Николай Берг

Лёха

В год в РФ без вести пропадают более ста тысяч человек. Из них находятся позже в живом или мертвом виде четверть этого количества. Остальные пропадают бесследно.

Боец Семенов

После того как Семенов аккуратно выщипал несколько пучков травы прямо перед собой, расчистив сектор обстрела, оставалось только ждать. Место он выбрал лучшее из возможного – ровный кустарничек, в котором он залег, не давал возможности сразу отметить ближайший ориентир, значит, стрелять по нему будут вразнобой, каждый сам по себе, а это куда лучше, чем пальба залпом по команде унтера, или кто там у них старший. Прогалина просеки давала возможность начать огонь метров с четырехсот, что для пулемета было в самый раз, а вот винтовкам или тем более немецким автоматам было делать нечего на таком расстоянии. Поляна, на краю которой устроился Семенов, не дала бы незаметно вылезти сбоку, то есть в общем место было хорошим.

Теперь – только ждать. Спокойно, привычно. Собака лаяла редко, нетерпеливо и давала таким образом прикидывать, где сейчас прутся преследователи. По лаю получалось – отсюда еще километра два, минут пятнадцать-двадцать точно есть. Конечно, с Лехой на пару было бы веселее, но что случилось, то случилось, Семенов остался один и точно знал: рассчитывать больше не на кого – только на себя самого. Угрызения совести Семенова не мучили – что вышло, то вышло, – а такое дело, как война, любое чувство вины притупляет, некогда тут переживать по поводу, что остался один. Вот избавляться от хвоста надо было, по возможности самому не сдохнуть и тех, кто сейчас поспешал по лесу, уходя от наседавшей погони и уволакивая носилки с раненым, прикрыть достойно.

Да и все равно Леха городской, суетливый, ждать спокойно и неподвижно не смог бы, вон как его от комаров местных крючило. Не, толку бы не было с Лехи в засаде.

Семенов тихо сдул с носа особенно наглое насекомое, еще раз прикинул, как и куда будет отходить. Вроде все в порядке, есть и куда, и как. Только вот преследователи идут как по нитке, собачонка у них грамотная и даже высыпанным табаком (ох как жалко сыпать было, до слез и щипания в носу, последний ведь!) ее не то что остановить, а даже задержать не вышло. Пропал табак зря. Значит, собачку с поводырем надо первой к Духонину в штаб пускать, как говаривал папаша Семенова. Вот еще бы знать, сколько там немцев всего будет, с собакой-то за компанию. Верно, с десяток, не меньше. Значит, надо их частью хотя бы покалечить, чтобы вместо погони пришлось бы уцелевшим своих раненых обратно волочь, чтоб не до погони им стало. И это все, конечно, верно и правильно, и даже машина подходящая есть для этого – трофейный тяжеленный черный ручной пулемет с воткнутым сверху плоским коробчатым магазином и громким названием «Хателлераульт Мле»[1], как прочел не без труда надпись на нем самый грамотный среди окруженцев. Только беда в том, что во вставленном магазине двадцать пять патронов да во втором – еще восемь. И все, больше нету, и патроны такие закавыкистые, что ничего из бывшего у окруженцев в наличии совсем не подходило – ни немецкие патроны, ни наши. Вот, значит, на все про все получалось тридцать три патрона. Очень негусто, прямо можно сказать. Потому надо перед тем, как что-то сделать – не семь раз отмерить, а поболе – раз с десяток. Ведь без патронов этот злобного вида пулемет, сторожко стоящий на сошках, становился вычурным куском железа, бесполезным в хозяйстве. А на тяжеленный «парабеллум», которым Семенов так удачно разжился, рассчитывать было и совсем глупо – с теми тремя патронами, что в нем были, только застрелиться можно. Не боле.

Если бы не приближающееся редкое взлаивание – совсем бы картинка была хороша: кустики давали тенек, солнце не пекло и поляна была замечательная. Покос бы тут был в самый раз, коровы такую траву любят и сено получается стоящее… Тут Семенов одернул себя – расслабляться было не время. Мало ли что: может, эти гансы – ребята сообразительные и выпустили боковые дозоры вперед, чтоб собаку прикрыть. Сам Семенов так бы и сделал, если б гнался за кем. Потому он и слушал и смотрел как можно внимательнее. Просека тут проходила по невысокому холму, и Семенов при отходе постарался пройти так, чтобы преследователи, идя по его следу, хорошо и удобно встали бы под очередь.

Когда вдали, на взгорке просеки, показались темные малюсенькие фигурки, Семенов с облегчением вздохнул. Впереди поспешали четыре фигурки, одна явно на четырех ногах, черноватая какая-то; та самая собаченция. Когда они приблизились, с отрывом метров в сто за ними гуськом стали показываться еще фигурки, разномастные какие-то. Собаку уже можно было разглядеть, черно-коричневая, узкомордая. Семенов видал такую, видал у энкавэдэшника одного в соседнем райотделе милиции. Порода еще называлась странно – доберман-пинчер. А пес был злющий, ничего доброго, его хозяин все время на поводке водил. Хозяин-то был ничего, следователем работал и очень любил рассказывать про своего пса всякие анекдоты. Юмора этого Семенов не понимал, потому, наверное, и запомнил дурацкие анекдоты накрепко и никак из головы эту ерунду было не вытряхнуть. Вот и сейчас, поглядывая на собаку, идущую уверенно по его следу, совершенно неуместно вспомнилось: встречаются во дворе два пса, один горделиво представляется: «Я – доберман-пинчер!» А другой пристыженно признается: «А я – просто пописать…»

Мысленно Семенов плюнул и присмотрелся повнимательнее к целям – сейчас вся эта публика была для него не более чем мишенями. Впереди шла собака, носом в землю, почти скрываясь в густой траве, следом поспешал странновато одетый вожатый, что-то в его форме было не так, хотя явно же немецкая. Но цвет непривычен. Не видел такое раньше. Тут же – явно охраняя поводыря с собакой – шли уступом еще двое. И один из них крайне не понравился Семенову. Долговязый-то – так, фундель городской, ясно видно, а вот этот кряжистый мужичок в кепи с длинным козырьком двигался неприятно – мягко, быстро и уверенно. Не особо и глядя под ноги. Но не запинаясь при этом. Словно по паркету скользил. Видел Семенов на экскурсии во дворец, какая гладкая вещь – паркет. И цепко мужичок в кепи оглядывался по сторонам – тоже это не понравилось Семенову. Опытный гад, матерый, наплачешься с таким. Хваткий сукин сын. Вот те, что уже вытянулись вереницей и спускаются по склону гуськом – те отличная групповая мишень и сейчас будут аккурат на дистанции четыреста метров, – как только можно будет различить шагающие ноги, так, значит, можно стрелять. Грех по такой куче идиотов не отстреляться!

Приклад у «Хателлераульта Мле» был не очень удобен, но теперь Семенов крепко вжал его в плечо, приладился, старательно прицелился, еще раз попробовал пальцами спусковые крючки, чтобы не ошибиться. В пулемете этом дурацком было их два, как на охотничьих двустволках, только первый давал одиночную стрельбу, а второй – автоматическую. Вот на втором, заднем, сейчас палец и устроился поудобнее. Вздох, выверка прицела и, сказав мысленно по привычке: «Господи, благослови!», Семенов потянул спуск, выдав длинную очередь на полмагазина. Приклад заколотил в плечо, но Семенов был к этому готов, и все прошло, как при стрельбе с «дегтяря», тем более что на этом «Хателлераульте Мле» была удобная пистолетная рукоятка, помогавшая гасить отдачу.

Холодком секанула мысль, что промазал, но тут же накатила радость – даже не глядя на рассыпавшихся по взгорку преследователей, только по дикому визгу ясно – зацепил. Да еще хорошо зацепил – то ли в живот, то ли в таз. Так сержант Парамонов выл, когда ему попала очередь в низ живота. Значит, и этот раненый теперь не вояка, а если его приятели не последняя сволочь – тянуть его придется четверым самое малое. Но, похоже, не одного удалось зацепить, как они там кинулись в траву – видно было, что не одного. Явно была видна еще фигурка, оставшаяся стоять, хотя все залегли, а потом косо завалившаяся как срубленное дерево. На всякий случай Семенов добавил туда еще пару коротких очередей и переключил все внимание на группку с собакой. Сама собака от выстрелов заплясала на дыбках, ее вожатый растерянно стоял столбом, рядом с ним, встав на колено, принялся стрелять горожанин. А вот коренастый мужичок исчез, и это больше всего Семенову не понравилось. Пора было сматываться. Перекинул палец на передний спуск и с третьего выстрела свалил собаковода, так и стоявшего нелепым столбиком, на прыгающую собаку потратил еще четыре, в ответ получил с десяток свистнувших по кустам пуль из винтовок, потом кто-то умный затеял лупить со взгорка из автомата – ага, на такой дистанции он бы и в амбар не попал.

Стрельба разгоралась, но рядом в опасной близости ширкнула только одна пулька. Значит, не поняли, откуда лупил, наобум святых пуляют, обормоты. Отполз в сторону, прислушиваясь напряженно, потом, пригнувшись, метнулся в лес, опять залег. Отщелкнул практически пустой магазин, глянул мельком – два латунных патрона еще оставалось… Не глядя – все-таки насобачился уже, не зря тренировался – выщелкнул оба патрона, сунул пустой магазин за ремешок и так же на ощупь впихнул патроны во второй магазин. Не получилось сразу примкнуть магазин, пришлось на секунду отвести взгляд, а когда поднял глаза – вздрогнул: коренастый в кепи, бесшумно возникший совсем рядом – саженях в десяти, отреагировал на тихий щелчок вставшего на место магазина моментально.

Он тут же выстрелил из винтовки, – Семенову ожгло левое ухо, – сместился рывком в сторону и залег за земляным холмиком. Лязгнул затвор немецкой винтовки, но и Семенов был не пальцем делан, потому как сразу вдул в холмик очередь, так что комья земли полетели, и дернул вбок, влево: толковал еще на «срочке» сержант, что стрелку вправо винтовку поворачивать неудобнее, чем влево, и Семенов это накрепко запомнил. Еще не видя врага, он добавил до донца магазина туда, где мужик коренастый залег, сместился еще в сторону, бросив бесполезный уже пулемет и дергая из кобуры тяжелый «парабеллум», но то, как странно дрыгал ногами лежащий немец, успокоило. Не повезло гансу – маловат был бугорок и не защитил от пуль, пробили они слой земли и достали лежащего. Времени у Семенова уже не было вовсе, но тикать просто так не хотелось. Потому перевернув еще шевелившегося, хрипящего и булькающего немца на спину, Семенов шустро расщелкнул тускло-серую пряжку с надписью «Готт мит унс»[2], и рывком сдернул с лежащего всю сбрую с наплечными ремнями и навешенными разными штуковинами. Подхватил винтовку – странно коротенькую, легонькую после пулемета, закрыл открытый затвор, загнав медный патрон в ствол, и почувствовал себя куда лучше – снова с оружием. Что-то горячее текло по шее, саднило ухо, тронул рукой – мокро и липко, ухо какое-то неправильное стало, и больно. Вот незадача, так не ко времени, а перевязываться и нечем и некогда! Но так бежать, роняя капли крови, совсем не умно.

Суетливо осмотрелся, потом дернул с шеи немца шелковый платочек (пионер, мля!), подхватил валявшееся кверху донцем кепи, прижал платочек в пораненному уху и придавил все это кепкой, чуток маловатой, зато теперь кровь капать точно не будет. Прислушался: стрельба усилилась. Но щелчков пуль рядом не было. Быстро подобрал валявшийся пулемет и спешно, но сторожко двинул прочь от поля сражения. Черт их знает, может, таких спецов, как коренастый, у них несколько, глупо погибать вот так. Свою задачу Семенов уверенно посчитал выполненной, собаку он искалечил, а может, и убил, самое малое трое раненых у гансов, все тяжелые, так что преследовать им теперь некем. А лес большой, ищи-свищи. По дороге остановился на несколько секунд, пихнув в груду валежника отслуживший свое «Хателлераульт Мле» и испытав короткую жалость, что приходится бросать неплохо поработавшее сегодня оружие.

Для Семенова теперь, после удачного дела, это было уже существо с душой, а не просто тупая железяка. Но без патронов таскать его было бесполезно, разве что место запомнить, вдруг случится вернуться. Накинул немецкую сбрую, приладил поудобнее, вытянул тяжелую алюминиевую флягу, свинтил крышку, понюхал, потом приложился.

Нет, не ошибся, опытный был вояка подстреленный ганс – подкисленная водичка во фляжке, самое то было глотнуть пересохшим ртом. Послушал лес, все еще слышную нелепую и бесполезную пальбу и двинул дальше, периодически путая следы, по дороге внимательно поглядывая по сторонам и проверив, сколько патронов в винтовке. Оказалось – четыре. Сносно, тем паче в подсумках оказалось еще с десяток обойм.

Менеджер Леха

То, что дринк-тест провален, Леха понял довольно быстро. Достаточно было просто открыть глаза, чтобы это понять со всей ясностью. С утра Леха должен был быть на тренинге по коммуникативности, а вместо этого он лежал, свернувшись клубочком в кустах, все мышцы одеревенели, да еще и замерз впридачу, как собака. Немудрено замерзнуть-то было – раньше ему не доводилось спать на природе, на голой земле (ну не совсем голой, какая-никакая травка тут росла), да притом будучи одетым по дресс-коду, что определил генеральный на вчерашнюю пати – цветастые Т-ширты[3], шорты и шлепанцы, для создания бич-стайла[4]… Чушь свинячья, если честно, да и сам генеральный – та еще скотина, какой к черту бич-стайл на берегу какого-то озера в этой Белоруссии… Или это Украина? Черт его разберет, приспичило начальству собирать для тим-билдинга кучу народу не пойми где. Зажлобилось начальство, другие вон такие тренинги в Египте проводят, а не в заднице мира, как охарактеризовал это местечко сосед Лехи по офису Валерка. В общем – все плохо, как ни крути. Сейчас еще надо искать, где все остальные, вылезать под общий хохот на обозрение. Генеральный-то сам ржать будет как конь, ну а остальные кинутся на подхват, ясен пень. Позоруха, да и баллы штрафные как с куста…

А поговаривали, что отдел будут сокращать… И вроде ж не пил очень много, а развезло непривычно. Леха за свои двадцать три года, случалось, и напивался, но не так, чтоб в отключку и на улице дрыхнуть. Нет, что-то тут не так; видно, выставленное вчера виски было неправильным… И ведь предупреждал сосед Валерка, что генеральный сотрудников любит подпаивать и что надо быть на стреме… Подпоит и смотрит: кто, чего и как. Дринк-тест, будь оно все неладно. Мало того что на работе гнобят, так еще и тут… И бухнуть-то спокойно нельзя. Да, к слову, и Валерик – тот еще фрукт. Не зря вчера подливал, очень может быть – неспроста. Если б еще не гудела непривычно башка да тело так не ломило…

Леха с омерзением сплюнул, получилось фигово – клейкая длинная слюна чуть не уделала футболку, как-то удалось увернуться. Во круто – вылезти похмельным и оплеванным; дальше ехать некуда.

А начиналась эта долбаная пати очень даже неплохо: и генеральному на глаза удалось попасться пару раз удачно и даже чокнуться с ним пластиковым стаканчиком, и с девчонками из соседнего отдела Валерка наконец познакомил; зачетные девчонки, на них Леха давно глаз положил. Но только глаз: так уж получалось, что в свои годы Леха еще был девственником и с девчонками как-то у него не срасталось; вроде и не дурак, и так внешне ничего, и не то что робел или как-то иначе, но все равно не получалось. Не – всякие петтинги-митинги несколько раз были, но не более чем. И не то чтобы на девчонок не тянуло, но как-то так, не сильно. Может, сидячая работа в офисе или куча общения «вконтакте», может, компьютеры, а может, и что еще, но как-то все не сходилось. А вчера Леха раздухарился, завелся, почувствовал драйв и как-то само собой познакомился, с Валеркиной помощью, сразу с двумя красотками из отдела маркетинга. Они обе были светло-русые, подтянутые, с отличными фигурками, только Лилька позадумчивее и грудастее, а Танька – смешливая и похудее, но и у нее и ножки и сиськи были о-го-го! Валерка с Танькой раньше уже перепихнулся, но девчонка была легкомысленная, и это Валерку отпугнуло, а Лилька, как верная подруга Таньки, всякие поползновения Валерки отвергала с негодованием. Валерик так и предупредил, что если перепихнуться сразу же и потом несколько раз – то надо окучивать Таньку, а вот если серьезно – то Лильку, и никак иначе: девки дружат крепко, возможно, даже и лесбиянят, не исключено такое… В общем, дело шло отлично, правда, Леха до конца не решил еще, кого из красоток выбрать для дальнейшей охоты, но был фан и драйв и все шло отлично, девчонки завлекающе смеялись, сверкали глазами, Леха был в ударе…

Так, а что дальше-то было? Леха с трудом припомнил, что он пошел за допингом для всей компании – к ним еще из бухгалтерии пара телок присоединилась и этот, долговязый креативщик из отдела дизайна с бородатым сисадмином… Нет, допинг он не донес. Даже не дошел до стойки… Точно, не дошел. Леха отчетливо вспомнил, что у кабинок биотуалетов тусовалась кучка озабоченных, вспомнил, что ему так тусить с постной рожей не захотелось – ну какой герой-любовник будет сиротливо маячить в очереди в сортир! – потому он по дороге за выпивкой и орешками невзначай свернул в эти проклятущие кусты, бормоча под нос не пойми откуда запомнившееся: «Снова манит меня, заставляет куда-то бежать проклятое пиво!»

Пиво тут было ни при чем, пиво как раз пили в автобусе, на котором их коллектив прибыл в эту глушь, но присловье было хорошо, Валерке тоже нравилось, вот Леха его и пользовал к месту и не к месту, нельзя сказать, чтоб был Леха очень уж веселым юмористом. Так, а что там было в кустах? Что-то еще запомнилось или нет? Запомнилось – когда он залез поглубже, путаясь в ветках и сделал свои маленькие, но важные дела, рядом с собой Леха увидел маленький огонек – ну вот как светлячок из детства, только те были зеленые, а этот огонек был мерцающим желтым – от лимонного до оранжевого и висел практически неподвижно. Еще подумал: «Принесу телкам, а там видно будет. Пожалуй, все же Танька! Хотя у Лильки такое декольте… И соски через купальник торчат!»

И вот на этом все воспоминание заканчивалось. Вроде как он этого светляка все же цапнул. Ну не светляк же его так оглоушил? Ладно, надо выбираться. Можно подсуетиться и попасть на перерыв, может, это проскочит? Все-таки генеральный не всех сотрудников всех филиалов в лицо помнит, может, и удастся тихо подсесть в задний ряд, как будто тут и был? Времени-то сколько сейчас?

Айфон не порадовал. Получалось, что на два часа уже опоздание, тут уже точно переписали всех на тренинге. Ладно, все равно выбираться из кустов придется. Вот вопрос – куда? Леха прислушался, но ни черта слышно не было – лагерь же вроде б должен быть рядом, хотя если все на тренинге, то перед генеральным никто не пошумит. Валерику позвонить не выйдет: айфон исправно сообщал две новости – и обе неприятные – связи нет и зарядка вот-вот закончится. Здорово! Этот захолустный городишко с украинско-белорусским окончанием на «о» не подкачал.

Леха выругался и, стараясь, чтобы гудевшая голова не слишком раскачивалась из стороны в сторону, побрел туда, где вроде бы был просвет среди этого чертова кустарника. Когда выдрался из проклятых кустов, понял, что не туда вылез – проселочная дорога тут имелась, озерцо тоже, а вот здоровенного лагеря и следов не было, даже тех же бутылок пластиковых и всяких упаковок, словно кто специально берег выдраил, как тысяча китайцев. Пошлепал по песочку вдоль берега, сколько глаза хватало – никаких признаков людей. Тишина почти полная, только комарье звенит, да здоровенные такие, заразы. Ну ваще!

Оставалось только идти по этой дорожке, она-то всяко куда-нибудь приведет, а там договориться, чтобы подбросили до лагеря… Работу свою Леха не любил, зарплатой был недоволен, но вот так глупо с ней расстаться тоже не хотелось. Опять же обедом должны были покормить, с завтраком-то он уже пролетел, как фанера над Парижем.

Идти в пляжных шлепанцах было неудобно, дорога была в лужах и глубоких колдобинах. Леха шел и чертыхался. По-прежнему вокруг не было ни души: хоть бы какой пейзанин на мотоцикле попался – так нет, тихо вокруг. Разве что вот комары стараются изо всех сил. И мухи откуда-то взялись – здоровенные, наглые, изумрудно-зеленые и синие, блестящие, словно китайские игрушки. И запашком каким-то потянуло. Сладковатым, но неприятным. Что-то с этим запашком было связано. Не сейчас, в детстве вроде… Помойка? Нет, не то. Леха покрутил носом, прошел еще полста метров и ахнул – за поворотом эта убогая дорога, если ее можно было так назвать, наконец вылезала из кустов на более-менее ровное пространство, и теплый ветерок именно отсюда тянул гадостный запах, который тут стал гуще, и Леха отлично увидел – откуда и чем пахнет.

Прямо у дороги торчал непонятный буро-черно-белый бугор, поодаль из травы так же холмились чем-то похожие бугры той же расцветки. Скорее удивившись, чем ужаснувшись, Леха вдруг понял, что это валяется и воняет падалью здоровенная коровья туша. И дальше – тоже дохлые коровы, и их тут не меньше двух десятков. И ладно бы просто дохлые коровы, мало ли – может, их с ближайшей фермы сюда приволокли… Но с этими было все очень неладно – распотрошена была ближайшая туша совершенно зверски, валялась в луже кровищи, и из вздутого брюха вывалились сизые и зеленоватые кишки. Бурые пятна крови так же пятнали и соседние туши. Радостные мухи жужжали на манер нескольких генераторов – столько их тут было! – и оторопелый Леха, содрогаясь от брезгливости, злобно отмахивался от тех, что садились на него.

Отшлепав подальше от лежащей почти на дороге коровы, Леха наконец-то ужаснулся, потому что до него доперло, что запросто так убивать стадо коров никто не будет. Одна за другой в голове пронеслось сразу несколько идиотских мыслей, которые и сам Леха таковыми посчитал. Какие тут волки! И инопланетяне тоже не бывают. Тем более они берут внутренности, а тут вон – валяется. Тогда кто? Испугавшись того, что его сейчас увидят и либо грохнут как свидетеля, либо загребут как виновника, Леха присел на корточки и перевел дух. Потом со скрипом в и так натруженной голове сообразил, что сидеть на корточках посреди дороги всяко еще глупее, чем просто идти. И заметно издалека и толку нет. Лучше идти. Вопрос – куда? Может быть, назад пойти? А что там – медом намазано? Или все-таки вперед? Странно это все.

Леха поднялся и по возможности быстрее засеменил в неудобных шлепках по засохшей грязи проселка, стараясь при этом съежиться и проклиная кричащие цвета футболки и шортов. Теперь на обочине было довольно много хлама, в основном какие-то бумажки и тряпки, но к мусору вдоль дорог Леха привык и тут только удивился, что нет вездесущих пластиковых бутылей и пивных банок.

Когда запах стал слабее и Леха перевел было дух, подловатая дороженька преподнесла еще гадостный сюрпризец – семенивший, как пожилая китаянка, по обочинке Леха чуть не наступил на сверток каких-то грязных тряпок, в которые была замотана кукла. То есть внешне она была похожа на куклу, такую Леха дарил сестре Валерки – здоровенная куклеха, размером с годовалого младенца и выглядевшая как младенец, только эта кукла была очень грязной, загаженной чем-то и сильно помятой. На голову этой кукле словно наступил кто-то. И цвет у куклы был неправильный, восковой, зеленоватый. И опять мухи. И опять запах.

До старательно отпихивавшегося от дикого факта сознания все-таки дошло – это ни фига не кукла, это как раз младенец. Настоящий. Мертвый. Точнее – убитый.

Тут Леха почувствовал, что его холодом просквозило. Ледяным ужасом. Это все было категорически неправильно, такого просто не могло быть, чтоб вот так по дорогам валялись убитые коровы и младенцы. Ясно – тут маньяк какой-то бродит. Судя по тому, как изувечена была корова – не меньше чем с бензопилой. Ничего другого и в голову не приходило. Разве что уж совсем экзотика – типа Хищников целой командой. Или там Чужих. Чужие так же выдирались при своих родах из организмов-носителей. А ведь похоже! Это что: тут, в белорусской или, черт ее дери, украинской глубинке – два десятка Чужих?!

Леха дернулся обойти сверток с трупиком стороной и напоролся на еще одного мертвеца, которого до того прикрывала не шибко высокая, но густая трава, только небольшой проплешиной выдавая место, где, раскинувшись навзничь, валялась белобрысая девчонка лет десяти с грязными босыми ногами. Леха оглянулся и вздрогнул – таких проплешин было еще несколько. Сунулся было к ближайшей, увидел там мертвую в платочке и старушечьей одежде, потом понял, что оскаленное лицо покойницы совсем молодое – она не старше Лехи, просто оделась зачем-то так, по-старушечьи; наверное, это богомольная, ну православная в смысле, они так наряжаются. И тоже вся растопорщена и в кровище, уже засохшей.

Да что тут такое происходит?!

Леха дико глянул вокруг и совершенно неожиданно для себя рванул неуклюжим галопом по дороге. Хватило его сил метров на пятьдесят, все-таки бегать он со школы не бегал, да и жирком подернулся, пузиком оброс. Остановился, задыхаясь и морщась от боли в разбитых ногах… И вздрогнул от негромкого, но очень злого возгласа:

– Стой!

Леха затормозил как можно резче, глянул вбок – там, плохо видимый в пушистых кустиках, стоял коренастый парень в желто-зеленой мешковатой одежде, с расплющенной на круглой, стриженной наголо голове странной шапочкой. Тут только Леха понял, что в руках этот парень держит здоровенное длинное ружье, и ствол этой длиннющей дуры направлен прямо на него.

– Ты кто? – по-прежнему негромко, но внятно спросил парень с ружьем. Очень как-то увесисто это у него получилось, убедительный такой вопрос вышел.

Леха еще не собрался с ответом – мысли скакали, словно мультипликационные кенгуру, как за спиной спросившего раздалось низкое рокочущее рычание, словно там пряталась здоровенная собаченция типа той, что у соседа с третьего этажа. И не успел Леха напугаться еще раз, как рычание перешло в низкий визг и закончилось требовательным и трубным звуком «мм-му-у». Офисный работник совершенно очумел от всего этого, даже попятиться толком не получилось.

– Стоять, Зорька! – не оборачиваясь на рев за спиной, прикрикнул властно парень с ружьем и повторил вопрос еще раз, настойчивее: – Ты – кто?

И нетерпеливо дернул ружьем, подчеркнув этим сразу несколько вещей – например, то, что ждать долго он не собирается.

– Леха! – неожиданно для самого себя выпалил вспотевший от страха горемыка.

Парень с ружьем задумался, критически осматривая стоящего на дороге. На его простоватой физиономии отразилось то, что осмотром он остался весьма недоволен.

– Леха, говоришь? Сколько вас тут таких?

– Не знаю, мы тут тренировались, вся компания. Тут наш лагерь должен быть рядом, – зачастил Леха и осекся, подумав, что, может быть, именно этот паренек в смутно знакомой одежонке и причастен каким-то образом ко всем этим убитым коровам и богомолкам. Ружье-то вон оно, в руке. А из интернета со всеми этими репортажами эксклюзивными давно известно – маньяков чертова куча, так что зря он про лагерь-то брякнул.

Вдалеке затрещал вроде как мотоцикл, а может, и машина; Леха встрепенулся, а вот его собеседник сразу напрягся, помрачнел и показал своим ружьем в сторону, сказав сердито:

– А ну свали с дороги!

– Куда? – бормотнул, послушно залезая в кустики рядом с парнем, Леха.

– В кусты, быстро! Ложись!

– Так трава же мокрая! – запротестовал было Леха, но оппонент был лишен дара терпения и, придвинувшись ближе и сделав однозначный жест своим ружьем, вполголоса рявкнул:

– Ложись или я тебя штыком пырну!..

Леха очумело обнаружил, что раньше не заметил приделанную сбоку от ствола этого ружья не то длинную стамеску, не то отвертку, вороненую, но покрытую пылью. Ситуация как-то вдруг повернулась по-иному, странное ружье с длинным штыком, полузнакомая одежонка на парне в кустах и даже блином сплющенная шапочка на голове стали узнаваемы (не зря показались знакомыми), только вот в компьютерных играх это все выглядело не таким, но теперь у Лехи словно пелена с глаз спала: дошло, что в руках парень держит старую винтовку Мосина с трехгранным штыком, сам одет в гимнастерку и пилотку, и, наверное, он этот, как их… по телевизору показывали… Во, реконструктор! Только те были неуклюжими и нелепыми, а этот – ловкий, винтовку держал как-то привычно, умело. Но вот черный, грязный штык очень недвусмысленно покачивался совсем рядом от цветастой тряпки Т-ширт, которая не была какой-то защитой нежного Лехиного тела. И острие штыка, с торца похожее на старую отвертку, смотрелось очень неприятно: блестящая такая узенькая полосочка острой стали. Леха все-таки замешкался, выполнять дурацкий приказ очень не хотелось, да и мотоцикл тарахтел уже неподалеку, но, глянув в глаза оппоненту, понял: этот – пырнет. И прямо сейчас. Потому достаточно быстро лег в траву, неприятно холодную и действительно мокрую. Почему этот реконструктор старается остаться незаметным, Леха понял – значит, устроил маньяк засаду на дороге и убивает всех, кто мимо идет… Хотя коров дохлых тут с десяток… Откуда тут бродячие коровы, они все на фермах…

– Ползи глубже в кусты, видно тебя с дороги, как шаль цыганскую, – приказал реконструктор.

И Леха послушно пополз, стараясь все же разглядеть, кто там по дороге проедет: может, полиция? Не байкер точно – мотоцикл хотя и грохотал, как тяжелый, но все-таки до рыка серьезных байков недотягивал, не было в звуке этого львиного рычания.

– Замри! – шепнул реконструктор, когда мотоцикл тарахтел уже рядом.

Леха послушно замер, потому что точно знал – маньякам нельзя перечить и, попав в руки террористу, надо выполнять все его требования, так во всяких рекомендациях советовали. Но все-таки искоса стал глядеть, чуть подняв голову и видя кусок дороги сквозь листву.

Байкер поразил его куда больше, чем сосед с ружьем. Впрочем, он явно был из компашки этого соседа, потому что, хотя густо покрыт дорожной пылью с ног до головы, словно его в пыли этой катали, но и характерные сапоги с короткими голенищами, и поблескивавшая сквозь слой пыли каска с очертаниями словно у американских морпехов, и тем более болтавшиеся на спине автомат и здоровенный гофрированный цилиндр – все четко соответствовало форме немецкого солдата Второй мировой – точь-в-точь как в разных компьютерных играх. Слет реконструкторов тут, что ли? Мотоциклист встал как раз в просвете между ветками, осмотрелся, потом поднял вверх, на край каски с глаз дурацкие старомодные очки, огляделся. На покрытой слоем пыли физиономии странно смотрелась полоска чистой кожи с глазами. Мотоцикл тихо порыкивал. Запыленный реконструктор слез с него, обошел по следам Лехи – от него в траве осталась видимая полоса, поглядел на труп богомолки, потом наклонился, повозился, поднявшись повертел перед глазами какую-то маленькую вещичку, блеснувшую на солнце желтым тугим солнечным зайчиком, внимательно осмотрел еще пару мест, где кто-то валялся в траве, огляделся по сторонам, сел на свой агрегат, нацепил очки и, явно довольный, покатил дальше, оставив пыльный хвост.

– Вставай, пора ноги уносить отсюда! – хмуро велел парень с винтовкой.

Совершенно очумевший Леха послушно встал и пошел туда, куда ему показал штыком реконструктор, полагая, что теперь уже ничему удивляться не будет. Дальше он все-таки удивился дважды – когда оказалось, что за ними в кустах стояла живая корова, пузатая, рогатая, с черно-белой шкурой, такая же, как и валявшиеся у дороги, только живая, и когда парень приказал ему поднять из травы и нести тяжелую зеленую каску, полную белой жидкости. Леха не сразу допер, что это молоко.

– Расплескаешь – набью морду! Давай двигай вон туда – и аккуратно! – приказал сумасшедший реконструктор. И неожиданно ласково добавил: – Умница, Зорька! Ну, пошли, красавица, пошли!

Леха обернулся и все-таки хмыкнул грустно – очень уж нелепая кавалькада получалась – впереди он с каской, полной теплого молока, следом корова, и замыкает реконструктор…

Боец Семенов

Жрать хотелось, как из пушки. После разгрома роты прошло уже двое суток, потому все, что имелось в заначке, кончилось. У других, тех, кто помогал тащить тяжелораненого взводного Уланова, тоже харчей не осталось, да что там – Петров вон сидор свой даже посеял. Хотя половине роты повезло еще меньше – остались вместе со своими вещмешками в полузасыпанных стрелковых ячейках. Так что Петрову еще, можно сказать, свезло. Зато у него шинель была совершенно целой, а вот сам Семенов недоглядел, и по его шинельке прилетело густо, осталась от скатки считай половина. Ехида Петров порекомендовал из огрызка «польта боевого» сделать коврик-половичок; что с него возьмешь – горожанин потомственный, ему бы все зубы скалить. Ну да, зубы-то он скалить умел, а вот с лесом не знаком, потому пришлось идти «на фуражирование», как называл по-старорежимному такое действо взводный, именно Семенову. Поиск не порадовал – по дорогам катила на восток немецкая армия, в деревушке, куда с задворков сунул нос Семенов, вовсю хозяйничала какая-то немецкая тыловая часть, стояли грузовики, сновали солдаты, и услышанный за короткое время несколько раз поросячий предсмертный визг ясно давал понять – пируют, сволочи. Да и вообще признаков веселья было куда как достаточно – и пиликанье губной гармошки, и гомон, в который вплетались и веселые женские голоса…

Но при том сидевший на изгороди у околицы часовой хоть и покуривал трубочку, но поглядывал внимательно, так что лезть в это все смысла не было, не настолько Семенов оголодал, чтобы голову потерять. Повезло, когда уже возвращался. На проселке попалось место, где немецкие летуны обстреляли эвакуировавшееся стадо. Несколько убитых коров, которых увидел и учуял по запаху Семенов, вполне дали бы достаточно мяса для всех товарищей – мяса хотя и вонючего, но съедобного. Другое дело, что придется потратить много времени, потому что маленьким ножиком резать шкуру и вырезать мясо – дело непростое. При этом еще и осматриваться по сторонам надо – черт его знает, кого по дороге принесет, вполне могут и велосипедисты тихо подъехать, и пешие фрицы. Увлечешься – и все, гайки. Потому Семенов сразу услышал, что по кустам кто-то к нему прет. Оказалось – уцелевшая и отбившаяся от стада корова, крупная, породистая, таких в деревне Семенова не бывало. И вымя было у нее громадное и твердое, понятное дело – доить ее некому, страдает животина от этого: вишь, вымя как расперло, больно ей, вот к человеку и вышла. Пожалуй, это было куда лучше, чем дохлятину резать. Несколько все же добытых из спины падали кусманов Семенов замотал в листья лопуха и уложил в торбу противогазной сумки (сам противогаз выкинут был еще неделю назад), помыл грязные руки, потратив всю воду из стеклянной фляжки (ну да в этих местах воду найти не просто, а очень просто) и сноровисто подоил ждавшую этого с нетерпением корову, которую сразу же окрестил Зорькой. Вот не зря каску не бросил – аккурат и пригодилась, только пришлось выдернуть оттуда дерматиновые лепестки, что для амортизации были вставлены. Получилось ведерко, хотя и не очень удобное. Теперь корова охотно пойдет за ним, остается только по возможности без приключений добраться до голодных товарищей. Вот только Уланову вряд ли это молоко поможет – ясно видно, что помирает взводный, нехорошо его задело, насмерть, только вот не сразу насмерть, а с оттяжкой в пару-тройку дней. Ну хоть перед смертью молока попьет, если сможет…

Тут-то Семенов и услышал, что кто-то шлепает по дороге. Успел корову в кустах укрыть, сам укрылся. Ну и увидел…

Как назвать того, кто выперся из-за поворота лесной дорожки, – Семенов сразу не решил. Скорее всего – клоуном, хотя в цирке он ни разу не был, клоунов не видел, но старшина в роте так называл разных чудиков. Этот чудик был одет… Или скорее – раздет? Черт поймет! В общем, одет он был диковинно и цветасто. Так даже цыганка бы побоялась одеваться, да еще без брюк, в труселях. И на ногах что-то совсем странное. А клоун этот тем временем совершенно очумел от вида дохлой коровы, шарахнулся в сторону, там, где валялись бравыми авиаторами убитые беженки, скорчил такую рожу, что хоть кино снимай, и засуетился.

Семенов озадаченно задумался. Для любого, кто шел и ехал по этим дорогам, зрелище убитых было привычным. Немецкая авиация безобразничала как хотела, трупы валялись и поврозь, и кучами, луфтваффе, как по-ученому называл немецкие самолеты Уланов, гонялись даже за одиночками. Семенов своими глазами видел с неделю тому назад, как пара истребителей пулеметными очередями гоняла в поле нескольких девок и баб – горожанок, которые в своих белых платьях были видны лучше некуда… Опять же – так испугаться дохлой коровы… А уж вырядился-то… Может, сумасшедший? Так нет таких красок, Семенов такого даже в Вятке не видал, а Вятка – крупный все же город, модников там много. Немецкие краски? Там, в Европах, чего только не учудят… Но тогда что так от беженок шарахнулся? Немцы мимо трупов ездят, даже нос не воротя, видел уже… Шпион? А что шпиону тут делать? В лесу-то? Шпионы – они всегда в Москве, это и в кино показывали. Одно ясно – надо этого идиота с дороги убрать, нечего ему тут внимание привлекать.

Семенов так и решил – если человек этот по-русски понимает, ну или вообще не совсем сумасшедший, то придется его отвести к Уланову, взводный пользовался заслуженно авторитетом умного и толкового человека, вот пусть и решает; если же начнет бузить-хамить… ну тогда по-тихому, штыком придется. Не впервой уже.

Семенов неслышно встал на ноги и окликнул клоуна:

– Стой!

И чуть не пальнул от внезапного мычания Зорьки за спиной, требовательного и нетерпеливого – не до конца додоил, нервничает животина, напоминает о себе.

Менеджер Леха

Если б еще не голова! Обычно голова у Лехи работала очень неплохо, не дурак он был, совсем не дурак, но вот сейчас… Чертов дринк-тест! Да еще и к угрозе, что ему набьют морду, приходилось относиться серьезно – шедший сзади гопник-реконструктор почему-то внушал уверенность, что да, набьет морду. Потому нелепую эту тяжеленную каску, полную почти до краев тяжело колыхавшимся молоком, приходилось нести с крайней осторожностью, а это тоже отвлекало от мыслей. Да и не мысли и были – ворох какой-то фигни, лихорадочной и рваной. Куча мусора, а не мысли. Единственным, что еще куда-то годилось как продукт деятельности человеческого мозга, была многократно повторявшаяся мысль: «Эпикфейл! Попал так попал!» Да и то, наверное, только потому, что была слишком куцей и встопорщенный мозг мог ее продумать всю целиком и сразу.

Кустарник кончился, сменившись вполне приличным лесом. Идти стало чуток полегче, но тут порвалась левая шлепка. Леха сбился с шага и беспомощно оглянулся. Шедший сзади реконструктор криво ухмыльнулся и показал штыком – иди дальше. И Леха послушно пошел, оставив покалеченный тапок сзади. Идти босым по лесу было еще больше непривычно, и теперь думать уже совсем не получалось. Хорошо еще, что лесок этот был чистеньким, словно тут тыщи гастарбайтеров поработали – ни банок, ни битых бутылок, ни полиэтилена, чистота невиданная, наступить можно только на шишку или там сучок… Вообще никакого мусора. Потом пошел толстый слой мха, ноги утопали в нем, словно в шикарном ковре, и Леха немного отвлекся.

«Наверное, все же в Белоруссии этот тренаж проводят, – подумал Леха, – больно чисто. Но при чем тут коровы? И нету вроде террористов в Белоруссии, тут КГБ… Нет, по телику было что-то – рванули бомбу в метро… Значит, террористы? Тогда при чем коровы? Этот норвежец, как в инете писали, тоже такое пати, как наше, накрыл, но без коров. И одевался он в полицейское шмотье. А тут – реконструктор какой-то дикий… Нет, двое реконструкторов, еще тот байкер пыльный на дороге. Или просто в этой глухомани сначала на коровах оттянулись? Тогда с чего один от другого прячется? И молоко это чертово…»

На миг в мозгу с какой-то стати просквозил вид отсека молочной продукции супермаркета «О’кей», где на полках стояли ряды таких же зеленых касок с молоком разной жирности, кефиром и «Растишкой». Догоняя, пронеслось совсем идиотское: где на каске искать срок годности продукта?

Лучше от этого не стало, только еще хуже, да и комары окончательно взбеленились, жаля на манер пчел. Таких комаров Леха давно не видал, единственное, что спасало – идти быстрее, но тогда бы молоко чертово разлилось. И он его чудом не разлил, когда за спиной требовательно взревела – именно взревела, а не замычала, как ей положено, корова. Он обернулся было, но чувак с винтовкой что-то убедительно, но ласково и тихо сказал здоровенной скотине почти в ухо, и та послушно пошла дальше. Черт, куда они идут-то? Почему-то вспомнился дурацкий старый анекдот про партизана, который не знал, что война уже давно закончилась, и все поезда подрывал… Определенно ничего не было понятно. Хотя с другой стороны – Леха тут же осадил себя – к террористам в лапы он еще ни разу не попадал, потому хрен их разберет… Вон у того чеченца вместо котелка с молоком вообще была титановая пластина в черепе… Или это у другого было? Но этот – с винтовкой – безбородый, только щетина на морде. Не чеченец. Нет, ничего не понятно. Вот трупы на дороге – настоящие. И мухи там были настоящие. И запах. И чертовы комары в этом чертовом лесу – самые настоящие. Только в этом Леха точно был уверен.

Боец Семенов

Клоун понимал по-русски и команды выполнял, хоть и с задержкой. Ну немного все же полегче, а то довелось с беженцами идти – так по-русски кое-кто вообще ни в зуб ногой. Им «Воздух!» кричат, а они стоят, таращатся в небо, откуда падает смерть, или раком ползают на самом видном месте, словно их спасет то, что они на четвереньки встали или бегут галопом прямо под бомбу… Сам-то Семенов на втором уже налете действовал как положено; действительно, хоть и страшно, а все-таки понятно, что да откуда. Вот когда их плотно накрыли минометами, было куда хуже. Хуже некуда. Хотя покойный ротный все время толковал о том, что газовая атака – еще страшнее. Ну ему виднее – он травленый был, покашливал все время, еще в Империалистическую хватанул немецкого газку. Но тут Семенов все-таки больше верил взводному Уланову, тот толковал, что нынешняя война – это война моторов. Уланов – толковый командир, знает, что говорит. Газу вот не было ни разу, а моторов насмотрелись уже. Себе на уме был взводный. И даже как бы не заметил, когда они, проходя по разгромленной желдорстанции, где стояло аж несколько составов, частью разбитых, частью горевших, набили в противогазные сумки консервных банок, высыпавшихся из разваленного штабеля ящиков. А потом еще заставил набрать из стоявшего особнячком вагона патронов и гранат под завязку. Тяжело было тащить, многие тогда противогазы потихоньку выкинули, а взводный вроде как не видел… Не могло такого быть, глазастый он, Уланов. Другое дело, что набрали всего – чуть руки не отрывались, все ж без противогазов полегче стало. А вот когда некоторые попытались и лопатки скинуть – тут же пресек. Очень им это пригодилось потом. Да и, собственно, спаслись в последний раз только из-за взводного, мелкую лощинку заметившего. Семенов уже стал опытным пехотинцем, сейчас уже понимал, что маленький холмик, бугорок, ямка – спасительней иного блиндажа бывают. Неопытный и не заметит, и погибнет зазря, а опытный – выживет. Из-за неприметных вроде мелочей. В том и разница…

Клоун пестрым пятном маячил впереди, пыхтел. Ясно, горожанин – по лесу прет, как танк, только треск стоит. Никакого соображения, что лес шума не любит. И пятки розовые, гладенькие – не ходил босичком-то. Обувка у него несуразная… да и одежка… Много чего диковинного видел, пока отступали, Семенов, но вот такого – ни разу. Странный клоун донельзя. А вроде и не немец – от связника немецкого на тарахтелке послушно укрылся. И таращился, полуоткрыв рот, как фриц обручальное колечко с покойницы-беженки тянул. Но без страха таращился. С удивлением. Тоже непонятно. Про таких чудиков мамка говорила: «С луны свалился!» Какой-то он невсамделишный. И тапок его порванный, который Семенов хозяйственно, по крестьянской своей привычке, подобрал, тоже странный – легкий, из какого-то материала непонятного. Нет, оно, конечно, цивилизация и всякая такая штука… Вон когда в деревне в первый раз аэроплан увидали, так перепугались все и кинулись кто куда, дядька Евсей вообще в колодец прыгнул, а сам Семенов по малолетству стоял посреди дороги и выл в голос, пока его ребята постарше под телегу не утянули… Так что всякое бывает… Тут Семенов покрутил в смущении головой, потому как вспомнил еще и срамное: когда в школе учились, Зинухе отец из города какие-то «трусы» привез, и он с приятелем лазил под парту, чтоб посмотреть, что это такое. И не он один – остальные, и мальцы и девчонки, тоже Зинухе под юбку лазили смотреть, на диковину такую. А сейчас его трусами не удивишь. Учитель тогда шибко рассердился, урок ему Зинухины трусы сорвали. Он-то понять не мог, что такого диковинного в не виданных раньше в деревне трусах: думал, что-то неприличное происходит. Можно подумать, что деревенские не знают, что у девчонок под юбками. Еще как знают. А трусы – те да, невидаль была невиданная.

Зорька напомнила, что она тут и не грех бы ее выдоить как следует. Надо, кто ж спорит, только некуда. Потерпи, родимая. Скоро явимся – а там четыре голодных рта, вот тогда все и сделаю… На всех молока хватит. И с коровой-то в виде обоза жить легче будет – на молоке можно долго продержаться, а бензина корове не надо, травы хватит. С этим теперь проще. А вот что с клоуном делать? Ввязываться в разговор с этим городским Семенов не рвался, ему и Петрова хватало с избытком. На язык-то горожане востры, куда там. И словечки всякие отпускают непонятные. Ломай потом себе голову. Вот сейчас – пока в руках у Семенова винтовка, все хорошо. А начнется разговор – глядишь, и стушеваться придется.

И точно: как наконец добрались всей честной компанией до неприметно разбитого в лесу пристанища, так карауливший Петров сразу и выдал, заблажив скороговоркой на манер ярмарочного зазывалы:

– Разыгрывается лотерея: пистоль Бармалея, что с Апраксиной галереи, воловий хвост и два филея! Пять коз да мусору воз! Тулуп на рыбьем меху, воротник моржовый, а обклад ежовый, да вокруг всех прорех понашит кошачий мех! Разные макароны, из которых вьют гнезда вороны! Часы из чугуна, одна стрелка видна, два вершка до трех часов! Серьги золотые, на заводе из меди литые, без всякого подмесу десяти пудов весу!

И тут же добавил почти нормальным голосом:

– Дамы и мадемуазели! На ар-р-рене нашего цирка несравненный мсье Семенноу с его дрессированными гиппопотамами, только у нас и только один раз, проездом из Буэнос-Айреса в Урюпинск. Прошу любить и жаловать!

И совсем нормальным голосом спросил:

– Это что за балаган такой?

Семенов, как всегда, чуточку растерялся от такого напора и только и сумел, что укоризненно посмотрел на балабола. Тот ответил неулыбчивым взглядом и чуток кивнул в сторону, где под навесиком из еловых лап лежал пластом раненый взводный. Раненый даже не пошевелился: то ли опять сознания лишился, то ли наконец задремал после тяжко прошедшей холодной и сырой ночи. Дескать, не для тебя, Семенов, венчальный звон, это я взводному показываю, что у нас дух бодр, разум светел и перспективы ясны. А по выражению физиономии сослуживца Семенов с огорчением понял, что взводный совсем плох. И это сильно огорчило, потому как без командира будет трудно, командир-то всегда знал, что и как делать. Как батя в семье. И без бати им будет паршиво.

– Такой вот балаган, – сухо ответил Семенов и спросил у балабола: – Молоко пить будешь?

– А то ж! – без обычных своих подковырок сразу согласился Петров. Потом вопросительно глянул, намекнув – не лучше ли командиру первую чарку, то есть каску?

Семенов помотал головой. Раненому лучше тепленького; как ребята каску опорожнят, так он свеженького надоит, полезнее оно. Не чинясь, Петров приложился к краю каски и зачмокал. Хорошо приложился, от души. Потом передал ополовиненную посудину сидящему под елкой третьему бойцу. Тот кивнул, в несколько длинных глотков добил остаток. Семенов, хмуро посмотрев на переминавшегося с ноги на ногу Леху, молча подставил пустую каску аккурат под разбухшее вымя и ловко стал выдаивать из крупных розовых сосков цвиркавшее струйками молоко. Сноровисто это у него получалось, привычно. Потому и подумать удалось – сначала он командира молочком попоит, потом совета спросит – что дальше-то делать. Заодно и с клоуном можно будет решить, что да как. От принятого решения стало легче на сердце. Семенов не любил неопределенности.

Взводный не спал, лежал тихо, с открытыми глазами. С тоской убедился Семенов, что совсем Уланов сдал, совсем все плохо.

– Вот, товарищ лейтенант, молочка раздобыл, попейте! – совсем не по-уставному и немного от этого робея, сказал Семенов, аккуратно становясь на коленки рядом с раненым. Петров пристроился с другой стороны – лейтенант уже сам голову поднять не мог; уже вчера не мог.

– Что там? – очень тихо спросил умирающий.

– Все то же, товарищ лейтенант: немцы по дороге шпарят, в деревне кур и поросят жарят, а я вот коровой разжился, теперь с голоду не помрем. И вот еще клоуна подобрал, – вспомнил о чудике рядовой.

Менеджер Леха

Поганая чертовщина продолжилась и дальше, не становясь от этого менее поганой. Чувствуя себя почти коровой, Леха, так же как и шедшая за ним пятнистая животина, покорно шел по лесу, пока не уперлась вся компания в злобноглазого чувака – одетого точно так же, как и дикий реконструктор за спиной и с такой же пушкой в руках. Только у этого морда была еще противнее, потому что видно было, что чувак откровенно недобрый – Леха отлично умел угадывать характер людей по выражению физиономии.

«Скорпион по знаку, скорее всего», – мелькнуло в голове.

Чувак вдруг понес какую-то невиданную пургу, причем Леха сначала даже не врубился, что за фигню плетет этот оглоед. Но этот словесный понос явно предназначался не для Лехи, его этот чувак как бы игнорировал, а вот шедший сзади реконструктор как-то застеснялся. Оробел, что ли? Леха совсем запутался, особенно когда увидел, что на небольшой полянке сделан навес из веток и еловых лап, под ним на такой же подстилке пластом лежит тщедушный человечек со странным цветом лица и рука у него, торчавшая из рукава – тоже какая-то восковая, неживая. Вместо спального мешка лежащий был укрыт серым пальто. Леха было подумал, что это манекен или там реквизит, но рука вдруг слабо пошевелилась. Оба реконструктора между тем направились к навесу, забрав у оторопелого Лехи уже отмотавшую ему руки своей тяжестью каску. Злобный присосался к краю этой громоздкой и нелепой чаши и пил от души – так сотрудники офиса глыкают воду из кулера в понедельник. Потом протянул каску в сторону, и Леха вздрогнул – оказывается, под елкой сидел неподвижно еще такой же реконструктор, только морда у него была как у гастарбайтера. Таджик, наверное. Но тоже с пушкой, только какой-то коротенькой.

– Жанаев, держи, – сказал злобный.

Азиат с явным удовольствием дохлебал до донца, и приведший Леху мутный тип взялся тут же доить корову с таким уверенным видом, словно всю жизнь этим занимался. Леха, видя, что на него внимания не обращают, осторожно сел на траву. Ему ничего не сказали, но вся троица глянула, что это он там шевелится. Леха почувствовал себя еще неуютнее.

Дояр со злобным тем временем отправились под навес. И через пару минут замахали оттуда руками, явно приглашая… Хотя, судя по их загорелым физиономиям, – не приглашая, а требуя. Леха на ватных ногах побрел под навес. Если б еще не похмелье и башка бы не трещала так… Мысли и так путались ворохом. Леха чувствовал себя совершенно по-идиотски, слишком все было нелепым и странным, не подлежавшим никакому реальному и четкому объяснению. Маньяки, террористы, трупы на дороге… Реконструкторы… Дурь свинячья и чушь собачья…

Человек под навесом манекеном не был. Живым его тоже можно было назвать с натяжкой – маленький, тощий, с ввалившимися глазами на обтянутом зеленоватой кожей лице, он скорее напомнил подошедшему менеджеру лича из старой компьютерной игрушки, в которую Леха рубился года три назад. Только глаза были обычные, человеческие, а не горели мертвенным зеленым огоньком. Но, пожалуй, только глаза и были живыми – даже волосики казались плохо приклеенными к голове. Да и не было у лича потеков молока из уголков рта, как у этого лежавшего. Леха отстраненно заметил, что стоявший рядом на коленках злобный нерешительно мнет в руке относительно белую тряпочку, видимо не решаясь обтереть с лица лежавшего это нелепое молоко.

– Кто вы? – тихо прошелестел лежащий.

И было видно, что ему трудно было даже это выговорить. Леха вспомнил, что называть себя и свое место работы по требованиям террористов рекомендовано, и теперь уже нормально отрапортовался – фамилией, именем, отчеством, и даже назвал свое место работы. И сильно удивился странному удивлению всех троих.

– Вы англичанин? – спросил лежащий.

– Нет, русский, – в свою очередь удивился Леха. Ему казалось, что он понимает что-то, но это понимание было настолько невероятным, что не понималось почему-то полностью, и потому не понимал Леха ни черта.

– Тогда что вы здесь делаете, раз работаете в английском учреждении?

– У нас тут был тренаж, ну то есть – тим-билдинг типовой, а фирма – московская. Я потерялся, а вот он меня захватил, – кивнул растерянно Леха на дояра.

– Тренаж? То есть тренировка? И как вы сюда попали? – чуточку громче спросил не вполне лич.

– На автобусе арендованном привезли. Тут не только у нас тим-билдинг был, тут много фирм, лагерь известный, с хорошим имиджем…

Тут Леха подумал, что не ровен час – попрутся эти странные типы в лагерь и устроят там погром, как на дороге, и потому торопливо добавил:

– Официальный лагерь, полиция охраняет.

– И давно у вас тут лагерь? – уточнил лежащий.

– Давно уже, года три точно. До этого вроде в Египте проходили, но там беспорядки.

– Ваше воинское звание?

– Я невоеннообязанный. По состоянию здоровья, – пояснил Леха.

Злобный и дояр помалкивали, напоминая при этом сторожевых собак, смотрели с каждой фразой все более недобро, и Леха аж вспотел, понимая, что от этого странного полумертвеца сейчас зависит его судьба. Так он потел только на собеседованиях с менеджерами по рекрутингу. С чего это вдруг эта публика так ощетинилась? Ну лагерь, ну тим-билдинг. Не запрещено по законам ни Украины, ни Белоруссии, между прочим. Точно, партизаны из анекдота. И с чего им спрашивать про воинское звание? Хрен им, а не воинское звание, военный билет у Лехи есть, а звания нет. И это его вполне устраивает. Цепляются, бывает, полиционеры в метро, призывников когда ловят – весной и осенью, но не зря Леха билет добывал: дороговато встало, но стоило того.

Боец Семенов

Если взводный и выпил пару глотков, то хорошо. Не получалось у него уже глотать толком. Петров вытянул свой носовой платок, но так и не осмелился вытереть Уланову лицо. А вот при упоминании клоуна раненый как-то встрепенулся и, когда тот нерешительно подошел поближе, словно бы даже стал бодрее. Дальше пошло непонятное – клоун оказался русским, но признался, что работает на англичан. Семенов политзанятия посещал, был отличником боевой и политической, так что точно знал, что Египет – английская колония. Ну а с англичанами Семенову все было ясно – не зря в руководствах по рукопашке и стрельбе и на мишенях были изображены именно английские солдаперы. И потому Семенов незаметно подобрался, устроился поудобнее, чтоб если что – вдеть этому шпиону прикладом. До чего обнаглели – даже прямо признается, что у них тут лагерь для тренировок. Правда, война сейчас с немцами, но англичане те еще гады. Ничего хорошего от англичан Семенов не ждал, да и сосед в деревне, дядя Миша, не раз рассказывал, как во время интервенции попал под химический обстрел именно англичан, накрыло тогда ядовитым облаком товарищей, а ему повезло – не наглотался, выжил.

Вот Петров – тот удивился чему-то. Но с Петровым всегда все наперекосяк. Умничает много, когда не надо, горожанин. За это его старшина роты Карнач и жучил все время. Поделом. И все-таки Семенов и сам не понимал – почему английский шпион сам признается во всем, почему так одет, почему так обут. Может, в Египте такая одежка и принята, но вроде как нет – там пустыня, бедуины, солнце жарит, сгорел бы в такой одежонке этот шпион. Ничего, Уланов мужик башковитый, сейчас этого клоуна расколет. За то коротенькое время, пока Семенов находился под командой взводного, толковость командира самое малое трижды спасала бойцу жизнь, и Семенов это отлично помнил. И при первом авианалете, и с мотоциклистами, и тогда, когда по лощинке ноги уносили… Впрочем, вспоминать особо не стоило: отвлечешься, начнешь ртом ворон ловить – а мало ли что клоун учудит… В кино Семенов видел: шпионы – они коварные. Этот, наверное, тоже специально таким дураком вырядился, обыскать его надо было… отвлекся на корову и молоко, забыл обязанности. А ведь знал отлично – даже у советского красноармейца, всего-навсего попавшего на гауптвахту, забирают все, чем он может себе или другим вред нанести сгоряча. А этот-то клоун совсем не боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Сейчас выхватит нож или пистолет – пока тут с винтовкой развернешься, он всех и положит. Семенов сильно огорчился своей оплошности и решил ее исправить по возможности быстро. Он поднялся, зашел за спину клоуну и встал поудобнее, чтобы любое движение этого шпиона предугадать, половчее перехватил винтовку и уже после этого сказал:

– Товарищ лейтенант, я его пока конвоировал – не было возможности обыскать. А сейчас самое время – разрешите? Петров его мигом проверит!

Уланов только моргнул – и Петров, нимало не чинясь, тут же сунул свой носовой платок обратно в карман и обхлопал одежонку клоуна, благо одежонки той было – всего ничего. И не зря охлопал – из единственного кармана в труселях клоуна Петров ловко вывернул черную коробочку, отчего шпион было дернулся. Но тут же затих, почувствовав спиной кончик штыка.

Петров недоуменно покрутил коробочку в руках, потом показал ее раненому.

Семенов сначала подумал, что это портсигар, но размеры не те. Но хорошо, что не пистолет.

– Что это? – спросил Уланов. Он своих эмоций никак не выдал. Возможно, просто сил на них не было.

– Айфон, – ответил клоун так, словно все тут находившиеся должны были отлично понимать, что это такое.

– И для чего это? – еще больше удивил клоуна своим вопросом Уланов.

– Смартфон. Ну то есть то же, что и коммуникатор, – растерянно ответил явно растерявшийся клоун. И пояснил еще непонятнее: – Мобила такая с функциями компьютера.

– Для чего это? – совсем удивил клоуна простым вопросом, который вертелся и у Семенова на языке, взводный.

Петров, судя по всему, тоже готов был спросить про это же. Клоун, явно растерянный, обвел всех глазами и жалобно спросил:

– Прикалываетесь, да?

– Отвечай! Не дури! – И Семенов чуток сильнее нажал кончиком штыка в пухлую спинку.

– Да для связи же. Позвонить кому, эсэмэснуть, еще чего. Да вы что – никогда мобил не видали? – разволновался допрашиваемый шпион.

– Это что – телефон, что ли, такой? – переспросил Петров, забыв даже уставные нормы.

– Ну да! – ответил клоун и шпион по имени Леха, поражаясь все сильнее и сильнее.

– И работает? А провода где? – насел на него Петров.

– С кем вы можете связаться? – тихо спросил взводный, и Петров заткнулся.

– Ни с кем. Тут «Вне зоны действия сети», – почему-то поник клоун.

Менеджер Леха

– Откуда у вас такая техника? – прошелестел раненый. Говорил он так тихо, что приходилось напрягать слух.

– Купил, – удивился Леха.

Почему-то ему совсем не к месту вспомнилось, как у старшего менеджера Гоши украли свежекупленную в кредит «мазду» прямо от подъезда, и Гоша сгоряча рассказал на работе, что когда вышел из дома и не увидел «мазды», то сначала передумал в считаные секунды кучу версий – от «на ручник забыл поставить» до «не у этого подъезда оставил» – и только когда обошел на всякий случай по периметру весь дом, понял, что куда все проще – угнали. Хотя вообще-то эта простая мысль должна была прийти в голову самой первой, но так как она была самой неприятной, то мозг услужливо загнал ее в дальний угол, выдавая более благостные.

Леха чуял, что и у него тоже что-то «украли», но вот сообразить, что именно, – пока никак не выходило. К слову, в этом сильно мешало давление в спину острого жала штыка и злобная морда второго реконструктора совсем рядом.

– Покажите, как работает, – велел так же тихо раненый.

Смотреть на него Леха попугивался, вблизи он таких страшных лиц – без кровинки, восковых – не видал. Неприятно на это было смотреть, очень уж напоминало лица с обсохшими ртами у тех трупов на дороге.

– Вот там нажать, – засуетился Леха.

Злобноглазый нажал корявым пальцем, причем так, что ясно стало – он грубиян и неотесанный гопник, а с деликатной техникой не встречался. Такие, как он, таскают допотопные дубовые «Нокия 33».

Банальное включение айфона неожиданно поразило всех троих реконструкторов. Еще больше – когда Леха, чуточку все же отстранившись от штыка, показал, как управлять появившимися на экране иконками. Пару минут все смотрели за мельтешением цветных картинок – и тут смартфон взял и сообщил, что зарядка у него кончилась.

Умирающий неожиданно как-то приободрился и спросил так, словно увидел что-то очень важное для себя:

– Год вашего рождения?

Леха, не чинясь, назвал свои анкетные данные.

У раненого как-то засветились глаза, он словно ожил, пошевелил рукой и с запинкой спросил:

– Вы… вы – из нашего будущего?

Вопрос был дурацкий, нелепый, но Леха чуть не застонал от досады. Весь сюрреализм сегодняшнего невероятного дня перевернулся, и все стало на место, тем более ведь и в кино видел, как четверо идиотов попали в прошлое. И ведь все было на виду, но с похмелухи – да и оттого еще, что этого банально не могло быть – сам себе напридумывал реконструкторов каких-то. Какие на фиг реконструкторы – одежка на этих сидит привычно, обмята, оружие держат хватко… И оружие… Какие там террористы с винтовками – у террористов «калаши»… Нет, все-таки сразу вот так поверить в происшедшее Леха не мог. И ответно задал не менее идиотский вопрос:

– Так это что – война сейчас с немцами, да?

Прозвучало жалобно, как щенячье поскуливание. Матернулся негромко злобноглазый, помотал башкой. Взводный, видимо, пропустил это мимо ушей, он о чем-то думал, полуприкрыв глаза, и только стоящий сзади дояр, хмыкнув, ответил:

– А то ты сам не видел!

– Вы умеете лечить? – вдруг спросил раненый.

– В смысле? – не понял Леха.

«Лечить» у него получалось очень неплохо, он умел собеседнику так заморочить голову – любо-дорого, только ведь эта способность вряд ли сейчас могла заинтересовать лежавшего пластом перед ним человека. Впарить покупателю ненужную ему вещь или заморочить начальству голову, чтобы удрать в пятницу с работы пораньше, вряд ли было сейчас нужно… Тут до Лехи дошло, что, видимо, раненый имеет в виду другое значение этого слова.

– Нет, я не медик…

– А на вашей машине времени нет аптечки?

– Какой машине? – оторопел Леха. Потом вспомнил американский фильм, где у главного героя была такая штука странного вида, которая его и перемещала по времени, потом еще пару американских же фильмов и с сожалением сказал: – Нет у меня машины, я не знаю сам, как сюда попал…

Раненый промолчал, только как-то сразу угас. Потом прошелестел:

– Немцев мы… разгромим?

– Разгромим… Девятого мая – праздник Победы, – припомнил недавнюю корпоративную пьянку Леха.

– Ясно… Петров, отведи его в сторонку, покарауль, – велел раненый.

– Пошли! – приказал злобный и поднялся на ноги, но винтовку взял на ремень, повесив на плечо. А не так, как раньше, на изготовку.

Леха не стал спорить, тоже встал и отошел к елке, где статуэткой Будды сидел азиат.

Боец Семенов

– То-то я и смотрю, что он чудик какой-то. Получается, наши внуки такими клоунами бегать будут? – спросил Семенов просто ради того, чтобы что-то сказать, больно уж тишина тягостная была.

Уланов на глазах умирал, последняя вспышка жизни, когда у взводного появилась, видно, надежда, что этот никудышник чем-то сможет помочь, погасла. И поэтому на душе у бойца было паршиво.

– Значит, так, Семенов, – начал взводный, собравшись с силами, – этого балбеса надо доставить к нашим. Чтобы все, что можно, узнали. Мне сейчас – никак. А он, может, что полезное сообщит. Считаю, что он и впрямь оттуда. Из будущего. Потому хоть что-то нужное, может, и скажет. Только спрашивать надо долго и умно, мне не… Не смогу… Это на тебе. Ты отвечаешь.

Уланов перевел дух и продолжил:

– Сапоги и часы у меня возьмете… не возражай, спорить не о чем… Приказ. Если что – на хлеб поменять… И этого переоденьте… Все, прощайте…

И совершенно выдохшийся взводный закрыл глаза.

Семенов продолжал сидеть. Не то чтобы надеялся на что, надеяться было не на что. Просто сидел. Видно было, что недолго уже ждать. Раненый стал каким-то плоским, совсем маленьким, дыхание из частого и неглубокого стало каким-то странным: редкие вдохи, вроде как глубокие, но какие-то неправильные, судорожные.

– Может, еще полегчает? – безнадежно понадеялся Семенов, внутренне понимая, что нет, это все. Конец взводному. И продолжал сидеть.

Момент, когда взводный отошел, Семенов не засек. Просто отвлекся – у раненого слезинка поползла из закрытого глаза, и пока боец за ней наблюдал – взводный перестал дышать: тихо, незаметно. Не вздохнул в очередной раз. Только нос еще больше заострился. Семенов посидел еще немного, собрался с мыслями, тяжело встал, подтянул шинель, которой был накрыт взводный, на мертвое лицо. Подошел к сидевшим неподалеку.

– Умер? – как-то утвердительно спросил Петров. На этот раз серьезно спросил, без шуточек своих дурацких, и слово сказал человеческое – не «коньки отбросил», или там «дуба нарезал», или «окочурился», как он говаривал раньше про других покойных.

– Умер, – просто ответил Семенов.

– А тебе чего сказал? – уточнил Петров.

– Часы велел взять и сапоги. На хлеб поменять, если что.

– Понятно… А с этим как? – кивнул Петров на очумевшего Леху.

– К нашим велено доставить, в целости и сохранности. И переодеть, чтоб внимания не привлекал.

– Легко сказать. И наши тут рядом и промтовары на каждом шагу… – проворчал Петров.

– Ладно тебе. Что-нибудь придумаем. Сначала Уланова похоронить надо.

Петров кивнул. Его саперная лопатка осталась рядом с вещмешком у стрелковой ячейки, но Семенов свою уволок, да и у Жанаева сохранился миномет-лопата, так что выкопать могилу для командира было просто. Сменяясь, вырыли в рыхлой лесной почве соразмерную с маленьким лейтенантом могилу, аккуратную, уважительную. Постояли, помолчали. Потом Семенов деловито снял с уже холодной руки тикающие часы – тяжелые, увесистые, с откидной решеткой вместо стекла, чтоб в темноте можно было на ощупь, потрогав стрелки, понять, сколько времени. Стянул хромовые сапоги, такие маленькие, что впору было женщине носить. Еще остались от командира в наследство фуражка, ранец с личными вещами и кожаная планшетка. Да еще устный приказ этого чудика пасти и охранять. Пока не подвернется грамотный человек, который, может, что полезное и узнает. Сам Семенов сильно сомневался в этом, больно уж видок у клоуна был нелепый. Артист, наверное.

Петров стал было класть на дно могилы свою шинель, но Семенов его остановил: наломали и нарезали ножиком еловых лап и березовых веток, хорошую подстилку сделали, как для живого постарались. Аккуратно уложили на ветки легкое тело, накрыли лицо фуражкой. Все-таки получалось как-то нехорошо, не такой человек был Уланов, чтоб его хоронить, как по старому проклятию, где ни дна ни покрышки желают, но гроб в лесу взять было негде, а шинель нужна была живым – ночи уже холодные. На покрышку пустил Семенов свою шинельку, рваную до безобразия. Да и то под укоризненным взглядом Петрова рукава от нее оторвал. Ну городскому не понять, а из рукавов решил Семенов сделать чуни для клоуна. Лапти лучше было бы сплести, дело в общем недолгое, только вот лип рядом Семенов не видал, лыко драть не с чего, а из бересты плести сложнее, да и тот же кочедык сначала вырезать надо, колодку какую-никакую сделать. Не до того.

Бросили по горстке земли в могилу и засыпали ее, сделав аккуратную насыпь. Обхлопали лопатками, подумали, как отметить. Обстругали две палочки, связали нитками, и самодельный крест воткнули, как положено. По военному времени, да еще и в окружении, не так уж и плохо получилось.

Вещичек у командира оказалось совсем мизер – белье ушло раньше на перевязки, жратвы, разумеется, не было, нашлись старенький свитер, наставление по стрелковому делу, полурастрепанный устав, несколько карандашей, тетрадка с разными хоззаписями без половины страниц и полупустой кисет. Самое ценное кроме кисета – еще ножик складной, острый, старенький, но ухоженный и наточенный. На самом дне ранца нашлись еще плащ-палатка и противоипритная накидка из промасленной бумаги. Жаль, раньше не отыскались – шалашик для раненого был бы уютнее. Еще в кармашке ранца были початый «мерзавчик» с водкой и завернутая в вафельное полотенце бритва «Золинген».

Теперь надо было решать – куда и как двигаться дальше. Поделили вещи: ранец забрал себе Петров, плащ-палатку навернули на Леху, чтобы не так мерз и не отсвечивал в лесу дикими расцветками своей одежонки, карандаши и тетрадку вместе с сапогами и часами прибрал хозяйственный Семенов – он в этой маленькой группке был вроде как старшиной, а планшетку взял себе Жанаев, ранее забравший и карабин умирающего. До того был он вооружен тридцатисемимиллиметровым минометом-лопатой, чудом какого-то умника-конструктора, и в бою весь носимый на себе запас мин выпулил, оставшись практически безоружным. Потому, когда стало ясно, что взводный уже свой карабин в руки не возьмет, Жанаев коротышку легонькую забрал себе. На кой черт ему еще и планшетка – никто спрашивать не стал, потому что внимание отвлек этот самый клоун из будущего – неожиданно его начала колотить крупная дрожь и он сел, где стоял.

Петров в очередной раз удивил Семенова, неожиданно дружелюбно накинув на плечи трясущегося в колотуне Лехи свою шинелку и начав успокаивать клоуна, говоря вразумительным голосом и довольно убедительно всякие подходящие утешения. Выглядело это так, будто Петров – дока в этих делах. И, пожалуй, Семенов не стал бы вмешиваться, если б не видал своими глазами совсем недавно, как покойный ныне Уланов действовал в такой же ситуации. Авторитет умершего взводного для бойца был незыблем, потому он решительно отстранил своего товарища, удивленно посмотревшего на него снизу, рывком вздернул Леху за плечи так, что тот поневоле встал стоймя, и затряс страдальца как грушу, одновременно свирепо и громко спрашивая:

– Можешь трястись сильнее? Ты меня слышишь? Ты меня понимаешь?

