Алексей Слаповский

ТАЛИЙ

повесть

1.

Наступила осень.

Стало холодно.

Воскресным утром жена сказала мужу:

— Давай разведемся.

Он фыркнул в чашку с чаем и ответил:

— Давай!

И продолжал пить чай — не спеша, ожидая, что она еще что-нибудь скажет. Но она ничего больше не сказала. Он даже начал прихлебывать, прихлюпывая, — чего она не любила, делала ему замечания, и он давно уж привык не вытягивать губы, с шумом всасывая горячую жидкость (а чай любил именно горячий, почти кипяток), как делали и отец его, и мать, и все другие родственники, которых он знал и помнил. Он давно уже привык отпивать бесшумными крохотными глоточками, хотя это и не стало привычкой безотчетной, естественной. Нет, это была привычка осознаваемая и контролируемая, и, приступая к чаепитию, он всегда вспоминал, что нужно пить, а не прихлебывать. И даже когда он находился не дома, с женой, а в другом месте среди других людей и пил там чай, даже когда случалось пить его вообще в одиночестве, он неизменно, поднимая чашку, вспоминал, что нужно пить, а не прихлебывать — и если не соблюдать эту привычку постоянно, пусть и не дома, пусть даже в одиночестве, то она не закрепится и, того и гляди, забудешься, ошибешься. Впрочем, время от времени, увлеченный какими-либо размышлениями, он все-таки забывался. Но, надо отдать должное жене, не всегда она тут же одергивала его. Как правило, он спохватывался сам, улыбался жене с ироническим самоосуждением: вот, дескать, как волка ни корми, а он всё… И она тоже улыбалась, успокаивая его своей улыбкой: да пустяки! Только если он совсем уж задумается («остекленеет», по выражению жены) и начнет вдруг хлебать торопливо — чтоб скорей допить и без помех додумывать свои мысли, — тогда она могла не выдержать и сказать  с укоризной: «Талий!»

Итак, он начал прихлебывать — и дохлебал до самого дна, но замечания не дождался. Тогда он пошел на балкон курить, а жена осталась на кухне со своими обыденными делами.

Едва выйдя на балкон, он вернулся на кухню — мысленно. Он вдруг стал вспоминать, что звучало по радио в то время, когда она произнесла эти слова. И звучало ли вообще радио? Ему почему-то казалось это принципиально важным. Если радио не звучало — это значит… Это — ничего не значит. А если звучало, то нужно вспомнить: что именно. Информация ли, музыка ли, песня ли.

Но почему это так важно вспомнить? А потому, что слова жены могли быть вызваны, спровоцированы тем, что она услышала. Строка из песни. Мелодия. Сообщение какое-нибудь. Ведь так бывает, он знает это по себе: что-то неожиданно произносится именно под влиянием какого-то внешнего толчка, стимула, повода. Может, вовсе даже и не то, что ты собирался сказать. Может, иногда даже и то, чего ты без этого повода и толчка никогда бы не сказал! Или то, что подсознательно давно сказать хотел, но — поскольку подсознательное оно и есть подсознательное — сам не знал об этом. И не только сказать, а и — подумать вдруг о чем-то неожиданном, решиться на что-то, прийти к необычайной мысли… Вот пример из характернейших, связанный, кстати, с музыкой, с песней. Три года назад он спешил, он встречал жену, возвращавшуюся из другого города, он поймал машину, сел — а в машине звучало радио, звучала старая-престарая песня, которую он и не любил-то никогда. «Под крышей дома моего» называлась эта старинная песня. Но сошлось: скорость машины, бесшумное, стремительное и легкое ее скольжение по пустынной летней рассветной улице, его радость, что сейчас он увидит жену, предвкушение ее радости, когда она увидит его, приятный задушевный голос певца, сама дорога, продолжение которой представляется где-то за городом, где — вот хорошо бы! — ждал бы их именно дом, под именно крышей которого они через некоторое время оказались бы, а потом вышли бы в сад, это совсем не то, что взбираться на седьмой этаж (лифт в их доме с одиннадцати вечера до семи утра не работает), входить в типовую квартиру. И ему подумалось с ощущением всеисполнимости: хорошо бы купить в какой-нибудь пригородной деревушке дом! И он преподнес это встреченной жене — как обдуманную идею, как трезвый и реальный жизненный план — и счастлив был, что она отнеслась к этому серьезно, хотя выразилось это в ее любимых, неопределенных, вроде бы, словах: «А что… Может быть…». Но он видел по ее лицу, что — очень может быть и надо, чтобы было, и с тех пор они стали целепредназначенно откладывать деньги и говорить о будущем доме — не слишком часто, чтобы не замусолить тему, чтобы не приелось. И — чтобы это не стало слишком горячим желанием, ибо исполнение слишком горячих желаний всегда почему-то вместо полного счастья приносит ощущение какой-то потерянности и растерянности, пугающей пустоты, тупиковой завершенности…

Вот и сейчас. Может, по радио была какая-нибудь песенка со словами… — ну, например: «прощай, под белым небом января никто нам чего-то там не вернет…», счастья, кажется, — тоже песня из старых, их часто сейчас гоняют по радио и телевизору. «Никто нам счастья не вернет», вроде, так. И вот она — немного печальная, с ней это бывает по утрам, — она слышит эту песню и вдруг ей кажется, что… И она неожиданно говорит…

Но он так и не вспомнил, звучало ли радио. Зато вспомнил, что, выходя из кухни, посмотрел на часы. Настенные часы с маятником, сроду он на них не смотрел — а уж в воскресный-то день тем более: зачем ему знать время в воскресный день? И часы, надо сказать, гадкие, чей-то подарок, кустарно-промышленная работа: домик, похожий формой на скворечник, склеенный из желтых фанерных дощечек, покрытый грубым мебельным лаком, часы с фальшивой кукушкой: на жестянке нарисована дверца и птичья голова (настолько мало похожая на кукушечью и вообще птичью, что хочется, как на детских рисунках, внизу подписать: «Птица кукушка»). Если б не подарок, выбросить бы их. Они спешат в сутки на десять минут, и ему приходится то и дело переставлять стрелки. Раньше он пытался добиться точности специальным рычажком. Двигал его в сторону «минус» — часы начинали на десять минут отставать. Тогда он — совсем чуть чуть — двигал рычажок в сторону «плюс». Они немедленно — в течение суток — начинали на десять минут спешить. Как ни бился, не сумел он найти такого положения рычажка, чтобы разница с точным временем была хотя бы в одну-две минуты. Десять сзади или десять впереди и шабаш! — меньшего зазора часы признавать не желали. Пусть уж лучше спешат, в этом даже некоторое удобство: собираешься на работу, поторапливаешься, поглядывая на них, и лишь выходя из дома посмотришь на часы наручные — и с приятностью убедишься, что времени меньше, чем казалось. Это всегда приятно: будто кто-то подарил тебе несколько лишних минут (которые, конечно, лишними не бывают).

Он посмотрел на часы — значит хотел зафиксировать время? Половина десятого утра. А если он зафиксировал время, следовательно, отнесся к словам жены вполне серьезно?! Он запомнил их для будущего одиночества? — уже смирившись и представляя, как будет вспоминать, что она — месяц назад, два месяца, полгода, год, два года назад — именно в девять тридцать утра, в половине десятого, сказала эти последние решающие слова.

Но этого же не может быть! Он не отнесся к этим словам серьезно, иначе он не стоял бы тут, попыхивая сигареткой, а… — что? Лежал бы там, внизу, — разбившийся? Остался бы в кухне — взъерошенный, спрашивающий, вызывающий на продолжение разговора и  т. п.?

Ничего этого он не сделал, он стоит и попыхивает сигареткой, значит, еще все впереди, вся жизнь впереди, прежняя счастливая жизнь.

Но он другой, ведь он уже другой! Ведь всегда, каждое утро, выходя на балкон покурить, он любил внимательно посмотреть на длинный цилиндрик сигаретки, повертеть его в пальцах, а потом четко щелкнуть зажигалкой, внимательно осмотрев и ее — с благодарностью за цвет и изящество (он покупает только красивые зажигалки; одна из немногих его прихотей) — итак, он любил посмотреть на сигарету и зажигалку, поднести ровный огонек, вдохнуть первый утренний сытный дым, — а сегодня не сделал этого.

Потому, что думал уже у другом. То есть не то чтобы думал ясно и определенно, а тяжесть какая-то ощущалась — ну, скажем, в душе. Сам порог двери на балкон стал порогом от ДО к ПОСЛЕ. Он курил здесь каждое утро ДО. А сейчас вышел покурить уже ПОСЛЕ. А сможет дымить вообще где угодно — в комнате (и даже лежа в постели!), в ванной, на кухне… Впрочем, он и сам, будучи курящим, не любит находиться в прокуренном помещении.

С ума я, что ли, схожу, удивился он. Еще и не вынесен приговор, а ты его уже сам себе подписал. Еще и заголовка нет. Мало ли что сказано. Это так… Это — недоразумение.

Так — примерно — он уговаривал себя.

Но сама напористость, сама энергия этого сопротивления нехорошим мыслям, испугала его: раз он так энергично сопротивляется, значит — вольно или невольно — уже принял все всерьез!

И тогда он перестал петлять и хитрить, а взялся мыслить сосредоточенно: словно перед ним математическая задача, которую следует решить.

Тут бы самое время представить героя нашей житейской истории, потому что гораздо интересней (если уместно здесь это слово) следить за ходом мыслей конкретного человека, имеющего имя, отчество и фамилию, социальное происхождение и положение, профессию, возраст, внешний вид и т. п., чем кого-то безымянного и безликого. Но это требует места и времени, а вихрь потока сознания героя в это время пронесется, унесется — и останемся мы на пустыре в полном ведении относительно профессии и внешнего вида, но в полном неведении относительно содержания вихря, который в данном случае важнее. Ограничимся поэтому пока только тем, что назовем имя героя и его возраст. Имя: Талий, домашнее от Виталий. Виталий Петрович Белов. (А жена — Таша или Талия, домашнее от Наташа, Наталия). Возраст — сорок один год. (А Наташе — двадцать девять, скоро — одиннадцатого декабря — тридцать будет). Ну, ладно, еще — о профессии. Он — старший научный сотрудник краеведческого музея. (Она — актриса театра юного зрителя.) Сыну шесть лет. И Талий, и Наталия состоят в первом браке.

«И в последнем!» — врывается вдруг (вырывается) из вихря голос Талия.

И еще быстрее взвинчивается этот вихрь, и, кажется, различить в нем ничего невозможно, — но Талий каким-то образом различает, и, если попробовать расшифровать его мысли, то будет это подобно переводу на язык слов такой тайнописи, где закорючкой, мыслительным — условно говоря — иероглифом обозначается не слово и даже не предложение или абзац, а цельное исследование — и придется поэтому в расшифровке даже кое-что сократить для ясности.

2.

Она сказала: «Давай разведемся», — думал Талий. При этом не назвала меня по имени. Что это может означать? Отчужденность? Обезличенность? Хорошо это или плохо? Имелся ли в виду он, муж, Талий, Виталий, или в обезличенной этой форме скрыто разочарование браком как таковым и слова обращены к Мужу вообще — некоему, общему? Первый вариант безнадежен для него, но есть надежда, что она видит иное будущее с кем-то иным. Второй же безнадежен и для него, и для нее — и тут возникает щемящее чувство жалости к ней.

Но почему он считает, что она сказала это вполне осознанно? Он вот — ответил ей шутливо. Может — и она?

Но ей такие шутки не свойственны.

Что же это тогда?

Надо глубже проникнуть в слова. И не только в сказанные, но и в те, что не сказаны.

Она не сказала: «я хочу развестись с тобой» или «я развожусь (разведусь) с тобой», «я ухожу от тебя», «нам нужно развестись», «мы не можем жить вместе», «мы должны развестись», — и еще сотни, а то и тысячи вариантов возможны! — она отказалась от них.

Она выбрала: «Давай разведемся». То есть это — предложение? Но любое предложение предполагает два возможных ответа: положительный и отрицательный. Оно предполагает обоюдное и взаимное участие, соучастие сторон. «Я разведусь с тобой», — при подобной формуле участие второго человека отрицается. Что хочешь делай, что хочешь говори, все решено безвозвратно — разведусь! А здесь подразумевается обсуждение, здесь видна нерешенность и нерешительность, — все более бодрился Талий. Может это вообще скрытая просьба? — укрепить, помочь преодолеть внезапно возникшие сомнения!

Талий ободрился еще больше, когда стал обдумывать отдельно второе слово этой фразы. «Разведемся». Не «разойдемся» (как могут разойтись враги или соперники, чтобы не довести дело до смертельной схватки), не «расстанемся» (слово красивое, но в красоте  своей безнадежно-беспощадное  ((это,  кстати, одно  из  свойств  любой  красоты)),  не «разбежимся» (что означало бы бы отношение ко всему пустяковое, почти юмористическое, сугубо бытовое; это словцо — коммунальное, кухонное, с публично демонстрируемой удалью: дескать, не в первый и не в последний раз!), нет, «разведемся» при всей его официальной сухости — наиболее милосердное и обнадеживающее слово. Разведемся — то есть исполним официальный обряд, в паспортах поставят новые штампы или как-то зачеркнут старые — Талий не знает этих тонкостей. Разведемся — может, для того, чтобы почувствовать освобожденность от неких гражданских уз (то есть это Наташа, возможно, затосковала об этом чувстве освобожденности, мне-то оно ни к чему, думал Талий, то есть и мне не помешает, но я и без того свободен внутренне!). Человеку, знал Талий, часто ведь нужна возможность выбора больше, чем действительная реализация права выбора. В общем, как в старой побасенке о коренном москвиче, который хвалит свой город за театры и музеи, а когда его уличают в том, что он двадцать лет ни в одном театре и музее не был, с полным основанием отвечает: «А захочу — и хоть сейчас пойду!» Наверное, Таше понадобилось просто-напросто вот это: «А захочу и —!» В любой момент, ибо никакие препоны в виде штампованных бумажек не удерживают. Но захочет ли? — это вопрос совершенно другой, а то и сразу третий!

Талий чуть даже не улыбнулся: настолько складно все получалось. Он физически чувствовал, как легче становится на сердце — а вихрь, поднявшийся было, уже и не вихрь, какой же это вихрь, нет, это широкое и плавное течение потока реки мысли, которая сама выносит на видное место белые паруса озарений, без всякого уже усилия со стороны Талия.

Итак, слова Наташи — обнадеживают. Но важно ведь и то, как сказано! Нельзя ведь забывать и то, что она актриса. А в театре, как известно, то есть на сцене, говорится одно, думается второе, а делается третье. Талий некстати вспомнил (или, наоборот, кстати) рассказы Таши о театре — давние, в первые дни их знакомства. Она знала, как и все, конечно, актеры, множество театральных анекдотов и баек — и тех реальных историй, которые похожи на анекдоты и байки. С абсолютной серьезностью она уверяла его, что всякий раз, когда актеры изображают массовку в каком-нибудь масштабном спектакле, то они вполголоса бубнят: «Что говорить, когда нечего говорить? Что говорить, когда нечего говорить! Что говорить, когда нечего говорить…» В зависимости от содержания пьесы, этот ропот должен иметь оттенок приветственный, одобрительный, гневный, возмущенный — и т. п. Талий очень смеялся, Таше это приятно было и, чтобы окончательно его развеселить, она рассказала уж наверняка анекдот — о статисте, которого наняли  на один вечер изображать  толпу. Статист, естественно, спрашивает, молчать ли ему или говорить что-то. Ему, естественно, отвечают, что говорить он ничего не должен, кроме фразы что говорить, когда нечего говорить. И он, старательный бедняга, вылетает на сцену и начинает громко орать: «Что! Говорить! Когда нечего! Говорить!»

Итак, нельзя забывать, что она актриса, но важно помнить и то, что никакого актерства в ней нет, когда она не на сцене (да и на сцене нет — если понимать актерство как лицедейство). Она всегда была достаточно уверена в себе (и достаточно талантлива, и достаточно умна), чтобы не намекать каждому встречному и поперечному в каждом удобном и неудобном случае: смотрите, какие у меня жесты, слушайте, как я говорю, спросите же, наконец, откуда это, уж не актриса ли я, и я скромно отвечу: да, актриса. Нет, она всегда была обычной (насколько это возможно при ее красоте и оригинальности — уточнил мысленно Талий), простой, — так сказать без явных профессиональных признаков, — как, впрочем, и все те актеры, ее коллеги и друзья, которых Талий узнал — не мог не узнать за восемь без малого лет совместной жизни с Ташей. Люди как люди. Поэтому то, как она сказала, следует оценивать без всяких поправок на актерство. А сказала она это удивительно ровным голосом и удивительно как-то мимоходно.

И что это означает?

Будем плясать опять-таки не от того, как сказано, а от того, как не сказано, решил Талий.

Да, не забыть и про время! Считается, что утреннее время — для обдуманных решений и взвешенных слов. Вечером человек не такой, как утром. А уж актер, актриса — тем более. Многолетняя привычка помимо воли актеров (настоящих) вырабатывает у них к вечеру какой-то активный гормон творчества — не просто адреналин примитивный или какой-то там тестостерон, а что-то, был убежден Талий, науке еще неизвестное. Он не мог без восторга (именно так!), смотреть на Талию перед спектаклем: глаза сверкают, дыхание горячее, милая рассеянность, раздраженность, устремленность тела и души… Вечером же поздним, после спектакля, — вялость, усталость, разбитость. Утром, когда он уходит на работу, она спит, в выходные же свои дни он видит долгое пробуждение, некоторую хмурость, легкую ворчливость… Да, утро вечера мудренее, но эта поговорка старинными людьми была сочинена, свежими, соблюдающими природный режим. Для Таши самое «мудреное» время — ближе к полудню и после него. Время репетиций или домашних занятий с текстом роли, или просто домашнее время — отдых. Если бы она сказала свои слова вечером, можно было бы заподозрить порыв, усиленный обычным взвихрением души и нервов. Решимость, помноженная на решимость. Это было бы очень серьезно, опасно. Но самое серьезное и опасное, обнадеживал себя Талий, было бы, если б она сказала это днем, в период самого своего трезвого и разумного существования. Утром же — и это объективно, а не потому, что я так хочу, убеждал он себя, — у нее может вырваться что угодно. Может закапризничать, может устроить небольшой уютный скандальчик, она может просто быть не в настроении — и Талий в эти часы мучается, стараясь держаться от нее подальше, зная, что никаких утешительных разговоров она в эти моменты не терпит.

Тем самым, итожил Талий (и это не первый уже был обнадеживающий итог!) — и само время произнесения слов говорит в пользу того, что…

Впрочем, дальше, дальше!

