил кошелек у своей училки в интернате. Потом долго клял себя за это, да жрать сильно хотелось, вот и не удержался.

— А второй раз?

— А второй, когда втроем одного били: это я уже в колонии сидел. Сначала они меня метелили втроем, а потом уже мы, бугай тот старше всех нас был.

Он помолчал немного, вспоминая свою жизнь.

— Потом перед Светкой стыдно было, когда я ее… ну… она просила, плакала… а я… А потом уже ничего не было стыдно: дрался, беспредельничал, спал со всеми, воровал, обижал…

— А сейчас стыдно? — наклонился к нему отец Игорь.

— Да, сейчас стыдно… Начать бы все сначала, с чистого листа переписать всю жизнь…

— Сначала уже не получится. Ты постарайся достойно прожить то, что осталось. Чтобы уже больше никогда и ни за что не было стыдно.

— Я постараюсь, — прошептал Курган и склонил голову под епитрахиль.

За ним открыл свою душу Кирпич, а последним подошел и Ушастый. Когда отец Игорь завершил исповедь всех разрешительной молитвой, солнце стояло уже высоко в небе. Как пролетело полдня — никто не заметил и не понял.

— Мы же вроде… — Ушастый удивленно оглядывался по сторонам.

— Куда теперь? — отец Игорь с улыбкой посмотрел на своих вчерашних похитителей, а ныне раскаявшихся разбойников.

— Назад, на кичу, — твердо ответил за всех Курган. — Мы к той аварии никакого отношения не имеем, трупы на нас тоже не повесят — им не нужно было водку при исполнении жрать. Дорвались, как мерины. Вернемся, стволы сдадим — ведь ни одного выстрела не сделали, за нами все чисто. А срок, что имеем, — досидим. Думаем, что больше не добавят.

— А я к вам приду и обо всем расскажу вашему начальству, чтобы все по-правде было, — отец Игорь обнял их. — Что было — то было, а с этого момента у вас должна начаться другая жизнь, которую вы обещали Господу. И молиться за вас буду всегда. В судьбах наших ничего случайного нет. То, что мы все сейчас здесь, — это воля Божия. Господь нас соединил — Он нас не оставит.

Старец тоже подошел и обнял ребят:

— Все, что отныне с вами ни произойдет, даже по дороге назад, примите как волю Божию, как перст Господний. Примите без всякого сомнения, ропота или страха. Как лекарство для очищения ваших душ и спасения. Ничего не убойтесь, дети…

— Да ладно тебе, батя, пужать пуганых, — Курган тоже ласково, без всяких обид обнял доброго старца. — Волков бояться — в лес не ходить.

— Будьте всегда с Богом, дети. Ни при каких условиях не изменяйте Ему. «Яко Ангелом Своим заповесть о тебе сохранити тя во всех путех твоих…». Господь милостив, Он вас не оставит и не бросит. Только доверьтесь Ему. Во всем. Что бы ни случилось в жизни.

Не просто поверьте Ему, а доверьтесь — как любящему родному Отцу, как доброму Учителю. Я тоже буду молиться за вас. Пока сам живу…

Старец заплакал и еще крепче обнял их, благословляя в обратный путь.

— И нам пора собираться, — грустно сказал он отцу Игорю, когда все трое ушли по оврагу назад. — Я не шибко ходок, за ними не поспею, а с тобой потихоньку доковыляю. Жизнь моя на исходе, да надо еще кое-что поспеть.

Он в слезах последнего прощания поклонился могилам своих предшественников и, собрав нехитрые вещи в одну маленькую котомку, опираясь на руку отца Игоря, тоже стал медленно, шаг за шагом, подниматься наверх по круче оврага.

Они были уже почти на самой вершине, когда вдруг услышали за своей спиной нарастающий шум и гул. Обернувшись, они увидели, как оползень, сдвинув мощный пласт земли вместе с вековыми деревьями, накрыл пещеры, где обитали и были погребены лесные отшельники.

— Слава Богу за все… — в слезах прошептал старец и, благословив святое место крестным знамением, пошел вперед, уже не оборачиваясь.

Очищение

Они шли той же дорогой, которая привела их к старцу: шли молча, думая уже не о том, что ожидало впереди — новый суд, новый приговор за побег, — а о том, что перевернуло их жизнь, дало ей какое-то другое, совершенно противоположное направление от той, которой они жили раньше до встречи с таинственным старцем. И хотя в голову лезли, стучали, ломились мысли о новом побеге, они шли упрямо вперед, веря тому, что сказал старец: Господь не бросит, не оставит, не обманет. Странно, но им не хотелось есть, не тянуло выпить или даже закурить. Все трое испытывали неведомое доселе чувство, словно в каждом из них родился новый человек, и этот новый звал их прочь от всего, чем были наполнены все прожитые годы, вызывая отвращение к прошлому.

— Хорошо бы всем вместе на зону, — задумчиво сказал Ушастый, когда они остановились передохнуть. — Может, учтут, что мы это… сами… добровольно…

— Учтут… — буркнул Курган. — Прокурор все учтет, а суд все рассмотрит, взвесит и за все впаяет.

— Так, может… пока не поздно?

Ушастый кивнул в ту сторону леса, откуда они начинали выходить.

Курган подошел вплотную к Ушастому и дал ему под дых, отчего тот застонал и скрутился.

— Слышал, что старый сказал? Он теперь у нас за батю будет. За родного батю! Попробуй мне еще раз про рывок пикнуть… Урою на месте.

И снова замахнулся.

— А я что? — Ушастый немного отдышался. — Я как все. Единогласно то есть. Только сразу как-то все вдруг… Мы тут, старый там, Бог на небе… Связать бы все это воедино… У меня не получается.

— Базар, говорю, отставить, — Курган уже незлобно посмотрел на Ушастого. — И слушать, что старик сказал, не сметь никому залететь на беспредел. А он большего нашего в этих делах шарит. Поэтому как велел — так и делаем. Придем, сдадим стволы, обо всем расскажем, а дальше…

Он многозначительно указал пальцем вверх:

— Что старый сказал? Бог своих не сдает. Это тебе не фраера, не менты, волки позорные, и не шавки сученные, что всех сдать готовы. Дотемна должны поспеть, если раньше не нарвемся на ментовскую засаду.

И они снова пошли дальше, оставляя за собой стену дремучего леса. Курган вышел вперед:

— Я первый. Если что, то меня… первого уложат. Следом и вас, если не успеете пригнуть головы, залечь. Может, разберутся, поймут, не станут мочить всех подряд. Дай-то Бог, чтобы все обошлось…

Он хотел перекреститься, подняв правую руку, но вдруг остановился:

— Эй, Ушастый, а как правильно: слева направо или наоборот?

— Откуда я знаю? Спроси чего проще.

— Да ты же у нас разумаха по всем делам, — хохотнул Кирпич, хлопнул в того по плечу.

— Старого нужно было спросить, — с досадой вздохнул Курган, махнув рукой. — Если не постреляют нас, вернемся на зону, то первым делом крест себе закажу. И вам тоже.

— На могилу, что ли? — теперь хохотнул Ушастый. — На братских могилах не ставят крестов… И вдовы на них не рыдают.

— На шею, Ушастый, на шею. Попрошу братву, сделают, как надо. А потом, когда выйдем на волю, закажу крест на церковь в деревню… Ну, откуда этот батюшка молодой. Тоже, видать, бедствует. Ничего, пособим. Лишь бы…

Он не договорил. Они увидели место, где начался их побег: крутой овраг, следы разлитого горючего, мелкие обломки машины. Беглецы прислушались. Вокруг было удивительно тихо.

— Такое впечатление, что нас никто не ищет, — пожал плечами Курган. — Может, думают, что лесное зверье сожрало. Такого же не может быть, чтобы не искали, рукой махнули.

— После всего, что случилось, я лично уже ничему не удивляюсь, — Кирпич подошел ближе и тоже внимательно осмотрелся. — У меня на лягашей собачий нюх, чую за три версты. В горах без такого нюха нельзя было, абреки завалят вмиг. А тут все как-то странно: и туда менты свой нос не сунули, и здесь ни души. Хуже, если они снайперов своих расставили: тем не объяснить, что мы сами назад идем. Маслину в лоб, а потом протокол оформят как при оказании сопротивления. Кто там будет что проверять? Мы ведь не какие-то каталы вокзальные.

Они постояли еще немного на вершине оврага, откуда пошла под откос машина с пьяными водителем, а потом стали спускаться, чтобы затем подняться еще раз и уже идти дорогой, по которой ехали накануне — в ожидании встречи сотрудников милицейского спецназа, вызванного на их поиск и задержание.

Поднявшись на противоположную сторону, они еще раз осмотрелись. Нигде не чувствовалось присутствие милицейской засады. Наоборот: окруживший их вечер дышал умиротворением, спокойствием, безмятежной тишиной. Над вершинами деревьев появился месяц, тихим сиянием не мешая искриться, перемигиваться небесным созвездиям. Ветер, носившийся, как дикий зверь, по лесным оврагам, здесь, в открытом поле, тоже стал тихим, ласковым, почти ручным.

— Эх, братва, — мечтательно сказал Ушастый, — вот бы поселиться здесь! Жить-поживать да добра наживать… До смерти. Никаких городов больших не хочу, никаких столиц, ресторанов, кабаков. Тут бы маленький домик, землицы чуток, хозяюшку…

— Размечтался, — незлобно ткнул его в бок Курган. — Вот выйдешь — и поселяйся. Тебя ведь раньше нас из клетки выпустят. Давай сюда — и будет тебе домик в деревне, землица, бабенка, кошка с собакой…

— И нам заодно присматривай, — поддержал разговор Кирпич. — Я лично тоже не против сюда после зоны.

— Что присматривать? — повернулся к нему Ушастый. — Домик? Или бабенку с кошкой и собакой?

И на ходу получил подзатыльник.

— Все сразу! А лучше бабенку с хаткой и всем остальным.

Все трое рассмеялись.

— Правда, братва, базар в сторону. Выходим на волю — и сюда. Кто первым выходит — за других побеспокоится. Мне тоже надоела моя жизнь… Ни кола, ни двора, мечусь, как собака бездомная. Никто и нигде меня не ждет, кроме как в ментовке да на зоне. Хватит… Будем жить, семьями обзаведемся, как все нормальные люди, делишко раскрутим. У меня, между прочим, кое-какие планы уже имеются, обмозгуем. Никакого криминала. В церковь пойдем, батя теперь свой, да и старику подмогой будем. Все, братва, решено: селимся здесь!

Они прошли еще в сторону деревни, уже мерцавшей вдали теплыми огоньками своих домишек.

— Подтапливают люди, — Ушастый кивнул в сторону хаты, над которой шел дым. — На стол, небось, накрыли: картошечка, супчик, рыбка… Может, курочку пожарили, яичек сварили… Эх, туда бы сейчас…

— А мне кажется, мы сейчас туда и рванем, — Кирпич остановился, всматриваясь вдаль. — По-моему, там не подтапливают, а горят. Пожар там! А ну-ка, братва, ноги в руки!

Пробежав еще сотни три метров, они теперь точно убедились, что над крышей валил едкий густой дым, а из окон выбивается пламя.

— Да что там, ослепли все? Горят ведь люди! Горят!

Курган бежал первым, быстро приближаясь к месту беды, откуда уже доносились истошные женские вопли, детские крики и плач. Кто-то звал на помощь, но дом стоял на самой окраине деревни, в овражке, поэтому то, что было пожаром, со стороны самой деревни могло казаться просто дымом от большого костра.

Неожиданно вперед вырвался Ушастый и перегородил всем дорогу.

— Братва, у нас последний шанс, — он тяжело дышал. — Другого не будет…

Всем было понятно, о чем он говорил: для них это была последняя возможность скрыться от неизбежного ареста и последующего приговора за побег. Войти в деревню означало окончательно выдать себя.

— Вот мы тебе его и даем, этот последний шанс, — тоже задыхаясь от быстрого бега, ответил Курган. — Не оправдаешь нашего доверия — башку снесу.

— В смысле?.. — Ушастый растерянно посмотрел на Кургана и Кирпича.

— В том самом смысле: выходишь на волю — и сюда. Присматриваешь себе хатенку, бабенку, собачонку, а потом и для нас, пока мы там с Кирпичом остаток закрытые будем. Сейчас, братва, за дело! Там люди погибают!

Подбежав к самой хате, они увидели ее в огне со всех сторон. Окна и двери были наглухо закрыты, но из-под щелей вырывались языки яростного пламени, бушевавшего внутри.

— Господи, Царица Небесная! — причитала стоявшая на коленях обезумевшая от страха и отчаяния старушка. — Спаси, сохрани, изведи их оттуда!

Курган подбежал к ней и стал трясти за плечи:

— Кто там? Сколько?

Но та, ничего не соображая, лишь кричала и кричала, воздевая руки к небу:

— Спаси их, Матерь Божия! Укроти огонь! Пощади!

На мгновение придя в себя, она вдруг схватила за плечи самого Кургана:

— Дочка моя там… Галька… пьяница горькая… я ей сколько раз… а она, зараза… а теперь сама и пятеро внучат… живьем! Понимаешь ты или нет! Живьем! Пока пожарные приедут, от них только косточки… Галька… пьяница… Господи, спаси их, Господи!

И снова закричала, воздев руки к небу и никого не видя рядом.

— Так, — распорядился Курган, — стволы в сторону, вон туда под дерево, а сами…

Он увидел во дворе колодец.

— По ведру воды на себя — и в пекло! Может, успеем!

Окатившись ледяной водой, в мокрой одежде они одним ударом проломили входную дверь и ворвались вовнутрь. Раскаленный воздух моментально обжег им дыхание и легкие. Закашлявшись и чуть не лишившись сознания от ядовитого дыма, они легли на земляной пол, где гулял сквознячок, еще больше раздувая пожар; через нагромождение обгоревших ящиков, стульев, табуреток они протиснулись в комнату, стараясь разглядеть живых.

Первой увидели саму мать — Гальку, валявшуюся посреди этого хлама без чувств, но слабыми стонами еще подававшую признаки жизни. Она была грузная, заплывшая: ее обгоревшая кожа, покрытая страшными ожогами, местами свисала черными кусками. Взвалив на себя и набросив сверху мокрую куртку Ушастого, чтобы не добавить ожогов, Кирпич потащил ее к выходу, тогда как сам Ушастый и Курган искали в разных углах детишек, чьи крики о помощи разрывали душу.

Трех из них, что постарше, они увидели сбившимися под маленьким глухим окошком, вокруг которого полыхали грязные занавески. Дети были похожи на загнанных зверьков перед лицом неизбежной смерти: они отчаянно визжали, закрывая личика ручонками — тоже обгоревшими, в копоти и саже.

— Давай сюда, сорванцы! — прохрипел Курган, подобравшись к ним.

Он выбил кулаком стекло и, не обращая внимания на хлеставшую кровь, сначала вытащил из раны торчавшие осколки стекол, а затем по одному вытолкал наружу детишек, где их уже принимали чьи-то мужские руки.

— Еще двое остались! — услышал он в окно крик.

«Грамотей нашелся, — подумал про себя Курган, снова пробираясь в черном непроглядном дыму. — Без тебя до пяти считать умею»

Пробравшись на кухню, он услышал даже не крик, а детский писк, но никак не мог понять, откуда он доносился. И лишь заглянув под чугунную ванну, увидел двух малышек, неизвестно как забравшихся туда, чтобы укрыться от огня.

— Ушастый, сюда! — крикнул он, вытаскивая из укрытия чумазых, насмерть перепуганных детей.

Окровавленным кулаком выбил окно на кухне и через руки Ушастого подал девчонок в те же незнакомые мужские руки.

— Выбирайтесь назад! — раздался крик снаружи. — Быстро! Сейчас рухнет крыша!

Уже совершенно задыхаясь, они вышли назад, поддерживая друг друга, чтобы не упасть и не остаться в огне. Кирпич сидел возле колодца, его обливали холодной водой, гася тлевшую одежду. Но увидев еще двух спасателей, бросились к ним, делая то же самое: обдавая ледяной водой, сбивая языки пламени, превратившие их в живые факелы.

— Господи! — заверещала старушка, перед тем звавшая на помощь. — Спаси их! Спаси, Матерь Божия, Пресвятая Богородица!

— Бабушка, нельзя ли звук прикрутить? — Курган глянул на нее помутневшим взглядом. — Без тебя голова, как…

Он бессильно опустился на траву, уже ничего не соображая и не чувствуя боли от ожогов по всему телу.

— Братцы, — кто-то из местных крутился рядом, — выручили, спасли! Герои вы наши! Сейчас пожарные будут, скорая. У нас ведь связь… мы ведь тут…

— Мужик, отвали, — буркнул Ушастый, — дай лучше…

— Что? Что дать? — снова засуетился тот. — Только скажи! Все дам. Может, водички?

Он поднес к губам Ушастого глиняную кружку с колодезной водой, но тот отстранил руку.

— Отвали, сказал…

Он прикрыл глаза, не в силах отдышаться, но почувствовал, как кто-то снова тронул его за плечо.

— Я тебе гцас ка-а-а-к, — застонал от боли Ушастый, поворачивая голову. И увидел возле себя мальца — одного из тех, кого они спасли первым.

— А, это ты… Живи, расти большой, не будь лапшой…

— Дядя, — потряс его за руку малыш, — там еще Костик и Мурка…

— Костик?.. Костик, может, и там, а Мурка в другом месте чалится, — Ушастый ощущал во всем теле нестерпимую боль. — Мурка на «малине»… Вечно молодая, красивая и вечно живая… Как Ленин…

— Нет, дядя, не в малине она, а там… Костик и Мурка… С котятками… Их тоже пять штучек, как и нас… Маленькие…

— Малой, чего же ты себя так опускаешь? Разве ты штучка? Мы еще на свадьбе твоей гулять будем, плясать, «горько» кричать… Позовешь?

— Не слухайте его, — бабушка, что перед этим визжала, взывая к небу, строго одернула мальца, — никого там больше нет. Не с лу хайте. Кошка с котятами… Велика беда, было бы о чем хныкать. Новые наплодятся.

Но малыш громко разрыдался, вырываясь из цепкой бабушкиной руки прямо в горящую хату.

— Погодь, — бабушка вдруг схватила его за плечи.

— Какой это еще Костик? Веркин, что ли? Соседский?

— Да, тети Веры, — еще громче заплакал малыш. — Он к нам пришел погреться, и когда там… когда мы… то он Мурку и котяток с собой… под кровать…

— Что же ты молчал? — бабушка шлепнула его по заднице. — Почему сразу не сказал? Куда теперь люди полезут? В самое пекло? Котяток твоих спасать? И Костику твоему неча было шляться. Погрелись называется…

— А я о чем говорю? — малыш снова стал вырываться. — Костик там… сгорит…

— Эй, братва, живы? — хрипло крикнул Ушастый друзьям, поняв, что придется снова лезть в огонь.

— Живы покуда… — отозвался Курган.

— Тогда еще работка есть… Не пыльная, но…

— Не слухайте вы его, — снова заверещала старуха, — теперь пусть пожарники лезут, а вам туда никак нельзя. Неча было по гостям на ночь глядя шляться, сидел бы дома да у своей печки грелся. Щас хата завалится!

Ничего не отвечая, Ушастый поднялся и, пошатываясь, помог встать Кургану и Кирпичу. Потом покосился на старушку:

— Западло это, бабушка, человека в беде бросать…

— А ты, — он улыбнулся мальчонке, — молодец, мужиком настоящим будешь. Только не забудь на свадьбу позвать…

И все трое снова шагнули в пылающую хату. Там же, под железной кроватью, они уже на ощупь, задыхаясь в дыму, нашли того самого Костика. Он накрыл собой обезумевшую от страха кошку, вцепившуюся когтями в грязную тряпку, а рядом пятерых котят: отчаянно пищавших, сбившихся вокруг своей кормилицы.

Вытолкнув сначала в окно сильно обгоревшего, но еще живого мальчонку, Курган сгреб все кошачье семейство.

— Потом разберемся, кто тут из вас пацаны, а кто девки. Пошли отсюда! Брысь!

И выкинул всех следом в то же окошко.

Друзья вдруг почувствовали, что выбраться назад у них уже не хватит сил. Все трое были на грани полной потери сознания. Они легли спиной на земляной пол, глядя на потолок, который прогнулся и был готов вот-вот рухнуть на них и придавить всей своей массой.

— Курган, слышь?.. — еле выдавил из себя Ушастый.

Тот не ответил.

— Слышишь… — снова прохрипел Ушастый. — Скажи, почему сейчас умирать не страшно. Я всегда боялся смерти, приговора, а сейчас… как-то… ни смерти, ни приговора — ничего не страшно. Как будто и нет этой смерти вообще…

— Зато надежда есть, — ответил вместо уже умирающего от чада Кургана Кирпич. — Раньше надежды не было… Ни на что: ни на прощение, ни помилование… А теперь есть. А с надеждой умирать не страшно…

Когда на место прибыли пожарные, медики, милиция, спасать уже было некого. Дом догорал, не позволяя, однако, подойти близко, словно в отместку тем, кто дерзнул отвратить неминуемую смерть, кому она, казалось, была уготована. Все вокруг шипело, вздувалось, лопалось, искрилось, дымилось. Пока пожарные делали свое дело, милиция брала показания и осматривала место происшествия, стараясь установить причины загорания.

— Так кто, говорите, пришел первыми на помощь? Кто спас людей? — офицер милиции под протокол допрашивал ту самую старушку, которая теперь успокоилась и охотно отвечала на все вопросы.

— Ангелы, — уверенно отвечала она. — Так и пишите: пришли три Ангела и вынесли всех: дочку мою Гальку, пять ее деточек малых: двух внучат и трех внучек.

Офицер удивленно взглянул на бабушку, пытаясь понять, в своем ли она уме, но та, не дав ничего сообразить, ткнула пальцем в протокол:

— Да, чуть не забыла, добавьте обязательно вот еще что: спасли не только их, но и соседского Костика, Веркиного хлопчика, и кошку с котятами. А кошку Муркой звать. Вот они все.

И погладила счастливых животных, сновавших у нее под ногами. Чтобы не обидеть старушку, офицер кашлянул в кулак и, пряча улыбку, снова спросил:

— А вы имена этих троих «ангелов» не знаете? Они, случаем, не назвали себя?

— Мил человек! — всплеснула руками старушка. — Да какие же имена у Ангелов? Я так просила Бога, так в небо кричала, чтобы услышал мя, грешницу, и послал избавителей. Все трое сразу и пришли, ружья свои сложили, а потом прямо в огонь шагнули.

— Какие еще ружья? — изумился офицер. — Ну-ка с этого момента подробнее.

Но бабушка не успела ничего пояснить. К офицеру подошел следователь, осматривавший местность, держа в руках два автомата АК-74 и пистолет с обоймами боевых патронов.

— Вот с энтими самыми ружьями они явились, положили их в сторонку, а сами в огонь пошли, — обрадовалась бабушка, увидев подтверждение своим показаниям.

— Быстро сюда старшего опергруппы и саму группу оцепления! — скомандовал офицер, сообразив, кто это мог быть. — И начальнику управления немедленно доложи!

А сам, достав из кобуры пистолет, приблизился к пожарищу, где из-под обломков уже начинали доставать "обгоревшие мертвые тела всех трех спасателей.

— Товарищ начальник, — бабушка подошла к офицеру и стала теребить его за рукав, — кажись, одного из ангелов энтих звали Курганом, другого вроде как Ушастиком, а третьего… дай Бог памяти… не то Кирпич, не то Саман… Мне самой дивно было слышать это… Вроде ж Ангелы бестелесные, без имен…

— Дело в том, бабушка, — офицер подошел ближе к дымящимся трупам, — что есть Ангелы светлые, а есть темные. Те, которые темные, как раз имеют имена. Вернее, погоняй ла. Боюсь, что это те самые. Только как они тут оказались? Почему прошли незамеченными через все засады? Почему в огонь полезли? Кто они теперь: зеки или герои? Ничего не могу понять… Выто сами хоть чтонибудь понимаете?

— А как же! — радостно воскликнула бабушка. — Что тут непонятного? Говорю вам: послал Господь троих Ангелов, и сошли они с неба, чтобы спасти Свои творения. Господь всеми Ангелами повелевает, все Ему подчиняются.

— Хорошо, так и запишем: не с зоны бежали, а с неба сошли, — офицер махнул рукой и пошел к машине, где его срочно вызывали по рации в связи с операцией по задержанию обнаруженных рецидивистов.

Между тем старец истово молился, воздев руки к небу — прямо посреди поля, опустившись на колени, слезно прося Милосердного Бога принять огненное очищение душ троих беглецов. Никто, даже рядом стоявший в молитве отец Игорь, не видел, что открылось в это мгновение только ему, последнему живому отшельнику этого таинственного лесного края.

Отец Агафадор увидел, как бедные души обступили несметные полчища мрачных, злобных духов, готовых забрать их с собой. Сверкая глазами, изрыгая хулу, бесы уже радовались своей победе. И казалось, некому было заступиться за эти перепуганные, прижавшиеся друг к дружке души, вдруг увидевшие среди окружившей их тьмы тех, с кем они когдато пили, развратничали, грабили, насиловали, обманывали, наслаждались… И лишь три Ангела в светлых одеждах бесстрашно вышли вперед и заступили несчастные души, только что покинувшие свои безжизненные обугленные тела.

— Нет им оправдания! — злобно кричали ангелы тьмы. — Нет у них добрых дел! Наши они! Наши! Отдайте и убирайтесь! Сюда новые идут: целые полки, легионы, мы не успеваем принимать всех, кто служит нам! Отдайте их! За них некому молиться! Они уже и так наши!

И тогда один из Ангелов отверз пелену неба, и два огненных столба молитвы, шедшие от двух человек, что в этот миг молились за беглецов, оградили их от когтистых лап уже почти добравшихся, почти вцепившихся в них слуг тьмы.

— Есть кому молиться за грешные души! — грозно сказал другой Ангел. — И есть кому прощать кающихся грешников!

А третий Ангел, встав впереди, повел души к Праведному Судие, перед именем Которого затрепетала тьма, расступившись в своем бессилии и злобе…

Господь заповедовал нам

Отца Игоря дома ожидали насмерть перепуганная жена и его старые друзья-семинаристы. Узнав из сообщений новостей о дерзком побеге трех матерых преступников, захвативших в заложники священника, друзья немедленно примчались домой к своему другу, чтобы поддержать матушку Елену и вместе помолиться о благополучном избавлении из плена. Прибывшие оперативные работники, поднятые по тревоге, тоже были поражены всеми событиями, теряясь в догадках, как квалифицировать действия беглецов и их поступок по отношению к священнику, а также все, что произошло во время спасения людей: как новое преступление или подвиг?

— Есть ли хоть какие-то смягчающие обстоятельства, останься они живы? — спросил отец Игорь старшего следователя, завершившего тщательный допрос.

— Думаю, да, хотя последнее слово всегда остается за судом. Но их фактическая явка с повинной, возвращение взятого оружия, ни одного выстрела… Экспертиза установила, что к той аварии они не имели отношения. Это же подтвердили выжившие солдаты охраны. Причиной всему стало то, что всегда ведет к таким трагедиям на дорогах: пьянство за рулем, безответственность, недисциплинированность, нарушение служебных инструкций. Не случись всего этого, то, как говорится, и волки были бы сыты, и овцы целы. Но главное — это их поступок, настоящий подвиг, достойный самой высокой награды. Безусловно, суд учел бы все, останься они живы. То, что заслуживает похвалы, было бы учтено обязательно. Если и не полная амнистия, то…

— Они уже амнистированы, — тактично высказался отец Игорь. — Амнистированы Богом, пройдя через очищение спасительным огнем. Если суд земной способен все учесть и проявить милосердие, тем паче Милостивый Господь готов простить раскаявшихся грешников.

— Но… — хотел было возразить следователь, усомнившись в искренности раскаяния злостных рецидивистов.

— Раскаявшихся, не сомневайтесь в этом, — понял его сомнение отец Игорь. — И я, грешный, тому свидетель. У Господа нашего обителей много…

Но больше всего и гости, и работники милиции, нагрянувшие к отцу Игорю, были поражены дивным старцем, который вышел из леса после долгих лет отшельничества, совершенного уединения и безмолвия. Все смотрели на отца Агафадора как на живое чудо, не смея ни о чем расспрашивать. Тот передал органам хранившиеся у него документы, подтверждающие личность, дабы снять все подозрения с отца Игоря, приютившего его у себя. Батюшка успел заметить, что в пакетике были университетский диплом старого образца, такой же паспорт, удостоверения о боевых наградах.

А потом, уединившись в выделенной ему комнатке, старец снова предался молитве, лишь ненадолго выходя из своего последнего земного затвора, чтобы напутствовать молодых пастырей, сидевших перед ним и жадно ловивших каждое слово.

— Трудное время выпало вам, отцы, — наставлял отец Агафадор тихим старческим голосом. — Последнее время… И для вас, и для всех. Нынешний мир преисполнен беснования. Современные люди дали дьяволу столько прав над собой, что теперь ежечасно, ежеминутно подвергаются страшным бесовским воздействиям. Один мудрый старец объяснил это нынешнее ваше положение очень верно. «Раньше, — говорил он, — дьявол занимался людьми, а сейчас ими не занимается. Нет нужды. Он выводит их на дорогу верной погибели и на прощанье напутствует: “Ну, ни пуха, ни пера!”. А люди и рады: не бредут, а бегут, мчатся сломя голову по этой дороге сами» Как страшно все это… Бесы овладели людьми, они ездят на них, подстегивают, смеются, хохочут над ними, управляют в любую сторону, а люди безропотно повинуются. Ведь только вдуматься: бесы в стране Гадаринской спросили у Христа позволения войти в свиней, потому что свиньи, эти нечистые животные, не давали дьяволу над собой никаких прав. И Господь разрешил, дабы наказать израильтян, поскольку закон запрещал им употреблять в пищу свинину. А что теперь?..

Наш Господь Иисус Христос лишил дьявола права самому творить зло. Он может совершать его только тогда, если это право даст ему сам человек, распахнет душу: дескать, добро пожаловать, хозяйничай, повелевай, властвуй. Упрямство, недоверие, непослушание всему, что лежит в основе православного учения Церкви, бесстыдство — это отличительные черты присутствия в человеке дьявольской воли. И лишь когда душа человека очистится, в него вселяется Святой Дух, наполняя Своею благодатью.

К большому несчастью, люди не хотят побороть свои страсти. Они отвергают мудрые советы, после чего сами отгоняют от себя благодать Божию. А затем человек — куда ни шагни — не может преуспеть, потому что стал уязвим для бесовских воздействий. Он уже не в себе, ибо извне им командует дьявол. Если же дьявол войдет в человека, то вообще беда для спасения души. Оставленный благодатью, такой пленник становится хуже дьявола, во стократ опаснее его. Потому что дьявол, завладевший человеческой волей, не делает всего сам, а лишь умело подстрекает людей на зло.

Молодые батюшки внимали наставлениям старца, не упуская ни одного слова.

— Вы видели, как несутся уличные собаки за мотоциклистом или машиной по дороге? Гавкают, захлебываются злым лаем, хотят ухватить зубами, забежать вперед, а ничего не могут: те едут быстрее, и к тому же защищены. Да еще какая-нибудь злая шавка сама под колеса угодит. Точно также когда умирает человек благочестивый, то восхождение его души на Небо подобно мчащейся машине или даже поезду. Если же человек умирает духовно несобранным, разболтанным, неподготовленным к встрече с вечностью, то его душа словно находится в машине, которая не едет, а ползет медленнее телеги. Он и не может ехать быстрее, потому что не накачаны колеса. И тогда голодные злые псы запрыгивают в открытые двери и кусают людей.

Если дьявол приобрел над человеком большие права, подчинил себе, должна быть найдена причина происшедшего, чтобы лишить этих его прав. В противном случае, сколько бы ни молились за этого несчастного человека другие, враг не уйдет. Это как тяжелая болезнь: пока не установишь точный диагноз, никакое лечение не будет эффективным. Близкие за него молятся, по святым местам возят, возят на вычитки, а тому становится еще хуже, потому что дьявол мучает его с каждым разом все сильнее и сильнее. Человек должен сам осознать свое падение, искренно покаяться, лишить дьявола всех прав, которые он сам же ему дал. Только после этого тот уходит, а иначе мука земная неизбежно, неотвратимо перейдет в муку вечную.

— Как победить этого коварного врага, как не дать власти над собой? — не удержался от вопроса отец Владимир, увлеченный беседой.

— Как победить? — пожал плечами на его недоумение опытный старец. — В сущности, очень просто! Запустить всеми своими порочными страстями дьяволу в его физиономию. Это в интересах самого человека. Надо проявить военную хитрость: гнев, упрямство, непослушание, лень, высокомерие и тому подобные страсти обратить против врага. А еще лучше — продать свои немощи, страсти тому, кто нам их подсовывает, как гнилой товар, а на вырученные деньги накупить хороших «булыжников», то есть добрых дел, христианских добродетелей, и швырять со всей силы ими в дьявола, как бездомного злого пса, чтобы он к тебе не смел даже приблизиться. Если человек предоставил какой-либо страсти бороться с ним и побороть его, то потом не нужен и дьявол — несчастная душа и без его помощи пребывает во власти греха. Поэтому нужно постоянно быть очень внимательным к себе, закрывать чувства, эти окна и двери души, не оставлять для лукавого открытых трещин, не давать ему пролезать через них внутрь. Именно в этих трещинах и пробоинах наши слабые места. Если оставить врагу даже маленькую трещинку, то он может протиснуться и причинить вред. Если же сердце человека очистится от грязи, тогда враг убегает и снова приходит Христос. Как свинья, не найдя грязной лужи, недовольно хрюкает и уходит, так и дьявол не приближается к сердцу, не имеющему нечистоты. Да и что он забыл в сердце чистом и смиренном?

Обращаясь к Богу, поворачиваясь к Нему лицом, человек получает от Него силу, просвещение и утешение, необходимые в начале пути. Но стоит человеку начать духовную брань, как враг воздвигает против него жестокую борьбу. Вот тогда-то необходимо проявить немножко выдержки. По-другому никак, ибо человек не из умных книжек, а на собственном опыте должен понять, что сам, своими силами, без помощи свыше он не может сделать ничего. Тогда он смиренно просит милости Божией, и к нему приходит спасительное смирение.

— Вам, живущим в мире, намного труднее, чем нам, оставившим этот мир, — продолжал наставлять молодых батюшек умудренный старец. — Дьявол расставил в мире столько сетей, столько волчьих ям, что лишь милость Господня и собственное трезвение духа помогают вам избежать подстерегающих на каждом шагу опасностей. Куда ни шагни — эти сети всюду. Мне, много лет прожившему в лесу, известно, как опытные охотники готовят западню для зверей и птиц. Без опыта, без осторожности их не миновать. А дьявол намного коварнее и хитрее любого лесного охотника.

Бойтесь любых ересей, расколов или даже сомнений в истинности православного учения. Ересь, отступничество от Бога начинаются именно с сомнения: «Может, все не так? Неужели так могло быть? А зачем, а почему, а как?..» Сомнение в душе, в истинности нашей веры подобно опаснейшей инфекции, которая, заразив одного, может передаться сотням, тысячам другим, начав эпидемию. Божие слово — правило веры нашей, как святой пророк говорит: «Светильник ногам моим закон Твой, и свет стезям моим» А коль услышит кто от человека слово, противное Божьему слову и духу, такого, как зараженного моровой язвой, надо сторониться, дабы не вдохнуть той же отравы. Дух неприязненный от злого запаха познается. Слово человеческое — свидетель сердца человеческого и духа, в нем живущего. От этих сетей вражьих как раз предостерегает нас Божие слово: «Не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире». Теперь все больше и больше людей, которые считают святоотеческое богатство Церкви чем-то отсталым, «немодным» для нынешнего образованного человека, поэтому вместо простоты, понятной детям, вносят свою высокомерную философию, свое умствование, высокомерие. Такие «богословы» готовы само Православие признать «отсталой» религией и вместо него предложить новое «христианство» в своей трактовке.

— Да, — соглашались батюшки, — такие призывы уже есть. Это правда. Даже, казалось бы, люди просвещенные, с богословскими знаниями начинают увлекать других тем, в чем сомневаются сами.

— Дальше они будут звучать еще громче. Отвращайте свою паству от этих зазывал, ибо вместо чистой веры во Христа эти «философы» уже несут готовую веру в антихриста. Наша святая правая вера — это не мудрствование, не высокоумие, а «дух и жизнь», поэтому воспринимается не умом, а верующим сердцем.

Все Божественные истины нужно не «обмозговывать», не подвергать сомнению, а именно жить ими, просвещая и согревая свое сердце, воплощая в своей жизни, благоговейно преклоняясь перед ними, не дерзая «анализировать» и «рационализировать» их своим коротким умишком. Держите паству и держитесь сами святых отцов, оставивших нам незамутненное толкование всего, что ждет от нас Господь. Не соблазнитесь ничем, что будут предлагать взамен Православия, чем бы ни искушали и ни угрожали. Вы живете в последнее время…

Бойтесь, избегайте сетей любви мира сего, гордости и суеты его. Дьявол всеми путями и способами старается показать душе христианской честь, славу, богатство и роскошь мира этого и шепчет в уши, как хорошо и приятно быть в чести, быть всеми прославляемым и хвалимым, жить в богатстве, в богатом и красивом доме, одеваться в дорогую одежду, ездить на дорогих машинах, знаться со знатными и прославленными людьми, ставить каждый день богатую трапезу и веселиться, и приезжающих гостей веселить, и прочее.

— Вам сейчас трудно, а дальше будет еще труднее. Все упование необходимо возложить на Бога, не теряя, однако, терпения и внимания, ибо часто, торопясь распутать клубки, люди запутывают их еще больше. Бог распутывает с терпением. То, что происходит сейчас, продлится недолго. Возьмет Бог метлу! Когда-то на Святой Горе было много турецких войск, и поэтому на некоторое время монахи разошлись кто куда: одни — молиться, другие — сражаться. И лишь один черноризец приходил издалека возжигать лампады и подметать. И внутри монастыря, и снаружи было полным-полно вооруженных турок, а этот бесстрашный монах, подметая, одно дело молился и твердил: «Матерь Божия! Что же это такое будет?»

Однажды, так с болью молясь Божией Матери, он видит приближающуюся к нему дивную Жену, всю в неземном сиянии. Это была Матерь Божия. Подходит к нему, берет из его руки метлу и говорит: «Не умеешь ты хорошо подметать, Я Сама подмету». И действительно начала мести метлой, а потом исчезла внутри алтаря. Через три дня ушли все турки! Матерь Божия их выгнала.

Помните, отцы: все то, что не по правде, Бог выбросит вон, как из глаза слезой выбрасывает соринку. Дьавол день и ночь сеет зло, а Господь наш это зло обращает на пользу — так, чтобы из него получилось добро. Поэтому не расстраивайтесь излишне над всем, что ждет впереди, ибо над всем и над всеми Бог, Который управляет всем и посадит каждого на скамью подсудимых дать ответ за содеянное, но каждый и воздаяние от Него получит. Будут вознаграждены те, кто в чем-то поможет добру, и будет наказан тот, кто делает зло.

Старец задумался.

— Сегодня стараются разрушить веру и, для того чтобы здание веры рухнуло, потихоньку вынимают по камешку. Однако ответственны за это разрушение мы все: не только те, кто вынимает камни и разрушает, но и видящие, как сознательно, стремительно разрушается святая вера, и не прилагающие усилий к тому, чтобы ее укрепить. Толкающий ближнего на зло даст за это ответ Богу. Но даст ответ и тот, кто в это время находился рядом: ведь он видел, как кто-то делал зло своему ближнему, но не противодействовал этому. Народ легко верит человеку, умеющему убеждать.

Развратители общества умышленно создадут нам трудности, стеснят остальных людей, монастыри. Церковь, монашество обозлят их, как диких зверей, потому что они будут открыто говорить об их коварных планах, обличать их во зле, предупреждать людей не верить обману. Однако ситуации, которая окончательно обозначится в последние времена, можно противостоять только духовно, а не по-мирски: кулаками, митингами, плакатами. Шторм должен будет усилиться, тогда он выбросит на берег весь мусор, все ненужное, а затем положение прояснится. И вы увидите, как в этой ситуации одни получат чистую мзду, а другие оплатят долги.

Господь милостив к нам, грешным, необычайно! Это нужно уметь видеть. Ведь если бы то, что происходит теперь, и то, что задумывают сделать в скором времени, происходило десятка два лет назад, когда люди не имели такого духовного иммунитета, то было бы чрезвычайно тяжело. А сейчас, по милости Божией, Церковь стала намного крепче, подготовленной к грядущим испытаниям. Бог безгранично любит человека и позаботится о том, что им нужно, чтобы сами люди верили и соблюдали Его заповеди, не отступили от своего Творца.

— Да, — снова соглашались собеседники старца, — этих соблазнов сейчас предостаточно: и в миру, и даже в среде наших собратьев.

— Сердце людей вообще, а пастырей Божиих особенно не должно прикипать ни к чему земному, тленному, материальному, иначе в сердце ничего не останется для Бога. Не отдавайте своего сердца ничему материальному: пусть трудятся руки, ноги, голова, но не сердце. Оно принадлежит Богу. Нынешнее безбожие особенно опасно тем, что оно отрицает Бога не по чьей-то навязанной атеистической идее, а материально, полностью захватывая людские души, лишая их спасительной жизни через привязанность ко всему земному, красивому, броскому, технически усовершенствованному. Люди стремятся окружить себя не Божественной благодатью, а земным комфортом, разными удобствами, роскошью, умной техникой, которая разгружает человека от всего, что раньше было основой его бытия: каждодневный труд, единение с землей, творениями Божьими, которые служили людям. Спроси современного человека: «Зачем тебе Бог?» — он и не ответит. Действительно, зачем ему Бог, когда он сам себе бог: все знает, все умеет, всем обладает. А некоторые скажут: «Зачем мне Бог, когда я и так живу в раю, ни в чем не нуждаюсь». И они правы: Бог таким людям не нужен, они не знают, как к Нему обращаться, о чем просить. Все есть: богатый дом, достаток, роскошь, удобства, здоровье, успех, слава, почести… Что может Бог дать мне больше того, что я уже имею? А если чего-то сейчас у меня нет, то будет завтра: или куплю, или заберу у другого, или само придет. Зачем мне Бог? А раз мы сами с усами, сами себе боги, то нам все дозволено: никакой морали, никаких тормозов! Наоборот, порок возводится в закон жизни людей, задергивает тех, кто отваживается пороку противостоять, защищая других. Нынешний материальный атеизм подобен моровой язве, которая не просто заражает, а убивает душу человека, делает ее нежизнеспособной, бесчувственной ко всему Божественному.

«Это действительно так», — ловили себя на мысли друзья отца Игоря, глядя на свою жизнь, всецело поглощенную заботами о материальном достатке, бизнесе, комфорте, начиная понимать, насколько далеко в духовном отношении опередил их ровесник и собрат, над которым они все время посмеивались, считая неудачником по жизни, затворившим себя в этой лесной глуши»

— Старче, как оградить свою душу от излишних мирских пристрастий и попечений? Как помочь осознать это людям?

— А вы рассказывайте им одну старую притчу о том, какую награду себе просили богач и бедняк, когда умерли. Богач жил в роскоши, ни в чем себе не отказывая, а бедняк — по-бедняцки: перебивался с хлеба на воду, но главным его богатством была молитва к Богу. Оба умерли в один день, и оба, взойдя на небо, оказались перед какими-то большими железными воротами. Богач первым стал нетерпеливо стучать туда, чтобы кто-то открыл. Вдруг смотрят: дверь открылась и навстречу им вышел Апостол Петр. Завел их вовнутрь и говорит им:

— Я скоро возвращусь, а вы подумайте каждый, что бы хотели получить в этом загробном мире.

Возвращается, бедняк не успел даже рта открыть, а богач к апостолу первым:

— Так, — говорит, — хочу дворец из чистого золота, чтобы во дворце тоже все золотом, чтобы каждый день на столе свежая колбаска, свежее сало. В подвалах чтобы столько денег в сундуках лежало, что не перечесть.

И продолжает диктовать Апостолу свои желания, тот только успевай записывать.

— Да, чуть не забыл, — говорит богач. — Чтобы каждое утро газета на столе была и стакан молока.

— Будь по-твоему, — сказал апостол и завел богача в комнату — точь-в-точь такую, как тот просил: сплошное золото, на столе колбаска, сальце, молочко, газетка.

Живет богач, наслаждается: сундуки открывает один за другим, а там денег — уйма. Проходит год, два, десять, сто… Скучно стало богачу: каждый день одно и то же, никуда не пойти, никуда не выглянуть. Опостылело ему все: и золото, и колбаска, и газета, и молоко. И год за годом идет, идет… У вечности счета времени нет.

Приходит снова Апостол, а богач как накинется на него:

— Ах ты, обманщик! Такой, оказывается, у вас рай?

— Так ты не в раю вовсе, — говорит ему Апостол. — Ты — в аду. К чему стремился — то и получил.

— В аду? — изумился тот. — Тогда где же мой сосед-бедняк, с которым мы в один день умерли?

Повел Апостол богача по каким-то мрачным коридорам, лестницам и вывел его на самый верх того золотого дворца, под самую крышу, откуда через маленькую щелочку пробивался волшебный, несказанной красоты свет. Поднялся богач на цыпочки и увидел такое великолепие, что все золото, которым он был окружен, сразу померкло. Увидел он всю небесную славу, услышал ангельское пение, сонмы Ангелов, парящих вокруг величественного трона Царя Славы.

— А кто это сидит вон там, на скамеечке? — спросил богач Апостола, заметив вдруг маленькую фигурку.

— А это и есть твой сосед-бедняк. Он не просил ни о чем: лишь маленькую скамеечку возле подножия Святого Престола, чтобы всегда видеть эту неземную красоту. Каждый из вас получил то, к чему рвалось его сердце.

Молодые батюшки улыбнулись, услышав назидательную притчу.

— Лукавый дух устраивает все для того, чтобы человек совершенно не помышлял о своем высоком христианском звании, забыл, что он искуплен, позван, обновлен к вечной жизни, — продолжал наставлять отец Агафадор. — Сколько христиан уже попалось в эти сети! Даже пастыри, поставленные пасти свое словесное стадо — и те не всегда могут устоять. Сколько из них прельстилось разной мишурой, блеском, лоском, почестями, наградами, славословиями в свой адрес, сколько приступают к совершению величайшей Тайны Тела и Крови Христовых без всякого дерзновения, не говоря уже о страхе Божьем, с головой, переполненной разными суетными мыслями, мечтаниями! Бойтесь гнева Господнего, ибо через таких нерадивых, падких до славы и земного богатства пастырей от Церкви Христовой отпадает людей больше, чем во времена самых лютых гонений на христиан.

Враг прельщает нас ко всякому греху, и сколько несчастных людей запутались в его сети! В них пойманы воры и убийцы, прелюбодеи, блудники и все любители нечистоты, пьяницы, чревоугодники — всех и не счесть. Из них не могут выпутаться сквернословы и кощунники, ссорящиеся друг с другом, не желающие уступить, чародеи и все, кто к ним зазывает… От этих сетей предостерегает нас Божие слово: «Отступит от неправды всякий, исповедующий имя Господа. Возмездие за грех — смерть».

Берегитесь сетей дьявола, когда враг нашептывает, влагает нам злые мысли: неверие, сомнения, хулу на имя Божие, отчаяние и прочее. От этих сетей предостерегает нас Божие слово: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш, дьявол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить. Умейте противостоять ему твердой верой» Другого оружия у нас, христиан нет: только твердая вера в Бога!

Когда враг нашего спасения сам не может уловить человека, то посылает к нему злых людей, служителей своих, и через них, наученных коварству, старается уловить доверчивые души. Отсюда видим вокруг себя много льстецов, хитрецов, обманщиков, которые притворяются добрыми и стараются вкрасться в сердце благочестивое и войти в дружество с ним, но внутри — волки в овечьих шкурах и тайное орудие дьявольское. Такие волки еще опаснее, чем сам дьявол. Рано или поздно они показывают свое ядовитое жало, истинное нутро, но сколько же душ успеют соблазнить и погубить!..

«И уже погубили!» — соглашались с ним молодые пастыри, сталкиваясь ежедневно с соблазнами современного мира, в котором жили сами.

— Тайные и очень скрытые сети его — когда он под видом добра зло и под видом добродетели подсовывает нам порок, завернутый в красивую упаковку или же помазанный медом. Например, внушает человеку собирать богатство ради подаяния милостыни: «Будешь тем снабжать убогих, и от этого немалую пользу иметь», — но" сам замышляет укоренить в сердце его сребролюбие и ко всякой неправде привести. Отсюда бывает, что многие щедро одним дают, но у других отнимают. Не милостыня это, а бесчеловечность. Или же под видом угощения, любви ради учит человека обеды и пиршества устраивать, к ним созывать приятелей своих и угощать их. Но тем самым подстрекает к пьянству, бесчинству, роскоши и расточению имения, и прочему злу.

Ныне среди людей все более укореняется некий порочный дух. Даже духовные люди стремятся к юридической справедливости и при этом еще утверждают, что веруют в Бога. Они открыто говорят: «Ты имеешь право на то, я имею право на это, и не смей посягать на мое!» Называющие себя христианами доходят до того, что подают друг на друга в суд! Они не должны были бы обращаться в суд, даже если бы правда была на их стороне, — тем более, если они не правы! Вот поэтому некоторые и теряют веру — по вине таких порочных христиан. Люди видят, что кто-то ни в церковь не ходит, ни постов не соблюдает, а тем не менее не доходит до такого, кто-то иной, и храм который посещает, и постится, и дает милостыню, и совершает все, что положено, но при этом тащит в суд какого-нибудь бедняка за то, что тот должен ему немного денег. И делает это исключительно для того, чтобы «отстоять свои законные права». Вот какие принципиальные люди!..

От этих и прочих сетей вражьих никакой человек сам не может избавиться. Избавитель наш — Всесильный Господь. Святой Пророк своим примером указывает на средство, которым от сетей его избавляемся, и говорит:

«Возвел я очи мои в горы, откуда придет помощь моя. Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю». Вот оно, самое верное средство спасительное — помощь Божия. Все наши старания и труд без помощи Божией бесполезны и суетны.

— Как же устоять нам, отче, среди нынешних соблазнов мира? — вопрошали старца. — Как быть всем верным среди этих сетей и искушений?

— Не уставайте напоминать людям, что через Святое Крещение мы избавились от рабства дьяволу, и путем жизни этой, как пустыней, идем в Небесное наше Отечество, для которого искуплены Кровью Христовой. Но дьявол со своими злокозненными сетями, мир — с соблазнами, плоть — со страстями и похотями противятся нам, чинят нам преграды и не пускают нас. Однако мы своего дела да не оставим, а далее и далее путем нашим да пойдем. Ибо Тот же Господь Иисус Христос с нами невидимо присутствует, по непреложному обещанию Своему: «Овцы Мои слушаются голоса Моего, и Я знаю их; и они идут за Мною. И Я даю им жизнь вечную, и не погибнут вовек; и никто не похитит их из руки Моей»

Сейчас прошло время истинных богатырей духа, остались единицы. Нынешние люди лишь восхищаются подвигами тех, о ком читают в житиях, а этим нужно не только восхищаться, но жить самим, подражая им. Через страсть к материальному изобилию, достатку, комфорту, поразившую даже духовных людей, почти оскудел дух истинного подвижничества, который в прежние времена был нормой. Возьмите в руки старинные книги: они зачитаны буквально до дыр, уголки страниц черные, на бумаге следы от горящих свечей и слез. Люди не просто читали, а жили тем, что читали, — и так становились святыми. Было изобилие добра, был подвижнический дух, поэтому человек духовно расслабленный, ленивый, нерадивый не мог устоять в своем нерадении. Его увлекал за собой общий поток добра.

Это напомнило мне один случай. Когда я впервые приехал из деревни в огромный город, то очутился в метро. Стою, ничего не соображая, куда идти, в какую сторону ехать. Пошел к эскалатору, бегущей вниз лестнице, — и тут меня как подхватит людской поток, как понесет с собой, что я не мог и сопротивляться. Куда они, туда и я, только успевай ноги переставлять.

Так и в духовной жизни. Если все стремятся, дружно идут в одно и то же место, то кому-то одному сложно не идти вместе со всеми, даже если он этого не хочет, сопротивляется, упорствует. Другие увлекают его за собой. Теперь же все наоборот: если человек хочет жить духовно, то в суетном бездуховном мире ему не находится места. И стоит лишь на секунду расслабиться — как несущийся вниз поток мгновенно подхватит и унесет с собою. В прежние времена было обилие добра, добродетели, хватало добрых примеров — не только книжных, а прежде всего живых, реальных, и зло не могло противостоять этому добру, оно тонуло во множестве добра. Да, было нерадение, бесчинство, которое существовало и в миру, и даже в монастырях, но оно не вредило людям, не развращало их так бесстыдно и открыто, как сейчас. Малое добро тонет во многом зле: и в простых людях, и в тех, кто наделен большой властью над ними.

Если хотя бы в ком-то живет подвижнический дух, это сильно помогает другим. Неслучайно преподобный Серафим говорил: «Спасайся сам, и вокруг тебя спасутся тысячи» Если духовно преуспевает один, польза от этого будет не только ему самому, но и многим. Как и с человеком духовно вялым: он своим примером неизбежно воздействует на других. Поэтому те, кто хочет преуспеть в христианской духовной жизни, должны не только не поддаваться влиянию мирского духа, но и не сравнивать себя с людьми мира сего. Поставь себя рядом с мирскими — и начинаешь считать себя святым, затем идет расслабление и в итоге такая духовная рассеянность приводит к тому, что люди становятся нерадивее тех, с кем себя сравнивали. Образцом в духовной жизни должны быть святые, а не люди мира сего. Один подвижник советовал совершать по отношению к каждой добродетели такую работу: находить святого, который этой добродетелью отличался, и со вниманием читать его житие. Тогда человек увидит, что он еще ничего не достиг, и будет продолжать свою духовную жизнь со смирением. Ведь когда спортсмены бегут, никто из них не оглядывается назад, чтобы увидеть отстающих. Только вперед! Ведь если они будут бежать вперед, но постоянно оглядываться назад, то станут последними сами. У того, кто стремится подражать тем, кто преуспевает, совесть утончается. Глядя же на тех, кто живет порочной, расхлябанной жизнью, человек начинает находить себе оправдание, извинять себя тем, что в сравнении с чьими-то грехами его собственные не так уж велики и страшны. Так закрадывается очень опасный лукавый помысел: я, дескать, грешен, но есть кто-то и хуже меня. Так человек заглушает в себе голос совести, душит ее, сердце становится бесчувственным, словно его закатали в асфальт.

Молодые пастыри примеряли эти наставления к собственной жизни и немощам, все глубже и глубже осознавая свое несовершенство и неопытность, благодаря Бога за то, что Он послал им такого умудренного в духовных бранях пустынножителя.

Отец Агафадор приводил в своем разговоре сравнения, взятые не только из творений святых отцов, но и непосредственно из прежней жизни: очень простые, понятные и даже трогательные.

— У меня рядом с пещеркой, прямо в дупле дерева, дикие пчелы поставили свой улей. Как же у них все там продуманно, хотя нет ни архитектора, ни подрядчика, ни техники строительной — ничего. Желаю и вам трудиться правильно, духовно, создать духовный улей, дающий духовный мед, дабы все, вкушающие его с верою, наслаждались, исцелялись и крепли. Бог помогает не только нам, людям, но и животным тоже. Не зря столько есть святых покровителей животных. А самим животным сколько приходится терпеть! Мы и неделю не смогли бы понести того послушания, какое они несут, служа человеку. Хорошо, если добрый хозяин о них вспомнит и накормит. Если нет, то остаются голодными, без крова над головой. Если же не угодят хозяину, не выполнят того, что он хочет, их бьют. А трудятся ведь без всякого вознаграждения! Мы за одно лишь «Господи, помилуй!» можем получить рай. А животные превзошли нас и в нестяжании, и в терпении, и в послушании.

Советую всем вам внимательно наблюдать за жизнью животных и насекомых, это полезно для души. Я любил, например, смотреть, как усердно трудятся в своем муравьином домике муравьи, не имея руководителя. Ни в одном человеке нет такого трудолюбия, какое в муравьях. Молодые, неопытные муравьи тащат к себе мелкие палочки и много других бесполезных вещей, потому что еще не знают, что нужно, а что нет. Взрослые же муравьи им не препятствуют, но потом сами выносят все ненужное из своего жилища. Со временем молодые всему старательно учатся. Бог сотворил животных не только для того, чтобы они служили человеку, но и чтобы человек брал с них пример. Стремящийся набраться мудрости из всего извлекает пользу. Даже из муравьев.

Господь печется о всех Своих созданиях. О всех без исключения! В одном лесном пруду я наблюдал за водившимися там рыбами. Когда рыбка только появляется на свет, когда она еще совсем малюсенькая, есть мешочек с жидкостью, которой она питается, пока не вырастет и не станет способной самостоятельно поедать водные микроорганизмы. Вот как премудро устроил Господь! Если же Он промышляет даже о рыбках, что водятся в лесном пруду, то насколько больше промышляет о человеке!

А сколько полезного и даже мудрого можно почерпнуть, наблюдая за овцами. Не зря вся библейская история — и старозаветная, и новая — насыщена образами овец, овечьего стада. Для древнееврейской семьи овца была основным источником молока, мяса, шерсти, а, значит, и достатка, здоровья, материального благополучия. Занимаясь разведением овечьих стад, кочевники хорошо изучили характер и повадки этих животных. Они хорошо понимали, что овца является абсолютно беззащитным, миролюбивым и очень послушным человеку животным, не способным существовать без помощи пастуха. Такие черты, как покорность и миролюбие овцы стали нарицательными, издавна используясь как символ в культуре не только еврейского, но и других народов, традиционно занимающихся овцеводством. Домашняя же овца вовсе не приспособлена для жизни в диких условиях и нуждается в особой заботе пастухов.

В то же время в Писании упоминается свойственная характеру овец боязливость, кротость и беспомощность, когда они вдруг теряются, отстают от стада, испытывают чувство приближающейся опасности. Кто является главным символом человека, отступившего от веры, впавшего во власть греха? Заблудшая овца.

Поскольку же главным занятием древних евреев было разведение овец, то более всего они ненавидели волков — главных врагов пасомых. Отрицательное отношение к волку основывалось на коварном и хищном характере этого дикого животного. Известно, что если волк пробирается в овечье стадо или в овчарню, то не успокоится до тех пор, пока не уничтожит всех овец. Будем помнить это: пустить волка в свою душу — значит обречь ее на верную гибель.

Расскажу вам для назидания и вот о чем. Зная доверчивый характер овечки, некоторые пастухи прибегают к хитрости, чтобы заманить ее под нож. Делают они это так: растят у себя отдельно от стада особого барана. Выкармливают его, лелеют, ласкают, а потом, когда приходит время заготавливать мясо, пускают в отару — и этот откормленный баран ведет остальных в приготовленный хлев. Там он выскакивает в такую же приготовленную специально для него дверцу и бежит прямым ходом к полной кормушке, как награде за хорошо выполненное задание, а остальных овец, кто доверился его зову-блеянию, захлопывают и по очереди режут.

Бойтесь пуще всего таких «баранов»-зазывал: в жизни людей их тоже хватает. Они страшнее волков в овечьих шкурах, о которых предупреждает Евангелие. Волк, даже в шкуре овцы, остается волком, делая то, к чему рожден и что в него заложено изначально. А вот когда под нож заманивает не чужой, а свой, обещая такой же сытой жизни, в которой живет он сам, купаясь в достатке, ласке, неге — это уже не просто страшно… Бойтесь таких зазывал: их становится все больше и больше. Они не только внутри нас, зазывая к разным удовольствиям, наслаждениям, заглушая трезвую духовную жизнь. Блеяние этих «баранов» и вокруг нас: не поддайтесь их сладким голосам, особенно лести, похвалам, умилениям в свой адрес, опрометью, без оглядки, бегите оттуда, ибо где-то рядом, совсем близко для вас уже приготовлен остро наточенный нож…

Много наставлял старец и о тайнах истинного христианского смирения, призывающего на себя особую благодать Божию:

— Бойтесь, как огня, напускного, мнимого смирения. Оно и среди мирян, и среди пастырей, и тоже гнездится в лукавом сердце. Например, мнимо смиренные в присутствии других сокрушаются, скорбят о своем ничтожестве, называют себя грешниками, даже юродствуют, отпускают бороды, облачаются в темные одежды. Духовно несведущие люди смотрят и думают: «Какое смирение! Какое раскаяние!..» Господь, между тем, проверяет, насколько все это искренно. Как? Очень просто! Устами кого-то из тех, кто рядом, говорит ему прямо в глаза: «Да, ты именно такой. Ты и горд, и ленив, и нерадив. А еще ты и такой, и вот такой. Спаси тебя, Господи!» И куда девается это напускное смирение? Лопается, как мыльный пузырь. А после всей этой бури в стакане затаивает злобу и вражду на своего обличителя. Отныне он считает своего благодетеля врагом. Перестает здороваться, отворачивается, воротит нос, косится… Смирение кончилось. Вместо него — сплошная гордыня. Лучше быть на вид гордым со смиренным сердцем, чем видом и словами казаться смиренным, а сердцем пребывать в тщеславии. Все, что напоказ, — Богу не угодно…

Три дня и три ночи отец Агафадор молился, находя время наставлять молодых пастырей перед своим исходом из этой своей таинственной, непостижимой для других, долгой земной жизни. К исходу третьего дня старец, неожиданно для всех прервав свою тихую беседу, вдруг обратился к отцу Игорю:

Читай канон на исход моей грешной души. Пора…

Все изумились, глядя на еще вполне бодрого духовного собеседника, не подававшего никаких признаков приближающейся смерти.

— Читай… — настоятельно повторил он и, облачившись в схиму, возлег на приготовленный смертный одр под святыми образами, перед тем в последний раз открыв тайны души в исповеди.

Все трое священников стали совершать уставной чин, глядя на старца, смиренно сложившего на груди свои изможденные в трудах руки и прикрывшего глаза. На седьмой песне канона он вдруг глубоко вздохнул — три раза, и на последнем выдохе его душа вышла из бренного тела: так же тихо, просто, какою была и ее долгая, уединенная от мира жизнь.

А наутро, внеся тело в храм и совершив Божественную литургию, старца погребли, как он и завещал: рядом с отцом Лаврентием, который тоже был посвящен в великую тайну лесного Отшельника.

И снова тайна

Близкие друзья отца Игоря после блаженной кончины старца еще долго оставались в гостях, каждый день молясь в старенькой церквушке. Никто из них уже не рвался к своим заманчивым делам, сулившим неплохой материальный достаток, комфорт, уют. То, что им открылось во время недолгого общения с таинственным отшельником, перевернуло их душу, взгляды на жизнь, пастырское призвание. Им тоже захотелось остаться здесь, поблизости, чтобы хотя бы чуть-чуть приблизиться к тому, чем жил отец Агафадор: уединению от суеты, шума, ненужных соблазнов. Они поняли состояние души своего друга, который забился в эту глушь, тоже став для многих отшельником. Им стало стыдно: прежде всего, за то, что осуждали его, подсмеивались над ним, считая неудачником, нерасторопным, неспособным к современной жизни, которая, как им казалось, манила к себе ни с чем несравнимыми удовольствиями, благами, комфортом. Только ленивый мог не воспользоваться всем этим. Им стало стыдно и за свою жизнь, почти всецело посвященную бесконечным делам, далеким от истинного служения Богу и людям. Бизнес, жажда побольше заработать, повыгоднее вложить нажитый капитал — все это отвлекало от главного, к чему они были призваны, давая обет пастырского служения. Они поняли, что, в отличие от друга, оставаясь пастырями без всякого дерзновения к подвигу ревностного служения Богу, они к тому же находили своему нерадению оправдание, видя в отце Игоре живой укор своей совести.

Побыв немного дома, они снова нагрянули к нему уже совершенно нежданными гостями.

Сидя за чаем, отец Владимир осторожно обронил:

— Мы тут на днях поговорили с помощником нашего Владыки, кое-что выяснили. Оказывается, неподалеку есть две деревеньки — Барыково и Воронцово, туда никто не хочет ехать, а приходы уже зарегистрированы, люди все пороги обили, просят батюшек. Так мы с отцом Виктором подумали, с матушками пошептались. А что если к тебе поближе переберемся? Как ты?

— Чудеса! — всплеснул руками изумленный отец Игорь. — Сюда? Из ваших теплых городских квартир — и в эту глушь, без тепла, без газа, без городских удобств?

— Ты ведь живешь — и ничего. Настоящим героем стал, хоть кино про тебя снимай, книгу пиши. Помяни мое слово: найдется когда-нибудь такой писака и напишет книгу под названием «Отшельник». Зачем ему что-то выдумывать, голову ломать, из пальца высасывать? Готовый образ, готовый сюжет!

— Совершенно не против, — отец Игорь не мог поверить в серьезность намерения своих друзей. — Приходы свободные есть, мне даже хотели добавить два тех самых… Людям не с руки туда ездить, а у меня…

— …Знаем! А у тебя «джип-внедорожник» и «кадиллак» с открытым верхом, мы уже видели, можешь не хвастаться, — рассмеялись друзья.

Потом снова стали серьезными.

— Но прежде всего, хотим у тебя, дорогой наш собрат, попросить прощения. Прости нас: за насмешки над тобой, за разные дурные мысли, которые нам лезли в голову, когда мы говорили о тебе, осуждали, посмеивались, как над неудачником, растяпой в жизни. А теперь понимаем, что были по отношению к тебе несправедливы, даже жестоки. Встреча со старцем открыла нам глаза и на твою жизнь, и на нашу собственную. Прости…

Отец Игорь обнял друзей.

— Какие могут быть обиды? Это здорово, братья, что вы решили переехать сюда. Здесь святые места, да и работы много. Церковь кирпичом обложить пора, ремонт сделать. Скажу по секрету: есть одна добрая душа, готовая помочь не только мне, но и всей деревне — дорогу нормальную из города построить, газ провести.

— А эта душа, случайно, не хочет сюда и метро провести, и аэропорт международный открыть? — иронично подмигнул отец Виктор, услышав об этих грандиозных планах. — Дорогу, газ… Сегодня собачью будку сбить не всем по карману, а вы со своей таинственной доброй душой на такие проекты размахнулись. Хоть знаешь, сколько на все это надо? С неба, что ли, все свалится?

— Ну, с неба или с другого места… — он тоже подмигнул другу, — но я говорю не о воздушных замках. Завтра едем с председателем сельского совета к архитектору, будем заказывать необходимую документацию: и на ремонт церкви, и на строительство дороги, и на газификацию. Кстати, к вам тоже проведем, это рядом.

— Не, ты глянь на него! — друзья не скрывали своего удивления. — Сидел себе тихоня и вдруг с таким размахом хочет развернуть кипучую деятельность. Или ты в лесу кислородом лишним надышался? Бывают, знаешь ли, проблемы от кислородного голодания, а у тебя от кислородного объедения. Нет?

— Да нормально все, не фантазирую. Все вполне реально и осуществимо. А с этим добродетелем вы, кстати, имели честь видеться и быть знакомы: та самая Ольга, которая приезжала к нам. Она чтит память отца Лаврентия. Хочу поставить над могилками погребенных здесь старцев красивую часовню: думаю, они вполне заслужили такой чести. И это еще не все! Ольга намерена построить в нашей деревне современный приют для детишек, чтобы жили тут и учились всему доброму: трудиться, молиться, знать дорогу в храм Божий.

— А мы воспитателями туда пойдем! — радостно воскликнула Марина, матушка отца Владимира. — Между прочим, я по образованию детский психолог, мое место как раз там. Берешь?

— И меня, и меня! — захлопала в ладоши матушка отца Виктора. — Я хоть и медсестра, но, думаю, работенка с такой профессией тоже найдется.

— Наша главная профессия — оставаться в том призвании, в котором призваны: быть матушками, — заметила Елена. — Я ничуть не жалею о своем выборе: нам работы хватает и дома, и в храме. Поэтому будем всегда верными помощницами нашим батюшкам во всех их трудах.

Отец Игорь хотел рассказать еще что-то, но раздался стук в окошко, матушка Елена вышла, но тут же возвратилась, поставив на стол банку густой домашней сметаны, маринованные лесные грибы и целую кастрюльку свежеиспеченных блинов.

— От их стола — нашему столу, — сказала она, доставая оставшееся из пакета.

Отец Игорь недоуменно посмотрел на нее.

— Твоя старая знакомая велела передать, в знак благодарности.

— Да у меня этих знакомых… — растерялся отец Игорь, — и все в основном старые…

— Орестиха, преданная твоя прихожанка.

— Ах, вот оно что! — обрадовался отец Игорь. — Ты хоть поблагодарила?

— А как же!

Гостинец пришелся кстати к вечернему чаепитию.

— Бабушка тут у нас одна живет, — стал рассказывать отец Игорь. — Между прочим, с нее и началась вся история: заехали офицеры охраны, хлебнули ее пойла, их развезло, а потом покатилась машина в овраг. Бабульку ту милиция, конечно, припугнула хорошо, хотя все случившееся тоже отбило охоту заниматься прежним делом. Да ведь тех прежних дел у нее было несколько. Она еще и ворожбой занималась. По нашим деревенькам таких бабушек и дедушек, к сожалению, еще хватает. Тому на карты бросит, той на яйце покатает, той зелья на заговоре настоянного даст. Но и от них тоже получала: то деньжата, то безделушку какую-нибудь в красивой упаковке. А всем ведь клялась, божилась, что все это у нее, дескать, Божий дар. Люди приходят, смотрят — и правда: иконы по стенам, книги церковные, крестится, молитвы шепчет, в церковь идти велит: причащаться. А сама-то в храме лишь по большим праздникам. «Бог, — говорит, — за труды не осудит» Такая вот у нее мораль была. И приключилась с ней не так давно интересная история… Приходит она в церковь, только хотела поставить свечку — да злая черная сила не дала ей сделать это. Она к другой иконе, к третьей: то же самое. Она бегом ко мне и говорит: «Батюшка, от меня все святые отвернулись. Ко всем лицом, а ко мне — затылком» И крестится в знак того, что говорит правду. «Это, — говорю ей, — оттого, что вы, бабушка, сами от них отвернулись. Вот и не хотят смотреть на вас, пока не бросите свои черные дела, которыми занимаетесь сами, да еще других соблазняете» Она бух перед иконами — и в плач, на коленках к людям подходит, прощения просит. Потом пришла на исповедь, покаялась во всем. «Это, — говорит, — у нас в роду по женской линии передается, все тайные слова в тетрадках особых записаны. Так я эти тетрадки в печку, чтобы никому больше соблазна не было». Смотрю: пошла она свечки перед святыми образами ставить, а сама боится глаза поднять. А потом вижу, как ее лицо преобразилось от радости, даже помолодело, никогда ее такой светлой не видел. Простил, видать, Господь… А этот гостинец уже от ее личных щедрот: внук подарил корову, так что ведет бабушка отныне здоровый образ жизни.

— Значит, говоришь, бросила бабушка свое черное ремесло? — отец Виктор кивнул на блины. — А вдруг заговоренные?

И, рассмеявшись, они принялись за щедрое угощение.

***

…Прошел год. К годовщине упокоения старца Агафадора готовились особенно торжественно. Над двумя могилами — его и отца Лаврентия — выросла высокая часовня, ставшая одновременно усыпальницей двух подвижников. Много гостей собрала их память: и священников, и монахов, и мирян. Приехал местный архиерей, узнав об удивительной истории, связавшей его скромного клирика отца Игоря с таинственным отшельником. В деревню теперь не тряслись по страшному бездорожью и ухабам, проклиная все на белом свете, а ехали по современной дороге, отмеченной указателями. Во многих домах зажглись огоньки проведенного сюда газа. Люди не могли нарадоваться своим батюшкой, ставшем для всей округи не только добрым пастырем, но и мудрым хозяином.

Прилетела из своего далекого края и сама Ольга, увидев, что ее жертва служит на пользу и на радость простым людям. Правда, пошел слушок, что захотели отца Игоря забрать в город: такие хозяева и там нужны. Кто-то даже предложил избрать батюшку депутатом: дескать, вот это и есть истинный слуга народа, а не мешок с валютой, думающий только о том, как набить его еще потуже.

Заскорбели люди, не хотели они расставаться. Да как удержишь? Чем? Своей забитой деревней? Деревенской глушью? Убогим домишком? Понятное дело: земной о земном думает… Но отец Игорь поспешил успокоить народ:

— Куда я от вас денусь? В какой город? Отвык я от больших мест, боюсь их. Настоящим отшельником стал вместе с вами.

Когда совершили чин освящения часовни, а потом все торжественно вошли в обновленный храм, к отцу Игорю, плотно окруженному радостными гостями, вдруг пробилась все та же баба Орестиха и позвала его в сторону.

— Что, опять отвернулись? — забеспокоился отец Игорь.

— Нет, батюшка, теперь такие дела, такие чудеса! — зашептала та, прикрывая высохшей старушечьей ладонью беззубый рот.

— А позже никак нельзя? — отец Игорь хотел уйти к гостям, но та его удержала:

— Никак! Только сейчас!

— И что же за дела такие неотложные?

— Иду я утром ранехонько мимо часовенки, аккурат в центр, на базарчик. Ну, иду себе, иду, иду…

— Ну, бабушка, иди, я тоже пошел…

Но та не пустила его и таинственным голосом продолжила:

— Так вот, иду мимо часовенки и вижу вдруг троих светлых мужей: стоят на коленочках, молятся, молятся…

— Бабушка, а у вас вечером ничего такого на ужин не было? — улыбнулся отец Игорь.

— Да что вы, отец! Ни капли! Ни себе, ни другим. После той страшной истории я ни-ни! А мужей тех дивных я видела так же явственно, как всех, кто сейчас рядом. Стоят они так красиво и молятся так славно, таким ангельским пением…

Отец Игорь ничего не сказал, он задумался над словами прихожанки. А та поманила его к себе еще ближе и на самое ухо прошептала:

— Я ведь, батюшка, узнала их. Не сразу, но узнала. Больно уж лица мне показались знакомы…

— Лики святых, что на иконах?

Орестиха отрицательно мотнула головой.

— Кто-то из книжек, из житий? — еще больше недоумевал отец Игорь, чувствуя, что произошло действительно нечто чудесное.

— Так кто же, коль узнала? Говори, не тяни, меня гости ждут.

Вместо ответа баба Орестиха достала изпод куртки смятый листочек и протянула отцу Игорю. Тот развернул — и сразу узнал на фото своих похитителей, над которыми красовалась классическая надпись: «Их разыскивает милиция! Бежали особо опасные преступники!»

— Что за чудеса такие? Сначала их разыскивали всюду, потом нашли, похоронили, а они…

Орестиха многозначительно глянула куда-то вверх. Отец Игорь улыбнулся и тоже возвел очи к небу, благодаря Господа за все Его милости. Может, и не совсем хорошо, что после всего происшедшего он перестал чему-либо сильно удивляться. А с другой стороны, коль твердо веришь и сам испытал, что у Бога нашего нет ничего невозможного, то чему удивляться?..

Молится схимник

Мантия черная,

Келия, Свечи,

Четки послушные,

Пасмурный вечер.

Книга старинная

С буквами красными,

Доски иконные

С ликами ясными.

Молится схимник

— В крестах облачение,

Светит окошечко

В сумрак вечерний…

А за вратами

Обители тихой

Мечется жизнь

Неуемными вихрями:

Носятся лихо

Машины заморские

— Яркие, Сильные,

Дерзкие, Броские.

Едут в них люди

Счастливые,

Стройные,

Сытою жизнью

Своею довольные.

Едут навстречу

Огням ресторанов,

Аэропортам

В далекие страны,

Едут навстречу

Бокалам хрустальным,

Винам игристым

И картам игральным,

Смеху и шуму,

Застольям, веселью…

Молится схимник

В маленькой келии,

Пахнущей ладаном,

Книгой старинною,

Свечкой восковою,

Ветхою схимою,

Вязкою высохших

Трав прошлогодних,

Мягкой просфорою,

Чаем холодным.

Четки неслышно

Скользят по ладоням:

Молится схимник

Молитвой безмолвной

Молится с верою,

Сердцем пылающим,

Молится страстно,

Стучась и взывающее

К Богу за мир наш

Глухой

И порочный…

А за покровом

Молитвенной ночи

В это же время

Далеко иль близко

Слышатся крики

И пьяные визги,

Рев электроники

Грохот и стоны…

Вот опустился

В глубоком поклоне

Старец согбенный —

И к ликам глаза:

Сколько могли бы

Они рассказать!

Молится схимник —

В крестах облачение —

За поколение наше Увечное:

За обездоленных,

За недоучек,

За разжиревших

От жизни кипучей,

Преуспевающих

В бизнесе грязном

И за живущих

В безделии праздном;

За очумевших

От порно и видео,

За наркоманов,

Наемников-киллеров,

За продающих себя

За валюту,

Жизнь проживающих

Черной минутой, —

За поколение,

Ставше уродом,

За позабывших,

Откуда мы родом…

Мантия черная,

Келия,

Свечи,

Книга старинная,

Пасмурный вечер.

Смотрит луна

Из-за тучи уныло.

— Господи,

— молится схимник, —

Помилуй…

Пусть кто-то

В эту минуту

Танцует,

Пляшет,

Смеется,

Кого-то ревнует,

Важно сидит за рулем

Иномарки,

Дарит улыбки,

Цветы И подарки,

Пахнет парфюмом,

Вином

И сигарой —

Где-то есть схимник

Согбенный

И старый:

Четки в ладонях,

Взор на иконы

И со слезами

Поклоны,

Поклоны…

— Господи,

— старец взывает, —

Помилуй!..

Ты еще молишься,

Русь моя милая…

Книга вторая

БЕЗУМЦЫ

Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идёт и берёт с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом.

Мф. 12:43–45.

Поселенцы

Во дворе раздалось сначала злобное рычание, а затем громкий лай рвавшегося с цепи Анзора — лохматого пса, бывшего несколько лет верным сторожем двора, где жил отец Игорь. Матушка Лена поспешила к раскрытому окну, чтобы шикнуть и успокоить собаку, но кошка, мирно дремавшая на подоконнике, приняла это на свой адрес и, мяукая от внезапного испуга, соскочила на пол, угодив прямо под ноги хозяйке.

— Ну что вы за публика, — всплеснула руками Лена, схватив ее за загривок и выпроводив за дверь. — Ни стыда, ни совести, ни покоя. Линочка только уснула, всю ночь не спала, а вы…

Из детской комнаты раздался плач дочки, а за ним кашель простуженного отца Игоря. Лена поспешила назад в дом, но тут заметила стоящего у калитки председателя сельского совета: он с опаской поглядывал на бросавшегося в его сторону пса.

— Я сейчас, Артем Иванович, — махнула ему Лена и вышла, чтобы загнать Анзора в будку. Затворив пса крышкой от ведра, да еще подперев снаружи лопатой, чтобы не вырвался, она открыла калитку и пригласила гостя в дом.

— Проходите на кухню, — Лена помогла ему снять плащ. — Самовар как раз закипает, составите мне компанию.

Семья отца Игоря так и жила в том же домике, куда вселилась, приехав на служение в деревню Погост. Как ни уговаривали, как ни подбивали собратья и друзья начать строить более просторное, современное семейное «гнездышко», отец Игорь отнекивался, довольствуясь тем, что получил от своего предшественника. Он обложил жилище кирпичом, укрепил каркас дома, да пристроил еще одну комнатку, куда перевел двоих сынишек, а в их комнату поселил появившуюся на свет долгожданную дочурку Ангелину. Теплее стало не только от этого ремонта, но и оттого, что теперь не было нужды дежурить у печки, поддерживая огонь: обо всем заботился проведенный в деревню природный газ. Но печку отец Игорь в доме все-таки оставил: она исправно служила тут много лет. Кроме того, батюшка любил смотреть, как в топке разгорались смолянистые дрова, весело потрескивая, перемигиваясь искорками, огоньками, разливая вокруг приятное тепло и особый домашний уют.

Служить отец Игорь тоже остался на прежнем месте, хотя известность, которая пришла к нему после всех пережитых событий, и поток людей, хлынувших посмотреть на необычного батюшку, да побольше разузнать о необычном старце, так и тянули из этой глуши в более цивилизованное и спокойное место. Но отец Игорь никуда не рвался. Не настаивала и матушка, стараясь успевать всюду: и в доме, и на клиросе в храме, и по хозяйству.

— А где же батюшка и все остальные? — председатель мельком глянул на себя в зеркало и поправил свою рыжую шевелюру.

— Спят, — махнула рукой Лена. — Все поболели.

— Не спят, а спали, — раздался из другой комнаты голос отца Игоря, и он появился на кухне. — С ними поспишь: «гав-гав-гав» да «мяу-мяу».

Лена снова всплеснула руками, понимая, что ничего не поделаешь, а отец Игорь поздоровался с председателем, приняв его рукопожатие. Потом они присели за стол, ожидая обещанного чаепития. Пока хозяйка расставляла чашки, гость тактично поинтересовался домашними делами.

— Лучше не спрашивайте, Артем Иванович, — за отца Игоря ответила Лена. — Из болячек никак не можем выкарабкаться: гриву тянем — хвост увяз, хвост вытащили — грива застряла. Так и у нас: не батюшка, так Линочка, не Линочка, так меня валит. Прям напасть какая-то.

— Разве только вы? — председатель налил горячий чай из чашки в широкое блюдце и громко засербал. — Куда ни зайди — все нездоровы, только всяк по-своему. А всему виной эта экология, будь она трижды неладна.

— Не наговаривайте, Артем Иванович, уж если наша здешняя экология вам не такая, что же говорить о больших городах, полных разной гари, выхлопов, заводских выбросов, излучений.

— Раз им нравится так жить — задыхаться, чахнуть, забивать себе легкие, травить организм, то пусть живут. Вернее, выживают. А вся эта их городская дрянь и к нам потихоньку добирается. Лесники в один голос говорят: деревья стали высыхать, речки мелеть, птиц меньше, зато разных невиданных доселе бабочек, жучков да паучков, что листву на деревьях объедают, оставляя голые стволы, развелось видимо-невидимо. А грибов ядовитых — опасно в лес ходить. Спокон веков предки наши и собирали, и сушили, и хранили — и ничегошенько с ними не случалось. Теперича только и слышишь: там отравились, а там на тот свет отправились, да все поевши лесных грибочков. И собирают ведь не новички, не приезжие, для которых, что груздь, что поганка — без разницы, а местные, деревенские люди, знающие, что можно, а что нет.

Отец Игорь сидел за столом и, не встревая в разговор, откашливался, отворачиваясь в сторону.

— Да, батюшка, вы действительно застудились не на шутку, — сочувственно посмотрел на него председатель. — И давно это? В церкви, вроде, тепло, дома тоже, на улице вообще теплынь. С чего бы? Ладно я: то на один край деревни пошел, то на другой, то в райцентр, там под дождь попал, там просквозило, просифонило. А вам себя поберечь надо, сами молоды еще, детки у вас малые. На медок, на медок налегайте, от него польза для здоровья большая. Я вам принесу баночку меда с пасеки, что стояла у меня прошлым летом за дальней балкой: медоносы там особенные. Мед что пахучий, душистый, что целебный! Принесу, коль не забуду, памяти никакой не стало.

— И медок целебный не помогает? — добродушно засмеялся отец Игорь.

— Эх, батюшка, когда годочки на закат бегут, не только медок — ничто уже не поможет. Придут однажды к вам и скажут: «А Иваныч-то наш того…» И проводите меня в последний путь за деревню, а меня там уже дожидаются.

Отец Игорь снова улыбнулся:

— Это хорошо, что вечно жить не собираетесь, о смерти вспоминаете.

— О ней вспоминай не вспоминай — придет и фамилии не спросит. Отведет в приготовленную яму, засыплют, помянут горькой чаркой — на том и шабаш, конец машине боевой.

— Вот тут не соглашусь, Артем Иванович: не конец, а лишь начало.

Теперь улыбнулся тот:

— Ох, и наивные вы люди, батюшка! Сами верите в эти сказки и другим внушаете. Ну какое начало может быть в яме? Опустили — и конец. Начало — это когда младенчик вылупился из мамки и закричал на весь роддом: «Уа-а-а-а!» Вот это начало. А конец его в могильной яме. Всему конец и всем, потому как все там будем, только в разное время.

— Почему же для других не сказки? — отец Игорь допил чай и отодвинул чашку. — И не просто верят, а знают, что в могильной яме ничего не кончается: земная жизнь действительно завершается, а загробная начинается, и вот ей-то конца уже не будет. Что заслужили — туда и пойдем на веки вечные. Супруга ваша, Антоновна, в это твердо верит, а вы почему-то нет. Верили бы в Бога — и в загробной жизни бы не сомневались.

Председатель в ответ махнул рукой.

— Стар я в Бога верить. Всю жизнь верил партии — в победу коммунизма, агитатором был, пропагандистом, кружки политпросвета вел, а теперь развернусь на сто восемьдесят градусов — и на попятную? Нас так не учили.

— Принять Бога в свое сердце никогда не поздно, — улыбнулся отец Игорь. — С Богом и жить легче, и умирать не так страшно. А без Бога беда: и в этой жизни, и в той, что за гробом.

— Вот пусть моя Антоновна за нас двоих и молится, а заодно и за детей, и за внуков наших, я ей ни в чем не перечу. Меня увольте. Я не по той части. Моя голова забита другими проблемами: земля, участки, прописки, переписки, бумаги разные… После того, как с вашей помощью провели нормальные дороги, газ, обустроились, народец потянулся в наши края. Как поется в одной старой песенке, «жить стало лучше, жить стало веселей». Это правда. Хоть бери да меняй название деревни: не Погост, а Рассвет, Новая жизнь или как-то еще более радостно. Для того, кстати, я и решил заглянуть к вам, кое с чем посоветоваться.

— Поменять название деревни? — изумился отец Игорь. Он встал и облокотился на спинку стула, чувствуя боль в спине. — Так я, как вы говорите, тоже не по этой части, Артем Иванович. Наше дело Богу служить, вместе с вами людям добро, свет Христа нести, помогать им.

— Одно скажу вам, батюшка: счастливый вы человек, что не связаны с нашей кухней. Звали мы вас в депутаты, а вы отказались. Избрали бы — тогда б узнали, почем фунт нашего лиха. Голова от всего пухнет!

— Мы ведь всегда жили с вами душа в душу, — обнял отец Игорь председателя. — Ваши проблемы — наши проблемы, все сообща, с любовью. Видите, как все устроил в общее благо Господь, в Которого вы не хотите уверовать: и людей с добрым сердцем послал, и многие проблемы помог решить…

— …За что мы безмерно благодарны, — ответил рукопожатием председатель, — и вам лично, и всем добродетелям, и, если настаиваете, вашему Богу. Особенно после той истории, что произошла с вами, после того старика, которого все считали сказкой, легендой, басней, народ не просто потянулся, а повалил в наши места. Новые люди просятся к нам на постоянное жительство, заявления пишут, почти все хаты пустые раскупили, по заброшенным хуторам ни одной не осталось. Глядишь — скоро райцентром станем.

— А что? И станем, — отец Игорь потер ладонями. — Какой была наша деревня? Настоящим погостом, никто не верил, что она имеет хоть какую-то перспективу для развития. А Господь решил иначе — и все изменилось в одно мгновение. Глядишь, Артем Иванович, и в душе вашей доброй грядут перемены: в церковь станете ходить, Бога почитать, как и ваша супруга благочестивая, дай Бог ей здоровья. Так какое дельце у вас? Готов внимательно выслушать.

Председатель кашлянул в кулак и, достав из портфеля папку, раскрыл ее на столе.

— Дельце-то интересное, как раз по вашей части. Новые начались у нас чудеса, батюшка. Я бы сказал, странные и тревожные.

— Чудеса часто такими бывают, — отец Игорь снова сел за стол и взглянул на папку. — Сначала странные и тревожные, а потом, когда разъяснится, все в радость.

— Вот и давайте с вашей помощью попробуем все разъяснить.

И, надев очки, председатель пробежал но лежащим перед ним бумагам.

— Так вот, едут новоселы по земле целинной, то бишь нашей деревенской. То отсюда рвались без всякого удержу, а теперь сюда. Заявлений куча! Не поверите: продают свои городские квартиры, бросают весь уют, удобства и рвутся к нам, готовы въехать в любую брошенную хату, любую развалюху, отдать любые деньги. Особенно в Балимовку их тянет, словно медом там намазано.

— Да разве только сюда? — усмехнулся отец Игорь. — Сейчас люди ищут, где глотнуть чистого воздуха, попить свежей родниковой водички, поесть картошечки без всяких гербицидов да пестицидов. Вот и едут: дачи за городом строят, туристами стают, квартиры свои продают. Дальше таких охотников еще больше будет.

— Так то не дачники и не туристы. Были бы дачники — и вопросов нет. Говорю вам: странно все как-то. Вот так взять, все бросить — и в глушь. И кто едет? Не только пожилые люди, но и молодежь, с детьми и без детей, семьями, группами и в одиночку. Ничего не могу понять, что их сюда тянет. Просятся без всяких объяснений: дай, продай, найди, обменяй…

— Иваныч, может, вам что-то кажется? Тогда начинайте с меня: я ведь тоже все бросил и по доброй воле приехал сюда. Некоторые до сих пор меня считают если не совсем сумасшедшим, то странным.

Председатель засмеялся:

— Ваша профессия сама по себе странная. Сегодня куда все рвутся? В бизнес, за компьютерами сидят, о карьере мечтают. А вы в батюшки подались. Таких, как вы, единицы, исключение из нынешнего правила. Потому всему остальному незачем удивляться: и что сюда напросились, и что матушка у вас такая красавица, и детки милые, и трудяги вы. А те люди, о которых речь, иные. Странные люди. Во всем странные.

— Да бросьте вы, Артем Иванович, оставьте свои подозрения! Радуйтесь, что едут, землю обживают, отстраиваются. Новые семьи будут, детишки пойдут…

Председатель остановил отца Игоря, тронув за руку.

— Дело-то как раз в том, что ничего не обживают, ничего не строят и живут так, словно и не живут вовсе. Существуют.

— Теперь я ничего не пойму. Как это «существуют»?

Подсела к столу и Лена, уже убравшая со стола и перемывавшая посуду.

— Вот вы люди тоже нездешние, — начал объяснять председатель, но быстро поправился. — Были нездешними, а стали нашими. Приехали: ни вы никого, ни вас никто, ни кола, ни двора. Так? Вселились в отведенный домик и стали жить по-человечески: ремонт сделали, марафет навели, обзавелись живностью разной, огородик посадили.

— А как же без этого, Артем Иванович? — удивилась Лена. — Живем ведь не на асфальте — на живой земле, от нее кормимся, потому всем и обзавелись: и козочки, и курочки, и кошка с собакой.

— Вот-вот, я об том же! — радостно воскликнул председатель, найдя понимание. — А публика, что съезжается к нам, поселенцы эти, живут так, словно им ничего и не надобно: огороды как были в бурьянах — так и стоят, никакой живности домашней, никакого движения во дворах. Вроде бы есть живые люди — и словно нет их. Для чего сюда едут, чего ищут? Не пойму. Может вы растолкуете?

— Какой из меня толкователь? — пожал плечами отец Игорь. — Зачем-то все-таки едут? А домашнее хозяйство, обустройство и прочее — дело наживное. Возможно, присматриваются к здешней жизни, условиям, порядкам, а может…

— Не может! — остановил его председатель. — Батюшка, не может! Живой всегда о живом думает, к чему-то старается приспособиться, чему-то научиться у других. Я поездил по разным местам, всяко повидал, а такое — впервые. Приехал — живи, живешь — развивайся, а не в могилу себя живьем закапывай. На их детишек посмотреть — оторопь берет: бледные, изможденные какие-то, дохлые. Бабы не намного лучше: запуганные, кого из чужих увидят — бегом в конуру и дверь на крючок. Собираются по вечерам, поют странные заунывные песни, словно хоронят покойника. Я и хочу совет с вами держать: часом, это не сектанты какие? Их-то нынче столько развелось, что и не разобраться, кто из них во что верит, что проповедует, за какого бога агитирует. Послушать — вроде, все умно, а там поди разбери.

— Сектанты? — задумался отец Игорь. — Я этих людей, поселенцев ваших, плохо знаю. Мы ведь к себе в церковь никого не агитируем, не заманиваем никаким калачом. Наоборот, объясняем людям, что наша вера основана на смирении, а это самое трудное — выполнить завет Христа: отречься себя, взять крест свой и идти вслед Спасителю. Мы исповедуем Христа не под песни и пляски, а через глубокое личное смирение, борьбу со своими немощами, страстями. Легче отказаться от какой-то личной вещи, даже очень нужной в хозяйстве, а вот от самого себя отказаться, от своих дурных привычек — себялюбия, зависти, гнева и прочих особенностей падшей человеческой природы — всегда трудно. Я могу сказать, чем живут наши прихожане, с какими проблемами, бедами они приходят в храм, а этих новеньких знаю плохо. Почти не знаю. Были у меня несколько женщин, общались немного, но они не стали моими прихожанками. Говорят, что в храмы, дескать, теперь нечего ходить, оттуда ушла благодать, поэтому они уверены, что можно жить и без Церкви. И приводят в подтверждение слова Христа, что где двое или трое собраны во имя Его, там и Спаситель, а, следовательно, и спасение. Вот, видимо, и решили собраться во имя Христово. Надеются, что так спасаться легче. Сейчас даже в церковной среде в головах людей такие идеи вызревают, что сектантов и не нужно.

— Как? — изумился председатель. — Неужели в вашей среде такое может быть, чтобы не слушали свое начальство?

— Не только начальство — Христа не хотят слушать, Евангелие. Вырвут одну фразу, им удобную и понятную, и вертят ею во все стороны: дескать, посмотрите, я не от себя говорю, вот она, истина! Жонглируют этими словами и так, и эдак, а учению Церкви не хотят верить. Потому что нужно не просто поверить, а смирить себя, смирить свой разум, свое «я», которое мы так любим, так лелеем, нежим, оберегаем.

— И что, на таких болтунов у вас управы нет? — рассмеялся председатель. — Цыкнули бы на них, гаркнули — и дело с концом. Есть же у вас эти самые… как их… анафемы, кажись.

Улыбнулся и отец Игорь:

— Церковь, Артем Иванович, это не колхоз и не сельский совет: цыкнул, шикнул, гаркнул — и все замолчали, вытянулись по струночке. Церковь — это Сам Христос, Который ни в чем не насилует волю человека, а лишь зовет его к Себе. Кто слышит — идет, принимает все, чему Церковь учит, а кто не слышит…

— Глухие, что ли? Одни слышат, а другие нет.

— Да, есть такой человеческий порок: духовная глухота. Есть еще слепота — тоже духовная: вроде, смотрит, а ничего не видит. Оттого начинают создавать свои «церкви», церковки — не в смысле архитектурных строений, а свои собственные учения, толкования, взгляды на все то, что сказал Христос в Его Церкви. Так и живут: кажется им, что они со Христом, что ближе их к Спасителю нашему никого нет, а на самом деле ушли от Него далече.

