Майя Кучерская

Паяцы (готический рассказ)

Слишком поздно заметив поворот, Валерий быстро повернул руль — и ощутил теплый ветерок на затылке. Это выдохнул Роберто, сидевший на заднем сиденье. Роберто был так огромен, что предпочитал сидеть сзади — маневр оказался резким, они едва не улетели в зеленую бездну. Снятый Валерой красный «форд» тянул все хуже, но они упрямо карабкались вверх, несмотря на протесты, ухищрения, а потом уже и певучие мольбы Роберто — немолодого итальянца, успевшего показать ему уже две квартиры и два дома.

Но в одном требовался ремонт, равный стоимости жилища, другой нависал над пустотой и рисковал сползти в пропасть, квартира оказалась в недостроенном комплексе, а та, что находилась с ней по соседству, была темной и выглядывала на помойку… Ах, все это были отговорки — на самом деле везде было слишком много людей. И Валерий тянул агента в горы, к еще одному, последнему дому, небольшой вилле, хотя Роберто уверял, что хозяин неожиданно отменил встречу, но уверял как‑то неубедительно. Валерий настаивал.

Роберто уговорил его сделать хотя бы небольшую остановку в дорожном ресторане, к которому они как раз подъезжали. Валерий остановил машину и вскоре горько об этом пожалел. Через полчаса тучный Роберто окончательно потерял форму — раскраснелся, пил уже третий бокал белого и все громче переговаривался с двумя своими соотечественниками, похоже, этим рестораном владевшими, и явно не рассчитывал, что Валера разберет, о чем они говорят. Он и правда почти не разбирал, но все же уловил, отчасти по бурным жестам, что обсуждается вчерашний футбольный матч, а вовсе не его дела, и, наконец, осознал неизбежное: с каждым новым глотком, шансы на компанию шумного гида уменьшаются.

Никакие самые щедрые посулы больше не действовали. Единственное, на что Роберто согласился, — все же позвонить Фабио, продавцу той самой виллы в деревушке и рекомендовать ему Валерия. Если Фабио согласится на встречу, если дом вообще по — прежнему продается — чудно, нет — пеняй на себя, я в эту глушь не поеду. По крайней мере сегодня, — Роберто закатывал глаза и надувал щеки. — Завтра, завтра… можно будет подумать.

— Но завтра, завтра я не успею, завтра мне надо будет вернуться в город, потому что послезавтра утром у меня встреча с моей невестой, — в который раз объяснял Валерий. Роберто, не дослушав его, произнес вдруг совсем другим, тихим заговорщицким голосом.

— Синьор Валерий… не только мне, но и вам совсем не надо в эту деревню. В этом доме, на этой вилле, — Роберто замялся, — нечисто.

— Что? В каком смысле?

— Нечисто, — уже тверже повторил Роберто.

— Неужели черти? Или там просто давно не убирали? — засмеялся Валерий. — Ты забыл, я же русский! Грязью меня не напугать.

— Я желал тебе только добра, — отрезал Роберто, явно не стремясь вдаваться в дальнейшие объяснения, и уже набирал нужный телефон.

Вскоре Валерий отправился в деревушку, оставив своего огромного спутника обсуждать решающий гол лучшего игрока команды местного клуба. Несмотря на все его предупреждения, Фабио довольно легко согласился показать виллу.

Он ехал еще около часа, поднимаясь все выше в горы, мимо сиреневых зарослей вереска, пожилых дубов, важно выставивших темные корявые стволы, кудрявых каштанов и выпрыгивающих над деревьями острых башенок кипарисов. Ехал и улыбался.

Он влюбился в нее при первой же встрече два года тому назад.

Он оказался здесь почти случайно из‑за большой конференции продюсеров, телевизионщиков всех мастей, куда начальство воткнуло его в последний миг, кажется, кто‑то из них просто внезапно не смог поехать — на два с половиной дня. Днем сидел в освещенных солнцем залах бизнес — центра на семнадцатом этаже, изучал оттенки апрельской лазури, зато вечером, совсем, по счастью, непоздним, зато ночью… Любил. Нарочно отстав от сколоченной страхом перед одиноким ужином в чужом городе компании полузнакомых людей. Один. Зачарованно шел насквозь и наискось, пересекая круглые площади с воркованием фонтанчиков, с отполированными водой бюстами, изумрудными лошадями, кудрявыми каменными людьми, мимо сияющих кафе, звенящих голосами и смехом столиков, сам куда‑то забредал, пил граппу, зажевывая brusketta с помидорчиком и базиликом, и, улыбаясь, все время улыбаясь, снова шел, сворачивал с улиц в улочки, поднимаясь (спускаясь) по внезапно выраставшим на пути узким лестницам, погружался в запахи уже домашней еды и тихих вечерних разговоров, теплым облачком дрожащих над каменными верандами. И дальше — дальше шагал он в сторону гостиницы, снова оказывался в местах оживления и гульбы, чтобы ровно в полночь услышать, как волна шума откатывает в ночь, в полное беззвучие, официанты, позевывая, стряхивают скатерти, гости расходятся по домам.

И потом было еще полдня, когда он глядел на город при ослепительном свете, отраженном в белых камнях, приправленных легкой зеленью мха, заходил в соборы, отыскивая обещанных путеводителем Рафаэля и Джотто, и никогда ничего не мог отыскать, но и без Джотто, и без Джотто… В свете дня деревянные жалюзи на вытянутых окнах домов оказались цвета зеленки.

Он сумел прожить без всего этого совсем недолго, не прожить — промучиться — и через месяц отправился на свидание снова, в Верону, туристом: гулял по вечно утреннему городу, почему‑то и вечером чудилось утро, и апельсиновое сияние заката не отличалось от восхода. Узнавал и не узнавал свою любимую, здесь она была немного другой, плыл на катере по длинному озеру Гарда, вполуха слушая сказки экскурсовода про тайный смысл удлиненной формы, действительно напоминавшей член, благоговейно ходил по огромной вилле, утонувшей в ухоженном празднично зеленом саду. Отбившись от экскурсии, бережно пожал ручку старенькой выцветшей кукле — в нее играла давно истлевшая в фамильном склепе прапрабабушка нынешних владельцев этих сокровищ. В следующий раз, спустя еще несколько недель, слетал на сутки в Венецию и, сняв сандалии, шел по грязно — зеленой воде, затопившей улицы и площади.