Он знает ее характер. Она бесстрашна. Она смело говорит то, что думает — из-за этого ее не все в театре любят. Обычное дело. Талий до сих пор помнит, как на банкете по поводу сдачи спектакля, устроенном в театральном закулисье, в репетиционной комнате с роялем, на разномастных стульях, в том числе бутафорских, на каких-то столах, накрытых  афишами, с водкой и нехитрой закуской в виде колбасы, хлеба и огурцов, Ташу поздравляли все, у нее это была первая главная роль, поздравляли коллеги, поздравляла художница — из приглашенных, москвичка, курящая тетка, опьяневшая через пять минут после начала банкета (или до этого бывшая уже под хмелем), поздравлял главный режиссер театра, милейший старичок, имевший театральную домашнюю кличку «Карасик», удивительнейшим образом умудрившийся в свои семьдесят шесть лет не иметь ни малейшего признака маразма (свойства, по мнению Талия, режиссерам просто еще и профессионально присущего), поздравлял и лез целоваться седогривый заслуженный артист, до шестидесяти лет игравший героев-любовников и обаятельных злодеев, поздравлял и творец спектакля, режиссер — москвич тоже, как и художница, приглашенный на постановку, не из знаменитых, но уже с именем, да к тому же относительно молодой, то есть, конечно, фанаберистый во всем, он и в поздравлении обнаружил эту фанаберистость, сказав (Талий помнит дословно): «Мне повезло, Наташечка, встретить такое сокровище. Но, скажу без ложной скромности, повезло и вам. Почему? (Все это — с паузами, с похмыкиванием, с обведением присутствующих лукавым и беспредельно обаятельным  взором). Потому что для нормального режиссера молодая красивая талантливая актриса — это благодать. Но если она еще и умная — это уже ураган, это ужас и кошмар, это страшнее атомной войны, ни один нормальный режиссер не любит работать с умными актерами и актрисами! Все-то они знают, все-то понимают, пьесу лучше режиссера видят! Вы, может, и книжки читаете? Будьте поглупее, Наташечка, другой режиссер — не я, а нормальный, вам вашего ума не простит!» Актерская братия сомнительные эти комплименты встретила ржанием — может, не совсем в них разобравшись, поскольку уже выпито было достаточно, а может именно разобравшись и по естественной невинной подлости актерской натуры порадовавшись, что товарища маленько потоптали: а не заносись, не заносись! Талий, едва сел режиссер, твердо решил, что дождется окончания банкета и поговорит с ним в темном месте, он спросит его, что тот имел в виду. Правда, Талий не был уверен, что даст ему возможность ответить — до того нестерпимо хотелось без экивоков въехать кулаком по режиссерскому самодовольному рылу. Но этого не потребовалось. Наташа улыбнулась ему, Талию, мгновенно, как всегда, угадав его настроение — и мгновенно погасив улыбкой его пыл, выждала паузу и сказала режиссеру: «Вам повезло больше, чем мне. Да, я девушка умная. Прямо-таки страшно умная. И всегда вижу, насколько умен режиссер, и стараюсь ему соответствовать, чтобы не уязвить его самолюбие. Чтобы соответствовать вам, я работала в половину ума. Или даже в четверть. Но все равно — спасибо!» Ржанье актеров на этот раз было громовым: как ни рады они потоптать друг друга, но объединиться для совместного топтания режиссера — дело святое, клановое!

Смеяться-то смеялись, а потом припомнили с ехидством: надо же, какой гонор у девочки! Припомнили — и помнили, и всем режиссерам из своих регулярно напоминали, а из пришлых — рассказывали заново. И так получилось, что та роль осталась у Таши пока единственной главной — за все годы в этом театре. Да и спектакль тот давно сошел, потому что, несмотря на банкетные радости, несмотря на авангардное оригинальничанье столичных режиссера и художницы, публика к спектаклю отнеслась прохладно. Что самое обидное — не только публика случайная, но и театральная, прикормленная, своя… Впрочем, сошел он, скорее всего, из-за отсутствия Наташи: она сына ждала, рожала, кормила.

И никто заменить ее достойно не смог…

Итак, она бесстрашна. Для нее было бы естественней сесть перед Талием за стол, сказать ему твердо (заставив первыми звуками своего голоса глядеть ей в глаза — и не отводя своих глаз):

— Виталий. Нам нужно развестись.

И это было бы — все.

Она же сказала — стоя у мойки, чистя сковородку или еще что-то, сказала, не обернувшись (Талий и сам в это время не смотрел на нее, но ему ли не суметь определить по голосу, даже не видя, смотрит она на него или нет!), сказала в какой-то своей паузе. Терла сковородку, оттерла, подставила под струю воды, убрала прядь волос, подняв для этого руку необыкновенным высоким движением (потому что кисть руки — во влаге воды), вздохнула неслышно — и сказала…

Господи! — осветило Талия. — Господи, да не дурак ли я! Ведь это всего лишь… Это всего лишь — ничего! Это лишь начало, продолжение которого само подразумевается, поэтому она и не стала продолжать. Вся фраза должна была выглядеть так: «Давай разведемся. Мне осточертели эти сковородки и кастрюли по утрам, я хочу в лес, хочу в поле, на море, за границу, наконец, мне надоело быть бедной! Найду себе богатого мужика, в конце-то концов!» Как же он забыл, что подобные вещи ею уже произносились (правда, без предложения развестись). Обычные разговоры в семье, в которой не предвидится особого материального благополучия. Где-то такие разговоры доходят до склок, до взаимной даже неприязни и ненависти, но у нее — слишком умна и горда! — это всегда с иронией.

А может быть, осенило его еще ярче, она вообще учит роль! Просто-напросто учит роль — или повторяет. Она человек очень добросовестный, перед каждым спектаклем, как бы мало реплик ни было у нее, как бы ни надеялась на память, обязательно повторит текст, проговаривая вполголоса за себя и за партнера. Какая-нибудь псевдопсихологическая комедия из зарубежной жизни, сейчас такие в ходу, они дают кассу.

«Давай разведемся, Ричард!»

«Прекрасно, Джулия! Это отвечает моим сокровенным мечтам!»

«Ты согласен?»

«Конечно! Я сам хотел предложить тебе это!»

«Ах так? Значит ты не любишь меня?»

«Конечно нет — если хочу развестись!»

«Подлец! Ты обманывал меня!»

«Погоди, милая! Но ведь и ты не любишь меня, если хочешь развестись!»

«Развод — это одно, а любовь — совсем другое!»

«Гм…»

Публика в восторге.

Дурак я, дурак, с яростным наслаждением почти вслух думал Талий, вкручивая окурок в пустую консервную банку, служащую пепельницей. Дурак — и…

И тут он испугался.

Он вспомнил свой ответ.

«Давай», — сказал он.

Само собой, в шутку сказал. И ему это ясно, и ей ясно. Но Талий на то и историк по образованию, по профессии, по сути, чтобы понимать, какую страшную роль играют иногда слова, сказанные мимоходом.

Предположим, она собиралась начать шутливо-сердитую речь о постылой бедности. Но он прервал ее. Он вдруг ответил согласием. Шутливым, это ясно, это понятно, это несомненно, но ум женский, во-первых,  недоверчив, во-вторых, — изощренно-вариативен.

А если  он всерьез ответил? — могла подумать Наташа, которой до этого даже и мысль об этой мысли не пришла бы в голову.

И тут же — со скоростью цепной реакции —   у нее начал выстраиваться воображаемый ряд последствий. Они, в самом деле, разводятся. Он остается в этой двухкомнатной квартирке, доставшейся ему от родителей, упокой Бог их души, в этом окраинном районе, от которого до театра добираться почти час. Она же возвращается к своим живым-здоровым, вполне обеспеченным родителям (поэтому и жалобы-то на лихую бедность не вполне обоснованны: папа и мама помогают), в просторную квартиру в центре, отпадет необходимость отвозить к ним сына на выходные, а часто — на неделю, на две: мама не работает и возиться с внуком ей по хлопотливости характера одно удовольствие. Она может его оставить даже и на год, бросить этот чертов театр и этот чертов город — и уехать в Москву, где она не может не устроиться! — и знакомые есть, и одна из бывших сокурсниц, лучшая подруга в годы учебы, — там, и вообще — пока еще молодость и красота, пока еще…

Пока еще театральный сезон только в начале, думал Талий уже вполне практически — за Наташу. И пока еще сын не ходит в школу. Школа начнется в следующем году, начнутся новые хлопоты — и всё, и навсегда останется она здесь! Именно сейчас — последний шанс. Привезти видеозапись того спектакля, где она играла главную роль. Показаться — с чем? Необыкновенно ясно увидел мысленно Талий, как Таша стоит в огромной пустой комнате, она стоит как на экзамене, но не молоденькой девушкой, у которой от результата экзамена не вся еще жизнь зависит, а взрослой женщиной — с характером, умом и гордостью, она стоит как на экзамене, а скучающий главный режиссер театра, пресыщенный актерскими дарованьями, смотрит не без одобренья на красивую фигуру и красивое лицо провинциалки, оценивая это в смыслах совсем не театральных, и говорит: «Что покажем?» Она показывает, она читает монолог из спектакля, она читает стихи, она читает басню, она волнуется все больше и ждет, когда же он, наконец, остановит ее — ведь ясно же все, видно же все! А он, скотина, не останавливает, он наслаждается ее муками и только бормочет полусонно: «Неплохо. Еще что-нибудь.» «Я думаю, достаточно!», — говорит она — и вдруг все волнение пропадает, она чувствует себя уставшей, отупевшей, ей все равно. Она хочет одного: вернуться к подруге, у которой остановилась, собрать вещи — и домой, домой! Главреж, человек чуткий, вернее чуящий, просыпается. «С одной стороны, говорит он, мне такая актриса нужна. Даже очень. Но, во-первых, штаты. Ни одной свободной вакансии. У нас эти вопросы директор решает. Положим, я докажу ему, что лучше выгоню двух бездарных дур (он повышает голос, показывая, как гневят его бездарность и глупость, как мешают они его искусству!), но суть в том, что одна из них племянница самого этого директора, а вторая жена нашего ведущего народного и прочая, не буду называть имени. И это — ваш возраст, ваше амплуа. Директор спросит: куда нам третью? Экономически, сволочь, он прав, но творчески… Но что-то можно придумать. Надо придумать. Вы где живете?» — «У подруги», — говорит Таша. «Это неудобно! Страшно неудобно! Знаете, у нас пристройку сделали при театре, актеры живут, гостевые комнаты есть, устраивайтесь. Мы вот что попробуем: мы вечером с вами поговорим об одной пьесе. А потом я попробую убедить этого идиота, что вы идеально подходите — на роль, пока на роль, о долгосрочном контракте не будем говорить, чтобы его не пугать. Главное зацепиться, понимаете?» «Понимаю,»- говорит Таша — и чувствует, что будь у нее гарантия остаться в этом театре, то, хрен с ним, дала б она этому плешивому гаду (думает Талий совсем ее словами, — она иногда резковато выражается), согрешила бы, черт с ним, — даже и греха не чувствуя, поскольку с иными и грех не грех, а как манной кашки в рот положить немощному… Тут же она сама ужасается (надеется Талий) своим мыслям и, чтобы разом покончить дело, говорит: «Вы хотите, чтобы я переспала с вами? Я согласна, но при вашем твердом слове — желательно даже письменном (чтобы я могла вас шантажировать), что вы возьмете меня в театр. Ведь это вы решаете, а никакой не директор, думаете, я такая дура, что все о вашем театре не разведала: кто что и что почем?» Главреж, наученный профессией не терять лица ни при каких обстоятельствах, добродушно смеется: «Милочка, я ценю вашу самоотверженность, но я имел в виду то, что имел в виду. Не больше.» И все посмеивается, но она видит вдруг в глазах его сумеречную больную тоску. Что ж я делаю? — возможно, думает он. Или я не понимаю, кто передо мной? Или я на кого-то так смотрел последние пятнадцать лет, любовался так же кем-то — как этой женщиной? Ради нее стоит и жену свою вторую — к черту, и, если понадобится, театр этот паршивый, к черту, в ней, может, вся моя оставшаяся жизнь и все мое оставшееся творчество! В ней возвращение молодости, в ней… Но — жизнь менять, привычки менять… Было уже, было… «Ну-с, есть еще вопросы?» — спрашивает главреж. «Ни одного,»- говорит Таша и уходит.

Но, как знать, почему обязательно режиссер старый, почему обязательно вакансий нет? И режиссер молод, и вакансии есть, и в первом же спектакле ей дают не главную, но большую роль, и вот премьера, и вся театральная Москва гудит, и вот уже главреж на банкете после спектакля тискает ее в совсем не подходящем для главрежа месте — на лестнице возле пожарного шланга и пожарного же ящика с песком, тискает и пылает словами: «Наташа, Наталия, Талия, все брошу, дом, семью, одно твое слово!»… А может, и еще лучше окажется: главреж, слава Богу, гомосексуалист, зато найдется жених из правительственных кругов, свежий вдовец, — очарован, цветы ежедневно, в гости зазвал — в Дом На Набережной, и ничего себе лишнего не позволил, только один лишь вопрос-мольбу на прощанье: «Мы еще увидимся?» Почему б и не выйти за него? За театральных — ни в коем случае, еще студенткой решила: из своих никто мужем не будет. А тут пусть и без большой любви, но зато возможность заниматься главным, ради чего она живет. Голодная актриса — плохая актриса, что бы там ни говорили. Нет, она может быть хорошей — но лишь тогда, когда и другие равномерно и равноправно голодны — как при социализме было, которого давно нет и теперь уже не будет…

И, пока Талий курит тут, она заходит в своих планах все дальше, все разнообразнее и все реальней они ей кажутся, и то, что сказано было в шутку, вдруг обретает иной смысл — щемяще-заманчивый, как все, что обещает нам перемены в Судьбе.

Вернуть, повернуть, пока не поздно еще! — и через минуту они будут оба смеяться, через минуту…

И Талий уже шаг сделал, но вместо того, чтобы оказаться в комнате, вдруг застыл в двери, неловко как-то повернулся, опираясь рукой и склонив к косяку голову — похожий со стороны на пьяного, пытающегося утвердить равновесие и прийти в себя.

Он вспомнил, что звучало по радио.

3.

Звучало интервью. Интервью с государственным эстрадным певцом К., дающим по стране серию помпезных прощальных концертов. Надо вовремя уйти, сказал певец К. обычную в таких случаях пошлую фразу. А Талий, ум которого всегда настороже, уцепившись за это, уже размышлял, разветвляясь от этого частного случая, — вскоре забыв о том, что дало толчок к размышлениям.

Что-то они все прощаются, думал он. Оно понятно: конец века, календарный стимул. Круглые даты возбуждают воспоминанья. По телевизору огромное количество ностальгических передач. Что и почем кушали в 48-м году, что танцевали в 53-м, кого расстреляли в 37-м, какое кино смотрели в 74-м… Иногда Талию уже кажется, что начало семидесятых, время его юности, ближе и памятней, чем начало девяностых, которое — только что (но никогда еще недавнопрошедшее прошлое не уходило с такой поспешностью в историю, заслоняясь необыкновенно пестрой чехардой последующих событий, фактов, лиц…).

Нет, это не просто обычная грусть по былому, размышлял Талий дальше, свойственная не только людям пожилым, но и тем, кого на свете не было в том же, например, 53-м или 48-м, но они, подобно Талию, отсчитывают начало бытия не со дня своего рождения и даже не с Рождества Христова, чувствуют не только за себя, но и за предков, понимают, что все, происшедшее на Земле, касается лично их.

(Нельзя не заметить, что мысли Талия бывают несколько патетичны и даже откровенно банальны, но он ограничивать себя в мыслительном процессе не любит и совершенно свободно сочетает, например, стелющуюся по пыльным тротуарам жизни иронию с высоким полетом надмирного, почти библейского объективизма — в чем приходится неизбежно ему следовать.)

Талий припомнил и другие сообщенья из телевизора и газет — брезгливое отношение к мелочевке новостей считая высокомерным интеллектуальным плебейством. Разнозначимые факты легко составляются в общую картину. Например: прощаются с народом последними гастролями — одновременно с государственным певцом К. - рок-певец Б., попс-певец М., оперный певец Л. Как сговорились! Сходят со сцены, имея голос, но не имея что петь и — главное — чувства необходимости петь. Умирают великие актеры. Им нет экрана и сцены — зачем тогда жить? Великие спортсмены и комментаторы века, научные деятели, физики и лирики — умирают. Приятели и друзья Талия, ровесники! — не стерпев до скончания века, — уходят…

Одновременно, думал он дальше, устраиваются грандиозные фестивали, шоу и презентации с реками шампанского и взрывами салютов. Истеричность, скоропалительность и скандальозность этих мероприятий настораживает. На самом деле они имеют прощальный характер. Толпы любопытствующих — как на похоронах.

Витя Луценко умер.

Рано, рано! — а как много его было в жизни и Талия, и несметного числа других. Он ведь и познакомил Талия с Наташей (и, кстати, он и дал ему это ласковое прозвище — Талий). Занимаясь десятками дел одновременно, имея в запасе несколько образований, профессий и специальностей, от журналистики и шоферства до кинооператорства и режиссуры, Витя подрабатывал в театральном институте, ассистировал известному профессору Дынникову, помогал ему ставить и ставил самостоятельно курсовые и дипломные спектакли. На один из таких спектаклей он и позвал его. Талий хорошо помнит этот день. Витя зашел к нему в музей, как частенько заходил, если оказывался поблизости, — заходил, любя рабочую полуподвальную комнатку Талия, заполненную книгами, архивными папками и даже экспонатами, не поместившимися ни в залах, ни в хранилищах. Витя, непременно приговаривая, что его ждут через час или полчаса, быстро, но аккуратно стелил газетку на письменный стол, нарезал толстыми ломтями черный хлеб, тонкими прозрачными ломтиками —   изрядный шмат копченого сала, купленного на недалеком рынке по имени «Пешка» («А чем еще закусывать хохлу горилку, если не салом?!»), доставал бутылку водки, обязательно хваля ее, говоря, что лучшей водки он еще не пил, угощал Талия и угощался сам, посматривал на часы, толковал увлеченно и о бытовом, и о вечном, кушая сало и пья водку с заразительным аппетитом, оглядывал сводчатый потолок, книги, экспонаты, утверждал, что здесь он пропитывается историей, что нигде ему не пьется так многозначительно, так исторически! Талий всегда завидовал его умению пить не пьянея, сам же он с юности был очень слаб, поэтому, как правило, участвовал в бутылке лишь одной-двумя рюмками. И вот Витя зашел, скушал буханку хлеба с салом, выпил бутылку водки и заторопился: сдача дипломного спектакля, то есть для комиссии, уже была, но теперь и для публики прокатываем, пятый спектакль, а волнуюсь, как  на первом, ну, ты-то уже видел.

Не видел, сказал Талий.

Как не видел?! — поразился Витя. Весь город видел, а он не видел! Это моя вина,  Талик,  я  уверен  был, что ты был на первом, тебя и приглашать не надо, ты друг мой или кто? Ты просто, извини, свинья, что не пришел.

И Талий попал на спектакль, и увидел в этом спектакле Наташу.