— Эге, батюшка, я думал, что демократия лишь у политиков бывает: создают разные партии, с пеной у рта что-то свое доказывают, поливают один другого грязью, а у вас, смотрю, тоже порядка нет.

— Порядок есть, Артем Иванович, да не все хотят ему подчиняться, по нему жить. Это, как бы вам лучше объяснить… Говорят, вы недавно в больнице лежали?

— Да, пару раз в году должен проходить курс лечения в неврологии. Совсем спина замучила, угроза инсульта есть, вот и лечусь: капельницы, процедуры разные, обследования.

— А к народным целителям не пробовали обращаться? Они, говорят, великие мастера любые болезни лечить.

— Они великие мастера людей дурить и деньги за это драть. Бывал я у них по доверчивости своей, хаживал. Вовремя спохватился, а то бы сидел сейчас перед вами не за этим столом, а в инвалидной коляске. Если бы вообще сидел, а не в могиле лежал. Сам туда не хожу и другим не советую.

— Значит, доверяете медицинской науке, а не медицинской самодеятельности. Точно так же человек, который доверяет Церкви Христовой, получает всю полноту возможности для своего духовного оздоровления и спасения. А кто не доверяет, ходит по сектам или создает что-то свое, похож на того самого целителя, который обманывает не только себя, но и других. Понятно объяснил?

— Я одно понял, дорогой батюшка, — председатель махнул рукой, — там, где люди, — согласия никогда не будет: что в церкви, что в политике, что в государстве в целом. Животных взять: ума у них, как у людей, нет, а порядка больше. Вожак подал голос — и все к нему. Снова подал голос — и выполнили его команду.

— В том-то и дело, что человек наделен от Бога свободой, а животные живут в соответствии с заложенными в них Богом природными инстинктами. Людей можно загнать в стойло, как вы сказали, по призыву вожака — политическое, идеологическое, религиозное или какое иное, но это ненадолго. Рано или поздно вырвутся и снова будут действовать по своей свободе.

— Оно и видно, к чему все привело, — председатель снова махнул рукой и горько усмехнулся. — Пока жили в Советском Союзе, и порядок был, и закон работал, и накормлены все были, и враги боялись даже глянуть в нашу сторону. А дорвались до демократии, то и ходим теперь: в одном кармане вошь на аркане, в другом кармане вошь на цепи. Простите, пойду, дел еще много.

Он поднялся и, поблагодарив хозяйку, направился к двери. Уже на пороге обернулся:

— Вы все же присмотритесь к этой публике, новоселам этим. Я, может, чего и не вижу, но кое-что замечаю. Странные люди, странные. Кабы в советские времена, их бы вмиг раскусили: какого они духа, чем живут, что проповедуют, зачем сюда рвутся. А теперь попробуй тронь: неприятностей не оберешься.

Оскуде преподобный

Вечерело, когда отец Игорь, наконец, встал и, попрощавшись с хозяевами, вышел за ворота. Разговаривая, он задержался в гостях аж с обеда, а уже стало смеркаться. Его давняя и ревностная прихожанка Александра — или, как все ласково называли ее, баба Саня — быстро угасала, готовясь оставить свою долгую земную жизнь. Духовные беседы, с которыми к ней теперь часто приходил отец Игорь, как и еженедельное Причащение Святых Таин, были для нее всем: и радостью, и утешением, и опорой, когда накатывался очередной приступ с нестерпимыми болями во всем теле.

— Не пойму я нашей мамы, — пожимала плечами ее дочка Тамара, взявшая на себя последние заботы о матери, — ей бы в больницу лечь, глядишь — и побегала бы еще своими ножками. Деньги есть, зять обещает устроить в хорошую клинику, а она уперлась, как бык на ферме, — и ни в какую, даже слышать не желает. Хоть бы вы, батюшка, поговорили, вы для нее авторитет.

— Не нужно переубеждать, — тихо отвечал отец Игорь. — Ваша мама ныне в таком состоянии духа, что наши привычные заботы ее уже не так волнуют, как нас. Не в том смысле, что она махнула на все рукой, а потому, что ее душа уже предвкушает иную жизнь, где все земное — больницы, лекарства, суета разная — становится бременем. Даст Бог, вы тоже ощутите это состояние, когда часы жизни начнут останавливаться.

— Жалко нам смотреть на ее страдания. Мы же все видим и слышим, как она охает, стонет, мечется. Лучше самим страдать, чем видеть все это. Она стиснет зубы, глаза закроет и молится по четкам, что вы дали ей. Лежит, перебирает узелки и стонет. И лишь слезки по щекам бегут: от боли, от молитвы — не знаю… Поговорили бы с ней насчет больницы, а?

— Томка, — слышался старческий голосок бабы Сани, — не подбивай нашего батюшку, все равно никуда не поеду. Побойся Бога, не перечь Его святой воле.

И начинала читать Псалтирь, которую знала почти всю наизусть:

— «Камо пойду от Духа Твоего? И от лица Твоего камо бежу? Аще взыду на небо — Ты тамо еси, аще сниду во ад — тамо еси. Аще возму криле мои рано и вселюся в последних моря — и тамо бо рука Твоя наставит мя и удержит мя десница Твоя… Яко Ты создал еси утробы моя, восприял мя еси из чрева матере моея…». Понятно твоей голове? Моя больница — это Господь. И ничего другого мне не нужно.

Баба Саня была неутомимой труженицей не только на земле, которой отдала все свои силы и здоровье, но и дома, и в храме — с того самого дня, как его возвратили людям. Все у нее получалось: и читать, и петь на клиросе, и помогать батюшке совершать церковные требы — крестить детишек, венчать пары, отпевать покойников. Когда ее спрашивали, где она всему научилась, та отвечала кротко: «Моя самая главная школа — это Церковь. Кто туда ходит, кто ее слушает — научится всему, что нужно для спасения души».

— Я еще девчонкой была, а душа моя в монастырь рвалась, — рассказывала она свою судьбу отцу Игорю. — Почему — и сама толком не могла понять. Наверное, пример бабы Груни: жила у нас такая монашечка, матушка Агриппина. Когда их монастырь закрыли, — еще накануне войны, в самом конце 30-х, — она пришла сюда, да так и осталась до самой смерти. Днем работала, а ночью молилась. Она тогда еще молодой была, красивой, многие к ней в женихи набивались, богатые люди сватались, а она так и осталась девицей. Во всем подражала свой покровительнице, святой мученице Агриппине: римские власти ее тоже обвиняли в том, что выступает против замужества и сеет смуту проповедью Христа. А мне хотелось быть похожей на бабу Груню. Ровесницы мои о женихах мечтали, принцах, танцах в клубе, путешествиях по всему белому свету, а меня, наоборот, воротило от всего этого. Вся деревня надо мной потешалась, даже лечить хотели. Матушка тогда убедила: «Я, — говорит, — свой выбор уже сделала, обеты монашеские дала. А в какой монастырь ты пойдешь, когда все кругом закрыто, разрушено, осквернено? Слушай родителей, они у тебя справедливые — это будет твоим послушанием». Я и послушала. Выдали меня замуж за хорошего парня, Васильком звали, от него Томочка наша на свет появилась, а Василька Господь рано забрал. Я ему верной осталась, больше ни за кого не пошла, хотя еще могла наладить полноценную семейную жизнь.

Земная жизнь бабы Сани догорала на глазах родных и близких, а жизнь духовная, наоборот, разгоралась все с большей и большей силой, рвалась из тесной оболочки, истерзанной многими болезнями, скорбями, лишениями. Она не боялась близкой смерти. Она желала ее, почти отказавшись от лекарств, которые стояли на тумбочке возле кровати, и от разных угощений, которыми родные старались поддержать ее убывающие телесные силы, а в постные дни она совершенно отказывалась даже от еды, питаясь лишь просфорой и святой водой. Она жила жизнью уже не земной, а грядущей, вечной, в которую верила без малейших сомнений, желая встречи с главным Источником этой жизни — Христом.

Отец Игорь шел домой, размышляя над тайнами судьбы бабы Сани и крепостью ее веры, родившейся среди безверия, царившего в то время в обществе, среди гонений, насмешек, плевков и издевательств над верующими и Церковью. В этих размышлениях он решил не идти домой коротким путем, мимо своего храма и школы, а околицей деревни, через овраг и маленький хуторок, облюбованный странными поселенцами, — ту саму Балимовку, о которой намедни говорил председатель.

Несмотря на то, что Балимовку давно покинули все прежние старожилы, заколотив окна и двери и побросав свои хатки, место, где стоял этот хутор, по-прежнему пленяло природной красотой, даже поэтичностью. Стройные сосны ограждали хутор от остального леса, а изумительные луга пестрели разноцветьем полевых трав — здесь когда-то паслись стада овец здешних крестьян. Собственно, потому-то хутор так и назывался — Балимовка — от ласкового старинного славянского прозвища овечки «баля».

Так оно и закрепилось за хутором, хотя давно исчезли и овцы, и пастухи, да и сам хутор пришел в совершенное запустение. Если бы не новые обитатели этих мест, не поселенцы, не осталось бы о Балимовке и памяти. Кому она нужна?

Как раз с той стороны, с хутора, до него донеслось тихое, очень красивое пение, дополнившее гармонию уходящего дня:

Мире лукавый, скорбе исполненный,

Коль ты нетвердый, коль несовершенный.

Коль суть не блага твои здесь утехи,

Коль суть плачевны радости и смехи,

Радости и смехи.

Коль неспокойны твои честь-богатства,

Ветр, дым — ничто же. Все непостоянство.

Цветут в един час, в другой увядают,

Днесь на престоле, завтра ниспадают,

Завтра ниспадают.

Звучало несколько голосов: стройно, слаженно, гармонично. Отец Игорь остановился, очарованный этим пением.

«Неужели так поют новоселы, о которых рассказывал председатель? — изумился он. — Странно, почему они не приходят в нашу церковь? Такие голоса, такое пение любой храм украсят».

Он поднялся по заросшему густой травой оврагу и подошел ближе. Теперь виднелось несколько поющих женщин, чем-то занятых в огороде. Пение сменилось — зазвучал один из любимых в русском православном народе кантов:

Где-то там далеко и когда-то давно

Жил премудрый и опытный старец.

Он не раз говорил, беспрестанно твердил:

Слава Богу за скорбь и за радость.

Слава Богу за все, слава Богу за все,

Слава Богу за скорбь и за радость.

Если кто-то тебе что-то грубо сказал,

Или плохо к тебе относился,

Знай об этом, мой друг: воля Божия тут,

С этим надо всегда нам мириться.

Слава Богу за все, слава Богу за все,

Слава Богу за скорбь и за радость.

— Бог в помощь! — сказал отец Игорь, подойдя ближе. — Прекрасно поете, не мог пройти мимо, чтобы не поблагодарить вас и вместе с вами сказать: «Слава Богу за все!»

Женщины, занятые своей работой и пением, вздрогнули от неожиданности и повернулись к отцу Игорю, ничего не ответив.

— Говорю, поете очень красиво, — повторил он, подумав, что те не расслышали его приветствия. — Прямо-таки ангельские голоса.

И подошел ближе, приветливо улыбаясь работницам. Но те продолжали напряженно всматриваться в батюшку, не отвечая ни на его приветствие, ни на доброжелательность. Перед ним стояли четыре женщины: три среднего возраста, одна заметно постарше; все замотанные платками, в длинных, до самых пят, черных платьях, босиком, несмотря на то, что кругом было полно колючек, сыпавшихся из отовсюду торчащих сорняков. Обработанными были лишь несколько узеньких полосок земли, засеянных укропом, петрушкой, другими домашними травами. В тех же бурьянах терялись кустики с завязью огурцов, помидоров и картошки.

«Неужели они только этим питаются? — мелькнуло у отца Игоря. — А где же все остальное, чем живут на земле?».

— Мы живем Богом, — сразу заметив удивление, ответила та, что была постарше, и отчеканила слова Святой Псалтири:

— «Отверзаеши Ты руку Твою и исполняеши всякое животно благоволения». Мы ничем не лучше птиц пернатых и зверей лесных, о которых заботится Отец наш Небесный.

Отец Игорь почувствовал, что хозяева не были расположены на дружелюбный разговор.

— Господь вам дал дивные голоса, — улыбнулся он. — Я всегда хотел, чтобы в нашем храме звучало именно такое красивое пение.

— У вас, поди, своих певцов хватает, — строго, без всякой ответной улыбки, снова отчеканила старшая. — Мы хвалим Господа здесь, как можем, а вы славьте у себя. Да не всякую славу Господь приемлет.

И опять прочитала по памяти евангельские слова:

«Не всяк глаголяй Ми: Господи, Господи, внидет в Царствие Небесное, но творяй волю Отца Моего, Иже есть на Небесех».

— Аминь, — сдержанно добавил отец Игорь. — А как это понять: мы хвалим Бога у себя, а вы у себя? Разве наша Церковь Православная — не общая, не одна для всех? Разве песни, что вы только что пели, не общие для всех нас, православных? Разве не всем нам они понятны и дороги?

— Так и понять, что пришло время, о котором святые старцы пророчествовали: церкви будут открыты, да ступать туда нельзя ни ногой. Вы не простолюдин какой-то, кому все растолковывать нужно, а в сане. Сами понимать должны.

— Должен, — отец Игорь пытался понять, какого духа была его неразговорчивая и неприветливая собеседница. — Но не могу понять, почему же в наш храм нельзя ходить? Куда, в таком случае, можно?

— Никуда. Ибо пришло время оскудения. «Яко оскуде преподобный». Или вы забыли, что сказал Господь? «Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: Вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас». Не читали? И апостола Павла тоже? «Царство Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе».

— Читал, — сдержанно ответил отец Игорь. — Поэтому и посвятил себя служению Богу в Его Святой Церкви, где звучит Его слово, где присутствует Он Сам.

— И мы служим, — отрезала женщина. — Всяк в своем звании, в каком призван. А Суд Божий покажет, кто и что заслужит. Суд сей уже близко, при дверях.

В это время к ней подошла одна из тех, что была помоложе, и осторожно тронула ее за руку, тихо шепнув:

— Не надо, матушка. От них только грех да искушение. Пожалейте себя.

— А кто пожалеет их? — «матушка» кивнула в сторону обескураженного всем этим разговором отца Игоря. — Они нуждаются в большей жалости, чем я и все мы, грешные. Как те слепцы, которым сердобольные люди подают руку, чтобы перевести через дорогу, иначе угодят под машину. Кто пожалеет их? Ведь они себя-то пожалеть не хотят и не могут.

— Вот и оставьте их, — шепотом повторила та. — Пусть мертвецы погребают своих мертвецов. А мы не для того сюда пришли, чтобы кого-то слушать или переубеждать. Оскуде преподобный. Вконец оскуде…

— Да что вы заладили одно и то же? Объясните, к чему?

— Не заладили, — старшая стала суровее. — Святые слова глаголем, вам ненавистные. «Спаси мя, Господи, яко оскуде преподобный, яко умалишася истины от сынов человеческих. Суетная глагола кийждо ко искреннему своему: устне льстивыя в сердце, и в сердце глаголаша злая. Потребит Господь вся устне льстивыя, язык велеречивый». О ком сие сказано, как не о вас, велеречивых?

— Даже не пойму, кого вы имеете ввиду: лично меня или кого-то вообще? — удивился отец Игорь. – Мне кажется, вы слишком вольно обращаетесь со словами святого Пророка. Отцы Церкви поясняют, что этими словами святой Давид просит Бога, дабы ему избегнуть от превосходства злых людей. Так молились те, кто желал, стремился принять спасительную евангельскую проповедь. Ибо в это время, когда пришел и воплотился Господь, наиболее оскудели именно преподобные, благочестивые в отношении к Богу. Христианская добродетель всегда, во все времена была трудным делом. Не зря и Григорий Богослов, и другие святые оплакивают оскудение добродетельных до такой степени, что едва их будет столько, сколько колосьев после жатвы или зерен винограда, оставшихся под листьями.

— Вот мы и есть те самые колосья после жатвы или оставшиеся зерна винограда, — напористо оборвала женщина. — А вы оставайтесь со своими добродетелями, коль считаете себя праведными. Эту «праведность» теперь даже слепцы видят: на каких роскошных машинах вы раскатываете, в каких царских дворцах живете, какими делами занимаетесь.

Отец Игорь понял, что этот разговор может стать еще более резким и безапелляционным.

— Напрасно вы так огульно обвиняете нас словами Пророка. Во все времена, во все эпохи, при всех режимах и правителях были люди благочестивые и нечестивые, ревностные в вере и прохладные, даже враждебно настроенные. Если вам хочется уколоть меня, то я перед вами такой, как есть: без шикарной машины — на своих двоих, и живу не во дворце, а в обычной деревенской хате, и вся жизнь моя на виду у прихожан. А благочестием и другими добродетелями похвастаться не могу, это правда. Не могу о себе сказать, что я тот самый колос или зерно, что остались от жатвы. Готов смиренно поучиться у вас, коль примете в гости.

— Мы сами по гостям не ходим и к себе не слишком ждем, — уже спокойнее, миролюбивее ответила женщина. — Не то нынче время, чтобы по гостям да по хаткам ходить. К нам Господь Сам приводит людей, жаждущих спасения души — точно так же, как Он вел в эти святые места отшельников, бежавших из этого мира. Мы — живые наследники их подвигов, их жизни. Поэтому другим мы кажемся дикарями, не от мира сего. Такие и есть: мир нам не нужен.

— Вот и хотелось прийти посмотреть на ваше…

— У нас не театр, чтобы смотреть, — опять резко оборвала женщина. — И не телевизор, чтобы глазеть. Между вашей жизнью и нашей — не просто яр между деревней и хутором, а пропасть. Не каждому дано пройти. Аще не Господь проведет…

Она не договорила. Со стороны одной из хаток, где жили эти странные люди, раздался звук, похожий на удар в самодельный колокол. Все женщины, стоявшие напротив отца Петра, побросали свои тяпки, вилы, истово стали креститься, после чего как по команде упали наземь. Затем поднялись и, перекрестившись, упали снова, повторяя это многократно и уже не обращая никакого внимания на присутствие чужого человека.

— Пора, матушка, — старшей помогли подняться и поправить платье. — Вы и не отдыхали совсем, а впереди еще вся ночь.

— Не для отдыха и не для праздных разговоров мы призваны Господом в эту юдоль плача, — уже величественно сказала она, глянув на прощанье на отца Игоря. — «Се Жених грядет в полу нощи, и блажен раб, егоже обрящет бдяща». Прощайте, отче.

— Вы так и не ответили, можно ли мне прийти к вам, — обратился отец Игорь к уже отвернувшимся от него женщинам.

— Для вас в нашей жизни нет ничего интересного, — не поворачиваясь к нему, ответила все та же старшая, к которой обращались как к «матушке». — Ни яств заморских на столе, ни телевизора, ни развлечений… Часов — и тех нет. Мы живем Богом, для Бога, во имя Бога. Коль Ему, Творцу Небесному, будет угодно, Он приведет. Да будет воля Твоя, Господи! А своей воли мы не творим. И вам не советуем…

И, уже не останавливаясь, пошла наверх, откуда доносился печальный звон.

***

Отец Игорь остался на месте, впечатленный этой неожиданной встречей и разговором. Он теперь внимательно осмотрелся вокруг. Перед ним лежали несколько кусков земли, бывших когда-то чьими-то огородами, подсобным хозяйством. Прежде ухоженные, вспаханные, сейчас они стояли в густых бурьянах, лишь кое-где прореженных. Такими же унылыми, серыми, неухоженными были жилища новых поселенцев. Казалось, что они совершенно не приложили своей руки, чтобы обновить ветхие хаты, залатать дырявые крыши, поправить покосившиеся изгороди, покрасить оконные рамы. В самих же окнах было темно: ни огонька, ни признаков жизни. Не было слышно даже привычного для деревень лая собак, кошачьего мяуканья, голосистого петушиного крика, кудахтанья кур и голосов других домашних птиц и животных.

Он заметил, как к хатке, стоявшей поодаль остальных, спешили люди: мужчины, женщины, детишки — словно вылезшие из каких-то берлог, гуськом друг за другом, спешно. Головы женщин были укрыты черными платками, некоторые мужчины были с большими седыми бородами. Все шли молча, не роняя ни слова, крестясь и низко опустив головы. Из самой же хатки, куда они шли, доносились плач, переходящий в настоящие стенания и истошные крики.

«И правда странно, — подумал отец Игорь, понимая беспокойство председателя сельского совета. — Такое впечатление, что эти люди пришли сюда не жить, а чего-то переждать, а потом снова отправиться в дорогу, ведомую лишь им одним. Вроде наши, православные: Псалтирь знают, Евангелие, крестятся, о благочестии говорят. А кто они на самом деле? Раньше сектантов стереглись, чтобы не попасть под их влияние, а нынче свои завести могут в такие дебри, что и не выбраться. Ищут — и сами не знают, чего ищут. Боятся — и сами не знают, чего боятся. Вот уж воистину сказано: “Убояшася страха, ид еже не бе страха”. Антихрист, электронные паспорта, микрочипы, пророчества о конце света — от всего этого у нормального человека голова поехать может. Кинулись искать прозорливых старцев, особо “благодатных” батюшек, монахов, верят всему, что им суют в руки, пересказывают. Попробуй переубедить, удержать…».

Со стороны хутора снова донеслось стройное пение:

Жизнь унылая настала,

лучше, братцы, помереть.

Что вокруг нас происходит —

тяжело на все смотреть.

Службы Божии забыты,

лик духовный огорчён,

детский мир среди ненастья

богохульству научён.

Всюду полное нечестъе

разлилось по всей земле,

все забыли благочестие

и предались сатане.

Даже матери родные

стали хуже всех зверей:

они во чреве убивают

своих собственных детей.

Будем, братия, молиться,

в помощь Бога призывать,

и поститься, и трудиться,

напасти, скорби принимать…

«Странно, — снова подумалось отцу Игорю. — Это не молитва, не служба, а, скорее, деревенские посиделки на особый лад. Там под гармошку пляшут и поют, а здесь без гармошки безутешно голосят и рыдают. Может, и впрямь сектанты у нас поселились? И что их сюда привлекло? Ничего не понимаю. Дай, Господи, уразуметь этих людей».

Бесогон

Подходя к деревне, отец Игорь еще издали увидел, что во всех окнах его домика горел свет, тогда как соседние дома уже погрузились во тьму. Лишь кое-где в окнах светилось пульсирующее голубоватое мерцание: после дневных трудов люди давали себе отдых, сидя у телевизоров.

«Ах, как нехорошо получилось, — подумал он. — Обещал прийти пораньше, а иду, как всегда. Лена, небось, опять беспокоится».

Но та встретила его в хорошем настроении, сразу позвав в комнату:

— Иди, иди, в одних гостях побывал, другие сами пришли, ждут-дожидаются.

И тут эти гости сами вышли навстречу: две родные сестры, Надежда и Нина, после замужества перебравшиеся в соседний район, где стали такими же ревностными прихожанками, какими их знал отец Игорь за время своего служения в Погосте. Они были кроткого нрава, сдержанными, избегали всего, что было противно их душевному состоянию.

Господь послал обеим таких же порядочных мужей: скромных, простых, работящих, непьющих, послушных. Отец Игорь венчал их в своей церкви, благословляя на счастливую семейную жизнь. Они так и стали жить: дружно, счастливо, в трудах и молитве; и настолько привязались друг к другу, что одна семья начинала волноваться, когда от другой долго не было весточек, а ходить друг к другу в гости времени совершенно не оставалось.

Сестры встали под благословение батюшки, радуясь встрече.

— А я-то, грешный, думаю-гадаю, чего это меня ноги сами несут, мчат, словно не иду вовсе, а на машине еду, — отец Игорь благословил и обнял их. — Оказывается, гости дорогие меня ждут. Накрывай, матушка, на стол, чаевничать будем.

Пока Лена хлопотала, отец Игорь усадил гостей на диван, сам расположился напротив, ожидая их рассказа о деревенском житье-бытье. Но радость вдруг сошла с лиц сестер, они стали тревожными и даже печальными.

— Пришли, батюшка, проситься назад к вам, — тихо сказала Нина.

— Что случилось? — встревожился и батюшка. — Никак беда в семье? Ну-ка рассказывайте. Жили ведь в согласии, мире, и что теперь?

— Почему жили? Живем: в согласии, любви, мире, — включилась в разговор Надежда, — да только в церкви нашей такое стало твориться, что и слов-то подходящих не подобрать, чтобы никого не осудить и не ляпнуть сдуру какой-нибудь глупости. Пришли проситься взять нас к себе: хоть и не с руки нам теперича в Погост ездить, да, видать, придется.

— Ничего не пойму, — отец Игорь встал и прошелся по комнате. — Там же у вам церковь хорошая, батюшка в ней известный служит, о нем столько молвы ходит…

— Вот-вот, лучше бы никакой молвы, чем такая, что теперь пошла гулять. И церковь есть, да там такое творится, что Бог весть…

Деревня, куда перебрались сестры, в отличие от их родной была и побольше, и побогаче — зажиточнее. Две школы, кругом асфальт, газ в домах, три магазина, добротный клуб… И само ее название — Веселая — куда радостнее, чем Погост. Церковь, находящаяся в самом центре, больше напоминала маленький собор: каменная, добротная, с высокой колокольней и пятью куполами. Время богоборчества, когда святые храмы ломали, превращали в склады, конюшни, клубы, милостью Божьей обошло здешние места: в 30-е годы церковь пришли, опечатали и закрыли, но в годы хрущевской «оттепели» открыли снова, разрешив совершать воскресные и праздничные богослужения. Это была единственная действующая церковь на всю округу, поэтому люди, сохранившие веру и христианское благочестие, ехали сюда со всех окрестных деревень и хуторов: и молиться, и креститься, и отпевать покойников.

Последние лет десять настоятелем церкви, освященной в честь одного из самых любимых и почитаемых на Руси праздников — Успения Пресвятой Богородицы, был старенький батюшка, отец Василий: ровесник своей эпохи, ее воспитанник. Он принял священный сан, когда повсюду начали открывать приходы, восстанавливать разрушенные храмы, а священников остро не хватало. И рукоположили во иереи бывшего колхозного электромонтера, готового взять на себя заботы образовавшейся церковной общины. То, что у него не было духовного образования, людей не смутило: человеком он был верующим, степенным, справедливым, в меру начитанным. Так уважаемый в деревне электромонтер Василь Ратушный, или, как его величали по-простецки, по-деревенски, «Макарыч», стал отцом Василием, не только не потеряв своего прежнего уважения и авторитета, но, напротив, преумножив скромным служением Богу, не забывая при этом и своих навыков электромонтера, помогая всем, кто звал его на помощь.

А вот с учебой в семинарии у него не сложилось. Когда было желание — не было возможности: то детишки подрастали, то затягивало домашнее хозяйство, быт, разные житейские заботы. Появилась возможность — пропало желание: стыдно стало уже немолодому сельскому батюшке садиться за стол вместе с молодыми семинаристами. Архиерей не настаивал: служит себе — и пусть служит. Так и служил, так развивался: что-то почитывал из тех книжек, что сохранились от предшественников, бывших тут настоятелями, что-то черпал из попадавшей ему в руки новой духовной литературы. Когда рухнули все информационные барьеры, когда на книжные прилавки огромными потоками хлынула самая разнообразная продукция, отец Василий с головой окунулся в ее чтение, черпая сведения, факты, комментарии без всякого разбора, насыщаясь ими через край. Когда же пришло время Интернета, то этот информационный поток, умножившись многократно, превратился в настоящую лавину, с головой захлестнувшую беззащитного сельского батюшку.

Тогда-то вдруг и ощутил пресыщенный знаниями батюшка раскрывшуюся в нем тягу к чему-то большему: более возвышенному, более таинственному, чем, как ему казалось, было его будничное служение в своем храме. В нем неожиданно даже для него самого раскрылась жажда необыкновенных подвигов: ими он рвался подражать тем, о ком читал в житиях святых, о ком ему рассказывали прихожанки, изъездившие многие святые места и наслышавшиеся о неизвестных доселе подвижниках, старцах и чудотворцах. Он видел себя тоже готовым к подвигам, страданиям, гонениям, достойным принять в себя многие благодатные дары, преизобильно изливавшиеся на тех, о ком читал и слышал. А тут произошел случай, еще больше укрепивший в нем это стремление.

На хуторе Худяки — самой окраине «веселой» деревни жила семья: бедная, лишенная всякого тепла и радости. Ни кола, ни двора: хозяин все пропил, оставив жену с тремя детишками ютиться в тесной хате с дырявой крышей. Те бедствовали, ожидая, пока не принесет что-то кто-нибудь из сердобольных соседей — кто молока домашнего, кто мучицы, кто пирожка завалящегося. Дети ходили в школу, но бросили: стыдно было являться перед своими ровесниками настоящими оборванцами. Мама их тоже частенько с горя «заглядывала в стакан», ища на его дне хоть временное забытье от такой проклятой нищенской жизни. И ко всем их бедам приключилась еще одна: напала на старшую дочку — совсем еще молоденькую, почти подростка, — такая тоска, что решила та наложить на себя руки. «Чем так жить — лучше вообще не жить», — решила она и дважды попыталась покончить с собой. Да не получилось: первый раз соседи заметили, когда она сделала петлю в пустом сарае; во второй раз врачи откачали, когда наглоталась каких-то таблеток. После этого напала на нее тоска еще большая, а мать родная пуще прежнего пить стала. Да и посоветовал кто-то повести девочку и всех, кто остался от их некогда дружного семейства, к отцу Василию.

«Он у нас непростой батюшка, — сказали сведущие прихожанки. — Прозорливый. Настоящий старец».

И батюшка решил вступить в битву с нечистой силой: несчастная девочка, не сомневался он, была одержима бесом уныния. Достав старый требник с последованием чина вычитки, кое-что посмотрев дома по видеозаписям, как это делают другие, он назначил время.

Всегда угрюмая, мрачная, неулыбчивая девочка при первых же возгласах отца Василия изменилась до неузнаваемости: она стала метаться во все стороны, вырываться из крепко державших ее рук прихожанок, громко кричать и браниться самыми грязными словами. А потом вдруг сжалась в комочек и, жалобно застонав, стала причитать:

— Ой, боюсь, боюсь, боюсь… Выйду, выйду, выйду вон… Ой, боюсь, боюсь, боюсь…

Изумленные прихожанки сбились в кучку, глядя на это зрелище.

— Эк ее крутит бес! — прошептала одна, истово крестясь от страха.

— А боится нечистый нашего отца Василия, боится! Трепещет весь от страха, — добавила еще одна.

Сам же батюшка, ободренный видимым успехом своего старания, с еще большим жаром стал воздевать руки к небу, крестить корчившуюся у его ног девочку, кропить ее водой и таким же истошным голосом требовать:

— Выйди, выйди, выйди вон! Заклинаю: выйди вон!..

Когда бесчувственную, потерявшую сознание девочку унесли из храма, отец Василий, утирая пот, градом катившийся по его лицу, устало сказал:

— Все, вышел бес. Выгнал я его, как паршивую собаку со своего двора. Больше не вернется.

***

Вернулся бес или нет — так никто и не узнал. Но вскоре после этой истории возвратился отец семейства, на котором вся деревня давно поставила крест: дескать, конченным был пропойцей. А тот оказался вовсе не таким пропащим: взялся за ум, нашел работу, бросил пить, вспомнил о своей семье, детках малых — да и приехал, чтобы забрать их в свой новый дом. Правда, теперь далеко от родных мест. И забрал. Навсегда забрал, порвав с прежней жизнью, родными краями. Никто его не судил за это: рыба, как известно, всегда ищет где глубже, а человек — где лучше. Судьба, видать, их такая.

А за отцом Василием с той поры прочно закрепилась слава грозы нечистой силы. Прослышав о чуде с несчастной девчушкой, потянулся к нему народ из разных мест. Кто с чем: наведенной порчей, родовым проклятием, венцом безбрачия, вселившимися бесами… Никому не отказывал ревностный батюшка: всех принимал, всех вразумлял, наставлял, еще больше углубившись в чтение всего, что ему приносили о бесах и нечистой силе. Молебны с отчиткой стали его регулярной практикой:

они собирали все больше и больше людей — не только страждущих от разных душевных и телесных недугов, но и самых обычных ротозеев, приходивших поглазеть на то, как батюшка вступал в бой в нечистыми духами. Он, казалось, теперь сам ожидал грядущих побед: его глаза горели, сам он дрожал, облачаясь в священнические ризы, крестя вокруг себя все и всех и заставляя непрерывно креститься людей, дабы к ним не смела подойти темная сила, вышедшая из страждущих.

— Ох, и силен ваш батюшка, — восхищенно говорили прихожанки из соседних приходов. — Истинный воин. Старец! Не то что наши: «Паки, паки», — и по домам. Эх, побольше бы таких слуг Божиих!

Эти разговоры усиливались все больше и больше после того, как неведомые голоса, сидевшие в душах несчастных людей, каждый раз открывали новые способности духовной мощи простого деревенского священника:

— Сам дьявол трепещет! Сам ад от твоих молитв дрожит!

— Такие, как ты, спасут Святую Русь! Такие, как ты, вернут помазанника царя!

— Твои молитвы — огонь, попаляющий бесов! Трепещем, трепещем, трепещем!.. Бежим, бежим, бежим от тебя, старче! Ты победил нас! Победил! Оставь же, оставь нас!

Воодушевленный этими «откровениями», отец Василий нередко останавливал молебен и обращался к возбужденным людям, стоявшим в храме:

— Слушайте и внимайте, как боится нас нечистая сила! Внимайте каждому слову! Кто осмелится теперь после всего этого брать бесовские паспорта, электронные коды? Кто хочет в электронный концлагерь? Благодать Божия почти отовсюду ушла, все храмы покинула. Остались островки спасения — и не смейте искать ничего другого.

— Истинно так, батюшка родненький, — тихо вторили ему заплаканные, тронутые этими пламенными речами женщины. — Нечего нам искать, нет больше благочестия и веры, только как здесь.

Дошли разговоры о новоявленном «чудотворце» из Веселого до собратьев-священников из соседних приходов, а от них — до архиерея. Тот, однако, не придал этому серьезного значения. Махнул рукой: дескать, не чудотворец это, а «бесогон», таких сейчас повсюду хватает. Начитались, наслушались — и возомнили себя великими старцами, подвижниками. Выгоним этого — других найдут, а приход пустым останется. Вызвали его, одернули для порядка, да и отпустили с миром назад, окрестив «бесогоном Василием».

От тех же собратьев узнал о нем и отец Игорь.

«Дивны дела Твои, Господи, — вздохнул он, не разделив веселья других. — Спаси и вразуми всех нас, грешных. Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого».

— Что же случилось? — отец Игорь смотрел в расстроенные лица двух сестер — своих бывших прихожанок, не в силах понять их беспокойства. — Неужто беда какая-то с отцом Василием?

— Да не какая-то, а настоящая беда, — махнула рукой Нина.

— Женился наш батюшка… — тихо добавила Надежда.

— Как женился?! — изумился отец Игорь, вскочив со стула. — Он ведь, вроде, вдовец?

— Был вдовец. Год, как матушка его отошла, Царство ей Небесное. Горевал отец Василий крепко, это правда. Домой не мог идти. «Без нее, — говорил, — и мне теперь жизни нет». Как могли, все утешали его: кто словом, кто заботами по дому. Как-никак сам остался, дети его давно разбежались кто куда.

— Мы тоже утешали, чем могли, — ничего не мог понять отец Игорь. — Лучше молитвы к Богу ничто не утешит. Как же все случилось?

— Так и случилось. «Утешила» одна барышня нашего батюшку. Так «утешила», что от позора хоть сквозь землю провалиться — и ей, бесстыжей, и всем нам.

— А что же сам батюшка? Или он не понимает, что есть церковный канон, по которому священник может быть мужем только одной жены? Он-то сам знает?

— В том-то и дело, что знает. Да, говорит, проблемы у него большие со здоровьем. Болтают по деревне, что все это ему необходимо не ради продолжения своего рода и не ради… баловства разного… ну, вы понимаете, а чтобы «там» не развилось чего-то недоброго. Во внутрях, то есть. Он по этой самой части в больничной урологии регулярно наблюдается.

— И что теперь?

— А теперь то, что, как вы говорите, по закону церковному: архиерейским указом его в запрет, а он…

— А он… Что он после всего? — изумился отец Игорь.

— А он все равно рвется к служению: хочет по-прежнему изгонять бесов, старцем быть, уму-разуму наставлять. Ему теперича святые разные стали являться, через него свою волю грешным людям открывают. Давеча, например, явился ему «пророк Илия» и наказал передать, чтобы никто не смел его осуждать за все, что произошло. Дескать, это тебе, старче, для здоровья нужно, дабы ты еще послужил Богу.

— Еще ревностней стал, — вздохнула Надежда. — Боже упаси слово в его адрес кривое сказать аль усмехнуться: сразу епитимия. Кому сто поклонов, кому пятьсот, кого от Причастия отлучает на несколько месяцев, кого вообще грозится предать анафеме. А та барышня, что «матушкой» стала, ему еще подсказывает, кого и какой карой наказывать. Народ растерянный ходит: что делать — не знают. Люди у нас во всем послушные: что батюшка сказал, то и стараются делать.

— Да, и впрямь дела серьезные, — покачал головой отец Игорь.

— Уж куда серьезнее… Говорит, что это гонения на него пошли. Бесы, которых он из людей страждущих выгнал, теперь, якобы, ополчились против него войной. Мстят, то есть. А этого, якобы, никто не понимает, не видит, кроме него самого. Поэтому призывает людей готовиться быть изгнанниками. Вроде, даже общался с какими-то странными поселенцами, что в наши края едут после всей той истории с лесным отшельником: хотят его житию подражать, подвигам, уединению. Болтают по деревне, что наш батюшка Василий стал частенько хаживать к ним в гости, общаться с ними, молиться, а те его привечают, не гонят от себя, даже поддерживают. Так он… Страшно сказать!

Надежда перешла на шепот.

— Так наш отец Василий Запасные Дары домой к себе забрал. И кому поручил? Своей новой «матушке». Та приняла из его рук и в пол-литровой банке отнесла домой… На случай, если начнутся открытые гонения, о которых он все время говорит. Вот-вот, говорит, начнутся — и всем конец, только избранные, бежавшие от царства антихристова, и спасутся.

— Господи, помилуй! — воскликнул отец Игорь от такой новости. — Вы, случаем, не наговариваете на своего батюшку? Откуда такие подробности? А вдруг грязная сплетня?

— Не сплетня, — убежденно ответила Надежда. — Та самая сожительница по всей деревне эту новость и разнесла, да еще похвасталась, что стала правой рукой батюшки. Мы дерзнули было спросить его, да он как цыкнет на нас: дескать, не суйте нос не в свои дела, не то отлучу…

И всхлипнула.

— Мы и так ходим, как неприкаянные, не знаем, что делать и как быть. Начальство церковное нового батюшку не спешит прислать к нам, чего-то выжидают, а отец Василий гоголем по деревне ходит. «Меня, — говорит, — такие силы небесные хранят, что никакие земные не сломят». Попробуй рот открыть, попробуй усомниться в его правде! Так вот и живем, батюшка… Пришли просить вас забрать нас к себе. Не хотим больше в тех делах участвовать. Истинно сказано: «Уйди от зла и сотвори благо, взыщи мира и пожени и».

— Да, невеселые у вас новости, — задумчиво сказал отец Игорь, выслушав эту грустную историю. — Очень невеселые…

«Как же такое могло случиться? — подумал он. — Тут ведь дело, похоже, не только в том, что нет глубоких богословских знаний. Сколько примеров, когда из пастырей, имевших скромное семинарские образование или вовсе не имевших такового, вырастали настоящие подвижники благочестия, ревнители чистоты веры. Что должно произойти в душе, чтобы потерять главное, основу всего — страх Божий? Чтобы Святые Дары в обычной банке, да через всю деревню, да в руках той женщины? Это не просто беда. Это настоящая катастрофа духа. Куда же он поведет теперь свою паству? В лес? К тем странным обитателям, которых я сегодня видел?.. Господи, спаси и вразуми всех нас, не остави, не попусти еще большей беды…»

Они еще долго сидели за столом и разговаривали. Наконец отец Игорь поднялся и, попросив прощения, пошел к себе в комнату, чтобы читать молитвенное правило перед завтрашним богослужением в храме. История отца Василия не шла из головы. Он наугад раскрыл лежавшую перед ним древнюю Псалтирь и стал тихо читать:

— Спаси мя, Господи, яко оскуде преподобный, яко умалишася истины от сынов человеческих. Суетная глагола кийждо ко искреннему своему, устне льстивыя в сердце, и в сердце глаголаша злая…

«Или впрямь пришло время оскудения нашей веры святой? — подумал отец Игорь, снова вспомнив свою встречу с поселенцами хутора на окраине деревни. — А что же вместо этого? Святые Дары в пол-литровой банке, спрятанные в платяном шкафу дома? Спаси и сохрани, Господи!».

И прочитал святые строчки, отогнавшие от него подступившие мрачные мысли:

— Потребит Господь вся устны льстивыя, язык велеречивый, рекшыя: язык наш возвеличим, устны наша при нас суть, кто нам Господь есть?.. Словеса Господня словеса чиста, сребро разжжено, искушено земли, очищено седмерицею. Ты, Господи, сохраниши ны и соблюдеши ны от рода сего и во век».

Стакан супа и другие

С той поры, как на Погост пришла новая жизнь, пришли и новые люди. Да и старые перестали рваться куда-то, бросать свои домишки, уезжать. Ожило хозяйство: и общее, бывшее некогда захудалым колхозом, и частное — у местных крестьян появился интерес к земле, а выросшие на ней современные фермеры дали этому интересу новое развитие. Маленькие детишки пошли в новый садик, а кто постарше — в новую школу.

— Умирать не хочется, — радовались старожилы, вспоминая, какой бедной, разбитой жизнью они жили раньше. — Нам не судилось, так теперь пусть внуки поживут по-человечески.

Те, кто не был тут много лет, поражались происшедшими переменами. Чтобы показать новый облик деревни, сюда постоянно приезжали корреспонденты, привозили иностранцев, проводили показательные семинары и конференции. Как-то забылось, что все это началось со странных событий, потрясших всю округу и связанных с отцом Игорем. Об этом теперь почти не вспоминали, приписывая все успехи новым руководителям, пришедшим на место прежних. Сам же отец Игорь не ревновал тому, что громкая слава, которой было окружено его имя, незаметно покинула его, прилипнув к другим. Напротив, был рад, что его оставили бесконечные визиты журналистов, интервью, расспросы, хвалебные слова, приглашения на разные встречи, почести. Нахлынувшая слава тяготила его: ему хотелось прежней тишины, молитвенного уединения. Он в тайне от всех иногда уходил в лес — на то святое место, которое открыл ему Господь, и долго, со слезами молился у подножия оврага, где лежали отшельники, ставшие теперь легендой.

Храм тоже пополнился новыми прихожанами. Среди них были люди и простые, и довольно образованные, интеллигентные, ищущие себя в духовной жизни, и с уже сложившимися религиозными взглядами, убеждениями. Отец Игорь встречал с радостью всех: каждому он старался найти нужное слово, внимательно выслушать, что-то подсказать, посоветовать. Он никого не торопил к участию в церковных таинствах, помогая человеку самому осознать их величие, дабы каждый приступал к ним с сердечным трепетом, а не механически, формально, потому что «так все». Отцу Игорю хотелось, чтобы человек ощутил красоту нашей святой веры, ее вечную молодость, чтобы вхождение этой веры в сердце, душу, как и вхождение в храм Божий, было праздником: светлым, чистым, радостным, неподкупным…

Острый людской глаз и такой же острый язык сразу метили новоселов разными словечками, точно подмечавшими за каждым какую-то особенность, черту. Так, один из них — внешне очень спокойный, с аккуратной бородкой интеллигента, с мягкими чертами лица и такой же мягкой, тихой манерой общения, с прекрасным голосом чтеца в храме — вдруг стал… «стаканом супа». Почему? Люди и сами не знали. Единственным объяснением могла быть привычка этого степенного человека постоянно юморить, превращать любую ситуацию в некий каламбур, стыкуя разные нестыкуемые в нормальном общении слова. Некоторые даже терялись, не разбирая, где кончался серьезный тон и начинался юмор, — настолько виртуозно и неожиданно у него одно состояние перетекало в другое; не могли до конца понять: шутит Иванович, юродствует или же, как подметили сельские острословы, по поводу и без повода «включает дурачка». А среди словесных каламбуров этого милого, скромного человека — Андрея Ивановича Шевчука — одним из самых частых как раз и был тот, что к нему прилепился: «стакан супа». Бывало, заглянет Андрей Иванович к кухаркам, хлопотавшим на кухне, и спросит своим бархатным голосочком:

— Как там? Скоро на стакан супа?

Те прыснут со смеху, а Иванович-то рад: казалось бы, затертая шутка, а все равно народу нравится. Если бы не этот вечный юморок, что сыпался с уст сего почтенного человека, его можно было бы вполне принять если не за старца в миру, то за духовную особу точно. Он был начитан в святоотеческой литературе, разбирался во многих вопросах духовной жизни, церковном богослужении, уставе, и по этой причине многие прихожане, понимая постоянную занятость отца Игоря, обращались со своими недоумениями к Андрею Ивановичу, на что тот всегда давал неспешные, взвешенные, подкрепленные святыми отцами советы. Обычно он появлялся в церкви, не выпуская из рук старенький потрепанный молитвослов, стараясь показать всем присутствующим свое постоянное пребывание в молитве и духовном чтении. И речь у него была особенная: он, казалось, не разговаривал с людьми, а ворковал, мурлыкал.

Многим было невдомек: почему Андрей Иванович не в сане? С такими знаниями, с таким голосом, казалось, сам Бог велел ему не прислуживать, а служить в алтаре. На что тот скромно, уклончиво отвечал:

— Старцы не благословляют…

Люди не вникали: что за старцы, что за причина? Перебрался человек из большого города к ним в деревню — и пусть живет: никому не вредит, ни с кем не ругается, без вредных деревенских привычек, семейный. Пусть себе чудачит, коль такой у него веселый, жизнерадостный нрав. Кто из нас без своей «мухи в носу», без своих странностей и причуд? Может, всем этим Андрей Иванович — всегда смиренный, тихий — еще больше смирял себя перед всеми? Чужая душа, как известно, потемки.

А вот другой Андрей, которого окрестили «каторжанином», был прямой противоположностью первому: и не только по своим еще достаточно молодым годам, но и по характеру. Жил на самом отшибе деревни, в одной из крайних хат, как раз там, где компактные поселения заканчивались, а за ними начинались лепившиеся к лесному массиву хуторки, заселенные странными обитателями, вызывавшими озабоченность и тревогу местного председателя сельсовета. Поначалу многие думали, что этот самый «каторжанин» тоже один из тех нелюдимов, да ошиблись. Андрей, по фамилии Мельников, часто появлялся на людях, в меру своего характера был общительным, дружелюбным. В церковь тоже ходил, не пропуская ни одной воскресной и праздничной службы. Только и там, в храме, стоял как-то не так, как большинство: одной гурьбой, поближе к алтарю и клиросу, откуда все было хорошо видно и слышно. Он словно прятался, стыдился остальных, выбирая самый дальний уголок храма. Приходил всегда, в любую погоду, в рубахе с длинными рукавами и высоким воротом под самую шею. Оттуда, из-под воротника, виднелся страшный багровый шрам, который плохо скрывала даже густая щетина. А другой шрам вовсе нельзя было скрыть:

он рассекал «каторжанину» лоб, оставшись навеки отметиной его прежней жизни.

Сельчане, уже знавшие Андрея, его судьбу, понимали причину его поведения: он пришел на Погост, отбыв большой срок в той самой тюрьме, где сидели его бывшие подельники — Курган, Ушастый и Кирпич, искупившие грех ценой своей жизни, спасая маленьких детишек из горящей хаты. Наслышанный об этой нашумевшей истории, он решил повидаться с отцом Игорем, открыть ему свою истерзанную грехом душу. А повидавшись, так и остался тут, вняв советам батюшки. Да и идти-то ему особо было некуда: за те годы, которые он «тянул» на зоне, ушли из жизни многие из родных и близких, кто его терпеливо ждал и готов был пустить под свой кров.

«Каторжанами» в деревне испокон веков, еще с той поры, как на месте нынешней зоны была царская каторга, звали всех, кто выходил оттуда и оставался здесь — пускал корни на Погосте. Их, правда, было не слишком много, но все — «каторжане». Иные деревенские клички к ним почему-то не липли.

Андрей не любил вспоминать годы, проведенные за колючей проволокой, и всячески уходил от разговоров, когда его вызывали на откровенность. Единственный человек, с кем он был откровенен во всем и до конца — это отец Игорь, ставший для него и духовным наставником, и опекуном, и собеседником.

— Куда мне теперь в этих «мастях»?.. — сокрушенно говорил он, обнажая руки, грудь, покрытые сплошь неотъемлемыми атрибутами прежнего образа жизни — лагерными наколками, изображавшими неведомых зверей и драконов, некие знаки, символы, каждый из которых свидетельствовал о криминальных «доблестях» того, на чьем теле они были нанесены.

— Да уж, теперь никакая пластика не поможет, — сострадал ему отец Игорь. — Совлекутся вместе с телом, когда ляжешь в землю. Никак не раньше.

И подарил ему обычную деревенскую рубаху — домотканую, из грубого льняного полотна, настоящее рубище. Андрей стал носить ее, почти не снимая с себя. Переодевался, когда шел заниматься своим любимым делом: пасекой. С помощью того же отца Игоря поставил себе несколько ульев и тем обеспечивал свою жизнь: что-то продавал на базаре — мед у него всегда был отменный, вкусный, что-то жертвовал в храм, что-то отдавал тем, кто не имел и этого. Отдавал «за так», не требуя взамен ничего. Он знал, что такое лихая жизнь: глотнул ее вдосталь.

— Эх, учиться бы тебе, — говорил отец Игорь, глядя на «каторжанина». — И голова у тебя светлая, и руки золотые…

— Да не добру служили, — тихо говорил Андрей. — Дай Боже остаток лет послужить Богу. Пусть другие учатся, чтобы не повторять моих ошибок.

И снова окунался с головой в любимое дело.

— Вот тут моя школа, моя учеба и все остальное, — улыбался он, показывая отцу Игорю свое хозяйство. — Смотрю на этих пчелок-тружениц и учусь жить по-новому: не красть, все делать честно, добротно, не лениться, никого не обижать… Не школа жизни, а целая академия! Жаль, что не понимал этого раньше.

Полина — женщина уже немолодая, тоже решившая расстаться с городской суетой и перебраться в столь привлекательную тишиной и нетронутостью глубинку — не просто вошла, а ворвалась в тихую жизнь церковного прихода, где служил отец Игорь. Казалось, это был настоящий кладезь духовных знаний, неистощимая советчица, подсказчица и такая же ревностная молитвенница, подвижница. Она всегда входила в храм одетая в строгое долгополое платье, закутанная в платок, с четками на запястье, истово крестясь во все стороны на образа. Никто из местных не мог «молиться» так, как она: падая на колени, часами стоя или даже простираясь ниц перед святыми образами, подавая на поминовение не листочки, как остальные, а целые тетрадки с ведомыми лишь ей именами. А как она каялась, как исповедывала перед всеми свою жизнь, называя себя самой окаянной, самой великой грешницей!.. Этим она приводила в совершенное умиление женщин, стоявших в храме, искренне, по-доброму понимавших состояние ее души.

— Господи, дай и нам такое покаяние, зрение греха своего, — просили они Бога, глядя на кающуюся Полину.

А сколько она знала, как разбиралась в тонкостях духовной брани! В порывах особого вдохновения она вдруг превращалась из «самой великой грешницы» в пламенного миссионера, почти апостола, пришедшего сюда, чтобы просветить обитателей забитой глубинки, вразумить их, дать исчерпывающие ответы на все, с чем к ней подходили доверчивые женщины. Частенько же и не дожидалась, когда к ней кто-то подойдет, а прямо со шваброй в руке — она помогала убирать в храме после службы, мыть полы — хватала любого, кто был готов ее слушать, за руку и пламенно начинала просвещать: куда, за кого, кому и сколько нужно ставить свечек, сколько положить поклонов, сколько раз прочитать Иисусову молитву, сколько раз Псалтирь, куда поехать, где изгнать вселившихся бесов, а где отвести порчу, какого старца посетить, какие мощи поцеловать, на чьих могилках усердно помолиться и т. д. На все случаи духовной жизни у нее была заведена толстая тетрадка с телефонами известных ей лично лиц, которых она считала прозорливыми старцами, «особо благодатными» батюшками, и адресами таких же «особо благодатных» мест, куда постоянно ездила сама и зазывала ехать других. Ей верили. А как не верить, когда обо всем говорила женщина, испытавшая на себе не только глубокие падения в жизни, но и яркие благодатные состояния, озарения, видения, о которых разве что только в житиях святых и прочитать. Что тут скажешь? Если уж и не святая совсем, то уж очень близкая к ним.

Кто-то, правда, пытался урезонить Полину: дескать, на приходе нашем батюшка есть, чтобы всех уму-разуму учить, отвечать на вопросы, но Полину это не останавливало. Пуще прежнего бралась всем давать советы, наставлять, а сомневающихся — стращать: мол, будет вам и это, и вот то, коль не прислушаетесь… Когда же ее пытался урезонить сам отец Игорь, Полина мгновенно ставала смиренной, кроткой овечкой, падая перед настоятелем на колени и прося прощения за дерзость. Но вскоре все повторялось. Без этого, видать, она уже не могла жить.

Полина первая из прихожанок пробила дорожку к странным поселенцам, оккупировавшим хутора со всех сторон Погоста. Она частенько хаживала к ним, услаждаясь с ними беседами на духовные темы: ее частые визиты не отпугивали, не настораживали хозяев отшельнической жизни. Те тоже слушали ее, даже пускали на свои молитвенные собрания — на свой «корабль спасения», как гордо говорили они, — однако не позволяли переступить ту черту, где начиналась их сокровенная, тайно скрытая, замаскированная от постороннего глаза жизнь.

Ежели кто сомневался в тех людях, косо посматривал в их сторону, принимая за сектантов, Полина рьяно заступалась за них:

— Какие же то сектанты? Одумайтесь! Это подвижники наших дней. Таких сейчас поискать, они пришли подражать подвигам древних. У них все, как у нас: иконы, книги, порядки. Но есть еще тайные молитвы, призывающие особую благодать на тех, кто молится. Я сама краешком глаза видела: древние то молитвы, таких теперь ни в одном молитвослове нет, заветные, от истинных ревнителей правой веры. Я-то знаю, много чего повидала, могу сравнить. Кабы что было у них не так — душа дала бы знак, сигнал. А душенька моя спокойна, и вам не следует быть по отношению к этим святым людям такими подозрительными. Живут малость не по-нашенски, особняком — так что тут плохого? С нашими мужиками водку не пьют, по соседкам не бегают, возле клуба не собираются, а сидят у себя и молятся, Богородицу славят. За это их осуждать? Тогда давайте судить монахов, монастыри — там ведь тоже люди укрылись от мира и сует его. Эх, люди-люди, до чего же мы дожили, что святое за грешное принимаем…

И давай их стыдить, а друзей своих новых выгораживать. Не всем нравились эти причуды, да никто с ней не хотел особо спорить. Куда там деревенским до такой начитанной в разных церковных делах и вопросах: раз говорит, значит что-то знает…

Среди тех, кто тоже стал новоселом Погоста, был и Егор Извеков. Что это был за человек: верующий, сомневающийся, маловерующий — наверное, он и сам до конца не знал. Спроси его, для чего иногда приходил в храм, стоял там, — и не ответит. Чем-то интересовался, к чему-то присматривался, что-то почитывал, о чем-то спрашивал отца Игоря и других… Человек он был уже немолодой, в годах, пенсионер, но еще довольно бодрый для своих лет и энергичный, без особых потуг справлявшийся со всем, что возложила на него жизнь не в уютной городской квартире, где он проживал до этого, а на земле-кормилице. Кем он был раньше, — Егор Макарович тактично уходил от этих расспросов, предлагая пытливым собеседникам ароматный чай, приготовленный по собственным рецептам. Таким он был всегда, говоря о своих делах лишь с теми, с кем работал непосредственно. А работал не где-нибудь, а в секретной лаборатории квантовой механики такого же совершенно закрытого института, обслуживающего оборонные заказы. И был там тоже не кем-нибудь: сначала ведущим специалистом, последние же несколько лет заведовал той же лабораторией, имел правительственные награды, ученую степень и много еще чего, что распугало бы деревню, узнай там обо всем. Поэтому Егор Макарович жил тихо, незаметно.

Что он был человек непростой, выдавало то, что время от времени к его домику подъезжали «крутые» машины с затемненными окнами, оттуда выходили такие же «крутые» представительные люди в темных костюмах, надолго уединяясь с Извековым. Поначалу это действительно пугало соседей.

— Из органов, наверное, — терялись они в догадках. — Допрашивать или даже арестовывать. А тихоню из себя строит… Видать, еще та «штучка». Понаехали к нам на нашу голову.

Но, видя, как приезжавшие незнакомцы выходили, дружески обнимаясь с «штучкой» на прощание, мало-помалу привыкли и к нему, и к его гостям.

— Моя голова слишком забита наукой, чтобы так вот взять и поверить, как верят ваши бабушки, — признавался Егор Извеков, общаясь с отцом Игорем. — Я привык не верить, а доказывать, препарировать любой предмет, любое явление методами науки. Мы верим тогда, когда находим доказательства, аргументы. Хотя верой это нельзя назвать: скорее, скачком науки, ее прорывом на новый уровень. Интуицией — опять-таки, интуицией научной, а не фантазиями — мы оперируем, но в ее основе тоже лежат знания, а не слепая вера.

— Поэтому Господь называет блаженными тех, кто не видел, но уверовал, — отцу Игорю нравилось общаться с этим интеллигентным, образованным человеком. — В духовной жизни не все поддается не только методам науки, но даже обычной человеческой логике: у нее свои законы, «не от мира сего», хотя сегодня на критику атеистов и доводы сомневающихся в бытии Бога и Его природы есть достаточно научных аргументов.

— Читаю, вникаю, — Егор Макарович подливал гостю ароматный чай, тоже не спеша расставаться с ним: отец Игорь в глазах этого научного работника вовсе не был похож на тех ограниченных, порой фанатичных верующих, с кем ему доводилось общаться. — Только не надо мне рассказывать о душе: для меня это не более чем поэтический образ, но не реальная субстанция.

— А почему и не рассказать? Разве не душой народа, не его верой в Бога создано столько красоты в Его славу: святые храмы, обители? А сколько прекрасных судеб, ярких жизней посвящено служению Богу?

— А не в той ли душе народной родилось неверие, недоверие ко всему, о чем вы говорите? — спокойно, без всякого сарказма парировал Извеков. — Не в тех ли городах и весях, где возводились церкви, жило и другое? Я не говорю о явных грехах и пороках, которые вы справедливо обличаете и боретесь с ними. Я говорю о другом, поскольку родился и вырос не в профессорской квартире, а вот в такой же деревне, даже беднее этой. Поэтому душу народа, о которой так любят говорить служители культа, я знаю не понаслышке, а, как говорится, из первых уст. Поэтому не в обиду вам лично смею процитировать по памяти то, что родилось именно в душе народа.

И, загибая пальцы, Егор Макарович начинал вспоминать народную «мудрость»:

— «Поп наш праведно живет: с нищего дерет, да на церковь кладет» — раз! «Поп не кот: молока не пьет, а от рюмочки не прочь» — два! «Отец Кирьян и в Великий пост пьян» — три! «Ешь, медведь, попа и барина — оба не надобны» — четыре! «Попу да вору все впору» — пять! Теперь позвольте спросить вас: кто все это сочинил? Разве не народ? Народ! Хотите еще этой мудрости? Пожалуйста: «У всякого попишки свои темные делишки», «У попа брюхо легче пуха: на свадьбе поел, на поминки полетел», «Поповская ряса всегда просит мяса», «С попом хлеб-соль не води — только встреть да проводи», «С попом водиться — что в крапиву садиться», «Не строй семь церквей, роди да пристрой семь детей». Еще? Могу и еще, если не обидитесь.

— Не обижусь, но больше и не нужно. Мне это тоже знакомо, и не по книжкам, а по личному жизненному опыту. Правда, не в таких словах — более утонченных: когда Церковь обвиняют в жестокости, немилосердности, равнодушии к больным проблемам общества. Дескать, продали бы свои «мерседесы», часики, домишки да и раздали нищим, многодетным, нуждающимся, чем о душе рассказывать. Откройте любую газету, зайдите в Интернет: теперь хаять Церковь, ее служителей стало признаком хорошего тона. А кто осмеливается спросить этих критиков: как они сами исполнили заповедь отдать свою Богу десятину того, что имеют? А ведь многие из тех, кто критикует, втихомолку подсмеивается над всем этим, имеют намного больше «мерседеса» или той же хатки, в которой, например, живу я сам с семьей. А если не исполнили, то какое право имеете требовать отчет, куда тратит свои средства Церковь? Почему-то мало кто вспоминает и задается вопросом, сколько было закуплено хлеба, когда советская власть решила забрать у Церкви все ее имущество, чтобы спасти голодающих? А забрали много чего. Куда все пошло? На хлеб для голодающих или на содержание безбожной власти? Раньше люди свято исполняли заповедь, отдавая десятину на Церковь. Они ходили в храм и видели, куда и на что идут их пожертвования. И сейчас видят: строимся, ремонтируем, реставрируем, помогаем нуждающимся. Я лично готов ответить за расход каждой церковной копейки. У тех, кто ходит в храм, таких подозрений не возникает.

— Вот и я хожу, — мягко улыбался Извеков. — Но не за тем, чтобы следить, а чтобы понять, что ведет людей к Богу. И почему я не слышу в себе этот зов. Кто виной моему состоянию души: я или Бог? Хожу и присматриваюсь, анализирую, читаю… Только прошу меня не поторапливать, не подталкивать, как некоторые ваши прихожанки. Дайте все понять, осмыслить самому. Я ведь человек науки, от этого никуда не деться: ни мне, ни вам…

Люська

Её так звали все: Люська — и когда родилась, и когда росла, и когда выросла, а потом надолго уехала из родной деревни. И когда возвратилась: уже совсем не той молоденькой девчушкой, какой ее запомнили, а настоящей теткой, не потерявшей, впрочем, следов былой привлекательности. Была и осталась Люськой, на что сама теперь с достоинством парировала:

— Для кого, может быть, Люська, а для кого и Людмила Васильевна.

В кого она удалась такой смазливой, даже красавицей — никто не мог понять. Родители самые обыкновенные: мать на ферме всю жизнь, отец на тракторе, в их родне тоже красавцев отродясь не было — наоборот, все какие-то угловатые, носатые, сутулые, смуглявые. Эта же уродилась писаной красавицей: что рост, что осанка, что черты лица. В общем, то была не деревенская девчонка Люська, а какая-то загадка, игра природы. Она еще под стол пешком ходила, а за нее мальчишки уже дрались, друг дружке носы квасили, добиваясь ее улыбки, дружбы, доброго расположения. А повзрослела, стала девицей — деревенские парни вовсе с ума сошли. О женихах да воздыхателях из соседних деревень и говорить было нечего: те вмиг летели от порога ее хаты с «фонарями» да «фингалами» на всю физиономию.

Никто не сомневался в том, что Люська не задержится в Погосте. Первой красавице, первой танцовщице, первой заводиле всех компаний — что ей было делать в этой глуши? Ее краса рвалась на широкий простор, в большие города, сверкающие ослепительными огнями реклам, манящие карьерой, достатком, роскошью. Люська так и выпорхнула, едва оперившись, взяв у родителей немного денег на дорогу — с их нищенской зарплаты — да бабушкиных пирожков с капустой в целлофановом пакетике. С тем начала свою самостоятельную жизнь. Она быстро смекнула, что с ее природными данными по теперешним временам можно вполне обойтись без глубоких знаний и образования. Чему-то подучилась, что-то подчитала, к чему-то присмотрелась, кто-то присмотрелся к ней — этого и хватило.

С той поры в родной деревне она не появлялась, поддерживая связь с родителями немногословными письмами, заканчивающимися всегда одной и той же фразой: «Привет всем!» Но не только «все», а даже самые близкие не могли понять, кем же работает их Люська. Попробуй охватить скудным деревенским умом, кто такой «контент-менеджер»? Если бы Люська растолковала понятнее, по-свойски, — дескать, сижу на телефоне, отвечаю на звонки, морочу людям голову, чтобы те клюнули на какой-то товар, — все стало бы на свои места. Чего стесняться? Сидеть на «трубке» целый день, отвечать на звонки, кому-то накручивать диск самой — это, поди, тоже работа, пусть другой попробует и узнает, во что превращается голова под вечер.

А потом пошли от первой деревенской красавицы письма с фотографиями: Люська в Египте, Люська в Таиланде, Люська в дорогущей иномарке, Люська в дорогущем ресторане, она там, она сям, она всюду на первом плане.

— Вот это жизнь… — восхищенно шептали те, кто помнил ее, — мир повидает. Не то что мы в этом дерьме, болоте. Как же она со всеми объясняется? Языки, что ли, знает?

— А как же без этого? — отвечали родители, тоже непонимающие нынешнюю дочкину жизнь. — Она вся в деда покойного: тот, пока с немцами воевал, по-немчурски свободно научился изъясняться, мог трактор с закрытыми глазами разобрать и собрать, в любой технике соображал. Небось, в него удалась, больше не в кого.

— Кем же она? — не отставали с расспросами соседки. — Переводчиком, корреспондентом?

— Бери выше, — гордо отвечали родители. — Она у нас… как это… рехферент, то есть с большими людьми по всему свету ездит.

Никому было невдомек, чем на самом деле занималась «рехферент». Покрутившись в рекламных агентствах, попробовав себя в модельном бизнесе, Люська по протекции стала востребованной в эскорт-услугах среди бизнесменов, политиков, шоуменов, разных лоснящихся от богатства и жира личностей. Раньше это ремесло называлось тем словом, чем было на самом деле: продажей своего тела, проституцией; а теперь, когда телефонистки стали контент-менеджерами, разбой — рейдерством, конторы — офисами, магазины — маркетами, толкачи товара — промоутерами, одна из древнейших профессий тоже получила более культурные словесные эквиваленты, — в том числе «эскорт-услуги». Смазливая деревенская девчоночка, отесавшись в городской жизни, сопровождала состоятельных персон, предоставляя им оплаченные по высоким тарифам услуги интимного характера. Это вполне соответствовало морали того общества, в котором она теперь крутилась, зарабатывая неплохие деньги. О семье, личной семейной жизни, детях при такой «вредной» работе Люське даже некогда было думать, а беременность «по залету» тоже была не для нее: она легко и быстро освобождалась от лишних проблем.

Когда же пришло, наконец, время подумать о детях, вдруг выяснилось, что после всех импортных таблеток, посещений гинеколога и предохранений она стала бесплодной. Замуж ее тоже никто не спешил брать: только в очередную поездку для развлечений. А со временем и туда стали приглашать все реже и реже: как ни крути, годы брали свое, и никакой макияж, никакие салоны не могли скрыть от взыскательных клиентов увядания ее прежней ослепительной красы. К этим проблемам добавились неудачные попытки наладить собственный бизнес, обзавестись своим жильем, а также неоплаченные кредиты, бешеные долги за дорогие покупки — и, скрываясь от всего, что радовало и наполняло Люськину жизнь, она возвратилась в родную деревню: уже вовсе не красавицей, а увядающей теткой — злой на все, что обличало прежнюю жизнь и напоминало о ней…

Наверное, поэтому она больше всех невзлюбила отца Игоря: тихого, скромного священника, часто приходившего в их дом, чтобы проведать, пообщаться со старенькой Люськиной бабушкой, доживавшей свой век в своей такой же старенькой хибарке. Люська жила там же: родительские упреки и насмешки соседей сделали ее диковатой, раздраженной, обидчивой и подозрительной. Баба Надя горячо, искренно, всей душой любила свою внучку, ничем ее не укоряла, не выговаривала ей за прежние ошибки, ничего не требовала. Лишь гладила да приговаривала:

— Пошла бы в церковь, помолилась, открыла свою бедную душеньку перед Спасителем нашим, Заступницей нашей Царицей Небесной, святыми угодниками. Тяжко тебе, бедной, тяжко… А ты пойди, попроси Заступницу: Она услышит, поможет, утешит. К батюшке нашему сходи, откройся… Не смотри, что он годами молод, зато Господь умудрил его, в нем простоты много, справедливости.

— «Сим-сим откройся, сим-сим отдайся…» — горько усмехалась Люська. — Я это уже проходила, открывалась. Да лучше бы не делала этого, а сидела бы вместе с вами, пошла бы на ферму, доила коров, вышла замуж, нарожала детей… Так нет, захотела красивой жизни… Теперь мне никто не поможет: ни батюшка с матушкой, ни святые угодники ваши.

В компании же нескольких дружков и подружек, частенько собиравшихся у нее, чтобы «утолить тоску», Люська была более откровенной и развязной:

— Навидалась я этих святош, меня на мякине не провести. На людях они все святые да праведные, умные слова говорят, учат, как надо жить, не грешить, а оторвутся от своих юбок-матушек, тогда всем святым тошно станет. Сидят в ночных клубах, ресторанах, гуляют, с девочками в саунах парятся, развлекаются… А некоторые с мальчиками. Кому что по вкусу, по нраву, по воспитанию. По деньгам. Хотя денег там никто не считает. Как говорится, «мы за ценой не постоим». Праведники… Кого-то уму-разуму учат, грехами, карами небесными стращают, а сами ничего и никого не боятся. Потому, что ни во что не верят. Я с одним таким праведником разговорилась как-то по душам, когда в Грецию вместе летали. Он мне прямо признался: «Какая вера, Люсечка! Просто у каждого своя работа: у нас одна, а у тебя другая. Кто на что учился, тем и зарабатывает на хлеб насущный». Тот хряк пузатый мне надолго запомнился… В епископы метить стал: связи, говорит, нужны большие, а без них ты сегодня и в церкви никому не нужен.

Так получалось, что всякий раз, когда отец Игорь шел проведать бабу Надю, там гуляла Люськина компания: гуляла всегда шумно, с музыкой, откровенными танцами, движениями, грязными словами, руганью, а то и дракой. В тот день они тоже гуляли.

— Глянь, ухажер к твоей бабе опять явился, — одна из подружек ткнула Люську в бок, кивнув в сторону окна, за которым мелькнула фигура отца Игоря в подряснике.

— Ай, — отмахнулась Люська. — Нашла чем удивить. Я знавала таких, что на старушек тянуло, они от этого свой кайф ловили. Давай лучше наливай…

Отец Игорь вошел в хату и, мельком взглянув, чем занималась уже изрядно подвыпившая компания, перекрестился на висевшие в углу святые образа и направился в комнатку, где лежала баба Надя.

— Святой отец, а почему это вы нам не желаете… как там у вас полагается… Ангела за трапезой? — Люська посмотрела на него циничным вызывающим взглядом. — Я ведь хоть и это… да того… кое что тоже знаю, в разных обществах бывала. Или мы недостойны Ангела за трапезой? Ай-яй-яй, такой культурный батюшка, а так некультурно себя ведет перед дамами…

Одна из подружек, хоть и была тоже навеселе, вдруг испугалась этого фамильярного тона и одернула Люську:

— Кончай дурочку валять… Батюшка все-таки…

— Да видала я всех: и батюшек, и матушек, и дедушек, и кумушек, — она демонстративно чиркнула зажигалкой и, затянувшись сигаретой, выдохнула струйку дыма прямо в лицо отцу Игорю. — Так как насчет Ангела за трапезой?

— А никак, Людмила Васильевна, — сдержанно ответил отец Игорь. — Пожелаю я вам Ангела или нет – на такое застолье он не прилетит. Так что веселитесь дальше, а у меня своя компания.

— Чего так? Раз не Ангел, то милости просим к нашему столу, — рассмеялась Люська. — Будьте нам вместо него. Верунь, плесни-ка «Ангелу»!

Но компания не поддержала подругу.

— Батюшка, вы нас простите, — сидевший за столом парень подошел к отцу Игорю и обнял его, — мы тут немного… по случаю… не обращайте внимания…

И проводил его в комнатку бабы Нади, прикрыв дверь. Вернувшись к столу, он вдруг схватил Люську за горло и злобно прошептал, глядя в пьяные глаза:

— Заткнись, паскуда! Не смей так шутить! Плохо кончится.

Затаила Люська с того дня на отца Игоря не просто злобу, а месть. Ей казалось, что во всех ее неудачах, поражениях виноваты как раз такие, как он, уже одним своим присутствием напоминавшие о грехе, грязи, позоре, с которым она гуляла по деревне, буквально вешаясь на мужиков.

Эта злоба распаляла ее все больше и больше, особенно когда она просыпалась ночью и начинала рыдать, терзаясь от безысходности, беспросветности своего нынешнего положения. В ее воображении стали живописать картины возмездия отцу Игорю: одна страшнее другой, где сама Люська выступала поруганной мстительницей. И однажды она решилась.

Порывшись в своем единственном чемоданчике, с которым возвратилась в деревню, она достала портативную видеокамеру.

— Посмотрим, какую ты запоешь песню, праведник, — расчехлила ее и проверила рабочее состояние. — Помогут ли тебе твои Ангелы…

А потом села тщательно обдумывать план своих действий. На ее лице играла злая усмешка, в глазах светилось одно-единственное желание: месть. Оно захлестнуло ее, вытеснив все остальные чувства, не давая думать ни о чем другом — ни днем, ни ночью. Воображение рисовало ей одну картину страшнее другой, она предвкушала свою победу, радость, видя растоптанным честь человека, ставшего для нее главным врагом. Почему так получилось? Люська над этим не задумывалась. Ей было на все наплевать, лишь бы достичь своей цели: так ее научила прожитая жизнь.

Месть

Отцу Игорю хотелось только одно: отдохнуть. Целый день прошел в бегах и поездках: сначала по деревне, а потом вместе с председателем в райцентр, где ждали неотложные дела. Возвратился страшно уставший, голодный, но даже сесть за стол не было сил. Он прилег на диван, на ходу засыпая, лишь успев пробормотать Елене:

— Я на полчасика… Ты меня толкни… разбу… только полчаси…

Лена покачала головой, понимая состояние мужа:

— Покой нам только снится…

Но отдохнуть ему снова не получилось: зазвонил телефон — настойчиво, требовательно. Еще толком не придя в себя, отец Игорь сонным голосом переговорил с кем-то, а потом быстро встал, оделся и собрался выйти из дома.

— Поешь хоть немного, — Лена попыталась усадить его. за стол. — Кости и кожа скоро останутся от всей этой беготни.

— Я быстренько: проведаю бабу Надю — и назад, ужин твой не успеет остынуть.

И выпорхнул на улицу.

В последнее время, навещая свою старенькую прихожанку, отец Игорь стал испытывать необъяснимое чувство тревоги, словно чей-то голос предупреждал его о чьих-то ловко расставленных сетях, западне, приготовленной для него в этом доме. Но отец Игорь считал это предчувствие не больше, чем искушением, хотящим отвернуть его от бабы Нади, лишить ее, как и некоторых других немощных, доживавших свой век здешних деревенских старушек, последней духовной радости и утешения, с которым всегда он спешил к ним в дом. Подолгу, не считаясь с личным временем, беседовал с ними, читал духовные книги, вместе с ними молился, причащал. А появившаяся тревога, предчувствие… Отец Игорь старался не обращать на это внимание, всякий раз отгоняя словами премудрого Пророка Давида: «Вскую прискорбна еси, душе моя, и векую смущаеши мя? Уповай на Бога, яко исповемся ему, спасение лица моего и Бог мой».

Однако тревога не отступала. Отцу Игорю казалось странным неожиданно изменившееся к нему отношение проживавшей вместе с бабой Надей Люськи. Всегда недоброжелательная, порой агрессивная, она вдруг стала совершенно другой: улыбчивой, приветливой, ласковой. Казалось бы, нужно радоваться, что та сменила гнев на милость, да только вся эта внезапная перемена выглядела искусственной, неискренней, да и сама ласковость иногда переходили всякую меру и пристойность. То начнет гладить отцу Игорю руки, заглядывая ему в глаза, то обнять норовит, то голову на плечо ему положить… И эти странные намеки, сальные словечки:

— Что это вы, батюшка, все по бабушкам да по дедушкам, а на внучку и взглянуть не желаете? Аль не по нраву вам, не по душе?.. Уделили ли бы вниманьице, я ведь, поди, тоже в добром слове нуждаюсь… Кто бы утешил одинокую девушку?..

И снова эти мягкие прикосновения, эти томные взгляды, это желание прижаться к нему своей грудью, бедрами… Зачем?

— Вам, Людмила, и без меня компании хватает, — уклонялся от этих разговоров и ужимок отец Игорь, вспоминая, в каком окружении она проводила большую часть своего времени.

— Ах, батюшка, — притворно вздыхала Люська, — у меня ведь тоже душа есть, хоть и грешная… И некому ее обогреть, приголубить, утешить… А так хочется открыть ее, обнажить до конца… Неужели вам не хочется видеть меня… обнаженной… душой?

И снова начинала ластиться к нему, крутиться вокруг, стараясь прижаться то с одной, то с другой стороны. Отец Игорь решительно пресекал эти разговоры и быстро покидал дом, повидавшись с бабой Надей.

— Ничего, — злобно шипела вслед ему Люська, — это только начало. Я и не такими вертела. И тебя обломаю. Святоша…

И на этот раз отец Игорь подходил к хатке, где его ждала баба Надя, с тем же внутренним напряжением.

Даже большим, чем раньше. Перекрестившись, он вошел во двор и постучал в дверь. Но, к его удивлению, никто не ответил. Он постучал еще раз и, не дождавшись ответа, тихонько приоткрыл дверь, прислушался. Из комнаты доносился тихий жалобный стон. Еще не поняв, что могло случиться, отец Игорь уже распахнул входную дверь и быстро прошел в комнату.

Стонала Люська: она лежала прямо на полу, посреди комнаты, полуобнаженная, с разорванным платьем, закрыв глаза и тяжело дыша. Рядом валялся опрокинутый стакан и разлитая вода. Дверь в комнатку, где лежала баба Надя, была плотно прикрыта. Взглянув на оцепеневшего от такой неожиданности отца Игоря, Люська застонала еще громче, жалобнее и протянула к нему дрожащие руки:

— Помогите… Пожалуйста… Я… мне…

«Что тут могло произойти? — лихорадочно пытался сообразить он. — Очередная пьянка? Драка? Домогательство?»

— Я сейчас, — он быстро нагнулся к Люське и подал ей руку, помогая подняться.

— Нет, сама не могу… — простонала она. — На диван… меня… я… ой, ох!

Отец Игорь поднял ее с пола, пронес на руках на диван и осторожно, чтобы не причинить боль, положил, не в силах понять, что тут могло произойти перед его приходом. Он хотел позвать бабу Надю, но Люська не дала ему отойти: она вдруг со всей силой прижала его к себе и расхохоталась, обнажая прикрытые руки, затем плечи, шею… Отец Игорь резко вырвался из ее объятий и бросил валявшееся рядом одеяло:

— Не надо так шутить… Может плохо закончиться…

— Для кого, святой отец? — та смотрела на него наглым взглядом победителя, радуясь, что уловка удалась.

— Лично для меня все плохое позади. Хуже просто уже не бывает, быть не может. А ты этого еще хлебнешь.

— Зачем вы устроили этот балаган, цирк? — он никак не мог прийти в себя.

— А решила тебя проверить на вшивость: пойдешь ко мне в постельку или опять побежишь моей бабуле свои вечерние сказки рассказывать. Вы-то на словах все святоши, пока вас пальчиком не поманишь. Вот так…

И она кокетливо поманила к себе отца Игоря:

— Ну, смелее, касатик… Бабушка моя все равно ничего не услышит. Я ей дала снотворного, сегодня без твоих сказок обойдется. А я тебе обещаю восточные сказки высшего пилотажа, со своей матушкой ты такого никогда не испытаешь. Как, согласен? И заметь: ничего за это не возьму, учитывая твои заслуги перед моей бабулей.

Отец Игорь стоял посреди комнаты, не зная, что отвечать и как реагировать.

— Зачем вы все это?.. — выдавил он из себя и бросился прочь от этого кошмара.

— Больше не буду! — крикнула ему вслед Люська и с ехидной улыбочкой тихо добавила:

— Хотя больше и не надо. Того, что у меня уже есть, больше чем достаточно, чтобы стереть тебя в порошок.

И вскочив с дивана, вытащила из старого комода портативный ноутбук, подключила к нему кабель от видеокамеры, фиксировавшей все, что происходило, и принялась скачивать запись.

За этим занятием Люську и застали подружки с дружками, когда нагрянули к ней в гости, чтобы вместе выпить и повеселиться.

— Что смотришь? Мультики для взрослых? — они обступили Люську, прилипшую к монитору. И в один голос ахнули, узнав отца Игоря. Люська уже успела аккуратно скомпоновать наиболее выразительные, убедительные, доказательные, по ее замыслу, мгновения. Вырезанные из общего видеоряда, без звука, они действительно поражали: полуобнаженная Люська на руках отца Игоря, тот в ее объятиях на диване, ее голова на его груди, ее руки вокруг его шеи…

— Вот это да… — прошептали изумившиеся гости. — А батюшка наш, оказывается, парень совсем не промах! Мы-то думали, что он взаправду к бабе Наде приходил, а, выходит, сочетал полезное с приятным.

И залились оглушительным хохотом.

— Я и сама поначалу так думала, пока он мне не стал подмигивать, анекдотики разные рассказывать, — махнула Люська. — Все они кобели: батюшки, дядюшки… Разница лишь в том, что есть кобели породистые, дорогие, а есть шавки, которым все равно, кого и где.

— Вот это да… — не могли прийти в себя Люськины друзья. — С виду такой тихоня, такой святоша…

— С виду они все такие, — деловым тоном ответила Люська. — Это вам любая девчонка скажет, кто побывал в моей шкуре. Покупали, перепродавали, дарили один другому, как дорогую вещь, игрушку. Попробуй о своих правах, о своей чести вякнуть — сразу рот и все остальное так заткнут, что и не пикнешь.

— Как же святой отец наш до такого опустился? — гости не верили своим глазам, рассматривая с монитора картинки. — В церкви служит, красивые слова говорит, призывает всех жить по заповедям Божиим. А сам?

— А сам ходил к бабуле, пока глаз на меня не положил, — артистично вздохнула Люська. — А потом стал намекать, что должок платежом красен: дескать, с бабы Нади толку никакого, а со мной он очень даже не прочь «пообщаться». Ну и…

Она кивнула на монитор и так же артистично всплакнула.

— Ах, кобели проклятые, — обняла ее растроганная этими признаниями подружка. — Я бы его так проучила, что…

— А я так и сделаю, — она внутренне радовалась тому, что ее план вполне удался, раз близкие друзья ничего не заподозрили. — Они надо мной поиздевались вдоволь. Теперь моя очередь.

— Так, Люська, так! Насыпь ему перцу на то самое место, которое у него чешется. А мы еще всей деревне расскажем, пусть знают, какой у нас хлюст в рясе прижился. Во хохма, во комедия будет!

А та, быстро выйдя через мобильный Интернет на кого-то из своих бывших друзей по скайпу, весело защебетала:

— Фофа, это ты? Привет, касатик! Ты совсем забыл свою птичку, противный.

Пощебетав еще немного, она перешла к делу:

— Фофа, твою птичку снова обманули. Поможешь? Я скину тебе на «мыло» несколько фоток, а ты уж дай им нужное направление, тебя не нужно учить. Раздуй кадило этому бабнику в рясе, чтобы всем святым тошно было. Лады? Поможешь? Тебя-то учить не надо, я знаю.

— Ты что, перепрофилировалась? — раздался циничный хохот нагловатой небритой физиономии в окошке скайпа. — На попов перешла? У тебя, похоже, полный кризис жанра. Лады, солнышко, выручим по старой дружбе. Темка эта теперь актуальная. Мы добавим жару, сбрасывай.

— Океюшки, лови!

Быстро набрав по памяти электронный адрес, прикрепила к нему вырезанные кадры и отправила их на другой конец, подмигнув стоявшим рядом деревенским друзьям:

— Это мой старый кореш, известный журналист. Теперь держись, сказочник ты наш бабушкин! И пеняй на себя, раз не захотел полюбовно…

Отмщение

Грязные сплетни вокруг отца Игоря еще не успели разнестись по деревне, как дошли до канцелярии правящего архиерея. Обескураженный секретарь епархии робко зашел в кабинет Владыки Серафима и молча положил перед ним свежий выпуск газеты, пользующейся скандальной репутацией и всегда забитой разными слухами, сплетнями, вперемежку с пестрыми объявлениями и рекламой. Владыка не сразу понял, но, взглянув, велел немедленно убрать с глаз долой:

— Мне, отец Николай, только этого грязного чтива не хватало.

Но секретарь продолжал стоять перед Владыкой, смущенно опустив голову.

— Убери, говорю, эту грязь с моего стола, — повторил архиерей. — Или хочешь, чтобы посторонние люди увидели?

— Уже увидели, — тихо сказал секретарь. — И нам придется…

— Что придется? Толком объяснить можешь?

И, раскрыв газету, тоже обомлел, прочитав яркий заголовок на первой же странице: «Забавы приходского батюшки». Под ним в колонку были выложены откровенные фотографии, а рядом — скабрезная статья, выставляющая отца Игоря в самом отвратительном виде, наполненная грязными шутками, намеками и заканчивающаяся гневным призывом оградить общество от развратников в рясах.

Владыка побледнел и скомкал газету.

— В Интернете грязи еще больше, — от волнения у секретаря запершило в горле и он закашлялся. — Вы бы видели, какие комментарии ко всему этому.

— Нет уж, отец Николай, уволь меня, старика, — Владыка стал нервно растирать грудь в области сердца. — А сам-то этот… герой нашего времени… он про себя читал? Или ему показалось мало славы после всех приключений? Из отшельника в бабника решил переквалифицироваться? Как он объясняет все это?

Секретарь пожал плечами.

— Пытались дозвониться, так быстрее возом добраться и обо всем разузнать. Глухо как…

— Слушай, отец Николай, — прервал его Владыка. — А что, если это все подлог, провокация? Не допускаешь такого варианта? Сейчас ведь, сидя за компьютером, такое можно сварганить, что не всякая экспертиза сразу разберет, правда это или подлог. Умельцев писать и делать разные гадости в адрес Церкви и священников развелось много. Только и следят: кто в чем ходит, на чем ездит, что носит… Думают, что если будем жить на вокзале или под забором, да сидеть с протянутой рукой, то всему обществу от этого станет радостней, светлее.

Может, и на этот раз решили плеснуть маслица? Как думаешь? За отцом Игорем никогда ничего подобного не наблюдалось, как-то мало верится, что он способен на. такое. Не хочет моя душа верить в то, что это правда. Может, подключим органы? Пусть разберутся.

— Думаю, Владыка, нужно сначала выслушать самого отца Игоря, а уже потом искать настоящего виновника скандала. Если это на самом деле грязь, то мы обязаны защитить нашего батюшку: уж нам-то известно, как «сладко» им живется по деревням да весям.

— Ты прав, — Владыка поморщился от боли и снова стал массировать грудь. — Говоришь, связи никакой… Тогда звони благочинному отцу Валентину, пусть мчит и привезет отца Игоря. Ох, не верится мне во все это, не верится…

Отец Игорь удивился, увидев возле своего дома старенький «опель», на котором ездил благочинный.

— Вот этого корреспонденты не замечают, — незлобно говорил отец Валентин, частенько жаловавшийся собратьям-священникам на своего дряхлого железного «коня». — А стоит батюшке поменять машину — сразу вой на всю ивановскую: откуда, за какие деньги, лучше бы нищим раздал, неимущим… Посадить бы их на этот драндулет да денек покатать по нашим «европейским» дорогам.

«Странно, — подумал отец Игорь, — что могло случиться?»

Благочинный тоже лишь пожал плечами:

— Велено доставить пред очи нашего архиерея, — улыбнулся он, поприветствовав собрата. — Может, награду вручать будут…

— …А может, и шею намылят, — отшутился отец Игорь, побежав собираться в дорогу.

— До вечера вернусь, не беспокойся, — шепнул он Лене, чтобы не будить спящих детей.

Часа через полтора они уже были в кабинете архиерея. Усадив их за круглым столом в помещении, куда обычно приглашали гостей, Владыка Серафим присел рядом, держа свернутую газету.

— Ну что, батюшка, — Владыка горестно вздохнул, не поднимая глаз, — прости, что оторвали тебя от твоих дел, да другого выхода нет. Объясни сам, как все получилось. Мы с отцом Николаем перебрали все варианты, а теперь хотим тебя послушать. Прежде чем решить, что делать дальше. Давай, отшельник, рассказывай…

Отец Игорь растерянно посмотрел на Владыку и сидящих рядом старших собратьев.

— Не догадываешься? — усмехнулся архиерей. — Думаю, вот это тебе поможет. Полюбуйся.

И, раскрыв газету, положил ее перед отцом Игорем. Тот обомлел, увидев себя на непристойных фотографиях, да еще в сопровождении язвительных комментариев. И только сейчас он понял истинный смысл этих заигрываний, откровенных намеков со стороны Люськи, особенно ее последний спектакль на полу.

«Как же я мог быть таким неосторожным, невнимательным, — в ужасе подумал отец Игорь. — Этому теперь нет ни оправдания, ни снисхождения. Сам во всем виноват…»

— Ты, батюшечка, скажи одно: может, это вовсе не с тобой было? — Владыка Серафим понимал состояние своего священника. — Может, это все ловкий монтаж, подлог? Расскажи честно, как все было.

Отец Игорь глотнул воды, чтобы освободиться от спазма, сдавившего горло.

— Нет, Владыка, это не монтаж… — с трудом прохрипел он. — На фотографиях действительно я, грешный…

Владыка снова стал судорожно растирать грудь в области сердца. Секретарь поднялся и подал ему сердечных капель.

— Значит, ты, грешный… А что же нам, грешным, теперь с тобой делать? К награде за ревностное служение представлять или гнать с позором в три шеи, перед этим сняв сан? Ты-то, грешный, свое дело сделал, прославился на весь белый свет. А нам что посоветуешь делать? Как нам пережить все это?

Отец Игорь молчал, не в силах сказать ни слова. В его памяти мгновенно, до мельчайших деталей восстановилось все, что было связано с поведением Люськи в последнее время, особенно с той поры, когда почувствовал с ее стороны скрытую неприязнь, злобу.

«Что же могло так озлобить? — мелькало в голове. — То, что я уделял внимание не ей, а бабе Наде? На что она рассчитывала, зная, что я священник, к тому же семейный? Может, на это и рассчитывала? Лукавый в оба уха нашептал, а она поверила. Господи, прости ее, спаси и помилуй… Все по моей вине, нельзя было давать ни малейшего повода к такому общению».

— Ты хоть объясни, как такое с тобой могло случиться? — включился в разговор благочинный отец Валентин. — О тебе никто худого слова не мог сказать, безупречная репутация. Почему потянуло на «клубничку»? Матушки, что ли, мало? Забот?

— Я не знаю, есть ли всему этому оправдание и сможете ли вы мне поверить… — еле слышно сказал отец Игорь, готовый от позора провалиться сквозь землю.

— Хотим поверить, батюшка, хотим, — вздохнул Владыка. — Потому что сами не верим, что такое могло произойти. И с кем? С примерным, послушным священником. Смиренным, не задиристым, не в пример некоторым другим, не амбициозным. Что с тобой произошло? Как ты спутался с этой барышней? Как докатился до такого позора на свою и на нашу голову?

Отец Игорь собрался духом, безропотно принимая гнев архиерея.

— Я попробую все объяснить, хотя ничто не может оправдать мое поведение. У меня, как и у любого человека, есть разные домашние фотографии. Когда еще в нашей деревне не было газа и все топили печки, я всегда заготавливал дрова: рубил попиленные поленья, складировал. Однажды кто-то сфотографировал меня с топором в руках на пороге своего дома…

— И к чему все эти воспоминания?

— Я представил себе эту фотографию в газете с таким же скандальным заголовком: «Батюшка-маньяк против заповеди не убий!» И хлесткая статейка в тему. Мне бы поверили, что я держал в руках топор, не имея злых намерений? Просто кто-то щелкнул фотоаппаратом, а другой взял и облил грязью. Кому люди поверили бы больше: мне или газете?

— Что за чушь? — владыка откинулся на спинку стула. — Это же настоящая клевета, за которую можно попасть под суд. Причем здесь топор и эта барышня?

— При том, что их как раз и объединяет клевета.

И отец Игорь стал подробно рассказывать историю своих отношений с Люськой, недобрые предчувствия.

— Я сам не могу понять, как ей все это удалось сделать: никто нас не фотографировал, когда она прикасалась ко мне или когда я поверил, что ей плохо, увидев лежащую на полу. Баба Надя, прихожанка моя, на такие вещи неспособна уже физически, не говоря, что ее совесть не позволила бы заниматься такими делами.

— Будет тебе, отец Игорь, урок и целая наука, как близко подпускать разных барышень. А не сделаешь выводы — они тебя еще и не так проучат: лишишься не только сана, но и семьи. Старые деды на этом деле ломаются, с ума сходят, голову теряют, седину свою, сан святой позорят, из пастырей Божиих превращаются в кобелей, жеребцов породистых, прости меня, Господи, а уж над тобой, молодым да красивым, бесы потешатся вдоволь, если хоть на миг потеряешь бдительность. Увидел, что там гуляют, пьют, — ходу из этого вертепа. Зайди позже. Увидел барышню на полу — зови соседей, милицию, врачей на помощь.

Владыка тяжело вздохнул:

— Не знаю, как с тобой быть и что делать всем нам… И главное: попробуй доказать, что всего этого не было. Вот они, фотографии! Вот они, жареные факты! Устроил ты нам, батенька, веселую жизнь. Матушка хоть знает обо всем этом?

Отец Игорь отрицательно мотнул головой.

— Счастливая… У нее все впереди. Не знаю, чем ты перед ней оправдаешься, поверит ли она тебе. Люди ведь у нас интересные: вместо того, чтобы прикрыть чей-то грех, они его еще больше раскроют. Готовься, отченька, как дома будешь выкручиваться из этой грязной истории.

Владыка замолчал, о чем-то думая, а потом задумчиво прочитал слова пророка Давида:

— «Назирает грешный праведнаго и поскрежещет нань зубы своими; Господь же посмеется ему, зане презирает, яко приидет день его». Будем все молиться, чтобы Господь по милости Своей раскрыл всю правду, образумил ту дамочку и помиловал нас, грешных. Будем молиться и просить Господа избавить от этого бесовского искушения, расставить все и всех на свои места. Иного выхода лично я не вижу…

Отец Игорь возвратился домой поздно, успев купить в городском киоске экземпляр той злосчастной газеты. От Лены он не стал ничего скрывать, юлить, оправдываться, а сразу положил перед ней, опустив голову:

— Может, и ты не поверишь мне?..

Та, мельком взглянув на фотографии, усмехнулась:

— Нашел чем удивить. Ты думаешь, об этом по деревне не болтают? Еще как! И мне успели донести. Так что твоим новостям знаешь где место?