Италия сделалась его ласковой и нежной подругой, проникла сквозь кожу — занятно, что примерно тогда же, когда и Наташа. Красивая (Италия, не Наташа, хотя и она была хороша собой) и несмотря на это совершенно настоящая, осязаемая; величественная и вместе с тем запросто меняющая торжественные наряды на домашний халатик — с ней блескучая пена двух его телепрограмм, которая шипела и билась в голове нон — стоп, неизменно опадала и исчезала. За это он тоже был ей благодарен.

Поначалу Валерий не верил, что все это происходит с ним и что он в самом деле настолько влюблен, просто ездил и ездил сюда при первой же возможности, но нынешней зимой все‑таки взялся за итальянский.

Его любовь была тайной. Наташка, выпускница ГИТИСа, высокая стройная чернокудрая красавица, восходящая звезда телеэкрана и сцены (ее уже приняли в труппу небольшого, но известного московского театра) внезапно взревновала. Особенно после Венеции и романтических фотографий полузатопленных улиц, котов, помоек. На все его уговоры поехать в Италию вместе следовал неизменный отказ, Наташа предпочитала Францию, и нынешней весной они действительно теряли время в Париже. Там‑то он и сделал ей предложение, кстати, в итальянском ресторане, что впрочем, оказалось только совпадением, у них не было сил идти дальше никуда — зашли в первый попавшийся. Предложение было принято. Он тут же, расслабившись, возобновил уже и прежде заводимые разговоры о покупке собственного домика в дальней итальянской деревушке, там можно будет провести медовый месяц или просто заезжать изредка, как на дачу, — Наташка только фыркала.

Он не верил, все надеялся ее убедить. Уже в Москве, улегшись на широкой тахте в его квартире перед экраном и очередным фильмом в редкий общий выходной, Валерий влюбленно описывал мелочи… Окна будут выходить в сад с ирисами и кустами олеандра, с другой стороны будет балкончик — прямо на пьяццу с серебристым фонтаном и таким же маленьким, как и все здесь, памятником покровителю города: худой длиннолицый епископ ростом с пятилетнего ребенка воздевает благословляющие руки. В ответ Наташка больно щипала его руку: слушай, они же… воняют! Кто? Ирисы! Слишком головокружительный запах, терпеть не могу!

— Но ты… ты даже внешне похожа на итальянку, — тянул он свое. — Вылитая. Смотри, какие волосы у тебя, густые, мягкие, ты — Лаура, нет, Беатриче.

— Когда мы будем туда ездить? — не слушала Наташка и отстранялась. — Ты как занят, я занята.

Карьера ее стремительно двигалась вверх по сериальному склону, снявшись несколько раз в «главной роли второго плана» (он тихо ржал), Наташка получила предложения еще на две, но уже главные… Ей было не до Италии, а Валера любил и ту, и другую.

Поняв, что тройственный союз пока невозможен, он выбирался ко второй возлюбленной, скрываясь, шифруясь, — на два — три дня, всякий раз возвращаясь не измученным, о нет, безумно счастливым, напоенным ее теплом, вином, ее веселой и откровенной красотой. Чтобы объяснить отъезды, он придумывал командировки в Челябинск, Нижний Новгород, а потом все южнее, в Кисловодск, Батуми для оправдания коварно проступавшего, как ни скрывался он от солнца, золотистого загара. Но все это, конечно, было до поры до времени, пока они с Наташей не съехались. Съезд предполагался в сентябре.

Свадьба была назначена на середину октября — в это время у Наташки намечалось недельное окошко. Он понимал, что до того нужно будет обязательно выбрать между ними — делить себя будет невозможно. Врать жене нельзя!

Внезапно, точно расслышав его отчаяние, судьба улыбнулась Валерию. Труппу Наташкиного театра пригласили на короткие летние гастроли в небольшой тосканский город. Многие русские приобрели в этих краях виллы и теперь, вероятно, вкусив первых наслаждений, заскучали. Во всяком случае один из них, человек весьма состоятельный, оплатил приезд актерской труппы и три спектакля в ее исполнении, «Бедность не порок» Островского, «Сон в летнюю ночь» Шекспира и — гвоздь программы, поставленный по авторскому, заказному сценарию «капустник» — в подарок на день рождения другу щедрого мецената и одновременно его доброму соседу.

Валерий прилетел отдельно, не хотел отвлекать Наташку от работы. Договорились, что несколько дней он попутешествует один, а в конце гастролей они соединятся и проведут вместе еще несколько дней. За эти дни он и надеялся влюбить свою капризную невесту в эту богом поцелованную землю, в ее природу, воздух, деревни и городки, а пока планировал посмотреть несколько домов и квартир, выставленных на продажу, и, возможно, даже внести задаток. Наташка о его планах не подозревала.

В открывшейся внизу долине, наконец, показались домики, расплескавшиеся светло — розовым озером вокруг такого же розового приземистого собора с крестом.

Валерий подрулил к длинной вытянутой площади у собора. На ней были припаркованы четырехместный «киа» и белый минивэн — как только они сюда взобрались? Несколько магазинов и ресторанчик были закрыты — сиеста. Напротив парадного входа в собор стоял маленький памятник худенькому человеку в длинных одеждах, очевидно, епископу, который, подняв вверх руки, благословлял всех посетителей. Валерий вышел из машины и приблизился к памятнику, чтобы прочитать, кто же это, но не успел — к ногам его сейчас же подкатил черный щенок, выскочивший из‑под двери овощной лавки. Щенок страшно обрадовался гостю — замирал, вытягивал передние лапы, вилял хвостом и жалобно звал играть. К неописуемому его восторгу Валерий в шутку погнался за ним по площади. Но бегали они недолго, вскоре, оставив игру и на прощанье потрепав приятеля за ухом, Валерий уставился в навигатор и отправился вверх по узкой улочке.