Солгал бы он, если б сказал, что за тридцать лет и три  года никто  ему не нравился. Нравились — и очень. И были истории. И была почти женитьба. И после почти женитьбы было разное. Талий, живя один, никогда убежденным холостяком не был — и все присматривался. И не раз, видя кого-то, думал: вот ее, пожалуй, не прочь бы я видеть своею женою, мне такие нравятся. Какие такие — объяснить сложно, тут не в цвете волос или глаз дело, не в телосложении (впрочем, стройность подразумевалась сама собой). И в тот вечер, избрав среди девушек, игравших в спектакле, Наташу предметом особого внимания, Талий подумал привычно: вот такую хотел бы видеть я своей женой. Витя, сидевший рядом, видим был — казалось — даже в темноте, поскольку то и дело хмыкал, кряхтел, подбоченивался, коротко смеялся, кашлял, ерзал своим большим телом, так что весь ряд сколоченных стульев ходил ходуном, Витя в  антракте ткнул его локтем и сказал: «Знаю, знаю, вижу! Хороша?» Сказал так, будто он сам эту девушку породил, воспитал, обучил — и теперь имеет исключительное право ею гордиться. «Хороша…», — обронил Талий. «Не облизывайся, она замуж собралась — первый красавец курса и не дурак, и, главное, молодой, в отличие от нас, старых козлов»! — сказал Витя с грубой дружественностью.

И вспоминал о ней Талий не больше, чем о других.

А через несколько месяцев, осенью, встретил ее в книжном магазине, неожиданно осмелел, поздоровался. Она глянула на него.

— Зритель. Поклонник, — расшаркался Талий. — А вы учебу закончили уже?

— Закончила. В театре уже работаю. В тюзе.

Талий страшно обрадовался. Ведь не просто сухо ответила, а весьма распространенно ответила. И он с дотошностью почти неприличной (как сам бы оценил ее, если б мог в этот момент оценивать свои действия) стал расспрашивать ее о театре, а потом рассказал о своем музее, о своей работе, зазвал к себе, обещая для нее экскурсию провести и много интересного поведать, о чем обычно экскурсоводы не распространяются. Приходите, приходите обязательно, говорил Талий — и вдруг ляпнул:

— С мужем приходите.

— С каким?

— Разве вы не замужем?

— Кто вам сказал?

— Доходили слухи…

Наташа удивилась:

— Откуда — к вам — обо мне — могут слухи доходить?

Талий замялся, глянул на нее и ему показалось в этот момент, что эта девочка видит все: и то, что есть, и то, что может быть — и то, что будет, если она того захочет.

Ранней весной следующего года они поженились.

Воспоминание это — о Вите, умершем (а хочется сказать: погибшем — прошлым летом от инфаркта), и знакомстве с Наташей, промелькнуло в уме Талия за долю секунды, словно налетевшим ветром пролистнуло сотню страниц книги, при этом невероятным (и обычным для любого, в сущности, человека) образом все эти страницы были прочитаны дословно, — к тому же, Талий знает их наизусть.

Поэтому оно ничуть не показалось ему отступлением от темы прощаний. Вот дом, где я живу, размышлял он дальше на эту тему. Большой девятиэтажный дом, восемь подъездов, двести с лишним квартир. Уже довольно старый дом, почти тридцать лет ему, и живут здесь преимущественно выходцы из района Глебучева оврага, где снесли когда-то десятки деревянных хибар; Глебучев этот овраг всегда славился — нет, не преступностью, уважаемых и действительных воров и грабителей тут было не так уж много, он славился обыденным и постоянным пьяным бандитизмом: недели не проходило, чтоб не ограбили полуночного прохожего, а то и из своих кого-нибудь обидят, иногда и до смерти. Так вот, в этом доме на данный момент благоденствуют 12 алкоголиков и 7 алкоголичек. Они нигде не работают, деньги на выпивку достают Бог весть где. Из них большинство — возраста Талия. Они начали прощаться в массовом порядке лет десять назад (так показалось Талию) — и всё прощаются: с каждым днем этой жизни, с утра — заново. Они прощаются мудро — в забытьи и веселье. Временами то один, то другой исчезает: устав и заболев от беспробудного прощанья. Через месяц-другой, желтый и немощный, выползает, трезво стоит у подъезда, покуривая, а через несколько дней — опять хоть и растрепан, грязен, но бодр и румян, забыв о хвори — прощается опять. А пятидесятилетний Вовка из шестого подъезда (о котором только и знал Талий, что он Вовка — и был когда-то авиадиспетчером), так и не выполз. Умер. Умер незаметно, хоронили тоже незаметно — словно тайком, Талий проглядел.

Так размышлял он — на протяжении двух-трех глотков чая, вот тут-то Наташа и сказала свои слова, и мгновенно мысли Талия прекратились, он сразу же о них забыл, а теперь вот вспомнил — и вспомнил со страхом, потому что вспомнил и то, что, вроде бы, забыл начисто, то ли не придав этому значения, то ли боясь придавать какое-либо значение.

4.

Они не были еще женаты с Наташей, но уже решили пожениться. И Талий не раз задавал ей вопрос, который ученые психологи, специалисты по семейной жизни, мужчинам задавать категорически не советуют: «Слушай, — спрашивал Талий, — что ты во мне нашла?» Подобными вопросами, утверждают специалисты, мужчина (да и женщина тоже) возбуждает в партнерше (партнере) спервоначалу приятное чувство владения душой и телом другого человека, чувство собственной благотворительности, но очень скоро, как правило, это сменяется чувством досады, а потом и прямым вопросом, но уже не со стороны, а внутренним, своим: «А что я, в самом-то деле в нем (в ней) нашла (нашел)?!» Сумейте внушить партнеру, советуют специалисты, козлы естественные, что не он вас, а вы его облагодетельствовали, но при этом действуя умеренно, чтобы не вызвать у него чувство неполноценности. Козлами естественными не Талий назвал этих специалистов, он человек слишком деликатный, так обозвал их я, рассказчик этой житейской истории, поскольку хоть они и правы теоретически, но практически не все так просто. Если любят люди друг друга, то могут задавать друг другу какие угодно вопросы — и сколько угодно. Если ж не любят — никакие ухищрения не помогут. Специалисты заведомо рассматривают партнеров (так они предпочитают называть влюбленных) как двух тайно враждебных особей, долженствующих одержать взаимную победу, при этом, следует признать, опираются они и на свой аналитический опыт, и на ученые труды, и на мощную поддержку мировой художественной литературы. С мировой художественной литературой я не спорю, я без всякого спора утверждаю, что правота ее о вечной вражде полов мне давно уж неинтересна, мне гораздо интересней любовь без вражды — как явление необыкновенное, но вполне реальное, — поэтому я и взялся рассказывать о Талии, а не о каком-то другом человеке, — ну, и потому еще, что Талий во многом рассуждает так же, как и я, хотя ведем мы себя в жизни часто совершенно по-разному.

— Что ты во мне нашла? — спрашивал Талий. И Наташа отвечала:

— Я нашла в тебе ум. Я нашла в тебе доброту. Я нашла в тебе оригинальность внешности. Я нашла в тебе то, что ты мне просто-напросто нравишься, мы подходим друг другу, вот и все.

Ну, и другие слова, о которых Талий хоть и любит вспоминать, но стесняется.

А однажды вдруг она сказала, закинув руки за голову и глядя, прищурясь, куда-то вверх, словно — сквозь потолок:

— Когда мне было восемнадцать лет, — совсем недавно вроде, а какая дура была! — я решила, что  если за десять лет не стану великой… ну, пусть не великой, но замечательной — актрисой или… нет, именно актрисой, только актрисой, если я не буду знаменитой (тут она коротко рассмеялась), — тогда я перестану жить. Глупо, правда?

Талий согласился.

— А может и не глупо, а?

Талий не согласился. Глупо. Очень глупо. Можно быть великим человеком, сидя в подвале и перебирая бумажки. Я вот великий человек — без титулов, званий и всемирной известности. Я велик — как большинство людей, которые делают то, что хотят — и чувствуют при этом, что их дело нужно.

И это было совершенно точное выражение убеждений Талия по этому вопросу, но Таша не приняла всерьез, смеялась.

И вот теперь, закуривая вторую подряд сигарету (хотя обычно он курил с интервалом в час — многолетняя привычка), Талий вспомнил эти ее давние слова. Он вспомнил и о вчерашнем сообщении о самоубийстве довольно известной актрисы. Молодая еще, сорока не было, имела роли в приличном московском театре, снималась на телевидении и в кино. Причин никто не назвал. Кто-то из близких знает, конечно, но не хочет говорить. Ведь не бывает же так, чтобы не было причин! Талий, услышав это известие, подумал привычную свою простодушную мысль, всегда приходящую ему на ум, когда он слышит о самоубийцах. Мысль следующая: жаль, что меня не было рядом, я бы — отговорил! И это не от самоуверенности Талия, не от убежденности его в своем обаянии, он, как истинно обаятельный человек, своего обаяния не замечал, просто он человек логики и считал, что сумел бы именно уговорить заблудившегося человека, уговорить, отговорить от бессмысленного и жестокого по отношению к себе и близким шага.

А вдруг, подумал Талий, его жена не забыла о том своем давнем себе обещании? Восемнадцать плюс десять — двадцать восемь, а ей уже двадцать девять, а скоро — тридцать. Значит, срок пропущен. Но почему она почти все лето была не всегда в веселом настроении? Правда, они не сумели отдохнуть, решили слегка отремонтировать квартиру — но вместе же решили. Почему она иногда задумывается так глубоко и отрешенно? Она и раньше задумывалась, но Талию теперь кажется, что в это лето — по-особенному, по-другому?

И почему он сам ни разу ей о том обещании, о тех ее словах не напомнил?

С одной стороны ясно почему: не окончательный же он идиот, чтобы о таких вещах напоминать. Но  в приличиях ли элементарных тут дело, в тактичности — или в чем-то более глубоком?

В страхе. Да, в страхе дать повод ее гордости — возмутиться. Ты смеешься надо мной? Ты считаешь, что я не способна? Так вот же тебе!

Но она и без его напоминания может сама разбередить свою гордость: для таких людей слово, данное себе, важней, чем обещание кому-то другому. Двадцать восемь лет миновало, она не стала знаменитой актрисой, — не пора ли счеты сводить?

Талию стало нестерпимо об этом думать — но уже он не мог ничего с собой поделать.

Гордость — да. Но она его, Талия, любит, сына любит, родителей любит. Значит, надо облегчить уход — (Господи, о чем я?!) — облегчить уход. Развестись с Талием. Чтобы не так жалел. Оставить сына родителям — пока они еще не стары и здоровы. Уехать. И сделать так, чтобы это выглядело несчастным случаем. Больно будет, да, но не так обидно близким, как было бы, если б они знали, что она добровольно от них ушла, не пожалела их…

И тут странным образом мысль о том, что Наташа решила… — дальше даже в уме не произносится! — в Талии на мгновенье укрепилась, но тут же он отбросил версию о том, что причиной будет какое-то, в самом деле, давнее глупое обещание самой себе. Что-то другое должно быть, серьезней.

Странным образом — а может, вовсе и не странным, он уже увидел себя — в страшной тоске, в окаменелом недоумении — ПОСЛЕ.

5.

Он бродит по комнатам целыми днями — и ничего не понимает.

Он уходит из дома — потому что не может видеть вещей, с которыми она соприкасалась, — бродит по улицам, — и ничего не понимает.

Он знал ее хорошо. И, оказывается, совсем не знал. Потому что знать все, но не знать того, из-за чего она — это все равно что ничего не знать!

Он приходит к друзьям ее, к коллегам. К кому?

Первым делом, конечно, к Веронике Герц. Вероника Герц — единственная из школьных подруг, с кем Наташа поддерживала отношения. Именно с нею она чаще всего делилась новостями житейскими, театрально-закулисными, и это не было секретничанье задушевных подружек, Талий мог находиться здесь же, рядом, Вероника игнорировала его, не считая ни мужчиной, ни человеком. Мужчина, в ее понимании, это особь с мужскими половыми признаками, которая в  присутствии Вероники мечтает лишь о том, чтобы грубо уволочь ее в укромное место, запустить толстые пальцы в ее пышные и чистые каштановые волосы, измять и исцарапать, урча, белую гладкую ее кожу, надругаться над ней, покорить, подавить, завоевать — чтобы не чувствовать, насколько она, Вероника, выше его, зверя, умом и душой. Человек, в ее понимании, это сгусток маниакальных идей, сомнений, гибельных депрессий и сумасшедших радостей, находящийся на вечном перепутье ста дорог. Талий же грубо уволочь ее не мечтал, одномерно и пошло любя свою Талию, и из ста дорог выбрал себе одну тропочку музейного архивариуса, по которой бредет и будет брести всю свою унылую жизнь… Естественно, Вероника была не замужем, потому что за мужчину-зверя она никогда не выйдет, а остальные мужчины — вообще не мужчины. Человека же с гибельными депрессиями и сумасшедшими радостями она не потерпит рядом с собой, — зачем ей собственная копия?

Рассказывая о своих делах, Наташа, вроде бы, советовалась с ней, но никогда не получала определенного совета. Да его и не могло быть в принципе, ибо, по убеждению Вероники, всякий шаг, который сделает всякий человек — по своей воле или по совету другого — заведомо ошибочен. Правилен лишь тот шаг, который сделан в отсутствии выбора. А так как выбор почти всегда есть, то… — и т. п.

Скорее всего, Наташе просто хотелось — при ее замкнутости — излиться, выговориться. Она могла это сделать — и делала — с Талием, но Талий свой, он все поймет, со всем согласится, будет кивать головой и сочувствовать, а Вероника хоть и близкая подруга, но человек все-таки посторонний, она может и поспорить, и поиронизировать, а главное, после бесед с ней часто кажется, что всё на свете — абсолютные пустяки. Талий однажды подумал, что Веронике надо бы стать психоаналитиком, принимать посетителей в каком-нибудь изысканно обставленном кабинете, но, в отличие от обычных психотерапевтов, с профессиональным участием выслушивающих пациентов — и этим заставляющих их думать, что проблемы у них действительно серьезные, она бы слушала с небрежением, покуривая сигаретку и попивая кофе. Женщина, например, жалуется, что потеряла контакт с мужем, что ее мучает ревность. Профессионал-аналитик пошел бы копаться в прошлом, начал бы выискивать комплексы, советовать, как обратить мягко, но эффективно внимание мужа на себя — удивив его чем-нибудь и т. д. А Вероника скажет: «Да ерунда это все, милая! Или ты его брось — или доведи свою ревность до конца. Выследи, накрой его с бабой, его не тронь, а бабу пырни ножом — но не до смерти, тебе ничего не будет, состояние аффекта и так далее, — да бабе еще пригрози, что если в суд подаст, ей вообще не жить. Я тебя уверяю, он после этого будет стелиться перед тобой и заглядывать в глаза, но ты вдруг поймешь, что тебе этот слизняк вовсе не нужен, — и вздохнешь с облегчением!» Возможно, это было б действеннее. Психоаналитики борются со страданием — и напрасно, оно, как правило, неискоренимо, его можно лишь загнать внутрь — или переплавить в радость, что может лишь сам человек, без посторонней помощи. Вероника же разменяет всякую драму и трагедию на дробную мелочь фарса, иронии, вместо прояснения ситуации — запутает еще больше, — а кто сказал, что человек всегда жаждет ясности? То есть Талий, например, жаждет, но он же не мужчина же!

Так будет думать она, когда Талий придет к ней с вопросами.

Господи, скажет она, зачем тебе это, Талий? Ее нет, зачем тебе это, что ты хочешь знать?

Хочу знать — почему, скажет Талий.

Ты идиот, скажет Вероника. Неужели ты не понимаешь, что у самоубийства (она совершенно спокойно — и даже с особенной отчетливостью произнесет это слово) никогда не бывает одной причины. Даже та, которую самоубийца сам укажет — недействительна. Ну, допустим, я скажу тебе, что она узнала, что заболела СПИДом. И — из-за этого. Тебе станет легче?

Она не могла заболеть СПИДом, скажет Талий.

Хорошо, пусть другая причина, скажет Вероника. Она безнадежно полюбила. И, будучи девушкой гордой и страстной, не вынесла тягости неразделенной любви. Но это все ерунда, Талий. Есть только одна настоящая причина покончить с собой у того, кто решил покончить с собой. Эта причина: он решил покончить с собой.

Это следствие, возразит Талий.

Ничего подобного, усмехнется Вероника. Это желание в ней, быть может, с трехлетнего возраста. Тебе никогда в голопузом детстве не приходилось играть с острыми предметами, испытывая странные ощущения?

И Талий послушно вспомнит — как вспомнил вот сейчас.

Он сидел, болтая ногами, за кухонным столом, глядя в окно, утром, в одних трусах. Года четыре ему было. Лето было. Жарко было, он помнит. Взял нож — не острый, с закругленным концом. И почему-то стал вдавливать в кожу живота, проминая ее так, что кончик был не виден, словно нож уже вошел в тело; у Талия защекотало страшно и сладко ниже живота, он стал надавливать еще сильнее, глубже — до боли. Оглянулся — будто что-то запретное делает, и схватил нож другой, с концом острым. Этот нож был больнее и почти сразу же проколол кожу, Талий испугался, отдернул руку с ножом, но непреодолимая сила заставила его попробовать еще и еще раз, но тут послышались шаги мамы — и он бросил нож, сердце колотилось, он ушел из кухни — и никогда больше не возвращался к этим странным экспериментам…

Неужели было? — удивится Вероника, обнаружив, что Талий хоть и не вполне человек, но что-то человеческое в зачатке имеет. Тогда, скажет она, ты способен понять меня. Не ищи, не допытывайся. Причина самоубийства — вся жизнь, следовательно, чтобы сказать себе, что ты более или менее знаешь причину, нужно всю жизнь человека изучить досконально, но и это будет знание приблизительное, в идеале нужно стать самим самоубийцей, хотя и это не идеал, так как и сам самоубийца никогда точно не знает, из-за чего он кончает с собой.

Кто ж знает? — потерянно спросит Талий.

Бог знает, если он есть, ответит Вероника, которая, как истинный человек вечного перепутья, находится в постоянном богоискательстве, ища пути к Господу исключительно с помощью  богохульства, особенно в присутствии людей, которые в Бога верят, поэтому среди ее знакомцев есть молодой брадатый широкоплечий дьякон, она ведет с ним диспуты, чуя в нем Мужчину, зверя, и провоцируя в нем этого зверя — и зверь, возможно, выжрал бы все святое в дьяконе ради греховной любви этой женщины, но он не уверен, что она не посмеется над ним, когда он отринет свои убеждения ради нее…

И после Вероники, вроде бы, не будет уже необходимости ни к кому идти, но Талий пойдет, он знает, что пойдет. Пусть она права, пусть причина — вся жизнь, то есть — множество причин, но он, ладно, попроще Вероники, он удовлетворится и одной — какой-нибудь, лишь бы она обозначена была, проявилась как-то.