Она открыла крышку ведерца для мусора и, скомкав, бросила туда.

— И что? — отец Игорь удивленно посмотрел на Лену. — Ты не хочешь меня расспросить, как все случилось, устроить мне сцену, выставить, наконец, за дверь?

— И не подумаю. Кое-что я могла ожидать, когда ты стал навещать бабу Надю. Пока там не было этой внученьки, мое сердце было спокойно, а когда появилась она, то все, что произошло, рано или поздно случилось бы. Жаль, что ты этого не чувствовал.

— Чувствовал, но не мог бросить бабу Надю из-за внучки и ее компании. Не мог.

Лена подошла сзади и нежно обняла отца Игоря за плечи, прошептав:

— Давай мы оба отнесемся к этому знаешь как? Как к искушению. Искушению не только тебе лично, но и нашей семье, даже той самой Люське и всех, кто клюнул на эту удочку, поверил сплетням, которые разнесли ее друзья и подружки. Надо пережить и выйти достойно из этого испытания. Помнишь, как в том старом мультике про кота Леопольда? «Эту неприятность мы переживем». Переживем ведь?

Отец Игорь прижался лицом к теплой руке жены, и та вдруг ощутила на ней влагу. Она не спешила убирать и ни о чем больше не расспрашивала. Зачем? Все было понятно без всяких слов. За них все сказали слезы…

Сплетня, а потом и газета, попавшая в деревню с почтой, наделали много шума. Как реагировали люди? По-всякому: кто зубоскалил, кто сочувствовал, сопереживал, кто-то одобрял: «Вот это настоящий мужик!» — всяк на свой лад.

Узнав о беде, приключившейся с отцом Игорем, к нему сразу приехали его давние друзья и нынешние соседи: отец Владимир и отец Виктор.

— Может, нужно хорошенько тряхнуть этого писаку — и расколется, откуда у него вся эта грязь, — гости не знали, чем лучше помочь собрату. — Слепому видно: это стопроцентная заказуха! Кому-то ты, похоже, досадил. Мы кое-кого подключим в городе. Связи еще остались.

— Не нужно никого подключать, — отец Игорь сильно сдал за эти дни переживаний. — Любое зло побеждается не связями и разборками, а правдой. Правда все равно выйдет наружу: не сейчас, так позже, но обязательно выйдет.

Не было единодушия и среди церковной паствы. Андрей Иванович Шевчук, оставаясь неизменно уравновешенным, серьезным, засуетился первым:

— Что ж, на все воля Господня… Надо готовиться к встрече нового батюшки.

— Погодите, Андрей Иванович, — пытался кто-то возразить ему, — зачем же вы прежде времени отца Игоря хороните? Его еще никто не выгнал, в запрет не отправил. Во всем разберутся без спешки. Разве это дело: взять и выгнать человека, столько добра сделавшего для людей, столько прослужившего в нашем храме?

— Тут и так все ясно, — на фоне беды, постигшей отца Игоря, Андрей Иванович выглядел как никогда разумным и праведным. — Пресса просто так писать не станет, да и в епархии, насколько мне известно, разговор состоялся очень серьезный. Нет-нет, нужно готовиться к встрече нового настоятеля. Пришлют — и все будет по-прежнему. Никто не виноват, что все так вышло. От этих женщин одно искушение… Ох, искушение…

И вздыхал, набожно крестясь на образа. А через минуту уже слышался его юморок возле тех же женщин, хлопотавших на кухне — в ожидании «стакана супа».

Полина защищала свою правду.

— Я вам говорила, — верещала она, больше напоминая деревенскую кликушу, — я давно говорила, что благодать Божия оставила храмы. Вы же не верили, за сумасшедшую, бесноватую меня считали, упрекали, что я к поселенцам ходить стала. Не сектанты они вовсе, а святые люди! Истинно святые: и живут свято, и молятся свято. Ушла от нас благодать, покинула! «Оскуде преподобный!» Настали времена, о которых святые отцы говорили: храмы будут открыты, а ходить туда нельзя будет. Батюшки, прости их, Господи, в блуд пошли, мы паспорта с электронными чипами готовы брать… Откуда же быть благодати? Нет, пора уходить в лес, быть не от мира сего, отшельниками, подражая святым людям. Здесь больше нечего ждать!

«Каторжанин» Андрей был более сдержанным:

— Западло травить эти разговорчики, зачем на хорошем человеке крест ставить? — он не мог понять, почему, казалось бы, верующие люди, еще вчера считавшие отца Игоря своим наставником, духовным отцом, сегодня уже отвернулись от него. — Или вы тоже из тех, кто сегодня кричит: «Осанна!», а завтра: «Распни, распни Его!» Что за люди? Зачем в храм ходят?..

Не остался в стороне и Егор Макарович Извеков. Он ни с кем не вступал в дискуссии, никого не обвинял и не выгораживал, а пришел под вечер в гости к отцу Игорю и, сидя с ним за чаем, поделился своими мыслями:

— Мой образ жизни и дело, которому я служил всю свою сознательную жизнь, научили меня быть рассудительным и в какой-то мере бесстрастным. Да-да, пусть вас это не удивляет: именно бесстрастным, ибо ничто так не вредит науке, как преждевременное торжество эмоций над холодным разумом, опытом и знаниями. Я не юрист, но, опираясь на все тот же опыт и логику рассуждений, не хочу вас ни утешать, ни обнадеживать. Какой в том прок? В любом случае, чему быть — тому не миновать. Ситуация, в которой вы оказались, если не прятать голову в кусты, — она не просто гадкая, а беспросветная. Все факты против вас, а факты эти — подтасованные, перекрученные или какие угодно еще — настроили против вас общественное мнение. Та ведь газетенка была лишь началом кома, потока грязи, что теперь на вас выливается. И остановить его — даже не остановить, а разбить — по большому счету, может лишь чудо. Как это ни странно, я тоже оперирую этой мистической категорией, потому что ей есть место и в науке, когда вдруг, вопреки всей логике и здравому смыслу, вопреки всем самым точным расчетам, выводам и ожиданиям, вперед выходит чудо и все опровергает, ломает, сметает. И побеждает. Будучи человеком науки до мозга костей, я всегда верил в чудо. И теперь верю. Мне подсказывает интуиция, что оно непременно произойдет: уж больно все как-то гладко, красиво получилось с той атакой на вас — разыграли, как по нотам. И все как-то вдруг: когда такие вещи происходят, обычно прежде огня всегда дымок появляется. Понимаете? Не только дыма без огня не бывает, но и сам огонь разгорается после того, как пошел дымок. А в вашей истории получился сразу огонь, в нарушение всех законов природы. Думаю, что все должно каким-то образом проясниться. Вы верите в Бога — искренне, преданно, а я точно так же верю в чудо. И пусть две наши веры соединятся в одну. Поверьте: мне этого очень хочется…

***

Люська ходила по деревне торжествующей, не скупясь рассказывать все новые и новые подробности своих мнимых отношений с отцом Игорем, рождавшиеся в ее воспаленном сознании. Нашлось немало тех, кто поддержал, одобрил ее поступок:

— Так с ними и надо поступать! — они распаляли эту тему еще больше. — К бабе Наде он, видите ли, ходил… Зато других не стеснялся наставлять уму-разуму. Хорош праведник оказался. На месте матушки гнать бы его метлой поганой. Такого позора натерпеться…

В то утро Люська не спешила вставать, нежась в постели и вспоминая подробности вечеринки, с которой приплелась поздно ночью измотанная и хорошо выпившая. Толком даже не раздевшись, она бухнулась в постель, мгновенно провалившись в бездну диких видений, продолжавших ее прошлое разнузданное веселье в компании друзей и подружек.

Она бы так лежала и лежала еще очень долго, если бы не тихий, но настойчивый голос бабы Нади, который заставил ее подняться.

— Чего тебе, старая? — недовольно буркнула она, заглянув в соседнюю комнатку. — Сама не спишь и другим не даешь…

— Утро ведь, ласточка, — улыбнулась в ответ баба Надя. — Святое утро. Праздник сегодня большой: Казанской Богородицы. Поди, запали лампадку возле Ее святого образа. Сделай милость. Запали и перекрестись. Хватит спать. И в храм бы пошла, помолилась…

«Ага, — ухмыльнулась Люська на слова бабушки. — Помолилась… Я бы лучше рассольчику напилась, а то во рту, словно коты со всей деревни нагадили…»

— Запали, ласточка, — снова застонала баба Надя. — Такой праздник, это ведь Заступница наша усердная…

— Ай, ну тебя, — махнула рукой Люська, и чтобы не слышать новых просьб и старческих стонов, взяла табуретку и поставила ее перед святым углом.

— Только, Люсечка, ты сначала запали ту свечечку, что под иконами, а уже от нее зажги саму лампадку, — превозмогая силы, снова попросила баба Надя.

— Вставь ты себе эту свечечку знаешь куда?..

Люська хмыкнула и, подняв с пола валявшуюся зажигалку, стала чиркать, пока не заплясал огонек.

— Свечечку ей… — пошатываясь, неуклюже забралась на табуретку. — Тебе, старая карга, пора уже не свечечку, а…

Она не договорила, так и не поняв, что же произошло. Позже, придя в себя, она будет вспоминать об огненном потоке, вдруг хлынувшем от образа Божией Матери и швырнувшем ее, словно песчинку, на пол. Падая, она со всего маху ударилась головой о деревянные поручи старого дивана и лишилась сознания, провалившись во мрак. Почувствовав недоброе, баба Надя кое-как доковыляла на двух палках до входной двери, чтобы позвать на помощь соседей, а те — неотложку.

Две недели врачи боролись за Люськину жизнь, пытаясь вывести из комы: полученная при падении и ударе черепно-мозговая травма оказалась очень серьезной и опасной. Домой она возвратилась в коляске: совершенно неузнаваемая не только внешне, но и внутренне. Исчез прежний гонор, исчезла насмешливая улыбочка, исчезли нескончаемые пошлости и остроты. Кого-то из друзей, приехавших к ней, она попросила привезти в деревню того самого Фофу, писавшего об отце Игоре, и других журналистов, в том числе телевидение. Думая, что от Люськи последуют новые разоблачения о «похождениях» сельского батюшки, дружок постарался безотлагательно исполнить просьбу, привезя с собой целый микроавтобус писак, охочих до сенсаций. И сенсация получилась. Правда, вопреки всем ожиданиям, Люська продемонстрировала гостям оригиналы видеозаписей, из которых были взяты скандальные кадры, а затем подробно рассказала о том, как созрел ее коварный план. Она сняла все подозрения с отца Игоря, заодно оправдав и своего дружка Фофу, тоже оказавшегося жертвой подлой «подставы».

Едва самостоятельно встав на ноги, она пришла в церковь, опустилась перед прихожанами на колени, в присутствии отца Игоря стала слезно просить прощения, глубоко и искренно раскаиваясь в содеянном. Ее простили: так же искренно, как и Люськины слезы. А потом… Потом Люська просто исчезла. Куда, как надолго, почему — никто не мог понять, даже родители. Она исчезла не только из деревни и из виду своих самых закадычных друзей, но и своей прежней жизни. Никто не сомневался, что к ней она уже больше не вернется. И не потому, что была для нее староватой: после всего случившегося ее воротило от всего, чем она жила до сих пор.

Однажды отцу Игорю рассказали, что далеко от этих мест, в глухом заброшенном скиту, кто-то видел монашку, очень похожую на Люську: что-то в ней осталось от прежней красы. Была ли то действительно она? Может, ошиблись. А может, и нет. Кто знает… Деревенским людям она запомнилась не прежней распутной девицей, не своими похождениями, а слезами, раскаянием в том, чем была полна ее жизнь. И если это раскаяние привело ее в монастырь, что тут странного?..

Затерянный мир

Страсти вокруг истории с отцом Игорем улеглись не сразу. Не всем верилось, что Люська могла раскаяться так, как она это сделала: искренне, прося в горьких слезах прощения за совершенную подлость. Зная прежнюю Люську, даже близкие друзья и подруги встретили это раскаяние с сильным сомнением, пытаясь найти личную Люськину выгоду, расчет. А кто-то был разочарован в развязке: им хотелось расправы над отцом Игорем — публичной, скандальной, громкой. И не потому, что питали к священнику личную неприязнь, злобу, месть — нет, молодой батюшка старался со всеми жить в мире и согласии. Такие провинциальные скандальные истории всегда встряхивали привычную размеренную жизнь деревенской глубинки, будоражили ее. Верующие пробовали одернуть слишком языкатых «судей» — дескать, негоже топить человека, даже если тот и оступился, — да деревенскую молву разве удержишь, обуздаешь?..

Конечно, Люськины признания в содеянном и то, как она пришла к этому, поразили всех людей. А некоторые увидели в этом событии прямое предупреждение себе: поутихли, прикусив язык. Успокоились и те, кто уже готовился к приезду и встрече нового настоятеля.

— Вот и слава Богу, что разобрались во всем, — Андрей Иванович оставался по-прежнему спокойным, невозмутимым и справедливым. — Сплошное искушение нашему батюшке, спаси его, Господи.

Собою оставалась и Полина.

— Прости нас, батюшка родненький! — заламывала она руки, чуть не падая отцу Игорю в ноги. — Мы за вас так переживали, так молились! И здесь молились, и там…

— Где это «там»? — отец Игорь насторожился.

— Ну, там… На хуторах… Где новые люди поселились, отшельники. Я же рассказывала. Это святые люди, истинные подвижники. Они как узнали обо всем, что случилось с вами, сразу на усиленную молитву встали: и Псалтирь неусыпно по очереди читали, и молебны специальные служили, и молитвы древние читали, чтобы Господь отвел от вас искушение.

Отец Игорь заметил, что Полина и еще несколько прихожанок все чаще стали хаживать к поселенцам на один из хуторов. Возвращаясь, они взахлеб расхваливали тамошние порядки, суровый аскетизм.

— Живут люди по уставу, заповеданному отшельниками-старцами, — восхищенно рассказывали они, окружая себя прихожанами. — У них все не так, как у нас. Если пост, то для всех пост: исключения ни для кого нет. Многие вообще от еды отказываются, лишь воды себе позволяют пару глотков на день.

— Как же они живут? — изумлялись впечатлительные женщины. — Откуда силы берутся на работу, молитву и все остальное? Поди, на земле ведь, а земля любит, чтобы ей кланялись.

— Как живут? — Полина пребывала в полном восторге, когда находила себе собеседников. — Свято! По заповедям святых отцов живут! Им подражают. Потому дает Господь все, что нужно для подвига: и силы, и энергию, и молитву. Ах, если бы вы слышали, видели, как они молятся! С умилением, со слезами… «Го-о-о-споди, поми-и-и-луй!..» А как поклоны кладут перед образами! Нет, у нас теперь так не умеют, все забыли, выхолостили, упростили. Скоро везде мерзость запустения останется. Только в таких местах, как у них, и можно будет спасти свою душеньку грешную.

Чем больше эти разговоры велись, тем сильнее возбуждали у людей интерес к таинственности, которой была окружена жизнь странных поселенцев, сознательно уединившихся от остальных. А если учесть, что пускали они к себе далеко не всех, а лишь тех, кого сами проверили и кому поверили, то желание попасть к ним, окунуться в их жизнь разговорами Полины и некоторых других только усиливалось. Когда отец Игорь пытался вмешиваться в эти разговоры, чтобы уберечь от ненужных восторгов, неизбежно ведущих духовно неопытных людей в дьявольское прельщение, впечатлительные прихожанки затихали — но лишь для того, чтобы с еще большей силой восторгаться от этих походов.

Полина взялась уговаривать теперь самого отца Игоря отправиться в гости к тем людям. Сначала это были робкие намеки: дескать, и вам бы, батюшка, хоть краем глаза глянуть на их жизнь, а в последнее время приглашала открыто, все настойчивее и настойчивее.

— Я уже виделся с ними, общался, — отец Игорь помнил свою последнюю встречу, — поэтому не хочу быть в роли незваного гостя.

— Какой же вы незваный, батюшка! Званый, желанный! Там как узнали, какая беда с вами стряслась, сразу стали просить, чтобы Господь сломал пущенные в вас стрелы лукавого. Если бы вы только видели, как они молились, как просили Бога…

— И с чего бы вдруг? — усмехнулся отец Игорь, вспоминая, с каким недоброжелательством встретили его незнакомые женщины, когда он возвращался вечером домой.

— Как же, батюшка! — Полина внось готова была упасть отцу Игорю в ноги. — Ведь они вас не просто уважают, а чтут, как…

— С чего бы вдруг? — снова охладил ее восторги отец Игорь. — То, говоришь, что благодать от нас ушла, что стали мы пустышками, и вдруг такое почитание.

— Батюшка, простите нас, грешных! Сдуру ляпнула языком, рогатый попутал. Уважают они вас, даже любят. Ведь не кому-то, а именно вам Господь открыл тайну здешних отшельников. Простому человеку, случайному, Он бы не открыл, а хранил бы эту тайну под Своим покровом, пока бы не пришли сюда наследники ревнителей древних подвигов. А испытав вас, привел уже и тех людей, которые тоже хотят ревновать подвигам старцев. Не гневайтесь ни на них, ни на меня, грешную. Хотят они вас у себя видеть, зовут в гости, не откажите им в милости. Для наших людей они и впрямь диковатые, странные: ни хозяйства у них, ни забот привычных. Живут живой верой и молитвой, а обо все остальном Господь заботится: и чем напитать их, и чем обогреть. На нас другие тоже ведь смотрят косо: одни как на чокнутых, другие как на богомолов, третьи как на… На всяк роток не накинешь платок, пусть себе смотрят. Мы и есть не от мира сего.

Отец Игорь не испытывал желания идти к этим людям, несмотря на уговоры Полины.

«Кем я туда явлюсь? — рассуждал он. — Была бы нужда в моей помощи или присутствии там — позвали бы сами, не за три девять земель друг от друга живем. В чужой монастырь лезть со своим уставом? Раз они считают наши храмы мерзостью запустения, оскудением веры, а нас самих — лишенными благодати Божией, то пусть живут по своим законам и правилам. Они приехали и поселились здесь с готовыми убеждениями, своей общиной. Странно, что никому до них нет дела: как живут, как воспитывают своих детей, почему те не ходят в школу, почему община обособилась от всего белого света. Неужели нашумевшие истории с сектами, где процветали отвратительные пороки, растление, насилие над психикой людей, ничему никого не научили? Почему этими людьми не интересуются органы власти, кроме нашего сельского председателя? Или ждут, пока из этого тихого омута что-то не вылезет?..»

«С другой стороны, — продолжал рассуждать, — почему бы не наведаться? Ведь это напрямую касается моей паствы. Только и разговоров об этих отшельниках да подвижниках. Началось с Полины, а от нее, смотрю, другие заразились: подхватили эти разговорчики, сами стали хаживать в гости. Не пойму: чего люди ищут? В нашей вере, в наших храмах — вся полнота и благодати, и спасения, и утешения, и силы. Зачем искать еще что-то? «Что смотреть ходили вы в пустыню? Трость ли, ветром колеблемую?». Истинно так. Потому что сами — трость: легкомысленные и переменчивые. Говорят ныне одно, завтра другое, ни на чем не останавливаются, чего-то ищут, а спроси — и сами толком не знают чего. Откуда ветерок дунул — туда и наклонились. У Полины целый список людей, кого она убежденно, искренно считает святыми старцами нашего времени: постоянно к ним ездит, названивает, просит советов, благословения то на одно, то на другое. А свой приход — так, с боку припеку. Считает, что здесь достаточно лишь исповедоваться, а духовной жизнью должен руководить непременно монастырский старец. Или же вот такие люди, что пришли к нам неизвестно откуда и зачем. Прости, Господи, что сужу и тех, и других…»

Своими мыслями и сомнениями отец Игорь поделился с благочинным, который курировал приходскую жизнь всего района. Протоиерей Валентин был безбрачным священником, еще от юности став целибатом. Не связав себя монашескими обетами, он, тем не менее, вел довольно строгий, аскетический образ жизни, слыл большим молитвенником, усердно занимался благотворительностью.

По его благословению ежемесячно отправлялись щедрые наборы продуктов для заключенных, в дома престарелых, а сам отец Валентин регулярно посещал эти места, неся своим словом обездоленным людям тепло и утешение в скорби.

— А что, батюшка, и впрямь побывай, — поразмыслив, сказал он отцу Игорю в ответ на его сомнения. — Худого в этом я ничего не вижу. Молиться тебе с ними нет резона, коль они считают нашу Церковь лишенной благодати. А вот взглянуть на их жизнь — взгляни. Может, впрямь нуждаются в нашей помощи, поддержке? Может, это слепцы, которые не видели ничего другого? Или же ослепленные кем-то другим. Сходи, повидайся с ними ближе, пусть Господь благословит и поможет.

Взяв поводырем все ту же вездесущую и всезнающую Полину, отец Игорь в один из погожих вечеров отправился к поселенцам.

Хутор Балимовка, куда они шли, встретил их так же уныло, безотрадно, как его видел отец Игорь, когда впервые увидел новых поселенцев. Ни в одной из хат не светились окна, ни над одной не поднимался дымок живых очагов. Ни лая собак, ни привычных звуков, которые можно услышать в любом уголке деревни — ничего не было слышно и видно. Казалось, это был хутор-призрак, пугающий любого непрошеного гостя своими мрачными силуэтами, настороженной тишиной, за которой притаилось нечто, не желавшее открывать себя постороннему глазу.

— Затерянный мир какой-то, — отец Игорь усмехнулся, глянув на Полину.

Он шел в легком темном подряснике, который обычно надевал, когда отправлялся к людям. Поверх был иерейский крест на цепочке, а чтобы подрясник не цеплялся за торчавшие отовсюду колючки, отец Игорь немного подтянул его, подвязавшись кожаным поясом.

— Сейчас у них время общей молитвы, молитвенного стояния, поэтому никого не видно, — знающим тоном пояснила Полина.

— Надеюсь, мы никому не помешаем?

— Батюшка, да что вы! Конечно, не помешаем! Там гостям всегда рады!

Отец Игорь ничего не ответил, снова вспомнив, каким недоброжелательным взглядом смотрели на него здешние обитатели.

— Побудем, помолимся с ними и…

— Побудем немного — и назад, — отец Игорь остановил набирающий обороты восторг Полины. — Мы тут гости, а гость должен знать время и меру. Нас ведь звали не молиться, а просто в гости?

— Конечно, батюшка! А как же быть в гостях у этих подвижников и не помолиться с ними? Это все равно, что приехать в монастырь, все кругом обойти и возвратиться назад, ни разу не помолившись. Это точно: побывать в гостях.

— Полина, — он остановился. — Как ты думаешь, хорошо будет, если овцы начнут учить своего пастуха?

Полина сначала опешила от такого вопроса, а потом рассмеялась:

— Думаю, что смешно будет. Овцы — пастуха? Такого не может быть.

— Вот и не смеши людей. Будет, как сказал: зайдем, если нас действительно ждут, — и назад.

Полина открыла рот, чтобы снова возразить, как в это время перед ними, словно из-под земли, возникла женская фигура в строгом черном одеянии. Гости остановились, а Полина от неожиданности вздрогнула и перекрестилась. Отец Игорь сразу узнал в этой женщине ту самую «матушку», которая встретилась ему прошлый раз.

— С миром принимаем вас, — тихо сказала она, оставаясь на месте и давая понять, что не собирается брать священнического благословения. В левой руке она держала вязаные монашеские четки, нервно перебирая их узелки.

— А мы с миром пришли к вам, — ответил отец Игорь.

Ничего не ответив, она взглядом указала следовать за ней и повела гостей вдоль старых домиков, построенных тут еще в незапамятные времена прежними обитателями Балимовки. Они прошли вдоль нескольких из них. Отец Игорь обратил внимание, что нынешние поселенцы ничем не обозначили тут свое присутствие:

хатки стояли такими же ветхими, неухоженными, покосившимися, черными, какими их сделало покинутое время и прежние обитатели. Некоторые окна были так же забиты, заколочены досками, шифером, крыша во многих местах была дырявой, худой, лишь кое-где залатанной теми же досками да кусками битого шифера. Ни запаха еды, ни следа обычного домашнего хозяйства, ни запаха человеческого жилья: отовсюду веяло гнилью, сыростью, плесенью… Казалось, что тут поселились вовсе не люди, а призраки. И вовсе не жили, а обитали, наведываясь неизвестно откуда и так же неизвестно где скрываясь.

В некоторых жилищах вообще не было дверей: вместо них зияли черные проемы, ведущие вовнутрь: там же, где двери сохранились, они были настежь открыты, противно скрипя на ржавых петлях.

«Да, интересные новоселы, — подумал отец Игорь, перекрестившись, — живут, как лесные обитатели, ни о чем не заботясь. Настоящий затерянный мир»

— Да, так и живем, — то ли интуитивно почувствовав удивление отца Игоря, то ли угадав его мысли, тихо, но твердым голосом сказала их проводница. — Наша жизнь — в руках Господних. «Аз же нищ есмь и убог, Господь попечется о мне». После всего, что вам было открыто Господом, вы должны перестать удивляться. Род отшельников был и будет милостью Божией до скончания лет. Свято место не должно пустовать.

Отец Игорь не вступал в разговор, слушая «матушку». Он осматривался по сторонам, пытаясь составить первое впечатление об этих странных, замкнутых, изолированных от всего белого света людях, сравнивая с тем, что видел у старца Агафадора, что услышал от него, чему научился.

Проводница тем временем остановилась возле ветхого сооружения, похожего не на жилище, а скорее на сарай, хлев, где когда-то держали овец. Он был сбит из досок и бревен, обмазан со всех сторон глиной, а крыша покрыта соломой. Оттуда, через открытую дверь и щели доносились звуки, похожие одновременно на стоны, гул пчелиного роя и чье-то гнусавое пение.

— Братья и сестры сейчас на молитве, — сказала «матушка». — Господь ждет и ваши сокрушенные и уничиженные сердца… С миром вас принимаем.

И, слегка наклонив голову, покрытую черным, как и ее длинное платье, платком, она уступила дорогу гостям.

Едва они вошли вовнутрь, послышался душераздирающий женский крик.

— Пришли… явились… — зашептали «братья и сестры», оборачиваясь в сторону дверей, но их одернул резкий командный голос:

— Положи, Господи, хранение устам моим! Всем оставаться на молитве!

Пригнув головы, чтобы не удариться о полусгнивший дверной косяк, гости прошли немного вперед. Перед ними открылось помещение, действительно напоминавшее заброшенный хлев. Через многочисленные щели в стенах пробивались лучи заходящего солнца и сильно тянуло сквозняком, а через дыры в плохо залатанной крыше в угасающих красках заката виднелось вечернее небо. На земляном полу, лишь кое-где устланном пожухлой полевой травой, в глубоком земном поклоне склонились десятка три людей: женщины по левую сторону, мужчины — по правую, все без обуви и даже носков — босиком. Среди них были подростки и маленькие дети. Все держали в руках четки — кто вязаные, кто из деревянных бусинок, кто из сушеных ягод, нанизанных на суровую нитку: все молились, издавая при этом тот самый звук, который снаружи казался гудением взбудораженного пчелиного роя. А в левом углу корчилась в страшных судорогах девочка, чей истошный крик заставил гостей невольно вздрогнуть. Из ее рта шла пена, она закрывала лицо руками, карябая, раздирая его до крови ногтями, извиваясь и издавая то жалобный стон, то пронзительный визг, то настоящий звериный рык. Отец Игорь сделал было шаг в сторону этой несчастной, но «матушка» остановила его:

— Не нужно. Это борьба. «Господь Праведен ссече выя грешников, да постыдятся и возвратятся вспять вси ненавидящий Сиона».

Стоя в проходе, отец Игорь перекрестил девочку, и та начала успокаиваться, став теперь похожей из разъяренного дикого зверя на запуганного, избитого, больного, голодного маленького зверька, свернувшегося клубочком в темном углу на грязной подстилке.

Придя в себя от первого впечатления, отец Игорь осмотрелся дальше. Все, кто был в помещении, молились перед нечто таким, что, видимо, им напоминало Распятие, Голгофу: грубо сбитый из двух обрезанных жердей крест, увенчанный сверху клубком колючек, символизировавших терновый венец, а по краям вбиты старые кованные гвозди. По всем стенам висели иконы вперемежку с портретами царей, вождей, исторических личностей и странными изображениями, своим стилем и сюжетами больше походившими на сюрреалистические фантазии неизвестного автора, объединившие, казалось, несоединимое: лики святых и гримасы обезумевших людей, библейские сюжеты и откровенно содомские сцены, предметы церковной утвари и обрывки каких-то афиш, бутылочных этикеток, поздравительных открыток… Чтобы понять смысл этих сюжетов, видимо, надо было подняться над здравым рассудком, вызвать поток адекватных ассоциаций, психических реакций, безумных фантазий. Здешние же обитатели страстно взирали на них, молились, взывали к ним. Эти картины были оправлены в грубо сколоченные рамы и висели беспорядочно на всех стенах.

— Господи, помилуй… — крестясь, прошептал отец Игорь.

Полина же, тихонько тронув его, прошептала, млея от восторга:

— Ну, как вам?.. Я же говорила: подвижники, святые люди…

Отец Игорь ничего не ответил, продолжая наблюдать за всем происходящим. Впереди всех молящихся стоял и руководил всеми немолодой мужчина с длинной седой бородой, такими же длинными седыми волосами, в подпоясанной холщовой рубахе и тоже босиком. Он больше напоминал дирижера, который командовал «оркестром» голосов и звуков лежащей у его ног паствы.

— Восплачем пред Распятым! — громко возгласил он, воздев руки ко кресту. — Омоем скверну душ наших!

И тут же масса распластанных в беззвучной молитве людей превратилась в щетину из поднятых рук: судорожно дрожащих, заломленных, скрюченных, худых, грязных. А над нею раздался истошный вой, который привел отца Игоря в оцепенение. Полина же, напротив, в одном порыве со всеми тоже рухнула на колени и, воздев руки, заголосила, обливаясь слезами:

— Господи-и-и-и!.. Пощади, помилуй меня, гре-е-е-шную-ю-ю!..

Но тут бородатый «дирижер» одним взмахом руки прекратил это «соборное» рыдание, возгласив:

— Защитим себя, братия, от всякого врага и супостата, иже ходит, аки рыкающий лев, ища кого поглотить.

И, снова воздев руки, уже сам стал просить, пока остальные начали судорожно перебирать узелки своих четок:

— Молитву сию даю Единому Богу, яко да подобает всем человеком православным спасение в дому том, в нем же живет святая сия молитва, яже написана на семидесяти двух языках, да разрешится: или в море, или в потоке, или во источнице, или в кладезе, или в стене да разрешится; или в притворе, или в ходу, или в горах, или в пропастях земных, или в корне, или в древе, или в листве да разрешится; или в нивах, в виноградах, или в траве, или в бане, или в коже рыбной, змеиной или плотской, или в глазах, или в головных убрусьях, или в постели, или во обрезании ногтей ручных или ножных, в крови горячей или во очию, или в ушию, или в мозгу, или под мозгом, или в плещу, или между и лещами, или в голенях, или в ноге и руке да разрешится; или во чреве, или в кости, или в жилах, или в естественных пределах да разрешится; или в злате, серебре, меди, железе, олове, свинце, воске, или в морских гадах, или в летающих по воздуху, или в хартиях, или в черниле да разрешится. Иже двух язык лукавых Мару-Салахмару и Решихору, аще прогоняю имя тихое Елизиду от рабов Божиих, здесь с нами молящихся…

Обомлевший от такой «молитвы», отец Игорь теперь ясно видел, что за дух объединял этих несчастных, затравленных людей, витал над ними, доводя до совершенного исступления. Да и сам этот «молебен» больше был похож на технику наведения транса, умело совершаемую бородатым и косматым «дирижером», который продолжал и продолжал взывать к двум черным перекладинам:

— Помилуй и спаси рабов Твоих, здесь предстоящих и молящихся, да не прикоснется к ним, ни к дому, ни в вечерний час, ни в утренний, ни в день, ни в полу нощи, сохрани, Господи, от воздушных, нагорных, тартарных, водяных, лесовых, дворовых бесов. Словом Господним утвердися небо и земля, молитвами Пречистыя Ти Матере и всех святых Небесных Сил Безплотных Твоих, Архангел и всех святых, от века Тебе благоугодивших, иже Ты, Вседержителю Господи, ограждением и силою Честнаго и Животворящаго Креста Господня, да будут свободны рабы Твои, и да будет посрамлено лукавство всею небесною силою во славу Господа нашего Иисуса Христа, всегда, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

И снова команда:

— Восплачем пред Распятым! Омоем скверну грешных душ наших!

А в ответ — стенания, плач, истошные вопли, воздетые судорожные руки…

Потом пошли молитвы за «грядущего царя-искупителя святой земли нашей, его же имя Ты, Господи, Сам веси», потом, не называя имени, за тайного старца-молитвенника «сего святого места, и всех от мира укрывшихся в спасении от антихриста и его проклятой печати». Потом все новые и новые прошения в сопровождении жуткой какофонии звуков: монотонного гудения, напоминающего чтение мантр, истошных криков, стенаний, воплей, рыданий, хрипов…

Отец Игорь почувствовал, что побудь он в такой атмосфере еще минуту — и сам лишится рассудка. Ему стало не хватать воздуха, голова закружилась, а мозг начал цепенеть под воздействием этого коллективного безумия. Поняв, что отец Игорь не разделяет и не принимает царящего здесь духа, сопровождавшая «матушка» вышла вместе с ним наружу, а следом и Полина, пребывающая в охватившем ее возбужденном состоянии.

Отец Игорь несколько раз глубоко вдохнул прозрачный вечерний воздух, наполненный тишиной и прохладой, понемногу приходя в себя.

— Не надо ничему удивляться, — тем же чеканным слогом сказала женщина. — И не надо никого судить, что у нас не так, как у вас. «Кому дано вместить, да вместит». Вам, видимо, не дано. Пока что… Аще будет на то воля Божия, то увидите и нашего старца. У него великая благодать, через него Господь многих привел к истинной вере и спасению.

«У них тут еще и старец есть… мелькнуло у отца Игоря. — Хотелось бы взглянуть».

— Да, есть, и не нужно этому удивляться, — снова поняв его мысли, сказала проводница. — Мы живем по законам древних отшельников, и род их избранный по милости Божией не перевелся.

— Кто же ваш теперешний духовный наставник? Где он обитает?

— Не надо искать встречи со святыми людьми. По воле Божией они сами могут прийти к вам. Или не так было, когда вы лежали в больнице? Или когда вам ставили смертный диагноз и вы не верили в то, что сможете подняться?

Отец Игорь быстро взглянул на женщину.

«Откуда им обо всем известно? Об этом ведь знал только мой дядя и сам отец Агафадор?»

— Как сказал святой пророк, «во многой мудрости много печали», — «матушка» читала его мысли и смятение. — Мы будем просить Господа, чтобы Он вразумил вас. И вы просите Его о том же, как этому научены. Ведь по-другому не умеете.

— Я бы хотел… если можно, немного воды, — от всего пережитого у отца Игоря пересохло в горле. — Самой обычной… колодезной.

— Прошу ко мне в гости, — «матушка» снова вышла вперед и, пройдя несколько хат, вошла в одну из них, взглядом пригласив за собой гостей.

Это была небольшая комнатка, без всякой мебели, с разобранной печкой, увешанная такими же «образами», что и там, где молилась община. По углам лежали старые тюфяки, на которых, видимо, спали новые «отшельники». Кругом царили грязь, беспорядок, хаос. На подоконнике стоял огарок оплывшей сальной свечки, рядом — глиняный кувшин и пара глиняных кружек. Налив в одну из них воды, немногословная хозяйка повернулась к «образам» и быстро прочитала:

— Отец Единый и Всевышний, источник жизни, бытия, благослови нам эту воду, пусть напитает суть Твоя ее мельчайшие частицы любовью, силой, красотой. Своей божественной десницей очисти, заряди святой энергией и благодатью, и через пищу дай нам свет, благослови нас, Божья Матерь, и укрепи Любви Завет. Аминь.

И совершила над водой несколько пассов ладонями. А потом подала отцу Игорю:

— Пейте на здоровье.

Спокойно посмотрев в глаза «матушке», отец Игорь поцеловал висевший на нем священнический крест и, неспешно перекрестившись, твердо прочитал молитву «Отче наш». Затем, трижды благословив крестным знамением «заряженную» воду, выпил. Поставив кружку на подоконник, сказал, глядя в глаза «матушке»:

— Наши молитвы сильнее будут. И вера наша крепче.

И решительно пошел назад в деревню. Полина едва поспевала за ним, то и дело ахая от восторгов:

— Как вам? Правда красиво? Истинные подвижники, воины духа!

Уже на подходе к деревне отец Игорь остановился.

— Значит, так, Полина. Говорю тебе, а ты передай всем, кому рассказываешь об этих «воинах»: моего благословения ходить туда вам нет.

Полина открыла рот, чтобы что-то возразить или оправдаться, но отец Игорь добавил еще строже:

— Нет вам на то моего благословения. И не будет. Понятно? А там воля ваша.

Прозрение

Уже на другой день отец Игорь был у благочинного, рассказав ему подробно о своих впечатлениях от близкого знакомства с поселенцами: царившей там атмосфере, неслыханных доселе «молитвах», образе жизни. Все внимательно выслушав, отец Валентин горько усмехнулся:

— Ты еще чему-то удивляешься? Лично я — давно нет. На фоне того, что творится в стране, обществе, где рядовой человек, обыватель поставлен фактически ни во что, никем и ничем не защищен, чему удивляться? Только одному: что мы еще не перебили друг друга, не исчезли вообще как этнос. Долготерпение Господне только нас и терпит — ради, может, кучки праведников, что еще по местам остались. А при нынешнем разгуле вседозволенности, бесконтрольности, безнаказанности пороков кого будут интересовать, волновать такие люди, о которых ты мне рассказал? Наоборот, нам говорят, что они ведут здоровый образ жизни: не пьют, не употребляют наркотики, заботятся о семье — своей личной и церковной, творят добро, подают руку помощи тем, от кого отвернулось общество. Что в этом плохого? Попробуй заикнуться, что это секты, тебе сразу вспомнят все, что так любит смаковать нынешняя пресса, когда берется рассказывать о нашей Церкви. А там грязи целые ушаты. Поэтому, отец Игорь, ничему не удивляйся.

— Мне кажется, отец благочинный, тут уже не удивляться нужно, а что-то делать, предпринимать.

— И что ты предлагаешь? Предположим, напишем чиновнику, который в администрации нашего района ведает вопросами церковной жизни, или даже в милицию сообщим. И что? Отреагируют? Сомневаюсь. Нас же и обвинят: скажут, что хотим оболгать нормальных людей, видим в них своих конкурентов, соперников. Спросят, чем плохим они себя проявили. Ничем? Ну, не ходят они в наши храмы, живут обособленно от остальных. И что с того? Посмотри, кто сейчас арендует дома культуры, кинотеатры, другие общественные места? Сектанты, гордо называющие себя «церквями»: «На горе», «На скале», «Последних дней», «Предпоследних дней», «Истинные», «Полного Евангелия»… На выбор, на любой вкус! И попробуй назвать эту публику сектой — сразу потянут в суд за оскорбление религиозных чувств или за разжигание межконфессиональной розни. Мы с тобой крайними и окажемся, виноватыми в том, что опорочили нормальных людей. А пресса раздует на этой теме такую истерию, что нам всем тошно будет.

— И все же, — робко возразил отец Игорь, — сидеть сложа руки, когда под боком творится неизвестно что…

— Опять спрашиваю: что ты предлагаешь? И на что надеешься? Что туда кто-то пойдет? Может, сходят, наведаются. А проку? Ноль. Да еще нашим же салом по нашим мусалам: дескать, раз вы такие заботливые, сердобольные, то и найдите им более достойное жилье, работу, деток их определите в садик, позаботьтесь, чтобы они были одеты, обуты, накормлены. Припомнят и «мерседесы», и все остальное. Им ведь кажется, что мы тут как сыр в масле катаемся, деньгам счета не знаем, паразитируем на вере народа.

Отец Игорь усмехнулся.

— Не смейся, отец, так и будет. Уже есть. Ты впервые с этим столкнулся, а у меня, поверь, опыт немалый, чутье. Будем крайними, особенно если среди той публики найдется какой-нибудь писака или жалобщик. Тогда нас с тобой обложат и жалобами, и тасканием по судам. Вспомнишь мои слова. Посмотри, сколько вокруг бродяг, бездомной публики. И кто ими занимается всерьез? Кто? А эти люди, о которых ты так встревожился, живут одной общиной, с негативной стороны себя не проявляют: ни дебошей там, ни драк, ни пьянок-гулянок, как у цыган частенько бывает, по чужим дворам и домам тоже не шастают, на чужих жен не засматриваются. Живут не так, как другие? И что с того? За шкирку — и за колючую проволоку? Взрослых в изолятор, а малышню по интернатам да детдомам? Мы с тобой, отец, тоже не от мира сего. Другие ведь нас тоже терпят, хоть кое-кто и скрипит от злости зубами. Ты молод, а я еще советское время прихватил, всякого насмотрелся и наслушался в свой адрес. Каких только ярлыков нашему брату не клеили, каких только собак на нас не вешали!

Благочинный вздохнул и, побыв немного на кухне, принес горячий чай, которым стал угощать отца Игоря:

— Попей, здесь целебные травы, нервы хорошо успокаивают.

И добавил в чашку кусочек лимона.

— Тут бы, отец, в своем доме разобраться. Такое творится, такие «чудеса», что за голову хватаешься. Об отце Василе из соседнего района слыхал?

Отец Игорь кивнул головой.

— Вот что дьявол с ним сделал! Сначала поднял всем на обозрение, возвеличил: дескать, смотрите, какой он чудотворец, подвижник, праведник, даже я боюсь к нему подступить. А потом раз — и всеобщим посмешищем сделал. Люди в ужасе, не знают, как ко всему относиться: продолжать ли ходить к нему со всех окрестных деревень, жалеть его, или бежать оттуда? В полной растерянности. Да если бы только один отец Василий. Прости, Господи, не в суд будь сказано, такое творится… Вчера семинарию окончил — сегодня уже духовник, старец. За душой никакого опыта — ни пастырского, ни чисто человеческого, житейского, а он уже пуп земли, истина в последней инстанции. Никто ему не указ, не авторитет — ни архиерей, ни благочинный, ни просто старший собрат, у которого можно поучиться уму-разуму: как общаться с людьми, как их воспитывать. Эх, что там говорить…

Он грустно вздохнул, потом встал и, выйдя в соседнюю комнату, возвратился с какой-то помятой газетой. Взглянув, отец Игорь сначала подумал, что это та самая, где писали о нем. Но отец Валентин надел очки и пробежался по страницам.

— Надо полагать, тут о твоих отшельниках пишут. Похоже на то. Газета не наша, мне ее в области дали.

Отец Игорь удивился и хотел взять газету, но благочинный начал читать сам:

— «Прозрение. Почему я разочаровалась в нынешней церкви и где обрела истинную веру». А, как тебе нравится такой заголовочек?

— Это что, о наших поселенцах? — изумился отец Игорь.

— Надо полагать, именно о них, потому что там твоя деревенька фигурирует. Хорошенькое «прозрение», сплошные чудеса. А ты волнуешься, что там и то не так, и другое не эдак. Герои! Интервью у них берут, места в газетной полосе не жалеют. Попробуй о них не то что сказать — подумать нехорошее, так тебя газетчики вмиг размажут, с дерьмом смешают, сделают антигероем. Мало нам от их плевков приходится вытираться.

— Господи, помилуй… — прошептал обомлевший отец Игорь.

— Нет, ты только послушай эти откровения:

«Наш корреспондент встретился с бывшей прихожанкой одного из православных храмов Ольгой N., которая поведала о своих мотивах разрыва с официальной Церковью и перехода в общину, своим уставом и образом жизни напоминающей первые христианские церкви, где царила духовная гармония, чистота отношений, любовь и согласие.

— Я, — говорит эта Ольга, — разочаровалась в той Церкви, к которой принадлежала до недавнего времени. То, что там происходит, уже ни от кого не скроешь: сплошная коррупция, взятки, поборы, растление духовных лиц и доверчивых прихожан, в том числе несовершеннолетних. О безобразиях, творящихся в современных монастырях, и говорить нечего. Церковь если не превратилась до конца, то уверенно идет к тому, чтобы стать самостоятельной структурой со своим бизнесом, неподконтрольным государственным органам, легко манипулируемой разными силами и партиями, особенно во время политических кампаний. Я долго искала источник истинной веры, истинного христианского благочестия и, казалось, отчаялась найти его, когда судьба послала мне встречу с удивительным человеком, ставшим добрым пастырем общины, куда я влилась на правах сестры, равной таким же сестрам и братьям…»

Отец Валентин свернул газету и отдал отцу Игорю:

— Не могу, дальше почитаешь дома сам. Мне от этих «прозрений» становится плохо.

***

Возвратившись домой, отец Игорь углубился в чтение статьи. Он читал и перечитывал, пытаясь найти в ее хвалебном, восторженном тоне хотя бы маленькую долю подтверждения тому, что увидел собственными глазами. И не находил. Не было в той общине ни духа любви и согласия, ни духа смиренной молитвы — ничего, о чем взахлеб рассказывала главная героиня очерка Ольга. Молодая, красивая, лет тридцати, полная сил и энергии, она сияла радостной улыбкой, в легком платочке, наброшенном поверх головы с аккуратно уложенной прической, олицетворяла, казалось, вершину христианского счастья. Тот же «добрый пастырь», о котором поведала Ольга, напротив, был скрыт: на фотографии он стоял обращенный к читателям затылком, закрытый к тому же неким капюшоном, напоминающем накидку монаха-схимника, из-под которой виднелись длинные каштановые волосы. Сам он стоял напротив темного проема не то кельи, не то пещеры, в ореоле пробивающегося сверху света, создающего вокруг его головы действительное подобие нимба. В комментарии под этим фото стояли слова Ольги: «Наш пастор, в отличие от церковных деятелей, очень скромный, не показывает своего тихого лика никому, кроме паствы, вверенной ему Богом. Он, как и все мы, не занимается рекламой: мы идем к Богу без тех пиар-технологий, которыми пользуются другие Церкви, а также их скандальные пастыри. Истинный Бог и Его слуги в рекламе не нуждаются…»

«Да уж, — усмехнулся отец Игорь, — скромные вы люди. Не каждому руководителю, не каждому политику дадут столько места в газете, сколько вам. Интересно, кто автор?»

И прочитал: «Олег Аверинцев».

— Аверинцев, Аверинцев… — повторил он. — Это случаем не Олежка, который со мной в параллельном классе лицея учился? Он, если память не изменяет, поступил на факультет журналистики, работал где-то на телевидении, потом, говорят, за границей. А ну-ка, ну-ка…

Он созвонился со своими старыми школьными друзьями и быстро установил, что это был тот самый Олежка, и записал его номер телефона. Уже через минуту на другом конце раздался знакомый голос:

— Игорек, я тебя сразу узнал! Привет, дорогой! Или к тебе нужно обращаться по-другому? Болтают, что ты сан принял, по духовной линии пошел. А ведь каким умницей был и в математике, и в литературе, какие надежды на тебя наши учителя возлагали. Или то все треп?

— Нет, Олежек, я действительно в сане, служу священником.

— Надеюсь, на нормальном приходе?

— Да, вполне, я очень доволен. Да и семья тоже.

— Тогда жди сегодня в гости, после работы заскочу, посидим, вспомним школьные годы чудесные. Диктуй адрес, я записываю.

— Пиши: деревня Погост, Ильинская церковь.

— Ты что, шутишь? — после паузы спросил Олег. — Разве не в городе служишь, не в нашем кафедральном соборе?

— Там хватает своих. А я служу на своем приходе, в деревеньке Погост. Есть такая…

— Да знаю, где она есть, — Олег не мог поверить отцу Игорю. — Тмутаракань. Край географии. Настоящая черная дыра. Кто туда попал — канул навеки.

— Я же не канул, — возразил отец Игорь. — И не только я: здесь люди спокон веков живут, а сейчас их даже больше стало.

— Знаю-знаю, — рассмеялся Олег. — Не так давно наш корреспондент там был, интересный материал подготовил, мы на него много откликов получили. Да можешь сам зайти на наш сайт и почитать.

— Да я без сайта уже прочитал. У меня в руках тот самый номер. Я ведь по этому поводу и побеспокоил тебя, прости.

— Кончай ты эти формальности, святой отец! Мы старые друзья, или нет?

— Конечно, Олег. Рад, что ты стал известным журналистом, нашел свое место в жизни, свое призвание.

— Ладно тебе. Выкладывай, что заинтересовало. Или хочешь высказать нам по этому поводу свое «фе»? Только ведь имей ввиду, что мы живем в свободном обществе, где каждый имеет право говорить, что считает нужным. Поэтому не ругай уж слишком, что мы подняли эту тему.

Он снова громко рассмеялся.

— Да, это ваше право и той девушки, что так откровенно обо всем рассказала. Но у меня есть свое мнение, на которое, как ты говоришь, я тоже имею право. Причем твоя корреспондент общалась только с одним человеком, а я видел больше. Поэтому мог бы рассказать правду.

— Ой, Игорек, только не надо втягивать нас в дискуссию. Мы в этой теме ни бум-бум. Подвернулся под руку интересный факт — и шлепнули. Пусть читатель сам шевелит мозгами, думает, что там так, а что не так или не совсем так. У нашего издания высокий рейтинг, своя читательская аудитория, нам лишние разборки ни к чему. Если ты с чем-то там не согласен, то у вас есть возможность отстаивать свою правоту. А нас… Прости, мы этот материал дали — и на том тему закрыли.

Отец Игорь понял, что поддержки не найдет.

— Слушай, Олег, а что тебе известно об их пасторе? Что за это за «мистер икс», даже лицо свое ясное боится людям показать?

— Да, интересная личность, — уже без смеха ответил Олег. — И не только потому, что лицо не открывает. Интересный собеседник, с мощным интеллектом. Прости еще раз, но такая неординарная личность даст фору многим вашим батюшкам. Мы ведь каждый день с разными людьми общаемся, поэтому есть с чем сравнивать. Чувствуется, что это непростой человек. А вот кто он, откуда? Они ничего о нем не рассказывают, а мы не вникаем. Кому нужно — пусть разбираются, уточняют. Для этого куча чиновников и служб существует. Наш корреспондент видел его, и то со спины. Лица своего он никому не открывает: только своим, да и то не всем, а лишь проверенным. Хотя…

Он захихикал.

— Что еще? — сразу отреагировал отец Игорь.

— Да так… У меня корреспондент работает — настоящий пройдоха. Алик Русинович. Из любой, прости меня, каки конфетку сделает. Мы им очень дорожим, не хотим никому отдавать.

— И что? Он тоже, что ли, к тем лесным братьям подался.

— Нет, ему и тут неплохо. Ты фотографию того инкогнито видел?

— А как же.

— Видел вокруг его головы свечение?

— Солнце, похоже, сверху.

— Да, солнце. Наш Алик-«чудотворец» поймал это солнышко на стеклышко, а потом направил свет на твоего «мистера»: там, говорит, непроглядная темень, да и он во всем темном. Все равно, что фотографировать черную кошку в темную ночь на куче угля-антрацита. Короче, нашелся кусок битого стекла, с его помощью поймали свет и сфокусировали на лицо того нелюдима, а наш кудесник Алик щелкнул.

— И что? В чем фокус?

Олег вздохнул и опять засмеялся:

— Эх, святые отцы, ни фантазии у вас, ни полета мысли. В стекле-то осталось что?

— Что? — никак не мог понять отец Игорь. — Солнце, наверное.

— Да, солнышко. Но и физиономия «мистера икса» тоже засветилась. Наши ребята потом ради спортивного интереса посидели, покорпели, «потопили» картинку хорошенько и вытянули все, что нужно. Мы ее, конечно, никуда не дали, договор дороже денег, а тебе, как старому другу, могу скинуть.

— Ты серьезно?

— Игорек, мы же не пацаны, чтобы шутить. Я попрошу своих ребят, они тебе на мобилу быстренько сбросят, а ты уже сам перетащишь в компьютер. Компьютер-то есть? Сидишь в этой дыре, как… Слушай, может, у тебя проблемы какие? Ты только скажи, у нас везде связи, свои люди, в том числе и в ваших кругах. Кого-то попросим, кому-то дадим…

" — Не нужно никого ни просить, ни тем более кому-то давать. Жду обещанные фотки. И спасибо тебе. Ты все же адресок мой черкни у себя. Авось пригодится?

…Не прошло и получаса, как отец Игорь смотрел на присланные фотографии таинственного человека, не желавшего показывать никому из непосвященных свое лицо. Он всматривался в его глаза, в которых светилось… Нет, не отражение ясного солнечного дня, а злоба самой преисподней, восставшей на того, кто дерзнул нарушить запрет и заглянуть в ее мрачные глубины. Казалось, что сейчас не он смотрел на фотографию, а тот, кто был там, смотрел на отца Игоря: немигающим взглядом, пристально, пытаясь проникнуть в самые потаенные уголочки его души.

«Как он непохож на того старца, которого открыл мне Господь, — думал отец Игорь, вглядываясь в незнакомца. — И как все это непохоже на то, что я увидел у него, почувствовал, испытал, чему научился… Какие два разных отшельника…»

В смотревшем на него лице соединились тонкие черты европейца и восточного аскета: оно было худощавым; морщина над переносицей выдавала в нем волевого, сильного человека; сдвинутые брови говорили о решительности характера. На вид ему не было больше сорока лет. Под накидкой вились длинные густые темно-каштановые волосы, рассыпающиеся по плечам. Борода аккуратно стрижена, ровная и ухоженная. Но взгляд, взгляд… Это было главное на фотографии! Глаза смотрели не куда-то в сторону, а именно в объектив камеры того пройдохи Алика, решившего перехитрить хозяина встречи. Он смотрел прямо в объектив — смотрел глубоко осмысленно, зная, что его снимают, и не препятствуя этому, а, наоборот, передавая заложенной в этом взгляде энергией то, что хотел сейчас сказать отцу Игорю. Да-да, отец Игорь чувствовал, что этот взгляд был адресован не кому-то, а именно ему, бросившему вызов их общине, их духовным идеалам, их тайнам…

— Вот и познакомились, «мистер икс», — тихо сказал отец Игорь, отрываясь от пристального взгляда нового таинственного отшельника. — Вот и познакомились…

Он понимал, что главное их знакомство было еще впереди. Неизбежно.

Беженцы

Слова, сказанные Полине наедине, отец Игорь повторил во всеуслышание, обращаясь ко всем после воскресной Литургии. Доверчивых людей хватало. Да и как было не верить Полине, столько всего повидавшей, прочитавшей, объездившей стольких людей, которых она почитала святыми прозорливыми старцами? Многим казалось, что она сама уже стала носителем нечто большего, чем то, что они видели у себя в храме за каждым богослужением, слышали в наставлениях батюшки. Им казалось, что все, о чем взахлеб рассказывала Полина, было куда интереснее и загадочней церковных богослужений, к которым все давно привыкли. Народ наш вообще падок на «тайну».

Поэтому охтоников послушать ее советы не убавлялось, как и рвавшихся вместе с ней к хуторянам, чья жизнь была окутана таинственной завесой. Но не прошло и недели с того дня, как отец Игорь побывал у поселенцев, не успел он еще отойти от своих впечатлений, собраться с мыслями, как странные хуторяне снова дали о себе знать. Они сами постучались в дом батюшки.

Елена, хлопоча на кухне, первой услышала лай дворовой собаки, рвавшейся с цепи на калитку, а потом увидела трех женщин, одетых в лохмотья.

«Нищие, что ли?..» — подумала она, выглянув в окно.

— Последи за молоком, чтобы не убежало, — крикнула отцу Игорю в соседнюю комнату. — Там странницы какие-то стоят, приглашу в дом, покормлю.

И пошла загнать собаку, чтобы отворить калитку.

Когда отец Игорь вышел навстречу гостьям, то не смог удержаться от удивления:

— Кто вы, рабы Божии? Откуда и куда путь держите?

Перед ним стояли три изможденные женщины, в чьих глазах было все: и животный страх, и надежда, и свет, и мрак. Сколько им было лет? Можно было дать и тридцать, а можно и все шестьдесят. Лица их были серыми, землистого цвета, с печатью терзавших болезней, немощей, каких-то изнурительных трудов. Из-под темных накидок виднелись волосы: у всех почти седые, грязные, давно немытые, слипшиеся. И то, во что они были одеты, трудно было назвать одеждой: полуистлевшая ткань, какая-то грубая мешковина, из которой было пошито это одеяние, покрывала трясущиеся от страха и холода тела — такие же грязные, в многочисленных язвах, кровоподтеках, следах побоев, укусах. Увидев на столе приготовленную для них еду, они едва не лишились чувств, не отрывая от нее свои горящие взгляды.

Благословив трапезу, отец Игорь помог им рассесться, а сам вышел, не в силах смотреть, с какой жадностью они набросились на еду, вырывая друг у друга куски хлеба.

— Господи, помилуй… — ужаснувшись, прошептал он, не решаясь ни о чем расспрашивать.

Странно, но лицо одной из этих женщин показалось ему знакомым. Причем, казалось, что он знает ее с недавнего времени, а вот откуда — не мог понять. Даже не столько ее лицо, а вот эта родинка над верхней губой, словно последнее прикосновение кисточки художника, решившего ею увенчать свое творение. Отец Игорь сел за рабочий стол, где лежали его служебные книги, богословская литература, разные записи. Там же лежала и свернутая газета с откровениями о радостной жизни поселенцев. Он механически снова раскрыл ее — и сразу вспомнил незнакомку: это была Ольга! Несомненно. Вот она на фотографии в газете, с той самой родинкой: радостная, счастливая. И вот она на кухне: с той же родинкой, но удрученная, загнанная, запуганная, голодная — ни тени от той красы и того радужного состояния, которым сияет на снимке. Она!

Подождав, пока гостьи поедят, отец Игорь снова вышел к ним и, удержав их за столом, сел рядом.

— Мы пойдем… пожалуй… — выдавила одна. — Спаси вас Господь…

Они поднялись.

— Может, я пойду с вами? — осторожно спросил отец Игорь. — Вам нужна помощь.

— Нет… мы…

Все трое направились к двери, и в это время шедшая сзади, похожая на Ольгу, сильно качнулась и схватилась за дверной косяк, став падать. Отец Игорь и стоявшая рядом Елена сразу бросились к ней, не дав упасть на пол, а потом осторожно помогли добраться до дивана. Пока отец Игорь давал ей ватку с нашатырем, Лена быстро побежала в соседний дом, где жил их местный фельдшер. Возвратившись вместе, они тоже подошли к незнакомке, которая понемногу начинала приходить в себя.

— Откуда она? — удивился фельдшер. — Это же, простите меня, настоящий узник Бухенвальда или Освенцима! У нее полное физическое истощение. У вас есть немного красного вина?

Елена открыла дверцу буфета и, налив в чашку кагора, подала фельдшеру. Тот подержал ее немного над горящей газовой горелкой, давая слегка нагреться, а потом поднес к губам лежавшей женщины.

— Ну-ка, голубка, открой свой ротик… Теплый кагор — это проверенный способ вернуть организму силы. Давай, давай, давай… За папу, за маму, за Родину, за… Вот так, вот так…

И глоток за глотком заставил все выпить. Женщине действительно стало лучше: она открыла глаза, на щеках появился легкий румянец. Она вздохнула и прошептала:

— Спаси вас Господь… Только нам надо…

— Я лучше знаю, что вам надо сейчас в вашем положении, — остановил ее фельдшер. — Вам нужен полный покой, тепло, нормальная пища, а уж потом решайте сами.

— В самом деле, — отец Игорь обратился к стоявшим рядом ее спутницам, — места хватит, чтобы разместить всех, а утром, подкрепившись и отдохнув, сможете идти дальше. Послушайте меня и фельдшера, коль пришли сюда.

Переглянувшись, те молча кивнули головой в знак согласия.

Они просидели до поздней ночи, когда, отдохнув, помывшись и приведя себя в порядок, одна из них, та, что упала в голодный обморок, стала неспешно рассказывать о себе.

— Меня зовут… — начала она.

— …Ольга, — улыбнулся отец Игорь. — Мы немного знакомы. Вернее, я с вами.

Она удивленно взглянула на него, а отец Игорь показал ей газету с интервью и фотографией.

— Тогда мне будет легче обо всем рассказывать, раз вы догадались, откуда я и мои сестры. Простите, но я не знаю их имен. Да и свое почти забыла… Там у нас нет имен. Как у Ангелов. Только «братья и сестры».

— А как же зовут вашего «архангела»? Не знаю, кем он доводится вам: наставником, пастором, учителем, гуру?

При упоминании об этом таинственном человеке все трое в страхе поднялись, готовясь немедленно уйти, но отец Игорь удержал их.

— Не надо, прошу вас.,. — прошептала Ольга. — Это наш старец. А имя его открыто лишь тем, кто достиг высокого уровня духовной жизни. Господь тоже открывал Свое имя не всем. И не сразу, а лишь испытав человека.

— Но ведь ваш старец — не Господь, — возразил отец Игорь.

— Прошу вас, не надо. Я сама постараюсь рассказать о нашей жизни так, как поняла ее. И как… разочаровалась в ней.

Отпив теплого сладкого чая, настоянного на травах, Ольга понемногу начала свой рассказ.

— Наверное, вы сильно удивитесь, но впервые я услышала об этих людях в нашем храме. Открыто. И чем больше о них узнавала, тем сильнее меня тянуло туда: хотелось пообщаться, помолиться с ними, подышать их духом…

— Этому-то как раз я и не удивлюсь, — усмехнулся отец Игорь, вспомнив, с каким восторгом рассказывала о новых поселенцах-хуторянах Полина и с каким интересом слушали ее другие.

— Да, но дело в том, что батюшка, к которому мы ездили, были у него в послушании, считали своим духовным отцом, совершенно не ограждал, не осуждал нашего общения с теми людьми. Он сам вел строгий образ жизни, ему были открыты многие тайны духовной брани, даже загробной жизни, пока он… пока с ним…

— Как же звали вашего наставника? — насторожился отец Игорь. — Случаем, не отец Василий из соседнего района?

Ольга молча кивнула головой и продолжила:

— Многие прихожане нашего городского храма стали ездить к нему в деревню, когда узнали, что там появился необыкновенный батюшка, хоть и простой, и не слишком грамотный и образованный. В городе таких не было. О нем говорили, как о большом молитвеннике, даже аскете, пока он… Ну, вы знаете эту историю…

— Знаю, — вздохнул отец Игорь. — Одно только не знаю и не могу понять: чем вам не нравился тот священник, к которому вы ходили в городе? Чем вам не угодил? Безобразничал, гулял, деньги с вас брал? Почему вы пошли со своего прихода?

— Нет, что вы… Отец Михаил у нас давно служит, его все знают как человека очень порядочного и скромного. К нему лично мы ничего не имели, но только у него, как бы вам сказать…

— Скучно было? — улыбнулся отец Игорь.

— Да, все однообразно, монотонно: служба за службой, проповедь за проповедью… Обыденно: с чем пришли в храм — с тем и ушли. Каждый сам по себе, сам в себе: свечку зажег, перекрестился, постоял — и по своим домам. Ни ты никому не нужен, ни тебе никто. Каждый сам по себе и каждый сам за себя. Простите, что говорю вам об этом, но я работала детским воспитателем в интернате, поэтому знаю, как важно общение между людьми, доверие между ними, не говоря уже о тепле человеческих отношений и таких высоких чувствах, как любовь. Какая там любовь? Никому не было интереса, если у кого-то из наших прихожан случалась беда: один тяжело заболел, лег в больницу, другой потерял кого-то из родных и близких, третий нуждался просто в помощи, утешении, сочувствии. Мы даже не знали об этом: знали лишь те, кто сбивался в кучки, шушукался между собой, собирался после службы дома, давал друг другу что-то почитать, послушать, посмотреть. Я сама в тот период находилась в сложной ситуации, нуждалась и в добром слове, и в поддержке: у меня не сложились отношения в семье, она на глазах разваливалась, возникли проблемы на работе.

Батюшка тоже не настаивал на том, чтобы приходская жизнь была оживленной, интересной, насыщенной не только службами, но и простым человеческим общением. Отцу Михаилу, видно, хватало своих домашних забот. А нам хотелось жить той жизнью, о которой читали: как жили первые христиане, подвижники, исповедники, зажигавшие своей верой, любовью окружавших их язычников. Нам внушали, что мы большая христианская семья, где все должны заботиться друг о друге, на деле же все было совершенно по-другому: сплошной эгоизм, черствость, равнодушие, высокомерие, чванство, самоуверенность в том, что мы и есть «самые-самые», Богом избранные, почти святые — ну точь-в-точь, как у фарисеев, которых обличал Христос. Признаюсь, в какой-то мере мы даже завидовали сектантам, которые, как нам казалось, жили одной семьей, одним духом любви: вместе собирались на свои молитвенные собрания, вместе куда-то ездили отдыхать, проводили различные благотворительные мероприятия, работали с детьми, молодежью, использовали социальные сети Интернета, любую возможность для своей проповеди, давали концерты, шли к бездомным, нищим, в неблагополучные дома, рассказывали им о Христе, раздавали свои брошюрки и листовки… Некоторые из наших православных по этой причине и пошли в секты, поверили им.

Да, мы понимали, что это были сектанты, большинство из нас туда не тянуло, но жили они по-другому, не так, как мы: безразлично друг к другу, скучно, обыденно, словно отбывая повинность перед Богом, в Которого верили. Да и верили так же слабо, вяло, больше по инерции, традиции: дескать, Ты, Господи, где-то там далеко, а я здесь, со своими повседневными делами, заботами, суетой. Вот тебе, Боже, моя свечка, вот тебе поклончик, денежка в ящик — я пошла себе дальше, а Ты позаботься обо мне, грешной… Да и какое у нас было общение с Богом? «Исцели от болезни, дай здоровья», «помоги погасить кредит в банке», «помоги дочке найти богатого жениха-бизнесмена и выйти за него замуж», «дай хорошую зарплату»… Вот и все просьбы к Богу. Ничего духовного. Пришли на службу, каждый схватил свой кусочек «благодати», как мыши хватают сыр — и ходу назад. Так мы и жили, пока я не встретила отца Василия.

— К моменту этой встречи и близкого знакомства у него побывало немало наших прихожан, в основном женщин. Чем нравился им батюшка? Простой, общительный, заботливый. В ту деревню из города многим не с руки было добираться, так он людей сам встречал у железной дороги, куда прибывала электричка, и у автобусной остановки на трассе. А потом, после службы, всех покормив, каждому уделив внимание, так же развозил на своем стареньком «бусике». Прихожанам нравилось его заботливое, чуткое отношение. Ну и что с того, что он был без духовного образования? Зато много читал, работал над собой, собрал библиотеку духовной литературы. Люди свозили к нему все, что им давали в паломнических путешествиях по святым местам: целые кипы журналов, книжек. Он сначала читал сам, а потом рассказывал другим, наставлял. Да, он служил не в шумном городе, а в глухой деревне. Зато сколько мы ощущали тепла, заботы о себе, чувствуя, что кому-то нужны, что наши молитвы тоже востребованы миром. Было впечатление, что мы находимся уже не на грешной земле, а оторвались от нее, где-то на небе, рядом с Ангелами.

Особенно нравилось всем, когда отец Василий рассказывал о чудесах в своей жизни и в жизни тех людей, которых хорошо знал. А знал он многих старцев, часто к ним ездил, советовался, брал благословение на разные дела. Побывает у них, возвратится и рассказывает нам о грядущих временах, бедах, испытаниях. И страшно было о том слушать, и интересно, потому как верили мы, что с таким наставником, таким пастырем, как наш отец Василий, нас ни один враг не одолеет, никакие электронные паспорта, коды — ничто. Он так и заверял: «Мы и есть то малое стадо, которое Господь обещал хранить и не давать в обиду. Все вокруг погибнут, а мы спасемся!» А когда в нем проявилась сила изгонять нечистых духов, то никто не сомневался в том, что Господь наделил отца Василия особой благодатью. Я до сих пор не могу понять, как же его враг подловил, что он… так…

— Как подловил? — отец Игорь взглянул на Ольгу. — А как враг берет неприступную крепость? Когда видит, что взять прямой атакой, штурмом ее не получается, тогда ищет, потом находит слабое место, брешь; если ее нет, то делает подкоп или засылает людей, усыпляющих бдительность стражи. Как только там приняли этих вражеских лазутчиков, диверсантов за своих — считай, что крепость взята: без всякого боя, штурма, стрельбы, а тихо, почти незаметно. Так произошло и с вашим батюшкой: ни он не заметил, ни вы, как в его крепость прокрался враг.

— Вы хотите сказать, что… — Ольга недоуменно посмотрела на отца Игоря.

— Не я, а вы хотели рассказать, почему ушли оттуда, где вам было так хорошо и радостно, — отец Игорь кивнул на лежавшую на столе газету.

И та продолжила:

— Там действительно было неплохо, пока…

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Туда ведь я тоже пошла не сразу. Разговоры среди наших прихожанок шли давно об отшельниках, поселившихся в здешних краях. Не то монастырь, не то поселение добровольных изгнанников, которые, как и мы, готовились к последним временам. Но в отличие от нас, еще живших в миру, те решили порвать все связи с миром и поселиться обособленно, своей коммуной, колонией: ни паспортов, ни идентификационных номеров, ни удобств, ни хлопотного домашнего хозяйства, ни начальников, ни подчиненных — все одна семья. Даже от имен своих они отказались, подражая во всем ангельскому миру и тем святым отшельникам, которые здесь когда-то жили. Говорят, последний из этих святых людей открылся одному молодому батюшке, который тоже служит в этих местах. Или служил. Вы, случайно, не знакомы с ним?

— Немного, — отец Игорь спрятал улыбку.

— Говорят, что последний отшельник заповедал не оставлять его подвига и тех святых мест, где он жил, потому что они станут последним рубежом, куда не посмеет ступить нога антихриста.

— Кому же он заповедал это? — осторожно спросил отец Игорь. — Уж не тому ли молодому батюшке, которому открыл свою тайну? Может, тот что-то напутал?

— Нет, не напутал. Отшельник передал свой завет нашему…

— Отцу Василию?! — изумился отец Игорь.

— Нет. Он передал ему тому, у кого тоже нет имени… Вернее, оно открыто лишь для тех, кто посвящен в тайну семьи новых отшельников.

— Как же он ему передал, когда старец открылся только батюшке?

— Он передал свой завет… в духе. Простите, я не знаю всего, для меня это слишком сложно, но так говорят: последний отшельник открылся в духе человеку, который должен был привести сюда наследников его подвига и его жизни.

— А какое отношение ко всему этому имел отец Василий?

— Самое непосредственное. Он положительно отзывался об этих людях. Даже, насколько я знаю, сам бывал у них, общался с ними, молился. Иногда они появлялись в нашей церкви, чтобы причаститься, но сразу возвращались к себе, ни с кем не вступая в разговоры. Поэтому батюшка тоже не запрещал навещать хутора, где поселились новые отшельники. Мы носили им кое-какую еду, теплую одежду, хотя они от всего отказывались и не принимали от нас никакой помощи, уповая во всем только на помощь свыше.

Что пленило лично меня в этих людях? Искренняя, как мне казалось, совершенно детская вера в Бога и такие же искренние отношения между собой: ни кокетства, ни лукавства, ни зависти, ни злобы, ни высокоумия — только любовь и согласие, любовь и уступчивость во всем. И, конечно же, строгость, аскетизм, о котором я читала в житиях святых. Глядя на них, я была убеждена, что по милости Божией наконец-то встретила настоящих христиан — людей не от мира сего, посвятивших себя без остатка служению Богу и друг другу. Когда они садились за трапезу, то даже ели так, как было открыто кому-то в видении: каждый кормил того, кто сидел рядом. Это была одна семья: крепкая, дружная, смелая перед теми вызовами, которые бросала жизнь. Да, детишки их не ходили в школу, не были в интернатах. «Ну и что? — думалось мне. — Чему они там научатся? Курить, пробовать наркотики, материться, драться, воровать, развратничать? Лучше уж тут, в чистоте, молитве, покое. Все равно последние времена настали. Кому сегодня нужны знания детей, их таланты, способности? Никому!»

***

— Я и не заметила, как быстро и легко, без всякого принуждения сблизилась с этими людьми, и уже не представляла себе жизни без общения с ними. Они тоже чувствовали мое расположение к ним, и когда старшая сестра предложила мне поселиться у них, я без долгих сомнений согласилась. Дома меня не держало ничто: муж к тому времени ушел к другой женщине, своих детей у нас не было, мама жила с моей сестрой далеко отсюда. Я продала свою квартиру и перевела всю сумму — довольно крупную в иностранной валюте — на банковский счет, который мне указали. Таково было одно из обязательных условий жизни в общине: каждый обязан, по слову Христа, продать свой дом, свое имущество и все раздать нищим. Нам постоянно напоминали евангельские слова: «Нет никого, кто оставил бы дом, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради Меня и Евангелия, и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат более домов, и братьев и сестер». Тот банк, куда поступали суммы, обеспечивал малоимущих и нуждающихся в помощи людей — так нам говорили. Я не могла не верить, потому что находилась в таком радостном, возвышенном эмоциональном состоянии, на таком подъеме, что меня совершенно не интересовали ни деньги, ни другие чисто материальные заботы. Мне хотелось кричать на весь белый свет о своем счастье, делиться с каждым человеком тем, чем была переполнена моя душа. И в такой эйфории я, по согласию со старшими братьями и сестрами, вышла на своих друзей, которые обслуживали информационные сайты, а уж те свели меня с газетчиками, которым я обо всем рассказала и даже пригласила их в гости, чтобы они все смогли увидеть сами.

Ольга кивнула на раскрытую газету.

— Может, этого не нужно было делать. Не знаю. Мне никто не препятствовал. Без разрешения и ведома старших у нас ничего не делалось. Контролировались даже мысли, желания, малейшие движения души: мы обязаны были каждый вечер, перед тем, как отойти ко сну, открывать себя старшей сестре, матушке. Нас приучали рассказывать абсолютно обо всем: что мы думаем о себе, о других, о наших наставниках, даже тайные желания, мысли, в том числе плотские… Каждому, кто приходил в общину, поначалу делалось некоторое послабление от общих правил и устава, по которому жила семья. Нам давали, по слову пророка Давида, вкусить Бога, почувствовать, «яко благ Господь». Но мы сами рвались к тем подвигам, которые совершали на наших глазах более опытные братья и сестры: они могли не спать по нескольку ночей, бодрствовать и беспрерывно молиться, изнурять свою плоть нещадным постом, морить себя голодом, ходить изможденными от земных поклонов, стояния на холодной земле и камнях… Перед нами были живые подвижники, отшельники. Нам хотелось побыстрее окунуться в их жизнь. И нас «окунули»…

Ольга тяжело вздохнула, собираясь с мыслями, чтобы продолжить свой рассказ.

— Я уже сказала, что до того, как попасть сюда, работала детским воспитателем и поэтому знаю психологию. Я вообще была когда-то увлечена этой наукой, много читала, проходила подготовку на различных курсах, где осваивала техники управления собой и другими людьми. Опираясь на эти знания и собственный опыт, могу сказать, что за внешней жизнью нашей общины, так называемой семьи стоят очень тонкие психологи, манипуляторы сознанием, которые за короткое время совершенно лишают попавшего к ним в доверие человека не только всего материального, а вообще всего: собственной воли, собственных мыслей, собственных желаний. Все, что было внутренне нашим, принадлежало нам, против нас же и обращается. Нас учат ненавидеть себя, свою жизнь, каждую клеточку своего собственного «я», всех, кто не с нами, тоже ссылаясь при этом на слова Спасителя: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником». И мы ненавидим… Жесточайшим постом, многочасовыми монотонными молитвами, больше похожими на медитацию, чем на молитву, нас доводили до полного исступления ума: у нас исчезает понятие времени, пространства, многие впадают в состояние транса, им открываются разные видения из потустороннего мира, что объявляется старшими наставниками как знак особой благодати, особого благоволения свыше. Были случаи, когда у некоторых начинала людей сочиться кровь на руках, ногах, по всему телу — что-то вроде известного католикам явления стигматы. В этом состоянии люди совершенно отказываются от еды, воды, предают себя на голодную смерть… Среди них бывают даже маленькие дети, которые умирают на глазах родителей, испытующих при этом не скорбь, а радость: они верят в то, что души детей пополняют ряды светлых Ангелов перед Страшным Судом. Тем, кто осмеливается хоть немного нарушить установленные порядки, следовали наказания, даже телесные: непокорных бьют плетьми, морят голодом, мужчинам ногами отбивают плоть, на несколько суток лишают сна, сажают в «преисподнюю» — так называли глубокую холодную яму, где держат без света, одежды, воды, пищи, пуская туда голодных крыс… Каждый из нас должен ощутить собственную неполноценность, никчемность перед «спророком», который стоит над нашей общиной. А ему тем временем приносили икру, семгу, балыки, ананасы и другие дорогие деликатесы — я это видела сама — и только потому, что он считается «совершенным» среди нас.

Она закрыла лицо руками, вспомнив какие-то картины.

— Почему вы, человек с образованием, психолог, воспитатель, смогли дать себя обмануть? — тихо спросил отец Игорь.

— Не знаю… — прошептала Ольга. — Ничего не знаю… Мне самой нужна помощь опытного психолога, психиатра, потому что моя психика сильно надломлена, покалечена. Я уже никогда не буду здоровым, полноценным человеком. Как и мои сестры…

Она кивнула в сторону сидевших рядом с ней женщин, не проронивших за весь вечер ни слова. Они были похожи на зверьков: загнанных, голодных, до смерти запуганных.

— Они тоже ходили к отцу Василию, и он благословил нас принять в общине «ангельский» образ.

— Почему же он не благословил вас в монастырь? Почему вы сами не подумали об этом, коль возникло желание уйти из мирской жизни?

— Нам говорили, что настоящих, истинных монастырей уже не осталось. Есть лишь подобие колхозов, трудовых коммун, где монахи или монашки занимаются хозяйством, стройками, сбором денег — всем, чем угодно, только не молитвой. Когда я некоторое время жила послушницей в одном из монастырей, меня тоже благословляли ездить, ходить повсюду и выпрашивать у сердобольных людей милостыню. И я не выдержала этого позора, ушла.

Ольга снова вздохнула, опустив голову.

— Я разочаровалась во всем: в личной жизни, в церковной, в том, как мы живем, лицемерим друг другу, возносимся над другими людьми, над верами… Теперешняя церковная жизнь совершенно непохожа на ту, какой была раньше, о чем я читала в житиях, в книгах. Может, я ошибалась, что-то идеализировала, ждала большего, но я совершенно разочаровалась и в Церкви, и в монастырях, и в батюшках, и в людях…

— А теперь? — отец Игорь внимательно слушал свою собеседницу.

— А теперь я разочаровалась и в жизни отшельников, которую выбрала.

— Куда же теперь?

— Куда? — грустно усмехнулась Ольга. — Только не назад. Там не прощают измены. Не простят и нам. Теперь мы изгои, беженцы, отщепенцы…

Она заплакала. Успокоившись, закончила свой рассказ:

— Хочу вам сказать, что там затевается что-то страшное. Не знаю, что именно, но всех людей готовят… к смерти.

— Как это к смерти? — насторожился отец Игорь.

— Ничего не знаю, простите. У меня предчувствие большой беды, трагедии. Людям внушают мысль о грядущей смерти. Нет, не о грядущем Страшном Суде, а именно о добровольной смерти, как жертвоприношении, или как исходе в вечность. Говорят, что на то есть повеление свыше, и что Бог ожидает от нас особой жертвы, такой, как Он испытывал любовь Авраама, повелев ему заколоть родного сына Исаака. Людей тоже готовят к такой жертве…

Все трое поднялись, готовясь уйти.

— У меня есть адрес, где нас ждут и готовы укрыть, пока все не… Я открою его вам позже. Простите…

Уже в дверях Ольга остановилась и прошептала отцу Игорю:

— Не знаю, поможет ли вам это, но нашего старца близкие ему люди называют «новым Моисеем». Он готовит исход людей. Ему так было открыто. Но этот исход будет очень страшным…

Новый Моисей

Пообещав прийти домой пораньше, отец Игорь снова задержался, уступив просьбам прихожанки, которая привела в храм своего племянника Юру. После вечерней службы они втроем пошли к ней в гости: немного почаевничать. Но это «немного» уже в который раз закончилось глубоким вечером.

Об этом парне отец Игорь слышал давно. Родная тетка осталась ему вместо матери, когда та умерла в самом расцвете сил. И умерла-то, можно сказать, от пустячной царапины на ферме. Сначала не придала ей никакого значения, а когда врачи поставили заражение крови, схватилась за голову, да было поздно. Так и ушла, оставив сиротой единственного сына: бесшабашного деревенского парня, гуляку, драчуна, без которого не обходилась ни одна местная потасовка. Вся близкая родня махнула на него рукой: дескать, из непутевого никогда не выйдет ничего путного. Да ошиблись. Призвали Юрку-кулачка, как его звали в деревне, сначала на службу в армию, а прямо оттуда предложили учиться в специальной школе силовиков, где пригодились бойцовские качества его неуемного характера. Приехал он в родную деревню даже не прежним забиякой и драчуном, а почти офицером: серьезным, видным, статным — одно загляденье. Чтобы получить офицерские погоны, ему оставалось отправиться в командировку — как раз в те неспокойные места, которые не сходили с ленты новостей. И хоть открытая война, массовые боевые столкновения и уличные сражения там закончились, до настоящего мира было еще далеко: в горах прятались вооруженные люди, не желавшие сдаваться новым властям, из-за чего те стремились как можно быстрее расправиться с непокорными соплеменниками. Для этого и командировали на самые опасные операции отряды бойцов, прошедших соответствующую подготовку и выучку. В один из таких отрядов и попал Юрий Марахин.

Узнав об этом, родная тетка стала сильно горевать и плакать. Командировка на верную смерть! И отказаться нельзя: присяга есть присяга, стыдно перед боевыми друзьями за чужие спины прятаться, «отмазываться», лишь бы получить приказ в более спокойное место. Не таков был Юркин характер.

— Зачем туда наших ребят посылать? — сокрушалась тетка Нюра, собирая племянника в опасную дорогу. — Мало, что ли, матерями слез выплакано над цинковыми гробами? Мало, что ли, на своей земле войн было, чтобы еще в горах наводить свои порядки? Разбирались бы там сами между собой.

И опять в слезы… Видит: ими делу не поможешь, приказ есть приказ, а племянник — человек подневольный.

— Юрочка, — начала она тогда уговаривать его, — ты хоть поясочек этот возьми.

И положила ему в сумку пояс с 90-м псалмом.

— Это «Живые помощи» — молитва такая от всех бед. С ней твой дед покойный всю войну от звонка до звонка прошел, смерть косила его боевых друзей, а деда Никиту Господь сохранил, лишь царапинка на шее от осколка осталась. И ты возьми, носи с собой, без нее ни шагу. А как пошлют на опасное задание, то читай. Выучи наизусть, чтобы другие не подсмеивались, и про себя читай. Ты ведь крещеный мальчик, значит, есть у тебя Ангел-хранитель.

А Юрке все эти теткины просьбы — одна потеха. Хоть был крещен, но дорогу в храм Божий не знал: скучно ему там было, неинтересно, тоскливо. На улице среди своих ровесников куда веселее. Таким и вырос, да еще подшучивал над родной теткой, каждое воскресенье тащившей его на службу в церковь.

— Колдушка ты, теть Нюр, — отмахивался он, когда малость повзрослел, — и подружки твои — такие же колдушки. «Бу-бу-бу, бу-бу-бу…»

И на этот раз отшучивался, отказавшись наотрез брать поясок с молитвой.

Собрали их на военном аэродроме, посадили на транспортный самолет — и в те самые горы. Тетка лишь успела перекрестить племяша на дорогу. Черные мысли ей в голову так и полезли, так и полезли… А на другой день Юрка снова стоит у ее порога: говорит, поднялась на подлете к горам сильная буря, самолет развернули назад и посадили на той же базе, откуда взлетали. Отпросившись у начальства, Юрка решил навестить родной дом и теперь уже взять тот заветный поясок: что-то, видать, шепнуло ему послушать тетку.

На сей раз добрались на место без приключений. Главные приключения начались уже в горах. Юрка сразу попал в отряд, который отправили в разведку по следам скрывавшейся вооруженной группировки. По имевшимся оперативным данным, ее оставалось лишь «захлопнуть»: взять в окружение и уничтожить. Приказ был выходить ночью, до рассвета.

Тут и вспомнил Юрка о пояске со спасительной молитвой, который сунула ему тетка Нюра. Достал и при свете фонарика, в палатке, пока никого рядом не было, начал читать: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна. Плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися…». Прочитав несколько раз, перекрестился, потом бережно свернул и положил поясок во внутренний карман — возле самого сердца. А там подоспело время выходить в разведку.

Разделились на три группы. В той, в которой шел Юрка, было еще четыре человека, вместе с командиром, уже имевшим боевой опыт в здешних опасных местах. Он и повел группу в сторону ущелья, на дне которого шумела горная речка. Не прошли и половины намеченного пути, как командир первым подорвался на «растяжке», а за ним легли остальные. Командир и радист, шедший следом, погибли на месте, снайперу оторвало ногу, еще одному бойцу разворотило живот: пока подоспела помощь, он тоже скончался от потери крови. Лишь Юрка отделался царапиной от осколка: точь-в-точь на том же месте, что и у покойного деда Никиты.

***

После этой истории он твердо уверовал в Бога и Его силу. Возвратился из служебной командировки другим человеком, даже родная тетка не поверила: сразу пошел в храм, ни «колдушек» от него, ни других прежних шуток над верующими людьми уже никто не слышал.

И теперь он сам рассказывал отцу Игорю о своей судьбе, о той страшной войне, о всем, с чем пришлось столкнуться, пережить, испытать и, в конце-концов, прийти к вере.

— Погощу немного — и назад, — завершил он свой рассказ.

— Снова в горы? — грустно улыбнулся отец Игорь.

— Нет, у меня уже есть назначение служить на границе, там тоже нужны специалисты нашего профиля. Закончу учебу, получу погоны и…

— …и женюсь, — обняла его тетушка. — Обязательно сначала женю тебя, а уже потом, как пели когда-то: «Дан приказ ему на запад».

— Я еще месячишко здесь отдыхать буду, у меня отпуск большой, так что будет какая нужда — обращайтесь, поможем, — он проводил отца Игоря за ворота.

— Спаси тебя, Господи, Юра, — тот благословил его, обняв на прощанье. — Наша война, наша брань, как учат святые апостолы, не против плоти, а против духов злобы поднебесной. Поэтому тут нужна другая подготовка, другие средства и методы — не как в горах. Хотя в духовной жизни хватает своих засад, своих «боевиков», «растяжек» и, соответственно, жертв.

— Вот и говорю: вдруг наша помощь понадобится?

— Тогда непременно позову, — отец Игорь еще раз крепко обнял его.

***

Он шел, освещая фонариком узкую дорожку, сбегавшую вниз к небольшому скрипучему мостику через почти высохший ручей. Лишь весной, после таяния снегов да обильных ливней он наполнялся водой, разливаясь вширь, а в эту пору еле струился между зарослями камыша и другой болотной травы, где водилось несметное количество жаб, устраивавших по вечерам свои громкие «концерты» на всю деревенскую округу.

Вдоль берегов ручья росли густые ивы, а уже за ними начиналась улочка, где стоял дом батюшки. Посветив фонариком на циферблат часов, отец Игорь охнул: было почти десять вечера.

«Да, засиделся», — вздохнул он, вспомнив, что его ждала еще куча разной недоделанной домашней работы.

Он быстро перебежал через мостик, войдя в густую тень свисавших ветвей ивы. И, уже пряча фонарик в карман, вышел на свет уличных фонарей, как вдруг услышал за спиной хрипловатый голос:

— Мир вашему дому…

Отец Игорь снова вытащил фонарик, чтобы осветить черноту, но услышал:

— Не нужно… Это лишнее…

Теперь черный силуэт появился прямо перед ним, словно материлизовался из мрака:

— Мир вашему дому.

И опять исчез, растворился, чтобы через мгновение обозначиться силуэтом чуть поодаль справа:

— Мир вашему дому…

«Что происходит? — мелькнуло у отца Игоря. — Что это? Мираж, призрак, наваждение?»

— Нет, это реальность, в которую вы не верите, — ответил на его мысли хрипловатый голос. — Вы слишком рациональны. И для вас разговоры о вере — это состязания в красноречии, многословии, пустословии… Не "больше. А на деле все очень просто. Как сама вера. Как сам дух.

И силуэт исчез.

Осенив себя крестным знамением, обескураженный отец Игорь посчитал все происшедшее настоящим наваждением от лукавого. Уже не выпуская фонарика из рук, он хотел идти дальше, но неведомая сила удержала его сзади, прохрипев почти в самый затылок:

— Я же говорю: все, что вам кажется непостижимым, странным, на самом деле очень просто.

— Кто ты и откуда? — решительно спросил отец Игорь, вспомнив мудрые наставления святых отцов, много искушаемых злыми духами.

И, не получив ответа, стал читать Символ веры:

— Верую во Единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во Единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век…

За спиной послышался тихий злобный смех. Миг — и впереди снова обозначился тот же черный силуэт.

— Браво, браво!

«Где я его уже видел?» — всмотревшись, подумал отец Игорь, — и догадка вдруг осенила его.

— Маска, я тебя знаю! — твердо сказал он, узнав в силуэте таинственного незнакомца из газетного интервью.

— Тем лучше, обойдемся без лишних формальностей.

— Как знать… Может, и не обойдемся, — отец Игорь окончательно пришел в себя. — По крайней мере, долг элементарной вежливости требует назвать свое имя.

— Какие мы… вежливые, — рассмеялся силуэт, опять став невидимым. — А известно ли святому отцу, что Господь не всем открыл Свое имя?

— Известно, — обратился отец Игорь в ту сторону, откуда послышался насмешливый голос. — Но вы не Господь и не…

— Я — посланный Богом, — уже холодным голосом оборвал силуэт, обозначившись сбоку. — И этого достаточно, чтобы мое имя было известно только тем, кто посвящен в тайну, собравшую нас здесь. Те великие старцы, что жили до нас, скрывали не только себя, но и свои имена.

— То есть, если вы не новоявленный «мессия», значит…

— Я — новый Моисей, — ответил таинственный голос. — Или это удивляет такого грамотного выпускника-семинариста?

— Удивляет. И не только это, а все, что связано с вашей общиной, людьми и всем, что вас держит здесь: ваша жизнь, ее порядки…

Из темноты раздался злобный смех:

— Еще бы… После вашей жизни наша жизнь действительно кажется безумием. А жизнь тех отшельников, что жили здесь, не удивляла?

— Жизнь святых людей всегда удивляет. И восхищает. Особенно в нынешнее время.

— Почему же вас не восхищает жизнь моих людей?

— Потому что вы не избранники Божии, а самозванцы. Если не сказать больше: фанатики.

— Мы как раз избранники — причислены к ним Богом, как истинные служители, исполнители Его воли.

— И как же вы исполняете эту волю без Церкви?

— Это вы живете без Церкви! Живые трупы, наслаждающиеся окутавшим вас мраком. К нам идут те, кого вы не успели до конца одурачить своими канонами, законами, поклонами, уставами, порядками. Господь с нами до скончания века, а этот конец уже настал. Гибнущему миру суд готов, и секира, лежавшая при корне, уже занесена для возмездия.

Даже не видя силуэта, отец Игорь ощущал исходившую от него злобу.

— Кем вы призваны для этого подвига?

— Тем же, Кто призвал к подвигу прежних здешних отшельников.

— Да, эти святые люди действительно были призваны Богом, но я сильно сомневаюсь, что вы творите волю Божию. У тех людей было дерзновение к подвигу, у вас же — только дерзость. Вы и настоящие отшельники — огромная, несопоставимая разница.

— Чем сравнивать нас, взгляните лучше на себя, на свою жизнь — и сразу будет понятно, какого духа вы, что выдаете себя за носителей благодати и истины в последней инстанции. Вы настолько слепы, что ничего этого не видите. А мы видим. Бог открыл нам правду и призвал к той жизни, которая вас так удивляет. Иной жизни мы не ищем: в отличие от вас. Вы и те пастыри, что преданно служили Богу, бесстрашно шли ради Него на смерть, — тоже огромная разница.

— Если бы вы на самом деле стремились подражать благочестию и подвигам святых отцов, то жили бы в послушании Церкви, которая подготовила их к подвигам. Они творили Божию волю, вы же — свою собственную. Все подвижники жили по закону послушания Церкви, и через нее слышали голос Бога, призывавшего их.

— Какая ученость! — рассмеялся голос. — А чей же голос слышал Моисей, когда поднимал свой народ? Когда вел его из плена через пустыню? Когда проводил по дну моря и через все опасности: зной, холод, жажду и голод? Кто говорил с ним из уст в уста, без всяких посредников, за которых себя выдаете вы?

— Мы поставлены Богом пасти Его стадо, оберегать от волков в овечьих шкурах.

— Тогда не лезьте в чужое стадо, прикинувшись смиренными овечками. «Не прикасайтесь к помазанным Моим и пророкам Моим не делайте зла».

— А вам не кажется, что время пророков давно прошло, как и то время, когда Моисей выводил народ из Египта?

— Нет, не кажется! — оборвал голос из тьмы. — Время пророков сегодня вновь настало: время новых пророков, которые призваны Богом вывести последнюю горстку верных Ему из «нынешнего египетского рабства».

— Почему вы объявляете себя новоявленным пророком?

— А почему вы берете право быть судьей мне и моим братьям? Кто вы такой, чтобы судить нас?

— Я не судья вам. Но я вырос в той Церкви, которая дала ответы на все вопросы, чтобы помочь людям не впасть в безумие. А примеров в истории, да и теперешней жизни, когда прельщенные люди поддавались соблазнам стать новыми мессиями, к сожалению, немало, но все они заканчивалось печально: у одних «мессий» — сумасшествием, у других — самоубийством, а у третьих — еще чем-то плохим.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся голос. — Ну прямо проповедь во спасение заблудших душ наших! Да счастливее моих людей нет во всем белом свете! Они светятся от счастья, потому что у них нет ничего, кроме Бога.

— Я видел это «счастье», — остановил его веселье отец Игорь. — Когда человек лишается рассудка, он тоже довольно часто чувствует себя счастливым, и от избытка такого «счастья» готов на еще большее безумство. Мне кажется, что вы как раз на этом пути. Вы отгородились от Церкви, поэтому ваше «счастье» рано или поздно закончится, и дай Бог, чтобы оно закончилось прозрением, а не трагедией. Слава Богу, что некоторые из ваших людей уже прозрели.

— Они не прозрели, а обрекли себя на проклятие: как те евреи, которые возроптали на Моисея, когда тот повел их через пустыню. Такие были и будут, как и те, кто остается верным слову своего пророка. Мы и есть истинная Церковь. Вы же — медь звенящая. Потому что у вас и среди вас нет главного: любви. А у нас, наоборот, нет ничего, кроме любви к Богу и Самого Бога. Ради этого мы отреклись от всех земных благ, даже от самих себя. Совершенно. В этой любви мы нашли Бога, Он призвал нас к Себе, и мы навсегда уйдем из этого мира. А вы оставайтесь с теми, кто обречен на проклятие и погибель.