Он долго стучал в чуть приподнятую двумя ступенями дверь темно — желтого двухэтажного дома, разглядывал упиравшиеся в его каменный бок громадные ворота. Крепкие, некрашеные, грубо отесанные — похоже, их поставили здесь лет двести назад. Никто не появлялся. Мобильный Фабио тоже не отвечал. Валерий стучал и стучал снова, наконец, занавеска на окне первого этажа шевельнулась и сейчас же вовсе не дверь — низкая незаметная калитка на старых воротах двинулась и отворилась. Из нее вышел щуплый темнолицый человек с коротко стриженными черными с легкой проседью волосами и скользящим, но изредка словно фотографирующим собеседника взглядом.

Это и был Фабио.

— Добрый день, синьор, — заговорил он на вполне недурном и на диво понятном английском в ответ на его объяснения, — простите, уснул. В нашей деревне действительно продается небольшая вилла, ее владелец, мой дядюшка, давно не живет здесь, поручил мне присматривать за ней, а повезет, так и продать. Изредка я сдаю ее туристам, но последний год желающих не было. Сразу скажу, цену дядя назначил за нее невысокую.

— Какую же?

Фабио назвал сумму.

Валерий не поверил своим ушам. Это было невероятно, подозрительно мало! Роберто толковал ему о совершенно другой цифре, превышавшей прозвучавшую в несколько раз. О, мошенник! Валерий решил осмотреть виллу немедленно.

Фабио как будто замялся.

— Нам придется долго идти в гору, она стоит на самой окраине деревни, гораздо выше, — поднял он подбородок, указывая направление. — Лучше идти туда пешком, дорога наверху совсем узкая, осыпается да и развернуться вам будет трудно. Дядя ездил туда на скутере.

Валера попытался выяснить, отчего цена за целую виллу такая низкая, но Фабио только пожимал плечами: дядюшка очень хочет ее продать!

Они тронулись в путь, Валерий любовался аккуратными каменными домами в резных балконах и такой же, как и все здесь, нежно — розовой кошкой у калитки в чей‑то двор. Вот тихо открылась дверь на балконе дома, который они проходили, — мелькнула белая кудрявая голова местной кумушки и сразу исчезла. Из просторного гаража, заставленного коробками с картошкой, заметив их, вышел низкий, с аккуратно вылепленным смуглым лицом и пунцовой, потной лысиной человек. Он явно оторвался от какой‑то нелегкой физической работы. Отирая грязные руки о штаны, он поздоровался с Фабио и обменялся с ним парой фраз.

— Марко, торгует овощами и фруктами на площади, — пояснил Фабио, когда они двинулись дальше.

Сзади затарахтел скутер, мимо промчалась девушка и остановилась у соседнего дома, сняла шлем, по плечам рассыпалась густо — каштановая волна. Девушка приветливо заговорила с Фабио.

— Конечно, Изабелла, — отвечал тот с улыбкой по — итальянски, — увидимся вечером!

И добавил на английском, с легкой, как показалось Валерию, иронией: «Вот веду нового покупателя, Валерия из России. А это моя племянница, зайдет к нам на ужин». Изабелла взглянула на Валерия чуть прищурясь, но тут же улыбнулась и пожелала им удачи.

Раздался мелодичный ритмичный звон — забили часы на соборе. Мерный звон помещал все эти дома, красные цветы на балконце, розовую кошку, горячий застывший скутер, открывавшую дверь подъезда Изабеллу, верхушку собора в аккуратную раму, окончательно довершая ощущение, что это — уже готовая живая картина, со своим внутренним ритмом и строем, существующая вне времени, картина, в которой живут люди.

И Валерий понял, что готов купить виллу не глядя, за одно удовольствие ходить по этой крутой дороге, аккуратно переступая слишком высоко торчащие булыжники, и слушать часы.

Было довольно душно, но Фабио двигался легко, Валерий едва поспевал за ним, по лицу его струился пот, который приходилось утирать футболкой.

Вилла стояла в стороне от всех строений, за высоким забором светло — желтого камня — приблизившись, Фабио вдруг замолчал, перестал отвечать на вопросы, долго и словно нехотя подбирал ключи к калитке, дважды уронил их — наконец, калитка распахнулась.

Взгляду Валерия открылся прозрачный оливковый сад, в глубине его возвышался ладный двухэтажный дом под высокой черепичной крышей, напоминавший все дома в округе. Он был такого же розово — желтого камня, в облике его сквозили основательность и благородство старинного строения. По периметру дом опоясывала широкая терраса, правее пристроился флигелек, над входной прозрачной дверью склонились высокие глицинии в сиреневых шапочках, в которые Валерию сейчас же хотелось зарыться носом. Он постеснялся Фабио и просто глубоко вдохнул аромат всей грудью, подумав, что глицинии даже лучше ирисов. Фабио уже вводил его в дом.

Пройдя небольшую темную прихожую, они оказались в светлой просторной зале с высоким старинным камином за чугунной решеткой и большим мозаичным панно рядом на стене. Панно было исполнено с большим искусством и показалось Валере необычным, никогда он такого не встречал.

Из бушующего океана выглядывали весьма неприятные на вид чудовища, бегемот густо — болотного цвета с огромными серыми зубами, громадный черный змей, изумрудный желтоглазый крокодил… Вдалеке, прямо по воде, к ним приближался рыцарь на белом коне с длинным черным копьем.

— Какая странная картина!

— Да уж, синьор. Дядюшка мой — большой любитель морских обитателей, заказал себе такое панно. Отец не позволил ему стать моряком, а он с юных лет бредил морем… Вот и сейчас он — как вы думаете где? В кругосветном плавании, в Карибском море. Даже в доме он вечно держал в аквариумах разных тритонов, красноглазых лягушек, особенно любил огненных саламандр, я в детстве всегда подолгу их разглядывал. Дядюшка говорил, они успокаивают ему нервы.