И Петров и Жанаев оторопело таращились на Семенова. У Жанаева даже самосад посыпался из недозаклеенной самокрутки. Леха попытался было отвечать, но от тряски у него аж зубы лязгали. Наконец он злобно отпихнул вцепившегося в него Семенова и толкнул его в грудь.

Боец не обратил на это внимания, а приказал горемыке приседать. Теперь уже трое таращились с удивлением, но тем не менее Леха приседать начал. «Плохо приседает, – отметил про себя Семенов, – старшина Карнач такие приседы в зачет бы не посчитал», – но все-таки приседал.

Первое обалдение прошло, Жанаев суетливо и бережно стал подбирать рассыпавшиеся табачные крошки, Петров закрыл полуоткрытый от удивления рот, а Семенов, тоном учителя растолковывал приседающему и одновременно дрожащему Лехе, а заодно и своим приятелям свои действия:

– Когда человек волнуется, у него в кровь такое вещество попадает – орденалин! И если человек вот так задрожал, то надо, чтобы он дрожал сильнее и вообще работал мышцой…

– Какой мышцой? – удивился Петров.

– Ну всей, какая есть, – гордо ответил знаток человеческой физиологии Семенов.

– Ишь ты… Вумный як вутка. Только не летаешь, – буркнул Петров.

– Это мне Уланов рассказал, – заткнул сослуживцу фонтан Семенов.

Против авторитета покойного взводного Петров возникать не стал: сидел, помалкивал.

– Так вот ты, Леха, должен приседать, пока дрожь не кончится. Тогда, значит, орденалин в тебе кончится, и мы тебя спать уложим, а я тебе еще и водки дам пару граммулек. Только ты уж соберись – идти далеко надо будет, пока к своим выйдем.

– Адреналин, – пропыхтел наконец первое слово приседающий.

– Вот, Петров, а ты мне не верил! – укорил сидящего бойца Семенов.

– А если б спать сразу уложили? – все-таки огрызнулся Петров.

– А тогда у него могло бы сердце остановиться, и он бы помер. Уланов говорил, что у них так еще в Империалистическую солдатик один помре. Тоже после боя его заколотило, его уложили, шинелками накрыли – а он потом и не проснулся. Вот фершал им и растолковал, что да как. А я видел, как сам Уланов тетку на станции успокаивал – ее тоже колотун тряс. Он мне тогда все и растолковал как есть, – гордо закончил Семенов.

Крыть Петрову было нечем, да и Леха трясся уже куда тише. Наконец эта пляска святого Витта с приседаниями кончилась, и обессиленный гость из будущего сел на траву.

– Водки выпьешь? – спросил Семенов, с неохотой доставая «мерзавчик».

– Молока лучше… – пролепетал голодный и обессиленный Леха.

– Молока – это мы мигом, – отозвался Семенов и кивнул Петрову.

Тот передал каску с надоем и поддержал ее, пока Леха пил. Сам бы клоун ее точно сейчас уронил – ручонки-то и так не сильно шибкие у него, да еще и ослабел. Потом Леху совсем развезло, ему помогли добраться до лежбища Семенова, где потомок свернулся клубочком и вырубился.

– И что теперь делать будем? – задал в воздух вопрос Петров.

– Я буду чуни для этого дурня шить. Потом двинем на восток к своим. Лучше по лесу, на дорогах германцы сигают. Найдем кого старше званием – сдадим ему этого корешка, пусть разбираются.

– Может, сами поспрашиваем? Вдруг чего полезного расскажет? – не утерпел любопытный Петров.

– Вот сомневаюсь я сильно, – проворчал Семенов, поглядывая на похрапывающего уже Леху. Блестящий исход лечения как-то сразу задвинул Петрова на задний план, и Семенов уже и держался по-другому, уверенно. Не так уж Петров и страшен, в конце-то концов, разве что язык хорошо подвешен.

– Думаешь, что без толку? Не знает ничего полезного?

– И это тоже. Опять же – а вдруг он что расскажет, что нам знать не положено? И будем мы потом все в этом самом. По уши, – рассудительно заметил Семенов.

– Тогда надо, чтобы он к немцам не попал. Что скажешь, Жанаев? – спросил горожанин неподвижно сидящего сослуживца.

Азиат кивнул.

– Ну нам тоже к немцам попадать не стоит. Лучше все-таки к своим.

– Что, так с коровой и пойдем? – перевел разговор на другую тему Петров.

– Чем плохо? Бензина корове не надо, спать теплее, жить сытнее, – вполне серьезно ответил Семенов. Он точно знал, что без коровы в хозяйстве – совсем никак. Ни молока для еды, ни навоза для поля. А тут – хорошая такая корова, справная. Не бросать же! Хотя конечно, к своим ее вряд ли вывести удастся – грохот боя уже не был слышен, да и немцы, которых он видел недавно, вели себя совершенно беспечно, по-тыловому.

– Только идет медленно, как черепаха, – уел крестьянина горожанин.

– Да знаю я. Но вот пока харчом каким не разживемся – только на Зорьку и надежда. От тебя-то, Петров, толку – как от козла молока. Даже мышей ловить не умеешь. Я тебя даже домашним котом бы не признал, только языком ехидничать ты горазд! – совершенно неожиданно даже для себя выдал тираду Семенов.

– Я токарь, мне мышей без надобности ловить. А надо будет – я мышеловку сделаю, на что у тебя ни соображения, ни смекалки не хватит, – мрачно возразил Петров.

– Ладно, буду шить чуни, – миролюбиво отказался от перепалки Семенов, забрал рукава от шинели, тапки Лехи и вытребовал у сослуживцев их запас ниток.

У каждого было с собой по три иголки с нитками – одна с белой для подшивки воротничка, одна с черной – для всякого и одна с зеленой – обмундирование зашить. Если порвешь что. Только вот у Семенова с Жанаевым иголки были воткнуты за клапан пилотки, а легкомысленный Петров, кряхтя, выудил из пистон-кармана смертный свой медальончик, как назывался эбонитовый пенальчик с откручивающейся крышечкой – у горожанина в нем вместо свернутой в трубочку записки с его данными лежали как раз иголки. Семенов не замедлил укоризненно на Петрова посмотреть, на что тот хитро подмигнул. Ну да, было такое поверье, что если заполнишь эту записку – так и убьют сразу. Потому Семенов записку не заполнил, так бумажка пустой и лежала, а Жанаев, заядлый курильщик, таскал вообще пустой медальон, бумажку на самокрутки пустив.

Ниток было мало, приходилось проявлять солдатскую смекалку. В итоге получилось такое, что наблюдавший за процессом Петров выразил уверенность, что дрыхнувший без задних ног гость точно свихнется, как только увидит свою «обувку». Семенов спорить не стал, чуни и впрямь получились страховидные. Но зато в них можно было уже идти более-менее, не глядя под ноги. А что касаемо с ума сойти, так в армии на этот счет куда как просто. Да еще и во время войны.

Тут Семенов тихо про себя улыбнулся, вспомнив, когда взводный говорил, что боец и младший командир на войне ничему удивляться не должны и все воспринимать обязаны по-воински, мужественно. И подкрепил это свое высказывание старой историей – как во время войны в их полку тыловик-фельдфебель натурально свихнулся, когда вылез после пьянки из своей каптерки и увидел идущих мимо зеленых лошадей. Ну то есть он не свихнулся сразу, а решил, что допился до чертиков и терять ему нечего, потому продолжил пьянку и вот после этого окончательно вышел из строя. А лошади те и впрямь были зелеными – их покрасили маскировки ради: тогда, в начале той войны, на маскировке все свихнулись и маскировали все что можно. Получалось зачастую глупо – вот, к слову, и лошади подохли. Не перенесли покраски. Оно и понятно – лошадки-то живые, не забор какой. Семенову жаль было этих животин, погибших по чьему-то недомыслию, в этом он вполне кавалериста Уланова понимал. Вот другой пример – когда французы сделали на заводе крашеную стальную копию мертвеца немецкого, здоровенного, взбухшего от гниения прусского гренадера, валявшегося на нейтральной полосе в важном месте, – этот да, впечатлил. Стальной футляр, выдерживавший попадание винтовочной пули, французы доставили на передовую, ночью выволокли гнилой труп, а на его место установили подменку, в которой прятался тшедушный французский арткорректировщик с телефоном. И такая штука сослужила добрую службу, позволив французской артиллерии разносить все, что надо, быстро и точно – глаза-то у нее были совсем близко от целей.

Менеджер Леха

Когда Леха проснулся – все тело болело и ныло. Сон приснился дурацкий: словно он попал в прошлое, как какой-то идиот-попаданец, и его захватила в плен группа советских солдат. Да такой реальный сон, чуть ли не с запахами, логичный, связный, впору другим рассказывать. Давно такие красочные сны не снились. Все же пить не надо на ночь, это вредно. Потом такие сны снятся… Леха потянулся, скинул с себя одеяло. Широко зевнул, протер заспанные глаза – и ужаснулся. Трое солдаперов. Свежая могильная насыпь, пальто это военное вместо одеяла… Ни фига не сон. Чистый реал. Леха вздрогнул. И стало очень тоскливо, так тоскливо, что в животе забурчало.

Один из солдат – тот, что дояр, – поднялся, подошел поближе и кинул Лехе два каких-то серых кулька.

– Примерь, – сказал он.

– А это что? – опасливо посмотрел Леха на странные кули.

– Обувка тебе, чуни называются, – пояснил солдат.

Чуни оказались такой обувью, что любой дизайнер бы удавился. Гуччи с Версаче в рыданье, иначе не скажешь. Пляжные тапки были вшиты как подметки в мешки из шинельных рукавов. Шедевр неандертальской культуры! Леха осторожно сунул ноги в дырки. Озябшим ступням стало сразу теплее, что как-то примирило Леху с этим рукоделием. Или скорее рукоблудием, больно уж вид был неказистый.

– Они ж с ноги свалятся после первого же шага, – жалостливо протянул Леха.

– А мы, перед тем как идти, их обмотками примотаем – у Жанаева есть запасные, – спокойно ответил дояр, азиат все так же молча кивнул.

– А когда идти?

– Завтра с утра пораньше и двинем.

– А куда?

– К своим, куда еще. Тебя вывести надо да самим возвернуться.

– И далеко идти?

– А это ты лучше меня скажешь. Как война-то шла?

Леха тяжко задумался. Нет, он не был совсем уж тупым, помнил, под Москвой немцев остановили, но вот когда… Потом вроде Сталинград был. Берлин точно брали, Леха читал в интернете, что только в одном Берлине наши изнасиловали тысячи немок, значит, город взяли, иначе как бы немок-то трахать… Пипец какая дурь в голове крутится…

– Не помню я, – вздохнув, признался Леха.

– Вообще ничего не помнишь? – недоверчиво спросил злобный боец. Впрочем, сейчас он был скорее не злобным, а озабоченным.

– Ну кое-что помню. Немцев под Москвой разгромили, а потом в Сталинграде.

– Ничего себе, куда забрались, – присвистнул злобный.

– Это где? – проявил свою малограмотность дояр.

– Дярёвня, – передразнил того злобный, – бывший Царицын. На Волге.

– А!.. – воскликнул дояр.

– Толку нам мало, до Москвы-то… Вот если б ты знал, что тут делается или будет делаться вот прямо сейчас… – намекнул злобный.

– Ну тут партизаны будут потом. – Тут Леха вспомнил жуткий фильм, который, было дело, смотрел, скачав с торрентов. – И каратели будут деревни с жителями жечь, – закончил он.

– Ну а ты кем там работал-то? – спросил заинтересованно дояр.

– Менеджером. В офисе.

Оба красноармейца переглянулись: видно было, что не поняли.

Леха, как мог, объяснил.

– Делопроизводитель в конторе, – резюмировал злобный, несколько свысока и презрительно хмыкнув.

Леха не стал спорить зря, хотя такое определение его покоробило, больно какое-то оно было убогое. Про то, что еще и продавцом подмолачивал, почему-то говорить совсем не хотелось.

– Ну что вы на меня так смотрите, – не выдержал он, – сами небось, попади в мою шкуру, не лучше бы смотрелись.

– Это ты в смысле чего? – удивился злобный.

– Ну какая война была семьдесят лет назад? – перешел Леха в наступление.

– Империалистическая.

– Первая мировая. И она, считай, всего тридцать лет назад, – поправил его злобный.

– А до нее – турецкая была, – сказал колхозник.

– Вот. Вот и прикиньте: если б вы там оказались – что бы вы смогли полезного рассказать?

Оба бойца, не сговариваясь, почесали в затылках. Жанаев ухмыльнулся.

– Это ты нас уел, – признался злобный.

– Ну я мог бы устройство пулемета рассказать. «Мосинку» опять же, как-никак магазинная винтовка в то время была бы ко двору… – начал загибать пальцы колхозник.

– Я бы, пожалуй, по станкам мог бы поговорить. И электричество знаю. Телеграф там, телефон. Опять же все покушения на Александра Освободителя помню.

– За царя, значит, а еще комсомолец, – ехидно прищурился колхозник.

– Тот царь полезный был – вас же, балбесов, освободил! – вспыхнул злобный.

– Ну если так, то и я, может, чего полезного скажу… – заметил Леха.

– Ладно. Тогда думай, что можешь полезного рассказать. Нам пока, видно, твои рассказы толком ничего не дадут, – сделал вывод дояр.

Боец по фамилии Жанаев тем временем стал устраивать лежанку, застелив ветки плащ-палаткой. Улеглись вчетвером, накрывшись шинелями. Было тесно, неуютно и, несмотря на напяленные чуни, – холодно ногам.

Боец Семенов

Утром пришлось вставать ни свет ни заря – притулившаяся сбоку корова поднялась на ноги и ясно дала понять, что пора ее доить. Поеживаясь от холода и отчаянно зевая, Семенов подоил ее, позавтракал молоком от пуза и опять нацвиркал полную каску. Разбудил Жанаева, тот тоже приложился. Стали собираться. Петров присоединился, только гость из будущего спал как сурок. В общем, предстояло довольно хлопотное дело – во-первых, корову надо было напоить, значит, надо искать водопой с удобным подходом. Во-вторых, надо добраться незаметно до какой-либо деревушки, в которой нет немцев, и устроить обмен, чтобы избавиться от коровы и запастись жратвой. Конечно, с такой коровой расставаться было жаль, но животина эта не вьючная, не беговая, ходит медленно… Да и хлеба с кашей уже сильно хотелось: молоко – это замечательно, но чуток не то для мужиков. Брюхо как барабан, а жрать все равно охота, хоть и не так резко, как без молока. Перед выходом, пользуясь тем, что жиденький туманчик стоял в лесу, – развели аккуратный незаметный костерок в ямке с поддувом – и пожарили мясо на палочках. Соли не было, посыпали пеплом. Жанаев сожрал спокойно, Петров носом крутил и почему-то вспоминал броненосец «Потемкин»[5], выразительно на Семенова поглядывая, но тот намеков не понял, потому что не до того было. Мясо, конечно, было не очень аппетитным, но в желудок улеглось весомо и плотно. Назад не попросилось. Собрали вещи, постояли у могилы командира и решительно разбудили Леху. Азиат выдал ему свои запасные обмотки, и совместными усилиями потомка обули. Видок у него был жалостный и убогий, оставленное ему мясо он понюхал брезгливо и отказался, молока зато напился вдосыт.

– Как молочко? – невинно спросил Петров, очевидно готовя очередную ехидству, но Леха простодушно признал, что такого вкусного молока давно не пил. То есть так давно, что вообще. Токарь помотал головой, но от нападок воздержался.

Глянули последний раз на полянку – не забыли ли чего – и двинулись по лесу. Семенов – как и положено человеку в лесном деле сведущему – впереди, следом Петров, корова, Жанаев с прутиком и замыкающим Леха. Через несколько часов неспешного пути наконец попался подходящий ручеек, Зорька радостно кинулась пить воду, остальные устроили привал.

Семенов поглядел на своих товарищей и решил, что стоит ему не сидеть тут, глядя, как корова пьет, а пройтись кругом, поразведывать, что да как. Предупредил бойцов, чтобы поглядывали и не дремали оба сразу, и пошел.

Нашел разъезженный проселок, но следов от шин на дороге было полно разных, а кто тут на шинах кататься может – ясно сразу. И точно, только перемахнул через дорогу – затарахтел мотор, и по дороге прокатилась странная машинка с тремя немцами – словно как корыто на колесиках. И даже весло у них было сбоку приторочено! Петров все время ехидничал на тему того, что Семенов из деревни, но машины Семенов видал разные, а такой не видал ни разу. В общем, по этой дороге идти не хотелось. Дал от греха подальше приличного кругаля в другую сторону, влез в болото какое-то, промок до пояса. Пока выжимал одежку и на скорую руку сушился на солнышке – решал, стоит ли все-таки туда лезть, потому как заметил он там нечто странное – словно бы белело что-то, причем большое, сквозь ветки пробивалось. Решил, что стоит все-таки, не бывает в лесу белого в таком размере. Выломал себе жердь – чтоб дорогу щупать перед собой – и полез снова.

Болотце оказалось неглубоким, а белым оказался парашют, зацепившийся за верхушки малахольных елок, торчащих из этого болотца. Уже представляя, что найдется на конце этих веревок, которые тянулись от опавшего шелкового купола в болотную водичку, Семенов потянул за стропы; пошло тяжело, и метрах в трех от него из воды грязным бревном высунулась лысая голова. Впрочем, нет. Не лысая, это шапка такая кожаная, гладкая. Летчики такие носят. Понятно, в общем. Семенов отпустил стропы, мертвец тихо исчез в взбаламученной воде, но теперь найти его было несложно. Оказался наш, старшина ВВС. Что особенно заинтересовало Семенова – габаритами покойник был точно как Леха. Повезло, что называется. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Натянул свою волглую от воды одежку и двинул дальше. Скоро свезло и второй раз – опять попалась дорожка, только на этот раз малоезженая, из следов – только тележные. Да и тех мало, значит, деревушка такая плюгавая, что германцам не интересно. Вот и ладушки. Все-таки подобрался поближе, поразглядывал. Все так, немцев нет, а сама деревня – смех один. Прикинул, в какой дом постучится вечером, оценил, как подобает толковому красноармейцу, пути подхода и отхода и довольный двинулся обратно…

В лагере все было по-прежнему, Зорька старательно пережевывала жвачку, Жанаев приглядывал за порядком, а вот Петров и Леха ожесточенно о чем-то спорили. Семенов сел рядом, вытянул ноги и попытался вникнуть в разговор. Но сразу понял – не понимает ни черта. «Телевизор», «компутер», «адаптор» и прочие такие же совершенно непонятные слова так и сыпались из Лехи, и Петров, к огорчению Семенова, даже вроде что-то понимал в этом. Потому как сказал словно отрезал:

– А толку? Ты знаешь, как они работают и что нужно, чтобы их сделать? Вот если тебя директором завода поставят? И чтобы они работали потом, как ты рассказывал. Изобретатель-то в Америке… Ты его оттуда в мешке привезешь?

Леха вроде как собирался что-то сказать, но закрыл рот и как-то сник. Петров махнул рукой и посмотрел на вернувшегося из разведки сослуживца.

– Как оно ваше ничего? Жрать добыл?

– Тебе бы все жрать, утроба ненасытная. Я вот нашему гостю ботинки нашел качественные и одежду справную. И деревенька неподалеку подходящая.

– Деревенских раскулачил? – усмехнулся Петров.

– Ты о чем?

– О ботинках и одежке, – продолжил лыбиться горожанин, хотя и знал, что для Семенова тема раскулачивания была неприятна.

– Там увидишь сам. Зорька напилась?

– А то! Как насос работала, не пойму, куда в нее столько влезло. По моим прикидкам, на двухсотлитровую бочку накачала.

– Не, литров пятьдесят – сто самое большее…

– Это ты серьезно? – удивился Петров.

– Конечно. Она, считай, только молока литров двадцать дает. Вот и прикинь, сколько ей воды надо.

– Плетешь! Не было у нее двадцати литров.

– Сейчас да – и некормленая, и непоеная шаталась, да еще и напугали ее. А так – двадцать точно даст. Ладно, не о том речь, пошли, нам еще топать и топать.

Собрались быстро и пошли. Семенову очень не нравилось, что потомок носом шмыгает. Не очень, видать. ночевка в лесу понравилась. Это и понятно, ночи уже холодные. Зато поэтому комаров меньше стало, а этот, из будущего, к комарикам непривычен. Видимо, там, в будущем, комаров извели на нет вообще. Совсем вплотную к болотцу Семенов решил всей компанией не идти. Остановились в полукилометре, выбрав удобную для привала полянку.

– Слушай, Семенов, надо бы насчет коровы пару моментиков обсудить, давай-ка мы к ней подойдем, – сказал Петров, поднимаясь с земли.

Недоумевая, что это вдруг такое насчет коровы зачесалось у городского, Семенов отошел к мирно жующей Зорьке. Петров встал спиной к сидящим спутникам, показал пальцем куда-то корове в ухо и сказал довольно громко:

– Значица, у этой твоей Зорьки есть такая вот вещь…

И уже тихо, шепотом почти, подмигнув со значением, продолжил:

– Этот гусь дурак дураком, нарассказывал мне тут такого, что как бы нас с тобой за цугундер не взяли, когда к своим придем. Паршиво выходит, совсем паршиво. И к немцам нельзя чтобы попал – он, конечно, балбес и ни черта толком не знает, но нельзя, чтобы он у них трепался…

– Да брось ты, нормальная корова! Ты в них ни черта не понимаешь! А туды же, умничаешь вот! – возмущенно ответил ему Семенов и, убавив голоса, спросил встревоженно: – А что он тут тебе такого нарассказывал, пока я отсутствовал?

– Долго объяснять. Если коротенько – коммунистическая партия продалась англичанам с американцами, и Советский Союз продали с потрохами. И про Сталина такого нарассказывал, что сидеть не пересидеть, если что. И хорошо еще, если сидеть только… Может, мы этого фрукта чпокнем тихо? Пользы от него куда меньше, чем вреда будет. Я таких знаю.

Семенов задумался. Поглядывая на корову. На Петрова. На Леху. Потом решительно сказал:

– Нет, не годится. Взводный ясно приказал – к нашим доставить. Понимаешь, тут такое дело – я не знаю, что он полезного сказать может. И расспрашивать его не собираюсь. Да и тебе не советую. Спросят: говорили с ним о чем-либо? А мы в ответ – никак нет. Ни о чем не говорили.

– А тебе так и поверят, держи карман шире, – хмыкнул Петров.

– Ну там видно будет. Да и просто так человека гробить, ни с того ни с сего – не дело. Может, он вообще твой правнук, – сказал колхозник.

– Фамилия у него не та, – ухмыльнулся мрачно токарь.

– А ты, может, потом дочку родил. В смысле не ты, конечно, но, в общем, и такое может быть. Или там от внучки… Пойдем пока утоплого старшину укуюшим, – предложил Семенов.

– А этот барин что? – показал глазами на выдохшегося от похода по лесу потомка Петров.

– Не стоит. Потом сам увидишь, – негромко ответил колхозник. И двинулся к болотцу.

Разделись, полезли, чертыхаясь, в холоднющую темную воду.

Когда бойцы вытащили тяжелое мокрое тело на твердый бережок, Петров осторожно плюнул в сторону и согласился:

– Да, он бы тут обрыгал все, как мой сменщик после первой получки…

– А что – отравился чем? – поинтересовался походя Семенов, прикидывая, как сподручнее будет стянуть одежку с трупа.

– «Ершом» угостился, а сам пацан еще, только после фабрично-заводского – фабзаяц, одно слово – вот и развезло… Гляди-ка – пистоль есть, – и небрезгливый Петров начал расстегивать глянцевито блестящую, набухшую водой кобуру. Семенов покосился на него, но ничего не сказал, аккуратно укладывая местами подмокшее шелковое полотно парашюта, дивясь на роскошную дорогую тонкую и легкую ткань и на отличные веревки строп. Вот в хозяйстве бы пригодилось и то и другое – и рубашки и платья отменные пошить, сносу б им не было, а уж крепкая веревка для крестьянина – первеющее дело, всегда пригодится. Семенов из дома никуда без веревки не выходил. Без веревки и ножика.

– Невезуха, – огорченно цыкнул ртом Петров и кинул пистолет в траву.

– Что такое? – спросил его Семенов.

– Гнутый. Ни взвести, ни обойму вынуть. Не пистоль, а стоп-машина. Ну да понятно. Хорошо землячка обо что-то приложило – стал как мешок с костями, вон и ноги переломаны…

Ноги у покойника и впрямь лежали так, словно в них добавилось еще несколько суставов. Но это-то еще ладно, вот то, что половина лица была снесена напрочь, и потому скалился мертвец жутковатой улыбочкой, действовало на нервы сильнее.

– Прямо как Габайдуллина распотрошило, – сказал Петров и стал расстегивать хитрые лямки от парашюта.

– Габайдуллина – взрывом, – заметил Семенов.

– Так и этот тоже под взрыв попал, наверное.

– Белье снимать не будем?

– Обойдется… правнучек… Ты б его послушал, обормота. Носки оставим?

– Оставим. А слушать… Не хочу я его слушать. Мне он полезного ничего не расскажет. А кто там наверху кого подсидел – мне это знать ни к чему. Здоровее буду.

– Ишь ты какой. Умный, – иронично-уважительно протянул токарь.

– А люди везде одинаковы. У нас так три председателя колхоза поменялись – все друг на друга в район письма писали. А сядет новый на стул председательский – на него пишут, – немного путано пояснил Семенов, но Петров все понял, кивнул.

– Интересно, каково оно – носить шелковые портянки? – спросил, помолчав, Петров.

– Не знаю, – отозвался Семенов, вспомнив, что когда бабушка рассказывала сказки, то в сказках этих цари все носили именно шелковые портянки. Для Семенова с детства это было символом сказочного богатства; впрочем, для бабушки, видно, тоже.

Петров примерился и, достав полученный по наследству ножик, стал кромсать парашют.

– Ты что, сдурел? Это же военное имущество! – испугался Семенов.

– Не боись – правнучек-то хоть и чушь всякую нес, а вот про то, что сюда мы вернемся еще не скоро – то ли через год, а может, и через три – это точно помнит. На войне и год-то много. Ты-то зачем это полотнище из болота выволок? Тут наших интендантов нет. Небось намылился на сало обменять, а? – пояснил свои действия Петров.

– А хоть бы и так, – буркнул Семенов, – ты что-то против сала имеешь?

– Ты что, никак нет, ничего против сала не имею, всегда «за», причем обеими руками, – дурашливо изобразил крайний испуг горожанин, задрав вверх обе лапы.

– Ладно тебе балаганить, нехорошо это, при покойном-то, – осуждающе заметил деревенский.

– Ему уже все равно. Как – обратно в воду спихнем? Или все же похороним?

– Похороним. Нет?

– Отчего ж не похоронить хорошего человека… Давай начинай, я подменю.

Рыть получилось недолго – вода была совсем близко, и ямка вышла неглубокой, на дне сразу стала наливаться лужица, сочилась водичка и с боков ямки. Нехорошо, конечно, что лег старшина опять в воду, но по сравнению с очень многими, погибшими в эти окаянные дни, даже это погребение выглядело почти по-человечески. Петров удивил – поднял брошенный пистолет – действительно сильно погнутый, заметно было простым глазом – и аккуратно положил мертвецу на грудь. Накрыли разбитое лицо лопухом и засыпали неизвестного парня, от которого остались только парашют, казенное обмундирование, ботинки, ремень с кобурой да горстка мокрых бумажек – пять червонцев, два билета в театр на довоенное еще воскресенье да какие-то справки, на которых все написанное размылось и было нечитаемым. На минутку Семенов задумался – ему хотелось положить кожаную шапку летную на могилу, но решил этого не делать – и шапка была нужна живым, и мертвому эта почесть была без толку. По-быстрому простирнули вещички. Старательно обнюхали. Нет, ничем не пахло, кроме болота.

И молча вернулись обратно.

Семенов деловито развесил мокрые одежки на ветках так, чтоб просохли, ботинки на колышки повесил и стал собираться для выхода в деревню. Решил сначала сходить налегке, взяв с собой только винтовку и сапоги взводного. Если все заладится, то можно потом всей артелью заявиться, с коровой вместе, там, глядишь, и переночевать по-человечески пустят, а не заладится – удирать так проще. Подумав, взял с собой сырые купюры: война войной, а деньги – они все-таки деньги.

– Тебя проводить? – спросил Петров. И пошел следом.

За прошедшее время он уже стал обстрелянным бойцом и понимал, что вдвоем идти безопаснее. Семенов мимолетно подумал, что, видно, чешется язык у Петрова, раздувает его то, что он от потомка этого нелепого услыхал, а вот Семенову совершенно не хотелось про чужие тайны слушать, тем более что тайны-то эти были опасны.

В отличие от Петрова, которому жизнь еще по хребтине не хлестала, сам Семенов успел хлебнуть лиха – семью его раскулачили аккурат в самом начале коллективизации. И все из-за деда, который неуемно хотел выбиться в купцы гильдейские, для чего ему, крестьянину, надо было скопить весьма приличную сумму денег. Ради этих денег дед всю семью поставил на уши, работали Семеновы как одержимые, начиная работу раньше всех и кончая позже. Дед еще и лавочку у себя в избе открыл и торговал всякой всячиной, благо в деревне больше лавок и лабазов не было. И потому в любое время суток в окошко стучали – и дед вскакивал продать даже и стакан семечек или полфунта леденцов с красивым названием «Ландрин».

Копеечка к копеечке копил и копил, старый скопидом, а денежки прятал в известном только ему месте. Кончилось все паршиво – когда в далеком Петербурге царя свергли, так и не ставший купцом третьей гильдии старый честолюбец свалился от удара, онемев и став параликом. Прожил после еще несколько лет, лежмя лежа. Семья по инерции работала все так же одержимо, только времена настали странные, нелепые и весь этот труд толку не давал. Одна радость, что в городах жили еще хуже. А потом пришла коллективизация, и старших Семеновых сослали, а младших соседи у себя спрятали. Семенов так и не перестал удивляться тому, что одни соседи бегали-искали по деревне его с сестричками, чтобы и детей сослали к черту на рога, а другие соседи, вишь, спрятали и помогли потом перебраться к родичам, которых раскулачивание стороной обошло. На счастье Семеновых, вскоре вышла в газетах известная статья самого Сталина про головокружение от успехов, и некоторое время спустя отец с матерью из ссылки возвернулись. Бабушка там осталась, в ссыльном поселении, потому как померла. Имущество, правда, соседушки не отдали – а в ходе раскулачивания только часть добра колхозу пошла, всякое шмотье и обувка доброхотам-соседям досталась, и некоторых из них, на мстительную радость вернувшихся Семеновых, позже тоже раскулачили.

Некоторое время пожили лишенцами, потом потихоньку все на круги своя возвратилось, а несколько лет назад в ставшей уже колхозной конюшне детишки нашли клад – сумку старого Семенова с сотенными – «катеньками», как называли взрослые царские еще, вышедшие из употребления деньги. Детишки потом долго этими деньгами играли. Устраивая магазин, где продавали друг другу всякую ерунду типа листиков лебеды, пучков травы, кучек песка и прочей такой же фигни, что в их фантазиях было всяким вкусным, сладким и горожанским. «Старый дурень лучше б золотом копил» – в сердцах сказал на эту находку очередной предколхоза. Менялись они часто, словно в какую-то странную чехарду играли. Дела у колхоза тем не менее шли уже получше, чем раньше, и как раз перед войной стало казаться, что еще немного – и совсем хорошо жить станет. Но вот грянуло – и о хорошей жизни теперь можно забыть надолго. Но то, что всегда может стать еще хуже, Семенов четко усвоил и не хотел себе неприятностей искать.

С другой стороны, взять и просто так пырнуть штыком этого свалившегося ему на голову недотепу рука просто не поднималась. Ну как деревенского дурачка обижать. Хотя слюнтяем Семенова никто бы не назвал – и до армии он совершенно спокойно резал куриц, мог и поросенка уработать вплоть до разделки, а в армии стал пулеметчиком, чем втайне гордился. Другие гордились хлебными местами типа кладовщиков или там хлеборезов, а Семенов гордился именно тем, что ему доверили сложную и серьезную машину, с которой он один был по силе, как цельный взвод. Ну может, и не взвод, но уж отделение – точно. И в тех трех боях, где от полнокровной роты остался пшик, пулемет Семенова себя показал достойно. Не задарма рота погибла, ответно кровушки тоже пустили не хило. Просто силы с той стороны перло чудовищно много. Но одно дело ловить в прицел фигурки злого, непривычного цвета, а другое – такой вот клоун, который явно маменькин сынок, бабенькин внучок. Как он тогда на дороге от трупов-то шарахался! Опять же Уланов зря бы приказ не дал…

– И вот зачем ты мне про внука сказал! – достаточно сердито буркнул идущий рядом Петров.

– А что? – удивился Семенов.

– Да ну… Как подумаю, что от меня такая слякоть заведется… так и неприятно. А шпундель этот опасен. Это он с виду такой, мля, а вот погоди – еще меня вспомнишь.

– Да брось… Ты вон раскиснуть боишься, родственные чувства ощущая. Нет? – ухмыльнулся Семенов.

– Ну и это тоже, – нехотя признал токарь.

Менеджер Леха

Насморк замучил. Тем более что поболеть должным образом – как это можно было сделать в оставшемся черт знает где будущем-прошлом, было невозможно. Не поваляться в уютной постели под пухлым одеяльцем, не шибко страдая от хвори и одновременно тихо радуясь, что не надо вставать утром и переть на работу. Какая к черту постель – от ночлега на ветках в виде матраса и с шинелью вместо одеялка ломило все кости и тупо болели все мышцы. Ни чаю с лимоном, ни теплой ванны. Мама поила горячим молоком… Ну молока-то сейчас было полно, но хоть и вкусное и теплое – а никак толку от него не получалось. И даже нос было нечем вытереть – эх, бумажные нежные салфетки, где вы? Леха всерьез страдал – от всего этого неудобья, от холодрыги ночью, от комаров днем, от диковинных «тухель», как иронично окрестил чоботы из шинельных рукавов ехидный солдат по фамилии Петров. А тут еще и сопли вожжой. И нос распух. Очень хочется все время жрать. Пельменей бы простых сюда хотя бы. Или «Доширака». Только чтоб горяченького чего, а то от молока пузо барабаном, пучит-дует. Но с этим проблемы. Жратвы нет совсем. И неизвестно, когда будет. И еще вопрос, что это будет за жратва.

Трое спутников как-то переносили все это достаточно спокойно, как дикари какие-то. Даже зловещего вида мясо сожрали, которое откуда-то приволок этот дояр-колхозник. Воняло мясо падалью так, что и опухший нос учуял. А они ничего – пожарили на костерке и без соли слопали. Ну чисто дикие люди…

Опять же очень неприятно было то, что они все время ожидали от него, от Лехи, каких-то невиданных откровений и суперзнаний. Особенно донимал злобный Петров. Леха четко чуял – этот его невзлюбил сразу. Сталинист, наверное, да еще и коммунист упертый, вероятно. То-то он так разволновался, когда Леха спроста рассказал то, что слышал о причинах распада СССР. Зря, наверное. Особенно про репрессии и про Берию со школьницами. Про это – точно зря. Не подумал. Хотел-то как лучше, тем более еще в школе учителя толковали, что Сталина все ненавидели, многие были репрессированы, СССР развалился потому, что никто не хотел из его граждан, чтобы это уродливое образование существовало дальше, все хотели свободы и благополучия с демократией.

Наоборот, думал, что это порадует ребят, ведь злодеяния прошлого оценены в будущем по заслугам. Теперь явно себе врага нажил. Еще хорошо, что догадался на их попреки спросить: а будь они на его месте и попади они сами лет на семьдесят назад – чем бы они там были полезны? Остыли эмоции, да. Но сам-то Леха понимал, что ему сказать нечего. Попытался было этому Петрову рассказать про телевизоры и компьютеры. Не получилось. Не потому, что тот не понял рассказанного – понять-то понял, да взъелся на то, что Леха не может внятно объяснить – как они делаются, эти новые девайсы. Вот прямо начиная с теории и с сырья. Силициум, Кремниевая долина – пустой звук[6]… Леха неплохо разбирался в компах, вполне мог и программу поставить и узел заменить – ну не совсем лопух. Но как вся эта байда работает? Сам Леха думал, что знает. А вот рассказать оказалось невозможно. Про космос и спутники тоже не заладилось – как только Петров стал выспрашивать, на каком топливе вся эта лабуда взлетает. И про мобилы вяло вышло. Пес его знает, как эта вся роуминговая система работает. А про фаст-фуды и бомж-пакеты Леха и сам понял, что не надо.

Теперь сам себе он задавал вопрос: а что он вообще может рассказать? Ведь ясно было сказано – его должны доставить к вышестоящему субъекту, чтоб тот разобрался. И с чем тот будет разбираться? Ну расскажет Леха, что автомат Шпагина стал легендарным оружием. Так они это и сами знают. Или что винтовка Мосина всю войну прошла. И что в этом полезного? Про тот же Сталинград Леха помнил, что там немцы конкретно попали, но было это в сорок втором или сорок третьем году – ни за что бы не смог сказать точно. Опять же – что проку? Никакого проку, как в прогнозах Павла Глобы. Виденное в кино тоже никак не годилось. Ну расскажет он, что готовили НКВД детей-камикадзе. И что с того? Или что немок насиловали всех подряд. Это никого сейчас не парит, до тех немок еще тыщи километров. Не, к тому же в кино, бывало, показывали такой лютый бред, вроде танков под парусами и бомбардировок дырявыми ложками, что даже и инет не надо было читать, чтобы усомниться. Доводилось читать несколько книжек «про войну», но тоже никак не годится. Ну там написано было, что все красноармейцы хотели сдаться немцам в плен и сдавались, как только подворачивалась возможность, – а эти трое, да и их командир сдаваться всяко не собирались, хотя немцы, конечно, оказали бы раненому помощь, и он бы, возможно, выжил. Непонятно: вроде же обычная солдатня, пехота… Были б там пограничники – еще куда ни шло.

Эх, попал бы Леха в мир «Варкрафта» – он бы себя куда как проявил бы! Скрафтить что или там подкачаться – у него вполне бы получилось, он даже одно время подрабатывал тем, что качал персов на продажу. И фармил он удачно. И на ауке барыжил ловко и уверенно. Но тут мир вовсе не тот. Куда более жуткий, простой и свирепый. Штычком-то в спину… Неприятно. «Колл оф Дюти»? Вот там есть полезное – амеры в Нормандии высадились. А когда? Трава зеленая была, листья. Лето, наверное. Или во Франции зима тоже без снега? Черт, неясно. И с годом тоже. Там писали на верху экрана даты, но Леха, как нормальный юзер, на это внимания не обращал. Тоска, в общем. Разве что про автомат Калашникова рассказать? Вопрос – а что рассказать? Леха его в руках не держал, а уж чертеж начертить или там принцип разъяснить… Не, как мог, он попробовал – Петров сразу отрезал, заявив, что отвод пороховых газов как принцип действия автоматики как раз был в «дегтяре» этого самого дояра Семенова. И в винтовках Токарева, что были в их взводе. И в чем гениальность? Пес его знает, в чем.

Одна радость, что пронырливый дояр нашел небольшую деревушку, где немцев не было. Деревушка произвела на менеджера тягостное впечатление – полтора десятка народу, куча босых детей. Одеты как с помойки. Заплаты на одежке! И не стильные, дизайнерски разработанные, как на модных трендах, а как попало. Вонь даже сквозь насморк. Лапти! Самые настоящие лапти на ногах у деревенских! А вечером вместо электричества – лучину жгли! Накололи тонких длинных щепок – и палили вместо ламп или хотя бы свечей. Африка какая-то! Хотя в Африке жарко и в лаптях не ходят. Но что хорошо – радушные хозяева оказались, накормили от души, выставили совершенно чужим солдаперам и самогонки мутной, и картошки вареной, и хлеба, и даже квашеная капуста нашлась с луком, чесноком и огурцами. Петров намекнул насчет сала – так и сало нашлось. Все это Леху сильно удивило: чтоб так посторонних угощать? И на вкус все это было вполне съедобно. Надо же, гости дорогие… В его жизни таких гостей пустили бы в пешее эротическое путешествие – а тут вон кормят и спать уложили на сеновале. Сено густо и одуряюще пахло, кололось и мыши попискивали в нем, но зато наконец-то стало тепло, и Леха впервые выспался по-человечески.

А на завтрак дали яичницу. Впервые подумалось, что в прошлом тоже жить можно. Хреново, но можно. А еще обещали баньку истопить.

Его спутники уже корячились во дворе – Жанаев как заведенный пилил дрова на пару со стариком, а Петров с дояром и парой мужиков гремели какой-то странноватой ржавой железякой – издалека выглядело так, что они ее чинят. Детвора вертелась тут же, и как только Леха появился из ворот сеновала, как сразу же окружили его и принялись глазеть, выдерживая безопасную дистанцию. Леха хмыкнул про себя – сейчас-то он выглядел вполне себе – вчера ему притащили откуда-то гимнастерку, брюки навыпуск и ботинки – все было почему-то мокрым, но подсохло и стало вполне впору. Теперь пришелец из будущего смотрелся вполне себе пристойно – не то что вначале. Вначале-то он бы этим деревенским устроил бы незабываемое зрелище. Правда, ботинки ноги намяли, и ходить в них теперь было больно, но Леха терпел, надеясь, что разносится обувка. Чуни были в разы хуже, и в них как-то себя было невозможно уважать. А так – даже с распухшим носом – все же вид был почти бравый.

Боец Семенов

Все получилось как нельзя лучше, даже удивительно. Начать с того, что еще на подступах к деревушке встретился толковый пацаненок, потому как хоть и говорил не совсем по-русски, а все было понятно в разговоре. Так и оказалось – немцев в деревушке нет и вряд ли приедут – мостик через топкий ручеек кто-то недавно разобрал, а за деревней дальше лес, тупичок тут, в общем, нечего тут немцам делать. Старший из пятерых мужчин, что тут жили, опять же очень удачно оказался сам бывшим воякой – осел тут еще во время Империалистической, женился, так и жил, часть жителей была теперь его прямой родней. Так что общий язык нашли быстро. Поторговались, конечно, не без этого, но и сапоги и корову Семенов пристроил весьма удачно. Получили и хлеба, и картошки, и сала.

Еще и вечерять посадили как званых гостей, с почетом. Народу набилось – вся деревня считай, благо что маленькая. Ну Семенов с Петровым знали, что такое манеры, держались как подобает, церемонно, сдержанно, Жанаев тоже не подкачал, а вот потомок оплошал – лопал, как свинья, и стаканчик держал неправильно – без оттопыренного мизинца, некультурно. А ему как раз стакан дали, стеклянный, настоящий городской. Остальные-то пили из разномастной посуды, потомка уважили, потому как были на нем летная диагоналевая гимнастерка с голубыми петличками и старшинской «пилой» из четырех рубиново-красных треугольничков, хорошие хромовые ботинки и брюки полушерстяные, что для крестьян сразу означало – он тут в группе самый старший. Красавец, как на картинке. Зато потомок пока лопал – помалкивал, и Семенова это вполне устраивало.

Поддерживать беседу пришлось, таким образом, самому Семенову, что он аккуратно и делал, стараясь больше слушать. Хозяин, назвавшийся Евграфом Филипповичем, после третьей чарки сам разговорился, благо нашел свежих слушателей, а вот остальные поскучнели физиомордиями – видно, слышали все это от деда не в первый раз. Дед оказался бравым, Георгиевский крест получившим за захват германского броневика, и по рассказу судя – да, ловко у него получилось: и пулю в смотровую щель водителю загнать, и по люку грохнуть прикладом, и рявкнуть: «Ком хераус!»[7], так что и впрямь оба бронекатчика пошли делать «хераус», заодно отстрелив деду два пальца на руке, а он их в ответ прикладом зашиб. Дед горделиво показывал искалеченную клешню, потом поведал, что попал в эту местность на излечение, а тут и войне конец, и началась «р-р-рэволюционная катавасия», от которой голова кругом пошла. Но он решил в это не впутываться. Повоевал уже, хватит, и потому не ввязывался по возможности в разборки тех и этих, а бегало тут много всяких – не только белых и красных. Вот и остался жив и здоров, а кто драться лез – тут их по лесам и болотам много лежит.

Семенов вежливо слушал, кивал и соображал, что как-то уж очень намекающе речь старика звучит. Не, ну тут понятно – время уборки урожая на носу, сено опять же убирать надо, работы сейчас полно, потому в деревушке лишние руки не были бы обузой. Это-то ясно. Опять же вон молодайка на потомка смотрит зазывно – ясно дело, не прочь бы охмурить и замуж выйти, за летчика-то любая рада, вон он какой сидит пышный и даже «курица» на рукаве золотом вышита… С красным носом, правда, кавалер. Но женщине-то это не помеха – еще и полечит, и поухаживает. Нет, точно глаз положила – как человек опытный и бывалый – как-никак женат уже три года и дети есть – Семенов был совершенно уверен, что томные взгляды молодухи он совершенно правильно оценил. Вот Жанаев спокойно сидел и чинно, не торопясь ел, и на него таращились только детишки, возможно впервые увидев такого диковинного азиатского человека. Там, где сидел Петров, как раз стало шумно – токарь, накатив на грудь, распустил пышный павлиний хвост из словес, расписывая свои героические подвиги, и вот его внимательно слушали. В общем, застолье шло, как подобает, достойно и приятно. Наконец и потомок набил брюхо и стал не так выделяться своим поведением. Семенов успокоился, только посматривал на деда: мало ли, вдруг затеет старый хрыч послать кого, чтобы новую власть известить, что тут-де окруженцы есть… Оно, конечно, вряд ли. Но бдительности терять не следует. Потому пил Семенов аккуратно.

Надо заметить, что он правильно оценил поведение своих товарищей – Жанаев действительно чувствовал себя отлично. Его накормили, и никто не трогал. Но вот чего не представлял себе наблюдательный Семенов – что Жанаеву хотелось обратно, воевать. Не потому, что он любил воевать, просто знал: пока война не кончится, он не поедет к своей Сэсэг[8]. А кончиться война может, если они победят. А для этого ему, Жанаеву, надо идти и воевать. Потому ему было хорошо, но хотелось поскорее вернуться на войну. Чтобы вернуться домой.

И Евграф Филиппович, ветеран Империалистической, тоже думал не вполне так, как предполагал молодой еще Семенов. Не любил Евграф Филиппович советскую власть, хотя и не сказать чтобы сильно от нее потерпел. Однако мыслей, чтоб не пустить сюда этих вояк или сдать их германцам, и в голову не пришло. Да и как сказать, сдать… Германцам?! Это ж дело такое, что красные али белые – это одно, а германцы – они всегда германцы! Свои, бывало, зверствовали и почище, да все одно: те – германцы… И все тут!

Потому мысли у Евграфа Филипповича были совсем другие – как бы уговорить этих крепких молодых мужиков не искать ходу до своих, а остаться тут. И работа, и защита, да и бабы, опять же, вон как смотрят… В этом Семенов, как крестьянин, угадал верно. Но и тут старик немного глядел иначе. Семенов ожидал подсознательно, что дед обратится к нему. Но для старика Семенов был не той фигурой – в знаках различия старый солдат разбирался неплохо и потому сразу решил для себя, что старший здесь – летчик. С ним и надо говорить. Но напрямую Евграф сказать все не решался – вон старшой-то их, из этих, что на еропланах летают, сидит себе молча, ни слова не говорит. Умный, значит, командир, хоть и молодой.

А с умным торопиться не след.

Да и помнил Евграф Филиппович насчет воинского долга и прочего: вспоминать не любил, но и не забудешь, что с иными за отказ воевать было. Потому решил отложить это на потом. Пока решил послушать, что заливает тут солдатик с городскими ухватками. И слушал.

Семенов тоже слушал и немного удивлялся тому, что его городской приятель в общем-то даже и не привирает. Что особенно удивило – в общем, простецкие ситуации в изложении языкастого черта Петрова становились красочнее и… впечатляюще, что ли. И первый налет ревущих дурниной самолетов, и бесконечное окапывание, и трупы на дорогах, и вонь горящей техники, и первый бой – все это становилось не просто обыденной жизнью сотни мужиков, а прямо кино каким-то. И тем более сам Семенов мог бы вспомнить особенно тяжелые моменты только какими-то кусками, словно смотрел в трубку. А Петров – гляди-ка – засек такие детали и нюансы, каких Семенов и не увидел. Вроде на одно смотрели, а видели разное. Да и рассказать бы все это так цветасто, как токарь, Семенов точно бы не смог. А если бы и изложил – получилось бы очень сухо и сдержанно. Да и не стал бы многое рассказывать, ни к чему. Ну вот, например, зачем говорить посторонним людям, что когда серо-синий немецкий танк остановился совсем близко и стал разворачивать башенку в сторону ячейки, где в этот момент Семенов судорожно пытался заменить пулеметный диск, но его заело и никак не получалось оторвать тяжеленный стальной блин – так вот: жизнь перед глазами не проносилась. А тоска свинцовая одолела, впору выть было от злости, когда коротенький стволик танковой пушки неудержимо накатывался черной дыркой прямо в живую душу пулеметчику. И Семенов оплошал, испугался и не нашел ничего лучшего, как присесть в своей тесной вертикальной ячейке, которая в тот момент показалась вертикальной могилкой. И даже на молитвы не хватило времени, когда над головой тошно и оглушающее жахнуло и по спине тяжко ударило, прерывая дыхание. Кому это важно и интересно? Только себя позорить. Семенов с неудовольствием вспомнил, как не мог разогнуться, и страшно стало, что так и будет медленно умирать на дне своей ячейки. Скрюченным, бессильным, нюхая до последнего момента оставшейся жизни кислую вонь сгоревшего пороха из наваленных на дне стреляных гильз. Не сразу понял, что это не позвоночник перебило, а просто свалился сверху сбитый взрывом покореженный пулемет. И кому это интересно? Да никому, и рассказывать такое стыдно и не нужно. Надо же – опытный обученный красноармеец, а не сообразил пулемет с собой захватить в ячейку, на бруствере бросил. У Петрова же все получалось картинно и героически, но при том не вызвало скуки, как высокопарные газетные статьи про героизм.

– Тут Габайдуллин нагреб гранат из ящика, свернул из них связку – четыре ручки в одну сторону, пятая – в другую, потом вторую такую же проводом обмотал – и как уж прямо скользнул в траву. Смотрю, а он уже около этого танка, рукой махнул – полетела связка. Да неудачно. Железяка эта довернула – и на него. А его, видать, взрывом уже повредило: смотрю – возится, да слабо так… Когда почти наехала – он так рукой еле-еле пошевелил, да вторую связку и сунул прямо под гусеницу. Как долбануло! Габайдуллина отшвырнуло метров на пять, а гусеницу порвало, аж траки в разные стороны полетели, причем здоровенное колесо ведущее в щепки разнесло! Колесо в половину человеческого роста, огромное – а вдрызг снесло. Напрочь! Танк перекосило, стрелять перестал, а наш взводный это увидел и орет: «Раз назад нам нельзя – а ну все вперед, кто меня слышит! За мной!» Ну и кто живой был – поднялись и за ним…

– Страсти-то какие… – ужаснулась соседка Лехи, зазывно на него поглядывая.

– Не могли гранаты так железное колесо разнести, – твердо и уверенно сказал Евграф Филиппович. Не то чтобы осадить говоруна-рассказчика захотел, а скорее для порядку. Чтобы не очень заливал тут бабенкам. Танк с деревянными колесами, как же. Тут хотя и деревня, а про танки наслышаны.

Петров осекся на полуслове. С одной стороны, Семенов порадовался, что вот опять горожанина в лужу посадили, с другой – нехорошо получалось, все-таки токарь – сослуживец и товарищ, а его раз – и срезали. Тем более что Семенов сам-то не видел, как Габайдуллин танк подбил, но когда этот самый Петров выдернул его за шкирку из ячейки и поволок в атаку, то и порванный труп Габайдуллина и перекосившийся танк – без переднего здоровенного колеса, кстати, – сам своими глазами Семенов видел. Но вот разлетелось ли колесо в щепки – этого он сказать не мог.

Совершенно неожиданно на выручку токарю пришел потомок: он решительно допил самогон из стакана и, косясь на глядящую обожающим взглядом соседку, твердым, хотя и немного гнусавым голосом отчеканил:

– Если это был французский танк «Рено ФТ-17» или, как его называли немцы, «Панцеркампфваген 18 эр 730 эф», то вполне возможно, что ведущее колесо разлетелось в щепки – на ряде машин оно было из дерева с обтяжкой железом. Несмотря на противопульную броню, танк превосходил ряд образцов немецких панцерваффе и потому использовался в количестве нескольких сотен штук.

– Кхм! – внятно сказал Семенов.

Потомок уловил намек и заткнулся. Он, честно говоря, и сам не понял, что это вдруг его понесло вспоминать случайно прочитанное на форуме игры «Ворлд оф танкс». Не иначе самогон да еще упругое круглое бедро соседки, которым она то и дело словно случайно касалась его ноги.

– Вот он как раз и был, – с места в карьер продолжил свое повествование Петров. А Евграф Филиппович неожиданно спросил:

– А вы, значит, в том бою не вместе бились?

– Откуда! Мы же пехота – царица полей, а он – залетный, – несколько с намеком ляпнул Петров.

– Понятно, понятно, – успокоился Евграф Филиппович. Для него это было как раз хорошо: раз артель сбродная – значит, уговорить остаться их будет проще.

– А як так вышлось, что танк французский, а за немцев? – по-прежнему зазывно поглядывая на образованного соседа, волнующим голосом спросила прижавшаяся бедром к Лехиной ноге женщина.

– Это-то понятно, – отозвался Евграф Филиппович, – Франции сейчас нет, а все ее добро германцам в наследство досталось. Да и от других стран тоже добра, мусить, перепало немало. Европа ж!

Петров кивнул и продолжил заливаться: как они по лощинке выскочили прямо на нескольких немцев и свалили их стрельбой в упор и штыками, а потом их героический взводный сунулся лицом в траву, и его пришлось тащить с собой, тяжелораненого. Но вот – сумели оторваться. И теперь они тут.

Другая из сидевших за столом женщин, пожилая, спросила – и Семенов понял, хотя язык и не был привычным русским, – куда делся взводный, а после разъяснений взгрустнула и предложила выпить за упокой души всех павших. После этого уже Семенова сильно разморило, и он кивнул своим товарищам, что пора бы и честь знать. Застолье закончилось, поблагодарили радушных хозяев и отправились на боковую – на сеновал.

И даже не караулили этой ночью, расслабились.

Менеджер Леха

«Все-таки жизнь прекрасна», – подумал Леха, когда после парилки приходил в себя, сидя в предбаннике маленькой баньки. И позавтракали по-человечески, и пообедали добротно – нельзя сказать, чтобы изысканно, но плотно и вполне человеческой пищей – каша со шкварками всем по душе пришлась. И даже злобный этот Петров после вчерашнего уже не так глядел. Уже не злобно, скорее – озадаченно. Сам Леха не мог внятно себе ответить – с чего вдруг отверз уста свои и изрек важное, выручая злобного токаря. А хорошо получилось. Всего-то вспомнил, что на форуме «ВоТ» прочел. А как здорово получилось! Ну и немножко еще то помогло, что в помянутой игре у него этот несуразный танк был одним из любимчиков – хитрый Леха прокачал по максимуму экипаж, поставил на танк самую лучшую пушку, оснастил всякими прибамбасами – и потому, играя в «песочнице», где обычно возились именно такие слабосильные машинки и новички, рвал противника свирепо своим экипажем мастеров. Кто б мог подумать, что пригодится! А пригодилось. Значит, не все потеряно, может оказаться, что знания окажутся важными не только для этих трех пехотинцев. На всякий случай Леха стал вспоминать тактико-технические данные других танков из игры и неожиданно убедился, что помнит довольно много. Беда только в том, что не может отличить те машины, которые в войне участвовали, от экспериментальных, типа «Мышонка» пресловутого. Но все равно – не так уж все и плохо.

Тут его опять позвали в парную, и Леха гордо пошел в самую жару. В такой жаре, наверное, сталь варят. Зато в парной нос стал дышать, и вообще легче стало, простуда отступила. Напарившись до звона в ушах, выбрались на свежий воздух. Собрались было идти на сеновал, ан местные не дали, – как дорогих гостей разобрали по домам, чтоб не обижались холодным приемом. Семенов было стал возражать, но Евграф Филиппович уверил его, что мостик предусмотрительно разобрали, дорога потому не проезжая в деревушку, собаки чужих задолго услышат, даже если кто сюда попрется, а к тому же он и его соседи ночью сами покараулят, чтобы воины отдохнули по-людски. Возразить вроде как было нечего, и потому группа распалась.

Леха даже не очень удивился, когда оказалось, что его приветила та самая вчерашняя соседка. И надо сказать, что и дальше он уже не очень сильно удивлялся тому, что ночью оказались они вместе с хозяйкой – она ловко скользнула к нему на печку – здоровенную, занимавшую половину небольшой избы. И вот там, на лежанке, близко к потолку, она и прижалась к нему всем телом – тоже пахнущим свежестью, баней и чем-то таким, отчего Леха возбудился, как подросток.

«Прямо духи с феромонами», – еще успел подумать он.

А дальше думать уже не заладилось. Потому что огрызки мыслей типа: «Девайс интуитивно понятен, опция доступна», «дурь какая в голову лезет», «а сиськи у нее – класс, и без силикона, а такие…», «что это за ересь, еще подумай: «ябывдул» – никак не тянули на плод мыслительного процесса. Женщина оказалась стройной (что особенно было заметно в контрасте с тем, какой она была хоть и в праздничной, но мешковатой одежде), страстной и, что особенно удивило Леху, – явно не без опыта, потому как в сравнении с ней виданные им не раз актрисы порнофильмов в подметки ей не годились, поскольку были словно неживые. А эта была очень живая, и именно сейчас Леха ясно убедился, что настоящая женщина – это замечательно и ни с чем не сравнимо. Разумеется, если она Настоящая Женщина. Эта была именно таковой. И мягкой, и крепкой, и нежной, и податливой, и понимающей, и очень смелой, и в то же время послушной…

Боец Семенов

Расставание получилось тяжелым. Не кривя душой – самому было очень трудно уходить из гостеприимной деревушки. Единственный, кто остался спокоен, – это Жанаев, на его широкоскулой физиономии никаких чувств не отражалось, а вот остальные трое брели с дурным настроем. Не заходить в деревеньку было нельзя, а зашли – тоже вон что вышло. То, что Петров влюбился по уши, Семенова не удивило, его сослуживец моментально влюблялся не реже одного раза в месяц, причем влюблялся истово и самозабвенно. И совершенно искренне. До следующего раза. Ну и тут, разумеется, так и вышло, что неудивительно. Потомок тоже утром от шалой вдовушки вышел с глазами на пол-лица и широченной глуповатой улыбкой. Тоже, значица, любовь у них завертелась. Понятно, бабенка хороша: белозубая, ладная, гибкая и улыбчивая. Все при всем, картинка.

Чем-то она напомнила Семенову его собственную жену, потому, наверное, настроение и испортилось. Сразу по многим причинам. И потому, что его жена тоже может стать такой же вдовушкой, голодной до мужской ласки, и что сейчас она там, а он тут, и что если он останется здесь, то прикипит сердцем и получится так – бросит и жену и дочку. Такого у них в роду делать было не принято. А в том и беда, что уходить уже и не хотелось. Оно, конечно, и раньше место, где удалось поспать и пожить безопасно, сразу становилось очень симпатичным: даже кусок окопа – почти дом родной, если в нем пожил, а тут не окоп, а вполне приятная и до мелочей знакомая деревня. И люди душевные, понятные, а что говор странноватый, так неудивительно – костромичи не так говорят, как ярославцы, масквачи – тем более, ну а уж про вяцких и говорить не стоит. И ничего, не мешает. Привык бы, делов-то. И помощь им пригодилась бы очень – самое время сейчас для крестьянской работы, а мужиков и без войны нехватка. Двое в город подались, двоих в армию забрали, потому бабенкам пришлось и за мужиков работать.

И все это клубилось в душе, и радости никакой от этого не было.

Потому, когда утром уже собравшийся Жанаев явился к Семенову, решать пришлось и для себя самого. И непросто было решать. В общем, все же позавтракали, попрощались и двинули дальше. Женщины всплакнули, потомок с Петровым тоже в общем почти совсем до того же дошли, глаза на мокром месте были, но все же выдвинулись из деревни. Еще ело то, что на прощанье Евграф Филиппович притащил старую, но ухоженную винтовку, той еще, царской выделки – с граненым казенником, и попросил обменять ее на улановский карабин.

– Вы ж нас бросаете, а германец – враг серьезный. Понадобится если «мосинка», то лучше бы покороче – прятать такую легче.

Жанаев согласился безоговорочно. Но старый винтарь все же проверил. Нормально все работало. Дед, впрочем, тоже карабинчик сноровисто осмотрел. Даже затвор разобрал-собрал, проверил пружину в магазине, отсечку-отражатель, точно повторив все, что делал Жанаев. Но не для того, чтобы как-то ущемить, а просто потому, что так положено у грамотных людей. Оставили ему еще четыре обоймы с темно-медными патронами. Петров выклянчил у строгого Семенова половину парашюта – тоже подарили. И пошли. И старались не оборачиваться. А в голове у Семенова вертелись негромко сказанные перед прощанием слова Евграфа Филипповича:

– Вы если фронт не догоните – возвращайтесь. Мы вам рады будем. А тебе, парень – особенно.

Может быть, еще и поэтому Семенов старался уйти подальше – от соблазна. Шли достаточно быстро, даже потомок втянулся и пер по лесу, башмаки обмялись по ноге и не терли…

Марш – он мозги от мыслей чистит, втягиваешься, идешь как механизм. День прошел спокойно, места глуховатые, немцев и не слышно было, правда, на нескольких дорогах, что перескакивали с опаской, видны были свежие следы шин. Переночевали спокойно, плотно перед этим поужинав и пообедав заодно уж свежими харчами, что деревенские с собой надавали довольно щедро: курица вареная, яйца вкрутую, лук, чеснок, хлеб свежий, огурцы. И на следующий день шли ходко, пока не услышали далекую пальбу. Теперь Семенов пошел уже осторожно, периодически останавливаясь и давая знак остальным, чтобы дали послушать, что вокруг творится.

И ведь сработало – услышал негромкий звяк сбоку. Сначала подумал обойти стороной, но тут Петров подкрался поближе и прошептал:

– Кто-то гаечным ключом что-то делает. Зуб даю! Наверное, наши.

Семенов поморщился. Во-первых, это Петров считал, что он подкрался, на самом-то деле треску от него было, как от трактора. Во-вторых, с гаечным ключом вполне так же могли работать и немцы. Правда, пока они там бренчат и лязгают, можно легко подобраться поближе и посмотреть. Кивнув Петрову и приказав не лезть, пока он не разберется, что к чему, Семенов сторожко двинул на звук, присматриваясь и прислушиваясь еще старательнее. Те, кто чинит технику – если не совсем уж дурные, – должны охрану поставить. И не факт, что просто часового, вполне могут и секрет выдвинуть. И нарываться на секрет совсем неохота.

Действительность оказалась куда проще. Тихо прокравшись и аккуратно высунувшись из кустов так, чтобы самому видеть, но быть скрытым листвой, Семенов оглядел небольшую полянку. На ней стоял маленький плавающий разведтанк, а на нем как раз и бренчали чем-то железным двое. Точнее, даже не на нем, а в нем, в танковом брюхе.

«С мотором у них что-то не в порядке», – догадался Семенов. Танк явно был наш, двое – судя по форме и характерной для делающих тяжелую грязную работу речи – тоже. Форма, правда, была не совсем правильная – на одном был синий грязный комбез, второй щеголял когда-то белой майкой и галифе. Оба без головных уборов, зато перемазаны в машинном масле от души, даже физиономии. Работа отнимала все внимание ремонтников, потому Семенов пригляделся как следует. Немного удивился, заметив щегольской серый танкистский костюм, аккуратно висящий – на вешалке, зацепленной за ветку дерева. Когда ветерок пошевелил и повернул одежду, удивился еще больше – под кителем была белая рубашка, и даже галстук виден. Полный парад. Значит, танкистский командир. Уже хорошо. Потом заметил кусок брезента – тоже в пятнах, оттого и не увидел его сразу, который висел так, что, видно, служил шалашом для этих двоих. Тряпки на полянке. Мятое ведро. Ну это понятно: где техника ремонтируется – там всегда сразу бардак возникает. На МТС тоже такое было. И трактористы тоже чумазые ходили.

Что же, раз это свои – можно выходить. Только аккуратно, а то и стрельнут сгоряча. Что б такое сказать, чтобы не погорячились? Вроде как «Бог в помощь» не годится, тем более если один из них – красный командир. «Слава труду»? Тоже как-то не то. Вроде как насмешка тут выйдет. Наконец Семенов решился.

– Здравия желаю, товарищи! – негромко произнес он, сложив руки раструбом у рта.

Оба перемазанных в мазуте тут же сиганули с танка, как ветром сдуло. Спрятались по ту сторону машины.

– Кто идет? – строго, но опять же негромко послышалось из-за танка.

Семенов огорчился, потому как если б это случилось на своей территории, то рявкнуто было бы от души. А раз тишком – значит, и немцы рядом. И не передовая это. Такие же, значит, окруженцы.

– Свои. Красноармейцы.

– Старший ко мне, остальные на месте! – хорошо поставленным командирским голосом, но опять же негромко откликнулись из-за танка.

– Иду, не стреляйте! – И Семенов, не слишком поспешая, вышел из кустов, закинув винтовку на плечо.

Двое высунулись из-за танка, что было для них несложно, благо был этот танк крошечным и низеньким. Тот, что в майке, держал наперевес танковый «дегтярь», второй – в комбезе – сжимал в руке наган. Смотрели настороженно, но видно было, что успокаиваются.

– Красноармеец Семенов, – отрекомендовался танкистам.

– Младший лейтенант Логинов, – представился «комбинезон».

– Старший сержант Спесивцев, – сказал тот, что был в майке.

Посмотрели друг на друга, потом старший сержант положил глухо брякнувший пулемет на броню, привычно поправил тыльной стороной ладони висячие унылые усы и спросил:

– Какая часть, боец?

Семенов, не чинясь, назвал дивизию, полк, батальон и роту. Танкисты переглянулись и тоже как-то приуныли. Не так чтобы очень, но заметно. Спросил в свою очередь, откуда они. Успокоившийся уже младший лейтенант засунул наган в кобуру и пробурчал, что из разведбата той же дивизии.

«Ясненько, – подумал Семенов, – они уже губу раскатали, что, может, это на них свои вышли с внешней стороны, а тут опять же окруженцы». Ну так и он тоже огорчился, когда понял, что нет, до своих еще топать и топать. Симметричное получилось огорчение – вспомнил Семенов ученое слово. А дивизию раскатали немцы вдрызг, одни огрызки остались по лесам.

– Понятно… – протянул старший сержант. По его худой физиономии было видно, что схожие мысли его тоже посетили.

– Голоден? – спросил младший лейтенант.

Он-то как раз, в отличие от тощего сержанта, был упитанный, с круглой физиономией; глядя на него, Семенов прекрасно понимал, что покушать лейтенант любит. И даже неурядицы последнего времени эту охоту у танкиста не отбили.

– Не откажусь, – дипломатично выразился красноармеец. Когда угощают – отказываться не следует, поголодать всегда успеешь.

– Ну тогда возьми себе консерву из ящика и давай рассказывай, что да где видал. А нам недосуг сидеть, работы много. Ты тут один? – уточнил лейтенант.

– Никак нет, четверо нас.

– Поступаете в наше распоряжение? – вопросительно заявил младший лейтенант.

– Никак нет, сопровождаем летчика, обязаны доставить его к нашим, приказ такой – охранять и доставить. Потому – извиняйте, – парировал Семенов. Он, в общем, понимал, что нарушает устав, но не велик чин что у одного, что у другого из разведбата. Младший лейтенант, или, как таких называли уничижительно, «мамлей», – считай, то же, что и старшина. На чин старше. Не впечатляло. А случись что, если до угроз дело дойдет – у них три винтаря, а у танкистов – пулемет, явно снятый с этого танка – вон в цилиндрической башенке дырка зияет. Да наган. Не, не впечатляет никак.

Лейтенант мрачно посмотрел на строптивого красноармейца, прикидывая, что следует делать, потом махнул рукой. Он тоже понимал, что в таком виде не производит серьезного впечатления, да, говоря откровенно, и предложить ему пока нечего.

– А с танком что? – поинтересовался вежливо Семенов.

– Это не танк, это «Дочь Антилопы Гну», – ехидно покосился на усатого сержанта мамлей.

– Карбюратор барахлит, с грузовика бензин слили, а он не подходит, дерьмовый у немцев бензин, – отозвался усатый, пропустив мимо ушей иронию товарища.

– Не факт, что карбюратор. Мы ж его разобрали. Вроде в порядке. Слушай, боец, у вас в артели есть, кто в движках разбирается? Ты ж говоришь, летчик у вас? Давай его сюда! А мы вас за это консервами покормим, не едали вы такого, точно говорю, – сказал напористо мамлей.

– Вы же вроде сами танкисты? – удивился Семенов.

– Я – командир мотоциклетного фельдъегерского отделения связи разведбата, а товарищ старший сержант – башнер с бронеавтомобиля. А до того кавалеристом был. Так что с танковыми моторами у нас – швах, – честно признался младший лейтенант.

– Тогда я своих веду: может, что и скумекаем, – не слишком воодушевленно ответил Семенов и нырнул в кустарник.

Менеджер Леха

После ночной забавы в голове колесом крутились какие-то радужные мысли, и потому по лесу Леха шел чисто автоматически. Очень хотелось плюнуть на все и вернуться назад, но хмурый дояр внятно пояснил, что теперь в деревне пришлось бы работать, не все кувыркаться; не для того, как он сказал, «приманивали». Теперь, сидя в лесочке и слушая далекое позвякивание инструмента, Леха пытался разобраться в своих ощущениях, но как-то это не получалось.

Дояр вынырнул совершенно неожиданно – умел он тихо ходить, не отнимешь, прямо ниндзя какой-то.

– Наши. Танк и двое в экипаже. Танк у них поломатый, не едет.

– Во, я ж говорил, что чинят что-то. Мотор засбоил? – сказал злобный Петров с удовольствием.

– Сказали, что крабюратор, – с трудом выговорил незнакомое слово Семенов.

– Понятно, – протянул Петров, но Леха отчетливо понял, что ни черта тому не понятно, просто токарь фасон городской держит.

– Сейчас пойдем к ним, обещали консервов дать. Петров, думай, чем помочь можем. Ты в моторах понимаешь что? – посмотрел Семенов на Леху.

– Понимаю! – ответил неожиданно для себя Леха. И в душе даже удивился немного тому, как уверенно это прозвучало. И чтоб не зарываться слишком уж глубоко, пояснил: – Только моторы у нас сильно отличаются. У нас же все на электронике. Так что в этом – возможно, и не разберусь.

– Тогда, значит, смотришь, но язык держи за зубами. Ты – летчик, а что да как – помалкивай. Это ясно?

– Ну ясно. Только летчик – это дело такое… Я ж должен разбираться, где мы сейчас находимся, карту там иметь, все такое. Они ж спросят, что да как. Штурман там или что, – вспомнил Леха авиасимулятор Ил-2.

Дояр задумался.

– А ты начфином станешь, – хмыкнул ехидно Петров.

– Все начфины – со «шпалами», – непонятно сказал в ответ Семенов.

– А этот – ВРИО, – еще более непонятно парировал Петров.

– Пожалуй. Я-то им сказал, что мы не можем присоединиться к ним, приказ у нас летчика к своим доставить. А толку-то с начфина никакого, – пояснил Семенов.

– Толку от них много. И вообще первым попавшимся – хоть и своим, все рассказывать не след. Вот, к примеру, если мы шифровальщика ведем, или секретчика, или он вообще особист – что мы, везде об этом кричать будем? Сам посуди, голова садовая. Так что начфин годится. Он все деньги в лесу закопал, вот мы его и сопровождаем, чтоб рассказал, где клад, – горделиво обосновал свое предложение токарь.

– Ладно, сгодится. В конце концов, есть такое понятие – «военная тайна». В общем, держим языки за зубами, – велел дояр. Потом подумал немного и покачал головой. – А начфины все-таки старшинами не бывают!