— Как же вы, оказывается, ненавидите нас…

— О, не преувеличивайте! Ненавидеть можно лишь противника. Ненавидеть же сильно, по-настоящему, — лишь достойного противника. Ненавидеть, чтобы победить, повергнуть его. А вы давно повержены, сломлены. У вас нет ничего: ни живой молитвы, ни живого предстояния перед Богом. Еще немного — и то, что вы гордо именуете Церковью, останется для обозрения лишь в музеях, картинных галереях. Церковь же истинная, непобедимая будет взята на небо. И поведут ее избранники, знающие туда дорогу. Как Моисей, ведомый в пустыне облаком с Самим Богом.

Отец Игорь усмехнулся:

— Каким же образом вы собираетесь осуществить свой новый «исход»?

Усмехнулся и «Моисей»:

— Боюсь, что этому вас в семинариях не учат. А в сказки вы давно не верите. Да и читали их вам в детстве, судя по всему, мало.

— Сказки? — удивился отец Игорь. — Причем тут они?

— Притом, что мне бы сейчас не было так скучно общаться с таким образованным пастырем душ человеческих. Не было бы нужды объяснять, доказывать, что сказки — не всегда сказки, а иносказание правды. Тогда бы такие разумные батюшки не посмеивались над нами, дурачками, а вместе с нами готовились сдержать силы зла у того самого моста через реку Смородину, где Иван-дурак бился и бьется со змеем, охраняющим этот мост. Это граница, последний рубеж перед райским царством, и он зорко охраняется змеем. По нему души переходят в царство мертвых. Здесь герои-богатыри сдерживают силы зла, готовые окончательно полонить гибнущий мир. Ивану-дураку в одиночку уже тяжело, у него мало сил. И мы должны помочь ему в этой битве. Для этого должны совершить последний исход. Чтобы вместе сразиться и победить змея.

***

Отец Игорь промолчал, давая возможность силуэту развить мысль.

— Вас в семинариях ничему не учат. Вернее, учат чему угодно, но не самому главному: как победить зло. Поэтому вы давно превратились из Церкви в церковных бюрократов, бизнесменов, дельцов, начетчиков, законников, фарисеев. Вам не под силу совершить то, к чему Бог призвал Моисея. Для этого нужно быть «новым Моисеем». И Господь призвал меня, открыв то, что сокрыто для остальных. Скрижали Откровения — это ключи Звездных Врат, которыми израильтян провели через Чермное море. Кто знает, из какого параллельного нашему миру «Египта» они убежали? Только те, кому доверены тайны неба. Это знал ветхозаветный Моисей. Теперь знаю и я. Галактический код нашей планеты записан в Книге Перемен в виде набора гексаграмм. Недавно был найден Божественный код Райской галактики. Он прост, как Сам Творец: серыми переключателями набирается код перехода, что активирует порталы различных галактик. Это то же самое, о чем говорил Бог евреям при их исходе: «Не вари козленка в молоке его матери», то есть не варить Храм Божий в человеческом молоке… Просто, правда? Но вас этому в семинарии не учили. Поэтому вы ничего не знаете и ничему не верите. Так не верили и Моисею, когда Господь велел ему вывести Свой народ из Египта. А Моисей полностью доверился Богу — и Он не посрамил его веры, явив столько чудес в пустыне. Вам это не под силу. А мне — вполне. Потому что я тоже совершенно доверился Богу. И мой народ — тоже.

Он замолчал, ожидая реакции собеседника.

«Это или сектант, или безумец, или психопат, — ужаснулся отец Игорь, услышав такие откровения. — Или же все в одном, такое вполне может быть. Любая секта — это противопоставление себя Церкви, ее учению, канонам, порядкам; это провозглашение собственной исключительности, избранности, особой миссии».

Силуэт рассмеялся:

— Так думали обо всех пророках, праведниках, и даже о Самом Христе: одни называли Его бесноватым, другие богохульником, третьи обвиняли в том, что Он делал добро для других. Мы тоже не смущаемся тем, что вы считаете нас сектантами, психопатами и душевнобольными людьми. Это нормально, по-другому быть просто не может. И не будет. Наоборот: нас это укрепляет, окрыляет, убеждает, что мы на истинном пути, с которого не собьет нас ничто. Гнали Христа — гонят и нас, Его истинных последователей. И кто гонит? Вы, называющие себя Церковью Христовою. Или не так? Или не вы слушаете доносы местного председателя, наушничаете своему церковному начальству, хотите заявить на нас в органы? Кто же тогда настоящая секта: мы или вы? И кто настоящая Церковь?

— Мы — Церковь, — решительно отрезал отец Игорь.

— Мы: со всей нашей историей, подвижниками, страдальцами, просветителями, службой, уставом, порядками, законами. Мы и есть истинная Церковь. А вы можете считать себя кем угодно, но вы — не Церковь, и среди вас нет Христа. И любви среди вас тоже нет. Вы — безумцы, ослепленные ненавистью к нам и ко всему миру, поэтому…

— Оставьте свою проповедь для ваших доверчивых старушек, — усмехнулся голос. — Если от вас что и осталось, так это история, воспоминания, которыми вы живете и любите козырять, считая себя наследниками прежней славы. Теперь же ищете славы земной, почестей, должностей, хороших приходов. Вы прославляете самих себя, а мы — Бога. И у нас есть не меньше ревнителей, подвижников веры, чем было когда-то у вас. За это они тоже были гонимы. И кем? Снова ж таки вами, такими, как вы, грамотеями.

— Интересно, кто же эти люди?

— Те, кто отвергнут вами, как еретики! Тот же великий старец Капитон, тот же премудрый Вавила. Или вам эти имена не знакомы? Еще бы! Сегодня у вас свои «святые», которые раскатывают на дорогих иномарках, отдыхают от праведных трудов на дорогих заморских курортах, проливают сладкие речи, благословляют… А ревнителя святой веры Аввакума тоже не знаете?

— Тот, что стал раскольником?

— Тот, что готов был идти в огонь, лишь бы остаться "в истинной вере. «Сожегшие телеса своя, души же в руце Божии предавшие, ликовствуют со Христом во веки веком самовольные мученики». И шли: бесстрашно, как отроки вавилонские, побеждая и страх, и саму смерть. И проходили через огненную реку, входя в любовь нашего Бога.

Отец Игорь был ошеломлен.

«Неужели это наследники того самого Вавилы, который проповедовал массовые самосожжения людей? Средневековое мракобесие в наши дни! Да, самоубийство было объявлено тогда добровольным мученичеством и тем самым оправдано. А ведь сами-то их старцы и не думали следовать примеру своих жертв, выходили сухими из воды и нетленными из огня: просто потому, что туда не входили. Какой ужас! Неужели в наше время появились новые последователи этого безумия?..»

— Уйдите с нашей дороги, не мешайте нам, — мрачно, угрожающе прошептал голос, прервав мысли отца Игоря. — Еще немного — и мы оставим вас наедине с вашим гибнущим миром. Вы все обречены на гибель!

Отец Игорь усмехнулся:

— Оказывается, как мало вам нужно для счастья: чтобы все погибли, а ваша горсточка спаслась…

— Каждый выбирает свое счастье, — ответил тот.

— А какое счастье сознательно обречь на гибель? Вы ведь, как я понял, собираетесь перейти тот самый Калинов мост над огненной рекой?

— Да, собираемся. И сделаем это. Не думайте, что этот мост и огненная река, через которую он переброшен, где-то далеко. Они слишком близко, чтобы иронизировать. Святые отшельники не случайно селились именно в здешних местах, чувствуя особую энергетику, особую близость Звездных Врат. Мы войдем туда, а вы, подобно египтянам, будете выброшены на берег, когда над вами сомкнутся воды возмездия.

— Куда войдем? В огонь?!

— Да, в огонь. Войдем в него так же бесстрашно, как это сделали вавилонские отроки, чтобы поругать языческих богов; войдем, как входили туда светильники нашей земли, потому что твердо верили: «Во дни солнце не ожжет тебя, ниже луна нощию. Господь сохранит вхождение и исхождение твое отныне и до века».

«Это же настоящее безумие, средневековый фанатизм! — в ужасе подумал отец Игорь. — И чем это можно остановить? Чем образумить?»

— Мой совет: не уподобляйтесь Навуходоносору и египтянам, не вздумайте преследовать нас или пытаться остановить. Циклон уже двинулся с востока, и вам его не остановить, как и нас.

— Какой еще циклон? — опешил отец Игорь.

Силуэт рассмеялся:

— Тот, который никто не ждал. Даже синоптики со своими умными приборами. А циклон двинулся. Я же говорю: вас плохо готовят в семинарии. Очень плохо. Вы ни на что не годные пастыри. Дам совет: откройте дома «Мастера и Маргариту». Или попросите в библиотеке. Был такой великий писатель Михаил Булгаков, который написал эту замечательную книжку: почти сказку, но в ней много мудрости. Как и вообще во всех сказках. Очень советую почитать и то, и другое. И не забудьте: циклон уже двинулся, его ничто не остановит. Как и нас…

Силуэт снова рассмеялся и исчез — так же внезапно, как и появился. Просто растворился в окружающем мраке.

Смерч

Встревоженная Лена ожидала батюшку возле калитки, всматриваясь в темень. Рядом стояла соседка, работавшая учительницей в здешней школе, стараясь отвлечь Лену от дурных мыслей. Увидев отца Игоря первой, радостно воскликнула: — А вот и наш батюшка! Зря вы так волновались. Закрывайте ставни, а то ветер вышибет все окна. Не зря весь вечер по телевизору и радио только и разговоров, что какая-то сильная буря надвигается. Болтают даже про смерч. С каких это пор в наших краях такое было?

— О чем там по телевизору и радио говорят? — отец Игорь подошел к калитке. — Что там вообще есть, кроме рекламы вперемежку с песнями, плясками, шоу и сериалами? Нашли, что смотреть и слушать.

— Штормовое предупреждение передают, — ответила соседка, собираясь уходить. — Плотнее закрывайте ставни. Я еще девчонкой была, а помню, как однажды тут страшная буря бушевала. После нее словно Мамай прошелся: и крыши срывало, и окна повыбивало, и водой залило, а за речкой от грозы еще и дома загорелись. Так что закрывайтесь плотнее и сидите до утра дома.

Отец Игорь удержал соседку:

— Какое это еще штормовое предупреждение?

— А такое, — та указала пальцем на небо. — Сейчас нет, а через час ка-а-а-к…

— Стоп-стоп, ничего не пойму…

Отец Игорь стал обеспокоенным, вспомнив о странном предупреждении таинственной тени.

— Ой, ну и что такого? — Лена взяла его под руку, заводя во двор и запирая калитку. — Будет, наверное, сильный дождь, сильный ветер, но не всемирный же потоп. Давай еще за это волноваться, мало я тебя весь вечер выглядывала.

— Погоди… Говоришь, штормовое предупреждение? Вчера ведь ни о чем таком не предупреждали. И сейчас небо ясное, ни ветерка, ни тучки.

— Да, не предупреждали. А потом предупредили. Уже под вечер. Ты что, забыл, в какое время мы живем, как изменился климат? Пошли, поздно уже.

Но отец Игорь не спешил идти в дом, пытаясь найти логику — связь между этим предупреждением синоптиков и тем, что слышал у речки.

— Слушай, — он взял Лену за руку, — у нас есть книжка «Мастер и Маргарита»?

— Булгакова?

— Ну, не Льва же Толстого и не Пушкина.

— По-моему, есть. Если никому не отдали и не выбросили. Я давно читала, еще в школе.

— Давай поищем?

— Ты, случаем, не переутомился? — Лена силой завела его в дом. — То дождя испугался, то вдруг Булгакова тебе подавай. Какая связь между всем этим? Ты как, здоров?

— Вот и я думаю: какая между этим связь? Найди мне эту книжку прямо сейчас, а я…

Не раздеваясь, он прошел на кухню и, сев за стол, снова стал думать.

— Да вот она, успокойся, еле нашла среди нашего книжного добра, — Лена принесла ему роман в затрепанной обложке. — Им тогда многие зачитывались, даже мода была на «Мастера и Маргариту». Я помню, Светка, школьная моя подружка, начитавшись этой мистики, как-то говорит…

— Леночка, погоди, — отец Игорь раскрыл книгу и стал ее листать, ища нужную страницу. — Так что она тебе говорит?..

— Да ты опять на своей «волне», меня все равно не слушаешь.

И пошла в комнату к детям. А отец Игорь уже на первых же страницах нашел то, что его интересовало:

— Ага, кажется, здесь…

И стал бегло читать:

«— Прошу и меня извинить, — ответил иностранец, — но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет?

— Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание, и я буду на нем председательствовать.

— Нет, этого быть никак не может, — твердо возразил иностранец.

— Это почему?

— Потому, — ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, — что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание не состоится.

Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание.

— Простите, — после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на мелющего чепуху иностранца, — при чем здесь подсолнечное масло… и какая Аннушка?

— Подсолнечное масло здесь вот при чем, — вдруг заговорил Бездомный, очевидно, решив объявить незваному собеседнику войну, — вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?

— Иван!.. — тихо воскликнул Михаил Александрович.

Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.

— Бывал, бывал и не раз! — вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта, — где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения…»

— И тут, похоже, сплошная шизофрения, — пробормотал отец Игорь, листая книгу. — Аннушка, подсолнечное масло, циклон, Звездные врата, Вавила… Чушь какая-то, бред умалишенного.

И стал читать дальше:

«Утихли истерические женские крики, отсверлили свистки милиции, две санитарные машины увезли: одна — обезглавленное тело и отрезанную голову в морг, другая — раненную осколками стекла красавицу вожатую, дворники в белых фартуках убрали осколки стекол и засыпали песком кровавые лужи, а Иван Николаевич как упал на скамейку, не добежав до турникета, так и остался на ней.

Несколько раз он пытался подняться, но ноги его не слушались — с Бездомным приключилось что-то вроде паралича.

Поэт бросился бежать к турникету, как только услыхал первый вопль, и видел, как голова подскакивала на мостовой. От этого он до того обезумел, что, упавши на скамью, укусил себя за руку до крови. Про сумасшедшего немца он, конечно, забыл и старался понять только одно, как это может быть, что вот только что он говорил с Берлиозом, а через минуту — голова…

Взволнованные люди пробегали мимо поэта по аллее, что-то восклицая, но Иван Николаевич их слов не воспринимал.

Однако неожиданно возле него столкнулись две женщины, и одна из них, востроносая и простоволосая, закричала над самым ухом поэта другой женщине так:

— Аннушка, наша Аннушка! С Садовой! Это ее работа! Взяла она в бакалее подсолнечного масла, да литровку-то о вертушку и разбей! Всю юбку изгадила… Уж она ругалась, ругалась! А он-то, бедный, стало быть, поскользнулся да и поехал на рельсы…

Из всего выкрикнутого женщиной в расстроенный мозг Ивана Николаевича вцепилось одно слово: «Аннушка»…

— Аннушка… Аннушка?.. — забормотал поэт, тревожно озираясь, — позвольте, позвольте…

К слову «Аннушка» привязались слова «подсолнечное масло», а затем почему-то «Понтий Пилат». Пилата поэт отринул и стал вязать цепочку, начиная со слова «Аннушка». И цепочка эта связалась очень быстро и тотчас привела к сумасшедшему профессору.

Виноват! Да ведь он же сказал, что заседание не состоится, потому что Аннушка разлила масло. И, будьте любезны, оно не состоится! Этого мало: он прямо сказал, что Берлиозу отрежет голову женщина?! Да, да, да! Ведь вожатая была женщина?! Что же это такое? А?

Не оставалось даже зерна сомнения в том, что таинственный консультант точно знал заранее всю картину ужасной смерти Берлиоза. Тут две мысли пронизали мозг поэта. Первая: «Он отнюдь не сумасшедший! Все это глупости!», и вторая: «Уж не подстроил ли он это сам?!»

— Вот тебе и Аннушка, вот тебе и циклон… — прошептал отец Игорь, понимая теперь, что в угрожающих словах «нового Моисея» было указание на неизбежную связь неких событий, так или иначе связанных с циклоном. Но каких? И каким циклоном, когда на дворе было по-прежнему тихо, ясно светила луна, мерцали звезды. Мало ли что наобещали синоптики? Им только верить…

***

— Может, все-таки поужинаешь? — оборвала его мысли Лена, поставив на стол кашу с грибами и салат. — Целый день в бегах, угомонись хоть сейчас. Бросай свою книжку, мой руки и садись по-человечески за стол. Я немного приправила салат маслом.

— Каким еще маслом? — по-прежнему путаясь в своих мыслях, растерянно переспросил отец Игорь.

— Как это каким? Подсолнечным, конечно. Не машинным же? Что с тобой происходит? Ты сам не свой!

— Подсолнечным? — отец Игорь не мог переключиться и вникнуть в разговор. — Тем, что разлила Аннушка?..

— Какая еще Аннушка? Игорь, очнись! Мне страшно за тебя! Ты что, с ума спятил? Что случилось? Объясни!

Отец Игорь наконец встряхнулся и обнял жену:

— Успокойся, милая, все нормально. Просто я по дороге домой встретил одного странного человека: не то сказочника, не то больного — не пойму. Вот он меня и накормил своими разговорчиками вместо твоей каши. Ты тут посиди, а мне нужно быстренько смотаться в одно место.

— Куда это еще на ночь глядя?

— К Юре Марахину, у которого я только что был.

— Так позвони ему, пусть сам придет, ведь моложе тебя. Слава Богу, телефон в деревне уже есть.

И сама быстро набрала нужный номер, подав трубку отцу Игорю:

— Нюра на проводе. Боец твой, видать, или спит уже, или к невестам подался.

Но «боец» оказался на месте и вскоре был в доме батюшки.

— Да, интересная история, — усмехнулся он, выслушав рассказ о странных поселенцах и «новом Моисее». — Вы, кстати, не первый, от кого я уже слышал об этих людях. Тетка мне тоже рассказывала. А что касается связи все этой чер…

Он взглянул на отца Игоря и поправился:

— Что касается всей этой свистопляски — Аннушки, масла, циклона, галактик, ключей от звездного неба и прочего, то, я думаю, тут нужно искать некую связь событий: либо тех, что произойдут, либо тех, что уже начались. Или даже произошли. Если это не бред сумасшедшего или маньяка, то логическая связь должна быть найдена. А можно взглянуть на этого вашего «Хейердала»?

— Чего же нельзя? — отец Игорь подал отпечаток. — Кстати, единственная картинка, где он засветился. Ходит совершенным инкогнито, открывая свое лицо только узкому кругу самых близких, проверенных единомышленников.

— Говорите, что единственная? — Юрий всмотрелся в снимок и скопировал его камерой своего «навороченного» айфона. — Боюсь, что это не совсем так. Сейчас проверим.

И, сбросив изображение на чей-то адрес, сразу связался с ним:

— Привет, бродяга! Да, не ошибся, это я. Слушай, времени в обрез, нужно кое-что уточнить. Пробей по нашей базе личность, что я тебе только что скинул. Уж очень он мне напоминает Анвара. Помнишь такого? Учился с нами на восточном отделении, а потом куда-то исчез. Да-да, похоже, что явился — не запылился. Короче, быстро пробей и отзвони мне на трубу. И еще просьба: подключи меня, а лучше подключись сам к спутнику GNS-18 и посмотри, нет ли чего интересного в том районе, где я сейчас нахожусь. На всяк про всяк я оставлю рабочим сигнал своей навигации. Если ничего не получится, то свяжись с Олегом — он, если не ошибаюсь, в космической разведке — и от моего имени попроси помочь. Не откажет. Все, работаем! До связи!

— Лихо, однако, — улыбнулся отец Игорь, слушая этот разговор. — Спутники, разведка, навигация… Так все запросто у вас, словно игрушка. Мне почему-то казалось, что нынешняя армия осталась…

— С винтовкой и штыком наперевес? Охотничьей двустволкой? Или с газовым пистолетом? — рассмеялся Юра. — Нет, мы — не просто армия, а ее элита, войска специального назначения со специальной подготовкой и средствами. Потому что современного противника шашкой наголо не возьмешь: он тоже обучен, подготовлен и оснащен — между прочим, кое в чем получше нашего брата.

— А кто такой… Как вы назвали, Анвар? Что это за личность?

— Сейчас и узнаем. Мне эта фотография очень напомнила одного паренька, который учился с нами на факультете разведподготовки. Вы меня, конечно, простите, но некоторые вещи я не имею права открывать даже духовным лицам, да и неинтересно оно вам. Группу наших ребят готовили для работы в восточных регионах, где всегда было неспокойно. Ехали туда в командировку советниками, инструкторами, принимали непосредственное участие в спецоперациях. Восток, как вы сами знаете, дело тонкое. Там нужно уметь не только профессионально драться, но и хорошо работать головой. Для этого — знание языка, истории, философии, культуры, религии, да и много еще чего. Тогда вместе с нами учился тот самый Анвар: он был сильно похож на человека с Востока. Он сам не скрывал, что в нем текла восточная кровь: кто-то из его предков был как раз из тех краев, а гены, наследственность в нашем деле — тоже не последний фактор успешной работы в условиях спецопераций. Руководили нами опытные инструкторы, педагоги, которые открывали те коридоры, которые вели к дверям необходимых знаний. В чужие двери — отрытые для других — вход был запрещен. Анвар же нарушил запрет…

— И что было за теми дверями, если не секрет?

— Не секрет, но там много было и есть того, что должны знать лишь те люди, кому это необходимо. Всем остальным это знать не следует даже из интереса. Вам что-нибудь известно о практической боевой энергетике, технике Шам Эя Цикон, телекинетике, воздействии на жизненное поле человека с помощью биорамок?

В ответ отец Игорь недоуменно пожал плечами.

— Вот и хорошо, это вам совершенно не нужно. Когда Анвар сорвал запретный ему плод, это сразу стало известно людям, владеющим темой. Его отстранили от дальнейшей подготовки, а вскоре и вовсе отчислили из разведшколы. Конечно, за людьми с такой подготовкой установлен особый контроль, ведь попади они в зону влияния криминальных структур, криминальных авторитетов, то способны наделать больших бед — как оружие массового поражения. Но Анвар как-то странно исчез: о нем не знали ни его близкие друзья, ни родственники — совершенно никто. Он исчез, как исчезает с экранов радаров сбитый самолет. Однако мы были уверены: «самолет» Анвара не сбит, он просто стал невидимкой, овладев тайными знаниями. Оказывается…

***

Он не договорил. Послышался гудок виброзвонка на лежащем рядом телефоне.

— Ты тоже заметил? — Юрий стал озабоченным. — Я тебе не говорил, думал, что ошибаюсь или что это следы ретуши. Нет? Значит, он… А что показывает спутник? Что?! Смерч? Ты ничего не путаешь? Ну-ка включи меня на частоту спутника, я сам гляну.

— С ума можно сойти… — прошептал он в изумлении, продолжая работать с навигацией, сброшенной на айфон. — Недалеко от нас, к северо-востоку, быстро формируется странная атмосферная воронка, напоминающая не то ураган, не то смерч. В здешних-то местах. Никто не может понять природу этой аномалии. Не удивлюсь, если ко всему этому причастен Анвар…

— Как Аннушка к смерти Берлиоза? — отец Игорь кивнул на лежавшую перед ним книжку Булгакова.

— Не знаю, какая там Аннушка, но Анвар мне хорошо знаком.

Телефон снова ожил виброзвонком.

— Спасибо, братишка, я твой должник. Будет нужно еще что-нибудь, я с тобой свяжусь. Боюсь, что скоро тут отключится все.

В подтверждение этих слов в доме и по всей деревне погас свет, а за окном зашумел усиливающийся ветер.

— Ну вот, обещанное светопреставление начинается, — Юрий не отрывался от дисплея. — Сейчас включим увеличение и… А это что за люди?

Он протянул айфон отцу Игорю.

— Кого это несет прямо в эпицентр бури? Геологи? Охотники? Многовато как-то… Целый отряд…

Спутник передавал рельефную живую картинку всего, что происходило совсем рядом: над лесом формировалась мощная атмосферная воронка, больше похожая на быстро закручивающуюся спираль из багровых грозовых туч, и как раз в том направлении двигалась цепочка людей.

— Ну и техника, — не сдержал удивления отец Игорь, — ну и возможности!

— Это еще цветочки… — Юрий пытался увеличить картинку, сделать ее ярче. — Что же это за публика гуляет в ночь глухую?

— Боюсь, наши хуторяне, — отец Игорь взял свой мобильный телефон, но связи, как и света, уже не было.

— А что, кроме циклона, может еще быть в той стороне, куда они идут? — спросил Юрий, на что отец Игорь опять недоуменно пожал плечами.

— Вы уже почти старожил, в таких заповедных местах были, а местности не знаете. Вот так с вами, батюшка, в разведку ходить…

И через спутник связался со своим другом, попросив его дать информацию о возможных объектах на территории формировавшегося смерча. Через минуту тот подробно обо всем доложил.

— Что и требовалось доказать, — Юрий выключил айфон и озабоченно посмотрел на отца Игоря. — Теперь осталось решить, что делать.

До них стали доноситься раскаты грома, а вокруг все осветилось вспышками молний.

— Если это действительно хуторяне, то двигаются они в сторону ракетной шахты, поставленной здесь, кажется, во времена Хрущева, когда тот грозился показать американцам и всему капитализму «кузькину мать». Или Брежнева. Неужели никто вам не рассказывал? Хотя это неудивительно. Режим секретности настолько строгий был, что даже не все местные знали, что это за объект. Лишь догадывались, когда в ту сторону везли «изделия» — зачехленные боеголовки, ракеты-носители, а вместе с ними топливо, окислитель; тогда перекрывали все дороги, все ходы и выходы, никто не смел даже высунуть носа из своих избушек. Одно название этих «изделий» чего стоило: «Сатана». Весь мир дрожал перед этим оружием. Военных по здешним деревням тоже никто не видел: их доставляли на базу вертолетом и точно так же забирали. От здешней «железки» шла небольшая ветка: в том тупичке при полном оцеплении, ночью разгружали всю технику. Оттуда километров двадцать — бетонка: такая, что но ней хоть танки гони, хоть самолеты сажай, дальше — запретная зона, там без всякого предупреждения могли «шлепнуть» любого, кто сунется. Вот какие порядки были, дисциплина! Никаких контактов, никакой болтовни. Тетка моя хорошо помнит о том времени, многое рассказывала. Позже ракеты с боевого дежурства сняли, войска оснастили более мощной техникой, а саму шахту законсервировали и ушли. Когда же началась горбачевская перестройка и все в стране рухнуло, про этот объект вовсе забыли. Была, правда, мыслишка приспособить его под овощехранилище, но из-за отсутствия денег идея отпала. Здешние дельцы, кто оказался попроворнее, утащили все, что удалось: металл, кабель, даже колючую проволоку. Кроме толстенных бетонных стен, длиннющих подземных переходов и таких же колодцев там теперь ничего не осталось. Пацаны постарше туда бегали в «войнушку», в прятки поиграть, пока одного не привалило бетонной балкой. С тех пор туда ни ногой. Бабки поговаривали, что это место вообще проклято: ни по грибы туда никто не ходит, ни по ягоды, хотя природа в тех местах богатющая, щедрая. На месте ракетных шахт в старину разные черные дела творились, даже людей, говорят, сжигали…

— Зря болтать не станут, — задумчиво сказал отец Игорь. — Говоришь, совершенно ничего теперь там не осталось? А сатана? Тогда творил черные дела свои, и теперь, выходит, продолжает заниматься тем же.

Юра не понял иронии отца Игоря.

— Куда, по вашему, эта публика бредет?

— На Калинов мост, куда же еще, коль там сатана промышляет.

— Где Змей Горыныч? — хохотнул Юра. — Так то же сказки, враки!

— А твой Анвар — враки?

— Нет, я его хорошо знал.

— Тогда и Змей Горыныч с мостом тоже не враки. Я имел честь сегодня вечером познакомиться с «новым Моисеем». И если он и Анвар — одно и то же лицо, то Калинов мост и змей — очень даже не враки. Как и Аннушка, которая разлила подсолнечное масло.

В это время в дверь постучали. Вошел озабоченный председатель сельсовета.

— Беда, батюшка, беда большая стряслась!

— Что, хуторяне исчезли? — отец Игорь помог ему снять мокрый от начавшегося ливня плащ.

— А вам откуда известно? Я сам только что узнал, соседи рассказали. Исчезли, растворились, словно дождем смыло.

— Известно. У нас тут свое радио и телевидение.

— Да вся деревня без света видит! Какое телевидение?

— Я же говорю: свое собственное.

Отец Игорь показал на дисплей айфона.

— Юрочка, и ты тут! — председатель только сейчас разглядел его во тьме и пожал руку, здороваясь.

Лена принесла старую керосиновую лампу, зажгла фитилек.

— Так, мужики, давайте решать, что будем делать, — председатель сел за стол. — Связи никакой, в милицию не дозвониться. Ливень усиливается, по такой погоде сюда никто не поедет. А беда, чувствую, нешуточная. Говорил ведь в районе, чтобы приехали, обратили внимание, разобрались с этой странной публикой. А мне в лицо газетой тычут: дескать, не суйся не в свое дело, это вполне нормальные и порядочные люди. Доигрались… Меня теперь во всем сделают крайним. Найдут козла отпущения, потянут по всем судам и следствиям. Что же делать?..

В отчаянии он обхватил голову руками.

— Прежде всего, взять себя в руки, — попытался его успокоить Юра. — И никакой паники. Командовать парадом, видимо, придется мне. А вы, батюшка, час назад говорили, что моя помощь не понадобится. Сколько у нас «штыков», т. е. нормальных, адекватных мужиков, готовых немедленно выйти вместе с нами вслед тем безумцам?

— Куда выйти? В такую погоду? — подскочил председатель.

— Так, уже минус один, — посадил его на место Юра. — Такие паникеры пусть лучше сидят у себя дома возле печки и гладят кошку.

— Нет, я лично готов, но,..

— Раз готов, тогда кто идет с нами?

— Думаю, нужно позвать Андрея, что пасеку держит: он вполне надежный человек. И попросим помочь нам Андрея Ивановича: трезвый ум тоже пригодится.

— Зачем его просить, когда сам пришел? — Лена на новый стук открыла дверь, впуская всегда степенного гостя.

— Дошла до меня весть, батюшка, — полушепотом начал он с порога, — что куда-то подались жители хуторов. Поднялись и ушли, как по команде. Думаю, нужно доложить куда следует, проинформировать соответствующие органы, поставить, как говорится, в известность. Между прочим, я всегда подозревал, что эта идиллия добром не кончится, а меня никто не хотел слушать.

— Вот и нужно было самому проинформировать кого следует, — мрачно сказал председатель, — а теперь мне одному отдуваться за всю эту историю.

— Я человек маленький, — категорически возразил Андрей Иванович, — у меня ничего нет: ни власти, ни кабинета, ни даже телефона, поэтому…

— …Поэтому предлагаю присоединиться немедленно к нам и пойти на поиски исчезнувшей хуторянской цивилизации, — сказал Юрий, надевая куртку.

— Вы что, ненормальный? Их косая сотня, а нас? Вы соображаете, чем это все может закончится?

— Для кого? Для них или для нас?

— Для нас, прежде всего! А они как пришли — так и ушли. Какое нам до них дело?

— А если им угрожает опасность? — осторожно спросил отец Игорь. — А если их увели в лес каким-нибудь обманом, чтобы сделать зло?

— Тем более этим должны заниматься компетентные органы: милиция, прокуратура и остальные. Мы люди маленькие, — стоял на своем Андрей Иванович.

— А они еще меньше. Неужели бросим их в беде?

— Ну, кто как, а я… Мне еще нужно вечернее правило прочитать, да дочка привезла нам из города свои «бантики» — внучек, а они такие непоседы, что глаз да глаз. Простите…

Он повернулся к выходу.

— Конечно, уважаемый Андрей Иванович, возвращайтесь к своим «бантикам», — вместо Лены дверь ему открыл Юра. — Зачем забивать голову нашими просьбами о помощи чужим людям? Вы нас проинформировали — и ложитесь отдыхать со спокойной совестью. Приятных вам снов!

Андрей, за которым тем временем сбегала Лена, чтобы позвать на помощь, пришел сразу же готовый к походу. За его плечами был рюкзак с мотком каната, саперной лопаткой, двумя мощными фонарями.

Юрий обнял его:

— О, сразу видно: наш человек!

Потом подошел к отцу Игорю:

— А вы молитесь за нас, батюшка. Я не знаю, что это за хуторяне, но знаю, кто такой Анвар. Помолитесь за нас. Там уже не до молитвы будет.

— Там и помолимся, — отец Игорь прошел в коридор и тоже надел куртку. — Или вы меня отстраняете от своей группы?

— Нет, мы с радостью, да как-то…

— С Богом, друзья. И пусть Господь нас благословит в этот путь.

Навстречу

Юрий забежал на минуту к себе домой и прихватил то, что могло пригодиться в пути: две портативные радиостанции, миниатюрные наушники и микрофон. Уже на ходу, поправляя на себе камуфлированную армейскую куртку, в которой он приехал, и лямки «эрдэшки» — рюкзака десантника, он кому-то отдавал распоряжения, держа включенным свой мобильный телефон:

— Значит, договорились: работаем на прежней частоте, порты спутника для меня открыты, навигация активирована. Передай ребятам, пусть выдвигаются в назначенный район, с собой иметь все необходимое для оказания помощи и борьбы с огнем. Какие пожарники? Ты бы еще железнодорожников вспомнил! Нет, придется все делать своими силами: и того психа ловить, и людей спасать. Да, чуть не забыл: может понадобиться помощь психологов, поэтому берите их с собой тоже. Я доложил обстановку в штаб, те передали начальству выше — чтобы с нашей стороны не было никакой самодеятельности. Выдвигайтесь немедленно на помощь, а мы будем действовать на месте по ситуации. На связи!

— Иваныч, — он теперь обратился к председателю, показывая ему светящийся дисплей, — вы здешние места лучше меня знаете. Может есть какая-нибудь заветная тропка, чтобы добраться быстрее?

— А чего ж нет? Знамо дело, есть, — он вгляделся в карту, которую показывал спутник. — Идем вот здесь, по ручью… Правда, ноги замочим.

— Мы и так уже мокрые. Куда дальше?

— Дальше огибаем эту балочку, там еще один ручей вброд, если из берегов не вышел после ливня, потом по оврагу наверх — и мы, можно сказать, у цели. Этим путем ходу не больше часа, а этим, — он постучал ногтем по дисплею, — часа полтора.

— Давай, Иваныч, веди своим путем. Время пошло!

В том направлении, куда они быстро шли, все небо сверкало ослепительными вспышками молний, слышались нарастающие раскаты грома, ветер усиливался с каждой минутой, словно желая остановить этих четырех смельчаков, отважившихся бросить вызов разбушевавшейся стихии.

— Максимальная осторожность, — звучала в наушниках команда, — в эпицентре наблюдается воронка смерча, сильный перепад атмосферного давления. Ураган валит вокруг деревья.

— А люди? — кричал Юра, прикрывая ладонью микрофон от порывистого ветра. — Где люди, которых показал спутник? Тоже повалены?

— Их совершенно не видно, приборы не показывают присутствия людей. Похоже, укрылись внутри объекта, успели туда добраться. Советуем вам тоже укрыться в овраге, пока ураган переместится. Отряд спасателей уже выдвинулся на помощь: два БТРа.

— Пока один ураган успокоится, другой может начаться, — отвечал Юрий, повернувшись к ветру спиной.

— Там люди с покалеченной психикой, страшнее любого урагана, готовы на все. Поэтому ждать и отсиживаться — некогда. Спасатели тоже пусть выходят со мной на связь через спутник, будем координировать действия.

— Мы вас хорошо видим, маяк активирован, порты открыты. Сами не выключайтесь!

Они шли, ломая сопротивление бушевавшего вокруг ветра, вытирая глаза от застилавшего ливня, сами вымокшие до нитки. Возглавлявший движение председатель, не в силах перекричать дикий вой урагана и раскаты грома, махнул рукой, показывая повернуть направо.

— Почему уклоняемся от намеченного маршрута? — крикнул ему на ухо Юрий, указывая на светящийся дисплей айфона. — Потеряем драгоценное время!

— Наоборот, опередим, — крикнул ему в ответ председатель. — Против лома нет приема, против такого сумасшедшего ветра — тоже. Сейчас спустимся в овражек, там, надеюсь, буря гуляет не так сильно. Немного дальше, но зато быстрее. Идем, идем!

Они быстро спустились в овраг и пошли в прежнем направлении, путаясь в сплошных бурьянах и старых поваленных деревьях. Во свете фонаря все увидели бушевавший чуть ниже мутный поток, бывший каких-то полчаса назад небольшим ручейком, выбегавшим из леса.

«Представляю, что нас ждет дальше», — подумал отец Игорь, с трудом продвигаясь вперед.

А впереди их ждала переправа через этот же бушующий потоки. Председатель остановился.

— Странно, — крикнул он, указывая лучом фонаря, — здесь же был мостик. Неужели смыло?

— Иваныч, — Юра подошел к нему, — было бы странно, если бы его под напором такой бешеной воды не смыло. Я похожие потоки последний раз видел в Аргунском ущелье.

— Что с того? Раньше здесь действительно был хлипкий мостик, а в прошлом году мы поставили на металлических сваях.

— Вот они и остались, — Юра посветил фонарем в направлении воды, — а мостик ищите ниже по течению. Сейчас нужно быстрее найти другую переправу.

Пройдя по оврагу, он увидел лежащее через ручей старое дерево. Оно тоже было крайне ненадежным: сильно качалось от бушующего ветра и под напором поднимающейся воды: но другой переправы не было.

— У меня есть канат, — крикнул Андрей, доставая его из рюкзака и разматывая. — Делаем растяжку — и вперед по стволу на ту сторону.

— Молодец, хорошая смекалка! — похлопал его по плечу Юра. — Я — первый, закрепляю там, а ты остаешься и делаешь страховку здесь. Потом я подстрахую тебя, когда пойдешь через ручей.

Взяв свободный конец каната, он, ловко балансируя над бушующей водой, перебрался на противоположную сторону и подал знак Андрею, чтобы тот сделал растяжку. Когда все было готово, махнул рукой, и отец Игорь, а за ним председатель пошли по шаткому бревну-переправе. Держась за натянутый канат и хватаясь за торчащие отовсюду ветки, быстро переправились на другую сторону.

— Давай теперь сам! — крикнул он Андрею, не выпуская из рук канат.

Тот был уже на середине, когда мощный порыв ветра буквально сдунул его в воду — вместе с бревном, по которому он шел.

— Держись, братан! — крикнул Юрий, натянув канат, .чтобы вытащить скрывшегося под водой Андрея.

Через мгновение тот был на берегу.

— Случаем, не замочил ноги? — улыбнулся Юра и обнял его.

— Слегка. Если бы не ты, то…

— Потом доскажешь, — Юрий быстро смотал канат, и группа пошла дальше.

Они прошли еще немного по склону оврага, когда вдруг шедший впереди председатель обо что-то споткнулся и чуть не упал. Андрей посветил фонарем, и все увидели моток ржавой колючей проволоки.

— Уже близко, — сказал председатель. — С этого места начиналась запретная зона: несколько рядов колючей проволоки и даже минное поле.

— Надеюсь, мины успели снять или тоже побросали здесь вместе с проволокой? — сыронизировал Юрий и осветил все вокруг.

— Напрасно, между прочим, иронизируешь, — ответил председатель. — Когда военные законсервировали шахты и ушли, сюда стали водить коров: травы-то здесь всегда были сочные, никем не тронутые. Кто бы мог подумать о какой-то опасности? И представь себе, одна буренка подорвалась: только кишки от нее остались, да рога с копытами. Потом срочно прислали саперов, те прощупали землю сантиметр за сантиметром и еще две мины нашли.

— Вот-вот, это уже знакомо, — усмехнулся Юра. — Не удивлюсь, если на месте, в шахте, найдем забытую ракету. Вместе с ядерной боеголовкой. С нашим русским головотяпством все может быть, ничему не нужно удивляться.

Теперь вперед пошел Юрий, быстро и вместе с тем внимательно освещая дорогу, чтобы не запутаться в отовсюду торчавшей проволоке, кусках бетонных столбиков, арматуры. Наверху оврага, прямо над ними, по-прежнему бушевал ветер, все вокруг сверкало и грохотало.

— Прямо как на войне, — прокричал идущий уже сзади председатель.

— А что, пришлось побывать? — крикнул Юрий.

— Нет, от родного деда слыхивал, он войну «от звонка до звонка» прошел. А сам я, между прочим, тоже ракетчик, хотя обслуживал не такую грозную технику, как здешние стратегические комплексы.

— Салюты, фейерверки? — не сдержался от смеха Юра.

— Нет, сынок, мы защищали свою землю тем оружием, которое нам в те годы доверила страна. Я горжусь своей службой ракетчиком. Между прочим, служил не в подсобном хозяйстве, а в стартовой батарее. Шаумянская ракетная бригада, третий дивизион майора Новоселова. Для меня 19 ноября на всю жизнь святым останется.

— Иваныч, поверьте мне, я тоже нюхнул пороху. Куда теперь?

— Прямо по ручью, а метров через пятьдесят поднимаемся наверх. Там бетонный бункер, в нем когда-то командный пункт был, через него и попробуем зайти внутрь. Та публика ведь как-то пробралась туда?

— А колодцы где? Ракетные шахты?

— Шахты ниже, но там люки, крышки, под которыми стояли боевые ракеты, они заварены намертво.

— Небось, заварили так же намертво, как и убрали мины?

— Нет, все намертво, я лично видел, когда ходил туда года два назад с деловыми людьми из области — хотели приспособить это сооружение под овощехранилище.

В этот момент в наушниках Юрия затрещал голос:

— Для вас новая вводная: в районе объекта наблюдаются странные тектонические явления, похожие на локальное землетрясение. Наши специалисты этим занимаются, но готовых выводов пока нет, неизвестно, что это и откуда взялось. Такое впечатление, что все — и смерч, и колебания земли — сделаны искусственно. Если бы шли испытания нового оружия — понятно, а пока что сплошная «непонятка». Максимум осторожности! Советуем дождаться прибытия основной группы, она уже выдвинулась.

— Пока мы ее дождемся, здесь такие чудеса могут произойти, что одной группы спасателей окажется мало, — ответил Юрий. — Сориентируемся на месте, когда проберемся вовнутрь. Главное — найти людей и вывести их наружу. Что посоветуете? Есть ли разрушения на самом объекте, чтобы через них проникнуть внутрь?

— Е[ет, все сделано так надежно, что не страшны никакие природные катаклизмы. Ничего не произойдет, даже если на объект упадет атомная бомба: все ведь строилось как раз с таким расчетом: выдержать ядерный удар противника. Поэтому все очень надежно.

— Если так все надежно, то каким образом туда проникли люди? Не один, не два, не десяток, а целый колхоз? Просочились, что ли, через бетонные стены?

— Специалисты во всем разбираются. На картинке со спутника видны рельефные разломы коры в районе пусковых стволов: трещины, и довольно глубокие. Не исключено, что люди использовали их, чтобы укрыться или же найти ходы под землей: ведь все, что там происходит, мы не видим. Поэтому, повторяю команду еще раз: максимум осторожности! Колебания земли в этой точке продолжаются.

— Понял, конец связи!

— Погоди. Попробуйте найти возможность входа со стороны отверстий для выхода пламени во время старта ракет. Похоже, на том стволе, что в двухстах метрах на север от вас, сдвинута или повреждена решетка рассекателя огня. Увидите на месте. Внутри есть скобы: по ним спуститесь вниз и пройдете до ствола основной шахты, где установлен стартовый стол и главный отражатель пламени. Дальше по лестнице наверх, там должны быть технологические люки для стартовых батарей. Если все закрыто, поднимаетесь до самого оголовка шахты. На верхнем этаже раньше были установлены дешифраторы команд, поступающих с пункта управления, и сигналов бортовой вычислительной машины. В стенке же цилиндра сделан люк, через который можно проникнуть к отсекам системы управления и головной части ракеты. Этот люк — он не должен быть заварен — пока что единственная ваша возможность проникнуть вовнутрь остальных помещений.

— Все понял. Высота ствола шахты большая?

— Не слишком. Около тридцати метров.

— Короче, десятиэтажный дом. Успокоил.

— Извини, не мною все это придумано и не мною построено. Я тебе на всякий случай сброшу схему этого сооружения в разрезе, оно типичное для своего времени. Особая осторожность возле помещений, где стояли емкости с жидким азотом и боевым окислителем: находиться там без средств защиты смертельно опасно. Внутри должны быть указатели, по ним и ориентируйтесь. Когда спуститесь вниз, связи уже не будет. Действуйте по обстановке.

— Не впервой! — крикнул в микрофон Юра и повернулся к председателю:

— Иваныч, а вы говорили, что против лома нет приема.

Тот, ничего не поняв, пожал плечами.

— Теперь ваш черед показывать дорогу к люкам. Похоже, что не все так безнадежно и глухо.

— Ты что, хочешь сдвинуть крышку? 80 тонн?

— Ага, если сам «сдвинусь». А то я не видел этих объектов. Эх, Иваныч, вас бы со мной на экскурсию в Бамут.

— Куда-куда?

— В Бамут. Там бы налюбовались всем: и горами, и ракетными шахтами…

Вспышки молний осветили впереди серое сооружение, похожее на дзот времен войны: оно стояло среди заросших деревьев и густого кустарника, из-за чего было почти неприметным. В целях маскировки его со всем сторон еще обложили толстым слоем лесной земли и дерна.

— Это наземная часть командного пункта, — пояснил председатель, подходя ближе. — Вот как военные умели хранить свои секреты! Вблизи ничего не было видно, а уж сверху, из космоса, — и подавно.

«Нет, это, видимо, тот самый оголовок шахты, куда мы должны зайти изнутри, — подумал Юрий, сверяя местность со схемой объекта, которую ему передали через спутник друзья. — Теперь надо искать сами шахты».

— Пошли к шахтам, — крикнул председатель, словно угадав его мысли. — Их здесь три, и все люки наглухо задраены.

Действительно, неподалеку стояли еще насыпи — поменьше первой, но тоже заросшие, тщательно замаскированные.

— Когда началось разоружение и с американцами подписали какой-то важный договор об ограничении ракет этого типа, — пояснил председатель, очистив часть люка от земли, — шахты хотели вообще залить бетоном, чтобы впредь не были пригодны для военных целей. Но то ли бетона не нашлось, то ли еще что, но…

— Вот-вот, я и говорю, — перебил Юрий, — не удивлюсь, если увижу стоящую в шахте боевую ракету. Глядишь, тоже забыли впопыхах. При нашей бесхозяйственности что угодно может быть.

Посветив вокруг фонарем, он нашел зарешеченные углубления, предназначенные для выхода пламени наружу во время старта ракеты из шахты. Обойдя одну за другой, он заметил повреждение стальной решетки: кто-то, видимо, пытался выломать ее и забрать как металлолом.

Внутри ствола, в бетонной стенке, виднелись толстые скобы, служившие для спуска — дна вообще не было видно.

— Так, слушай мою команду, — обратился Юрий к своим "друзьям. — Иваныча, как почетного ветерана доблестных ракетных войск, мы оставляем здесь: кому-то нужно дождаться и встретить основную группу. Вас, отец Игорь, мы тоже…

— Нет, Юра, меня не «тоже». Я пойду с вами. Там люди, которым моя помощь может понадобиться не меньше, чем помощь спасателей.

— Для внутренней связи у меня кое-что есть, — Андрей достал из рюкзака две портативные радиостанции, предназначенные для работы спасателей в ограниченном пространстве.

— Слушай, с тобой, оказывается, можно смело идти в бой, — обнял его обрадовавшийся Юра.

— Ходил, приходилось…

— Что, тоже воевал?

— Отдельная история. Давай не будем терять время. Командуй дальше.

— Я первый, отец Игорь в средине, а ты, Андрей, замыкающий.

Он взял мокрый канат, послуживший им на переправе через бушующий поток.

— Страхуем друг друга — и вперед!

Отец Игорь осенил крестом мрачный зев, и они начали спуск.

Калинов мост

Крепко держась за металлические скобы, они стали осторожно спускаться. Сколько ни светили фонарем вниз, дна не было видно. Бетонные стены были сырыми, покрытыми черной плесенью. Юрий провел по ним ладонью, чтобы убедиться, что это не следы копоти.

«А откуда ей быть? — поймал он себя на мысли. — Ракеты ведь стояли здесь на дежурстве. Пуски — только на случай ядерной войны. Бог миловал…»

Казалось, что стволу не будет конца, когда фонарь вдруг осветил плавный изгиб бетонного колена, и все трое пошли дальше ногами, уже не цепляясь за мокрые скользкие скобы. Пройдя так еще метров двадцать, они очутились возле толстой бетонной плиты, на которой лежала еще одна такая же многотонная плита, но металлическая. А прямо над ними начиналась новая бездна черного замкнутого пространства: света фонаря не хватало, чтобы увидеть, где кончались мощные бетонные стены.

— Это и есть ствол ракетной шахты, — Юрий сличил место, где они стояли, со схемой, сброшенной ему на телефон. — Мы стоим возле стола, на который опиралась ракета перед стартом. Что ж, идем дальше…

— И куда же? — спросил Андрей, снова готовя для подстраховки свою толстую веревку.

— Теперь наверх, к солнцу. Пока выберемся, глядишь, утро настанет, дождь кончится, птички запоют.

И они начали медленный подъем. Эта лестница была уже с защитными ограждениями, надежными креплениями и упорами в бетонной стене шахты, что свидетельствовало о ее технологическом назначении: по ней ходили специалисты, обслуживавшие ракету, следившие за ее состоянием, готовившие к боевому дежурству и старту. В тех местах, где лестница соединялась с маленькими площадками, виднелись люки, но все они были наглухо закрыты, а некоторые даже заварены.

— Надо лезть на самый верх, — крикнул Юрий своим друзьям, поднимавшимся следом, — там должен быть свободный вход в помещение командного пункта.

Воздух в шахте был застойный, спертый: отовсюду тянуло сыростью, плесенью, запахами технических жидкостей, масел. Из стен и задраенных люков торчали обрывки толстых кабелей, трубок: часть из них была окрашена в определенный цвет, кое-где сохранились втулки для соединения с корпусом ракеты.

Они уже выбивались из сил, задыхались, когда, наконец, показалась последняя площадка и открытый проем, ведущий вовнутрь.

— Кажись, приплыли, — Юрий сел на край, давая пройти отцу Игорю и Андрею. — Передохните, а я гляну, куда дальше.

Дисплей снова засветился, показывая схему подземных сооружений.

— Так, — провел он пальцем по схеме, — значит, сейчас сюда, потом снова вниз, потом в коридор, оттуда к отсекам, а дальше… Дальше видно будет.

— Отдышались? — обратился он к друзьям. — Это только начало. Идем в том же порядке: я — первым, Андрей замыкает, отец Игорь посредине. Вперед!

Они начали снова спускаться вниз, но теперь перемещаясь не по вертикальной лестнице, а из отсека в отсек — вокруг ствола шахты: где сильно пригнувшись, на четвереньках, а где и почти лежа, переползая из одного аварийного люка в другой. Начав с самого верхнего уровня, на котором находились дизель-генераторы, они продвигались все ниже и ниже, минуя отсеки связи, энергоснабжения, управления и контроля, пока не дошли до уровня, где располагалась аппаратура контроля боевого пуска ракет. Все оставалось на месте нетронутым: панели приборов, средства связи, электронная вычислительная машина, с которой на борт ракеты загружались данные траектории и режима полета, наведения на цели противника…

Спустившись еще ниже, они вошли в одиннадцатый — предпоследний — отсек, где находился непосредственно командный пункт с боевыми постами и пультами дистанционного управления всеми функциями обслуживания и пуска. Если бы не эта кромешная темнота вокруг и не этот затхлый, удушливый воздух, от которого уже начинала кружиться голова и подташнивать, можно было бы подумать, что боевые расчеты лишь на время покинули свои посты и могут в любой момент возвратиться, чтобы продолжить оперативное дежурство у высокоточных, умных баллистических ракет, обладающих сокрушительной мощью.

— Я никогда не бывал в таких местах… — прошептал изумленный отец Игорь, освещая все вокруг фонарем. — Никогда не думал, что мы имели такое оружие. Сколько сюда вложено энергии ума, знаний, научных открытий, опыта, средств! Все это придумать, рассчитать, осуществить, укрыть от посторонних глаз…

— Никто не думал, — ответил Юрий. — Даже не догадывался. Поэтому враги и недруги боялись разговаривать с нами повышенным тоном, не то что теперь.

— Я не мог даже представить себе, насколько это все и величественно, и страшно. Но для чего? Во имя чего? Чтобы уничтожать людей… Они — нас, мы — их. Кто кого опередит, перехитрит, кто больше уничтожит, разрушит, сотрет с лица земли… Если такое оружие устарело, позабыто-позаброшено, что же теперь вместо него?. И этому служит мозг, данный людям Творцом? Господи, спаси и помилуй нас, грешных…

«Какой же гений натолкнул человека на создание орудий смерти? — продолжал думать отец Игорь, осматриваясь вокруг и не переставая всему удивляться. — Добрый? Злой? Если бы эти знания, энергию, таланты, средства направить не на уничтожение, а на созидание, сколько можно бы сделать добрых дел! С каким облегчением вздохнули бы люди, не будь над ними этого дамоклова меча… А вдруг и впрямь война? Кто уцелеет, кто спасется? Это ведь не рать на рать в чистом поле сойдется, чтобы с мечами да копьями биться. Здесь гибель всем, всему, что создано Богом: не только тем, кто изобрел это оружие, пустил его в ход, но всему человечеству. Никто не спасется…»

— Интересно, а где самая главная кнопочка, на которой все замыкалось? — Андрей осветил фонарем многочисленные приборные панели, за которыми сидели стартовые расчеты.

— Чего не знаю — того не знаю, — ответил Юрий, тоже осматриваясь с помощью фонаря. — Сними трубку и спроси.

Он мигнул фонарем в сторону одного из висевших по всем стенам черных телефонных аппаратов внутренней связи.

— А что? Вдруг кто-нибудь ответит?

Андрей подошел и снял трубку, клацнув несколько раз по рычагу.

— Алло, алло! Говорит командный пункт. Прошу разрешения на пуск! Пять, четыре, три, два, один…

И повесил трубку на место:

— Молчат, не дают команды.

— Тогда слушай мою команду, — серьезно сказал Юрий. — Нам остался последний уровень, после чего входим в главную потерну…

— Куда входим? — переспросил Андрей.

— В потерну: подземную галерею, ведущую ко всем технологическим отсекам и помещениям. Двигаемся в том же порядке. Из потерны выходим к ангарам, где, возможно, спрятались те люди. В конце-концов, не провалились же они сквозь землю?

При этих словах все трое вдруг ощутили дрожание стен и подземный гул.

— Что за дела? — насторожился Андрей. — Вот это пошутили… Похоже, ключ на старт?

— Это подземные толчки, — пояснил Юрий, владея информацией.

— Землетрясение?! В наших краях? — еще больше изумился Андрей. — Откуда ему быть? Этих явлений тут отродясь никто не помнит.

— Откуда быть? Наверное, оттуда же, откуда пришли те странные люди, которых мы ищем. В шахте следов их нет, по отсекам они тоже не лазили. Будем искать дальше.

Они спустились на последний уровень, где находилась комната отдыха дежурной смены: здесь стояли деревянные двухъярусные кровати, небольшие тумбочки и даже старый советский телевизор «Рекорд». Уже оттуда они вышли в длинную и очень узкую галерею, соединявшую между собой все подземные сооружения этого стратегического объекта, — потерну. Странно, но здесь дышалось легче: не было той спертости, которая ощущалась наверху и даже в самой шахте, исчезли неприятные запахи, вызывавшие тошноту. Казалось, что по галерее гулял легкий сквозняк, даже ощущалось дыхание ночного воздуха, напитанного грозовым дождем. Друзья ободрились.

Все металлические двери, которые встречались им на пути, были наглухо закрыты, над некоторыми виднелись надписи, сделанные красной масляной краской: «Внимание! Уходя с насосной, убедись: задвижки, вентили и клапаны полностью закрыты!», «Зона повышенной опасности! Без защиты не входить!» и другие грозные предупреждения.

Воздух между тем стал еще свежее и чище.

— Мне кажется, что скоро мы выйдем наружу, — сказал Андрей, ища фонарем источник этой свежести.

— А мне кажется, скоро мы поймем, как сюда вошли те беглецы, — ответил Юрий. — Ведь в таких подземных бастионах были свои системы очистки воздуха: находившимся здесь боевым расчетам ведь нужно было дышать. Поэтому использовался забор воздуха снаружи через специальные колодцы, и уже этот воздух подавался вовнутрь. Мне это тоже немного знакомо по Бамуту, когда наши ребята навозились с укрывавшимися под землей боевиками.

Пройдя еще немного вперед, они увидели разлом внутренней защиты галереи, соединявшийся с разломом земной коры. Через образовавшуюся трещину, больше напоминавшую воронку от взрыва, и прошли люди: на это указывали многочисленные следы мокрых ног и грязи, уводившие вглубь подземных лабиринтов.

— Теперь мне уже ничего не кажется, — сказал Юрий, рассматривая следы. — Тут они и прошли. И связь, наконец, появилась.

Но если на месте уже было все понятно, то в штабе, где контролировали ход спасательной операции, никак не могли соединить все происходившие события в одну цепь: внезапное появление и такое же исчезновение странных отшельников, их побег в сторону заброшенного военного объекта, нетипичный для этих мест смерч и еще более необъяснимые разломы земной коры на фоне ощутимых подземных толчков, разрушение мощной защиты ракетного бастиона, способного выдержать ядерный удар противника. Случайность? Закономерность? Чей-то план? Что это было? Все эти события не поддавались объяснению. И пока специалисты, срочно собравшиеся в штабе, продолжали ломать голову над всем происходящим, друзья решили идти по следу.

— Спасатели уже рядом, — сказал Юрий, снова переговорив со штабом. — Наша задача — постараться самим найти тех людей и остановить, если их «Робин Гуд», или как он там себя величает, действительно задумал что-то рискованное. Держимся вместе и ни на шаг друг от друга. Помощь может понадобиться не только им, но и нам.

Еще через метров пятьдесят следы, видневшиеся в подземной галерее, вдруг оборвались: они скрылись за толстой бронированной дверью с мощными задвижками, над которой красной краской было написано грозное предупреждение: «Опасно! Горюче-агрессивная жидкость! Без защиты и спецдопуска не входить!»

— А они вошли: и без защиты, и без допуска… Читать, наверное, не умеют. Или не все буквы знают, — мрачно пошутил Юрий, остановившись перед дверью и попробовав открыть задвижки — но они были заблокированы изнутри.

— Так и должно быть, — он стукнул кулаком в дверь. — Зона повышенной опасности и особого контроля даже для тех, кто тут находился. Здесь стояли емкости с гептилом. Один вдох его «аромата» — и ты не жилец на этом свете. А они вошли… Зачем-то… Или не знали, или же знали, но вошли, чтобы…

— Чтобы убить себя? — взволнованно спросил отец Игорь. — Во имя чего? Неужели они настолько обезумели, чтобы так слепо слушать своего «пророка», идти за ним на верную смерть?

— Всех спасателей со средствами химической защиты по галерее в сектор 1-ВЗ, — Юрий немедленно связался со штабом. — С собой — средства борьбы с огнем и разблокировки аварийных люков и главных дверей.

— Для чего они это сделали? — отец Игорь бессильно прислонился к холодной стальной двери. — Безумцы… Настоящие безумцы…

— Неправда, — послышался зловещий голос у них за спиной. — Безумцы — это вы. Они — праведники, мученики.

Все трое — отец Игорь, Юрий и Андрей — мгновенно осветили место, откуда раздался голос. Но там, к удивлению, никого не было. Зато в другой стороне послышался злой смех:

— Это вы безумцы, которые посягнули на пророка последних времен и его людей. За это вам не миновать кары Божьей!

— Анвар! — Юрий первым пришел в себя. — Я узнал тебя, твой голос. Выходи! Ты уже и так наделал много глупостей. Выпусти людей, которых ты послал на смерть.

— Они посланы мною в бессмертие, — отчеканил голос. — А вот вы обречены на смерть! Безумцы…

При этих словах земля снова задрожала, но вместо гула из ее недр раздался звук, похожий на тяжелый вздох.

— Приблизился час возмездия.., — проглаголал «пророк», так и оставаясь невидимым.

— Тогда выходи, — Юрий оглядывался по сторонам, пытаясь определить местонахождение. — Бросай это детство с прятками и выходи! Сразимся, как воины, как настоящие мужчины! К чему эти жмурки?

— Вы уже побежденные… Осталось лишь погребение мертвецов. Оно свершится над вами очень скоро.

— Анвар, сейчас тут будут спасатели, много спасателей. Они уже близко. Не делай новых бед. Открой люк и выпусти людей!

— Безумцы… Какие безумцы… «Не надейтеся на князи, на сыны человеческий, в них же нет спасения…». Среди вас нет достойных, чтобы сразиться со мной.

Из темноты снова раздался зловещий хохот.

— Есть! — оборвал его резкий голос отца Игоря. — Есть кому сразиться! Выходи, невидимка! Спасение — не в твоем безумии и твоих фокусах, а в Боге. В отличие от тебя, мы стоим открытыми и ни от кого не прячемся. Где обещанный Калинов мост? Где змей, который его охраняет?

Наступила тишина, но через миг она опять взорвалась раскатистым демоническим смехом:

— Вы уже совсем рядом! Неужели до сих пор не поняли? Здесь сражались со змеем наши предки, здесь войдут в огненную реку мои овцы — отшельники последних времен!

Отец Игорь прервал его:

— А сам-то войдешь? Или, как твои учителя-фанатики, тоже выйдешь сухим из воды? Почему ты загнал своих овец в эту ядовитую бочку, и они сейчас там задыхаются, а сам остался на сквознячке? Иди к ним! Или выходи к нам! Боишься сразиться с моим другом — так сразись со мной!

— Ты готов сразиться? Со мною?! И что у тебя есть, чтобы победить меня?

— Бог! — твердо ответил Игорь и выступил вперед. — Я — с Богом, и бросаю вызов силе, которой ты служишь! Я не знаю вашей науки, ваших секретов, не умею прятаться, драться, не владею хитрыми приемами, но готов сразиться в духе. Попробуй сломить наш дух, если ты действительно Божий, как себя выдаешь, от Бога, а не от дьявола!

— Что ж… — мрачно ответил невидимка. — Сейчас ты узнаешь силу нашего духа….

В глубине галереи показалось странное голубоватое свечение, и оттуда раздался повелительный голос:

— Сделай двенадцать шагов вперед! И ты войдешь в меридиан Звездных врат, где мы будем равны. Как и все смертные, кто проходит их. Ровно двенадцать шагов от того места, где стоишь!

— Не надо! — Юрий остановил отца Игоря. — Это наверняка засада. Раз он привел сюда людей, все устроил, значит, ему знакомо здесь все.

Но тот отстранил его руку.

— Зло — любое зло — побеждается только в духе. Не кулаками, не приемами, не играми в прятки, а в духе. У кого он крепче — тот и победитель. Так было всегда. И так всегда будет.

Отец Игорь широко перекрестился.

— Я иду! Ровно двенадцать шагов!

И начал громко считать:

— Раз! Два! Три!..

— Безумец… — послышался зловещий шепот. — Будет поздно… Но у тебя есть еще шанс… Десятый шаг — это точка невозврата. Безумец…

Юрий и Андрей, остолбенев, наблюдали за всем происходящим. Они даже не слышали голосов спасателей, которые между тем вошли в потерну и спешили им на помощь.

— Восемь! Девять!..

Когда отец Игорь произнес: «Десять!», он вдруг услышал за своей спиной нарастающий шум, гул, ощутил, как под ногами задрожал бетонный пол и в тот же миг часть мощных укреплений в сводах потолка треснула, раздалась вширь — и через нее в галерею устремился оползень верхнего слоя земли, засыпав горловину галереи до самого края, не оставив даже малейшего просвета, щелочки.

Наступила грозная тишина, в которой снова послышался демонический смех:

— Я предупреждал тебя, безумец… Какой ты, оказывается, упрямый… Безумец… Ты так и не понял, против кого пошел. Теперь пеняй на самого себя. Я показал тебе свою силу, мощь своего духа… Или ты.не знаешь, что, имея веру, можно сдвинуть горы? Неужели ты никогда не читал об этом? «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “Перейди отсюда туда”, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас». Где же твоя вера? Где твоя сила духа? Как ты осмелился бросить вызов мне, повелителю стихий?

— Ты не повелитель, а обманщик и преступник: и перед людьми, и перед Богом! Если мы погибнем тут оба, то оба предстанем перед судом Божиим — и Господь вынесет каждому Свой приговор. Если я погибну сам, то это произойдет не по твоей воле, а по Божией. Я не боюсь ни тебя, ни твоих угроз, ни твоих фокусов. Не думай, что ты уже победитель. Я ведь еще жив. И готов пройти твой меридиан, чтобы встретиться с тобою.

И закончил последний отсчет шагов:

— Десять! Одиннадцать! Двенадцать!

После этого остановился, ожидая дальнейшего развития событий.

***

В глубине коридора снова показалось голубоватое свечение, быстро превратившееся в человеческий контур. Одновременно раздался подземный удар — и теперь уже в бетонном полу галереи, в нескольких шагах от того места, где остановился отец Игорь, образовалась глубокая трещина.

— Скрижали Откровения — это ключи Звездных Врат, которыми израильтян провели через Чермное море, — контур стал отчетливее. — Мне, новому Моисею, открыт Божественный код Райской галактики. Это значит, что пришло время Исхода новому роду Победителей. Мои люди уже не повторят ошибок колен Израиля при Синае. Ты же станешь первым свидетелем этого великого чуда и сам ступишь на Калинов мост. Но лишь после того, как сразишься со Змеем… Готовься к битве, безумец!

Теперь отец Игорь ясно видел перед собой светящуюся фигуру, облаченную в длиннополую одежду — нечто вроде сутаны или черного балахона. Капюшон, в котором появлялась эта таинственная личность, теперь был откинут назад: проявились очертания лица, длинная борода, вьющиеся, спадающие на плечи, волосы.

— Ты хотел увидеть меня, — злобно засмеялся «новый Моисей». — Что ж, смотри… Все равно умрешь… Даже евреи не дерзали смотреть на своего пророка, когда тот спустился с горы Синай. А ты дерзнул, безумец…

Отец Игорь не успел ничего ответить, как от мощного подземного толчка едва не упал на бетонный пол. Он уперся руками в стенки галереи, не зная, что произойдет дальше. Трещина в полу становилась все шире, начав расползаться в его сторону. Сзади стояла стена оползня: отступать, уходить было некуда.

— «И подвижеся, и трепетна бысть земля, и основания гор смятошася и подвигошася, яко прогневася на ня Бог, — зарокотал зловещий голос. — Взыде дым гневом Его, и огнь от лица Его воспламенится, углие возгореся от Него. И приклони небеса, и сниде, и мрак под ногама Его».

Земля задрожала, а из ее черного зева раздался страшный стон, словно оттуда поднималось неведомое чудовище. Демонический голос «нового Моисея» зазвучал еще яростнее и злее:

— «И возгреме с небесе Господь и Вышний даде глас Свой… И открышася основания вселенныя, от запрещения Твоего, Господи, от дохновения духа гнева Твоего». Выходи на Калинов мост! Сразись со змеем!

Страх, в первые мгновения сковавший отца Игоря, отступил. Перекрестившись, он твердо шагнул навстречу жуткой пропасти и громко стал молиться словами святого пророка:

— Господь «избавит мя от врагов моих сильных и от ненавидящих мя, яко утвердишася паче мене… Яко Тобою избавлюся от искушения и Богом моим прейду стену. Бог мой, непорочен путь Его, словеса Господня разжжена, Защититель есть всех уповающих на Него. Яко кто Бог, разве Господа? Или кто Бог, разве Бога нашего? Бог препоясуяй мя силою, и положи непорочен путь мой».

Земля задрожала еще сильнее, и теперь трещина стала расползаться уже в сторону «нового Моисея», торжествующего свою победу. Одновременно за его спиной тоже рухнул потолок, засыпав новым оползнем путь к отступлению. Он изумленно оглянулся и попятился в страхе, глядя во все стороны.

— Змей, выходи на Калинов мост! — крикнул отец Игорь, ощущая прилив смелости, бодрости и бесстрашия перед опасностью. — «Жив Господь, и благословен Бог, и да вознесется Бог спасения моего. Бог даяй отмщение мне и покоривый люди под мя. Избавитель мой от враг моих гневливых, от востающих на мя вознесеши мя, от мужа неправедна избавиши мя!».

— Кто змей? — в ужасе прошептал светящийся силуэт, упераясь спиной в глухую холодную стену. — Думаешь, я — змей?! Нет, ты лжешь! Я — избранник Божий, Новый Моисей, я…

— Да, — твердо повторил отец Игорь. — Ты — змей. Тот самый, который искушает людей, который ведет их в погибель: вместе с собой. А ты, оказывается, и не знал, кто вселился в тебя, кто в тебе жил все это время. Змей!

— Этого… не может… быть… — в страхе прошептал «новый Моисей», видя, как черный зев земли приближается к его ногам. — Я — Моисей… я постиг тайны, Божественный код Райской галактики…

— Может быть ты действительно много постиг, кроме главного: Истинного Бога. Это тебя и погубило. Как библейского Дафана? Или ты не читал о нем? «Отверзеся земля и пожре Дафана, и покры на сонмищи Авирона, и разжжеся огнь в сонме их, пламень попали грешники».

— Я не Дафан… И не змей. Я не восставал против Бога. Я выполнял Его святую волю, чтобы… чтобы спасти последних отшельников… вывести их через Калинов мост в Рай. Дьявол помешал мне. Через тебя!

Земля уже осыпалась у него под ногами, а сам он отчаянно, до крови, царапал бетонную стену патеры, чтобы ухватиться хоть за что-нибудь, за любую волосинку. Теперь отец Игорь желал помочь ему, спасти от неминуемой смерти, но ничего предпринять уже не мог.

— У тебя осталось одно: раскаяние во всем, что ты наделал! — крикнул он своему противнику. — Бог ждет последнего твоего слова: «Господи, прости!» У тебя больше нет шансов! Одумайся, безумец!..

Но тот вдруг сам подошел к краю бездны и снова разразился демоническим смехом:

— Не думай, что ты победил. Наша главная битва еще впереди! Она при дверях! Готовься! Все готовьтесь!

И шагнул в пропасть…

…Отец Игорь не сразу понял, что за свет снова появился в узком пространстве потерны, едва земля сошлась над Анваром, поглотив его в своих недрах. Он не сразу понял, что это за голоса кричали где-то наверху, звали его. Он не сразу узнал даже своих друзей Юрия и Андрея, первыми спустившихся через пролом бетонных перекрытий галереи.

— Жив! — они обняли его. — Слава Богу, жив!

— А люди?.. — тихо спросил отец Игорь, понемногу приходя в себя. — Что они? Остался ли кто-нибудь живой?

— Все! Все живы! Концентрация азота оказалась не слишком высокой, все-таки столько лет прошло, время сделало свое доброе дело. Всех уже вывели на поверхность, с ними работают психологи, медики. У многих сильнейший стресс, им потребуется специальная помощь.

— Нам всем потребуется специальная помощь, чтобы такого больше никогда, нигде и ни с кем не повторилось, — устало сказал отец Игорь, когда они выбрались по спущенной веревочной лестнице наружу.

Он сел на краю воронки, ведущей в покинутый ими неприступный ракетный бастион. Бушевавшая буря уже закончилась, уступив место летнему дождику: тихому, теплому, ласковому… Успокоилась и подземная стихия — словно ничего и не было. А может, и не было ничего? В сознании отца Игоря все происшедшее крутилось, мелькало, как некое наваждение, страшный сон, от которого он никак не мог очнуться. Жуткие человеческие жертвоприношения, совершавшиеся здесь много веков назад, дремучие языческие обряды; фанатики, в ожидании «конца света» бросавшиеся в огонь; таинственные отшельники, скрытые Богом в нескольких поколениях; люди наших дней, дерзнувшие повторить сокровенную святую жизнь и подвиги — не по воле Божьей, а по ослеплению своего ума и гордыни; их страшный лидер, одержимый навязчивой идеей «нового мессии», спасителя, поврежденный оккультными знаниями, сбитый ими с пути истинного спасения и богообщения…

Почему все сошлось в этом некогда совершенно секретном месте, где на боевом дежурстве в шахтах стояли стратегические ракеты с ядерными боеголовками — аргумент, заставлявший недругов некогда великой страны расстаться с мыслями запугать нас, диктовать свои условия, поставить на колени? Мощнейшие подземные бастионы, оружие, которое противник окрестил «сатаной», — все это было, несомненно, вершиной отечественной технической мысли, человеческого гения, воплощением самых передовых знаний, технологий, военных разработок, секретов. Ракеты, шахты, святые отшельники, древние магические обряды, сектантское безумие наших дней… Почему все сошлось в этой точке? Почему отсюда ушли истинные отшельники, а на их место пришли настоящие мракобесы? Или «сатана»

— это не только название укрытых здесь ракет? От Бога ли все, что толкает человеческий гений все сильнее и сильнее закручивать спирали технического прогресса, в том числе создавать новые виды оружия: более изощренные, более разрушительные, более коварные, более засекреченные? Или «сатана» — это не только класс оружия, но и зловещий дух, оставшийся в этих пустынных необжитых местах?..

Почему произошло именно в этом месте? Случайность? Закономерность? Некий знак, предупреждение?..

Отец Игорь посмотрел в сторону размещенных неподалеку людей, выведенных из смертельно опасного сектора покинутого командного пункта. Многие из них получили не только отравление остатками паров ядовитого ракетного топлива, но и психические травмы: они кричали, бились в конвульсиях, истерике, изрыгали страшные проклятия и богохульства. Вокруг них суетились медики, психологи. На все это смотреть было невыносимо больно.

Отец Игорь подставил лицо теплым струям дождя, ласково шелестящего в листве мокрых деревьев. Ему вспомнились слова Спасителя:

«Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом».

— Господи, прости нас… — прошептал отец Игорь, еще не в силах подняться с мокрой земли.

— Прости нас, Боже… Прости…

Он вдруг ощутил явную, прямую связь этих слов с тем, что только что пережил и увидел. И в этих словах нашел ответ на терзавшие его недоумения и вопросы.

Я сам обманываться рад

Отец Игорь тяжело пережил все происшедшее. И не только потому, что после проливного дождя и приключений в холодном затхлом подземелье заболел воспалением легких. Он никак не мог понять до конца причин, толкнувших людей на групповое безумие, превративших их в послушное, раболепное стадо такого же ослепленного умом «пророка». Он снова и снова видел их лица, слышал истерические крики, проклятия, стоны… Как такое могло случиться с людьми, считавшими себя не просто верующими, глубоко православными, а ревнителями древнего благочестия и чистоты святой веры? Где та «точка невозврата», которая превратила их веру в настоящий дремучий религиозный фанатизм, искалечила их психику, искромсала душу?..

Узнав о случившемся и о состоянии отца Игоря, Владыка Серафим сам приехал навестить его. Приехал не сам, а с гостем, которого отец Игорь не знал: это был уже немолодой мужчина, с военной выправкой — подтянутый, энергичный. Приехали они без предупреждения, когда из дома, сделав очередные назначения, ушла медсестра, а возле кровати остался Юрий, не оставлявший батюшку все эти дни, пока он лежал с высокой температурой — Вот они, Дмитрий Сергеевич, герои нашего времени, — Владыка подвел гостя к постели, где лежал отец Игорь. — Не такие уж современные парни и плохие, как о них пишут. По крайней мере, достойные еще не перевелись.

Юрий мгновенно встал и, вытянувшись в струнку, по-военному обратился к гостю, вошедшему вместе с архиереем в комнату:

— Товарищ генерал!..

— Отставить, — сказал тот и обнял Юрия.

Потом, пожав руку отцу Игорю, гость сел рядом и улыбнулся:

— Одного своего орла я знаю, а вот с этим орлом рад познакомиться. Если бы не был батюшкой, забрал бы к себе: нам такие люди очень нужны. Это же надо? Победить самого Анвара! Сказали бы — не поверил.

— Это, отец Игорь, не просто гость, — Владыка тоже сел рядом, — а гость особый. Дмитрий Сергеевич Кулешов — руководитель той самой школы, где готовят… как бы это сказать правильнее…

— Шпионов? — улыбнулся отец Игорь.

Все рассмеялись.

— Нет, не шпионов, а специалистов для выполнения особых военных заданий, — генерал взглянул на Юрия и тоже велел сесть. — Специалисты ведь в любом деле нужны, даже улицы подметать. И в нашем деле без них не обойтись: живем в неспокойное время, поэтому нужно быть ко всему готовыми. Вот и готовим орлов, которые справятся с любой поставленной задачей.

— Хорошо готовите, я в этом убедился, — отец Игорь подмигнул своему другу. — Если бы не Юра, его смекалка, решительность, — даже не знаю, удалось бы спасти людей от верной смерти или нет. Я позвал — он сразу пришел, а дальше все шло по его плану.

— Да, вы действовали в той обстановке грамотно, хотя сама обстановка была далеко неординарной и даже непредсказуемой. Думали нашего бойца отправить в командировку, а он себе здесь нашел достойное дело. И достойно с ним справился.

Генерал стал серьезным.

— Наверное, вам интересно знать, как среди наших людей мог появиться Анвар?

— Это всегда интересно и поучительно, — ответил Владыка Серафим. — Оборотни могут быть везде, не только у вас. Оборотни, сбитые с толку люди, фанатики… Как их понять? Почему они стали такими? Где оступились? Кто виноват: они сами или мы? Вопросов много.

— Мы тоже ищем ответ на эти вопросы, потому что не имеем права ошибаться в людях, которым доверяем свои секреты, обучаем их, готовим для специальных заданий. История с Анваром во многом поучительна не только для нас, но и для всех, кто связан с воспитанием людей: религиозным, духовным, нравственным. Такой Анвар может появиться везде и повести за собой людей. Чем такой поход может закончиться — мы, к сожалению, убедились еще раз: трагедией, бедой.

— Признаюсь, я мало, почти ничего не знаю об этом человеке. Он объявил себя новым пророком — «Моисеем», почти божеством, и люди — казалось бы, духовно грамотные — поверили ему, пошли за ним.

— Я расскажу о нем немного больше. Его настоящее имя такое же редкое, как и псевдоним Анвар: Платон. Столь интересные личности часто появляются на свет в результате смешения разных кровей, наций и даже рас. Глядя на него, не сразу догадаешься, к какой из них он принадлежит.

— Я тоже не смог догадаться, — отец Игорь вспомнил их первую встречу. — Да и само лицо смог увидеть чисто случайно: оно было скрыто.

— Профиль нашего заведения таков, что мы сами ищем и сами приглашаем будущих своих воспитанников. И знания они получают особые: в народном хозяйстве они не пригодятся, а вот при выполнении специальных заданий, вроде того, с чем вы столкнулись, без наших ребят никак не обойтись. Думаю, вы это и сами поняли.

Отец Игорь повернулся и пожал Юрию руку.

— Анвар, он же Платон, он же «новый Моисей», попал к нам после службы в одной из «горячих точек». Смелый, сообразительный, хваткий, расчетливый — у него было немало качеств, разрабатывая которые можно подготовить человека, способного успешно выполнять наши задания. Хотя должен сказать сразу: «пророком», каким вы его увидели, он стал уже после того, как был отчислен из нашей школы.

— Отчислен? — удивился отец Игорь. — С такими способностями?

— К сожалению, да. Ему трудно было учиться не по причине нехватки способностей — их ему хватало даже с избытком. Он не смог вписаться в наш коллектив, стать одним из нас, суметь подчинить себя требованиям нашей школы, ее уставу, традициям, — духу, если хотите. Стараясь показать себя лучше остальных, он со всеми вступал в конфликт: с ребятами, преподавателями, командирами. Со своей стороны мы старались сделать все возможное, чтобы сохранить его: Анвар — личность действительно незаурядная, обуздать его характер не так просто. Чувство лидера было в нем очень сильным, подчас совершенно неконтролируемым. С одной стороны, в нашей работе это качество не такое уж и плохое, если не выходит из определенных рамок, а с другой стороны…

Генерал вздохнул.

— Ведь повести можно и в погибель. И сколько таких примеров, когда безумцы вели за собой в пропасть огромные массы людей.

— С такими явлениями нам, духовным лицам, церковным людям, приходится иметь дело, — вступил в разговор Владыка. — За помощью обращаются люди, попавшие в секты, где над ними совершают настоящее психологическое насилие, причем, делается все очень изощренно, тонко, незаметно. Жертвы таких манипуляций выпадают из реального мира, реального времени, реальных человеческих отношений, а это заканчивается личными трагедиями: развалом семей, серьезными психическими расстройствами, полной дезориентацией человека в обществе.

— Да, я тоже повидал и этих людей, и некоторые способности их «пророка», — отец Игорь вспомнил свое посещение отшельнической общины и «фокусы», показанные «новым Моисеем» и рассказал об этом гостям.

— Кстати, этому «фокусничеству»: исчезновению, мгновенному перемещению, растворению в темноте — мы не обучаем. Но и не отвергаем возможности того, что отдельные люди обладают сверхъестественными способностями. Скажу больше: в истории немало примеров, когда спецслужбы обращались за помощью к таким людям. И не только спецслужбы, но и крупные политические фигуры: например, Сталин и его отношения с Вольфом Мессингом. Это бесспорный исторический факт. Воспитанник нашего заведения Анвар тоже не был лишен разносторонних способностей, заложенных в него природой, но развил их не у нас, а во время командировки на Восток.

Отец Игорь удивленно взглянул на генерала.

— Специфика обучения в нашей школе такова, что мы учим своих воспитанников не только профессионально драться, стрелять, пользоваться современными средствами связи и многому другому, но и максимально развиваем природные способности, прежде всего, интуицию, свободное владение языками тех стран и народов, где наши специалисты могут оказаться востребованными. Вместе с языками они изучают историю, культуру, обычаи этих народов, погружаются в их быт, стают во многом похожими на них. Но Анвар пошел дальше: он стал не просто похожим, а одним из них, углубившись в изучение древней восточной философии, каких-то неведомых нам оккультных наук. Под влиянием всего этого он сильно развил те способности, что были заложены в нем природой и генетикой. Когда он возвратился в школу, наши военные психологи сразу поняли, что дальнейшая работа с ним не имеет смысла. Да и сам он понимал это. Так мы расстались. Мы не сомневались, что эта личность рано или поздно заявит о себе, не затеряется в серой массе, проявит свое лидерство. Способностями, знаниями, опытом таких людей охотно пользуются криминальные структуры, да они и сами могут сами стать криминальными авторитетами. Пока была возможность, мы наблюдали за ним, контролировали его контакты, связи, но это не могло продолжаться бесконечно. Он исчез, чтобы появиться здесь, объявить себя… Кем? Пророком Моисеем? Кстати, я, к своему стыду, не знаю, настоящий библейский Моисей тоже провозгласил себя пророком сам или это произошло как-то по-другому?

— А я вам сейчас и почитаю, — владыка потянулся за лежавшей рядом на подоконнике Библией и, найдя нужную главу «Исхода», прочитал:

«Моисей пас овец у Иофора, тестя своего, священника Мадиамского. Однажды провел он стадо далеко в пустыню и пришел к горе Божией, Хориву. И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает. Моисей сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает. Господь увидел, что он идет смотреть, и воззвал к нему Бог из среды куста, и сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я! И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая. И сказал: Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова. Моисей закрыл лице свое, потому что боялся воззреть на Бога. И сказал Господь: Я увидел страдание народа Моего в Египте и услышал вопль его от приставников его; Я знаю скорби его и иду избавить его от руки Египтян и вывести его из земли сей в землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед, в землю Хананеев, Хеттеев, Аморреев, Ферезеев, Евеев и Иевусеев. И вот, уже вопль сынов Израилевых дошел до Меня, и Я вижу угнетение, каким угнетают их Египтяне. Итак пойди: Я пошлю тебя к фараону; и выведи из Египта народ Мой, сынов Израилевых. Моисей сказал Богу: кто я, чтобы мне идти к фараону и вывести из Египта сынов Израилевых?..»

— Видите, Дмитрий Сергеевич, насколько осторожными и в тоже время смиренными были святые люди? «Кто я, чтобы мне идти к фараону и вывести из Египта сынов Израилевых?»

Затем прочитал дальше:

«И сказал Моисей Господу: о, Господи! человек я не речистый, и таков был и вчера, и третьего дня, и когда Ты начал говорить с рабом Твоим: я тяжело говорю и косноязычен. Господь сказал: кто дал уста человеку? кто делает немым, или глухим, или зрячим, или слепым? не Я ли Господь? итак пойди, и Я буду при устах твоих и научу тебя, что тебе говорить. Моисей сказал: Господи! пошли другого, кого можешь послать. И возгорелся гнев Господень на Моисея…»

— «Пошли другого, кого можешь послать…» Вот какими были настоящие пророки, призванные Богом! А этот сам вызвался быть «пророком». И повел. И завел. Слава Богу, что удалось людей спасти от верной смерти.

— Да, лидерские способности у него необыкновенные, — задумчиво сказал отец Игорь. — И не только. Эта внезапная буря, настоящий ураган, потом землетрясение, которого никто не помнит в этих тихих местах…

— Наши специалисты еще изучают причину этих действительно странных явлений. Но могу сказать одно: современная военная наука, военные технологии достигли такого высокого уровня, что вызвать любой природный катаклизм в любой точке нашей планеты особого труда уже не составляет. Климатическое оружие ныне намного страшнее того, что когда-то стояло в тех заброшенных шахтах. Один мощный подземный толчок — и континент исчез под водой: вместе с людьми, городами, природой… Вызвать разрушительный ураган, смерч, превратить цветущий край в пустыню, вызвать эпидемию, мор — человеку теперь под силу практически все. Так и в этом случае. У нас есть свои соображения…

— …А у нас есть свои, уважаемый Дмитрий Сергеевич, — корректно добавил Владыка. — В истории Церкви известно немало случаев, которые тоже необъяснимы с точки зрения науки. Эти явления обычно называются чудесами. Многие из них описаны евангелистами, которые были живыми свидетелями, как Господь наш Иисус Христос мгновенно исцелял, казалось бы, неисцелимо больных, воскрешал мертвых, свободно ходил по воде. Да и само Воскресение Христово — это величайшее чудо из чудес, перед которым меркнут все человеческие знания и науки. Но мы знаем, что есть чудеса божественные, а есть ложные, дьявольские. И человек должен иметь высокую степень духовной трезвости, чтобы не поддаться обману, искушению.

Владыка Серафим снова раскрыл Библию.

— В древнем Египте в те далекие века, когда жил святой пророк Моисей, были жрецы, обладавшие тайными знаниями и умевшие делать разные чудесные явления. От кого они получили эти знания? От богов, идолов, которым покланялись. Были ли эти божества истинными? Конечно, нет, и Библия говорит однозначно: «Ибо все боги язычников — бесы, Господь же небеса сотворил». Когда Господь велел Моисею выводить израильский народ из египетского плена, то дал ему силу показать Свою волю перед фараоном разными чудесами. Но все, что стал делать Моисей с помощью Божьей, оказались способными повторить и волхвы — но только с помощью бесовской силы, которой они служили.

И Владыка прочитал несколько библейских отрывков:

«Моисей был восьмидесяти, а Аарон восьмидесяти трех лет, когда стали говорить они к фараону. И сказал Господь Моисею и Аарону, говоря: если фараон скажет вам: сделайте чудо, то ты скажи Аарону: возьми жезл твой и брось пред фараоном — он сделается змеем. Моисей и Аарон пришли к фараону, и сделали так, как повелел Господь. И бросил Аарон жезл свой пред фараоном и пред рабами его, и он сделался змеем. И призвал фараон мудрецов и чародеев; и эти волхвы Египетские сделали то же своими чарами: каждый из них бросил свой жезл, и они сделались змеями, но жезл Ааронов поглотил их жезлы.

Сердце фараоново ожесточилось, и он не послушал их, как и говорил Господь. И сказал Господь Моисею: упорно сердце фараоново: он не хочет отпустить народ. Пойди к фараону завтра: вот, он выйдет к воде, ты стань на пути его, на берегу реки, и жезл, который превращался в змея, возьми в руку твою и скажи ему: Господь, Бог Евреев, послал меня сказать тебе: отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне служение в пустыне; но вот, ты доселе не послушался. Так говорит Господь: из сего узнаешь, что Я Господь: вот этим жезлом, который в руке моей, я ударю по воде, которая в реке, и она превратится в кровь, и рыба в реке умрет, и река воссмердит, и Египтянам омерзительно будет пить воду из реки… И сделали Моисей и Аарон, как повелел Господь. И поднял Аарон жезл и ударил по воде речной пред глазами фараона и пред глазами рабов его, и вся вода в реке превратилась в кровь, и рыба в реке вымерла, и река воссмердела, и Египтяне не могли пить воды из реки; и была кровь по всей земле Египетской. И волхвы Египетские чарами своими сделали то же. И ожесточилось сердце фараона, и не послушал их, как и говорил Господь».

— Интересно, правда? — он закрыл книгу и снял очки, взглянув на своего собеседника. — Моисей сделал чудо, а волхвы точь-в-точь повторили. Попробуй разбери, чья тут правда? А ведь так и было, пока Господь не явил такую мощь, перед которой не могли устоять уже никакие жрецы, волхвы с их бесовскими чарами. А потом начался исход евреев из египетского рабства, и весь их путь сопровождали не менее величественные, не менее страшные чудеса, очевидцами которых были не единицы, не десятки, не сотни, а тысячи людей: переход целого народа по дну моря, небесная манна, вода из скалы, Скрижали из рук Самого Бога, блестящие военные победы над превосходящим противником и многое другое. Но не менее интересно и то, что даже среди живых очевидцев этих великих чудес находились люди, которые упорно, упрямо не верили Спасавшему их Богу, не верили Его Пророку, поднимали на него ропот, грозились убить, отливали себе новых идолов. Каково было самому Моисею видеть у своих соплеменников, которых он вел через пустыню, это маловерие, малодушие, различные соблазны, отступления в том, что заповедал, в чем наставлял Истинный Бог? Зная, что на этом пути избранный народ ожидают многие опасности, Господь предостерегал: «Не будет Тебе бог нов, ниже поклонишися богу чуждему. Аз бо есмь Господь Бог твой, изведый тя от земли Египетския, разшири уста Твоя, и исполню я».

***

Генерал тоже полистал Библию.

— Странно, почему же верующие люди, воспитанные не в секте, а Церкви, наставленные не самозванцами, а пророками Божьими, так легко слушают чужой голос, поддаются чужому влиянию? Почему позволяют обманывать себя разным самозванцам? «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!» Точно сказано. Кажется, Пушкин?

Владыка Серафим улыбнулся.

— Да, классик метко сказал: «Я сам обманываться рад». Почему позволяют себя обманывать? Церковь ведь, Дмитрий Сергеевич, это тоже школа, только школа особая — духовного воспитания, в которой прилежные чада учатся всю жизнь. Как в вашу школу, так и в нашу приходят разные люди: есть ревностные в овладении знаниями, духовным опытом, а есть лентяи; есть готовые учиться день и ночь, а есть откровенные лоботрясы; есть хотящие всему научиться, а есть уже мнящие себя профессорами, академиками, которые все знают и все умеют; есть лидеры, есть и те, у кого голова повернута вбок или вообще назад; есть смиренные, кроткие, а есть гордецы. Церковь для всех стремящихся быть ее послушными чадами, остается Матерью: любящей, терпеливой, внимательной, заботливой. Кто хочет овладеть наукой из наук — спасением души, тот учится и постепенно овладевает. А кто не хочет — тот создает свою «науку», либо идет к тем, кто ее уже придумал и утверждает, что православное церковное учение — это вчерашний день. Либо идет еще дальше и объявляет себя таким «пророком», как ваш несостоявшийся воспитанник.

Генерал вновь полистал Библию и сказал:

— Обязательно почитаю. Даю слово. И постараюсь стать прилежным учеником вашей школы.

— Отец Игорь, подари гостю эту замечательную книгу. В память о его визите к нам, грешным.

Генерал не спешил уходить, ему хотелось еще послушать архиерея.

— Путей к Богу, Дмитрий Сергеевич, как и путей отступления от него много. Каждый человек — неповторимая личность, особый замысел Божий, и каждый из нас призван раскрыть в себе этот замысел, почувствовать свое высокое предназначение, услышать зов своего Творца. Для этого нужно быть членом Церкви: не политической партии, не общественной организации, не кружка, а именно Церкви, которая живет Христом, Им наполнена, Им дышит, Им существует. Церковь — это корабль, на котором верующие в Бога люди проходят свое житейское море: бури, штормы, подводные скалы, разные опасности. Да, не все на этом корабле сидят в уютных каютах, но все — на корабле. А есть и такие, кто хочет переплыть на шлюпках, надувных резиновых лодках или вообще на досках: они считают, что справятся сами, без всякого корабля.

Генерал усмехнулся:

— Но так считать могут либо наивные люди, либо…

— …Те, кто ищет новых богов, «пророков», новых «мессий», — развил мысль Владыка. — Православная вера, которую мы исповедуем, — это вера глубокой духовной трезвости, лишенная всякого религиозного фанатизма. Подвижники, достигшие на этом пути совершенства и гармонии, сподобившиеся многих благодатных даров, даже чудотворений, всегда предостерегали неопытных, неискушенных в брани с дьяволом людей от духовной «скороспелости». Это как любой скороспелый плод: внешне красив, а изнутри — либо кислятина, либо вообще гниль: только взять и выбросить. Правильная духовная настроенность развивает в человеке ревность в богопознании, самосовершенствовании, преодолении своих страстей, греховных навыков. Вектор этого развития всегда направлен вглубь самого человека, ибо, по слову Спасителя, Царство Божие находится внутри каждого из нас, и там же происходит главная битва добра со злом. Фанатизм же возникает вследствие неправильной духовной жизни, искажения ее главных принципов. Для христианина совершенно неприемлема мысль над насилием чужой воли. Это вытекает из сути самого христианства: Сам Господь не совершает по отношению к Своему созданию — человеку — никакого насилия, а лишь учит, вразумляет, наставляет, терпит…

— Почему же Церковь не борется со всем этим, не пресекает, не вырывает с корнем? — удивился генерал. — Мы, например, своих воспитанников наказываем за малейшее непослушание командирам, малейшее своеволие…

— …А мы, по примеру Христа, как я уже сказал, стараемся образумить излишне ревнивых людей. Хотя есть и наказания, но это уже самая крайняя мера, когда все аргументы использованы. Всех ведь нельзя стричь под одну гребенку. Церковь дает каждому человеку — даже самому строптивому, непокорному, упрямому — возможность жить не «по щучьему велению, по моему хотению», а по законам церковной жизни, и тем самым ограждает его от больших падений, разочарований, бед. У вас ведь, военных людей, есть курс молодого бойца, который обязан пройти каждый, кто хочет овладеть военной наукой?