Он пойдет в старому актеру Волобееву, полубезумному восьмидесятилетнему старику, который играл не где-нибудь, а во МХАТе. МХАТ был эвакуирован сюда во время войны. Те, кто помоложе, гастролировали по фронтовым и тыловым подразделеням, Волобеев был средь них, просился воевать, но не брали по здоровью: врожденный порок сердца. После войны он остался здесь, женившись по молодой           глупости на торговке, горластой бабе старше его, которая грозила всеми карами социалистической законности, если он бросит ее с сыном, рожденным от него и с двумя дочерьми, рожденными от других неизвестных подлецов. По мягкости характера он решил поставить на ноги детей, а потом уж… А потом были сердечные приступы, радикальная операция, полуинвалидность, но нежелание расстаться с театром — пусть хоть всего два выхода в месяц в эпизодах, торговка его бросила, верней выгнала, театр выхлопотал ему комнатку в коммуналке, где он и живет до сих пор, хворая и мужественно одиночествуя, говоря с некоторой даже гордостью, что примерно с пятнадцати лет и по сию пору не помнит ни одного дня, чтобы у него не болело сердце. (Ни одного! — с ужасом думал иногда Талий.)

Лишь Наташа из всех людей навещала его (иногда с Талием), приносила кое-чего поесть, прибиралась (дома у себя это занятие очень не любя), — и они пили чай и говорили о театре, только о театре, ни о чем другом. Я великий актер, говорил Волобеев. Я беру роль — и молча ее читаю про себя. Я слышу свой внутренний голос — он звучит гениально! Я начинаю произносить вслух, получается — дерьмо! Понимаешь, Наташечка? (Наташа кивала головой, понимая.) Всю жизнь я прожил, зная, как играть, и не умея играть! У меня был друг, в Москве, давно, страшно давно…

У меня был друг в Москве, давно, страшно давно, повторит он и Талию. Он был музыкант. Он имел абсолютный музыкальный слух. Не просто даже абсолютный, а абсолютно абсолютный. Он играл на флейте в симфоническом оркестре — и из ста инструментов — или сколько их там? — он слышал каждый, он слышал малейшую фальшь в каждом! От этого с ума можно сойти — и он пил, конечно. Он и один играть не мог: тон не тот, темп не тот, сила звука не та — он ни одной уже ноты взять не мог, все казалось: фальшь, фальшь! Ломал флейту, пил до того, что в больницу попадал. А потом мы с ним потерялись. Говорят: до белой горячки допился и повесился. Но не в белой горячке дело, в гордости! Это ведь страшно: талант есть — а выразить не можешь! Немота! Сверхгениальность! Что такое сверхгениальность? — это когда твой ум выше твоего гения! Вечное недовольство собой! Я бы тоже давно повесился, но меня болезнь спасла. Большое счастье иметь такую болезнь, когда то ли живешь, то ли подыхаешь — каждый день. Чуть легче — уже счастлив. Уверяю вас, молодой человек, с собой кончают или очень здоровые люди — или окончательно больные. Наташечка, красавичка… (тут он всхлипнет и хлебнет портвейнчику)… она здоровая была. Но — гордость! Уверяю вас — от гордости! Она имела абсолютно абсолютный слух! Во всем! Но эта жизнь — сплошная музыка фальшивых инструментов! И она этого не вынесла. Я вынес, но я подлец. Больной человек всегда подлец и эгоист, заметьте это себе! А она задохнулась в фальшивых звуках, она захотела, чтобы прозвучала хотя бы одна абсолютно чистая и точная мелодия — мелодия гибели. Эта мелодия всегда точна, поверьте мне, я знаю, я — гибну всю жизнь. И это меня спасает. А вот был у меня в Москве друг музыкант, давно, страшно давно…

Только в этом и проявляется безумие — или просто старческая слабость ума — Волобеева: говорит абсолютно ясно и складно, но способен через пару минут начисто забывать все, о чем говорил только что, — и начать заново.

И, к кому ни придет Талий, каждый изложит свою версию.

Затравил, не уберег, заел своей нудностью, скажут отец и мать ее — не словами, слезами и взглядами скажут.

Такая, значит, карма у нее и чакра, вздохнет актрисулька Горячкина, которая в театре служит только для проформы, практикуя частным образом колдовство, гадание, ведовство и проч., основанное на сочетании методов древнерусского знахарства, буддийской мудрости и самой забубенной цыганщины.

Связалась с Шестиконечным Орденом, довели ее, гады, зомбировали, заставили, убили то есть! — как лучших людей убивают, чтобы опустела Россия! Я — следующий, попомнишь мои слова! — скажет артист Шкарлак, свихнувшийся на дешевом анисемитизме, исследующий деятельность какого-то сионистского Шестичконечного Ордена, повинного во всех бедах России, активный деятель местного отделения компартии (недавно на площади в кучке старух красный стяг высоко держал), артист при этом весьма приличный, особенно любящий играть молодых отцов рано выросших детей. Один из таких детей, юноша с пушистыми щеками, только что принятый в театр, прилюдно бил его ладонями по лицу — справа-налево, слева-направо, при этом плача, всхлипывая, плакал и Шкарлак, крича про какую-то ошибку, какое-то недоразумение…

Режиссер Миша Иванов, единственный, кого она признавала за режиссера, но — безработный ныне, отъездив лет пятнадцать по провинциальным театрам (и даже в Питер заносило), осев здесь, с отвращением занимаясь народным театром при Доме Учителя, Миша Иванов скажет: никому мы не нужны. Это хуже всего — ощущение твоей ненужности. Кто-то переносит, она не смогла. Вот и все.

Друг Талия, Алексей Сославский, газетчик и непризнанный поэт, пьяница и бабник, скажет (тут фантазия Талия окончательно разыгралась, ее, говоря по-народному, по-современному, зашкалило): «Это я виноват, Таля! Хотел молчать, но не могу! Три года люблю твою жену! Смертельно! Домогался, преследовал, шантажировал, — жить без нее не мог! Интервью пришел брать — вот сюда, сюда вот! — (переходя на крик) — ты на работе был, а я влез в твой дом, как гнида,  я жене твоей в душу без мыла лез, шампанским поил, на жалость бил, провоцировал, раздел насильно, сам разделся, она боролась, я ударил, да, ударил, сознания лишил и… ты понимаешь? Но мне, гниде, этого мало, я камеру включил, видеокамера портативная была у меня с собой — и снял, снял, убей меня, снял все это в автоматическом режиме, а потом шантажировал Наташу пленкой: или моей будешь, или все Талию скажу, а Талий от горя умрет, вот она и… Письмо послала перед этим мне, одно только слово: „Сволочь!“

И достанет помятый конверт…

Охолони, приказал себе Талий. Совсем уже чокнулся.

Кто еще что скажет?

Бывший сокурсник Талия Евгений Грузляев, не забывавший навестить их дом хотя бы раз в неделю, влюбленный в Наташу (а она его терпеть не могла за грязные ногти), большой социолог — не по профессии, а по роду душевных занятий, скажет: это эпидемия самоубийств, Виташа. Ты не веришь в эти вещи — и напрасно. Доказано определенно, что даже инфаркты передаются вирусным путем. Не сомневаюсь, что докажут и вирусное распространение суицидальности. Только вирусы какие-нибудь другие. Парапсихологические, телепатические какие-нибудь… Я вот тоже заражен, я чувствую. И ты тоже, Виташа, несмотря на свое замечательно жизненное имя…

Двоюродная сестра Наташи по матери Евдокия Афанасьевна, занимающая высокий пост в департаменте культуры, держащая в ежовых рукавицах и свою семью, и местных культурных деятелей, и любовничка из балетных, бисексуала с тяжелым профилем Врубелевского „Демона“ и совершенно глупенькими при этом огромными глазками, скажет: от хорошего мужика, прости, Анатолий, за прямоту, женщина в петлю не полезет…

А почему — в петлю?

И Талий стал думать, какой способ выберет Наташа, если — … От петли он перешел к поезду, к ванной с горячей водой — и бритве, к… — но тут понял, что надо собрать всю свою волю и приказать мыслям прекратиться.

Ведь до предела дошел уже!

Уже похоронил мысленно жену, оплакивает уже, — это не сумасшествие?

Кто ему сказал, с чего он взял, что она — …

С чего я вообще к этим мыслям-то пришел?

И Талий с напряжением, не сразу, уподобившись непамятливому Волобееву, вспомнил слова Наташи: „Давай разведемся.“

Испытав облегчение от того, что встала на место хотя бы первоначальная точка отсчета, Талий подумал: это наследственность. Еще ничего не случилось, а я хочу уже все по полочкам разложить, все причины выяснить. Наследственность, что же еще.

6.

Отец Виталия, Петр Витальевич очень раздражался, когда терял что-то, не находил на том месте, где ЭТО должно быть. Очки, газета, книга, стакан… „В этом чертовом доме вечно все пропадает!“ — кричал он на  жену и на сына.

Может быть, представление о семье как о неизбежном беспорядке и удерживало его долгие годы от женитьбы. Пусть дураки семью считают оплотом уюта и комфорта — если повезет на хозяйственную жену. Они главное забывают: в семье НЕ ОТ ТЕБЯ ВСЕ ЗАВИСИТ! Сам ты где что положил, там и взял. Как свое время расчитал — так его и провел. И никаких неожиданностей.

Но, когда ему было уже далеко за тридцать, открыл он для себя женщину Галину Юрьевну. У нее когда-то была семья, были муж и дочь. Муж-автослесарь купил мотоцикл — не баловства ради, а как транспорт для семьи: с коляской, солидный мотоцикл, „Иж-Юпитер.“ В первое же воскресенье поехали за город в лес по грибы, дочке захотелось на самом мотоцикле, держась за плечи отца, а Галина Юрьевна сидела в коляске. Обгоняли аккуратно и спокойно грузовик,  и тут навстречу со страшной скоростью — другой грузовик… Мотоцикл от коляски оторвало, Галина Юрьевна летела в ней и приземлилась без сознания, и была без сознания больше суток, а очнувшись узнала, что нет у нее мужа и дочери. С тех пор — и навсегда — чувствовала она перед погибшими необъяснимую вину, а заодно и перед всеми людьми, и выражение лица у нее часто было — виноватое. Вдобавок — периодические жестокие головные боли, иногда даже сознание теряла. Работала она в отделе Петра Витальевича. Однажды взяла на дом рабочие документы, не успевая что-то там сделать —   и разболелась. Поехать и взять их мог бы кто-нибудь и чином поменьше, но такого свободного не нашлось, а Петру Витальевичу эти бумаги все дело стопорили, он раздражался, не вынес проволочки — и поехал сам. Квартира Галины Юрьевны поразила его чистотой,  сама женщина — отчетливо видимыми в домашней обстановке, вне производственной обезличивающей канители, разумом и скромностью. Не прошло и двух месяцев, как все меж ними решилось…

Сколько помнил Талий отца, он просыпался в одно и то же время, завтракал двумя яйцами всмятку и стаканом кефира, выходил на работу в половине девятого, чтобы оказаться на работе без десяти девять. Возвращался в половине седьмого, ужинал котлетами с вермишелью, пил чай и садился с газетой к телевизору. Выходные дни проводил в чтении толстых исторических отечественных романов, которые вслед за ним с детства стал почитывать и Талий, что, возможно, и предопределило его последующее поступление на исторический факультет университета.

О своей работе отец не говорил, судя по всему, служба руководителем среднего звена в организации „Гипропромгазстрой“ была для него не более чем службой. Но нет никаких сомнений, что службу эту он исполнял безукоризненно, об этом Талий знал и со слов матери, на пенсию же вышел ровнехонько на следующий день после того, как ему исполнилось шестьдесят лет, заранее оформив все документы. Он в этот день даже выпил немного, он даже произнес несколько слов в совершенно несвойственном эму эмоциональном ключе — обращаясь к домашним, ибо надо же было к кому-то обратиться: „Слава Богу, ни одного лишнего дня я в этом бардаке не участвую! Разграбили, сволочи, страну!“

И отдался полностью историческим романам, неизвестно как сочетая нелюбовь к отечественному беспорядку с любовью к отечественной беллетризованной истории: ведь это была история как раз сплошных беспорядков; впрочем, может, он наслаждался особым чувством, которое многим из нас знакомо и которое рождается из удовлетворения от подтверждения наших мыслей, пусть даже и горьких.

Помимо чтения Петр Витальевич регулярно гулял для здоровья. Возвращаясь, частенько рассказывал о том или ином увиденном уличном безобразии, потом читал опять книги, а газеты по привычке откладывал на вечер, и на вечер же — просмотр телевизора. Когда и эти все занятия наскучивали, он просто прохаживался по всем двум комнатам квартиры, наведывался и на кухню, заложив руки за спину и вертя пальцами при этом. Он ходил не бездельно: он осматривал.

Ни пылинки, ни бумажки, ни клочка, ни соринки не терпел Петр Витальевич в квартире, которую он за многие годы привел в идеальный порядок…

Однажды увидел на полу вмятинки от каблуков-шпилек: знакомая Талия прошлась. Он не разговаривал с домашними месяц, вмятинки заделывал смесью столярного клея и опилок, выравнивал, зачищал, полировал, искал колер точно такой же, как краска полов — и не нашел, пришлось перекрасить полы.

Талий, заканчивавший в ту пору университет, не очень обращал на это внимание. Но однажды, когда отец был на прогулке, мать поделилась своими опасениями. Чудит наш папа, сказала она. Все руки моет. Талий удивился: что тут такого? Он и раньше знал за отцом эту привычку: руки он мыл и перед едой, естественно, и после еды, и после прогулки, и на сон грядущий. Да нет, сказала мать, он теперь чаще. Не раз десять, как раньше, а раз сто. Вчера вышел из дома, с соседом поздоровался за руку, вернулся свои руки мыть. Опять вышел — другой сосед. Опять поздоровался, опять вернулся. Вышел — и, как нарочно, еще один! Он хотел стороной, а сосед прямо на него — и руку протягивает. Он вернулся и уже не выходил. А сейчас,  ты посмотри на часы, ночь на дворе, а он гуляет! Зато никого не встретит, ни с кем за руку здороваться не надо.

Да ерунда это, сказал растерянно Талий.

Не ерунда, тихо плача, ответила мать. Я нарочно на телевизоре листок бумажки положила. Раньше бы он меня убил морально, а тут — не заметил даже! Пыль под его носом — видеть перестал! Между прочим, когда телевизор включит, тоже идет руки мыть. Выключит — опять моет. Говорю тебе, по куску мыла смыливает в день!

Талий утешил ее и сказал, что это хоть и болезнь, но не из ряда вон выходящая, он читал где-то о точно такой же безобидной мании. Все это преспокойно лечится, лишь бы он согласился лечиться.

И решил поговорить с отцом.

Петр Витальевич слушал его изумленно: впервые сын так с ним говорил. Впрочем, он мягко говорил, но, тем не менее, он… Он — учил! Он отцу своему замечания делать вздумал! Вон из дома моего, выродок!

Талий из дома не ушел — некуда. Он ушел в свою комнату.

Теперь ни мать, ни Талий не видели, как Петр Витальевич моет руки. Но когда Талий был в университете, а мать ходила по магазинам, отец оставался один — и наверстывал. Мать, войдя однажды ненарочно тихо, услышала в ванной шум воды и пение. Заглянула. Отец распевал народную песню „Из-за острова на стрежень“ и драил ладони пемзой, потом намыливал, долго полоскал под струей воды — и опять пемзой, и опять мылом… Увидел в зеркале мать, вздрогнул, оборвал песню, бросил мыло…

Стал мрачным и тихим.

Через месяц сказал Талию, что чувствует полное нервное истощение и готов полечиться.

И начал лечиться амбулаторно, навещая поликлиничного невропатолога. Никаких тогда психотерапевтов не было, а уж тем более так называемых народных целителей, снимающих порчу и сглаз, врачующих биоэнергетикой, шептаниями и травами, собранными в полнолоуние в Год Петуха и Месяц Льва на юго-западном склоне горы Екчелдык в Таджикистане. Тем не менее, дело явно шло на поправку — в том смысле, что руки отец стал мыть уже не более двадцати раз в день. Но одновременно с этим он как-то сникал, съеживался, иссыхал — и умер, как сказали старушки-соседки, святой смертью — во сне, без признаков какой-либо явной болезни.

Мама Талия ненадолго пережила отца…

Сиротство, которое Талий всю жизнь странным образом ощущал при положительном и заботливом отце, при доброй и любящей матери, стало завершенным и полным.

Впрочем — почему странным образом? Ничего странного. Оно, сиротство, было и у матери его — вместе с ощущением второй жизни, тогда как первая не прожита была до конца, а фатально оборвана. Оно было и у отца, который сиротлив был своей особостью среди людей, своим стремлением к порядку в  мире бардака и хаоса. Как же не быть этому чувству у Талия?

Оно, можно сказать, на роду написано, предопределено.

А раз предопределено… — и тут Талий, понимая, что опять сбивается, может уйти в сторону, на некоем мысленном запасном экране — или листе — записал крупно: ПОДУМАТЬ О ТОМ, НАДО ЛИ БЫЛО МНЕ ЖЕНИТЬСЯ, ЕСЛИ Я ЗНАЛ, ЧТО ОСТАНУСЬ ОДИН, ИБО Я ЧУВСТВОВАЛ, ЧТО РАНО ИЛИ ПОЗДНО БУДУ ОДИН, ЗАЧЕМ ЖЕ ПОШЕЛ ПОПЕРЕК СУДЬБЫ, И НЕ НАТАША ВИНОВАТА, А Я ВИНОВАТ!..

Но сначала — додумать о наследственности, потому что эти мысли должны принести облегчение.

Именно в силу наследственной склонности к порядку он сегодня, только что, когда еще ничего не было кроме каких-то случайных слов,  сразу же начал неизвестно что придумывать, раскладывать по полочкам — как делал отец его.