– Далось же тебе, – досадливо сощурился Петров. – Нехай он будет писарем при финчасти! Старший писарь-делопроизводитель.

– Годится, – одобрил Семенов.

А Леха решил про себя, что черт с ними, пусть он будет писарем. Во всяком случае, не придется выкручиваться, придумывая, почему он моторы не знает, не в курсе, где они сейчас находятся, и так далее. Вообще – надо хранить важный вид. Как ни странно, в этот момент и сам Леха поверил, что где-то в лесу им собственноручно зарыты мешки с деньгами. Как-то отчетливо это почуял и даже зауважал сам себя.

Танк на полянке поразил Леху в самое сердце. Несколько секунд Леха оторопело вертел головой, разыскивая взглядом бронированную гусеничную машину. Только потом до него дошло, что низенькая маленькая коробочка зеленого цвета – это танк и есть. Размером этот, с позволения сказать, агрегат был с «жигуль»-классику, только еще и пониже, пожалуй; нескладный, неказистый и – тут отлично подошло слышанное когда-то слово – плюгавый. Петров, видно, целиком разделял те же чувства, потому как негромко – так чтобы танкисты не услыхали – пробурчал себе под нос: «Портсигар на гусеничках».

Экипаж был тоже странноватый: один танкист – кругломордый и явно ехидный, как Петров, другой – сухопарый, худолицый, с пышными висячими усами и настороженным колючим взглядом, что делало его похожим одновременно на учителя школьного и на встревоженного рака; оба перемазанные в чем-то черно-коричневом. Представились, обменялись рукопожатиями, только вместо ладоней танкисты протянули сжатые кулаки, причем Петров привычно пожал им запястья, а за Петровым то же и остальные сделали. До Лехи дошло, что, видно, так здороваются те, кто в тавоте всяком руки замарал.

– А что, крылатый винт, поможешь разобраться с мотором? – нетерпеливо спросил тот, что был в синем комбезе.

– Ну попробую, – пробурчал Леха. Собственно, в моторах он ни черта не смыслил, но помнил, что в них может быть нагар на свечах и что-то еще может забиться. А еще в моторе есть уровень масла. А еще надо попинать колеса, судя по анекдотам. Но тут не получится – на гусеницах танчик.

– Может, перекур сделаем? – предложил Петров, которому вид техники явно не понравился, и потому он решил оттянуть решающий момент.

– Не получится – курить у нас нечего, – сожалеюще заметил худощавый танкист и пригладил усы.

– Это исправимо, мы тут недавно разжились. Семенов, может, и перекусим заодно? Товарищи танкисты, говоришь, консервов обещали? – задорно спросил Петров.

– Обещали, – с достоинством, как подобает солидному человеку, кивнул Семенов.

– Да берите, – мотнул головой «синий комбез».

Леха тут же залез в деревянный ящик, вытянул обычную консервную банку и немного ошалел – на банке написано было не пойми по-каковски «СНАТКА» и нарисован какой-то жутковатый паукообразный зверь, почему-то красного цвета.

– Что это? – удивился он. Подняв взгляд, убедился, что и остальные его спутники тоже вытаращили глаза.

– Крабы, – лаконично ответил усатый.

– Цельный ящик крабов? – еще больше удивился Леха.

– Уже не целый, – ухмыльнулся кругломордый.

– Это что такое – крабы? – недоумевающее спросил Петров.

Жанаев и Семенов промолчали, но видно было, что вопрос этот и у них возник.

– То же, что раки, только в океане живут, – еще больше становясь похожим на школьного учителя, пояснил усатый.

– А почему написано «СНАТКА»? – спросил Леха, читая на банке всякое разное странное вроде «Главрыба» и «Наркомат пищевой промышленности».

– Чего не знаю, того не знаю. Мы эти консервы пятый день едим и, как видите, живы пока. Действительно на раков похоже, сладковатее только. Хлеба бы еще к ним… – размечтался усатый.

– И пива! И горчицы, – заржал тот, что в синем комбезе.

– Горчица-то зачем? – искренне не понял Семенов. Пиво у него возражений не вызвало. Сочетание «Пиво – раки» – это ему было хорошо знакомо, видал в городе вывески; значит, не только в деревне так лакомились, что сразу боец и сказал.

– Так все равно же нету ни того, ни другого, ни третьего, – ответил «синий комбинезон». Потом прищурился и спросил: – А что, у вас хлебушек есть? Может, махнемся? Патроны нужны?

– Давайте тогда и перекурим и перекусим, – решил Семенов.

– Я консерву эдихэ[9] не буду, – проворчал Жанаев.

– Тогда покарауль пока – вон в тех кустах засядь. А поешь потом, я тебя подменю.

– Лабтай![10] – согласился тот и обосновался в кустах.

Остальные поглядели ему вслед и стали накрывать на стол – то есть рядом с танком расстелили кусок относительно чистого брезента, расселись вокруг, и танкисты выставили несколько банок, а пехота, не торопясь и с достоинством, выложила на самобранку и хлеб, и вареную картошку, и огурцы с луком и чесноком. Сало, правда, Семенов зажал, не то что из жадности, а просто самый ценный это был продукт – компактный, легкий и нажористый, что было понятно даже одетому в летную форму потомку, а вот вареные яйца по штуке на брата зажимать не стал.

Леха тут же вскрыл ближайшую к нему банку. Крабов он прежде пробовал дважды, остальное время пробавляясь крабовыми палочками, которые стоили не в пример дешевле и его кошельку были доступнее. Под крышкой оказался плотный пергамент, а уж под ним, упакованное в бумагу, нашлось и бело-красное крабовое мясо. И на вкус оно оказалось куда лучше, чем сделанные из безвкусного минтая крабовые палочки. Не зря это кушанье считается деликатесом! К его удивлению, остальные к крабам отнеслись куда прохладнее. С танкистами оно понятно – если лопать любой деликатес несколько дней – так приестся, но вот Семенов, вскрыв банку, жевал спокойно, Петров – даже с некоторой опаской. Леха подумал было объяснить этим примитивам, что крабы – мировой деликатес, денег стоят немерено и вообще его товарищи дураки, что не понимают свалившейся на них удачи, но решил, что лучше помолчать. Вряд ли такое выступление ободрило бы его сотрапезников. Особенно обоих танкистов, которые наворачивали огурцы с таким хрустом, что треск стоял. Да и остальному, что вывалила на стол пехота, они оказывали полное уважение. Видно было, что соскучились по нормальной человеческой еде.

Сам Леха не терялся и уплел две банки – свою и Жанаева. Тоже пожалев при этом, что нет пива, так был бы полный праздник. Попутно он слушал, о чем говорили за едой остальные. Тот, что в синем комбинезоне, младший лейтенант Логинов, оказывается, был мобилизован в первые дни войны, причем прибыл к месту службы со своим мотоциклом известной марки «Вандерер». Так и попал в мотоциклисты. Тот, что усатый, все время подшучивал над рассказчиком, называя его «кустарем-одиночкой с мотором»[11], что почему-то понимал Петров, а Семенов на это только глазами хлопал. «Вандерер» этот был так отремонтирован, что признавал только хозяина и в чужих руках отказывался работать напрочь. Но тем не менее Логинов на нем носился довольно лихо, выполняя свою таинственную фельдъегерскую работу, пока мотоцикл не пал смертью храбрых во время очередного воздушного налета. Бывший кавалерист Спесивцев встретился со своим нынешним напарником после того, как его бронеавтомобиль тоже приказал долго жить: придали несколько машин пехотному батальону, командир которого понятия не имел о том, как пользовать эту технику, и погнал броневички впереди своей пехоты в атаку, словно это были танки. По заболоченной низинке, где в редком, но очень неприятном для этих хоть и бронированных, но все-таки колесных автомашин лесочке их и перещелкали немецкие противотанковые пушчонки. Пошли в атаку шесть броневиков, а вернулся только один. Да из экипажей сгоревших машин выбралось всего семеро, причем двое раненых, а четверо с ожогами.

Спесивцев печально погладил усы и продолжил. Обидно, конечно, получилось, командиру броневичков надо было все же упереться, а не выполнять приказание это так слепо. Но тут дело такое… молодой лейтенант, только что из училища, а приказ отдал целый майор. Фигура! Вот и погорели в прямом смысле слова ни за понюх табаку. Уцелевшие выбрались к расположению штаба разведбата аккурат под очередную бомбежку, разделавшую блиндажи со штабом и стоявшую рядом технику под орех. Туда же и Логинов на свою беду прикатил в самый неподходящий момент. От любовно перебранного своими руками «Вандерера» нашел он, после того как «лаптежники» улетели, только переднее колесо, болтавшееся вместе с какими-то тряпками высоко на ветках побитой осколками березы. Так вот Логинов опешел. А дальше двое «безлошадных» встретились и стали пробираться к своим, сначала с группой таких же, потому как стало ясно – дивизия разгромлена, фронт укатил дальше. Потом часть публики рассосалась – кто в деревне, где пристроили раненых, остался примаком, кто просто слинял не пойми куда. То, что немцы явно прочесывали места боев и пришлось несколько раз ввязываться в перестрелки, тоже этому поспособствовало.

– А крабами где разжились? – спросил Леха.

– А в грузовике немецком, – ответил просто Спесивцев.

– Мы по серьезным дорогам старались не шляться – там гансы прут валом, колонна за колонной, а тут, на лесной дорожке, слышим – брякает что-то, – пояснил в свою очередь Логинов.

– Провели пешую разведку, в результате которой обнаружили противника в количестве одного ефрейтора и одного грузовика марки «Опель Блиц», – серьезно подтвердил усатый.

– Говоря проще – там вот эта кракозябра стояла брошенная, – кивнул круглолицый, – с позволения сказать, танк с гордым именем «Дочь Антилопы».

– А ганс в ней рылся. Видно, ехал порожняком и решил по дороге трофеями разжиться. Хотя какие с нее трофеи… разве что винт открутить.

– Какой винт? – удивился Петров.

– Она же плавающая. Вот у нее для плавания в заду винт вставлен. Как на пароходе, – пояснил Логинов.

Недоверчивый Петров и впрямь оторвался от трапезы, встал и сходил удостовериться. Вернулся задумчивым – винт действительно у танка этого имелся. И именно на корме. Трехлопастной такой.

– Что, пристрелили ефрейтора-то? – невозмутимо спросил Семенов, посыпая солью половинку огурца.

– Нет. Стрелять опасно было. Спесивцев его ножом пырнул.

Усатый почему-то сконфузился и забурчал, что он не хулиган какой-то – вот была бы шашка, тогда по-другому бы вышло, не зря же его знаком нагрудным «За отличную рубку» награждали. Тут уж любой, а не только Леха, догадался бы, что не заладилось у бывшего кавалериста с ножиком-то, облажался он.

– Ну да: видно, в лопатку попал, пришлось мне еще кувалдометром рихтовать, пока они по земле в обнимку катались, – ехидно улыбнулся Логинов, подталкивая товарища локтем.

Кавалерист вдруг густо покраснел. Очень это было неожиданно для его суровой усатой физиономии.

– А кувалдометр – это что за инструмент? – уточнил с интересом Семенов.

– Специальная танковая кувалда – вон она на броне в держалках, – крайне серьезным тоном заявил мамлей.

– А, кувалда… Ну понятно, – не купился Семенов.

– Потом, значица, посмотрели, что в машине – там тряпки всякие, одежка женская, бельишко – все новое, с ярлыками, – видно, какой-то магазинчик шоферу по дороге попался. Из полезного вот только ящик с консервами. Мы думали, что толковое – а это пауки-переростки. У нас в гарнизонном магазинчике эти крабы стояли пирамидой – не покупал никто, а этот, видишь, позарился. В общем, никакого толку. Представь – даже винтовки у этого ефрейтора не оказалось. Как на каникулы приехал покататься. Вот мы ему ума и вставили. Пораскинул мозгами. Зато стали танк этот осматривать – а он, оказывается, просто без бензина. И совершенно исправен. Даже пулемет боеготовым стоит и патронов до черта – и в дисках, и два цинка нетронутых.

– И стали вы думать, на чем ехать дальше, пехотой-то для вас, барчуков механизированных, невместно, – тонко ухмыльнулся Петров.

– Разумеется, – немного свысока ответил мамлей.

– Не бросать же технику исправную. И так ее эти сволочи бросили. Не уподобляться же им, – немного непонятно отозвался и усатый.

– Это ты про кого? – уточнил Леха.

– Про сбежавший экипаж. Какой-никакой – а это танк. И если немцам попадет как трофей, а не куча металлолома, они его против нас же и применят. Если уж оставляешь врагу технику – так надо ее вывести из строя. Навсегда. Чтобы не пользовались, – опять став похожим на школьного учителя, разъяснил Спесивцев. В этот момент ему для полноты образа только очков на носу не хватало, чтобы он строго посмотрел поверх них.

– Это – танк, извините за выражение? – картинно поднял бровь Петров.

Но его тут же осек Семенов, напомнивший совсем недавно бывшее, когда такая же ерунда бронированная задала им жару. С гранатами и винтовкой не очень-то и с такой даже железякой повоюешь. Петров, видно, вспомнил Габайдуллина и заткнулся.

– Вот мы, значица, подумали, на чем дальше ехать, – и решили все-таки на танке. Грузовик-то только по дорогам и мостам может. А на мостах, ясное дело, – охрана, на дорогах – патрули и комендантская служба с регулировщиками. Раз повезет, другой, а потом и присмотрятся. И все, отъездились гуси лапчатые. Не годится. Перелили по-быстрому бензин из грузовика в танк, благо у ганса там шланг и ведро были, и ударили автопробегом по бездорожью и разгильдяйству.

– Танкопробегом, – поправил Спесивцев.

– Ну да. Для начала спихнули танком грузовик с дороги в кусты, чтобы больше он тут не ездил…

– Хорошо трещал, пока пихали. Переднее колесо вывернуло совсем. И двигатель потом еще покалечили, как могли. Кувалдометр и тут сгодился, – с удовольствием добавил кавалерист.

– Вот-вот. И поехали потихоньку. Командором пробега, разумеется, я, а старший сержант выступал в роли Козлевича, потому как все время мечтал о бочке бензина. В общем, гладко вышло ехать. А кое-где и плавать пришлось. Сейчас вот что-то засбоила машинка – на холостых оборотах все в порядке, а как трогаться – словно гусеницы к земле приклеены. А у вас что да как? – спросил младший лейтенант у Лехи.

– У нас – по-всякому, – уклончиво вывернулся Леха. И добавил, чтобы не обострять: – Товарищи из пехоты. А я из финчасти. Писарь. Старший писарь.

И вдруг чуть не заржал, вспомнив известное: «Бонд. Джеймс Бонд».

– А… ну это серьезно! – уважительно до неприкрытой иронии заявил мамлей. – Вот Спесивцев – тоже старший. Самый старший сержант. Мне-то рядом с вами и сидеть страшно, я-то наоборот – самый младший лейтенант, куда уж тут.

– В общем, когда встретился с товарищами из пехоты, их командир приказал им меня сопровождать до наших. Вот и двигаем соответственно – не стал обращать внимания на подколки Логинова Леха. В конце концов, лучше пусть Петров рассказывает, что с ними было. А ему, как попавшему не в свою тарелку, лучше помалкивать.

Токарь намек понял правильно и тут же влез в разговор. Нельзя сказать, что Петров был великим сказителем, но говорил толково и складно, за словом в карман не лез, и Леха сам заслушался про то, как роту, в которой служили его спутники, сначала клевали стервятники на марше, потом – только-только успели окопаться – навалились танки с осатанелой пехотой, тут рота была крещена минометами и артобстрелами, но позицию удержала-таки, хотя и ополовинилась за один только день. Немцы все же пробили дыру где-то правее, рота – точнее, все, что от нее осталось, – отошла, опять стала окапываться, но теперь ее не трогали – грохотало сбоку, а потом и сзади. Пушки, которые до этого роту прикрывали, куда-то делись, впрочем, видно было, что дивизия агонизирует, пропала связь и что делать, толком было неясно. На позицию роты вылетели только какие-то шалые немецкие мотоциклисты, получили по каскам и улепетнули, оставив пробитый пулями передовой мотоцикл и пару трупов. Красиво, надо заметить, улепетнули, четко, слаженно, забрав тех своих подраненных, кто был задет пулями. Штаб батальона куда-то делся, посланный связным Семенов нашел только кучи брошенного добра, затарившись там разными подходящими для самокруток бумажками, выбирая при этом, чтобы без печатей были и надписей «ДСП»[12] и «Секретно». Остатки роты попались на глаза какому-то незнакомому подполковнику, и тот велел им удерживать перекресток лесных дорог, зачем – непонятно, потому как мост в паре километров был сожжен. И причем велел: ни шагу назад! А на следующий день немцы каким-то чудом мост починили, и по нему прямо на роту выперлись грузовики с каким-то барахлом. Петров – как самый нахальный – успел прошариться по кузовам остановленных грузовиков, но толком и не понял, что там была за фигня – какие-то банки и канистры с чем-то несъедобным. И вроде как не медицина – крестики зеленые были, а не красные.

Шоферня была сильно удивлена, когда напоролась на засаду. Рота была удивлена, как быстро немцы наладили переправу. А дальше через несколько часов притащились два этих самых сине-зеленых танчика с деревянными ведущими колесами, подошла какая-то унылая пехота; Семенов тоже вслух заметил, что у тех, кто атаковал их в первый раз, и вид был молодцеватей, и автоматов побольше, и действовали они нагло и бодро, бегали быстро и сноровисто, а эти какие-то были унылые, медлительные и сплошняком с винтовками. Но и унылые достаточно умело обложили остатки роты, и основную расправу учинили как раз нелепые танчики, беспрепятственно расстреливая сослуживцев Семенова с безопасного расстояния. Вот тогда-то Уланов и вывел остатки взвода, рванув вперед, раз назад запрещено. Ну а потом вот нашли в лесу летуна, после беседы с взводным летуна приказано доставить к своим. Взводный помер. Собственно и все.

Пока Петров пел соловьем, Семенов вытащил мешок, который называл кисетом, и предложил табачку. Жанаев и старший сержант бодро оторвали от пущенного по кругу листка с надписью «расходная ведомость» по квадратику бумажки, аккуратно высыпали на них по паре щепоток самосада, аккуратно послюнили краешки и ловко, по-цирковому, словно фокус показали, свернули цигарки. Семенов и Петров сделали то же, но без лихости.

Леха отказался, так как в его время курили в основном девушки, и для него это было не вполне мужским занятием, а мамлей горестно вздохнул и попросил своего напарника, чтоб тот и ему цигарку свернул. Спесивцев привычно ухмыльнулся, отпустил шпильку, что надо быть проще, а не курить городские сигаретки, словно пижон какой-то, но свою самокрутку отдал, а себе так же ловко свернул другую. Пару минут сосредоточенно дымили, причем Леха отметил, что запах дыма не такой паскудный, как от современных ему сигарет, вполне нюхать можно без отвращения.

– Понятно, – наконец сказал мамлей.

– Что понятно? – переспросил Петров.

– То, что сидим мы в немецком тылу. И они этот тыл, как и положено по уставам, чистят. Ясно, что служба охраны тыла не такая боевитая, как ударные части, ну да и мы тоже не те, что вначале были. Вот и вам вполне старья хватило. И нам, не ровен час, если напоремся – тоже хватит. Даже такого хлама, как «рено». У него, как ни верти, броня пулю держит, и наш пулемет ему – только шумовое беспокойство. А у него – пушечка. И всех делов. Как дуэль на мясорубках: любое попадание – смертельно. Ладно, пока живы – не помрем. А помрем, так живы не будем. Вопрос остается тот же – что у нас с танком такое, что оно, извините за выражение (тут мамлей подмигнул Петрову), ехать не хочет?

– Свечки могли нагаром покрыться, – выдал свою версию некурящий Леха.

– Нет, свечки мы проверили и прожгли. Думаешь. с чего мы такие поросята? – возразил младший лейтенант.

– Может, вывести его из строя окончательно, да и вместе с нами, пеше? – предложил Семенов, поднимаясь с места, чтобы подменить Жанаева. Все равно в технике Семенов ни черта не понимал, а как от караульщика от него могла быть большая польза. Это уже и Леха понимал.

– Жалко! – с сожалением отозвался Спесивцев. – Это ж машина все-таки. Сорок лошадиных сил, три тонны брони. Если попадутся немцы без артиллерии – мы им колбасы наварим в свою очередь. Не везде же у них танки!

«Фигасе! – удивился про себя Леха. – Сорок лошадок! Как у «Дэу Матиз»! Ну действительно: танк, извините за выражение. Как же это он ездит? Да еще и плавает?»

Но вслух ничего не сказал.

Вообще этот танк был какой-то не то что несуразный… старомодный – вот точно. Для глаза Лехи это чудо армейской техники было очень непривычно. Вот Т-34 – те нормально смотрелись на своих постаментах. А это… И смешные узенькие гусеницы, и странные тележки со словно игрушечными колесиками по бортам, и башня цилиндром. И особенно – покрашенные зеленым досочки над гусеницами. Деревянные, к слову. Ну бронетехника… у одних колеса деревянные, у других вон скамеечки.

Усатый поймал его взгляд, понял правильно и усмехнулся кривовато:

– Ну что есть, то есть. Логинов вон тоже все время страдает, потому как влюбился с первого взгляда в какой-то мифический танк. А приходится ездить на том, что нашлось – что прямо на дороге валялось.

Логинов покосился, потом буркнул:

– Вот видел я ворошиловский танк – вот это моща! Огроменный, башня с баньку размером, пушка еще больше: наверное, такая, как в корпусном полку. И броня, наверное, толстая. Вот это мощь! А эта плюшка – немощь.

– Ты тише говори, а то машинка услышит и обидится, – опять грустно усмехнулся Спесивцев.

– «Клим Ворошилов» танк называется. КВ сокращенно. Две модификации: КВ-1 и КВ-2. Башня здоровенная? Кубиком? Пушка толстая и короткая? – спросил Леха.

Логинов кивнул удивленно.

– Тогда это КВ-2. У него гаубица в сто пятьдесят два миллиметра калибром. Не получилось бы у вас с КВ-2, – заявил уверенно Леха. И пояснил, чтоб остальным понятно было: – Там экипаж – аж шесть человек. И тяжеленный он, не по всякому мосту пройдет. Пятьдесят две тонны как никак. Доворот башни медленный, и сведение долгое. А сам танк здоровенный по силуэту, по нему как раз влепить не сложно.

– И все равно не сравнить! Не трогайте мою светлую мечту своими грязными лапами, – уперся Логинов.

Леха пожал плечами. В той самой компьютерной игре про танки был у него и КВ-2. Не шибко-то понравился. А вот этого Т-38 в игре и в помине не было, там такие пулеметные танкетки отсутствовали вообще. Понятно, что даже «ляйхттрактор»[13] бы не вспотел, с парой таких танкеток разобравшись.

– Интересно, товарищ старший писарь финчасти, откуда у вас такие знания о наших танках? – тонко усмехнулся Спесивцев, прищурив глаза.

Петров подобрался, напрягся.

– Это как раз понятно, – остановил его подозрения младший лейтенант, покосившись на Петрова.

– Да ну? – уперся башнер.

– Лапти гну. Ясно, что летунам информацию про новую технику сразу дают – чтоб по своим не влепили, если что. А штабники всегда в курсе всего и всегда. Это вот нам все секретно, будь оно неладно трижды. И все равно танк хорош был! – заявил мамлей.

– Его сделали специально для линии Маннергейма, – опять блеснул знаниями Леха.

– А здесь он с какой стати оказался? – удивился Петров.

– Линию Маннергейма доломали раньше. Ну а танки эти – сюда, куда же еще… – ответил Леха.

– Ладно, пока мечтай о КВ, а я вот прикинул, что наш летательный товарищ где-то прав. Мы с тобой, например, топливный фильтр не проверяли, – уверенно заявил бывший кавалерист, со смаком досасывая цигарку до конца так, что уже и пальцы жгло.

– А что, это мысль. Пошли глянем, – ответил младший лейтенант, и они направились к танчику. Подошедший к столу на траве Жанаев глянул им вслед и перед тем, как начать обедать, сначала закурил. Такой вот заядлый курильщик.

– Интересное кино… – удивленно протянул Петров, странно поглядывая на Леху.

– Ты о чем? – не очень любезно отозвался Леха.

– Да вот про эти КВ знаешь… Я уж думал, что ты вообще ни при чем и ни о чем. Говоришь – не ахти машина?

– Ну да. Их потом и не делали. Они вообще доты ломать предназначались. Ну а до дотов дело не дошло, – пояснил холодно Леха.

– А что так мамлей к КВ неровно дышит? – не обратил внимания на тон токарь.

Леха пожал плечами. Сам-то он тоже радостно хапнул в игре этот громадный танк, но быстро разочаровался в нем. Потому и подумал вслух:

– Наверное, видел на картинках. Или вживую. И понравилось. Сам танк громадный, пуха, ну то есть пушка – здоровенная. На чужом лице всегда нос толще. Как-то так. Ты ж слышал – он не танкист. Так что только видел. Или слышал от кого.

Петров хихикнул и выдал из своего репертуара на два голоса:

– Ах, как сладки гусиные лапки! – А ты их едал? – Не, наш барин едал, а мой дядя видал и мне передал.

Леха неопределенно хмыкнул в ответ и, чтобы не оставаться в одной компании с разрезвившимся Петровым, пошел к танку. Не очень понимая, что, собственно, делают танкисты-любители, смотрел за их работой. Они, вполголоса переругиваясь, копались в моторном отсеке. Наконец старший сержант удовлетворенно показал напарнику что-то похожее на бабушкино чайное ситечко, только сильно грязное, и тот удивленно присвистнул.

– Да, это похлеще чем вокзальный сортир в Жмеринке. Откуда столько взялось?

– Черт его знает, чем татайку до нас заправляли. Но густо село: видно, мы, когда в спешке заправляли, всю муть со дна бака и подняли. А может, и у немца в баке это было – мы ж его насухо выдоили. Давай прочистим и попробуем, как работать будет.

Жанаев как раз закончил есть, когда впихнувшийся в тесную коробку танка Логинов завел машину – и на этот раз танкетка довольно шустро пропыхтела по полянке метров десять, напугав привыкших к тишине пехотинцев победным ревом моторчика.

– Вот! – немногословно отметил триумф человеческой мысли над грязным фильтром Спесивцев.

– А то ж! Воля и труд человека дивные дивы творят! – согласился с ним и довольный Логинов, вытирая лицо и руки тряпкой.

– И что, прямо сейчас и поедете? – спросил Леха заинтересованно.

– Ну сначала надо еще повозиться – гусеницы подтянуть, подрегулировать того-сего. А что, решили с нами двигать? – спросил кавалерист.

– У вас же топлива почти нет, – ответил Леха.

– Если повезет – разживемся опять. А то поехали – как на таксо! Только медленно.

– Слушайте, – тут Леха замялся, но потом все-таки закончил: – А не покажете, как она управляется? Эта машинка в смысле.

– Почему нет, – пожал плечами Спесивцев и аккуратно разгладил усы.

– Что-нибудь водили? Из техники? – заинтересовался высунувшийся с водительского места Логинов.

– Мне давали поводить, – начал Леха, тоскливо понимая, что его сейчас пошлют наф. Да еще и посмеются. Да, в общем, и поделом, потому как водить ему давали только скутер да старый «жигуль», который было совсем не жалко. Свои таланты в плане вождения Леха оценивал трезво.

– Отлично! – почему-то воодушевился экипаж «недотанка». Логинов довольно шустро вылез из тесной утробы Т-38 и сделал широкий приглашающий жест: – Можете сделать залезантий! Только аккуратно, танк не поломайте!

Опасливо глянув в проем узкого люка, Леха неловко, вперед ногами, стал забираться в танк. Больно ушибся задницей, как оказалось – о складную спинку водительского сиденья, потом пришлось покорячиться, ставя ее на место – схлопнулась она от веса Лехи, и пришлось ее выковыривать из-под себя. Наконец сел, чувствуя себя шпротой в банке – жутко тесно и все вокруг в масле.

– Ну вот, значица, гляди, – стал тыкать пальцем из люка мамлей, – вот это стекло – триплекс наблюдения, смотришь сюда. Чтоб не задавить кого, когда поедешь. Или не уехать куда не надо. Это – ключ зажигания. Ручку пока не дергай, коробка переключения скоростей это. Смотри дальше…

Триплекс представлял собой узкую стеклянную полосочку в металлической рамке. Стеклышко было мутноватое, но определенно толстое. Как в него смотреть и что при этом увидишь – неясно. Тут же висел ящичек с несколькими циферблатами, которые все отличались по внешнему виду и производили впечатление кустарно приляпанных на металлическую плату. Какие-то смешные рычажки с черными шариками на концах, ручка справа и пара педалей под ногами. В этой теснотище все выглядело каким-то невсамделишным, стимпанковым: какие-то механизмы, занимавшие почти все пространство внутри, здоровенный шланг слева, там, где стояло старое мотоциклетное треугольное сиденье, видимо служившее насестом для стрелка-башнера. Непонятная железяка черного блестящего вида, к которой была приделана рукоять, вроде как годная для оружия, потому как рядом с нею был недвусмысленный спусковой крючок, но, что это за железяка, Леха понятия не имел. Странные стойки с черно-блестящими цилиндрами. В общем, такого Леха в жизни не видал. Никогда. И выглядело это так, что в кошмарном сне не представишь.

Логинов, не обращая внимания на то, что ученик как-то затих, продолжал бодрым учительским голосом растолковывать предназначение тысячи и одной штуковины, окружавших Леху.

– А аптечка и огнетушитель тут есть? – невпопад спросил Леха, чтобы хоть как-то уменьшить поток сыпавшихся на него сокровенных знаний.

– Это у вас, у летунов, такое все цивильное, тут это не предусмотрено. Огнетушитель вроде должен быть, но тут дело такое – как считаешь, сможешь здесь напялить на себя противогаз? – спросил Логинов.

– Зачем противогаз-то?.. – жалобно протянул ученик, слабо себе представлявший, как этот противогаз надевать… и вообще. Не, в игрушке «Метро» такое было, и его персонаж в противогазе бегал постоянно. Но сама процедура там была никак не показана: р-раз! – и на морде у тебя резиновая маска, а глядишь в два стеклышка.

– Так, значица, очень все просто, – менторски заявил «профессор» в чине младшего лейтенанта, – тушащий реагент в огнетушителях – тетрахлорид углерода, а при его попадании на горячие поверхности, что неминуемо при любом пожаре, происходит химическая реакция окисления с образованием фосгена. А фосген у нас что? – И сам себе ответил, окончательно войдя в роль преподавателя: – А фосген у нас – сильнодействующее отравляющее вещество удушающего действия.

– Ничего себе у вас огнетушители, – пробормотал ошарашенный Леха.

– Какие есть. Понятно: вам в авиацию что получше, ну а нам – что осталось, – кивнул головой Логинов. И тут же бодро продолжил лекцию о свойстве этого чертова танка.

Боец Семенов

Сменив Жанаева, боец уютно устроился в кустах и задумался, внимательно при том оглядывая окрестности. Опять был выбор – идти самостоятельно или все же пристроиться к танкистам. Они ведь тоже к нашим двигаются, и вполне уверенно. К тому же у них техника, а ко всякой технике Семенов испытывал самое настоящее уважение с капелькой суеверного страха. Все, чего нельзя было сделать в деревенской кузне, его всерьез впечатляло своей мощью и невиданными для деревни возможностями. Конечно, злило, что все девки на деревне млели перед теми же шоферами и трактористами, а о летчиках и мечтать робели… хотя мечтали. Вон как на потомка, к примеру, таращились! А всего-то – городская одежда и летная «курица» на рукаве. Сам Семенов и представить себе не мог, чтобы вести машину или трактор, это казалось ему совсем нечеловеческим умением. Правда, в армии, разобравшись наконец с тем, как работает его пулемет и поняв смысл хитрой механики, боец себя зауважал и подумал, что вообще-то, наверное, и он смог бы потом как-нибудь научиться и проехать… хотя бы на велосипеде. Но все равно было страшновато как-то. Вот с лошадями Семенов знал все досконально, что надо делать, а с машинами – робел. То, как опасливо относились к корове Зорьке Петров и потомок, Семенова забавляло. Оно бы, конечно, поучиться бы еще… все-таки пять классов – это для деревни много, а городские вишь как ученее. Вон в последнем призыве у половины было даже семь классов, и они важничали поэтому. Умственность, одно слово. Впрочем, дальше учиться не выйдет: жена, дочка – их кормить надо. А когда учишься – самому бы прокормиться. Не, вряд ли выйдет.

От этих мыслей отвлек Петров, припершийся не то поболтать, не то сменить. Токаря озаботило то, что потомок залез в танк и эти двое ухарей взялись делать из него танкиста.

– Танк-то они что – починили? – спросил Семенов.

– Вроде да. Слыхал – мотор рычал? – ответил Петров.

– Слыхал. Что дальше делать будем? Сам ты как думаешь? – спросил Семенов.

– Горючки у них мало. Совсем. И взять можно только у немцев. Значит, они опять поедут немецкий грузовик ловить. А там бабка надвое сказала. Мы им, конечно, помочь можем, только толку от нас маловато будет. Говоришь, гансы колоннами прут? – уточнил Петров.

– Не все. Мотоциклисты и поодиночке сигают. Но в основном – колонны, да. Длиннющие.

– Сам суди – колонну мы сможем одолеть? – задал риторический вопрос токарь.

– Нет. Не те силы. Получается – нет смысла с ними. А с нами они не хотят. Им, видишь, танк жалко бросать. Ну значит, как встретились, так и разойдемся. Пулемет бы нам пригодился, да вряд ли отдадут.

– Крабы эти ничего, годные в пищу. Нам бы тоже пригодились. И патроны нужны, они толковали, что у них много, – напомнил токарь.

– Нам им взамен дать нечего.

– У них часов нет, – отметил Петров.

– Ага, сейчас. Перетопчутся они без часов.

– Может, им летную шапку подарить? Все меньше башкой об свои железяки биться будут. Парашют-то им точно без надобности, – быстро произвел инвентаризацию вещей в обменном фонде токарь.

– Вот это да, можно. Опять же нам эта шапка без надобности, в общем. Ладно, ты пока покарауль, а я пойду поговорю.

Разговаривать получилось не сразу – проехавший все же по полянке Леха ухитрился «разуть» танкетку, и ближайшие полчаса ушли на то, чтобы старательно всей компанией слетевшую гусеницу поставить на место. Потомок старался больше всех и имел при этом виноватый вид.

– Бывает, – утешил его Логинов, – резко поворачивать нельзя.

Леха старательно закивал головой и покраснел.

– Ездит. И это – хорошо, – весомо заявил усатый и, вытирая руки, спросил у Семенова, глядя прямо в глаза: – Ну так как, поехали с нами?

– И далеко уедем? – осведомился в ответ Семенов.

– Бензин раздобудем – так далеко.

– А не раздобудем? – уловил нить разговора Петров, которого тоже позвали гусеницу натягивать.

– Тогда пойдем пешком, – невозмутимо ответил кавалерист.

– Нам надо летуна целым доставить. А бензин мы ведь без боя не добудем? – уточнил Семенов.

– Вероятно, но может и повезти.

– А не повезет?

– Не повезет – так не повезет, – решительно заявил Логинов.

– Тогда не годится. Были бы мы сами по себе – пошли бы вместе. Гурьбой и батьку бить веселее. А так – приказ есть приказ, – подвел итог боец.

По лужайке холодком подуло. Мужики стояли и смотрели друг на друга. Кавалерист задумчиво гладил усы, Логинов покраснел и имел злой вид, Леха виновато вертел головой.

– Патронов дадите? – спросил, нарушая молчание, Петров.

– С чего бы вдруг? – картинно удивился мамлей, подняв брови домиком.

– Да ладно, насильно мил не будешь. А патронов у нас и так с запасом, – образумил его башнер.

– А, черт с вами – берите цинкач, – плюнул в сторону Логинов и махнул рукой.

– А консервов? – продолжил Петров.

– Ну ты и нахал! Может, тебе еще и пулемет завернуть? – оторопел Логинов.

– Пулемет бы, конечно, пригодился… Слушайте: бросайте вы это железо, пошли вместе! Так точно надежнее выйдет, – примирительно сказал Семенов.

– Нет, ребята, пулемета я вам не дам. Консервов – могу. В обмен на ваши харчи.

– Ну смотрите… А то бы… а?

– Нет, танк мы не бросим. Нам с ним везло. Да и привыкли мы к «Антилопе» этой уже, хоть и капризная она, зараза, – сказал Логинов и похлопал рукой по зеленой башенке, на которой была нарисована мелом не то корова, не то коза.

– Это вы, значица, как раз ее и нарисовали? – спросил Петров.

– Ну да, старшой рисовал: он умеет, а я видел, как антилопа гну выглядит, советовал и поправлял. В журнале «Вокруг света» было, – не без гордости признался младший лейтенант, а Спесивцев хмыкнул в усы.

– Да и воевать как-никак надо – война все-таки. А то так и проколобродим по лесам до конца войны. Не дело, – сказал он.

– Мы тоже не в деревне на печи лежим, – пробурчал Петров.

– Да ладно, не сепети, – хмуро сказал Логинов, доставая из танка тускло-серый металлический ящичек. Продолговатый, небольшой, но тяжелый. – Бери – и помни нашу доброту, – проворчал мамлей, передавая ящик Петрову.

– Спасибо! – довольно искренне ответил тот.

– Ты спасиба не говори, давай харчи доставай, – отрезал мрачный младший лейтенант, поворачиваясь к сослуживцу токаря.

Семенов беспрекословно взялся за сидор, стал выкладывать на брезентовую скатерть-самобранку харчи. Сначала поделил было пополам, но Спесивцев выразительно поцокал языком и потряс, наклонившись, ящик с консервами. Тогда, вздохнув, Семенов добавил огурцов, лука и потом все же достал и отчекрыжил кусок сала.

– Вас всего двое, а нас все-таки больше, – пояснил он свою скупость.

– Ладно, куркуль. Забирай консервы.

И старший сержант в свою очередь накидал из глухо брякавших друг об друга банок небольшую кучку. В общем, получилось вполне равноценно. Жанаев тем временем специальным ключом вскрыл другую консервную жестянку – не с крабами, а с патронами, и стал вынимать оттуда картонные пачки. Петров тут же стал сдирать упаковки и раскладывать сияющие, словно золотые, патроны по пустым подсумкам. Семенов, укладывая консервные баночки в мешок, усмехнулся, глядя, как Леха цапнул удивленно пачку с патронами и зачарованно стал перебирать сверкающие блестящие патрончики. То, что не поместилось в подсумки, загрузил себе в сидор Жанаев.

Танкисты держали форс, больше не предлагали остаться. А младший лейтенант не стал этого приказывать. Руки, впрочем, пожали и на прощанье пожелали удачи. Семенов все же вручил Логинову шлемофон, бормотнув: «За учебу…» На том и разошлись: пехотинцы гуськом двинули дальше в лес, танкисты остались стоять рядом с маленьким и таким несерьезным танком, носящим нелепое имя «Дочь Антилопы».

А на душе у Семенова опять было тяжело. Только порадовался, что вышли к своим, – и вот, пожалуйста, обломились. Только подумал, глядя на танкистский парадный мундир, что наконец-то нашел командира и может сплавить с глаз долой этого самого потомка, – ан командир оказался настолько несерьезным, что и тут облом. Да еще очень настораживала пальба, которая несколько раз вспыхивала – хоть вроде и далеко, а все-таки в пределах слышимости. Это было очень плохо – выстрелы слышны за три-пять километров. Значит, кроме своих тут же неподалеку и германцы шляются. Нет, конечно, на звук влияет многое – и погода, и природа, и даже время года, но все-таки в среднем – где-то так выходит. Зимой слышнее, в лесу – глуше, но сухая погода звук дает дальше, а вот дождь – наоборот, глушит. Пока Семенов повел своих в том направлении, где пальбы точно не было, хотя это получалось и не совсем строго на восток. Но лезть туда, где работает автоматическое оружие, не хотелось. Хорошо еще патронов добыли, с патронами жить веселее и даже где-то по большому счету приятнее.

Менеджер Леха

Красноармейцы шли быстро, приходилось подстраиваться под такой темп ходьбы. В кармане брюк тихо побрякивали патроны – Леха не удержался и пяток словно позолоченных боевых патронов сунул себе в карман. Для чего – и сам не смог бы объяснить, но, во-первых, впервые в руках такие красивенькие вещицы держал, во-вторых, очень уж симпатичные они оказались, а в-третьих, это настоящие боевые патроны, этакая консервированная смерть, и держать их при себе словно бы как-то возвышало в собственных глазах.

Спутники шли мрачные, даже невозмутимый Жанаев что-то хмурился, а у Лехи настроение, наоборот, поднялось. Вроде пустяк, сколько проехал, и агрегат дурацкий – а приятно. Здорово получилось. Не совсем к месту вспомнилось, что генеральный хвастался, как за немереные бабки рулил настоящим танком; интересно, как бы генеральный на такой машинешке рассекал? И не так чтобы очень уж сложно оказалось. Ну то есть понятно, что он и полсотни метров не прокатился, а уже «гуслю» потерял, но ведь ехал сам, и по рукам никто не бил. Очень непривычное ощущение – когда по твоей воле вдруг начинает перемещаться тяжеленная штуковина. Вообще-то будь Лехина воля – он бы скорее остался с танкистами. Но спорить с Семеновым, а тем более злобным Петровым совсем не хотелось.

Леха сунул руку в карман, поперебирал гладенькие, словно шлифованные патроны, и усмехнулся. У этого младшего лейтенанта на торжественно повешенном парадном мундире в петличках были забавные латунные мотоциклы на фоне шестерни. И костюм непривычный, хоть и с галстуком (скажи кто раньше, что в то время галстуки носили, – Леха бы ни за что не поверил), и мотоциклетные войска – тоже необычно.

Шли между тем довольно долго, потом под ногами стало хлюпать, а вскоре стало откровенно мокро, и Леха набрал воды в левый ботинок. Холодной, надо заметить, воды.

– Черт, болотина тут… Ладно, разуваемся. Портки снимаем и постараемся проскочить, – сказал Семенов.

Разделись, но только зря запачкались и померзли – болотина была большой, глубокой, и брода в ней не было.

– Придется краем обходить, – серьезно сказал персонально Лехе озабоченный дояр, – потому кончай патронами бренчать. Тихо надо идти, не получилось у меня обойти всю эту заваруху. Вроде как стрельба стихла, а немцы ночью не воюют. Попробуем проскочить.

Пошли почти впритирку к болотине, по-прежнему босиком. Леха с огорчением ждал, когда опять насморк одолеет, но почему-то нос дышал нормально, хотя и замерзли ноги сильно.

Семенов рыскал впереди, выбирая дорогу, остальные шли следом. Почти совсем стемнело, потому Семенов, подумав, отвел спутников на сухое место, на мшистый взгорок, и там по возможности тихо устроились на ночлег, под себя постелив плащ-палатку, а сверху накрывшись шинелью и противоипритной накидкой. Перекусили на сон грядущий огурцами с хлебом, действуя практически на ощупь. Караулить первым остался Петров, остальные как можно теснее прижались друг к другу и моментально уснули. Леха по совету дояра снял ботинки и на ночь натянул свои чуни из шинельных рукавов.

Было сначала холодно, потом Леха угрелся и даже не проснулся, когда озябший Петров залез на место Жанаева и когда Жанаев растолкал на рассвете Семенова. Тот негромко поругал отдежурившего две смены азиата, но тихо, без старания, просто для порядка. У Жанаева же было свое соображение – в лесу проводником лучшим был как раз Семенов, и стоило ему дать как следует отдохнуть, потому как от его глаз, ушей и сообразительности сейчас зависели напрямую жизни всех в этой группке. Уж чего-чего, а помирать Жанаев не собирался ни за что.

Тихо собрались, разбудили Леху, позавтракали чем бог послал и, прислушавшись, двинулись дальше в обход широко разлившегося болота.

Пальба началась попозже и вроде как была в стороне и сзади. Трещало там достаточно сильно, хотя и явно на пределе слышимости, как в кино. Просто пару раз бабахнуло особенно серьезно, потому и обратили внимание, а еще от пулеметов шума больше, чем от простого винтаря, как негромко пояснил Семенов, а что грохнуло так сильно – кто ж знает?

Постукивали очереди минут пятнадцать, как предположил менеджер. Хорошо, что, по прикидкам дояра, пальба была не у тех, кто с танчиком остался, – почему-то это порадовало Леху.

Примерно через час монотонной ходьбы по жидковатому леску дояр-следопыт обратил внимание на что-то в болотине – они так и хлюпали по сырости, видимо, тут было идти безопаснее. Леха перевел дух, пригляделся. Недалеко от них в воде торчал кузов и квадратная кабина небольшого грузовичка размерами с «Газель». Неугомонный Петров тут же спросил дояра:

– Я гляну, что там – может, что полезное?

Семенов кивнул, и его сослуживец стал шустро раздеваться. Залез голышом в воду, захватив с собой только штык от винтовки, пошипел от холода и очень скоро уже открывал не без натуги дверцу кабины. Повозился там, вылез недовольный.

– Пусто!

И полез, кряхтя, в кузов. Судя по плеску – в кузове вода тоже имелась в избытке.

– Ну что там? – тихо и нетерпеливо спросил Семенов.

– Чемоданы какие-то, ящики. О, канистры! Тяжелые. А на чемоданах – мастичные печати.

– Вот уж нам совсем это ни к чему… – пробурчал под нос дояр.

– Погоди, сейчас я его… – отозвался из кузова токарь и затрещал там, ломая что-то штыком. Выпрямился, держа в руках промокшую насквозь картонную папку с уныло обвисшими «ботиночными» завязками. С папки струйкой лилась вода.

– Эй, кончай! – сердито велел Семенов.

– Да брось, никто не узнает! – легкомысленно отозвался Петров, раскрывая папку и растопыривая промокшие листы.

– А что там? – заинтересованно спросил Леха. Ему на миг представилось, что в этом грузовичке какие-то страшные тайны и секреты – не зря же машину загнали так далеко в лес и почти утопили в болоте.

– «Слушали – постановили»… трехлетней давности. Протоколы заседаний каких-то. Ерунда, короче говоря, архив чей-то, – разочарованно проворчал токарь и выкинул папку в воду. Листы бумаги с размытой фиолетовой писаниной расплылись по поверхности воды, словно листья осенью. Так же проворно орудуя штыком, повзламывал токарь еще несколько ящиков и чемоданов. Везде были все те же мокрые бумажки, набитые в тугие папки; правда, в самом последнем чемодане воды не оказалось, и токарь показал пачку сухих исписанных бумажонок.

– Во! Тонкая бумага, хорошая. И для покурить, и для оправиться – прекрасно подойдет. Надоело уже лопухами-то, если можно по-человечески.

С этими словами он поднатужился и швырнул чемодан к ногам стоящих сослуживцев.

– Да куда нам столько… – Семенов опасливо посмотрел на папки и бумажки в раскрывшем от удара свое хайло чемодане.

– Мое дело сторона. Но к культуре я вас приобщать должон, – назидательно проговорил Петров и залязгал чем-то. Потом поднял голову и сообщил: – А в канистрах-то бензин! И этих канистр тут – раз, два, три, четыре… семь штук.

Жанаев присвистнул тихонько.

– Гм… – вырвалось у Семенова.

Тем временем Петров лихо повышвыривал из кузова все канистры, глухо брякавшиеся оземь после полета над болотной водой. Жанаев их подбирал и оттаскивал подальше от воды, где ставил рядком. Три совсем новенькие, в блестящей зеленой краске, две тоже зеленые, но сильно обшарпанные, одна – мятая серая и одна почему-то красная. Семь штук, все залиты топливом под завязку, как сообщил постукивающий зубами и потому судорожно одевающийся Петров.

– Ну и что дальше делать будем? – неприязненно глядя на канистры, спросил дояр.

– Это как «что»? – удивился токарь. – Ребятам отнесем и дальше на танке поедем, как белые люди.

– И намного им этого хватит? – усомнился Семенов. Возвращаться назад ему совершенно очевидно не хотелось.

– У них бак на сто двадцать литров, – заметил образованный Леха, вспомнив, что толковал вчера Логинов, – двести пятьдесят километров по шоссе.

– А по такому вот лесу как поедет? – хмуро глянул на знатока дояр.

– Да проедет, раз даже полуторка проехала, – легкомысленно заявил токарь, ставящий штык на место.

– Шума от танка много, – возразил Семенов.

– Зато если что – за ним и укрыться можно. И если артиллерии не будет, то всякую там пехоту танк, даже такой, на мелкий форшмак порубит, – парировал Петров.

– Не нравится мне возвращаться, – мрачно пояснил дояр.

– Мы ж дорогу уже разведали и никого не встретили. Живым духом туда и сразу же оттуда. Хорошие же ребята, свои. Ну не упирайся, сам ведь понимаешь, что я прав. Тем более потомок, видишь, тоже водить научился. Жанаев, ты как, хочешь на танке покататься? Опять же если к своим выйдем с боевой техникой, то к нам отношение другое будет, точно говорю. По медали отхватим. Хочешь с медалью в деревню вернуться, а?

Леха видел, что Семенова все эти разговоры не переубедили. Не хотелось ему идти обратно. Хоть тресни. Но когда Петров воззвал к его совести и чувству товарищества – ведь там, у танка, свои остались, – дояр обреченно махнул рукой. Поглядел на Жанаева. Азиат равнодушно пожал плечами, но, судя по выражению глаз, ехать на танке ему нравилось больше, чем тащиться пеше, да и от медали он бы не отказался. Шустрый Петров тут же схватил пару канистр – тех, что новенькие; выглядевший удрученным, мрачный Семенов взял те, что стояли ближе к нему, точно так же поступил Жанаев, и все трое уставились на Леху. Он удивленно посмотрел на них в ответ.

– Чего ждешь? Хватай канистру – и за нами, в темпе вальса! – нетерпеливо приказал токарь.

Канистра оказалась тяжеленной, словно не с бензином, а со свинцом. Как спутники тащили сразу по две – Леха понять не мог. Впрочем, им приходилось тоже нелегко, вскоре они уже брели не так резво, как вначале. Потом устроили привал, перекурили. Семенов по-прежнему был мрачен, особенно когда им пришлось перевешивать винтовки из походного положения – с плеча (при ходьбе с канистрами ремни все время сползали) за спину, наискосок. Впрочем, судя по тому, как они спокойно шли по леску, опасения поводыря были чрезмерными. Вот канистра чертова так оттянула руки, что Леха не удивился бы, если б они на следующий день доставали до колен. Спутники шли по-прежнему настырно, но тоже пыхтели, и видно было, что и им нелегко. Все равно они ухитрялись тащить эти чертовы резервуары, словно были роботами. Леха тоже втянулся, взмок и отупел, но волок положенную ему канистру.

Когда впереди шедшие поставили свою ношу на землю и повалились следом, Леха не сразу понял, что это долгожданный привал.

– Ноги на что-нибудь повыше задери, чтоб отдохнули, – посоветовал лежащий Петров. Сам он положил свои ножищи на трухлявый ствол и слегка пошевеливал носками ботинок. Семенов сказал:

– Разлеживаться долго не будем, дух переведем – и дальше. К вечеру должны прийти, если все будет благополучно. Отдыхай; сейчас перекусим – и вперед.

Перекус был теми самыми крабами. Но тут, кроме Лехи, особо никто удовольствия не выразил: поели, и ладно. Словно сухарей пожевали.

– Не нравится? – удивился Леха.

– Ну раки и раки. Ну послаще эти. Так раков наловить – пустяк делов, у нас в речке их прорва была. Налим или окунь куда вкуснее, – отозвался Семенов.

– Опять же без пива кто ж раков трескать будет? Разве что дачники какие, интеллигенты. Я вот лучше студня бы холодненького поел. С горчичкой. И чтоб картошечка разваристая с укропчиком. А ты, Семенов? – откликнулся Петров, у которого, видно, язык не уставал никогда и работал сам по себе, независимо от общего состояния организма. Леха видел, что токарь вымотался не меньше других, но форс держит.

– Сейчас-то? – отозвался Семенов. – Сейчас вот я бы чаю попил. С ватрушками ржаными. Маленькие такие, с ладошку чтобы. Или с калитками.

– Это как ты чай с дверями пить будешь? Калитка – это же дверь в заборе, а? – подначил приятеля токарь.

– Дурак ты, – незлобливо отозвался дояр, – калитки – это такие пирожки, открытые сверху. Как шанежки. Вку-у-усные… И чтобы сахар был. Колотый. Его надолго хватает.

Семенов мечтательно причмокнул и замолк, глядя в небо, проглядывавшее через редковатую уже листву.

– А ты, Жанаев? Ты бы что, как говоришь… эдихэ?

Азиат отозвался тут же:

– Бууза бы поел.

– Это что такое? – повернул к нему лицо Леха.

– Еда вкусный. Мясо. Много – коник, свина, барашок. Рубишь, лук, то-се, потом в теста и варишь. Не вода. Пар. Вкусно, – показал обычно молчаливый Жанаев свои словесные запасы.

– Пельмени, что ли? – заинтересовался Петров.

– Нет. Пельмени вода варят. Бууза – пар. – Подумал немного и решительно резюмировал: – Вкусно.

Леха сильно удивился: он думал, что этот красноармеец и говорить-то не умеет, а вон сколько выдал…

Полежали, помолчали. Ноги и руки потихоньку приходили в норму. Леха ждал, что и его спросят, чего он бы поел, но нет, не спросили. А чего бы он поел? К его собственному удивлению, в голову сразу же пришел почему-то дурацкий «Макдональдс», в который Леха заходил всего три раза и потом у него печенка возмущалась. Даже удивительно – с чего бы это вспомнилось? Реклама, наверное, нахальная оттопталась в мозгах всерьез. Так же Леха решительно открестился от быстросупов и «дошиязвы». Да много бы чего поел-то, в отличие от этих простых ребят. Того же маминого борща. Или щей с говядинкой. Да и, в общем, как-то уже так в его семье привычно стало, что в июне гвоздем стола была молодая картошка, в июле – помидоры, в августе поспевал виноград (Лехе больше всего нравился сладкий кишмиш), в сентябре мама обязательно готовила одуряюще пахнувшие фаршированные перцы, а в октябре в морозилке обязательно лежала куча мерзлой ароматной хурмы, которую замораживали, чтобы не вязала во рту. А в декабре всегда готовили незатейливый салат оливье, который был категорически немодным. Но у Лехи с детства отложилось, что это праздничное новогоднее кушанье и попытки заменить его всякими салатами из авокадо с цветной лапшой не прижились. И мороженое опять же.

– А у вас мороженое продавали? – неожиданно спросил он у спутников.

– У нас – да, – гордо ответил оживший уже Петров.

Жанаев и Семенов посмотрели на него. Азиат укоризненно вздохнул, а дояр фыркнул:

– Экий ты хвастун!

– А я что, если продавалось. Ящик такой на колесиках, с навесом, и мороженщик с черпачком. Одну круглую вафельку достанет, на нее черпачком шарик мороженого – а оно разное бывает, – и другой вафелькой прикроет. Удобно в руке держать, – вздохнул печально мужественный токарь.

– Ладно, пора двигать, а то до темноты не успеем. Там отдохнем, – сказал решительно Семенов, вставая с земли.

После привала идти стало ненамного легче. Удивляясь двужильности спутников, Леха с трудом управлялся со своей проклятой канистрой. Ему с трудом удавалось держать тот же темп ходьбы, что и им. Еще и под ноги надо смотреть: по лесу идти – не так и просто. Да еще с грузом. Семенов спереди несколько раз недовольно шикал и смотрел, обернувшись, такими страшными глазами, что даже замотавшийся Леха успевал это замечать, несмотря на струйки пота, заливавшие ему глаза; но ничего не поделаешь, шума они производили изрядно. Пару раз и Петров брякал канистрой то ли о приклад, то ли еще обо что, и пыхтели все, разумеется.

Шедшие впереди остановились так резко, что Леха ткнулся разгоряченным лицом в тощий вещмешок шедшего впереди Жанаева.

– Ну чего там? – спросил Леха шепотом.

– Тсс! На дорогу вышли! – также шепотом отозвался Петров, вертя головой во все стороны. Точно так же прислушивался стоявший впереди Семенов. Через жиденькие кустики видно было желтовато-коричневое полотно обычной лесной дорожки, не шибко-то и езженное.

– Сейчас шустро через дорогу – и в кусты на той стороне. Не отставать! – шепнул Семенов и мелкими шажками заспешил на ту сторону.

За ним так же дернули Петров и Жанаев. Леха постарался не отставать. Канистры глухо булькали на бегу, слышались тяжелое дыхание и топот ног по убогой дороге. Вроде и не широкая дорожка, а показалось, что стометровку пробежал, благо со школы так себя больше и не мучил. Радовало, что вроде как большую часть пути уже прошли. Наверное. Очень хотелось в это верить. А там, самое главное, можно будет избавиться от этой тяжеленной канистры и идти снова налегке.

Проскочили жидкий кустарник на той стороне дорожки, дальше была вроде небольшая полянка, как мельком заметил, глянув вбок, Леха, и тут он снова впечатался взмокшей физиономией в жесткий рюкзак Жанаева. Хотел спросить опять – с чего это встали, и тут Петров уронил обе канистры, бухнувшиеся гулко оземь и вертко дернулся в сторону, хватаясь за висевшую за спиной винтовку. Жанаев прянул назад с такой силой, что сбил Леху с ног, а шедший впереди с некоторым отрывом Семенов, полуприсев, поставил канистры и очень медленно стал выпрямляться. Леха обалдело вытаращил глаза и тут же оглох. Из ранца Петрова, который корячился с зацепившейся за что-то винтовкой, полетели какие-то клочья, показавшиеся почему-то Лехе голубыми и красными, токарь странно изогнулся назад, словно решив с разгону встать на мостик, но вместо этого просто упал, воткнувшись головой в землю, как-то судорожно вытянулся и успокоился, распластался.

Не очень понимая, что происходит, Леха оторопело глядел из-под навалившегося на него азиата на то, как быстро менялось все на полянке. Семенов уже стоял с высоко поднятыми руками, и рядом с ним возникли двое выскочивших как чертик из табакерки людей в странно знакомой одежде, – точно такую же пятнистую камуфляжную куртку таскал таджик-дворник, убиравший в подъезде, где Леха жил. А на полянку выскакивали еще и еще люди – с десяток. Один такой, молодой с непонятным, блестящим, словно игрушечным автоматиком в руках моментом подскочил к лежащим, ловко пнул Жанаева, негромко, но очень веско велел:

– Stehe auf![14]

И дернул нетерпеливо стволом.

Жанаев как зачарованный уставился в дырочку – маленькую черную дырочку в торце блестящего невсамделишнего дырчатого кожуха автоматика и стал неуклюже подниматься – сначала на четвереньки, потом во весь рост. Так же очумело встал и Леха. Он понимал, что нарвались на немцев, получается – попали всерьез, теперь они в плену, но как-то это все было отстраненно, и страх, написанный на физиономии Жанаева, казался Лехе… неуместным, что ли. Впрочем, все было странным. Словно во сне. Словно и не с ним. Словно можно зажмуриться – и все это исчезнет.

И Леха зажмурился. Но и с закрытыми глазами слушал веселый галдеж немцев на полянке, а когда почувствовал болезненный толчок в бок и глаза открыл – немцы никуда не исчезли. Тот, с блестящим автоматиком, как раз и пихнул в бок Лехи стволом. Леха и сам не заметил, когда успел задрать обе руки, а немец определенно был недоволен тем, что кобура у «летчика» оказалась пустой. Ребятами эти немцы оказались ушлыми: пока Леха хлопал глазами, один из них уже быстро обыскал его карманы, другие тем временем сдернули с бойцов винтовки, теперь обхлопывали их карманы ладонями, потрошили вещмешки. Без всякой брезгливости вывернули из простреленного ранца Петрова ворох бумажек, которые их явно заинтересовали. Стали шарить в простреленном ранце, один из них брезгливо принялся вытирать окровавленную руку платком. Потом сдернул лямки с плеч убитого, отчего мертвый Петров внятно и громко словно бы вдохнул. Из вытряхнутого ранца на травку вывалился нехитрый скарб красноармейца. Немец пошерудил носком сапога в окровавленных тряпках-портянках, измазал и сапог, а из всего шмотья подобрал бритву, остро сверкнувшую под солнечным лучом. Леха отстраненно отметил, что немцы прибрали харчи у Семенова, предварительно развернув тряпицу и понюхав сало. Оживленно обсудили половинку парашюта и тоже прибрали. Ремни поясные со всем добром с бойцов поснимали и бросили тут же. Азиату походя разбили нос, когда увидели, что он тащил в рюкзаке початый цинк с патронами. Груда уже поблекших за ночь, потерявших вчерашний задорный золотой блеск, потускневших патрончиков так и осталась валяться в траве, словно бесполезный клад. Лехины патроны тоже из кармана перекочевали в траву. Себе патроны и винтовки немцы брать не стали. Навешано на них и так было много всякой всячины, и тупо смотревший на немцев попаданец ломал себе голову – что это за разные сумки и футляры? Вроде как им положены были еще такие здоровые цилиндры из гофрированного металла, но у этих такого не было.

Тем временем замаравшийся солдат опять полез любопытствовать – на этот раз поочередно открывая канистры и нюхая горловины.

– Benzin![15] – определил он.

– Genau![16] – отозвался тот, что стоял рядом с Семеновым.

Остальные весело загомонили, словно бы догадавшись о чем-то, словно какую-то загадку разгадали. Немец с нормальным автоматом, – этим, как его, «шмайссером», – тем временем умело повынимал затворы из всех винтовок, снятых с бойцов, передал их худому рослому парню с винтовкой и в пилотке с орлом, тот кивнул и спрятал их в какую-то торбу на боку. Остальные посовали взятое у пленных в свои ранцы. Опять побакланили на своем языке, но тут Леха вовсе ничего из трескучих фраз, выдаваемых с пулеметной скоростью, не понял.

Парень в пилотке, не торопясь, но споро выдернул из ножен плоский штык и прищелкнул его к винтовке, отчего та сразу приобрела какой-то жуткий и кровожадный вид. Немец же обращался с ней привычно, и было очевидно, что он штыком пользоваться умеет.

– Nimm![17] – кратко приказал он, пнув для наглядности стоящую рядом с ним канистру. Та гулко булькнула. – Schnell![18] – нетерпеливо скомандовал парень.

Первым сообразил Жанаев, схватив стоявшие рядом с ним канистры. Немец кивнул поощрительно. Семенов тоже ухватился за те канистры, что волок. Глядя на них, и Леха поднял свою. Тут же в зад ему прилетело что-то очень больное, такого ощущать раньше не приходилось, аж слезы брызнули. Камуфлированные весело заржали, добротным таким лошадиным ржачем. Оглянувшись, Леха догадался, что ему отвесил пендаля веснушчатый приземистый автоматчик. В исполнении подкованным сапогом получилось очень больно.

– Dieser Schelm – aus Schlaraffia![19] – смеясь, выдал тот, у которого был «игрушечный» автоматик. Остальные опять захохотали.

– Хотят, чтобы мы все канистры уволокли, – догадался вслух Семенов.

– Так если я еще одну возьму, все равно одна останется, – жалобно возразил Леха.

Тем временем веснушчатый поднял винтовки без затворов и свистнул, как собаке свистят. Взгляд у него был намекающий достаточно прозрачно.

– И хотят, чтобы винтовки мы тащили, – опять же смекнул Семенов.

Хорошо, что догадался, потому как ждать немцы совсем не собирались, и, скорее всего, пленные получили бы еще пинков и затрещин, а так винтовки повесили на спину Лехе, Семенов содрал со своего поясного ремня подсумки и захлестнул ремешком две канистры, не без труда подняв их себе на плечо, Жанаев так же сделал, использовав свой рюкзак, а Леха получил на плечо свой ремень тоже с двумя канистрами.

– Кобуру подсунь под ремень, иначе спину надерешь – успел подсказать боец. Себе он подсунул под ремень подхваченные с земли чуни, на которые немцы не обратили особого внимания. И пленных погнали по дороге совсем не туда, куда они раньше шли.

От тяжести у Лехи глаза на лоб полезли, пот полил ручьем, да еще и конвоиры – а их было двое: долговязый со штыком и веснушчатый с «обычным» автоматом – задали довольно быстрый темп. Но он понимал, что ребятам, которые по очереди волокли седьмую канистру, еще тяжелее, чем ему. Дороги он не видел от натуги, солнце светило вовсю и жарило по-летнему. Казалось, что вот сейчас он просто сдохнет, но ноги хоть и подгибались, однако несли его исправно, особенно когда Леха убедился, что для пущего веселья конвоир колет штыком в задницу того, кто отстает. Оказалось, что пендаль все-таки был не так болезненен, как постоянно повторяющиеся уколы.

«Сейчас упаду и сдохну», – обреченно думал Леха, дергаясь вперед от очередного укола. Но не дох. Потом то ли немцу надоела развлекуха, то ли он на что-то отвлекся, и они с веснушчатым довольно мирно болтали, но, ожидая очередного тычка в зад, пленные старались поспешать.

Сколько пришлось так идти – Леха бы не сказал, но, видимо, все-таки не очень долго. Совершенно внезапно конвоир рыкнул безапелляционным приказным тоном:

– Halt![20]

Это было понятно всем троим, тем более что, когда Леха немного пришел в себя, сгрузив со спины канистры и чуть отдышавшись, он увидел, что на обочине дороги стоят два небольших серых грузовичка и большая… легковушка, что ли… или джип? Тоже, к слову, серый и с брезентовой крышей. Грузовички были под тентами и сильно напоминали как полуторку, так и оставшиеся в прошлой жизни «газели», только на их радиаторах были два угла, остриями вверх – как у машин «ситроен», но большие. А вот на вроде как джипе красовался знакомейший знак «мерседеса». Ну совершенно такой, как привычно. Леха сам удивился тому, на какую ерунду уходит его внимание. Просто ему было не то что страшно, а жутко и, наверное, такими пустяками он старался как-то отвлечься. Клинковый штык был совсем рядом, и он Леху пугал почти до обморока. Вот как застрелили Петрова – не напугало совершенно, а представить, что начнут резать или колоть таким вот штыком и теплое тело почувствует кроме боли еще и холод мертвого металла там, где этому металлу быть не должно… Что-то в этом было настолько неправильное, дикое, что Леху ознобом прошибло.

Немцы тем временем переговорили с теми своими сослуживцами, что были при машинах, один из них понюхал бензин из канистр, кивнул – и в крайнюю машину по знаку конвоира пленные закинули канистры и винтовки. Встали, ожидая дальнейших приказов и чувствуя себя очень нехорошо. Но к облегчению всех троих, конвоир кивнул на машину и сказал так же кратко:

– Los![21]

Сесть пришлось на пол, на скамейки у выхода сели оба конвоира, и машинка резво дернула по дороге, подняв шлейф пыли.

– Вот влипли так влипли… – шепотом сказал Леха.

– Du! Halt die Fresse![22] – рявкнул тот, что со штыком.

Что это значило, менеджер не знал, но решил, что лучше сидеть тихо и не привлекать к себе внимание. Сидеть, правда, было очень неуютно, зад и так болел от могучего пинка, уколов штыком, так еще и трясло немилосердно, что на досках кузова было очень неприятно. Но идти с канистрами – еще хуже.

Боец Семенов

На душе было так паскудно, как давненько не бывало. Все рухнуло в момент, и от этого злоба душила. И на немцев, и на Петрова, а в первую голову – на себя самого. Не хотелось ведь идти обратно, как чуяло сердце. И когда пошли – хотел ведь взять всего пару этих самых канистр, опять же как чуял, что не дело Петров предложил. Нельзя было такой груз хапать, не по силенкам вышло. И пока шли – не раз прикидывал, что надо нести только пару канистр, а остальные оставить и уже на танке этом приехать за ними. Прикидывал, но понадеялся на авось. А батя не раз говорил, что авось с небосем водились, да оба в яму свалились. Не факт, конечно, что он бы немцев этих раньше засек, если б шел впереди налегке и с одной винтовкой, не факт. Но могло и иначе выйти – и тогда бы разминулись, фрицы не цепью шли, не облава; видно, поисковая группа, или как у них там называется. Да и шумные в лесу Петров с Жанаевым, по одной канистре неся, все ж таки тише были б. А с канистрами – загремели под фанфары, как говаривал в деревне один шелапутный мужичишко. Точно, германцы издаля услыхали – и удачно перехватили.

Теперь Петров валяется в лесу мертвее мертвого, бумажонки из его ранца германцы с собой забрали, одна радость, что кровищи из пробитого пулями тела в ранец налилось столько, что не заметили немцы этой коробочки с цветными живыми окошечками, которая раньше у потомка была, побрезговали в нищем окровавленном солдатском имуществе рыться. И бензин чертов немцам только в радость. Сами принесли, своими же ручками. Бежали-торопились. Знал бы такое дело – у той полуторки спать бы лег до следующего утра, лишь бы с этими пятнистыми разминуться. А так и часы покойного взводного забрали, и парашют, и все харчи. Даже луковицы чертов фриц нащупал и взял, ничего не оставил. Лучше б деревенским или даже танкистам отдал, не так досадно было бы. Так бы и врезал сам себе по морде, да только проку от этого нет совсем.

Так еще и потомок этот им же, Семеновым, доставлен вопреки приказу не к кому из наших командиров, а прямиком германцам. Первый же допрос – и все, будет он птичкой певчей по глупости своей несмышленой выдавать все, что попало. И черт его знает – что выдаст. Это Петров считал, что ничего толкового от этого навязавшегося на шею дурня из будущего не вызнать. Считать-то считал, а когда попались – сам за винтовку схватился, хотя прекрасно видел, что ни черта не успеет – германцев и больше было, и к стрельбе уже готовы, и стояли грамотно – полукругом, стрелять они могли все и сразу, своих не цепляя. Никак не успеть было. И не дурак был Петров, за прошедшее время он себя толковым бойцом показал, инициативным и смышленым. Была возможность у Семенова в этом наглядно убедиться. И потому казалось бойцу, что неспроста Петров так поступил, потому как если бы Жанаев не повалился с потомком вместе, а остались бы они стоять – все, что в Петрова летело, то и по замыкающим бы пришлось неминуемо. Говорил же токарь до того, что надо потомка прикончить, пока хуже не вышло. Вот и постарался в последний миг германскими руками это сделать. Хитрый азиат как почуял что, больно уж упал вовремя и удачно, да еще не один, потому хоть и били по Петрову трое, а прошли все германские пули над лежащими.

И винтовки в плен попали, боевое оружие, которое терять никак было нельзя. Хотя с этим как раз не так паршиво, Петрову теперь все равно. Буряту тоже один черт, на нем ружье записано не было, а на Семенове был записан пулемет, не винтовка. Так что с этим претензий не будет, когда к своим выйдут. Вот с Лехой этим может быть худо. Черт, так радовался Семенов, что удалось его приодеть, да еще и в летное, качественное обмундирование. Теперь германцы к нему цепляться будут: видно же, что не пехота, а воздушные силы. Одна радость, что покойник в болоте не командиром был, всего только старшиной, иначе бы точно серьезно занялись бы Лехой сразу. Но раз везут куда-то, да еще и на машине, значит, еще могут заняться. И Семенов, наклонившись к уху Лехи, тихо, но внятно прошептал:

– Ты не вздумай, сукин кот, трепаться им, что из будущего, дескать!

Потомок мрачно кивнул, стараясь, чтобы это было незаметно. Проскочило: как раз конвоиры отвлеклись на что-то их заинтересовавшее. Глянув туда, куда они смотрели, Семенов сразу и не понял, что это такое. С его положения, сидящего на полу в машине, дороги было не видно, а вот трех мужчин и женщину в гражданской одеже – городской, как он успел заметить, – видно было достаточно хорошо, потому что эти четверо не стояли на дороге, а были развешены на сучьях деревьев довольно высоко. Зрелище такое было в новинку Семенову, раньше ему повешенных видеть не доводилось ни разу в жизни, и теперь ему стало еще страшнее, тем более что конвоиры весело ржали, тыча пальцами в удаляющиеся тела с одинаково свернутыми набок головами. Боец еще успел порадоваться, что из-за пыли лиц у мертвецов толком видно не было. Леха тоже глядел на это зрелище, открыв рот от удивления, только азиат безучастно сидел, опустив глаза в пол.