— Конечно, есть. Хлопот с этими новичками столько, что…

Генерал усмехнулся, глянув на Юрия.

— А у нас есть свои такие новички. У вас их называют, если не ошибаюсь, новобранцами, а у нас — неофитами. И тоже с ними хватает работы. Часто это очень впечатлительные люди, им не терпится с первых же шагов пребывания в Церкви взлететь на такую высоту, которой истинные, настоящие подвижники достигли трудами и подвигами всей своей жизни. Этап неофитства проходят большинство людей, вступающих в церковную жизнь. Но одни быстро перерастают этот этап церковного «младенчества», а другие так и остаются в нем, не желая ничему глубоко учиться, ни во что вникать, слушать своих наставников. Такие «младенцы» нуждаются в особом церковном воспитании, а нередко и лечении, потому что очень капризны, непослушны, своевольны, упрямы. Они ищут исключительно своей воли, возвышенных эмоциональных состояний, видений, откровений, из-за чего легко впадают в еще более опасное состояние — прелесть, когда собственные фантазии или же то, что им внушает дьявол, принимают за божественные откровения. Для них уже никто и ничто не авторитет: ни священники, ни Церковь, ни Сам Господь. Между тем непокорство, упрямство в Церкви всегда порицалось. «Непокорность есть такой же грех, что волшебство, и противление то же, что идолопоклонство», — вот как строго сказано! Неофиты, если не перерастут свое духовное «младенчество», стают настоящими эгоистами, не терпящими никаких возражений, находящие оправдание всем своим поступкам. Каждый из них в одном лице и богослов, и подвижник, и монах, и пророк: все знает, всех учит, на любой вопрос у него готовый ответ, все тайны Божии перед ним открыты. Это святые подвижники смиряли себя ниже земли, умерщвляли свою плоть, чтобы в них проснулся, ожил дух, а для неофита все намного проще: для него воля Божия — это все, что он делает, разносит вокруг себя, чем соблазняет других. Все, кто не согласен с неофитом, — как минимум, люди безблагодатные, а как максимум — уже обреченные на вечные страдания и муки. Человек же, который в силу разных причин еще не нашел свой путь к Богу, для неофита хуже заклятого врага.

В житиях святых по этому поводу есть много поучительных историй. Однажды преподобный Макарий Великий шел со своим учеником по пустыне. Ученик был помоложе, он опередил Макария, и тут на пути ему повстречался жрец местного языческого капища с вязанкой хвороста на плечах. Ученик, видать, был как раз из неофитов, поэтому обратился к жрецу соответственно: «Бес, ты куда идешь?» Чем ответил ему жрец? Скинул хворост, который нес, и крепко отлупил своего дерзкого обидчика. Макарий же, подойдя к тому месту, учтиво поздоровался со жрецом, на что тот удивленно спросил: «Почему ты, будучи христианином, приветствовал меня? Тут проходил до тебя один, тоже христианин. Так он стал ругаться, и я избил его». Макарий же сказал очень мудро: «Я вижу, ты добрый человек, и добро трудишься, только не знаешь, для чего ты это делаешь». После этих простых и добрых слов жрец крестился и сам стал примерным христианином. К сожалению, в нашей жизни тоже чаще попадаются такие ученики-неофиты, из-за чего страдают и они сами, и другие люди.

Духовные недуги намного тяжелее, опаснее любых других болезней: телесных, даже психических. Таблетками, пилюлями, уколами, процедурами, санаториями тут не поможешь. Если нет смирения, послушания, духовной трезвости, болезнь может принять необратимый процесс, а сам неофит превратиться в настоящего сектанта, что и произошло с этими несчастными людьми, возомнившими себя наследниками здешних отшельников и взявшимися «под копирку» повторить их подвиги. Пока такие люди есть — а они в истории Церкви были и будут всегда, — очередной «пророк» всегда найдется. Их и обманывать нет особой нужды: они, как сказал классик, сами «обманываться» рады.

***

— Выходит, подобные явления для Церкви не новы? — удивился генерал.

— Не просто не новы, а стары, как сама Церковь. В ее многовековой истории, в том числе отечественной, мы найдем немало примеров дичайшего фанатизма: изуверства, членовредительство, самоубийства — все, что угодно! Чего стоят, например, секты хлыстов и скопцов, которые рядились под христиан. А на что пошли старообрядцы в ожидании «конца света» , который, согласно их пророчествам, должен был наступить в 1666 году? Как раз тогда по всей России пошли «гари» — массовые самосожжения, совершаемые по благословению тогдашнего лидера фанатиков протопопа Аввакума. Ведь это он сказал: «Сожегшие телеса своя, души же в руце Божии предавшие, ликовствуют со Христом во веки веком самовольные мученики» А ему поверили и пошли живьем на костры. Среди русских безумцев-раскольников появились и такие изощренные формы самоуничтожения, как самоуморение, самоутопление и самозаклание вместе с малыми детьми и даже младенцами: строили особые полуземлянки — «морельни», где замуровывали себя и других людей, согласившихся на «пощение до смерти».

— Ужас какой… — прошептал генерал. — Настоящее безумство, мракобесие.

— Так и есть. Никто не слушал увещеваниям Церкви, не признавал ее голос. Потребовалось решительное вмешательство царских властей, чтобы остановить это массовое безумство, а самих лидеров заковать в кандалы. И вы думаете, люди сделали выводы, чему-то научились? Мало ли оказалось желающих совершить массовый суицид уже в наше время, когда лидеры «Белого братства» объявили об очередном «конце света»? А газовые атаки адептов секты «АУМ Синрике»? А «Орден храма Солнца», когда в швейцарских деревушках нашли несколько десятков умерщвленных последователей этой секты? Так эти обманутые, несчастные люди хотели попасть в счастливый мир на Сириусе. А сотни заживо сгоревших в Уганде, возжелавших заранее «вознестись на небо» по призыву своего лидера, бывшего католического пастора, «назначившего» «конец света» на конец 1999 года? Эти примеры можно продолжать и продолжать…

Владыка вздохнул.

— А разве нынешняя дискуссия вокруг штрих-кодов, идентификационных номеров, электронных паспортов не превращается на наших глазах в настоящую истерию, призывы порвать с обществом, миром, бежать от него прочь, прятаться в оврагах, дремучих лесах, землянках? Кому-то она покажется новой, а если копнуть недавнюю историю, то в ней найдется немало аналогий, когда напуганные люди восставали против всего: и паспортов нового образца, и переписи населения, видя в этом грядущий приход царства антихриста. Мне довелось читать один архивный документ, где некий сельский учитель пророчествовал: «В ночь с 5 на 6 января 1937 года будет летать огненный змей, который будет спрашивать, кто за советскую власть, а кто против…» Ясное дело: авиация только развивалась, самолеты тогда мало кто видел, вот и приплели «огненного змея». Об этих случаях можно рассказывать много.

— И я предлагаю продолжить наш разговор теперь уже у нас в гостях. Я приглашаю вас вместе с отцом Игорем рассказать курсантам обо всем, что услышал сегодня. Думаю, нашим курсантам — будущей офицерской элите — будет не только интересно, но и полезно. Жизнь ведь — не книжка, не учебник: может столкнуть их и с этими проблемами, как столкнула моего бойца.

Он обнял Юрия, а потом подошел к Андрею, тоже пришедшему к тому времени в дом отца Игоря:

— Наслышан, наслышан… Тоже молодец. Где служил?

— «Полтинник», — Андрей встал перед генералом навытяжку.

— А почему тут?

Андрей смущенно промолчал.

— Жду обоих у себя, — коротко сказал он Юрию.

— Товарищ генерал… — начал было Андрей.

— Я сказал, жду у себя. Там решим, куда определить ветерана легендарного «полтинника». Кстати, мы с тобой однополчане: я там лейтенантом начинал после офицерского училища.

— Товарищ генерал, а на кого нашего батюшку оставим? Он ведь приключений не ищет: они к нему сами идут. Его без нашей поддержки оставлять нельзя.

Генерал улыбнулся и обнял Андрея:

— Надумаешь — приходи. Вместе с батюшкой. Уж чего-чего, а приключений у нас хоть отбавляй. Скучать не придется.

Да не смущается сердце ваше

Несмотря на советы врачей еще пару деньков «вылежать» болезнь, отец Игорь поднялся и пошел в храм. Ему не терпелось снова встать у престола и возгласить начало службы. Он сильно тяготился и от болезни, и от лекарств, и от долгого лежания. Ни друзья, ни прихожане, постоянно навещавшие его и приносившие с собой разные народные снадобья, способные быстро восстановить здоровье, не могли ему заменить главного, к чему рвалась душа: храма Божьего, служения Богу.

— Лечиться, вылеживаться потом будем, — он ласково обнял Елену в ответ на ее категорические протесты.

— И когда же наступит это «потом»?

— Ну, как все сделаем, переделаем…

— Состаримся и в могилу ляжем, — она знала, что отца Игоря не удержать.

— Верно! Тогда и отдохнем, и отоспимся. А на теперь хватит. Пора в храм.

И, быстро одевшись, он вышел из дома. На улице было тепло, солнечно, прекрасно. Со всех сторон доносилось звонкое щебетание птиц, люди шли каждый по своим делам, приветливо здороваясь с батюшкой. Ждали его и в храме, хотя отец Игорь никому не говорил о том, что придет именно сегодня:

Войдя в храм и отслужив благодарственный молебен, отец Игорь не мог отказать своим прихожанам в радости: немного поговорить с ним за столом в церковной трапезной. Войдя туда, он остановился в изумлении: там всех ждал накрытый стол: вкусный домашний обед, самовар, на окнах — пышные букеты цветов.

— И по случаю чего пиршество?

— По случаю вашего выздоровления и возвращения, — люди снова радостно обступили своего настоятеля.

— Насчет выздоровления говорить пока рановато…

— Батюшке двойную порцию, — по-деловому суетился Андрей Иванович, не упуская возможности сесть поближе. — Стакан супа для него мало. Не жалейте, наливайте полнее.

— Ой, да где же такой стакан взять? — растерялась повариха, тоже севшая за стол. — Пойду на кухню: там, вроде, была большая кружка.

За столом рассмеялись.

— Да не дергайся, Лида, сиди спокойно, — удержала соседка. — Андрей Иванович у нас всегда в юморе. Шутки, прибаутки… Забыла, что ли?

— Как там ваши «бантики»? — отец Игорь поспешил выручить Андрея Ивановича и перевести разговор на другую тему.

— Лучше не спрашивайте, — ответил тот, не отрываясь от своего «стакана» супа. — Три «бантика» мал-мала меньше по всему двору гоняют, невозможно ни уследить, ни удержать, а теперь еще четвертый «бантик» ждем: дочка опять в «интересном» положении, сама лишь недавно об этом узнала.

— Рассказывайте, какие тут у вас новости за время моего отсутствия.

— Ой, батюшка, какие у нас могут быть новости? — махнула рукой Клавдия, бывшая церковным кассиром. — Все наши новости в сравнении с тем, что случилось с вами, — сущие пустяки, не стоит даже говорить о них. Расскажите лучше вы.

— А что рассказывать? — отец Игорь стал пить ароматный чай. — С нами ничего особенного не случилось: намочили ноги, сами вымокли до нитки, налазились по разным люкам, отсекам, коридорам… Ничего интересного. А вот если с кем и случилось, так это с людьми, что пошли за тем безумцем. Дай Боже, чтобы эта история больше нигде не повторилась и чтобы никто не поддался соблазну повторить эти «подвиги». Ничем, кроме беды, такие затеи не заканчиваются: так всегда было и будет.

— А в соседнем районе недавно появился один прозорливый батюшка… — начала восторженно Полина.

— Еще один? — посмотрел на нее отец Игорь. — Это уже который по счету?

— Вы бы только видели этого старца! — продолжила та с еще большим жаром. — Какой молитвенник, постник! Какая от него исходит благодать! Чудес при нем много явилось, людям пророческие видения открываются. Бесноватые за три версты чуют его силу, начинают метаться, кричать, упираются… Чуют, проклятые, что им спуску не будет… Я сама ощутила эту силу.

— Как же ты ее ощутила? — отец Игорь поставил свой чай на стол. — Выходит, ты тоже бесноватая? Зачем туда ходила?

Все рассмеялись.

— Как зачем? Многие туда идут: кто за благословением, кто за советом, кто за молитвенной помощью, послушанием…

— Понятно. А ты, лично ты зачем ходила?

Та недоуменно пожала плечами:

— Так многие, говорю, ходят. И я пошла. Старец ведь…

Отец Игорь вздохнул:

— А вы говорите, что новостей нет. Вон какие интересные новости! Старец прозорливый объявился, народ к нему повалил валом… А у нас что? Тишь да гладь…

— И Божия благодать, — уверенно добавила Клавдия. — И ничего другого нам не нужно искать. Одни уже доискались: спаси и сохрани нас, Боже, от таких «чудес» и «чудотворцев».

Все замолчали, поняв, что после всего пережитого батюшке было не до смеха.

— Нет у нас особых новостей, — серьезно повторила Клавдия. — А вот новые люди — есть. И уже ждут вас.

— Что за люди? — оживился отец Игорь. — Где ждут.

— В церкви… Каждое утро приходят и ждут. И сейчас пришли. Говорят, что лично знакомы с вами.

— Почему же вы не позвали их за стол с нами? — отец Игорь поднялся.

— Звали, да они упорно не хотят идти, пока не увидятся с вами.

— Тогда вы посидите тут, почаевничайте, а я повидаюсь с ними. Интересно, кто бы это мог быть, что за знакомые…

Войдя в храм, отец Игорь сразу увидел трех женщин, замерших в глубоком земном поклоне у Распятия. Все они были в длинных черных платьях, но каких-то очень ветхих, много ношенных, словно с чьего-то чужого плеча. Когда он подошел к ним, те сразу поднялись и встали под благословение. Отец Игорь не мог не узнать их:, двое были теми ночными гостьями, которые бежали из «рая», что им устроил и обещал «новый Моисей», а еще одна была той самой старшей сестрой, которой все беспрекословно повиновались и которую отец Игорь встретил первый раз, когда шел мимо заброшенного хутора. Благословив всех, он пригласил присесть на длинную скамью, чтобы побеседовать.

— Мы, вроде, знакомы, а имя знаю только одной из вас: Ольга, — отец Игорь начал разговор первым.

— Меня зовут София, — выдавила из себя «старшая сестра».

Третья молчала, бессмысленно уставившись в одну точку. Ее лицо не выражало никаких эмоций и мыслей.

— Ее звали… зовут Надей, — вместо нее сказала Ольга. — Ей трудно… Все трудно: и говорить, и думать, и жить… Она теперь лечится вместе с другими нашими сестрами, кто пошел туда.

— Все-таки отравили себе легкие в том ядовитом контейнере? — сочувственно спросил отец Игорь.

— Хуже… Если бы только легкие…

Отец Игорь недоуменно посмотрел на несчастную.

— Она отравила свой разум… Как и все мы, кто наслушался, поверил, довел себя до такого состояния… Мы все отравлены. Тяжело отравлены. И есть ли этому противоядие — не знаю… Теперь, после всего, что… я ничего не знаю.

Она закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.

— Многие из наших людей сейчас находятся в психиатрической клинике под строгим наблюдением, — пояснила София. — Врачи опасаются, чтобы они не совершили то, на что было запрограммировано их сознание, психика: самоубийство. Это — как запущенный компьютерный вирус: он обязан выполнить заложенную программу.

— Вы знакомы с компьютером? — удивился отец Игорь, глядя на эту изможденную тяжелыми внутренними страданиями женщину.

— Не просто знакома: я преподавала математическую логику, занималась созданием программ для вычислительной техники.

Отец Игорь пришел в еще большее изумление:

— Как же вы могли дать себя так легко обмануть, завлечь в секту? По какой логике?

Ему вспомнились пушкинские строчки: «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!», но он не стал ими еще больше травмировать душу сидящих перед ним гостей.

София горько усмехнулась:

— Мне кажется, что вся жизнь человеческая алогична, сплошной обман. Какая разница: тебя обманут или обманешь ты кого-то?.. Наша жизнь выше всякой логики, ее нельзя запрограммировать, втиснуть в математические алгоритмы, быстро освободиться от «вирусов».

И она вдруг тихо процитировала того же Пушкина:

Все говорят: нет правды на земле.

Но правды нет — и выше. Для меня

Так это ясно, как простая гамма…

«Знал бы наш замечательный классик Александр Сергеевич, где его так лихо цитируют», — подумалось отцу Игорю.

— Да, — он с состраданием посмотрел на Софию, — такой пессимизм тяжелее любого физического отравления. Наверное, вам пришлось в жизни несладко?

. — Почему? — снова усмехнулась та. — Я познала в своей жизни все: и сладость, и горечь, взлеты, падения, славу, бесславие… Наша община, где мы собрались, была, как мне казалось, ответом на все вопросы, мимо которых не может пройти ни один нормальный человек: что такое счастье, в чем смысл жизни, для чего мы призваны Творцом в эту жизнь?

— И для чего же? Чтобы убить себя? Причем, таким диким способом?

— А что, лучше ждать, когда убьют тебя? — в глазах Софии загорелся огонек. — Загонят в одну траншею, как скот, — и там убьют? Мученики этого не ждали…

— Мученики шли на смерть за Христа, — сдержанно остановил ее отец Игорь. — Их пример был и до последних дней останется похвалой Церкви, он не имеет ничего общего с фанатизмом. Одно дело, когда человек ставит свою веру выше собственной жизни и сам идет на смерть, другое — когда он, сам находясь в обмане, ведет за собой других людей — ведет с помощью такого же обмана, разных манипуляций с психикой, магических фокусов. Поэтому не сравнивайте себя со святыми мучениками: они и вы — разного духа.

София низко опустила голову.

— Мы пришли не спорить, не оправдываться, а… просить прощения. Нам есть в чем каяться: и перед Богом, и лично перед вами. Только не знаю, хватит ли на это нашей жизни…

— Благоразумный разбойник спасся одним покаянным вздохом, одним воплем: «Помяни меня, Господи!» Если ваше раскаяние искренно, то Господь его непременно примет.

— А вы примете? В свою паству возьмете нас?.. — прошептала София.

— Двери нашего храма открыты для всех, кто ищет Бога. У нас, правда, не все так «весело», как на хуторе, когда мы встречались. Но и не так все страшно, как было в ракетной шахте, когда мы бросились на ваши поиски.

София впервые с благодарностью побмотрела на отца Игоря. А потом, вздохнув, сказала:

— Мы наказаны Богом за свою гордость, свое высокомерие и высокоумие. Ведь нам казалось, что мы уже постигли все тайны духовной брани, готовы на любые страдания и подвиги Христа ради. Нам казалось, что простые сельские батюшки, да и многие священники, которые служат в городах, мало что знают, еще меньше в чем разбираются и еще меньше к чему-то стремятся сами. Отслужили — и домой, к своим домашним делам и заботам. А нам хотелось жить так, как о том читали в житиях святых, рассказах о прежнем благочестии, любви, в которой жили первые христиане. Нам хотелось душевного общения, но мы его не находили. Вернее, мы его просто не видели, потому что к тому времени создали свое собственное представление о духовной жизни и жили по этому представлению. Мы были уверены, что те, кто прилежно ходит в храм, лишь исполняют внешний обряд, себя же мы относили к людям, просвещенным особой благодатью Божией.

Признаюсь, что некоторые священники, к которым мы ездили и которых искренни почитали за старцев в миру, подогревали в нас эту уверенность: им даже нравилось окружать себя многочисленными чадами, благословлять их на усиленные подвиги, некоторым даже советовали оставить свои семьи, маленьких детей и спасать свои души в кругу единоверцев по духу либо в совершенном уединении. Эти старцы внушали нам, что настали последние времена, что нужно оставить всякие земные попечения, искать убежища от грядущих бед в заброшенных местах: лесных пещерах, дебрях, брошенных деревнях. Мы так и стремились жить: бросили семьи, работу, друзей и еще больше углубились в поиски особых духовных созерцаний. Встреча с человеком, которого все считали едва ли не пророком последних дней, стала логическим завершением этих исканий. Мы были уверены, что к нему нас прислал Сам Бог. Когда стали прозревать, куда попали и чем все может закончиться, вырваться из сетей врага оказалось не так-то просто. Эти сети оказались настолько прочными и так хитро расставлеными, что многие из наших сестер и братьев до сих остаются в них. Наша гордость наказана тяжелыми психическими болезнями, полной потерей прежних связей с людьми. Теперь мы снова стали отшельниками — но уже среди нормальных людей, которые трудятся, растят детей, ходят в храмы Божии.

Она снова с благодарностью посмотрела на батюшку, спасшего их.

— Спаси вас Господь… И помолитесь за всех нас, грешных. Прозрение всегда очень мучительно, больно, как исцеление от тяжелой болезни. Наверное, это наш путь к Богу: через падение, через отступление от Него.

Они уже вышли из храма, прощаясь, когда София отвела отца Игоря в сторону и тихо сказала:

— Я сильно боюсь: и за наших сестер и братьев, и за себя, и за вас, батюшка… Я не знаю всего, но тот, кого мы звали своим «пророком», обладает большой силой. Его не так просто уничтожить. Мне кажется… Нет, я уверена: он возвратится! Скажу больше: он уже являлся некоторым из наших и требовал, чтобы сначала вас, а потом с собой… Понимаете?

— Понимаю. Я это уже слышал от него самого. Да, он многое постиг, многому научился, но у нас есть самое главное, против чего бессильны все его знания, чары и угрозы: наш Господь. Он Сам сказал всем, кто верует в Него: «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много». Что может быть сильнее и надежнее этой веры, этого упования?

Отец Игорь неспешно возвращался домой. В той стороне, где когда-то стояли ракетные шахты, снова собиралась гроза: над лесом клубились кучевые облака, оттуда доносились далекие раскаты грома. Но сейчас эта картина не навеивала батюшке неприятных воспоминаний о дикой необузданной стихии, через которую они шли, чтобы спасти людей. Гроза, что на глазах заходила над бескрайним лесом, была вполне естественным, нормальным природным явлением. Оттуда веяло свежестью и прохладой.

Вдруг показалось, как грозовые тучи обрели знакомые черты несостоявшегося «пророка», а в блеске молний сверкнул его злобный взгляд. Но сердце отца Игоря не дрогнуло: он знал, что это — очередное искушение страхом. И не больше. В сердце батюшки сами зазвучали слова:

«Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь Защититель живота моего, от кого устрашуся? Внегда приближатися на мя злобующым, еже снести плоти моя, оскорбляющии мя и врази мои, тии изнемогоша и падоша. Аще ополчится на мя полк, не убоится сердце мое, аще востанет на мя брань, на Него аз уповаю. Едино просих от Господа, то взыщу: еже жити ми в дому Господни вся дни живота моего, зрети ми красоту Господню и посещати храм святый Его…»

И в этих словах для батюшки-отшельника было все: его вера, его упование, его сила, его жизнь.

Святая Церковь

Есть в странствиях наших,

судьбам подвластных,

По волнам житейского моря

Немало дней пасмурных,

хмурых, ненастных —

Дней полных страданий и горя.

Есть дни, когда вдруг оставляют тебя

Кто был тебе близок и дорог,

Иль сам оставляешь родные края,

Шагая в путь труден и долог.

Есть дни отчуждения, тупой глухоты,

Сомнений и слез, и терзаний,

Когда в одиночестве брошенный ты

Идешь средь скорбей и страданий.

Подымет, ударит о скалы тебя

Взбешенной морского волною —

И бросит корабль твой свои якоря,

Беспомощный в битве с водою.

Но там, средь кипящих, бушующих волн,

Готовых корабль разбить в щепы,

Есть тихая пристань, что светит огнем

Для терпящих скорби и беды.

Та пристань надежды, спасенья, добра

Укрыть от ненастья готова,

Спасти нас от бед, от страданий и зла —

То Церковь Святая Христова.

Направь же корабль свой скорее туда,

Где ждет тебя берег спасенья,

Где ждет тебя Церковь с любовью всегда,

Как сына ждет мать возвращенья.

Укроет, согреет, утешит, спасет

Любовью своей благодатной —

И в сердце твое тишиною войдет:

Святой тишиною отрадной.

На радость преложит все слезы твои,

Залечит все раны больные

И доброй помощницей будет в пути,

Где волны бушуют крутые.

Не будет страшна штормовая волна,

Ни буря, ни грозные камни,

Коль знаешь, что встретит с любовью тебя

Спасения тихая гавань.

Лишь только не сбейся с прямого пути

Сквозь бурю, туман и ненастье —

Быть может, увидишь иные огни:

Не трать своих сил в одночасье.

То свет миражей, то обман, западня,

Где нет ни любви, ни спасенья:

То блеск западни, воровского огня —

Погибель, а не утешенье.

Заветный маяк нам горит, не таясь

Евангельской яркой свечою,

Во мраке греховном надеждой светясь

Любовью Христовой святою.

Книга третья

ДВЕ СЕСТРЫ

Не ревнуй лукавнующим, ниже завиди творящим беззаконие. Зане яко трава скоро изсшут, и яко зелие злака скоро отпадут. Уповай на Господа и твори благостыню, и насели землю, и упасешися в богатстве ея. Насладися Господеви, и даст ти прошения сердца твоего. Открый ко Господу путь свой и уповай на Него, и Той сотворит: и изведет, яко свет, правду твою и судьбу твою, яко полудне.

Пс. 36:1–6.

Антониева пустынь

И всё же в эти заброшенные места, издревле облюбованные отшельниками, пришли новые люди, искавшие молитвенного уединения: несколько монахинь, с благословения архиерея основавшие небольшое поселение — лесную пустынь в честь «начальника всех русских монахов» преподобного Антония. Выросла она на живописном берегу, где обрывался сосновый лес, окружавший здешние деревеньки со всех сторон, и текла речка. Под рукой было все: и тепло, и нехитрая еда. А главное — было то, к чему рвалась душа, уставшая от мирских сует, возжелавшая наполниться Божественной благодатью, в сравнении с которой все блага земные были настоящим прахом. За первыми насельницами пришли новые, за ними — еще, заложив в этом тихом, живописном уголке, словно созданном Самим Творцом для уединенной молитвы, монастырь в честь одного из самых любимых и почитаемых на Руси святых.

Отец Игорь по благословению того же архиерея стал главным опекуном обители, помогая им не только духовно, но и материально обустраивать нехитрый монашеский быт. От того села, где он жил, в Антониеву пустынь пролегла неширокая грунтовая дорога, по которой можно было добираться в любую погоду. С электричеством же возникли проблемы: и технические, и финансовые. Однако монахини особо не настаивали: они шли сюда не за комфортом, уютом, удобствами, а ради молитвенного уединения и духовной борьбы со всем, что пустило глубокие корни греха в миру. Пользовались старыми керосиновыми лампами, вытащенными с чердаков да сараев таких же старых деревенских хат, свечами, лампадками. В дело пошло все, о чем здешние старожилы, казалось, давным-давно забыли, быстро зачастивших в эти святые места паломников. Места хватало всем: и хозяевам, и гостям.

Настоятельницей же была игуменья Антония: именно с ее приходом началось быстрое развитие этой затерявшейся в глухих лесах обители — не только материальное, но, прежде всего, духовное.

Ее назначению и приходу сюда предшествовало событие, потрясшее один небольшой город, который не был обозначен ни на одной карте бывшего Союза. Даже не город, а «почтовый ящик»: совершенно закрытая, секретная территория, где сосредотачивались крупные научные центры, лаборатории и предприятия, занимавшиеся разработкой новейших оборонительных, наступательных, разведывательных и других систем, о которых простые люди не только не догадывались, но и не имели ни малейшего представления.

Таких городов-призраков было немало. Жили в них и трудились самые светлые умы отечества, делая потрясающие открытия, настоящие прорывы в разных отраслях науки. Труд, научный подвиг этих талантливых ученых оценивался государством вполне достойно — и наградами, и материальными вознаграждениями, однако их имена держались в строжайшей тайне, как и то, над чем они работали. Такое было время. А когда оно кончилось и начался распад всего, что цементировало, развивало, охраняло некогда огромную страну, «почтовые ящики» рассекретились и стали обычными городами — с нормальными названиями, а общество узнало имена многих ученых, кто там жил и трудился.

Среди них было имя Светланы Ермаковой — профессора прикладной математики, возглавлявшей разработку программного обеспечения космических навигационных систем, а позже в совершенно новой, малоизученной сфере — генной инженерии, где она стала одним из первопроходцев. То, что ей удалось, поражало всех коллег, с кем она трудилась: они не переставали восхищаться размахом ее открытий, научных выводов, находивших практическое применение и в обороне, и в медицине.

***

Но в настоящий шок она повергла научное общество, когда вдруг объявила о своем уходе: не на заслуженный отдых, не в иные сферы научной деятельности, а в… монастырь. Светило отечественной математики, ученый, разработавший траектории полетов ракет, многофункциональных космических спутников, обслуживающих интересы военной разведки, автор крупных открытий решила уйти в монастырь! И не в какой-то известный, манивший к себе тысячи паломников, поражавший своим великолепием, блеском, шиком, даже помпезностью, а в настоящую глушь, почти в дебри, где не было ни дорог, ни света, ни связи. Она, Светлана Ермакова, гений в области математического анализа, математической логики, компьютерного программирования, ошеломила, повергла в шок своим, как считали ее коллеги и близкие друзья, намерением, не вписывавшимся ни в какую логику: ни в математическую, ни в человеческую, ни в просто здравый смысл. Оставить все: славу, почет, любимую работу, коллег, прекрасную квартиру, шикарную загородную дачу — и затворить себя в монастырской келье. Во имя чего? Ради чего?

Институт, возглавляемый Ермаковой, гудел от этой новости. Да, рассуждали близкие ей люди, Светлана Григорьевна несколько лет назад потеряла любимого человека, мужа, тоже известного ученого, академика, работавшего в том же направлении, что и сама Ермакова. Но она была не дряхлой старушкой, а оставалась все еще видной женщиной, не растерявшей былой привлекательности, очень общительной, веселой, разносторонне развитой личностью. В ее доме стояло фортепиано, вокруг него по вечерам собирались друзья — что-то вроде культурного салона научной интеллигенции, желающей послушать волшебную музыку в исполнении самой хозяйки, когда она садилась за инструмент. А иногда она очаровывала всех проникновенными стихами, которые тоже писала сама. И как теперь все это можно было соединить с ее желанием все бросить и уйти в монастырь?

Кто-то из друзей был не на шутку встревожен: уж не повредилась ли Ермакова рассудком? Такое здесь тоже случалось с людьми, полностью погруженными в научную деятельность. Но то, что произошло после того, как Светлана Григорьевна по настоятельным просьбам самых близких людей посетила одного из известных психиатров, повергло общество в еще больший шок и смятение: следом за Ермаковой решила податься в монастырь и та женщина-психиатр. Даже не следом, а вместе с ней. Так и приехали: сначала простыми монахинями, а вскоре бразды правления святой обителью взяла на себя профессор Светлана Ермакова — отныне игуменья Антония.

***

Отец Игорь быстро нашел общий язык с настоятельницей, постоянно навещая обитель, интересуясь делами, заботами, проблемами монахинь и помогая им. А вот близкие друзья — бывшие однокурсники-семинаристы — уехали из этой глуши, найдя себе городские приходы: более видные, более известные, более доходные.

— Поюродствовали — и хватит, — холодно попрощались они со своим собратом отцом Игорем, проведав его дома. — Уступаем место для подвигов другим. У нас семьи, дети подрастают, а там приходы освободились, куча желающих побыстрее занять. Если ты этой романтикой до сих пор не наелся, то мы сыты по горло. Мы тебя так и не смогли понять, прости. Почему тебе эта жизнь в берлоге по душе? Может, любишь попадать в разные истории, чтобы о тебе писали? Тогда ты по-своему гордец, ищущий славы. А нам хочется нормально служить и нормально жить. Отца Андрея помнишь, что учился курсом старше нас? Андрея Мещанинова. Ему только-только за тридцать перевалило, а он уже митрофорный! Владыка его труды ценит, хороший приход дал, в пример всем ставит, как надо крутиться: храм в порядке содержит, не ходит с протянутой рукой, ни у кого ничего не клянчит, свое дельце есть, раскрутил паломничество, с каждой поездки свежую «зелень» в кармане имеет. И никто его не судит за такой образ жизни. Сам живет, другим дает жить, ничего лишнего на себя не берет, никуда не лезет. Что в этом плохого?

— Ничего, — отцу Игорю было жаль расставаться с самыми близкими друзьями, покидавшими его. — Слава Богу, что есть такие ревностные молодые батюшки и что их труд ценят. Я никому не завидую, никуда не лезу, да и брать на себя кроме того, что положено, тут нечего: служу на месте, живу рядом, теперь вот монастырь под боком. Люди меня знают, я — людей. Одна семья. Какой еще жизни искать?

— «Семья», — те в ответ иронично усмехались. — Отец семейства нашелся. «Батяня комбат»… Ты или гордец, или настоящий глупец. То, что так печешься о духовных чадах, похвально. Да смотри, чтобы родные дети не выросли деревенскими дебилами.

— Зачем вы так? — не выдержала матушка Елена. — Деревенские дети по уму ничуть не хуже городских, а по морали, поди, лучше будут. Здесь нет городских соблазнов, детишки с мальства к труду приучены, молитве, уважению. Между прочим, несколько детей из нашей школы приглашают на учебу за границей: они на школьной олимпиаде такие способности показали, что все городские ахнули. Вот вам и «деревенские дебилы». Не нужно так о детях: ни о своих, ни о чужих.

— Живите, как хотите, — друзья устало махнули рукой, поняв, что их аргументы бесполезны. — Когда надоест — дайте знать: поможем. Мы своих друзей не забываем. Главное, чтобы вы сами не разменяли нашу проверенную дружбу на свое хваленое деревенское «семейство». Ничто не вечно под луной. Мы нужны этой публике, пока нужны. А случись что — повернутся задом, как будто и не знали. Сейчас: «Осанна!», а завтра: «Распни!» Или за славой отшельника забыл? В истории ничего не меняется, а лишь повторяется.

— Уже случалось, — не согласился отец Игорь. — И не раз. Но никто не отвернулся. Наоборот: сразу пришли на помощь.

— Ну, брат, не обижайся: мы тоже не стояли в сторонке, — друзья на прощанье обнялись. — Примчались по первому зову, бросив все. Не таи зла, коль что не так было. Пока годы не ушли, будем строить жизнь на новом месте. Для тебя всегда на связи и рады помочь старому другу.

Через несколько дней они собрались и уехали, а на их приходы архиерейским указом направили новых: в одном стал служить молодой выпускник-семинарист, принявший священнический сан, а второй приход под свою опеку взял тоже молодой, но ревностный в пастырском служении и вере батюшка, и без того имевший кучу хлопот, обслуживая свой собственный приход в том селе, где жил, да еще и глухой приход по соседству. Звали его отец Сергий. Вместе со своей такой же трудолюбивой матушкой Александрой и четырьмя дочками-погодками, которых им в утешение дал Бог, они жили вдали от городских приходов, о которых мечтали и куда рвались некоторые другие их знакомые. Жили очень дружно, в постоянных трудах: от них питались и сами, и щедро помогали другим.

Все, что они имели: добротный кирпичный дом на свою большую семью, полную обстановку внутри, просторный гараж, микроавтобус — и не какой-то подержанный драндулет-развалюху, а вполне пригодную для любых поездок и расстояний удобную машину — среди их деревенских соседей не вызывало зависти, потому что все видели, как трудился их батюшка, совершенно не зная покоя и отдыха. Если кто и завидовал, так то были самые обычные по своей натуре злопыхатели да заядлые бездельники.

Семья отца Сергия содержала небольшую ферму и содержала в таком образцовом порядке, что поучиться у батюшки уму-разуму, опыту с толком хозяйничать со всех окрестных сел приезжали и зоотехники, и другие специалисты. От прибыли, которую он получал, отец Сергий содержал и развивал храмы, находившиеся на его попечении, нигде и никогда не протягивая руки и не прося подаяния.

Работая с раннего утра до глубокого вечера, батюшка успевал все: обслуживать вверенные ему приходы, окормлять многочисленную паству, совершать уставные богослужения и домашнее священническое правило. Все у отца Сергия спорилось, получалось, не было в тягость. Его жизнь шла вполне по слову премудрого Пророка: «И будет яко древо, насажденное при исходищих вод, еже плод свой даст во время свое, и лист его не отпадет: и вся, елика аще творит, успеет».

Характера эта удивительная семья была тоже настоящего — христианского, радушного: двери дома отца Сергия всегда были открыты для гостей, нищих, странников, нуждающихся. И чем больше он раздавал, делился с другими, тем больше эта щедрость вознаграждалась Богом.

И с отцом Игорем он сошелся довольно быстро. У них было много общего: почти ровесники, оба работящие, ревностные в служении Богу, оба непонятные для тех молодых батюшек, которые постепенно начинали заменять на приходах пастырей, прошедших через горнило атеистических гонений за веру, издевательств, унижений. Зная обо всем, что выпало на долю своих предшественников лишь по рассказам да по учебникам из церковной истории, некоторые из вчерашних семинаристов быстро смекнули, что нынешний статус священника может стать для них неплохим источником личного дохода, популярности, славы, благосостояния, достатка, прибыли: требовалось, как они выражались, лишь немного «подсуетиться», найти нужную «тему», нужных покровителей. И находили: и «тему», и покровителей, и свое дельце, ставя то главное, ради чего шли и давали присягу — служить Христу, далеко на второй план, а то и еще дальше. Поэтому жизнь таких священников, как отец Игорь, отец Сергий, игуменья Антония, им казалась каким-то позерством, игрой в смирение, показушным подвижничеством. Так и оставались они на разных полюсах понимания своего призвания и своего долга перед Тем, Кому обязались служить: перед Богом.

Надежда

В этот возрождающийся монастырь, в эти таинственные места, окруженные столькими легендами, теперь тянулись многие: одни — помолиться, другие — глубже понять себя, третьи — просто все увидеть самим, а затем идти куда-то дальше. Шла сюда и Надежда: не спеша, отказавшись от услуг личного водителя своего отца, Павла Степановича Смагина, и его охраны, а решив добираться так, как добиралась всегда — обычным рейсовым автобусом. Прихватив с собой маленький термос с горячим чаем и булочку, сначала добралась до отца Игоря. Заночевав в его гостеприимном доме, пообщавшись с ним и матушкой, на следующее утро знакомой дорожкой пошла вдоль леса прямо к сверкавшему вдалеке серебристому куполу над монастырской церквушкой. Погода вполне отвечала приподнятому настроению девушки: над ее головой разлилась безбрежная синева весеннего неба, легкий ветерок гонял по нему стайки белых барашков-облачков, все вокруг дышало пробуждением и обновлением. Надежда перепрыгивала через сверкающие ожерелья лужиц, еще скованных тонкой коркой льда, и это добавляло ей радости еще все больше. Ей вспомнились строчки одного из любимых стихотворений, и она в полный голос начала читать их:

Через поле знакома дорога —

Утром к храму меня поведет,

Чуть хрустит, порастаяв немного,

Под ногами заснеженный лед.

Как ни злись ты, февральская стужа,

А весна уж в окошко стучит,

Синевою небесною кружит

И над полем туманом парит.

Ранним утром, прозрачным и чистым,

Хлынет солнечным светом заря,

Разольется потоком лучистым

По прохладной стене алтаря.

Постою у церквушки немного,

Не спеша поклонюсь на кресты.

«Слава Богу, — скажу, — слава Богу!»

Из глубин своей грешной души.

В храме все и красиво, и строго,

Встречу сердцем молитвенный час И вздохну в тишине: «Слава Богу!

Слава Богу, взыскавшему нас!..»

В кармане теплой курточки загудел настойчивый виброзвонок мобильного телефона. Надежде не хотелось отвлекаться от окружавшей тишины, но телефон победил.

«И здесь достают, — с досадой подумала она. — Спрашивается, зачем эта связь в чистом поле? Разрушает всю красоту, гармонию».

— Привет, сестренка! — раздалось в трубке. — Ты опять в свою богадельню топаешь?

Звонила Вера, родная сестра Нади.

«Ну, сейчас начнется», — вздохнула Надежда, наперед зная, о чем будет разговор.

— Да сказала я маме, сто раз сказала, — она попыталась упредить сестру, — побуду пару деньков и возвращусь.

— «Побуду и возвращусь», — немного с обидой повторила Вера. — Не пойму, чего тебя туда тянет? Как муху на мед. А мы вчера, Надька, классно так отдохнули, оттянулись! Серж похвастался своим новым «Поршем», покатал нас, а потом, естественно, мы отмечали его покупку. Твой Стас был, успел прямо из аэропорта: возвратился из Испании, мотался туда присматривать особнячок где-то на побережье. Вся элита в последнее время туда рвется. Курорт, морская водичка, ну и все остальное. Там уже столько наших прижилось, что коренных испанцев почти не слышно.

Вера звонко рассмеялась.

— Между прочим, знаешь, о ком он сразу спросил? О тебе. Напрасно ты с ним так. Через неделю он собирается назад, в Европу, на какой-то теннисный турнир. Может, смотаемся вместе? Поболеем за твоего старого дружка. Папа наш, думаю, только рад будет: сама знаешь, какой он заядлый теннисист. Вот бы ему такого зятя! Предел мечтаний!

Надежда не перебивала сестру.

— Надька, ты бы видела, какая на нем курточка! — та продолжала щебетать. — Мальчик с глянцевой обложки! Кэт к нему сразу подкатила: то с одной стороны подсядет, то с другой начинает глазки строить. Фу, противно было смотреть, как она ему на шею вешалась. Ты же не в курсе: «Дизель» ее недавно оставил, вот и решила, видать, охмурить Стасика. Смотри, сестренка, отобьет она его у тебя, пока ты там поклоны бьешь.

— Скорее бы, — Наде весь этот разговор становился в тягость. — Верунь, давай я тебе сама перезвоню? Чуть позже. Связь что-то плохая.

И выключила телефон.

«Скорее бы, — снова подумала она о Стасе. — Почему я должна их всех понять, а меня никто? Почему за меня хотят решить: с кем общаться, развлекаться, кого любить, куда ходить, а куда ни ногой?»

Ее настроение начинало портиться. Но что-то подсказало снова вытащить телефон и сделать вызов.

— Верунька, — Надя остановилась. — Меня в последнее время не покидает нехорошее предчувствие относительно тебя. Ты как, в порядке?

В ответ в трубке раздался заливистый хохот.

— Полный «хокей»! Это ты стала у нас малость ненормальной. Не замечаешь? Только не обижайся, Надюха. Если я, родная сестра, тебя не узнаю, то о других и говорить нечего. Кого ни встречу — у всех один вопрос: «Это правда, что твоя сестра в монашки подалась?» Отбрехиваюсь, как могу. Слушай, а может на тебя порчу навели? Есть же такие злые люди, а у нас вон сколько завистников.

— Верунь, я не шучу. Мне за тебя тревожно. Мы ведь с тобой не просто родные сестры, а близнецы. Мы по-особому чувствуем друг друга. Мне кажется, что-то нехорошее случится…

— Кажется? Тебе? — в телефоне снова раздался громкий смех. — И ты, такая наша великая богомолка, не знаешь, как бороться с этим? Креститься!

Немного отдышавшись, Вера перешла на более спокойный тон:

— Надька, да успокойся, все в порядке. Хотя признаюсь по секрету — и только тебе, как своей любимой сестричке: кое-что все-таки случится. Сегодня вечером. Предчувствие тебя не обмануло. И знаешь, что произойдет? Я напьюсь!

И опять взрыв хохота.

— Ты бы знала, каким вином нас вчера угощал Серж! Полный отпад! Я ничего подобного никогда не пила. А он, представляешь, подразнил нас только одной бутылкой — и все. Приходите, говорит, завтра, то есть сегодня, тогда и отведем душу. Так что давай быстрее к нам, сестренка! Один глоточек — и все, ты в раю на небесах! Без всяких монастырей! Бегом сюда, Надька!

Надежда с досадой нажала красную кнопку и прекратила этот разговор. На душе стало совсем скверно. Чтобы успокоиться, она присела на ствол упавшей сосны, достала из сумки термос и налила в стаканчик немного чая. Сразу разлился приятный аромат добавленного в заварку барбариса.

«Один глоточек — и ты на небесах, — усмехнулась Надя, вспомнив слова сестры. — А как насчет: “Вкусите и видите, яко благ Господь”? Если им предложить вкусить не вина, а Господа? Вызовут неотложку — и в палату №6. С готовым диагнозом».

Выплеснув остатки недопитого чая на землю, она поднялась и пошла дальше.

***

— Как я тебя понимаю, — тихо засмеялась настоятельница, когда Надежда почти со слезами поведала ей о глухой стене непонимания со стороны родителей, родной сестры, близких друзей, узнавших о ее намерении поселиться в монастыре. — Я сама прошла через все это: насмешки, ухмылки, разные пересуды. Чего только не наслушалась в свой адрес! И эгоистка, и сумасшедшая, и слабохарактерная, и такая, и сякая. Мир наполняется мирским, а монах стремится наполниться духовным, поэтому мы действительно не от мира сего, люди недуховные нас не понимают и даже не стараются понять. Они смотрят на нас как на больных людей, сумасшедших или же просто неудачников по жизни. Не сложилась судьба — и айда в монастырь доживать свои годочки. Как будто монастырь — это дом престарелых. Поспрашивай матушку Нектарию: она тебе расскажет, как ее хотели в психиатрической больнице оставить — она трудилась там много лет известным врачом, а оставить хотели как неизлечимо больного пациента. Когда души человека коснется нечто большее, чем мир и все, что в мире, тогда человек и начинает тянуться к этому высшему, становясь для мира чуждым.

— Матушка, а вас это «нечто» тоже коснулось? — тихо спросила Надежда.

— А тебя разве не коснулось? Нет? — та ласково обняла ее. — Зачем ты рвешься сюда, а не хочешь остаться там, где тебя воспитали и вырастили? Не девушка, а одно загляденье: и образование, и языки знает, и за границей бывала, и папа с мамой известные люди. А главное — молодая, красивая. Женихи, небось, проходу не дают, сватаются наперебой…

— Да ну их, женихов этих, — с улыбкой отмахнулась Надежда. — И все остальное тоже. Меня не туда, а оттуда тянет, я чужая для них, дикая, странная. Тоже не от мира сего.

— И что за чудеса такие? — игуменья не спускала с Надежды ласкового взгляда. — Никого не тянет, а бедную девочку — такую умницу, такую образованную, из такой интеллигентной семьи — тянет. И не в клуб модный, не на танцы с такими же молодыми ребятами.

— Матушка, — Надежда умоляюще взглянула на игуменью, — не хочу я всего этого. Хоть вы не смейтесь надо мной, и так на душе тошно. Я почему-то чувствую, что меня не просто кто-то зовет из этого мира, а кто-то вымаливает. Разве такое не бывает?

— Бывает. Почему нет? Ведь мы не знаем, кем были наши предки. Может, среди них были люди высокой духовной жизни. Вот и молятся за нас, вымаливают, просят Бога, чтобы и мы поднялись на их высоту духовности, а может и выше. У Бога ведь мертвых нет — у Него все живы, кто стал Божьим. А кто душою мертв, кто не чувствует Бога — те и есть настоящие мертвецы. Ходят, веселятся, плодятся, даже полезные дела делают — а мертвецы.

Игуменья вздохнула.

— Матушка, — Надежда прильнула к ласковой руке игуменьи, — а чем было это «нечто», что вас коснулось? Вы — такая величина, такой авторитет в науке — и в монастырь…

— Вот-вот, я тоже так считала: авторитет, величина… Нет, это правда. Я ведь над такими темами работала, что тебе даже с твоим блестящим образованием и знаниями не понять, если начну рассказывать, что было предметом моих исследований. Да и не нужно все это знать. Представь себе зародыш птенца. Он пока что в яйце: сидит и не видит ничего, кроме скорлупы. Скорлупа со всех сторон: слева, справа, снизу, сверху. «Как много я знаю, — думает будущая птичка, — как много я постиг!» Но вот скорлупка треснула — и птенчик вылупился на свет Божий. «Ух ты, — изумляется он, — сколько тут интересного: и травка, и солнышко, и тучки, и деревья. Ну, теперь-то я знаю все!» Подрос птенчик, оперился и впервые вспорхнул на ветку дерева. «О-го-го, — от удивления аж клюв открыл, — да тут, оказывается, столько всего: и какие-то дома, и речка, и поле за речкой…» Подрос еще, окрепли крылья, стал наш птенчик настоящим орлом, поднялся в самое небо — а там такой простор, такой обзор, что всего и не перечесть. А представь, если еще дальше, еще выше? Что там!

— Матушка, — смущенно улыбнулась Надежда, — вы со мной прям как с этим птенчиком.

— Птенчик и есть! Или думаешь, что уже орлицей стала? И я так думала. А как же! Ты себе представить не можешь, на какую высоту знаний я взлетела. Выше всяких туч и неба — в космос. Не шучу. В космос! Конечно, не сама туда летала, но видела землю и звезды глазами тех умных приборов, которые мы разрабатывали. И вот какое чудо произошло: чем выше я поднималась, тем яснее сознавала, как мало я знаю, как ничтожны мои знания в сравнении с теми законами, по которым устроена вся Вселенная. А потом, когда мы занялись генной инженерией, то пошли в обратном направлении: из космоса вглубь клетки. А там — свой космос, которому нет ни края, ни конца. И я, профессор королевы наук — математики — вдруг ощутила себя тем самым птенцом в скорлупе перед истинным величием Того, Кто создал весь этот мир, его премудрые законы развития, его совершенство, красоту, гармонию.

***

Игуменья задумалась.

— Когда сердце, душа начинают ощущать эту величайшую гармонию, то замирают от восхищения. Даже в своей, казалось бы, родной, давно понятной стихии — математике — я вдруг увидела не только то, что видела каждый день: цифры, формулы, алгоритмы, расчеты. Передо мной открылось намного больше — удивительнейшая гармония, близкая к поэзии.

Надежда, глядя в восторженные глаза настоятельницы, снова улыбнулась.

— Что ты так хитренько улыбаешься? — заметила игуменья. — Не веришь? Просто ты этого не чувствовала. А когда почувствуешь — поверишь. Ведь эта тайна не только мне открылась. Ну-ка, вспоминай Лермонтова, в школе-то училась:

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянъи голубом…

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? Жалею ли о чем?..

«Ночь тиха, пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит», — так мог сказать не просто поэт, а человек, который сам услышал, как шепчутся звезды, как пустыня внимает голосу Творца всего, что под небом, что в небе и что выше самого неба. «Ночь тиха, пустыня внемлет Богу…» Ах, какое это чудо!

Матушка Антония опять замолчала.

— А хочешь, я почитаю тебе, чем откликнулись эти строчки в сердце одного человека? Уже не поэта, не писателя, а самого обыкновенного человека, который тоже услышал, как шепчутся звезды?

И стала тихо, проникновенно читать:

Ночь тиха, пустыня внемлет Богу…

Этих слов нельзя забыть вовек,

Как в них сказано для сердца много,

Вникни в них поглубже, человек…

Вся природа голову склоняет

Пред Творцом, Создателем своим,

И в ночной тиши Ему внимает,

Слушает Его и дышит Им.

Ты же, человек, венец творенья,

Не желаешь Господу внимать,

Носишь в сердце гордое презренье,

Отвергая Божью благодать.

Человек! Как Божье имя чудно!

Как оно звучит в людских сердцах!

Почему же — мне понять так трудно —

Человек не хочет знать Творца?

Научись же у пустыни знойной

Голосу Спасителя внимать,

Перед Ним склонись главой покорной,

Научись Его не отвергать.

И когда ты выйдешь на дорогу

Темной ночью, а кругом все спит,

Слушай, как пустыня внемлет Богу

И звезда с звездою говорит…

Надежда слушала свою наставницу, затаив дыхание. Ей уже самой начинало казаться, что и она вдруг услышала в легком дуновении весеннего ветерка за окном кельи, где они сидели и беседовали, нечто гораздо большее: шепот Того, Кто повелевает ветрами и всеми стихиями земными.

— Матушка… — только и могла выдавить из себя изумленная Надежда.

— Вот тебе и «матушка», — игуменья понимала душевное состояние своей юной собеседницы. — Человек перед Богом, перед всем, что создано Богом, — ничто. А ну-ка, попробуй создать муху, букашку, не говоря обо всем остальном! Ничего не получится. Вернее, получится, да лишь то, что получилось, когда дерзкие люди решили строить Вавилонскую башню, чтобы добраться до неба. И теперь строят: генная инженерия, цифровые технологии… Чего только нет «для блага» человечества! Думают, Бога за руку схватили, думают, что уж теперь-то им все под силу, с такими-то мощнейшими технологиями. Раньше тоже думали, да кроме беды на свою умную голову ничего так и не придумали.

С подоконника кельи спрыгнула мирно дремавшая на весеннем солнышке пушистая кошка и сразу запрыгнула на колени игуменьи.

— Ах ты, красавица моя, — матушка ласково погладила ее, на что та откликнулась мурлыканьем, растянувшись на спинке. — На улице подобрала ее полуживую. Кто-то поиздевался над ней, бедолагой, вся в побоях была. А теперь вот службу свою справно служит, мышкам покоя не дает, всех их, проказниц, переловила. Уж как докучали нам: то в просфорню заберутся и гам хозяйничают, то мешочки с крупами разгрызут. По кельям нашим пешком ходили, да Маргоша быстро к порядку их привела, и духу мышиного не осталось.

Игуменья гладила и гладила кошку, отчего та быстро снова погрузилась в сладкую дрему.

— Все живое — это непревзойденное ничем и никем творение Божественного разума, Божественной воли. Кошки, мышки, птицы пернатые, рыбы морские — это все Божье творение. «Вся к Тебе чают, дати пищу им во благо время. Давшу Тебе им, соберут: отверзшу Тебе руку, всяческая исполнятся благости, отвращшу же Тебе лице, возмятутся: отъимеши дух их, и исчезнут, и в персть свою возвратятся». Человек — тоже творение Божье: «Ибо Ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя, потому что я дивно устроен. Дивны дела Твои, и душа моя вполне сознает это. Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне, образуем был во глубине утробы. Зародыш мой видели очи Твои; в Твоей книге записаны все дни, для меня назначенные, когда ни одного из них еще не было». Вот какая непостижимая тайна и какая премудрость! Но только человек — вдумайся, девочка! — только человек создан по образу и подобию своего Творца. И для чего создан? Чтобы соединиться с этим Творцом, Отцом Небесным в Его вечном блаженном Царстве. Для этого Он вдохнул в каждого из нас душу — самое бесценное, самое Божественное, что есть на земле. И вот эту душу, которая призвана во святость, люди в абсолютном своем большинстве наполняют всем, чем угодно, только не благодатными дарами. Стремятся насытить свое чрево, стремятся урвать от жизни массу удовольствий, утех, окружить себя блеском, роскошью, весельем, смехом, пустозвонством… Поэтому людям бездуховным не понять тех, кто услышал глас Творца и пошел за Ним. Неважно, как услышал: через некий внутренний призыв, как у тебя, через шепот звезд в пустыне, как у Лермонтова, или через тайну мироздания, как у меня… Неважно, как: Господь посылает каждой человеческой душе импульс Своего не сказочного, не мифического, а живого присутствия, Своей благодати, и тот, кто услышал, почувствовал его, оставлял мир и все, что в м!ре, и уходил к Богу. Такие люди соединялись с Ним уже тут, при жизни, а когда Господь призывал их души к Себе, они уже безошибочно знали дорогу к своему Творцу. Для остального же мира жизнь духовная кажется непостижимой и ненужной. Пей, гуляй, наслаждайся — вот девиз мира. Поэтому на людей духовных мир смотрит если и не всегда враждебно, то уж во всяком случае косо. А когда кто-то решил совершенно оставить этот мир и уйти в монастырь, чтобы всецело посвятить себя служению Богу, то для неверующих это новее сумасшедшие люди, в полном смысле «не от мира сего».

***

— Матушка, — Надежда робко взглянула на игуменью, тихонько утерев накатившуюся слезинку, — но почему Господь дает лишь услышать Свой голос? Почему Он не изольет на человека всю Свою благодать?

Игумения улыбнулась.

— А как ты думаешь, почему ученому не дано постичь сразу всю науку? Как было бы все просто: раз — и постиг все тайны. Так нет, зачем-то нужно трудиться, голову ломать, ночи не спать, месяцами из лабораторий не вылезать, корпеть над книгами, расчетами. Зачем все это? А тут сидишь-сидишь, корпишь-корпишь, вроде ухватился за ниточку, думаешь, что теперь-то весь клубочек потянется. Ан нет, еще больше запутался в проблеме. И давай все сначала. Ты сама ведь сколько училась. Зачем? Раз — и все знаю, все умею.

Так и в духовной жизни, Наденька: Царство Небесное силою берется, и те, кто трудится, — получают его. Если бы Божественная благодать раздавалась налево и направо без всяких усилий и трудов, человек легко впал бы в духовное сладострастие: ходил бы и думал, что он уже святой. Зачем ему Бог, когда он сам себе бог? Вот почему Адаму был положен запрет рвать плод с древа познания, но он его преступил, нарушил. И что из этого вышло? Вышло то, что выходит каждый раз, когда человек пытается перехитрить Бога, поиграть с Ним в прятки или нарушить законы духовного развития. Пришел в монастырь — а тут, оказывается, трудиться нужно. А тут, оказывается, послушание нужно. А тут, оказывается, вера нужна особая. В монастырь-то по вере идут, а не по какой-либо другой причине, вроде: жизнь личная не сложилась, обиды со всех сторон навалились, крова над головой нет, жить негде.

В монастырь должна вести вера и полное отречение своей воли: только воля Божия! Все свои «я» — за монастырскими воротами. И тут-то начинаются все беды и напасти: то монастырь не такой — пойду искать другой, то настоятельница вредная — пойду искать другую, то сестры несправедливо относятся — пойду искать других сестер, которые меня будут гладить по головке, на ручках носить, восхищаться мною…

Или так: побыл в монастыре немного — и вскоре назад. Зачем ему монастырь, жизнь монашеская? Все уже знаю, все умею, все постиг. И пошел проповедовать Бога, да под гитару: дрынь-дрынь, дрынь-дрынь… «Радость моя, не скорби ни о чем!» Зачем скорбеть? Это святой Давид скорбел: «Утрудихся воздыханием моим, измыю на всяку нощь ложе мое, слезами моими постелю мою омочу». Это пустынники, отцы наши преподобные, исповедники веры Христовой скорбели, плакали, сокрушались о грехах своих. А нам зачем? «Не скорби ни о чем!» Серафим Саровский вышел из затвора аж через тридцать лет своего уединения в лесу, и то лишь после того, как ему велела Сама Пречистая Матерь Божия. А теперь все легко и просто: захотел — в монастырь, захотел — из монастыря. В руках монаха — четки и мобильный телефон, в кельях — Интернет и телевизор. Вот и не скорбят ни о чем. Некогда им.

Игуменья заглянула девушке в глаза.

— Что, напугала я тебя? Не пугаю. Ты должна знать, куда и зачем идешь. Иллюзий не должно быть, тогда не будет и разочарований. Тогда будешь настоящей момахиней: по духу, а не лишь по форме. Теперь таких «формальных» монахов и монахинь хватает: отпустят бороды, напустят на себя важный вид, нарядятся во все черное, обмотают руки четками, нахватаются разных умных слов — а внутри-то, в душе, ветер гуляет. Постарайся понять, о чем говорю: тогда услышишь голос Творца — как слышит Его пустыня, как слышат звезды и вся Вселенная.

Смагин

Разговор не клеился. Павел Степанович Смагин, глава семейства, сидел за столом, тупо уставившись в чашку с остывшим чаем и механически помешивая ложечкой давно растворившийся сахар. Если бы кто увидел его в эту минуту, никто бы не поверил, что это был именно он, а не кто-то другой: растерянный, обескураженный, даже испуганный. От прежнего Смагина, которого боялись все — и друзья, и враги: решительного, жесткого, расчетливого, готового к любому риску, тактическому маневру — не осталось ничего. Он сидел в своем любимом кресле с высокой спинкой, опустив голову, ссутулившись, без своей богатырской осанки, внушавшей невольное уважение всем, кто видел этого недюжинного человека.

— Пожалуйста, перестань звенеть, — Любовь Петровна, жена Смагина, забрала у него чайную ложку, не выдержав ее нескончаемого скольжения по фарфору.

— Прекратил бы, да не прекращается, — тяжело вздохнул Павел Степанович, еще ниже опустив голову.

— И успокойся, жалко смотреть на такого.

Любовь Петровна забрала у него и чашку, поставив перед ним новую — уже с горячим чаем, издававшим тонкий аромат экзотических трав.

— Попей и успокойся, это твой любимый чай. Заканчивай хандрить, не забывай, что ты не один, у тебя целая команда, которой нужен лидер, а не нытик или кисейная барышня. Нашел, о чем горевать. Не было бы беды большей. Наши дочери — не детишки в коротких штанишках или платьицах с юбочками, а взрослые девицы. У каждой уже своя жизнь. Пора это понять и принять, как неизбежный факт. Как победу мировой революции, в которую когда-то верили большевики.

— Понимаю. И принимаю, — Павел Степанович глотнул ароматный чай и впрямь немного успокоился. — Все понимаю, кроме одного: каким образом родившиеся из одной утробы матери две очаровательные, полностью одинаковые дочурки вырасли в две прямые противоположности. Две дочурки, два чуда, вскормленные молоком одной матери, слышавшие одни колыбельные песни, получившие блестящее воспитание и образование, обеспеченные на всю оставшуюся жизнь любящими их родителями… Как из этих милых близняшек выросли два абсолютно разных человека? Вот объясни мне, как? Ты ведь все знаешь, у тебя на все вопросы есть готовые ответы.

Он вопросительно взглянул на жену и снова зазвенел ложкой, помешивая чай.

— Я же просила: прекрати, на нервы действует!

Любовь Петровна вырвала у него ложку.

— Прости, милый, — сразу успокоившись, она ласково погладила мужа по руке. — Я тоже многого не могу понять, на это нужно время. Терпение и время. Давай напасемся им — и все, будем ждать. Ну и что с того, что Надька собралась в монастырь? Не в тюрьму же?

— Ой, уж лучше бы в тюрьму, — Павел Степанович ответил на ласку жены такой же лаской. — Это, по крайней мере, понятно всем нормальным гражданам. А в монастырь… Тут, извини, никаких объяснений. Кроме одного.

И он многозначительно покрутил указательным пальцем у виска.

— И не стыдно? — Любовь Петровна с укоризной взглянула на мужа. — Это ты так о своей родной дочери? Нашей умнице, какую поискать?

— Умницы по-умному поступают. По крайней мере, гак, чтобы это было понятно если не всем и каждому встречному-поперечному, то хотя бы самым близким людям. А когда поступают только потому, что ни с того ни с сего захотелось или моча в голову стукнула, или чего-то начиталась, то ответ, как мне кажется, нужно искать в консультации у хорошего психиатра.

— Паша, успокойся! Она не вчера и не позавчера в церковь полюбила ходить. Вспомни, как ты радовался, когда она пошла в воскресную школу, молитвы стала лепетать, да еще нас с тобой учить молиться. Ну, захотелось ей испытать себя в монашестве. Они ведь сейчас все чего-то необычного ищут: в ощущениях, во взглядах, рассуждениях. Это уже совершенно новое поколение, не наше, когда мы всему учились «чему-нибудь и как-нибудь»: школа, пионерский отряд, комсомольское собрание, институт, комнатка в студенческой общаге. Ни Интернета не было, ни компьютеров со скайпом, ни мобильных телефонов, ни всяких нынешних тусовок по модным ночным клубам, ни самих клубов этих — ничегошеньки не было. И что с того? Пусть попробует жизни, коль так хочется. Если это не ее — она быстро успокоится. Мне по молодости тоже чего только не хотелось, куда только не тянуло. Пока вот не встретила однажды молодого инженера Пашу Смагина, да и влюбилась в него по самые уши. И Надька встретит. Просто кровь молодая бурлит, выхода себе ищет.

— У Верочки нашей тоже бурлит. И не меньше, чем у Надьки. Но Верочка пробивает себе дорогу в современной жизни, утверждается в бизнесе, стремится окружить себя достойными людьми, отвечающими ее уму, образованию, уровню культуры, положению в обществе, наконец. Вот это мне понятно. А когда с блестящим образованием, знанием нескольких иностранных языков, стажировкой в Штатах, состоятельными родителями — и в дремучий монастырь, к малограмотным бабушкам-старушкам, то я отказываюсь понять логику такого «бурления». Хоть режь меня на куски, хоть стреляй, хоть вешай — решительно не понимаю.

***

За столом снова воцарилась напряженная тишина.

— Хоть бы поговорила с ней по душам, — Павел Степанович опять насупился. — Может, тебе объяснит, раз мне не хочет. В монастырь… С ума сойти можно! Родная дочь Павла Смагина, без пяти минут мэра, — монашка. Страшный сон! Фильм ужасов! Хичкок отдыхает!

— Да говорила уже, и не раз, — чуть слышно ответила Любовь Петровна, тоже опустив голову. — Вернее, пыталась поговорить, что-то понять, ведь все эти ее желания для меня тоже…

Она пожала плечами.

— Самое лучшее, как мне кажется, — набраться терпения и подождать. Ведь этот самый монастырь, куда она рвется, где живет эта… как ее… матушка Антония, этот монастырь не за тридевять земель. Пусть похлебает пустых щей после нашего стола, померзнет, посидит без света и тепла, уюта, комфорта. И батюшка тот, что неподалеку служит, — отец Игорь. О них никто худого слова не говорит, только хорошее. Чего опасаться? А ломать через колено, подчинять своей воле — не тот уже у них, Пашенька, возраст. Кабы чего дурного тогда не вышло. Назло тебе и мне.

— Подождать… У меня выборы на носу, все брошено для победы, а ты: «Подождать». Не получится, Любочка, подождать. Никак не получится. Я ведь не сам. Со мной, как ты говоришь, команда, а за командой — большие люди, очень большие. Я не имею права на проигрыш. И не в моем характере проигрывать, сама знаешь. Тем более, когда речь идет о победе на выборах мэра, а не о победе на теннисном корте, где я люблю помахать вместе со своими толстопузыми друзьями ракеткой. Уже давно прошли старые советские времена, когда мы дружным строем шагали на избирательные участки и так же единодушно голосовали за тех, кого нам приказали любить. Нет, Любушка-голубушка. Сегодня все решают политические технологии, политическая хитрость, где любая мелочь может развалить все планы. И представь теперь, что в руки моих оппонентов и всех, кто их обслуживает, — писак, журналюг, репортеров, сайтов — попадает факт, что родная дочь нефтяного олигарха, будущего мэра Павла Смагина решила скрыться от отца, матери и всего белого света в келье, среди каких-то полоумных, безграмотных старух, которые не знают ничего, кроме своего бормотанья и заунывного вытья. Что она попала под влияние таких же полуграмотных лесных попов, которые ходят с засохшей кашей в бороде и рассказывают о разных чудесах да небылицах. Это, Любочка, будет настоящая находка для моих оппонентов, противников. Они даже не станут вникать, что, зачем и почему, а так «на смех» поднимут, что мне тогда не в мэры, а самому без оглядки в монастырь бежать. Представить страшно! Там ведь, в штабах моих противников и конкурентов, тоже не лохи, не наивные мальчики сидят, а свои спецы, которые следят за каждым моим шагом: а ну как споткнусь, а ну как оступлюсь, не туда шагну. И не только за мной: за девочками нашими тоже. Их успех — мой успех. Их ошибка — мой провал. И вот на ближайшей пресс-конференции или в прямом телеэфире на политических дебатах кто-то задает мне вопрос: «Господин Смагин, это правда, что одна из ваших дочерей решила податься в монастырь? Неужто замаливать грехи? Чьи, позвольте спросить? Может, ваши? О чем так много пишут и говорят?» Что тогда? Петлю на шею от позора? Или пулю в лоб?

— Паша, зачем ты так сгущаешь краски? Зачем все драматизируешь? — состояние Павла Степановича начинало передаваться его жене. — Даже если и так: в монастырь. Шли ведь раньше туда люди, и никто не делал из этого трагедии. Помнится, моя покойная бабушка — она глубоко верующей была — рассказывала, что в нашем роду тоже кто-то из монахов был. Или монашек.

— Что ты хочешь этим сказать? — Смагин усмехнулся, исподлобья взглянув на жену. — Зов далеких предков, или как? Что за глупость? Почему же, в таком случае, ты сама, голубушка моя сизокрылая, не подалась в монашки, а пошла за мной?

— Эге, — тихо рассмеялась Любовь Петровна, — куда гам было устоять перед таким орлом! Помню, как запоешь под гитару — девчонки со всех этажей нашей общаги бегут послушать и посмотреть на этакого голосистого «соловья». Позвал меня — вот и пошла.

Смагин улыбнулся.

— Мои предки, в отличие от твоих, были моряками, служили царю и Отечеству под Андреевским флагом, сражались с японцами под Цусимой, один из них оказался даже среди бунтарей на знаменитом броненосце «Потемкине». И что с того? Во мне почему-то не проснулся зов моих предков: отдать швартовы и уплыть в море. Вся моя молодость прошла в тундре, где я искал нефть, лазил по непроходимым болотам, топям, жил среди шаманов, полудикарей, кормил своей кровушкой лютых москитов, мерз вместе с геологами в палатках, жрал сырую рыбу, чтобы не схватить цингу. Вот это моя стихия, а не разные моря и океаны с их штормами, качкой и прочей романтикой. Кому нравится — туда им и дорога, коль так тянет.

— А почему ты не допускаешь, что кого-то тянет не в море, как твоих предков, и не в тундру за нефтью, как тебя в молодости, а в монастырь? — Любовь Петровна старалась сохранить спокойный рассудительный тон. — Согласись: шли ведь зачем-то туда люди, и не единицами, не десятками…

— Шли! — Смагин снова стал резким, схватив жену за руку. — Не знаю, зачем они туда шли, но шли, согласен. Только согласись и ты: все это было раньше, а не теперь, когда на дворе двадцать первый век, когда компьютерные технологии вытеснили последние остатки всякого мракобесия и веры в разные сказки о чудесах.

Тогда было одно, теперь все совершенно другое. Еще немного — и Интернет полностью овладеет не только умами, но и душами людей. Он уже владеет ими. Неужели сама не видишь? Там теперь все: газеты, журналы, бизнес, церкви, знакомства, секс — все! А дальше будет еще больше, чем все.

Он хлебнул теплого чая и задумался.

— Нет, я допускаю: кто-то вырос в глубоко религиозной семье, сохранились какие-то родовые традиции… И себя я не считаю таким уж безбожником, помогаю храмам отстраиваться, восстанавливать, что разрушили. Награду, между прочим, имею за эту помощь. Ты вот ходишь в церковь — ну и ходи, я ничего не имею против. Но когда я не благодаря богатым дядям и тетям, а своим трудом, упорством, ценой всей своей жизни добился признания в обществе, успеха, когда есть солидный бизнес, связи, партнеры, планы, проекты — кому все это передать? Для кого все это? Для чего мы старались, чтобы наши любимые двойняшки получили престижное образование, увидели мир — не комнатушку в студенческой общаге с общим туалетом и душем на весь этаж, а настоящий мир: красивый, счастливый, богатый? Для чего? Чтобы все это сгноить в монастыре? Или отдать монастырю? Не знаю только, что они со всем этим делать будут. Да и нужно ли оно им? Эх, Надька, Надька, ну и удружила ты родному отцу. Удружила, ничего не скажешь. Никогда бы не подумал, что из тебя вырастет такая недотепа, эгоистка. Не думаешь ни об отце, ни о его авторитете, ни о родных людях — ни о ком. Только о себе. Да и о себе не думаешь. Выдумала себе сказку о душе какой-то — и живешь ею…

И тяжело вздохнул.

Выкван

В дверях гостиной показалась фигура стройного молодого мужчины.

— Что, Выкван? — повернулся Смагин.

— Хозяин, хочу напомнить, что через полтора часа у вас намеченная встреча с людьми из центра, — четким голосом сказал тот. — Машина сопровождения и охрана будут через сорок минут.

— Спасибо, — Павел Степанович одним глотком допил свой чай и встал из-за стола. — Пойдем собираться. Заодно расслабь мне голову, от всех этих проблем и разговоров она у меня как чугунок.

Тот, кого звали Выкваном, для многих, в том числе и для ближайшего окружения господина Смагина, был таинственной, загадочной, даже мистической личностью. Высокий, стройный, выносливый, физически крепкий, всегда безукоризненно одетый, опрятный, с раскосыми глазами, выдававшими в нем не то азиата, не то уроженца северных земель, он был для Павла Степановича гораздо больше, чем главный референт. Он был его правой рукой, советником, телохранителем, его вторым мозгом — даже не мозгом, а мощнейшим суперкомпьютером с колоссальной памятью, невероятными аналитическими способностями, оценками, прогнозами и алгоритмами всего, что происходило вокруг. Кроме того, он был единственным человеком, кому Смагин всецело и безоговорочно доверял свое здоровье, ибо никто другой, кроме Выквана, не мог воздействовать на него так благотворно, владея только ему ведомыми приемами и средствами нетрадиционной медицины.

Да и Выкваном его имел право называть только Павел Степанович Смагин. Для всех остальных он был Владиславом Чуваловым — личностью абсолютно неприкасаемой, подчиненной лишь хозяину и преданной ему собачьей верностью.

Жил он рядом с особняком Смагина в небольшом, но оригинальном домике, построенном в виде стилизованного шатра или юрты, окруженной со всех сторон чуткой сигнализацией и системами наблюдения. Кажущаяся скромность обстановки внутри самого жилища этого молодого хозяина компенсировалась изысканностью дизайна: камины, отделанные дорогим гранитом и мрамором, развешанные по стенам оленьи шкуры и рога, старинное оружие, загадочный цвет дорогой обивки стен — пурпурный, с золотистым оттенком… Все комнаты, кроме одной, соединялись между собой, словно перетекая одна в другую, как река через пороги. И лишь в ту, единственную комнату, изолированную от всех остальных, имел право войти только один человек — сам Выкван, совершавший здесь свои таинственные обряды, заряжавшие его той энергией ума и тела, перед которой были бессильны все противники.

Этой комнаты никто не видел и не мог увидеть. Она находилась в центре оригинального дома-шатра, строго под его куполом, где, по легендам народа, к которому принадлежал Выкван, концентрировалась космическая энергия, а контакт с ней вводил человека в прямое общение уже с ее носителями, делая неуязвимым того, кто был посвящен в эти мистические тайны. Всем, кто переступал порог дома, комната-невидимка подставляла лишь свои наружные стены: вход же туда был один — через глубокий подземный коридор, охраняемый Альдой — на удивление смышленой и в то же время чрезвычайно свирепой северной лайкой, преданной своему хозяину так же безгранично, как сам Выкван был предан Смагину.

Выкван вел не просто аскетический, а суровый образ жизни: у него не было семьи, он не был замечен в веселых компаниях, корпоративных пирушках, собиравшихся в элитных ресторанах и ночных клубах. Женщин в его близком окружении — ни тех, которые имели на него свои виды, ни тех, которыми он бы увлекался сам, — у него тоже не было. Злые языки болтали, правда, всякое, но все это были досужие домыслы без всяких доказательств и фактов.

Он постоянно тренировал свое тело специальными упражнениями и техниками, о которых не знал никто. Он строго контролировал питание, не доверяя никому приготовление пищи: готовил себе сам — и тоже по лишь ему ведомым рецептам, с добавлением редких трав, настоек, отваров, наделявших его постоянной бодростью, выносливостью, трезвостью ума.

***

Кто же был этот загадочный человек? Как он вошел в судьбу Смагина? Всю правду о нем мог рассказать только сам Павел Степанович, но между ним и Выкваном был свой кодекс молчания, согласно которому тайна их отношений не подлежала огласке. Не знала всего даже Любовь Петровна, молодая жена Смагина, впервые увидевшая Выквана, когда тот стал уже юношей. Сам Павел Степанович увидел его значительно раньше, во время своей очередной геологической экспедиции в далекую тундру. Как раз там к геологам, ютившимся в холодных палатках, прибился этот странный мальчик с раскосыми глазами, которые смотрели на всех не по-детски взрослым взглядом, светились странным светом, даже огнем, завораживавшим всех, на кого он был обращен, наводя одновременно оцепенение и страх.

Местный проводник-тунгус, знавший не только здешние болота, но и местные наречия, обычаи, объяснил молодому инженеру Смагину, руководителю экспедиции, что мальчика, поселившегося у геологов, звали Выкван: в переводе — «камень». Потом объяснил, почему именно. С его слов, когда мальчик появился на свет, имя для него выбирали путем гадания на подвешенных предметах, принадлежащих матери. Собравшиеся в чуме тунгусы стали выкрикивать имена умерших родственников, внимательно следя за тем, какой предмет качнется первым. И когда качнулся подвешенный камушек, было решено назвать новорожденного младенца «камнем» — Выкваном. С этим именем он и рос.

Ему было лет семь, когда он впервые появился в лагере геологов, став для них, спустившихся сюда на вертолете с большой земли, чем-то вроде дикого зверька, не знавшего ничего: ни вкуса конфет, ни запаха пшеничного хлеба, ни слов. С геологами он общался языком жестов и мимики, а со своим соплеменником-проводником — странными звуками, меньше всего напоминавшими человеческую речь.

А потом… Потом начались странные явления, напрямую связанные с этим загадочным гостем. Разузнав через проводника, что интересовало геологов, мальчик стал показывать на карте именно те места, где разведка подтверждала месторождения природного газа и нефти, причем немалые. Геологи брали маленького дикаря с собой на вертолет, откуда тот снова и снова безошибочно указывал точки, обозначенные на карте. Вскоре он стал для небольшой экспедиции чем-то вроде компаса, талисмана удачи, без которого не проходила ни одна разведывательная работа. Геологи забрали мальчика к себе, взяли его на свое полное содержание и довольствие, в то же время договорившись держать язык за зубами и не докладывать начальству, ждавшему экспедицию на материке, о своем помощнике, едва не каждый день удивлявшего заросших бородачей-первопроходцев новыми и новыми способностями. Он не только безошибочно определял места залежей нефти и газа, но и приводил геологов туда, где водилось много икряной рыбы, так необходимой в скудном рационе жителей северных широт. Одним прикосновением своих теплых, слегка шершавых ладошек он снимал у занемогших участников экспедиции любую боль, избавлял от лихорадки, восстанавливал силы.

***

Выполнив свою задачу, геологи собирались возвращаться на большую землю, не зная, что делать с маленьким помощником, без которого уже не представляли дальнейшей жизни. Никому не хотелось расставаться с ним, но и брать на себя лишнюю обузу тоже не спешили: почти у всех были свои семьи, маленькие дети, домашние заботы. Да и кого было везти? Получеловечка-полузверька? Смешить людей? Главное, что поставленное задание было успешно выполнено, участников трудной экспедиции вместе с ее руководителем — молодым инженером-геологом Павлом Смагиным — ждали слава, правительственные награды, крупные денежные премии. Геологи жили предвкушением всего этого, уже почти не обращая внимания на дикаренка, по-прежнему суетившегося у них под ногами, который что-то лепетал, отчаянно жестикулируя, показывая то на вертолет, то в затянутое серыми тучами небо.

— Беда, беда должно быть, однако, — бормотал проводник, пытаясь понять смысл слов и жестов своего соплеменника. — Нельзя лететь вам, однако.

— Какая там беда! — хохотали ему в ответ. — Все беды позади. Теперь вперед за орденами!

Единственный человек, которому не хотелось расставаться с мальчиком-«камнем», был Смагин. Казалось, неведомая сила, так странно, так неожиданно соединившая их, теперь не желала разлучать.

— Эх, взял бы я тебя, да некуда, — трепал он курчавую головку, понимая, что его молодая жена Люба, уже ходившая с двойней, ни за что не одобрила бы такого поступка, привези он с собой из тундры дитя дикой северной природы.

Да и как взять? Не лайку ведь с ошейником, не молодого оленя, без которых тунгусы не могли обойтись, а человечка.

Геологи уже начинали грузиться в вертолет, пакуя в специальном отсеке ящики с приборами, палатки, личные вещи, как Смагин вдруг ощутил во всем теле нарастающую слабость и тяжесть.

«Наверное, снова проклятая лихорадка, — подумал он, силясь превозмочь это неприятное состояние. — Ничего, пару часов лету, а там отлежусь в нормальной больнице, отъемся, отосплюсь. Чуть-чуть осталось».

Но состояние состояние Смагина стало ухудшаться так быстро, что его пришлось срочно на собачьей упряжке отправить в ближайший поселок, где был фельдшер.

— Паша, держись! — подбадривали геологи, спешившие домой. — Денька два-три — и будешь как огурчик. Даже не успеешь заскучать. Сразу вышлем за тобой вертолет, а сами ждать будем. Вместе полетим в область получать награды. А потом загуляем! Лады? Ты только держись и не паникуй.

Когда его привезли в поселок, Смагин был на грани жизни и смерти…

Первым, кого он увидел, придя в сознание, был все тот же дикаренок, сидевший рядом и движением ладотек снимавший остатки внезапной болезни. Неподалеку сидел тунгус-проводник.

— Сколько время? — с трудом выдавил из себя Смагин, пытаясь подняться с постели. — Успеть бы на вертолет. Поди, ребята заждались…

Проводник подошел ближе и удержал Смагина.

— Спешить не надо. Лежать надо, однако. Никто не ждет, однако. Беда… Ох, беда, однако…

И протянул Смагину газету, где в черной рамочке было напечатано сообщение о крушении вертолета в море и гибели всех геологов, кто находился на борту.

— Однако… — прошептал ошеломленный Смагин, только сейчас начиная осознавать прямую связь своей болезни с гибелью экспедиции, которую возглавлял. Ведь если бы не эта странная лихорадка, лежал бы сейчас и он там, где и его друзья — на дне штормового моря, и куда не вышел ни один спасательный корабль. Впрочем, спасать было уже некого.

— И когда… это… все…

Смагин снова был на грани потери сознания.

— Пять дней, однако, — ответил проводник, поняв, о чем хотел спросить Павел. — Сразу упали, однако. Ветер сильный был. Нельзя было лететь, однако. Выкван знал, говорил, однако. Смеялись, однако…

Возвращение Смагина на большую землю было подобно чуду, ибо его тоже считали погибшим: никто не успел сообщить о том, что он вынужден был остаться в тундре. Его встречали как настоящего героя, наградив всем, что должны были получить и его друзья. Слава пришла сама. А с ней и дальнейший успех, потом блестящая карьера, а еще позже, когда развалилась страна, взрастившая Смагина, — собственный бизнес. И снова «каменный» мальчик — теперь уже зрелый юноша — спасет Смагина, когда на него будет готовиться покушение. Он убедит своего хозяина не ехать маршрутом, разработанным службой личной безопасности, а в последнюю минуту изменить его. Тогда от мощного взрыва на дороге опять погибнут другие люди: сам же Смагин останется жив и навсегда сохранит тайну о своем таинственном талисмане.

***

После трагедии с погибшей экспедицией Павел Степанович поклялся отблагодарить маленького спасителя и не быть безучастным в его судьбе. Он забрал Выквана в интернат, где тот начал удивлять всех поразительными способностями в области математики, помог успешно получить среднее образование, а позже, когда открылись все границы, отправил его учиться в Таиланд, откуда тот возвратился блестящим программистом, успев заодно развить заложенные в нем природой феноменальные способности, овладев тайнами восточных единоборств, физических и духовных возможностей, оккультных практик. Смагин не только дорожил, а гордился своим воспитанником, с улыбкой вспоминая, кем он был, когда впервые пришел в их палаточный лагерь.

Матрица

Они поднялись наверх, где был рабочий кабинет Смагина. Павел Степанович сел в кресло перед огромным полированным столом и прикрыл глаза. Выкван подошел к нему и сделал несколько пассов ладонями над головой.

— Прикройте глаза и расслабьтесь, — так же тихо, но четко сказал он. — Мне нужно настроиться на ваши колебания.

Смагин выполнил просьбу и сразу ощутил прилив тепла, исходящего от ладоней.

— Так, так, хозяин, сейчас я освобожу вас от лишнего груза.

Он продолжал водить ладонями над головой — то медленно, кругообразно, то быстро, рывками, потом сделал несколько движений прямо перед закрытыми глазами Смагина.

— Боже, как хорошо, — прошептал разомлевший от этой процедуры Павел Степанович, — какое блаженство… Еще, еще…

Но тот остановился и, прошептав что-то над самой головой Смагина, велел ему открыть глаза.

— Хозяин, нас уже ждут.

Но Смагин остановил его.

— Подождут. Успеем наговориться. Помоги лучше понять, что происходит. Мне кажется, если не моя родная дочь сошла с ума, то начинаю сходить я. Что происходит?

— Я помогу, — уверенно ответил Выкван, — но необходимо время. Мне тоже не все понятно.

— Тебе-то? — Смагин повернулся к нему. — Ты читаешь людей, как раскрытую книгу. И каких людей! Где вся их натура, все их мысли, желания спрятаны за семью замками. А здесь глупая девчонка, хоть и моя родная дочь.

— Я помогу, но нужно время.

— Насчет того, что нужно время, я уже слышал. Только что. За столом. От своей жены. Да вот времени этого нетушки. Исчерпано оно, времечко золотое! Раз прошляпили, когда все это только начиналось, — ты, Люба моя, я, все прошляпили! — так теперь время не думать и загадки разгадывать, а действовать. Если не будем действовать мы, начнут действовать наши соперники. Против нас начнут действовать. И у меня острое предчувствие, что они уже что-то пронюхали.

— Думаю, что времени потребуется немного, — не реагируя на раздражение Смагина, ответил Выкван. — Червь уже выращен и запущен.

— Червь? — Павел Степанович с изумлением взглянул на своего любимца. — Червей, выходит, разводишь? Вообще дурдом какой-то… Одна в монастырь бежит, другой червей разводит. А что мне остается? Матрешек раскрашивать? Или пирожками на улице торговать?

— Развожу, без них не обойтись, — спокойно ответил Выкван. — Особенно в таком деле, как наше.

— А понятнее можно?

— Можно, хозяин. Но нас ждут.

— Подождут! Я сказал.

Выкван подошел к столу, за которым сидел Смагин, и быстро прошелся пальцами по клавиатуре включенного компьютера. Экран засветился потоком столбцов цифр и малопонятных математических символов.

— Это цифровая матрица компьютера, — начал объяснять Выкван. — В ней хранится все о самом компьютере, вся информация, в том числе сугубо конфиденциальная, к которой никто не имеет доступа. Никто, кроме того, кто владеет специальным кодом. Это как ключ от сейфа. Но ведь сейф можно взломать. Любой сейф и любой замок. Нужно лишь подобрать отмычку. Матрица компьютера тоже взламывается, но своей отмычкой. Это и есть червь — особый цифровой вирус, создаваемый специально для того, чтобы проникнуть вовнутрь цифрового чрева, а затем возвратиться назад, открыв доступ ко всему, что там находится, ко всем секретам. Пользователь и не подозревает, что к нему в тыл забрался не просто шпион, а диверсант. Потому что, побывав в этом чужом царстве секретов, червь там начинает размножаться, клонироваться, приспосабливаться, парализуя, при надобности, работу всей системы.

— Так, с червями разобрались, — Павел Степанович потер затылок. — Теперь какое это все имеет отношение к тому, что надумала моя Надюшка? Объяснить можешь? Человек ведь не компьютер: включил — выключил, загрузил — перезагрузил, что-то вообще стер.

— Не компьютер. Но душа человека — тоже матрица. Там записано все, что составляет сущность личности: ее характер, мысли, чувства, стремления, эмоции, воспоминания. Есть там и свои секреты, не вскрыв которые, мы никогда не сможем понять до конца тайну этой личности. Будем судить лишь по тому, что видим, что находится снаружи. Поэтому часто ошибаемся. Поэтому ломаем себе голову над мотивами поступков, которые нам кажутся нелепыми, дикими, абсурдными, лишенными всякой логики, здравого смысла, даже сумасшедшими. Как в случае с вашей дочерью, Павел Степанович. А понять можно. Для этого я и разработал, вырастил особого червя, который взломает эту матрицу и возвратится назад с нужной нам информацией…

— А заодно начнет размножаться там, гадить? — Смагин внимательно слушал Выквана. — Так ведь объяснил?

— Так. И не так. Тот червь, который разработал я — не просто особая цифровая программа, которая запускается в чужой компьютер или чужую сеть. Мой червь обладает силой интеллекта и духа. Это продукт высокой энергии и разума. Он не превысит поставленной ему задачи. Лишь войдет — и возвратится. А когда мы поймем мотивы поступка, намерения вашей дочери, то найдем и противоядие от него. Быстро найдем. Обещаю.

— Снова убедил, — Смагин довольный встал из-за стола. — И успокоил. Я всегда верил тебе, сынок. Теперь пошли вниз и мчимся на всех парусах. Успеем.

Пообедали

Погостив у матушки Антонии, помолившись вместе с монахинями и послушницами, Надежда возвратилась назад. Дома все ожидали главу семейства: Павел Смагин был занят бесконечными встречами с избирателями, из-за чего почти не появлялся в семье. Даже холодная серая погода, от которой все прятались и которую кляли, не испортила ему бодрого состояния духа. У входа в дом его встретила жена, ласково улыбнувшись и поцеловав в щеку.

— Все уже за столом, только тебя дожидаемся, — шепнула она. — Наденька приехала… Ты уж не очень-то ее, кровинушку нашу…

— Это не кровинушка, а кровопиюшка, — незлобно ответил Смагин, обняв жену. — Столько кровушки нашей попила своими фантазиями…

— Прекрати, Паша, я тебя очень прошу. Давай посидим спокойно, мирно, по-семейному. В кои веки вместе собрались. У одной бесконечные дела, встречи, массажи, макияжи, вернисажи, вечеринки, у другой — лишь бы от родителей к своей матушке быстрее убежать. Давай посидим без всяких упреков, ненужных разговоров.

— Давай, Любушка, давай. Гулять — так гулять! Накрывай на стол!

Дом, где проживало семейство Павла Смагина, был построен в стиле барокко, в два этажа, с арочными зеркальными окнами. Каждого, кто приезжал сюда, дом встречал, распахнув гостеприимные объятия, словно белоснежный парус. Однако все это сочеталось со скромностью внутреннего убранства. Конечно, тут была и красивая мебель, и изысканный дизайн, но одновременно нашлось место и для стареньких вещей: ручной работы комода, скрипучих стульев, потрескавшихся табуреток, примостившихся возле окон и вдоль стен.

— Я среди этих «дедушек» и «бабушек» вырос, — объяснял Смагин гостям, не скрывавшим своего удивления. — Разве можно отказаться от них или разменять на разные импортные безделушки?

Да и сам этот дом был построен не в элитном загородном районе, куда рвались и считали за честь поселиться многие городские чиновники, бизнесмены и дельцы, а на одной из тихих улочек, где где жили рядовые горожане. Смагин не скрывал, что с детства мечтал жить в просторном доме: сам-то он вырос в семье простого работяги-железнодорожника, в саманном доме из двух маленьких комнатушек да вечно чадящей печки. Рядом — ведро с углем, еще одно — с водой из колодца на самой печке, чтобы было на чем еду приготовить да постирушку сделать. В тесном дворике кроме их семьи ютились еще две — родных братьев отца. Радости, беды, какие-то семейные события, недоразумения, скандалы — все у них было общим.

На второй этаж, где расположились спальни и рабочий кабинет хозяина, прямо из вестибюля вела изящная лестница: сначала одной широкой лентой, потом разделяясь на две самостоятельные — налево и направо. А гостиная, где обычно собиралась вся семья, находилась внизу. Ее украшал большой камин, возле которого в ожидании главы семейства собирались домочадцы. Здесь же, на самом почетном месте, стоял еще один семейный раритет: старый чугунный утюг, которым пользовалось не одно поколение Смагиных.

— Вот грянет мировой экономический кризис — и снова «ветеран» встанет в строй, — улыбался хозяин, с гордостью демонстрируя любопытным гостям эту вещь.

Когда наладился собственный бизнес, появился доход, Смагин первым делом осуществил свою давнюю мечту: построил этот дом и поселил в нем семью. Простые люди хорошо знали своего соседа и земляка, поэтому его «семейное гнездо», которое, конечно же, отличалось от остальных, возвышаясь над ними, ни у кого не вызывало зависти. В конце-концов, он имел достаточно заслуг и авторитета, чтобы жить именно в таком просторном красивом доме.

***

— Наконец-то, — увидев вошедшего отца, Вера первой бросилась ему на шею. Надежда выразила свои эмоции более сдержанно: подошла и, как мать у входа, нежно поцеловала его в щеку.

— Нет-нет, не годится, — рассмеялся Павел Степанович. — Если бы вы знали, какой сюрприз я вам приготовил на ужин!

' Все расселись за столом, и радостный хозяин поведал о своих успехах.

— Спешу доложить, мои милые дамы, рейтинг наш растет, как на дрожжах, избиратели готовы хоть сегодня отдать свои голоса Смагину. Коль так дело пойдет и дальше — победа у нас в кармане. Хотя и не в победе дело. Оказывается, как приятно делать людям добро! Раньше я занимался только своим бизнесом, партнерами, а теперь нужно думать о тех, кто к твоему бизнесу никакого отношения не имеет. Вчера, например, завезли новейшее оборудование в родильный дом. Зачем ехать в частные клиники или за границу? Готовься и рожай на месте — все для этого есть: и передовая диагностика, и разные барокамеры, и помощь роженицам. Так-то, девушки! Рожать будете здесь! А все остальное — где душа пожелает.

Он засмеялся, глядя на любимых дочерей.

— Это еще не все. Сегодня открыли первое отделение паллиативной медицины. Заметьте: первое во всей области. Теперь одинокие старики с неизлечимыми болезнями будут свой век доживать не под забором, а под присмотром опытных врачей, в уютных палатах. А завтра — внимание, товарищи присутствующие! — мы открываем приют знаете для кого? Для бездомных зверюшек. Будет ваш любимый папочка теперь еще собакам друг и кошкам брат!

И рассмеялся еще громче. Вера же брезгливо передернула плечами:

— И тебе не противно этим заниматься, да еще нам за столом рассказывать? Мало разных стариков-бомжей, которые и без твоей медицины сдохнут, так еще эту бездомную тварь со всех подворотен и улиц будешь собирать: с блохами, болячками, брюхастых, голодных. Фу, меня сейчас вывернет…

— Успокойся, Верочка, — Любовь Петровна погладила ее по руке. — Разве это плохо: заботиться об одиноких больных? И не только людях, но и домашних животных, выброшенных на улицу?

— Пусть заботится, о ком хочет, только не нужно обо всем за столом рассказывать. Давай их еще сюда приведем. Пусть везде лазят, подаяние просят, блох разводят, вшей, гадят повсюду, «ароматы» по всем комнатам пойдут… Одного из таких «бездомных» папуля в дом наш уже привел, выкормил, вырастил.

— Ты о ком? — Смагин строго взглянул на Веру. — О Выкване?

— Да, о твоем дикаре! Сколько волка ни корми — он все в лес глядит. Так и твой тунгус: сколько его не воспитывай, где не учи, какими шампунями не мой — а тундрой, лишаями, звериными шкурами от него все равно прет.