— Но чем же он занимался?

— Как и все здесь, выращивал оливки, гнал из них превосходное, надо сказать, масло, были у него и виноградники. Но все это он делал словно против воли, ради родителей, и как только отец умер, сейчас же уехал, поселился с семьей в Сиене, начал торговать электроникой, здесь давно уже бывает только наездами, однако и теперь — в 78 лет! — на месте ему не сидится.

Фабио усмехнулся и повел Валерия дальше, от залы тянулись коридоры к трем спальням, четвертая комната располагалась на втором этаже, как выяснилось, довольно узком и низком, когда‑то, видимо, служившем всего лишь чердаком.

В комнате на втором этаже стояла накрытая лоскутным покрывалом старинная кровать с железной спинкой в круглых набалдашниках, такой же узенький письменный стол и шкаф, уходящий под самую крышу. В крышу было врезано дополнительное круглое окно, сквозь которое струился свет, делавший комнатку необычайно светлой. «Кабинет», — немедленно решил про себя Валерий, приблизился к столику, обнаружил в нем выдвижной ящичек — пустой, но Фабио повлек его дальше, вниз. Он словно бы торопился.

У каждой спальни был выход и в дом, и на террасу, на которой стояли соломенные кресла. Во флигеле, соединенном с домом, располагалась кухня с плитой. Они вышли на улицу. С внутренней стороны дома обнаружился небольшой прямоугольный бассейн, наполненный бирюзовой водой, окруженный лежаками, на которых, казалось, только что кто‑то загорал. На одном так и лежало полотенце, под низким столиком, разделявшим лежаки, Валера разглядел женские шлепанцы.

— Иногда мы пускаем сюда остановиться наших друзей и детей, совсем недавно приезжали родные моей жены, — объяснил Фабио. — Я еще не успел как следует прибраться.

— Тем лучше. Дом живой, — кивнул Валера.

Думать было нечего, и Валерий сказал Фабио, что желал бы приобрести виллу немедленно. Ему вообще не хотелось больше ее покидать. Возвращаться в поджидавшую его далеко внизу гостиницу казалось и утомительно, и бессмысленно. К тому же темнело, ехать обратно в сумерках по горным тропам не хотелось.

— Могу ли я переночевать здесь? — обратился он к Фабио.

— Здесь? Но здесь ничего не готово, белье не застелено, и холодильник пуст. Да и уютно ли вам будет ночевать одному, в этом доме? — чуть дрогнувшим голосом проговорил Фабио.

Валерий вспомнил странные слова Роберто, но только усмехнулся.

— Да, я слышал, здесь водятся привидения!

Валерий хохотнул. Но Фабио был серьезен.

— Я бы рекомендовал вам переночевать в гостинице… — сдержанно ответил он. — Дом простыл, ночью в горах холодно. Впрочем, — Фабио точно вспомнил что‑то, — совсем забыл! Пьетро, хозяин гостиницы и мой сосед, как раз перед тем, как вы позвонили, рассказал, что его оккупировали сегодня туристы. Видели машины на площади? Это они. А в нашей гостиничке всего‑то четыре комнаты. Впрочем, возможно, вам удастся с ними договориться… Это ведь русские, вся группа.

— Русские? — Валерий дернул плечом.

Как и многие, общаться со своими соотечественниками за границей он не любил.

— Нет, Фабио, если можно, я останусь здесь. Поужинаю в ресторане или куплю что‑нибудь в магазинах на площади.

— Хорошо, я принесу вам свежее постельное белье, синьор, фрукты из нашего сада, сыр и местное вино. Мы гоним его сами, не на продажу, для домашнего употребления, — проговорил Фабио и впервые за все это время по — настоящему широко улыбнулся, очевидно, вино было предметом его гордости.

— Я спущусь с вами, мне нужно забрать из машины вещи.

Они отправились вниз.

С рюкзаком и выданными Фабио продуктами Валерий добрался до виллы, по — хозяйски вошел в новое жилище. С наслаждением выпил на кухне местного вина, закусив сыром и кисточкой винограда. На улице уже темнело, он включил уличное освещение, посидел возле бассейна, но купаться не стал, вместо этого решился и написал длиннющую эсэмэску Наташке о том, что нашел домик своей мечты в такой‑то деревушке, не с ирисами, с глициниями, что надеется, любит… И сейчас же получил ответ: «не понимаю, кто тебе дороже, я или она?», впрочем, и смайлик, и красные губки в придачу. Страшно усталый, но совершенно счастливый Валерий поднялся в чердачную комнату. Завтра, думал он, засыпая, целый день придется ехать, зато послезавтра он увидит Наташу, заберет ее и покажет их новое гнездышко — диковатое панно над камином, мозаичные полы, бассейн…

Тихий, настойчивый стук разбудил его. Валерий открыл глаза. Стук послышался снова. Кажется, стучали в оконное стекло. Он включил ночник, поднялся, поглядел в темноту. За окном никого не было. Только горы темнели впереди, над ними, в чернильном небе висела ярко — желтая Луна.

— Почудилось, — Валерий зевнул и собрался было лечь обратно, как снова раздался стеклянный стук.

Стучали не в боковое, как показалось ему сначала, а в верхнее круглое, сейчас совершенно темное окно. Он потушил свет, встал на кровать, схватился за слегка выступавшую потолочную балку, чуть подтянулся и вгляделся в черный круг. Что‑то легкое и бесшумное проскользило прямо над ним и закрыло собой просвет — птица? Но в таком случае гигантская!

Валерий попытался отодвинуть задвижку — тщетно. Таинственное существо снова появилось в просвете, налегло всей тушей на стекло и зацарапалось. Валерий сделал еще одно усилие, задвижка поддалась, окно распахнулось.