Конопатый конвоир горделиво посмотрел на пленных и что-то снисходительно пояснил, улыбаясь.

Семенов ничего не понял из сказанного, вроде слово «коммунистен» проскочило…

Машинка бодро перла дальше. На душе становилось все тоскливее и тревожнее. Потому как сначала еще было как-то не вполне понятно, что произошло. То есть понятно, но все же не совсем. Не вполне отчетливо, что ли. А вот теперь дошло.

Проехали километров десять, дорога стала шире; правда, трясти меньше не стало. Наконец остановились, конопатый достал те самые петровские бумажки, ловко спрыгнул на землю и заорал кому-то, видно, своему знакомому:

– Alter! Guck mal! Was ist das?[23]

Подошедший сбоку голый по пояс белобрысый парень в очках с интересом взял бумажонки, пролистал их, бурча под нос что-то вроде:

– … er hat wie einen Vogel geschriebt. Was ist das fur die Scheisse?[24]

– Ist das interessant, Gustav?[25] – поинтересовался другой конвоир, когда парень в очках прошерстил всю тощенькую стопку листов. Парень глянул на сидящих в полумраке кузова пленных и спросил почти без акцента:

– Ваши бумаги?

Семенов тут же отозвался, привстав:

– Так точно! На самокрутки взяли, на дороге валялись. Мягкая бумага, хорошая.

– Latrinenpapier[26], – уверенно резюмировал очкастый парень, махнув рукой в сторону.

– Saugut, – разочарованно отозвался конвоир и тут же вызверился на все еще сидящего на корточках Семенова: – Du schaebides Wesen! Setz dich auf dein funf Buchstaben![27]

Сказанное было непонятно совершенно, но характерный жест и злое выражение конопатой хари сомнений не оставляли, и потому Семенов послушно сел как раньше, обалдело оценивая виденное только что. А конвоир грустно сказал напарнику с винтовкой:

– Sie ist total verfickte![28]

– Deines Blech wartet auf dich, Alte Hase! Mehr Mut zur Risiko![29], – пафосно, словно с трибуны, ораторским голосом заявил очкастый, лыбясь при этом во весь рот и поблескивая очками. Долговязый конвоир тоже ухмылялся. Но не так отчаянно, деликатно. Конопатый, брякнув о борт автоматом, залез обратно в кузов.

– Hau ab![30] – печально буркнул конопатый очкастому и рявкнул что-то в сторону кабины. Машинка тронулась и покатила дальше, а Семенов перевел дух. Одной бедой явно стало меньше, и чертовы бумаги все-таки оказались не секретными и не важными. Такой вывод позволял сделать тон, которым отозвался о бумагах этот ученый молодой человек, а также и то, что рукой он показал на странноватое, но не оставляющее сомнений сооружение рядом с дорогой. Сооружение это состояло из нескольких жердей и канавки; на жердочке, словно птички, задницами к дороге как раз и сидели трое голых немцев и запросто гадили в эту самую канавку. То есть бумаги этот смекающий в русском языке германец счел достойными только полевого сортира. Вот и ладно. Боец припомнил все виденное, опять же удивился, потому как кроме сортира с голыми немцами он успел увидеть, что неподалеку там же был пруд, где голых германцев было полным-полно, причем расположились они по-хозяйски, совершенно беззаботно, словно дачники какие или как в санатории, о котором Семенов читал до войны в газете. И сам переводчик этот спокойно подошел голышом, это стало заметно, как только Семенов приподнялся на корточки и борт кузова перестал загораживать переводчика. На нем только какие-то спортивные тапочки да очки были. Срамота какая! Загорают они, значит. Как городские на пляже. И не стесняются совершенно – чуток подальше и в стороне от пруда, где разлеглись на своих подстилках германцы, боец успел еще заметить здоровенный танк, по привычной зеленой краске судя – наш. Так и на нем возились совершенно голые германцы. То есть совершенно никакого стыда у людей, а ведь дорога совсем рядом, мало ли кто пойдет или поедет. Дома, интересно, они тоже так себя ведут?

Нет, самому Семенову тоже доводилось купаться голышом, да и девки деревенские тоже не одетыми в речке плавали, но не так вот нагло… Совесть все-таки была, и места выбирали побезлюднее, а не прямо у дороги. Да и друг друга не стесняются германцы, вон прямо рядком лежали, один даже книжку какую-то читал в яркой обложке. Пожилой уже, седатый. А танк, видно, тот самый и есть, ворошиловский, о котором толковали с танкистами целую вечность тому назад, а на самом деле вчера еще. Хороший танк, здоровенный, и пушка мощная, сразу видно. И не битый вроде, по первому взгляду, не горевший, а немцам достался. Видать, тоже бензина не было или поломалось что.

Семенову стало досадно, что такое чудо техники, повозка самобеглая, бронированная, да еще с пушкой и пулеметами, из-за такого пустяка пропала. Денег-то она, наверное, стоит немерено, одного железа сколько ушло, да не просто железа, а особой дорогущей качественной стали. Сколько ж всего полезного можно было бы из нее сделать! А теперь на нем немцы разъезжать будут. И тут Семенову стало жалко, что танк не горелый и не разбитый в щепу стальную. Так оно было бы спокойнее.

Впрочем, очень скоро мнение его переменилось. Машина встала, долговязый с винтовкой не спеша вылез наружу, а конопатый нетерпеливо махнул рукой и велел:

– Raus! Weg![31]

Затекшие от неудобного сидения ноги не очень хорошо слушались, но под колючим взглядом автоматчика засиживаться не очень хотелось, потому все трое вылезли поспешно, как только могли. И немножко оторопели. Ветерок нес странный букет запахов – вроде как пережаренного мяса, подгоревшего до углей, тухлятины и мертвечины. И еще чего-то; и все вместе было отвратным донельзя. В общем, было понятно – откуда, потому как тут, на окраине малюсенькой деревушки в десяток домов, стояло несколько разбитых и сгоревших грузовиков и танков. Наших, похоже, потому как Семенов не шибко разбирался в технике, секретно же многое было. И прямо под ногами валялась с трудом узнаваемая канистра (будь они неладны, эти канистры), только пухлая, вздутая изнутри взрывом, уже успевшая поржаветь и потому еще более странная.

Автоматчик из кузова протараторил что-то своему напарнику, так что боец ни слова не разобрал, тот кивнул в ответ, сказав:

– Jawohl![32]

Конопатый кивнул, перебрался из кузова в тесную кабину.

Машинка уехала, а трое пленных остались как раз перед точно таким же громадным танком, как тот – у пруда. И воняло от этого танка сладковатым, приторным и липким запахом мертвечины. А чтобы не спутать запах этот – еще и мух тут вилось роями, веселых и радостных мух, прилетевших на пир.

Конвоир, сохраняя на своей белесой харе непреклонность и мужественность, старался держаться невозмутимо, но вроде как побледнел с лица и вроде как его мутило. Он встал поодаль от вонючего танка и приказал:

– Abdecke Aas! Schnell![33]

И сделал несколько копающих движений, словно держал не винтовку, а лопату.

– Хочет, чтобы мы наших упокойников прибрали, – догадался вслух Семенов.

– Nimm Schaufel aus Kampfwagen![34]

Глянув, куда ткнул пальцем германец, боец понял, что тот имеет в виду – на боку танка в зажимах была лопата. Нормальная такая обычная большая саперная лопата, БСЛ.

Из зажимов она выскочила легко, на минуту у Семенова возник соблазн подобраться как-нибудь к этому долговязому и приголубить его с размаху лопатой, благо была возможность раньше убедиться, что даже малая пехотная лопатка – это оружие, а большая – и тем более, вполне можно бы потягаться со штыком. Но тут Жанаев как-то присвистнул, вроде бы оценивая объем работы, и, оглянувшись на него, Семенов увидел рядом с крайним домиком пару велосипедов и вышедшего из избы немца, покуривающего короткую трубочку. И взгляд у Жанаева был весьма говорящий. Не один тут конвоир, еще немцы здесь есть; видно, потому и решили трупы схоронить, что, надо думать, к этой деревушке интерес и на будущее у германцев есть.

Где копать, было понятно сразу – совсем неподалеку заметна здоровенная воронка: видно, били по этому большому танку и промазали. Мельком глянув на Леху, который, как и конвоир, тоже был покрыт зеленоватой бледностью, Семенов передал ему лопату и велел идти углубить воронку. Потомок уцепился за черенок и живо побрел, прихрамывая, к яме.

Семенов хотел начать с большого танка, потому как увидел, что танк хоть и подбитый, но не горелый, к тому же ясно был виден ствол одного из пулеметов. Система у этих танковых пулеметов та же, что в его пехотном была, так что если удастся добраться до знакомой машинки – конвоир не порадуется. А по всему судя – не хочет конвоир это все нюхать; значит, если аккуратно все сделать, то получится. Опять же пистолеты этим танкистам положены, так что только бы в танк влезть, а там все выйдет как надо!

Распахнутый верхний люк встретил таким смрадом, что Семенова передернуло, хотя неженкой он никогда не был. Танк гудел от массы мух, которые роились в вонючей темноте. Приглядевшись, боец понял, что в самой башне нет никого – видны были пустые сиденья и массивный затвор орудия. Вдохнув поглубже, Семенов спустил в люк ноги и стал сползать потихоньку в танк.

Было непривычно и тесно, как тут умещался экипаж – Семенов так и не понял. Сдувая садившихся на взмокшее лицо бодрых мух, он осмотрелся, благо теперь, когда глаза пообвыклись, получалось не так темно, как показалось, когда он заглядывал сверху в люк. Свет падал и сверху и через всякие ранее не замеченные дырки. Если б не мухи и не вонь, было бы даже и сносно.

Мертвец оказался только один – он полусидел на месте с рычагами. Наверное, был водителем. Изуродован он был страшно, словно его стая собак рвала, живого места не было. Мельком глянув на него, Семенов сразу аккуратно приступил к осмотру пулемета, торчавшего рядом с пушкой. Машинка вроде на вид исправна, и Семенов чуть было не стал ее ворочать, когда в голову пришла мысль глянуть диск. Вот тут-то боец и удивился – диск был пустым. Несколько штук таких же вороненых колобашек, закрепленных внутри башни, тоже были без единого патрона, да к тому же они были словно посечены меленькими осколками. Снарядов тоже не было видно ни одного. Как ни осматривался боец – ничего пригодного в дело внутри танка не нашлось. Над погибшим видна была какая-то рукоять и, судя по всему, там же был люк. Покорячившись с этой рукояткой, Семенов сумел ее повернуть и, хоть и с трудом, распахнуть тяжеленную крышку. С подсветкой зрелище стало еще более неприглядным, потому как надежда на личное оружие танкиста тоже провалилась – на полу в луже кишащей опарышами жижи валялся «наган» с выбитым из него барабаном. Несколько странно знакомых длинных щепок дали понять, что тут произошло – раз все густо посечено осколками, да еще валяются поколотые ручки от немецких колотушек, значит, отжали немцы верхний люк и накидали своих гранат. А танкист, верно, пытался отстреливаться в смотровые щели, да не заладилось. Выпихнуть покойника в одиночку было совершенно невозможно, и Семенов вылез из бесполезной бронированной громадины. Сверху было видно, что Леха возится в воронке, неумело тыкая лопатой, а Жанаев уже тащит от горелых грузовиков обугленное тело, не похожее на человеческое – всяко меньше нормального мужского, почти детское по виду. Почему-то Семенова покоробило, что азиат волочет труп, захлестнув его каким-то проводом за шею. Конвоир с любопытством наблюдал за этим, сидя в сторонке, на свежем воздухе.

– Ты б его за ногу, что ли, тянул, – проворчал негромко Семенов, подойдя к Жанаеву.

Тот хмуро глянул на него и буркнул:

– Я хотел. Нога отломилась.

Точно, у сгоревшего не было второй голени. Семенов тяжело и глубоко вздохнул, благо тут не так смердело, как внутри танка, и помог тащить тело.

– У них в танке пусто. Пулеметы есть, а патронов – ни единого. Леха, у тебя по карманам ничего не осталось? Ты же припрятал вроде пяток патронов-то? – тихо спросил боец, когда они подтащили труп к воронке.

– Не, все выгребли, – растерянно ответил потомок, дико глядя на обгоревшее лицо погибшего шофера, в котором и человеческого ничего не было, и не было спокойной аскетичности черепа. Жутко выглядело это лицо с блестящими, оскаленными вроде как в сардонической ухмылке ровными молодыми зубами и обугленными черными ошметьями обгоревшей кожи и мышц, без губ и без глаз.

– Там, в танке, еще хуже, – успокоил напуганного менеджера Семенов. Глянул на остовы грузовиков и подумал, что не нравится ему эта работа.

Вытаскивать тело мехвода пришлось всем втроем, намотав найденный Жанаевым провод на жердь и, как ни тошно было, прихватив петлей погибшего за шею. Под мышки не вышло, хотя и попытался Семенов по-человечески отнестись к мертвому товарищу. Растопыривался труп, когда его тянули, застревал руками в люке. А за шею – вытянули. Леху тут же стошнило, что и немудрено, вид был отвратительный – развороченное лицо с открытыми и уже обсохшими бельмастыми глазами, изодранное тело, капающая из ран мерзкая жижа, пропитавшая обмундирование. Этого бы вполне хватило, а еще и сыпавшиеся личинки мух подбавляли красок в картину. Семенов даже удивился, что их с Жанаевым не вырвало, вполне было бы можно и даже не стыдно, хотя глядевший на них германец-конвоир явно получил от увиденного удовольствие: вишь, даже нос горделиво задрал.

Но Семенов как-то отвердел душой. Еще после первого боя почувствовал, что изменилось в нем что-то. Он тогда действительно ужаснулся всему виденному. Всерьез. Такой жути он не видел никогда, хотя в отличие от городских сослуживцев и поросят колол, и кур резал, да и драться в кровь приходилось не раз. Крови он не боялся. Но вот то, что нормальные хорошие ребята превращаются, не пойми зачем, в рваные, грязные комки рубленного по-дурному мяса, теряют здоровые руки и ноги, воют нечеловечески от боли, потому что их молодые крепкие тела изодраны иззубренным железом осколков и вертячками пуль – было непонятно ему. Зачем все это? Одно дело подраться на посиделках или на праздник – с зашедшими именно с такой целью парнями из соседней деревни, честно, по правилам, чтобы себя показать и дурь молодецкую потешить, – и совсем другое, когда приходят вроде бы такие же люди из другой страны, чтобы убить и искалечить просто так. Деловито, профессионально и умело, заранее подготовив самую хитроумную технику, все тщательно рассчитав и запланировав. В армии много удивляло Семенова и особенно – как все было правильно организовано: и трехразовое питание, и занятия, и работы. И поначалу даже казалось, что все это, в общем, зря – столько усилий, и вроде как без пользы, лучше бы всю эту технику и людей на что полезное направить, хоть то же сено косить, но вот когда дело дошло до боя – тогда понял, зачем нужна вся эта мощь, и зачем здоровых мужиков отрывают от полезной работы, и для чего оно все. Такая страшная мощь перла, что остановить ее можно было точно такой же мощью, никак иначе. И как-то посерьезнел после первого же боя, нутром почувствовав, что эта Беда – надолго и всерьез. И его, Семенова, на эту долгую и страшную работу должно хватить. Может, потому и держался. И когда соскребали из выгоревшего до голого железа кузова грузовика черные спекшиеся останки, по которым толком было не понять, что это: только ослепительно-белые отломки ребер показывали, что это было раньше человеческим телом, да еще поржавевшее уже железо токаревской самозарядки с порванным вздутым магазином подтверждало, что в кузове погиб такой же боец, как и они трое. И когда тянули к воронке обгоревшие трупы танкистов, лежавших у странноватого танка с двумя башнями. И потом, когда нашли по запаху в жидких кустах двух сильно забинтованных покойников, у которых были странные дырки в груди. И когда собирали остальных. Семенов будто окостенел, закаменело все внутри.

Леха толком ничего не выкопал: видно было, что потомок лопаты в руках не держал, пришлось самому взяться. Мертвых притащили к воронке, всего одиннадцать человек, пришлось покорячиться, чтобы все туда поместились, не хотели они укладываться ровно, торчали окостеневшими руками и ногами в разные стороны, особенно те, кто обгорел. Они были твердые, словно деревянные.

– Странно… мало их, – сказал Жанаев.

– Ну видно, другие ушли или в плен попали, – отозвался Леха.

– Ага. И даже пулеметы не сняли. Мне кажется, что их тут самолеты накрыли. Только не все понятно. Грузовики все в дырках от пуль и видно, что сверху прилетело, а танкиста гранатами забросали. Не с самолета же. И с этими двумя, – кивнул Семенов в сторону двух глянцево вздутых голых, черных, словно негритянских тел, на которых, кроме ботинок, не осталось никакой одежи, – не пойму. Танк не горелый, а они перед танком валялись и вон как сгорели.

– Может, зажигательной бомбой? – просто чтобы не молчать, сказал Леха. Он как раз тянул в яму за ноги одного из найденных в кустах – у белобрысого паренька была замотана бинтами почти все верхняя половина тела, и лицо тоже было забинтовано, только вот волосья и торчали.

– Ранеты они были. Их кончили, – проворчал Жанаев.

– Думаешь?

Азиат хмуро глянул на Леху и ткнул пальцем в дырки на забинтованной груди трупа.

– Штык вот.

Семенов молча согласился – очень было похоже, что лежащих в теньке забинтованных парней прикололи штыком. Точно таким же, клинковым, как тот, что поблескивал на винтовке их конвоира. От такого открытия стало еще тошнее на душе. Почему-то вспомнилось, что когда взводный отправлял с попуткой раненых из их роты, то отдал сержанту Овчаренко свой пистолет. Тогда помогавший загрузить своих сослуживцев Семенов не обратил на это особого внимания, но вот Овчаренко намек понял – он из десятка раненых был в лучшей форме, мог даже ходить, да и рука у него была правая в порядке – и пистолет этот он старательно припрятал в карман шаровар. Видно было, что оба они – и взводный, и раненый сержант поняли что-то такое, что Семенов стал осознавать только сейчас.

Например, то, что с оружием жить веселее. Оружия тут было в избытке – две танковые пушки да несколько пулеметов, только вот ни в одном из трех танков, что тут стояли, не было ни одного патрона, самого завалящего. То оружие, что было в четырех грузовиках, сгорело, да и была там всего пара винтовок Мосина и СВТ. Наган танкистский с выбитым барабаном тоже никуда не годился. Оставались лопата и голые руки, но это было явно не то. Тем более что ослабли руки-то. Не кормили немцы пленных пока ни разу. И тут даже не сказать – хорошо ли было то, что занимались они тошной в прямом смысле работой, отбивавшей аппетит напрочь, или нет.

– Маленькие они какие, – передернувшись всем телом, сказал Леха, завороженно глядя на лежащих в воронке.

– Понятно, обгорели же, – буркнул в ответ Семенов.

Ему такое еще не попадалось, чтоб живой человек превращался в дурно пахнувшее обгоревшее бревно. Даже не бревно, а суковатое бревнышко, становясь размером с подростка. Отмахиваясь от остервеневших мух, стали сгребать землю с краев, присыпая тела. Получилось убого, потому как земли оказалось маловато, только-только присыпать, остальную взрыв раскидал вокруг так, что не собрать.

Потом Семенов ради того, чтобы хоть как-то обозначить могилу, оглянулся и, подойдя к ближайшему грузовику, потянул оттуда остов сгоревшей винтовки. Конвоир, до того сидевший в расслабленной позе, вскочил как ужаленный и, вскинув угрожающе винтовку, недвусмысленно рявкнул так громко, что из домика неподалеку выскочило аж двое немцев, без кителей и фуражек, но с оружием – оба с пистолетами. Они удивленно посмотрели на конвоира, испуганного Семенова, выронившего себе под ноги горелое железо так быстро, словно оно еще было раскалено, и вдруг слаженно захохотали. Можно бы даже сказать, что и заржали. Один из них, тот, что постарше, сунул привычным жестом пистолет в здоровенную желтую кобуру, подошел поближе, поднял остов винтовки и что-то иронично сказал напарнику. Тот так же отозвался, непонятно что сказав. Конвоир почему-то взбеленился и явно начал ругаться, на что оба выскочивших из избенки только поучительно что-то ему говорили, словно бы снисходя до его уровня, так, как с дурачком неразумным разговаривают взрослые дяди (а конвоир действительно этим двум мужикам в сыны годился).

– Зачьем бинтофк? – спросил Семенова немец.

– Могила наверх, – безграмотно, как обычно говорят наши люди с иностранцами, коверкая слова, словно иностранец лучше понимать от этого станет, ответил Семенов и показал руками, как воткнул бы винтовку в землю.

– Тафай, тафай! На зторофье! – подмигнул ему германец и опять что-то пояснил своему приятелю.

Тот лениво отозвался, отчего конвоир, разозлившись не на шутку, разразился длинной стрекочущей фразой. Семенов опасливо потянул винтовку к могиле, ожидая от долговязого конвоира окрика или чего-то еще подобного, но тот всерьез орал на своих соотечественников, а они только посмеивались, отчего пацан с винтовкой бесился еще больше. Все это очень не понравилось Семенову, который уже и не рад был, что затеял всю эту панихиду. Видно, что сопляк ничего двум взрослым дядям сам сделать не может, даже в перебранке они его умыли, значит, отыграется на пленных, такие всегда после проигрыша на слабых отыгрываются. А отыграться он может сурово: перестреляет – и всех дел. Их же как пленных никто не регистрировал еще. Так что всякое может быть с неучтенкой-то, это Семенов и по довоенной жизни знал.

Между тем германские мужики что-то углядели в петлицах потомка, и один не спеша пошел в избушку. Второй не торопясь стал между разъяренным конвоиром и старающимися усохнуть до минимального размера пленными. Опять оба закартавили, загорготали: конвоир – злобно, мужик с трубкой – спокойно, снисходительно и убеждающим тоном. Между делом мужик еще что-то крикнул своему приятелю, и тот согласно отозвался из домишки.

Появился он довольно скоро, таща в руках какую-то круглую коробчонку синего цвета и пару пачек папирос, тоже каких-то серо-синих. На этот раз и конвоир поугомонился и стал спокойнее, и мужики тоже сбавили ехидства. Видно было, что разговор пошел сугубо деловой, потом один из них вручил конвоиру пачки с папиросками, такие Семенов раньше не видел, да и надпись была странная: «Беломорканал».

Долговязый, правда, вроде как опасался чего-то, но недолго – видно, доводы были убедительными. Германцы дружно закурили, отчего конвоир еще больше помягчел, поговорили о чем-то, но уже спокойно, а тем временем общительный германец пожужжал и спросил у потомка, ткнув пальцем ему в петлицу:

– Замольет? Летатель?

Потомок сообразил сам, показал рукой, словно пишет, и ответил:

– Писать. Бумаги. Финансы.

Германец понял, поскучнел, но его приятель пренебрежительно отмахнулся и потянулся рукой в шее потомка. Тот испуганно дернулся назад, но мужик, что с трубкой, фыркнул что-то типа: «Тпру» – и потомок застыл. Немец довольно шустро свинтил с голубой петлицы эмблемку с крылышками и винтом, аккуратно открыл свою круглую жестяную коробочку и достал оттуда лоскут бордовой ткани, богатой на вид, вроде как бархатной, на которой были прикручены всякие незнакомые значки, среди которых были и серебряные, и позолоченные, и всякие звездочки – четырехугольные, пятиугольные и шестиугольные, какие-то орлы, один вроде как польский, бомбы, скрещенные ружья и всякое в том же духе. Германец поместил на лоскут рядом с рубиновыми звездочкой с пилотки и треугольничком с «кубарем» эмблемку ВВС и от удовольствия прищелкнул языком. Вот шпалы еще у германца тут не было, зато была эмблема бронетанковых войск – танчик.

Германец не торопясь сложил лоскут с тихо брякнувшими значками в коробочку – оба пожилых вояки с деловым видом вернулись в домик. И практически тут же вышли из него, застегивая ремни, поправляя мундиры и кепи, полностью изменившись; до того, в подтяжках и майках, вида они были этакого разгильдяйского, домашнего даже, теперь же были одеты по форме, выглядя собранными и целеустремленными. Семенов не очень понял, чего от них хотят, но, когда немцы поманили рукой, он глянул в последний раз на могилу, воткнул в нее лопату, кивнул своим спутникам, и все вместе они подошли к раскрытым немцами воротцам сараюшки. Там в полутьме стояла древнего вида телега. Вышедшая из домишки тетка молча смотрела, как эту телегу по знаку ее постояльцев трое пленных потянули из сарая. Семенов ожидал, что тут же где-то и коняшка найдется, но тот, что с трубкой, махнул им рукой повелительно – и вместо коняшки телегу потянули пленные.

Хорошо, что телега была легкой и шла без затирки, свободно. Вот только идти пришлось как-то странно, да и немцы вели себя так, словно делали что-то не слишком приличное. Во всяком случае, сторожко посматривали по сторонам и оба пожилых, и молокосос-конвоир. Тянуть телегу пришлось километра три, причем по какой-то полузаросшей стежке. Вышли к железной дороге – насыпь ее боец сразу увидел и понял, что это такое. Вдоль насыпи прошли еще сколько-то, пока не уперлись в кирпичный забор. Тут телегу велено было оставить, и все гуськом по густому бурьяну двинули вдоль забора по каким-то буеракам, скрытым в густой траве. Передний немец мусолил незажженную трубку, конвоир тихо ругался сзади, когда путался сапогами в траве. Семенов заметил за забором крыши каких-то не то бараков, не то пакгаузов, и тут передний ловко нырнул в пролом забора. Ну точно: склады какие-то, причем вроде бы этот немец тут не впервые. Пролезли внутрь, причем конвоир скребанул штыком о кирпичи, двое других германцев укоризненно на него уставились, и он, сконфузясь, снял штык и не глядя сунул его одним движением в болтавшиеся ножны.

Приземистые здания грубой кирпичной кладки (точно – склады), причем сделанные так, чтобы можно было сразу грузить в кузова машин, специальные возвышения имеются. Прошли мимо нескольких ворот, причем ведущий строго посмотрел на всех, приложил палец к губам и тихо прошипел что-то вроде: «Пс-ст!» – Наконец у ворот с надписью «18» и табличкой «Не курить» он остановился, ловко снял висячий замок, который только казался целым, а на деле был ловко сломан, и скользнул в щель между приоткрытыми створками. Следом просочились все остальные. В полумраке были видны штабеля разных ящиков, немец уверенно прошел в глубину и тихо посвистел оттуда. Глаза у Семенова уже пообвыклись к полумраку, а вот шедший за ним потомок долбанулся об угол штабеля и зашипел от боли. Мужик с трубкой невозмутимо стоял у небольшого штабелька картонных коробок.

– Тафай-тафай! – сказал он и подмигнул.

Оказалось, что коробки хоть и большие, но легкие. Все взяли по одной и двинули обратно. Но у свежего пролома пожилые мужики оставили свои коробки и вернулись назад в склад, а конвоир, дотащив свою, остался у телеги. Таскать пришлось пленникам, впрочем, эта работа была куда легче, чем прошлые похороны, да и пахло из коробок душисто – хорошим табаком, отчего у Жанаева глаза возбужденно заблестели.

– Давай мала-мала? – спросил он.

– Нет. Не стоит, – возразил Семенов.

Он приметил, что у бурята появилась противогазная сумка после того, как он лазил в двухбашенный танк. По виду там был не противогаз. В принципе можно было бы по пути вскрыть одну из коробок и потянуть что-нибудь, папиросы бы очень пригодились. Но стоит германцам после погрузки снова обыскать красноармейцев – и получится тухло. К тому же конвоир маячил с одной стороны забора, а другой германец – тот, что значки и эмблемки собирал, – с другой. Семенов решил не рисковать. Весь штабелек выволокли за пять ходок, к тому же пожилые в последнюю ходку прихватили два небольших, но тяжелых ящика. Когда телегу нагрузили с горкой и оттащили от забора в лесок, конвоир и впрямь снова обхлопал им карманы и залез в противогазную торбу. И даже удивился, найдя там только несколько армейских ржаных сухарей, а не украденные пачки папирос. После этого он опять примкнул штык, и телегу покатили дальше. Впрочем, она не слишком потяжелела. Дотащили наконец до деревеньки, втиснули телегу в сараюшку, закрыли дверцы.

– Карашо! – удовлетворенно сказал тот, что с трубкой, и выдал каждому пленному по папироске. Как раз в помятой пачке этого самого «Беломора» три штуки осталось. После этого германцы потеряли к пленным всякий интерес, занявшись обсуждением насущной проблемы дележа. То, что разговор шел на немецком языке, нимало не мешало понять это.

Трое пленных сели на край придорожной канавы. Жанаев раздал по сухарю каждому, захрустели всухомятку. Задумались.

– Черт, даже спичек нет, – грустно сказал Семенов.

Жанаев просящими глазами посмотрел на него и кивнул в сторону разговаривающих немцев. Те как раз дымили словно паровозы. Хорошо еще дымок в сторону сносило.

– Ну попробуй. Только аккуратно! – скрепя сердце согласился Семенов.

В общем, все обошлось хорошо: тот, что с трубкой, дал азиату прикурить, правда, когда куряка развернулся идти обратно, конвоир все же дал ему пинка под зад, и обратно Жанаев пришел, прихрамывая. Впрочем, счастья это ему не слишком умерило. Леха сидел очумелый, уставший до крайности, а Семенову уставать было нельзя. Не у тещи на блинах, а совсем наоборот – в плену. Опыта, конечно, тут никакого, но думать надо, здесь старшины нету, чтобы присматривал. И надо обязательно водичкой разжиться. И сейчас попить. Колодец с воротом был недалеко, только ведра там не наблюдалось, а пить уже давно хотелось.

Присмотревшись, Семенов нашел неподалеку на обочине пустую бутылку и пару пустых консервных банок. Ведро нашлось в одной из сгоревших машин, закопченное и простреленное, но для того, чтобы воды набрать и попить – сгодится. В танк уже не полезешь, конвоир опять занервничает, а если с ведерком до колодца – наверное, и не возразит. Потому Семенов медленно побрел до машины, а когда снял ведро и поставил его на землю – совершенно неожиданно увидел рядом с остовом грузовика в дорожной пыли перочинный ножик, который не стоило оставлять тут. Притворился, что поправляет обмотки, незаметно сунул находку за обмотку, так же добрел и подобрал пустую бутылку с роскошной этикеткой, да и банки пустые тоже. Конвоир на минутку оторвался от разговора, посмотрел, но никак больше не прореагировал. И Семенов не спеша, чтоб зря не нервировать конвой, пошел к колодцу.

Менеджер Леха

В жизни Леха так не уставал. Никогда раньше. Думал, что пробежка с канистрами – это полный пипец, ан оказалось, что еще хуже быть может. Ноги подгибались, руки тряслись, страшно хотелось пить, да еще и во рту было паскуднее, чем после дегустации напитка «Ягуар». Леха как-то отупел и обмяк.

Возможность сесть на край канавы была просто счастьем, и менеджер повалился чуть не со стоном, как мешок, набитый… черт его знает, чем набитый; голова была пустой и тяжелой, думать не хотелось. После того как стошнило, зубы неприятно скрипели, а ощущения… передать невозможно. А если учесть, что зубы он не чистил с того самого похмельного пробуждения, то букет ощущений тоже был совершенно новым. Азиат тем временем толкнул Леху в бок и сунул ему в руку квадратный темно-коричневый сухарь. Совершенно механически Леха стал его грызть, не чувствуя вкуса. Он словно выключился, хотя и смотрел, и слушал. И сухарь грыз вполне вроде нормально. Только вот чувствовал он себя как-то странно… не человеком, что ли. Не вполне мог понять, как это, но ощущал себя именно так. Не человеком. Это не то чтобы пугало, но как-то вымораживало все мысли. Отстраненно, словно бы кино смотрел неинтересное, Леха глядел, как спорят меж собой немцы, как куряка Жанаев ходил прикуривать и как неугомонный Семенов начал зачем-то собирать всякий хлам с обочины дороги. То, что его спутники явно лучше него перенесли все пертурбации, немного удивляло, но не очень сильно, как совершенно не важное дело. А еще Леха понимал, что его убьют. Это тоже было новым чувством. Особых эмоций понимание не вызывало, больно уж все было наглядным и простым. И пули, изрешетившие на его глазах токаря Петрова, и чужой штык, равнодушно колющий в его, Лехи, задницу, и эти мертвяки. Нет, разумеется, в интернете доводилось видеть всякое, да и по телевизору показывали разное, так что сначала Леха совершенно был уверен, что ничто в нем не дрогнет, но вот столкновение с таким реалом и всеми его реалиями легко опровергло эту уверенность. Картинки на экране монитора хоть и были жуткими в подробностях, все же не пахли, с них не летели мухи и не сыпались опарыши, а самое главное – там были совершенно посторонние люди, и, сидя за компом, любому было ясно: то, что на экране – где-то очень далеко. И надо чудовищно постараться, чтобы попасть в такое место, где тебя заживо сожгут, деловито и весело, или будут с шуточками отрезать голову. Он вот и не старался – а именно попал. И сегодняшние отвратительные трупы были совсем недавно нормальными живыми людьми. А теперь они – словно омерзительная падаль. И самое главное – ничто не мешает и его сделать такой же подгнившей жутью. Пристрелить, заколоть штыком, сжечь. Причем те, кто это с ним сделает, будут так же рады и спокойны, как… да как был рад и спокоен сам Леха, когда мочил импов, некронов, вортигонтов или зомби в компьютерных игрушках. Ему ведь надо было их ликвидировать по сюжету, и переживать на тему очередного грохнутого хедкраба даже и в голову не приходило. Такая мысль даже как-то удивила Леху. Оказаться в шкуре монстрика из игры, но в реале… Опять замутило.

Подошедший дояр что-то сказал, потом потряс Леху за плечо, еще раз – посильнее, а потом врезал мыслителю пару затрещин. Посмотрел пытливо и вдумчиво, словно художник на картину, и влепил еще подзатыльник. Не больно, но как-то отрезвляюще.

– Не раскисай! – строго велел Семенов. – Ты как – в себя пришел или добавить?

– Пришел… – пролепетал Леха.

– На-ко вот, водички попей, – велел красноармеец и подал мятое и покрытое гарью тяжелое ведро.

Из него через дырочки лились струйки, но наполовину оно было заполнено холодной водичкой. Леха жадно присосался, чувствуя, что с каждым глотком ему становится все лучше, словно запыленные мозги протирают ласково влажной мягкой тряпочкой. Еще ему совершенно некстати подумалось, что вот так запойно сосали свою любимую жидкость вампиры в играх и фильмах, и, налакавшись вдосыт, он передал обратно сильно полегчавшее ведерко уже с улыбкой, посмеиваясь над собой: «Тоже мне вампир нашелся! Прокусил жестяное ведро и напился до отвала воды! Вампир – веган!»[35]

Семенов приложился тоже, стараясь, чтобы капавшая вода не мочила зря обмундирование, потом протянул емкость кайфующему от папироски азиату. Пока Жанаев хлебал воду, бывший пулеметчик старательно обрабатывал консервные банки, камешком ровняя края и отогнутые крышки, чтобы зазубрин не осталось. Сходил еще раз за водой, на этот раз, словно спохватившись, все трое помыли руки и лица, с чего вообще-то надо было начать. Потом еще попили. Немцы, видно, порешали все дела и теперь сидели и болтали в тенечке. Пользуясь перекуром, словно чувствуя, что такая благодать ненадолго, Семенов еще раз притащил воды, и теперь все трое напились впрок. А дояр еще и в бутылку воды набрал. Леха, уже немного пришедший в себя, сильно удивился, прочитав надпись на этикетке. Взял мокрую бутыль в руки, убедился, что не ошибся, покачал головой.

– Ты чего? – тихо спросил Семенов.

– Коньяк «Хеннесси», – так же негромко ответил ему Леха. И, поняв, что для крестьянина это ровным счетом ничего не значит, добавил: – У нашего гендира любимый напиток. Ну то есть директор наш такой коньячок пил. Сохранилась, значит, фирма.

Потом Леха подумал, что много уже чего такого знакомого видал за последнее время тут – начиная со звезды «мерседеса» и кончая этой бутылкой, и жестяной синей коробочкой от крема «Нивея», в которую немец уложил свои затрофеенные значки и эмблемки. Практически такая же баночка стояла на полке в шкафчике в ванной у Лехи. Куда как знакома. И «Беломор», кстати, тоже знакомым показался[36]. Хоть картинка и другая немного, а в общем пачка угадывается с первого взгляда.

Семенов пожал плечами. Ему явно было безразлично, что какой-то мужчина в будущем будет пить такой коньячок. Вот то, что после обыска у них имущества совсем не осталось и даже фляжек нет, – беспокоило его куда больше, это даже Леха видел. Глянув, как там немцы, не смотрят ли за ними, Семенов аккуратно вытянул из-за обмотки ножичек, раскрыл его и попросил Леху сидеть смирно, не ерзать.

– Ты чего? – удивился попаданец у товарища.

– Думаю спороть с тебя эту «птичку». Не стоит сильно выделяться, – ответил тот и аккуратно стал подпарывать нитки. Через минуту тканая эмблема была уже сунута Лехой в карман гимнастерки.

Оказалось, что очень вовремя. В скором времени подкатил запыленный грузовичок – не тот, на котором их сюда привезли, а другой, побольше размерами. Шофер окликнул конвоира, тот подошел к нему, о чем-то они перемолвились, и конвоир недвусмысленно показал пленным на кузов. Ведро Семенов хотел было забрать с собой, но германец это строго воспретил, пуганув дояра штыком.

Сидеть опять пришлось на полу. Толком Леха не видел, куда их везут, только вроде как туда же, откуда они эти папиросы приволокли. Но вдруг машина тормознула, кто-то начал резко и достаточно злобно разговаривать с шофером, в светлый проем накрытого брезентом кузова вслед за этим вперся невнятный персонаж – немец в каске и со странной бляхой на груди, здоровенной с золоченым орлом, на грубой цепи и с бросившейся в глаза надписью «Feldgendarmerie». Когда он взялся левой рукой в перчатке за борт и заглянул в кузов, то и на рукаве оказалась та же надпись – на черной ленточке вышитой, а чуть повыше Леха обнаружил эмблему, похожую на его, споротую – только у немца эмблемка «птички» была победнее и вроде как это был все тот же орел, что и на груди справа, только с веночком. Новый персонаж не торопясь оглядел пустой кузов и что-то иронично спросил у напрягшегося конвоира. Тот несколько испуганно даже отрапортовал. Выпалил он так быстро, что и отдельных слов разобрать не удалось.

Стоящий у машины фрукт с бляхой на груди опять ехидно что-то заявил, на что конвоир рявкнул:

– Jawohl! – и вроде как облегченно перевел дух.

В ответ человек с бляхой отошел не спеша в сторону и разрешающе махнул шоферу рукой в перчатке. Машина тут же тронулась и поехала дальше.

– Хрена вам с маслицем, а не склады воровать, – тихо-тихо, на пределе слышимости, прошелестел сидевший рядом с Лехой Жанаев.

Леха только моргнул в ответ, потому как конвоир, и до того не выглядевший добродушным, зло нахохлился и всем своим видом выражал недовольство случившимся обломом. Между тем колеса прогромыхали явно по железнодорожному переезду, пошли какие-то домишки, заборы, сады, несколько раз кроме немецких солдат, которых стало как-то много попадаться, мелькнули и гражданские люди.

Вскоре машина остановилась, конвоир вылез из кузова и молча кивнул сидевшим – дескать, выметайтесь. Пленные вылезли по возможности быстро и оказались на перекрестке не то крупной деревни, не то села, но присматриваться было некогда, потому что конвоир повелительно рыкнул и показал глазами, куда двигать. У одноэтажного домика на земле сидело человек сорок-пятьдесят в обмундировании РККА. Семенов сообразил первым и потрусил к ним, за дояром поспешили и Леха с азиатом. Мельком оглянувшись, Леха убедился, что конвоир остался у машины, а за всей этой кучкой пленных вроде как и не наблюдает никто, благо немецких солдат и офицеров сновало по улицам много, можно сказать, что они тут кишмя кишели.

Пленные сидели плотно, и Семенов, почему-то не раздумывая особо, уселся с краю. Жанаев и Леха плюхнулись рядом с ним. Завертели головами.

– Дешево отделались, – сказал Леха своим соседям.

– С чего бы? – отозвался Семенов.

– Я думал, нас этот сукин сын обязательно или пнет или еще что выдумает. А обошлось.

– Болит задница-то? – невесело усмехнулся дояр.

– Угу, – признался Леха. Сидеть было неудобно: штык все-таки не майская роза, и пара уколов были не просто царапинами, как ощущал их попаданец.

– Ну так у нас все впереди, – оптимистично заверил Семенов.

И как в воду глядел. Только сейчас Леха обнаружил, что их и здесь охраняют – слева под деревом, метрах в десяти, не замеченные сразу, сидели на стульях трое фрицев, а перед ними на обычном столе стоял ручной пулемет. Вот один из этих троих поднялся неспешно, подошел к новоприбывшим, внимательно осмотрел их. Семенов и Жанаев для него привлекательными не показались, а Лехой он с чего-то заинтересовался серьезно, даже на корточки присел, с интересом разглядывая ботинки. Лехе очень захотелось поджать ноги под себя, но немец остановил это поползновение строгим цыканьем, потом удовлетворенно кивнул головой, поднялся и, поискав глазами кого-то, поманил пальцем. Неподалеку поднялся такой же пленный, суетливо подбежал к немцу и старательно вытянулся в струнку. Немец коротко распорядился, и красноармеец с изрядной долей подобострастия сообщил, что пану официеру понравились ботики и давай стягай.

– А как я-то без ботинок ходить буду? – искренне удивился Леха.

– Та босиком, як жеж иначе? – удивился переводчик.

– Лучше снимай, – посоветовал сидящий рядом с Семеновым паренек с перевязанной правой рукой.

– А иначе что? – тревожно глядя на проявляющего признаки нетерпения немца, спросил растерявшийся Леха.

– В лучшем случае набьют морду. Сильно. В худшем – этот холуй с тебя дохлого снимет, – вразумительно и четко расставил все точки над «i» солдат.

Не очень понимая, что он делает, Леха стал развязывать неловко шнурки, стянул ботинки – и их тут же перехватил переводчик. Смахнул с них пыль рукавом гимнастерки и чуть ли не с поклоном вручил немцу. Тот спокойно забрал еще теплую обувку и вернулся, так же не торопясь, обратно за стол с пулеметом.

Переводчик, радостно и лучисто поулыбавшись в спину уходящему гансу, вернулся на свое место, а Леха растерянно уставился на свои разутые ноги.

– Прямо гоп-стоп какой-то, – убитым голосом сказал Леха.

– Право победителя, – хмыкнул в ответ красноармеец с перевязанной рукой.

– А давно вы здесь? – спросил Леха.

– В плен вчера попал, а сюда сегодня привели. Тут вроде как сборный пункт, то и дело еще подгоняют.

– Кормили? – задал вопрос и Семенов.

– Вчера какие-то объедки давали. Но там другие немцы были. Те, что нас в плен забрали. А тут с рук сдали – и все.

– В списки вносили, допрашивали? – не отступался Семенов.

– Нет. Этого не было, никаких записей. Вон, гляди, еще гонят, – показал взглядом раненый.

Леха глянул в том направлении и увидел двух тяжело бегущих по середине улицы красноармейцев. Взмокших, в расстегнутых гимнастерках, без пилоток и ремней. Сзади за ними ехал мотоциклист и покрикивал на бегущих, периодически поддавая газку, отчего мотоцикл свирепо взрыкивал, а красноармейцы пытались бежать быстрее.

Семенов поморщился. Находившиеся на улице немцы что-то советовали весело мотоциклисту, а он явно работал на публику, чаще ревел мотором и что-то горланил в ответ, отчего веселье нарастало и катилось по улице, сопровождая бегущих. Из дома напротив выскочило на шум еще несколько немцев, живо напомнивших Лехе тех, с трубочками, которые со склада папиросы сперли. Видно, так принято было ходить вне строя – сапоги, брюки с подтяжками и нижняя рубашка. Про себя Леха отметил, что у немцев подтяжки носили многие, а вот у наших видеть не доводилось.

Перед кучей сидящих на земле пленных мотоцикл взревел совсем уж лихо, и оба бегуна, видимо совсем потеряв от усталости и страха головы, ломанулись в гущу прямо по сидящим. Моментом вспыхнула брань и вроде даже короткая драка, но тут же все и закончилось: бегунов сбили с ног, и они затерялись в общей массе раньше, чем немец за столом схватился за пулемет. Мотоциклист подкатил к столу, что-то кратенько сказал, получил ответ, такой же краткий, и умчал прочь, подняв пыль.

– Не зря тащил, как сердцем чуял, – проворчал Семенов и сунул попаданцу те самые нелепые чуни из шинельных рукавов. Леха, вздохнув, напялил их на ноги и наконец получил возможность осмотреться. Жизнь кипела в деревне, тихо и уныло было только в этом углу, где сбились в кучу взятые в плен. Победители же радовались жизни на всю катушку, причем не обращая никакого внимания на красноармейцев. Обзор у Лехи был отличный, и потому он мог видеть довольно далеко. Непонятно с чего, но первое, на что он обратил внимание, – сапоги дрыхнувших прямо под стенкой избы неподалеку нескольких фрицев. Может, из-за того, что после гоп-стопа обувь привлекала его внимание, то ли из-за сверкания чего-то на подметках сапог. Тихо спросил у Семенова, что это такое. Сверкало что-то рядами на подметках, прямо сияло на солнышке. Боец так же негромко отозвался:

– Шипы у них такие, гвозди специальные. Это шляпки сверкают. А весь каблук подковой забран, малость поменьше, чем лошадиная. Чтобы износу не было обувке. Мы уже дивились, когда первые германцы рядом с нами валяться остались. Может, оно и верно, только ходить тяжело, да шуму много, если не по траве, а по брусчатке идти. Баловство, в общем. Ладно, ты пока сиди тихо, мне кое-что узнать надо.

И Семенов аккуратно стал перемещаться дальше среди сидящих, спрашивая то одного, то другого о чем-то. Жанаев сидел молча, тоже посматривал по сторонам. Да и раненый сосед не шибко рвался болтать, потому Леха мог наблюдать за тем, что творилось вокруг, без помех. Сразу удивило, что немцы были какие-то сбродные: вроде в одной армии служат, а наряжены кто как; пятнистых, правда – таких, как те, что убили Петрова, – тут не было, никого вообще в камуфле, зато были и в сером, и темно-зеленом, двое прошли вообще в каких-то белых полотняных портках. То же и с фуражками – Леха помнил из фильмов, что у всех немцев фуражки были со стоячей такой тульей, горделиво задранной, а тут вон у того, что за столом сидит слева, – фуражка как кепка мятая, блином на башке. А у его соседа – кепи с козырьком. А третий с краю – в пилотке. Даже странно, по кино судя, все немцы одевались в одну форму, а тут как на ярмарке какой-то. И даже эсэсовец вон в черном прошел. Леха проводил взглядом невысокого парня, на пилотке которого поблескивали старомодные мотоциклистские очки, сам парень при этом выглядел немного комично, потому как был нагружен под завязку – тащил две полных канистры (тут Леху немного передернуло от свежих воспоминаний), а в зубах держал здоровенный бутерброд, отчего походил на озабоченную собаку, добывшую зачетную кость. Что это эсэсовец, Леха понял сразу – настолько-то уж он в Третьем рейхе разбирался: если на фрице черный комбинезон и черепа в петличках, точно эсэсовец. «Стильно смотрелась форма, – признал про себя Леха, – не зря Хуго Босс делал; классный дизайн и даже розовая окантовка на пилотке и петличках впечатления не портит, хотя цвета – девчачьи…» Тут менеджер опомнился и грустно улыбнулся: вот больше не о чем думать, как о дизайне. Жрать хотелось, а многие из тех арийцев, кого он сейчас видел, как раз либо жрали, либо готовились пожрать. Опять же странное впечатление разброда получалось, потому что слева, чуть подальше по улице, несколько человек стояли в очередь к явно самодеятельному котлу, стоящему на обычном костре, а вот справа – тут Леха был уверен – стояла нормальная походная кухня, но там никто не копошился, зато куча солдат неподалеку от этой кухни сидела и активно ощипывала кур – перышки так и несло ветерком по улице. Хотя видно было, что немцы перья явно собирают, но при таком объеме работы поневоле за всем не уследишь. Мимо пленных деловито скорым шагом прошли несколько немцев, тащивших капустные кочаны, но они явно шли не в ту сторону, где щипали кур. Леха проглотил набежавшую слюну и попытался отвлечься от представления хрусткого свежего капустного листа во рту. Мама часто готовила из капусты и морковки «витаминные салаты», и Леха в детстве прибегал на кухню, за отдельным листом. Традиция уже такая была – листик схрумтеть и потом кочерыжку сточить… Нет, надо кончать думать о жратве. И Леха постарался отвлечься.

Помогло и то, что не только жратвой фрицы занимались – несколько девчонок из местных явно были окружены льстившим им вниманием зольдатов и кокетничали вовсю, вон ту уже зольдат по-хозяйски так полапывает, а она, судя по всему, и не против, только похихикивает.

Леха усмехнулся – ну в общем, что в ночном клубе, что тут, только наряд другой, а так – те же песни. Немцы вон не только с девчонками тусуются, что-то делали еще, причем вроде как железом брякали. Приглядевшись, понял – разложили на дощатом столе разобранное оружие и вроде как что-то показывают нескольким новичкам из своих же. Вроде такой же пулемет, что на Леху сейчас смотрит.

В отличие от оживленных немцев куча пленных выглядела неподвижной, тусклой мятой массой. А немцы с чего-то стали еще оживленнее, начали собираться на улице, звать друг друга, словно цирк какой-то едет; даже те, что куриц ощипывали – бросили свою работу. И да, действительно, скоро под дружный смех зольдатов появился и цирк – роскошный легковой автомобиль; Леха уже и не удивился знакомой сверкающей звезде на радиаторе «мерседеса», только вот этот кабриолет волокла пара весьма убогого вида лошадок, и в целом зрелище было комичное. Никак неказистая колхозная, коротконогая и пузатая скотинка не сочеталась с шедевром германского автопрома.

Впрочем, седоки кабриолета хоть и выглядели явно начальством, потому как на погонах у них что-то серебряное было, но держались очень демократично, словно понимая комизм ситуации и сами вовсе не против были поучаствовать в общем веселье. «Кучер»-шофер шутовски раскланялся перед собравшимися, его наградили аплодисментами и одобрительными выкриками. За спинами собравшихся вокруг автомобиля происходившее было видно не самым лучшим образом, тем более, сидя с земли, но вскоре до Лехи дошло: то ли словечко «пропаганда» несколько раз услышал, то ли увидел на вылезших из авто посверкивавшие на солнце фотоаппараты, то ли еще как, но ясно стало, что это корреспонденты тогдашних СМИ прибыли. В воздухе прямо чувствовалось, что зольдаты чуточку презрительно относятся к этим корреспондентам, чуточку их опасаются – и явно хотят запечатлеться в истории. Даже хлипкий и сутулый зольдат, стоявший неподалеку в весьма обтерханном обмундировании, горделиво выпятил тощую грудь, когда оказался рядом с автомобилем. Прибывшие тут же стали распоряжаться, но не так, как им полагалось по чину, не по-офицерски, а как-то очень по-домашнему, по-свойски, называя окружающих «камерадами»[37]. Тем не менее публика живо засуетилась, к поломавшейся машине тут же нагрянули несколько эсэсовцев в уже знакомой черной форме с розовыми кантами, вместе с ними оказались и несколько обычных вояк – в серой, живо открыли капот и завозились уверенно в брюхе заболевшей кабриолетины, лошадей выпрягли и убрали с глаз долой и начали что-то городить на противоположной от пленных стороне. Те, кто дрых у стены, живо построились в очередь перед вынесенным из дома стулом, рядом поставили что-то странное, на треноге, но как будто знакомое, корреспондент повыбирал место, откуда снимать будет, потом появился явно какой-то чин, потому что на нем форма сидела очень ладно и много было всяких фиговин на погонах и мундире, первый из очереди сел на стул – и тут Леха понял, что это походная стоматологическая установка, а вон и аккумулятор стоит, электрическое питание, значит. Жужжала бормашина, пациент старательно растягивал пасть, стоматолог уверенно работал, стоявшие вокруг отпускали шуточки – все, кроме тех, кто стоял в очереди. Второй из кабриолета тем временем сделал несколько общих снимков, потом подошел к почтительно вставшим перед ним конвоирам за столиком с пулеметом. Пулеметчик остался на месте, остальные подошли к пленным и стали осматривать сидящих. Выбрали несколько человек, на вкус Лехи совершенно нефотогеничных, каких-то плюгавых, корявых и кривоногих, треть из них были впридачу еще и азиатами. Мордами они тоже не вышли. Честно признаться – корявые у них были морды. Словно гоблины какие-то, могли бы в кино по романам Толкиена без грима сниматься.

Пока их фотографировали, конвоир в фуражке блином другую группу поднял – эти выглядели совсем иначе: в полной форме, с шинелями, котелками и флягами. Совершенно нормальные люди, ни у одного нет никаких бинтов, все целые и здоровые. Тут же немцы приволокли пару армейских термосов – ребристых, здоровенных, литров на двадцать каждый, – и выстроившимся в очередь чистеньким пленным немец, аккуратно надевший на себя белый поварской фартук, половником стал разливать довольно густой суп, что корреспондент и запечатлел для истории. Смысл таких действий Леха не понял, но корреспондент действовал уверенно, явно точно зная, что ему надо. Потом затрещал забор у домика слева и оттуда, валя фруктовые деревья, выехал малюсенький танк, в котором опытный глаз геймера сразу опознал Pz.Kpfw.II, «двоечку», на буксире танчик волок советский БТ, не горелый, но сильно битый, пробоины были видны даже на расстоянии. Сначала корреспонденту пришлось немного поорать, чтобы стоявшие рядом зольдаты отошли подале. Потом на фоне битого БТ гордо несколько раз проехала – и с закрытыми люками, и потом с открытым, откуда воинственно торчал командир, – «двоечка», вытащившая БТ на буксире откуда-то с задворков. Подождали, пока уляжется пыль, поднятая гусеницами, потом оба корреспондента, что-то обсудив, вытащили из кучи пленных испуганного паренька в танкистском шлеме и горелом в нескольких местах замасленном комбезе, что-то ему втолковали через услужливого переводчика из пленных, и танкист неохотно полез в танк БТ, где и встал в башенном люке, задрав руки. Но выглядел при этом как-то, по мнению Лехи, неестественно. Немцы пришли к тому же выводу, потому что один из эсэсовцев в черном комбезе по приказу фотографа лихо вспрыгнул на броню БТ и дал нашему танкисту подзатыльник. Парень в шлеме испугался еще больше, но такой вид фотографа устроил, и он сделал несколько снимков, сняв заодно и пару как бы берущих в плен этого дурня эсэсовцев.

Попасть в объектив хотели многие, и потому, не слишком чинясь, оба корреспондента щелкали своими фотоаппаратами, не жалея пленки. Зольдаты остановили куда-то неторопливо трюхавшего на лошадке кавалериста, которого как раз сфотографировали на фоне танка БТ корреспонденты, и тот, ухмыляясь, помог нескольким из толпы залезть на свою кобылку и их тоже сфотографировали корреспонденты. Насколько успел заметить Леха, конник сделал на этом небольшой бизнес – во всяком случае, двое из снявшихся вполне открыто отдарились – один сигареты дал кавалеристу, другой сунул бумажку, очень похожую на купюру. Ну точно как в праздники в парке детей на лошадке так же фотографировали.

Боец Семенов

Пленные были даже на первый взгляд совершенно разными – сразу же выделялась группка человек из пяти-шести, чистеньких, веселых, даже, пожалуй, довольных происшедшим. Опять же все было при них – от шинелей и туго набитых сидоров, до фляг, котелков и прочего снаряжения, красноармейцу положенного по уставу. Не похоже было, что их схватили и обезоружили прямо в кипячке боя. Несколько человек, наоборот, были совершенно обалделыми, ободранными, со свежими ссадинами и кровью на одежде – вот этих явно взяли с бою. Остальные выглядели где-то посередке между кучкой благостных, как их окрестил для себя Семенов, и тех, что были после недавней драки.

Агонизировавшая дивизия, огрызки и обломки других частей, добиваемые германцами в этом районе, были представлены и в пестром сборище военнопленных. Больше всего было пехотинцев, но и танкисты сидели – их отличали комбинезоны да танкошлемы, артиллеристы наличествовали, пара была явных техников, даже из ВВС один был, а Семенов думал, что, кроме Лехи, тут никого из воздушной братии не окажется. Половина сидевших были ранены, забинтованы чем попало и на скорую руку, но видно, что все – легкие, ходячие. Ни одного тяжелого тут не было. И этих, Логинова со Спесивцевым, тут не оказалось, чему Семенов сначала порадовался, а потом вспомнил, что и Петрова тут нет. Так что ничего хорошего, нечему тут радоваться.

Охрана, сидящая с пулеметом под деревом, не препятствовала пленным перемещаться с места на место, и то один, то другой боец по каким-то своим делам перебирались, не пересекая невидимую черту, ограничивающую это скопище людей. Вялое такое копошение получалось, тем более что кроме группки сытых и благополучных, остальные выглядели и уставшими до чертиков, и голодными.

Пользуясь этой возможностью, Семенов аккуратно подсаживался то к одному, то к другому, разыскивая земляков и интересуясь важными вопросами – кормят ли тут, есть ли водичка и что вообще слышно. Раньше в плену быть не доводилось, потому надо было понять, что и как будет, что и как надо делать самим. В деревне был дядька Евстафий Егорыч, он в Империалистическую оказался в немецком окружении, где в плен и попал. Первым делом его отбуцкали сапогами и прикладами, потом записали, кто он и откуда, и сидел он за колючей проволокой лагеря для военнопленных до конца войны. Видеть потом колючую проволоку не мог – до судорог дело доходило, причем всерьез, без шуточек. Но вот жить в плену оказалось можно: кормили три раза в день, лечили, когда заболел, в общем, нормально, по-людски относились, хоть и врагами были. Голодно, конечно, было в конце войны, ну так и германцам самим жрать было нечего, дети у них из-за блокады без ногтей рождались. Но если пленный помирал – то давали хоронить его как положено, на кладбище, с отпеванием и попом, в гробу, что по тем временам, когда в России прогрохотала Гражданская война, казалось даже и роскошью. А офицерам русской императорской армии разрешалось даже и вне лагеря жить, как частным лицам. Под честное офицерское слово, что не попытается офицер удрать из такого плена. Потом вот Тухачевский слово нарушил и удрал, и всех офицеров тогда в лагерь обратно загребли, как простых солдат. Дескать, за это Тухачевскому потом и отомстили офицеры, когда он уже маршалом стал. В общем, дядя Евстафий Егорыч о германцах отзывался уважительно, порядочные, дескать, люди были, толковые и в механизмах разбирались – не чета нашим. А в итоге многие односельчане – погодки Евстафия Егорыча – вернулись с войны беспомощными калеками, многие и вообще не вернулись, погибли где-то далеко на той громадной и жуткой войне, а он вернулся целый, здоровый. Безногий пьянчужка Лямоныч не раз матерно и грязно Евстафия хаял, что, дескать, отсиделся бугай за чужими спинами. Дядька на это старался внимания не обращать, но видно было, что вопли деревенского дурачка юродивого ему неприятны сильно. Но тем не менее призванный двумя годами позже Евстафия Лямоныч вернулся бестолковым обрубком, рассказывая всем и каждому, кто соглашался его слушать, а уж тем более угощал вояку самогонкой, как ему ноженьки порвало как раз гранатой-«лямонкой», и пришлось ползти подранетому солдату по грязище осенней две версты, волоча за собой то, что раньше было крепкими белыми ножками. А когда наконец в полубеспамятстве дополз он до своих, то в гошпитале лекаря отрезали уже помершие ноги напрочь. И стал бравый и бойкий рядовой драгунского полка беспомощным огрызком. А сукин кот и млядий гад Евстафий Егорыч вернулся с войны на своих двоих ногах, целехоньких, что сильно отличает тех, кто с ногами, от тех, кто таковых не имеет. И не только потому, что в крестьянском хозяйстве безногому мужику места нет, а еще и потому, что и с девками не попляшешь, и замуж за такого никто не пойдет. Сильно другая жизнь у безногого в деревне выходит.

Как и положено сметливому крестьянину, Семенов это отлично помнил, и потому надо было решать – что делать дальше. Черт… знал бы, что такое случится, повыспрашивал бы все до мельчайших деталей у дядьки, что да как было. Но тогда это казалось совершенно бесполезным занятием, кто ж знал, что вот так оно выйдет. С одной стороны – прикладами и сапогами не отбуцкали. Это хорошо. С другой – не кормят и не переписывают. А вот это уже плохо и как-то настораживает. Неправильно такое. Значит, кормить не будут. Потому как пока не знаешь, сколько у тебя голодных ртов, – не поймешь, сколько продуктов в котел класть. Простая арифметика. А дядька не раз говорил, что у германцев каждый грамм на учете и тошные они в своем скупердяйстве до зеленой тоски. Вот чего у германцев нет – так это широты, все пытаются высчитать, вплоть до мелочи ненужной, совершенно уже пустяковой. А в итоге с таким своим счетоводством по мелочи все делают правильно, а в больших делах проваливают все с треском. Вот и войну ту мировую проиграли капитуляцией, хотя сами же ее и начали и рассчитали все вроде бы дотошно.

И что выходит? А выходит, что не пересчитали даже по головам. Списков не составляют, хотя возможностей для того было много. Ну положим, они с Жанаевым и Лехой в плену недавно, но сидевший рядом парнишка-артиллерист с перевязанной рукой уже сутки как пленный. И не передовая тут, тыл уже глубокий, фронта не слыхать, не грохочет. Значит, горячки нет. А списков не пишут. Хотя дело это проще пареной репы, если самим лень заниматься – вон тому шустрому переводчику дали б карандаш и лист бумаги, он бы со старанием великим всех переписал. Интересно, что все-таки эти благостные такие довольные сидят, посмеиваются, и вид у них, словно они у тещи на блинах? К слову, и шустрый переводчик был из их компашки. Потому, не добившись проку у хмурого танкиста, из-за неряшливой рыжей щетины словно бы заржавевшего, и у обалделого низкорослого пехотинца с непокрытой башкой, густо измазанной запекшейся кровью, Семенов присел, без труда найдя свободное место у компашки этих самых, одетых по уставу. Те как раз что-то жевали, и крайний – коренастый плотный мужик средних лет, покосился на присевшего рядом бойца.

– Хлеб да соль! – поздоровался Семенов для начала разговора.

– Ем, да свой, а ты рядом постой! – неприветливо отозвался известным присловьем коренастый и неприязненно спросил: – Чего надо, колхозный? Мы не подаем убогим.

– А я и не прошу. Просто хотел узнать – как оно тут в плену, вы вроде не сегодня попались? – ответил невозмутимо Семенов, хотя в душе очень хотелось плюнуть да и уйти от этой публики.

– Как оно? Это смотря кому, – рассудительно ответил коренастый уже не так неприязненно.

Сидевший рядом с ним квадратномордый мужик усмехнулся. Остальные, включая переводчика, явно обрадовались развлечению – сидели они плотно, давно и, видимо, скучали.

– К примеру, вот вам. Вы как попались? – спросил Семенов.

– А мы, мил человек, не попались, – засмеялся весело квадратномордый. Смех, впрочем, его никак не украсил. Такой уж физиомордией бог человека наградил – злобной и упертой.

– То есть это как? – не понял боец.

– А вот так. Мы сами сдались. Как положено русским людям, – охотно пояснил коренастый.

– Что, колхозный, опять не понял? Экая ты тупая животинка, неразумная, – подъелдырнул Семенова квадратномордый.

Впрочем, если он рассчитывал на ругань и скандал, это было без толку. Семенов умел держать себя в руках, былые драки к тому приучали неплохо. Кто петушится да задирается – тот на ногах стоит некрепко. Для сопляков только это годное – петушиться. Потому мордатому невдомек было, что, дойди дело до кулаков, колхозник этот успел бы опилюлить, не вставая, и его самого, и его коренастого соседа без особой натуги. Умел Семенов так бить, что валился противник как бык на бойне: молча и сразу. И удар был хорош, парни из соседских деревень это знали и Семенова опасались как кулачного бойца. Впрочем, и колом он мог приголубить качественно, а раз было и скамейкой наволохал пришедшим на танцульки-посиделки парням из соседней деревни, как только они стали безобразничать и фулюганить. Вот задираться Семенов не любил. Не бойца это дело. Потому и сейчас сидел спокойно, бровью не повел. Спросил только:

– А как сдались? Не опасались, что постреляют, не разобравшись?

– Читать надо уметь! Немцы все разъяснили, культурные же люди! – покровительственно и немного свысока ответил коренастый, вытягивая из кармана пачку бумажек: – Грамоте разумеешь?

Семенов кивнул.

– Так вот, смотри! – сказал собеседник и дал в руки пачку листков разного размера.

Такие Семенову уже попадались, просто сразу столько и так много разных не было. Видно, коренастый и его компания постарались, собирая все листовки, которыми немцы посыпали советские войска. Лежащая сверху и впрямь инструктировала просто и доходчиво как надо сдаваться в германский плен, надо только громко крикнуть: «Штык в землю!», «Сталин капут!» – и с поднятыми руками выйти к германским военнослужащим. Одна такая листовка была пропуском для любого числа сдающихся. Хоть целым полком иди. Обещалось хорошее обращение со всеми пленными и особенно хорошее для тех, кто сдастся добровольно и без сопротивления. Таким письменно обещались работа по специальности, усиленное питание и много всякого хорошего.

– Ты читай-читай, просвещайся, колхозный. Авось и поумнеешь. Немцы – культурные, цивилизованные люди, арийцы. Они если пообещали – то выполнят все до копеечки, люди чести, не коммуняки драные, – торжественно и громко сказал квадратномордый.

Окружающие группку пленные отреагировали по-разному. Кто и не повернулся даже, а сидевший поодаль сержант-танкист в прогоревшем дырами комбезе негромко, но зло сказал, как плюнул:

– Громче старайся – глядишь, и дадут тебе немецкий башмак поцеловать, гнида. Задницу свою лизать не дадут, конечно, рожей ты не вышел, но башмак, может, и дозволят почеломкать. Будет тебе праздник на всю жизнь! Детям будешь хвастать. И внукам. Если доживешь.

– Ну ты, наглый, как колымский пидорас! – вскипел моментально квадратномордый, порываясь встать, но как-то не слишком настойчиво.

– Тебе виднее, я с пидорасами не общался, – еще более зло, но так же внятно сказал танкист.

– Сядь и заткнись! – одернул соседа коренастый, словно бы испугавшийся его порыва.

К удивлению Семенова, кипевший праведной яростью хам тут же утих. Коренастый запоминающе поглядел на танкиста, тот ответил тем же. Тогда коренастый сказал уверенно:

– Это мы еще посмотрим, кто немецкие башмаки целовать будет. А мы жидовскую власть и жидов защищать не намерены, пусть жидовня дураков в другом месте ищет. И потому нам немецкие солдаты руки пожали как равным. А вот таким, кто на Сталина с жидами надышаться не может, – тем немцы скоро устроят праздник.

– Ишь как, даже поручкались… не побрезговали, значит? – оскалил зубы сержант-танкист.

– Ты зубы-то спрячь, не люблю я, когда зубы скалят, – огрызнулся коренастый. И, видя, что многие пленные смотрят на их перепалку, сказал погромче: – Да, когда мы сдавались в плен, немецкие военнослужащие нам пожали руки! Как равным! Это большевики рукопожатия отменяли. А наши освободители нас за людей держат и понимают! Они настоящие мужчины! Не этой жидовне чета! Я себя давно человеком не чувствовал под гнетом большевиков, а теперь я – Широпаев – человек! Настоящий русский человек Свободной Руси!

– Король Свободной Руси Широпаев Первый! Кланяйтесь, пока не поздно, а то завтра погонят нас как скотину, не успеете порадоваться. Тебя-то небось сразу в Москву, короновать, а? – иронично заметил танкист.

– Москва? Жидотатарский город, к черту ее снести надо! Ничего русского там нету. Один вред от Москвы всем русским! Исконная Русь – это Новгород Великий, а вся остальная Рассея – это азиатчина, – уверенно ответил коренастый.

Спорщик-танкист очень сильно удивился. Сидел, удивленно покачивал головой. Семенов тоже не вполне понял, о чем речь. С чего это Кострома, Ярославль или, к примеру, Вятка – жидовская татарщина?

– Чушь! Киев – мать городов русских. Там – Русь! А все остальное – это нерусь! – так же убежденно заявил квадратномордый и надулся от гордости.

Тотчас отозвался сидевший рядом с ним кривоногий мужичок, заявивший, что Киев – самое жидовское гнездо и есть. А если уж смотреть Русь – так это там, где мы, казаки: на югах! И если б не жиды с Троцким, то корню б казацкому перевода бы не случилось.

– Ты ж говорил, что казаки не русские? – удивился коренастый.

– А что, хохлы – русские, что ли? – ответно изумился кривоногий.

Тут возмутился тот, с квадратной мордой.

Спор, возможно, и продолжился бы, но на шум обратил внимание немец, сидевший за пулеметом, и ему это не понравилось. Он негромко, но увесисто прикрикнул:

– Ruhe![38]

Что он сказал, было непонятно, но сейчас же все спорщики притихли. Только неугомонный танкист негромко, но ядовито припечатал:

– Ишь, судьбы страны уже порешали, свободные люди, а стоило немецкому ефрейтору прикрикнуть – сразу языки в задницы засунули, храбрецы освобожденные!

Семенов для себя решил, что делать ему тут нечего, только неприятности будут, да и не понравились ему эти благополучные с виду люди: странные они какие-то и говорят не пойми что. Оно, конечно, в показанных ими листовках каждое второе слово, считай, было про жидов, но это его не очень волновало, так уж получилось, что евреев в деревне не было, и потому весь накал пропаганды германской мимо Семенова пролетел. Но вот то, что в каждой листовке с пропуском было четко прописано, что обещают хорошее обхождение и питание всем пленным, а сдавшимся добровольно – так и особенно хорошее обхождение, боец цепко запомнил.

– А вас кормили уже? – спросил он коренастого, злобно ворчавшего в адрес танкиста заковыристые ругательства.

Тот сердито посмотрел на спрашивавшего, видимо решив, что его пытаются подначить, но взгляд Семенова был чист и невинен, и потому коренастый нехотя ответил:

– Как взяли в плен, кормили супом. Он у них в кухне оставался. Потом не кормили. – И тут же, словно оправдываясь, добавил: – Но и у нас с собой есть, и слишком много пленных. Не рассчитывали они, что столько пленных будет. Просто немцы еще не разобрались, больно уж много нас сдалось, никто не хочет на большевиков пахать. Ну кроме нескольких поджидков. – И он указал взглядом на сержанта в прогоревшем комбезе.

Семенов кивнул и двинулся дальше. Многократное повторение – практически в каждой листовке – о том, что все беды из-за жидов и что теперь, без жидов, будет рай на земле, его не интересовало. Рая на земле по-любому не будет, не бывает такого, чтоб рай был на земле, это ему с детства ясно стало, потому и рассказам городских пропагандистов он тоже не очень верил, а вот то, что листовки обещают хорошее обращение и кормежку – запомнил. И дополнительно отметил, что особо хорошим обращение не назовешь, да и кормежки пока не видать.

Земляков ему своих найти не удалось, узнать что толковое тоже не получилось – никто ничего не знал, разве что пленные тут были сборные – самые давние уже три дня в плену. Но они были какие-то заморенные и говорить не рвались.

Вернулся Семенов к Жанаеву и Лехе как раз тогда, когда приехавшие на влекомой лошадками машине корреспонденты уже вовсю занимались фотографированием всякого разного. На вопросительные взгляды пожал плечами и сел рядом с ними, глядя на германские развлечения. Отметил про себя, что «бравший в плен» советского танкиста паренек не удосужился вставить в свой автомат рожок (и никто его не поправил, так и угрожал свирепо незаряженным автоматом), потом удивился, глядя на немцев, проехавших несколько раз по улице, позируя фотографу.

– Развели цирк, недоумки, – презрительно процедил сквозь зубы сидевший рядом парень с перевязанной рукой.