— Немедленно прекрати! — уже не выдержала Любовь Петровна. — За все, что вы имеете, обязаны прежде всего отцу. А отец ваш обязан Выквану за самое дорогое, что имеет сам, — за свою жизнь. Если бы не Выкван, то…

***

Она не договорила. Вошла горничная, вместе со своими помощницами неся подносы с едой.

— Ну-ка, Дарьюшка, чем ты сегодня нас удивишь, порадуешь? — в ожидании чего-то вкусненького Смагин потер руки. — Кудесница, мастерица ты наша!

Сняли крышки — и над столом разлился аромат приготовленных блюд.

— О, какая красотища! Утиная печеночка! Это уже выше моих сил!

Павел Степанович радовался, как малое дитя, накладывая себе все, что лежало на подносах: жареную печень, приправленную яблоками, грибами, черносливом, ежевикой, разные салаты.

— Ой, какая вкуснятина! Пробуйте, пробуйте, не то сам слопаю! Никому не оставлю! Дарьюшка, еще неси, да побольше вот этой печеночки жареной.

Смагин не уставал нахваливать деликатесы. Но вдруг остановился и взглянул на Надежду.

— Наденька, чего не ешь? Помнится, ты это всегда любила. Что случилось?

— А то и случилось, что для Надюши мы приготовили особое блюдо, — вместо нее ответила все та же миловидная горничная Дарья, которую в доме давно знали и любили как заботливую хозяйку. И поставила перед ней мисочку, накрытую серебряной крышкой.

Веселье прекратилось, и все уставились на Надежду в ожидании того, чем она хотела удивить.

— Нам-то хоть кусочек оставь, — жалобным голосом попросил Смагин, тоже не зная, что было под крышкой. — Ма-а-а-аленький. Пожа-а-а-а-луйста. Для папочки твоего любимого.

— Да тут всем хватит, мне не жалко, — рассмеялась Надя. — Раз, два, три! Налетай, разбирай!

И, сняв крышку, поставила миску на середину стола. Но каково было изумление, когда все увидели там самую обыкновенную печеную картошку: без приправы, без добавок — только картошка. Никто к ней даже не притронулся. Надя же взяла одну картошину и стала есть, посыпая солью.

— Почему не пробуете? Очень вкусно. И полезно, между прочим.

Павел Степанович вопросительно взглянул на Веру, но та, подмигнув отцу в ответ, многозначительно покрутила пальцем у виска. Потом он посмотрел на сидевшую рядом Любовь Петровну, которая почувствовала неловкость ситуации и постаралась разрядить обстановку. Натянуто улыбнувшись, она тоже очистила картофелину.

— А что? Недурно, мне нравится, давно такой не ела. Паша, помнишь, как мы ее уплетали в молодости, когда студентами были?

— Ты еще вспомни, как мамкино молоко сосала, когда в пеленках была, — чувствовалось, что Смагин был не просто обижен, а оскорблен подчеркнутым нежеланием дочери поддержать его за столом. Он уже готов был возмутиться, но Любовь Петровна тихонько толкнула его под столом коленкой. И в это время снова вошла горничная, держа большой серебряный поднос, тоже накрытый крышкой. Увидев его, Смагин повеселел.

— А вот и обещанный сюрприз, — он поднялся из-за стола и, приняв поднос, сам торжественно поставил его на середину стола. — Не только тебе, Надюшка, удивлять нас. Итак: раз, два, три! Налетай, разбирай!

Над столом разлился острый чесночный запах.

— Держите меня, сейчас упаду! Вилку мне, вилку! И тарелку! Самую большую!

И стал первым накладывать то, что там лежало: свежеприготовленная черемша.

— Подарок от моих лучших друзей-ингушей! Настоящая ингушская черемша! С гор Кавказа! Что может сравниться с этим чудом!

И, захлебываясь от еще большего восторга, стал наслаждаться вкусом дикорастущего чеснока, приготовленного по-особому — с томатным соком. Отложили себе в тарелочки черемши и Любовь Петровна, и Надя. Вера же не только не прикоснулась, а еще и брезгливо взглянула на то, что так ее нахваливал отец.

— Как можно есть такую гадость? — хмыкнула она. — Фу, один запах чего стоит…

— Что ты понимаешь? — Смагин даже не обратил внимания на этот высокомерный тон. — Попробуй, а потом говори. С этим чудом природы ничто не сравнится!

— Ну да. Попробуй, а потом пойди к друзьям, — снова хмыкнула Вера. — Представляю, что о тебе подумают. Гадость! Фу!

— А мне нравится, — теперь подмигнула отцу Надежда, положив на тарелочку еще ароматной черемши. — Папуля, передай мое спасибо дяде Хамиду и дяде Мусе. Скажи, что я их помню и люблю, а от подарка в полном восторге. Можно я возьму немного матушке и сестричкам? Они такого никогда не пробовали.

— Хоть всю забирай, — Вера оттолкнула от себя поднос. — Только там такую гадость и жрать. Мало от них прет за версту монастырским старьем, так еще этого дерьма налопаются. Нет уж, извиняйте. Тьфу! С ними рядом стоять противно, а после черемши вообще тошно будет.

Вера подскочила из-за стола.

— Наслаждайтесь этой гадостью сами, а у меня деловая встреча. Не хочу появиться в обществе нормальных людей с таким «изысканным» ароматом изо рта. Никакая зубная паста, жвачка не поможет. Приятного аппетита всем!

И, демонстративно заткнув нос, еще раз фыркнув на черемшу, покинула застолье.

***

— Пообедали… — Любовь Петровна положила вилку на салфетку рядом с тарелочкой и опустила глаза. — В кои веки собрались вместе — и разбежались.

Она с укоризной взглянула на Надежду.

— Ты-то хоть не спешишь? Или тоже помчишься к своей мамочке монастырской? Мать ведь родная с отцом тебе вроде как уже не нужны. Как же, взрослые стали, самостоятельные, деловые, с гонором: это не хочу, то не буду.

Она вздохнула. Пропал всякий аппетит и у Смагина.

— Убирать со стола? — учтиво спросила вошедшая горничная.

Павел Степанович махнул ей, чтобы не спешила и оставила их одних.

— Папуль, я еще немножко, — Надежда снова положила в свою тарелочку пахнущую зелень.

— Хоть в этом ты на меня похожа, — буркнул Павел Степанович, тоже положив себе черемши. — А во всем остальном — как будто кто подменил тебя. Росла одной, а выросла…

Он тяжело вздохнул.

— Не пойму, для кого я стараюсь? Вся моя жизнь посвящена тому, чтобы обеспечить жизнь родных дочерей. Я не хочу, чтобы вы испытали то, что выпало на мою долю. С Верочкой тоже непросто, но она, по крайней мере, прогнозируема, она видит свое будущее в продолжении нашего общего дела. Да, ее нужно время от времени одергивать, но я могу понять ее устремления, образ жизни, наконец. Может, в чем-то не согласиться, что-то не принять, но понять могу. А тебя вот, Надюша, никак. Ты хоть сама-то себя понимаешь?

— Да, папа, — Надежда понимала, что очередных объяснений не избежать. — Я хочу служить Богу.

— И служи! Кто против? Может, ты?

Он вопросительно взглянул на жену, а та в ответ лишь улыбнулась.

— Вот видишь? Никто не против. Все — за. Служи Богу, ходи в храм, молись, как многие другие делают. Никто ведь не летит в монастырь. У каждого свое дело: один в школе, другой в больнице, третий в бизнесе, четвертый в дворниках, пятый еще где-то. Все, как говорится, при делах. И ты должна найти свое дело, утвердиться в нем, а что касается души, веры — ходи в храм.

— Я его нашла, — тихо сказала Надежда. — Поэтому хочу служить Ему не только прилежным посещением храма по воскресеньям и в праздники, а служить всецело. Вы ведь с мамой служите своему делу: мама отдает себя семье, ты — бизнесу, а я хочу отдать себя служению Богу. Раз вы понимаете себя, мою сестру, своих партнеров, почему не хотите понять меня и принять мой выбор?

— Тогда помоги нам тебя понять. Скажи мне, что тебе не хватает? Что тебе Бог может дать больше того, что дал тебе родной отец? Что? Объясни. Может, и мы с матерью вслед за тобой разбежимся по монастырям?

Наде хотелось удержать отца от гнева.

— А что не хватало тем, кто все-таки ушел в монастырь? — Надя старалась найти нужные для такого разговора слова. — Я не говорю о бедняках, которые не были ничем привязаны к м!ру. Скажите, что не хватало людям богатым, состоятельным — князьям, вельможам, хозяевам? Ведь и у них, казалось, все было: дом, достаток, слава, почет, семьи. А вот почему-то бросали это — и шли в монастырь. Такие примеры, между прочим, не единичные.

— Сравнила! — засмеялся Смагин. — Шли, согласен. Так это когда было-то? При царе горохе, когда людей были крохи. Если и шли, то что с того? Сейчас эра компьютерных технологий, колоссальных научных прорывов, открытий. Только сумасшедшие люди могут не признать всего этого и скрыться в четырех стенах кельи.

— Почему не признать? Признают. Научные знания и открытия не мешают им верить в Бога. Более того: именно эти открытия помогли им поверить, почувствовать присутствие Бога и посвятить себя на служение Ему. Я знаю одну такую монахиню. Ее тоже считали сумасшедшей, а она, между прочим, профессор математики.

— Знаю, о ком ты, — отмахнулся Павел Степанович.

— Это до сих пор любимая тема разговоров в ее институте. Так она же уже дама в возрасте, жизнь прожила, а ты в нее только вступаешь. И взять и перечеркнуть все ради какой-то прихоти. А о нас подумала? Кому мы оставим все, что нажили?

— Моей сестричке, например. Даст Бог, семьей обзаведется, дети пойдут, внучата. Кроме того, вокруг столько людей, которые ждут помощи, недоедают, болеют…

Смагин снова рассмеялся.

— Так зачем ждать, пока мы умрем? Давай прямо завтра раздадим все — и тоже в монастырь. Иль нет, поступим, как предлагает Вера: пустим в свой дом нищих, калек со всего города, бомжей, с ними вместе бездомных собак, блохастых котов, брюхатых кошек, а сами пойдем доживать свой век где-нибудь на перроне вокзала. На тот свет все равно ничего не заберем. Так ведь у вас в монастырях учат?

— Паша, не утрируй, — робко вклинилась в разговор Любовь Петровна.

— Вы нам обе дороги! Это все равно, что одну руку лелеять, лечить, гладить, а в другую гвозди забивать или вообще топором отрубить. Ты думаешь, у нас душа не болит от всех твоих фантазий? В рай она, видите ли, захотела. А тебе не кажется, что ты и так живешь в раю? Если бы ты видела, как живут многие твои ровесники, если бы прожила нашу с матерью жизнь, тогда ценила бы отношение родителей, их беспокойство. Посмотрим, насколько твоих фантазий хватит. Когда, знаешь ли, рвутся вот так, очертя голову, частенько потом мчатся в обратную сторону, назад. Перед тем, правда, столько шишек набьют, что оставшейся жизни не хватит, чтобы все исправить.

— Папочка, мамочка, — Надежда встала из-за стола и, подойдя к родителям, обняла их, — я вас очень люблю и не отказываюсь от вас. Но если я вам действительно дорога, не принуждайте меня к тому, к чему не лежит сердце. Я хочу служить Богу. И буду всю жизнь молиться Ему не только за себя, но и за вас. Вы мне тоже очень дороги.

— Молиться за себя и «за того парня»…

Смагин грустно усмехнулся и стал задумчивым, понимая, что не может переубедить дочь.

— Что ж, молись. И попроси Бога, Которого ты так любишь, чтобы Он помог и нам поверить в Него, почувствовать Его. Пусть не настолько сильно, как это дано тебе, а хотя бы чуть-чуть. Если это случится — вот тебе мое отцовское согласие на твой выбор. Коль нет — пусть твой Бог тебе будет судьею…

Борьба

Надежда поднялась в свою комнату и, прикрыв дверь, легла на застеленную кровать. Вместо радости от общения с родителями она ощущала досаду на то, что ее снова не поняли. Навалились и переживания последнего времени, проведенного в монастыре.

Пожив там совсем немного, Надежда вдруг столкнулась с проблемами, о которых даже не догадывалась. Ей казалось, что она порвала с миром — решительно, по примеру истинных ревнителей веры, шедших на подвиг монашеского служения Богу. Но оказалось, что мир сам не спешил отпускать Надежду. Он держал ее сотнями невидимых нитей, напоминая о себе каждый день: воспоминаниями, привычками, сновидениями… Мир стучал в ее память, душу, во все ее чувства. Стучал в плоть: настойчиво, властно, не желая отдавать то, что принадлежало ему, миру. Сама того не ожидая, Надежда стала попадать в ситуации, казалось, совершенно пустяковые, безобидные, но на ровном месте создававшие для нее непредвиденные неприятности.

Вот за что, например, ее недавно отчитала игуменья, когда узнала, с каким увлечением Надежда рассказывала таким же молоденьким послушницам о своей недавней жизни: заграничных поездках, образовании, влиятельных знакомых, друзьях, родителях?

— Матушка, — пытаясь оправдаться, объясняла Надежда, — я ведь без всякого умысла. Они спрашивают, потому что нигде не были, ничего в своей жизни не видели, им интересно, а я могу обо всем рассказать.

— И для этого ты пришла в монастырь? — строго спросила игуменья. — Тем, кому так интересно, — место не .в монастыре, пусть возвращаются в тот интересный, увлекательный мир, всюду путешествуют. А коль такой возможности у кого-то нет, опять не беда: к услугам телевидение, Интернет. Смотри — не хочу, путешествуй целыми сутками. Дело монахов — путешествовать не туда, в мир, который они оставили, а оттуда, молиться Богу, чтобы Он дал сил одолеть это «путешествие» из мира. Берегись, чтобы из твоих разговоров с подружками не родилась гордость: дескать, смотрите, какая я смиренная, какая вся из себя. Беги, беги без оглядки от этих разговоров, не позволяй себя втягивать в них, лучше читай душеполезные книги, набирайся каждую свободную минуту духовной мудрости.

«Почему, — терзалась догадками Надежда, — почему матушка вдруг стала ко мне такой несправедливой, жестокой, даже грубой? Почему она изменила ко мне свое отношение? Ведь была ласковой, могла общаться со мной часами… Что произошло? Может, кто-то наговорил ей обо мне? Завистниц глазастых вокруг много, только и спрашивают, пялят свои глазенки: зачем, дескать, сюда пришла? Почему у папаши дома не сиделось? Чего не хватало?»

«Как им объяснить? — Надежда свернулась на постели калачиком и вздохнула. — Если еще им объяснять, зачем я пришла сюда, то где же искать тогда понимания? Они-то сами зачем пришли сюда? Пересидеть, успокоиться от разных житейских проблем, убежать от них, скрыться за монастырскими воротами? Сами понимают или нет? Хотя кто-то и не скрывает этого. У Марии муж запил по-черному, каждый день гоняется за ней с топором, грозит убить, а себя спалить в избе. Вот и убежала от него сюда, говорит, что молится за пропащего мужика. У Галки своя беда: почти тридцать стукнуло, а ее никто замуж не берет. С отчаяния тоже решила оставить мир. Анжелка с зоны: отсидела срок — и в монахини. Как им всем объяснить, зачем я пришла сюда? Большой дом, богатый отец-бизнесмен, никаких проблем с такими же богатыми женихами, полмира объехала, за рубеж — как отсюда за речку махнуть. Слушают, спрашивают, переспрашивают, а все равно никто не верит, что я Богу служить пришла. Только матушка игуменья меня понимает. А я ее. Почему же она ко мне так придирается? Почему хочет унизить перед остальными? Чем я хуже их?»

***

Надежда никак не могла успокоиться от того, что произошло накануне, в монастыре. Прибирая вместе с несколькими другими послушницами монастырский двор, она вдруг заметила, как вошли иностранцы. Вернее, сначала она услышала иностранную речь — очень понятную ей, имевшую хорошее образование, речь, на которой она сама любила общаться, когда выезжала за границу, а потом увидела самих гостей. Было заметно, что все здесь удивляло и восхищало их, однако никто не мог им рассказать о самом монастыре, здешней жизни. Скорее всего, они очутились в этих местах совершенно случайно, увидев издалека сверкающие кресты. Такие заезжие гости тут не были редкостью. Однако то были свои соотечественники, а теперь — иностранцы.

Надежда робко подошла к ним, приветливо улыбнулась, горя желанием и пообщаться на языке, на котором давно не разговаривала, и помочь гостям. Те изумленно взглянули на незнакомку с большой метлой в руках. И в этом взгляде был застывшим еще один немой вопрос: неужели это монашка?

Rada vam povykladam par zajimavosti o zdejsim klastere(С удовольствием расскажу вам про здешний монастырь[чешск.]), — улыбнувшись, сказала Надежда и, не дав гостям прийти в себя от неожиданности, стала рассказывать им о своей святой обители: ее истории, храме, святынях. Не выпуская из рук метлы, она повела их в храм, оттуда на часовню, где открывался волшебный вид на всю заречную сторону, утопавшую в зелени бескрайних лесов.

Будучи переполнены несказанной радостью, гости покидали монастырский двор в сопровождении очаровательной незнакомки, которая продолжала без умолку говорить и говорить на родном и понятном им языке. Им не верилось, что эта милая jeptiska(монашка) с приятным моравским акцентом, встретилась им не где-то в большом городе, на популярных туристических маршрутах, а здесь, в этой глуши, да к тому же в монастыре, где, как им казалось, доживали свой век одни престарелые люди. Что она забыла здесь? Что делает? С ее блестящим знанием иностранного языка и метлой в руках? Светилась радостью и Надежда, обменявшись на прощание номерами мобильных телефонов и пообещав не терять связь.

Но, едва возвратившись назад, она получила суровый выговор от настоятельницы за то, что оставила благословение и занялась другим делом. Надежда стояла перед ней, низко опустив голову и не понимая, за что ее ругают.

— Матушка, я ведь хотела как лучше…

— А вышло, как всегда, — отчеканила игуменья, не внимая слезам. — Так выходит, когда хотят как лучше, и вместо того, чтобы быть в послушании, исполнять благословение, творят свою волю.

— Матушка, — Надежда продолжала оставаться в полном недоумении, — метла все равно никуда не убежит, я исполню ваше благословение… А гости — они так неожиданно приехали и… А я… Если хотите, я и дальше буду переводчицей, ведь несколькими языками владею, причем свободно.

Игуменья еще строже посмотрела на нее.

— Если ты и дальше желаешь быть переводчицей и общаться с людьми на языках, которыми свободно владеешь, то возвращайся туда, где твои знания востребованы. А мне нужны послушные сестры, пришедшие служить Богу. Коль считаешь работу с метлой унизительной, то…

Игуменья протянула руку, чтобы забрать у своей строптивой послушницы метлу, но та смиренно поклонилась, прошептав со слезами:

— Простите меня, матушка… Простите…

И пошла трудиться дальше, наводя уборку в монастырском дворе.

***

Многое в поведении игуменьи не укладывалось в рамки того, к чему привыкла Надежда и что представляла себе, идя в монастырь. Например, она никак не могла взять в толк, почему их настоятельница сознательно отказывалась от бесспорных благ современной цивилизации: прежде всего, компьютеров, Интернета? Почему все это давным-давно закрепилось в других монастырях, стало для их жизни вполне естественным, но с такой решительностью отвергалось здесь? И кем? Не какой-то малограмотной, забитой старушкой, а высокообразованной, высококультурной женщиной, посвятившей всю свою жизнь до принятия монашества исследованиям в области новейших цифровых технологий? Даже вся необходимая документация, которую вел монастырь, печаталась не на принтере, а на старенькой печатной машинке, под копирку. Для сознания Надежды, владевшей свободно не только иностранными языками, но и компьютером, это было непостижимо.

— Матушка, — с жаром пыталась переубедить ее Надежда, — я готова помогать в этом деле хоть круглые сутки. Вы только представьте: о нашей обители узнают во всем мире, мои друзья помогут сделать нам хорошую рекламу и раскрутить ее в сети, паломники сюда начнут приезжать большими комфортабельными автобусами, а значит будут нормальные дороги, а не лесные тропы.

— Этого я и страшусь, — не разделяя ее восторга, отвечала настоятельница. — Больше всего боюсь именно этого: что наш монастырь превратится в очередной туристический объект с его суетой, торговлей, помпезностью, шумом. Приедут ведь не только истинные паломники, чтобы поклониться святыням, помолиться вместе с сестрами: рядом будет немало самых обычных ротозеев, искателей чудес, прозорливых старцев, каких-то особых откровений, видений. Эти-то вездесущие, не в меру любопытные гости будут мешать молиться всем остальным — и настоящим паломникам, приехавшим помолиться, и нам, насельницам. Почему монастыри всегда находились вдали от шумных городов, вдали от больших дорог? Почему даже в монастырях наиболее ревностные монахи стремились к уединению, совершенно затворялись от всей остальной братии? Как раз поэтому. А если у тебя такое рвение провести сюда Интернет и сидеть целыми сутками за компьютером, то направь эту энергию в другое русло: молись. Монах призван к молитве: это есть его главное делание. А все остальное, каким бы благим делом не казалось или даже не было, отвлекает от молитвы, засоряет ее.

***

Игуменья не пользовалась даже тем, без чего любой современный человек не может обойтись: мобильным телефоном. Он был у всех монахинь и послушниц. У всех, кроме матушки, того самого врача-психиатра, которая решила оставить мир после обследования профессора математики, и того самого профессора — будущей игуменьи Антонии. Несмотря на то, что посетителей при входе просили выключить телефоны или перевести их в бесшумный режим, они издавали звуки на все голоса: пиликали, распевали, трезвонили, визжали, гудели. И не только в карманах, сумочках, ладонях бестактных гостей. Они включались даже у монахинь, послушниц — причем, чаще всего там и тогда, когда должно было молчать абсолютно все, кроме молитвы: во время службы, келейного правила, в храме, в кельях…

— Какое же это монашество? — сокрушалась настоятельница, безуспешно стараясь образумить насельниц, чтобы те расстались со своими телефонами. — Монахи для того уходили из мира, рвали с ним все связи — кровные, родственные, дружеские, деловые, — дабы всецело посвятить себя Богу. Для этого они избирали самые непроходимые, самые недоступные места: пустыни, леса, пропасти, горы, чтобы мир не достучался к ним своими соблазнами, проблемами, заботами. Зачем нужен монахине мобильный телефон? Чтобы каждый день, каждый вечер интересоваться, как там поживают ее дети, внуки, оставленные родственники, мужья? Чтобы все время рваться из монастыря, желая проведать их, повидаться, наслушаться мирских разговоров? Чтобы те тоже названивали им, рассказывали о том, как кто-то из них болеет, кто-то у кого-то родился, кто-то напился, подрался, а кто-то умер? Кому нужно такое монашество? Во имя чего оно? Бога ради? Вряд ли…

— Матушка, — робко пыталась возразить Надежда, — а разве плохо помнить своих родных, продолжать любить их? Разве Господь не заповедал чтить мать и отца?

— Заповедал. Потому что если не будет этого изначального естественного почитания, то не будет и почитания Бога. Однако если мы стремимся к совершенной любви, хотим быть Христовыми учениками, то обязаны оставить все мирские привязанности и следовать за Ним: следовать безоговорочно и без всяких компромиссов с миром. Господь сказал прямо: приди и следуй за Мной. Он не спрашивает, чем ты занят и занят ли вообще чем-то, болен или здоров, есть ли у тебя родители, муж, дети. Ни о чем таком Он не спрашивает, но лишь говорит: «Кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня». И не обещает ничего, кроме Креста: ни здоровья, ни почестей, ни славы, ни денег. Апостолы первыми откликнулись на этот призыв и пошли за своим Учителем: без малейших раздумий, сомнений, страхов, раздвоенности. Оставили все — и пошли. Для тех же, кто цепляется за мир, этот призыв кажется настоящим безумием: если хотите обрести свою жизнь, то должны ее потерять, расстаться с ней; если хотите получить новую жизнь, должны умереть для прежней. Единственный путь в вечную жизнь — это Крест. Не почести, не похвалы, не богатство, не здоровье, а Крест. Если мы слышим этот призыв, но не хотим даже попытаться сдвинуться со своего места — значит, так и не поняли, что такое христианство. Раз ищем какие-то компромиссы с собой, с миром, из которого хотим выйти, чтобы всецело служить Христу, — значит, мы лицемеры, обманщики себя и других, беспорядочные в своих стремлениях, ни горячие, ни холодные. Значит, это о нас говорит Господь: «Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».

Игуменья ласково взглянула на Надежду, понимая ее состояние и духовную неопытность.

— Заповедь любить своих родителей, как и всех остальных людей, с монаха вовсе не снимается. Но эта любовь другого уровня, качества. Она несравненно выше, чем обычная мирская привязанность, даже благодарность.

— Вот видите! — радостно всплеснула руками Надежда. — Я ведь только разочек позвоню, чтобы спросить, как они там, и…

— Погоди, — остановила ее игуменья. — Наша любовь, уважение, внимание, забота о родителях и других людях должны выражаться не в звонках и катаниях по гостям, а…

Матушка строго взглянула на Надежду:

— В молитве о них. Непрестанной молитве. Усердной. Это и есть наша жертва Богу не только за родителей, а за весь мир. Постарайся понять это и не разменять святую молитву, общение с Богом на болтовню по мобильному телефону. Жили ведь раньше люди не только без мобильных, а даже без самых обычных телефонов — и ничего, обходились. Ты можешь представить себе истинного подвижника, аскета с мобильником? Нет? И я нет. Святые отцы оставили нам яркий образ молитвенников, показали личный пример молитвы сосредоточенной, а не рассеянной разными разговорами, отвлечением на суету. И не потому, что в то время не было телефонов. Природа греха, страсти лишь приспосабливается к духу нашего времени, а в своей основе остается неизменной. Любая уступка греху, любой компромисс с ним — это сдача без боя настоящего монашества. Тогда оно постепенно становится декоративным, бутафорным, грубой подделкой. Тогда монах с мобильным телефоном, монах с компьютером и Интернетом, монах у телевизора, монах в телевизоре, монах с гитарой, еще с чем-то чисто мирским воспринимаются уже самими монашествующими как что-то совершенно нормальное. Когда мы занимались в институте наукой, на посторонние разговоры не оставалось ни минуты, а теперь, молясь, и подавно. Монах должен быть занят молитвой и трудом, а разговоры по телефону — это ни то, ни другое. У истинного монаха есть только одна связь: с Богом.

***

Надежду не переставало удивлять, как могла обходиться без мобильной связи ее настоятельница. К ней ведь постоянно кто-то приезжал: бывшие коллеги по науке, влиятельные бизнесмены, благодетели, желавшие помочь развитию монастыря. При этом она сохраняла молитвенную собранность и настроенность. Все эти ежедневные визиты не отвлекали ее от усердной молитвы: и вместе с сестрами в храме, и у себя в келье. Это ее состояние не могло укрыться и от гостей. По едва заметным движениям губ игуменьи и скольжению вязаных четок в ладонях все понимали: настоятельница молится даже тогда, когда общается по делу с приезжими людьми. Молится своим горячим сердцем.

Надежда заметила: всякий раз, когда она начинала совершать молитву, ее кто-то непременно вызывал на связь. Звонила вечно беспокойная мама, звонила вечно веселая сестра, звонили вечно любопытные друзья. Звонки, SMS-ки, постоянные сообщения — все это отвлекало от сосредоточенной молитвы, разрушало ее, нарушало молитвенную настроенность. И это ощущали все, кто пришел в монастырь служить Богу, молиться Ему, но через такой, казалось бы, пустяк, как мобильный телефон, оставались привязанными к оставленному миру. Привязанными крепко. Жестко. Властно.

Слушая наставления игуменьи, Надежда тоже стала ограничивать себя в пользовании телефоном, выключая его во время своего пребывания в монастыре. И сразу ощутила прилив желания молиться, больше времени проводить в храме. Даже привычное общение с такими же послушницами стало тяготить ее. Заметила она и то, как часто, начавшись с духовных вопросов, оно перетекало уже в пустые девичьи разговоры, пересуды, ненужные рассказы о той жизни, которую они намеревались оставить, чтобы посвятить себя служению Богу.

***

Но кое-что в решениях настоятельницы вызывало в душе Надежды внутренний протест, обиды, расстраивало душевное состояние, доводя до слез, отчаяния и даже ропота. Надежде хотелось убедить настоятельницу, что все замечания относительно ее поведения в монастыре безосновательны, но та оставалась непреклонной, решительно требуя неукоснительного выполнения благословений. И чем более беспрекословно она требовала, тем больше Надежде казалось, что игуменья попросту придирается к ней, хочет унизить в глазах других сестер и послушниц. А это вызывало обиду. Она ловила себя на мысли, что одергивая ее в присутствии остальных, игуменья хочет укрепить свой авторитет, власть: дескать, смотрите, мне подчиняется дочка всемогущего господина Смагина.

Особенно непонятным стало решение матушки Антонии взять к себе келейницей не ее, Надежду, — грамотную, подтянутую, всегда опрятную, видную, а недавно приехавшую в их обитель послушницу Софию, настоящую замухрышку: так, по крайней мере, сразу бросилось в глаза Надежде. Та ходила по монастырю с вечно опущенной головой, потупленным взглядом, угрюмая, никогда не улыбаясь, всячески избегая общения с остальными. Да и внешне София разительно отличалась от Надежды: низкорослая, горбатая, хромающая на левую ногу, с въевшейся от постоянных работ на земле и в коровнике грязью под ногтями да незаживающими ссадинами на руках.

«Ну и “красавицу” матушка себе выбрала, — недоумевали остальные, — настоящее пугало огородное: ей не гостей встречать и за игуменьей ухаживать, а над полем ворон гонять — ни одна не пролетит, побоится».

Такие разговоры доходили и до Надежды, сменяя недоумение на озлобление и неприязнь. А когда она получила от игуменьи благословение работать в коровнике, бывшем частью их монастырского хозяйства, неприязнь выплеснулась в горькую обиду, быстро сменившуюся негодованием и гневом. Надежда окончательно потеряла внутренний мир, тишину: вместо этого там бушевали бури обид, подозрений, самооправданий. На ум ничего не шло: ни молитва, ни благочестивые размышления — все вытеснили обида и злость.

«Меня достать хочет, — кипело в душе Надежды, — унизить перед всеми, свою власть показать. Ну и пусть! Пусть возле себя держит эту дуру неотесанную, деревенщину горбатую. Небось, рядом с ней уже не профессором себя чувствует, а целым академиком. Зачем я ей? Ведь и поспорить могу, и свое мнение открыто высказать, и не выслуживаюсь перед ней, как некоторые. Зачем ей умные? Она сама вся из себя. Хороша “профессорша”, нечего сказать. Представляю, что о ней думают бывшие коллеги, когда приезжают сюда, а им навстречу выходит чумазое пугало».

Эти мысли разгорались в душе Надежды все с большей силой, приводя ее временами в бешенство и отчаяние, внушая бросить, плюнуть на все и найти обитель, где, как ей казалось, царит настоящая справедливость, уважение, любовь, мир и согласие. А эта строптивая настоятельница пусть остается, мнит из себя кого угодно и окружает себя кем угодно. Свет клином на ней не сошелся.

***

Обиды жгли душу Надежды, нещадно терзали ее, требуя постоять за себя, высказать настоятельнице все, что кипело, а потом покинуть обитель. И Надежда была готова сделать это, как вдруг ее охватило то, к чему она была совершенно не готова, не знала, как с этим бороться, как справиться. Поэтому решила остаться.

Ее душу охватила… блудная страсть. Похотливые мысли, неизвестно откуда хлынув нескончаемым потоком, не давали ей покоя ни днем, ни ночью, ни в храме, ни в келье. Они навязчиво лезли и лезли, являясь в бурных сновидениях, заставляя вместо молитвы блуждать взглядом по молящимся паломникам: мужчинам и молоденьким девочкам. Надежда не знала, как отогнать от себя эту грязь, это мучительное, изнуряющее всю плоть наваждение.

Да, она была еще нетронутой, зная обо всем сокровенном лишь то, что было естественным, и всячески сторонясь всего противоестественного. Время от времени в ее молодом девичьем организме просыпались влечения, свойственные всякой живой природе. Но слушая наставления игуменьи, внимая ее советам, читая жития святых, прошедших через плотскую брань, Надежда старалась следовать их примеру: строго соблюдала пост, не давала себе много спать, не переедала, не увлекалась сладостями, следила за помыслами. Кроме того, перед ней с детства был живой пример ее семьи, где никогда не велись грязные разговоры, не пересказывались «сальные» анекдоты. За Павлом Смагиным — человеком не только очень состоятельным, но и очень общительным, видным, благородным, пользовавшимся популярностью среди женщин — не велось грязных сплетен, никто не мог уличить его в изменах, порочных связях, скандалах. О его жене, Любови Петровне, и говорить нечего: она была образцом материнства, семейной чистоплотности, верности мужу, детям.

Надежда не могла понять, откуда в ее чистую душу хлынула вся эта грязь, похоть. Накопив обиды на свою настоятельницу, она не знала, как лучше подойти к ней и открыть мучившие помыслы. Обиды смешались со страхом наказания, боязнью, что теперь уже сама игуменья, имея право на гнев, выставит ее за ворота обители, и сделает это так же решительно, как делала всегда, обличая Надежду — в присутствии всех сестер. Но преодолев страх, Надежда робко постучалась в келью духовной наставницы и, с поклоном войдя туда, открыла все, что творилось, кипело на душе, разрывало ее на части, жгло, немилосердно палило, уничтожало ее.

Выслушав, игуменья вместо негодования ласково обняла Надежду.

— Скажи: ты, случаем, ни на кого не держишь обид? Никого не осудила? Может, ненароком, сама того не желая?

— Да, матушка… — прошептала Надя, сгорая от стыда и делая решительный шаг, чтобы очиститься от всей скверны. — Осудила… И не ненароком, а во гневе… Услаждаясь им… И осудила не кого-то, а вас… Вас прежде всего… Простите меня, если можете…

И, оставаясь в теплых материнских объятиях игуменьи, горько заплакала…

***

…Надежда еще долго сидела в келье настоятельницы. Та угостила ее ароматным чаем, быстро восстановившим силы и бодрость.

— Все, что произошло с тобой, — от гордости, — стала вразумлять игуменья Надежду. — Господь дал тебе урок, чтобы ты смирилась и научилась тому, что если нас оставит, отойдет Его благодать, мы неизбежно падаем и превращаемся из послушных слуг Божиих в посмешище демонов. Поэтому смиряйся, укоряй себя, проси у Господа, Его Пречистой Матери даровать дух смиренномудрия, дабы осознать, что без Христа мы — ничто, ибо Сам Господь говорит, что без Него не можем делать ничего доброго. Теперь ты сама видишь, к чему приводит гордость, как падает человек. И чем больше гордость, тем глубже и опаснее падение. Но и не огорчайся: все с тобой происшедшее — это искушение, оно пройдет. Господь Своим промыслом попускает искушения для нашей же пользы, дабы таким образом через наш собственный духовный опыт научить нас мудрости. Это шторм, неизбежный для каждой христианской души, а для души монаха — просто необходимый для того, чтобы выбросить на берег весь мусор, хлам, который скопился на дне ее во время штиля. Не нужно огорчаться чрезмерно, доводить себя до отчаяния, ибо это — от врага нашего спасения дьявола, такая печать может привести к охлаждению и небрежению в дальнейшей борьбе. Сражайся с собой, сражайся со всем, что подсовывает, внушает дьявол, презри его, покажи, что ты не считаешься с ним — и он, как отец гордыни, отойдет от тебя. А доколе ты считаешься с ним — не отступит.

Помни, что через поприще этой борьбы прошли все святые. Брань их доходила до того, что они закапывали себя в землю, погружали свои тела в ледяную воду, брали ядовитых змей и клали себе на грудь, желая умереть, но не быть побежденными дьяволом и похотями плоти. Нам же, слабым и немощным, Господь не попустит брани, превышающей наши силы и всегда подаст Свою помощь. Однако, поскольку в нас живет гордыня, Бог попускает духовную брань, чтобы смирить нас. От такой брани, если мы придем в смирение, много пользы для души нашей. Через эту брань у нас отверзаются очи духовные, мы начинаем осознавать, кем есть на самом деле без Бога. Поэтому говорю тебе: смиряйся, смиряйся и еще раз смиряйся. Только это лекарство способно спасти, исцелить нас от болезней души, прежде всего, гордыни. Господь по Своей любви послал тебе эти искушения, чтобы ты образумилась, смирилась и попросила прощения. Дьявол опытен, мы немощны, а Господь всемогущ и милостив к нам. Вооружайся не обидами, а верой в Бога, твердой надеждой на Него и знай, что никакие силы, никакие демоны не смогут тебе сделать ничего свыше того, что велено Богом.

— Путь истинного монашества — это путь совершенного самоотречения от мира и всего, чем этот мир привязывает нас к себе, держит, не хочет отпускать, — матушка Антония снова старалась терпеливо объяснить юной послушнице цель подвига, к которому та готовила себя. — Сейчас много говорят и пишут о том, что христианство — религия веселья и радости, а монашество, дескать, все облекает в печаль и черную одежду. Найди хотя бы одного сектанта, ставшего монахом: а ведь все они много кричат о том, что именно они являются истинными христианами. Найди, покажи мне хотя бы одного, кто раздал все, что имеет, отрекся от всего, даже собственного имени, и ушел служить Богу.

Противники монашества хотят убедить нас, что христианство — это религия жизни и что говорит она о жизни, а монашество все твердит о смерти, об одной смерти и ни о чем больше. А еще сектанты учат, что Христос не требует от нас никакого подвига, что аскетизм, подвижничество нигде не указаны в Евангелии. Якобы, подвиг монашества является следствием не любви к Богу, а наоборот: эгоизма, себялюбия, заботы только о себе самом, о своем личном спасении, а никак не о ближних и не обо всем мире. Нам говорят, что этот подвиг не только не приносит никому пользы и никому не нужен, но даже вреден. Спрашивают: кому польза от того, что я отказал себе в том или другом удовольствии, ел капусту и картофель вместо мяса? И ведь такие рассуждения можно ныне услышать не только от ярых противников монашеского образа жизни — сектантов, но и от людей, именующих себя православными и вместе с тем выступающими за реформацию многовековых традиций Православия. Эти люди внушают нам, что время монашества прошло, что сейчас в нем нет никакой необходимости.

Православию во все времена было нелегко, трудно. Ныне же пришло время особо изощренных искушений. И вот что характерно: чем сильнее нападки на Церковь Христову, чем глубже нравственное падение общества, чем наглее насаждается неверие, вседозволенность, культ наживы, разных наслаждений и удовольствий, тем более злостными и прямо бешеными становятся нападки на монашество. И чем сильнее Христовым врагам хочется поскорее ниспровергнуть Церковь, тем более у них разгорается желание, прежде всего, уменьшить в ней число монахов и монастырей, преградить людям путь к подвижничеству, уронить в глазах всех этот подвиг веры. Оно и не дивно. Ведь знают слуги дьявола, что с падением монашества и Православия падет все православное: смиренномудрие, богослужение, покорность церковной власти… Знают это — поэтому с тем большею злобою ополчаются против нас.

***

…Настоятельница задумалась.

— Давай-ка на минуту согласимся, что подвижничество вообще, а монашество в особенности, требует от человека чего-то противоестественного. Предположим, что это так на самом деле. Тогда почему во все времена монастыри были переполнены, а желающих принять монашеские обеты — хоть отбавляй? Неужели все, кто выбирал для себя монашество, были какими-то извращенцами общественной жизни? Стоило только открыться хоть небольшому монастырю — как тотчас же в нем появлялись насельники.

Монашество наложило печать святости на душу всего православного народа, сделало ее доступной к святым запросам и влечениям к Богу и небу. Монашество наложило печать порядка, мира, чистоты и на семью, сделав ее «домашней церковью», дало обществу те нравственные ориентиры, по которым живут черноризцы: повиновение старшим, послушание, безгневие, терпение, смирение, упование на милость и волю Божью, равнодушие к материальным благам, комфорту.

Неужели подвиг монашества, если бы он был на самом деле противоестественным, мог принести такие плоды? А если всякое христианское подвижничество называть неестественным и таким считать, тогда с тем же основанием следует считать неестественными все христианские добродетели, ибо все они требуют подвига и сдержанности. Или не так?

Надежда улыбнулась.

— Есть люди, всецело преданные Богу и Церкви, высокому религиозному служению, — продолжала игуменья. — Они желают до конца безраздельно отдаваться служению Богу, они живут только этой идеей, они служат только Церкви. Естественно ли им запрещать такое целостное и безраздельное служение? Богоматерь, Иоанн Креститель, Иоанн Богослов, апостол Павел, сотни, тысячи подвижников благочестия, веры. Можно ли было их принудить к браку и семье? Сам Спаситель, совершеннейший Человек, восприявший все человеческое — от рождения и младенчества до голода, страданий и смерти, однако, не имел семьи, ибо семьей Его был весь род человеческий. И это не было нарушением законов естества.

Пусть бы задумались те, кто осуждает монашество, выступает против него, называя противоестественным: разве воины идут на битву с женами? И разве мало таких обстоятельств жизни, при которых, ради служения долгу, было бы прямо неестественным связывать себя обязанностями мирскими? Почему же в религиозном служении Высшему Началу надо насильно навязывать иной закон? Напротив, здесь часто господствует правило: кто может, тот должен совершить подвиг; «кто может вместить — да вместит». И для могущего вместить, очевидно, подвиг монашества является абсолютно естественным.

Надежда слушала и слушала свою наставницу, а по щекам текли слезы. Но это уже были не слезы обиды, досады, разочарования, а, напротив, слезы, омывавшие душу от всего, что тяготило ее.

Чудо-яблочко

После борьбы с искушениями, которые обрушились на Надежду, в ее душе воцарились тишина и покой — как после сильной бури. Исповедь игуменье всего, что разрывало душу, захлестывало обидами, ропотом, подозрениями, нашептывало оставить монастырь и начать искать «более справедливую» обитель, привела Надежду в тихую гавань, где она могла продолжить жизнь, к которой стремилась. Теперь она каждую свободную минуту зачитывалась творениями святых отцов, черпая там все новые и новые силы для укрепления себя в монашеском подвиге.

В мыслях Надежда часто возвращалась и к наставлениям игуменьи, которая не один раз беседовала с послушницами о монашеском делании.

— К сожалению, люди, и даже церковные, не всегда понимают, что такое монашество, хотя большинство святых были именно монахами, — наставляла она. — Монашество есть тайна общения человеческой души с Богом, тайна духовного совершенствования. Поэтому до конца понять монашество может лишь тот монах, который, еще живя в миру, уже был причастен к нему: общался с монахами, посещал святые обители, «лепился» к ним, внимал советам опытных духовников, живущих там. Чтобы все это понять, человек должен иметь на это личное произволение, должен уметь внимательно прислушиваться к своему внутреннему голосу. И поэтому далеко не с каждым можно и нужно говорить об этой духовной тайне.

Нельзя стать монахом сразу, вдруг, как в сказке. К монашеству необходимо себя готовить, еще живя в миру. Когда человек будет внутренне готов к вступлению в обитель, Господь Своим Промыслом непременно его туда приведет. Много кто хотел и хочет быть монахом, да не всем это благословляется. Монашеская жизнь таинственна, глубока, очень трудна, и мало кто способен быть настоящим служителем Бога.

Особенно вредны и опасны радужные представления о духовной жизни в монастыре. Это своего рода прелесть. Человек приезжает в обитель, думая, что его там все ждут с распростертыми объятиями, что своим решением вступить в монастырь он оказывает благодеяние обители и даже Богу. Ложная и очень гордая мысль! Довольно часто приезжающие в обитель считают, что немедленно попадут в общество святых, духовно совершенных людей, неких прозорливцев, чудотворцев, что через два-три года они сами станут святыми и прозорливыми и пойдут в мир проповедовать идеалы духовной жизни. Это глубоко ложное представление, которое может привести человека в состояние бесовского прельщения.

Тот, кто хочет стать монахом, еще в миру должен постараться приобрести правильный духовный настрой: с одной стороны — ревностный, с другой — смиренный, покаянный. Человек, вступивший в святую обитель с таким настроем, будет его развивать и дальше, в нем начнут углубляться понятия о духовной жизни, расти добродетели. Если же он вступит в монастырь с неправильным настроем, то принесет с собой враждебный истинному монашеству дух мира. Чтобы этого не случилось, сначала необходимо избавиться от ложных мнений, представлений, от своей прелести. И лучше всего это сделать именно в миру.

Матушка Антония не уставала наставлять своих сестер, а особенно послушниц в том, с каким духовным состоянием человек, решивший оставить мир и посвятить себя всецело служению Богу, обязан вступать в монашеский подвиг.

— Он должен приходить к Богу с глубоким, искренним покаянием, сознавая себя грешником. Неправильно считать себя неким праведником и приходить в монастырь, чтобы еще больше умножить эту свою мнимую праведность. Монастырь — это место покаяния, покаянной молитвы. Человек приходит в святую обитель, чтобы увидеть не чьи-то, а прежде всего свои собственные грехи. Человек приходит искать Бога через монашеский образ жизни: не кого-то чему-то учить, а учиться самому. Поэтому изначально надо иметь настрой смиряться, тоесть спокойно воспринимать извне то, что может быть неожиданным или даже неприемлемым.

Мало прилежно исполнять монашеское правило, жить за монастырским распорядком, ходить в храм. Бывает, кажется, что вы уже свободны от мирских пристрастий, явных грехов: никого не ограбили, никого не обманули, никого не ударили. А о ком-то плохо подумали? На кого-то косо взглянули? Или это, по-вашему, не грех? Или забыли, о чем говорит Господь? Вы думаете, я не вижу, не замечаю, не чувствую, какой ревностью, завистью наполняются ваши души, когда кого-то из вас приласкаю, приглашу к себе в келью? Между вами вспыхивает борьба, чтобы быть первой, а не слугою всем остальным. Вот что необходимо вырывать с корнем, как сорняки. Не вырвете — сорняки задавят ростки всего доброго и благочестивого. И будете монахинями лишь внешне, а внутри — сплошные сорняки.

Приходя в монастырь, будущий монах должен иметь прежде всего ревность о духовном спасении. Нужно представлять себе, какие труды в монастыре ожидают — и телесные, и духовные, — и относиться к ним с ревностью, ни с кем не споря и ни чему не противясь, кроме греха. Каждый получит награду свою.

***

От настоятельницы Надежда получила новое послушание: отныне она помогала старшим сестрам продавать паломникам свечи, церковные книги, иконы — словом, все, что предлагал любой монастырь. За время, что Надежда провела в обители, гостей заметно прибавилось. Она теперь весь день проводила в храме, присутствуя и на службах, и на молебнах, первой встречая всех, кто входил сюда. Быстро привыкла она и к тому, как на нее смотрели некоторые гости: кто с удивлением, кто с недоумением, а кто и с осуждением. Многим было невдомек, что привело ее сюда: какая-то беда, разочарование в жизни, духовные поиски? Чувствуя на себе эти пристальные взгляды, Надежда опускала глаза, стараясь ничем не отвечать, сохраняя внутреннее спокойствие, сосредоточенность, душевное равновесие и непрестанно творя молитву.

Случалось, что кто-то из гостей узнавал в этой послушнице дочь Смагина — того самого кандидата в мэры, чьи портреты мелькали по всему городу, призывая голосовать на предстоящих выборах. Кто-то исподтишка старался сфотографировать ее на мобильный телефон, несмотря на просьбы ко всем гостям не пользоваться камерами на территории монастыря.

Все это уже не возмущало Надежду так, как это случалось на первых порах. С благословения настоятельницы она даже вступила в диалог с журналистом, который специально приехал в обитель, чтобы пообщаться с дочерью кандидата в мэры и понять мотивы ее жизненного выбора. Он не стал прятаться, а попросил Надежду поговорить обо всем открыто.

— Что может вам дать эта жизнь больше того, что уже дал вам ваш родной отец? — поинтересовался он, идя с Надеждой по монастырскому саду.

— Да, мой отец очень состоятельный и влиятельный человек, — Надежда улыбнулась. — Но даже его связей и состояния не хватит, чтобы приобрести то, что я нашла здесь.

— И что же именно? — иронично взглянул собеседник.

— Смысл своей жизни, — лаконично ответила она.

— И в чем же? Может, и нам, непосвященным, откроете эту великую тайну?

— В Боге.

— Выходит, всем, кто верит в Бога, одна дорога — в монастырь? — не удовлетворился ответом корреспондент.

— Каждый выбирает свою. Моя дорога к Богу — через монастырь. Другой дороги лично мне не нужно.

— И все же я не пойму: зачем нужно было уходить в монастырь из вашей прежней жизни, где вы были обеспечены абсолютно всем?

— Мудрые люди говорят: в монастырь не уходят, а приходят. В монастыре жизнь только начинается. Настоящая духовная жизнь. А за воротами монастыря остается вся остальная жизнь. Кто приходит в монастырь? Об этом написано в Евангелии. Господь обращается ко всем, кто в Него верит: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Вот мы и пришли сюда, грешные и нуждающиеся, чтобы обрести здесь покой от страстей и грехов и очистить сердце, чтобы быть с Богом.

— И это говорите вы, дочь самого Павла Смагина? Вы — грешница? — от изумления гость едва не выронил включенный диктофон.

— А что, не похожа? — спокойно ответила Надежда, кротко улыбнувшись.

— Мне почему-то всегда казалось, что в монастырях живут святые, — журналист выключил диктофон, спрятал его в сумку, но не прекратил разговор. — Ну, если уж и не все, то большинство…

— Так не только вам кажется. Всегда трудно себе признаться, что ты никакая не святая, хоть и живешь в монастыре, и носишь «святую одежду», особенно если сравнивать себя с книжками, которые читала до монастыря и которые у каждого православного стоят на полках — о том же Сергии Радонежском, Серафиме Саровском. А еще труднее смириться с тем, что твои слабости доставляют неприятности другим сестрам. Но когда видишь, как тебя терпят, тогда и сама начинаешь немощи ближних терпеть с радостью и благодарностью. Не помню точно кто, но один старец сказал так: «Монахини в монастыре — что камушки в мешочке. Их набрали вместе и трясут, чтобы пообтесались друг о дружку, пока не станут кругленькими, ровными. А как пообтешутся — то и других перестанут цеплять, и сами раниться перестанут».

Корреспондент добродушно засмеялся.

— Да, удачное сравнение. Главное, что очень доходчиво. Значит, вы — один из камушков?

— А что, не похожа? — все так же ответила Надежда и кротко улыбнулась.

Гость уже собирался расстаться, но Надежда остановила его.

— Наверное, я вас удивлю еще больше, если скажу, что монастырь — это особое Зазеркалье.

— Алиса в стране чудес? — снова рассмеялся журналист. — А лично вы кто в этом Зазеркалье — уже не камушек, а сама Алиса?

— Монахи, монахини — действительно люди не от мира сего. На первый взгляд, монастырская жизнь очень простая. Это так. Но вместе с тем она очень мудрая, здесь действуют свои удивительные законы. К примеру, если ты кому-то доброе дело сделаешь — оно к тебе же и вернется. Обязательно вернется!

— Такое только в сказках бывает, — журналист оставался веселым, не веря Надежде.

— Не только в сказках. В монастырях тоже. Вот, например, пошлет тебе Господь яблоко: спелое, сладкое, но ты его не съешь, а подаришь другой сестре, которая встретится по дороге. Пройдет день. Вечером в келью придешь — и вдруг увидишь на столе свое же яблоко. Откуда такой сюрприз? Оказывается, яблоко то всех сестер обошло и назад к тебе вернулось: послушница, что живет с тобой в келье, тебе его положила, думала утешить. Так сестры друг о дружке заботятся, передаривают яблоко, пока оно не найдет самую проголодавшуюся или чем-то огорченную сестричку и не порадует ее.

— Готов поверить в эту добрую сказку, если вы готовы показать мне это чудо-яблочко, — журналист вызывающе взглянул на свою собеседницу.

— А вот оно! — Надежда достала из халата сочное яблоко с розовым бочком и протянула гостю. — Угощайтесь на здоровье!

***

Все эти разговоры, встречи оставляли свой след, вносили в еще неокрепшую душу молодой послушницы смущение, навеивали разные мысли. Внутреннее беспокойство особенно ощущалось глубокой ночью, когда все насельницы обители отходили ко сну, чтобы к пяти утра снова собраться вместе на молитву. Надежде являлись образы людей, которых она видела в течение дня, она зачем-то вступала с ними в мысленный диалог, от чего-то отбивалась, в чем-то словно оправдывалась, кого-то старалась переубедить.

Откуда приходили эти мысли — непрошеные гости? Иногда, путаясь в них, Надя незаметно для себя снова погружалась в сон, а иногда совершенно не могла уснуть, не в силах бороться с наваждением. Тогда она, как и советовала игуменья, вставала с постели и, опустившись на колени, начинала молиться, прося Господа защитить ее от всех нахлынувших сомнений и тревожных дум. С особым усердием она читала Псалтырь, взывая к Богу древним Давыдовым слогом: «Изми мя, Господи, от человека лукава, от мужа неправедна избави мя: иже помыслиша неправду в сердци, весь день ополчаху брани: изостриша язык свой, яко змиин: яд аспидов под устнами их. Сохрани мя, Господи, из руки грешничи, от человек неправедных изми мя, иже помыслиша запяти стопы моя. Скрыша гордии сеть мне и ужи препяша сеть ногама моима: при стези соблазны положиша ми…»

Со слезами творила она и молитву святителя Филарета, митрополита Московского, стараясь впустить каждое ее слово в свое взволнованное сердце: «Господи, не знаю чего мне просить у Тебя. Ты Един ведаешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, нежели я умею любить себя. Отче, даждь рабе Твоей, чего сама я просить не смею. Не дерзаю просить ни креста, ни утешения: только предстою пред Тобою. Сердце мое Тебе отверзто; Ты зришь нужды, которых я не знаю. Зри и сотвори по милости Твоей. Порази и исцели, низложи и подыми меня. Благоговею и безмолвствую пред Твоею святою волею и непостижимыми для меня Твоими судьбами. Приношу себя в жертву Тебе. Предаюсь Тебе, нет у меня другого желания, кроме желания исполнять волю Твою. Научи меня молиться! Сам во мне молись. Аминь».

Любила она еще одну молитву — древнюю, почти забытую, которую дала ей игуменья, чтобы Надежда училась по ней молиться так, как молились наши предки, выпрашивая у Бога защиту от всех напастей.

«Не гнушайся мене, грехи одержимую, и устнама нечистыми молитву творящу услышати мя. Ей, Господи, обещавыйся услышати истинно призывающих Тя, направи же стопы моя на путь мирен, и остави ми вся прегрешения вольная и невольная, — повторяла эти молитвенные слова Надежда, взирая на святые образа. — Запрети нечистым духовом от лица немощи моея, возьми оружие и щит и стани в помощь мне. Изсуни оружие и заври сопротив гонящим мя. Рцы душе моей: спасение твое есмь Аз. Да отступит от моея немощи дух гордыни и ненависти, дух страха и отчаяния, буести и всякой злобы. Да угаснет во мне всяко разжжение и подвизание от диавольских деяний возстающее. Да просветится душа моя и тело Духом в разум Светом Твоим и множеством щедрот Твоих. Да обитает на мне милость Твоя молитвами Пресвятыя Владычицы нашея Богородицы и всех святых Твоих…»

Надежда уже не просто читала, а дышала этой молитвой, ощущая каждое слово — и Господь посылал ей слезы покаяния, которые текли по щекам, умиротворяя встревоженную душу, сея в ней тишину и покой.

Особенно боялась Надежда страстей, что обрушились на нее, словно лавина, когда она нарушила внутренний душевный мир, видя вокруг себя лишь недоброжелателей и даже врагов. Одно воспоминание о том, в какую грязь тогда окунулась ее душа, приводило в содрогание и трепет, понуждая к еще большему молитвенному заступничеству и ограждению от искушений, подстерегавших на каждом шагу. Наверное, ее душа чувствовала начало новой борьбы. Она была близко. Даже очень. Хотя внешне ничего не предвещало.

Заговор

Избирательная кампания оправдала прогнозы: она выдалась жаркой, бескомпромиссной и даже жестокой. Соперники не жалели средств на агитацию, обклеив весь город, его огромные билборды, плакатами, призывами, листовками, лозунгами. Среди желающих воссесть в кресло главного градоначальника были как люди, широко известные горожанам, так и новички — выдвиженцы от новых политических сил, обещавшие избирателям если и не совсем земной рай, то что-то очень близкое к нему. Газеты пестрели предвыборными заголовками, громкими разоблачениями, лица кандидатов не сходили с телевизионных экранов, под аккомпанемент их бодрых клятвенных обещаний город просыпался ранним утром и погружался в сон глубоким вечером.

Постепенно стало ясно, что главная борьба разгорится между двумя претендентами: Павлом Смагиным и Максимом Лубянским. И если имя первого было хорошо известно избирателям — он много лет представлял интересы горожан в городском совете как депутат, занимался благотворительной деятельностью, то второй не просто вошел, а ворвался в общественную, политическую жизнь города. В прошлом офицер спецназа, командовавший батальоном в горячих точках, он возвратился в свой родной город, откуда ушел во взрослую самостоятельную жизнь, уже вполне сформированной личностью — крупным бизнесменом, владельцем сети ресторанов, нескольких торговых центров. Он обещал дать горожанам сотни новых рабочих мест, превратить свою провинцию в маленький Лас-Вегас, наполнив его развлекательными центрами, казино, отелями, привлекая сюда как отечественный бизнес, так и иностранные инвестиции. Смагин же, напротив, горел желанием возродить былой экономический потенциал своего города, восстановить предприятия, пришедшие в полный упадок и разорение, возвратить людей, которые трудились там годами, построить новую современную больницу, такую же современную школу. Если избирателям был понятен личный успех Смагина, его восхождение от скромного инженера-геолога до владельца солидной промышленной корпорации, то вокруг источников бизнеса Лубянского ходили разные слухи, подогреваемые скандальными публикациями и расследованиями.

Оба претендента — и Смагин, и Лубянский — не стеснялись публичности, открыто выходили к людям, на диалог с избирателями, полемику с другими оппонентами. Но если избирательная кампания Павла Смагина избегала таких методов, как клевета, подтасовка и другие приемы «черного» пиара, то Максим Лубянский и его команда не брезговали ничем, лишь бы вырвать победу у явного лидера — Смагина. Его штаб активно работал в этом направлении, подключив профессиональных политтехнологов, журналистов, психологов.

Вот и теперь в штабе Максима Лубянского ярко горел свет, хотя было уже давно за полночь, а основные работники разъехались. Остались лишь самые верные, самые преданные своему шефу люди, которым Лубянский доверял безоговорочно все, что выносилось на обсуждение. В комнате, абсолютно надежно защищенной от прослушивания как изнутри, так и снаружи, приятно пахло горячим кофе, разлитым по маленьким фарфоровым чашечкам. Максим Петрович сидел в глубоком офисном кресле, медленно поворачиваясь в нем — то влево, то вправо, неспешно попивая свой кофе и глядя исподлобья на тех, кто сидел рядом с ним за столом, заваленном разными аналитическими бумагами, записками, графиками, прогнозами.

— Не пойму одного: чего мы ждем? — тон хозяина не предвещал спокойного разговора.

— Максим Петрович, мы думаем, просчитываем все варианты, — пытаясь упредить взрыв гнева, ответил за всех Илья Гусман — главный аналитик штаба.

Лубянский зло усмехнулся.

— Думаете? Это хорошо, что вы еще способны думать. Очень хорошо. Только вот ведь оказия какая: думать уже нет времени. Пора закрывать вашу «думальню» и действовать: работать так, как работают наши противники. Там тоже думают, и не хуже вас, между прочим, а вот работают получше вашего. Думают они, видите ли. Философы… Цицероны…

Никто не рисковал возразить или оправдаться, не желая нарваться на гнев.

— Я вам плачу не за то, чтобы вы думали. Вернее, не только за это. Мне нужны действия: решительные, грамотные, способные сломить волю Смагина, а нам принести популярность, голоса избирателей. Что говорят социологи? Они ведь еще на прошлой неделе производили свои опросы. Есть уже результаты или они тоже думают?

— Есть, Максим Петрович, — поднялся из-за стола еще один из помощников, отвечавший за изучение общественного мнения избирателей. — Пока что результаты не в нашу сторону. Более того, они даже ухудшились в сравнении с предыдущей неделей. Если бы выборы состоялись в ближайшие выходные, то Смагин опережает нас почти на двадцать процентов: разрыв увеличился более чем на четверть.

— И что вы скажете мне в оправдание всего этого, господа? — Лубянский взял аналитическую записку и сам пробежался взглядом по столбцам. — Еще пару дней такого «думания» — и разгоню вас всех к одной бабушке. Вместе с дедушкой. И на ваши места приглашу тех, кто начнет наконец-то действовать. Любые деньги заплачу им, но вас не только разгоню, но сотру в порошок. Вы — дармоеды, способные только жрать, пить, заказывать столики в дорогих ресторанах, таскать туда своих продажных девок. И все это — за мой счет. Поэтому давайте, господа, договоримся: если в ближайшее время не будет реальных, ощутимых сдвигов — думать будете тогда уже о том, как спасти свою шкуру, когда я начну ее сдирать с вас. Это мое последнее слово. Баста!

И он швырнул бумаги на стол.

— Максим Петрович, — теперь поднялся Гусман, — вы можете выгнать меня прямо сейчас, содрать шкуру вместе со штанами, не откладывая в долгий ящик, но лучше снова и снова продумать все, чем сделать один необдуманный шаг — и поставить крест на всех дальнейших усилиях.

— Ишь, какой смелый, — Лубянский отпил немного кофе и с прищуром посмотрел на аналитика. — Снять с тебя штаны, выпороть или кастрировать я всегда успею. Говори дело. Вижу, что у тебя что-то есть, раз ты таким героем стал. Выкладывай.

Гусман тоже отпил кофе и, поставив чашку, вышел из-за стола, подойдя ближе к шефу.

— Все наши усилия сосредоточены сейчас на том, чтобы погрузить Смагина в такое психологическое состояние, когда у него отпадет всякий интерес к борьбе. Можно сражаться с его штабом и далее, но… Как бы вам объяснить попроще? Вы ведь в прошлом кадровый боевой офицер. Так вот, можно воевать с армией противника, ослабить ее изнурительными сражениями, хитрыми тактическими маневрами, диверсиями и другими средствами, а можно просто вывести из строя полководца, командира — и все, войско ослаблено, дезориентировано, началась паника. Тогда делай с войском, что хочешь: оно уже неспособно на победу. В истории таких примеров довольно много.

— Начни мне еще читать урок военной истории, — усмехнулся Лубянский. — Мало я их в академии наслушался… Давай-ка к делу.

— А это и есть дело. Причем, главное дело, которое обеспечит вам победу. Вы все время требуете от нас ответных действий на тактику Смагина и его штаба. Мы же предлагаем вам заниматься не тактическими битвами, а радикально поменять стратегию борьбы: нанести удар не по штабу, а по самому Смагину.

— По Смагину? — изумился Лубянский. — Врезать, что ли, из гранатомета? Или поднять авиацию — да по его штабу: бац-бац-бац!

— Нет, Максим Петрович, «бац-бац» тут не пройдет. Кроме того, что нас всех пересажают, растрезвонят во всех газетах, на телевидении, в Интернете, а Смагина внесут в мэрию как триумфатора — ничего другого не произойдет от такого «бац-бац». Тут нужна особая хитрость — взвешенная, всесторонне обдуманная, а не лихая кавалерийская атака с саблями наголо на вражьи окопы, как вам хочется. Мы обратились за консультацией и помощью к некоторым психоаналитикам, парапсихологам, работавшим в командах известных политических деятелей и даже в президентских кампаниях.

— К парапсихологам? — иронично усмехнулся Лубянский. — А к ведьмам, колдунам, деревенским бабкам-шептухам, гадалкам разным, цыганкам не обращались?

— Будет необходимо — обратимся и к ним, — невозмутимо ответил Илья. — Люди, о которых идет речь, с огромным опытом и, я бы сказал, с особым нюхом, чутьем, развитой интуицией. Мы предоставили им всю информацию о Смагине, которая есть в нашей базе, и не верить их выводам нет оснований. А вывод этот таков: наиболее уязвимой точкой Смагина, по которой нужно ударить, чтобы вывести его из строя, является…

Гусман сделал выжидательную паузу, глядя на Лубянского.

— Я сейчас тебя самого выведу из строя, — Максим Петрович замер вместе с остальными, кто сидел за столом, внимательно слушая Гусмана.

— Самой уязвимой точкой Смагина является его любовь к двум своим дочерям-близняшкам, — продолжил Илья. — Лишь на первый взгляд может показаться, что этот фактор пустяковый, не стоящий внимания, ведь каждый родитель любит своих чад: кто больше, кто меньше — уже другой вопрос. Но у Смагина эта любовь, привязанность к своим дочерям является не просто заложенным в него природным фактором, животным инстинктом, а главным рычагом, стимулом всей его деятельности, прежде всего в бизнесе, стремлении к еще большей власти. Конечно, есть и другие факторы: его партнеры, зависимость от еще более влиятельных и могущественных людей, но любовь к своим дочерям, по мнению психоаналитиков, есть главный стержень его личности. Отсюда вывод: выбиваем этот стержень — выбиваем Смагина. Над этим мы и думаем: как выбить, чем, какими средствами. И кое-что придумали, готовы вам изложить свои предложения.

Лубянский поднялся из кресла и, подойдя к Илье, обнял его.

— А ты и впрямь не такой глупый, не зря мне тебя рекомендовали. Давай, выкладывай свои предложения, внимательно слушаю.

— Хочу сразу предупредить вас, Максим Петрович, что если мы хотим победы, то должны отнестись к выбираемым средствам для ее достижения спокойно, без эмоций — в таком деле они совершенно не нужны. Древние в этом отношении были людьми хладнокровными, говоря, что на войне все средства хороши. Такими и нам надо быть.

— Слушай, Илья, ты не лекции читай, а говори дело, — Лубянский нетерпеливо допил свой кофе и сразу налил новый. — То историком становишься, то моралистом… К делу, сударь, к делу.

— Я о деле и говорю. Есть у Смагина две дочери, две близняшки. Папаша в них души не чает, все им дал: и образование, и воспитание, и материальное обеспечение. Обе, правда, не замужем, причем одна из них — Надежда — и не собирается: вроде бы хочет идти в монастырь.

— Слышал эту сплетню, — рассмеялся Максим Петрович. — Хорошие деточки: одна в кабаках, ночных клубах торчит невылазно, другую из монастыря за уши не вытащишь. Представляю, что творится на душе у Степаныча. По-человечески его даже жалко, у меня ведь самого две девки, но обе не такие безбашенные. Любят, конечно, гульнуть, «потусить» — есть теперь такое модное словечко, но чтобы в монастырь… Не могу даже представить, чтобы у моих дочерей родилось такое дикое желание. С другой стороны, если вдуматься, отбросить, как ты говоришь, все эмоции, что тут особенного? Одна гуляет — ну и пусть гуляет на здоровье, на то и молодость. Сейчас все гуляют, пляшут и поют. Время такое, веселое. Другая рвется в монастырь? Ну и что? Не в публичный же дом, не на панель. Даже похвально, что не пошла следом за своей сестрицей распутницей. А близняшки — это ведь не просто родные сестры: нечто гораздо большее, таинственное. Говорят, что они даже чувствуют одинаково: если что-то болит у одной — то же самое болит и у другой, одна рожает — у другой тоже схватки. Ну а то, что сии юные леди — прямая противоположность и себе, и своим родителям, так на этом, думаю, особой сенсации не сделаешь.

— Да, Максим Петрович, особой сенсации действительно не сделаешь, — улыбнулся Гусман. — Особой. А вот ошеломляющую сенсацию сделать можно. От такой сенсации не только у Смагина пропадет всякое желание куда-то избираться, баллотироваться, но от него отвернутся даже близкие ему люди, не говоря о партнерах по бизнесу. Иметь дело с таким человеком никто не захочет, чтобы не замарать своей репутации.

— Ну и?.. — Лубянский налил еще чашку горячего кофе. — Как ты себе все это представляешь? Как это все?..

— Варианты разные. Вот, например, один из них, вполне осуществимый. Он касается той дочки Смагина, которая любит погулять и повеселиться. Да, этот образ жизни вполне отвечает и возрасту, и воспитанию: она гуляет и тусуется не в каких-то вокзальных буфетах или уличных забегаловках вместе с бомжами и проститутками, а в элитных клубах, ресторанах, где собирается исключительно золотая молодежь. У них есть все: деньги, шикарные иномарки, богатые родители, свои темы для разговоров, свои развлечения, свои компании. Они общаются, веселятся, выпивают, курят. Некоторые принимают наркотики — для еще большего кайфа, еще большей остроты ощущений. Кто уверен в том, что Верочке Смагиной — любимице молодежных тусовок — тоже не захочется вкусить запретного плода, не попробовать наркотик? Нет, она вовсе не наркоманка! Она воспитанная девочка, любимая дочка господина Смагина, мечта многих состоятельных женихов. Но так хочется не отставать от тех, кто уже знает вкус этого запретного плода. Ну, лишь разочек — и все. Да и речь-то не об анаше, которой приторговывают грязные цыгане, а о вполне цивилизованном наркотике: маленькая таблеточка — и все. Лишь разочек, только для пробы.

И вот она попробовала. Ничего особенного: так, слегка повело — и все. Глядь на часы — пора домой. Сесть за руль сама не рискует, не хочется лишних объяснений с ментами, коль те вдруг остановят ее приметную «тачку». За руль прыгает один из ее дружков — и помчались. Вечер, звезды, на дороге редкие машины, в салоне из динамиков — бешеные ритмы. Ах, как хочется мчаться еще быстрее. Таблеточка та пока действует, кружит голову, бодрит кровь. Сама сяду за руль! Села — и только визг, дым из-под колес. А впереди — детишки. Идут через дорогу гуськом, за ручки взявшись. Веселые идут, радостные, сытые, только что побывали на открытии детского кафе. Идут и не знают, что им навстречу не едет, а летит с сумасшедшей скоростью одна воспитанная девушка, дочка известного бизнесмена, общественного деятеля. Да и девушка не подозревает, что впереди детишки. Ей так хорошо со своим другом! Она ощущает, какое тепло излучает ладонь, лежащая на голой коленке, это тепло так много обещает…

Скорость, музыка, тепло, таблеточка… И в таком состоянии она на полной скорости наезжает на радостных детишек. Кто всмятку, кто на обочину, лужи крови, истошные крики. А тут журналисты: со своими камерами, микрофонами, фотоаппаратами, тоже были на открытии кафе, снимали, записывали, а теперь оказались неподалеку. Случайно оказались, разумеется. И так же случайно все увидели. Сразу туда — все успеть снять, мельчайшие детали этой жуткой трагедии: мертвые тельца, разбрызганная кровь, обезумевшие глазки… И, конечно же, снять главную виновницу того, что произошло. Подбегают — а за рулем одна из любимых дочерей кандидата в мэры Павла Смагина: абсолютно невменяемая, то ли пьяная, то ли еще что. Потом экспертиза докажет, что она находилась под действием той самой таблеточки: просто ее действие началось не там, где она веселилась с друзьями, а уже в машине, когда села за руль. Как села, как давила на педаль газа, как могла не заметить идущих через дорогу детишек — ничего не помнит. Вот что значит не слушать старших и принимать наркотики! И папа этой милой девушки-убийцы хочет стать мэром нашего города? Да ни за что! Пресса поднимает такой вой, что бедному Смагину никто не позавидует. Каждый день городские новости начинаются с этой горячей темы, общественность бурлит, возмущению нет предела, массовые митинги с требованием наказать преступницу. Телевидение показывает похороны погибших и скончавшихся в больнице детишек, слезы родителей — и снова жуткие кадры на месте катастрофы, а потом — счастливая, самодовольная улыбка Павла Степановича. Тут Смагину не помогут ни его связи, ни его миллионы: все отвернулись от него. Ему капут. Крышка ему!

***

— Однако, Илюша, жестокий ты парень, — Лубянский вытер выступившую испарину на лысине и затылке. — Не только большой выдумщик, но и очень жестокий. Признаюсь, не ожидал. Даже предположить не мог, что ты… мне… вот так…

— Максим Петрович, я просто немного пофантазировал, — Гусман возвратился на свое место и сел за стол. — Я ведь еще ничего не предложил, а изложил один из возможных вариантов, который обеспечит вам стопроцентную победу на выборах. Но раз вы такой эмоциональный, впечатлительный, ранимый, то, думаю, вам лучше подобрать себе более профессиональную команду. Рад был сотрудничать с вами, Максим Петрович. Для меня лично это большая честь. И считайте, что я вам ничего не говорил.

— Погоди, погоди, — Лубянский подошел к Илье и положил ему руки на плечи, удерживая за столом. — Ты, паренек, не только башковитый и все такое прочее, но и обидчивый. А сам ведь меня только что учил эмоции свои сдерживать. Ты изложил, мы послушали. Вот и славно. Я себе это все представил — и жутко на душе стало. Представляю, что будет со Смагиным. Теперь надо подумать, насколько все это осуществимо.

— Осуществимо, — ответил Илья, открывая свою папку с бумагами. — Мы продумали все детали, до мелочей. Детское кафе скоро действительно планируют открыть, все будет происходить днем и затянется до позднего вечера, пригласят много детишек из соседнего интерната, там живут в основном сироты. Так что, Максим Петрович, совесть ваша может быть спокойна: плакать за детишками, попавшими в ту мясорубку на дороге, особо будет некому. Но мы выбьем слезу из электората. У нас уже есть журналисты, готовые освещать эту тему, они ждут нашей команды. Лишних свидетелей рядом не будет, мы тоже об этом позаботимся. Только дети, машина, трупы, кровь и журналисты. Скорая помощь, врачи, милиция тоже появятся, но лишь после того, как мы сделаем свое дело, все зафиксируем, чтобы ни у кого не возникло ни малейших подозрений на фальсификацию или провокацию, даже у самого Смагина с его верным псом Владом Чуваловым.

— Кстати, а что это за личность? Вам что-нибудь о нем известно, кроме того, что он является его главным помощником и референтом? Кто этот узкоглазый «друг степей»? Откуда у Смагина к нему такое безграничное доверие?

— Это, скорее, друг снегов, а не степей. Он уроженец северных племен, личность действительно загадочная. Чувалов для Смагина даже больше, чем сын: это неотъемлемая часть самого Смагина. Нам пока не удалось установить, что именно их связало, ведь Смагин взял его под свое покровительство еще с того времени, как этот маленький тунгус переселился из своей юрты в интернат, а уже оттуда — в дом Смагина. Да и не столь уж важно, кто он и откуда. После того, что произойдет, Смагину не поможет никто, а Чувалову останется только одно: паковать чемодан — и ближайшим авиарейсом назад в тундру, к своим соплеменникам. Служить такому хозяину не захочет ни один уважающий себя человек, даже чурка, ни одна дворовая собака.

— Согласен. После такой истории не только голова с плеч полетит, а все: бизнес, доверие, компаньоны, авторитет, власть. Полетит мгновенно и навеки вечные. Свою репутацию он уже никогда не восстановит.

— Это еще не все, Максим Петрович, — Гусман раскрыл еще одну лежавшую перед ним папку. — Мы изложили вам лишь один из вариантов и лишь в отношении одной дочери. А ведь есть еще одна дочка — которая рвется в монастырь и уже проводит там большую часть своего времени. Если вам интересно, у нас есть предложения и относительно ее особы.

— Неужели того, что вы задумали, будет недостаточно? — Лубянский изумленно взглянул на своего аналитика. — Крови, детских трупов, шума вокруг всего этого… Неужели есть необходимость расправиться со Смагиным и через его вторую близняшку?

— Максим Петрович, в вас опять просыпается жалость к сопернику. А это уже опасно для самого вас. Снова напомню вам древнюю мудрость: победителей не судят, а поверженным горе. Смагина необходимо не просто сломить, а сломать — причем раз и навсегда. Иначе он сломает вас. Поэтому никакой жалости к вашему оппоненту, никаких эмоций!

— Ну и..? — Лубянский ждал, какой новый план начнет излагать ему Гусман.

— Мы снова обратились за консультацией к опытным психоаналитикам, психиатрам, которым знакома мотивация поступков людей, желающих оставить мир и уединиться в монастыре — неважно, женщины или мужчины. Монахи и монахини, какими бы аскетами они ни были, остаются все-таки живыми людьми, а значит, ничто человеческое им не чуждо, тем более, когда это не дряхлый старческий организм, а еще молодой, в котором естественные желания не только не угасли, а напротив — дают о себе знать в полный голос. На этом мы и предлагаем возможный вариант относительно второй дочери Смагина — Надежды, которая не хочет продолжить дело родного отца, обзавестись семьей, детьми, что было бы вполне естественным, а стремится к противоестественному — уединиться, скрыться от всех в монастыре. Я не буду излагать богословские вопросы монашества, которые мы тоже тщательно изучили, а позволю себе снова немного пофантазировать.

Представим себе, что в неком монастыре — не столичном, а самом что ни на есть захолустном, поселилась некая молодая особа. Мало кто знает, что она из богатой, состоятельной семьи, очень воспитана, а не какая-то, извините, уличная, безродная шавка, которой жить негде. Никто не может понять — ни родители, ни близкие друзья, зачем она сюда пришла, что ищет, ведь имеет все, о чем только можно мечтать. Ладно, пришла — и пусть пришла.

А в том же монастыре живет еще одна особа: не такая воспитанная, не такая образованная, не такая святая. За плечами — трудное детство и бурная молодость: росла в детдоме, там же узнала, откуда берутся дети и как они делаются. Потом добрые дяди научили ее зарабатывать неплохие деньги, торгуя собственной фигуркой и мордашкой, потом нашли еще несколько таких же смазливых девочек-подростков — и тоже на панель. Дальше сама стала сутенершей, поставщиком живого товара в разные бордели, сауны, на вечеринки, бандитские сходняки. Потом наркотики, валюта и, как закономерный финал, зона. Оттуда — в монастырь. Зачем туда пришла — сама толком не знает. Прослышала как-то о кающейся Магдалине — вот и шевельнулось что-то в сердце. Живет в монастыре, вместе со всеми ходит на службы, вместе со всеми молится, садится за стол, так же со всеми вместе ложится спать и просыпается.

И вот тут включается психологический фактор: вполне естественный, заложенный в каждого из нас природой. Монастырь то женский, ни гостей, ни паломников. А природа не спит, она не просит, а требует: дай, дай, дай! Хочу, хочу, хочу! Кабы не знала, что это такое — одно дело. А коль воспитатель детдома ее однажды «воспитал» и всему научил, дал вкусить, как это все сладко — другое. А тут, откуда ни возьмись, приходит в монастырь юная дева вся из себя. Ну и что с того, что дева? И с ней можно. Это теперь даже модно: мальчики с мальчиками, девочки с девочками. На зоне это вообще вполне нормально, дело знакомое, не впервой.

Зовет «кающаяся Магдалина» к себе в келью юную послушницу: помолиться, духовно пообщаться, да и в коечку ее к себе. Ведь у той девы природа, поди, тоже не камень, тоже своего хочет, ждет и требует. А в келейке-то видеокамеры установлены, за иконами спрятаны, весь этот «молебен» записывают. А потом эту запись — в Интернет, да с соответствующими комментариями: дескать, вот чему в монастырях учат, вот чем там занимаются, вот как грешки свои «замаливают». А что? Эта тема сейчас даже модная. Только и слышишь: то там кто-то из святых отцов «на клубничке» попался, то здесь «голубизной» себя кто-то прославил. И мы маслица в огонь этих скандалов и разоблачений подольем. А в центре скандала у нас будет не кто-то там с улицы, не бывшая сутенерша — с ней и так все ясно, а, казалось бы, такая воспитанная, культурная, такая набожная дочь господина Смагина. Скандал на весь белый свет!

— Ой, как мне опять жалко Степаныча, — рассмеялся Лубянский. — Чем родная дочь занимается!

— Есть еще запасной вариант, — хладнокровно продолжал Гусман. — Он, правда, не такой эротичный, как первый, но воздействие на вашего противника будет еще более ошеломляющим. Его милая девочка отведает монастырских грибочков — и преждевременно отправится туда, о чем так усердно молится и мечтает: на тот свет. Монахи-то — постники, мяса ни-ни, а вот грибочки — за милую душу. Сами собрали, сами посушили, отварили, на стол подали. Ох, не заметили, что среди них был один мутант — на вид как все остальные, только с сильнейшим ядом. То ли сам таким вырос, то ли вырастили его в специальной лаборатории — никто разбираться не будет. Умерла — ну и Царство ей Небесное, земля пухом. Помучилась, правда, перед смертью зело, кричала, просила любящего отца, чтобы тот спас ее от смерти. Да грибочек уж больно ядовитым оказался. Такие грибочки лишь в горах Латинской Америки растут. А как тут оказался? Чудеса. Монахи-то в чудеса разные верят, вот и случилось чудо. Как говорится, по вере их. А Смагину после такой трагедии какие выборы? Одна дочь убийцей несчастных сироток стала, другая лесбиянкой прославилась иль еще хуже — умерла после трапезы. Хоть самому в гроб живьем ложись от всего этого позора и несчастий. Глядишь — и ляжет. Сначала сляжет, а потом и ляжет. Такие стрессы ни одно сердце не выдержит.

— Так что, — у Лубянского от всего услышанного пересохло в горле, — ты предлагаешь обеих сразу?

— Я предлагаю, Максим Петрович, только одно: действовать продуманно, решительно и хитро, отбросив всякие эмоции и жалость к сопернику, — отчеканил Гусман. — А решать вам. И никому больше. Вы — боевой офицер. Заодно давайте прощупаем двух попов, что служат неподалеку: та юная «святоша» к ним имеет большое доверие. Особенно к одному из них, отцом Игорем величают. С ним все время разные приключения случаются, газеты о нем много писали. Мы добавим новых острых ощущений. Копнем, попрессингуем, пугнем: думаю, что этот газетный герой живо расколется, и мы из него вытащим нужную информацию.

— Не боишься, что сам к ним бегать станешь? — подмигнул Смагин. — Бегал по девкам, а побежишь к монашкам. А? Не случится такое? Вот будет сенсация! Вот будет хохма!..

Ангелина

Ангелина появилась среди монастырских послушниц почти в одно время с Надеждой. Что искала ее опустошенная, истерзанная душа, она и сама не знала. Скорее всего, тишины, покоя после всего, что она насмотрелась и как настрадалась за пять лет жизни в неволе. Кто-то посоветовал ей идти в монастырь — и она пришла, не зная, куда и зачем идет, не умея молиться и не имея понятия о монашеской жизни. Но игуменья, сострадая к ней, приняла в число послушниц, дав возможность вкусить этой жизни и примерить черную одежду здешних обитательниц не только к пораженному тяжкими пороками телу, но прежде всего к тяжело больной душе. Ангелина с болью открыла настоятельнице прожитую жизнь, рассказывая обо всех падениях, в которых увязла сама и в которые увлекала многих других. В этой жизни было все: разврат с малолетства, торговля телом, ночные клубы, бордели, сутенерство, пьянство, наркотики… Потом — зона, где все повторилось: разврат с такими же молоденькими зечками, пьянки, «травка».

Жила она в монастыре отчужденно, мало с кем общаясь и ни с кем не откровенничая. Да и саму ее сторонились, зная, из каких мест пришла. Надежда была единственной, кому она время от времени раскрывала все, что тяготило душу. Они жили через стенку и часто ходили друг к дружке перед тем, как отойти ко сну. Надежда видела, что молитва давалась Ангелине тяжело, с большим трудом, через силу.

— Нет, не могу, — она обессиленно опускалась на свою койку, — не могу быть артисткой, как… Не мое это. Не мое. Уйду. Побуду еще — и трону отсюда.

— Куда ты пойдешь? — пыталась успокоить ее Надежда. — Царство Небесное силой берется — так Господь учит. Коль хочешь чего-то добиться в жизни, нужны упорство и труд, а в монастыре и подавно. Мы для того и отрекаемся от всего земного, чтобы сосредоточиться на духовном.

— Вот и сосредотачивайтесь, — устало отвечала Ангелина. — А мне бы, как говорится, день простоять да ночь продержаться. Попроси лучше своего разлюбезного папашу, чтобы помог. Он у тебя, говорят, в больших чинах. Шишка!

— И там люди трудятся, никто без дела не сидит. — Надежде хотелось найти понимание. — Пойдешь туда, а потом бегом оттуда. Тоже скажешь, что не твое. Папа мой не знает ни выходных, ни покоя, ни отдыха…

— То-то он с усталости в еще большие начальники рвется, — отмахивалась Ангелина. — Весь город его портретами обклеен. Видела я таких «уставших», знаю, как они свою усталость снимают. В саунах, отелях, мотелях, борделях. Под армянский коньячок или «Мартини». Сотня «баксов» за сеанс — и твой клиент как огурчик.

— Зачем ты так? Ты не знаешь моего отца, — Надежда обрывала эти разговоры.

— Зато других «папиков» знаю! — Ангелина начинала заводиться. — Знаю, как они любят «клубничку».

— Почему же они тебе не помогут устроить новую жизнь?

— «Иных уж нет, а те далече…» Ты думаешь, моя работа не работой была? Только и слышала: «нетрудовые доходы, нетрудовые доходы…» Попробовали бы разок — тогда узнали бы, какие это «нетрудовые»: почти каждую ночь разных уродов, извращенцев ублажать, а потом кровью отовсюду вытираться. Это ты у нас чистюля, тебе не понять моей жизни. Вовек не понять!

Чувствуя, как в душе Ангелины начинала закипать злоба, Надежда возвращалась в свою келью и становилась на молитву. И пока она молилась, ее подруга все более распалялась ненавистью к своей неустроенной жизни, искалеченной судьбе, неопределенности, к этой монашеской среде, в которой она очутилась, — ко всему, чем жила в прошлом и что окружало ее теперь.

«Святоши, — кипело в ее душе, — думают, что я от удовольствия на панель пошла. С голодухи пошла! В детдоме кроме гнилой картошки ничего не видела. А жрать хотелось. Ничего другого не хотелось: только жрать! А вот нашему воспитателю, этому старому маразматику Осиповичу, другого хотелось. Пригласит к себе в комнатку, угостит килькой в томате, а пока ты макаешь хлеб в консервную банку, он уже тебя не по головке, а по коленкам гладит, кофточку дрожащими ручонками расстегивает. Вы этого ничего не знаете. Почти у каждой — папка, мамка, не как у меня, приблуды подзаборной. Даже не в капусте, а в мусорном ящике нашли, куда мамаша выкинула, не успев абортом от меня избавиться. Теперь-то вам легко учить, поучать, наставлять. Собрались тут святоши… Дурью маются. Папаша миллионер, а она в монастырь. “Мы от всего отказались, чтобы Боженьке служить”. Кому-нибудь другому эти сказки расскажи, а я их наслушалась, насмотрелась. Блажь в голове. Что-то кроме тебя, дурехи, никто не спешит от всего отказаться и рвануть в монашки. Посидишь, поклонники побьешь, да к папаше своему благодетелю убежишь точно так же, как сюда прибежала. Ненавижу этих святош!»

Она все больше и больше тяготилась монастырской жизнью, здешней обстановкой, уставом, требованиями, в то же время не зная, куда себя деть, как определиться дальше. К прежнему «ремеслу» возврата не было, по крайней мере пока: после выхода на свободу находилась под наблюдением органов. Семьи, домашнего очага тоже не было. Ее никто не ждал: ни здесь, в монастыре, ни за его стенами. И когда отчаяние, казалось, полностью захлестнуло душу, к Ангелине приехал неожиданный гость, ее старый знакомый — Илья Гусман.

***

Они познакомились еще задолго до того, как Ангелина оказалась в местах лишения свободы. Молодой Илья тогда только начинал стремительную карьеру менеджера, участвуя в «раскрутке» нескольких торговых компаний в бурлящем бизнесе. Знакомство с Ангелиной — тогда еще молодой длинноногой красавицей — произошло в ночном клубе, где та однажды появилась в сопровождении своего очередного обожателя: жирного, обрюзгшего бизнесмена, ходившего везде и всюду с громилами-охранниками, опасаясь за покушение на свою тушу.

Несколько встреч, что провели после этого Илья и Ангелина, ни к чему их не обязывали. Илья прекрасно видел, что общался с обычной девушкой «по вызову», а та, в свою очередь, тоже понимала, что не могла стать достойной парой этому элегантному парню, вокруг которого крутились красавицы из его общества. Но что-то связало их. Они перезванивались, время от времени проводили вечеринки в уютных ресторанчиках за городом. Даже когда Ангелина отправилась на зону, Илья, всячески опасаясь быть замеченным в связях с продажной девицей, все же старался использовать свои возможности и влияние, чтобы облегчить ее долю как во время следствия, так и после оглашения приговора, умело и тонко подключая к этому влиятельных людей.

Конечно, он знал, что Ангелина должна была выйти на волю. Но когда стало известно, куда она подалась дальше — не к своему «ремеслу», а в монастырь, где жила и трудилась дочка главного конкурента Максима Лубянского, в голове хитрого политтехнолога мгновенно созрела комбинация, как использовать его бывшую подружку для уничтожения Смагина.

— Хочешь, чтобы я снова на киче чалилась? — Ангелина усмехнулась, выслушав план Ильи, когда они вышли немного прогуляться за ворота монастыря.

— Я хочу, чтобы ты, наконец, поумнела и начала новую жизнь — нормальную, человеческую, а не скотскую, как до сих пор, — Илья глубоко затянулся сигаретой.

— Скотскую жизнь ведете вы, и молодых девчонок в это скотство втягиваете. Если бы не наша бедность, не наше положение, что бы вы делали? С кем еще развлекались?

— Вот поэтому я хочу, чтобы ты забыла прежнюю жизнь и начала новую. Тебе сама судьба дает шанс: сделать небольшое дельце, получить хорошее вознаграждение и…

— Получить вознаграждение? Годков, эдак, десять-пятнадцать «строгача» — «Не пропадет наш скорбный труд: лет по пятнадцать нам дадут». Вернее, не нам, а лично мне. Ты, как всегда, сухоньким из воды выкарабкаешься. За такое «дельце», что ты мне предлагаешь, меньше не впаяют.

— Тогда сиди, замаливай старые грехи, пока не набралась новых, — Илья начинал терять терпение. — Наверное, зря тебя побеспокоил. Не подумал как-то, что ты уже святой стала.

— Перестань, — тоже обернувшись по сторонам, Ангелина взяла Илью под руку и они зашли в находящийся рядом лес. — Пойми и ты: идти на такое дело… Смагин из меня не знаю что сделает.

— Смагин из тебя ничего не сделает, потому что сам будет в полном дерьме. В его положении тогда — сиди и хвост не распускай. А чтобы ты не думала, что тебе предлагают какой-то «разводняк», то вот, держи.

И он ей протянул тугой пакет.

— Здесь пять штук «зеленью». Это для начала. Сделаешь все, как надо, получишь столько же. Плюс пару штук за вредность.

И протянул еще один пакетик — поменьше.

— С этим «товаром» будь очень осторожна, ни в коем случае не касайся руками, иначе пойдешь транзитом к праотцам. Высыпешь тихонько в тарелку — и все. Но это лишь на тот случай, если не достаточно будет первого. К тебе придет наша сотрудница под видом знакомой, для отвода глаз поставит свечку, потом установит в твоей комнатке нужную аппаратуру — а там дело за малым: включай и действуй. Не мне тебя учить, как довести девочку до экстаза, чтобы она просила тебя: «Еще! Еще! Еще!»

— Небось и сам не против, — усмехнулась Ангелина.

— Не против. Но только после того, как все сделаешь. Тогда вместе махнем за океан. Глядишь — там и останемся. Мне тоже изрядно надоело на «мешки с деньгами» работать. Хочется свое надежное дельце заиметь. Я кое-что уже наметил, будешь моим компаньоном.

— Хорошо, что не твоей подстилкой, — мрачно отреагировала Ангелина, пряча оба пакета под кофтой. — Тоже надоело быть ею…

***

Прочитав положенное вечернее правило, Надежда тихонько заглянула к Ангелине. Та лежала на своей койке под шерстяным одеялом, свернувшись калачиком. Было заметно, что ей нездоровилось.

— Весна на дворе, а ты закуталась, — чтобы подбодрить подругу, Надежда присела с краю.

— Да, весна на дворе, а мне на такую погоду все кости ломит, «колбасит», сил никаких нет, — буркнула та в ответ из-под одеяла.

. — Вставай, я тебе чаю налью — сразу согреешься, — Надежде стало жалко свою соседку.

— Чай не поможет. Мне бы чего покрепче. Да ты же компанию не составишь, а самой пить, как говорят мудрые люди, лишь здоровье губить. Я на зоне так застудилась, что весна да осень — сплошные муки.

— Правильно твои мудрые люди говорят. У меня самой все тело ломит, каждый суставчик, каждую косточку. Видать, погода переменится. Тучи за речкой так и гуляют, так и гуляют. Вчера лило целый день, и теперь снова непогода заходит.

Ангелина откинула одеяло и внимательно посмотрела на Надежду.

— Так смотришь, как будто первый раз видишь, — смутилась та.

— Не в первый, правда. Да вот каждый раз смотрю на тебя и думаю: кого ты из себя корчишь? Зачем тебе все это? За своим папашей и так в раю живешь. Чего еще ищешь?

Надежда стала серьезной.

— Ты повторяешь слова моего отца. Точь-в-точь. Я могу понять, почему мне это говорит отец. Но почему говоришь ты? Ведь ты тоже зачем-то пришла сюда.

— Вот именно: «зачем-то». А зачем — и сама не знаю. Иногда мне кажется, что не я сюда пришла, а меня кто-то привел. Только не пойму, для чего.

— А мне не кажется, — уверенно ответила Надежда. — Я точно знаю, Кто меня привел сюда. Бог. Служить Ему.

Ангелина хотела возразить, но не стала.

«Сейчас мы узнаем, кому ты хочешь служить», — злобно подумала она.

— Чтобы служить Богу, говоришь? Так давай я полечу твои молодые косточки, чтобы служила еще лучше. А то сделаешь поклончик — а тебя в поясницу стрельнет, не скоро поднимешься. Будешь тогда долго крючком, вопросительным знаком ходить, пока разогнешься.

— А сама-то? — улыбнулась Надежда. — Сама бубликом свернулась, а меня лечить собираешься?

— Я знала одного тренера по плаванию: он подготовил нескольких чемпионов, мастеров спорта, а сам плавать не умел. Так-то, подруга дней моих суровых. От тебя требуется одно: полное доверие и полный расслабон. Остальное — дело техники. Если бы ты знала, сколько вас прошло через мои руки…

— Так, может, матушкам нашим стареньким поможешь? Все радикулитом страдают.

— Им уже ничто не поможет. Только могила. Самое верное средство от всех болезней.

— Не надо так, — Надежда испуганно посмотрела на Ангелину, почувствовав в ее разговоре что-то недоброе.

Та подошла к двери, закрыла ее на щеколду.