А ведь Талий с этой наследственной чертой боролся. Он опасался, что придет к такому же невеселому жизненному итогу, как Петр Витальевич. Он и сам с малых лет отличался аккуратностью и пунктуальностью. Но все было в пределах нормы — до одного случая, нелепого, глупого и…

В последнем десятом классе он ходил в школу с портфелем. Такова была мода тех лет: большие портфели из кожзаменителя, желательно с двумя замками, желательно оттенков от красно-коричневого  до лимонно-желтого, на худой уж конец — черного. В портфеле у него было три отделения, а в отделениях был полный порядок: в одном учебники, в другом тетради, в третьем — ручки, карандаши, готовальня и всякие мелочи. И вот однажды у него пропала ручка с зеленым стержнем. Она была очень нужна. Для той же любимой истории, потому что когда он писал что-то в тетради по истории, то, исполняя весь текст синим или фиолетовым цветом, места наиболее существенные подчеркивал именно зеленым, а совсем уж важные, требующие заучивания наизусть, — красным. И вот пропала ручка с зеленым стержнем. Только что была, на прошлом уроке была, Талий помнил это абсолютно точно, и вот нет ее, потому что портфель он оставил открытым, отлучившись на минуту. Сначала он не очень-то встревожился. Дождался звонка на урок и, когда все собрались в классе, спросил громко: „Эй, кто мою ручку зеленую взял?“ Ему не ответили. „Я спрашиваю, кто ручку взял?!“ — громче спросил Талий, почувствовав неприятное дрожание в руках. Он обводил глазами всех. Кто плечами пожимал, кто смеялся, кто и вовсе вопроса не заметил. Талий в третий раз спросил — безрезультатно. Неведомое до сих пор раздражение появилось в нем, злость — хоть плачь, хоть губы кусай, хоть дерись! И впрямь — ударить бы кого, только — кого? Кто взял? Усмешка одного из одноклассников, юмориста Сычева (Сыча, конечно же, по прозвищу) показалась подозрительной. „Сыч, ты взял?“ — напрямик спросил Талий. „Может, и я“, — нахально ответил Сыч. „Отдай, скотина“, — сказал Талий, изо всех сил сдерживая себя, даже улыбаясь. „А я уже ее съел!“ — выкрикнул Сыч и похлопал себя по живуту. Ничего смешного не было ни в его словах, ни в его дурацих жестах, но все засмеялись, потому что привыкли, что все, делаемое Сычом, — смешно. „Отдай, Сыч, не то морду набью!“ — полез к нему Талий через парты. „Щас прям! — кричал Сыч, подбодренный смехом. — Подожди, вот в сортир схожу, тогда!“ Талий, уже себя не контролируя, подскочил к Сычу, схватил за ворот его, низкорослого и щуплого, и  стал трясти, в бешенстве выкрикивая (брызжа слюной — и ненавидя себя втайне, но еще больше все-таки ненавидя Сыча): „Отдай, а то убью! Отдай, отдай, отдай!“ Ему дико и непостижимо было: как же это так, сейчас начнется урок, его любимая история, надо будет подчеркивать зеленым, а него нет зеленого! Спрашивать у соседей — у них еще не окажется или не дадут, да и если дадут, то каждый раз не наспрашиваешься! Он дергал Сыча — и это похоже было на какой-то психоз, припадок, кто-то сунулся уже разнимать, уговаривать, дивясь необычному поведению тихого Виталика Белова, который ведь — все знают — и впрямь тих, как снежный солнечный день в школьном дворе за окном — и так же бел, недаром — Белов. („Талий Белов был бел и мил, мыло любил — и сплыл“, — из странных, полубессмысленных эпиграмм-каламбуров, которыми любил одаривать друзей приятелей Витя Луценко: просто так, чтоб друзьям приятное сделать). „Да не брал я!“- завопил перепуганный Сыч — и Талий ударил его кулаком по лицу, и еще, и еще, и в это же время все отхлынули: учительница истории пришла. А Талий все бил и бил, учительница кричала, а он все бил и бил, не видя уже, куда бьет, в глазах потемнело, а потом и совсем уже ничего не помнил, очнулся лишь в коридоре, у окна, где учительница теребила его за рукав и говорила что-то, а он весь дрожал — и учительница вдруг замолчала и повела его в кабинет школьного врача. Врач, молоденькая блондинка, усадила, что-то спрашивала мягко, а он глядел на ее волосы и думал, что она их, наверное, красит, она красит их в белый цвет, а если бы в зеленый? — как у его ручки, которая исчезла, пропала, не будет ее никогда, все пропало, все пропало!..

Подобных случаев у Талия не было ни раньше, ни потом. Но это не значит, что он избавился от болезни (именно болезнью это считая — находя мужество так считать). Просто он испугался, что становится точной копией отца — и сдерживался. У того ведь тоже был припадок (иначе не назовешь) в аналогичной ситуации. Однажды он, как обычно, сел в семь часов вечера к телевизору и хотел взять с журнального столика газету с программой передач — а там ее не оказалось. Отец спросил. Никто не брал и не видел. Отец стал искать. Обшарив всю комнату — с движениями все более резкими, он перешел в другую, потом на кухню, вывалил на средину кухни мусорное ведро, подозревая, что газету туда пихнули, и, хотя видно было сразу, что нет ее там, весь мусор пересмотрел, пальцами перещупал, переворошил. Называя сына и жену различными словами, он пошел обыскивать квартиру по второму разу — и гнев его был все страшнее. С совершенно уже безумным видом он подбегал к журнальному столику, бил по нему ладонью и кричал: „Если ее вы не брали, то кто взял? Я взял? Я не брал! Кто ж тогда брал?“ И опять метался по комнатам, и опять подбегал к столику, бил кулаком (все сильнее), кричал: „Три дня тут газета лежала, никому не мешала, испарилась она, что ли? А? Я кого спрашиваю? А?“ И опять метался, и опять подбегал, стучал по столику все сильней и сильней, заходясь криком (а Талию вдруг показалось, что отец в этот момент понимает, что приступ его похож на сумасшествие, но остановиться он не хочет и не может). После очередного удара, столик рухнул. Отец схватил доску его и грохнул об пол, не причинив ей вреда. Он подбежал к платяному шкафу, где газеты в помине быть не могло, и стал оттуда выкидывать белье и одежду. Потом выбросил все книги из книжного шкафа. Потом выкинул вообще всё из всех мест, где что-то было закрыто и могло быть не видно его глазу. Потом он стал доставать из серванта посуду и бить ее об пол и стены. Потом схватил все ту же злосчастную доску журнального столика и запустил ее в телевизор. Взрыв стекла, телевизор с грохотом падает. А под телевизор была приспособлена тумбочка, он стоял на ней плотно, но щель небольшая была, вот в этой щели и оказалась газета. Увидев ее, отец окончательно взбеленился, схватил, стал рвать ее руками, грызть зубами, а потом вдруг кликушески закатил глаза, странно стал вскрикивать-взлаивать, повалился на диван, мать бросилась отпаивать его валерианкой, водой, насильно водки влила полстакана…

Подобного никогда больше не было у него — как и у Талия. Талий только почему-то не может вспомнить сейчас, чей приступ был раньше — его или отца? Наверное, все-таки его: если б он видел отцовский, то сдержался бы. А может, раньше был отцовский, не ставший, однако, примером, ибо все, делаемое нами точно так же, как делали другие, кажется нам не таким — ведь мы-то не такие!

Талий рано понял, насколько неприятно действуют на него отклонения от заведенного им самим распорядка. Он рано понял, что выхода два: или устроить распорядок жизни таким, чтобы никто его не мог нарушить — или пересилить себя и сделать свою жизнь нормально-беспорядочной, как у всех. Но первое почти невозможно. Остается — второе.

Исполнить план он не мог при родителях, при отце то есть.

Отец умер.

Но он и при матери не мог.

Матери не стало.

И Талий вместе с окончательным сиротством узнал, что такое кощунственная радость этого сиротства.

Он работал уже в то время в музее — как и по сей день. Но друзья поры студенчества остались — изнывающие от ограниченных возможностей для молодежного веселья в тесных условиях социалистического общежития. То поколение в то время вообще расставаться с беззаботностью юности не желало лет до тридцати, а кто и дольше. Талий стал усердно зазывать друзей в гости, они приходили с вином и подругами, и скоро стало в квартире то, что вызванный по жалобам соседей участковый милиционер в протоколе назвал: „притон“. Он имел в виду юридический термин, он хотел выслужиться, ему мечталось из бытового хулиганства состряпать настоящее уголовное дело, главой угла которого было бы как раз „притоносодержательство“. Никакой злобы он не имел против Талия, равно как и не имел никаких к Талию симпатий молодой адвокат, которому тоже хотелось выслужиться и блеснуть, и он в два счета доказал, что в возбуждении уголовного дела должно быть оказано: для статьи о притоносодержательстве нет таких квалификационных фактов как хранение в квартире значительных запасов спиртного и продажа оного по спекулятивным ценам в неурочное время, не было и карточной игры на деньги, сводничества — и т. п., поэтому все укладывается в рамки аморального поведения отдельной растленной части нашей молодежи, подвергшейся влиянию Запада, каковое (поведение) тоже может быть осуждено, но по статьям не страшного уголовного, а — гражданского кодекса.

Нет, были в советское время бескорыстные люди, были.

И Талий отделался лишь письмом из милиции на работу с  рекомендацией принять меры административно-воспитательного характера: тогда очень в ходу были подобные письма.

Директор музея Ирина Аркадьевна даже очки сняла, перечитывая это письмо, — словно с помощью близорукости своей могла прочесть не то, что увидела ясным зрением сквозь очки.

— Поверить не могу! — сказала она. — Вы?!

— Ничего особенного, — сказал Талий. — Просто соседи склочные нажаловались в милицию, у одной старушки племянник милиционер, вот он и постарался.

— Да, да… Но мы должны реагировать как-то. Тут написано: о принятых мерах общественного воздействия сообщить — и адрес.

— Напишите, что объявили мне выговор. Проверять никто не будет.

— А вдруг? Нет, выговор дело серьезное, я тогда должна его на самом деле объявить. Лучше — ну, какое-нибудь общественное порицание на собрании коллектива, хорошо? Но как бы это им мало не показалось?

— Тогда уж лучше выговор, — сказал Талий.

— Вам легко говорить! — рассердилась и расстроилась бедная Ирина Аркадьевна. — А  мне — решать!

Страдая, она пошла-таки на подлог: отписала в милицию, что работнику музея мл. научному сотруднику Белову В.П. объявлен выговор и он лишен премиальных. На самом деле выговора не было, а о каких-то премиальных в музее и говорить смешно. Но в милиции бумажку съели, не подавившись. Об одном просила сердечно Ирина Аркадьевна: чтоб больше таких недоразумений не было.

И их не стало. Отшумели шумные компании, а если кто заходил на огонек, Виталий просил иметь в виду склочных соседей.

И чуть было не воцарился в жизни его опасный пордок: на работе все гладко, пишет научные статьи, учится заочно в аспирантуре, диссертацию кандидатскую готовит на историко-этнографическую тему, но тут возникла Ленуся.

Возникла она вместе с Сославским. Сославский двух привел: эта, которая брюнетка, сказал, Ленуся, а которая блондинка — Леночка. Я с Леночкой, а тебе — Ленуся. Если ты ей понравишься.

— Уже понравился, — сказала пьяненькая Ленуся. — Мне сегодня все нравятся.

И была ночь невинно-бессовестная (так обозначена она в памяти Талия), когда Ленуся куражилась над ним, радуясь безмерно его застенчивости и кричала Леночке, чтобы та пришла посмотреть, как большой и взрослый мальчик краснеет, когда с ним ничего особенного не делают. Леночка через некоторое время и впрямь пришла, сказала, что Сославский, сволочь, заснул и ей скучно. Присоединилась к Ленусе — чтобы с ней на пару скуку избывать.

Наутро девушки исчезли, и Талий, не жалея о них, благодарен даже был Сославскому, что тот дал ему возможность прикоснуться к разврату (ах, хорошо, хрустко, бодряще звучит!) — настоящему, который позволил ему пробить брешь в  собственной надоевшей добропорядочности — и любви к порядку.

Ленуся через неделю вдруг явилась среди ночи, переполошив всех соседей, обзвонив их поочередно.

— Подъезд помню, а квартиру нет, — простодушно сказала она. — Жрать хочу и спать.

Оказалась она из другого города, училась кое-как в политехникуме, была девушка совсем простенькая — какой-то непостижимой для Талия простотой.

— Ты совсем один, что ли, живешь? — спросила она наутро.

— Совсем один.

— А мама-папа где?

— Умерли.

— Повезло! Я не в смысле, что умерли, а в смысле, что один. А почему не женишься?

— Куда спешить?

— Это правильно. А то женись на мне.

— Спасибо, — улыбнулся Талий. — Но, говорят, чтобы жениться — надо, вроде бы, любить — и так далее.

— Нет, но я же тебя тоже не люблю! — возразила Ленуся. — Так что мы будем на равных. Ведь интересно же, наверно, жениться — для пробы хотя бы. И я бы замуж вышла, чтобы знать, как это — когда замужем. А если боишься, что я хочу у тебя прописаться и квартиру отнять — и правильно делаешь, между прочим, — мы можем не регистрироваться, а просто пожить. Как будто муж и жена. А то мне в общежитии до смерти надоело. Нет, я общительная вообще-то, но так тоже нельзя. Там сто рыл — и у каждого день рождения каждый день. И все зовут — потому что я общительная и веселая. Ну, и красивая вообще-то, не без этого, а?

— Не без этого, — согласился Талий.

— Ну вот. Ты подумай: если день рождения каждый день, это и спиться можно и что хочешь. Гонорею даже подцепила один раз уже, но давно, теперь я уже осторожно. Хочешь, справку принесу из вендиспансера? Поживу хоть как нормальная. И ты тоже — чтобы постоянная девушка была, это и для здоровья и чтобы тоже какую-нибудь заразу не подцепить. То есть — взаимовыгодно! — заключила Ленуся и засмеялась.

Талий подумал.

С одной стороны — очень непривычно будет. Чужое тело рядом вечером ложится и утром рядом его обнаруживаешь. В ванной плещется. В туалете, — Господи, глупости в голову какие лезут, — сидит… Разговоры разговаривать начнет, когда он читает. В кино звать… С другой стороны, он слишком уж закоренел в одиночестве, слишком уже стал привыкать к нему. Это плохо.

— Ладно, — сказал он Ленусе. — Живи. Зарабатываю только я немного, это учти.

— А у меня даже и стипендии нет. Ничего, как-нибудь.

Это как-нибудь далось Талию трудно.

В квартире воцарился хаос: всюду валялись вещи Ленуси, дверцы шкафа нараспашку, стул поперек встал, пройти мешает, Ленуся вместо того, чтобы убрать на место, довольно гибко и изящно, надо признать, всякий раз огибает его… Готовить она не умела и не собиралась учиться. Уходила когда хотела, приходила — тоже. Вдруг в полночь приведет какую-то подругу, запрутся в кухне, пьют портвейн, горячо что-то обсуждают. Или примчалась — тоже в полночь, сорвала с себя куртку, бросила на пол, стала ходить по комнате и кричать: „Сволочь! Сволочь!“ — а потом потребовала, чтобы Талий тут же  пошел и набил морду — ну, одному там. Если он мужчина, он тут же пойдет и набьет ему морду. Талий собрался — и с неохотой, и странно довольный возможности погрешить против распорядка: куда-то зачем-то бежать среди ночи, бессмысленно, но с тем глупым азартом, которому он иногда у некоторых людей завидовал… И они быстро пошли ночными улицами, зашли в темный подъезд какого-то дома, стучали в дверь первого этажа, потом стучали в окна, Ленуся кричала, вызывая какого-то Пашку, обзывая его всячески, соседи кричали, обещая вызвать милицию, Пашка не вышел — да и был ли он там? — Ленуся на прощанье разбила темное окно обломком кирпича…, а позже гладила грудь Талия и говорила: „Ты храбрый, а я дура. Дура я, из-за пустяков волнуюсь. Ты меня прости.“

Талий прощал.

И думал, что может все простить, ибо девочка эта так и осталась для него чужой, посторонней.

Однажды она явилась с юным молодым человеком, совсем мальчиком, моложе ее самой и, поддерживая его, пьяненького, в прихожей, заходясь смехом, приложила палец к губам, громко прошептала Талию: „Скажи, что ты — мой брат.“

Талий, смутно помня, что это из какого-то анекдота (там — про сестру), брезгливо отцепил от нее паренька и стал втолковывать ему, что пора домой. Паренек кивнул, соглашаясь, и сполз по стенке, и лег на полу — и сладко заснул.

Ленусе вдруг показалось, что унизили ее друга — и ее.

— Я люблю его, поэл? — орала она. — Я его встретила, поэл? Это моя судьба, поэл?

— Дурочка, — сказал Талий. — Я спать хочу.

— Что?! — закричала Ленуся в страшном гневе. — Как ты меня назвал? Повтори!

— Я спать хочу, — повторил Талий.

— Ты как меня назвал? Ты с кем говоришь вообще? Ты получить хочешь? На!

И она ткнула его кулаком в лицо, в нос. Талию сделалось больно и неприятно, и он чихнул.

— Тебе мало? — кричала Ленуся. — Ничего, ты получишь сейчас! Ты думаешь, за меня нет никого? Ты сейчас увидишь! Ты увидишь!

С этим обещанием она выскочила, хлопнув дверью.

Талий сел в комнате в кресло и застыл, недоуменный.

В прихожей валялся чужой пьяный мальчик. Пьяная маленькая женщина-подросток бежит по ночной улице к каким-то своим друзьям, чтобы натравить на Талия, чтобы они избили или даже — мало ли что спьяну бывает — убили его сдуру. Глупость. Беспорядок. Смешно. Нелепо. Простота и впрямь иногда хуже воровства, подумал он, со стыдом чувствуя, что ему, пожалуй, страшновато. Именно вот так, глупо, абсурдно и совершаются бытовые убийства: в газетах вон пишут… Стыдясь, он тем не менее взял с кухни нож, но в руках его держать как-то неловко было, он сунул его в карман.

Через полчаса Ленуся пришла — одна.

— Пойми, — втолковывала она Талию виновато, но с сознанием своей правоты. — Пойми, это с первого взгляда. А ты его как собаку у порога уложил.

— Он сам улегся.

Юноша в этот момент замычал, зашевелился. Сел на полу и стал моргать бессмысленными очами, зевая.

— Владик! Владик! — обрадовалась Ленуся, стала обтирать с лица юноши пьяные слюни, а потом целовать его в зевающий рот. Тот вертел головой, уклоняясь, отпихнул Ленусю и с трудом молвил:

— Пошла ты!.. Ты кто? Я где?

И еще несколько слов — вяло-ругательных.

— Ах ты гад! — озлилась Ленуся, вскочила — и стала пинать ногой юношу. И сильно: он завыл, застонал, стал карабкаться вверх — и к двери, к двери, а она все била его, уже и руками, и пихала, и толкала — и вытолкала…

… Утром проснулась свежая, ясноглазая.

— Что ж, Ленуся, — сказал Талий. Вот я и был женат, а ты — замужем побывала. Спасибо тебе. До свидания.

— Умыться хоть дай, — сказала Ленуся.

Умылась, попила чаю, собрала вещи — и ушла.

Вечером того же дня — звонок в дверь.

Пришла с друзьями мстить, почему-то подумал Талий. Но ножа не взял. Распахнул дверь, отступил. Перед ним стояла хмурая черноволосая девушка, деловито кусая ногти. Она спросила:

— Виталий?

— Да.

— Там эта. Ленка. Пошли.

— Куда? Зачем?

— Ну, это. Вены резала. Тебя зовет. Вас.

Талий пошел, почти побежал в общежитие техникума, которое находилось неподалеку. Черноволосая девушка, будучи полноватой, еле поспевала за ним, умудряясь и на бегу быть хмурой и кусать ногти.

Ленуся лежала в полутемной комнате. Одна. Остальные четыре кровати были пусты почему-то. Она лежала под одеялом. Руки поверху, запястья перевязаны бинтами.  Черноволосая ее подруга, проводив Талия до двери, в комнату не вошла.

— Я очень бледная? — спросила Ленуся.

— Это свет такой. Абажур у лампы синий.

— Это от потери крови. Литра три потеряла. „Скорую“ вызывали. Предлагали в больницу, я отказалась. Ты не думай, мне ничего не надо. Просто подумала: вдруг помру. Чтобы повидаться. Извини, что позвала.

— Да ничего. Ты зря это…

— Само собой. Псих накатил.