Семенов внутренне с ним не согласился: то, что два человека взгромоздились на плечи водителю мотоцикла, а он при этом вел тарахтелку и улыбался, как раз бойцу понравилось. Вот то, что немцы что-то разыгрывали у стоявшего поодаль сортира, откуда неслись взрывы хохота, – это Семенову показалось неприличным. Фотографы еще запечатлели многое – и то, как торжественно какой-то германец с нашивками приколотил какую-то вывеску к двери здания на площади, а остальные поаплодировали, и то, как два десятка солдат, очень шустро собравшись в несколько шеренг, что-то бодрое спели, и то, как таскали привязанных к шесту общипанных куриц, и даже – как специально притащили на площадь пару свиней приличных габаритов и тут же их застрелили из пистолетов. Одного свина даже привезли в люльке мотоцикла, что тоже вызвало оживление.

– Неаккуратно работают, так один другому руку когда-нибудь прострелит, – сказал паренек с раненой рукой.

– А пели они что? – просто чтобы спросить, произнес Леха. Паренек усмехнулся и довольно похоже, уловив ритм и мелодию, пропел:

Jetz[39] тебя ждала я,

Warum[40] ты не пришел?

Я не такая frau[41],

Чтоб ждать по drei[42] часа.

– Про любовь, значит? – немного удивился Семенов. Потому как вот – германцы, а тоже у них песни про любовь. Как у нормальных людей, в общем.

– Про нее. Дескать, будем встречаться под фонарем у ворот, Лиля.

– А ты по-немецки разумеешь? – удивился Семенов.

– Разумею. К слову, моя фамилия Середа.

Семенов представился, за ним следом и остальные. Познакомились. Семенов рассказал, как их взяли в плен, не слишком поминая про чертовы канистры, чтобы избежать ненужных вопросов о стоящем в лесу танке, артиллерист в ответ поведал, как тащили они по лесной дороге оставшуюся последней от всей батареи пушку с парой снарядов, да и наскочили на немцев. Троих здоровых пушкарей в плен забрали, одного, замкового, почему-то застрелили, да двое раненых в расчете были, которые идти не могли, – их тоже прибили там же. Доставили сами своими руками немцам орудие с упряжкой, хотя и не полной: лошадок-то на батарее тоже выкосило, пока позиции держали, там огня с железом было – мама не горюй! А потом вот так вот вляпались, проболтавшись вполне благополучно по этим лесным дорогам несколько дней. Негероично как-то все получилось. Не такого ожидали.

Помолчали. Совершенно неожиданно для Семенова германцы притащили пару термосов и покормили ту самую группу благополучных пленных. Это заставило бойца задуматься – так все же, получается, кормят они добровольно сдавшихся? Он уж совсем решил, что листовки врут – а вот, стучат ложками эти охламоны, и от запаха вкусной пищи скулы сводит. Пока они ели – их фотографировал один из корреспондентов. Потом он чего-то нетерпеливо ждал, наконец несколько местных бабенок на себе прикатили телегу, в которой лежали трое-четверо наших, но ясно, что шибко раненных. Не ходячих. Их фотокорреспондент тоже сфотографировал, потом кого-то повыкликали, и одетый по полной форме германец в каске и с подвешенным к поясу штык-ножом выбрал из сидящих красноармейца с окровавленной головой, поставил его перед собой и умело и споро забинтовал ему голову. Семенов обратил внимание на три вещи – германский санитар с краснокрестной повязкой на рукаве все время стоял так, чтоб лицом к камере, а к пленному он и не поворачивался толком, второе – как только фотоаппарат отщелкал свое и корреспондент убрал его в футляр, санитар потерял всякий интерес к перевязываемому и бросил конец бинта просто так, не закрепив, а в-третьих, пока он бинтовал, на рукаве посверкивал серебром шеврон, какие уже Семенов видел раньше. Почему-то стало интересно – что это за шеврон такой.

Лимузин корреспондентов тем временем зафырчал и под одобрительные крики и аплодисменты сделал круг по площади. Чинившие его технари вытирали тряпками попачканные грязные руки и не без гордости поглядывали на своих сослуживцев. Но перед тем как уехать, пассажиры лимузина дождались, чтобы пленных подняли на ноги и построили в колонну на площади. Строили непривычно – по трое, и это немного путало. В итоге прикладами конвой навел порядок, и зеленая пыльная колонна двинула мимо сияющего лимузина, откуда пленных еще сфотографировали.

Идти пришлось недолго – до окраины деревни, где пленных загнали в древнего вида сарай с прохудившейся крышей. Когда последний вошел в пыльную вонючую темень, ворота закрыли и чем-то подперли. Вечерело, света сквозь прорехи попадало маловато, но, в общем, места хватило всем, чтобы лечь.

– Если интересно – посмотрел я, что там за табличку на дом повесили, – сказал артиллерист Середа, который, как-то так получилось, и шел в колонне рядом, и тут рядом оказался.

– И что? – спросил Семенов для поддержания разговора. Человек, умеющий разговаривать по-немецки, мог быть очень полезным в будущем. А артиллерист этот производил приятное впечатление.

– Ну общий смысл странноватый – колхоз «Новый Путь» принадлежит Великогерманским вооруженным силам и производит продукцию для вермахта.

– И что это значит? – осторожно спросил Леха.

– То значит, что колхозы германцы не распускают. То есть никакой землицы в свои руки колхозники не получат. Была государственная землица – государственной и осталась. Только, вишь, государство тут теперь другое, – вслух, но тихо высказался Семенов.

– Земеля, водички у вас нету, а? – шелестящим шепотом спросил у Семенова кто-то невидимый в темноте.

– А что, потерпеть до завтра не можешь? – строго спросил Семенов. Не любил он людей, которые о себе позаботиться не могут.

– Третий день не пил. Трясет всего.

– Что ж ты так себя доводишь?

– Да не я – как в плен попали, так и не попить было. Не давали, – откликнулся тихо сосед.

– Что, вообще воды не давали? – уточнил Семенов.

– Да другие могли попить, когда у речки ихние танки пропускали, а я на себе свояка тащил – не поспеть было, – виновато сказал невидимый сосед.

– Какого свояка? – не понял Леха.

Семенов дал ему незаметного в темноте тычка, и потомок заткнулся.

– Моего свояка. Нас обоих призвали на эти чертовы сборы, служили вместе, а тут ему ногу прострелило, ходить не может сам. Не бросать же… – шелестящим сухим голосом пояснил невидимый сосед.

– Ясно. Вас переписали, допрашивали? Кормили за эти три дня? – задал интересовавшие его вопросы Семенов.

– Нет, – коротко прошелестел невидимый.

– Ладно. Если что нам полезное скажешь – отдам воду, – решил боец.

– Да чего я полезного знаю-то? Я ж рядовой, – пригорюнился голос.

– Зато вы в плену уже третий день.

Некоторое время невидимый думал, молчал. Семенов ощутил сопение над ухом, въедливый запах табачища – это Жанаев присунулся поближе, тоже заинтересовался, значит.

– Ну что могу сказать… – прошелестел голос – тех, кто идти не может, германцы добивают прямо на дороге. Если упал и встать не смог – кончают. Мы ж сзади были, видел свояк своими глазами.

– Стреляют?

– И стреляют. А еще в конвоирах был такой молокосос – вот тот штыком порол. Нравилось ему.

– Он сейчас в конвое, этот сопляк? – почему-то заинтересовался артиллерист Середа.

– Не. Конвой уже дважды менялся. Но все равно: упал и встать не можешь – значит, конец.

– Понятно, в голову колонны вставать лучше. Тогда сам темп задашь, как идти, – прикинул Семенов.

– Оно конечно. Только вот замятня была позавчера – один конвойный два пальца показал, когда строились мы после ночевки, а другой – баяли, кто видел – три. Наши и замешкались – по двое строиться или по трое. А германцы вроде как рассердились на такую непонятливость – и из автоматов… да прямо по живым людям. Смеялись потом. Они вообще веселые. Понятно, верх-то ихний.

Тут шепот прервался чем-то непонятным у закрытых ворот амбара. Вроде как кто-то из пленных начал в них стучать, а кто-то тут же настучал ему самому по зубам и прекратил шум. Звук, во всяком случае, показался Семенову именно таким.

– А, вот еще запамятовал, такой же олух в первую ночь – мы тоже в сарае каком-то заперты были на ночь, – так вот городской какой-то тилигент стал до ветру проситься, в дверку стучать, чтоб выпустили опорожниться. Дескать, не может он так, не по-человечески: гадить, где люди спят.

– И что потом? – уже предполагая ответ, все же спросил Семенов.

– А стрельнули через дверь – и всех делов. Ему в живот, да еще пару человеков зацепили. Сходил до ветру…

– Ясно. Ну держи воду, – великодушно сказал Семенов.

Картина, в общем, стала ясной. И потому особенно жуткой. Послушал, как рядом невидимый сосед жадно забулькал из бутылки. Шепнул в ухо сопевшему Жанаеву:

– Что скажешь?

– Бечь нада, пока в силе. А то хана, – отозвался так же тихо тот.

Семенов согласно кивнул, сообразив тут же, что его жест никто не углядит. В вонючем нутре амбара темно было, словно у негра в желудке, как деликатно говаривал покойный взводный.

Менеджер Леха

Проснулся Леха оттого, что кто-то на него наступил, прямо на руку. Вскинулся, продрал глаза. Сначала не понял, где находится. Потом вспомнил и чуть не застонал от досады – кошмар наяву продолжался. Ворота были раскрыты, что-то рявкали снаружи нетерпеливые немецкие голоса, а пленная публика поспешно выкатывалась из загаженного помещения. Семенов был рядом – вместе с азиатом они помогали худощавому мужичку взгромоздить на спину такого же неказистого красноармейца с пухло обмотанной тряпками ступней. Из тряпок неестественно торчали отекшие синие пальцы с кровяными потеками, и Леха почувствовал приступ дурноты. Раненый тихонько, деликатно постанывал, пока его кантовали. Видно было, что ему очень больно, но он изо всех сил сдерживается. Потом навьюченный мужичишко прохрипел: «Спасибо, братцы!» – и тяжело пошагал на выход. Поспешил и Семенов, подгоняя своих спутников. Но вышли все-таки не последними, быстро встали в строившуюся колонну – и Леха, и Жанаев, и вчерашний артиллерист, предпочитавший держаться теперь вместе с ними.

Конвоиры покрикивали, ругались, наконец из амбара, поторапливаясь, вышли последние военнопленные и туда шагнул, заранее морща нос, немец в каске. Грохнула пара выстрелов, и фриц тоже поспешно вышел, закидывая автомат на плечо. Слева от Лехи оказался незнакомый долговязый парень, одетый в гражданскую одежду и почему-то босой, справа встал Семенов, Жанаев и Середа оказались в задней шеренге. Постояли недолго и тронулись.

Идти в самопальных опорках оказалось не слишком тяжело, и потому первые километры отшагались незаметно. За вчерашний день Леха вымотался, но то, что поспал, позволило восстановиться, только бока побаливали от лежанья на голой земле. Колонна шла медленно, и потому Леха вертел головой, глядя вокруг. Там было на что посмотреть – видимо, эта дорога была стратегически важной и потому, в отличие от тех дорожек, где ходил попаданец до сегодняшнего дня, следов боев на ней хватало. Да еще каких следов! Сначала колонна пленных шла довольно долго вдоль стоящих на обочине наших тракторов с тяжелыми пушками на прицепе. Почему эту технику так бросили в исправном виде – оставалось только гадать. А через пару километров потянуло гарью, и Леха увидел разломанную, перевернутую и частью сгоревшую немецкую технику, в гуще которой малозаметно стоял учинивший все это безобразие советский Т-26 с открытыми люками. Около раздолбанного гробообразного полугусеничного бронетранспортера «Ганомаг» возились несколько немцев, снимавших с него передние резиновые колеса. Вид у них при этом был какой-то вороватый, словно во дворе с чужого авто диски тырят.

Леха усмехнулся этой своей мысли, глядя на сброшенную в кювет длинноствольную противотанковую пушку, сильно помятую весом прошедшего по ней танка, на полусгоревший щеголеватый штабной автомобиль – спереди уже ржавый, а сзади совсем целый, причем на слегка запыленном никелированном бампере остро сверкал солнечный лучик. Под ногами шелестели какие-то рваные бумаги, хрустело что-то непонятно. А пахло опять тем же мерзким сладковатым запашком – хотя в поле видны были аккуратные березовые кресты с немецкими касками на них. «Наших, видно, не похоронили», – подумал Леха.

Прошли это побоище – и тут же в поле увидел ткнувшийся в землю немецкий самолет, сгоревший до состояния алюминевой мятой фольги – и опять же могилку. Украшенную как-то затейливо. Пока шаркали ногами мимо, Леха понял – в виде оградки использовали ленты от крупнокалиберного пулемета. Потом на другой стороне заметил вроде как наших похоронку – свежую земляную насыпь, в которую было воткнуто с десяток наших винтовок, и на них висели уже советские каски. И дальше – какое-то чудовищно огромное немецкое орудие на разбитом скособочившемся гусеничном транспортере. И опять могилы неподалеку.

«Видно, то самое «ахт-кома-ахт»[43], – уважительно прикинул Леха. И совсем не удивился, увидев вскоре на поле стоящие недвижимо зеленые советские танки. Они даже до дороги не доехали. Как шли рядком по полю, так и встали навсегда. Нет, пара доехала – с другой стороны стояли. И опять могилы, могилы. Могилы. И просто трупы – и беженцев, и наших военнослужащих. И опять битая техника – и наша, и немецкая. И опять могилы. Скоро Леха перестал даже смотреть – усталость брала свое. Разве что еще хватило сил обратить внимание на уделанный просто вдрызг немецкий танк, вокруг которого было щедро накидано отвалившегося от него металлического хлама, вроде как «четверку»[44] даже – и особенно на то, что весь экипаж был аккуратно похоронен рядом – за оригинальной оградкой из танковой гусеницы. И опять трупы в разных позах, и техника – битая и почти целая.

Колонна еле волочилась по дороге, один из конвойных даже взял палку и попытался подгонять уставших пленных, что-то при этом покрикивая. Но остальные конвоиры это не поддержали: видно, им было влом делать лишние движения. Потом и весельчак плюнул на свою забаву. Тем более что и дрын его поломался об спину какого-то бедолаги. Да и конвоира чуть не сбил встречный грузовик, когда забавник шагнул назад для хорошего размаха; еле разминулись, и шофер так знакомо облаял неуклюжего пешехода, а тот так же узнаваемо ответил, разве что на чужом языке брань была. Вообще, к фронту перли и перли немцы – и танки, и грузовики, и мотоциклисты, и даже куча велосипедистов попалась, чему Леха сильно удивился – вид у этих байкеров был какой-то нелепый. А вообще то, что ехало к фронту, было настолько разнообразным и удивительным, что не будь Леха в таком уставшем состоянии – только бы и цокал языком. Очень много было самой разной малокалиберной артиллерии, такое впечатление, что немцы ставили крупнокалиберные пулеметы и мелкие пушки на все подряд. Особенно удивил автомобиль в виде корытца – у него, к слову, сзади тоже был винт. Как у покинутого Т-38. И даже в этом корытце стояла зенитка. Посреди всякой разношерстной техники тем не менее было и до черта гужевого транспорта – и мощные здоровенные лошадищи, которых Леха видал в передаче про рыцарей – першероны вроде, и явно взятые у здешнего населения местные кобылешки, и пешие немецкие подразделения попадались, причем не только марширующие колонной, но и сидящие, например, на обочине, составив свои винтовки в козлы и явно наслаждаясь отдыхом.

Впрочем, чем дольше шла колонна, тем больше было Лехе наплевать на все эти виды и агрегаты. И ноги уже гудели, и устал он сильно. А горелым железом и трупниной пахло так часто, что и внимание обращать прекратил. Потому он не сразу понял, что толкает его в бок Семенов, и, удивленно глянув на дояра, Леха совсем не врубился в сказанное вполголоса:

– Вишь, дорвался этот, как его, Козлевич, до своей мечты.

Посмотрел туда, куда глядел его спутник, потом дошло. Сдвинутый, даже скорее оттащенный с дороги на обочину к подступившему тут вплотную лесу, потому как остались борозды от колес на земле, стоял маленький танк. И не то коза, не то корова на башне была видна. На изрешеченной вдрызг башне. Даже в корове этой, которая символизировала собой некую антилопу гну, и то зияла дыра парой сантиметров в диаметре. И в воздухе густо висел тяжелый запах – бензиновая вонь, гарь, смрад смерти и еще что-то паскудное. И тут же – совсем рядом от погибшего плавающего танка – было густо намешано по обочинам чего-то странного. Косматый от черной сажи громадный цилиндр, в который этот танчик мог бы вполне спрятаться, что-то еще знакомое, но изуродованное до непонятности, вздутые лошадиные трупы, кучи обгоревших тряпок и еще чего-то. И что странно – под ногами стала чвакать грязь, словно дорога была мокрой.

До Лехи наконец доперло, что этот странный жбан – цистерна и, наверное, от бензозаправщика, распоротая взрывом по швам. И кругляки металлические с неряшливо намотанной на них тонкой проволокой – это колеса без сгоревших начисто покрышек. Мотор, выброшенный в сторону. И корявая железяка – сплющенная кабина. И там – еще одна, но смятая иначе и потому не узнаваемая сразу. И с другой стороны – тоже явно грузовик – как раз за задранными в небо врастопыр лошадиными ногами. И бочки вздутые вокруг валяются. И ошметья от кожаной упряжи. И еще какой-то хлам, который не очень-то и распознаешь. Россыпь хрустящих под ногами аккуратных коричневых коробочек, из которых высыпался устлавший дорогу белый порошок.

– Жалко пацанов! – подавленно отозвался Леха.

– Это каких пацанов? – удивился дояр.

– Ну этого, Козлевича и второго, – пояснил, озираясь на этой свежесделанной помойке, потомок.

– Какие же они пацаны? Нормальные мужики. Вполне матерые. Ты себя пожалей лучше, недотепа. Решил, наверное, что сидят они оба дырявые в своей барабайке? – ехидно спросил Семенов. Сзади, услышав разговор, вплотную приблизились Жанаев с Середой, стараясь идти так, чтобы не наступать Лехе на просторные чуни.

– А то ж! Живого места нет, не уцелеть им было! – уверенно и печально сказал Леха. Ему действительно было неприятно видеть этот хоть и нелепый, но все-таки ставший своим танчик. И пацаны там были клевые, чего уж. А сейчас их нет больше, осталась вместо хороших людей смердящая трупнина.

– Городской!.. – с нескрываемым презрением выговорил дояр.

– Че городской-то? – ощетинился Леха. Вот еще не хватало, чтобы его деревенщина презирала… и так тошно.

– Пулмет угы![45] – негромко подсказал сзади Жанаев.

– Точно! – согласился Семенов с подсказкой и добавил: – И люки дырявые.

– Ну и что? Он весь дырявый как решето! – возразил потомок.

– То-то и оно, – кивнул боец и потом снизошел: – Смотреть, как человек смотришь, а ни черта не видишь. Пулемета в башне нет. Люки открыты и прострелены густо. Что получается?

– Слушай, Шерлок Холмс, ты давай, говори уже! – возмутился, но тихо Леха.

– Раз люки раскрыты до того, как танк расстреляли – значит, оттуда кто-то успел вылезти. И пулемет при этом снять. Вот и догадайся – кто б это был?

– Ну могли и немцы, – отозвался мрачно Леха.

– Ага. Только вот мы недавно прошли пяток наших танков побольше – несгоревших притом – и что-то пулеметы все на месте. И там, где танкистов хоронили, все пулеметы на месте. Не работали тут еще трофейные команды. А вот зато когда мы встренулись с этими двумя оглоедами – как раз у Козлевича «дегтярев» был в руках. Не в башне, повторю, а в руках. Потому как если танкист грамотный и танк покидает в опасном месте – он пулеметик-то с собой возьмет. Чтобы его, сиротинушку горемычного, залетные ухари не обидели.

– Так, по-твоему, что тут было? – поинтересовался потомок.

– Ручаться не буду головой, но по мне, если эти двое не дураки – а они вроде не таковские, – то, видно, разжиться горючкой им не вышло. Германцы-то вон колоннами какими шпарят. Укусить еще можно, а вот горючее переливать – не выйдет. Они и укусили. Выбрали колонну с бензовозом и вылезли на дорогу из леска. На все про все у них минут десять получалось самое большее. А потом им уже тут делать нечего было, только удирать. Думаю, что удрали все же.

– Почему это десять минут? – удивился Леха. Патронов-то у танкистов было хоть завались: стреляй да стреляй!

Шагавший рядом боец покосился на разбросанный по обочине хлам, на пару дохлых лошадей в поле, потом со скукой в голосе заявил:

– А ты сам посчитай. Из «дегтяря» этого танкового рабочая скорострельность – сто выстрелов в минуту. Ну, может, чуток другая, но ненамного, система-то та же. Я по-пехотному сужу, но говорили, что один черт, в общем, разве что у танкового диск немного побольше патронов берет. Не сорок семь, а шестьдесят три. Колонна, да еще если, как тут, с горки стрелять, – цель большая, никак не промажешь. Пока разбегаться не начнет. Разбегаться же под обстрелом эти тыловые чмошники будут, что твои тараканы. Значит, надо выпулить как можно больше, пока не разбегаются. Считай, каждая пуля куда-нибудь да попадет, в гущу-то. Значит, надо работать длинными очередями, на всю катушку. По сто выстрелов в минуту. А всего таким макаром «дегтярь» может выпустить три сотни патронов, потом – всё.

– Что «всё»?

– Шабаш, перегреется. Патронов у них и впрямь было богато, только самое большее сотни три-четыре патронов могли они тут отбарабанить, если палили все же короткими. Это три – пять минут. Думаешь, они потом сидели, на ствол дули – ждали, пока остынет? Чтоб еще побабахать? А?

– Долго остывает? – поинтересовался сзади Середа.

– Долго. И пока не остынет – считай, ты безоружен, – отозвался Семенов и продолжил: – Потому и люки дырявые – наши-то, думаю, удрали сразу. Не дожидаясь, пока со службы тыла, с охраны дороги кто сюда на шум и дым прискачет всей оравой. Сломали танк – и удрали. А вот те, кто прискакали, по уже покинутому танку душу отвели, не разбираясь, что да как – некогда было разбираться, – вон пожар какой закатили, не то что трава, земля на полста метров по сторонам выгорела. Еще и бочки рвались, весело тут было… Так что вряд ли они внутри. Я б на их месте заначку в лесу сделал – патроны, харчи. И бегом туда. Набуровили-то они знатно – три грузовика да телег пяток. Опять же германцы по этому танку боеприпаса потратили вагон с тележкой – вон деревья все с битой корой стоят, и подлесок весь как косой снесло.

– Видно, грузовики как раз на подъеме взялись обгонять телеги, деваться некуда было ни тем, ни этим, – пояснил сзади артиллерист.

– Ну грузовики на танк менять – несерьезно, – буркнул Леха. Впрочем, на душе у него полегчало: все же считать живыми тех, кто его учил танк водить, было приятно.

– Смотря какой танк. Смотря какой грузовик. Видел я, как самолет из ведра заправляли – та еще работенка была, – отозвался Середа.

– То есть считаешь, стоило оно того? – удивился Леха.

– Почем я знаю? – отозвался, сбиваясь с ноги, артиллерист. Потом выровнял шаг и пробурчал: – Нас прислали занять позиции у аэродрома. Там были охрененные емкости с бензином. И самолетов до черта. Десятка два. И шесть ведер. Два наших, брезентовых, ездовые пожертвовали. Вот ими и заправляли, подгоняли на руках самолет к емкостям, хоть это и запрещено – и бегали. Как муравьи. Успели отправить несколько аэропланов. А остальные – так и остались, когда к этому аэродрому немцы пожаловали. Вот и суди сам – сколько такой заправщик стоит и что бы за него отдали наши летуны. Ты ж сам из небесной артели, должен же понимать.

– Но этот-то заправщик – немецкий, – возразил Леха.

– Был немецкий. А теперь его нету. Вообще. И где-то уже фрицам придется с ведрами бегать. А это, поверь, мизерное удовольствие. Опять же кто-то из них без топлива остался и боевую задачу на сегодня не выполнил. Где-то они не доехали, куда хотели. Значит, наши где-то еще удержались. В телегах тоже что-то полезное накрылось. Дорогу перегородили: пока пожар тушили да обломки на обочины сгребали – дорога не работала. Это все пустячки вроде, а в итоге глядишь – где-то у них и не срослось серьезно. Мелочь – а приятно.

– А кто такой этот Холмс? – словно невзначай потом спросил Семенов.

– Сыщик такой известный, преступников ловил. Книжки про него были хорошие, – неожиданно для Лехи отозвался Середа сзади. Видно было, что такое сравнение Семенову польстило, потому как он не стал развивать тему, а только велел уставшему Лехе встряхнуться, не брести тупым бараном, а смотреть по сторонам, замечать всякое полезное и делать правильные выводы. Дескать, устанешь так меньше, если будешь не бездумно брести, а маршировать с разумом и пользой делу.

Леха не хотел уставать еще больше, конца этому навязанному путешествию не было видно, и он стал по возможности внимательно разглядывать окрестности. Но там все было как и прежде – пейзажи те же, та же битая техника по принципу «то густо, то пусто» да все те же разнообразные немецкие формирования на самой разношерстной технике. Впрочем, покрашенная зеленым – то есть советская – техника тоже частенько была Лехе не знакома раньше. Какие-то маленькие бронетранспортеры на гусеницах, здоровенные тракторы, броневики… В «Ворлд оф танкс» всего этого не было и в помине. Да и немецкая техника тоже удивляла. Мало того что ее по-всякому старались украсить ехавшие на ней немцы (у одной грузовой колонны на все фары были надеты диковинные рожи с хоботами, Леха с трудом сообразил, что это какие-то противогазы, потом проскочила машинка, весело сверкавшая блестящей мордой черта с высунутым на полметра язычищем на радиаторе), так еще и полно было совершенно не виданных им машин. Особенно удивил странный недотанк – шасси явно от танка, но сверху нагромождена бронекоробка. Просторная! Некоторое время Леха соображал, что это ему напоминает, и сообразил, когда мимо мощная легковушка протащила самый настоящий жилой цивильный прицепчик-трейлер, такой современный и легкомысленно комфортный, что в суровом армейском быту выглядел совершенно невероятно. Точно – этот короб брони на шасси был словно автодом для караванинга, только бронированный. Черт знает что! Теперь нормальные танки, тягачи и бронемашины уже стали привычными. Разве что выделялись те, что сгорели, – у них после пожара резко менялась посадка и потому силуэт тоже становился необычным – все сгоревшие машины словно прижимались боязливо брюхом к земле, становясь ниже, и это было видно издалека, потом уже догадка подтверждалась, когда становились заметны между катками пирамидки светло-серого пепла от сгоревших резиновых бандажей с этих катков. Леха только башкой помотал – мертвые танки и тягачи так же сплющивались после смерти, прижимались к земле, как и погибшие люди.

Мертвецы попадались часто, иногда совсем рядом у дороги, среди обязательного мусора из тряпок и бумажек, вывернутых любопытными прохожими из сумок и карманов покойников, иногда поодаль, несколько раз видны были только воткнутые в землю винтовки, но Леха догадался, что наверняка и хозяева там же, рядом. Ну или маршируют в такой же колонне, сделав то самое предложенное немцами действие – ШВЗ[46].

Только пару раз удивили уже пообтершегося в войне Леху мертвецы – те, что сидели, словно живые, в недотепистом маленьком не то бронетранспортере, не то тягаче – сзади у них была прицеплена бравого вида пушчонка, да заброшенный взрывом в ветки сосны боец, которого первыми заметили конвоиры и один даже бахнул в лежащего высоко на ветках и поблескивавшего оттуда свежепокрашенной каской красноармейца из винтовки. Видно было, что попал, тело еле-еле шевельнулось, но по-мертвому, как мешок с тряпками. Середа презрительно хмыкнул. После тех, кто сидел в тягаче, настроение у артиллериста явно ухудшилось, хотя вроде куда уж хуже. А тут презрительно посмотрел на радовавшегося своему попаданию в труп конвоира.

Потом колонна долго тянулась мимо здоровенных автобусов, мощных и явно комфортных. Строй немцев дружно мочился в кювет, не обращая внимания ни на проходивших пленных, ни на друг друга. Совершенно спокойно. При этом у многих были явно другого сукна мундиры, высокие сапоги, надраенные с остервенением до зеркального блеска и фуражки с теми самыми, высоко задранными тульями. Леха решил, что это явно штабники – больно уж автобусы внушали уважение. На здоровенных, блестящих свежим никелем решетках радиаторов этих чудовищ было крупно написано «VOMAG»[47], но такой марки Леха не видал ни разу. Даже не слыхал.

В общем, наблюдать-то он наблюдал, но уставать от этого не прекратил, ноги уже стали чугунными, а конца переходу было не видать. Жаль, сразу не остались с этими Логиновым да Спесивцевым – и Петров бы жив был, и сами бы в плен не попали, а засада бы прошла еще горячее, в этом Леха был уверен. Конечно, тут не совсем «Контр-страйк», но, глядишь, и он бы в суматохе пригодился. Впрочем, вид у соседа был мрачный и встревоженный, потому Леха решил не делиться с Семеновым своими умозаключениями.

Ну на фиг… только нервы трепать. И так тошно. Да еще сзади колонны несколько раз раздавались выстрелы, и это тоже сильно действовало на нервы. Леха знал, что кто-то, не вынеся дороги, валился без сил – и тут же земной путь очередного слабака заканчивался. Впрочем, вколоченное в сознание Лехи понятие о том, что если ты неудачник – то только из-за самого себя, давало сейчас трещину. Слишком могучие силы колотились вокруг, чтобы представлять человека могущим в одиночку менять свою судьбу.

Боец Семенов

Положение было куда хуже архиерейского. То есть какое может быть положение у архиерея, боец не знал, но часто слышанная в детстве поговорка была привычной. Паскудное было положение, чего уж там. Больше всего тревожило то, что германцы дело свое знали четко, конвой службу нес умело и старательно. Колонну военнопленных пасли так, что удрать пока возможности не было никакой, тем более если бежать втроем-вчетвером. Трое конвоиров были на лошадях и всякий раз, когда колонна шаркала мимо более-менее удобного для побега места, это место сразу же перекрывалось этими всадниками, будь они неладны. Семенов лихорадочно прикидывал один вариант за другим – и все они совершенно не годились. Немцы были бдительны и караульную службу исполняли без поблажек.

Общая картинка складывалась очень неприятной, в этом боец был полностью согласен с Жанаевым: не нужны они немцам живыми. Не плен это, а балаган смертный, особенно жуткий своей спокойной механичностью. Глупый потомок с горечью заявил, что, дескать, гонят их как скотину, но это только потому ляпнул, что никогда сам скотину не гонял и не представлял, какое это тонкое дело – гнать скотину так, чтобы она не покалечилась, не переутомилась, не голодала и не страдала от жажды, чтобы после перегона не заболела и не сдохла. Так гнать, как их гонят, можно только для того, чтобы постепенно ослабить, заморить и потом чтоб перемерли. Чтобы за три дня пленных не напоить и не накормить – такого в пунктуальном немецком порядке быть не могло. Предусмотрительные люди так не сделают. Значит, что? Значит, у них приказ – пленных не кормить, потому как немцы все по приказу делают. Ну вообще разумно: еще день-два – и, как сказал Жанаев, бежать уже сил не будет. В это как-то не верилось – ну не могут же нормальные люди так поступать с другими людьми! И умирать, тем более так по-дурацки, – жутко не хотелось.

Хотя… с одной стороны, на политзанятиях много раз говорили, что капитализм бесчеловечен, с другой – совсем недавно лектор из штадива долго разглагольствовал про то, что немецкие рабочие и крестьяне оченно страдают под страшным гнетом своих капиталистов и только и ждут, чтобы обратить штыки на своих угнетателей. Что-то не видно такого было: те же фрицы, что чинили автомобиль и чистили пулемет в деревне, были совсем не барчукового вида, сразу понятно, что работяги, привычны к железу. Да и конвоир, который как раз шел неподалеку, явно был не буржуй – крепко сбитый, прочно стоявший на ногах, и ручонки у него, как разглядел Семенов, с такими же мозолями, что были на лапах у самого Семенова или Жанаева, да и покойного Петрова. Странно все это – тот же курчавый брюнетистый лектор из политотдела штадива очень профилем был похож на жидов с немецких листовок, а толковал о братстве с немецкими трудящимися. Но на немецких листовках – на всех – писалось черным по белому, что, дескать, весь этот поход – только для того, чтобы таких лекторов замогилить, очистить от них Россию, и всем наступит счастье даром. В общем, все это непонятно, понятно одно – кормить или не будут вовсе, или очень мало, с водой ровно так же, а вот гнать маршем будут всерьез, до изнурения. Значит, еще день-два – и будешь тащиться с потухшими глазами, пока не загнешься.

Разбитый танк, названный в честь антилопы какой-то – видно, коровы африканской, как подумал постеснявшийся расспрашивать Семенов, тоже никакой радости не доставил, так, мелкое злорадство разве, что еще добавилось германцам хлама на дороге. Заботясь о моральном состоянии своих, Семенов, естественно, не стал распространяться о том, что, может, и валяются оба танкиста в леске. Жанаев бы, пожалуй, понял все нормально, а вот в том, что потомок не скиснет, уверенности никакой не было. Потому и не стал толковать боец про то, что к «дегтяреву» полагался ЗИП[48] со сменным стволом, и поменять в принципе ствол можно, и если бы этим стали заниматься Логинов со Спесивцевым, то вполне могли и не успеть удрать. Правда, самому Семенову как-то ни разу ствол менять не пришлось, но в ЗИПе ствол был. И в наставлении по стрелковому делу на ДП, каковой Семенов учил-читал, про смену ствола было. Но это все в теории, как говаривал взводный. Не меняли его практически в боевой обстановке, надобности не было. Меняют ствол при повреждении или по износу и по перегреву. А до этого у пулеметного расчета Семенова дело не дошло. Его пулемет искалечило близким взрывом, а второй номер с ЗИПом остался в соседней ячейке навсегда. Так то, по уму если, запасной ствол – вещь в хозяйстве не лишняя. При грамотном подходе он позволяет починить пулемет после попадания в ствол, например, что и в танке может случиться, – от любого рикошета по торчащему из брони стволу. «При варианте применения его в доте, там он прям как по заказу – вещь архинужная», – вспомнил слова взводного боец. Но дот – это дело неизвестное, а вот в танке, даже таком несерьезном, как этот плавающий, в укладке внутри есть запасной ствол. В зажимах на стенке боевого отделения. Там и пружины и всякая мелочь, упоры боевые, прицел и мушка, и, кстати, сошки для применения в пехоте тоже должны быть. Менять его хлопотно, но тем не менее опытный пулеметчик может поменять стволы, хотя и не быстро. В отличие от ДП там не фиксатор, а винт. Возни, значит, больше. И нервы нужны как канаты пеньковые. Ствол ДТ чуть толще и тяжелее и к перегреву устойчивее. Потому менять все же сложно. Пулемет снимать надо и внутри менять. Сидя в танке, который на такой момент безоружен. Так что если танкистам жизнь стала не дорога – то могли заменить ствол на холодный. И удлинить возможное время интенсивной стрельбы еще на один ствол. Остальное в пулемете не так сильно перегревается.

Конвоир внимательно осмотрел колонну и переместился к жидким кустикам на обочине. Тут совсем надо было быть дураком, чтобы убегать: за кустиками – ровное поле, но какой-то белобрысый мальчишка решился и рванул, как на дивизионных состязаниях; Семенов только вздохнул огорченно. Мальчишка бежал, даже не виляя, потому конвоир попал ему в спину вторым выстрелом. Пленный выгнулся, как в кривом зеркале, потом словно стал поворачиваться лицом к колонне и свалился пыльным комочком. Один из верховых не торопясь подъехал к телу и добил парой коротких очередей. Конвоир презрительно сплюнул, закинул винтовку на плечо, постоял у кустов, но больше никто не попытался так глупо бежать.

Семенов вернулся к своим думкам. Отогнал вертевшееся в голове неприятное понимание того, что фронт и так черт-те куда ушел, так сейчас они еще и сами от фронта все дальше уходят, – не надо было об этом пока думать, расстраиваться. Лучше что-то не такое грустное. Как бы он поступил сам? Выскочил бы из танка с перегретым пулеметом? Ствол бы заменил, перед тем как из танка бежать, чтобы отходить не безоружным? Или все же спрятал ЗИП в лесу? И как поступили танкисты? Наверное, прихватили бы запасной. Потому как все же не совсем безоружные, на пару-тройку очередей хватит даже перегретого ствола. А потом – сменить. Хотя скорее лупили, пока плеваться не стал, и с запасным побежали – в упор и плевалка сойдет, а потом можно испоганенный ствол просто выкинуть. Тут вопрос – насколько была внезапна встреча и насколько подготовлен был драп-комплект. Вроде место для засады выбрано с умом, цель тоже вполне достойная, значит, не с бухты-барахты действовали. В данном случае разумнее запасной ствол припрятать на опушке, вместе с другими «резервами». Менять непосредственно в танке – железные нервы нужно иметь. Не могли они всех обозников сразу перестрелять, а так германцы борзые и нахрапистые – как убедился уже Семенов. Очухались бы и полезли по обочинам с гранатами. Попробуй отбейся со слепого танка, да еще и угол стрельбы для пулемета ограниченный. Нет, все-таки – скорее отошли. Из пулемета перегретого даже с сотни метров дать жару врагам вполне можно. И похрену, что не попадешь – того и не надо. Главное – никто не пожелает выяснять, попадешь или нет. Огнем прижал – и отходи. А в упор на пистолетной дистанции можно и попасть и убить точно так же, как и из неперегретого. Оно, конечно, в мирное время такое бы запретили командиры. Но сейчас уже не так все. Ствол, если из перегретого много плевались, – на выброс, конечно. И износ у перегретого просто дикий, и повести может легко, но тут как раз запасной выручит, главное – ноги унести живыми. А убить вполне убьет. И на подавление работать – вполне. Когда по тебе сыплют – поди пойми, перегрет или нет. Хотя вроде говорил инструктор, что «чуфыкать» пулемет начинает – звук выстрела меняется. Но для этого не обозником надо быть, чтоб расслышать такие тонкости.

Семенов перевел дух. Он наврал доверчивому Лехе, что идти проще, если по сторонам смотришь и думаешь. На длинном марше идти проще тупо и ни о чем не думая вообще. Не думать ни о чем – не так просто, для этого надо повторять какую-нибудь чушь – стишок, пару строк песни, просто фразу тупую. Но естественно, что внимание в таком виде – на ноль. И когда в РККА были утомительные марши, сам Семенов шел и мысленно повторял кусочек детской считалки:

Аты-баты, шли солдаты,

Аты-баты, на базар.

Аты-баты, что купили?

Аты-баты, самовар.

Аты-баты, сколько стоит?

Аты-баты, три рубля.

Аты-баты, он какой?

Ата-баты, золотой.

Но там ясно было, что командиры уже позаботились о еде, питье и ночлеге; ты главное – дойди только. А сейчас все было ровно наоборот, и каждый шаг уносил лишние силы, которые надо было беречь для побега – и не такого дурацкого, самоубийственного, а правильного, умного. Если надо, чтобы спутники были готовы на рывок в сторону и потом осмысленные действия – то лучше, чтобы они не шли как овцы. И так идти было вдвойне труднее. Сейчас уже Семенов жалел, что отдал воду из бутылки неизвестному смертнику, самим бы водичка пригодилась. Никаких сомнений в том, что красноармеец, тащивший три дня на закорках своего сослуживца, долго не протянет, Семенов не имел.

Так что зря воду отдал. Чтобы отвлечься, боец стал вспоминать, что помнил про танковый пулемет. Там еще прицел диоптрийный, новомодный, пару раз на стрельбище Семенов в такой смотрел. Дурацкий прицел, если прямо сказать. От излишних умствований. Диоптр не приближает. Совсем. Там и отличие-то небольшое от обыкновенного прицела. Вместо рамки с прорезью там рамка с дырочкой в центре. Причем диаметр дырочки меньше диаметра иголки. А если на мушке вместо пенька еще и кольцо, то система прицеливания намного проще, чем у стандартной будет. Заглянул в дырочку, увидел цель, нажал и попал. То есть практически система прицеливания как в оптике, но не приближает. Диоптр резко уменьшает поток света. Возможность целиться теряется в сумерках гораздо раньше, чем с планкой. Очистка от грязи требует спички – а прицельную планку и рукавом гимнастерки, если что, обтереть несложно.

Мимо колонны на фронт покатили тяжело навьюченные немецкие велосипедисты – много, не меньше роты. Боец вздохнул, ему нравилась такая механика, и в деревне на такой почтальон ездил, а вот Семенов даже и боялся к такой подходить. На лошади ездить умел, а вот на таком – даже и не пробовал. Подумал было о том, что «лисапеду» сена и овса не надо. И коноводов. Потому немцам на них удобно, и ноги, наверное, не так устают, как в пехоте… и тут его сзади тихим шипом позвал Жанаев – была у бурята такая привычка тихо шипеть, если надо было позвать только Семенова. Боец глянул через плечо и поймал намекающий взгляд вбок.

Там, навстречу их колонне, двигалась другая пыльная колонна пленных красноармейцев и командиров РККА. Такая же по виду, по размеру, ее как раз обгоняли велосипедисты, последние из их роты, громко ругаясь, протискивались мимо нестройными толпами, сдавленными узостью проселка.

Жанаев мрачно ухмыльнулся. Он тоже помнил глупые слова этого паренька, словно свалившегося с неба, – про скотину. Такое только горожанин сказать может. А у бурят даже приветствие звучало вопросом человеку о том, каково здоровье его скота. Потому как если у человека скот здоров – то, значит, и у него самого все хорошо. А если со скотом беда – то и у человека все плохо.

Кто о чем подумал, а Семенов почему-то утвердился в своем решении – плохо все будет. Пленных проще собрать в большую кучу – охранять так легче, а встречная колонна показала – нет, гоняют пленных в разные стороны. Вопрос – зачем? А вот именно затем, чтоб утомились, чтобы обманывали сами себя несбыточными надеждами, вот-де скоро все устаканится и будет хорошо: войне конец, а я живой. Ага, держи карман шире.

Впереди возникла какая-то сумятица, колонна встала. Вроде похоже было, что дорога в речку уперлась. Снова тронулись. Но по мосту не пошли, свернули в сторону и встали у самой воды. Пленные сглотнули слюну – вода была совсем рядом, а пить хотелось очень сильно.

– Бродом пойдем. Напьемся наконец… – сказал хриплый голос сзади.

Никто не отозвался, но кто-то впереди стал поспешно раздеваться, белея длинным телом сквозь загораживающих его. Конвоиры, вытягивая шеи, таращились на мост – что-то там было необычное. Часть конвоя быстро двинулась по мосту на тот берег, только верховые маячили рядом с колонной. Толком из-за спин других красноармейцев не было видно – что там, на мосту этом, возятся.

Наконец верховой сзади громко каркнул:

– Marschieren – Marsch! Schnell, sonst knallts![49]

Столпившаяся на берегу колонна двинула в воду, мутную и почему-то воняющую бензином, по ней даже радужная пленка переливалась. Люди из передних рядов сразу же стали пить эту воду, черпая ее ладошками и жадно хлебая, застопорили движение, задние ряды громко запротестовали, немцы добавили в ор свои голоса, грохнуло несколько выстрелов, кто-то удивленно взвизгнул, и колонна уже куда быстрее двинулась бродом, увязая ногами в илистом дне, стараясь все же ухватить воды по дороге.

Вода была холоднющая, аж кусалась. Правда, замерзнуть не успели – речушка была мелкой и не очень широкой. Несмотря на это, рядом с бродом, по которому тащились пленные, стояли в воде завязшие по башни наши танки. У них брод проскочить не получилось. Хватая сложенными ковшиком руками воду, Семенов успел осмотреться. Мосту и вправду досталось – посредине, провалившись колесами сквозь настил, разлеглось громадное артиллерийское орудие, по краске зеленой судя – наше. Сбоку, поломав мост еще больше, торчал в хаосе ломаных досок и бревен вставший на попа серый немецкий танк. Его вроде пытались вытянуть с того берега парой тягачей, но не очень успешно. Боец прикинул, что наши, отступая, не рассчитали тяжесть пушки и не смогли ее перетянуть, она мост и перекрыла, отрезав отход танкам. Немец, видать, решил рискнуть и лихо проскочить на шарап, но и у него тоже не вышло. И действительно – на том берегу скопилось много разной техники – как нашей, явно брошенной, так и германской.

Идти стало тяжелее, вода булькала в желудке, мокрая одежда липла к телу. Семенов беспокойно поглядывал на обувку потомка, но, к счастью, чуни примотаны на совесть – и в иле не завязли, и потом не свалились, только чавкали как-то нагло и вызывающе при каждом шаге.

Конвой вроде спекся, как-то стал менее бдительным. Может, это и показалось; но боец все же внимательнее стал оглядывать местность. Если он правильно понял, скоро можно бы и попробовать, благо вон конвоиры сошлись вдвоем, закурили, так и идя парой, чего раньше не делали. Как раз и кусты опять по краю дороги сейчас станут погуще – и можно будет рвануть.

Но планы рухнули моментально, когда, свернув с дороги, колонна уперлась в здоровенное поле, где сидели и стояли красноармейцы, очень много красноармейцев, наверное, несколько тысяч наших военнопленных. Вот, значит, как. Все же есть сборный пункт.

Вид этого пункта сразу не понравился Семенову. Потому что только подкрепил нехорошие подозрения. Пришедших остановили несколько поодаль от основной массы народа. Подошли четверо – в том числе и пара офицеров, судя по голенищам высоких сапог, маленьким пистолетным кобурам и прочим признакам власти. Внимательно и недобро глядя, встали перед пленными. Один из четверых, в очочках, распорядился на довольно чистом русском языке, чтобы вышли командиры, комиссары, коммунисты и евреи. К удивлению Семенова, вышли пять человек. Их отвели в сторону, а переводчик в очочках потребовал, чтоб те, кто знает не выявленных еще врагов рейха, указал на них. За это каждый добровольный помощник получит буханку хлеба. Семенов не удивился тому, что тот самый коренастый в шинели – как его… Широпаев вроде – вместе со своими приятелями тут же стал старательно осматривать пленных. Но кроме этих, «благополучных», нашлись и еще трое таких помощничков. Вытянули из колонны еще четверых, один из них отбивался, кричал, что он армянин. То же он повторял, и когда его волокли к стоящим в стороне вышедшим самостоятельно людям. Впрочем, как ни странно, после короткого разговора с тем, в очочках, армянин бегом кинулся обратно в колонну, но упал, запутавшись в спущенных портках. С какой стати германец смотрел на мужской срам этого армянина, Семенов не понял; унизить, что ли, хотели? Смотреть на лицо вернувшегося было как-то жутковато: такой испуганной и одновременно счастливой физиономии, словно человек спасся от смерти только что, не доводилось даже во время боя видеть. Армянин забился вглубь колонны, германец в очочках еще потребовал, чтобы вышли женщины, но таких в колонне не было ни одной. После этого пленных погнали в общую кучу, а на месте остались те, кто помогал германцам, и эти, которые командиры, комиссары, коммунисты и евреи. Глянув еще раз через плечо, Семенов увидел, что там забелели нательные рубахи – видно, оставшиеся снимали обмундирование.

Уселись с краю, дальше народ вповалку лежал, вплотную друг к другу, не протиснешься. Там, откуда пришли, грохнул нестройный залп из десятка винтовок. Потомок подпрыгнул было на месте, но спрашивать ничего не стал.

А чуток попозже пришли, прижимая бережно к себе квадратные буханочки хлеба, добровольные помощники. Широпаев встретился взглядом с Семеновым и весело сказал:

– Видал, колхозный, если к немцам по-людски – то и они по-людски! Европа! Сдали жидов и коммуняк – получили хлеб. А ты голодный сиди, соси пальцы!

– Проторговались вы, продешевили – жиды-то кончились, что завтра жрать будете? – едко ответил артиллерист Середа.

– А я тебя сдам. Как комиссара, – заржал Широпаев, а его дружки заулыбались.

– Попробуй, только потом не удивляйся, если тебе вместо хлеба иное прилетит. Die Arschbacken zusammenkneifen[50] тоже с умом надо, а ты дурак еловый. Mach, dass du wegkommst, du verdammte Scheisskerl![51]

Коренастый как-то съежился, сильно уменьшившись в размерах, словно сдулся, и, опасливо поглядывая, бочком-бочком подался в сторону.

– Черт, надо было им морды набить и хлеб отобрать, – задним умом сообразил Семенов.

– А ну их к черту с этим хлебом, чтоб им подавиться, – проворчал Середа.

– Хлеб всего лишь хлеб, – пожал плечами Семенов, – а ты здорово шпаришь по-немецки.

– Учительница хорошая была.

– Хорошим словам она тебя научила, действенным. Вона его до печенок проняло. Не боишься, что они настучат, как угрожали?

– Нет, это шакалье только на словах смелое. Заочкуют. А если и заложат – еще вопрос, кому немцы поверят. Особо разбираться-то не будут. Так что эти урки понимают: можем в одной яме оказаться. Что дальше делать собираемся? – убавив голоса, спросил артиллерист.

– Поедим на сон грядущий и постараемся выспаться – ответил Семенов, решив, что, пожалуй, стоит этого бойкого парня взять в компанию. Потому и распорядился, чтоб Жанаев поделил оставшиеся сухари на четверых. В ответ Середа достал из противогазной сумки невиданное сокровище – завернутую в грязный станиоль треть шоколадной плитки.

Подумали – и решили оставить это на завтрак. Переглянувшись в наступающей темноте, согласились. Впрочем, темнота была относительной – несколько стоявших в поле машин включили фары и светом ограничили пространство, занятое пленными. Проверять, насколько бдительно немцы охраняют, кинувшись в засвет, охотников не нашлось.

Ночь была отвратительная – промокшая одежда не грела, было жутко холодно, и к утру, как ни жались друг к другу, но под открытым небом задубели совершенно.

– Хорошо поспали, – бодрым, но осипшим голосом заявил Середа, – кто как, а я вспотел, дрожавши.

– Ловкий ты, – осуждающе пробурчал Семенов таким же отсыревшим голосом, – я так замерз как цуцик.

Вокруг слышался кашель, для остальных пленных ночь прошла тоже не шибко комфортно. Леха опять рассопливился. Да и Жанаев выглядел далеко не лучшим образом. Поглядев по сторонам и убедившись, что, в общем, никто не подслушивает, Семенов поманил своих пальцем и, когда они придвинулись поближе, тихо-тихо сказал:

– Сегодня кровь из носу, а надо уйти. Мы и так уже ослабли, дальше только хуже будет. Согласны?

Трое переглянулись и кивнули головами. Насчет шоколада Семенов было задумался – может, приберечь на потом или обменять на хлеб, но махнул рукой, решив, что, как говаривал его батька: «Будет день – будет и пища!» А вот если убьют при побеге – так и ладно. Договорились только, что опять будут держаться все кучно – по правой обочине, чтобы, когда рванут – с другой стороны конвой не сразу заметил. Леха удивился было. Потом сообразил, что исчезновение шеренги будет заметно сразу – как выбитая из забора штакетина. Тронулись не скоро, долго пришлось стоять в колонне, пока всех построили. Голова колонны выстроилась достаточно быстро, середина – помедленнее, а хвост занял очень много времени. Что-то там творилось мутное и нехорошее: как ни пытался Семенов со своего места углядеть, что именно, – так и не понял. Стоявший с краю Леха даже не смотрел туда, но когда кто-то раздирающим голосом крикнул: «Лешенька, встань же, не удержать мне тебя, ну очнись же!» – засуетился и стал туда смотреть. А потом вздрогнул всем телом, когда оттуда бахнул привычный уже за последнее время выстрел. После еще нескольких наконец дана была команда, и колонна вразнобой, словно и не из военных, обученных строю людей состояла, двинулась.

– Что там? – спросил Семенов Леху.

– Кто идти не смог – тех добили, – ответил тоскливо потомок. Видно было, что смерть неведомого тезки на него повлияла не лучшим образом.

Колонна тем временем вытягивалась с поля на дорогу, и тут Семенов разглядел – там, куда отвели вчера вышедших из строя, валялись как попало несколько десятков трупов – в нижнем белье и разутых. Вот даже как: ни прятать не стали, ни хоронить; значит, показуха это специальная. Борьба с коммунистами и евреями, значит. Только вот те, кто свалились по дороге сюда, и те, кто после мокрой ночи не смогли встать, были убиты просто так, потому насчет борьбы исключительно с жидами Семенов немцам верить не стал. Для дураков это. Хотя и напечатано на бумаге. Надо драпать. И побыстрее.

Драпать, однако, не получалось. С утра конвой был старательным и злобным. Сзади то и дело бахали одиночные: видно, те из раненых, кто еще мог идти, все же выдыхались, как и помогавшие им товарищи. Сам Семенов с тревогой ощущал, что ослаб, а уж на Леху и смотреть было страшно. Пухленький и розовый в момент прибытия, он побледнел и как-то усох, да еще и чихал все время. Не хватает еще и его тащить… а придется, если обезножеет. Нет, надо удрать как можно раньше. Но конные охранники то и дело проезжали по обочине – и по этой, и по противоположной, пешие конвоиры тоже работали как часы. По форме вроде не те, что вчера, у этих не было блях на груди, но работали и эти очень грамотно. А с каждым километром по пыльной дороге становилось все тяжелее и тяжелее идти. Навстречу по-прежнему попадались немецкие колонны, одиночные грузовики, шныряли мотоциклисты, но вот собственно войск стало куда меньше. Видимо, сказывалось то, что колонна уходила в немецкий тыл, все дальше и дальше от линии фронта.

Солнце уже встало практически в зенит, жарило весьма ощутимо, пропыленная колонна все ползла и ползла без остановок, а шансов сорваться в бега не было никаких. Конвоиры неспешно шли по обочинам, поглядывали внимательно, изредка раздавались выстрелы, на которые уже никто и внимания не обращал. Наступала тупая одурь, впору было отчаяться. Семенов не без труда наорал сам на себя внутренним голосом, стараясь, чтобы максимально этот голос походил на незабвенного старшину Карнача. Перепробовал разное. Не очень помогало. Наконец на воспоминании об утреннем крике: «Р-р-рота, па-а-адъем!!!» – удалось все же встряхнуться. Еще тяжелее стало. Очень хотелось пить. Очень хотелось есть. Очень хотелось сесть. А то и лечь. Ноги стали чугунными и неподъемными. И как на грех – поля вокруг. Лесок вроде недалеко, метрах в ста – что справа, что слева, только до леска вдоль дороги – поля. И все это просматривается насквозь. Не добежишь. Прицелиться конвоиру – секунды. Ах, черт, ржание сзади, про конных забыл! Конному догнать – совсем нечего делать. Глянул на своих спутников. Втянулись, идут, по сторонам не смотрят, глаза снулые. Как у полежавшей рыбы. Встретился глазами с бурятом. Тот посмотрел вопросительно, мол, когда же? Семенов в ответ пожал плечами. Потом тихо сказал:

– Ребята, не раскисайте! У немцев обед скоро, что-нибудь да придумаем! Встряхнитесь!

Середа криво усмехнулся. Потомок мутно глянул, потом опять уставился себе под ноги. Просто руки от всего этого опускаются, но не кидаться же глупо под пули, не для того маманя растила, чтоб вот так глупо сдохнуть. Вот уж фигушки!

Семенов разозлился, и на некоторое время стало вроде как полегче. Принялся смотреть, кто слева навстречу проезжает. Грузовик с ящиками. Мотоцикл. Еще мотоцикл. А поля все тянутся и тянутся. Справа лесок удалился, а слева – через дорогу, вроде как поближе стал. Не, все равно не добежишь. Оглянулся, ближайший конвоир был неподалеку и бдел, гнида платяная. Шел распаренный, красный, с непривычно для взгляда красноармейца засученными рукавами, расстегнутым кителем, откуда торчала белая майка. Еще три грузовика. Трупы наших в кювете. Легковушка в другую сторону. Мотоцикл с коляской. Пустой грузовик обогнал колонну, опять присыпав пылью идущих. В эту сторону грузовик с тентом, тяжелый. Ну и пылят же они, сволочи! Конвоир сзади платком вспотевшую рожу вытирает. А зря, вон кто-то пылит так, что грузовикам с ним и не сравниться. Пылища, словно дымзавеса сзади волочится. Понятно, танк гусеницами дорогу молотит. Спешит, сволочь: видно, отстал, теперь фронт догоняет. Один, а пыли поднял! Как от целой колонны – аж не видно, что за ним сзади…

Не видно!

Семенов встрепенулся, глянул опять на своих спутников, открыл было рот, но тут глаза у взглянувшего ему в лицо Середы раскрылись в непонятном ужасе, и артиллерист здоровой рукой рванул за грудки Семенова к себе и сам резко отшатнулся назад, отпихивая спиной Жанаева и Леху на обочину. А тишина вдруг взорвалась многоголосым воем ужаса, визгом, каким перед смертью только можно на последнем выдохе заверещать, залпом брани, странным тошным хрустом, чваканьем и близким ревом мощного двигателя вместе с мелодичным и неуместным тут дзиньканьем, какое издают траки танковых гусениц на ходу. Обдало вонью горячего выхлопного газа, запахом крови, дерьма и еще чего-то, что не унюхаешь в нормальной жизни. И земля под ногами содрогнулась от промчавшейся по ней тяжести. Чуть не сломав себе шею, Семенов рывком глянул влево – и обалдел, увидев вместо только что шедших рядом с ним в густой пыли какую-то непонятную на вид размазанную по дороге разноцветную зелено-карминовую массу и корму удаляющегося танка.

– Бегим! – рявкнул Жанаев и рванулся, схватив за руку потомка, вправо от дороги в поле, где стояла высокая пшеница.

Загрохотала автоматная пальба, авторитетно забабахали винтовочные выстрелы – явно эта мысль пришла в голову не одному Жанаеву, с дороги в поле рванули многие, хотя основная колонна просто встала на месте.

– Ну?! – воскликнул Середа.

– Назад! – сиплым жутковатым голосом приказал буряту Семенов. Жанаев остановился как вкопанный, выскочив на метр из колонны. Глянул на своего товарища непонимающе. Но некогда было ему объяснять, что конвоир слева, тот, что только что тер вспотевшую морду, сейчас стоял спиной и, потрясая над головой кулачищем, поливал отборной бранью шутников-танкистов, вильнувших в шедшую колонну и распахавших зубастой гусеницей крайний ряд пленных. И некогда было объяснять, что вот ангел в голову подул, прояснив уставшие мозги, и теперь Семенов отчетливо видел совсем рядом у дороги убогие кустики, тянувшиеся полоской прямо к леску. Поле слева явно было покосом, а на покосе такие кустики остаются только в канавах! А по канаве можно до леса добраться, только не высовываясь и не слишком тряся кусты! И Семенов тихо, но отчаянно скомандовал своим:

– За мной!

И рывком бросился через дорогу. За ним кинулся Середа и, чуть помедлив, Жанаев с Лехой на буксире. Конвоиру как раз хватило запаса ругани, чтобы четверо успели перемахнуть дорогу и завалиться в действительно оказавшуюся за дорогой неглубокую канаву. Когда он обернулся, то срезал выстрелом нерасторопного парня, побежавшего за четверкой, но задержавшегося на пару секунд. Горожанином, видно, был этот парень, не понял, что надо в канаву кидаться, так и упал на поле среди жесткой кошеной травы. Семенов успел кинуть взгляд и убедиться, что все свои – успели. Несколько секунд было жутко от того, что казалось – вот сейчас сверху на краю канавы появится презрительно ухмыляющийся конвоир, но секунды тикали, свалившиеся кучей друг на друга спутники переводили дыхание, и Семенов понял: вот он – Фарт!

– Ползем до леса! Жанаев замыкает! Смотри, чтоб Леха задницу не выставлял! Пошли, – И, активно загребая руками, пополз по канаве.

Сзади вплотную, то и дело задевая его за каблуки, полз Середа. И слышно было, как сопит потомок. Может, это было чудом, а может, и нет, но после нескольких мучительных минут Семенов увидел прямо перед собой верхушки подлеска. Очень осторожно поднял голову – благо тут как раз кусты росли – до дороги было рукой подать, но там, где лаявшие словно собаки конвоиры сгоняли в колонну шарахнувшихся пленных, их пока явно не хватились. И конные все, видно, были на той стороне, где стояла пшеница и куда кинулись от танка многие. Стоило рискнуть, и Семенов живым духом перескочил через проплешину почему-то обожженной травы и влетел в подлесок. Следом так же метнулся артиллерист. Потом парой – бурят с потомком. Минуту посидели, скрытые кустарником, напряженно вслушиваясь, боясь, что все-таки их засекли, но нет. Все было как и раньше: немцы орали на дороге, кто-то протяжно выл, хлопали выстрелы уже поврозь, редкие.

– Мы еще не спаслись! – прохрипел, переводя дух, Семенов.

– Ага, – кивнул Середа. Пихнул в бок рассолодевшегося было Леху, скорчил грозную гримасу.

Пахло тут в лесочке как-то странно – какой-то химией вроде керосина, дерьмом и – уже привычно – трупниной. И гарью. С трудом Середа поднялся и, поозиравшись, молча двинул куда-то вбок. Семенов – за ним. Неподалеку, среди опаленных кустов со свернувшимися в трубочку обожженными листьями, посреди горелого продолговатого пятна почти уткнулась в землю стволом черно-ржавая советская сорокапятка. Между раскинутых станин, слегка присыпанные землей, торчали обугленные человеческие ноги в красноармейских ботинках, с лохмотьями обмундирования. Трое тут человек легло, вот их кто-то и присыпал. Валялись развороченные гильзы и еще какая-то дрянь. Ясно, хоронить было недосуг, присыпали землей наспех – головы и туловища, а ноги-руки из-под холмиков остались торчать. Толку в этой горелой пушчонке не было никакого, оружия у расчета тоже не осталось. Хотя единственное, что могло пригодиться, – это торчавшая из такой же недомогилы в стороне от прогоревшего места советская трехлинейка. Безоружным себя Семенов чувствовал плохо, словно без штанов. Хотя нет, сейчас он легко променял бы свои шаровары на завалящую винтовку с патронами. Даже бы и не задумался.

Тревожно зашипел Жанаев. Недолго думая Семенов выдернул, не без усилия, у скудно присыпанного землицей мертвеца винтовку, сразу же огорчившись – приклад у винтаря был отбит напрочь, затвор отсутствовал, и даже патронов в магазине не было ни одного. Железяка с замаранным в чем-то темно-коричневом штыком. Но хоть что-то, все лучше, чем вообще ничего. Висевшую на винтовке новенькую пилотку почему-то тоже забрал, кинув ее сидящему Лехе. Глянул туда, куда напряженно глядел бурят, и обмер – пара конных конвоиров, не торопясь, но и не слишком медленно трусила по краешку поля как раз сюда. Не к месту вспомнилось, что толковал покойный ротный на занятии по штыковому бою, а именно, что длинная винтовка и длинный штык для того и делались, чтобы пехотинец мог достать кавалериста, даже если тот коника на дыбы поднимет. Толку от длинного штыка, когда всадников двое и сабель у них нет, зато автоматы есть… Не потягаешься.

– Бегом за мной, только тихо. Давай, Леха, напрягись – чуть-чуть осталось, потом отдохнем. Обещаю, – шепотом скомандовал красноармеец, напуганный очень бледно выглядевшим потомком.

Тот кивнул, и, шатаясь, поднялся. Гуськом скользнули в подлесок и, как только могли, быстро побежали, стараясь не шуметь.

– Carl, Mahl ist bereit?[52] – внезапно раздался молодой нетерпеливый голос неподалеку.

– Es noch ist, Ferkel, zu früh![53] – ответил совсем рядом уверенный басок.

Это было совершенно неожиданно, и Семенов по инерции вывалился из кустарника на лесную дорогу, успев только чертыхнуться про себя, больно уж в последнее время не везло ему на лесных дорожках, будь они трижды неладны. Метрах в пятнадцати от него, посреди дороги, стояло какое-то немецкое механизированное чудо-юдо на гусеницах, но очень маленькое да впридачу еще с мотоциклетным рулем и колесом. Но это-то ладно – вот то, что в паре метров от этого агрегата горел маленький жаркий костерок и темноволосый парень в майке и семейных трусах что-то помешивал в висящих над огнем котелках, – вот это было совсем плохо.

А сзади очень близко заржала лошадь. Кашеваривший немец глянул в направлении звука и встретился глазами с Семеновым. Дальше все пошло очень быстро: немец ловко скользнул за самоходный агрегат, где моментально вытянул из кучи всякого добра здоровенную черную кобуру на ремне, привычно откинул крышку и выдернул тускло блеснувший вороненый пистолет.

Красноармеец тоже не стоял столбом, а как только понял, что их увидели, рванул к немцу, слыша, как за спиной ломанулись вместе с ним остальные товарищи. Парень в майке почему-то весело оскалил зубы, пистолет в его руке чем-то тихо щелкнул и пошел вверх, немец собирался перестрелять бегущих к нему, как на стрельбище. И Семенов понял, что добежать они не успеют.

Менеджер Леха

Это он сильно ошибался после первого ночлега, что хуже быть не может. Становилось все хуже и хуже, и те ночлеги, когда он спал на постеленных ветках под шинелью, теперь казались верхом уюта. И жратва, которая была с момента попадания в это время, тоже была роскошной. Молоко от пуза – что может быть лучше… Вот сейчас, получив за пару дней два черных сухаря и малюсенький кусочек горького шоколада, он понял простую вещь – всегда может быть хуже. И обязательно будет. То, как немцы совершенно спокойно убивали обессилевших пленных, словно делая скучную, но обязательную рутину, напоминало механическую работу. Вся эта армия нашествия выглядела как один большой налаженный механизм, словно им управлял компьютерный искусственный интеллект. И если бы немцы не потели под солнцем, не злились на оседавшую на них пыль – вполне можно было бы подумать, что это не люди, а киборги какие-то. То, что сзади равнодушно пристрелили такого же парня, как он сам, да еще и тезку, – очень сильно подействовало Лехе на нервы. Хотя вот видел он уже много голых немцев – так вроде не терминаторы, обычные люди. Аккурат за речкой стояли несколько десятков немцев – в касках, кителях, со всем оборудованием, но снизу голых по пояс, явно собирались так через брод идти.

От усталости и голодухи Леху уже пошатывало, и Жанаев не раз косился на него с тревогой. Сам азиат тоже вымотался, но все-таки он был покрепче горожанина, опасался, не придется ли тащить того на себе. Очень бы не хотелось.

Леха только удивлялся тому, что идти и смотреть вокруг, а тем более думать, было несравнимо тяжелее, чем просто идти на автопилоте. Он старательно смотрел, пытался думать, но мысли получались каким-то недоношенными, куцыми и несвязными.

«Жрать хочется… очень… опять наши танки стоят… БТ-5… и еще БТ-5… а дома мог ванну принять… с чистой теплой водой… я бы полванны выпил… и чаю… с сахаром… бублик… или сушки… да просто свежий багет с маслом… да черт с ним, свежим… черствый бы тоже того…»

Леха сглотнул слюну, больше похожую по клейкости и вязкости на клей «Момент» производства фирмы «Хенкель», отстраненно подумал, что сейчас у немцев фирма с похожим названием «Хейнкель» самолеты выпускает, и тут же забыл, о чем думал. Чуни мокро облепили ноги, чавкали при ходьбе. Он тоже с удовольствием сейчас сам бы почавкал… Окрошкой холодненькой со сметаной… Подумал, что и пельмени бы пошли с маслом… С трудом отогнал эти мысли, тупо вытаращился на сдвинутый на обочину очередной БТ, который отличался от других таких же тем, что стоял рылом в обратном направлении, без гусениц, которые аккуратно были разложены по бортам, и с оторванной наполовину пушкой. Немного удивился, вспомнив, что в известных книжках про «Ледокол» гусеницы сбрасывались для выхода на автострады и навсегда, а тут вон на полках… И не на автостраде вовсе… тут же мысли опять же привычно съехали на «пожрать бы». С тоской вспоминались даже пакеты «Роллтон». И даже в «Макдональдс» пошел бы.

Попытался сосредоточиться, но ныло и сосало под ложечкой, гудели ноги и текли сопли. После перехода вброд речки хуже стало, да и спанье не принесло отдыха.

«Вот заболею пневмонией и сдохну!» – жалея себя, подумал Леха и содрогнулся от страха. Очень отчетливо вдруг стало ясно, что да – сдохнет. Очень просто. И раньше, чем от пневмонии загнется, – пристрелят, как того оставшегося сзади паренька-тезку. И никто не ужаснется этой трагедии! Тут такие трагедии – на каждом шагу! Морозом просквозило по коже от этого внятного понимания.

Испуганно огляделся. Семенов шел впереди, катал желваки на скулах, зыркал зло и внимательно в разные стороны. Это немного обнадежило: в отличие от остальных, идущих понурив голову и глядя себе под ноги, этот дояр явно замышлял удрать от немцев. Леха шумно вздохнул, повертел головой, мимолетно подивился на стоящую под деревом справа нелепую серую немецкую бронированную машину, которая имела и гусеницы, и колеса, мысленно окрестил этот агрегат «орковским танком», но тут же забыл и о ней. Опять в голову полезли всякие шницели, бефстроганов с яйцом и антрекоты. Впрочем, все это мясо легко уступило место хороводу пицц разного вида и калибра: наверное, потому, что их нужно было ждать не так долго.

Такие мысли, с одной стороны, немного облегчали тягомотную ходьбу, конца которой было не видно, с другой – живот бурчал уже громко и трубно. Немецкий танк, который пер, застилая за собой все роскошным шлейфом тонкой желтоватой пыли, Леха заметил поздно, когда тот оказался настолько близко, что отчетливо была видна неестественно красная рожа торчащего из башенного люка танкиста. Панцерман что-то крикнул внутрь танка, и тяжелая машина («Pz.III, боевая масса – 22,7 т. Экипаж – 5 чел. Вооружение: одна 50-мм пушка, два 7,92-мм пулемета. Толщина брони: лоб корпуса – 50 мм, борт – 30 мм, башня – 57 мм. Двигатель – 300 л.с. Скорость по шоссе – 40 км/ч» – совершенно неожиданно проскочило в голове в течение какой-то доли секунды. И откуда только взялось?) резко вильнув в сторону колонны военнопленных, врезалась в густую толпу и поперла по живым людям, как по траве, снося крайний слева ряд с невиданной легкостью. Леха открыл рот от удивления, и тут его оглушило ревом, визгом и бранью, хрипом и стонами, тошным хрустом и звуком попавших под колесо машины футбольных мячей. Колонна, словно один человек, ахнула. Совсем рядом пронесся пыльно-серый борт танка и мелькающая, зубчатая по краю, чем-то напомнившая чудовищную бензопилу гусеница с мокрыми красно-коричневыми траками. С них брызгало теплой жижей. Резко пихнулся шедший впереди Середа, навалившийся на них с Жанаевым спиной и больно наступивший каблуком грубого армейского ботинка на Лехины пальцы, вовсе не защищенные чуней.

Леха взвыл от боли в отдавленных с маху пальцах. Тут же заткнулся, потому что Жанаев рванул его за рукав из колонны. Успел увидеть бешеные глаза Семенова, его распахнутый криком рот – и тот же самый Жанаев рванул в обратную сторону, через дорогу. Леха чуть не упал, ноги разъехались на чем-то жутком и скользком, чья-то восковая рука снизу цепко ухватилась за штанину, мелькнуло мелово-белое лицо с вытаращенными, закаченными под лоб голубыми, словно фарфоровыми глазами, грудь в гимнастерке – а ниже была тошнотная грязная мокрая красно-сизая мешанина с чьим-то сплющенным, порванным солдатским ботинком там, где должен был быть живот, – но Леха рванулся со всей силы, деревянная рука отцепилась, а бедолага-попаданец прыжком рванул за троицей товарищей. Не понимая, куда они бегут, там же все просматривается на счет «раз». Увидел, что они попадали в канаву, перпендикулярно упирающуюся в придорожный кювет, и сам недолго думая завалился туда же, упершись носом в мокрую гимнастерку между лопаток Жанаева. Тот недовольно зашипел, потом завозился под Лехой. Менеджер, глотая открытым ртом воздух, испугался, потому как Семенов и Середа уже были впереди метров на десять и шустро продолжали удаляться, ползя по-пластунски весьма проворно. Жанаев наконец сумел вывернуться из-под навалившегося на него тела, ткнул пальцем вперед – там, где виляла в стороны задница артиллериста и мелькали царапающие дно канавы подметки его башмаков.