— Мало ли что могут подумать, — она загасила и горящую на столе свечу, оставив лишь огонек лампады перед образами. — Мы ведь с тобой, как говорится, не ради скотского наслаждения, а здоровья для.

Надежде захотелось немедленно уйти отсюда, но Ангелина удержала ее.

— Да не бойся ты. Прям как дикая собачка динго. Полное доверие и расслабуха. Один сеанс — и снова как на свет родилась. Не ты первая и, надеюсь, не последняя. Ложись на мое место. Расслабься.

Ничего вполне не соображая, Надежда механически подчинилась воле Ангелины и легла на койку лицом вниз, не заметив, как та, присев рядом, тихонько включила спрятанную за иконой портативную видеокамеру.

— Вот так, вот так…

Ангелина сделала несколько легких движений ладонями вдоль спины, снимая с нее напряжение. Потом провела еще, еще…

— Так, и еще разочек так…

Надежда и впрямь стала ощущать, что ломота в теле исчезла, а вместо нее появилось тепло. Но тепло было странное, горячее, словно из чьей-то пасти. Ей снова захотелось немедленно встать и уйти, но Ангелина удерживала ее, продолжая водить и водить вдоль спины ладонями, склонившись к ней очень близко, почти прижавшись всем своим телом и шепча в затылок:

— Странно, что эту спинку никто не гладил, не ласкал, не целовал… Сейчас тебе станет еще лучше. Вот только…

Она подняла Надежде кофту, затем задерла халатик, совершенно оголив спину и немного отклонившись при этом в сторону, чтобы не мешать обзору объектива снимавшей все это камеры.

— Какая спинка… Гладенькая, чистенькая, так приятно пахнет мыльцем…

Она безошибочно нашла в области поясницы нужные точки и, надавливая на них — сначала легонько, а потом все сильнее и сильнее, — стала погружать Надежду в сладостное возбуждающее состояние. У Ангелины проснулся азарт настоящей львицы: ей хотелось во что бы то ни стало сломать внутреннее сопротивление Надежды, подчинить ее своей воле, опустить на самое дно, в ту грязь, в которой была сама, утопить в ней. Она хотела сделать с Надеждой то, что без особых усилий делала со многими другими такими же девчонками, пока была и на свободе, и на зоне, вводя их в состояние сладострастного безумия, привязывая к своим ласкам, как к наркотику, от которого уже не было избавления.

— Сейчас, девочка моя, сейчас… Еще чуть-чуть… Помоги мне, расслабься до конца… Мы совершим с тобой полет… очень сладкий… ты узнаешь то, что никогда не знала… тебе понравится… и ты будешь каждый вечер приходить ко мне и просить… и будешь со мной всю ночь… наслаждаться… рядом…

Надежда была уже на грани полной потери контроля над собой, отдаваясь во власть этих охвативших ее пьянящих ласк, скольжений ладоней по спине, сладострастного шепота, не в силах сопротивляться, бороться.

— Господи, помилуй! — она вскрикнула и последним усилием воли выдернула себя из этого состояния, вскочила с койки и, поправляя на ходу задранную одежду, быстро прошла к двери.

— Зачем ты так?.. — прошептала она, еще ошеломленная всем, что сейчас произошло, и еще больше испуганная тем, что могло произойти.

— Зачем ты?.. Я ведь поверила тебе…

И, заплакав, быстро возвратилась к себе.

Ангелина же не испытывала никаких угрызений совести. Напротив, неудача еще больше обозлила ее против Надежды.

— Итак, первый тайм мы уже отыграли, — процедила она сквозь зубы, выключая видеокамеру. — Будем считать, 1:0 в твою пользу. Посмотрим, кто кому забьет следующий гол. Решающий. Игра продолжается.

И, даже не раздевшись, снова зарылась под одеялом, со злостью задув тлеющий огонек лампады у святой иконы.

***

Уже на следующее утро Ангелине представился новый случай отомстить Надежде за свою неудачу. Поскольку была пятница, по уставу монастырская трапеза была очень скромной. На обед приготовили нехитрую похлебку и кашу с грибами, Ангелину же поставили разносить все это в тарелочках на подносах и расставлять на длинном столе, где за трапезой собирались все: и монахини, и послушницы. Каждая из них знала свое место, поэтому никакой суеты не было.

«Ну, вот и все», — Ангелина незаметно подсыпала в тарелочку с кашей содержимое предусмотрительно взятого с собой пакетика и поставила ее на место, где должна была сесть Надежда. Никто из насельниц не догадывался, что произошло в тот вечер. Ангелина тоже не подавала вида, что чувствовала за собой вину, лишь обронив в по л голоса, встретив в коридоре Надежду:

— Прости, ты все не так поняла.

Сестры заходили в трапезную — кто из храма, кто с работ по хозяйству. Ждали игуменью, и когда та тоже зашла в трапезную, все запели уставное «Отче наш». Ангелина все так же продолжала сновать вдоль стола, расставляя тарелочки, графины с широким горлышком, наполненные отваром из монастырских сухофруктов.

— Надежды не видно, — окинув взглядом всех, кто сидел за столом, отметила игуменья. — Ничего не случилось? Где она?

— Сейчас будет, матушка, — ответил кто-то из послушниц. — Побежала к себе таблетку принять. Голова, говорит, разболелась.

— Да и мне бы не мешало, — поморщилась игуменья. — Такое в атмосфере творится, что ни одна здоровая голова не выдержит. Прямо разламывается на части… Сходи, принеси из тумбочки мое лекарство.

Келейница поднялась и, поклонившись, быстро вышла из трапезной.

Почему-то никто не обратил внимания на любимицу матушки Антонии — кошку Марго, которая, как обычно, растянулась на подоконнике и мирно дремала, ожидая, когда ее хозяйка снова пойдет к себе, чтобы там продолжить свою сладкую дрему. Никто не заметил, как она неслышно подошла к столу и запрыгнула туда, где обычно сидела Ангелина. А потом, дотянувшись до стола, передними лапками вдруг опрокинула на пол тарелочку с кашей. И, спрыгнув, сразу убежала из комнаты во двор.

— Ах ты, проказница, — с укоризной покачала головой игуменья, не ожидая такой выходки от своей любимицы. — Что еще за фокусы? Что за чудеса?

Послушница, сидевшая рядом, немедленно собрала с пола остатки еды и переставила тарелочку отсутствовавшей Надежды на место сновавшей еще Ангелины. Возвратившись из кухни, принялась за еду, даже не заметив что ест кашу со смертельным ядом.

— А где? — тихо спросила Ангелина соседку, кивнув туда, где по-прежнему не было Надежды. Но послушница не успела ответить, так как Надежда появилась в дверях трапезной и, попросив прощения у настоятельницы, села за стол. Доев без всякого аппетита суп — головная боль не утихала, она принялась за вновь принесенную ей другой послушницей грибную кашу, запивая ее теплым отваром. Ангелина успела заметить это и теперь сидела в напряжении, ожидая, когда же начнутся первые признаки смертельного отравления Надежды: сильные внутренние боли, судороги, галлюцинации, потеря сознания. Однако та сидела спокойно, ничем не обнаруживая присутствие в своем организме яда.

***

Трапеза закончилась, но все оставались сидеть, слушая, по заведенному в монастыре правилу, духовное наставление одного из святых отцов. Наконец, насельницы поднялись, чтобы совершить благодарение Господу, и тут Ангелина ощутила в себе то, что ожидала от сидевшей недалеко Надежды: нарастающую боль в желудке, переходящую в нестерпимое жжение.

— Матушка, мне… что-то…

Ангелина не договорила и, схватившись за горло, опрометью бросилась к себе, пытаясь на ходу освободить желудок от яда, разливавшегося с каждой секундой по всему телу, сковывая его нарастающими судорогами. Забежав, она упала на койку, взвыв страшным голосом. Потом вскочила и, цепляясь за все, переворачивая стулья, свалилась на пол, истошно крича:

— Будьте вы все прокляты! Все! А ты, Илья, в первую очередь!

Хватаясь за все подряд, Ангелина снова включила скрытую видеокамеру, и та бесстрастно фиксировала последние минуты ее страданий.

Когда в келью вбежала Надежда, Ангелина была почти без сознания. Но, увидев Надежду, начала горячо шептать, обращаясь к ней:

— Если можешь — прости… Это я… Это они… Илья Гусман и его люди… Они велели… тебе… эти проклятые грибы… Господь меня наказал… Их тоже накажет… Прости меня, если можешь… Христа ради… за все…

У кого-то из послушниц, прибежавших следом, оказался мобильный телефон. По нему немедленно вызвали неотложку. Но помощь прибыла не скоро: после проливных дождей дорога к монастырю превратилась в сплошное месиво. Да и спешить уже было нечего. Ангелина корчилась в страшных муках, молясь и проклиная одновременно, прося прощения и каясь перед сестрами, обступившими ее со всех сторон и тоже молившимися за то, чтобы Господь смиловался над ее исстрадавшейся душой.

Когда бригада врачей добралась до монастыря, Ангелина лежала уже бездыханная посреди своей кельи. Им осталось лишь констатировать смерть. В углу перед святыми образами теплилась лампадка, монахини тихо молились и плакали. Следом за врачами прибыла и милиция. Они сразу установили личность покойницы и, согласно закону, забрали тело для расследования причин этой внезапной, загадочной смерти. А весь монастырь встал на молитву за душу своей послушницы, которую Господь призвал по Своему непреложному слову: «В чем застану, в том и сужу».

***

Все, что произошло с Надеждой, заставило ее в который раз серьезно задуматься над тем, насколько ее жизнь была монашеской. Стоя перед святыми образами, она просила Бога открыть, вразумить, что из случившегося было ее ошибкой, а что — попущением Божиим, что — личной борьбой с соблазном, личным сопротивлением греху, а что — милостью Божией, спасшей ее от верной смерти. Только сейчас она начинала понимать, насколько опасными были ее «вечеринки» с Ангелиной — казалось бы, совершенно безобидные беседы, разговоры о жизни, духовности. Только теперь она поняла, что пошла на поводу Ангелины, которой молитва была в тягость, поэтому она приглашала к себе Надежду, чтобы хоть как-то, чем-то скоротать долгие вечера, когда все сестры совершали уставное келейное правило. Совершала и Надежда: но после разговоров с соседкой делала все наспех, без должного усердия.

Осмыслив происшедшее, она пришла к игуменье, чтобы исповедать все, в чем ее укоряла совесть.

— Тот, кто решил с помощью Божьей облечься в ангельский образ, должен быть к себе чрезвычайно внимательным, — снова наставляла матушка Антония, выслушав исповедь своей послушницы. — Ангелы созданы таковыми — бестелесными, потому пребывают в чистоте без труда, по своему естеству. Монах же стремится к ангелоподобной жизни, поэтому совершает восхождение выше человеческого естества. Но на этом пути он не только обращает свою жизнь в другое русло, но и ведет ожесточенную борьбу со страшными демонами, которые скрежещут зубами от злобы против такого стремления, делают все для того, чтобы любыми способами совратить истинную невесту Христову с избранного пути, завлечь туда, где торжествует скотство и скотское наслаждение плоти. Если замужняя женщина избегает многих опасностей в супружеском союзе, как в тихой пристани во время бури, то дева выходит в открытое море, презрев шторм и бурю, чтобы там, среди бушующих волн, крепко вцепившись в штурвал своей души, сразиться с озверевшими волнами собственной плоти, призывая на помощь имя Иисусово. Дьявол, плоть и оставленный мир — вот с чем сражается тот, кто хочет облечься во славу нашего Искупителя и Спасителя.

Если дочери покидают своих любимых родителей, дорогих сердцу людей и через брак прилепляются к супругу тленному, то черница обручается с Женихом Нетленным — Христом, оставляя все ради любви к Нему. Оба пути — жизнь в браке и жизнь безбрачная Христа ради — нелегки. В обычных браках мы видим, как женщина становятся образцом терпения скорбей, неизбежных тягот и теснот совместной жизни, терпя немощи своего супруга, его страсти, привычки, а нередко — поношения, унижения, даже побои, заботясь о воспитании детей.

Какого же мы достойны осуждения, если еще в большей степени, чем замужняя женщина, не покажем стремления сохранить себя в чистоте, верности, смирении и покорности в духовном браке с Самим Христом! Девство как раз и есть подобие ангельскому образу жизни. И Спаситель наш Иисус Христос, и Его Пречистая Матерь были безбрачными девственниками. Такими же чистыми были наши прародители, и лишь после грехопадения стали семейными. Отсюда вывод: девство было изначально узаконено Богом, брак же стал последствием нарушения данного Богом запрета, поэтому все, кто хочет достичь совершенства, которой обладали первозданные, обязаны жить в чистоте и девстве. Это величайшее дерзновение перед Богом, и тот, кто сохранит себя в чистоте, получит награду выше совершивших многие другие подвиги.

Девство вообще является общим достоинством как душ, посвятивших себя Богу, так и Ангелов света. Дьявол люто ненавидит именно девство, будучи сам нечистым и врагом нашего Спасителя. Потому-то он и старается посеять нечистые, постыдные помыслы, чтобы благолепие было осквернено и лишилось ангельского сияния. А чтобы достичь совершенной чистоты, как раз монаху и необходимы воздержание, пост, бдение, отречение от всего мирского. Без чистоты Бог останется закрытым для нас, а ничто нечистое, как сказано, в Царство Божие не войдет.

— Безделье монаха — главное его несчастье, — продолжала наставлять игуменья. — Неважно, чем оно по рождено: усталостью от выполнения послушания, телесной немощью, болезнью, душевным расслаблением. Если монах сложил руки и не знает, чем себя занять — жди беды. Ты ее как раз и дождалась. Богомудрые старцы наставляют нас, учат, что вечность покупается минутами. Только минутами чего? Молитвы, труда, послушания, но не минутами безделья. А у тебя это были не минуты, а часы, целые вечера. Тратить драгоценное время, отпущенное для спасения души, на пустые разговоры, разменивать на болтовню… И для этого ты пришла в монастырь? Сиди уж лучше дома и упражняйся в своем красноречии там. Здесь же Бог и весь мир ждут от тебя молитву.

Игуменья вела с Надеждой разговор строгий, не желая оправдывать ее неопытность.

— А за то, что позволила оголить свое тело, прикоснуться к нему с лаской — пусть даже, как ты говоришь, в целях массажа, — ты достойна самого сурового наказания. Господь милостив, Он пощадил, защитил тебя. Но бойся гнева Господнего! Мы даем Ему, Спасителю нашему, обет верности — верности во всем. Храни тебя Бог, чтоб не нарушить этот обет даже «в лечебных целях».

Надежда стояла перед настоятельницей, в глубоком смирении и сокрушении духа опустив голову, не смея возразить или оправдаться.

— Что ж, а раз у тебя остается так много свободного времени, долго не можешь уснуть, находишь время ходить по вечеринкам, помоги-ка тогда тем нашим сестрам, которые ночью читают Псалтырь. Потрудись во славу Божию и там. Чтение Псалтыри ночью зело полезно для души. Псалтырь тебя многому вразумит. А коль и впредь будешь относиться к жизни так легкомысленно, она тебя вразумит по-своему.

…Провал намеченного плана вызвал бурю гнева в штабе Лубянского. Технологи во главе с Ильей Гусманом пытались выкрутиться из неловкого положения, сами не в силах понять, как все могло так нелепо случиться.

— Теперь к кому будете обращаться за консультацией? — швырнув пиджак в сторону, Максим Петрович подошел вплотную к Илье. — К психологам обращались, парапсихологам и экстрасенсам тоже. Теперь к кому? К инопланетянам? Ведьмам? Теням забытых предков?

— Максим Петрович, мы пытаемся во всем разобраться, — Гусман старался держать себя в руках, но волнение захлестывало его.

— Пытаетесь? Разобраться? — еще больше взорвался Лубянский, готовый разорвать своего главного помощника. — Пока вы пытаетесь что-то пытаться, другие работают и обошли нас по всем позициям. Обошли без всяких попыток и консультаций!

— Максим Петрович, — вступился за растерявшегося Гусмана другой политтехнолог, с мнением которого тоже считались, — есть вещи, не зависящие ни от нас, ни от вас, ни от кого. Они происходят — и все. Как падение метеорита.

— Или как высадка инопланетян, — съязвил Лубянский. — Я же говорю, вам только к ним осталось обратиться за помощью. Может, у них ума наберетесь.

— Максим Петрович, у нас есть еще план. Мы его реализуем, — Гусман взял себя в руки. — Этот вариант беспроигрышный. Продумано все до мелочей.

— Вы меня убеждали в том же самом, когда предлагали первый план. Тоже говорили, что все продумано, просчитано. И что теперь? Вы хоть газеты читаете? Телевизор смотрите? Да теперь там загадочная смерть той монашки — топ-тема. Город ложится спать и просыпается с одной мыслью: кто убил бедную монашенку и кто ответит за эту смерть? Вот что вы наделали! Хотели, как лучше, а вышло, как всегда. Через одно место вышло! Эффект с точностью до наоборот! Если докопаются, чьих это рук дело, тогда тебе, Гусман, только петлю на шею. И обязательно из парашютной стропы. Потому что обычная веревка столько дерьма, как в тебе, не выдержит. Оборвется!

— Не докопаются, — буркнул Гусман. — Наш источник сообщил, что причина смерти названа — отравление грибами, и монашку завтра-послезавтра похоронят. А мы тем временем реализуем план со второй дочкой Смагина. Любознательная публика сразу переключится на автокатастрофу. Будет примерно такой же эффект, как после хлопка взрывпакета или фейерверка разорвется авиабомба.

Лубянский устало сел в кресло и оглянул своих помощников.

— Говорите, разорвется как авиабомба? Хорошо. Даю вам последний шанс. Если не разорвется, тогда я разорву всех вас. Разорву лично, вот этими руками. А тебя, наш великий выдумщик и комбинатор, — он сверкнул глазами в сторону Гусмана, — вздерну на парашютной стропе. Это для начала всех «удовольствий», которые тебя ожидают. А потом порежу на куски и вышвырну бродячим псам. Слово офицера спецназа. А я словами своими не бросаюсь. Время пошло!

Чурка

Выкван обдумывал разные варианты, чтобы помочь Смагину вызволить его дочь из-под монастырского влияния, под которое она якобы попала. Ему было понятно беспокойное состояние своего шефа: никто из детей таких влиятельных особ не страдал теми идеями, которые выталкивали Надежду из высших кругов окружавшего ее семью светского общества в дремучий лес, к монашкам, в их кельи с холодными ободранными стенами, полуголодным существованием и головой, замороченной бесконечными молитвами, службами, послушаниями. Понимал Выкван и то, что для оппонентов Смагина сам факт, что его родная дочь собралась в монастырь, был бы настоящей находкой, поводом для публичных насмешек, поддевок, которые еще больше взвинтят атмосферу соперничества, заполнят ее «черным» пиаром. Наведя кое-какие справки, он позвонил одному из своих проверенных знакомых, предоставлявших криминальные услуги для выбивания долгов, шантажа и запугивания конкурентов по бизнесу.

— Куда, говоришь, смотаться? В Погост? — удивился тот. — Так там, вроде, все тип-топ, никаких проблем. Или кто-то уже хвост поднял?

— Никто ничего не поднял. Направь толкового человечка к чурке, который в тех краях недавно обосновался фермером.

— Что, борзеть стал? Они, Влад, все такие: понаехали, а теперь права свои качают. И попробуй тронь, попробуй что скажи — тебя же и обвинят в разжигании межнациональной розни. Будь моя воля, я бы всем этим черно…

— Слушай, что я говорю! — прервал его Выкван. — .Отправь своего человека — только не громилу или мордоворота, а толкового бойца — пусть встретится с тем кавказцем, прощупает его «на вшивость»: он, как я уточнил, потерял многих родных, остался без дома, вынужден был уехать с родины. Наверняка в нем живут обиды, жажда мести. Вот и нужно направить эту энергию в нужное русло.

— Это куда, Влад? Поконкретнее, пожалуйста.

— Скажу совсем конкретно: неподалеку от него монашки поселились, монастырь хотят строить, а туда рвется… Впрочем, тебе это лишнее знать. Короче, твоя задача: стравить этого кавказца с монашками. Он другой веры, горячий, обиды, жажда мести — на этом и сыграй. Пусть попортит монашкам жизнь, пугнет хорошенько. Будет просить денег — дай, не скупись. Сколько попросит — столько и дай. Сочтемся. Главное, чтобы толк был, результат. Сделайте так, чтобы монашки те, как прибежали в лес, так же резво собрали свои манатки и смылись оттуда. Как в том анекдоте: «Я из лесу вышел — и снова зашел», только наоборот. Шума большого не надо делать, а то налетят и милиция, и корреспонденты, защитники сердобольные. Умно все нужно обтяпать. Поэтому и прошу: направь толкового человечка, а не дровосека и не дятла.

— А у меня за столом как раз такой и сидит. Мухан. Может, помнишь? Он помогал тебе решить вопрос с деревообрабатывающим цехом, когда из соседней области «наехали». Все толково сделал, грамотно и тихо.

— Мухан?.. Много чести для твоих бандитов помнить всех и каждого. Может, вспомнил бы, если бы увидел. Раз уверен, что справится, то пусть едет, не затягивая. Нужно будет пугнуть — пусть пугнет. И передай: все сделать без шума, мордобоев и стрельбы. Возникнут проблемы — с тебя спросим.

— Понял, Мухан? — окончив разговор, спросил знакомый Выквана. — Если провалишь, они спросят с меня, а я тогда — с тебя. По полной. Постарайся не подкачать.

Мухан — парень крепкого телосложения, лет тридцати, «натасканный» бандитскому «ремеслу» в разных криминальных разборках, — на следующий день прыгнул в свой внедорожник и, включив навигацию, отправился в деревню Погост. Въехав туда уже под вечер, он уточнил у местных прохожих, где живет тот самый кавказец.

На подъезде к его дому, стоявшему далеко в стороне от остальных поселений, Мухан достал из тайника пистолет, передернул затвор и, поставив на предохранитель, спрятал сзади под курткой за пояс.

— Береженного Бог бережет, — тихо сказал он, подруливая к широким деревянным воротам.

Остановившись, несколько раз посигналил, ожидая появления кого-нибудь из хозяев. Почти сразу появился курчавый мальчик.

— Эй, чурка, кто-нибудь из старших есть? — спросил Мухан, приоткрыв окно.

Тот в ответ кивнул головой и скрылся. Вместо него через минуту появился сам хозяин, державший здесь фермерское хозяйство, — Саид.

— По-вашему не умею здороваться, — Мухан вышел из машины и щелкнул сигнализацией.

— А ты по-своему, я пойму, — спокойно сказал Саид.

— Глянь, какой понятливый чурка! — рассмеялся Мухан. — Тогда держи «кардан».

И протянул ему руку.

Тот ответил рукопожатием и вопросительно посмотрел, ожидая продолжения разговора.

— Слушай сюда, — бесцеремонно начал Мухан. — К тебе небольшое дельце есть. Как говорится, непыльное, но денежное. Перетереть бы эту темку, а?

— Проходи в дом, гостем будешь, — Саид открыл калитку, приглашая Мухана.

— В дом? — тот не хотел, чтобы их разговор слышали другие. — Может, посидим во дворе где-нибудь? Я не слишком надолго. Найдем общий язык, обо всем договоримся, ударим по рукам — и я ходу назад.

— Договоримся? — Саид посмотрел на гостя. — Это, брат, смотря о чем.

— Да ты не бойся! — хлопнул его по плечу Мухан. — О чем могут договориться два нормальных мужика? Конечно, о бабках! Не о бабах, а о бабках. О деньгах! Понятно говорю?

— Пока не очень.

— Эх ты, настоящий чурка! Тебе что, деньги разве не нужны?

— Деньги всем нужны. На то и деньги. Да только они разные бывают.

— О, это уже другой базар! — Мухан снова похлопал Саида. — Мы будем говорить с тобой о больших деньгах. Очень больших! Тебе такие в твоем «чуркестане» и не снились.

— Большие деньги тоже разные бывают. Как и небольшие. Есть честные, а есть грязные, — Саид охладил задор Мухана.

— Не бойся, никому не придется горлянку кинжалом резать. И воровать тоже. Поможешь одному уважаемому человеку, а мы тебя за это щедро наградим. Денег дадим столько, что скоро забудешь, как в этом дерьме возился. Фу, какое тут вонище!

— Это не вонище, брат, — опять осадил его веселье Саид. — Так земля пахнет, на которой ты живешь.

Овцы так пахнут, кони, которые тоже от нее питаются. Земля — наша общая кормилица. В нее же все и уйдем, когда придет время.

— «Помирать нам рановато», — так любил петь мой покойный дед. Не спеши. Получишь свои бабки — захочется жить-поживать, да добра наживать. Хотя, смотрю, ты и так неплохо обосновался. Ну что, приглашай, куда сесть, да давай толковать.

***

Они сели за столик под навесом в глубине двора. Дом, где жило все семейство кавказца, был прямо напротив, а в сторонке стояли два больших сарая, где содержались овцы, козы, две дойные коровы и кони.

К ним подошла женщина с темным платком на голове и, не проронив ни слова, ни на кого не взглянув, молча поставила поднос с угощениями: глиняный кувшин, бутылку дорогого коньяка, тарелки, накрытые чистым домашним полотенцем. И сразу ушла: так же молча, ни на кого не взглянув.

— Кто это? — удивленно кивнул в ее сторону Мухан.

— Мадина.

— Вижу, что не Иванова Марья Ивановна. Баба твоя, что ли? Или сестра?

Саид отрицательно мотнул головой.

— Ага, понял! «Телка» из твоего гарема?

Тот мотнул снова и добавил:

— Телки у меня вон в том сарае. Две.

— Да кто же, в конце-концов? Заложница? Рабыня?

— Нет, родная жена. Хозяйка дома. Мать моих пятерых детей.

— Я же говорю: твоя баба.

— А я говорю: моя жена, хозяйка, мать моих детей, — тихо, но твердо возразил Саид.

Мухан хотел сказать еще что-то, но в это время к ним из дома вышел мальчик и вынес аккуратно разложенные на отдельной тарелочке лепешки, от которых еще шел запах духовки или печи, где они только что лежали. Вежливо поздоровавшись с гостем, он тоже ушел.

— А это кто? — хохотнул Мухан. — Пацан твой? Маленький чурка?

Саид ничего не ответил, даже не взглянул на гостя.

— Слуга, да? Или как там по вашим законам?

— По нашим законам это мой сын, законный наследник. А как по вашим — не знаю. Я здесь чужак. Чурка. Мы тут все чурки: и большие, и маленькие.

— Да ладно, не обижайся ты… — Мухан перешел на примирительный тон. — А что это за такая ваша басурманская вера?

— Долго рассказывать, — уклонился от разговора Саид.

— Обрезанный, что ли? — осклабился Мухан.

— Как и все мои предки.

— Как же вы… это… детей делаете?

— Веками проверенным способом. Как все нормальные люди. Лучше ешь. Уже прохладно, стынет быстро, а холодная лепешка — она…

— Какой гостеприимный, — перебил Мухан. — А вдруг я пришел сюда, чтобы тебя грохнуть? Не боишься?

Саид опять мотнул головой, не проронив ни слова и подвигая тарелку ближе гостю.

— А чего так? Бесстрашный, что ли? Или глупый? Я ведь не шучу.

И он вытащил из-за спины спрятанный там боевой пистолет «Стечкин».

— Грохну…

— Это как Всевышний решит, — на лице Саида не дрогнул ни один мускул. — Ты все-таки поешь. Поедешь назад сам или тебя другие повезут — дорога неблизкая. Подкрепись.

Мухан опешил.

— Не, слушай, я ведь не шучу: грохну. Неужели не страшно?..

Саид подал нарезанный хлеб.

— Угощайся, брат, угощайся, это наши национальные лепешки. Ты таких, наверное, не ел. Они из кукурузной муки, очень вкусные.

Тот механически взял одну и надкусил.

— Скажи честно: почему тебе не страшно?

И передернул затвор пистолета, направив ствол прямо в грудь Саиду.

— Потому что меня уже «грохали». Вернее, хотели, да Всевышний не дал.

— Кто же это? Где? За что?

— Такие же, как ты: с оружием в руках и крестами на шее. Когда пришли на мою землю, в мой дом. Сначала «градом» все вокруг перепахали, дома сравняли с землей, а потом вошли добивать тех, кто жив остался. Зачем — спроси у них. Они у вас в героях ходят.

— Ага, понятно… — Мухан снова надкусил солоноватую лепешку, с трудом соображая все. — В смысле, когда…

— Да-да, брат, именно в этом смысле. Именно тогда. Именно там.

И пристально посмотрел Мухану в глаза. Тот презрительно ухмыльнулся:

— Что же ты не мстишь им? Очко играет?

— За нас отомстит Всевышний, потому что вся правда у Него, а настоящий воин сражается, когда все на равных.

— Это как?

— Так: у тебя кинжал — у меня кинжал, у тебя винтовка — у меня винтовка. Это на равных.

Мухан снова ухмыльнулся:

— А когда я со стволом, а ты с лепешкой — это как? На равных?

Саид спокойно улыбнулся:

— Да, брат, сейчас мы на равных. Ты угощайся, угощайся, все свежее…

— Какое же это равенство и братство? — Мухан кивнул на нацеленный в грудь Саиду пистолет, на что тот в ответ легким кивком указал куда-то вправо.

Мухан осторожно посмотрел туда и обомлел: из окошка сарайчика, где мирно блеяли овечки, прямо на него смотрел ствол винтовки.

— Это мой младший брат, приехал помочь по хозяйству. Заодно охраняет овец от волков: зачастили что-то, почуяли добычу, каждую ночь вокруг стаями ходят.

— Младший брат… — тихо повторил Мухан и судорожно закашлялся. — Значит, пока мы тут… он все это время держал меня на мушке?

— Зачем все время? Как только ты вытащил свой ствол и нацелил мне в грудь, он прицелился тебе в голову. Я же говорю: сейчас мы на равных. Хочешь войны — давай воевать, как настоящие мужчины. Ствол на ствол. Не хочешь так — можешь сам выбирать оружие.

Мухан поставил пистолет на предохранитель и спрятал за пояс. Он не мог прийти в себя. Поняв его состояние, Саид подвинул глиняный кувшин:

— Свежий кумыс, очень полезный для здоровья напиток.

Но Мухан отвинтил крышку стоявшего перед ним коньяка и плеснул в стакан:

— Я уж лучше вот этого… Тоже не повредит. Может, составишь компанию? По чуть-чуть?

Саид отрицательно покачал головой.

— Что, здоровье не позволяет?

— Нет, наша вера.

Мухан усмехнулся:

— А наша вера все разрешает. Потом пришел к попу, тот простил — и гуляй снова.

Саид не поддержал этой шутки, оставшись серьезным.

— Ваша вера тоже не разрешает так жить.

Мухан откинулся на спинку стула и расхохотался:

— Да ты чурка, басурманин! Откуда знаешь про нашу веру?

— Я знаю людей, которые живут в вашей вере. Они другие, не такие, как ты.

— Ишь ты! Других он знает… — надменная улыбочка сошла с лица Мухана. — В чем же они «другие»?

— Они под Богом живут, а ты — нет. Они Его знают, Он — их, а ты сам себе бог, раз так легко можешь убить человека.

— Ишь ты… — Мухан даже не знал, чем возразить этому кавказцу.

Выпив свой коньяк одним глотком, он сразу налил себе еще полстакана.

— Смотри, не опьяней. Закусывай лучше: сыр, лепешки, сметана — все свежее. Хочешь, мяса пожарю? Только сегодня освежевали барашка. Любишь баранину?

— Терпеть не могу… — поморщился Мухан, уже не зная, как себя вести в этой ситуации, о чем говорить дальше. Он снова покосился в ту сторону, откуда доносилось блеяние. Ствола винтовки уже не было видно.

— А ты, смотрю, не из робкого десятка, — он понемногу начинал приходить в чувство.

— У меня весь род такой, — невозмутимо ответил Саид, наливая себе кумыс. — Мой прадед был дорогим гостем аж у самого Слепцова…

— Какого такого Слепцова? — быстро переспросил Мухан. — Васьки, который в городской администрации годами штаны протирает?

— Нет, который генералом был, на Кавказе служил. И не Васька, а Николай Павлович Слепцов. Среди казаков у прадеда тоже кунаки были. Когда он погиб, они для его семьи собрали деньги. Большую сумму по тем временам.

Мухан рассмеялся:

— Вот это, я понимаю, война! Сначала убили, а потом «бабки» собрали и вдове передали.

— Войны разные бывают. Они всегда были и, наверное, еще долго будут, пока люди живут. Но войны есть справедливые, а есть грязные. Есть неизбежные, а есть позорные. Смотря по тому, кто начинает, кто нападает, кто защищается и кто в чей дом непрошенным гостем лезет. И те, кто там воюет, тоже разные: есть настоящие герои, а есть настоящие убийцы…

Мухан посидел, выпив еще немного и думая над сказанными словами. Он понимал, что разговора, ради которого приехал сюда: подбить этого кавказца проявить свой горячий темперамент в отношении монахинь, сыграть на чувствах мести, распалить вражду к иноверцам — не получится.

— Какой-то ты весь… правильный, — пожал он плечами, тупо уставившись на стоящую перед ним тарелку с кукурузными лепешками. — Только не пойму, чего забыл здесь? Чего не едешь к своим: в свою деревню, или как там это у вас называется…

— Нет ее. Я же говорю: все перепахали «градом». Правда, теперь отстроили, но я не хочу жить там, где нет ни дома, ни могил моих предков. Пока обосновался здесь, а как будет дальше — на все воля Всевышнего.

Мухан усмехнулся:

— Принимал бы тогда нашу веру, раз тут решил жить. Как там в пословице: «С волками жить — по-волчьи выть». Или не прав?

— А ты сам какой веры? — спокойно взглянул на него Саид.

— Как это какой? Крещеной, конечно.

— Молитвы знаешь? Молишься? У разу, то есть пост, держишь?

— Ты что, кумыса своего напился? Зачем это мне нужно: и молитвы, и посты? Скажи еще, чтобы в монастырь шел!

— Нет, в монастырь тебе идти никак не скажу. А вот кое-что другое могу.

— Ну, давай, валяй.

— Сними крест, что у тебя висит на шее. Не позорь своего Бога. Не позорь веры своих предков. Сними — и живи, как хочешь. Пока ты занимаешься такими делами, Бог тебе не нужен.

Мухан встал, оторопело посмотрел на Саида, а потом схватил его за грудки:

— Чурка, ты что, угрожаешь мне?

— Нет, — спокойно ответил тот. — Просто прошу, как брата: сними.

— Не понял… Хочешь обратить меня в свою басурманскую веру? Своим «братом» решил сделать?

— В нашей вере тебе тоже не будет места, — Саид резко освободился от схвативших его рук Мухана. — Ни в какой, где верят во Всевышнего Творца: пусть по-разному, но верят, молятся Ему.

— Ты это… осторожней… А то не посмотрю, что… Грохну, не отходя от кассы.

И потянулся снова за «Стечкиным».

— Это как Всевышний решит, — спокойно отреагировал Саид. — Ты, вроде, по какому-то делу приехал. Давай о нем и поговорим.

— Уже поговорили, — буркнул Мухан, собираясь покинуть двор.

Саид учтиво проводил гостя. Следом вышла жена, молча передав Му хану полиэтиленовый пакет.

— Здесь тебе на дорогу и дома покушать: лепешки, сыр, сметана, свежее мясо, хоть и не любишь баранину. Кумыс тоже положили: попьешь, полезно. Ты за своим здоровьем совсем не следишь, болеть будешь. Возьми: это от души. Может, еще в чем нужда есть? Говори, не стесняйся, ты ведь зачем-то приехал.

— Зачем-то… Забыл, зачем.

Он вдруг обнял Саида:

— Слушай, скажи честно, как вы умеете такой порядок держать? Жена поперек мужа слова не скажет, дети старших уважают, здороваются, и сам ты весь какой-то не такой, как здешняя публика: не пьешь, на чужих баб, наверное, не засматриваешься…

— Зачем на них засматриваться? — улыбнулся Саид. — У меня своя есть. Пить вера не позволяет, и потом каждый день трудиться нужно, некогда в рюмку заглядывать. А ты зачем пьешь?

— Не пью, а употребляю. Когда для аппетита, когда для разговора, когда от нечего делать.

— Вот-вот, я и говорю: был бы занят настоящим мужским делом — пить некогда. Куришь?

— Не то, чтобы очень, но пачку в день — железно.

— Жена, дети есть?

— Живу с одной «телкой», от нее пацана имею, шалопаем растет.

— А кем же ты хочешь, чтобы он вырос?

— Нормальным человеком.

— Тогда самому нужно быть нормальным. Хотя бы чуть-чуть. Жить не с «телкой», а с женой, считать ее не скотиной, а матерью твоего родного сына. И перед сыном нужно вести себя очень достойно, как подобает настоящему мужчине. Ты же, наверное, и при нем пьешь, куришь?

— А что тут такого? Все так…

— И слова грязные при нем говоришь?

— Как и все…

— А ты стань, не как все! Будь мужчиной, отцом, мужем. Сыном хорошим будь, если родители твои живы. Братом верным будь, если братьев и сестер имеешь. О Всевышнем помни, Его уважай, держи в своей памяти, когда другие тебя будут толкать на что-то плохое.

Мухан уже сел в машину и включил мотор, как снова подошел к Саиду:

— Слушай, а если бы я тебя правда грохнул со своего ствола?

— Не успел бы, — все так же спокойно ответил Саид.

— Хорошо. Тогда допустим, что не я тебя, а ты меня. Что бы ты сказал ментам? Как бы все объяснил им? Их ведь сюда знаешь сколько бы понаехало, узнай они о стрельбе? Или тоже стал бы рассказывать им сказки о своем прадедушке, который куда-то там ходил в гости, пока его не завалили, а потом не собрали бабки на похороны?

Саид пожал плечами и, крикнув что-то на своем гортанном языке во двор, протянул Мухану маленький пакетик.

— Что это? — не понял тот.

— Здесь то, что я показал бы милиции. Без всяких объяснений. А они пусть разбираются, кто первым вытащил ствол. Вон там, — он указал под крышу навеса, где они сидели, — стоит камера видеонаблюдения. Прости, но люди к нам приходят разные. А нас жизнь научила быть осторожными. Сам говоришь: «С волками жить — по волчьи выть». Волк — умное животное. Не только смелое, но и умное, осторожное, с хорошим чутьем на грозящую опасность, засаду. Мы в горах тоже жили рядом с волками. Выть не научились, а всему остальному — да, что и тебе советую. В жизни все может пригодиться. Запись возьми на память о нашем знакомстве. Уничтожь ее сам. Мне она больше не нужна. Да и тебе тоже. Может, останешься, заночуешь? Выпил все-таки…

— Темно уже, я по газам — и дома. Никто не увидит.

— Увидит, — незлобно возразил Саид.

— Говорю, не увидят. Менты по «хазам» давно разбежались, у телека сидят. Кто увидит?

— Всевышний.

— Твой Всевышний в церкви живет и тоже давно спит, пока поп не придет и дверь не откроет, — рассмеялся Мухан.

— — Напрасно смеешься, — Саид не поддержал его юмора. — Всевышний везде и всегда. И видит каждого: тоже везде и всегда. Останься, прошу тебя, как брата. Утром поедешь.

Тот мотнул головой и захлопнул дверцу. Но Саид опять постучал ему в окошко кабины:

— Знаешь, о чем я подумал? Бросай все и приезжай сюда. Будешь тоже помогать мне с моим младшим братом. Работы здесь много: пасти овец, ухаживать за ними, охранять от волков, стричь… Приезжай, не пожалеешь. Бросай то, чем занимаешься сейчас. Ты хороший парень, но в плохие дела впутался. Поверь мне: добром они не кончаются.

— То есть, хочешь, чтобы я стал у тебя пастухом?

— Для начала. А дальше будешь учиться нашему труду. Приезжай.

Мухан пожал ему руку и впервые за всю их встречу дружески улыбнулся:

— Спасибо тебе. Подумаю. Может, действительно, брошу все и приеду. Ты тоже не забывай. Будут проблемы — звони, выручим.

И протянул ему визитку со своим телефоном.

«Вот тебе и чурка, — думал Мухан, выехав на асфальт. — Еще нужно разобраться, кто чурки больше: мы или они…»

Приехав домой, он выложил на стол содержимое пакета и перед тем, как лечь спать, приготовился перекусить. Налил в бокал свой любимый коньяк и уже почти пригубил, но вдруг остановился и выплеснул в посудную раковину. Потом уже в чашку налил кумыс и осторожно сделал маленький глоток, знакомясь с неведомым доселе напитком.

— А что? Очень даже ничего! — удовлетворенно хмыкнул и допил остаток.

— Где это тебя таким квасом угостили? — жена подсела рядом и тоже пригубила.

— Не квасом, а кумысом. В гостях у настоящего горца был.

— Сегодня у горца, а завтра к кому? На очередную свою бандитскую разборку?

— А что у нас завтра? Какой день?

— Выходной. Воскресенье. Да у вас выходных не бывает.

Мухан выпил кумыс и тыльной стороной ладони вытер губы.

— Говоришь, воскресенье? Тогда всем объявляю выходной и пойдем в церковь.

Жена изумленно вскинула на него глаза:

— Куда-куда? В церковь?!

— А куда же еще? — Мухан обнял ее и поцеловал. — Раз не на разборки, то в церковь. Все вместе пойдем, позвони матери, чтобы тоже была.

Жена взяла пустую бутылку из-под кумыса и внимательно посмотрела на нее.

— Там, случаем, ничего не было, кроме молока? Может, подсыпали чего-нибудь?.. Ни разу о церкви не заикался даже, а тут вдруг потянуло…

— Надо ведь когда-то новую жизнь начинать! — он снова обнял жену, успокаивая ее. — Не ходить же всю жизнь до глубокой старости в бандитах! Что сынок наш подумает? Люди начинают новую жизнь обычно с понедельника, а мы тянуть не станем: прямо с завтрашнего дня, с воскресенья, и начнем.

— Тебе, может, нездоровится? Или в дороге что приключилось?

— Да, приключилось… Кое-что…

«Представляю, какой будет шум, когда узнают, что я ушел в пастухи, — усмехнулся он уже про себя, вспомнив последние слова Саида. — Бросил все дела, разборки, «стрелки» — и ушел пасти овец».

Уже засыпая, опять подумал:

«Неплохой он все-таки мужик. Надежный. Вот тебе и чурка…»

Будем молиться

Выкван возвратился после долгого пребывания в тайном месте своего дома — той самой комнатке, куда войти имел право лишь он, чтобы там, в полном уединении и тишине, перед зажженными свечами и жертвенным огнем в центре, начать общение с таинственными духами, которые были покровителями его племени. Языки пламени извивались и рвались вверх — к тем силам, к которым он воздел руки, соединяясь с ними в древнем магическом обряде заклинания. Его дух в минуты наивысшего духовного напряжения соединялся с духами предков, которые открывали ему тайны грядущих событий.

Теперь они вещали скорую беду. Выкван знал, откуда она исходит: от Веры. Но не знал, как предотвратить ее. Сейчас эта беда представлялась ему неотвратимой, как рок, заложенный самой судьбой. Зная строптивый характер Веры, зная, что она не любит, даже ненавидит его, Выкван думал, как объяснить все Смагину.

— Хозяин, Веру необходимо остановить от рокового шага, — Выкван сидел со Смагиным вдвоем в его рабочем кабинете. — Сделать это под силу только вам, Павел Степанович. Я бессилен.

— Остановить Веру? — рассмеялся Смагин. — Мне, наверное, под силу остановить ядерный реактор во время взрыва, но не Веру. Нет уж, уволь, предоставляю это почетное право тебе.

— Я не всесилен, хозяин, — Выкван не отреагировал на шутку. — Веру ожидает беда. Большая беда. А через нее эта беда войдет в ваш дом. Вам лично она может стоить будущей карьеры и закончиться полным крахом. Я обязан предупредить вас, хозяин. Как предупреждал всегда, когда готовилась засада. Сейчас охотятся за Верой, но хотят подстрелить вас. Даже не подстрелить, а убить наповал. Одним выстрелом. Главная мишень, цель — не Вера, а вы.

— Ты что, за кабана меня держишь? Или за оленя? — снова хохотнул Павел Степанович. — Какая я мишень?

— Хозяин, все очень серьезно. Вы обязаны силой своей родительской власти, своим авторитетом остановить Веру. Ближайшие дни она должна сидеть дома. Иначе беда будет непоправима.

— Знаешь, голубь, мой родительский авторитет и родительская власть, как говорится, имели место быть, когда она пешком под стол бегала. А теперь она сама себе власть. В кандалы ее заковать? Что предлагаешь?

— Я предлагаю только одно: сделать все возможное и невозможное, чтобы удержать ее дома. Хотя бы ближайшие два-три дня.

— Легко сказать! Легко советовать! — Павел Степанович начал быстро ходить по комнате. — Что ты сделал, чтобы удержать Наденьку? Ты ведь, помнится, что-то рассказывал мне о каких-то червях. Не помню каких: дождевых, навозных, компьютерных. Уверял меня, что твои черви все сделают. И что они сделали? Надя в монастыре, Вера, говоришь, под прицелом, на меня, оказывается, тоже через оптический прицел смотрят. А что ты? Что твоя ферма червей, которых ты разводишь? Где результат? Или червям твоим будет работа, когда меня зароют в землю? С дыркой во лбу. Навылет.

— Павел Степанович, не надо так. Я делаю все, чтобы обезопасить ситуацию. То, что мы знаем о готовящейся против вас провокации, в которой хотят использовать Веру, уже много. Предупрежден — значит, подготовлен.

— «Подготовлен…» — буркнул Смагин. — Спасибо тебе за такую услугу. Скажи лучше, что будем делать?

— Необходимо удержать Веру, — упрямо повторил Выкван. — Это не в моих силах.

— Ну да, не в твоих силах… В силах твоих только червей ковырять. В одном месте…

В это время в комнату вошла Любовь Петровна.

— Вот кто нам поможет! — радостно воскликнул Смагин, обрадовавшись появлению жены. — Любаша моя — единственный человек, кто еще имеет хоть какое-то влияние на наших дочерей. По крайней мере, на Верочку.

И он рассказал ей о том, что встревожило Выквана, тактично покинувшего в это время кабинет своего шефа.

— Не доверять ему нет оснований, — озабоченно стал рассуждать Павел Степанович. — Он мне спасал жизнь, не раз предупреждая о готовящейся опасности. Я не вникаю, откуда у него эта информация, это выше моего ума. Но я полностью доверяю ему. Раз он говорит — значит, давай думать вместе, как остановить Верочку.

Она, сама видишь, дома не сидит, сплошной вихрь с моторчиком. Просто поражаюсь, какие они разные по характеру, темпераменту: одна сидит сиднем в монастыре, другая — извержение вулкана, ничем не укротишь. А укротить нужно, раз Выкван настаивает. Он попусту болтать не станет. Так что давай напрягать фантазию.

— Вместе будем думать — вместе и молиться будем за наших детей, — Любовь Петровна встретила этот настороженный тон своего супруга без паники.

— Молиться? — сразу отреагировал Смагин. — Может, сразу в монастырь уйдем? Коль уж молиться, то на всю катушку. Там уже одна Смагина молится. Небось, забыла, когда последний раз дома была. Замолилась вконец…

— Ничего она не забыла, — Любовь Петровна положила руку мужу на плечо, — у нас хорошие дочери. Одна молится и за себя, и за нас, а за обеих нужно молиться нам. Это самое лучшее, что мы можем сделать. Господь не оставит ни нас, ни их. Будет нужно — Сам и удержит.

— А Выкван настаивает на том, чтобы ее удержали именно мы.

— Ты знаешь, с каким уважением я отношусь к Выквану после всего, что он сделал для тебя, для нас. Но он — не Господь. Ему тоже нужен Бог. Я могу лишь догадываться, кому он молится, от кого получает помощь.

— А вот мне плевать на то, кому он молится, какому богу: кому-то в отдельности или всем богам сразу, — вспылил Смагин. — Плевать! Я сейчас думаю о том, как спасти нашу дочь, раз ей действительно угрожает опасность. Не о своей шкуре думаю, а о дочери. И если ее могут защитить те силы, к которым обращается Выкван, — пусть защищают. Я не буду мешать. И тебя прошу не вмешиваться.

— Так нельзя, Паша, — Любовь Петровна испуганно взглянула на мужа. — Выкван молится, как научен от своего племени и от своей природы. Он, в отличие от нас, еще не познал Истинного Бога. А если и ты Его не познал, то это уже не просто опасно, а страшно. Зная, как ты любишь своих детей, привязан к ним всей душой, еще можно понять, почему ты восстал против родной дочери за то, что она решила посвятить свою жизнь Богу. Но не вздумай против Него восстать, чтобы Он не воздал тебе за такую дерзость. Многие восставали — и все повержены. Все! А Своих детей Господь не бросает в беде. Поэтому нужно молиться Богу Истинному: за детей наших, за себя, за Выквана. Даже за врагов, что задумали злое. Господь не оставит нас. Лишь бы мы сами не отвернулись от Него.

Смагин упал в кресло, обхватив голову.

— Любаша, ты ведь знаешь, как я далек от всего этого. Я не умею ни молиться, ни общаться с Богом так, как это получается у тебя, у Наденьки нашей, у того же Выквана, хоть ты и говоришь, что он молится не нашему Богу.

Любовь Петровна нежно обняла мужа.

— У тебя, Паша, очень доброе и милое сердце. Ты весь в свою покойную маму. Я помню, какой она была милосердной, сострадательной. Ты весь в нее. Я помню, как ты открывал ей душу, всегда советовался с ней, просил помощи. Даже со мной ты не был так откровенен, как со своей мамой… Прости, я вовсе не укоряю тебя.

— Почему ты вдруг вспомнила мою покойную маму? — Павел Степанович, не скрывая удивления, взглянул на Любовь Петровну.

— Вспомнила, потому что хочу помочь тебе открыть Богу душу так же искренне и просто, как ты открывал ее маме. Открой ее, отдай Богу свое сердце — и это будет самой лучшей молитвой.

Смагин ничего не ответил.

— Я расскажу тебе одну очень древнюю мудрую историю, — продолжила тихо Любовь Петровна. — Это не сказка, а быль, которую поведал мне один духовный человек. Когда он был мальчиком, его мать часто посылала давать хлеб приходящим к ним нищим. Однажды какая-то очередная нищенка, приняв кусок хлеба, спросила его:«Ты молишься, дитя мое?»

«Да, конечно, я молюсь с моей матерью».

«Хочешь, я научу тебя молиться, и ты будешь потом благодарен мне всю жизнь?»

И она учила его так: «Когда молишься, разговаривай со Спасителем так, как ты разговариваешь со своей матерью, которую крепко любишь. Рассказывай Ему все свои горести и радости, как рассказываешь их матери, и постепенно Христос станет твоим Другом на всю твою жизнь. Твою мать у тебя однажды заберет могила, а Спаситель останется с тобой навсегда. С Ним ты будешь счастлив и в земной жизни и в будущей».

Потом этот человек говорил, что долго изучал богословие, но лучшего образца и способа молитвы, чем тот, который указала бедная женщина, не встречал.

— Попробуй тоже помолиться так, как ты открывал душу, тревоги, сомнения своей маме, — и Господь тебя услышит, — Любовь Петровна обняла Смагина, понимая его душевное состояние.

Смагин, поцеловав руку жены, усмехнулся:

— Тебя послушать — все так легко и просто. «Возьми и открой». Коль Бог Сам все слышит и знает лучше нас, что кому нужно, в чем наша нужда, то зачем же просить Его, докучать, беспокоить своими просьбами? Ему и без нас хватает забот.

— Чтобы получить твердость духа и полноту веры, что дело совершится по воле Божией. Опытные старцы мудро говорят: «Между сеянием и жатвой должно пройти известное время». Господь в некоторых случаях испытывает нашу веру, чтобы приучить нас к терпению и впоследствии вознаградить за труд и настойчивость в молитве. Ты ведь приучаешь своих подчиненных к терпению, упорству? И сам лентяем никогда не был. Почему же не хочешь проявить терпение в молитве?

— Мудрая ты у меня, Любаша, премудрая, — Смагин поднялся. — Пошли-ка чайку попьем, а то голова ничего не воспринимает. А уж потом помолимся. Не знаю, услышит ли Бог меня, а тебя Он точно услышит, раз ты в Него так искренне веришь.

***

Они спустились вниз и сели за небольшой столик у камина, где обычно чаевничали вдвоем или вместе с дочерьми, когда те были дома.

— Ну что ты так терзаешь свою душу? — Любовь Петровна не могла не заметить душевного волнения на лице мужа. — Успокойся, мы будем молиться — и все образумится.

— Да я о другом задумался, — Смагин сам разлил ароматный чай по маленьким чашечкам.

Любовь Петровна вопросительно посмотрела на него, ожидая продолжения.

— Вот все ты знаешь в духовных вопросах, во всем разбираешься. Помоги мне понять: неужели для того, чтобы жить с Богом, ощущать Его присутствие в своей душе, непременно нужно идти в монастырь? Неужели все, кто не в монастыре, живут неправильно?

— Ты всегда был категоричен. Нет, конечно, не обязательно всем идти в монастырь. Если жить с Богом, то везде можно спасти свою душу — и в монастыре, и в миру. Как везде можно погубить ее. Я, например, чувствую, что монашеская жизнь не для меня, поэтому стараюсь жить своей жизнью. А что касается нашей Наденьки… Ты ведь о ней думаешь? Если честно, мне тоже кое-что непонятно: например, зачем ты решил баллотироваться в мэры? Чего тебе не хватает? Денег? Славы? Почета? Все это ты имеешь сполна. Зачем тебе лишние хлопоты? Почивал бы на лаврах всего, что уже достиг. А достиг ведь немалого.

— И это говорит моя любимая жена? — всплеснул руками Смагин. — Да как ты не поймешь, что в должности мэра я смогу сделать для нашего города еще больше полезного, еще больше добра. Я хочу, чтобы люди ходили по чистым улицам, не боялись гулять по вечерам, чтобы водители не проклинали городскую власть, когда проваливаются в ухабы, чтобы в домах было тепло, уютно, чтобы все мы гордились нашим городом, а не мечтали уехать из него навсегда и подальше. Мое влияние, мои деловые связи — все будет работать для этой цели. Мне лично больше ничего не нужно.

— Тогда почему ты не баллотируешься сразу в губернаторы? Или в президенты? Там ведь возможностей для добрых дел еще больше. Шел бы уж сразу туда.

— Ну, Любань, ты и махнула. Хотя я и так президент. Своей компании. А в президенты страны… Не мой это уровень, голубушка.

Любовь Петровна улыбнулась и подлила чаю.

— Вот видишь? Не твой уровень. Так и в остальной жизни: что ни возьми — везде есть свой уровень, на который способен подняться человек. В духовной жизни тоже. Кто способен быть монахом — идет в монастырь. Быть может, он потом поймет, что ошибся, что это не его уровень — и возвратится в мир. А для кого-то, как для меня, уровень духовной жизни — растить детей, быть верной своему мужу, хорошей хозяйкой, молиться за свою семью, родных и близких. Монастырь — не для меня.

— Успокоила, — Смагин отпил чаю и рассмеялся.

— А то я уж стал подумывать, что и ты решила оставить меня, поселиться в монастыре вместе с Надеждой. Тогда что, и мне в монахи? Хоть подскажи, где можно заказать соответствующую одежду. Рясу, или как там она называется?

— Я знаю, где для тебя заказать хороший костюм, — рассмеялась и Любовь Петровна. — Как-никак новый мэр должен выглядеть безупречно. Завтра поедем и закажем. Ты сейчас совершенно не принадлежишь себе, а когда всех победишь на выборах, свободного времени совсем не останется. Поэтому с твоим новым костюмом позволь решать мне.

— Ты веришь в мою победу, Любань?

— Не сомневаюсь в ней. Раз у тебя такие благородные цели — ты обязательно победишь, и люди будут гордиться таким градоначальником.

— Погоди, но мы ведь так и не решили, что же будем делать с Верой?

— Как это не решили? Решили. Молиться за нее будем. И за тебя тоже. Господь нас не оставит.

Поговорим, поп?

Отец Игорь возвращался с собрания священников, которые регулярно проводил благочинный. Разговор затянулся, и когда он пришел на автостанцию, то последний рейс в его деревню давно ушел. Оставалось только одно: по трассе до поворота, а оттуда часа полтора пешком. Разве что кто-то из знакомых заметит и подвезет. Погода стояла сухая, теплая, поэтому отец Игорь был даже рад возможности размять ноги. Быстро сориентировавшись, он сел в ближайший отправлявшийся со стоянки автобус и уже меньше чем через час шагал в сторону Погоста по пустынной вечерней дороге. Ни встречных, ни попутных машин не было видно.

В кармане куртки он услышал виброзвонок мобильного телефона. Звонил его сосед отец Сергий.

— И что вы там обсуждали, какие новости? — спросил и сразу закашлялся.

— Обсуждали твое поведение, — засмеялся отец Игорь. — Чего не приехал? Или тебе не сообщили?

— Приболел. Такой кашель, что все нутро разрывает. Аж стекла в доме дрожат.

— И где ты так умудрился? Ни сырости, ни холода…

— Видать, на речке. Ходил давеча порыбачить на зорьке, а там туман, вот и поймал себе простуду. Так об чем там разговор шел?

Отец Игорь начал рассказывать, что они обсуждали у благочинного.

— Послушай, — перебил его отец Сергий, — а ты где сейчас? Такое впечатление, что посреди какого-то поля. Слышно, как ветер в трубе воет. Так ты не дома еще?

— Нет. Пока во чистом поле, шагаю себе потихоньку. Ни автобусов, ни такси, ни вообще попуток. Доберусь с Божьей помощью. Так вот…

И он продолжил рассказ о встрече с благочинным.

— Да погоди ты, — остановил его отец Сергий. — Что же ты мне не позвонил? Я бы подбросил тебя с трассы.

— Да хватит о таких пустяках… — отмахнулся отец Игорь.

— Это как раз не пустяки. Лена будет волноваться, да и вообще одному на пустынной дороге… Давай так: ты шагай помаленьку в том же направлении, а я минут через двадцать тебя догоню — и вместе поедем.

— Ага, чтобы к твоему кашлю добавить еще что-нибудь. Нет уж, отец, сиди и лечись. Мне эта прогулка совсем не в тягость. Спаси, Господи, за беспокойство, но давай без этих ненужных жертв и подвигов.

— Да какие жертвы? В машине тепло, там печка. Двадцать минут — и я на месте. Все, конец связи!

И он действительно отключился от разговора.

«Вот упрямец!» — усмехнулся отец Игорь, на самом деле обрадовавшись возможности встретиться со своим соседом, с которым давно уже не виделся. Он глянул на часы, чтобы засечь время, и продолжил идти в сторону Погоста.

Вскоре он увидел сзади свет мощных фар.

«Так быстро?» — удивился отец Игорь, ведь не прошло и десяти минут. Но через мгновение увидел, что это была машина не его собрата, а чужая иномарка темного цвета. Поравнявшись с ним, она резко затормозила.

Заднее окошко чуть опустилось и оттуда послышался хрипловатый прокуренный голос:

— На Погост правильно едем?

Отец Игорь кивнул и для убедительности указал рукой вперед:

— Здесь дорога одна, не заблудитесь. Таким «аппаратом» минут за пятнадцать-двадцать.

— А сам почему пешком топаешь? Не заработал, что ли, на «тачку»?

— Хоть бы на велосипед ума хватило заработать, — рассмеялись внутри машины. — Небось, пропивает все до копейки.

Отец Игорь не стал вступать в разговор и оглянулся назад, не едет ли отец Сергий. Но там было пустынно и темно.

Машина тронулась, но потом опять притормозила.

— Мужик, а ты сам из той деревни? — снова спросил его тот же голос.

Отец Игорь кивнул.

— Значит, наверняка знаешь, как нам найти…

— А чего его искать? — теперь уже открылась передняя дверца, и оттуда вышел настоящий верзила в кожаной куртке, перегородив путь отцу Игорю. — Чего его искать, когда на ловца и зверь бежит.

Он достал из кармана фотографию и при свете дисплея своего мобильника всмотрелся сначала в нее, а потом в лицо отца Игоря.

— Ты, что ли, здешний святой отец?

Отец Игорь не смог сдержать улыбку:

— Святым себя никак не могу назвать, а все остальное — правда. Служу здесь настоятелем.

— Ничего, — осклабился верзила, — мы из тебя сделаем святого… Мученика… Садись в машину.

Еще ничего не понимая, что происходит и кто эти люди, отец Игорь снова глянул в сторону трассы, но там по-прежнему было пусто.

— Меня сейчас товарищ подвезет, он уже выехал, — отец Игорь сделал попытку пойти дальше, но кто-то схватил его сзади за куртку и остановил.

— Мы быстрее довезем, — мрачно процедил здоровяк. — С ветерком. Сел в машину!

И его силой затолкали вовнутрь.

***

Машина быстро набрала скорость. Несколько минут они ехали в полном молчании. Из динамика лилась негромкая ритмичная музыка. Все тот же верзила повернулся к отцу Игорю:

— Ну что, святой отец, не наложил от страха в штаны? Не бойся, мы долго тебя мучить не будем… Если сам хорошо будешь себя вести.

Отец Игорь не успел ничего ответить, как снова услышал в куртке сигнал виброзвонка. Наверняка звонил обеспокоенный отец Сергий. Вместо отца Игоря телефон достал тот, что сидел слева, и передал вперед. Верзила его сразу выключил и спрятал в свою куртку.

— Зачем он тебе? В морге санитары все равно все карманы твои обшманают и, что найдут, себе заберут. А мы его кому-нибудь подарим. На помин твоей грешной души, раз сам говоришь, что не святой…

И все похитители громко рассмеялись.

— Багор, кончай пугать человека, — успокоившись, обратился к верзиле водитель.

— Я пугать еще и не начинал, — снова рассмеялся тот. — Это так… Разминка. Едем, куда условились.

— А куда — можете сказать? — не теряя самообладания, спросил отец Игорь.

— Это ты на месте узнаешь. Пока успокойся и соберись с мыслями. Они тебе сильно пригодятся, а это средство тебе сильно поможет.

И уже то, кто сидел справа, набросил на голову отцу Игорю плотный полиэтиленовый пакет.

Они проехали еще несколько минут в полном молчании. Судя по тому, как машину стало раскачивать во все стороны и подбрасывать, отец Игорь догадался, что его везут куда-то в сторону от Погоста, через овраги, в лес. Так и оказалось. Когда машина остановилась, с него сняли пакет, отворили боковую дверцу и грубо вытолкали наружу.

— Тишь да гладь, да Божья благодать… — протянул верзила Багор, втянув в себя вечерний воздух.

Потом вплотную подошел к отцу Игорю:

— Ну что, поп, давай поговорим? Ты как, готов? Язык у тебя не прилип к тому месту, на котором ты у нас в машине грелся?

— Я готов, — спокойно ответил отец Игорь, про себя творя молитву. — Только не пойму тему нашего разговора.

Теперь к нему подошел тот громила, что сидел за рулем, и, выдохнув ему в лицо сигаретный дым, злобно процедил:

— Грехи свои исповедовать будем. Ты, говорят, всем отпускаешь? Аль не всем?..

Тот, кого звали Багор, немного отстранил своего дружка и, выйдя вперед, пристально посмотрел отцу Игорю в глаза:

— Такое впечатление, что он ни капли не испугался. Как будто его каждый вечер вот так «пакуют» в чужую машину и везут в лес.

— Правильное впечатление, — отец Игорь сам пристально посмотрел на своих похитителей. — Судя по всему, вы тоже не первый раз этим занимаетесь.

— Чем это «этим»?! — Багор схватил отца Игоря за грудки и хотел ударить, но ему не позволили.

— Остынь, Багор! И ты, святой отец, успокойся. Найдем общий язык — отвезем тебя чин-чинарем домой к твоей матушке под бочок. И все забудем. А не найдем, то..

Бандит вздохнул и многозначительно посмотрел куда-то в небо.

— Не будем тебя томить, святой отец. Короче, ходит к тебе одна «телка»… В смысле дочка одного известного в здешней округе папаши Смагина.

— Мои прихожане не заполняют никаких анкет, — спокойно ответил отец Игорь. — И я не спрашиваю, кто чья дочка или кто чей сын…

— А надо бы. Умнее нужно быть, как другие. Глядишь, тоже будешь на крутой «тачке» раскатывать, а не лапти свои по дороге мять. Немного ума в голове никогда не повредит. Это тебе не геморрой в заднице. Итак, вернемся к нашей теме. Ходит к тебе одна девочка: Надежда по имени, Смагина по фамилии. Не вздумай сказать, что это не так. Сразу душонка твоя полетит в самое пекло: за то, что соврал добрым людям.

— А я и не собираюсь врать. Среди моих приезжих гостей есть такая: именно Надежда. Но она вовсе не моя прихожанка, а…

— Вот-вот-вот, — сразу обрадовался допрашивающий. — Я рад, что мы на пути к полному пониманию. Она вроде как и не прихожанка, потому что ездит… Так куда она ездит?

И снова схватил отца Игоря за грудки.

— Правильно, в монастырь, — не дождавшись от него ответа, он сказал сам.

— И для этого вы меня затащили в это глухое место? — усмехнулся отец Игорь.

— Не только для этого. В основном для того, чтобы ты сейчас же выложил нам все, чтоб известно о ней.

Она ведь тебе открывает свою душу? Да? Иначе зачем ей к тебе мотаться? Кабы в нашу компашку повадилась, то тут все понятно. А ты для нее староват уже. И сан твой святой не позволяет блудными делишками заниматься. Верно говорю? Вот и расскажи нам все, о чем она там с тобой шепчется. А мы тебе за эту информацию спасибки скажем, а сверху еще деньжат дадим. Придешь домой, кинешь небрежно на стол пакет. Матушка подумает: сальца муженек притащил, а там бумажечки. И не простые, а зелененькие, с американским президентом… А? Договорились? Ну, давай, рассказывай…

— Я не могу понять, что именно вас интересует. Я священник, сфера моих интересов и моей компетенции — духовная жизнь прихожан, духовные проблемы, а вовсе не материальные, родственные, финансовые или еще какие. Поэтому…

— Поэтому мы ждем всю информацию о духовной жизни и духовных проблемах той особы, личность которой мы уже установили: Надежды Смагиной. Всю. До мелочей.

— Но ведь вы должны понимать, что я не имею права обсуждать с вами или с кем-то из мирян эти вопросы и темы. Они связаны с тайной исповеди…

— Ой-ой-ой! Тайны! Какие у вас могут быть тайны? Треп один, а не тайны.

— Каждая человеческая душа — это тайна.

— Треп, говорю, сплошной, а не тайна. Что-то мы в себе ничего такого таинственного не ощущаем. И не видим.

— Время, значит, не пришло.

— Зато твое подоспело, — расхохотался Багор. — Тайны, душа, исповедь… Слова-то какие! Настоящие поповские. У самого-то тебя что? Душа? Не душа, а ду-шон-ка! Вытряхнем сейчас — и сам убедишься в этом.

— Погоди, — водитель опять отстранил Багра, стараясь казаться миролюбивым. — Слушай, дорогой, мы очень хорошо понимаем тебя, но и ты должен понять нас. Для этого мы и привезли тебя сюда, чтобы легче было обо всем договориться. Время-то сейчас какое? Позднее. Люди спят, Бог твой тоже отдыхает. Нас никто не видит, не подслушивает, так что можешь говорить все начистоту, а мы, как и пообещали, щедро компенсируем все неудобства. Итак…

Он достал портативный диктофон и включил его:

— Запись пошла.

— Вы от меня ничего не услышите, — тихо, но твердо ответил отец Игорь. — Тайны души человека открыты только перед Богом, а я — лишь недостойный свидетель.

— Вот и хорошо. «Недостойный свидетель…» Мы же не заставляем тебя выдумывать что-то. Правду и только правду. Давай не будем терять время.

— Время теряете вы. Я ничего не расскажу. Или везите меня назад, или…

— «Или», — мрачно отрезал Багор. — Раз ты выбираешь молчание, то мы выбираем «или». К дереву его!

Двое, что стояли сзади, схватили отца Игоря и, подтащив к высокой сосне, привязали к ней, стянув руки прочной бечевкой.

— Тогда начнем допрос с пристрастием, — Багор порылся в карманах своей куртки и вытащил маленькую газовую зажигалку. От щелчка появился тонкий огонек бледного пламени.

— Вот этой штуковиной я сейчас буду подсмаливать твою физиономию, пока она не покроется пузырями, волдырями, ожогами. Но это так, для начала представления, разминки. Потом, если будешь продолжать строить из себя партизана на допросе у немцев, мы перейдем к другим методам. Итак, не передумал?

Отец Игорь отрицательно мотнул головой и отвернулся в сторону.

— Тогда, святой отец, молись своему Богу, чтобы Он тебя услышал… А чтобы мы тут не оглохли от твоих воплей, прикрутите ему звук.

И те же двое заклеили ему рот широким скотчем.

— Вот так, — Багор увеличил пламя. — Как только передумаешь молчать — кивни, и мы продолжим начатый разговор.

«Господи, помилуй, — взмолился про себя отец Игорь. — Да будет воля твоя на мне, грешном!..»

***

Он уже ощутил прикосновение пламени, как в это мгновение из обступившей их темноты раздался четкий голос из громкоговорителя:

— Всем лечь на землю и не двигаться! Руки за голову! Повторяю: всем лечь на землю и не двигаться! Малейшая попытка сопротивления — и мы открываем огонь на поражение! Вы окружены!

Багор вздрогнул и огляделся по сторонам:

— Что за…

Но приказ повторился, а из темноты показался свет ручных прожекторов. Первым отреагировал водитель.

— Быстро развяжите попа! — шикнул он подельщикам, и те мгновенно развязали тому руки.

— Кляп! Уроды, кляп уберите! — шикнул он со злобой и сам же одним рывком сорвал скотч со рта отца Игоря — вместе с кусками бороды и усов. Тот застонал от боли.

Огни стали еще ближе, ярче, и вот в их свете уже можно было разглядеть фигуры военных в камуфляже с автоматами. Тот, кто шел впереди, снова скомандовал — уже без громкоговорителя:

— Лицом вниз, руки за голову и не двигаться!

Все, в том числе и отец Игорь, подчинились приказу.

— Бугор, я не… — прошептал один из похитителей.

— Сейчас узнаем, кто нас сдал. Ох, и не завидую ему… — чуть слышно ответил тот.

Старший офицер подошел к лежащему ничком отцу Игорю и слегка толкнул его в бедро носком ботинка:

— Встать! Руки на капот!

Но, осветив его лицо, схватился за голову от изумления:

— Да это же наш духовный опекун, отец Игорь! Батюшка, как вы здесь оказались?!

— Я-то как… Так… — он глянул на лежащих похитителей. — А вы-то сами как?

— А мы в оцеплении, обеспечиваем план перехвата. Снова побег в колонии. Сразу двое. Стали радаром прощупывать местность, он показал какое-то непонятное движение в лесу, да еще транспорт. Вот мы и… Ради Бога простите, что так вышло! Кто же знал, что вы… Ай-яй-яй, как нехорошо получилось…

Он отряхнул с куртки и брюк отца Игоря сухие листья, ветки. Пока тот приходил в себя, по очереди подняли всех остальных, освещая их лица фонарями.

— Товарищ подполковник, — крикнул другой офицер, — тут ваши старые знакомые. Может, сразу «паковать» в автозак будем?

— И кто же?

Он отошел от отца Игоря.

— Какие люди! Господин Багров и другие официальные лица.

Офицер развернул документы, которые ему подали, и рассмеялся:

— Вот чудеса! Был бандит-рецидивист, а стал помощником кандидата в мэры. Это уже вполне в духе нынешней эпохи! Как говаривали старые люди, из грязи — в князи. «Кто был никем, тот станет всем». Не удивлюсь, если через несколько лет, после очередной «ходки» на зону, ты, Багров, будешь уже не помощником, а кандидатом в градоначальники. Эх, не зря народ наш начал вспоминать добрым словом Иосифа Виссарионовича Сталина, не зря…

Он горестно вздохнул.

— Что за разборки тут устроили?

Не зная, что ответить и как лучше соврать, Багор в недоумении развел руками. Но тут к ним подошел отец Игорь.

— Валентин Васильевич, — обратился он к тому самому офицеру, который был начальником оперативной службы, — я прошу снять все подозрения с этих людей. Они приехали ко мне, чтобы обсудить некоторые свои вопросы.

— И для этого не нашли лучшего места, чем эта глушь. Считайте, батюшка, что лично вам я почти поверил. Но теперь я хочу обсудить с этой публикой свой вопрос: что за разборки?

— Валентин Васильевич, — настойчиво повторил отец Игорь, — раз вы мне доверяете, то отпустите моих гостей с миром. Уверяю: у них не было и нет по отношению ко мне никакого злого умысла. Они мои гости, приехали своей машиной. А то, что мы попали в зону вашего локатора или как там называется ваш прибор, зачем же нас сразу, извините, мордами в грязь?

— Вот за это вы извините нас, батюшка. А гостей ваших…

Он усмехнулся и пристально глянул на Багра:

— Кто прислал? Шеф?

Тот угрюмо опустил голову, ничего не ответив.

— А мы это проверим. Прямо сейчас.

И, выбрав на дисплее своего мобильного телефона нужный номер, он позвонил прямо Лубянскому, который сразу же ответил.

— Максим Петрович? Здесь твои бойцы засветились в нехорошем деле. Застукали их в глухом лесу с местным священником. Разбираемся, что к чему. Они говорят, что это ты их благословил…

— Начальник, — рванулся вперед Багор, — это же грубая подстава, я такого не говорил.

В ответ офицер пригрозил ему кулаком, продолжая слушать Лубянского.

— Валентин Васильевич, раз попались, то делай с ними, что хочешь, — насмешливым тоном сказал тот. — У меня на всех этих уродов просто времени не хватает. Так что надеюсь на твое содействие. Воспитай их, как следует. Не слишком панькайся с ними. Признаю свою недоработку. Когда вернутся ко мне, я им еще добавлю. Всегда рад тебя слышать. Заезжай, почаевничаем.

— Что ж, — задумчиво сказал офицер, закончив разговор, — начали мы нашу милую беседу в лесу, а продолжим у следователя.

— В таком случае забирайте и меня, — отец Игорь встал рядом с Багром. — Эти люди не сделали мне ничего плохого, и не собирались делать. Об этой встрече они просили меня давно, мы обо всем договорились заранее. Я знаю их как очень добрых, совестливых людей. А у кого они в подчинении, чьи они помощники — меня это совершенно не касается.

— Ох, батюшка, смотрите, чтобы эти «добрые люди» не сделали вам что-нибудь недоброе, — офицер с укоризной посмотрел на отца Игоря. — Вспомните мои слова, только дай Бог, чтобы не было поздно.

Он возвратил служебное удостоверение помощника кандидата в мэры Багрову, снова погрозив кулаком:

— Смотри мне, помощничек… В порошок сотру.

И приказал команде военных следовать дальше.

***

Пока шел весь этот разговор, Багор и его подельники не верили своим ушам: священник, которого минуту назад они готовы были растерзать, стал их яростным защитником, поручителем, их оправданием перед неминуемым задержанием и арестом со всеми вытекающими последствиями. Не говоря ни слова, они быстро забрались в свою машину, уступив место впереди рядом с водителем отцу Игорю. Тот послушно сел.

— Куда теперь вы меня повезете? — тихо спросил он. — К какому еще дереву привяжете? Тут их много. Может, нет нужды никуда ехать? Продолжайте, что начали…

— Куда скаже…те — туда и подвезем, — хриплым голосом выдавил из себя Багор, не зная, как выкрутиться из этой ситуации.

Отец Игорь помолчал, тоже приходя в себя от пережитого.

— Давайте все-таки закончим наш разговор, — сказал он, обернувшись к Багру. — Только не здесь, а в нашей церкви. Мне есть вам что показать, а вам — над чем подумать.

Тот хлопнул водителя по плечу, и они поехали.

Отец Игорь отпер дверь храма и, широко перекрестившись, первым вошел вовнутрь, приглашая за собой и своих похитителей. Но те остановились, переминаясь с ноги на ногу.

— Прошу вас, — повторил приглашение отец Игорь, держа дверь открытой.

— Мы тут это…

Багор вытащил из внутреннего кармана тугой пакет и протянул батюшке.

— А понимаю: жертва на храм? — превозмогая боль на обожженных губах, улыбнулся отец Игорь. — Так сами и оставете.

— На храм — то само собой. Это тебе… В смысле вам… Лично… За все, что… Короче, неудобняк получился… Лажа, так сказать…

— Ага, понял, — снова усмехнулся отец Игорь. — Это, значит, и есть та самая обещанная компенсация за доставленные неудобства.

— Нет, если мало, то мы добавим без всякого базара! — по-своему поняли его стоящие.

— Чего добавите? Новых неудобств? — добродушно рассмеялся отец Игорь и, видя совершенное их смущение, по одному подтолкнул внутрь храма. — Проходите, там разберемся.

В храме он подвел их к большой старинной гравюре, оправленной в такую же старую раму. Это было изображение крестных страданий Христа в терновом венце.

— Вот наш Спаситель, — тихо сказал отец Игорь, обращаясь к своим нежданным гостям. — Так Его «отблагодарили» жестокие, завистливые люди. Сначала предали, потом осудили без всякой вины, а после этого под общий смех и издевательства обрекли на мучительную смерть, прибив руки и ноги к кресту.

— Какие же это люди? — хмыкнул один из той компании. — Звери, а не люди. Да и звери на такое вряд ли способны…

— А по обе стороны от Него распяли еще двух, — не ответив, продолжил отец Игорь. — Двух разбойников, бандитов, чтобы вам понятнее было…

— В смысле типа нас?

— Вот-вот, типа в этом самом смысле.

— Так мы же вроде… это… того… — промямлил Багор.

— Сейчас мы выясним, какого вы «типа», — остановил его батюшка. — Один из тех разбойников, что висели рядом с Христом, всячески поносил Его, смеялся, злобствовал. А второй, истекая кровью, сказал своему подельнику: «За что ты Его поносишь? Мы с тобой за дело страдаем, а Этот за что? На Нем нет никакой вины». И попросил Христа: «Помяни меня во Царствии Твоем…»

Отец Игорь умолк, внимательно глядя на компанию.

— Теперь хочу спросить: лично вы «типа» на чью сторону станете? Какого разбойника поддержите: первого или второго?

— Ну, батюшка, ты… вы прямо как на суде, — хохотнул водитель. — А что, сразу нельзя сказать: я за Бога?

— Нет, сразу никак нельзя. Сначала нужно признать: я — грешник, я страдаю за все, чем занимался в жизни. За это, Господи, прошу у Тебя прощения и даю слово, что больше никогда не буду этим заниматься. Как? Готовы к этому признанию и обещанию?

— Так мы же… это… попросили у вас прощения…

— Я не держу на вас ни капли зла и обид. Даже, если бы… Ну, вы поняли, о чем я. А у Христа вы готовы просить прощения? Или готовы быть вместе с тем разбойником, который осмеивал Его, сам вися на кресте?

— Кем же надо быть, чтобы так издеваться… — прошептал Багор и, глубоко вздохнув, уже твердо сказал:

— Кто как, а я за того, который… прощения просил. И вы простите нас, батюшка. Не знаю, чем загладить свою вину… Денег не хотите брать, а по-другому мы и не знаем, как…

— Скажу вам, как, — отец Игорь посмотрел им в глаза. — Вот тут, перед этим образом страданий нашего Спасителя, дайте слово, что больше никогда не будете заниматься своими черными делами, кто бы и как вас об этом ни просил и сколько бы ни платил. Иначе у вас нет надежды услышать слова, которые сказал Христос второму разбойнику.

— А что Он ему сказал?

— «Сегодня же будешь со Мною в раю».

— Кто? Бандит?! — в один голос воскликнула компания.

— Да, бандит. Но который раскаялся в своих злодеяниях и признал Христа Истинным Богом. Без этого глубокого раскаяния и такого же глубокого признания человек лишен надежды на прощение.

Те снова замолкли, понурив головы.

— Если бы вы знали, батюшка, если бы знал Бог, сколько у нас этих грехов… Выше крыши. Какое там прощение, — махнул рукой Багор.

— Господь все знает. От Него ничего не скрыто. В том числе и…

Он улыбнулся, понимая, что сейчас творилось в душах его похитителей.

— И что? Простит?.. Вот так раз — и простит?

— Нет, не «раз», — отец Игорь стал серьезным. — Только в том случае, если вы раз и навсегда порвете со своей прежней преступной жизнью. Порвете бесповоротно, что бы впереди вас не ожидало и не случилось.

— Обещаю, — первым отозвался Багор.

— Век свободы не видать, — поддержали его остальные.

Отец Игорь был уже готов попрощаться с ними, когда в храм вошел взволнованный отец Сергий.

— Ты куда пропал? Мы хотели милицию поднимать на ноги. Что случилось? Мы ведь договорились, что ты…

Он пристально посмотрел на стоящую компанию:

— А это кто такие? Отец, у тебя все в порядке? Сейчас один звонок и… Кстати, почему ты не отвечал на мои звонки?

Только сейчас отец Игорь вспомнил, что похитители забрали у него телефон. Он похлопал по карманам куртки и пожал плечами.

— Вот он, — Багор протянул ему телефон, — в машине остался, пока мы…

Он замялся, не зная, как все объяснить.

— Ага, выпал, видать, пока мы свежим воздухом дышали и разговаривали, — выручил его отец Игорь. — Со мной такое не первый раз случается.

Он взял телефон и включил. Сразу высветились не принятые вызовы отца Сергия.

— Точно… Ах, раззява я, раззява…

— Слушай, «раззява»: объясни, что все же случилось? Куда ты пропал? Мы с ног сбились, искали тебя повсюду.

Отец Игорь взглянул на похитителей.

— Да вот встретились старые друзья и подбросили.

— Куда подбросили? Почему не позвонил, не предупредил? И что это у тебя с бородой? Как будто ее палили… И губы обожженные. Что произошло?

Отец Игорь обнял его:

— Да успокойся, все в порядке. Мало ли чего не случается? Ну, сунулся по неосторожности, куда не следует, вот и опалился. Ты хоть не накручивай лишнего. Представляю, какие меня ждут объяснения дома.

— Вот этого ты как раз не представляешь! Лена вся извелась, дети волнуются, хоть бы их пожалел.

Он снова подозрительно посмотрел на компанию. Чтобы избежать лишних вопросов, отец Игорь поспешил:

— Лучше познакомься: это замечательные ребята, доброй души. Интересуются вопросами нашей веры…

— Ну да, — отец Сергий поздоровался за руку с каждым, — и для этого не нашли более подходящего времени и способа, как украсть моего друга на дороге и куда-то увезти.

— Так мы же вроде… — промямлил Багор.

— Без всякого «вроде», — успокоил отец Игорь. — Мы ведь обо всем договорились. Или не так?

— Базара нет, — дружно ответили те.

— Да, интересные у вас тут беседы на духовные темы, — улыбнулся отец Сергий. — Хоть бы меня позвали…

Он подмигнул компании:

— А что? Позовем?

— Базара нет, — снова послышался дружный ответ.

— Ребята, между прочим, с добром приехали, имеют желание помочь нуждающимся. Вот мы и думаем, кому лучше.

Отец Сергий всплеснул руками:

— Слава Тебе, Господи! А я думаю, ломаю голову, к кому обратиться за помощью. Один большой человек — он сейчас в градоначальники метит — предложил в нашем лесу построить небольшой интернат для одиноких людей: комфортный, со всеми условиями досмотра, рядом с живой природой. Он-то, конечно, и сам хорошо помогает, но у него много разных проектов, поэтому…

Отец Игорь остановил его:

— А этого почтенного господина, случаем, не Лубянским величают?

— Нет, Смагин. Он главный конкурент Лубянского: тот больше завлекает ресторанами, клубами, развлечениями. А Павел Смагин — человек конкретного дела, знает цену и жизни, и людям.

— Так в чем дело? — отец Игорь повернулся к компании. — Поможем доброму делу? Готовы?

Те испуганно переглянулись:

— Смагину?! Может, кому-то другому? Нам ведь… век свободы не видать!

Отец Игорь улыбнулся.

— Друзья, градоначальники приходят и уходят, а добро остается добром: и в человеческой памяти, и у Бога. Помогите, раз есть нужда.

Не говоря больше ни слова, те протянули пакет отцу Сергию. Тот развернул и взглянул на гостей:

— Вы что? Серьезно? Тут же хватит, чтобы не только интернат, а…

— Вот и пользуйся во славу Божию, — отец Игорь завернул пакет, не дав места лишним вопросам. — И за ребят, добродетелей наших, молись. Кстати, ни я, ни отец Сергий имен ваших не знаем.

Багор начал представлять своих сообщников:

— Ну, меня вы уже знаете. Водила наш — Чума. А эти — Шнырь и Капуста.

Батюшки прыснули со смеху.

— Если не ошибаюсь, это ваши «погоняла». Так? А имена? Свои человеческие имена вы помните?

— Чего не помнить? — помялся с ноги на ногу Багор. — Я — Никита, водила — Сашка, а эти — Вован и Славик.

— Так и будем вас поминать: о здравии Никиты, Александра, Владимира и Вячеслава. Постарайтесь сами не забыть своих святых имен. А «погоняла», клички и всю прежнюю жизнь — вычеркнуть из памяти. Возврата к ней быть не должно. Вы пообещали: не мне, а Богу.

У порога церкви они тепло расстались. Уже в машине Багор громко расхохотался.

— Ты чего? — недоуменно посмотрели остальные.

— Я представил себе, что будет, если Лубянский узнает, чем закончилась наша поездка и куда мы отдали бабки.

— Да, разбор полетов будет серьезный… — задумчиво сказал водитель. — Куда мы теперь?..

— Как это куда? — еще громче рассмеялся Багор. — В тот самый интернат, который построят на наши бабки. Думаю, нам, как почетным спонсорам, выделят по комнатке. Это по любому лучше, чем камера на зоне или подвал у шефа. Эх, где наша не пропадала!..

Вечеринка

Вечеринка в ночном клубе «Алиса» была в самом разгаре. Вера сидела в окружении привычных друзей — своей «тусовки», горячо обсуждая все, что принес каждый: какие-то новости, сплетни, слухи. Фил — парень, поразительно похожий на Есенина — хоть и не был новичком в этой компании, но появлялся тут редко. Он учился в Австрии на режиссера, и теперь оживленно рассказывал о своих творческих планах, делился впечатлениями.

«Какой интересный юноша, — думала Вера, любуясь им. — Ах, мальчик-красавчик… Надо познакомиться с ним поближе».

Когда бешеные ритмы, заглушавшие нормальное общение, сменились тихой лирической музыкой, Фил неожиданно сам подошел к Вере и пригласил танцевать. Они вышли в центр танц-пола и, освещенные разноцветными вспыхивающими огнями, соединились в плавных движениях. От охвативших чувств у Веры закружилась голова, она склонила ее на плечо Филу. А тот продолжал и продолжал рассказывать об Австрии, Вене, своей учебе, планах.

— Если найдется подходящий спонсор, — мечтательно произнес он, — я хотел бы для начала открыть свою театр-студию, давать мастер-класс по режиссуре. А потом снова махну в Европу. От здешней жизни я совершенно отвык. Кто в Европе пожил, назад в наш омут не возвратится. Здесь нечего делать. Поражаюсь, как вы тут живете?

— Я могу помочь тебе найти такого спонсора, — тихо прошептала Вера.

— Серьезно?

— Абсолютно. Тем более что искать особо и не надо. Это мой папуля. Для меня он сделает все — стоит лишь попросить.

— И что для этого нужно? — тряхнув кудрями, игриво спросил Фил.

— Самую малость: хорошо попросить меня, — в тон ему игриво ответила Вера.

— Надеюсь, у меня это получится?

— Мне бы хотелось…

Они возвратились за свой столик в еще более приподнятом настроении, сразу продолжив прерванные танцем разговоры и обсуждения.

— А вы неплохо смотритесь, — шепнула Вере на ухо ее близкая подруга Алла.

— Правда? — у Веры загорелись глаза.

— Дурой будешь, если упустишь этого красавчика. Ленка с него глаз не сводит, а она такая львица, такая…

***

Вера захотела завязать с Филом новый разговор, чтобы снова почувствовать его объятия в танце, но ему кто-то позвонил на мобильный телефон, и он прошел на выход, поскольку ритмы хард-рока перекрывали все остальные звуки.

— Слушай внимательно, — раздался в трубке голос одного из помощников Ильи Гусмана, — как только увидишь, что девочка готова, забирай ее в свою машину и дай немного пору лить. Она это любит. До кафе «Пегас» десять минут езды. На дороге будут стоять наши люди, никто вас не остановит. В «Пегасе» угостишь свою даму чашечкой кофе. Там тоже все приготовлено: ей — «американо», тебе — «эспрессо». Смотри, не перепутай, Кутузов, не то вытаскивать из машины придется не ее, а тебя. Со всеми вытекающими последствиями. От «Пегаса» по набережной еще пятнадцать минут ходу: за это время препарат начнет действовать. Пересаживаешь ее на свое место, сам за руль — и снова вперед. На площади «Минутка» никого не будет, кроме детишек: их там после открытия кафе немного задержат, угощая фруктами, мороженым и соком. Перед тем, как… Ну, ты сам понимаешь. Дальше действовать нужно будет решительно и быстро: ее снова бросаешь за руль, сам падаешь рядом и через несколько минут становишься кино- и фотозвездой. Особо не суетись, репортеры предупреждены и будут ждать сигнала, дай им помигать своими вспышками. Улыбаться, как понимаешь, не стоит. Изобрази из себя великого страдальца. Сделай все талантливо и красиво. До встречи, Терминатор!

— Я все понял, — хладнокровно ответил Фил и, докурив сигарету, возвратился в зал, где по-прежнему гремела зажигательная музыка.

Они потанцевали еще, потом, возвратившись к столику, выпили по коктейлю.

— Здесь так душно, — Фил откинул назад слипшиеся кудри.

«Красавчик, — изнемогая от охватившей страсти, снова подумала Вера, — ты от меня точно не уйдешь…»

— И потом этот хард-рок. Не знаю, как у тебя, а у меня от него голова уже трещит. Надо быть настоящим фаном, чтобы тащиться от этой музыки. Может, прогуляемся, подышим вечерней прохладой, заедем ко мне?

— Фил обнял Веру, отчего та едва не лишилась чувств. — Мне есть что тебе показать… Предков дома нет, они снова в Барселону укатили, так что если ты не против, то…

— Не против, — прошептала Вера. — Надеюсь, обойдется без глупостей?

— Только шалости, — кокетливо ответил Фил. — Но совершенно невинные, безобидные… Ха-ха-ха!

Обнявшись, они вышли из клуба и направились к стоянке, где стоял припаркованный «ягуар», сверкающий серебристой полировкой: стремительный, напористый, шикарный, как и его хозяин Фил.

— Какая прелесть! — прошептала изумленная Вера.

— Никогда на такой не каталась.

— Если хорошо попросишь, дам даже сесть за руль, — Фил игриво покрутил ключами зажигания.

В ответ Вера быстро поцеловала его в щеку и, выхватив ключи, прыгнула на переднее сиденье.

— Надеюсь, это только аванс, — Фил сел рядом и обнял Веру, — а все остальное меня ждет впереди.

— Надейтесь, юноша, надейтесь, — Вера рассмеялась и, развернув «ягуар», помчала его по залитому огнями фонарей, витрин и вывесок проспекту. Фил включил музыку, которая еще больше усилила ощущение полета сквозь сверкающие огни. Вера ни о чем не думала, наслаждаясь этим фантастическим состоянием счастья.

Вскоре показались мерцающие огоньки «Пегаса», где Филу нужно было остановиться.

— Может, кофейку? — учтиво предложил он, скользнув рукой по обнаженной коленке Веры. — Чтобы не потерять форму. Здесь готовят отменный кофе.

— От чашечки «американо», пожалуй, не откажусь, — Вера притормозила и аккуратно поставила машину на свободную парковку, готовясь выйти.

— Сиди, я принесу сам, — Фил чмокнул ее в щечку и выскочил наружу.

«Само очарование, — подумала Вера, глядя вслед.

— Среди моих друзей такого парня и близко нет. Австрия, Вена, театр… Об этом можно только мечтать».

Она не успела предаться своим мечтам дальше, как появился Фил с двумя чашечками ароматного напитка.

— Ваш любимый «американо» и мой любимый «эспрессо», — он протянул Вере ее чашечку.

Вера сделала глоток, наслаждаясь сразу всем: восхитительным вечером, тихой музыкой, ароматом кофе.

«Невероятно, — снова подумала она, — такое возможно только в сказке. Волшебной сказке».

Фил же, напротив, стал еще более сосредоточенным, готовясь к тому, что ожидало их впереди. Улыбка по-прежнему не сходила с его лица, но теперь это была искусственная улыбка, умело прятавшая охватившее его внутреннее волнение.

Допив кофе, он возвратил чашечки назад — и «ягуар» снова понесся сквозь сверкающие огни: теперь уже по набережной. Фил включил видеокамеру на своем мобильном телефоне и стал снимать Веру, по-прежнему сидящую за рулем его машины.

— Сейчас ты как амазонка, — Филу необходимо было запечатлеть последние минуты перед столкновением, чтобы впоследствии предъявить это как еще одно неопровержимое доказательство того, что за рулем была именно Вера.

— С тобой я всегда… буду… как… Ама… зон… ка…

Фил заметил: Вера стала резко терять контроль и впадать в наркотическое состояние от действия препарата, добавленного в ее кофе. Он забрал у нее руль и притормозил. Затем, оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто за ними не следит, перетащил ничего не контролировавшую Веру на свое место, сам сел на место водителя и снова погнал машину вперед. Навстречу трагедии.

***

Дети шли гуськом, на ходу доедая то, что прихватили со столов: пирожные, конфеты, мороженое, соки. Все находились под впечатлением того, где побывали и что увидели: открытие уютного детского кафе на самой набережной, откуда был прекрасный вид на местную речку, опоясывающую весь город своей серебристой лентой. Детишки оживленно разговаривали, смеялись, мечтая только об одном: как можно скорее снова очутиться в этой сладкой сказке.

— Ребята и девчата, — услышали они голос воспитательницы, — сейчас переходим дорогу. Взялись за ручки, ждем зеленый свет и быстренько идем на другую сторону. Там будем ждать дядей и тетей, которые нас уже фотографировали в кафе. Вы же хотите увидеть себя в газетах и по телевизору?

— Хотим, хотим! — дружно ответила детвора, став еще веселее.

Они остановились у светофора и послушно задрали головки, ожидая, когда вместо красного замерцает зеленый глазок. Они уже двинулись вперед, как вдруг страшный скрип, визг тормозов заставил всех замереть на месте и смотреть, как прямо на них неслась неуправляемая иномарка.

— В сторону, в сторону! — истошно закричала воспитательница, сама не понимая, к кому был обращен этот крик: гурьбе перепуганной детворы или безумцу, что сейчас хладнокровно сидел за рулем.

Машину выбросило на тротуар и понесло прямо на детей, по-прежнему не верящих в реальность того, что происходило: кто-то из них весело смеялся, тыча пальчиком в сторону «ягуара», кто-то доедал свое мороженое, кусок торта.