Талий смотрел на нее и думал, что вовсе она не чужая и не посторонняя. Он вспомнил, с каким ревнивым нетерпением ожидал ее вечерами, принимая это нетерпение за досаду относительно беспорядка. И как был рад, если она приходила рано — тихая, ясная, — и ластилась к нему, дурачилась, на коленки взбиралась, целовала в губы, в шею, в плечо возле шеи, где у него было щекотное место, но он — любил. Он понял вдруг совершенно отчетливо, что девушка эта, абсолютно другая — умом, образованием, характером, понятиями о жизни и опытом жизни, эта девушка нужна ему — и суждена ему. Никаким провидцем не будучи, он словно заглянул в будущее и увидел там, что может у них быть, несмотря на разность, семейная общность, в которой главное не ум, не характер, не — уж конечно — образование, не жизненный опыт и так далее и тому подобное, а что-то более важное, для чего не нашли точнее выражения, чем — родственность душ. А может, и не нужно точнее, просто не обязательно думать, что оно, видите ли, затаскано. Не тобой затаскано, не ты и виноват. В чем родственность? Бог ее знает! Не в словах и не в поступках, а вот — бывало — в том, как они неожиданно посмотрят друг на друга, улыбнутся одновременно и одинаково-бессмысленно, безотченно — словно души их поцеловались и обнялись, чувствуя необычайное родство, теплую близость…

Уверенность эта, это просветление были настолько велики, что Талий готов был уже сказать: „Пойдем со мной, живи со мной, ты нужна мне — навсегда.“

И он нагнулся к ней, чтобы поправить одеяло и поцеловать ее, и учуял знакомый ненавистный запах портвейна. И подумал: самообман это все. Жалко девушку. Остальное — выдумки. Не может быть она судьбой, потому что не такая назначена ему судьбой.

Конечно, сейчас, в состоянии спокойном, ему смешна эта нелепая самозащитная логика (словно человек, упавший в яму, сетует и резонерствует, что, дескать, быть может, он и должен был упасть, но никак не в эту яму!), а тогда ему собственные доводы показались бесспорными. И он поправил одеяло, но не поцеловал ее. Сказал: „Приходи, когда попрравишься. Ты обязательно очень скоро поправишься. Приходи, ладно?“ — и удалился.

Ленуся, простенькая девушка, все поняла. И не пришла.

7.

Итак, итак, итак, напряженно думал Талий, уместив воспоминание о Ленусе в половину, а то и четверть сигаретной затяжки, итак — наследственное стремление к порядку, почему я начал думать об этом, — ведь неспроста? И Ленуся — неспроста. После Ленуси были еще две кратковременные женщины, но в доме он уже никогда никого не оставлял.

Главное-то —   что?

Главное вот что.

Говорят, будто все предыдущие женщины не имеют значения, когда встречаешь ту, которая… — ясно. Равнозначно и все предыдущие мужчины не имеют значения для женщины, когда она… — понятно.

Это не так. Это вовсе не так. После встречи связь с другой женщиной — измена, а до встречи — не измена. Но для Талия невероятным образом и то, что было ДО Наташи и то, что могло бы произойти (никогда!) ПОСЛЕ, — слилось в какой-то единый временной поток, и если бы в этом потоке он увидел себя влюбленным в другую, он считал бы, что изменил Наташе. Неважно — когда именно. Вот он ревизовал в одно мгновенье прошлое — и ясно теперь, для чего ревизовал: чтобы еще раз проверить и с полной уверенностью сказать: нет, я ей не изменял, я только ее люблю и любил, и нет моей любви к другой какой-нибудь женщине — ни в прошлом, ни в будущем.

Но зачем понадобилась эта ревизия?

А затем, сказал себе Талий, что ты, обелив себя, подготовил, тихий подлец, почву для размышлений на тему: а она?

Нет, не так.

Наверно, вот как: если бы в прошлом своем или будущем Талий в размышлениях, воспоминаниях и предвидениях своих увидел бы себя влюбленным в другую, то ему стало бы легче, он бы тогда решение Наташи посчитал справедливым наказанием, предопределенной местью за эту любовь — и не имеет значения, знает она или не знает.

Точно так же ее влюбленность в кого-то — когда-то в прошлом или в будущем, или сейчас — дает ей право…

Я ищу Его, вот и все, обрезал себя Талий. Хватит крутить. Я ищу Его. Он есть. Никакого самоубийства не грезится Наташе. Она сильна, здорова и жизнелюбива. Просто есть Другой. И ты эту вероятность всегда допускал — что ж тебя трясет и колотит всего, отчего предощущение ужаса в душе?

Он должен был появиться у нее уже потому, что ты слишком был уверен, что никто у нее не может появиться, потому что ты уверен, что для нее достаточно хорош! — зло сказал себе Талий. Вот — правда.

Но представить — не мог. Не может быть для нее в мире человека лучше меня! — так прозвучала бы мысль Талия, если бы он перестал кружить вокруг и около, а попытался сформулировать ее с действительной и настоящей правдивостью.

На что списывают чаще всего причину измен? Околдовал, обольстил, умением и пылом любовника с ума свел! Но кто, кроме меня, может с ума ее свести? — без гордости, а с прямолинейным осознанием непреложности этого факта думал Талий.

Вот уже сколько лет — и нам все лучше, думал он. Мы набираемся науки и опыта друг от друга. Мы ищем и никогда не устанем искать. Мы не стремимся принадлежать другу другу ежедневно, у обоих есть талант и умение немного потерпеть, помучаться. И настает день, когда они чувствуют: СЕГОДНЯ. Они говорят друг с другом иначе, смотрят друг на друга иначе. И оба опасаются, что это кажется только, что совпадения на этот раз не будет, один думает об этом, а у другого сегодня другое на уме, и оба радуются: опять совпало!

Конечно, в основе — ритуал. Они знают, как губам удобнее и приятнее соприкасаться, она обязательно после этого целует его долго в шею и в то место возле шеи, где щекотно, но он — любит, а есть места и другие, и она эти места вниманием не минует, она первой начинает все это, слегка посмеиваясь, слушая, как он что-то бессловесно шепчет, и это всегда довольно долго, а потом наступает его черед, теперь она закрывает глаза и раскидывает руки — не зная, с чего он начнет и где окажется сейчас — и после, он кружит, касаясь, приближаясь и удаляясь, чтобы ожидание ее было все мучительней, потом, достигнув, приникает жадно, надолго, она вздыхает — будто не веря, что это — невероятное — происходит, и это тоже долго, со временем он научился этому, впрочем, у него, пожалуй, есть и природный дар — сдерживаться, как сдерживается он и после того момента, для кого-то начального и почти сразу же и конечного, момента единения, когда она издает легкий вздох-вскрик и тихо говорит слова, которые никогда не покажутся привычными и которые счастлив  слышать любой мужчина: „Не может быть!“ — и он понимает ее, потому что и сам испытывает такое же изумление: что это бывает, что ТАК бывает, и  все сдерживается, вернее, уже не сдерживается, нет необходимости, он уже не чувствует себя, а только ее — и живет ее ощущениями, угадывает их, знает, как усилить, как на время дать отдохнуть, немного успокоиться — и как опять довести до неведомого края, когда она плачет и смеется, в сотый раз произнося: „Не может быть!“ — и лишь у порога, за которым предел, он вспоминает о себе — и она тут же об этом догадывается, почти всегда это совпадает ее с тихими словами о том, что он лучший мужчина на свете, и теперь она властвует, зная, что после гладкой  гибкости и ласковой ярости любовного бешенства ему нужно плавное течение, плавное, легкое — и точно угадывает, когда течению следует оборваться водопадом, — и Талий падает, Талий смеется, почти хохочет — приглушенно, Талий говорит с оттенком грубоватой любовной фамильярности: „Ты гениальная женщина!“ — как не говорят мужья женам, но он — говорит (но ведь и она говорит ему то, что жены не говорят мужьям, обычные жены обычным мужьям).

Она ведь, конечно, не может предположить, что у Талия может быть с другой хоть что-то отдаленно похожее, значит, вправе и он предположить это. Талий не может даже представить, что он у нее может быть один из двух (первым номером или вторым — неважно!).

Но ведь уже — не первый!

Ведь то, о чем когда-то говорил Витя Луценко, было: она собиралась замуж. Что было и как было, Талий никогда не выяснял, но он знал основное.

8.

Человек тот, по имени Георгий, с которым она училась, юный мужчина из несомненно одаренных в сугубо мужском смысле, был очень рано свободен и самоуверен. Мать Георгия, воспитавшая его одна, давшая ему и общее, и музыкальное образование, уверенная в его блистательном артистическом будущем, не перечила ему, когда он заявил, что ему необходимо творческое одиночество — и перебралась жить к своим стареньким родителям. Готовить сыну еду она приходила среди дня: было условлено, что с двенадцати до двух — можно. За эти два часа она стряпала обед, ужин и завтрашний завтрак. Брала белье в стирку — и уходила. Для родственных свиданий отведена была пятница. Почему-то именно пятница, Талий знал эту деталь. В пятницу мать наслаждалась общением с сыном весь вечер, допоздна, пила чай, жадно расспрашивала, с жадностию слушала, потом он под руку провожал ее, она была счастлива.

Творческое же одиночество Георгий использовал для беспорядочных амуров и амурчиков, но очень быстро этим утомился и оказалось у него сразу две невесты, которые друг о друге знали — и были даже слегка подруги. Вы мне обе нравитесь, сказал он им (не поодиночке, а — сидели вино втроем пили), а я вам нравлюсь — один. По морали бытовой и косной надо мучаться и не знать, что делать. По морали свободной, раскрепощенной, почему бы не пожить втроем — и как-нибудь само все прояснится? А?

И они жили втроем. Как это было — Талий не хотел знать. Через полгода соперница Наташи, как выразился любимый сын любящей матери, сошла с дистанции. Наташа должна была торжествовать, но вместо этого она ушла от Георгия и сказала, что больше не хочет его видеть. Тут же вернулась вторая, на которой он и женился. Все. Конец истории.

Конец — да не окончательный.

Георгий через год бросил вторую и уехал в город Ленинград. Наверное, славы добывать. Славы не добыл, вернулся, устроился работать в тот же тюз, где уже Наташа была. Но и тут лавров не досталось ему, он перекинулся на какую-то коммерческую деятельность, и успешно, сейчас у него своя контора по купле-продаже и обмену квартир, он стал богат.

Осенью прошлого года он явился к ним в дом. Он явился вечером в театральный выходной, в понедельник.

Шел дождь. На разбитом повороте возле дома то и дело тряслись и громыхали в колдобинах грузовики — рядом домостроительный комбинат, от этого каждую минуту скандальным голосом взвывала слабонервно-чуткая сигнализация машины Георгия, он не обращал внимания.

Ни чая, ни кофе не предложила ему Наташа, поэтому вид у него был не гостя, а — как и следовало ему — сугубо делового человека. В кресле сидит, вертит в пальцах ключи от машины, лицо буквальное, скучное: решает вопрос. Наташа слушает, но так, будто вопрос этот не ее касается, она просто случайно оказалась при разговоре. Но точно так же сидит и Талий, внимательно читая газету и понимая, что надо бы выйти, однако — не в силах. Да и не требовалось Георгию, чтобы он вышел.

Он говорил:

— Сама понимаешь, мне не женщина для представительства нужна. Не для хозяйства. Не для постели. И так далее. Мне ты нужна. Сын у тебя от другого — это неправильно. Я к твоим родителям заехал сегодня, мне сын понравился. Будто мой. Я его полюбил почти. Мне ты нужна, вот что я понял. Мне тридцать три года уже, я все попробовал, хотя — не в этом дело. Ты мне нужна.

Талий не вытерпел.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, — сказал он. — Насколько я понял, вы просите мою жену выйти за вас замуж?

— Да, — сказал он и посмотрел на Талия сухо, просто. Словно не понимал, насколько нелепа ситация, насколько комична, несусветна и… Да нет, конечно, понимал, — но ведь актер, хоть и бывший, да еще и по натуре актер — вот и играл. Непонятно только — зачем? На что рассчитывал?

— А со мной как быть? — спросил Талий.

— Разведетесь, — пожал плечами Георгий.

— Плохо вы как-то ее заманиваете, — сказал Талий. — Вы бы напомнили старую любовь. Пообещали бы златые горы. Что в шампанском будет купать ее — и так далее.

Георгий будто и не слышал этого ничего.

— Ну так как? — спросил он Наташу.

— До свидания, — сказала Наташа.

— Ладно — сказал Георгий.

Поднялся — и вышел.

— Похоже, он был в стельку пьян, — сказала Наташа.

— Не заметил. Запаха не было, — сказал Талий.

— Тогда он сидит на наркотиках. Или сошел с ума. Нормальные люди так себя не ведут.

— Значит, он ненормальный.

И все, и больше о Георгии — ни слова. Он исчез, пропал.

А может — не пропал.

Вернемся к той странной истории, когда Наташа, победив соперницу, тут же ушла от него. Возможно, ей только этого и надо было — победить соперницу? И не только ее. Победить всех, стать для любвеобильного Георгия — единственной. Она ведь не только в театре честолюбива.

Хорошо, пусть так. Победила его, а потом сразу же себя, потому что при таких победах победитель очень скоро становится побежденным — тем, над кем одержана победа. Она этого дожидаться не стала. Пусть так. Почему же после этого она его, Талия, выбрала?

Нет, это не вопрос! Влюбилась — вот и выбрала. Просто влюбилась, вот и все.

Пусть так.

Но, похоже, побежденный Георгий не очень-то чувствовал, что побежден. Жил себе. Уезжал. Вернулся. О старом не вспоминал и заново все начать не предлагал. Ушел из театра. Стал жить совсем другой жизнью. И вдруг из этой другой жизни: здравствуйте, я за вами. Эффектно.

Но почему выбрал самый худший, самый безнадежный способ возвращения? Мог бы подкараулить в театре. Прийти на спектакль — и после встретить. Или дождаться после репетиции, узнав, когда и где — свой ведь человек в театре. Пригласить в кафе куда-нибудь. Говорить голосом глуховатым и грустным. Ну, и так далее.

Так нет — домой приехал. В присутствии мужа говорил. Сам себе такие препятствия создал, после которых… — а может, ему того и нужно было? Встретить, в кафе позвать, грустный голос и т. п., это все схема известная. Это он сто раз это пробовал с другими, — обрыдло. Ему, гурману, подавай ситуацию сложную, именно почти непреодолимую, иначе интереса нет!

Прошел месяц, другой — они встречаются. Специально или случайно. Допустим, случайно. Или как бы случайно.

— Так и не поняла, зачем ты приходил? — спрашивает Наташа. — Ты пьяный был? Ты с ума сошел?

— Что, муж скандал устроил?

— Да нет. Он — умный.

Может, так говорили, может, не так, но цель, если вдуматься, Георгием достигнута! — они вдвоеми обсуждают ситуацию, касающуюся их двоих, а муж при этом уже — третье лицо! Когда — дождаться у театра и в кафе позвать, — он из своей жизни, она из своей. А тут он вторгся, он говорил — с ней, а муж — присутствовал. Третьим был. Гениально! Гениально! — Талий чуть не поперхнулся дымом, сделав слишком глубокую затяжку.

Какой расчет! Вот они уже и — заговорщики!

И ему не надо уже говорить с ней в кафе грустным глухим голосом, он будет говорить нормально, все допытываясь, не буянил ли муж, не попрекал ли, не поднял ли, упаси Бог, руку. А она смеется, немножко, слегка предав этим Талия, — но какая женщина слегка и немножко не предаст мужа, когда говорит с ней другой — и не просто другой, а с которым было что-то?

— Ты изменилась, — говорит он. — В сто раз стала лучше. Я приехал сдуру, это понятно. Я к той приехал — ну, понимаешь. Понял, что нужна. А увидел — совсем незнакомая женщина.

— Которая — не нужна?

— Нет. Без которой вообще жить не могу. Совсем другая, совсем. С ума сойти.

И она знает — это так. Она другая. Она — радость и счастье другого человека. Мужа. И извечное любопытство пробуждается — не обязательно женское, а вообще — и даже благородное как бы, не захватническое, а самоотверженное: не чужое взять, своим поделиться, но и проверить заодно, а есть ли чем делиться, впрямь ли она так богата?

Как ни горды мы, как ни самодостаточны, но чужое мнение о нас — манит, дразнит. Наташа сама еще не сознает, как ей хочется проверить, узнать — только раз, даже без особого влечения к этому человеку (и это даже лучше, что без влечения), — узнать, проверить. Чтобы он не просто сказал, как сейчас: ты изменилась, а- от счастья задохнулся бы и от горечи — поняв, что потерял, и сказал бы то же самое, но иначе!..

И Георгий это чует, он уже чует, уже ум его лихорадочно обмозговывает: как все прокрутить, обделать…

— Я понимаю, — говорит он. — Я зря приезжал. Ты этого своего как кошка любишь.

Умница, сволочь, правильно говорит! Уязвляет, с кошкой сравнивает — одновременно называя мужа — этот свой! дескать, тут вечное житейское: любовь зла, полюбишь, извини, и такого. Этого! Что ж, понимаю…. Сочувствую…

Разве вынесет это женщина? — такое сочувствие, такое понимание? Но Наташа не так проста, чтобы тут же сдаться. Она говорит с тихой усмешкой (от которой у него мурашки), говорит как о судьбе и о том дарении судьбы, которому и завидовать бессмысленно, потому что — тебе не дано и не может быть дано: „Да, люблю.“

— Я рад за тебя, — кисло говорит он.

Он проиграл. Не нарочно проиграл, она бы почувствовала, он — всерьез проиграл, потерял лицо, скукожился. И ее великодушие берет верх:

— Ладно, нашел о чем жалеть. Я загнанная бытом баба. Бытом, рутиной в театре. Не горюй.

— Буду горевать. Со мной, знаешь, много чего было.

— Расскажи.

— Неохота. Не здесь.

Она настораживается — хоть и с улыбкой, конечно, с усмешкой. Глазами.

— Не бойся, — говорит он. — Заманивать тебя не собираюсь. И — чем? Я скучный стал.

И она понимает, что они сейчас минут пять поговорят — и расстанутся навсегда. И это — хорошо. Она ему не нужна. Он соврал. Глаза — потухшие. Голос тусклый. Ему никто уже не нужен. Он просто очень усталый человек. Сейчас он окончательно ее потеряет — и даже не очень поджалеет об этом, потому что усталый человек не боится терять.

И это ее не устраивает. Все-таки она актриса. Это — плохой уход. Уход без аплодисментов. Рядовой уход в рядовом эпизоде. Ей и в театре этого предостаточно.

— А куда бы ты меня, интересно, заманил? — спрашивает она.

Он смотрит с недоумением.

— Да нет, я шучу.

Оба чувствуют себя как-то глупо, неловко.

Обоим хочется — разойтись.

И не могут этого сделать.

— Подвез бы до дома, что ли, — говорит Наташа.

Он подвозит ее до дома, громко включив в машине музыку — чтобы не говорить.

Приезжают.

Он провожает ее до двери. Входит вместе с ней.

— Ну все, все, — говорит она. — Хватить шутить. До свидания.

Он обнимает ее. Ей неприятно. Чужой человек. Чужая одежда. Чужой запах. Глупо, Господи, как глупо!