В растворе появилась серая птичья голова, Валерий едва успел отскочить и спрыгнуть на пол — сейчас же вслед за ним в комнату ввалилась странная зеленовато — желтая птица на четырех ногах. Ба, да это… грифон! Точно, точно, он видел таких на картинках! Грифон мягко приземлился на крепкие когтистые лапы, беззвучно разинул и закрыл темно — оранжевый клюв, повел умными глазами с золотым отливом, шумно встряхнулся и сложил за спиной широкие густо оперенные крылья. Длинный крепкий хвост его венчался легкомысленной кисточкой.

Грифон показался Валерию огромным. Как он вообще смог протиснуться в это окошечко?

Валерий начал озираться в поисках «айфона» — немедленно заснять чудовище и выложить в инстаграме! Но он слишком волновался, а телефон как провалился.

— Да вон твой мобильник — под подушкой, — проскрежетал грифон человеческим голосом и, кажется, с некоторым раздражением.

Валерий застыл, несколько мгновений провел в оцепенении и вдруг засмеялся.

— Что? Мобильник? Ты знаешь, что это за штука?!

Фабио, Фабио! Чем ты напоил меня? — нервический смех душил Валерия и, казалось, никогда уже он не перестанет смеяться.

— Ну, перестань уже ржать, Валер! — склочно проговорил грифон, однако после этих слов на Валерия напал новый приступ смеха.

Он осел на кровать.

— Валер? Ну, что это?

Смех не прекращался.

Грифон широко раскрыл загнутый клюв и нетерпеливо захлопал крыльями, он явно начинал нервничать. Эти пароксизмы смеха словно бы нарушали его планы. Но Валерий никак не мог остановиться и всхлипывал, и снова смеялся. «Мобильник! Перестань ржать!» — повторял он и заходился снова.

Грифон подлетел и крепко клюнул его в руку, на пальцах выступила кровь.

— Что ты творишь? Ах ты, гадкая куропатка! — гневно вскрикнул Валерий, быстро слизывая кровь. — Что вообще происходит? Если это сон, то забавный, но зачем же драться?

Он схватил пластмассовую двухлитровую бутыль с водой, к счастью, захваченную наверх.

— Я буду защищаться!

— Брось! — прохрипел грифон. — Брось сейчас же. Я боюсь воды.

— Ну уж нет! — Валерий открыл бутылку и отважно плеснул воду прямо на грифона.

Тот отпрыгнул к двери, но тщетно, вода осела на перья. Тут грифон разозлился уже не на шутку. Он стряхнулся — не по — птичьи, а как‑то по — собачьи — брызги полетели во все стороны. Валерий снова хихикнул, грифон, встав на задние лапы, подскочил к нему, клювом выдернул у него бутылку и выкинул в распахнутое окно. Звонко захлопал на Валерия крыльями.

Затем, словно желая успокоить его, он внезапно прижал когтистыми лапами ноги Валерия к полу. Чудо — птица оказалась богатырем, Валерий хотел и не мог освободиться.

— Что тебе надобно, чудовище?

— Забудем, забудем это нелепое вступление к нашей прогулке. Впереди нас ждет путешествие, и тебе придется быть серьезным.

— Путешествие? Но куда?

— Когда я летел к тебе, я хотел исполнить любое твое желание, но теперь…

— Мое желание? Но я никуда не хочу. Мне и здесь хорошо. Я спал, никого не трогал, а тут ты, глупая птица.

— Я не птица! — зашипел грифон, не умея сдержаться. — Меня зовут Димон. Ударение на первый слог, слышишь ли? Димон! — Дед мой по отцовской линии был львом, прабабка орлицей!

Валерий снова засмеялся.

— Хорошо, буду звать тебя просто Дима, — проговорил он сквозь смех.

Грифон только хрипло каркнул.

— Дима! — продолжал Валерий развязно. — Так куда же мы полетим?

— Садись и не спрашивай. Время вопросов позади. Наступает время ответов. Твоей Наташе, пока ты хохочешь и брызгаешься, — грифон обиженно встряхнулся и снова стал похож на щенка, — приходится нелегко.

Валера застыл.

— Наташе?

— Да, Наташа ждет тебя, нуждается в тебе, знаешь ли ты, что сейчас она в Греции, и летим мы именно туда? Садись немедленно, держись покрепче, мы и так потеряли слишком много времени!

Голос грифона обрел новые зловещие оттенки.

— В Греции? Наташа в Италии, только немного севернее, завтра вечером у нее корпоратив, а потом мы встречаемся!

Тут настала очередь грифона — дикое его карканье, кажется, означало хохот. Но теперь не до смеха стало Валере.

— Почему я должен доверять тебе? Разве ты мне не снишься?

— Какая разница! Наташе нужна твоя помощь! — в изнеможении вскрикнул грифон, снова подставляя спину, и Валера, наконец, послушно уселся.

Новая порция карканья, на этот раз напоминавшего кряканье, и даже легкий матерок, казалось, вырвался в эту минуту из уст грифона, но возможно, ему только почудилось.

Они встали на кровать перед открытым окном и сейчас же нырнули в черно — сливовое небо и рванули навстречу Луне.

В ужасе Валера вцепился в густые перья — они затрещали и испустили какой‑то странный запах — словно бы пыли, старого театрального реквизита, залежавшейся одежды… но сейчас было не до того. Они стремительно мчались вниз. Они неслись по не слишком крутой и все же отчетливо наклонной плоскости, сердце у Валерия захолонуло, в ушах свистал ветер, он крепко обнял грифона за шею. О, как он ненавидел эти идиотские американские горки, лыжные горные спуски, аквапарки с фальшивыми пальмами и кошмарными загнутыми трубами, в которые отец неизменно впихивал его, не позволяя трусить. Папа, это не трусость, это отвращение! Вкусовые несогласия, папа! Сходство с горкой усиливалось от того, что грифон, казалось, летел в точности по твердо фиксированной прямой, но разве так должны летать птицы? Впрочем, что он знал о грифонах? Кто это вообще, из чьей хотя бы они мифологии?

Внизу проступили из тьмы огни города. По невидимым склонам ползли автомобильные огоньки, два рубиновых ручейка текли по вулкану, даже сюда, в далекую вышину, доносился ор цикад. Мелькнули ярко освещенные развалины, напоминавшие древний театр, в котором, однако, шло представление! Валерий сжал крепкое тело Димы пятками: «Притормози!»