— Нет! Не-е-е-т!!! — воспитательница бросилась наперерез машине, закрывая собой детишек и принимая первый удар на себя.

Ее отбросило метров на десять. Падая, она сбила с ног нескольких детей, спасая их от верной смерти под колесами иномарки. Еще нескольких сбила машина, ударив при сильном развороте задним бампером. Кто остался на ногах, с криком разбежались в разные стороны, но потом сразу побежали к своей воспитательнице. Та лежала окровавленная под навесом автобусной остановки, возле опрокинутой урны, не подавая признаков жизни. Дети начали пронзительно кричать, зовя на помощь, плакать.

Никто не обратил внимания на то, что происходило внутри машины-убийцы. А там Фил, сидевший за рулем, быстро посадил на свое место Веру, сам же упал на асфальт, несколько раз вывалявшись в пыли для большей убедительности своей непричастности к тому, что только что произошло. И тоже застонал, взывая о помощи. Он заметил, как рядом притормозил джип с затемненными окнами и стремительно рванул вперед с места происшествия.

— Все чисто? — тихо спросил тот, кто сидел за рулем джипа.

— Как в аптеке, — так же тихо ответил сидевший рядом. — Ни одной души вокруг, все проверили.

— Ни одной души, говоришь? А кто вон там лежит на лавке под навесом?

— То не душа, а бомжара. Пьяный в дымину. К такой скотине подойти противно.

— А что рядом с ним в сумке?

— То, что у любого нормального бомжа: пустые бутылки. Пусть не обижается, что я разбил их, когда стукнул ногой. Бомжара, нелюдь, пьяная скотина. Такому никто не поверит, ни одному его слову.

— Смотри, чтобы тебе поверили. Если что не так будет — твоя голова полетит первой. Давай рвать отсюда когти, сейчас репортеры появятся. Трогай быстрее!

***

Репортеры, задержавшиеся немного на организованном специально для них небольшом фуршете по случаю открытия детского кафе, уже мчались со всех ног к тому месту, где только что слышался визг тормозов, а теперь доносились истошные детские крики и плач. Они на ходу вытаскивали из своих сумок, рюкзаков камеры, микрофоны, готовясь стать первыми свидетелями страшной трагедии. Кто-то из них вызывал по телефону милицию и скорую помощь, хотя уже и так были слышны нарастающие звуки сирен. Пока одни начали снимать пострадавших, обезумевших от страха детей, их окровавленную воспитательницу, другие бросились к машине, из салона которой по-прежнему доносилась приятная музыка, никак не вязавшаяся с творившимся вокруг кошмаром.

— Вот она! Здесь эта стерва! — закричал репортер, первым увидевший уткнувшуюся в руль Веру.

Если бы не подоспевшая вовремя милиция, Веру растерзали пылавшие гневом журналисты и прибежавшие следом за ними работники того же только что открывшегося детского кафе.

— Ах ты…

Они не жалели слов, клеймя Веру, готовые на самосуд, жаждавшие расправы с ней тут же, немедленно, не дожидаясь расследования. Всем и так было ясно, кто совершил дерзкий наезд на детей и бесстрашную воспитательницу.

— Да это же дочка Смагина! — узнала Веру одна из молодых журналисток, державших микрофон. — Камеру сюда, камеру! Быстро! Снимайте эту мразь, пусть все увидят и узнают, кого воспитал этот папаша. Еще в мэры собрался!

Возмущение собравшихся взорвалось еще больше. Кто-то из толпы со всей силы ударил Веру по затылку, отчего та снова уткнулась в руль и застонала.

— Нет, гадюка, смотри, что ты наделала! Сюда свои глазки, сюда!

Та же рука схватила ее за волосы и выволокла из машины, пытаясь поставить на ноги. Но Вера лишь испуганно таращила на всех мутные глаза, ничего не соображая и закрывая лицо от мигающих со всех сторон фотовспышек.

— Папу… мне… позвоните… ножа…

Она пыталась что-то сказать, попросить, но была совершенно бессильна совладать с собой. А рядом, с противоположной стороны, корчился Фил, изображая страшные страдания и физические муки, хватаясь то за живот, то за голову, то за руки.

— Это все она! — кричал он, обращая на себя внимание репортеров. — Я ее предупреждал, но она села за руль. Ей хотелось еще большего кайфа. Это она! Она убийца!

— Да она и так под хорошим кайфом! — крикнул журналист, пытавшийся записать на камеру бессвязное бормотание Веры. — От нее же никакого спиртного запаха, а сама в стельку. Это наркотик! Наркоманка она! Дочка будущего мэра — наркоманка! Позор Смагину! Позор на весь белый свет! Позор! Смагин, ты не мэр! Ты — дерьмо! Отец убийцы!

Следственная группа начала работу, врачи прямо на месте оказывали помощь пострадавшим, Веру же посадили в милицейскую машину, защищая от неминуемой расправы, распалявшейся все сильнее с каждой минутой. Ее готовы были избить, разорвать на части, растоптать, раздавить той же машиной, на которой она, как полагали, совершила наезд на детишек. С журналистов, оказавшихся на месте трагедии первыми, брали свидетельские показания, а те, в свою очередь, охотно давали их, не скупясь на эмоции.

— Мы молчать не будем, — один из журналистов сразу превратился в оратора, — мы расскажем и покажем все, что видели. Мы поднимем общественность. Хватит беспредела в нашем городе! Смагин думает, что всех сможет купить своими миллионами. Не выйдет! Если он не смог воспитать родную дочь, если она у него — конченая наркоманка и преступница, что он сделает доброго для города, горожан? Долой беспредел! Долой Смагина!

Один из старших офицеров милиции, отойдя в сторону, тихо вызвал по телефону самого Павла Смагина.

— Павел Степанович, у древних греков, если не ошибаюсь, был такой обычай: тому, кто приносил плохую весть, сразу отрубали голову. Не знаю, что вы сделаете со мной, но я вас глубоко и искренне уважаю, поэтому считаю своим долгом первым поставить вас в известность о том, что произошло: ваша дочь Вера Павловна подозревается в совершении тяжелого преступления и сейчас арестована. Готовьтесь к тому, что на этом раскрутят компанию компромата лично против вас. Судя по всему, она уже началась. И еще: мне кажется, что это организовано вашими оппонентами. Очень уж все как-то гладко и слаженно выглядит. Следствие, конечно, будет восстанавливать все детали, но я не только ваш старый друг, но и такой же старый опер, тертый калач в таких делах, поэтому вижу, нюхом чувствую: тут что-то не так.

— Спасибо, Вася, — упавшим голосом ответил Смагин. — Спасибо тебе. Сделай, что можно, пока я подключу свои связи. Я тоже чувствовал, что беда где-то рядом. Меня даже предупреждали. Да что теперь поделаешь?..

— Я думаю, на несколько дней мне удастся отпустить Веру. Разумеется, на подписку о невыезде. А там все решит суд. Суда не избежать, если, конечно, не произойдет какого-то чуда. Слишком большой резонанс будет. Шума не избежать. Как-то странно все: дети на дороге, авария, наркотики, которых Вера никогда не принимала, целая толпа репортеров, которых никто не звал, дружок Веры, на котором, к удивлению, ни одной царапины… Будем вникать, все анализировать, сопоставлять. Но пресса раздует большой пожар. Так что готовьтесь, Павел Степанович.

— Всегда готов, — грустно ответил Смагин. — Как юный пионер Советского Союза. Мне тумаки получать — не привыкать. Спасибо тебе, Василь Захарович. Будем теперь надеяться на чудо, раз ты говоришь, что только это сможет исправить ситуацию. Хотя ни в какие чудеса я не верю. Никогда не верил, а теперь, после всего, что случилось, и подавно…

Он тяжело вздохнул и отключил телефон.

На всё воля Божья

Кроме самого Смагина в комнате сидело еще трое: Любовь Петровна, Выкван и Вера, которую ненадолго все же отпустили домой на подписку о невыезде.

— Можете ничего не говорить, — от всех переживаний и нервных потрясений Павел Степанович спал с лица, — я наперед знаю, кто что скажет, хоть я и не пророк, не прозорливец и не оракул. Ты, Выкван, скажешь, что заранее предупреждал меня обо всем, убеждал, так что пеняй, товарищ Смагин, на самого себя. Ты, Любаша, пропоешь свою старую песенку: «На все воля Божья». А вот что скажешь ты, Вера, — не знаю.

Вера ничего не ответила, она сидела, низко опустив голову и обхватив ее руками.

— Конечно, молчать — легче всего, — усмехнулся ее отец. — Дескать, повинную голову меч не сечет. Это мне теперь отдуваться за все твои выходки. Мне! Как будто не ты, а я в тот вечер наглотался какой-то дури, потом летел без ума по ночным улицам в обнимку с очередным твоим ухажером… Кстати, удалось установить, где он, кто он?

— Кто он — можно лишь предположить, но с высокой вероятностью, — ответил Выкван, понимая, что вопрос обращен к нему. — Он из команды Лубянского, вернее, его людей. Удалось установить, что последние два контакта с его мобильного телефона, незадолго до того, как им удалось осуществить задуманное, связаны с помощником Ильи Гусмана, который контролировал ход операции. Где «ухажер» сейчас — известно доподлинно: в Австрии, куда умчался якобы для лечения в специализированной клинике после полученных в аварии увечий. Хотя увечий, как показала экспертиза, ровным счетом никаких. Ни одной царапины, только пыль на брюках и туфлях. Немного осталась и на рубашке, когда он сам покувыркался на асфальте. Если бы его выбросило от столкновения — следы были бы куда заметнее.

— Еще удалось установить, — он покосился на Веру, — что психотропный препарат в организм Веры попал вместе с кофе, которым ее угостили в кафе «Пегас» минут за пятнадцать до столкновения. Препарат начал действовать как раз к этому времени, поэтому Вера ничего не может вспомнить…

— Она вспомнит, — Смагин тоже косо взглянул на дочь, — все вспомнит, когда ей прямо в зале суда после оглашения приговора накинут наручники и отвезут в места не столь отдаленные. Там она все вспомнит, до мелочей! Только рядом не будет папы с мамой — лишь зэчки, которые возьмутся за ее дальнейшее воспитание своими зэковскими методами. Тогда, будем надеяться, восстановится все: и память, и совесть, которые она растеряла за родительскими плечами.

— Паша… — Любовь Петровна сделала робкую попытку успокоить мужа, на что тот взорвался еще больше:

— Нет, не Паша! Не Паша я теперь для всех вас! И даже не Павел Степанович, а отец убийцы, дерьмо собачье! Вот кто я для вас! Откройте любую газету, включите этот проклятый телевизор — и узнайте, кто я теперь, если до сих пор не знаете. Послушайте, почитайте, какими словами клянут Смагина все, кому не лень. Наверное, включи утюг — и оттуда тоже раздастся народный гнев в мой адрес. Не в твой, Верочка, адрес, а в мой. Ты стала лишь приманкой. Да только я думал, что у тебя хватит благоразумия помнить о родном отце, его авторитете, чести, коль свою разменяла на коктейль в ночном клубе. Выходит, ошибся. А за ошибки всегда приходится расплачиваться дорогой ценой.

— Папа, ты вправе думать, что хочешь, ругать меня, но я не виновата, — тихо прошептала Вера, только теперь понимая, что отец пострадал через ее легкомысленность.

— «Не виноватая я!» — передразнил ее Смагин, вспомнив старую кинокомедию. — Я виноват! Я! Виноват в том, что вы ни в чем не знали отказа, брали от жизни все, даже не думая, какой ценой вам все это досталось. Вот в чем я виноват! Вам бы моих учителей, мою судьбу, тогда бы знали, почем фунт лиха.

— Паша, — снова вступилась Любовь Петровна.

— Не лезь! Не защищай! — оборвал ее Смагин. — Раньше нужно обеих по заднице учить, да почаще. Тогда бы, глядишь, дури в голове меньше осталось. А теперь наше вам с кисточкой: одна дочечка в монастыре, другая — на зоне. Вот уж точно: хрен редьки не слаще. А репортерам только позубоскалить: дескать, дай такому власть — весь город превратит в зону. Или под монастырь подведет.

— Кстати, вечером у вас пресс-конференция на городском телеканале, — тактично напомнил Выкван, — необходимо подготовиться ко всем каверзным вопросам, они обязательно будут. Я все набросал, что нужно…

— Если бы кто знал, как я ненавижу эту публику: всех репортеров, журналюг, корреспондентов, писак, интервьюеров, — простонал Смагин, опустив голову. — Будь моя воля, всех бы в порошок стер! Вместе с их камерами, объективами, вспышками, студиями, микрофонами, кассетами. Ни в одной профессии во всем белом свете нет столько подлецов, негодяев, продажных шкур, изменников, сколько есть среди журналистов. Не зря же эту сволочную профессию сравнивают с проституцией, а их самих — с девками по вызову. Куда позвали — туда и помчались, где заплатили — там и служат. Сколько живу — ни одного порядочного репортера не видел. Мало, видно, их отстреливают в «горячих» точках, мало их лупят, взрывают, крадут, проклинают, хают. Не-на-ви-жу…

От злости он заскрежетал зубами.

— Попридержи свои эмоции, — Любовь Петровна коснулась руки мужа, — от этой публики никуда не денешься. Особенно теперь, после всего, что…

Она с укоризной посмотрела на Веру.

— Можете проклясть и меня, можете убить, но я хочу, чтобы вы верили мне: я не виновата, — чуть не плача, прошептала Вера. — Я сама не знаю,, как получилось. Помню все, а после того кофе — полный провал в памяти.

— Это действие новейшего психотропного препарата, по действию и эффекту похожего на квазатин, только сильнее, — Выкван старался поддержать Веру, — мы разбираемся, через кого он попал в кофе.

— Ты, случаем, в милиции не подрабатываешь? — сыронизировал Смагин. — Рассуждаешь прямо как милиционер или следователь.

— Хозяин, мы ведем свое расследование. Не хуже милицейского. У нас свои каналы и свои методы.

— «Свои каналы и свои методы», — с усмешкой повторил Смагин. — А про червей забыл? Черви-то у вас тоже свои, особенные какие-то. А толку никакого — ни от червей, ни от каналов, ни от методов. С такой репутацией мне теперь не в мэры идти, а в петлю голову сунуть, а оттуда — червям на съедение. Не твоим «интеллектуалам», а нашим трудягам, они все косточки на совесть обглодают.

— Паша, прекрати, — вспыхнула Любовь Петровна, — и без твоего черного юмора на душе тошно.

— Правда? — повернулся к ней Смагин. — Что так? А почему не радостно? Ты же успокаивала, убаюкивала меня, уверяла, что твой Господь услышит, не оставит нас, не допустит ничего плохого? Иль не так? Как там ты молилась? Дай-ка вспомню: «Воззовет ко Мне и услышу его», «Просите — и дано будет вам». И что? Почему не услышал? Почему не дал? Аль молилась плохо?

Любовь Петровна без всякой укоризны взглянула на мужа, понимая его состояние.

— Паша, можно и я спрошу тебя? Почему ты не всегда спешил исполнять кое-какие желания своих дочерей, да и мои тоже? Материальным достатком Бог нас не обидел, все дал по трудам нашим, скупым ты тоже никогда не был, а пока они не повзрослели, не спешил исполнять все дочкины просьбы.

— Потому что я их родной отец, и мне виднее, что им полезно, а что нет.

— Почему же ты ропщешь на Бога? Ведь мы — Его дети, и Ему виднее, что нам полезно, а что вредно. Думаю, тебе бы не очень понравилось, если бы родные дети стали требовать у тебя отчета за все действия и решения: почему, дескать, так, а не эдак.

Павел Степанович ничего не ответил.

— Скажи, Паша, ты бы разрешил своим дочерям сделать что-то, если бы заранее знал, что это для них опасно или просто вредно? Небось, надавал бы им хорошенько?

— Конечно, надавал бы. Что за глупые вопросы?

— Не глупые. Я хочу, чтобы ты поверил Богу, Который лучше знает, что для нас полезно, что вредно, а что вообще недопустимо. Если сказано, что ни одна волосинка не упадет с нашей головы без воли Божьей, то как можно сомневаться в том, что Господь оставил нас, бросил в беде? Ведь если ты не бросил в беде нашу Верочку, не отвернулся от нее, почему же ты думаешь, что мы брошены Богом?

— Люба, я уже не способен ни к чему: ни думать, ни говорить, ни сражаться, — Смагин в совершенном отчаянии обхватил руками голову. — Репортеры, черви, милиция, пресс-конференции… Скорее бы все это кончилось, все эти мучения…

Любовь Петровна, напротив, улыбнулась.

— Кончатся, кончатся. Не сомневайся. Чем роптать, лучше помолись Богу очень простыми словами: «Да будет воля Твоя, Господи!» Пусть будет воля Божья. Господь сделает все так, как мы и представить себе не можем…

— Куда же еще лучше? — отмахнулся Смагин. — Уж так все «прекрасно», что прекраснее и представить нельзя.

— А не нужно ничего представлять. Ты просто вручи себя в руки милосердия Божьего и скажи: «Да будет воля Твоя, Господи». И все управится, а сам ты будешь как свежеиспеченный хлебушек из печки.

— Кто? — изумился Смагин. — Хлебушек? Я и так как хлебушек — покрошенный, покромсанный, порезанный…

— Нет, дорогой мой Пашенька, ты будешь как тот хлебушек, что только вынут из печи: румяный, свежий, пропеченный. Господь хочет выжечь из тебя все твои сомнения, ропот, укрепить в вере. Поэтому ты и похож на хлеб, посаженный в печь. Не хлеб даже, а сырое тесто. Ведь мудрая хозяйка не вынет его из печи, пока не удостоверится, что оно стало испеченным хлебом. Так и тебя, и Веру, и всех нас Господь посадил в Свою печь, чтобы каждый прочно укрепился в вере в Него. А ты думал, что перекрестился на образ — и все? И сразу исполнилось, как по щучьему велению? А сам ты готов принять то, о чем просишь? Или возомнишь себя богом? Не спеши, родной, Господь все устроит самым лучшим образом. Я верю и Господу, и Верочке, — что она действительно не виновна в этой страшной аварии. Она виновна в другом: в том, что отступила от Бога, от своей совести, от нас… Но Бог преподнес ей хороший урок, из которого она, думаю, многому научится.

— Да, мама, — прошептала Вера, — я многое поняла… И хочу поехать в монастырь…

— Как? Тоже в монастырь? — Смагин подскочил с места.

— Нет, папа, — поспешила успокоить его Вера, — не насовсем. Просто хочу повидаться с Надей. Я чувствую, что нужно побывать там. Не знаю, зачем, но нужно… Моя подписка о невыезде заканчивается. Не хочу, чтобы меня доставили в милицию снова в наручниках. Хватит этих издевательств, сил уже никаких нет терпеть. Скорее бы конец. Будь, что будет. Я не виновата…

— Пусть поедет, — поддержала дочь Любовь Петровна.

— Тем более, что скоро ее ожидает другой «монастырь», — за колючей проволокой, — махнул устало Павел Степанович. — Годиков, эдак, на пять. Если народный суд не впаяет больше.

— Думаю, дело до суда не дойдет, — Выкван сохранял спокойствие и выдержку. — Я тоже уверен в непричастности Веры к аварии. Но чтобы доказать это, связать воедино все факты, которые у нас уже есть, не хватает какого-то одного звена. Как только оно появится — а оно обязательно появится — все то, что задумали против нас, развернется против тех, кто это задумал. Не хватает лишь маленького звена. Маленького чуда.

— Идите вы со своими чудесами знаете куда? — Смагин поднялся и надел пиджак. — В монастырь! Все чудеса — там. А у меня — сплошные земные дела и заботы. Не до чудес.

Отчаяние

Вера приехала в монастырь под вечер, когда служба давно закончилась, монахини и послушницы поужинали и разошлись по своим кельям, чтобы там совершать уставное молитвенное правило, обязательное для всех. Готовилась к молитве и Надежда. Она была несказанно удивлена и обрадована, увидев в дверях родную сестру. Обняв, она пригласила ее в свое скромное жилище.

— Обалдеть можно, — изумилась Вера, оглядываясь по сторонам, — никогда бы не подумала, что ты решишься оставить ради этого все, что имела, видела, узнала. Папа наш недавно открыл приют для бездомных, так там условия получше здешних будут. А тут, выходит, электричества даже нет?

— Не только электричества, — Надежда усадила сестру за столик. — Мобильных телефонов тоже нет, компьютеров нет, Интернета, телевидения, развлечений разных, клубов, ресторанов.

— А что же есть?

— Бог, Которому мы служим, — ответила Надежда, готовясь угостить сестру с дороги горячим монастырским чаем.

Вера присела за стол, не раздеваясь, погруженная в свои невеселые переживания.

— Ты счастлива? — задумчиво спросила она, глядя на Надежду, стоящую перед ней такой родной и в то же время такой неузнаваемой: в строгом черном платье, такой же черной шерстяной кофточке, белом платочке.

Надежда почувствовала, что на душе сестры лежит какая-то тяжесть.

— Как все странно, — задумчиво продолжила Вера. — Ты сама отказалась от всего, что имела, чтобы жить здесь. А я лишилась всего, сама того не желая, и теперь буду жить в своем «монастыре», который называется зоной. Видишь, сестричка, какие мы с тобой одинаковые и разные…

И, заплакав, стала рассказывать о приключившейся с ней беде.

— Я не умею ничего из того, что умеешь ты: ни служить Богу, ни молиться, ни стоять в храме, — Вера вытерла слезы, снова став задумчивой. — Поэтому прошу: помолись за меня, грешную. Для этого я приехала к тебе. Завтра утром мне нужно быть в милиции, оттуда — в суд. Прокурор и обвинитель будут требовать наказать меня на полную, народ вообще готов повесить, расстрелять, растерзать меня, причем сделать это публично, чуть ли не в прямом эфире, чтобы, как говорится, другим впредь неповадно было. Я не знаю, как все это переживет отец, он и так на грани физических и душевных сил. Ничего невозможно сделать. От папы отвернулись все, даже самые близкие его друзья, брезгуют с ним общаться. Но я хочу, чтобы ты поверила мне: я не виновата. Не виновата! Меня подставили, использовали для того, чтобы насолить отцу, отомстить ему, расправиться с ним перед выборами. Они уже и так проиграны. Поэтому я не буду ждать, когда мне огласят приговор. Если дело дойдет до суда, то я… с собой… Молись обо мне, сестренка. Прости за все и молись за мою грешную душу.

И она снова горько заплакала.

Надежда обняла Веру, и слезы тоже навернулись у на ее глазах.

— Ты хочешь сделать нашему отцу еще больнее?

— У меня просто нет иного выхода… Я освобожу себя и всех от этого позора.

— Нет, сестричка, если ты на это решишься, то навлечешь на отца и всех нас еще больший позор, а на себя — гнев Божий.

— Мне и так нет прощения, — Вера не могла сдержаться от рыданий. — Пусть уж лучше раз и… Я в тупике. Никто и ничто не может мне помочь! И потом… Об этом никто не знает, только ты: меня вынуждают, от меня требуют…

— Что от тебя требуют? — встревожилась Надежда. — Лезть в петлю?

— Что угодно: в петлю, наглотаться наркотиков, порезать себе вены — что угодно!

— Кто требует? Говори, кто тебя шантажирует?

— Я не знаю, как их зовут, кто они, откуда, — Вера стала бледной. — Они появились сразу после того, как я очутилась в том состоянии беспамятства. Теперь приходят каждый раз по ночам, едва начинаю засыпать. Я боюсь сомкнуть глаза. Только смыкаю, начинаю дремать — и появляются они: во всем черном, окружают меня и требуют, требуют, требуют… Особенно та, что главная: высокая, худая, с каким-то знаком или орденом на груди. Она требует сделать это немедленно, сует мне в руки бритву, говорит, где взять психотропные препараты. Я боюсь, Надя, боюсь. Я не знаю, как бороться с ними. Они начинают меня мучить, бить, угрожать… Я спрашиваю их: «За что вы меня так мучаете?» А они говорят: «Ты сама знаешь!» Что знаю? Я ничего не понимаю, что происходит, кто эти призраки. Не могу, нет сил!

— Это тебе внушает дьявол и его слуги, — Надежда еще жарче обняла сестру, — это они внушают такие страшные мысли. А если поддашься — уже действительно не будет прощения. И никто тебя не сможет вымолить от этого страшного греха. Никто.

— Я не виновна… Я не виновна, — Веру охватил страх.

— Раз ты говоришь, что невиновна, то выход есть. Найдется выход! Нужно лишь верить Богу, молиться Ему и вручить свою судьбу в Его руки. Но это должна сделать ты — сделать так же решительно, как поверила обманщикам и подставила под удар нашего родного отца. Выход один: доказать, что ты невиновна. Не в петлю лезть, не бритву брать в руки, а бороться за правду, потому что Бог — в правде. Он Сам есть Правда.

— Я не виновата… — простонала Вера, — но не знаю, что делать, как бороться дальше. Все, что можно, уже сделано. И все бесполезно.

Надежда опустилась на колени перед святыми образами и начала безмолвно молиться. За окном пошел дождь, забарабанив крупными каплями по крыше, где-то вдалеке послышались раскаты грома.

— Пошли, — Надежда решительно взяла Веру за руку.

— Дай хоть чаю попить, — та не понимала, куда тянет ее сестра.

— Еще будет время.

— Да я скоро…

— Говорю, будет еще время: и на чай, и на все остальное. Пошли к матушке игуменье. Нужно посоветоваться. Есть один план.

***

Игуменья внимательно выслушала рассказ Веры, а потом, взглянув на обеих, вдруг улыбнулась.

— Сколько вижу близняшек, всегда поражаюсь премудрости Господней. Ни один художник, даже самый талантливый, не способен воспроизвести то чудо, которое творит Господь. Смотрю вот и думаю: как вас родители различают? Даже родинки на лице у вас одинаковы, обо всем остальном и говорить нечего: абсолютная копия. Как в зеркале. А вот по духу — ничего похожего, как земля и небо. Почему так?..

Затем внимательно посмотрела на Веру.

— Решила, значит, не по-Божьему, а по-своему найти выход? Тут мы тебе не помощники, напрасно пришла. Петли у нас нет, фонарных столбов тоже, да и бритвой не пользуемся: поди, не мужики. Разве что в речку. Бултых — и дело с концом. Неподалеку отсюда старая мельница осталась, может, жернова сохранились. Так бери жернов — и в речку. С разбегу, чтобы наверняка, а то волной назад вдруг выбросит. Речка, знаешь ли, не всех утопленников принимает. Тогда с тобой новых хлопот не оберешься: откачивать, «скорую» вызывать…

Вера молчала, понимая, что настоятельница осуждает ее мысли и намерение.

— А сказать, почему тебе этого хочется? Потому что так хочет твоя гордость. Личная твоя, а не чья-то. Гордость ведь что такое? Зверь, хищник, которого нужно все время кормить. Сначала он ест немного, а потом, когда подрастает, требует все больше и больше, пока не сожрет всего человека. А не давай ей ничего, то убежит от такого «хозяина», пойдет искать себе другого. Вот сидят передо мной две сестрички, две близняшки, две капельки, а такие разные. Потому и разные, что из одной гордость бежит, а в другой гнездышко себе свила: сначала маленькое, а теперь ей там тесно, давай всю себя. И готова ты себя отдать. Вроде, даже благородно: об отце родном думаешь, о маме. Только вот о душе своей не думаешь. Да и обо всех родных тоже не думаешь: только о себе. Это и есть плод гордыни.

— Я хочу изменить свою жизнь, матушка, — Вера стояла, низко опустив голову. — Я ничего не знаю и ничего не умею, но мне совесть не дает покоя. Мне стыдно после всего, что произошло. Я не могу с этим спокойно жить. Пусть тюрьма, любое наказание, но я не могу так жить дальше…

— Значит, нужно менять жизнь, а не лишать себя этой жизни, — игуменья подошла ближе к Вере. — Благодари Бога, что совесть твоя еще жива, не дает покоя тебе.

— Я не знаю, не представляю себе, как все произошло, — Вера не знала, что говорить, чем оправдываться, — но я не виновата. Я вообще не могу понять, почему это произошло именно со мной, ведь никому не делала никакого зла, никого не убивала…

— Самое большое несчастье человека — это не видеть собственные грехи. Видеть их в ком угодно, только не в себе. Нераскаявшийся грешник живет и думает, что его душа здорова и безгрешна, пока однажды у него неожиданно не прорежется духовное зрение и он не увидит, что душа его на самом деле вся в проказе. Как если бы больной телесной проказой вдруг глянул на себя в зеркало и с ужасом увидел, что все его тело покрыто струпьями. А как увидеть свою душевную проказу, где взять такое зеркало? Христос является тем зеркалом, в котором каждый видит себя таким, каков он есть. Это единственное зеркало — не из царства кривых зеркал, а предельно правдивое, которое дано человечеству, чтобы все люди смотрели в него и видели, каковы они на самом деле. Ибо во Христе как в наичистейшем зеркале каждый видит себя больным и уродливым, и еще видит свой прекрасный первоначальный образ, каким он был и каким стал через греховную грязь, и каким опять должен стать через исправление своей порочной жизни. Я понятно тебе говорю?

Вера молчала.

— Если человек живет, не зная, что такое грех, а что есть святость, его ум поражается слепотой, сердце становится бесчувственным, мертвым. Ум закоренелого грешника не видит ни добра, ни зла, его душа мертвеет, теряет полную способность к восприятию чего-то возвышенного, духовного. А кто вступает с грехом в борьбу, насильно отторгает от него ум, сердце и тело, тому дарует Бог великий дар: зрение своих грехов. Хотя видеть свои грехи — еще не значит в них покаяться. Человек может видеть свои грехи, как какие-то поступки, в которых не нужно каяться, в которых он оправдывается. Не крал, не убивал, зла никому не делал… В чем каяться? Вроде, как не в чем.

— Один современный подвижник говорил, что когда мы осуждаем других людей, то мы осуждаем свою тень, — продолжала беседовать с Верой игуменья. — Когда мы берем на себя право судить, осуждать других, то накладываем на другого человека свою собственную матрицу: нашу систему взглядов, наше мировоззрение, нашу табличку с классификацией поступков, и судим его. Но ведь Бог не так будет судить других людей. Из Евангелия мы знаем, что первым в рай вошел разбойник, Бог его не осудил. И преподобная Мария Египетская, у которой до жизни в пустыне были очень тяжелые грехи, вошла в Царство Божие. Ее память празднуется Великим постом как пример воистину великого подвига христианского покаяния.

Ты недоумеваешь, почему именно тебя постигла такая беда, почему от этого пострадали твои близкие, пала такая тень на родного отца. Ты ищешь, кто в этом виновен — только не ты. Да, может, и не ты совершила преступление, на то и следствие, чтобы во всем разобраться и установить истинного виновника. Но во всем, что произошло, есть своя логика. Жила бы иной жизнью, если блюла бы себя — такого бы не случилось. А иная жизнь — это жизнь с Христом в душе, в памяти, в сердце. Каждый день, каждое мгновение. Поэтому, если хочешь исправить прежнюю жизнь, начинай лечение. На путь исцеления и спасения становятся лишь те, кто видит болезнь своей души, ее тяжкие недуги прежде всего своими собственными силами, и потому оказывается способным обратиться к пострадавшему за все истинному Врачу — Христу. Вне этого состояния нормальная духовная жизнь совершенно невозможна. Смирение и рождающееся из него покаяние — единственное условие, при котором приемлется Христос. Смирение и покаяние — единственное состояние истинного христианина, в котором можно приступить к Спасителю нашему. Смирение и покаяние — это единственная жертва, которую приемлет Бог от человека, признающего себя не праведником, а грешником. А вот зараженных гордым, ошибочным мнением о себе, признающих покаяние для себя чем-то лишним, необязательным, чуждым, исключающих себя из числа грешников, Господь отвергает. Такие гордецы не могут быть христианами.

— Господь преподал тебе хороший урок, — игуменья закончила наставлять Веру, — не ропщи ни на Него, ни на свою судьбу. Теперь у тебя будет время поразмыслить над своей жизнью, поговорить со своей совестью. Все, что пошлет Господь: любое наказание, любой приговор — все прими со смирением и покорностью, сказав сама себе: «Достойное приемлю по делам моим». И пусть тебя Господь укрепит в борьбе с собой, чтобы ты изменила свое отношение к жизни, стала такой же, как и твоя сестричка: не только внешне, но и по духу. А мы будем за тебя молиться. Усердно молиться…

***

Игуменья подошла, чтобы на прощанье обнять Веру, но Надежда, вдруг загородив собой сестру, упала на колени перед настоятельницей, залившись слезами:

— Матушка, ей нельзя туда! Она там погибнет! И душой погибнет, и телом!

— Если будет бороться с грехом — выстоит, Господь ее не оставит.

— Матушка, ей туда нельзя! Она не готова к борьбе там, куда ее хотят посадить. Хотя я знаю, я верю, что моя сестра не виновата. Нужно время, чтобы это доказать, а времени нет. Завтра она снова должна быть под следствием, в камере. Ей туда нельзя никак, в ее нынешнем состоянии… Смилуйтесь, матушка!

Игуменья подняла распростертую у ее ног послушницу и внимательно посмотрела ей в глаза.

— И я вижу, что нельзя. Она на пределе всех своих сил. Один шаг — и… Так что ты предлагаешь: мне, что ли, вместо нее за решетку сесть?

— Нет, матушка, — горячо зашептала Надежда, — я предлагаю вместо нее… себя.

— Себя?! — всплеснула руками настоятельница. — Ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Понимаю, матушка, потому и предлагаю. Вы ведь сами видите, что мы как две капли воды — там никто сразу не поймет, не отличит…

— Зато когда поймут и отличат, знаешь, что ждет тебя, твою сестру и меня за компанию с вами? Мало шума подняли вокруг этой истории, так хочешь, чтобы вообще полная истерика началась?

— Матушка, никакого шума не будет. Не успеют ничего понять. Я чувствую, что развязка где-то рядом. Пока я побуду там, а Верочка здесь, все прояснится.

— «Побуду…» Так говоришь, будто на курорт собралась. Там такой «курорт», что люди делают все, чтобы туда не попасть, а ты сама предлагаешь там очутиться.

— Другого выхода нет. Сестру нужно спасать. А за решеткой ее ждет верная гибель. Не выдержит она всего этого. Пусть поживет здесь, а я за нее побуду. Это недолго. Несколько дней — и все прояснится, станет на свои места. Она не лжет: вины во всем происшедшем на ней нет, ее просто использовали, подставили, чтобы уничтожить нашего отца. А свою жизнь она лучше осмыслит не в тюрьме, а здесь. Пусть поживет, прошу вас, матушка, благословите…

Игуменья подошла к святым образам, помолилась, потом возвратилась к близняшкам и, глядя на них, снова улыбнулась.

— Если бы не твое платье и все вот это, — она кивнула на Веру, стоявшую перед ней в модных потертых джинсах, такой же потертой футболке, кожаной куртке, — я бы уже сейчас не угадала, кто из вас Вера, а кто Надежда.

Обе стояли перед ней в ожидании решения, опустив головы.

— Значит, хочешь душу свою положить за други своя, то есть за родненькую сестричку? Это хорошо, похвально. А кто будет расхлебывать кашу, когда все выяснится? Какая тень падет на мою обитель? Что подумают? Что здесь какие-то махинаторы, аферисты, обманщики? Или еще похуже? А что подумают сестры, когда увидят и узнают обо всем?

— Матушка, не успеют подумать! — Надежда снова хотела упасть на колени перед настоятельницей, но та удержала ее. — Никто не догадается, зато мы поможем сестре.

— Сестрица твоя должна, прежде всего, помочь себе самой, — игуменья теперь внимательно смотрела на Веру. — «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его», — так Сам Господь говорит.

— Бог тебя благословит, — она дала Надежде приложиться к своему кресту. — Что ж, коль ты так слышишь свое сердце, коль оно не обманывает, то пострадай за свою сестрицу, понеси ее крест. А она пусть поживет здесь, побудет несколько дней затворницей, никуда не выходит, подышит нашим воздухом, помолится. Я обо всем на несколько дней позабочусь. А уж коль дело до суда дойдет, то… Да будет воля Твоя, Господи!

Она перекрестила и Веру и, оставив обеих сестер, удалилась на молитву об их судьбе и спасении.

Поток света

Вера осталась в келье своей сестры совершенно разбитая и опустошенная. Она не знала, что делать дальше: не хотелось ни молиться, ни читать, ни думать, ни спать, ни жить… Она подсела к столику у окошка и механично взяла несколько листочков бумаги. Потом стала так же механически читать:

Вера — поток света.

Вера — клинок правды.

Веры призыв — это

Быть посреди правых.

Вера — глоток неба.

Вера — раскат грома,

Свежий кусок хлеба,

Угол святой дома.

Вера — комок нервов.

Вера — ручья влага,

Тяжесть креста древа,

Бремя креста благо.

Вера — росы искры

В нежном цветке розы,

Свет из лампад чистый,

Древних молитв слезы…

«Чьи это стихи? — подумала она — сначала равнодушно, даже не вникая в них, но, перечитав, задумалась. — О какой вере идет речь? Вера — чье-то имя или состояния души? Если состояние, то почему я ничего этого не чувствую? Ни глотка неба, ни раската грома, ни искры росы… Почему для меня вера — пустой звук, а для кого-то…» И стала читать дальше:

С верою жить — просто,

С верою жить — строго,

Если душа просит

Жить и любить с Богом.

С верою жить — вольно,

С верою жить — сладко,

Если душе больно,

Если душе гадко,

Если ее судят —

Судят судом строгим —

Веру ее людям,

Веру ее в Бога.

«С верою жить — вольно, с верою жить — сладко, — мысленно повторила она. — А я, Вера, живу вообще без веры… Такое может быть? Может, раз живу. Вернее, жила, и тоже вольно, сладко, красиво. Так почему же теперь все резко изменилось? Для того, чтобы, все потеряв, я обрела какую-то другую веру? Даже не другую. Ведь у меня не было вообще никакой веры, кроме веры во всемогущество нашего папы, веры в его возможности, в его власть и, конечно же, в свои силы, свою красоту, свою популярность. Где теперь все? Папа ничего не может исправить, он оказался бессильным, а я без него — ноль без палочки. Выйду на свободу — никто не только не узнает, но и никто не захочет общаться со мной, зэчкой. Никакие салоны, массажи, тренировки не возвратят всего, что я имею сейчас: привлекательности, здоровья, бодрости. Выйду больной, безобразной старухой…»

С верою жить — больно,

С верою жить — чудно,

Если вокруг колья,

Если тебе трудно.

Вера — она терпит,

Вера любить учит,

Даже когда треплят

Или когда мучат.

Вера живет кротко,

Пламень страстей тушит,

Даже когда кто-то Плюнет тебе в душу…

«Почему я никогда не нуждалась в вере в Бога? — продолжала думать Вера, вчитываясь и вчитываясь в написанные мелким почерком строчки. — Почему кто-то без этой веры не может жить, а я могу. Вернее, могла… Почему мы с Надей такие похожие и такие непохожие? Ведь из одной утробы матери, одним молоком вскормленные, в одной семье воспитанные, ни в чем не знали отказа, а такие разные?»

Вера вдруг вспомнила, как их, еще маленьких близняшек, которыми восхищались все друзья и знакомые родителей, мама приводила в церковь — тогда они еще жили в глухой провинции. Они обе — и Вера, и Надежда — удивленно озирались по сторонам, ощущая себя в неком сказочном царстве: настолько тут все было красиво, торжественно. Приятно пахло ладаном, свежими просфорками, восковыми свечками. Девочки просили дать им по маленькой свечке, чтобы зажечь и поставить самим на огромный подсвечник в центре храма, но старушка, стоявшая у свечного ящика, выбирала им большие, толстые восковые свечи и, зажигая их, поддерживала детские ручонки, чтобы те их не уронили.

— Пусть горят, пока не подрастете, — ласково улыбалась она, — а когда станете взрослыми — сами будете ставить.

Почему я все это забыла? — думала Вера, глядя сейчас на светящийся перед ней огарок маленькой монастырской свечи. — Почему это стерлось в моей памяти, не закрепилось в моей душе, не дало никаких всходов, как у Нади? Кто виноват? Я сама, моя судьба, злой рок, еще кто-то?.. Как возвратить все то, чем я восхищалась, когда меня приводили в храм? Почему я теперь ничего этого не ощущаю? Или я действительно стала мертвецом?.. Сама еще живу, а душа моя давно мертва? Такое возможно?.. А почему бы и нет, раз так я живу? Живой труп».

В жизни — всегда сложной,

В жизни — порой грязной

Все победить можно

С верой святой ясной…

«Все победить можно? — Вера грустно улыбнулась. — Наверное, не все. В моей ситуации уже ничего ни победить, ни изменить… С верой, без веры — ничего не изменишь. Сидеть тебе, не святая, а очень грешная Вера, в местах не столь отдаленных до лучших солнечных дней. Ясно?»

Она поднялась и подошла к святым образам, висевшим над кроватью, где спала Надежда.

«Почему я ничего этого не чувствую: ни Бога, ни веры в Бога, ни этих святых? Почему я мертва ко всему этому? Почему оно во мне исчезло, а у Нади осталось? Кто виноват: кто-то или я сама? Ведь мне никто не запрещал верить, ходить в церковь, никто не ругал за это. Пусть родители не понимают выбор Надежды: монастырь, отречение от карьеры, всего мирского. Положим, ее выбор для них — своя крайность: вот так взять — и отказаться от всего, что имеешь. А имеешь ведь не комнатушку в общаге, а целый дворец, не говоря о том, что имеешь в самом дворце. Тогда мое неверие, моя духовная слепота, духовная мертвятина — другая крайность».

Незаметно для себя Вера опустилась на колени перед святыми образами и, плача, обратилась к ним:

— Господи, если можешь, прими меня такую, как я есть: ничего не знающую, ничего не умеющую. Верни мне, Господи, все, что я растеряла, заглушила, убила в себе. Верни чистоту моей детской веры, радости, когда я девочкой стояла в храме и молилась Тебе. Верни меня саму себе и Тебе, научи молиться, верить, прощать и любить всех. Оживи, воскреси, Господи, мою мертвую бесчувственную душу. Если для этого нужно наказать меня — накажи. Если нужно поразить лютой болезнью — порази. Я вся в Твоих руках, Господи! Помоги любящим меня родителям пережить весь мой позор, дай им силы выдержать все это, а со мной делай все, чтобы я только исправила свою жизнь. Я согласна принять любой приговор, любой позор на свою голову, только поддержи моих папу и маму, не оставь их в беде.

Еще прошу тебя за свою сестричку. Я не умею любить так, как любит она, во мне нет ровным счетом ничего того, чем наполнена ее душа: веры, благородства, доброты, умения терпеть, прощать, молиться за всех. Не оставь ее, Господи, ведь она отправилась туда, где ждут меня. Укрой ее Своей помощью, укрой нашу тайну, пусть она останется тайно и до тех пор, пока не откроется правда. Ты же знаешь, Господи, что я не виновата в той страшной аварии. Но если нужно, чтобы за мою жизнь наказали меня — я готова принять любой приговор, любое наказание. Пусть будет воля Твоя, Господи.

Я исправлю свою жизнь. Обещаю Тебе, Боже. Может,. Ты ждешь от меня особых молитв, которыми Тебе молятся верующие, но я этих слов и этих молитв не знаю. Просто обещаю Тебе: моя жизнь будет другой. Я буду просить и уже прошу Твоей помощи, чтобы изменить ее. Не гнушайся меня, Господи, не отвергай меня. Прими меня в Свою милость и Свою любовь…

Сколько времени так простояла Вера в слезах и молитве — она и сама не знала. Время для нее остановилось. Оно просто исчезло. Ее грешная, опустошенная душа стояла перед Богом и плакала. А время отступило перед этой мольбой. Просто исчезло…

***

…Надежду определили в камеру предварительного заключения сразу после того, как она явилась с повесткой в отделение милиции. Она не могла не заметить людей, толпившихся возле этого здания, что-то выкрикивавших и державших в руках какие-то транспаранты.

— Видели, госпожа Смагина? — следователь кивнул в сторону приоткрытого окна, откуда доносились эти выкрики. — Это по вашу душеньку. Народ жаждет отмщения, расправы над вами. Справедливого наказания требует, показательного суда, а некоторые — даже показательной смертной казни. Просят поставить вас посреди улицы, разогнать машину и на полной скорости сбить с ног вас, чтобы вы узнали, почувствовали на своей шкуре то, что испытали детишки вместе со своей воспитательницей, когда вы проехались по ним.

— Моя… — начала было Надежда, хотев сказать: «Моя сестра не виновата», но тут же осеклась, вспомнив, что взяла на себя ее роль.

— Что «моя»? — по-своему понял следователь. — Моя твоя не понимай? Так что ли? Суд все разъяснит, объяснит, все докажет и поставит жирную точку. Как поют ваши будущие сокамерницы, «недолго музыка играла, недолго фраер танцевал». Никто не даст вам избавленья: ни Бог, ни царь и ни герой. И папаша не поможет. В последнее время внимание к таким особам, как вы, и таким делишкам, которыми вы занимаетесь, особое. Кончилось время, когда «мажорам» все сходило с рук. Пресса большой шум подняла, теперь ничем не откупитесь и ничего не спрячете. Судебный процесс будет широко освещаться. Звездой станете, Вера Павловна Смагина! Даже не звездой, а звездищей! А потом «зазвездите» по приговору суда на несколько лет к таким же преступницам.

— Преступницей будете меня называть, когда это докажет суд и огласит свой приговор, — спокойно остановила его Надежда.

— Ишь, какие мы грамотные, — рассмеялся следователь. — «Когда докажет суд». Уже все доказано! Несколько дней — и дело передаем в суд. Я надеюсь на ваше благоразумие,. что не будете отрицать бесспорные факты и поможете нам установить некоторые детали, как, например, к вам в руки, а потом в организм попал новейший психотропный препарат. Где вы его взяли? Кто помог достать? Каналы, имена — нас интересует все. Упираться с вашей стороны — лишь отягчать и без того тяжелую участь. Поможете — суд, будем надеяться, учтет ваше искреннее желание помочь следствию.

— Мне не в чем признаваться, — спокойно повторила Надежда. — Коль считаете, что все доказано, — можете судить меня по всей строгости закона. А коль доказательств мало — значит, ваше следствие необъективно.

— Упираться не в ваших интересах, госпожа Смагина, — следователь устало зевнул, прикрыв рот лежащей перед ним раскрытой папкой. — У нас доказательств относительно вашей вины больше, чем достаточно. А если врачам не удастся спасти жизнь воспитательницы, которая бросилась наперерез вашему безумству, то ваше дело будет иметь еще более печальные последствия. Так-то вот… Молите Бога, чтобы воспитательница осталась живой. Хотя я забыл: вы и в Бога-то не верите. Только в деньги да всемогущество своего любезного папаши. Но здесь ничто не поможет: ни папаша, ни его деньги.

— А Бог поможет, — Надежда сохраняла полное спокойствие и не пыталась оправдываться.

— И давно вы в Него поверили? — усмехнулся следователь. — Иль как в той пословице: «Гром не грянет — мужик не перекрестится». Поздно, Вера Павловна, поздно: и креститься, и молиться, и гордиться.

— Молиться никогда не поздно. И никому.

— Что ж, приятной молитвы вам, госпожа Смагина!

И следователь вызвал конвой, чтобы препроводить арестованную в приготовленную для нее камеру.

***

Надежда присела на краешек деревянного щита, служившего койкой, а потом, посидев немного, прилегла, поджав ноги. Смотреть было не на что: четыре стены, окрашенные серой краской, тусклая лампочка под самым потолком, маленькое зарешеченное окошко, соседка, сидящая напротив и уставившаяся на свою временную сокамерницу тупым, ничего не выражающим взглядом. На вид ей было лет тридцать, хотя можно было дать и все пятьдесят: испитое лицо, наколки на плечах и спине, наколки на голенях и бедрах. Судя по всему, эта женщина была здесь не впервой: она развалилась на своей арестантской койке, вальяжно закинув ногу на ногу и лениво почесывая давно немытые сальные волосы.

— Ну и как тебе после барской постели? — сквозь зубы спросила она Надежду, не изменив позы и даже не повернувшись в ее сторону.

Надежда ничего не ответила. Ей хотелось снова к себе, в монастырь, где уже все было родным, знакомым. Она закрыла глаза и попыталась представить себе, чем занимаются сестры: одни стоят в храме на службе, другие несут послушание… Интересно, а как там Вера? Как она чувствует себя в новой для себя обстановке? Кем? Прежней Верой или все же что-то произошло в ее душе, проснулось в ее жизни?

Надя нагнула голову и улыбнулась.

«А сама-то как себя чувствуешь? — спросила она себя. — Каково тебе тут?»

И стала по памяти читать полюбившиеся слова Псалтыри:

«Камо пойду от духа Твоего? И от лица твоего камо бежу? Аще взыду на небо, Ты тамо еси: аще сниду во ад, тамо еси. Аще возму криле мои рано и вселюся в последних моря, и тамо бо рука Твоя наставит мя, и удержит мя десница Твоя. И рех: еда тма поперет мя? И нощь просвещение в сладости моей. Яко тма не помрачится от Тебе, и нощь яко день просветится: яко тма ея, тако и свет ея».

— Молись — не молись: ничего тебе не поможет, — скрипучим голосом сказала сокамерница и заняла сидячую позу, опустив ноги на пол. — А вот Аза тебе поможет. Это я — Аза. Что, никогда не слышала о такой? Ну да, куда там! У вас ведь свои клиники, лучшие врачи, денег вам хватает, чтобы всем им платить за свое здоровье. А простые люди идут ко мне — провидице и знахарке Азе. Я цену не заламываю: кто что даст — на том и спасибо.

Надежда тоже приподнялась на локте.

— Чего смотришь? Думаешь, откуда я знаю, что у тебя на уме? Что ты молишься? Аза все знает. У меня на людей особый дар чувствовать их.

Надежда тоже спустила ноги и пристально взглянула на сокамерницу:

— Так ты…

— Можешь считать меня ведьмой, кем угодно, — Аза уже сверлила своим взглядом Надю, — тебе отсюда никуда не деться. Никто не поможет. А я могу. Потому что я — ведьма! Я многое знаю, ведаю. На зоне ты долго не протянешь. Проклятие висит на тебе. Очень тяжелое проклятие. Родовое. Кто-то в твоем роду убил ребенка, девочку, поэтому всем девочкам, что у вас родились, жить не дольше… Сколько тебе сейчас?

— Так ты же сама говоришь, что все знаешь. Зачем спрашиваешь? — усмехнулась Надя.

— Чтобы проверить, — злобно ухмыльнулась та. — Ты еще не знаешь, что тебя ждет. Срок, который ты получишь — это еще ягодки. На зоне у тебя сначала откажут ноги, потом ты будешь мучиться кровью, потом…

Надежда снова легла на свой щит, накрылась Вериной курточкой и продолжила читать про себя:

«Аще ополчится на мя полк, не убоится сердце мое, аще востанет на мя брань, на Него аз уповаю. Едино просих от Господа, то взыщу: еже жити ми в дому Господни вся дни живота моего, зрети красоту Господню и посещати храм святый Его…»

— Не бойся, дорого не возьму, — Аза прервала ее молитву. — Папаша твой не обеднеет. У него сейчас бабло шуршит налево и направо, чтобы найти для тебя хорошую защиту, адвокатов. Ничего не поможет. Влипла ты, девочка, по самое не могу. Это, кстати, тоже следствие вашего родового проклятия. И папаня твой по миру пойдет, разорится через тебя. Но все можно исправить. Я могу это сделать. Нужно снять это проклятие. Если его не снять, оно будет висеть не только над живыми женщинами вашего рода, но даже и над еще не рожденными. А через семь поколений ваш род вообще исчезнет.

Надежда перекрестилась и повернулась к этой вещунье спиной, давая понять, что не желает участвовать в обсуждении этой темы.

— Не поможет, — по-своему поняла это Аза. — Ни крестом не спасешься, ни деньгами — ничем. Тут нужна большая сила. Я ею владею. Я знаю, как воздействовать на мир прави, мир яви и мир нави, как задействовать три стихии сразу: огонь, землю и ветер. Но для этого ты должна посвятить меня в некоторые тайны своей личности, без этого все мои заклинания будут бессильны.

Надя ничего не отвечала, продолжая творить молитву.

— А вот приворот, который тебе сделала твоя лучшая подруга, я смогу снять. Ты хоть знаешь, что тебе сделали? Ты никогда не выйдешь замуж, у тебя никогда не будет детей…

— Мне это не грозит, — остановила ее Надежда. — У меня уже есть Жених, и я с Ним повенчана навек. Других мне не нужно.

Я тебе не про жениха говорю, — Аза подсела к Надежде, тронув ее за плечо, отчего та сразу поднялась и отодвинулась. — Проклятие на тебе! И приворот. Страшный приворот. Кладбищенский! Отцу твоему тоже сделали. Если не снять — уйдет к другой, а вас всех бросит. Ты просто не знаешь, как это страшно. На него заказали молебен в трех церквях, потом одна колдунья пошла на кладбище, нашла свежую могилу, где лежит покойник с таким же именем, как у твоего родителя, поставила туда блины…

Надежда снова перекрестилась.

— За отца моего молились и молятся, это правда. У него очень доброе сердце. И молятся не в трех церквях, а больше. Господь нас не оставит.

— Ко мне и не такие «тузы» приходят, — рассмеялась Аза, пересев к себе назад. — Вот так походят-походят — по церквям разным, по монастырям, а ко мне потом и приходят. Потому что я знаю такие молитвы, перед которыми ни одна сила не устоит. Заветные молитвы! Тайные! От предков моих унаследованные. Любую порчу сниму, любое проклятие, любой сглаз. Навести тоже могу… Даже бесплатно… Просто так, чтобы мне поверили. Так что смотри, чтобы я не рассердилась на тебя и на твоего папашу…

Надежда поняла, что последние слова были обращены лично к ней. Она еще раз осенила себя крестным знамением и, свернувшись калачиком, чтобы было теплее, углубилась в молитву, уже не обращая внимания на то, что ее соседка продолжала бубнить себе под нос.

Ближе к вечеру приехали Выкван с адвокатом. Оба были невеселые. Адвокат раскрыл свои деловые записи, хранящиеся в папке, что-то полистал.

— Вера Павловна, — смущенно обратился он к Надежде, — поверьте, мы делаем и сделаем все возможное, но, сами понимаете…

Та, к удивлению собеседников, улыбнулась.

— Понимаю. Вы хотите сказать, что все будет хорошо?

— Я хочу сказать, что все будет… как будет. Слишком большой шум и общественный резонанс. Город гудит, все требуют не просто наказания, а расправы. Если бы не те журналисты, репортеры, что оказались на месте происшествия, можно было бы как-то варьировать, выдвигать свои контраргументы, а в данном случае все настолько очевидно, настолько доказательно против нас, что…

— Значит, на все воля Божия, — Надежда оставалась спокойной. — Если это действительно моя вина — я должна понести наказание. Если же меня, как вы предполагаете, подставили, чтобы расправиться с отцом, этот обман раскроется и наказаны будут настоящие виновные. Господь все расставит по местам, ничто тайное от Него не укроется.

— Вера, — Выкван удивленно вскинул глаза, — ты никогда не говорила о Боге…

— Я никогда не была в таких неприятных ситуациях. Мне жалко не себя, а отца и сестру, которая…

Она осеклась, снова чуть не выдав себя.

— Которая в монастыре? — усмехнулся адвокат. — Ваше волнение за отца понятно, а вот за сестрицу вашу волноваться нет оснований. Волноваться нужно не об этом: следствие фактически закончено, на днях состоится суд.

— Я знаю отца, как он сильно за все переживает. Сестра в монастыре, но тоже сильно волнуется. Ее можно понять. Жизнь преподнесла нам хороший урок. Думаю, после всего, что произошло, мы станем другими.

— Какими? — осторожно спросил Выкван.

— Ближе к Богу.

Он снова быстро взглянул на Надежду, пытаясь понять, как в той девушке, которую он считал Верой, произошла такая разительная перемена. Адвокат между тем закрыл свои бумаги и удалился, оставив Надежду и Выквана ненадолго вдвоем.

— Вера, — Выкван понизил голос, чтобы их разговор не услышал никто посторонний, — я знаю, кто сидит с тобой в той же камере. Тебе необходимо сохранить свою энергетику, которая есть, не растерять, не ослабить ее. Та женщина обладает силой, способной пробить твою защиту. Это совершенно нежелательно перед судом и оглашением приговора. Тебе нужны внутренние силы, чтобы все выдержать, не сломаться, не разрушиться духовно. Если это разрушение начнется — его уже ничем не остановишь. Я научу тебя, что нужно делать, чтобы защититься от нее. Это очень просто…

— Я знаю, — Надежда опустила голову, пряча улыбку, — я чувствую, какого она духа, и знаю, как защититься.

— Ты? Знаешь? — Выкван не переставал поражаться.

— Это действительно очень просто.

Надежда широко перекрестилась и посмотрела прямо в глаза Выквану.

— Господь и Крест Господень — самая надежная защита. Ничто не сокрушит этой силы.

Ничего не ответив, Выкван поднялся и тоже удалился вслед за адвокатом. Потом они ехали в машине, думая каждый о своем: адвокат — о том, как защититься в суде, Выкван — о странных, непостижимых даже для него переменах, происшедших с подсудимой.

— Не печалься, Владислав, — адвокат похлопал Выквана по плечу, — после приговора народ успокоится, угомонится, не может ведь вся эта свистопляска продолжаться бесконечно. А там по амнистии освободим Веру. К тому времени, надеюсь, про нее все забудут, появятся новые герои нашего времени.

— Да не печалюсь я, — не сразу ответил Выкван, погруженный в свои мысли, — просто не могу понять, как все…

— А что тут думать? «Шел, поскользнулся, упал, очнулся — гипс», — хохотнул адвокат, вспомнив кинокомедию. — Где такие деньги гуляют — там случиться может все, что угодно. А где наркотики — там вообще туши свет: беда неотвратимая. Так и попалась наша девочка. Ты, кстати, узнавал, как там воспитательница? Есть шансы вытащить ее с того света?

— Ее состояние пока что стабильно тяжелое. Врачи не дают никаких гарантий. Говорят, что вся надежда на Бога. Все о Боге заговорили, даже хозяин. Просит возить его в храм аж за город, тихонько там стоит, чтобы никто не узнал, молится, даже плачет… Жалко старика: за одну дочку переживал, что в монастырь подалась, да не заметил, как другая ему свинью подложила.

— Да, тут в Бога поверишь, — задумчиво сказал адвокат. — Бывают ситуации, когда никто, кроме Него, не поможет. Наша ситуация с Верой как раз такая.

***

Выкван возвратился к себе домой и, даже не отдохнув после суматошного дня, не поужинав, сразу спустился вниз — туда, где общался со своими духами.

— Почему вы молчите? — он сконцентрировал свой взгляд на еле дышащем язычке огня, всегда горящего ярким пламенем во время молитвы. — Почему вы отвернулись от меня? Чем я вас прогневал? Чем? Я всегда был верен вам.

Но силы, к которым взывал Выкван, молчали. Снова вспомнилась Вера, ее такие неожиданные слова о Боге, Кресте, молитве. Какая-то догадка вдруг молнией пронеслась в сознании Выквана.

«Неужели это…» — он тут же прогнал ее, снова сосредоточившись на своей медитации, соединенной с молитвой. Но эта мысль снова вонзилась в сознание, вытеснив все остальное. Выкван обхватил голову и со стоном опустился перед жертвенником, взывая и взывая к молчащему небу.

— Или вы просто бессильны помочь мне? — прошептал он. — Может, Вера права? Может, сильнее того Бога, Которому она молится и Которого просит вместе со своей сестрой, с хозяином, нет никого? И нет ничего сильнее Креста? Если это так, то…

Не вставая с колен, Выкван медленно, но твердо осенил себя крестным знамением. Потом поднялся, еще раз перекрестился и положил свою ладонь прямо на тлевшие угли, окончательно гася жертвенный огонь.

Развязка

Смагин лежал на кушетке, мучительно борясь с новым приступом головной боли. Его жена суетилась рядом, готовя теплые компрессы и роясь в домашней аптечке с лекарствами.

— Паша, тебе нельзя так сильно нервничать, — она то и дело подходила к нему, пытаясь успокоить. — Нервотрепкой делу не поможешь. Нам нужно держаться, крепиться и не расслабляться. Хочешь, я позову Выквана? Он тебе всегда помогал.

— Зачем его беспокоить? Ему своей головной боли хватает, — простонал Смагин. — А для моего приступа есть только одно хорошее средство.

— Какое? Скажи, Пашенька. Я позвоню, попрошу — и привезут. Как называется?

— Позвони, попроси, пусть привезут, — Смагин приоткрыл один глаз чтобы посмотреть на реакцию жены.

— Гильотина называется. Очень хорошее средство. Раз!

— и нет головной боли. Вместе с головой. Так и скажи, что Смагин очень просит. Пусть побыстрее везут.

— Сказала бы я тебе, шутник, да не до шуток теперь, — Любовь Петровна возвратилась к столику, готовя новый компресс.

И в это время вошел Выкван. Подойдя ближе к Смагину, он присел на стул. Его лицо не выражало ни радости, ни надежды.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Смагин. — Мои друзья украинцы в таких случаях говорят: «Маемо те, що маемо». Что имеем — не храним, а потерявши — плачем. Как она там? Виделись?

Выкван грустно кивнул головой.

— Держится? Или мокрая от слез?

— Как раз не мокрая, — оживился Выкван. — Она меня удивила своим состоянием духа. Верит, что все как-то образумится, прояснится.

— Вера верит в чудеса, — вздохнул Смагин. — Верит, небось, что я ее вытащу оттуда.

— Она верит в свою невиновность. Упорно верит. Мне вообще показалось, что там сидит не Вера, а…

Выкван замолчал, не зная, как объяснить Смагину свое предчувствие.

— А кто? — переспросил тот. — Надька, что ли? Та из своего монастыря теперь носу не высовывает. Писаки такое кадило раздули, что впору самому в монастыре скрыться и не показываться до самой смерти.

— Кстати, встречи с тобой просит какой-то очередной журналист, — крикнула из соседней комнаты Любовь Петровна, слыша весь разговор. — И в офис несколько раз звонил, и сюда приходил, да мы не пустили. Знаем, как ты любишь эту публику.

— Люблю — не то слово, — от этой новости Павел Степанович ощутил новый приступ головной боли. — С ума схожу от счастья общения с ними, спать ложусь и просыпаюсь с одной только мыслью: встретиться с очередным журналюгой и сказать ему все, что я думаю. Причем, без всяких купюр. Сделай это за меня, Любочка, уж сил никаких нет общаться с этими негодяями.

— Так они не со мной встречи ждут, а с тобой. Ты у нас, Паша, герой всех репортажей. Так что неси крест своей популярности до конца, хотя я понимаю, как тебе тяжело. Скажи лучше, что ему передать и что приготовить для вашей встречи.

— Плаху, палача и рюмку водки, — мрачно усмехнулся Смагин. — Рюмку водки мне, остальное — ему.

— Сходи, узнай, что ему нужно, — обратился он к Выквану. — Если по делу, то пообщайся сам, как мой референт. Если снова хотят грязью облить — выгони в шею и дай на прощанье хорошего пинка, чтобы сюда забыл дорогу. Сил никаких нет общаться с этой журналистской мразью.

Выкван кивнул головой и удалился, а Смагин снова остался наедине со своими невеселыми мыслями.

«Ах, Верочка, доченька, что же ты наделала… И меня погубила, и себя».

Любовь Петровна села рядом, обняла мужа, а тот, уткнувшись в ее руки, заплакал, как ребенок.

— Господь не оставит, Пашенька, — она гладила мужа, желая его хоть немного успокоить, — ни нас не оставит, ни детей наших. И мы их наказывали, когда те шалили, а потом все равно жалели. Так и Господь: коль нужно наказать, вразумить — вразумит, но не оставит, не бросит.

— Как мне ее жалко, нашу девочку, — прошептал Смагин, — но я ничем не могу ей помочь. Ничем… Любочка, я тоже молился Богу, чтобы Он помог нам, простил нас. Может, я не так молился, как нужно, но молился от всего сердца. Но Он меня не услышал. Или не захотел услышать. Или же Он просто неумолим…

***

В дверях появился взволнованный Выкван. Любовь Петровна махнула ему рукой, чтобы он вышел и не беспокоил Смагина, но тот оставался на месте.

— Что еще? — Павел Степанович вытер слезы и поднялся. — Сам, вижу, не смог во всем разобраться, снова мне идти под пули этих писак.

— Хозяин, — Смагин еще никогда не видел своего помощника таким взволнованным, — мне кажется, нашлось то самое звено, которое замкнуло всю цепь. У нас теперь есть все доказательства того, что ваша дочь Вера невиновна в трагедии.

Смагин замер, а потом рванулся к Выквану, схватил его за плечи и начал трясти:

— Что?! Что ты сказал? Невиновна?! Повтори! Повтори!

— Да, — Выкван обнял Смагина, теперь разрыдавшегося уже у него на груди, — Вера невиновна! И этому есть неопровержимые доказательства. Заходи, Андрей!

Перед Смагиным появился парень лет тридцати: небритый, взлохмаченный, в потрепанных джинсах, такой же видавшей виды куртке, из-под которой выглядывала давно нестиранная футболка с непонятной эмблемой.

— Кого ты привел? — Смагин, еще не в силах прийти в себя, кивнул на гостя. — Бомжа или того самого журналюгу? Что все это значит?

— Я и есть тот самый журналюга и бомж: два в одном лице, — ответил тот, спокойно глядя на Смагина.

— Погоди, — Выкван, к еще большему изумлению Смагина, обнял гостя и подвел его ближе к Павлу Степановичу. — Андрей является прямым свидетелем всего, что произошло в тот роковой вечер. Единственным свидетелем! Он оказался на том самом месте еще раньше репортеров. Он все видел, как все было на самом деле! Вера действительно невиновна! Ее подставили!

— Ничего не пойму! Предположим, этот человек, — он кивнул в сторону Андрея, — был на месте происшествия и все видел. Да только кто, какой суд ему поверит? На него лишь посмотрят — и суду все ясно.

Андрей кротко стоял перед Смагиным, ничем не оправдываясь и действительно стыдясь своего убогого вида.

— Хозяин, — Выкван вышел вперед, — мы обязаны Андрею нашей победой. То, что у него в руках, — это неопровержимое доказательство невиновности Веры и прямой вины наших главных противников, которые все подстроили.

— Какое доказательство? — Смагин не знал, что говорить и что делать. — У него в руках я вижу обычный мобильный телефон. Где здесь доказательства?

— В телефоне! — Выкван решительно взял окончательно опешившего Смагина за руку и вместе с Любовь Петровной повел в рабочий кабинет, где стоял включенный компьютер. Сбросив с телефона хранившуюся там видеозапись, он вывел ее на монитор.

Все сразу узнали набережную, автомобильную дорогу, через которую мирно переходили детишки. Вот показались фары того самого «ягуара», что на бешеной скорости приближался к переходу. Вот раздался скрип тормозов и следом за ним страшное зрелище: удар в воспитательницу, бросившуюся наперерез, разбросанные детишки: покалеченные, окровавленные, кричащие…

— Бегом тащи сюда! — послышался чей-то голос — и из кабины стрелой выскочил знакомый парень. Он обежал заглохший автомобиль спереди, открыл боковую дверцу, вытащил оттуда погруженную в наркотическое состояние Веру — абсолютно бесчувственную, с закрытыми глазами — и бросил ее на то место, где сидел только что сам, совершая наезд на детей: за руль.

— Порядок, — тихо сказал он тому, кто выглядывал из остановившейся рядом машины, — комар носа не подточит. Давайте сюда своих репортеров. А я пока приму лунные ванны.

Он с хохотом упал на асфальт рядом с машиной и вывалялся в пыли.

— Молодец, «терминатор», — послышался все тот же голос за кадром, — хорошо свою роль играешь. Смотри, не застуди хозяйство, а то все девки от тебя к другим убегут.

— Не убегут, — отозвался тот, что продолжал валяться в пыли, создавая из себя образ пострадавшего.

— Гоните лучше быстрее репортеров, пока менты не нагрянули.

— Значит… — Смагин вытер испарину со лба, понемногу приходя в себя от только что пережитого шока.

***

— Значит… выходит…

— Да, — Выкван быстро скопировал файл в свои документы, — выходит, что Веру просто пересадили за руль, перед тем подсыпав ей в кофе психотропный препарат, который ввел ее в состояние полного беспамятства и бесчувствия. А совершил наезд на детей — причем, наезд умышленный — тот самый Фил, вскруживший голову Вере. Ее вина — только в этом увлечении, доверчивости. Думаю, она получила хороший урок на всю оставшуюся жизнь. А на скамью подсудимых должен будет сесть настоящий преступник.

— Так что же мы сидим? Что ждем?

— Мы не ждем, а уже действуем, хозяин, — Выкван собрался идти. — Я к следователю и подключу еще людей, чтобы…

— Погоди, мои друзья из милиции звонят, — Смагин достал телефон и плотно приложил его к уху, отойдя в сторону. — Слушаю тебя внимательно, Василь Захарович. У нас тут ошеломляющие новости. У вас тоже? Тогда начинай со своих.

Слушая то, о чем ему стали рассказывать, лицо Смагина снова изменилось, став сначала растерянным, потом удивленным, а потом суровым, даже злым.

— Ах, негодяи, — прошептал он, окончив разговор и кину в телефон на стол. — Ах, мерзавцы… Что затеяли, ничего святого нет.

— Что случилось? — встревоженный Выкван подошел к Смагину.

— Терещенко звонил, рассказал свежие новости. В монастыре, в той комнате, где рядом с моей Надеждой жила Ангелина, которая скоропостижно скончалась, провели тщательный обыск и нашли портативную видеокамеру, кем-то умело спрятанную за иконами. Когда воспроизвели сохранившуюся запись, то увидели, как покойница перед смертью назвала имена всех, кто требовал от нее подсыпать Надежде специально выращенные в лаборатории для убийства ядовитые грибы. В природе они не растут, по крайней мере в наших краях. Но по непостижимому стечению обстоятельств эти грибы съела сама Ангелина: врачи бессильны были что-либо сделать для ее спасения. Против этих грибов пока что нет никакого противоядия. И следы этого преступления тоже ведут к нашим соперникам, прежде всего к Илье Гусману. Не удивлюсь, если его имя выплывет и при расследовании дела о наезде на детишек.

— Господи, на все Твоя святая воля, — прошептала Любовь Петровна, крестясь на святые образа. — А ты не верил в чудеса, не верил в то, что Господь защитит нас…

— Что ж, команда Лубянского, похоже, сделала все свои ходы, — задумчиво сказал Выкван. — Теперь очередь за нами.

И быстро вышел из комнаты, на ходу застегивая папку с документами.

***

Теперь Смагин сам подошел к Андрею и опустился перед ним на колени.

— Что я могу для тебя сделать, сынок? Чем отблагодарить? Говори, ведь я теперь навеки твой должник.

Андрей поднял Смагина, не позволив ему так унижаться.

— У меня к вам, Павел Степанович, только одна просьба. Маленькая, но убедительная.

— Говори, — решительно сказал Смагин, — я все исполню, все сделаю. Говори.

— Обещайте, что больше никогда не будете высказываться с таким презрением о людях моей профессии. Она не хуже любой другой, а негодяи, продажные шкуры есть везде, даже среди людей такого высокого полета, как вы.

— Ничего не пойму, — опешил Смагин. — О какой профессии речь?

— Я репортер Андрей Паршин. Мое имя вам должно быть хорошо известно по тем острым критическим публикациям в ваш адрес, когда я выступил против затеи поставить в черте города вредное для здоровья людей производство.

— Все хорошо помню: и желание построить аккумуляторный завод, и тот шум, который подняла пресса, подключив экологов, общественность. Помню. Мы тогда тоже все взвесили, проанализировали и согласились с выводами экологов, отказались от этого строительства. Ваши критические статьи, кстати, вовремя остудили горячие головы, которые убеждали нас в обратном: на все плюнуть, махнуть рукой и строить завод, обещавший нам солидную финансовую прибыль, хорошие рынки сбыта.

— Я тоже помню, какими словами вы кляли, поносили репортеров, обративших внимание на эту проблему, как нам угрожали. И в нынешней ситуации, не разобравшись до конца, снова хаете репортеров, обвиняете их во всех своих бедах.

— Но ведь мы отказались от строительства! — всплеснул руками Смагин. — И сейчас во всем разобрались.

Благодаря вам разобрались — и тогда, и теперь. В чем же дело?

— Дело в том, что тогда, после публикаций о вредном производстве, меня и еще несколько человек, писавших на эту тему, выгнали с работы. Ваши люди нам не простили того, что мы дерзнули восстать против самого Смагина. Сказали, что не по своим силам взялись дерево рубить. И выгнали. Выбросили на улицу. Отблагодарили по-своему, «по-царски». Наверное, привыкли к такому обращению. Или же не знают другого, человеческого. Теперь я такой, какой есть перед вами — тот самый репортер Андрей Паршин и бомж по совместительству. Так что никакой другой благодарности я от вас не жду, а лишь прошу: никогда не говорите с таким презрением о моей профессии. А сейчас покажите, где у вас выход на улицу, я к таким дворцам не привык, мне здесь душно.

— Стоп, стоп! — Смагин схватил Андрея за плечи, удерживая, чтобы тот не ушел. — Как это выгнали? За что? Кто посмел? Я немедленно во всем разберусь и лично выгоню в три шеи тех, кто решил расправиться с журналистами, которые пишут правду.

— Надеюсь, что вы будете таким же справедливым и принципиальным и на посту градоначальника, — улыбнулся Андрей, освобождаясь от рук Смагина. — Думаю, после того, как новые факты станут достоянием общественности, победа на выборах мэра вам обеспечена. Можете уже сейчас начинать праздновать блестящую победу. А меня прошу отпустить, мне нужно на воздух, мне…

Он качнулся и схватился за сердце.

— Люба! — крикнул Смагин, зовя жену на помощь, а та уже мчалась к шкафчику с домашней аптечкой.

Они вместе осторожно усадили нежданного гостя на широкий диван, распахнув в комнате все окна.

— Андрей, сынок, прости меня, старого дурака, но я ничего не могу понять. Такое впечатление, что тебя послал Сам Бог — и там, когда произошла авария, и теперь, когда мы были уверены, что уже никто не сможет помочь. Как такое может быть? Что ты делал в том месте на набережной, именно в это время? Я ничего не могу понять.

Андрей отпил принесенной ему прохладной воды.

— Что я там делал? Собственно, ничего особенного. Сидел на лавочке, смотрел на вечерний закат, на речку… Немного выпил.

— Да, но почему именно там?

— Я и сам не знаю, почему меня всякий раз тянет в это место. А после того, как лишился своей любимой работы, живу то здесь, то там, то еще где…

— Стоп! — Павел Степанович взял Андрея за руку. — Не живу, а жил. Отныне я — твой покровитель и обо всем позабочусь.

— Мой покровитель — Господь, — миролюбиво улыбнулся Андрей, — лучше Него обо мне никто не позаботится. Он вывел меня из того пекла и никогда не бросал. А то, что я стал таким, — он указал взглядом на свой убогий внешний вид, — во многом моя вина.

— И как же тебе позволили снимать все, что произошло на дорогое?

— Это уже моя репортерская хитрость, — рассмеялся Андрей. — Погода была в тот вечер хорошая, никто нигде меня не ждал, я наслаждался тишиной и покоем. Лавочка, где сидел, находится под навесом, в тени, поэтому не сразу заметишь, есть ли там кто. Когда рядом остановилась машина, и я услышал разговор о какой-то готовящейся аварии с участием детей, то притаился и прилег, притворившись спящим. Дело, как я понял, затевалось нешуточное. На это у меня репортерский нюх тонкий, настоящую тему за три версты чую. Когда те люди подошли ближе, они меня приняли, видать, вообще за пьяного, хотя, признаться честно, я действительно принял немножко… Гадко на душе было. А после них вообще испортилось, ведь один из них пнул ногой по сумке, что стояла рядом со мной: думали, наверное, что я самый обычный бомж, который ходит по городу и собирает пустые бутылки, а там была моя цифровая камера и оптика. Если бы вы знали, как я дорожил этой техникой, если бы вы видели, какой там мощный трансфокатор, линзы…

— Да вернем мы тебе всю твою технику, — остановил его Смагин, — самую лучшую купим. Дальше, дальше-то что было?

— А дальше было то, что вы видели только что. Я все снимал на мобильный телефон, не привлекая никакого внимания. А потом, когда появились репортеры, милиция, незаметно ушел. Там и без меня свидетелей хватало.

— Не свидетелей, а лжесвидетелей! — Смагин вскочил с места и зашагал по комнате. — Это и есть та самая продажная публика, которая готова на все ради сенсации.

— Эта, как вы ее называете, продажная публика стала тоже частью плана тех, кто затеял против вас опасную игру. Репортеры на месте происшествия были им крайне необходимы, поэтому они их без них женили: организовали все так, чтобы те оказались на месте раньше милиции и стали первыми живыми свидетелями. Им, нужно признать, все удалось. Все, кроме одного бомжа, на которого они не обратили должного внимания. Прошляпили ребята такую мелочь.

Смагин снова сел рядом с Андреем и обнял его.

— Скажи честно, без своих репортерских «штучек»: почему ты решил прийти сюда и все рассказать? Ведь после того, как с тобой обошлись, после всей этой реакции на критику в мой адрес ты имел полное право не просто невзлюбить меня, а возненавидеть. Почему ты решил все же помочь мне?

— Отвечу без всяких «штучек»: потому что мне по-человечески стало жалко вас. Я на своей шкуре знаю, что такое терять дорогих, близких сердцу людей, а тут — родная дочь. Жизнь ее со временем научит разбираться в друзьях и приятелях, с кем дружить, а кого гнать от себя в шею, да только уроки она иногда преподносит слишком суровые: фейсом об тэйбл. Пусть сделает выводы и наслаждается свободной жизнью.

Он встал, выпил еще немного воды, готовясь уйти.

— Где же тут у вас выход? Пойду, а вам счастливо оставаться.

Смагин с женой подошли к Андрею, и оба, заплакав от радости, обняли его.

— Нет уж, погоди, не спеши. Попал ты, Андрюша, в руки Смагина, попал… — Павел Степанович сиял от счастья. — Даже не представляешь, что я теперь с тобой сделаю… Но все только хорошее. А все плохое для тебя кончилось. Как и для меня, для всех нас.

Благодарите Бога

Уже в должности мэра Смагин приехал в монастырь, где все так же несла послушание его дочь Надежда. Никто так и не догадался, не понял, кто сидел в камере предварительного заключения, а кто оставался в келье, обливаясь слезами и прося у Бога прощения за все, что привело к такому трагическому финалу. Это осталось тайной тех, кто был посвящен в нее: Надежды, Веры и настоятельницы. Хотя был еще один человек, которому эта тайна открылась: Выкван, но и он сохранил ее, лишь однажды шепнув Надежде:

— Твой Бог действительно сильнее всех моих. Я тоже хочу служить Ему. Научишь?

В монастырском дворе Надежда вдруг столкнулась со своей старой знакомой — Азой, с которой сидела под следствием. Та, сильно хромая, непрестанно охая и корчась от боли, остановила ее:

— Матушка, а где тут… помолиться хочу… здоровья совсем нет… Ноги отказывают, кровью истекаю… по-женски…

Надежда указала ей дорогу к маленькому храму, где совершались молебны о здравии больных и немощных. А потом тихо спросила:

— Как же так? Неужто твои заветные молитвы не помогают? И заговоры тоже бессильны стали? Кому-то грозила, что у нее ноги откажут, кровью вся изойдет, что никакие храмы и монастыри не помогут, а тут сама с той же бедой пришла…

Аза вскинула брови, изумленно взглянув на Надежду, не в силах понять, кто она была. И кто был тогда с ней в камере?

— Здесь тебе точно помогут, — Надежда легонько взяла ее под руку, помогая дойти, — только верь Богу, молись, проси Его. А глупости оставь, не к добру они.

***

Игуменья приняла у себя Смагина после того, как монастырь отслужил благодарственный молебен за победу Павла Степановича на выборах. На молебне стояли детишки вместе с воспитательницей, выжившие в той страшной аварии и теперь тоже благодарившие Бога за Его милость. Благодарили и Смагина: он всем помог восстановить здоровье, оправиться от пережитого шока.

— Уж не хотите ли забрать нашу Наденьку? — улыбнулась настоятельница, встречая радостного гостя и всю его команду.

— Я многое понял, матушка, но еще больше хочу понять, всему научиться, что касается вопросов нашей веры православной. Надеюсь на вашу помощь и готов стать одним из послушников.

— Что ж, Павел Степанович, намерение сие похвально зело. Скоро недалеко отсюда откроется еще один монастырь, теперь уже мужской, и у вас будет возможность там послужить Богу. А пока ждем от вас такого же усердия в добрых делах и милосердии на должности мэра, как и до этого.

— Обещаю быть в этих делах еще более усердным, — Смагин смиренно поклонился игуменье, принимая от нее благословение. — Первым долгом мы проведем сюда хорошую дорогу, связь, построим приют для паломников и гостей, подключим средства массовой информации. Кстати, можете познакомиться: мой новый пресс-секретарь Андрей Паршин, профессиональный журналист, репортер. Если бы не он, то…

— Благодарите Бога, Павел Степанович, — кротко остановила игуменья, — ничто в нашей жизни не происходит без Его святой воли. Господь накажет — Господь и помилует, защитит, Господь пошлет людей, как ваш помощник. Пусть Он помогает вам утверждаться в добрых делах, в справедливом отношении к людям — они в этом очень и очень нуждаются. У вас теперь в руках большая власть, большие финансовые, материальные возможности: поставьте все это на службу добру, Богу и людям — и вы никогда не будете оставлены нашим Спасителем. А вот никаких корреспондентов нам сюда присылать не нужно: мы живем тихо, и лишний шум, суета только во вред. Это, случаем, уж не влияние вашей дочери? Она мне тоже кое-что предлагала: Интернет, собственный сайт, спутниковые антенны, мобильная связь…

Игуменья взглянула на Надежду, а та, покраснев, смущенно молчала.

— А где же ваш верный неотлучный помощник? — удивилась настоятельница, не увидев среди стоящих перед ней гостей Выквана.

— Он решил на время покинуть меня, — пояснил Смагин. — Все происшедшее с нами тоже побудило его переосмыслить многие вещи, прежде всего задуматься над тем, кому он служил, кому молился, с какими силами общался. Владислав намерен принять крещение, стать православным христианином и отправиться к своему племени, чтобы и тем людям открыть сердца и души для Христа. Я ему не мешаю, тем более что он обещал возвратиться и помогать мне, ведь работы добавилось столько, что одному мне никак не управиться. А вас прошу молиться за меня, грешного, и простить все, в чем я подозревал, в чем обвинял и в чем был несправедлив к своей дочери, отговаривая ее от монастыря, обижаясь на нее за это. Пусть делает свой выбор, и пусть Господь благословит.

***

Побежденных ждала другая участь: непосредственные участники заговора против Смагина были арестованы, а Фил депортирован из Австрии и в сопровождении полиции передан властям для того, чтобы тоже предстать перед судом.

Уже дома, сидя за столом, Смагин сообщил своим домочадцам еще одну новость:

— Звонили Муса и Хамид из Ингушетии, тоже беспокоятся за нашу судьбу. Обещают кое-что прислать.

— Неужели снова свою черемшу? Нет, только не это! Скажи, что не нужно! — замахала руками Вера, вспомнив острый запах дикого горного чеснока.

— На этот раз обещают прислать кое-что острее — своих четырех племянников, на случай, если понадобится защитить нас от беспредела.

— Это и впрямь лишнее, — забеспокоилась Любовь Петровна. — Поблагодари наших друзей, но пусть племянники займутся полезными делами у себя дома. Надежнее Господа нас никто не защитит. Или еще не убедился в этом, не поверил?

— Хорошо, скажу. А ты, голубушка наша, — он обратился к Вере, — не отказывайся от черемши, в ней много полезных веществ и витаминов. А кому как не тебе сейчас восполнить ими свой организм? Представляю, как ты насиделась в камере, в заточении, натерпелась от этих извергов…

Вера опустила голову, спрятав улыбку.

— Что улыбаешься? Думаешь, не вижу? Или понравилось там? Можем повторить.

— Нет, папа, ты не так меня понял. Я тоже благодарна Богу за все, что произошло в моей жизни. Если бы всего этого не случилось, я бы никогда не узнала того, что мне открылось…

— Где открылось? — изумился Смагин. — В твоем кепезе?

Но Вера, наклонив голову еще ниже, прошептала:

— Если бы не вся эта история, я бы никогда не узнала Бога, не встретила бы Андрея…

Смагин от изумления открыл рот.

— Ах, журналюга! И тут всех перехитрил, обвел вокруг пальца. Пока я, значит… Пока меня, значит… То вы, значит…

— Папа, если бы ты знал, как мне с ним интересно!

— Да уж, могу себе представить. С ним теперь всем интересно: и тебе, и следователям. А уж Лубянскому и его людям как интересно! Не передать. Прошляпили парня, думали, что бомж валяется, спит и в две дырочки сопит, да не на того напали. Ах вы, хитрецы! Втихомолку, значит, подружились. И что же теперь?

— А теперь хотим поехать в твою любимую Прагу, Андрей обещает меня там поснимать своей новой камерой.

— Романтическое путешествие, значит?

— Может, и свадебное… Или ты против?

Смагин ничего не ответил, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. И не потому, что стал победителем на выборах, что люди поверили ему, а не обманщикам, что зло было наказано, а потому, что обрел новый смысл жизни — гораздо более возвышенный, чем тот, которым он жил до сих пор. И ради этого стоило жить дальше. Жить и творить добро, наполняя им жизнь других людей.

Отшельник

И снова жизнь успокоилась, войдя в свое обычное русло. Отца Игоря пригласили в епархию к правящему архиерею: на этот раз для того, чтобы предложить ему новый приход — в том же городе, где главным градоначальником теперь был Павел Смагин. Перспектива открывалась очень заманчивая: новый храм, созданы все бытовые условия для настоятеля и его семьи, рядом — прекрасное современное помещение православного культурно-просветительского центра.

— Мы тут посоветовались и решили: хватит тебе, батюшка, быть отшельником. Хватит на твою голову разных приключений, — радушно принял своего клирика Владыка Серафим. — Хотя ты, отец Игорь, из такой, видать, породы людей, что приключения тебя сами найдут. Мы, конечно, не настаиваем, но ты подумай и решай: приход тебя ждет.

— Владыка, да приход отца Игоря не хуже любого городского, — улыбнулся благочинный. — Это раньше там было настоящее захолустье, тмутаракань, конец географии, а теперь все условия, ни в чем не уступающие городским: и свет, и газ, и дороги, и социальная сфера. А воздух, воздух там какой! Не надышишься! Я бы на месте батюшки не спешил.

— Я и не спешу, — робко ответил отец Игорь, понимая, что принять решение оставить приход, ставший ему родным, будет не просто.

— Вот и не спеши, — поддержал Владыка и тут же добавил с улыбкой:

— Но и не раздумывай слишком долго. Посоветуйся с матушкой, детишками — и «с миром изыдем». А мы ждем твоего решения.

Тут бы радоваться, а отец Игорь возвращался домой с невеселым настроением. Он врос в этот край, в этот приход, в этих людей, их судьбы, радости, беды… Как все бросить? Как воспримут новость сами люди?

Зайдя в храм, он окинул взглядом его стены, купол, святые образа. Все родное, близкое, неразрывное с судьбой самого отца Игоря. Как бросить?..

Выйдя оттуда, прошелся к могилкам последнего отшельника здешних мест старца Агафадора и того, кому Господь первому открыл тайну его существования — батюшки Лаврентия. Помолившись, отец Игорь присел рядом на скамеечку.

«А как благословите вы, досточтимые отцы? — мысленно обратился к ним батюшка. — Ведь по вашим молитвам Господь привел меня, грешного, в это святое место. По вашим молитвам дал прикоснуться к этой великой тайне…»

В памяти отца Игоря пронеслись мгновения первых встреч с лесным отшельником.

«Вот ты каков… Негоже богатырю болеть, не богатырское это занятие. Жду тебя, добрый молодец, у себя. Погост. А там Царица Небесная Сама укажет…»

А потом эта загадочная встреча в глухом лесу:

«Кончаются времена истинных отшельников… Да, гдето еще есть такие места и такие люди, а сюда больше никто не придет. Меня положишь рядом с отцом Лаврентием. Святой жизни старец был, мученик. Теперь ты, отче, последний хранитель этой тайны…»

Многое вспомнилось отцу Игорю у святых могил.

«Как же теперь все это бросить? — думал он. — И место, и старцев, и тайну?..»

В этих размышлениях он пришел домой, с невеселым настроением сев за накрытый стол.

— Что наш батюшка невесел, низко голову повесил?

— ласково обняла его матушка. — На то, что ты получил от архиерея нагоняй, непохоже. Значит… Значит он предложил тебе новый приход? Так?

Отец Игорь удивленно взглянул на нее:

— Ты, матушка, случаем, не прозорливицей стала? Как ты догадалась?

— А для этого не нужно обладать даром прозорливца, — та налила ему чай и положила в чашку кусочек лимона. — Я знала, чувствовала, что когда-нибудь тебе предложат переехать в другое место. В конце-концов, это вполне естественно.

— Ну и… — теперь отец Игорь посмотрел вопросительно. — Что будем решать?..

Матушка Елена пожала плечами, загадочно улыбнувшись.

— Последнее слово, конечно, за вами, отец настоятель, — в этот момент в столовую вошли все их дети, — но мы тут посоветовались и решили…

— Ни-ку-да не у-ез-жать! — в один голос дружно крикнули те.

Отец Игорь улыбнулся и обнял всех.

— Значит, остаемся на месте? Отшельниками?

— Остаемся, — обняла его и матушка. — Но отшельником и его славой остаетесь лишь вы, дорогой батюшка, а мы остаемся при вас. Принимаете такой вариант?

Отец Игорь глубоко вздохнул, освобождаясь от последних сомнений. Раз все, что было в его жизни, произошло по воле Божьей, то зачем искать какую-то еще?

Венец

Живо на свете преданье одно:

Шел по дорогам, глаголет оно,

К граду от града, к селу от села,

Скудною пищей питаясь всегда,

Претерпевая и стужу, и зной,

Наш Искупитель — и вел за Собой

Всюду двенадцать послушных друзей.

Вот шли они как-то вдоль тихих полей,

Шли они долго — не час и не два,

Трудной, тяжелой дорога была.

Солнце уж скрылось за горной грядой…

Вдруг они видят село пред собой:

В окнах дрожат светлячки-огоньки,

Манят уютом, покоем они;

Сладко доносится дым очагов,

Вьется, струится над кровлей домов.

Путники с теплой надеждой спешат:

Может, их тут на ночлег приютят?

Входят и видят блистающий дом:

Смехи веселие слышатся в нем,

Слуги по двору спешат и снуют,

Яства к вечерней трапезе несут.

Путники робко в ворота вошли…

— Что вам, бездельники? — слышат они.

Прямо навстречу хозяин ступал,

Взор его гневом и злобой пылал.

Взглядом недобрым на них посмотрел:

— Кто вас пустить, дармоедов, посмел?

— Смилуйся нашей судьбе, господин,

Странникам бедным, — промолвил один, —

Нам бы покушать немного, уснуть,

Чтоб от дневного пути отдохнуть…

— Вам бы все только пожрать да поспать,

Начал хозяин браниться, ругать

Странников, кротко стоявших у врат,

— Я вам не родич, не сват и не брат,

Чтоб я вас больше нигде не видал! —

Злобно хозяин друзьям тем сказал,

Круто до них повернулся спиной

И удалился к себе на покой.

Молча двенадцать стоят у ворот,

Ночь все темнее меж тем настает.

Вдруг кто-то странников тихо зовет:

— В нашем селеньи давно уж живет

Жизнию скромною сира вдова,

Путникам Божиим рада всегда,

Многим давала тепло и уют,

Многие помнят добро ее тут…

Странники к бедной вдовице пошли.

Дом на окраине видят они:

Вросший по окна в земле он стоит,

Жалким светильником лампа горит.

Смотрят: ютятся друг к дружке тесней

Шестеро босых малюток-детей,

В печке уже догорели дрова…

К путникам вышла навстречу вдова.

Кланяясь низко, сказала при том:

— Милости просим в убогий наш дом,

Не погнушайтесь под кров сей войти

И отдохнуть от дневного пути.

С этим несет им кувшин молока:

— Вот, закусите с дороги пока…

Теплых лепешек дала им вкусить,

Воду нагрела, чтоб ноги помыть.

Вытерла ноги им чистым сукном,

Спать положила их в доме своем.

Ну а сама все хлопочет, не спит.

Ночь беспокойная быстро летит…

Вот за луною рассвет настает.

Путники встали — вдова уже ждет,

Чтоб подкрепить их в дорогу едой,

Свежего хлеба дает им с собой,

Просит за бедный приют извинить,

Тайных обид на себя не таить.

Странники ей поклонились — и вот

Снова дорога их полем ведет…

Вскоре села за горой не видать.

Стали двенадцать Христа вопрошать,

Чтоб вразумил их ответом Своим

И сокровенно поведал бы им,

Что ожидает вдову и скупца,

Ждать им награды какой и венца.

Молвил Спаситель им слово в ответ:

— Будет в богатстве до старости лет

Гордый скупец у себя почивать,

Горя и лиха не будет он знать,

Много сокровищ себе наживет,

Прежде чем в мир он иной отойдет.

Нас же принявшая ночью вдова

Будет такою, какою была:

Бедной, убогой, страдальной, больной,

Будет ей хлеб со студеной водой

Пищей единственной, а молока

Ей уж теперь не видать никогда:

Издохнет корова бедной вдовы

К бедам ее горемычной судьбы…

Слушают молча двенадцать Христа…

— Где же искать справедливость тогда?

Жарко все стали Его вопрошать,

— Где же в том правду святую искать?

Будет богач и скупец богатеть,

Ну а несчастной вдове — умереть?

Спорят друзья меж собою, шумят,

Слово о правде услышать хотят.

— Правду Господнюю вам не понять,

Коль про земное всегда размышлять

Будете, глядя на грешных людей.

Царствие Божие правдой своей

Тайну сего вам дает разуметь:

Кто хочет в райски чертоги поспеть,

Пусть наречется рабом и слугой —

Так обретет он душевный покой,

Станет покорно недуги нести,

Ими себя от гордыни блюсти.

Свой же небесный венец обретет

В день, когда в вечность святую войдет.

Правды небесной ничем не купить:

Жалок и беден, кто будет копить,

Множить и множить, теряя покой

Тленных сокровищ для жизни земной,

Будет суровым, жестоким и злым

Нищим, убогим и ближним своим.

Жалок, несчастен такой человек:

Правой награды не узрит вовек, —

Странников так Иисус поучал,

Слову Спасителя каждый внимал.

Не было видно села за горой,

Где оставались, довольны собой,

Гордый богач и смиренна вдова.

Вдаль меж полями дорога вела…

Content

Горшков Александр Касьянович Отшельник. Роман в трёх книгах