– Палзи! Быстра!

Леха рванул как можно быстрее, стараясь изо всей мочи. Тут же очень больно что-то хлестнуло его по заднице, и злой Жанаев прошипел:

– Зад вниз!

Раскорячившись, как парализованная черепаха, Леха прижался к земле.

– Шибче! Шибче! – зашипело сзади.

Леха поддал темпа. Тут же опять больно стегануло по заду.

– Зад вниз!

Шепча про себя ругательства, потомок опять прижался к дну канавы, тут же услышал требование двигаться шибче, а двинув шибче, опять выставил задницу, и опять получил по ней словно кнутом. Вроде бы простое дело – ползти, прижавшись к земле, а мука сплошная. Только то, что сзади валяются раздавленные на дороге люди, буквально размазанные, что там совсем рядом бездушные киборги из конвоя, что за побег пришьют на месте, и гнить, как уже много раз виденные мертвецы, вздувшиеся черными чугунными лицами и животами, страшно не хотелось. Хотелось жить. Очень. И Леха, потея от старания и ужаса, полз вперед под однообразные понукания Жанаева, пока не догнал тех, кто полз впереди.

Тут Семенов пулей выскочил из канавы и исчез. Следом точно так же стартовал и Середа. Смекнув, что надо делать, рванул за ними и Леха, слыша за собой топот бурята. Проскочив несколько метров по горелой почему-то траве – была подпалина, словно сказочный дракон тут метнул огненное дыхание, – менеджер влетел в плотный кустарник, явно бывший опушкой леса. Ноги сами подогнулись, и Леха шлепнулся задом на землю, судорожно пытаясь вдохнуть весь кислород из окружающего пространства. Кислород с трудом лез в пересохшую глотку, гортань и легкие аж зудели.

Неугомонный Семенов уже рыскал поблизости, искал что-то. Леха тупо посмотрел туда, где шарился дояр, без особого удивления увидел еще одну подпалину от «драконьего дыхания», окаймленную кустами с порыжевшей от жара листвой, посреди подпалины – обгоревшую пушку на ободах, потому как резина выгорела, между станин – невысокий земляной холмик с торчащими оттуда горелыми дровами. Потом рассмотрел башмак, понял, что это не суковатые дрова, а чьи-то обугленные руки-ноги, но как-то и не удивился этому. Удивился болезненному толчку локтем в бок, недоуменно глянул на Середу. Артиллерист скорчил зачем-то злую рожу, не без труда поднялся и двинул к пушке. Сердце тем временем поняло, что не сможет проломиться наружу через Лехины ребра, и немного успокоилось. И дышать Лехе стало немного легче.

Но тут вернулся встревоженный Семенов, не пойми откуда добывший винтовку, бросил на колени сидящему потомку новенькую зеленую пилотку с зеленой же звездочкой и убедительно, по-доброму сказал:

– Бегом за мной, только тихо. Давай, Леха, напрягись, чуть-чуть осталось, потом отдохнем. Обещаю.

Леха с трудом поднялся. Что-что, а это он понимал – надо уносить ноги, пока не хватились.

Бег получился, однако, колченогий, сил уже не было… так, трусца, какой бегают от инфаркта слабосильные пенсионеры. Вот на такой трусце все они и вывалились на родную сестру злополучной лесной дороги, где в плен их взяли. И совсем рядом перекликнулись по-немецки самое малое два голоса. Леха чуть не взвыл от отчаяния, увидев прямо перед собой очередное чудо сумрачного немецкого гения, опять совмещавшее в себе несовместимое. Впереди был нормальный мотоциклетный руль, мотоциклетное же колесо и нормальная фара, но передок мотоцикла был прилеплен к пятнистому коробу, стоящему на самых настоящих гусеницах. Не то сверхтяжелый мотоцикл, не то сверхлегкий тягач[54]. И самое тошное – рядом с этим бастардом европейского дизайна от гнусного секса тягача с мотоциклеткой стоял темноволосый парень в майке и трусах, что-то мешал в котелках с варевом. Повар, млядь! И хотя он был без обмундирования, но даже Леха прекрасно понимал – это немец и они опять нарвались.

Тут немец поднял голову, увидел беглецов и дернул к своему гусеничному ублюдку. Семенов кинулся опрометью к немцу, за ним поспешил Середа, забирая влево от Семенова, вправо рванул Жанаев, а Леха стоял и обреченно смотрел, как немец привычно и ловко выдернул из черной кобуры несомненно «парабеллум», оказавшийся очень большим по размерам пистолетищем. Щелчок предохранителя был слышен даже через дробный топот бегущих, и фриц стал поднимать руку с пистолетом на уровень глаз. Менеджер понимал, что все происходит очень быстро, но мозг в отчаянную эту предсмертную минуту подавал картинку, как в режиме слоу-мо. Его товарищи фатально не поспевали, и Леха хотел было зажмурить глаза, чтобы не видеть, как фриц этот, улыбавшийся уже усмешкой победителя, как кегли посшибает из автоматического пистоля почти спасшихся красноармейцев. На такой дистанции в считаные метры промазать просто невозможно. Такая невезуха, черт бы все побрал! Вот и дорожке конец!

Парень в майке чуть-чуть не довел пистолет до уровня глаз, когда Семенов, издав странный звук вроде: «Ых!..» – метнул свою винтовку, словно спартанец – копье. Винтовка мелькнула в воздухе, пролетев те самые метры, разделявшие врагов, и со странным звуком воткнулась в немца, сразу став сильно короче. Звук был, словно она в доску воткнулась. Немец удивился, его шатнуло назад, потом вперед, он ухватился обеими руками за торчащую из него штуковину и рухнул лицом вниз. Упасть сразу не получилось, винтовка, упершаяся обломанным концом в землю, помешала, потому труп мягко завалился на бок. Удивление так и осталось у него на физиономии, только глаза стали вмиг словно стеклянными, безжизненными.

Спохватившись, Леха кинулся вслед за товарищами. Семенов уже вертел головой, успев поднять с земли тот самый «парабеллум». Вблизи пистолет казался еще массивнее.

– Завести сможешь? – шепотом с надеждой в голосе спросил Семенов. И кивнул на этот самый ублюдочный гибрид.

Середа быстро, но бесшумно копавшийся в куче всякого добра, наваленного в короб, тоже уставился в глаза Лехе. Только Жанаев не смотрел, он сразу к костерку кинулся.

– Это? – переспросил Леха, с опаской глядя на агрегат.

– Надо, Леша, пешком не удрать нам. Сил нет, а они облаву устроят. На тебя вся надежда! – сказал как отрезал красноармеец.

«Охренеть не встать», – только и смог подумать Леха, глянув на всякие хитромудрые железки, рычажки, рычаги, пимпы и прочие педали с причиндалами, напиханные в не очень-то и большую… или большое? Как вообще это обозначить? Сразу за мотоциклетным рулем с фарой начинался этот самый кузов на гусеницах, и в нем было углубление, куда водитель мог сунуть ноги. Сидеть при этом надо было на таком же треугольном резиновом сиденье от старых мотоциклов, что Леха видел раньше – в плавательном этом недотанке «Дочь Антилопы». Впрочем, тут же мимолетно в голову пришло, что сейчас такие сиденья – как раз самые новехонькие, самые модные. Но с сиденьем понятно, как его юзать. Все остальное-то как?.. Опять же неуместно мельком в сознании проскочили кадры из древней буффонадной комедии «Аэроплан!», там герой тоже в ужасе смотрел на бесконечные ряды всякого всего в пилотской кабине.

Так, взять себя в руки. Спокойно! Это старая техника, она должна быть простой.

Тут опять не ко времени вспомнились авто будущего. С одним ключом, автоматической коробкой передач и двумя педалями. Для пожилых домохозяек. Тут-то намешано и от мотоцикла и от танка, вон колесики у этого агрегата дырчатые, точно как у виденных уже бронетранспортеров и тягачей, только маленькие. Да еще и стоят как у «Тигра», друг за дружкой.

Руки все же тряслись. Попытался сглотнуть слюну пересохшим ртом, тут же забыл об этом. Постарался сосредоточиться. Получилось не очень хорошо, но, во всяком случае, стали понятны приборы спереди на доске. Спидометр, тахометр… Не важно, трогаться с места и ехать они не помогут. Так, с чего-то надо начать!

Леха глубоко вздохнул и сосредоточился. Должны быть газ, сцепление, тормоз. Это вынь да положь! Тогда где они? Вот, внизу в дырке для водительских ног две педали. Потыкал в них рукой. Газ-тормоз? Сцепление-тормоз? Тогда где газ? Судорожно вспомнил, как навернулся на скутере, случайно повернув ручку газа. Привык к велосипеду, там-то ручки крути, как хочешь, а на скутере совсем иначе, чуть на себя правую рукоять повернул – скутер и прыгнул. А тут? Крутится рукоять, значит, тут на мотоциклетной ручке – газ, внизу, значит – сцепление-тормоз. А завести-то его как?..

– Быстрее же! – злобно-умоляюще прошептал Семенов.

– Не мешай под руку! – осек его с другой стороны Середа. И сам не удержался, посмотрел кричащими глазами.

Леха уже потеть устал от нервной напряги. Вытаращился на два рычага, подумал было, что, может, они для гусениц? Но рычаги были разные, стояли посередине и на больших круглых шляпках рукоятей были какие-то буквы. Ключ где? И стартер? О, раз газ по-скутерски, то, может, и ключ тоже?

Сначала глаза разбежались от страха, потом все же оказалось, что на руле и фаре много всяких закрученных болтов, которые не двигались и на роль ключа никак не годились, а так – есть плюшка на фаре, есть! Это же армейская машинка, тут ключ не на брелках носят! Леха плюхнулся на сиденье, с замиранием сердца повернул каплевидную штуковинку на фаре. И ничего не произошло, разве что кусты напротив вдруг словно осветились узкой полоской. Фара, значит! На хрен фару, не это надо. Повернуть попытался в другую сторону – не пошло. А все это время спиной взмокшей ощущал – рядом гансы. Совсем рядом. И сил удрать нет даже у железного Семенова. Вон как пыхтит, до сих пор не отдышался. А Середа аж свистит, когда дышит!

Потискал потными пальцами включатель фары, тот внезапно просел в паз, утоп в обтекателе фары. Но опять ничего не вышло, тихо все, не заурчало. Ну кроме как в собственном брюхе, но там урчало постоянно.

Подергал рукоятки. Дошло внезапно, что одна – переключатель скоростей, цифры на ней увидел. На другой, что слева, – непонятное «Str-Gel». Рычаг переключения скоростей был зажат в железяку с Н-образными прорезями. А тут что? Похоже на ручник. Задран вверх, как положено в стояночном положении. Так, вниз его. Но завести-то как?.. Ведь эта хрень – ручка, или кнопка, или пимпа – должна по уму быть где-то тут, на передней панельке. Эта? Или эта? Или вот эта? Леха стал поочередно и вперемешку нажимать и поворачивать все, что было у него перед носом. Безрезультатно! Впору от напряги сознание потерять, не было никогда в сытой и спокойной прошлой жизни такой жути! Какие там экзамены! Фигня на постном масле!

В этот момент мертво-спокойным голосом выматерился справа Середа, загромыхал чем-то, слева эхом отозвался Семенов и по голым нервам словно ломом ударили выстрелы. Особенно громкие, потому как в полной тишине забабахали. И резанул чужой голос, заголосивший неподалеку за Лехиной спиной: «Alarm! Alarm!»[55] Пальба усилилась, тут же стоявший рядом Середа тоже заблажил со всей мочи:

– Alarm! Alarm!

И за спиной, чуть не в ухо Лехе, бахнул особо оглушающий выстрел. Как из пушки. Леха, слегка оглохнув, очумело обернулся на сошедшего с ума артиллериста, но тот, неловко перезаряжая невесть откуда взявшееся ружье, тише, но понятно приказал:

– Заводи, сукин сын!..

Сзади слева затрещали короткими очередями автоматы. Ожидая в любую секунду убойного удара в незащищенную спину и стараясь съежиться, Леха отчаянно перебирал скользкими пальцами все, что было на приборной панели. Давил, крутил, вертел. В отчаянии стал дергать на себя и даже не сразу понял, что произошло, потому как отупел немного, суетясь. Внутри механического ублюдка что-то провернулось, и мотор «схватился», забурчав на холостом ходу. Мокрой ладонью, словно все это время купался, Леха схватился за руль, повернул газ, мотор взвыл истерически, но с места машина не тронулась.

– Сцепление же, твою мать! – неожиданно и для себя рявкнул Леха, схватил левой рукой за рычаг, двинул его вперед, но впереди мешала какая-то железяка, решил тронуться со второй передачи, рванул рычаг на себя, опять ничего, тут же вспомнил про свою окостеневшую левую ногу, давившую изо всей силы на педаль сцепления, не без усилия снял ногу с педали, внутри агрегата что-то и впрямь сцепилось. Ублюдок дернулся вперед, но не совсем вперед, а скорее вправо, почему так – Леха не сразу и сообразил. Только кинув отчаянный взгляд, понял – левой-то рукой он рычаг держал, а правая натянула руль, естественно, в сторону, дербаня со всей дури газ. Туда этот плод сумрачного германского гения и поехал, соответственно рулю. И что-то очень быстро поехал, вломившись в кусты на обочине. Чудом увернулся от березки и встал, еле-еле успев опять судорожно надавить на педаль и сбросив усилием воли руку с газа. Вспомнил про спутников, оглянулся. Середа с ружьем сидел в неудобной позе за спиной, навалившись на кучу барахла, Семенов с пистолетом в руке подбегал, пригнувшись, а чуть дальше враскоряку нелепо прыгал Жанаев, тащивший в руках что-то черное.

Леха вывернул руль, чтобы выскочить на дорогу, почувствовал, как качнулся короб от запрыгнувших сзади, уже более уверенно опять отпустил педаль и газанул, сзади взвизгнул Жанаев. А проклятый мотоцикл вынесло не то что на дорогу, а куда дальше – на противоположную обочину, там опять водителю пришлось выворачивать руль в другую сторону, чтобы не впилиться во все подряд, а то и не вымахнуть к колонне пленных на поле. Здорово хлестануло по лицу ветками, еле успел зажмуриться.

Скрипя зубами, вырулил на дорогу, едва опять не уехал в подлесок и, уже выделывая меньшие синусоиды, все же удержался на курсе.

– Быстрее! – рявкнули и Середа и Семенов с разных сторон. Пальба вроде как разрасталась, но за спиной никто из своих не стрелял. Леха очумело, потому как еще не до конца управился с чертовым рулем и пока даже не верил в то, что удалось удрать, опять нажал на педаль, вырубив сцепление, отчего агрегат заметно сбавил скорость.

– Да быстрее же! – взмолились за спиной.

– Понял я! – буркнул Леха, мечтая о третьей руке. Снял усилием воли левую руку, тут же руль стал заваливаться в сторону, а попытка его выправить привела только к тому, что двигатель жалобно взвыл от прибавки газа. Плюнув на это, Леха, таращась практически себе в промежность, передвинул чертов рычаг, снял ногу с педали – и агрегат просто прыгнул вперед. Увернувшись от кустов и выправив машину, новоиспеченный «мастер езды по бездорожью на всем, что подвернулось» решился на повтор операции и загнал рычаг в самое последнее из возможных положений. Руль уже тоже не выделывался, потому агрегат, смешно лопоча об дорогу гусеницами, рванулся вперед весьма бодро. Ну не как «жигуль», но весьма прилично, этак километров под сорок в час.

– Все живы? – не поворачивая головы, чтобы не начать опять вилять, спросил Леха.

– Все, – отозвался Семенов.

– Быстрее можешь? – нетерпеливо спросил Середа.

– Не, это все. Предел, – отозвался водятел.

За спиной заспорили.

– Так по дороге пилить – упремся в кого…

– Что предлагаешь?

– Чего предлагать – оторваться надо и сворачивать от большака подальше.

– Леша, будет если дорога вправо – сворачивай! – велел Семенов.

Леха кивнул в знак того, что понял. Страшное напряжение свалилось с него и сейчас уступало место недоверчивой пока радости – ему удалось самому завести этот совершенно межеумочный механизм, и теперь покоренный мощный агрегат послушно тянет на себе и его, и трех спутников.

«Да мне цены нет!» – вспомнилось к месту заявление персонажа из «Варкрафта».

– Это точно, – серьезно отозвался сзади артиллерист.

Черт… получается, вслух выпалил. Ну и ладно, в конце-то концов! И Леха чуток повилял рулем, привыкая к управлению. А ничего, не так уж и сложно! Получилось!

Получилось!!!

Боец Семенов

Подхватив с дороги выпавший из рук немца пистолет, красноармеец заботливо обдул его от песка и, присев у непривычных чужих дырчатых колес, огляделся. Сбитое дыхание никак не удавалось привести в норму, каждый вздох шел со скрипом и скрежетом, как казалось бойцу. Остальные тоже выглядели не лучшим образом. Особенно потомок, явно ему последние сутки дорого дались. Между тем расклад был очень нехорош. Где-то в кустах совсем неподалеку явно находился еще немец, а может, и не один. Конвой – тоже близко. А вот сил бежать дальше или отбиться тут на месте – просто нет. Одна надежда, что потомок этот несуразный сможет завести машину. Тогда удрать будет возможно. И Семенов постарался как можно убедительнее довести это до Лехи. Но тот, честно говоря, не обнадежил. Он беспомощно тыкался во все эти железки и никак не показывал того, что от него ожидали. Ясно было даже Жанаеву – впервые потомок все это видит. Нет, жить, конечно, очень хочет, но вот растерялся. Незнакомая это для него техника. Впрочем, для всех остальных – тоже. Ни рыба ни мясо. Оставалось только надеяться на удачу. Потому что с одним пистолетом и сломанной винтовкой отбиться не было никакой возможности. Да и с винтовкой этой тоже все плохо.

Жанаев сунулся было к упавшему немцу, глянул на вылезший из туго натянутой кожи спины аккурат над вырезом майки острый красный штырь штыка и подался молча к костерку. Брошенная винтовка попала на редкость удачно – в ямку между ключиц, где, как говорила Семенову маманя, «душа живет», прошла штыком навылет, просадив позвоночник, и теперь немец мог только моргать, даже не сипел. Вот выдернуть ее из тела было уже трудно. Конечно, в другое время постарались бы, могли бы детали пригодиться, но сейчас… Бурят как раз отличился тем, что первым в роте угробил свое оружие. Пырнул штыком выскочившего перед ним германца, да так, что штык завяз намертво в ребрах, а немец, хоть тресни, помирать не хотел и хоть и вяло, а пытался бурята тоже штыком ткнуть. И Жанаев, со всей дури тряся на штыке врага, мотавшегося, словно чучело на осеннем ветру, добился только того, что штык обломился и остался в немце. И вместо того, чтобы просто отскочить – вряд ли бы дырявый немец смог за ним гоняться – бурят наотмашь гвозданул со всей силы по немцу прикладом, держа винтовку, как дубину. Немца свалил, а заодно и приклад отломал. Потому тут даже не стал пробовать. И Семенов его понимал. Да и не дадут германцы добраться до рукопашной. Пусть уж немец лежит и моргает, черт с ним.

Артиллерист тихонько, стараясь не шуметь, рылся в куче добра, наваленного сверху на этот немецкий вездеход. Потомок нерешительно возился с управлением. Семенов не удержался и поторопил, в ответ Леха глянул глазами какающей собаки, а Середа обругал, дескать, не мешай зря. Это боец и без умного артиллериста сам понимал, что не дело соваться под руку, но вот, к досаде своей, – не удержался. Глянул на Жанаева, который возился у костерка. Осмотрел трофей – солидный пистолет, раньше такого не видал. Вообще-то ему как пулеметчику полагался наган, но не задалось пострелять из него, не выдали. Как слышал – вместо наганов полк получил больше самозарядных винтовок и вроде как в штабе даже автоматы были.

Оставалось ждать и караулить того, кто перекликался недавно с этим моргающим у ног недобитком, да прикидывать – доберутся ли конвоиры конные. Муторно было на душе, а тело было как чужое – вымотался сильно.

Дальше все пошло плохо – метрах в тридцати на дорогу устало выбрались сразу двое фрицев, тащивших катушки с телефонным кабелем. Улыбки сползли с их физиономий, как только они увидели вместо готовившего обед камерада чужих, русских. Они почти синхронно бросили на дорогу тяжелые катушки и схватились за карабины, которые висели у них наискосок на спинах. Видно, обученные фрицы попались, бодро они все это сделали. И Семенов не стал дожидаться, когда они прицелятся, а матюкнулся с досады и выстрелил по разу в одного и другого. Пистолет увесисто толкнул в ладонь, а немцы кинулись обратно в кусты, откуда сразу же заорали: «Alarm! Alarm!» Понятно – знают же, что по большаку свои прут. Грохнули из кустов выстрелы. По дороге, рядом с Семеновым, словно прутом секануло, оставив борозду и подняв пыль. И точно: там, где находились конвоиры, кто-то завопил по-немецки. Семенов бахнул на звук, подскочив от того, что совсем рядом точно так же закричал по-немецки артиллерист, стоявший с другой стороны таратайки. Не зная, что даже и думать, боец приподнялся, готовясь стрельнуть, если Середа оказался замаскировавшимся врагом. Удивился еще больше – у орущего дурниной Середы была немецкая винтовка и он, неловко из-за раненой руки, целился не в напрягшегося Семенова, а тоже в сторону конвоя. И пальнул, отчего у красноармейца уши заложило близким выстрелом. Идею напугавшего вопля Семенов понял – так можно было выиграть чуточку времени, спутав немцам карты.

Со стороны конвоя затрещала короткими очередями пара автоматов, но непонятно было, куда пошли пули. Во всяком случае, рядом ничего не свистело. Тут, сначала напугав до холодного пота, а потом, обрадовав до щенячьей радости, взвыл мотор этого перемотоцикла, и машина дернулась в кусты на обочине, грамотно уходя с дороги. Немцы тоже услышали звук мотора и им это не понравилось, один стал часто лупить из кустов, второй нагло выскочил на дорогу, но Семенов бойко выпалил по нему трижды, вроде не попал, но нахала словно ветром сдуло. Жанаев бегом дернул от костерка, таща все три котелка с величайшей заботой, выпустил куда-то еще одну пулю артиллерист, и Семенов решил, что пора отступать. Середа уже полулежал на немецком барахле, неловко перезаряжая винтовку, Семенов запрыгнул к нему, почти одновременно уселся бурят, и тут машина под ними рванула, завывая железным ревом. Семенов кинул пистолет практически однорукому артиллеристу, тот сунул ему винтовку с открытым затвором. Заверещал тонким голосом Жанаев, раскорячился, суча ногами. Первой мыслью было – попали, сволочи. Потому что пальба только разгоралась, теперь от колонны военнопленных даданило с десяток стволов. Но, почуяв невыразимо вкусный аромат горохового супа, внезапно разлившийся в воздухе, и увидев мокрые портки бурята, успокоился: расплескался просто супчик от рывка и немного ошпарил хозяйственного Жанаева.

Потомок неожиданно разумно рванул зигзагами, что явно не дало бы немцам работать прицельно, потому хоть и хлестало ветками от души, но Семенов одобрил грамотные действия Лехи, только вот медленно машинка ехала и, не сговариваясь, в один голос с Середой они рявкнули потомку, чтоб быстрее ехал. Вместо этого машина сбросила скорость. Рявкнули от неожиданности еще раз – и вот тут-то наконец гусеницы зачапали, затрескотали по дороге куда бодрее. И Семенов перевел дух. Нет, конечно, еще рано было радоваться, но все-таки уже веселее. Прикинул про себя – будет погоня? Или нет? Пешие связисты уже бегом не догонят, конники вроде и могли бы, на полном аллюре, но, во-первых, у них своя задача и бросать колонну им вроде не с руки. Во-вторых, они с этими связистами еще продолжают стрелять и, пока не разберутся, что случилось, – не погонятся. А когда разберутся – ищи ветра в поле. Скорее всего, доложат по команде, а там пусть начальство думает. Значит, надо унести ноги подальше, но без ненужного рвения – дорога хоть и лесная, а все-таки наезженная, и потому вполне ее можно перекрыть. Или попадется кто навстречу. Вон их сколько ездит по большаку, сюда свернуть – минута делов. С другой стороны, встать и разобраться – тоже надо, бежать, как курица с отрубленной головой, – совсем плохо.

Перекинулся поспешно парой слов с артиллеристом, встретился взглядом с Жанаевым, корчившим рожи от боли. Совместно решили – проскочить еще километров десять – пятнадцать, свернуть в лес и разобраться с ситуацией. Вообще-то самому Семенову больше нравилось идти пешком, так безопаснее казалось. А то эта техника, бензин, канистры… Поймал себя на желании спрыгнуть с машины и рвануть в лес бегом. Семенов зло сплюнул за борт, поморщился – плевок не получился, во рту все пересохло. Тут же пришлось хвататься за артиллериста, потому как Леха заложил крутой вираж, вывернув машину на подзаросшую дорожку справа. Куда вела эта дорога, никому не было известно, но, во всяком случае, она была малоезженой и уводила прочь от большака.

– Погодь, Леша! Притормози! – окликнул Семенов мехвода, и тот послушно сбросил скорость, разумно загнав тарантас в кустики.

Красноармеец спрыгнул на землю, закинул карабин на плечо и пояснил свистящим шепотом:

– Сейчас следы замету, чтоб не видно было, что сворачивали!

Середа кивнул и протянул Семенову пук немецких ремней – видно, поясной с разгрузочными, потому как на нем были подсумки черной кожи, пустая кобура и тяжелый длинный штык. Боец выдернул клинок из ножен, примерился на ходу к удобной тяжелой рукоятке и срубил парой ударов несколько веток. Метла получилась неряшливая, но ее вполне хватило, чтобы разровнять песок на повороте. Если не особо присматриваться – то с первого взгляда и не заметно, что тут мотоцикл вбок ушел. Но это если только не особо присматриваться, самому пришлось все время башкой вертеть во все стороны.

Теперь тяжелый гусеничный мотоцикл (и чего только эти германцы не придумают!) лопотал своими гусеницами по лесной дороге не так шустро, но с каждой минутой унося прочь от проклятого большака. Лежать на груде барахла было чертовски неудобно, что-то острое из-под брезента впивалось в кожу, и потому, когда Середа хрипло предложил минут через пятнадцать спокойной езды встать на короткий привал и разобраться, что к чему, Семенов возражать не стал. Правда, еще минут пять катили вперед, пока не подобрали подходящее местечко для того, чтобы съехать; подсознательно все же хотелось удрать подальше. Было тут где спрятаться, тек небольшой, но чистый ручеек. Агрегат поставили передом к дороге, но практически полностью укрыв его в зарослях здоровенного развесистого папоротника. Семенов специально сбегал на дорогу, проверил – нет, не видно их бивака. Мотор Леха не решился глушить, объяснив это тем, что вдруг придется рвать когти, и остальные согласились – на холостых оборотах двигатель мурчал очень тихо. Жанаев, спрятавшись в кустарнике, шипел и кряхтел, осматривая свои ошпаренные ляжки, потом, страдальчески морщась, сел в ручей и сидел там, кряхтя, остужая холодной водой обожженную кожу. Судя по выражению его лица и непривычно круглым для азиата глазам, чувствовал он то же, что и сам Семенов. Страх. Ужас даже. Такой, что мешал думать и действовать, потому что шансов благополучно унести ноги так мало, что, считай, и нету вовсе. И времени совсем нету. Вот физически это Семенов ощущал, как виденный в медицинском кабинете мудреный прибор – песочные часы. Там видно было, как время течет: так же, как перетекает песочек из одной половинки хитрой стекляшки в другую. Неудержимо и очень шустро. И даже вроде как затикало в голове у бойца от этого ощущения, громким таким солидным тиканьем – как тикали часы покойного взводного. Тик-так, немцы спешат, тик-так, уже едут, тик-так, уже близко. И это неприятное для любого нормального мужчины ощущение совершенно дикого страха мешало сосредоточиться, даже думать мешало.

Первым делом нервно и суетливо, делая много ненужных в общем-то движений, разобрались совместно с перепутанными ремнями. Так и оказалось – поясной ремень с кучей всякого разного, и разгрузочные ремни, позволяющие перераспределить всю тяжесть с пояса на плечи. Семенов, не встретив возражений, напялил на себя эту солдатскую сбрую. Повозившись, застегнул ремень с серой орленой пряжкой. Чуточку лучше себя почувствовал, ощутив привычную подтянутость от ремня. Пока их гнали распоясанными, не бойцом себя ощущал, а так, ветошкой какой-то. После этого все вместе, мешая друг другу, занялись оружием: посучив затвором, выкинули из трофейной винтовки оставшиеся в магазине три патрона, которые тут же подобрал Середа, зарядили не без труда обойму из подсумка – и обойма была не такая, как в «мосинке», а сложненькая, с пружинкой, и патроны отличались, без закраины были, а с проточкой. Но сама винтовка по всем статьям оказалась такой же, что и «мосинская», только чуточку покороче. И целиться из нее было так же просто, что тут же Семенов и проверил, удивившись тому, как руки дрожат. В пустую рамку обоймы запихнули три патрона, положили в подсумок к остальным, всего там было шесть обойм по пять патронов. Значит, в двух черных кожаных грубозерненых подсумках за вычетом пары, выстреленной артиллеристом, лежали пятьдесят восемь винтовочных патронов. Немного, конечно, но куда лучше, чем голые руки.

Раздражали суета и дерганье, и свое и товарищей, с которыми он кинулся разбираться в немецком добре. И эта спешка и мелкие косяки, от суетливости, которые еще больше задерживали и мешали, отчего выходило еще больше спешки и косяков… Семенов, чувствуя все то же омерзительное тиканье где-то в мозгу, понял, что так дело не пойдет и, отвернувшись от судорожно и суетливо возившихся в куче немецких вещей товарищей, сам себе дал по морде и рявкнул мысленно на свое тиканье: «Успокойся, сука, мать твою!» Это помогло. Тиканье не прекратилось совсем, но вот леденящее затылок чувство стало послабее. Глянул на товарищей. Жанаев топтался у ручья. Середа зачем-то перебирал каски, что-то много их здесь было. Потомок вертел в руках противогазную маску и глупо улыбался.

Семенов перевел дух и по возможности командным голосом прохрипел:

– Слушай мою команду!

– Что это ты раскомандовался? – нервно огрызнулся Середа.

– Поесть бы! – вякнул все так же глупо улыбавшийся потомок.

– Так, заткнулись все, сели и считаем… Медленно, етимать, медленно – до двадцати трех. Вслух!

И сам сел у гусеницы, под прикрытие кружевных листьев громадного папоротника, прямо на мягкий мох.

– И-раз. И-два…

– И-три, – поддержал Жанаев, севший рядом.

Середа переглянулся недоумевающе с Лехой, потом пожал плечами, тоже завалился на мох, не выпуская из лап тяжеленную темно-зеленую немецкую каску, украшенную какими-то пестрыми эмблемками, влился в счет. Потомок несколько секунд смотрел на странноватое это зрелище – трех мужиков, сидящих под папоротником и сосредоточенно считающих, потом присоседился и таким же шепотом считал до самого конца. Перевели дух. Семенов оглядел сидящих рядом и сказал:

– Я – на дорогу, караулить. Жанаев – слей остатки гороха в два котелка, чтобы поровну было, сразу с Лешей один ешьте, потом меня на дороге заменишь. Середа – разбери пока, что нам нужно будет дальше, а что нет, ненужное тут бросим. – Секунду подумал, вспомнил, как заканчивал свои распоряжения взводный, и закончил правильно: – Вопросы есть?

– Могу и я караулить, – сказал Середа.

– Хреновый из тебя караульщик, с ранетой рукой-то. Видел я, как ты затвор дергал, – пояснил Семенов и, взяв винтовку, скользнул к дороге. Все время, пока компания считала, он внимательно слушал – не будет ли звуков моторов или конского дробного галопа, но все было тихо.

Середа хмыкнул, разбираясь с пистолетом, в котором тоже три патрона оставалось. Странный был пистолет: с голым дулом, не похожий на ТТ, да и при стрельбе не так себя вел – Середа смотрел, как командиры стреляли на полигоне, и потому был удивлен странной работой этого трофея – при выстреле у него уголком что-то выскакивало сверху. Разобравшись с оружием, опять полез в кузов. Под накинутым на барахло брезентом оказалось много всякого разного, в первую очередь увидел еще катушки с телефонным проводом. Скинул их пока наземь. Больше оружия не нашлось, как ни копались, зато оказалось много немецкого солдатского добра. В больших гофрированных железных футлярах, которые были у каждого немца (у пехотинцев на заду, а у мотоциклистов и велосипедистов – на груди), неожиданно оказались противогазы, Леха ухитрился сразу же один такой раскрыть и вынуть маску с резинками, как на бабском белье. Кинули жбаны гофрированные туда же, к катушкам, это добро вряд ли могло пригодиться в ближайшем будущем. Середа, правда, видел в деревне, что немцы пользуют эти неуклюжие футляры для того, чтобы на них сидеть, словно на табуретках, но можно было обойтись и без такого барства. Туда же кинули и три тяжеленных каски.

Ошпаренный Жанаев после купания почувствовал себя лучше. Когда вернулся к товарищам и сидел, считал до двадцати трех, внимательно оценил, что ляжки у него сильно покраснели, но пузырей не было. Решил, что пока посидит так, посушит на свежем воздухе пострадавшие места, заодно и перекусить можно – не зря же он героически спасал три котелка горохового супа. Эта добыча была более чем желанна, жрать хотелось люто. Для справедливости слил густой суп из наиболее разлившегося котелка по двум другим, те получились полные.

Леха помыл в ручейке руки. Сполоснул с удовольствием лицо. Бурят еще удивился, что этот паренек все делает как-то не спеша. Сам-то азиат чувствовал себя точно так же, как и карауливший у дороги Семенов. Паршиво себя чувствовал и потому удивлялся спокойным товарищам. Сели вдвоем на катушки, делить один котелок. На минуту замешкались – у Лехи не оказалось при себе ложки. Тогда бурят, со значением улыбаясь, вручил ему свою. На удивленный взгляд ответил тем, что достал из кармана новенькую, блестящую немецкую, видно подобранную у костерка. По длине ложка была покороче, да еще и скреплена заклепкой с такой же коротенькой вилкой. Стоило вилку развернуть в противоположную ложке сторону, как черенок становился достаточным, чтобы доставать до дна котелка. Леха покрутил уважительно головой, признавая, что и Жанаев время зря не терял. Несколько минут увлеченно, давясь от голодной спешки, хлебали еще теплый наваристый суп, радуясь своей удаче, нечаянной добыче и вкусной еде. Конечно, для голодного человека полкотелка супа – не много, но сразу после еды почувствовали себя куда лучше.

Бурят молча подменил Семенова, повозился, пристраиваясь поудобнее в кустах. Семенов оставил ему винтовку и поспешил к перемотоциклу. Выпавший аккуратный сверточек серой одежды и пара тяжеленных сапог с широкими голенищами порадовали сразу. От Лехи густо пахло дерьмом и какой-то еще кислой гадостью, типа рвоты. Семенов сначала думал, что парень обделался со страху, но мокрые портки были только у Жанаева, да и пахли они очень вкусно, супом. Радоваться тому, что никто от страха не наложил в штаны, красноармеец не стал – по некоторым прикидкам, это получилось не от храбрости, а просто не кормили давно, потому и нечем было поносить. Посмотрел растрепанные Лехины чуни и нашел источник вони. Понял, что вляпался потомок в раздавленных танковой гусеницей людей и перемазался в содержимом разодранного чьего-то кишечника. Быстро стянули с Лехи изодранную вонючую обувку, размотав потрепанные обмотки. Боец, было прикинул: помыть и забрать их, что ли? Но порвались обмотки изрядно, растрепались и размахрились, дорога была нелегкой. Кинул сапоги потомку, тот примерил – оказались немного маловаты. Но лучше, чем развалившиеся уже рукава от шинели. Китель с какими-то жестяными медальками и суконные штаны смотали и положили пока в сторонку. Пригодятся. Сели теперь к другому котелку второй парой. Торопясь, застучали ложками, а Семенов все прислушивался. Потом сходил к ручью, принес воды; не удержался – умыл лицо и вымыл руки, вспомнив, что надо бы до еды это делать, но сейчас все было как-то путано, нервно… не до того. Сам напился, озираясь и давясь от спешки, буряту отнес. Пить очень хотелось и потому к ручью пришлось еще разок сходить, тем более что Середа нашел в невзрачной брезентовой сумке со всякой всячиной пару пачек галет и немного сахара. Чай не чай, но просто посидеть и попить, хотя бы и пустой воды, было очень приятно.

Чудовищное напряжение последних двух суток потихоньку отпускало, наваливалась свинцовая, неподъемная усталость. Очень хотелось завалиться поспать, но Семенов понимал – расслабляться рано, не время и не место. И тикало, тикало в мозгу. Даже на полчаса вырубиться нельзя. Развезет. А это может кончиться печально, хотя у них и есть винтовка с патронами. Одна на четверых.

Время убегало, как вода сквозь пальцы. Семенов это чувствовал, как и другие, кроме внешне спокойного Лехи. Красноармеец же так от страха и не избавился. Ложку облизнул – тикает в мозгу. За водой пошел – тик-так. Котелок сполоснуть – а оно опять тикает. Фрица убили, из колонны удрали, мотоцикл этот гусеничный угнали – точно, искать будут всерьез. И повторно в плен сдаваться не хотелось крайне. Ну потому что вариантов-то и нет, разве что повезет и сразу убьют. Это если сильно повезет – если окажутся не конвоиры и не камерады убитого или просто те, кто не видел проткнутого винтовкой. А вот если видели…

Боец дергался, постоянно казалось, что не успел чего-то важного сделать прямо сейчас. И это всем в будущем погибель. Крайне неприятное это было ощущение, что каждая секунда решающая, а он ее уже потратил, причем на ерунду. Вдвойне мешало и то, что одновременно Семенов отлично понимал: это не ерунда, и даже, к примеру, шнурок незавязанный может потом выйти боком и встать раком. Случалось такое видеть еще во время службы в мирное время. Сам же Семенов во время учебной, самой первой тревоги разбил себе локти и нос, потому как бежавший сзади товарищ ему на волочившийся шнурок наступил; и в нескольких нарядах вне очереди запомнил боец мудрость старшины Карнача, внушительно заявившего, что нет в военном деле мелочей. Потому тошно было на душе, не моглось еще порадоваться как следует, что немцев они «обули». Нельзя рассиживаться. Вообще. Только убегать. Запомнил Семенов четко, что у каждой воинской части есть своя зона ответственности. Как у цепной собаки. И потому тутошние, кого бойцы обидели, искать будут рьяно. А вот их соседям будет наплевать. Не у них машину угнали. Потому надо убираться от обиженных подальше. Только б еще сообразить – куда рвать когти…

Подошел Середа с пистолетом, потыкал пальцем в кобуру, так и висящую на поясе у Семенова. В кобуре нашелся запасной магазин, тяжеленький такой, с проглядывающими в прорези желтыми бочонками патронов. Повозившись, заменил магазин, подмигнул, повеселев сразу, и спросил:

– Что с собой брать будем? – и кивнул на кучу добра.

Потомок тем временем разложил добро на кучки, затем, в очередной раз подскочив к мотоциклу гусеничному, чем-то заинтересовался и выпал из работы.

Больше всего места занимали катушки с телефонным проводом. Рядом с ними стопкой, друг на друге, стояли три стальных шлема немецких. Сверток с серо-зеленой униформой. Саперная лопатка в чехле. Темно-зеленая сумка с чем-то круглым внутри. Гофрированные футляры от противогазов. Внимание хозяйственного бойца привлекло то, что ремешки были длинные, явно через плечо носить, хорошие ремешки, годные. Три аккуратных свертка камуфлированной пятнистой ткани непривычного вида. Сумка серого брезента, не пустая. Именно из нее Середа галеты с сахаром достал. Какая-то книжка в пестрой обложке. Фляга в суконном чехле с большой странноватой крышкой. Еще три одинаковые сумки с петлями не пойми для чего. Леха с интересом хапнул что-то с сидений задних, оказалось – немалого размера кинжалище странного, но злого вида. Толку от потомка все равно Семенов не ждал – достаточно, чтоб машину вел: ишь, стоит железяка наготове, поуркивает тихо, ждет, когда поедем.

Черт рогатый! Она же бензин тратит! Семенов опять почувствовал себя паршиво, тиканье возобновилось куда громче. Может, сказать потомку, пусть выключит двигло? Нет, не годится, вдруг нагрянут – а мы тут, как тетерка на яйцах. Это Леха может кинжальчиком любоваться, а остальные отлично понимают, что происходит. Именно потому они все очень-очень нервные. У них задницу печет и между ушами на затылке холодно. Мозжечок мерзнет.

Семенова передернуло. Судорожно сглотнул, спросил артиллериста:

– Что берем из этого?

– А все. Потом разберемся. Катушки придется бросить, иначе не поместимся. Остальное – с собой, – скороговоркой протараторил Середа.

– А это что за тряпки? – показал ему на аккуратные свертки камуфляжной ткани.

– Плащ-палатки ихние. – И жестом фокусника артиллерист развернул сверток.

К удивлению Семенова, это оказался треугольный большой кусок пятнистой ткани, с одной стороны – посветлее, с другой – потемнее. Артиллерист повертел немного лоскут в руках, не очень ловко из-за раненой ладони. Попримеривался, потом сунул в разрез посередке голову, выпрямился. Действительно, плащ-палатка. Только голову не прикрывает.

– О, пончо! – брякнул не к месту Леха, поигрывая сверкающим клинком.

– Точно. Еще бы усы и сомбреро – вылитый Эмилиано Сапата, вождь мексиканских трудящихся, – непонятно, но явно в жилу ответил Середа, оглядывая себя.

– Понятно; снимай давай, – сказал хмуро недовольным голосом Семенов.

– Погоди! – остановил его неожиданно потомок.

– Чего? – в один голос удивились красноармейцы.

– Мысль в голову пришла! У нас три плащ-палатки, три каски. Если на себя вы трое их нахлобучите – поди разбери, кто едет. По силуэту немцы не сразу догадаются.

– А ты что? – спросил Середа, явно заинтересовавшись и сразу поняв, что это за незнакомое такое слово – силуэт.

– Я вот эти шмотки надену. Сапоги мне впору, фриц габаритами вроде с меня был. И покатим, как фрицы. И хрен они сообразят! – воодушевленно сказал Леха.

– А годно! – одобрил Семенов.

– Вообще-то ношение не своей формы по законам военного времени карается расстрелом или повешением. Мы, получается, диверсионистами становимся, – задумался вдруг артиллерист.

– У лошадей, бывает, селезенка ёкает, – ядовито заметил Семенов.

– Это ты к чему?

– А ты сейчас как та лошадь. Только головой екнулся, – не менее ядовито ответил боец, – забыл, что нам и так уже капец?

– Ну да, точно, – спохватился Середа и, поспешно нахлобучив на голову каску, спросил: – Похож я на ганса?

– Вылитый. Давай показывай, как эту вещь напяливать, – поторопил его Семенов, у которого тиканье утекающего времени сложилось с урчанием сгорающего зря бензина.

Стараясь не думать о том, что, возможно, они неправильно эту плащ-палатку надевают и любой фриц это заметит, Семенов влез в странно пахнущую чужим запахом одежку и поспешил сменить Жанаева. Хотел было и каску нахлобучить, потом подумал, что бурят с нервов расшатанных может пальнуть сгоряча, именно увидев вместо своего знакомого товарища чужой… этот, как его… во – силуэт.

Бурят и впрямь удивился. Отдал теплую винтовку и враскоряку, но шустро двинул к машине. Как ни напрягал слух Семенов – все было тихо, только мотор ворчал да брякнули тихо чем-то бойцы пару раз. Провозились они минут десять. Куда дольше, чем он предполагал, и Семенов весь извелся, не понимая, чем они там заняты. Наконец послышались шаги и из кустов высунулась немецкая каска, немного диковато выглядевшая в сочетании с азиатской мордой Жанаева. То, что бурят воодушевленно сосет вонючую сигаретку и улыбается во весь рот, красноармеец разглядел уже потом.

Леха удивил своим видом. Вместо растяпистого потомка стоял вполне себе германский солдат – в пилотке, не пойми откуда взявшихся мотоциклистских очках, скрывающих пол-лица, немецком кителе, но почему-то в советских солдатских ботинках. Вот артиллерист был в немецких портках и сапогах. Также удивило то, что, пока Семенов караулил, ребята ухитрились разместить практически все имущество, развесив его на агрегате, отчего гусеничный мотоцикл стал еще внушительнее. А на полянке остались только три непривычного вида противогаза да банки к ним.

– Мы готовы! Бери каску – и рванули. Вы с Жанаевым сзади на сидушках, а я за Лешей сяду, – почему-то воодушевленно и радостно заявил Середа.

Леха тоже весело лыбился.

Покосившись на него, Семенов напялил глубокую и непривычную каску на свою башку.

Глянул на Середу. Тот протягивал ему открытую круглую коробочку из светлого картона. В ней сиротливо лежал ломтик темного шоколада.

– Вот, слопай! Летный шоколад! Твоя порция!

Боец машинально закинул темно-коричневый треугольничек в рот. Разжевал горько-сладкое, садясь на мягкое и неожиданно удобное сиденье рядом с бурятом.

– Есть мысля сначала дернуть немцам в тыл, там они нас не ждут. Подумают ведь они как? Что мы к своим рванем. На восток. Там и будут ждать. А мы – на запад, малой кровью, на территорию противника! А как выйдем подальше – проскочим петлей обратно, – уверенно и воодушевленно заявил артиллерист.

– Годится!.. – с набитым ртом пробурчал в ответ Семенов, и машина опять бойко залопотала игрушечными гусеничками по дороге.

Старший стрелок имперской бронепехоты

Эрвин Скотки

Когда я увидел Карла, валяющегося на земле, и этих унтерменшей[56], шарящих у машины, то даже немного оторопел. Впрочем, если бы не этот сопляк, Макс, который, пыхтя и не глядя никуда, кроме как под ноги себе, топал следом… Винтовка сама скользнула в руку, привычно – все же опыт польской и западной кампании для меня не прошел даром. Но изготовиться я не успел – этот болван Макс толкнул меня в спину, и я сам чуть не упал, едва удержался, почти уткнувшись стволом винтовки в землю. А когда поднял голову – это животное уже неумело целилось в нас из пистолета Карла. Поросячье дерьмо, чтоб тебе… Захлопали пистолетные выстрелы, посыпались листья с кустов…

– Тревога! Тревога! Тревога! – заорал я, нажав на спуск, не прицеливаясь, и завалился в кусты, толкнув боком так ничего и не понявшего еще Макса. Сопляк, не доделанный своим папашей! Хорошо, что эти дикари не умеют обращаться с оружием, не раз уже убедился… Выстрелил еще раз, но дернул спуск, ушло в сторону и вниз, подняло пыль на дороге – а я откатился, дернув затвор. Оглянулся на Макса – штутгартский недоумок, ну что ты возишься! Этот недоношенный молокосос, с выпученными на пол-лица глазами, пытался судорожными рывками выдернуть из-под себя винтовку, лежа на ней всем телом, вдобавок запутавшись рукой в ремне.

– Идиот! Перевернись на спину, протухший пузырь с дерьмом! – рявкнул я на него.

От шоссе закричали наши – судя по всему, это те, кто конвоировал пленных. Пленную скотину гоняют тут который день, такое впечатление – взад-вперед. Очевидно, что-то у них стряслось – мы слышали стрельбу и до того, почти все время, а сейчас, наверное, произошла попытка побега.

Оттуда ударила короткая очередь – это хорошо, помогут. Пусть и высоко, на испуг, но эти ублюдки всегда пугались. Внезапно кто-то закричал от нашего вездехода – «Тревога!»

Но голос не Карла… еще кто-то из наших? Они кого-то прихватили из конвоиров? Что за драный дьявол! На дороге вдруг зарычал двигатель нашего вездехода. Завели? Они завели наш вездеход?! Как они сумели, они же тупые животные? Хотя у них тоже есть машины и танки, но примитивные… или все же среди них есть танкист или механик? Вот дерьмо!..

Высунулся немного, выскочил чуть на дорогу, беглым огнем опустошил магазин винтовки, жалея, что оставил каску в машине – но кто же знал… Да и не поможет на таком расстоянии, даже от пистолета, а там у Карла и его карабин лежит. Но было бы все-таки привычнее и как-то спокойнее.

Вот, накаркал – грохнул знакомо «98-й»[57]. Мимо, в белый свет… одно слово – недочеловеки. А этот ишь, раскорячился – и три раза по мне… и ведь рядом прошло! Одним прыжком я завалился назад в кусты, вбросил обойму, закрыл затвор, оглянулся.

Макс наконец-то перевернулся и смог взять винтовку как надо, снял с предохранителя; диванный солдат!

– Давай вместе, пошли, огонь! – гаркнул я ему.

Высунулись на край дороги, но увидели лишь дергавшийся в облаке пыли уже метрах в пятидесяти от нас вездеход. Дьявол, ведь уйдут!

– Огонь!

Мы опустошили магазины, но мой опыт подсказывал, что вряд ли хоть одна из пуль прошла даже близко. Дьявол, дьявол, дьявол!

– Вставай, сопливый щенок, что ты разлегся?! – заорал я на Макса, все еще лежавшего и целившегося пустой винтовкой в клуб пыли на дороге. Очень захотелось огреть его прикладом. Свинячье дерьмо, ну надо же было всему этому случиться!

Затрещали кусты сзади – я машинально вбил обойму в магазин, присел за дерево – нет, это свои. Двое конных, с автоматами. Конвойные. Поднял руку, чтобы не стреляли, – передний ответил тем же, хотя и настороженно.

– Что тут у вас? – спросил передний.

– У нас? У нас, драть твою бабушку оглоблей в зад?! Это что у вас, любители трахать кобыл!!! – Меня переполняла ярость, руки до белизны сжали винтовку. – Что у вас там творится, жеребцы тыловые? Откуда взялись эти драные недочеловеки? – совершенно неприлично для старого солдата вопил я.

– Побег произошел, – буркнул всадник.

– Правда?! А я думал, их отпустили позагорать… А вы опять коней любили, пока они сбежали?! У вас что, глаза в заднице?

– Не кричите, господин старший стрелок.

Второй всадник примирительно поднял руку – ага, смотри ты на него – тоже в звании…

– У нас неприятность – какой-то шутник из бронесил на своем гробу хорошенько прокрутил в мясорубке край колонны. Возникла паника, и часть этих тварей попыталась сбежать. Очевидно, этим удалось. Но они не уйдут. Это один из них лежит?

– Что? Ах ты, клоун! Это наш старший группы, Карл Штрюфинг! Они напали на него и угнали наш вездеход!

– Дьявол… – Оба всадника снова схватились за автоматы. Нибелунги[58] картонные…

– Макс, скотина, что ты встал, как пимпф[59] в женской бане?! Пойдем, надо помочь Карлу! – приказал я этой пародии на солдата Империи.

Помогать Карлу не пришлось.

Помогать надо было бы Максу и одному из кавалеристов. Но они обошлись – ничего, от тошноты никто еще не умирал.

Да уж…

– Эх, Карл, старина, как же ты так? – Я присел рядом. Русская винтовка с обломанным прикладом торчала у Карла из груди… и из спины тоже – штык и ствол прошли его насквозь. Я видел такое во Франции, когда напоролись на отставших англичан, – те никудышные вояки, в целом, но вот в штыковой пришлось жарко. Эх, Карл, Карл… Сколько пройдено вместе – Бельгия, Франция, потом Россия… И вот так, по-глупому… Как же так?

– Он жив! Смотрите, он жив! – Макс заорал прямо над ухом, по-щенячьи радостно. – Эрвин, смотрите, он жив!

И правда – Карл вдруг моргнул и чуть повел глазами. И больше ничего, но если присмотреться, то видно – он дышит.

– Эрвин, Эрвин, смотрите – он жив! – как заведенный повторял Макс, с какой-то прямо-таки истерической ноткой в голосе. – Он жив! Он жив!

Резко встав, с разворота я залепил ему несильную, но хлесткую пощечину – он и впрямь находился на грани истерики. Сопляк. Молокосос. Щенок глупый. Хорошо еще не замочил от радости штаны.

– Подбери сопли. Чему ты радуешься? Ребенок своей мамаши, посмотри сюда – Карла проткнули насквозь. Если мы вытащим эту дрянь – он умрет. Если оставим его здесь и пойдем за медиками – он умрет. Если понесем его – он умрет. Он в любом случае умрет. И думаю, он сейчас жалеет, что еще не умер.

– Но… что же делать? Надо что-то делать? – Макс побледнел, его губы тряслись…

Господи, ну почему со мной оказался этот глупый младенец? Лучше бы со мной пошел Карл, а этого ягненка тут зарезали. Но ведь он потому и не остался, что совершенно не умеет готовить… Хватило и той курицы, которую этот недоумок сварил, забыв выпотрошить.

– Надо. Надо делать, стрелок Макс Хайне, – я встретился взглядом со старшим кавалеристом, и тот чуть заметно кивнул – ну да, видно, что он тоже не первые сапоги снашивает, – надо делать, обязательно. Где твоя аптечка?

– В… в машине. – Макс был совершенно растерян.

Ругать я его не стал… в конце концов, моя осталась там же. Да и не поможет тут аптечка. Я прикурил сигарету, потом опустился рядом с Карлом, приложил ее к его губам, потом неловко всунул ее ему в рот. Вот так. Может, хоть это немного облегчит страдания. Сигарета выпала почти сразу, осталась висеть только потому, что прилипла к крови на губе. Я встал, оглянулся.

– Ну и кто? – спросил я, недвусмысленно хлопнув по кобуре.

Кавалеристы почти одновременно пожали плечами – ну да, не их дело…

– Макс? Ты… хотел помочь Карлу?

– Я… я не буду… я не могу! – Макс попятился.

– Да я понял, – усмехнулся я. – Я знаю, что придется мне самому. Знаешь ли, не в первый раз. Вон и Карл знает… знал.

Я опустился рядом с Карлом на колени, вынул пистолет.

– Прости, товарищ. Надеюсь, обо мне, если что, тоже будет кому позаботиться…

Пистолетный выстрел хлопнул совсем негромко. Вот и все. Я встал и, застегивая кобуру, сказал, обращаясь к кавалеристам:

– Так, рыцари, давайте-ка помогите грязедавам. Пешком мы их не нагоним, эти ублюдки наверняка не смогли слишком далеко уехать, но все же. Давайте вместе найдем и прикончим их.

– Хм… Мы не можем. У нас там еще шесть сотен… ну уже меньше, этих животных.

– Чтоб ты вспух, трипперную девку тебе в невесты! Да какого же дьявола вы с ними возитесь! Прикончить их разом – и все! Зачем они нужны?

– Не знаю! У нас приказ!

– Так что же нам, вдвоем за ними пешком идти?!

– Не знаю… У нас приказ! Но мы сообщим при первой возможности и укажем место! – уперто заявил этот «рыцарь».

– Да они же, пока вы там будете шевелиться, дьявол знает куда удерут!

– Ничего не могу поделать! У нас приказ! Все, поехали! – И эти негодяи, несмотря на мою ругань, не обернувшись даже, скрылись в кустах.

– Тыловые шлюхи, – сплюнул я в пыль и буркнул обалдело стоявшему Максу: – Пошли, сынок.

– К-куда? Вдвоем?

– А что, мой дорогой мальчик, ты тут видишь еще кого-то?! Полк черных гусар и взвод броневых боевых вагонов? Нет? Тогда какого толстого хрена ты спрашиваешь, сопляк безмозглый?!

– Но… может…

– Не может, сынок, – уже спокойно ответил я. – Не может. У нас враги захватили боевую машину. И оружие бедного Карла… да простится ему все… И, сынок, – кроме нас, тут никого нет. И сейчас мы с тобой пойдем, разыщем этих тварей и убьем их. И я постараюсь, чтобы хоть один из них умер не быстро. Не быстрее чем Карл. Я это умею.

…Дьявол, пешком он ходить тоже не умеет – уже прихрамывает, стоптал ногу, видно.

– Макс, ты смотришь по сторонам или спишь на ходу?

Впрочем, что тут смотреть – лес, кусты. И честно говоря – вдвоем тут небезопасно. Тем более что на этого бесполезного сопляка рассчитывать всерьез нельзя. С другой стороны – мы солдаты Третьей империи, а это что-то да значит. Правда, умереть от пули это не мешает… и не только от пули, напомнил я себе про Карла. От этого напоминания снова вскипела ярость, и я ускорил шаг. Жаль, на этой дороге не видно следов – сухие листья, трава, пыль… Может, это наши следы, когда мы вчера тут рыскали в сумерках, или кто-то до нас, а может, и эти твари на нашей машине. Попадалось немало боковых дорожек, но следов на них не видно. Я смотрел слева, в сторону, куда бы они скорее всего рванули к фронту, а Макс – справа. Но надежды на этот полуфабрикат мужчины нет совершенно, он в подметки покойному Карлу не годится. Карл был опытным солдатом, на него можно было рассчитывать во всем и всегда. Потому, наверное, и погиб так глупо, словно бабочка для школьной коллекции. Понадеялся на себя. Из стольких заварух умудрялся выбираться с прибылью… Даже ранен ни разу не был. Награжден трижды. Всегда знал, что делать. Теперь, когда я вернусь домой, мне придется рассказывать его отцу, как и что произошло. И я не смогу это рассказать, хотя его отец – мужчина-кремень, старый воин. Он в этих краях воевал еще в ту войну. Потому и Карл знал, зачем воюет – после нашей победы каждый воин мог получить совершенно бесплатно приличных размеров поместье и полсотни рабов из местных дикарей. Не жизнь, а мечта.

Дьявольщина… а так все прекрасно складывалось! Карл был специалистом по нахождению всяких нужных вещей, и это добро тоже учуял совершенно непостижимым чутьем. Две брошенные русские машины, застрявшие в лесу, два десятка полевых телефонных аппаратов, катушки с телефонным кабелем, еще много всего по мелочи. Машины были испорчены, а вот связистское имущество осталось целехоньким и его было много. Германского производства, между прочим; не новое, но отличного качества, как все немецкое в этом мире. Разумеется, начальство дало добро на то, чтобы мы привезли все к нам в роту. Разумеется, разрешение было не очень официальным, потому что трофеи эти не совсем в нашей полосе ответственности. Но, когда надо обеспечивать войска проводной телефонной связью, быстро понимаешь, что провода много не бывает, особенно когда постоянно имеешь дело с танкистами. Эти героические болваны, надежда нации, ухитряются рвать и наматывать на свои гусеничные утюги провод в невероятных количествах, хоть развешивай линии на деревьях, хоть пытайся их прикапывать. Все равно рвут, как только проедут мимо. И ничего не докажешь – они же Герои Родины, а связисты всего-навсего обеспечивают победы, про нас в газетах не пишут и кино не снимают.

Вот мы и возили – не особо напрягаясь, с перекурами и отдыхом – все, что нам могло потом пригодиться. Оставалась последняя поездка, мы не торопились обратно, решив пообедать и отдохнуть, пока есть такая возможность, подальше от глаз ротного фельдфебеля. После того как Карл из трофейной русской полевой кухни сделал отличный передвижной аппарат для получения крепкого свежего шнапса, его акции у начальства поднялись высоко. Потому ему давалась определенная свобода действий. И мы жили очень славно. Кстати, самодельный шнапс, или как его называли наши «старики», кто тут воевал в ту войну, – «первач» был отличным средством для обмена с другими подразделениями. На него можно было выменять что угодно. Карл вообще был мастер обмена – после первого же боя он сообразил собрать с мертвых русских медали и значки, а также и непривычные немцу пистолеты и револьверы, чтобы подарить нашим снабженцам и поварам. Наше отделение поэтому всегда получало все самое лучшее и в первую очередь. А теперь Карл скончался, мы остались без вездехода и выглядим редкостными болванами. Конечно, я зол, потому что нам так натянули нос и потому что именно мне пришлось облегчить Карлу страдания, а это неприятно. Но ничего другого сделать было нельзя, я такое уже видел – бедному Карлу пробило позвоночник и явно повредило спинной мозг. Он лежал плашмя, как медуза на берегу моря, словно из него вынули кости, и не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Такое не лечат, не умеют еще. Только промучился бы напрасно в лучшем случае пару дней с таким ранением, и то если бы нам удалось его привезти быстро в серьезное учреждение с опытными хирургами. Но везти раненого с торчащей из него длинной винтовкой по тряской ухабистой дороге надо долго – километров двадцать до госпиталя. Если выдернуть винтовку… хотя попробуй выдернуть застрявший в кости штык! Из ребер-то не выдернешь, пока ногой не упрешься… Так вот, даже если удастся выдернуть, то еще хуже сделаешь. Сколько раз санитары об этом говорили. А своих медиков звать – так ротные санитары, батальонный фельдшер или полковой врач тут не помогут ничем.

Свежие следы я увидел сразу – тут недавно прошли пешком, – и следы не от наших сапог, наши ни с чем не спутаю. Я был уверен, что у этих туземцев не хватит мозгов вести нашу армейскую машину.

– Приготовься! – зашипел я Максу. – Пойдем осторожнее. Эти гады рядом!

Идти пришлось недалеко – метров через триста узкая дорожка сделала резкий поворот, и мы оказались на опушке большой поляны. Я тут же присел, жестом приказав то же самое сделать Максу. Так-так-так… Кажется, нам повезло… В густой траве темнела какая-то масса, и рядом с ней кто-то копошился… Попались, твари!

– Теперь тихонько, ползком, – шепнул я Максу. – Ты сзади, посматривай по сторонам и назад поглядывай… Да не трясись ты так!

Макс кивнул, нервно сглотнув слюну, и покрепче перехватил винтовку. Ну да, это у него «первый раз», если не считать пары глупых и веселых перестрелок на марше, в колонне. Ничего, пусть привыкает…

– Они все не понимают ни немецкого, ни польского. – Макс встал и отошел в сторону. – Но вряд ли они видели беглецов.

– Они тебе это сказали, да? – ядовито заметил я. – Конечно, не видели. И вообще, они тут просто пообедать присели.

Макс засопел, промолчав, а я еще раз осмотрел этих унтерменшей. Старик, дряхлый, явно с чертами недочеловека, две старухи, одна женщина с грудным ребенком – лицо тоже с явными чертами вырождения… Человеческие отбросы. Даже дети – двое мальчиков лет десяти и девчонка чуть старше – и те… грязные, смотрят исподлобья… и взгляд как у зверенышей. Не люди, нет. Дикие говорящие обезьяны. Генетический мусор. Я оглянулся на их жилище – шалаш из веток… и живут как звери.

– Эрвин, что нам делать дальше? От этих гражданских нет никакого толку.

– Дальше? – Я усмехнулся. – Дальше, Макс, мы отомстим за Карла. Он был отличным парнем, Макс. Ты его мало знал, а я – долго. Он стоил десятка таких, как ты, поверь. И мы должны отомстить за него.

– Да… но как? – Этот щенок на самом деле все еще ничего не понимал.

– Так. – Я одним движением повернул винтовку и прямо с ремня выстрелил в упор в голову старику.

Взвизгнула женщина, тихонько завыли старухи, дети присели, закрыв головы руками и отвернувшись.

– Эрвин! Но… но это же гражданские! Их нельзя!

– Что? Щенок, ты что, не понял? Они помогли бежать тем, кто убил Карла! Они бандиты, и их надо убить! За Карла!

– Но… Так нельзя! Нас за это будут судить! Вот, я читал. – И этот сосунок стал рыться в карманах, а потом протянул мне какую-то бумажку.

Я взял ее и с удивлением узнал «Десять Заповедей по ведению войны немецким солдатом». Туберкулезная задница, сопляк – откуда это у него?! Я снова пробежал глазами по строчкам, которые нам вдалбливали и в Бельгии и во Франции не по одному разу:

«1. Немецкий солдат воюет по-рыцарски за победу своего народа. Понятия немецкого солдата касательно чести и достоинства не допускают проявления зверства и жестокости.

2. Солдат обязан носить обмундирование, ношение иного одеяния допускается при условии использования различаемых (издалека) отличительных знаков. Ведение боевых действий в гражданской одежде без использования отличительных знаков запрещается.

3. Запрещается убивать противника, который сдается в плен, данное правило также распространяется на сдающихся в плен партизан или шпионов. Последние получат справедливое наказание в судебном порядке.

4. Запрещаются издевательства и оскорбления военнопленных. Оружие, документы, записки и чертежи подлежат изъятию. Предметы остального имущества, принадлежащего военнопленным, неприкосновенны.

5. Запрещается ведение беспричинной стрельбы. Выстрелы не должны сопровождаться фактами самоуправства.

6. Красный крест является неприкосновенным. К раненому противнику необходимо относиться гуманным образом. Запрещается воспрепятствование деятельности санитарного персонала и полевых священников.

7. Гражданское население неприкосновенно. Солдату запрещается заниматься грабежом или иными насильственными действиями. Исторические памятники, а также сооружения, служащие отправлению богослужений, здания, которые используются для культурных, научных и иных общественно-полезных целей, подлежат особой защите и уважению. Право давать рабочие и служебные поручения гражданскому населению принадлежит представителям руководящего состава. Последние издают соответствующие приказы. Выполнение работ и служебных поручений должно происходить на возмездной, оплачиваемой основе.

8. Запрещается приступ (переход или перелет) нейтральной территории. Запрещается обстрел, а также ведение боевых действий на нейтральной территории.

9. Немецкий солдат, попавший в плен и находящийся на допросе, должен сообщить данные касательно своего имени и звания. Ни при каких обстоятельствах он не должен сообщать информацию относительно своей принадлежности к той или иной воинской части, а также данные, связанные с военными, политическими или экономическими отношениями, присущими немецкой стороне. Запрещается передача этих данных даже в том случае, если таковые будут истребоваться путем обещаний или угроз.

10. Нарушение настоящих наставлений, допускаемое при исполнении служебных обязанностей, карается наказанием. Донесению подлежат факты и сведения, свидетельствующие о нарушениях, которые допускаются со стороны противника в части соблюдения правил, закрепленных в пунктах 1–8 данных наставлений. Проведение мероприятий возмездного характера допускается исключительно в случае наличия прямого распоряжения, отданного высшим армейским руководством»[60].

– Где ты взял это древнее дерьмо динозавров, дьявол тебя раздери?! – Я прямо-таки осатанел. – Где, отвечай?!

– Нам… нам выдали их, когда отправляли в Норвегию, я там был месяц…

– Идиот! Где ты тут видишь Норвегию?! Ты, занюханный кретин? Ты в школе не учился? Где тут Норвегия, мать твою в три весла?! – Я схватил его за шкирку, как щенка, и стал тыкать во все стороны. – Это Норвегия? Это? Это?!

– Но… это же тоже… территория рейха…

Я наотмашь ударил его ладонью по лицу.

– Опомнись, мальчик! Посмотри на них – это же не люди! Ты видишь это? Какая Норвегия? Какие еще правила? Нет никаких правил с этими зверями! Ты что? Или тебе, может быть, их жаль? Отвечать! Этих недолюдей жаль, которые занимают сейчас уже нашу землю?

– Н-н…никак нет! – Макс побледнел, его шатало. – Но… бумага… приказ… наказания…

– Слушай сюда, сопляк, – сказал я ему уже спокойно. – Эти бумажки и у нас были. Но поступил приказ их выбросить, перед тем как мы пришли в Россию. Если ты его не слышал – то ты достоин наказания за свою невнимательность. Но я спишу это на тяжелые условия русской кампании и твою молодость. А вот если ты не выполнил приказ, то я вынужден буду доложить об этом по возвращении фельдфебелю Рункопфу… Выбирай, мальчик. Итак – откуда у тебя эта бумага? Ну?!

– Я… я…

– Ну скорее же, стрелок Макс Хайне: откуда у тебя эта никчемная дрянь? Из-за которой ты вполне можешь загреметь в штрафники!

– Я забыл ее выбросить, господин старший стрелок! – Макс вытянулся, глядя на меня остекленевшими глазами наказанного щенка. – Виноват, господин старший стрелок! Готов понести заслуженное наказание, господин старший стрелок!

– Отставить, товарищ, – я хлопнул его по плечу, – я же говорю – спишем на молодость. На-ка вот, хлебни.

Я вытащил из чехла флягу и подал ему. Пока он глотал шнапс и откашливался, я осматривал этих… нет, не людей. Совсем не люди. Только вот эта девчонка – светловолосая, рослая – немного не сочеталась с общим моим представлением о недочеловеках. Дьявол, она даже почти симпатичная!

– Макс, мне-то оставь, я, между прочим, тоже хочу!

– Извини. – Он протянул мне флягу. Я приложился и спросил:

– Ну что, дружище, ты в норме?

– Да, товарищ, вполне!

– Ну… тогда, пожалуй, нам пора исполнить свой долг солдат Империи, – я подмигнул ему, – очистить нашу землю от скверны, уничтожить наших врагов, чтобы нашим детям было где жить и никто им не мешал… не так ли, стрелок Макс Хайне?

– Да! Так точно! – Глаза у Макса были оловянными, его, похоже, хорошо проняло со шнапса.

– Ну тогда ты же знаешь, что делать? – Я посмотрел ему в глаза и усмехнулся.

– Но… а дети?

– Макс! – я жестко взял его за плечо. – Тут нет детей! Тут есть звери и звереныши! Ты понял?

– Так точно!

– Вот и славно. Впрочем… ладно, займись теми, кто постарше. И постарайся выполнять свою работу хорошо, Макс.

– Так точно!

В два ствола мы быстро выполнили эту работу.

Девку я оставил. Да-да. Именно. Макс сначала не понял, потом залепетал:

– Но… она же почти ребенок!

– Макс, глупая твоя голова – тут нет детей! Запомни уже это! И, к нашему сожалению, тут нет никого постарше – ты их всех убил, да и вряд ли кто-то из них меня бы возбудил. Тебя тоже? Ну вот видишь… а сейчас они меня вообще не возбуждают. Так что… или ты хочешь первым? Нет? Ну тогда посиди, допей шнапс, так и быть; подожди своей очереди…

Макс оказался совсем жалким щенком. Он просто пристрелил девчонку. Пошел к ней, а через полминуты грохнул выстрел. Сказал, что не может. Слизняк поганый. Из него не выйдет хорошего солдата. Ничего не говоря, я повернулся и пошел прочь. Он нагнал меня у самой дороги.

– Куда мы теперь?

– Куда? Вернемся и займемся этим беднягой Карлом, черт бы его драл.

– Но… зачем ты так о нем?

– А как? Из-за него мы лишились машины, потеряли наше имущество – плащ-палатки, котелки и противогазы, а еще не выполнили приказ. Ему-то уже все равно. А нам выпишут по первое число. Так что придется все свалить на него. Сейчас его заберем и пойдем на дорогу: надеюсь, кто-нибудь подвезет…

Шагая по пыльной дороге, я смотрел в спину Макса. Он остервенело рвал веточки, сгрызал их как мышь и тут же срывал новые. Он явно ненадежен. Или скрытый коммунист. Как вернемся, напишем все бумаги – и сразу доложу о нем ротному фельдфебелю. Пусть поговорит с ним; может, парень еще исправится. Иначе я просто не смогу воевать рядом с ним. А воевать еще долго – слышать приходилось, что еще месяца два эта кампания продлится, не меньше. Тут столько земли, такие просторы… есть где развернуться. Надо только победить – и тогда жизнь будет прекрасной. Мицци, конечно, меня дождется, хотя она и не девчонка, а сорванец-чертенок! Как она меня встретила, когда я приехал в прошлый отпуск! Она так прыгнула мне в объятия, что случайные свидетели зааплодировали! Что еще надо солдату! Только выжить и воспользоваться плодами победы. А вот когда рядом не солдат-товарищ, а сопливый осел, выжить может и не получиться…

Менеджер Леха

В отличие от Семенова менеджер как-то толком даже и не успел испугаться, и теперь, проскочив на одном дыхании эти километры, с трудом расцепив занемевшие на рукоятях руля руки, Леха перевел дух и сам про себя усмехнулся. Посмотрел на измотанных и каких-то зашуганных компаньонов. Еще раз про себя усмехнулся. Очень уж они выглядели стремно. Струхнули парни явно. Немного даже возгордился Леха, отметив про себя, что меньше всех испуган. Он, правда, не совсем понимал, что же недавно произошло и что будет дальше, – ну несмотря на все, тупо не понимал. Он все еще словно смотрел на происходящее, как на интерактивное кино, игру с отличным графоном. Сложный квест из «Колл оф дьюти»[61]. И видя уважительные взгляды спутников, подумал, что вот типа левел-ап – стали доступны транспорт и оружие. А из немца пистолет выпал с тремя патронами, из машинки – винтовка. А еще прокачал абилку «Вождение техники». Еще двое прокачали стрельбу и у одного повреждения 5 %. Но здоровье пока в зеленом секторе. Выносливость упала, но если поесть, то тогда +3 к силе и +1 к выносливости добавится. И машинку удалось поставить сразу как надо – уже освоился с управлением, тоже зачетно.