Димон повернул голову, недовольно крякнул что‑то, но завис. На старинной каменной сцене среди полуразрушенных античных колонн шел спектакль, опера, актеры явно пели. Один, одетый в какой‑то клоунский костюм, громко зарыдал, затем захохотал и снова заплакал, не переставая при этом петь. Валерий напряг слух и… уловил едва слышную, но отчетливую фразу: «Ridi, Pagliaccio!» Смейся, паяц. Хотя итальянский он начал учить совсем недавно, но вот поди ж ты, Валерий тихо засмеялся от удовольствия и велел грифону лететь.

И снова подумал, живой декорацией, сошедшей с картин романтических живописцев, была не только его деревня — городок, была вся эта страна. Сейчас он никак не мог сосредоточиться и вспомнить, кто же написал эту оперу и в чем там в точности было дело… Внезапно послышалось легкое шуршание над головой, подобное шуршанию колеса о веревку. Грифон пружинисто сел на землю.

— Вот мы и в Греции, — прокаркал Дима. — Прибыли.

Стояла кромешная тьма, аромат ночной свежести мешался с цветочными благоуханиями, полет лишил Валерия воли к сопротивлению, и он не стал задавать вопросов, рассеянно соображая, водились ли грифоны в греческой мифологии — кажется, все‑таки да.

Грифон шагал своими огромными лапами по хрустевшей камешками дорожке — и вдруг остановился, издав странный курлыкающий звук.

В то же мгновение тьма растворилась. Они оказались перед распахнутым дверным проемом, послышались нежные звуки арфы, грифон чуть приподнялся над землей и полетел вперед, Валера двинулся вслед. Музыка зазвучала слышнее. Это была на редкость сладостная и гармоничная мелодия, арфе, углубляя ее легкий трепет, низко и тепло подпевала флейта.

Они оказались в ярко освещенной просторной зале — полы украшала цветная мозаика с чудными фигурами и существами, которые показались Валере знакомыми, но сейчас он не мог сообразить, кто это, персонажи каких именно мифов. Далеко впереди, в середине залы стоял высокий малахитовый фонтан, изображавший морское чудовище с широко и жутко отверстой пастью, из пасти струилась по раздвоенному языку прозрачная вода. Чешуйчатый панцирь был вырезан с большим искусством, голова с двумя острыми ушками напоминала драконью, хвост завивался мощным кольцом. В круглом озерце вокруг чудища плавали два белых лебедя, самец и самка, на головке у одного красовалась маленькая золотая корона, у другого такая же, но серебряная. На золотой сверкнул бриллиант, так ярко и пронзительно, что самый луч его показался Валерию острым. Со всех сторон залы к фонтану начали приближаться, точно из‑под земли выраставшие нимфы, в легких, едва прикрывавших их наготу туниках, одна нимфа была прелестней другой, они шли, словно в медленном танце, улыбаясь друг другу, кивая на пару лебедей и пытаясь приманить их. Валерия они, казалось, не замечали.

Внезапно мелодия изменилась — мирную сладость выбила музыка тревожная, почти военная, невидимые арфу и флейту сменили трубы, начав играть что‑то бравурное и жесткое — из жерла фонтана вырвались пылающие огни фейерверка, сияющие фиалковым светом капли взлетали в воздух и гасли с легким шипением.

Валерий невольно начал оглядываться в поисках камер, постановочного света, проводов, наконец. Но ни проводов, ни камер не было.

В зале становилось все темнее — и нимфы вдруг отпрянули от фонтана, позади, в фиолетовой дымке, закружились уродливые серые пары, кажется, это были вставшие на ноги лягушки, ящерицы, саламандры. Что творится, похожие оптические игры они видели с Наташей в парижском Диснее! Валерий вновь зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что все утонуло во тьме, освещено было только морское чудовище. Теперь в огромной пасти его стоял человек! Невысокого роста, с волосами почти до плеч, коротко остриженной бородой и в темно — сиреневом плаще. В руках он сжимал короткий сверкающий жезл. Следом из глотки чудища выползло ажурное деревянное кресло с багровыми подушками, резными подлокотниками и ножками. Человек в плаще, как разглядел Валерий, почти старик, в глубоких морщинах и седой, величаво сел на выставленный трон.

— Знаешь, кто это? — проскрежетал прямо над ухом Валерия незаметно подлетевший сзади грифон.

— Нет! — не без трепета отвечал Валерий, облик выходца из жерла показался ему зловещим.

— Это дядюшка Фабио, синьор Петро, хозяин той самой виллы, которую ты собираешься купить.

— Но он же в плавании! Что он делает здесь? — изумился Валерий, однако грифона и след простыл.

Огни отгорели, зала вновь наполнилась ярким, почти дневным светом. Замершие было нимфы ожили, но стали совсем другими! Свободная игривость сменилась униженной позой, и вот уже первая, склонив голову, всем видом выражая рабскую почтительность, ступила в воду, и, не обращая внимания на бьющие прямо по ней струи фонтана, медленно приблизилась к старику и поднялась на высокий помост, ведущий к пасти чудовища. Валерий глядел во все глаза, в руках старика был вовсе не жезл, а кнут! Девушка приблизилась, явно готовясь принять удар, но старик покачал головой: «Нет, Филира, сегодня ты свободна!» Филира, не меняя униженной позы, так же медленно удалилась, к старику начала приближаться следующая нимфа — что‑то знакомое почудилось Валерию в ее облике, нимфа оглянулась… это была Наташа.

Что это? Что за жуткий сон? Откуда здесь она?

Наташа приближалась к старику, встала на мост, с той же рабской покорностью, что и ее подруга.

— А вот ты сегодня не избегнешь наказания, — очень тихим, но страшным и властным голосом произнес старик. — Мне сообщили, что ты собралась замуж. Это правда?

Наташа молчала.

— Хотела ли ты скрыть это от меня? Какая наивность! Скрыть и отказаться от служения мне? Так ли?