Он хватает ее на руки, несет — совсем уж глупо, кидает на постель — страшно глупо, руки его возятся в ее одежде, глупо, смешно, но вдруг жаль, так жаль, так жаль… И близко уже, и кажется уже сдалась — и тут она понимает, что претензии его элементарно несостоятельны.

— Кошмар, — шепчет он ей в ухо. — Я тебя боюсь. Я никого не боялся.

— Успокойся, — говорит она. — Нам двадцать лет опять. Ты разве забыл? Куда ты спешишь? Вся жизнь впереди.

И он успокаивается. И она дает ему возможность доказать, что все у него в порядке, все у него нормально.

Его дело сделано, но ее не сделано.

Поэтому они договариваются встретиться не наспех, не наскоро, и оба втайне этого не хотят. Он опять боится несостоятельности, она же… — она просто знает, что этот второй раз будет последним.

Но во второй раз все вдруг получается хорошо. Он успокоился, она — обворожительна, победительна, все как надо, вот это уход, вот это аплодисменты, вот это крики — на бис! — а почему бы и нет? Он просто потрясен, он в себя прийти не может, — и надо уходить, но ей еще хочется его потрясением полюбоваться, закрепить успех — и уж вот тогда совсем уйти.

Поэтому — еще одна встреча.

И она понимает вдруг, что хочет узнать, можно ли зайти дальше, чем с Талием — именно потому, что с Талием она далеко заходит, дальше, кажется, некуда — а вдруг есть куда? И он это ее желание угадывает и очень старается. И — …

И Талий тушит вторую сигарету.

Хватит.

Все ясно.

Что ясно?

То ясно, что — было ли что-то у Наташи с Георгием или не было, — и пусть не с ним, пусть с десятерыми, пусть вообще ни с кем, пусть только быть могло, — для Талия все равно теперь. Все равно — потому что он, Талий, никогда ее не подозревавший, — подозревает теперь. Был бы он ревнив, как обычно бывают ревнивыми мужья, он стал бы допытываться, доискиваться, он, может, слежку бы устроил, — чтобы успокоиться, независимо от результата доискиваний и слежки. Талий же не ревнив от природы (таким всегда считал себя, по крайней мере) — и, следовательно, единожды приревновав, успокоиться уже не сможет.

Он вспомнил актера Волобеева, у которого каждый день болит сердце. Наверное, он привык (насколько можно к этому привыкнуть) — и когда кольнет или стрельнет в сердце, не пугается. Человека же, считавшего себя здоровым, первый сердечный приступ пугает очень  сильно, этот испуг остается в нем, записывается на какую-то, черт бы побрал ее, мозговую извилину,  он начинает ждать нового приступа — и, как правило, дожидается… Есть даже болезнь такая, знает Талий, — кардиофобия.

Но чего он хотел, если он — и тут Талий, доставая третью сигарету, припомнил то, что он оставил на потом, пообещав себе додумать, — если он ВСЕ ЗНАЛ?!

Он знал, он предвидел, что, рано или поздно, этим кончится. Чем — этим? Неважно. Этим. Ничем. Кончится — это главное.

Суть не в их разнице, которая есть и с которой начиналось: она красавица, она молода, она актриса, а он — человек средний во всем (хотя и человек глубоких мыслей). И не в том причина, что она вышла за него из-за каких-то практических соображений. Так бывает — и часто, но это не их случай. Она Талия полюбила — как может полюбить любая красавица любого среднего человека, в этом Талий убежден.

Надолго ли — вот вопрос, который ему следовало задать себе сразу же, тогда еще. Впрочем, не задавая этого вопроса, он и так понимал: ненадолго (то есть сейчас понимает, что — понимал).

Нет, не ошибся он, увидев в той, в той еще простушке-Ленусе родственность души. Она, как и Талий, вечно хотела в чем-то разобраться, вечно у нее какие-то были проблемы, вечно она наводила порядок в своих запутанных личных отношениях. Жажда определенности, вот что у них было общее. Ну и еще, если выше взять, — жажда справедливости. У Талия — тихая, молчаливая, у Ленуси открытая, агрессивная, особенно в мелочах. Как-то они пошли — совсем семейно — в магазин за продуктами, в овощной магазин, ей хозяйственности вдруг захотелось, запасы сделать: картошки побольше, капусты (с горячим желанием засолить ее в трехлитровых банках), лука, моркови и т. п. Продавщица то ли обвесила ее, то  ли обсчитала (Талий выполнял лишь роль носильщика), и Ленуся закатила грандиозный скандал, стала требовать начальство, и вышло начальство в виде краснолицей женщины в ватнике, которая вместо того, чтобы уладить конфликт, сама стала кричать на Ленусю, — что, дескать, ошибиться всякий может, а орать необязательно! Мало на вас орать, орала Ленуся, вас перестрелять всех надо, сволочей! Вас в землю живьем закопать!.. Ну, и так далее… Обзывалась, конечно.

Талию было неприятно, он морщился, он стеснялся людей, которые посмеивались, глядя на аппетитную сцену, но, в сущности, он очень хорошо Ленусю понимал и был на ее стороне.

Бог весть, что было бы, если б они стали жить вместе. Но очень вероятно: в вечных мелких и крупных распрях, с выяснениями отношений, с ее увлечениями, покаянными слезами, признаниями в любви, а потом — почему-то уверен Талий — родила бы она ребеночка, а за ним еще одного, и ушла бы вся в детей и семейный очаг, и уж не валялись бы вещи где попало, а утром она Талия будила бы на работу и провожала бы завтраком его, а встречала бы его ужином и: „Соскучилась…“

Наташа же, надо прямо сказать, ни заботой домашней о Талии, ни воспитанием сына излишне не увлечена. Для нее театр все-таки главное. Она не хотела связывать свою жизнь с человеком театра, она слишком серьезно относилась к будущей работе, ей нужен был рядом человек серьезный, нормальный, который — не мешал бы. Это не значит, опять-таки, что она целенаправленно такого искала, нет, она, уверен Талий, влюбилась, но — при этом — в того, в кого хотела. Какого хотела. И он — в ту, какую хотел. А в этом что-то уже не то, хотя что не то — понять трудно, вообще не понять, не понять, — мучается Талий, сплевывая с балкона от досады, хотя сроду этого не делал.

Я не должен был на ней жениться, сказал себе Талий. Да, я тот, который ей нужен был: спокойный, нормальный, уютный, — не мешающий работать. Но ведь работа у нее особенная, и, может быть, она поняла, что тихие, в общем-то, уравновешенные семейные годы на пользу творчеству не пошли. Может, ей для стимула требовались как раз постоянные разлады, неурядицы, нелепые несчастливые романы, сумасшедший перезд в другой город, там ее бросают на произвол судьбы, она карабкается, выживает — и так выковывается характер, и так выкристаллизовывается талант, так…

Я испортил ей жизнь, вот и все, таков был вывод Талия.

Есть ли у нее другой — неважно.

Разлюбила ли она Талия — неважно. То есть важно, но — не об этом речь.

Главное, что он открыл: она думает о другой жизни. О другой возможной жизни. И, если быть честным, он не сейчас это  открыл.

Вот ездили они смотреть домик, который ему присоветовали: на работе дала одна женщина адрес. Село Клычи, полчаса автобусом от города, рощица есть, ручеек есть, старик и старуха уезжают в город к детям и продают домишко за недорого. Они поехали с Наташей и с сыном — пусть заодно подышит воздухом. Он веселился, Наташа была оживлена — как не часто в последнее время, он радовался. Со вкусом и азартом осматривал он деревянное строение о двух комнатах, хозяйственно и деловито оглядел огородишко и садик, и хлев для овец и курятник для кур, постоял за домом, оценивая вид на луг, спускающийся к ручеку, а за ручейком и впрямь — рощица.

— Хорошо! — сказал он Наташе.

— Замечательно! — весело откликнулась она.

Он взглянул на нее, отвел глаза — и опять взглянул.

И лицо ее было веселым, и голос был веселым, и глаза были веселыми, но что-то было — не то.

А не то было, как теперь он понимает, — в незавершенности ее возгласа, в тончайшем призвуке, в котором слышалось: „Да, тут хорошо и замечательно — но не с тобой. Если б не только ЭТО поменять, то есть, жилье поменять, хоть и не совсем, а на летние, допустим, месяцы, если бы — все поменять!“

И характерно, заторопился доказывать себе уже доказанное Талий, характерно, что они оба, оба ведь — и он, и она, одобрив домик и пообещав старику и старухе, что к осени соберут деньги (те намеревались съехать, собрав урожай с огорода и прикончив всю живность, — с наступлением холодов), к теме этой не возвращались. Предполагалось, что этим будет заниматься он. Но он занимался вяло, и вот уже осень, уже холода, а необходимой суммы еще нет…

Получается, получается, торопился Талий, что не в сегодняшних ее словах вообще дело! Не она решила развестись с ним, а он почувствовал, что все кончилось — и, возможно, ей эти его тайные мысли передались и она решила первая начать разговор!

Или он сам начал разговор! — думая о прощаниях, а на самом деле подводным течением мысли думая в это же время совсем о другом („мысль изреченная есть ложь“, подразумевается, что истина, не ложь, существует хотя бы на уровне мысли, а если она — НЕМЫСЛИМА? — то есть отчету неподвластна, то есть — сам не только не слышишь, но и не ощущуешь ее?), он начал разговор, слова вырвались, как во сне, бредово, то есть мысли о прощаниях на самом деле были мыслями о ПРОЩАНИИ, на самом деле он — где-то там в себе — понял, что предел в их отношениях наступил и дальше — лучше не может быть, так же — не может быть, только — ничего не может быть, только так , и надо иметь мужество взять на себя, самому сказать, и он говорит: „Давай разведемся“, а она, тоже готовая и все понимающая, просто отвечает: „Давай“ — и это потому так легко получилось, что — окончание их мысленного диалога, который они давно уже ведут…

Бред! Не то!

Сказано было — не Талием. И не ею. Кем? Очень просто. Очень просто. Он углубился в свои мысли, вызваные интервью с государственным певцом К., а Наташа тем временем переключила радио на другую программу, а там — радиоспектакль. И Талий выловил из спектакля одну лишь фразу, сказанную голосом радиоактрисы, похожим на Наташин: „Давай разведемся“, — а ответил ли он  сам — „Давай“ — это вопрос, за Талием водится такая особенность: нечто отчетливо подуманное ему кажется уже сказанным. Было не раз: „Так я не поняла, что ты думаешь по этому поводу?“ — спрашивает Наташа, а Талий морщит лоб в напряженном недоумении: „То есть? Я же сказал!“ Ей нравятся такие моменты, она хохочет. А он смущенно пожимает плечами: „Разве не говорил? Я думал, сказал. Ну, извини“.

Итак, пусть и она ничего не говорила, и он не отвечал.

Но все — произошло. Не там, на кухне, а сейчас, на балконе, когда он все осознал, взвесил, понял.

И все то, что он мысленно приписал ей — ему принадлежит.

То есть — и даже мысли о самоубийстве, что ли?

И Талий посмотрел с балкона вниз.

И тоска жуткая нахлынула, но в этой тоске — странное освобождение и почти радость: ну, слава Богу, догадался — о чем не догадывался, нашел — где не искал. Понял.

9.

Торопливо стал думать об этом Талий, словно боялся, что эти мысли кто-то отнимет у него. Да он сам и отнимет, испугавшись.

А ведь бояться — нечего.

Это лучший выход.

Для всех.

Для него в первую очередь.

Ведь как ни боялся он отцовского наследства, оно настигло его, оно — в том самом деле, которое он считает любимым своим делом, в его работе.

Лет пятнадцать назад наткнулся он на книгу конца прошлого века какого-то профессора Ф.Н. Эргонта „Национальные типы поволжского народонаселения.“ Книжка среднего объема, но густо написанная — и с иллюстрациями. Ф.Н. Эргонт был человек математический. Приведя статические данные, сколько в Поволжье проживает русских, татар, чувашей, черемис, переселенных немцев, марийцев и т. д., он в каждой главке дал краткие подразделы: тип внешности, род занятий, преимущественный характер, обычаи, жилье, — и прилагались фотографии типичного русского, типичного татарина, типичного чуваша… В конце он оговорился, что, в результате смешанных браков, издавна образовался незначительный разряд людей, которых трудно отнести к какому-либо национальному типу.

Книжка занятная, но Талия заинтересовало то, о чем автор сказал лишь вскользь: бывает такое, добросовестно констатировал Ф.Н. Эргонт, что люди совершенно разных национальных типов больше похожи друг на друга, чем люди внутри одного национального типа, и дело не столько в этнически характерных признаках, а в тех чертах лица, которые являются выражением внутреннего склада личности, его ума, характера и склонностей.

В самом деле, подумал тогда Талий, много — вне национальности — весьма похожих людей. Просто ли это случайное сходство или  свидетельство какой-то общности, похожести внутренней?

Для начала лучше все-таки не распыляться и ограничиться если не рамками одной нации, то хотя бы тем, что называют европеоидным типом.

Разыскивая и читая книги, Талий узнал, что не только всем известный Ломброзо занимался исследованиями контуров черепа и зависимостью от них интеллекта, пытались это сделать — и не обязательно с точки зрения криминалистики — многие серьезные ученые, в том числе отечественные: Г. С. Страхов, П.С. Чежевский, Л.Л. Кройдо, М.К. Карев и другие.

Но и криминалистика пригодилась, всемогущий и всюдупроникающий Витя Луценко достал ему на два дня уникальную книгу для служебного милицейского пользования: „Составление словесного портрета.“ Из этой книги следовало, что описать лицо любого человека — пусть даже и не совсем точно — довольно просто. Нос — прямой, короткий, длинный, с горбинкой, широкий… Овал лица… Подбородок… скулы… контур бровей… вырез глаз… наклон и величина лба… волосы…

Но, тем не менее, именно этой простоты, в сущности, захотел добиться Талий, он захотел создать свою классификацию или, можно сказать, таблицу типов внешности — вроде таблицы Менделеева, только не с точными названиями, а, конечно, описательными. Найти эти названия предстояло в конце работы, а пока было самое трудоемкое: определить типы внешности, их количество (основных, естественно). И вот все эти пятнадцать лет, исполняя свои служебные обязанности и занимаясь плановой научной работой, Талий  свободное рабочее время, а его всегда оставалось довольно много, посвятил этим занятиям. Тем более, что они близки были его научной теме, и никто бы не заподозрил, что он увлечен чем-то посторонним.

Он пролистал и просмотрел огромное количество книг, старых и новых журналов и газет — с гравюрами, рисунками, портретами, фотографиями. Он копировал эти изображения с помощью сначала той примитивной копировальной техники, какая была в музее раньше, а в последнее время на хорошем ксероксе: дар музею от городских властей. Изображения собирались в папки, папок этих за первые пять лет накопилось с полтысячи, в каждой — свой тип. Затем, сортируя, сравнивая и анализируя, Талий все более и более унифицировал эти типы, папок осталось триста, двести — и, наконец, — ровно тридцать. Не больше и не меньше. В газете ли, в книге ли, в телевизоре ли — любое лицо Талий безошибочно мысленно помещал в одну из тридцати папок и давно уж не встречает такого лица, какое не подпадало ни под одну из этих тридцати безымянных пока категорий.      Пора было как-то назвать их. Талий попытался, но первые же шаги оказались безумно сложными. Он никак не мог остановитсья на принципе. Брать ли только внешние признаки — или сразу же в описании намекать и на характер (ну, вроде: „волевое лицо с…“)? К тому же, Талий начинал задумываться: а что будет, когда он выполнит эту работу? Зачем, собственно, она вообще проделана была? — столько лет, месяцев, дней и даже ночей — потому что иногда, увлеченный, он брал папки домой и просиживал над ними допоздна, рассматривая незнакомые лица с чувствами странными, сложными — особенно ту папку, которую он мысленно назвал: „Родственники“, то есть изображения людей, похожих на него самого. Оттягивая завершение работы, он начал было классификацию внутри классификации: то есть уже каждую папку (в которой было минимум тысяча изображений) раскладывать на — примерно — двенадцать групп.

Но понял, что этому не будет конца — потому что каждую из двенадцати групп захочется поделить еще на десять, а каждую из десяти еще на пять — и конечным результатом станет то, что опять всё рассыплется на единичные изображения…

И, не спеша, он начал-таки составлять названия типов. Причем называть не сразу, нет, определить сперва  обязательные компоненты, которые в название должны войти. После года работы он имел результат. Например, папка № 6: „Повелеваемый тип с мягкокрапчатыми светлыми глазами, удовогнутым носом J-K, среднекостношироким лбом высоты Y и наклона Z, губы рисунка N-M, подбородок…“ — и так на полстраницы. Что такое эти всякие повелеваемый, удовогнутый, J-KиN-M —   долго объяснять. Как ни старался Талий, ему не получалось сжать определения. И, когда работа была закончена, он остался ею недоволен — и доволен, что недоволен. Он решил попробовать другой метод классификации. Как бы художественный. Вроде, баловство, — но очень его затянуло. Например: „Кучеряво-охальный тип, склонен к прохиндейству, сентиментален, груб, труслив, способен на предательство и на безумный героизм — из-за непомерного тщеславия.“ Или: „Тип грубошерстный, бычьи-упрямый, честный, если даже убьет или украдет — то согласно гармонии своего внутреннего мира, обусловленного миром внешним, так как при всей своей кажущейся независимости полностью адаптирован в среду“. Само собой, все это ненаучно, но Талию доставило большое удовольствие.

Удовольствие он получает и когда мгновенно, наметанным взглядом, оценивает лицо любого встречного на улице, в троллейбусе, — и тут же его классифицирует — причем несколькими способами.

Просматривая всяческие фильмы (любимое его занятие, когда Наташа в театре, когда у нее спектакль), Талий сделал еще одно открытие: существуют специальные актерские типы, режиссеры и прочие, кто этим занимается, бессознательно — и совершенно независимо друг от друга! — отбирают для кино почти абсолютных двойников! Американские актеры такой-то, такой-то и такой-то как две капли воды похожи на российских актеров такого-то, такого-то и такого-то. У актрис случаев сходства еще больше.

Ну и что? — подумал сейчас Талий. Ну — и зачем мне все это? Зачем была вся эта работа длиною в пятнадцать лет?

А впрочем, неважно, теперь уже неважно. Она закончена — с целью ли была проделана, без цели — неважно. Работа закончена, с Наташей он разводится, сына будет видеть раз в неделю. Останется один.

И вот тут-то, предвидел Талий, тут-то нездоровая наследственность отца разовьется в полную силу; и это будет уже не безобидная увлеченность классификацией типов.

А — что?

Мало ли.