Глянул на полянку – отличное место для пикника, чего уж. Облизнулся, увидев полупустые котелки с густым варевом. Азиат, облившийся в спешке супом, попрыгал мочить ошпаренные телеса в ручье, дояр, нервничая и суетясь довольно забавно, вместе с таким же бледным артиллеристом распутывал какие-то ремни. Потом полез в кусты – охранять; хотя кто тут мог появиться, на заросшей лесной дорожке? А от тех фрицев уже оторвались, конвоирам свою колонну еще в порядок приводить, а пешие гансы упреют, бегавши вдогонку.

Середа начал рыться в трофеях, и Леха с интересом стал ему помогать. Удивился тому, насколько тяжела немецкая каска. Весомо руки стала оттягивать, как только взял. А по контурам – очень похожа на каски американских морпехов во всех современных играх.

Окликнул Семенов, который был как-то очень суетлив, непривычно. Спросил, почему мотор не выключен. Леха не стал говорить, что опасается не завести его снова, выкрутился тем, что заявил о важности быть готовым к быстрому старту. Боец это объяснение принял, башкой кивнул. Приковылял бурят. Штанов он не натягивал, щеголяя красными, мокрыми ляжками. Тут Семенов что-то сбрендил, потребовал, чтобы все сели и хором считали вслух. Леха пожал плечами, удивляясь, что остальные приказ выполнили и, как послушные Маши, считали вслух.

Семенов с винтовкой исчез в придорожном кустарнике; менеджер из книжек разных уже знал, что это называется «выставить фишку», но хвастаться знанием не стал. Скинули катушки с телефонным простеньким проводом, тяжелючие каски. Потом попались примелькавшиеся гофрированные цилиндры. Леха с любопытством отщелкнул подпружиненный шпингалет и откинул крышку. Внутри оказалась резиновая харя с круглыми стеклами очков и резинками. Противогаз! И бачок тут же. Попутно вывалилась аккуратная коробочка коричневого эбонита, – таких много валялось на дороге, где «Дочь Антилопы» кромсала немецкий обоз, и несколько блестящих пружинок – такие же были в откинутой щеколде: видно, запчасти. Середа помогал, довольно толково разбирая горку вещей. Бурят успел поделить оставшийся суп, пахнувший особенно обалденно в лесном чистом воздухе, разлив его в два котелка. Посмотрел на противогаз в руках у Лехи. Понятным жестом указал Лехе, что «Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста». Спохватившись, менеджер быстро, словно когда в детстве мама велела, сгонял к ручейку, вымыл наспех грязные руки, с радостью сполоснул запыленную физиономию и поспешно сел на катушку, которую заботливый Жанаев поставил вместо табурета. Удивился ехидному выражению на широкой морде сидевшего напротив. Потом кивнул, когда напарник великодушно протянул ему алюминиевую ложку. Ели быстро, давясь от спешки, но получая офигенный кайф от вкусной еды.

– Еще бы покурыт! – облизнув губы, размечтался Жанаев.

– Ага. А потом вина зелена и бабу рыжую! – ехидно отозвался Середа, гремя германским железом.

Полкотелка супа уютно разместилось в желудке, и теперь жизнь казалась куда краше, только очень спать захотелось. Ошпаренный осторожно натянул портки и, горестно вздохнув, пошел менять Семенова. Тот явился, как чертик из табакерки. Свой котелок горохового супа они с Середой смолотили с удивительной скоростью, только ложки стучали.

Гора трофеев уменьшилась, Леха аккуратно раскладывал подобное к подобному, сортировал привычно, словно при приемке товара. Уложил каски на траву, тут же пристроил рядком катушки, противогазы. Тут его подозвал Семенов – нашли они аккуратно сложенные шмотки грохнутого немца. Сапоги, тяжеленные, грубой кожи, оказались маловаты, но Леха с радостью избавился от осточертевших чуней, практически развалившихся. Привыкая к обувке, обошел вокруг мотоцикла. Непривычно, но ничего, разносится. Все лучше, чем чуни, или вон как он у одного пленного видел – тот на босые ноги противогазы приспособил, резиновые колпаки эти примотал, чтоб ступни защитить. А были и такие, что босиком шли. Заметил странную рукоятку на задних сиденьях, потянул. Оказался внушительного вида кинжал в ножнах, черно-стальной, украшенный головой орла на рукояти. Злобный такой кинжал, с хищным абрисом лезвия, какой-то надписью рунами на синеватой стали клинка. Первое же впечатление оказалось четким – оркское оружие, прямо как в играх. Только у орков оно черное, а тут и черное, и сияющее сталью. Леха с уважением вертел увесистую находку в руках. Действительно, вся немецкая амуниция была какой-то орковской – тяжелой, грубой, надежной, сделанной с повышенным запасом прочности, на долгие годы – и при этом какой-то слегка несуразной, вот как этот нелепый вездеход. Было в ней что-то… не вполне человеческое, что ли, на первый взгляд чужое какое-то. Непривычное. «Архаичный дизайн», – вспомнил подходящую формулировку Леха.

Суетливый артиллерист неуклюже разбирал доставшееся от немцев добро, и смотреть на это было забавно. Леха видел, что немцы оставили всякое мешавшее им добро в вездеходе, и куча барахла, в которой всех вещей были по три штуки, заняла почти всю полянку.

Артиллерист тем временем развернул аккуратный сверточек плотной камуфляжной ткани, надел его на себя, сунув голову в вырез посередине. Странноватое вышло пончо, что Леха вслух и отметил. Середа тут же откликнулся, сравнив себя с каким-то мексиканцем (наверное, судя по имени и фамилии). Впрочем, Леха не стал заморачиваться. Ему в голову пришла идея, которая как-то сразу ему понравилась. Вспомнилась игра «Хидденс Денжерос», где можно было взять врага в плен и переодеться в его форму, после чего другие враги уже не воспринимали игрока враждебно, и получалось тут же сделать им козью рожу. Леха вовсю этим пользовался, выиграв несколько миссий в трофейной – немецкой и итальянской форме. Вот японцев в плен взять не получилось ни разу. Но к черту косоглазых, тут есть обмундирование покойного немца, плащ-палатки, каски – вполне можно устроить маскарад.

Красноармейцы, выслушав Лехино предложение, не стали стучать себя указательными пальцами по лбу и без особых сомнений его приняли. Облаченный Середой в следующую плащ-палатку Семенов скользнул в кусты, заменить Жанаева, артиллерист же взялся распутывать шпагат, стягивавший кожаные лепестки, закрепленные внутри каски.

– Чтобы не разглядели азиатскую физию нашего спутника – пояснил он удивившемуся Лехе. И действительно, при примерке шлем так глубоко сел на голову бурята, что глаз стало не видать.

Менеджер тем временем напялил на себя великоватый китель, уважительно оглядел жетоны на груди – там на них были всякие дубовые листья, гранаты, винтовка и даже какая-то медалька с крестиком, но не таким, как у немцев висел на шее в фильмах.

– Заслуженный был ганс, – сказал Середа.

– А его – трехгранным штыком! – отметил очевидный факт Леха.

– Почему трехгранным? Нормальный, четырехгранный штык был. Ничего-то вы, авиаторы, не петрите в колбасных обрезках и прочих земных делах, – усмехнулся артиллерист, копавшийся в сумках, лежавших на сиденьях.

– Да мне-то равнофиолетово и по барабану, – отозвался Леха, скинувший сапоги и прикидывающий – натянуть и немецкие штаны поверх своих или будет неудобно?

– Погоди-ка, – остановил его артиллерист.

– Чего?

– Портки лучше мне отдай. И давай-ка башмаками поменяемся, – предложил Середа.

– И с чего бы это вдруг? – удивился Леха.

– Просто ты впереди сидишь, в дырке этой, ног твоих не видно. Семенов с Жанаевым сзади сядут. Там пыль прикроет. А мне придется сверху сидеть. Ты что увидел сразу у немцев, когда к ним попал? Я вот сразу – их подбитые гвоздями сапожищи.

– А, ну да, это было, – признал Леха.

– Вот! И потом, если мы на немцев напоремся и говорить надо будет – мне это делать придется. Потому так лучше.

Потомок кивнул, признавая разумность сказанного. Возиться с обмотками не стали, Жанаев их аккуратно скатал в тугие рульки, напомнившие менеджеру доллары у гангстеров в фильмах.

Теперь Середа выглядел заправским немцем, даже лучше Лехи. Жанаев в глубоко нахлобученной на голову каске заботливо напялил Лехе орленую пилотку, артиллерист одобрительно кивнул.

– Рымен нада, – сказал придирчивый бурят.

– Не, не обязательно, они и так ездили, без ремня, я видел и вчера и сегодня, – возразил артиллерист.

Азиат скептически поморщился и пожал плечами.

– Ачкы нада, – заметил он.

– Точно, с очками получше было б ехать. Но тут их нет, – огорченно заметил Середа, озирая добро.

В одной из брезентовых сумок он нашел две яйцевидных гранаты, в трех других – колышки и какие-то еще принадлежности, явно для плащ-палаток, потом обнаружил в серой сумке с петельками для подвешивания к поясу (откуда уже раньше вынул пачку галет и сахар в мешочке) пару пачек советского концентрата – как раз для горохового супа, и круглую коробочку ярко-красного цвета, с уже примелькавшимся орлом на крышке.

– Везет мне на шоколад, – сказал Середа, сняв крышку.

В коробочке сиротливо лежали три ломтика темно-коричневого деликатеса. Леха непроизвольно сглотнул слюну: сладкого после попадания в это чертово время хотелось до судорог. Как-то раньше не понимал, что сладости не всегда могут быть рядом. Пошмыгал носом, потом все же осмотрел мирно пофыркивавший на холостых оборотах вездеходик. Внимание привлекли странные большие круглые пробки – впереди, справа и слева от руля, и по бокам. Отвинтил боковую справа – пахнуло бензином. Ясно, бензобак. А впереди что? Впереди пробки оказались резиновыми, а не на резьбе, и прикрывали они встроенные «стаканы» для всякого шоферского добра. Потрепанные шоферские очки как раз лежали сверху. Леха радостно их напялил, одновременно почувствовав руками: что-то лежит у него в нагрудных карманах кителя. Недоуменно полез туда и вытащил пачку сигарет из грубой серой бумаги с одноцветным рисунком красной краской, и жестяную штуковину, в которой не без некоторого напряга опознал зажигалку.

Увидел Жанаева, потянувшегося всем телом, словно дрессированная охотничья собака, почуявшая добычу, ухмыльнулся и отдал – и сигареты и зажигалку – обрадовавшемуся спутнику. Тот чуть ли не трясущимися руками сунул сигарету в рот, глянул просительно на артиллериста. Тот, не чинясь, разглядел механизм, пощелкал зажигалкой и дал буряту огонька. Блаженно жмурясь, Жанаев затянулся табаком и выпустил клуб серого дыма. Середа понюхал воздух и посторонился, пробурчав:

– Было дело – у меня портянки сгорели. Ароматнее был запашок.

Потом махнул рукой и принялся навешивать на вездеход то добро, что было разложено на полянке. Для этого он отчекрыжил «орковским» кинжалом несколько кусков телефонного провода и стал привязывать катушки по бортам и сзади, на корме, цепляя провод к дугам и поручням. Леха стал ему помогать, только Жанаев пару минут стоял столбиком и кайфовал, выпуская периодически клубы дыма. Потом и он присоединился, сказав: «А шклаат – вам».

– Справедливо!

Середа довольно усмехнулся, кинул себе в рот треугольный ломтик, протянул коробочку менеджеру и тот с радостью взял себе кусочек. Вкус у шоколада был отменный, горько-сладкий. Жуя вкусность, вернулись к работе.

В шесть рук справились достаточно быстро, общим решением выкинув только противогазы, но оставив себе футляры от них – отчасти для дополнительной маскировки, отчасти потому, что вещмешков ни у одного из них не осталось, а в гофрированные цилиндры можно было много чего напихать. Результат порадовал всех троих: навешенные сзади катушки надежно прикрывали от чужих взглядов ноги красноармейцев. Жанаев последним куском провода подпоясал гимнастерку. Середа глянул, кивнул и сделал так же, повесив на подпояску и кобуру с пистолетом. На удивленный взгляд Лехи пояснил:

– Я без пояса как-то себя бабой чувствую, распояской. Не зря в плену ремни отбирают, не зря. Сильно это из седла вышибает.

Жанаев кивнул, потом скрылся в кустах. Как засек Леха – он уже третью сигаретку курил. Семенова привели в порядок быстро. Позвали Жанаева, поглядели друг на друга – все ли в порядке, Середа удовлетворенно кивнул головой, расселись по местам, прикинули, куда ехать, и Леха аккуратно тронулся с места. Переключение передач прошло удачно, теперь машина практически и не виляла по дороге.

Такая успешность привела его в восторг. Теплая, приятно щекочущая волна пошла от желудка, пробежала по телу, вызвав сладкую мгновенную истому. Сердце забилось часто-часто, накатило радостное возбуждение, словно кто-то сильный и добрый вдохнул новые силы в уставшее тело, протер мягкой теплой тряпочкой уставший мозг. Энергия переполняла веселого Леху, хотелось петь и танцевать, все вокруг стало радостным и ярким, словно и лес и дорогу старательно помыли и почистили. Он будто летел по дороге, машина неслась уверенно и стремительно и повиновалась малейшему его желанию. Голова стала ясной, все в этом мире было понятно Лехе, и он мог в нем все, тем более что рядом отличные ребята, с которыми можно свернуть горы! И расчетливый Семенов, и умный Середа, и добрый Жанаев, который так по-дружески отдал ложку за обедом, – их всех Леха в этот момент искренне любил, почти как свою маму, а может быть, даже и сильнее. Он знал, что этот мир принадлежит ему! Он все видит, все слышит и все может! Прилив сил сделал его глаза зоркими, как у орла, стальные руки крепко держали руль, он просто слился с послушным вездеходом в единое целое. Его мозг царил над всем! Прилив сил сделал Леху неуязвимым, ему были смешны эти тупые фрицы, и он знал, что проедет сквозь их войска как невидимый и неслышимый дух. Все было вокруг подвластно любому желанию Лехи. Потому что Леха был Великим Воином и Мужчиной! Он ощущал восхитительное чувство, что видит суть вещей, что может при желании разглядеть даже отдельные атомы и их взаимосвязь, если только захочет. Воздух прозрачными вихрями вился вокруг него, приятно овевая, мотор пел ему песню, и мир просто волшебно преобразился, став из угрожающего и опасного волшебным, красочным и обещающим множество побед и удовольствий. Лес вокруг стал словно текучим, при желании Леха мог бы изменить тут все, но ему было сладко нестись вихрем по дороге. Откуда-то всплыла в памяти очень подходившая к моменту музыка, и от переполнявших его чувств Леха завопил во всю глотку:

– Тат-тара-тара, тат-тара-тара, тат-тара-тара, тат-тара-та!

Боец Семенов

– Эй, надо решить, что делать, если с немцами встретимся! – перекрикивая рокоток мотора, окликнул пехотинец артиллериста.

– Значит, так: кричу: «Хальт!» – Леша тормозит. Кричу: «Алярм!» – уносим ноги!

– А если все тихо? – весело крикнул Леха.

– Тогда едем дальше. Я заметил, что ихних регулировщиков за последний день видел всего один раз. Они вместо себя теперь столбы с указателями ставят. Вот близко к фронту – часто попадались, – заявил уверенно Середа.

– Это которые с бляхами на груди? – уточнил Семенов.

– Они самые. Фельджандармы. Эсэсманы, – кивнул знаток немецкого языка.

– Боятся их гансы, – отметил очевидный факт боец.

– А то! Драконы настоящие, только огнем не плюются, – даже с некоторой вроде гордостью за этих самых фельджандармов заявил Середа.

Вездеход, который бойко несся по дорожке, подпрыгнул на выбоине, Семенов прикусил язык и словно опомнился. Ему было непонятно, с чего это степенный и сдержанный Середа разболтался, почему так весел Леха и почему он сам, вымотанный до предела, после всего лишь порции обычного советского горохового супа из концентратов так вдруг приободрился. Винтовка в руках казалось легкой, словно пушинка, не то что пудовая «трехлинейка», которую он метнул из последних сил. Потом даже пистолет было не удержать в прыгающей руке. Так позорно промазал, в другое время было бы стыдно, а сейчас боец был счастлив, причем и сам не смог бы объяснить – с чего чугунная усталость и страх сменились легкостью и весельем. Никогда такого самочувствия не было, очень как-то непривычно. Но теперь боец знал – с ними ничего не может произойти, они все могут и справятся с чем угодно.

Леха опять загорланил какую-то дикую песню без слов. Семенов через некоторое время додумался до такой в общем неочевидной мысли, что музыка эта может показаться немцам неподходящей. Боец даже присвистнул, восхитившись самим собой и тем, что таких глубоких мыслей у него раньше просто не было, он внезапно поумнел. Немножко даже гордясь своей наблюдательностью и предусмотрительностью, он подергал за плащ-палатку артиллериста и поделился с ним своими соображениями.

Середа с уважением посмотрел странными глазами, в которых радужки почти и не было, только тонкая каемочка вокруг расширившегося на полную катушку зрачка, и важно кивнул:

– Эту – можно. Это Вагнер. Немецкий компонист![62]

И со значением поднял кверху указательный палец. Радуясь тому, какие замечательные ребята собрались вместе с ним, Семенов от переполнявшей его радости потряс в воздухе винтовкой и толкнул в бок пыхтящего сигареткой Жанаева.

Вездеход разогнался и мчался вперед, словно паровоз какой-то. Немцев навстречу не попадалось, лес словно вымер. Выскочили на поле, опять никого не увидали, Леха заткнулся на некоторое время, но, когда опять въехали в лесок, завопил с утроенной силой.

И Семенова удивило, как лихо и задорно у потомка получается орать во всю глотку, изображая музыку этого неведомого Вагнера… из «бывших», наверное.

Тут Середа рявкнул бодро это самое свое: «Хальт!» – вездеход по инерции прокатился еще немного и встал. Боец повернул голову, дивясь тому, как хорошо и ловко поворачивается его голова на его шее, и без особого удивления увидел сбоку, на обочине дороги, лошадь.

Середа спрыгнул с вездехода и заговорил с кем-то, тараторя по-немецки. Опять вовсе не удивившись, Семенов увидел, что тут же, на обочине, удобно развалившись в странном низком не то стуле, не то кресле, сидит немец без пилотки, без ремня и в расстегнутом до пупа кителе. Вокруг немца стояли бутылки – много, с десяток.

Бойкий Середа уже прихватил одну из них, звонко звякнул ее горлышком о бутыль в руках сидящего немца, сказал вдруг громко, что он «просит»[63], после чего и немец и артиллерист приложились к бутылкам. Семенов обнаружил с веселым изумлением, что у него теперь странное зрение – он может разглядеть каждую ниточку в мундире немца, каждую вдавлинку в каждой пупырчатой алюминиевой пуговице его кителя, но при этом не может одновременно увидеть немца, лошадь и лесок за спиной немца. Получалось только по отдельности, и это чрезвычайно веселило бойца. Немец был изрядно пьян, тоже что-то бормотал Середе. И это тоже смешило красноармейца, потому что речь немца то странно сливалась в одно непрерывное слово, то как бы по буквам растягивалась, и это было больно уж чудно. Стоило, пожалуй, немца застрелить, и Семенов уже стал брать винтовку поудобнее, на что сидевший в кресле немец и внимания не обратил, но тут Жанаев ухватил соседа за рукав – жестко и цепко. Боец поглядел на азиата и засмеялся от души – бурят как-то странно съежился, втянув голову в плечи, так что каска практически лежала на его плащ-палатке, и в маленькую щелку между каской и камуфлированной тканью смешно торчала лишь дымящаяся сигаретка. А еще Жанаев забавно шипел и куда-то осторожно показывал пальцем. Приглядевшись, Семенов увидел с другой стороны дороги еще лошадей, а также ходивших и сидевших у странных палаток немцев – и довольно много. Палатки эти что-то напоминали и, подивившись своей наблюдательности, боец понял, что это такие же, как у них, немецкие плащ-палатки, только на них с Жанаевым и Середой эти куски ткани были надеты как плащи. А вот тут за кустиками их ловко и толково собрали как-то вместе по нескольку штук, и они стояли уже как палатки. Стрелять в немца боец раздумал, занятый тем, что разглядывал, как именно сделаны эти шатерки. Остроумно, определенно остроумно!

– Вир гратулирен зи![64] – сказал торжественно, как на собрании, Середа. И опять звякнул бутылкой о бутылку и приложился к горлышку. Потом ловко прихватил еще пару бутылей, плюхнулся на свое место и рявкнул Лехе, который с блаженным видом наблюдал за всем этим действом:

– Форвертс![65]

Водитель понял с лета, и вездеход дернулся вперед по дороге. Немец что-то недовольно забухтел, угрожающе погрозил пальцем, но не смог встать с низкого своего кресла, да еще и уронил бутылку, залив чем-то красным себе живот и штаны. Это было так смешно, что Семенов и обернувшийся Середа заржали в голос, словно застоявшиеся жеребцы.

Проехали еще минут пятнадцать. Середа беспечно крутил головой, насвистывая тот же мотивчик, что до этого горланил Леха. Потом почему-то приказал остановиться. Остановились, заехав в кусты. Семенов вопросительно поглядел на артиллериста, да и Жанаев высунул голову, точь-в-точь как черепаха из панциря в документальном фильме про Кара-Кум – и это было очень смешно. Семенову давненько не доводилось так веселиться.

– Вот, день рождения праздновал, сукин кот, – сказал Середа, раздавая бутылки сослуживцам.

– Стихи прямо, – почтительно отозвался Леха, прикладываясь к бутылке.

Артиллерист многозначительно и важно приосанился, поиграл бровями. Видно было, что ему приятна эта похвала.

– Проберет его цыганский пот! – неожиданно для самого себя ляпнул Семенов.

– Отличные стихи, в тему, – уважительно, без тени насмешки констатировал Леха.

– Это Петров говорил, – признался боец.

– А я бы кого-нибудь бы пришиб, – вдруг заявил обычно мирный Середа.

– Немца? – как-то глуповато спросил Жанаев.

– Хороший вопрос! – сказал Леха.

– А кого же еще? Турок же здесь нету, – ловко пошутил артиллерист, и Семенов с Лехой захохотали, прикладываясь к бутылкам с густым, сладким красным напитком.

Жанаев как-то странно кивнул. Успокоенно так.

– Этого именинничка нельзя было, – огорченно сказал Середа.

– Да, там его товарищей много, – кивнул в ответ глубокомысленно Семенов.

– С роту, пожалуй. Кавалеристы, в лоб им пряник.

– Нет, обозники. Там телеги дальше стояли.

– А все равно, чтоб им в лоб!

– Бензином бы разжиться, – вклинился Леха, облизывая красные липкие губы.

– Это верно, – переглянулись пехотинец с артиллеристом.

– Тогда поехали! – распорядился Леха, и все опять расселись по местам.

Опять дорога была безлюдной, да еще водила свернул в сторонку, по дорожке не пойми почему понравившейся. Но эта дорога загнулась кренделем и пошла куда-то не туда. Покрутились залихватски, наконец выбрались на дорогу, которая вела в нужном направлении… вроде. Прокатили по ней, и тут Леха резко затормозил, так, что примлевший Середа чуть не свалился долой с вездехода.

– Это вас ист дас[66], грубо говоря? То есть пуркуа[67]? – тихо спросил очухавшийся артиллерист.

– Давай этот бронетранспортер угоним, – ответил тоже тихо водила.

Услышавшие эти слова бойцы с заднего сиденья стали вертеть головами. И точно – метрах в ста впереди стоял гробообразный здоровенный кузов на гусеницах. Задняя двустворчатая бронированная дверь была открыта, и там сидел, поглядывая в их сторону, человек в черном комбинезоне.

– Если он там один – то я «за»! – сказал тихонько Семенов. Ему уже сразу понравился этот мощный бронированный грузовик.

– Да хоть и двое! – бодро заявил Середа. – Сейчас мы их уработаем! Чур я первый!

Подъехали. Немец сидел и флегматично на них поглядывал. Семенов почему-то сразу решил, что это тыловой чмошник. Технарь какой-то. Больно у него вид был небоевой, и комбинезон засален и замаслен. Да и старый уже.

Не слезая с вездехода, Середа о чем-то бодро спросил сидящего в бронетранспортере. Тот вяло и без особой охоты ответил. Середа удивился, потом опять спросил техника о чем-то. Семенов вылез вроде как размять ноги, огляделся. Вокруг было настолько явно безлюдно, что просто сразу же понятно, что немец тут один-одинешенек.

Вблизи этот бронетранспортер смотрелся еще более солидно, чем со ста метров. Грубая, толстая броня, которую можно было бы сравнить с танковой, во всяком случае, на глазок (а видел сейчас Семенов самую суть вещей насквозь), – толще, чем у погибшего танчика «Дочь Антилопы». Да и, пожалуй, не хуже, чем у других, но не того, что ворошиловский. Вот то, что в щитке наверху не видно пулемета, а ящики по бортам раскрыты настежь (что давало стоящему гиганту вид сиротский и покинутый, словно заброшенная изба с распахнутыми пустыми дырами окон и дверей), бойца насторожило. Не выглядела эта техника боеспособной, хоть и бодро стояла на своих разлапистых гусеницах и странных дырчатых колесах, таких же, как и на их вездеходе, только у вездехода, конечно, колесики были маленькими, словно игрушечными.

«Мудрят фрицы, – подумал со смешком Семенов, – все что-то химичат: то к трактору мотоцикл прилепили, а тут вон явно грузовик ополовинили. Колеса-то передние чисто от грузовика – резиновые».

– Пойду, фрица уработаю, – тихо шепнул Середа, повернувшись к товарищам.

Не спеша слез и вразвалку пошел к меланхоличному немцу. Подошел вплотную, полез за пистолетом – и тут пожилой в общем-то немец (ему явно было за сороковник) очень бойко пнул со всей мочи артиллериста сапогом в низ живота… ну в общем, куда-то туда. Ошарашенный Середа отлетел на пару метров от машины и скорчился, Семенов вскинул винтовку. Но немец – куда только флегматичность делась – задом наперед, но очень шустро, словно рак в нору, юркнул в чрево бронетранспортера. Пуля влетела уже в пустой проем. Выстрел опоздал, оставалась маленькая надежда, что немец, может, под рикошет попал. Выдернул затвором гильзу, загнал в ствол новый патрон. Удивился тому, что так подробно видит все детали кувыркающейся в воздухе гильзы, словно мир замер и время потекло медленнее. Глянул на Жанаева, который успел схватить за шиворот кинувшегося к бронетранспортеру с кинжалом в руке Леху, цыкнул на них обоих:

– Раненых тут нам не надо! Он теперь с оружием и за броней. Постреляет как курей! А то вообще уедет!

Леха обиделся, а бурят проворно полез в брезентовую сумку, показал на ладони что-то похожее на два серых гусиных яйца. Как дошло до понимающего весь мир Семенова – эти штуковины явно были гранатами. Только непонятно, как с ними работать. Не видал Семенов раньше гранат такой системы. Один конец был кругленьким, с другого между двух стальных рожек торчал полукруглый голубой куполок. Ясно было, что с ним надо что-то делать. Вопрос вот – что именно?

– А ну марш за машину! – цыкнул Семенов. Леха странно посмотрел на бойца и внятно заявил:

– Да пошел ты!

Боец только открыл рот, чтобы ответить, но заметил какое-то нехорошее шевеление в бэтээре и бахнул в открытый проем навскидку. В ответ случилось неожиданное – на верх броневого борта звучно грюкнулось тяжелое железо пулемета и затем прогрохотала очередь. Семенов только и успел рявкнуть:

– Ложись!

Правда, сам не лег, присел только за вездеходиком, увидел злые глаза Жанаева, подмигнул. Выглянул осторожно: Леха оторопело стоял столбом, увидел рожу Семенова, перекосившуюся от злобы, и тут уже выпендриваться не стал, залег, но по-дурному – между маленьким вездеходиком и БТР. На открытой местности. Хорошо немец тоже мазанул – пули от его очереди прошли высоко и бесполезно. Но то, что у него был пулемет, огорчило Семенова. Сидя за броней да с пулеметом!.. И хрен его укусишь. Хорошо не уехал – значит, не может, не зря у этого бронированного гроба вид нежилой, сломан, вероятно.

Середа сумел оклематься, выстрелил в проем на корме из пистолета, неуклюже подполз совсем близко к гусенице. В общем, ни то ни се. Немец явно гранат в запасе не имел, а то быстро бы всех расставил по местам – швыряй, как из дота, пока руки не устанут, или пока не укроешься, если что. Быстро бы всех угомонил. Так что повезло, опять повезло. Но и выковырять его из бэтээра – непонятно, как. Опять осторожно выглянул: артиллерист съежился практически под кормой у бронетранспортера. Немец тоже притаился.

– Не пойму, – сказал тихо Жанаев.

– Что?

Бурят показал гранату. Не любил Семенов такие штучки, непонятны они ему были, и он их опасался.

– Надавить?

– Давыл.

– Потянуть?

– Тинул.

Оба задумались. В наступившей тишине скрежетнул металл. На одном борту бэтээра, потом – на другом. Семенов своим сверхчутьем понял – поглядывает немец в бортовые бойницы, пытается понять, где противники сидят. А сидят противники очень удачно, хотя как раз тут подходит та самая поговорка о тех, кому везет. Встали-то не специально, а где Леха остановился. И получилось – как раз там, куда немцу попасть труднее всего. Завозился Середа, и тут же над ним выбила искры новая очередь. И опять фриц закинул пулемет плашмя на бронеборт и влепил уже точнее – пара пуль звучно грохнула в бочину маленького вездехода. Пристрелялся, гад. Тут уже не до шуточек. Ответно выстрелить Семенов не успел, немец свое оружие сдернул.

– Во! – вдруг сказал Жанаев.

– Что?

Бурят показал, что сумел отвинтить покрашенный голубым колпачок, и теперь тот лежал отдельно от гранаты, соединенный с нею только белым тонким шнурком. Ну понятно – дергай да кидай. Переглянулись.

– Прыкрой! Пашел!

– Угу!

Мягким котом на четвереньках азиат запрыгал к Середе. Семенов, успевший впихнуть в магазин винтовки недостающие патроны, открыл огонь, стараясь стрелять как можно быстрее. Немец огрызнулся несколькими короткими очередями – из проема и с верху кузова. Еще несколько пуль брякнули в вездеходик, гулко – в борт, звонко – по колесам.

– Угробит, гад, машину! – взвыл благоразумно переползший на безопасную сторону Леха. Семенов не ответил, лихорадочно загоняя в карабин новую обойму. Несколько раз добавил из пистолета Середа. Тут наконец глухо и как-то утробно бахнуло дважды. Даже как-то вроде и тише, чем винтовочные резкие выстрелы. И сразу же следом зачастил снова пистолет.

Семенов выглянул осторожно. Над гробом бронетранспортера возносились в небо клубы грязного бурого дыма. Артиллерист уже стоял в полный рост, смотрел через дверной проем на корме вглубь немецкого агрегата, откуда тянулся бурый тяжелый дымок. Рядом поднялся Жанаев, глянул в кузов; повернувшись, махнул рукой. Семенов, все еще держа карабин на изготовку, подошел. Середа уже вскарабкался внутрь бронетранспортера, лязгал и громыхал там чем-то железным. Семенов пропустил вперед гордого собой бурята, влез следом.

От взрыва гранат остались совсем незначительные повреждения, труп немца валялся в проходе между лавками, устроенными вдоль бортов. Артиллерист сгоряча взялся было выволакивать тело, но закусил губу от боли в потревоженной ране на ладони. Жанаев и Семенов, не сговариваясь, помогли ему, и втроем они вышвырнули сочащийся кровью труп вон из кузова. Осмотрелись в пустоватом даже на вид бронетранспортере. Воняло сгоревшим толом, следы от мелких осколков были повсюду. Одна граната взорвалась в кабине, где погибший, видимо, пытался отсидеться с пулеметом, а вторая – в середине кузова. Немец успел выскочить, спасаясь от первой, но наскочил на второй взрыв.

Семенов первым делом поднял лежавший на обтянутой искусственной кожей лавке пулемет, из которого фриц отстреливался. Странного вида, какой-то очень необычный, вроде бы и похожий на знакомые «дегтяревы», но все же другой. Нет, так-то все вроде как и положено – ствол с газоотводной трубкой под ним, приклад, сошки, тяжелая ствольная коробка с рукояткой взвода, прицел, но какое-то все не такое. И ручка странно выгнута, и спусковых крючков сразу два вместо одного. И воткнутый сверху плоский коробчатый магазин. Но знакомая увесистая тяжесть автоматического оружия приятно грела душу, это было куда приятнее тяжести карабина.

– А корыто это и впрямь грохнутое! – заявил появившийся в проеме кормовой двери, словно в картинной раме, Леха.

– Что с ним?

– Колес половины не хватает и гусеница порвана. Переднее тоже раскурочено. Он потому и не пытался удрать, что не мог.

– А с бензином что?

– Я не знаю… не смотрел, – спохватился потомок и исчез.

Семенов понюхал воздух: пахло чем-то вроде самогона. Пригляделся – из-под лавки, смешиваясь с кровью, на днище подтекали струйки чего-то пахнувшего. Вытянул оттуда посеченный осколками советский сидор, развязал горловину. Пахнуло еще гуще, захрустело битое стекло. Потянул оттуда что-то завернутое в тряпицу, аккуратно стряхнул осколки от пары разбитых бутылок, в горлышках которых остались торчать пробки из кукурузных початков. Жанаев тем временем деловито срезал с сидений кожзаменитель.

– Совсем пустой бак! Зато инструментов куча, – раздался снаружи голос Лехи.

– Сгребай все! – велел Семенов, старательно обшаривая все внутри салона.

– Ты чего? – спросил Жанаев.

– Магазины к пулемету ищу. Не с одним же он бегал, – пояснил боец.

– Ты гляди, что на пулемете написано, – удивился ученый Середа.

– И что там?

– «Митральеза… Хателлераульт… Мле» – с запинками и не скоро прочитал почти по слогам артиллерист.

– Ишь ты, «митральеза»… Звучит прямо как «митрополит». «И почему это, отче, так говорят, что «митра палит», а не «митра стреляет»?» – «А потому, сыне, что ты – дурак, а не дурыба», – вспомнил старую шуточку о крестьянине и митрополите Семенов.

Середа коротко хохотнул, оценив тонкий юмор, потом со значением добавил:

– Итальянская, наверно, стрелялка. Или французская!

Обладатель пулемета пожал плечами. Его, в общем, мало волновало, где было сделано это боевое железо. Из пробитого дважды трофейного сидора получилось достать только мокрый и дырявый холщовый мешок с кругом колбасы и початой буханкой хлеба. И от того и от другого густо воняло самогоном. В кармашке сидора нашлось пара горстей винтовочных патронов россыпью – таких же с виду, как и немецкие, к винтовке. От них тоже попахивало – самогон был дурно очищенный, вонял изрядно.

Наконец нашелся еще один магазин – пустой совсем, он валялся рядом с дверью, в углу салона. Леха, забравшийся глянуть, что там возятся его приятели, сам того не ведая, помог в этом.

– О, котик! – весело сказал потомок и показал занятому серьезным делом Семенову куда-то за спину.

Тот обернулся и увидел, что бронещиток для пулеметчика с обратной стороны – видимо, для того, чтобы радовать глаз стреляющему, – украшен большой цветной фотографией домашнего, но злого котяры, а на второй половинке нагло лыбилась грудастая блондинка, та еще срамота. Боец плюнул на грязный пол и полез подальше от срамоты – тут-то пустой магазин ему и попался. Нет худа без добра! Леха как ни в чем не бывало хохотнул, сказал непонятное: «Межвременные котэ и сиськи!» – и полез шариться в кабине, которая была расположена чуточку ниже, чем сам салон. Достал оттуда термос, раскрутил колпак, понюхал.

– Кофе с молоком. Теплый! Еще вроде как фляга есть.

Покряхтел, согнувшись в неудобной позе, вытащил фляжку в уже знакомом фетровом чехле. Жанаев согнал его с водительского кресла, раздался треск сдираемого кожзама. Потомок осторожно выбрался в салон, распрямился. Благо крыши у салона бронетранспортера не было.

– Ну тут больше ничего нет! Валим отсюда?

– Ты инструменты собрал? – спросил Семенов.

– А то! Тяжелый получился куль. А он нам зачем?

– Да хоть выкинуть, чтоб им не пригодился. А то и в деревне на хлеб поменять. Мужик – он такой, жадный, ему всякая железяка ценна. А там небось сталь неплохая.

Вылезли на свежий воздух. Задержались только для того, чтобы обшарить мертвого немца да снять с него сапоги. Сапожки неожиданно оказались очень хорошими, хромовыми.

Нашлось у покойника только резиновый кисет с табаком, хитрая машинка для сворачивания цигарок, початая тощая пачка тонкой папиросной бумаги – настоящее сокровище для куряки-бурята, да в кармане штанов – подарок для Лехи, пистолет незнакомой марки «Штайер», тоже без запасной обоймы.

Покатили дальше, оставив за собой еще дымящийся БТР и труп на полянке.

Менеджер Леха

Леха умирал. Он прекрасно понимал это, хотя мысли путались и рвались, и додумать ни одну из них до конца не получалось. И помирать было очень больно и неприятно, все опять же выходило не так, как в фильмах или играх, где героический герой, красиво откинувшись на руки не менее героических товарищей и грудастых красоток, проникновенно передает последнее «прости» тетушке Джейн и кузену Вилли, признается в любви Эмили и тихо помирает со счастливой улыбкой, словно его мороженым закормили.

Тут же было очень больно, совершенно не было сил хоть что-то сделать, мутило, и в живот словно кол кто воткнул. Леха хотел проверить, потрогать рукой, заранее боясь нащупать там мокрядь и рваные дыры с выпученными оттуда кишками (его кишками!) – но рука не двинулась. И это открытие поразило Леху до глубины души. Он впервые в жизни не мог пошевелить рукой. Вообще. Никак. Сдвинуть ее с места хотя бы на сантиметр. С колоссальным трудом удалось слабо пошевелить пальцем. Одним. После этого даже дышать стало трудно, словно последняя капелька сил потрачена была этим шевелением указательного пальца правой руки. Такая тоска навалилась! Выть хотелось! Но и на вой сил не было. Стало страшно, до озноба.

Как же так вышло? Ведь все шло отлично?

Леха попытался вспомнить хоть что-то. Получилось слабо. От вспомнившейся вдруг вчерашней ловкости и самоуверенности неожиданно затошнило. Кинулся идиот на пулемет – с кинжалом! Как такое в голову-то могло прийти? А каким бравурно-фанфарным голосом он кричал ребятам, что колеса с бэтээра кто-то снял? Тошно, тошно, тошно. Дурость сермяжная. И ржал над весьма плоскими шуточками Семенова. Чисто Петросян был при этом Семенов, разве что бородатые остроты все-таки были помоложе на семьдесят лет… при чем тут остроты? На фиг, мысли путаются… Что случилось? Что все-таки случилось? В памяти был провал полный: такой, словно Леха надрался, как в прошлый Новый год, когда сначала принял с мужиками вискаря, потом с бухгалтершами шампанского, а за столом пил все подряд и на следующий день только глазами хлопал, когда ему рассказывали, что он вытворял…

Но сейчас-то пьянки не было! Не было ни вискаря, ни шампанского, ни водки, ни сухого! Опять затошнило… А ведь если вырвет… ох, даже думать невозможно… то и голову набок не повернуть… Куда же ему попало-то? В позвоночник, наверное. В фильме такое было: поврежден позвоночник – и ни рукой, ни ногой не пошевелить… От бронетранспортера-то уехали нормально. Вроде бы… Потом кто-то обстрелял их из лесу… Или уже после этих драконов с бляхами?

Невозможно думать, пить хочется. Очень хочется пить, высохло внутри все, думать невозможно… Да, читал, такая жажда у раненых часто, от кровопотери. Значит, кровью истекает. Или в башку что прилетело?..

Нет, сначала все-таки были эти, с бляхами. Сидели на перекрестке, жрали что-то. Двое. И бляхи на груди – эти, с орлом. Один нехотя встал, через силу, выполняя рутинную работу, пошел на дорогу, точь-в-точь как гаишник. Только вместо полосатой палки у него был жестяной диск на палочке… Властно отмахнул им на обочину. А Леха сбавил скорость, вильнул, вроде выполняя указание, а потом газанул мимо. Накормил пылью. Смешно было… Как же пить хочется!.. У фельджандарма от удивления глаза выпучились, как у рака. Он еще орал что-то вслед и даже гнаться пытался. Пешком, дебил. За мотоциклом. Ну точно как тот гаишник, от которого они с Владькой удрали. И не было им потом ничего, номера-то на «жигуле» таким слоем грязи были покрыты, что куда там прочесть… Да и сам «жигуль» грязный был, хрен поймешь, какого цвета… А немцы вслед не стреляли… Значит, не поняли, что это не арийцы. Жанаев вообще ухитрился в каску спрятаться, скукожился, демон… Точно – не поняли. Не стреляли.

Леха попытался глубоко вздохнуть, ожидая боли от потревоженных ран, но так ничего и не почуял, потому как вздохнуть не получилось. Удавалось лишь хватать упругий воздух маленькими частыми глоточками. Словно устриц выхлебывал. Пить хочется. Наверное, даже глаза сморщились, как сушеные яблоки, так пить охота. Язык во рту как зацементированный. В шею попало? Леха сконцентрировал всю свою волю и попытался помотать головой. Все, что удалось – башка завалилась набок немного, а дальше помешало что-то упругое. Назад вернуть уже не вышло. Пить хочется как… А даже глаза не раскрыть. Словно веки склеили… Как же это вышло? Совершенно нелепо на таком фоне, когда все совсем плохо, – зачесалось под мышками…

Стреляли из лесу. Пару раз. Точно по мотоциклу. Наверное. И Семенов в ответ полоснул очередью, но как-то странно – оглянувшись Леха видел, что у пулемета ствол задран. С деревьев стреляли?

Тошнит, все время тошнит… И голова как нафаршированная каким-то дерьмом… И пить…

А те промазали, точно. Как пуля попадает в вездеходик – это уже Леха слыхал. Совсем рядом, ох, даже думать больно… Какой-то мозговой запор… Что случилось? Попить бы – может, вспомнил бы… Воды бы. Только воды. Никаких джусов или там пива… Воды…

А пуля когда в борт бьет, то глухой такой удар, щелчок. А в колесо – звонко, как в… черт его знает как во что, думать не получается… Пить… Что угодно, но попить… Раненые пленные тоже все время пить просили… Еще удивлялся, дурак, почему у них голоса такие слабые, словно бумажные… Не бывает бумажного голоса. Это не так… А сам даже и рта открыть не мог. Значит, тем было немножко легче… Обидно… Только ноги унесли, почти, и вот… В кои-то веки… Ох как плохо.

Леха попытался позвать на помощь, но только сипло пискнул. Даже для мыша несуразно, не то что для человека. Тут же испугался – ведь не ясно, где лежит и кто рядом. Если немцы – добьют и не почешутся. Это им раз плюнуть… Даже еще проще… Насмотрелся за последние дни на всю жизнь, сколько бы ее там ни оставалось. Еще раз попробовал открыть глаза. Чуточку приоткрылся левый. Тускло. Пятна какие-то. Пить еще больше охота. Нет, надо что-то делать. Иначе точно сдохнешь – и всё.

Наплевав на то, что он, может быть, весь в дырах, как сыр голландский, и любое движение просто добьет открывшимся кровотечением, Леха изо всех сил попытался повернуться на бок… не получилось. Постарался открыть глаз… тоже без толку. Взвыл от бессилия и досады. Опять этот жалкий писк. Хоть и очень плохо было Лехе, а и то как-то совестно стало так пищать. Но подыхать молча – еще страшнее. Черт с ним, пусть и пристрелят, уже хуже не будет. Хуже некуда. Точно – некуда. Как кошмарный сон, когда жутко – а не пошевелиться и не крикнуть. Но не сон. Наяву это. Потому – хуже кошмара.

Напрягся в ожидании, вроде услышал что-то. Или показалось? В полуоткрытый глаз жгучей струей впился ослепительный свет. Леха с трудом зажмурился. Веки закрывались с усилием бронезаслонок. Световая труба это, что ли? По телевизору говорили, так бывает, когда помирает человек. Шум в ушах, и словно летишь по световому тоннелю. Шум есть. Полета нет. Значит – еще не… Кто-то довольно грубо подгреб разваливающегося на части Леху под шею, приподнял – и нос учуял знакомый запах табачища, а в сохлые губы уперлась холодное горлышко фляги с легким привкусом алюминия. И вода! Холодная! Она словно обжигала и тут же лечила воспаленную глотку Лехи. Показалось даже, что она не успевает долететь до желудка, а с шипением всасывается прямо в пищеводе.

– Думал, тебе каюк, – душевно произнес над ухом азиат.

Леха не отрываясь пил и пил, словно верблюд после месячного загула по пустыне. Теперь холодные слитки драгоценной воды уже попадали в желудок, и крутеж в животе медленно затихал.

– Перегодь, отлежиз, – внушительно заявил бурят и оторвал от хватающих воздух губ горлышко фляги.

Лехины губищи некоторое время самостоятельно пытались нащупать в воздухе лакомое, словно ротик младенца, потерявший сосок посреди кормления, но Жанаев был непоколебим. Тушка Лехи завалилась обратно, а рядом кто-то другой зачавкал и жадно забулькал.

«Не немцы. Повезло. И Жанаев цел», – отстраненно подумал Леха и неожиданно для самого себя вырубился. Словно его по башке битой долбанули.

Сколько он был в отключке – не сообразить. Ощущений не было никаких. Провалился – и вынырнул. И вроде бы чуток почувствовал себя получше. На самую каплюшку, капелюшечку. То есть чувствовал он себя по-прежнему омерзительно, но теперь уже было куда хуже… то есть, значит, стало все же немножко лучше. Пальцы шевелились – точно. Все три. Почему три, их же больше? Больная голова не соображала, но с тремя пальцами вроде как лажа какая-то выходит. Их же больше вроде. Довольно долго Леха старательно и напряженно соображал – а сколько должно быть пальцев. От усилий снова ослабел и вырубился. Все-таки нельзя было вот так сразу напрягать измученный мозг.

Зато когда опять пришел в себя, добрый Жанаев опять дал приложиться к фляжке. И это было редкостное наслаждение: такого, пожалуй, и не припомнить! Словно вливал жизнь по глоточку. Но тревога никуда не ушла. На секунду даже какие-то мутные мысли в голову про коварного азиата пришли, но мысли были большие, в голову не поместились и исчезли. Рассыпавшись на нечитаемые огрызки.

Глаз наконец-то удалось открыть. Сначала не понял ничего. Устал, закрыл глаз, заснул. Проснулся. Опять осторожненько глаз открыл: в виде бонуса с чего-то раскрылся за компанию и другой. Долго всматривался. Дошло вдруг – лежит в каком-то шатре, но очень маленьком. Почему-то это напугало. Рядом кто-то сипло застонал. Напугало еще больше, и от этого опять уснул, как провалился.

Проснулся от того, что кто-то на руку наступил. Опять бурят с фляжкой приполз.

Попил, еще поспал. Все тело болело, словно последние дни из тренажерного зала не вылезал. А попутно в этом же зале его еще и били все это время. Дурацкий какой-то тренажерный зал. Но пальцев на руке оказалось уже пять. Это удивило. Размножались, что ли, эти чертовы пальцы? Смог поднести руку к лицу. Пересчитал. Точно пять. Чудеса.

Кто-то бубнил неподалеку знакомым голосом. Присмотрелся, повертел теперь уже и головой, которая хоть и гудела нудным, шерстяным каким-то шумом, но уже могла поворачиваться, хоть и с трудом. Обнаружил, что и впрямь находится в шатре – палатке из какого-то смутно знакомого материала. Тщательно осмотрел себя, удивляясь, словно видел свои руки и ноги впервые. Странные они какие-то были, но вроде как свои, точно. Немного удивился, увидев рядом свернувшегося в калачик бурята. Опять странно. Один бурят воду носит, другой тут спит. Двое бурятов. А снаружи кто-то что-то бубнит. Наверное, там еще буряты.

Ни-че-го-не-по-ни-ма-ю! Чудесатости идиотские.

Лежать уже не мог, все бока словно кто-то грубо оттоптал. Посидел, подумал. Думать не получилось. Пить по-прежнему хотелось. Вспомнил, что вроде был ранен. Осмотрел себя. Ничего не нашел. Опять осмотрел себя. Опять ничего не нашел. Спохватился, что уже давно сидит и осматривает себя, словно по кругу, раз в десятый. Пополз к выходу, в котором, кроме каких-то кустов, не было ничего видно. Под мышками чесалось, словно его кто-то кусал. И вроде как мурашки какие-то по телу бегают. Или ходят? Одни – бегают, а другие – ходят… навстречу. Вылез. Снаружи увидел маленький костерок, практически без дыма. Двое мужиков знакомых. Один смотрит какими-то снулыми рыбьими глазами, а другой из фляжки пьет.

– Леха, иди сюда! – позвал тот, что пил из фляжки.

Это он кого зовет-то? Чего им надо? Какой еще Леха? Имя вроде знакомое.

– Пить хочешь?

И фляжку показывает.

Пить хотелось, и Леха старательно пополз на четвереньках к вожделенной фляжке, размышляя, кого же здесь зовут Лехой, а заодно удивляясь тому, что ползти так далеко. Тот, который сидел с мутными глазами, издал какой-то странный звук, совершенно непонятный.

– Это ты рыгнуть собрался, плюнуть или откашляться? – тревожно и неприязненно спросил мужик с фляжкой.

– Не знам, – странно ответил мутноглазый и повалился на траву.

А Лехе оставалось проползти еще столько же, сколько он смог до этого разговора. Хотя и было там метров шесть всего, до костерка, но это на первый взгляд. На самом-то деле всякий раз, когда Леха переступал рукой или ногой, пространство внезапно изменялось и становилось другим. И большой шаг превращался в маленький. Это было очень пугающе.

Боец Семенов

– Адууха малтанай хэр байнаб? Ногоонтнай хэр урганаб? – участливо, но не без ехидства спросил Жанаев.

– А?.. – хрипло переспросил его с трудом очухивающийся боец Семенов.

Бурят повторил вопрос, и до Семенова дошло, хоть и с немалым трудом, что его узкоглазый товарищ спрашивает о том, как растет на его пастбищах трава и как поживает его скот. Стандартное приветствие, принятое у бурятов, выдавалось обычно Жанаевым, когда он хотел съязвить. Красноармеец подумал. Судя по общему состоянию души и тела, трава на пастбищах не росла, а насчет скота… По ощущению во рту, которое с легкой руки Уланова во взводе называлось «эскадрон переночевал», со скотом был полный порядок.

– Будэш ишо? – спросил бурят, протягивая тяжелую и холодную фляжку.

– Ага… – выдавил из себя с натугой Семенов и присосался надолго. Взгляд фокусировался с трудом, руки и ноги словно из свинца были сделаны и слушались плохо. И мысли были под стать, катались в голове с гулом, словно гантели по дощатому полу в казарме. Плохо было бойцу, а наверное, было бы и еще хуже: третью флягу уже ему притащил азиат, а пить хотелось по-прежнему.

– Что это со мной?.. – прохрипел больным голосом Семенов.

Его товарищ только плечами пожал. Нельзя сказать, что сам Жанаев выглядел как огурец – и глаза ввалились, и скулы вылезли, и сам весь осунулся и как-то посерел кожей, но смотрел внимательно, двигался он почти нормально, чуточку враскоряку, но быстро. Вот о себе такого сказать Семенов не мог, отвратнейше он себя чувствовал; попытался подняться на ноги – повело в сторону, смог только на четвереньки встать. Да потом не удержался и опять прилег. Азиат, сидя рядом, с тревогой наблюдал за возней.

– Кушать будэш? – заботливо спросил он.

При мысли о еде Семенова неожиданно замутило, и он отрицательно помотал головой. И сам себе удивился: уж что-что, а покушать было бы уместно, столько времени не жравши… Но опять замутило, и земля зашевелилась, словно живая.

– Ты это, сам… как это… эдихэ, – в несколько приемов выговорил Семенов деревянным языком.

– Зай![68] – легко согласился бурят. Деликатно сел поодаль, пошуршал сумками, позвякал тихонько чем-то.

Утомившийся от всего этого Семенов уснул, как под лед провалился. Снилась какая-то муть, жуткая и незапоминающаяся.

Проснулся от того, что его кто-то тряс за плечо. Опять оказался Жанаев. Еще одну флягу принес. Семенов выдул и ее в один мах, и ему чуток полегчало.

– Остальные где? – спросил он.

– Спят! – ответил бурят. Подумал и добавил: – И вода пьют.

– Все плохи?

– Ишо хуже. Дохлые мал-мал. Жыв так, да. Но как дохл.

Бурят не очень хорошо говорил по-русски, особенно когда волновался. С Семеновым ему было проще общаться. Но волновался он сильно, потому как раньше не видал подобного. Его товарищи словно валяли дурака, но получалось это жутковато, и несколько раз Жанаев всерьез испугался, что придется утром рыть для них могилу. Та еще ночка у него получилась. Только уже утром понял, что худшее миновало, и сильно обрадовался. Плохо одному в этих лесах остаться. Потому и ухаживал за страдальцами, как заботливая нянька, а со старым сослуживцем даже уже и юморить начал.

– Рассказывай. Только сядь подальше, колбасой пахнешь, а мне не по себе что-то… – сказал Семенов.

Бурят сел в привычную свою позу, по-турецки сложив ноги, и негромко стал описывать, что да как происходило тут ночью. Семенову оставалось только удивляться рассказу. Сам он не очень твердо помнил, что было после того, как их кто-то обстрелял из пары винтовок. Помнил еще, что сначала хотел рубануть очередью как надо, а потом подумал, что раз едут на немецком тарантасе и в немецких касках, то стреляют, скорее всего, свои, и потому влепил очередь явно мимо. Помнил еще, что такая провидческая мысль восхитила его самого своей глубиной и мудростью, хотя сейчас ничего особенного в простом этом решении он не видел.

Жанаев вообще оценивал их вчерашнее действие, как «шумашестиэ». Пожалуй, он в этом был прав, выходки и впрямь были достаточно безумные. Но то, что они вытворяли, пока ехали по дорогам, еще как-то понималось, хотя и удивляло теперь дурашливой лихостью и безоглядностью, а вот когда все трое приятелей стали по очереди вырубаться, тут-то бурят всерьез испугался. С трудом удалось загнать вездеходик в гущу леска подальше от дороги, и тут у Лехи окончательно выключилось сознание. Бурят пытался договориться с остальными двумя товарищами, но те совсем из ума вышли. Семенов как заведенный стал заряжать и разряжать магазины к своему пулемету, а когда бурят к нему обращался, отвечал, что вот сейчас закончит, и продолжал делать одно и то же, то выщелкивая патроны, то вставляя их обратно. Середа тоже вел себя странно, ни с того ни с сего начав повторять фразу, что какая-то неведомая Ленка – дура. Потом не то уснул, не то сознание потерял. Перепугавшийся бурят еще успел до темноты нарубить штыком лапника и веток, устроил под здоровенной елью лежбище, застелил все это нарезанным в бэтээре кожзаменителем и, стянув с товарищей немецкие плащ-палатки, состряпал нечто вроде тех шатров, что делали немцы. Середа к тому времени уже сидел с закрытыми глазами и пускал слюни, Леха похрапывал, а Семенов, невзирая на темноту, лязгал и лязгал патронами, словно в него злой шутхыр[69] вселился. Бурят затащил двоих спящих в палатку, пристроился сам и спал урывками. Просыпаясь только для того, чтобы услышать все тот же тихий лязг. Не выдержал и посреди ночи вылез к свихнувшемуся товарищу. Все попытки отвлечь того от странного занятия провалились, Семенов соглашался с тем, что ему говорилось, вроде как разумно обещал сейчас закончить – и продолжал все то же самое. Единственное, что сработало, так это фляжка с водой и приказ: «Пий!» Сумасшедший выдул флягу чуть ли не одним жадным длиннющим глотком и после этого вырубился так же, как и двое других.

Трясущимися руками бурят сунул в рот сигаретку и, наплевав на маскировку, покурил, чтобы немного успокоиться. Уволок и Семенова в палатку, покараулил, вздрагивая от ночных шорохов, с тревогой встретил серенький рассвет, спрятался от моросившего дождика в палатку, потом проснулся от странного хрипа. После этого только и бегал к ручейку неподалеку, наполняя флягу, потому как, не приходя в сознание, трое пили жадно.

После очередного забега за водой обнаружил, что Семенов вылез из палатки и дышит, словно рыба на берегу. Порадовался тому, что сослуживец не помер, продолжил поить – и потихоньку сознание вернулось и к Семенову, и к Середе, а вот Леха долго не мог прийти в себя. Сейчас Середа опять спит, и этот Леха – тоже. А сам бурят ничего понять не может.

Семенов и сам ни черта не понимал.

С чего ему так было дурно? Ну выпили немного вина вчера. Сладкое, как церковный кагор. Ну не ели два дня. Тоже бывало. Немцы гоняли, маршировать пришлось несколько десятков километров. Но все равно непонятно, с чего такая полная разбитость?

В голове от мыслей стало тесно, и она опять разболелась, что для Семенова было опять же совершенно неожиданно – раньше голова у него практически никогда не болела. Принять вариант, предложенный бурятом, суеверно полагавшим, не злые ли духи тому причиной, было недостойно двух красноармейцев, да еще и взрослых мужчин впридачу. Кое-как пришел в себя Середа, неприязненно молчал, пока Жанаев разжигал маленький, незаметный днем костерок. Наконец и Леха приполз, словно побитый пес. И оказалось, что потомок забыл свое имя и не откликается, да еще и никого из присутствующих не узнает.

Дела-а-а!..

Весь день прошел уныло и убого, хотя к вечеру всем троим стало получше и даже супчика горохового похлебали, тем более что бурят сварил его пожиже. Опять рухнули спать.

Только на следующее утро почувствовали себя хоть сколько-то сносно.

Тут-то и завелся Середа, которому приспичило все же разобраться, что это на них так подействовало, что тяжкое похмелье показалось бы в сравнении с этим майской розой и сплошной радостью. Семенов поддержал его в поисках причины – и потому, что самому интересно было, и потому, что знал – если что хохол в голову взял, то не своротишь его; упрямые они, хохлы.

Немного стыдясь, артиллерист признался, что позавчера у него был необычайный душевный подъем и прилив всемогущества. Леха кивнул головой – он тоже себя почувствовал на некоторое время всемогущим. После этого Семенову было легче признаться, что он тоже был велик и мудр. Ясно, что удачный побег и ловкое завладение транспортом и оружием могли вызвать эмоциональный подъем, но что-то никакой радости, пока уходили от погони, не припоминалось – только навязчивый страх. А вот перекусили супчиком – и понеслось. Спросили Жанаева – тот искренне удивился. С ним никакого «шумашестиа» не было. Обжегся супом, да, было. Вкусный суп, к слову, оказался.

Опять все задумались, потом в один голос и Середа и Леха воскликнули:

– Шоколад Жанаев не жрал!

Запасливый Середа откопал в сумке пустую коробочку, которую не выкинул на всякий случай, удобная была коробочка, из плотного картона. И пахла вкусно, шоколадом.

Тщательное изучение коробки ничего особенного не дало, разве что когда дотошный Середа стал читать все, что было на коробке понаписано, то запнулся о странную надпись: «с первитином». Красноармейцам это слово ничего не говорило, зато Леха ожил и обрадовался:

– Вот теперь ясно!

– Что тебе ясно? – недоверчиво спросил Середа.

– Все! – безапелляционно сказал потомок.

– Излагай! – приказал Семенов.

– Да все просто! Первитин – это наркота такая[70]. Стимулятор вроде, типа экстази.

– Ты поспокойнее, не волнуйся. Что за наркота? Вас ист дас?

– Да обычная. На танцах ее еще едят. Ну чтоб плясать всю ночь. Типа как бы у своего организма в долг силы берешь, – судорожно вспоминал ранее слышанное об экстази Леха.

– Мой органон отравлен алкоголем, – непонятно и недоверчиво пробурчал Середа.

– Не, точно, все понятно! Мы вчера приняли этого шоколада с наркотой, вот нас и развезло, как кайф кончился. Да на старые дрожжи! Да с устатку! Да не евши! И кагором лакирнули, – радостно от того, что стало понятно, чем их так крючило цельные сутки, затараторил Леха.

– То есть залезли в долги, а потом органон должок с процентами взыскал? – уточнил Семенов.

– Точно! Эта наркота как бы стопоры снимает. Тратишь всю энергию, сколько есть. Некоторые, бывают, дохнут. От обезвоживания.

– То-то у нас сушняк был такой лютый, словно с большого бодуна. Слушай, а что ж выходит, немцы на такой фармацее сидят? Это же медицина, да?

– Ну получается так.

– Это хорошо, – мстительно заявил Семенов, мысленно прикинувший, как было бы здорово дорваться до фрицев, которые после этой своей шоколадки в негодное состояние пришли.

– Зато пока под кайфом – много чего наворочать могут. Мы вон смотри – и ноги таскать не могли после побега, а как шоколадку съели, так и понесло нас куролесить.

– Ага. То-то и сейчас чуть живые. Ну их к черту с таким шоколадом, – подвел итог Семенов.

Менеджер Леха

Когда удалось понять, что это такое произошло с ними, и почему один лишь бурят остался нормальным, потомка сильно удивило, что его товарищи о наркотиках слыхом не слыхивали и проявили просто дремучую девственность в этом вопросе. Леха аж вспотел, старательно растолковывая этим провинциалам, что к чему в погоне за кайфом. Правда, не так чтобы уж очень соловьем разливался – успел поймать тяжелый предостерегающий взгляд Семенова и вспомнил, что болтать языком надо с опаской. Потому ограничился только коротеньким рассказом, что вот есть определенная публика, которая жрет, курит и нюхает всякое и потому балдеет и получает особые ощущения, которые на своей шкуре троица и попробовала. И да – потом за удовольствие надо платить. Впрочем, если опять принять наркоту, то опять будет кайф… ну то есть приход… ну то есть вот эти необычные ощущения. Только потом мозги погорят на фиг. На этом менеджер и остановился, переведя дух от лекторского запала и опасаясь, не ляпнул ли лишнего.

Удивленный услышанным Середа, впрочем, ничего не заподозрил, просто подумал, наверное, что в крупных городах публика с жиру бесится, о чем и сказал вслух. Не пойми с чего он считал Леху жителем Москвы, а менеджер и бурят с дояром не кидались переубеждать.

Леха перевел дух, помолчал. В голову почему-то полезло, что, в общем, артиллерист прав, было с чем сравнить. Особенно когда жрать нечего и одеться-обуться тоже проблема. Как-то до этих приключений не вставали перед ним такие вопросы, вообще не вставали – всегда было и что покушать и что надеть-обуть. За всю свою жизнь не пришлось ни разу голодать. Очень незнакомое и неприятное ощущение, надо признаться. С другой стороны, задница еще болела, уколы штыком давали себя знать, особенно после лихой тряски в мотоциклетном седле. И вчерашняя лютая жажда так и стояла кошмаром.

Раскисать не дал дояр, посчитавший, видно, что вчерашний день отдыхали – и хватит. Потому пришлось вставать и идти к вездеходу. Осмотр особо не порадовал – бензина было на самом донышке, что показал всунутый в горловину бака прутик. Не без опаски, напрягая травмированную голову, Леха попытался завести агрегат и, к немалому изумлению водителя, машина послушно завелась. Порадовавшись суеверно-уважительным взглядам бурята и Семенова, потомок сумел не рассмеяться, а сохранить протокольное выражение лица, заглушил мотор, поставив вездеход поудобнее. Потом, не торопясь, принялись за инвентаризацию имущества. Долго копались в сумках для плащ-палаток, наконец разобрались, для чего нужны колышки, веревочки и прочие фишки с прибамбасами. Изменения, внесенные в поставленную Жанаевым палатку, оказались удачными, теперь в шатер легко помещались все четверо. Для какой-то хитрой цели шатер развернули на новом месте, на этот раз накидав вместо лапника охапки папоротника. Попутно на костерке в отмытых котелках грели воду и с громадным удовольствием по очереди помылись теплой водой, пользуя найденный в сидоре, который хозяйственный Жанаев тщательно, но неуклюже залатал, кусок мыла. Предмет гигиены одуряющее вонял чем-то лихим, отчего становилось ясно, что дезинфекция будет суровой. На Леху, постоянно почесывавшего под мышками, Семенов смотрел все подозрительнее; наконец, когда дошла очередь до помыва, решительно забрал у потомка трофейный китель, вывернул его наизнанку, внимательно осмотрел, водя ногтем по швам, потом хмыкнул, позвал чисто вымытых бурята и Середу и те тоже утвердительно кивнули, увидев там что-то знакомое для них. Но судя по рожам – не шибко приятное.

– Руки подними! – велел Лехе дояр.

Потомок не стал спорить, а послушно задрал лапы. Семенов и его товарищи внимательно осмотрели Лехе подмышки, причем Середа удивился тому, что у летного писаря подмышки чисто бритые, и даже заподозрил было, что Леха татарин, потому как вроде татары бреют себе все и везде. Семенов же, как человек практический, подумал, что у потомка раньше уже были вши, вот и следы лечения.

– Что? Вши? – искренне удивился и даже испугался Леха.

– Ну да. А ты что думал? Не горностаи же… Немец-то, по наградам судя, повоевал уже, а в Польше этого добра полным-полно. Народ там бедный, диковатый. У нас там старшина Карнач побывал во время освободительного похода. Очень удивлялся – мужчины даже в деревнях – в шляпах и костюмах, как тилигенты какие, а все вшивые. И не моются. Нет такой привычки. И у немцев тоже этого нет, вот вшивыми и ходят.

– Немцы ванны принимают! – уверенно сказал в ответ Середа.

– Да хотя б и так – много ты тут ванн видел? – обрезал его Семенов.

– Ладно вам… что мне-то делать? – тоскливо спросил Леха, судорожно вспоминающий, какие страшные болезни разводят и передают вши.

– Да сейчас почистим, пропарим. Мышки у тебя бритые, так что воши не зацепились, и гнид нету. А так бы – спалили бы тебе шорсть или сбрили. Черт, ни одной бритвы на четверых нет, все фрицы себе оставили.

– А в голове, в голове нет ничего? – волновался Леха.

– Этого не скажу, голова у тебя не прозрачная. Ты, видно, про волосы спрашивал?

– Кончай дурковать. Слушай, я серьезно!

– Да не волнуйся ты так, справимся. Подумаешь, вши. Эти, к слову, платяные, точно. А они границы не нарушают. Те, что платяные – они в одежке, те, что волосные – в волосах, ну еще… – Тут деликатный дояр смутился немножко и смущенно продолжил: – Они в паху водятся. Надо, кстати, там у тебя посмотреть, фриц-то покойный бравый был, вполне мог и намотать с прошмандовки какой гулящей.

– Не Фриц, его Карлой звали, – поправил буквоед Середа, блаженно гревшийся на солнышке после мытья, попутно копаясь в барахле.

– Да хоть Гинденбургом, – огрызнулся Семенов.

– Вы такие спокойные, словно с вшами все время дело имели, – удивленно заявил Леха, поспешно выбираясь из возможно заразившихся от мерзкого кителя штанов.

– Экие у тебя труселя знатные! Пышные труселя, прямо сказать, – оценил артиллерист нижнее белье менеджера.

Семенов переглянулся с бурятом, – забыли как-то, что штанцы, в которых к ним потомок вышел, на человека неготового оказывают сногсшибательное впечатление.

– Ну так мы же не штабные, нас постоянно то санинструктор ротный, то фершал батальонный проверял. Потому как вшивый красноармеец – это чепэ. Сыпной тиф и прочие гадости. Для того и головы бреют, и вещи смотрят, и пропарка, если что, в вошебойке. Да все давно, с Гражданской уже налажено, – пояснил колхозник.

– Во, я ножнички нашел! – сказал возившийся в наваленном на вездеходе неугомонный Середа.

– Ты что там копаешься? – спросил Семенов.

– Да руку перевязать хочу, побаливает, а тут как раз аптечка – сейчас почитаю, что зачем. Ножнички же – как раз ему волосню посрезать в срамном месте. Дать?

– Давай!

Леха не очень сноровисто стал стричь свои курчавые шерстяные залежи, по возможности старательно осматривая каждую прядку, боясь увидеть на волосках только что показанных ему на одежде небольших – миллиметра по три в длину, серо-коричневых полупрозрачных веретенец с лапками на передней части.

Тем временем Середа с Семеновым переглянулись и прыснули оба.

– Да чего вы! – рассердился и так обиженный судьбой потомок.

– Постриг принял?

– Да.

– И ничего не нашел?

– Ничего… вроде как.

– И правильно. Портки-то с фрица носил Середа. Ему и волноваться. А он не волнуется. Знаешь, почему?

– Да хватит тебе тянуть! – взвыл Леха.

– Не чешется у него. А где вши – там чешется. Ладно, постригся – хуже не будет. Давай, иди мойся! Вода готова, – велел Семенов.

– А китель? Выкинем?

– Зачем? Сделаем самодельный утюжок и прогладим одежку по швам. Воши и пригорят вместе с гнидами. Солдатская смекалка, как Уланов говорил.

– Что еще за утюжок?

– А котелок вон; кладешь в него угольки, он нагревается – и через мокрую портянку пропаришь. Дешево и сердито.

После мытья менеджер почувствовал себя счастливым. Такая радость обуяла, что давно подобного не чувствовал. И даже насморк приутих. Помытые места уже и не чесались вроде, и как-то все стало казаться в более радужном цвете. Но радоваться жизни и предаваться неге не дал артиллерист, затеявший чистить свой «парабеллум», а заодно заставивший и менеджера достать свой новоприобретенный блестящий «Штайер». Бурят примостился рядом с карабином, а Семенов, наоборот, зарядил свой пулемет, и тот стоял рядом в полной боеготовности.

– На тот случай, если кто припрется, а мы тут все в разобранных деталях, – пояснил он вопросительно посмотревшему на него Лехе.

Чистка получилась, в общем, неудачной. Сначала обломилось у бурята – шомпол оказался непривычно коротким, и прочистить им ствол было невозможно. Потом долго копались с «парабеллумом», который артиллерист сумел разобрать, а вот сложить головоломку обратно оказалось очень и очень непросто. Свой пистолет Леха даже и разбирать не стал, свои способности в сборке-разборке он критически оценил как никакие, ровно от слова «вовсе».

Потерпев фиаско в чистке, зато вволю повертев незнакомое оружие в руках, поприкладывались и, узнав, что Леха раньше никакого боевого железа в руках не держал, кинулись его учить – и так шумно, что спохватившийся Семенов тут же отправился на пост, ужаснувшись вслух, что они два дня, считай, без охраны дурака валяли. Жанаев недовольно засопел: он все-таки старался и караулить тоже, но промолчал. В конце концов, Семенов был прав.

– Ты что, за все время никакого оружия в руках не держал? – удивился артиллерист.

– Да я это, в штабе, писарем служил, – ответил Леха фразой из популярного фильма.

За некоторое время, вполголоса переругиваясь, но научили «штабного писаря» более-менее прилично держать в руках винтовку, прицеливаться, перезаряжать и вставлять патроны в обойму, а обойму – в магазин винтовки.