— Нет, нет, мой повелитель! — тихо и жалобно заговорила Наташа. — Я вовсе не хотела отказаться от служения. Я надеялась соединить…

— Соединить? — старик усмехнулся, жестко и вместе с тем горько. — Ты, лучшая из моих рабынь, хотела повторить путь, пройденный до тебя тысячами и избежать неизбежного? Соединить пламя и снег, звук и тишину, величие и малость? Еще не поздно, откажись прямо здесь и сейчас от жениха своего, от как его….

— Валерия, — едва слышно проговорила Наташа.

Валерий хотел крикнуть, что он здесь, здесь, Наташка! Но необъяснимый ужас и какое‑то новое, странное чувство сковали ему горло. Это чувство заключалось в том, что он должен был во что бы то ни стало дождаться конца представления, потому что прерывать его сейчас и вмешиваться нельзя, запрещено, недопустимо — прямой эфир!

— Да — да, — с кашляющим смехом произнес старик. — Откажись, потому что он не стоит тебя, и сейчас ты это увидишь. Ты это и видишь уже.

— Не могу, — снова почти беззвучно, но твердо проговорила Наташа.

— Не можешь? Так давай проверим его! — старик выдержал паузу и торжественно провозгласил:

— Знаешь ли ты, что он здесь?

И поднял над головой кнут.

Валера не мог больше терпеть, он двинулся навстречу Наташе, ее нужно было немедленно спасти от злобного старикана! Но не успел он сделать и шага, как раздался железный скрежет, звук порванных струн, музыка сменилась зловещим хохотом. Не будь Валера так взволнован всем увиденным, он несомненно посмеялся бы над тем, как дешево хотят его купить — но присутствие Наташи наполняло комедию совсем иным смыслом.

Свет снова погас, все исчезло, слышался только хохот и все тот же железный скрежещущий звук.

— Наташа! Где ты? — закричал, наконец, Валера, пытаясь двигаться дальше, но чьи‑то крепкие руки держали его и не пускали, он рванулся вперед, что было силы, над ухом его кто‑то отчетливо чертыхнулся, а хватка сделалась железной.

— Валера, спаси меня! Валерочка… — раздался такой родной Наташкин голос в темноте, он попытался вырваться, но невидимые стражи не давали ему пошевельнуться.

Ослепительный луч вспыхнул и направился прямо на него. Нет, это все‑таки съемки! Но какого‑то отвратительного сырого недопеченного шоу. Валера почувствовал раздражение, какое испытывал всегда, когда сталкивался с непрофессионализмом.

— Жалкий, бессильный мальчишка, — произнес из темноты властный голос старика. — Ты захотел похитить мою лучшую нимфу, лишить меня последнего утешения. Ты решил бороться со мной!

— С кем? Кто ты? — перебил Валерий. — Не жалкий ли шут? Во всяком случае я не знаю тебя! Представься! — добавил он с твердостью, придаваемой ему отчаянием.

— Шут? Глупый, самонадеянный паяц, паяц! — старик снова засмеялся своим мерзким смехом. — Расскажите ему, — добавил он, отсмеявшись, устало, но все так же властно. И тысячи голосов, явно усиленные динамиками, заговорили, сбиваясь и захлебываясь, каждый словно торопился перебить другого и рассказать первым.

— Кто может отворить двери лица его? Круг зубов его — ужас; крепкие щиты его — великолепие. Глаза у него как ресницы зари! — говорили они торопливо и немного напуганно. — Из ноздрей его выходит дым, как из кипящего котла! На шее его обитает сила, ужас бежит перед ним! Сердце его твердо, как камень, жестко, как нижний жернов. Когда он поднимается, силачи в страхе теряются от тоски. Меч, коснувшийся его, не устоит, ни копье, ни дротик, ни латы. Железо он считает за солому, медь — за гнилое дерево, свисту дротика он смеется. Он претворяет море в кипящую мазь; оставляет за собою пылающую стезю; бездна кажется сединою.

Каждая фраза произносилась несколько раз, каждое слово вбивали в голову, точно гвозди. И вместе с каждым словом уверенность в его величии отчего‑то все возрастала. Валера уже верил, что поднял руку на великого повелителя, чувствовал, еще немного, и он запросит пощады. Но тут шум начал стихать и уже сам старик, раздвигая восторженно гомонящие голоса, негромко и внятно произнес: «Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости».

Старик смолк. Легкий морозный свет озарял его фигуру в отверстой пасти. Через мгновение тишины он проговорил:

— Валерий! Тебе осталось решить: будешь ли ты и дальше пытаться сражаться со мной и отстаивать свои права на невесту или оставишь ее мне навсегда, а взамен — ибо и я ведаю, что такое справедливость, — получишь мою виллу и покой до старости. Решай прямо сейчас: Наташа или… или вечный покой?

Стало тихо. Словно и дыхание всех, кто здесь, без сомнения, находился, прервалось.

— Наташа! — быстро отвечал Валерий. — Наташа! — повторил он для надежности, чувствуя, однако, что в глазах его закипают слезы.

Ему жаль, жаль было и чудной виллы с садом, и своей любви к Италии, и своей сладкой мечты о ней, однако Наташа, живая, горячая девушка, которой явно грозило что‑то ужасное, овладела его сердцем почти без борьбы.

Старик не отвечал.

— Наташа! — еще раз твердо проговорил Валера и только тут тихо всхлипнул.

— Уведите! — упало в ответ.

Двое невидимых стражников поволокли его по коридору, один раз больно провели по шершавой стене локтем, они были слишком очевидно сильнее его. Опомнясь, Валерий закричал:

— Убийца! Преступник! Отдай мою невесту!