Что-нибудь, например, в духе того, что произошло с бывшим сокурсником его Валерием Литкиным. Литкин был юноша очень практичный и к разнообразным подлостям жизни стал готовиться заблаговременно. Исторический факультет ему был нужен, конечно, не для того, чтобы стать учителем истории в школе, научным деятелем, археологом и т. п. Историческое образование в ту пору ценилось за то, что давало общественно-политическую подкованность и готовность квалифицированно работать в партийно-государственных органах. Лучше — в партийных. Литкин на третьем курсе вступил в партию, на четвертом стал секретарем университетского комитета комсомола (на правах райкома), после окончания его сразу же взяли в городской комсомольский комитет, потом бросили для рабочего стажу на завод — освобожденным комсомольским вожаком, и вот он уже в обкоме комсомола, и вот уже… — и все! Кончилось. Не стало ни райкомов, ни горкомов, ни  самого комсомола (как впоследствии оказалось — временно).

Литкин не пропал, как не пропал ни один из его бывших товарищей. Все они с удовольствием и очень скоро поняли, что накопленные ими навыки пустопорожней деятельности втуне не останутся. Да, деятельность по содержанию была пуста, но по форме она развивала таланты, пригодившиеся в новых условиях: договориться, оперативно организовать, задействовать, обойти, подсидеть, отреагировать, сориентироваться — все это они успешно применили в сферах политических и коммерческих, и процветают. Процветал и Литкин, но очень уж поспешил, уповая на модный демократический лозунг той поры: РАЗРЕШЕНО ВСЕ, ЧТО НЕ ЗАПРЕЩЕНО. Ему вдруг показалось, что не запрещено, в сущности, все, поскольку прежняя власть настолько была в себе уверена, что некоторые вещи запрещать ей и в ум не пришло по приницпу: да какой же, дескать, псих этим займется? А Литкин занялся — и преступил предел. Правда, даже не государственный, а межличностный, он у своих же товарищей стал куски из-под носа выхватывать, и они решили проучить его — и Литкин, недоумевая и обижаясь, попал под следствие, под суд — и заполучил судимость. В тюрьме он, правда, сидел всего три месяца, так как попал под амнистию. И уехал в свой город в Заволжье, откуда был родом, и где отец его был в свою пору большим деятелем. Уехал, решил отсидеться — и напрасно, он проморгал тот период, когда люди с суровым жизненым опытом, особенно тюремным, поднялись цене, когда для директора фирмы, кооператива и даже банка какого-нибудь тюремный срок стал чем-то вроде диплома о благонадежности, весьма ценимого теми, с кем этой фирме, этому кооперативу, этому банку приходилось иметь дело частным образом, на сходняках и разборках.

Пожалуй, Литкин наверстал бы, но тут он открыл такую золотую жилу, что просто ахнул.

Год назад он заезжал к Талию и хвастался. Другому бы не стал раскрываться, но в Талии он был уверен: Талий идею не украдет, бестолков слишком. Идея же была такова: работая в городском краеведческом музее, куда его пристроили, он получал время от времени письма от потомков тех немцев, которые когда-то проживали здесь, на территории так называемой Немреспублики Поволжья. Нельзя ли, дескать, найти следы наших исторических фатеров и муттеров, писали немцы из Казахстана, из Сибири (Омск преимущественно), из самой Германии, куда репатриировались. Литкин скуки ради ворошил архивы но обнаруживал что-либо редко. О чем и сообщал. Но вот однажды явился пожилой человек, Юрий Адольфович Кремер, бывший гражданин СССР, омский зоотехник, а с недавнего времени житель исторической немецкой родины и преуспевающий коммерсант, сказал, что он специально вернулся в Россию, чтобы увидеть дом, в котором, как написал ему Литкин, предположительно жил его прапрадед, мукомол.

Литкин показал, рассказал, потом познакомил со своим музеем, среди прочего похвастался прялкой, на которой пряли двести лет назад немецкие колонистки, может даже и гроссмуттер — или как там? — самого Юрия Адольфовича. Грустно побыв здесь два дня, Юрий Адольфович на прощанье вручил Литкину двести марок. Тот от неожиданности даже стал отказываться. „Вы работали для меня“, — сказал Юрий Адольфович. „Вообще-то конечно,“- спохватился Литкин — и тут же предложил Кремеру увезти на память прялку — всего за тысячу марок. Кремер отказался: прялка есть предмет исторической ценности и ее могут отобрать на таможне. А вот если бы вы будете иметь готовность составить что-то вроде родословного древа рода Кремеров на основе архивных материалов, ваш труд будет оплачен в не меньшей мере, чем прялка. „Яволь!“ — сфамильярничал Литкин, крепко пожимая руку Юрия Адольфовича, крепко и радостно — потому что в этот-то момент его и осенило, какие перспективы раскрываются перед ним.

Работа закипела. Через полгода он получал уже десятки, сотни писем, на него работали четыре симпатичные девушки, взятые в штат музея — причем не на казенный городской кошт, а за счет немецкого гранта, который Литкин выбил, доказав перспективность и бескорыстность своего проекта. Насчет бескорыстности он, конечно, приврал: за роскошно оформленные и подробные (с некоторыми лишь пробелами для достоверности) родословные, уходящие корнями в век матушки Екатерины, на имя Литкина в одном из банков Франкфурта-на-Майне поступали регулярно хорошие деньги (счет он открыл лично, съездив в ФРГ для налаживания контактов с немецкими землячествами). Он научился оформлять документы на вывоз фамильно принадлежащего имущества, и благодарные немцы, приезжавшие регулярно, увозили  и прялки, и подлинные предметы быта: старинные стулья, занавесочки из знаменитой сарпинки, детские люльки, умилительные олеографии, часы, табакерки — и т. д, и т. п., - все это Литкин частью отыскивал и покупал по дешевке, частью производил в бывшей часовой мастерской, куда заманил умельцев, по образцам делавших любую вещь и профессионально старивших ее.

Но это все присказка, кончившаяся, правда, ссорой: Литкин еще не кончил рассказывать о своих успехах, а Талий, которого он угостил крепким виски „Джей-Скотч“, охмелевший, взял вдруг Литкина за грудки и стал кричать: зачем ты, гад, мне рассказываешь это с таким видом, будто уверен в моем одобрении? А я не только одобряю, но и презираю тебя, сволочь, скотина!.. Ну, и многое другое.

Литкин ничуть не обиделся, задушевно попрощался и просил оказать честь приехать в гости. То есть он, Литкин, просто заедет в следующую субботу да и увзет его к себе: всего-то час езды. На его машине, конечно, которую он из Германии привез. На любой другой — два.

И заехал. У Наташи день был весь загружен, она не смогла, а Талия просто выпроводила: нельзя же целыми днями дома сидеть!

Талий ожидал, что Литкин будет хвастаться какими-нибудь трехэтажными хоромами, богатым убранством дома, красавицей женой и гениальными детьми-наследниками: всем, что положено такому человеку, как он. Но ничего этого не оказалось. Хоромы, правда, были, но недостроенные. Жилой, в сущности, была только одна комната.

И это была странная комната.

В ней  были только кровать, шкаф, круглый стол посредине, кресло и стул. Кровать при этом наискосок, изголовьем в угол. Шкаф — боком. Стол — нелепо впритык к кровати. Стул загораживал кресло.

— У меня полно мебели, — сказал Литкин. — У меня еще квартира есть, три комнаты забиты, жить нельзя. В чем проблема? Для каждой вещи должно быть свое место. Ты знаешь, отчего мы болеем, отчего наши депрессии и так далее? Во-первых, оттого, что сами живем не там, где надо. Во-вторых, вещи вокруг нас — не на месте. Они высасывают из нас энергию! Я для дома место искал — год. А теперь буду его заселять — по одной комнате, по одной вещи. Морока! Пока только для кровати место точно нашел. Гляди! Он взял с подоконника какую-то рамку, согнутую из медной проволоки и укрепленную на штыре, стал ходить с рамкой по углам. Она оставалась неподвижной. У двери тихонько колыхнулась.

— Сквозняк, — сказал Талий.

— Погоди, погоди! — пообещал Литкин.

Он провел рамкой над кроватью — и она вдруг тихо,  медленно завертелась вокруг своей оси.

— Видишь? — торжествующе спросил Литкин. — Только здесь место для кровати! Именно так, головой на север. Я сплю — как ангел! — Но тут же загрустил. — А эти уроды, — пнул он ногой шкаф, — никак не хотят встать на свое место. Уже месяц тут живу, все переставляю, переставляю, — никак! Но я добьюсь, потому что результат того стоит! Выпьем?

Талий отказался, Литкин угостился один.

— Закончу с домом, приведу сюда жену. Согласится-то любая, но я выбираю строго! Я через Интернет выбираю. К четырем невестам уже ездил — к двум в России, к одной в Испанию и к одной в Голландию. Все четыре почти то, что надо, — но не то. Сейчас я тебе кое-что покажу.

Он полез в шкаф — за фотографиями невест, подумал Талий.

Но Литкин развернул перед ним длинную, не меньше метра, полосу бумаги, склеенную из нескольких стандартных листов.

— Моя родословная до двенадцатого века! — гордо сказал он. — Оказалось, мои предки тоже немцы. А я-то думал: Литкин — что за странная фамилия? Нерусская какая-то. Отца спрашивал, но он по партийной привычке молчит, как партизан на допросе. Я все сам разыскал. Литке! — вот как наша фамилия звучала. Вот, смотри, смотри, это ветвь по отцу. В восемнадцатом веке — приехавший из Германии сапожник, но зато отец его — внебрачный сын барона фон Литке, владельца земли Нидер-Бойме, а тот в свою очередь восходит к рыцарям Ордена Тамплиеров.

— Где ж ты такие сведения достал? — вежливо спросил Талий.

— Надо знать места! Ты думаешь, я останусь жить у вас тут? Во мне проснулась кровь отцов и дедов! Еще полгодика — и в Германию. Мне сразу же обещают гражданство.

Он выпил махом полстакана, занюхал корочкой хлеба, уставился на шкаф, и в глазах его стал разгораться пламень открытия.

— Я дурак, — сказал он. — Зачем я мучаюсь? Я ищу место для этого одра — между прочим, настоящий антиквариат, середина девятнадцатого века, подделка, конечно, но хорошая. Зачем я ищу ему место? Он просто не подходит к этой комнате! Ну-ка, помоги!

Литкин мигом выбросил все из шкафа и стал двигать его к большому окну.

— Тяжелый, зараза! Помоги, ну!

Талий помог.

Вдвоем они перевалили шкаф через окно и под торжествующий смех Литкина, спихнули его наружу.

— И стол туда же! — закричал Литкин.

Выкинули и стол.

Потом он выбросил стул и кресло, при этом на ходу все прихлебывая и прихлебывая прямо из бутылки, крякая: крепок был напиток.

Осталась лишь кровать — да Талий, сидевший на ней, поскольку больше поместиться было уже негде. Литкин внимательно посмотрел. Кровать была на месте. Лишним был — Талий.

— Выматывайся, — сказал он ему. — Ты тоже не подходишь этой комнате. От тебя вся ее аура протухла, прогнулась и выгнулась. Добром уйдешь — или?.. — и, резко откинув доску у стены, он выудил из тайника большой черный пистолет.

Талий поднял руку и хотел что-то сказать. Но тут Литкин выстрелил в потолок. У Талия заложило уши. Он повернулся и вышел, чувствуя, как немеет и горбится его спина.

Домой он приехал на автобусе.

А через полгода услышал о Литкине: тот облил бензином и поджег недостроенный дом свой. Видимо, отчаялся привести в соответствие предметы жилья и само жилье, не помогла ему его чудодейственная рамка. Ну, и напитки способствовали. После пожара он стал лечиться — от алкоголизма, от нервов, от всего сразу. Пока лечился, квартиру его ограбили, и теперь он живет там в голых стенах, утративший интерес и к прежнему своему бизнесу — и ко всему вообще, кроме только рамочки своей: с нею он бродит по квартире, каждый раз выбирая новое место для ночлега, с нею он ходит по знакомым, предлагая им все переоборудовать, переставить, а половину мебели вообще выкинуть. И, между прочим, он не одинок, с ним живет какая-то женщина, у него и еще кто-то регулярно квартирует, и он озабочен со своей женою и кучкой единомышленников проблемой очистки города от энергетического захламления…

10.

Вот это меня и ждет, подумал Талий, затушивая третью сигарету, не докурив ее: во рту появился неприятный привкус. Сначала одиночество. Без жены, без сына, которого он так любит, что боится даже лишний раз об этом подумать. Потом вместо своей многолетней работы по классификации типов он найдет что-нибудь другое, обязательно найдет — не менее бесцельное и идиотское занятие, на котором и свихнется. А может, свихнется как раз на классификации, ибо дело это неисчерпаемое. Была б охота классифицировать, а что именно  классифицировать — неважно.

Талий представил с самоиздевкой — отчасти почему-то даже приятной — как, он, например, озаботится систематизацией и упорядочением в своем сознании — взглядов. Человеческих взглядов — не в смысле умственных воззрений, а — выражений глаз. Он возьмет фотоаппарат свой — или купит новый, профессиональный, хороший, — и будет ходить по улицам, подкарауливая. Он будет снимать только глаза, печатать, увеличивая и убирая все лишнее, — только глаза. Задумчивые, печальные, смеющиеся, улыбающиеся, хитроватые, наглые, откровенные, откровенно-притаенные, откровенно лгущие, откровенно откровенные, откровенно старающиеся казаться откровенными, на самом деле не будучи такими, откровенно старающиеся казаться откровенными, потому что владельцу кажется, что они неоткровенны, а они-то как раз и были откровенны, но вот владелец придал им, откровенным, откровенный вид, и они стали лживее откровенно лживых…

Неожиданно — фантазировал Талий — к его занятию проявят интерес: ибо нет того безумия, вокруг не соберется как минимум тысяча людей, готовых этому безумию потакать и принять его за гениальность. И вот из необычных его фотографий доброхоты устраивают персональную выставку. С этой выставкой он едет в Москву, а из Москвы — в Париж, Лондон, Стокгольм, Ниццу, Нью-Йорк, Мельбурн… Следующая его выставка: руки. Только руки, ничего кроме рук. Потом — только ноги. Он становится родоночальником нового эстетического учения, в основе которого постулат о невозможности отражения чего либо в целости и совокупности, важней — и художественней! — из целого вычленить самую выразительную деталь в самом выразительном ракурсе! Это будет называться „дет-арт“, куражился вовсю Талий над своими мыслями, „дет“ — от слова „деталь“, „арт“ — понятно. И вот уже тьма тьмущая последователей, — и тут сам родоначальник публично и торжественно отрекается от своего учения, возвращаясь к классическому фотопортрету, снимая, однако, только в сумасшедших домах. Выставка будет называться: „Наш портрет.“ Это будет иметь успех, он знает: люди любят пряное, остренькое, — и в себе тоже, и в себе!..

… А скорее всего он просто будет каждый день умирать от одиночества и от тоски — и настанет самый худший день, когда, вроде, один выход — с балкона вниз головой, но — сил нет, уже и на это сил нет.

Я лишний человек, подумал Талий. Не тот литературный лишний человек, которого мы в школе проходили, который якобы — Талий в этом всегда сомневался — родился не вовремя: слишком рано или слишком поздно. Печорин этакий. Нет, просто — лишний, чуть ли не физически лишний, никчемный, ненужный. Мешающий. Сын — надо смотреть правде в глаза — через года два уже не вспомнит о нем. Такой у него возраст. Наташа забудет чуть позже, но отболит у нее тоже довольно скоро — если вообще будет болеть. Я — тот самый человек на сцене жизни, красиво подумал Талий, не преминув этой красивости усмехнуться, который, словно в театральной массовке, изображает в толпе жизнь и движение, и осмысленные действия, и осмысленнные слова, на самом деле тупо бормоча: „Что говорить, когда нечего говорить? Что говорить, когда нечего говорить?“ Я ни для кого не являюсь главным героем. А это нужно: хоть для кого-то. Хоть для собаки или кошки. Да я и сам никого не люблю. Сына и Наташу — это само собой,  это — как жить. Это незамечаемо. Было незамечаемо — до некоторых пор. Со всеми остальными — просто дружественен. И на похороны мои дружественно придет человек от силы двадцать. Нет, все-таки больше: человек сорок, но эта вторая половина будет стимулирована любопытством послушать, что на похоронах говорят о причинах самоубийства такого тихого и приятного во всех отношениях, такого ровного и мягкого человека.

Действительно, каковы причины?

Наташа тоже будет думать об этом. Записки он не оставит, это все игрушки: записки писать. Она будет думать, она будет опрашивать всех его друзей и знакомых. И все будут только пожимать плечами.

Бог мой! — подумает Наташа с печалью, я совсем не знала его, я совсем не представляла, что творится в душе его! Казался таким простым, таким ручным, незамысловатым — и вдруг…

Неожиданное, странное злорадство, появившееся в это время в Талии, — смутило его, и он извлек из банки-пепельницы окурок, распрямил, стряхнул угольную черноту с кончика — и закурил, простыми этими движениями словно приземляя себя, — а то уж очень, глядикось, демоничен стал в своих помыслах: смертью своею нелюбящей жене отомстить возжелал…

11.

Талий оперся локтями о перила балкона, спокойно глядя вниз — понимая уже, что прыгать не будет. Он как-то сразу и неожиданно устал, отупел. Ничего уже более или менее отчетливого не было в голове его (хоть и прежде было многое обрывочно, неясно, поспешно — и стало внятным лишь благодаря мне, пересказчику этой житейской истории ((некоторым может странным показаться, почему я назвал это историей: ведь, в сущности, ничего не произошло, — и это правда, это так, но, когда Талий в нескольких словах рассказал мне об этом, хмыкнув в заключение: такая-то вот, брат, житейская история, мне слишком запомнилось, в меня вошло — и жаль отказаться, независимо от того, точно ли, нет ли, правда ли, нет ли…)).

12.

Усталость, казавшаяся непреодолимой, схлынула так же внезапно, как и накатила.

И нет объяснения, нет причины тому, что сделал Талий после этого, докурив окурок и старательно втоптав его пальцами в банку.

Если б солнце вдруг проглянуло сквозь сплошное серое небо хмурого утра. Если б детский радостный звонкий клич во дворе тронул какие-то душевные струны Талия. Если б голубь иль воробушек на перила сел и посмотрел на Талия глуповато и доверчиво. Если б порыв ветра налетел и овеял чем-то новым. Если б лист желтый высоко поднявшегося тополя шелестнул и этим крохотным движением осенил Талия и сподвигнул на переворот в мыслях… Ничего не произошло, ничего не случилось во внешнем мире, но Талий вдруг оглядел его, особенно небо, так, как глядят прощаясь — но не навсегда, а уходя или уезжая от этих краев в иные края (при этом, возможно, и с места даже не трогаясь), Талий оглядел это все, включая двор, где и было-то всего живого — старушка с сумкой да жучка шустрая, хвост крючком. Талий оглядел это, совершенно ясно понимая, что необыкновенно, небывало счастлив и полон жизнью и любовью — и готов ко всему, — не зная, что его ждет. Что это было, откуда взялось, может, это Бог называется — но за что и почему в этот момент? — спрашивал меня потом Талий, не ожидая ответа… И он решительно шагнул в комнату, прошел на кухню и, прежде чем сесть и начать разговор, посмотрел на настенные часы и задумчиво усмехнулся. Было без десяти десять.

Content

Алексей Слаповский
ТАЛИЙ
повесть