Но получилось так, словно и он включился в их игру — театрально и жалко. К тому же все было бесполезно. Стражники молча тащили его дальше, завернув по коридору, поволокли его вниз, по каменной лестнице, все ниже, пока не втиснули в тесную ледяную комнату — камеру? Склеп! Дверь замкнулась, Валера оказался в полной темноте. Саднило локоть, плечо горело — пытаясь вырываться из железных лап стражника, он, видимо, его вывихнул. Боль не давала сосредоточиться, сидеть на каменном полу было ужасно холодно, но страшная слабость не позволяла ему подняться. Внезапно дверь растворилась, в камеру ворвался свет, ему бросили что‑то мягкое, и сейчас же снова настала темнота.

Это было старое шерстяное одеяло! Под таким он спал и в армии, и в детском саду, но откуда здесь… впрочем, где? Где он? Что все это значит?

Не в силах гадать и мучиться дальше, Валерий обернулся в нежданный дар поплотнее, сжался калачиком и крепко заснул.

Солнце сияло прямо в лицо. Валерий открыл глаза. Он лежал в той самой кровати в чердаке — кабинете, свет бил сквозь круглое окно, затопив всю комнату. Он был заботливо укрыт серым шерстяным одеялом, болевшая рука аккуратно перевязана. Ноздрей его коснулся аромат кофе, того самого сорта арабики, который он так любил.

Да что все это такое? Но он не спал, нет, это совершенно точно. Все происходило наяву!

Снизу послышались легкие шаги. Валерий вскочил, в комнату вошла Наташа.

Она бросилась к нему, покрывая его лицо поцелуями.

— Милый, милый! — повторяла она без конца.

Он обнял ее так крепко, словно и в самом деле вырвал наконец из рук ночного тирана.

Не сразу Валера обрел способность думать, но, очнувшись, понял, что Наташа, конечно, знает разгадку, да, несомненно, он чувствовал это, хотя пока не в силах был расспрашивать. Наташа звала его вниз, на веранду. Спустившись, он увидел, что здесь был накрыт стол на восемь персон, бокалы, сок, виноград, красиво нарезанные арбузы, яблоки, сыр — Наташка это умела. Но для кого же приборы?

Вместо объяснений Наташа, залихватски сунув два пальца в рот, оглушительно свистнула.

Сейчас же, точно только и ждали сигнала, из сада вышли вчерашние нимфы, но теперь они были в легких коротеньких сарафанах, за ними следовали двое атлетичных парней, в которых Валерий без труда узнал вчерашних стражников, затем появился Фабио и, наконец, сам режиссер Наташкиного театра Дмитрий Васильевич Громов. Вылитый вчерашний старик! Грива волос, величавый вид, только теперь он был без бороды и глубоких морщин.

— Прости меня, — проговорила Наташа тихо, пока они приближались. — Я хотела тебя проверить. Но теперь… теперь я вижу, что с тобой я согласна на все, и на Италию, и на виллу — на все, что ты хочешь.

Из всеобщих восклицаний, смущенного смеха, порывистых объяснений, которые пытались дать ему нимфы, стражники и Наташа одновременно, Валерий понял, что вилла дядюшки Фабио соседствовала с другой — той самой, на которой сегодня вечером их труппе предстояло показать последнее представление, «капустник». Времени было в обрез, поздним вечером актеры должны были провести там генеральную репетицию, проверить звук и свет.

Получив эсэмэску от Валеры и поняв, что он совсем рядом, Наташа уговорила Громова немного изменить сценарий и соединить генеральную репетицию с проверкой Валеры, чтобы выяснить, наконец, кого же он предпочтет, ее или свою любимую Италию?

Когда уселись за стол, заговорил, наконец, Громов. Он говорил длинно, напористо и витиевато — об актерской доле, о великом, но тяжком труде вечных паяцев, которые уже не различают жизнь и сцену, посмеиваясь, признался, что панно с морскими чудовищами в доме дядюшки Фабио — часть их декораций, заготовленных для сегодняшнего представления. Фабио, который был в сговоре, согласился поставить в доме часть реквизита для создания нужной атмосферы. Валерий поискал итальянца глазами, но тот исчез.

Далеко не все свои секреты раскрыл Громов, умолчав о деталях машинерии, и упорно уходил от вопросов Валерия о грифоне и ночном полете.

— У сказочки нашей не такой уж дурной конец, если я правильно понимаю? — улыбался Громов, поглядывая на Валерия и Наташу, и в который раз уже предлагал выпить за здоровье молодых. — А жизнь, по счастью, чуть объемнее, чуть непредсказуемее, и наша прима, бог даст, послужит и Мельпомене, и мужу.

Валерий слушал его и думал, что этот голос, эти интонации кого‑то упрямо ему напоминают.

На вечернее представление Валерий идти отказался, просидев весь вечер в саду с глициниями. Заказчиков, по словам Наташки, оно восхитило своей достоверностью. Ранним утром труппа уехала, они с Наташей решили задержаться здесь еще на день.

Они медленно спускались по дороге и вышли к площади.

Все здесь было так же, как вчера, позавчера и в его мечтах — так же благословлял прохожих медный епископ, так же прыгал вокруг черный щенок. Они двинулись дальше, с балкона выглянула все та же кудрявая голова любопытной старушки. В знакомом дворе нежилась розовая кошка. Лысый продавец фруктов попался им навстречу и приветствовал Валеру точно старого знакомого. Изабелла, не замечая их, выскользнула из дома, села на скутер и нажала на газ. Зазвонили часы на соборе.

Валера грустно улыбнулся им всем: это была их, для него навсегда остановившаяся жизнь, его жизнь вот она рядом — смеется его шуткам, вертит во все стороны головой, задумывается, моргает. Вот поцеловала его в скулу.

— Хочешь, мы и правда купим эту виллу? Фабио — такой симпатичный. Да можно и вовсе остаться здесь надолго, хоть навсегда, жить, сколько захотим, — говорила Наташа. — Хочешь, я вообще брошу театр? За эти дни я так полюбила Италию.

— За эти дни я так полюбил Москву, — откликнулся Валерий.

…Только в самолете он понял, чьи интонации проступали сквозь медоточивые речи режиссера Громова, — конечно, грифона.

Фотограф Роберто Скена (Roberto Schena)

Content

Майя Кучерская
Паяцы (готический рассказ)