На удивление Лехи, карабин немецкий оказался тяжеленьким, держать его в руках на весу было непросто, ствол так и описывал круги. Совмещать мушку и прицел менеджер научился в общем быстро, только при этом диву давался, как реал отличается от компьютерных игр. Аж вспотел, возясь с винтовкой. Скептически посмотрев на его старания, артиллерист вежливо порекомендовал не стрелять навскидку и стоя, а лучше – лежа и с упора. Иначе, дескать, патронов не напастись будет, тут не фабрика, и складов нет.

Леха молча проглотил ехидство, покладисто лег, стал примеряться, как стрелять с упора. Тут его кто-то пнул в пятку. Оказалось – Жанаев. Сволочь! Больно получилось. Почти так хлестал его по заднице в канаве, когда ползли.

– Ты какого хрена?! – вскипел потомок.

– Прыжмай нога земля крепко. Отстрелыт, – ответил невозмутимый азиат.

– Чего? – окрысился менеджер.

– У тебя пятка торчит, потому как носком в землю уперся. Первая же пуля – твоя. И все: с таким ранением, в пятку – ты не стрелок и не боец, – посмеиваясь, пояснил Середа.

– Ювенальной юстиции на вас нет! – в сердцах ляпнул Леха, но стопу прижал, как сказали. Очень получилось неудобно.

– Ты ежели спорить хочешь, мы можем старую штуку сделать – сунем тебе камешек в ботинок, чтоб научился свои пятки любить и не подставлять под пули. Как, интересует? Походишь часок с камушком под пяткой – что сильно слабее пулевой дырки по ощущениям, – мигом поймешь, что к чему. Дык как, искать камешек? – спросил Семенов, а Жанаев широко улыбнулся.

– Ладно, верю, – пробурчал Леха. Он как раз прислушивался к своим ощущениям, и, надо признаться, они были странными. Очень непривычными.

Он впервые в жизни держал в руках боевое оружие. Предмет, специально созданный очень грамотными людьми для того, чтобы убивать других людей. До попадания во всю это катавасию Леха придерживался скорее гуманистических взглядов: считал, что убивать людей негуманно и, хотя и играл азартно во всякие милитаристские игры, истребляя противников сотнями, но при этом прекрасно понимал разницу между фигурками на экране компа и живыми людьми. Теперь что-то в его сознании перевернулось. Во всяком случае, появилось понимание того, что если тебя собираются убивать, то это дает и тебе право убить, не глядя на то, что у врага седая любящая бабушка, особые национальные традиции и даже многовековая культура.

Тяжелый карабин впечатлял своей изысканностью, толковостью создания и точностью исполнения, в нем не было ничего лишнего. Все детали отлично подходили друг к другу и работали безукоризненно. Строгость вороненой стали, блестящий никелем затвор, гладкое лакированное дерево ложа и приклада, окованного металлом, – все говорило о том, что сделано это оружие гениально. Оно было и красиво странной, хищной красотой, и удобно. Даже под гнутой рукояткой затвора с симпатичным шариком на конце было изящно в дереве выбрано аккурат под ладонь. Само в руки просилось это оружие. Только вот оно было взято с боем у вражеского солдата, который до этого чудом (ну, не совсем чудом, неказистый Семенов как-то на чудо не походил, так что лучше б не так патетично) не перестрелял Леху и его приятелей. Да, собственно, и пришел сюда на чужую землю этот зольдат именно для того, чтобы убивать таких вот Лех.

Увидев войну воочию, менеджер и сам изменился, и его ощущения как-то изменились. Раньше он судил о войне как о чем-то далеком, постороннем и даже не особо привлекающем внимание. Ну воевали когда-то, ну и что? Мало ли с кем когда воевали. Больно надо себе голову заморачивать. Это все прошло и быльем поросло.

А тут война стала очень уж шибко личным делом. Можно даже сказать – шкурным.

И отсюда ему уже не казались логичными разные модные интеллектуальные изыски типа тех, что проигрыш в войне этой, наоборот, позволил бы всем пить баварское пиво и кушать вкусные немецкие сосиски. Как-то после всего увиденного у Лехи напрочь пропали мысли о том, что немцы вдруг стали бы делиться сосисками с побежденными. Объедков – и то не давали. Какие там сосиски с пивом… И вспомнившийся спор в интернете о том, что давно пора все забыть и ставить противнику памятники, как и своим воинам, – тоже показался диким кощунством. Как сравнивать можно своих и врагов?

Нет, к немцам Леха не питал какой-то животной ненависти, он прекрасно понимал, что у тех своя правда. Они действительно считают эту землю уже своей. И все, что на этой земле есть – где только встал их кованый сапог, – тоже уже было их имуществом. Так рассуждает любой вор и бандит. Хоть благородные пираты и легендарные викинги, хоть всякая шушера подзаборная. Гопник тоже считает айфон в руке у проходящего ботана своим. Это как раз нормально. Если смотреть с точки зрения гопника. Но вот если встать на противоположную точку зрения – того, кто этот айфон купил на заработанные деньги, – поведение гопников как-то теряет блеск и лоск. То, что увидел за последние дни Леха, почему-то четко прописало светлых европейцев-культуртрегеров именно в слой бандитов. Этакие культурные гопы, которые очень хорошо подготовились к гоп-стопу. И с какой стати ставить этим гопам памятники? Потому что они солдаты? А что такое солдат? Чем европеец-викинг, таскавшийся по Европе, чтобы порубить голов и награбить вещей, отличался от гитлеровских зольдатов? Да ничем ровно. Банальный бандит, только немцы – в составе особо крупной банды. С танками и артиллерией. И теперь и Лехе придется с этими бандитами махаться – потому как попал лицом к лицу с ними, и деваться ему некуда.

Остался бы в той деревне – была такая мысль, и любовница очень соблазняла, – да почему-то стоял перед глазами виденный несколько лет тому назад жуткий фильм. Где как раз почти такую же деревню уничтожали со всеми жителями. Фильм был настолько реалистичным, что сейчас-то Леха мог себе признаться – он банально побоялся остаться. Лучше уж с мужиками. Это показалось безопаснее, чем вот так жить без защиты и ждать, когда за тобой придут. Кино-то было на реальных событиях основано, несколько сотен деревень вот так – с жителями вместе – спалили цивилизованные европейцы[71]. И теперь фильм этот сильно действовал на нервы еще и тем, что выходило – удрал он из деревни, бросил ее без защиты. То-то и Семенов был в то утро хмурым, и Петров тоже. И то и другое было плохо, и поди пойми, что хуже.

– Чего задумался, детина, чего ты голову склонил? – мягко, по-южному выговаривая букву «г», спросил заинтересовавшийся Середа. Он уже смотал с руки грязные тряпки и теперь подошел к учившим Леху, чтобы те помогли с перевязкой.

Леха в двух словах выдал то, что подумал. Ну не стал говорить про айфоны, не упомянул про сосиски с пивом, а так, вообще. К его удивлению, ни артиллерист, ни оба пехотинца не стали обзывать его дураком и спорить. Согласились сразу, только Середа еще и добавил:

– В Одессе когда гостил, слыхал там всякие шуточки, похожее попалось: диалог такой двух местных.

– Расскажи, – попросил Леха.

– Да первый субчик говорит: «О, Сема, глянь какой у меня клевый спинжак!» – А Сэмэн ему отвечает: «Клевый клифт! Токо в ем шо-то шевелится!» – Тогда первый пугается и спрашивает: «Шо, шо шэвелиця?» – Второй заявляет: «В твой клифт какой-то фраер залез!» – Тогда первый горестно вопит: «Не, ну шо за люди? Эй, ты, фраерок, а ну быро вылазий с моего спинжака!» – То же, в общем. Шо мое – то мое, а шо твое – то тоже мое. Старое бандюгановское присловье.

– Так для того и воюют. Иначе зачем воевать-то? Тут вон какие расходы! Понятно, что раз начали войну, то рассчитывают окупить все это. Иначе и войны бы не было, – заметил Семенов.

– Просто у нас, в нашем времени… ну то есть в городе, – спешно исправил свой ляп Леха, – многие всякие умные рассуждали про всякую воинскую честь и что вроде как уважать врага надо, потому что он исполняет так же воинский долг, а если что делает, то ведь по приказу…

– Эти городские… шибко грамотные. Все знают – и что булка растет на деревьях, и что война – благородное дело. Нас бы этот фриц, который Карл, без всякого приказа пострелял. И благородьство воинское, угу… безоружных стрелять. Много у вас в городах дармоедов, которые ни черта делать не умеют, только болтают, а жрать хотят сладко и вкусно. Умники. Книжки оне читали, как же… Потому их должно кормить, а работать должны другие. А как война – так их дядя должон защищать, а оне – сразу выковыриваться. Видел я кувырянных, оченно в тыл рвались – а здоровые мужики, вполне бы тут пригодились. Одного такого из вагона выпихивали вместе с чемоданами, а он вопил: «Товарищи, я очень нужен нам!»

– Ладно тебе, я вот тоже городской, – примиряюще сказал Середа. А потом поинтересовался: – Ведь вот соврал небось для красивого словца? Про этого эвакуированного? Ужель сам видел?

– Ну не сам… но старшина говорил, что своими ушами слыхал. Люди ж разные – одни добровольно на фронт, страну защищать, другие в самое пекло войны кинулись – в жаркий Ташкент. У нас в военкомате такая очередища была! Из добровольцев, на фронт. А тут встречь им – здоровенные мужики спасаются, кувыренные.

Леха немного удивился, потому как в его среде служить в армии было лоховством, а уж самому напрашиваться на войну – тем более. Но говорить это не стал. Не к месту и не ко времени. К тому же Середе так никто и не сказал, что Леха вообще-то и не писарь вовсе, и не из летной части, а пришлый потомок.

Разговор как-то сам собой увял, мужчины занялись раной артиллериста. Из любопытства и Леха нос сунул. И ему не понравилось, что он увидел: кисть у Середы вспухла, была красной, отекшей, с дырой посередине, и эта дыра, в отличие от виденных в фильмах, не зияла насквозь, но понятно было с первого взгляда, что сквозная. Края дырки вздулись и расщеперились в стороны.

– Промыть бы надо, – невозмутимо сказал Середа.

– Можно помочиться, – предложил Семенов.

Леха удивился, но артиллерист, в отличие от него, никаких отрицательных эмоций не проявил, не оскорбился. Видно было, что он такой способ дезинфекции знает.

– Тут в аптечке марганцовка нашлась, давай пока ею. А края йодом помажем.

– Ишь ты, прям как в аптеке! – отозвался Семенов.

– Гноя нет. Хорошо, – веско сказал Жанаев. Он опять попыхивал папироской, вид у него был довольный.

– Пальцы плохо сгибаются, – поморщившись от боли, пожаловался артиллерист.

– Хорошо еще, что вообще гнутся, – резонно возразил Семенов.

А Лехе вдруг пришло в голову странное сравнение, сначала неясное, невнятное, но чем дальше, тем контуры становились четче, и наконец мысль выкристаллизовалась. Глядя на деловито возившихся с раной товарищей, потомок подумал, что они к войне относятся как к тяжелой, грязной, утомительной, но, увы, – необходимой работе. Вот как на даче дерьмо из сортира вычерпывать. Радости никакой, но делать надо, потому что иначе нельзя. А вот увиденные им немцы производили совсем другое впечатление. Не то чтобы они выглядели туристами-экстремалами, но что-то в них было противоположное от красноармейцев, для многих из них война явно была чем-то вроде спорта. Большим Приключением в жизни. Им на войне было весело.

По коже Лехи морозом продрало, когда он вспомнил увиденную словно бы давным-давно, а на самом деле – всего-то позавчера сценку, когда его тезку товарищ пытался поставить на ноги, а тот, другой Лешка, обессилел и встать не мог. Так вот потомка больше всего потрясло выражение лиц пары немцев, ждавших окончательного результата. На их молодых физиономиях не было ни ненависти, ни презрения, ни сочувствия. Никаких подходивших к происходящему человеческих чувств. Только интерес, любопытство какое-то – тут Лехе в голову почему-то пришла в голову фраза «энтомологический интерес». Наверное, в телепередаче от «Дискавери» про жучков каких-то услышал. Причем это Леху и ужаснуло больше всего. Если бы немцы корчили страшные рожи, скрипели от лютости зубами и потрясали пистолетами и кинжалами – было бы как-то понятнее. Человечнее, что ли. А так – словно в телевизоре на букашку смотрят. Даже не на спортивные состязания: нет азарта, просто любопытство – поднимется этот таракашка на ноги или нет. И так же спокойно пристрелили. Молодого раненого парня по имени Лешка.

От этого вспомнившегося потомку как-то подурнело, замутило. Глянул на разукрашенную щедро йодом ладонь артиллериста – еще хуже стало.

– Зря так много льете – кожа потом лоскутами отвалится, жжет ведь йод-то, – проглатывая дурноту, сказал Леха.

– Это ничего, главное, чтобы не загноилось, тут у нас клиник нету, – отозвался бледный Середа. Все-таки разбередили ему рану, а она была не ссадинкой, как ни крути.

Тут в голову потомку пришло, что вообще-то опять все собрались в кучу и никто на часах не стоит. Потому он, как и положено уже взрослому мальчику, тем более – не занятому ничем полезным, взял карабин, не без натуги вставил туда обойму, клацнул затвором (трое покосились на его действия не без опаски) и, пояснив, что посторожит, пока они тут… это, отправился на свой первый в жизни караульный пост.

Начало получилось не слишком удачным. Леха прекрасно понимал, что должен засесть так, чтобы увидеть непрошеных гостей, а они чтобы его не заметили. В конце концов, даже в тех же «Танчиках» отлично было показано – важно заметить врага первым. И маскировка там была важной фичей, Леха в этом быстро убедился и всегда старался замаскировать свой танк. Но то в игре. На деле же получалось как-то нескладно – если хорошо удавалось спрятаться в этих дурацких кустах, то ни фига не было видно, а если нет – получался и сам как на витрине. В конце концов, изрядно побродив, нашел примятое место, явно лежал кто-то из своих – не бурят, так дояр. Прилег и обнаружил, что снизу в кустах листьев меньше и потому по-над травой видно отсюда достаточно далеко. Осторожно отмахиваясь от свирепых комаров, менеджер пообвыкся к месту, пообжился. Уверенная тяжесть карабина, его продуманность и странное ощущение силы и мощи в своих руках приободрили. Когда совсем недавно Леха припрятал в карман сиявшие золотом патрончики из вскрытого цинка, сделал он это из сугубого мальчишества: просто понравились блестючие цацки, если уж честно. Сейчас он поймал себя на мысли, что думает об оружии и патронах иначе. Патроны были консервированной смертью, а трофейная винтовка – таким же символом власти и силы, как царский скипетр. Странное это было чувство, непривычное, пугающее, но почему-то приятное.

Неприятным было другое – оказалось, что человеческие глаза так расположены, что все время остается полно места, которого не видишь. Не видишь, что по бокам и особенно – что сзади. И как ни верти головой – мертвое пространство не уменьшается. Лес все время шелестел, перешептывался, издавал всякие звуки, и чем дальше, тем больше казалось, что кто-то подло подкрадывается именно оттуда, откуда не видно. Леха рассердился сам на себя за такую внезапную паранойю и постарался отвлечься. Подумал о том, как оно там сложилось, на берегу озера, после его исчезновения. Попробовал вспомнить, какие соски были у Лильки, но с этими мыслями не срослось, потому как сразу же понял: пока он тут, в 1941 году, – там, на озере, никакого лагеря для тренинга нет и быть не может. И Лилькины груди в узеньком лифе тоже как-то не вспоминались, заслоненные роскошным бюстом первой в его жизни женщины, отдававшейся ему так страстно, что виденные ранее «куклы» порнофильмов жалко заплакали на задворках памяти. Вот и поди ж ты – простая колхозница, а такая страстная фемина… Нет. Чего уж перед собой-то дурака валять, не годится это пошловатое слово. Женщина. Именно так – с большой буквы.

Леха мечтательно задумался, но тут его блаженное состояние было грубо нарушено недвусмысленным топотом в кустах совсем рядом. Попаданец подхватился. Направил карабин в сторону шума и растерянно подумал – кто ж это может так громыхать? Ну не немец же? Не человечий топот вроде.

Из-под кустов, смешно подергивая кожаным носиком, выкатился крупный еж. Остановился, близоруко вытаращился на торчащий перед его мордочкой ствол винтовки и определенно выругался по-ежиному. Не удержавшись, менеджер легонько ткнул дулом в полосатые иголки, и еж, фыркнув, тут же свернулся в колючий клубок.

– Драное ежище! – усмехнулся облегченно Леха.

– Это еще фигня, – сказал за его спиной знакомый голос, и артиллерист присел на корточки, глядя на гостя.

– А что не фигня? – спросил очень недовольный тем, что Середа подошел незаметно, потомок.

– Кошки. Ночью. На посту. Где неделю тому назад было нападение на часового с плохим исходом. Вот они могут напугать ого как, – со знанием дела отозвался южанин. И сказал без подначки, просто сообщил хорошо проверенный факт.

– Ты поговорить пришел, что ли? – намекающе спросил менеджер.

– Нет, подменить. Я ж последнее время не караулил ни разу. Так что возмещаю. А ты иди, помогай с добром разбираться. Нам с места двигаться надо скоро, так что готовь татайку. Ну и вообще, перед маршем водиле отдохнуть надо, – разумно ответил Середа.

Потыкал веточкой в еще туже свернувшегося ежика и спросил:

– Bist du frappiert?[72]

К удивлению Лехи, еж, словно понимая вопрос, возмущенно захрюкал-зафырчал.

– Das ist Krieg, du, zerlumpter Igel![73] – поучительно ответил ежу артиллерист и стал устраиваться поудобнее.

– Чего это ты? – несколько испуганно спросил менеджер, которому в этом сюрном диалоге померещилось, что для Середы вчерашняя наркота не прошла даром.

– Так спокойнее, – рассудительно ответил часовой, – спросят немцы этого ежика: «Видел кого в лесу»? – А ежик честно ответит: «Ходили тут ваши, веткой в меня тыкали», – немцы и не будут нас здесь искать.

Полюбовался на Лехину физиономию и тихо заржал, довольный произведенным эффектом.

Поняв наконец что его банально разыграли, как детку малую, менеджер отправился к своей машине, вроде бы и долг исполнив, и чувствуя, что был он на посту не в своей тарелке.

Смешанный запах табака и вкусного дымка от костра вывел прямо к тому месту, где хозяйственный Жанаев готовил что-то съестное, попыхивая сигареткой.

– Ищо не, намайе хулисыт[74], – не повернув головы, но вежливо сказал ему бурят.

Вообще-то жрать уже хотелось, но раз не готово – так не готово. Чтобы не стоять глупо столбом, пуская вожжой слюни, менеджер отошел к вездеходу, еще раз проверил бензин, получил тот же результат – на донышке, не прибавилось. Повозился с рукоятками, поставил на ручной тормоз, что, видимо, забыл сделать, когда сюда приехал, посожалел, что нет колес с резиной – можно было бы попинать, как полагается всякому уважающему себя пацану, ритуальное что-то было в этом действии. Осмотрел пулевые дыры в бочине и блестящие отметины от пуль, зацепивших колеса. Поежился, представив, что если б вовремя не переполз на другую сторону, вполне могло бы зацепить – низко пули немец покойный послал. В общем, с деловым и значительным видом занимался тем, чем должен заниматься уважающий себя мехвод перед маршем.

Как проверить системы – и какие именно системы? – Леха не очень себе представлял, даже толком не понимал, где тут спрятан мотор и как к нему добираться. Нет, понятно, что есть соответственный лючок и так далее, но, во-первых, машина была завалена изрядно всяким добром, во-вторых, открыв для себя мотор, вряд ли бы он хоть что-то в нем понял. Работает, и ладно.

Развернул и посмотрел немецкий мундир, брезгливо держа его на вытянутой руке. Постарался найти затаившихся вшей, но не нашел. Потрогал пальцем награды.

Опять же странное впечатление – какие-то они одновременно и дешевые и пугающие, что ли. Три похожие медальки на затрепанных ленточках еще не так злы, а вот два жестяных жетона – один со слезшей черной краской, а другой словно цинковый – как-то попугивали. Может быть, скрещенными мечами, штыком и гранатой. Может, просто своим дизайном. Тут Леха не к месту вспомнил, что в германской армии к дизайну относились всерьез, кто-то из известных модельеров вроде коллекцию одежды делал, но вспомнить, кто именно, – не получилось[75]. Потом в голову закралась ехидная мысля, что каков дизайн – такова и армия, вот и нелепые образцы одежки для российской армии, сделанные кутюрье, ни к черту не годились. Потом подумал, что если бы не прошел вермахт, словно орды орков, и не пролил столько крови, то, может, и не котировались бы так немецкая форма с наградами. Кто помнит про румынскую или там итальянскую армии? Хотя их части тоже вон до Волги дошли, в Сталинграде их прищучили уже. Да никто про них не помнит. А может, у них форма была и похлеще. И награды не жестяные, а серебряные и золотые. Да что с того толку? Не за то вояк ценят, в конце-то концов.

– Любуешься? – спросил из-за спины подошедший неслышно Семенов.

Леха слегка вздрогнул, подумав про себя, что больно уж все подкрадываются ловко, надо за этим делом следить. Впрочем, дояр – ладно, он вообще, как этот… Чингачгук ходит, с ним не так обидно.

– Не, проверял насчет вшей да заодно вот медальки глянул. Интересно, за что?

– А пес его знает… Но вот эта черная бляха ниже всех, наверное, самая убогая. А медали… наверное, за взятие разных городов, вона и на пластинке латунной – какой-то город. Красивый!

– На Прагу похоже, – заметил Леха, бывший в чешской столице и даже посетившей экскурсию «По местам боевой славы бравого солдата Швейка». Впрочем, после первых трех пивных следующие помнил уже с трудом. Еще его смущало, что вроде как Прагу немцы не штурмовали и с чего давать медаль с гравированным видом этого старого города – ему было точно непонятно.

– Ты там был, что ли? – спросил с интересом Семенов.

– Да, ездил туристом на три дня. Пиво попить.

– На поезде? – показал свое знакомство с благами цивилизации дояр.

– На поезде долго. На самолете.

– Не врешь? Пиво попить в Прагу на самолете летал? Ты что, из этих, буржуев? – очень сильно удивился собеседник.

– Ну да, как же… Просто в наше время на самолете летать не очень дорого. А еще можно подгадать и купить билеты на демпинговые рейсы или там горящие путевки, так и совсем дешево, – примирительно ответил Леха.

– Обалдеть! – только и нашел что сказать Семенов. Подумал немного, потом уточнил: – Слушай, а что ты про наркоту эту толковал? У вас что, это в ходу?

Потомок почесал в затылке, потом неохотно произнес:

– Есть, в общем. Модно считается. Я сам это дело – не очень, а так публика и марихуану, ну то есть коноплю курит, и героин колет, и кокаин, и первитин этот – тоже…

Семенов помолчал, еще подумал.

– А вы там голодали? Еды хватало?

– Нет, что касается харчей, то с этим «но проблем»… ну то есть, нет, не голодали. А что?

– Да не пойму я ничего. Вы ради чего живете? Знаю, что из конопли можно дурь курить, был у нас в деревне Ехрем-никудышник, он все дурь шмалил. Так он никудышник и был, всей деревне зазор. Остальным такая дрянь и в голову не приходила. Потому как конопля не для того, полезная она. Парусина, холстина, веревки, канаты, масло… и черт-те что еще. Чего вам не хватает-то? Я как вспомню похмелье после этой гадости – все еще тошнит. А вашим, получается, это самое важное, что ли?

Настала пора Лехе задуматься. Конечно, с точки зрения этого полудикого деревенского жизнь у потомка была слаще меда. Семенов, наверное, и досыта не всегда ел. И как ему объяснить, что не самое главное в жизни – жратва и кров над головой. И теплый ватерклозет, и горячая вода, и отопление, и та же возможность путешествовать туристом хоть куда. Вон из соседнего отдела два идиота, балдеющих от дайвинга, аж в Меланезию залезли, в какую-то там лагуну Трук, где утоплен японский флот и валяется на дне чертова куча кораблей и самолетов. С точки зрения менеджера, это было глупостью полной, так далеко таскаться, чтобы полазить по ржавым остовам среди заросших всякими водорослями и кораллами пушек, надстроек и прочей кучи металлолома.

Тут Леха и сам задумался. Популярные в покинутое им время будущего вопли о свободе личности и личном совершенствовании отсюда смотрелись как-то вяло. Тем более что, в общем, свобода почему-то сводилась к гей-парадам, а самосовершенствование – к желанию попробовать в жизни все… Попадалось несколько раз в инете ехидное выражение, что, когда говорят о том, что надо попробовать в жизни все, почему-то имеют в виду съемку в порно, наркотики и гомосексуализм, а отнюдь не спорт, астрономию и квантовую физику. Для Лехи это казалось тяжеловесным умничанием, но сейчас отсюда виделось и понималось иначе.

Боец Семенов

Неприятное открытие Семенов сделал случайно, когда решил на всякий случай проверить – чем это он занимался, переснаряжая всю ночь пулеметные магазины. Сначала сам не понял, позвал Леху, который – и тут надо отдать этому городскому потомку должное – старательно проверил вездеход и в общем порадовал Семенова ответственным подходом к делу.

– Вот глянь: это мне кажется или патроны разные? – спросил подошедшего потомка, показывая выщелкнутые из магазинов унитары.

Леха не спеша – видимо, подражая солидности товарищей в важных вопросах, – пошевелил пальцем показанные на мозолистой ладони патрончики. Семенов терпеливо ждал, ему и самому хотелось бы ошибиться.

– Точно, отличаются. Вот у этих и пуля потоньше и гильза короче. И пуля из… черт его знает, что за металл, но белая, а у этих – медная. А в чем проблема?

– К винтовке – вот эти, длинные, с медной пулей. А к пулемету – эти, с белой. Хранцузы… вечно у них все не как у всех. Нет, значит, этой… а, взаимозаменяемости. И к винтовке патронов – кот наплакал и к пулемету тоже. Хорошо вовремя заметил, а то заклинило бы к чертовой матери в самое неподходящее время. Или ствол порвало. Ладно, будем надеяться, что не придется в перестрелки долгие влезать. Ты готов?

– Да. Но ты сам слышал – бензина тоже мало. Недалеко уедем. Мне опять вшивый камзол надевать? – брезгливо кривя губы, спросил потомок.

Семенов промолчал, хотя – стыдно признаться – испытал некоторое облегчение. Как вспомнишь позавчерашнюю наглость – так морозом по коже. Чудом не нарвались в своем лихом проезде. Бог дураков хранит – другого объяснения нет. Пора двигать дальше, и поаккуратнее. Тем более что всего мало. И, может быть, без вездехода – аккуратно, лесами – будет и проще. И деревушки можно обойти, и публику неприятную загодя увидеть. Хотя с этим вездеходиком вроде как везло. Удача – понятие весомое. Но где бензин брать? Да что про бензин говорить – нормальных человеческих харчей тоже не было. Трофеи, считай, кончились, немножко сухой колбасы осталось да хлеба – странного, непривычного на вкус – с полбуханки. А их четверо, и все здоровые мужики, да еще и в плену оголодали. Эх, незадача…

Посмотрел на ожидающего ответа потомка, кивнул. Леха, не споря, но без всякой радости напялил на себя китель. Перед этим Семенов придирчиво поосматривал швы: вроде ни гнид, ни вшей…

Собрались быстро, с сожалением глянули на опустевший лагерь – как всегда на войне, жалко было покидать спокойное и безопасное место, где ничего плохого не случилось, и двигать дальше – туда, где ждало черт знает что, как любил выражаться несдержанный на язык потомок.

Теперь ехали уже куда осторожнее, выбирая дорожки понетоптаннее, пару деревень объехали по окраине, благо вездеходик бодро пер и по полям и по перелескам. Сидели, нахохлившись, без того дурашливого азарта. Немцев видели несколько раз, два раза пеших – в деревнях, еще грузовик встречный попался да потом четыре телеги с унылыми мешковатыми дядьками. Впрочем, дядьки были все с винтовками, и оружие у них было под рукой, а что мундиры сидели не щеголевато, так тут не танцы в райцентре. Переглянулись и решили не связываться. Как оказалось – правильно, потому как через полкилометра следом за дядьками просквозил, отчаянно пыля, мотоцикл с пулеметной люлькой, на котором перли три бравых ганса. И вот эти мотоциклисты вид имели боевой и дерзкий, да и жестянки всякие у них на мундирах наглядно об этом говорили.

Жанаев опять дымил, как паровоз, а Семенов поглядывал на него с тоской, потому как покурить хотелось сильно, да вот сам себе он это запретил. Теперь в лесу нужен был нос, не забитый табачным дымом, а кроме него самого, в лесу остальные были не гожи.

Еще и полдень не наступил, когда вездеходик зачихал-закашлял и очень скоро встал посреди дороги.

– Стоп машина… – заявил Середа печально.

– Аут оф фьюел[76], – отозвался растерянно потомок. И сказал уже понятно: – Вот теперь бензин кончился весь. Давайте машинку в кусты затолкаем, а то приедет кто на наши головы…

Затолкали. Почесали в затылках. Все было не унести, потому разобрали, что нужнее всего. Получилось много. Но если для Семенова груз был привычным – пехотинец всегда ходит как навьюченный ишак, – то вот Лехе все это очень не понравилось. Зато он с радостью поменялся с Середой своим вшивым мундиром, отдав заодно и пилотку. Теперь Середа должен был идти во главе маленького отряда, а остальные следом, надеясь, что каски и плащ-палатки не выдадут в них красноармейцев. Надежда была в общем убогой, потому как вид обмоток, ботинок и торчащих из прорези гимнастерок был достаточно показателен, но что еще делать? Была мысль идти как пленным под конвоем Середы, но тут возникала проблема с оружием: пулемет и винтовка должны быть наготове.

Немного поломали голову, что брать из наличного, все утащить всяко не выходило. Разумеется, взяли все оружие. Тут даже и не сомневался никто. Потом, помня, что боец всегда с котелком, лопаткой и ложкой, прибрали первонужное. Собрали все сумки и сумчонки, даже пустую гранатную. Сидор штопаный себе Жанаев забрал, остальные повесили вместо привычного и мягкого сидора жесткие и неудобные, но вместительные футляры от немецких противогазов. Середа похихикал, заявив, что вполне эти железяки годятся для мебели как табуретки, на что Семенов мрачно возразил, что лучше бы рюкзак или ранец – тоже вместо мебели, подушка хорошая получается, а на этом футляре и сидеть неловко. Взяли еще пару катушек с проводом, который мог и с толку сбить встречных немцев, и пригодиться на обмен. В любой деревне провод вполне пригодится. Остальное так и оставили на вездеходе. Сапоги с технаря оказались впору Середе, и теперь он щеголял аккуратно обтертыми тряпочкой блестящими голенищами.

– Интересно, далеко ли до наших? – поинтересовался боец.

Середа и Жанаев переглянулись, синхронно пожали плечами. Потом Середа усмехнулся невесело и сказал:

– Идем на восход, не промахнемся.

– Ну пошли, что ли? – как можно более равнодушным тоном сказал Семенов.

– Так точно, – отозвался по-уставному Жанаев, а сентиментальный потомок похлопал ласково по рулю выручившей машины и погладил бочину, измазав руку в пыли, отчего сконфузился и стал вытирать ладонь пучком травы.

– Значит, Середа впереди. Мы следом. Немцы вроде только ездят, потому надеюсь, что услышим их раньше. Если слышим что – мы трое в кусты и там как бы возимся, чтоб только каски видать.

– А катушки? – спросил Леха.

– Катушки на обочину сразу. Связисты черт знает где лазят. Картинка привычная. Но уж если докопаются – тогда «артиллерию» попрошу знак подать – начинаем стрельбу и отходим в лес.

– Ладно. Что лучше подходит: «Химмельдоннерветтер»[77] или «Рундпфунгерпфенгер»?[78] Еще можно «Готтен тотенмуттерэрмордер»[79] или «Нигилистен динамитен театеркассе фербрехен»[80], – невесело пошутил артиллерист.

– Лучше б что покороче. А то пока ты это выговоришь, нас уже перестреляют, как гусей.

– Ладно. Как скажу громко: «Цу бефель!»[81] – так, значит огонь. Черт, патронов у нас для внятного огня – фиг да нифига.

– Ну мы не по шасэ идем, тут публики негусто тоже. В общем – какие вопросы?

– Эта каска – жутко тяжелая. Шея уже устала, – пожаловался Леха.

– Се не каска. Се шапка-невидимка. Заслужил – носи, – посоветовал ему Середа, а бурят с Семеновым коротко хохотнули, хотя немецкие стальные шлемы и впрямь были куда тяжелее советских.

– Все, пошли, – сказал красноармеец, и гуськом по травянистой обочине тронулись дальше, на восток.

Боец все время напряженно думал – не глупость ли они делают. А ну как на своих нарвутся? Стреляли же по ним из лесу. С другой стороны, по дороге идти было куда быстрее и легче, чем по здешним лесам. В которых черт ногу сломит. Сплошные болота, будь они неладны.

Хотя как только кончится эта дремучесть и пойдут дороги пооживленнее – такой маскарад не сработает, потому как годится только до первого патруля или до первой же пары фельджандармов. Что такое комендантская служба и служба тыла, Семенов знал неплохо, доводилось видеть. А раз так, понимал, что и у немцев всяко не хуже, просто не хватает у них сил на то, чтобы все контролировать. И отлично они обживут захваченные районы. Это пока еще неразбериха такая. Толком не успели наладить.

Знакомый запах, который вынес теплый ветерок, заставил бойца завертеть головой. А вслед за этим запашком кто-то странно захрапел совсем недалеко от дороги. Зашипев не хуже Жанаева, боец перехватил пулемет на изготовку и глазами показал товарищам, что пойдет – глянет. Те поняли с лету – бурят, сдернув с плеча винтовку, тут же присел на колено, поглядывая назад и в сторону хрипа, Середа так же устроился с пистолетом в руке, но таращился он по ходу движения; немного помедлив, то же сделал и Леха.

Стараясь как можно тише продвигаться в придорожном кустарнике, Семенов двинулся не прямо на шум, а чуток забирая в сторону. Запах стал ядренее, и вскоре боец увидел, откуда он прет, этот так надоевший за последние дни запашок. В подлеске, перекосившись, стояла обычная телега, от которой густо перло сладковатым тошным душком. Впряженная в телегу тощая, изможденная лошадка встряхнула головой и, потянувшись к Семенову, коротко заржала, зафыркала губами. Боец закинул пулемет на ремень: тут никакой опасности не было, да и лежащие на телеге тела были в знакомой, родной форме. Боец похлопал лошаденку ласково по шее, негромко позвал своих товарищей.

Вскоре все четверо стояли рядом с телегой, бурят тут же ловко и умело помог приятелю выпрячь лошадку, потому как тоже с первого взгляда понял, что телега эта свое отъездила – переднее колесо у нее развалилось вдрызг, и транспортное это средство намертво застряло, зацепившись за старый пень. Лошади деваться было некуда, и она сильно пострадала от голода и жажды, да и передняя нога у нее была поранена.

– Все вокруг объела, докуда дотянуться смогла, – объяснил Лехе Семенов, что тут произошло.

Жанаев тем временем со знанием дела осмотрел рану на ноге кобылки и кивнул головой на вопросительный взгляд сослуживца. Нестрашная рана; лошадь, конечно, заморенная, но вполне вылечить можно. Середа, в отличие от двух знатоков сельского хозяйства, больше заинтересовался теми, кто лежал на телеге.

– Это раненые наши, – сказал он настолько очевидное, что бурят недоумевающе глянул на него. Разумеется, наши. И ясен день, что раненые. Бинты сразу видны были, белое в лесу издалека заметно. Жанаев враз понял, что вот застряла тут невесть откуда приехавшая телега с пораненными красноармейцами, лошади повезло – выжила, а те, кого на телегу положили – нет, померли они: может, от ран, а может, и от голода с жаждой. Причем один – тот, у которого голый, густо волосатый торс сплошь забинтован и на животе повязка густо пропиталась уже высохшим, коричневым – помер давно, лицо у покойника было черно-чугунного цвета, вздутое, с вывернутыми «негритянскими» губищами, а вот боец посередине выглядел куда свежее – помер, наверное, пару дней назад. Может, если б раньше пришли… Да ничего бы не смогли, чего уж самим себе врать – ног у покойника не было по колени, считай, культи забинтованные. Война, что поделаешь. Потому Жанаеву раненые были неинтересны, им уже ничем не поможешь, а лошадке помочь надо.

– Не повезло ребятам, – печально заметил артиллерист.

Леха кивнул, удивляясь тому, что ни Семенов, ни бурят не проявили товарищеского сочувствия. Открыл было рот, хотел что-то сказать, но Семенов с бурятом как раз выпрягли лошаденку, и та на заплетающихся ногах, но целеустремленно пошла куда-то вглубь леса, ковыляя так, чтобы не беспокоить раненую ногу.

– Пошли с кобылой, явно она воду чует, – сказал Семенов и, подхватив волочившиеся по земле вожжи, пошел рядом с лошадью. Лехе с артиллеристом волей-неволей пришлось идти следом.

Менеджер Леха

– Вот не думал никогда, что, читая Гаршина, все такое своими глазами увижу – тихо бурчал на ходу Середа.

– А кто это – Гаршин? – думая о своем, рассеянно спросил Леха.

– Известный русский писатель, прогрессивный; революционер, считай. «Лягушку-путешественницу» читал?

– Смотрел, – рассеянно ответил Леха, имея в виду известный мультфильм, потом спохватился, не ляпнул ли чего, но артиллерист не обратил на оговорку никакого внимания. И чтобы не заметил чего идущий рядом, менеджер тут же спросил сам: – И при чем тут лягушка-путешественница?

– Она ни при чем. Тут такое дело – Гаршин, видишь ли, в войне с турками вольноопределяющимся участвовал, в бою заколол вражеского солдата, да и сам на пулю нарвался. А дело было в зарослях, густые кусты вокруг, драка там получилась свирепая – вот его и нашли только через четыре дня. И все это время он пролежал рядом с мертвым турком, который довольно быстро разлагался на жаре. Вздувался, подтекал, пузырями покрывался. Вонял опять же – как вот эти наши. И все это – руку протянуть. И не отползти от него, сил нет.

Леха промолчал. Ему было не по себе, неприятно удивили спокойные Жанаев и Семенов, лишь бегло глянувшие на покойников и тут же все внимание обратившие на полудохлую лошадь. В то же время Леха чувствовал, что эмоции эти – какие-то тупые. Умом он не мог представить – а что делать-то надо? Столько трупов за короткое время он видел только в игре «Метро». Но в игре-то были виртуальные, хоть и старательно прорисованные картинки, а тут – живые люди. Тот же Петров. Живой, потный, радующийся тому, что скоро притащит танкистам топливо, – и красно-голубые брызги, выметнувшие из его спины… И все, нет токаря Петрова. И не будет. И не похоронили. Так и остался валяться в лесу. Как десятки добитых пленных – по обочинам и в кюветах. Как десятки убитых гражданских.

Леха не знал, как определить то, что с ним происходило. Словно он покрывался скорлупой, черепаховым панцирем, только прозрачным. Отсюда – из реального мира – смешным казались адреналиновые виртуальные битвы. Почему-то вспомнилось, что в том же «Метро» главный герой то и дело снимал с гнилых трупов противогазы и натягивал себе на морду, – и вместо того, чтобы брезгливо передернуть плечами, потомок грустно усмехнулся. Хорошо же разбирались создатели игры в том, что такое подгнившие мертвецы… Сюда бы их, для знакомства. Потом почему-то вспомнил комикс про ходячих мертвецов-зомби, так там и того более – персонажи обмазались содержимым вспоротого брюха гнилого мертвеца, чтоб казаться для зомби своими. Но пошел дождь и моментально смыл. Фантазеры, мля, идеалисты. Тут вон мылись, мылись, а запашок после закопанных танкистов так и остался. Менеджера замутило. Потом он представил себе, как умирал от жажды тот раненый, что лежал посередине, между уже померших товарищей, – и затошнило сильнее.

А его компаньоны шли себе впереди, сопровождая ковыляющую коняшку, и ухом не вели. Привыкли, что ли? Или просто грубые натуры? В том времени, из которого в этот ад кромешный Леха и попал, объяснение было бы простым – дескать, это не люди, а быдло, грубое, бесчувственное, не креативное, лишенное по своей примитивности истинно человеческих эмоций и не способное сопереживать ближним. Тут же это объяснение было не годным, фальшивым и натужным. Тогда почему? Рационализм жителей сельских районов? Практичность?

– И никто не узнает, где могилка моя… – потерянно бурчал Середа.

Даже странно: и когда их гнали в колонне пленных, и во время побега – молодцом держался парень. И когда мчали азартно в чужих карнавальных нарядах – тоже орлом глядел, а как немца-то именинного лихо облапошил! А тут что-то скис, вид потерянный какой-то. Сам Леха тоже себя чувствовал не лучшим образом. Пытался разобраться в себе – и не получалось. Чем-то именно эти погибшие подействовали на нервы. Непонятно почему, но вот именно эти. Даже не гражданские.

Лошаденция действительно привела к воде – небольшому прозрачному ручейку, который, продираясь по лесу, намыл из-за всякого лесного хлама разного размера бочажки. Животина стала пить воду аж со стоном, вздрагивая всем телом.

– Что дальше делать будем? – спросил Леха Семенова, аккуратно умывавшегося из того же бочажка. Тот не спеша закончил умывание, попил водички, потом ответил:

– В ближайшей деревне махну лошадь на харчи. Много за нее не дадут, заморенная. Да битая впридачу, но это дело поправимое, а нам и харчей не пуды нужны. Бензина, конечно, не раздобудем – ну да не баре мы, пешочком оно и спокойнее.

– А если немцы в деревне?

– Ты же сам видел, не во всех они деревнях сидят. Выберем ту, что поспокойнее. А если не захотят меняться – пойдет кобылка с нами, она немного в себя придет – в ходу и тебе не уступит. А уступит… Ну тогда мы ее на мясо. Конина съедобна, нам надолго хватит, было б где нажарить.

– Тех, что на телеге, – так и оставим? – не удержался Леха.

– А что ты предлагаешь?

Менеджер хотел было ответить, но удержался. Землю рыть у него получалось плохо: когда послали его с лопатой углубить воронку, копать в итоге все равно пришлось буряту да дояру. И у них это ладилось как-то легко и с виду запросто. Потому выходило, что, предложив похоронить почему-то именно этих ребят, ни с того ни с сего выбрав их из сотен таких же, Леха просто взвалит работу на тех, кто копать может (Середа с дыркой в ладони тоже в это дело не годился), вот и получалось, что, проявив благородство, менеджер просто заставит работать бурята с дояром.

– Ты, парень, нынче на войне. А на войне убивают. Тысячами. И главная задача тут – убивать. До смерти. Не убьешь ты – убьют тебя. И это – главная работа. Так понятно? – глядя ему прямо в глаза, с расстановкой спросил колхозник.

– Понимаю, – понуро ответил потомок.

– А раз понимаешь, держи хвост пистолетом! Троих закопать – это час работы, даже если мелко рыть. Мы за час пару верст отмахаем. Вот и смекай, что нам полезнее.

Менеджер глубоко и печально вздохнул.

– Городские… – с легким оттенком превосходства сказал буряту колхозник.

Тот молча кивнул, копаясь в одной из многочисленных немецких торб.

Пока скотинка пила воду, вливая ее в себя словно в бездонную бочку, мужики рассмотрели лошадиную рану; так же старательно и серьезно, как до того обрабатывали дырку в ладони артиллериста, почистили, смазали чем-то и присыпали порошком, проконсультировавшись по поводу немецких надписей на склянках со знатоком германского языка. Лошадь все это терпеливо перенесла, словно понимала пользу для себя. Дальше нашли полянку, где кобылку пустили попастись, спутав из предосторожности ей передние ноги, дояр подхватил винтовку и убыл на разведку, а троица осталась караулить животное и ждать результатов.

– Надо черстветь душой. Нельзя эмоции в себе допускать, – словно продолжая давний разговор, сказал Середа.

Бурят презрительно фыркнул, показывая всем своим видом, что категорически с этим утверждением не согласен. Артиллерист минуту-другую словно бы боролся с собой, потом будто в холодную воду кинулся, решительно заявив:

– Я не трус. Но меня такое сильно пугает. В бою погибнуть – пустяк, не страшно, а вот так – жутко. И что хотите можете говорить. У меня мороз по коже, как представлю, что лежишь, знаешь, что хана, сегодня товарищ слева помер, а товарищ справа – вчера похолодел и стонать перестал. А ты лежишь и знаешь, что никуда тебе не уползти. И днем мухи с комарами. А ночью – сырость и холод. И точно знаешь, что все: тут, в этом самом лесу, твоя жизнь молодая и кончится. И мало того что кончится, так твое тело, мяско с жирком, глаза стекленелые будут жрать всякие эти… вороны там разные, хорьки… и эти, что мушиные диты[82]. И все твои радости, мысли, чувства – все только для корма опарышам этим. Для того папа с мамой растили.

Артиллериста передернуло от омерзения. Помолчали. Потом он продолжил:

– И будешь так вечно валяться, сначала как скелет в лохмотьях, потом череп отломится и с телеги скатится, как мяч. И как не было тебя. И даже найдет если кто в этой глухомани, никому не интересно, что был вот такой хороший человек, веселый, девушки любили, а осталась куча костей и тряпок никчемных…

Леха кивнул. Середе удалось очень образно и точно передать в понятных словах именно то, что чувствовал и сам менеджер.

– Намда бy гомдыт, энэтнай тиимэ бэшэ даа[83], – непонятно выговорил Жанаев. Потом спохватился и, явно волнуясь, пояснил по-русски: – Извины, не так эта. Не правата твоя. Мы – мужчыны. Дело так – дом защищать. Положено, – нашел он с облегчением подходящее и понятное слово.

– С этим не спорю. Но мне от того, что видел, – жутко, – сбавляя температуру высказывания, устало пояснил артиллерист.

– И мня тоже в страхе, – кивнул бурят.

– Да ну? Я думал, ты как из камня сечен, – удивился неподдельно Середа.

– Мясо. Живой! – потыкал себя пальцем в щеку бурят.

Видно было, что ему трудно от волнения подобрать подходящие слова на чужом языке, тем более что говорить надо было о вещах необиходных, о которых и вообще говорить было не очень принято, но тут, как старший, он должен был объяснить этим младшим по возрасту и по жизненному опыту, то, что, в общем, они должны были бы знать и сами. Что мужчина для того и создан, чтобы у него была семья и дом, и свою семью и свой дом мужчина должен защищать, если припрется кто злой и жадный до чужого добра, потому как злой чужой ничего хорошего не даст, а твое отнимет. И для защиты надо с другими мужчинами своего рода и племени действовать вместе, потому как в одиночку воин не выстоит. Разве что только какой былинный. А обычным – надо вместе. И война – это мужское дело, и потому бурят с неодобрением смотрел на женщин в военной форме, хотя когда у него сильно болел живот и его привезли в лазарет – резала его и удаляла что-то опасное под названием «аппендицит» статная светловолосая красивая доктор. Хороша была доктор, Жанаев бы ее с радостью второй женой взял, но все равно считал, что воевать – дело не для женщин. Потому что на войне – очень страшно. Так страшно, что хоть вой волком. Но нельзя. Просто потому, что ты мужчина и война – твоя работа. Потому свой ужас надо сдерживать, иначе сдохнешь зря – видел Жанаев, как впустую и глупо погибали под бомбами и в бою запаниковавшие, потерявшие голову люди. А зря ему погибать нельзя – у него есть дом и семья, и он должен к ним вернуться. И ужас – тоже враг, тоже мешает и губит. Объяснить это было трудно, потому бурят волновался, путал слова и понимали его с трудом.

Но все-таки – понимали. Может быть, и потому еще, что говорил он правильные вещи, исконные. Заложенные природой в мужскую программу, как про себя определил Леха. Середа тоже кивнул, когда вымотавшийся, словно камни таскал, Жанаев выговорился, на что ушла уйма времени. Даже лошадь наконец нажралась и улеглась поваляться посреди несъеденной травы.

Обоим горожанам стало чуточку полегче. То, что каменный с виду азиат тоже боится, то, что им с Семеновым все-таки страшно, и они так же ощущают всю окружающую жуть, – немного радовало даже.

«Вот Маргадон – дикий человек, а то же чувствует», – про себя сказал Леха и кивнул своим мыслям. И реалистичная картинка жуткой одинокой гибели умирающего раненого с ампутированными ногами как-то поблекла, стала не такой стереоскопичной, режущей, появились другие мысли, отгонявшие жуть на периферию сознания. Например, захотелось поесть. Без Семенова как-то это показалось нехорошо, потому сделали тихий аккуратный костерчик и не спеша сварили очень жиденький супчик, потратив остатки провианта.

Когда суп был готов – даже, пожалуй, трижды готов, и уже вечереть стало, появился наконец уставший лазутчик. Вид у него был хмурый и какой-то непривычно потерянный.

Боец Семенов

Товарищи помалкивали, не лезли расспрашивать, только поглядывали вопросительно, хлебая по очереди пустой супчик. Видели, что не в себе вернувшийся с разведки, потому давали время в себя обратно прийти. Было б что опасное – так уже бежали бы по лесу, а раз сидят, супчик не торопясь хлебают, то что-то другое. Это как раз и озадачивало, потому как все трое знали – вывести выдержанного крестьянина из равновесия сложно. Проявил уже себя Семенов так, что вполне заслуженно стал если и не командиром маленькой группы, то уж вожаком – точно. Ну как минимум старшиной группы.

И сам боец это чувствовал, знакомое это было ощущение, дома такое испытывал, когда главой семьи стал. Домашние могли и поворчать и покапризничать, но как что сильно важное случалось – тоже вот так же поглядывали, выжидая, что разумное скажет старший в семье, глава. И сейчас спутники очень напомнили семью, только, конечно, жена и дитя посимпатичнее были, можно было и полюбоваться, душой отдохнуть, а тут, глядя на осунувшиеся щетинистые физиомордии товарищей, сразу думал, что жрать нечего совсем, последнюю еду, для объема сильно разведенную кипятком, доедают, ночи холодные, а ни одной шинели на четверых, и с оружием – мышкины слезы, и особенно – с патронами. А путь долог, и опасностей чертова прорва, начиная с вездесущих фрицев и кончая обычной простудой, которая в таких условиях не то что из строя вывести может, а и в землю уложит легко.

И ничего другого, кроме как выходить к деревням, не оставалось, и хорошо еще, если обменять есть что. Оно, конечно, могут добрые люди и за так покормить, но это не по-мужски – побираться, словно нищебродам каким. Да и давно известно – чем богаче дом, тем люди в нем скупее, снега зимой не допросишься, а у бедных последнее брать, пользуясь их добротой… нехорошо, в общем. С другой стороны, шинели в лесу не растут, да и с харчами не фонтан; можно, конечно, щавеля с грибами набирать, только это не та еда, чтобы на ней сидючи, воевать в полную силу; так, только чтобы ноги не протянуть. Нормальная еда нужна. Хлеб нужен, крупа, мясо. Иначе будут отощалые бойцы ни к черту не годны, разве что смогут ноги таскать. И то еле-еле, как осенние мухи. А это на войне погибельно.

Одно только и порадовало за все прошлое время – что перестал мучиться Семенов мыслями о том, что надо бы этого потомка Леху убить. Были такие мысли, не только у Петрова, не только. Ненависти или там зависти к сытенькому, пухлому Лехе боец никакой не испытывал, но страшно боялся, что попадет этот источник знаний в чужие руки, и получит страна лютый и неисчислимый вред от безответственной болтовни Лехи, а вместе со страной, понятное дело, этот лютый вред ударит и по родне, и по семье Семенова. И этого допустить было никак нельзя. Ведь ценное оборудование уничтожают, если его вот-вот враг захватит, чтобы не служило оно врагу. Насмотрелся уже Семенов за время своей короткой военной карьеры, как карты с документами жгут, склады взрывают, машины ломают, прицелы и замки пушек прячут, а у винтовок выкидывают затворы и отбивают приклады. Вот и Леха получался таким особо ценным имуществом – как карты, документы, радиостанции, оружие, те же танки наконец. Особенно эти мысли Семенова донимали, когда загремела вся компашка к немцам в плен. В первую ночь несколько раз уже было совсем собирался с духом, чтобы придушить похрапывающего рядом потомка, но так и не смог. Не смог – и все тут. Сейчас радовался той нерешительности своей и тому, что Леха – вот сидит, супчик хлебает. Все-таки правильно почуял тогда, что этот недотепа – свой. Спроси если кто, что для Семенова было это волшебное понимание – свой-чужой, – наверное, не смог бы это боец внятно объяснить, как не смог бы объяснить всякие отвлеченные заумные понятия вроде «любовь», «гражданский долг» или что-то еще в том же духе. Но если кто для Семенова становился своим – то вреда своему никакого боец не мог нанести, это в нем было заложено давным-давно, из замшелых косматых времен, когда выживание было самой главной целью, и человеку, у которого нет «своих», выжить было невозможно. Потому тогда еще это понимание было вколочено в разум людей, на уровне инстинкта, вшито намертво в подсознание. Без своих – никак нельзя. На них только и можно рассчитывать в серьезном деле, а война – это очень серьезное дело.

Леха тоже вроде выводы сделал, особенно после разговора с Петровым. Замкнулся. Стал следить за языком: боец не раз видел, как потомок открывал было рот что-то брякнуть, но передумывал мигом и рот опять закрывал. Не дурак, значит. И в плену себя вел достойно, и в побеге молодцом, а уж разобрался с заковыристым мотоциклом, выручив всю группу, совсем как герой. Хорошо, что Семенов его не убил. Перед собой-то оправдывался, что приказ исполняет, но и не будь приказа, все равно бы не убил. И это – хорошо. Плохо то, что по ночам мерзнуть приходится. И дальше будет хуже. Можно, конечно, проситься на ночлег в деревнях, но это дело рискованное – прикатят фрицы на мотоциклетке, возьмут теплыми, сонными. Можно устраиваться в копнах сена, благо сенокос прошел, и сено теперь было. Но опять же – у немцев лошадей много, насмотрелся. И берут они сено, где хотят, опять же нарваться легко, в лесу спокойнее намного. Но для леса нужны шинелки или другая теплая одежка.

Немцы, к удивлению Семенова, все, как на грех, были без шинелей, так что у них разжиться не получалось. Когда увидел давеча мертвых товарищей на телеге, мелькнула поганенькая юркая мыслишка, что наконец-то шинелки и попались, ан даже на первый взгляд стало ясно – нет. Не будет поживы. Раненых положили в спешке прямо на голые доски, не прикрыли ничем, так что единственное, что на секунду привлекло внимание, – так это странноватый старомодный латунный знак на рваной гимнастерке того, что лежал ближе к лошадке. И надпись была на этом знаке непривычная (а Семенов, после того как его научили грамоте, жадно читал все, что на глаза попадалось) и гласила: «Честному воину Карельского фронта»[84]. Видать, редкостью были на Карельском фронте честные воины, раз их такими знаками награждали. В возрасте был этот мужик, двое других умерших раненых его моложе, да вот только обмундирование на всех троих было залито кровищей и порвано, словно их собаки трепали стаей. И на троих было три ботинка, к тому же тот волосатый, на ком была пара, ухитрился еще при жизни так башмаки расшлепать, что они уже каши просили, отвалив подметки, неаккуратный был человек. И ремней у покойников не было, и карманы пустые, и никаких сумок. В общем, нечем с них поживиться, кроме дранины, которой только пол мыть, а чинить – ниток не напасешься. Хорошо еще, полуживая лошадка имелась.

Семенов немного пришел в себя. Спросил старательно облизывающего трофейную ложку, словно на ней поджарка мясная прилипла, Жанаева:

– Харчи все кончились?

Бурят кивнул. Но спрашивать ничего не стал, с пониманием человек. А городской шебутной Середа не утерпел:

– Вид у тебя, словно ты черта увидел. Не нашел деревню поблизости?

И тут же сконфузился. Потому что понял – одной фразой сморозил сразу несколько глупостей.

– Что ее искать, иди себе по дороге – так и упрешься.

– Поговорить не получилось?

– Почему не получилось? Очень хорошо поговорил. Старичок такой вежеватый попался, на телеге ехал. Лошадку нашу ему сторговал, по рукам ударили; много не даст, зараза, но сыты будем и кожушком разживемся. Я ему не сказал, что нас несколько, сказал, что один я.

– Умно, – поощрил внимательно слушающий бурят.

– А то, – без улыбки ответил Семенов.

Помолчали, причем боец заметил, что любопытство ест поедом всех его товарищей, но вопросы задавать не спешат, ждут, когда сам разродится. А он сам не знал, как внятно рассказать о том, что произошло, сам еще в себе не разобрался.

Сначала-то все шло прекрасно: следы попутал на всякий случай, от детишек, которые в лесу грибы собирали, благоразумно уклонился, решив, что с мелочью этой, тем более девчонками, кашу не сваришь. Напугаются только, дурехи, незнакомого человека, не ровен час, визг поднимут. Пропустил, сидя у дороги, бабу, лицом ему не глянувшуюся, потом еще какого-то мужика в кепке и пиджаке, а вот к старичку благообразному вышел, оставив винтовку неподалеку, чтобы не пугать зря. Дедок оказался тороватым, спорили долго, торговались от души, словно с цыганами на ярмарке, потом ударили по рукам, объяснил старичок, как его дом найти, растолковал, как незаметно с задворок подобраться, чтобы соседям на глаза лишний раз не попадаться; договорились, что придет Семенов ночью, а дедок будет лучинку палить у окошка и дверь оставит незапертой. Даже табачком-самосадом угостил, опять же сала пообещал, помимо картохи и хлебца. В общем, удачной получилась встреча, результативной, как говаривал покойный Уланов. Дальше Семенов опять же на всякий случай не пошел прямо к лагерю с товарищами, а добрался кружным путем, приговаривая про себя, что бешеной собаке семь верст не крюк. И уже будучи неподалеку от лесного привала – нарвался. Знал бы – седьмой дорогой обошел, но задним-то умом все крепки…

– Нашел я, когда обратно возвращался, откуда эта телега взялась. Ну с покойниками-то, – мрачно сказал Семенов.

– Медсанбат, что ли? – уточнил Середа.

– Нет. Медсанбат – это ж, считай, как больница уже. А тут под парой елок лапник накидан слоем и ветки на елках обрублены сажени на две вверх. Да и раненых там было полтора десятка всего. Не медсанбат.

– Это что, получается, нам о полутора десятках раненых заботиться надо? – испугался Середа.

– Чего о них заботиться, они как те, что на телеге. Только померли раньше и все сразу. И не сами, не от жажды или голода, – внятно разъяснил боец.

– Не пойму что-то, мы ж по дороге видели таких чертову прорву? При нас же добивали. Ты и сам видал. А на тебе лица нет, – осторожно вступился в разговор и Леха.

Горожане, что уж тут, все им, торопыгам, суетиться… А Семенову и хотелось рассказать, и слов было подходящих не найти, и выглядеть неумехой бестолковым не было желания. Сейчас ругал себя, что унюхал все тот же запах гнусный и, подумывая о вожделенных шинелках, свернул в сторону. Вонь, конечно, неприятная вещь. Но погибшим бойцам шинели, ремни и ботинки уже не нужны, и хоронят даже без них: толковал, помнится, старшина Карнач, что по приказу положено эти вещи снимать перед погребением, а от вони легко избавиться, если дурнопахнущую вещь закопать в землю на день-два, земля любой запах в себя возьмет.

Вот что сразу удивило бойца – что первый же попавшийся ему мертвец, молоденький светловолосый парнишка со стрижкой под ноль, был совершенно голым, даже подштанников на нем не было. Только бинты да кровища. Вроде как немцы не раздевали так убитых, не видал такого, а тут вон как. Покружившись на месте, где во время боев явно был пункт сбора раненых, понял, что зря зашел – все, кто тут валялся на подстилках из пожухлого елового лапника, были обобраны до нитки, валялись голяком. Что тут произошло, никакой загадки не представляло, благо остались хорошо видные следы и от гусениц, наверное, танковых, потому как тяжело вдавило отпечатки в землю, да гильзы уже знакомые – длинненькие от немецких винтовок и коротышечные – от автоматов, очень внятно рассказали, что тут случилось.

– Знаешь… если что-то такое произошло гадкое – так скажи, не надо в себе держать. Лучше сразу станет, – заметил потомок.

– Ну как скажешь… Мне так и не понятно – зачем было им девчонке-медсестричке палку загонять в женскую мякотку? Они же мужчины, солдаты, крестьяне-рабочие. Такие же вроде люди по виду. А она девчушка совсем. Они ж ее так сказнили, что она перед смертью от боли землю грызла. Почему? Зачем? Не могу понять… – глухо ответил Семенов, и остальные тоже заткнулись. Даже потомок.

Менеджер Леха

Вообще последнее время он что-то слишком уж часто поражался увиденным, не сказать сильнее. Так и было отчего. Старая, никому уже не нужная история, чисто вымороченная, бумажно-киношная, без вкуса, цвета и запаха, прочно обосновавшаяся во всяких сериалах, где целлулоидные актеры играли довольно бестолково целлулоидные ходульные ситуации, зачем-то напялив на себя странно сидевшие на них гимнастерки. Фальшивая даже на неискушенный взгляд, эта военная чушь Лехе никак не нравилась, он всегда телевизор переключал, увидев волосатых красноармейцев и красноармеек, больше похожих на обычных хипстеров, у которых вдруг крыша съехала или мода поменялась. Ну разве только когда у актрисок были хорошие ножки – все красноармейки в фильмах носили оченно рискованные мини-юбки.

Вживую все было совершенно не так, и поневоле брало за душу железными крючковатыми когтями. Ледяными до озноба.

– Может, сходить ее закопать все-таки? – не очень напористо спросил после долгого молчания Середа.

– Ей уже все равно, да и лапником я ее прикрыл, – отозвался Семенов.

– Воевать надо, – заметил бурят, сделавший какие-то свои выводы из услышанного.

– Да. Потому харчи нужны, – кивнул дояр. И посмотрел внимательно на потомка.

Тот в этот момент как-то слишком живо представил, что и он мог так вот лежать, покалеченный, а потом пришли и, шутя и смеясь, прибили его к земле штыком, и, пока он умирал, на его глазах насиловали симпатичную, душевную и заботливую к раненым медсестричку, не давая умереть спокойно, мучая его кроме боли еще и бессилием спасти ее. Супчик в желудке как-то странно зашевелился, вроде как собираясь долой. Леха сглотнул слюну, борясь с тошнотой, спросил:

– Похоронить мы их не можем, но мы могли бы туда сходить, поискали бы бумаги, откуда убитые, потом сообщили бы… – Под взглядами товарищей речь усохла и кончилась.

– Там документов не было. И бумаг вообще. Никаких, считай. Нагажено, правда было, но там какая-то немецкая газета. Нужна тебе пользованная немецкая подтирка? – хмуро спросил дояр. Менеджер пожал плечами.

– Кому какая надобность была все бумажки собирать? Мы же когда шли в колонне, мертвецов валялось до дури, и рядом с каждым – бумажонки из карманов. Немцы ума лишились? Они ж не китайцы, те вроде все бумаги подбирают.

– Не немцы, – уверенно сказал бурят. Потом, явно работая на публику, достал свои курительные принадлежности, многозначительно показал Лехе квадратик бумажки и ловко свернул цигарку. Закурил, держа ее в кулаке, чтоб огонек не был виден, пыхнул дымком.

– Если не немцы – то тогда кто? – не понял менеджер.

– Местные селяне, богоносцы и хранители, – иронично отозвался артиллерист.

– Да ты гонишь! – удивился Леха.

– Тебе ж Жанаев наглядно показал. Без бумажки не покуришь, а козью ножку из чего-то сворачивать надо. Газет-то в деревню нынче никто не потащит. Деревенские – они жадные и рачительные. Нашел кто-то тутошний место побоища и сгреб себе всякое. В хозяйстве все пригодится.

– И бумажки?

– И бумажки, – кивнул Середа уверенно. – Помянутый хитрый селянин соскучился явно по куреву. И что-то не нравится мне это.

– Мне тоже, – признался нехотя Семенов.

– А я думал, ты своих защищать будешь, – удивился артиллерист.

– Да какие они мне свои… – пожал плечами колхозник.

– Ну ты ж тоже из сельской местности, – подначил Середа.

Бурят внимательно поглядел на говорившего. А Леха понял, что на нервах не только он, его бойкий сосед чувствует себя так же погано, вот его и разбирает словесный понос.

– Это у вас, городских, все на блюдечке с голубой каемочкой, булки на деревьях растут, – ввернул в отповедь слышанное как-то Семенов.

– А у вас? – подначил его Середа.

– А у нас – шиш. Из деревни все только драть горазды. И раньше не шибко богато было, а сейчас и тем более: хрен ты где мануфактуру найдешь. А военное – что одежка, что обужа – все крепкое, качественное, надолго хватит. А потом можно перелицевать. Перешил – и носи снова. Это только перед войной стало жить хорошо, а до того-то – всякое бывало. Я вот – голодал. Ты ж небось не жрал такие лакомства, как вареный корень лопуха или там щи из крапивы, а?

– Не, мы лебеду ели, – усмехнулся Середа.

Дояр только махнул рукой: напоминал ему этот языкатый парень покойного Петрова, только этот был добродушный и не бесил.

– Нам надо еды на первые два-три дня. Потому как нашумели мы тут, надо подале убежать. Жрать готовить будет просто некогда. Надо, значит, не меньше фунта хлеба на человека в сутки. Это на нас четверых – два больших деревенских каравая. Муки бы неплохо и крупы. Их готовить можно быстро. Считай, на ходу. Крупу водой залил, идешь себе, а она в котелке разбухает, через час недолго поварил – и кушай кашу. Кроме крупы можно и муку взять, из нее болтушку с салом варить. Сало, кстати, тоже очень бы пригодилось. Сперва в котелке муку слегка обжарить, затем залить водой или молоком и варить на малом огне четверть часа, добавив сало на посредине. Пальчики оближешь.

– Кончай тут ресторанные речи, и так слюни потекли, кулинар ты столичный, – осек Семенова артиллерист.

– Просто мука – дело на все руки. Нам вон старшина Карнач показывал, как лепешки на саперной лопатке жарить. Говорил, что и блины можно так печь.

– Риск слишком большой. А я продолжаю настаивать, что менять лошадь на другую еду – глупо, тем более имея в составе отряда бурят-монгола, умеющего готовить конину. Дурь получается: это как найти ящик водки, продать, а деньги пропить, – твердо сказал Середа.

– Чтобы из этой лошадки мяса наготовить – надо неделю потратить на лежку в чаще, коптильню и работу. Да и потом жевать то мясо – не пережевать. Ты конину ел?

– Ел я конину, вполне себе вкусное мясо, на мой взгляд, баранина уступает в разы. Жестковатое, да, – кивнул головой артиллерист.

– Где и когда? – заинтересовался Жанаев.

– Здесь. Недавно. Когда нашу батарею ополовинили, побили пушки и тягло, кроме конины и жрать было нечего, – точно ответил Середа.

Бурят кивнул.

– Варить конину долго, вялить – и подавно. Коняшка немолодая, жизнью траченная, жевать ее мясо – занятие на любителя, – уперся дояр.

– Ну хорошо, Семенов, раз ты тертый деревенский, крапиву-лебеду ел, может, все же не пойдешь в деревню? Корешков нароем. А крапивы я тут недалеко видал цельную плантацию.

– Да некогда нам этим заниматься. Корень лопуха и корень камыша лучше варить. Брюхо лучше принимает. И долго варить, это не каша. Да и крапива хороша только когда молодая. А тут она уже заматерелая. В твой рост будет. Из такой крапивы уже мешки плести можно. Кстати говоря, то же касается и конины. Мясо старой лошади о-о-очень такое, знаешь, сложно жующееся, – хмуро, но терпеливо ответил дояр.

Середа вздохнул. Видно было, что он не переубедился.

– Гробить коняшку ради ста кил мяса, которое еще хрен сохранишь – дни еще теплые, – жалько. Вот барана или козла если выменять – да, прямой расчет. А коняшку – жалко. Лучше уж шмат сала, мешок муки и крупы. Вопрос в соли. Жрать конину без соли – то еще удовольствие. Сохранить без соли – тоже. А соли у нас нетути.

– У нас есть трофейная соль от немцев, вроде как немецкий паек – двадцать пять грамм соли на солдата. На скотину точно не хватит, пакетиков соли было три штуки, – заметил к слову Леха.

– Итого – заготовленная конина пропадет. И еще – прибить и разделать скотину – это весь день точно уйдет. Все будут по уши в крови, а мыло у нас есть? – кивнул колхозник.

Середа поморщился.

– Тут товарищи говорили, что жрать захочешь – и подметку прожуешь, – ответил он.

– Только вот нам надо сразу запастись алоэ и маслом для лечебных клизм, после того как та конина картечью выходить будет. Читал я такое, было дело, что у азиатов-китайцев вроде такая казнь была, когда осужденного кормили только мясом, и у него мясо вызывало такой запор, что палкой не пробьешь. И дох такой преступник от кишечной непроходимости в китайских муках, – заметил Леха. Ему не улыбалось жевать непонятно какую конину.

– Нелепость какая! Ну сколько тебе еды дадут? Пуда два, больше-то не унесешь! Два пуда это – тридцать два кило, а лошадь весит больше двухсот всяко, выгодный обмен-обман, да! Плюс хвост. И от мертвого осла уши впридачу. Кулацкие настроения какие-то, – заворчал артиллерист. Как и положено украинцу, он очень туго поддавался на переубеждения в споре.

– А нам выбор невелик. Так ить деревня-то на еде всегда сидела, она и условия ставила. Менять-покупать – это все в пользу деревни. Тем более время поджимает не деревню, а нас. Над ними-то не каплет, а вот над нами… Оно, конечно, мы можем явиться с пулеметом наперевес и реквизировать, что на глаза попадется. Хотя деревня – она тоже гадости делать умеет. Можем и не уйти, зароют на огородах в виде компоста, – терпеливо пояснил Семенов, чем удивил Леху.

Середа выразил мимикой, жестами и прочими телодвижениями категорическое несогласие и потом предложил пойти всем вместе. Но осторожный дояр и здесь не уступил:

– Мне одному сподручнее. А если что пойдет наперекосяк? Я-то ночью в лесу не потеряюсь, а как вас потом искать? Нет уж, сидите тут, отсыпайтесь. А я сейчас тронусь потихоньку, мне еще у деревни надо будет посидеть, пооглядываться. Мало ли.

– Винтовку с собой не бери, лучше вон у Лехи пистолетик возьми, по ночному времени и в избе удобнее будет. И еще пусть на толокно меняют, и шмат сала, на край – бутыль с льняным маслом. Яйца тоже вполне в обмен, вареные, они долгонько хранятся, если на жаре не держать. Или меду еще можно бы, – стал подавать дельные советы артиллерист, убедившись, что не видать ему конины как своих ушей, а не менее упрямый Семенов все же пойдет в деревню.

– Масло-то нам зачем? – удивился менеджер.

– Пожарить чего. Вкусно будет, – на манер Жанаева ответил артиллерист, похоже и сам задумавшийся, зачем им масло.

– Кого жарить-то? Нам вон только один еж попался! – занудел Леха.

– Видчепись![85] Да хоть что пожарить! Хоть пиявок!

– Ну это ты дал!

– Польский национальный деликатес – пиявки на гусиной крови, между прочим. И чехи такое жрали.

– И как готовить?

– Это когда у гуся ощипывается грудка, на нее садятся пиявки, а когда наберут крови – снимаются и жарятся на масле, и получается королевский деликатес! – гордо заявил Середа.

– Ну если нам гусь подвернется, мы и без пиявок обойдемся! – засмеялся тихонько Семенов.

– Одно другому не помеха, – торжествующе заметил гордый своей маленькой победой Середа.

Леха ничего не возразил, вспомнив, что вообще-то насекомых в его время тоже за деликатес почитали. Всяких там кузнечиков, сверчков и тараканов. Ничем пиявки не хуже. И, к слову, сейчас он бы и кузнечиков, жаренных на масле, поел бы с удовольствием, негусто было с едой последнее время.

Дояр тем временем быстро собрался. Перед тем как уходить, точно и старательно рассказал, где эта деревня, где дом деда, посоветовал не суетиться – если все будет отлично, он вернется с харчами к полудню, чтобы не следить по росной траве.

– А если не вернешься? – сухо спросил Середа.

– Если не вернусь… Тогда идите дальше без меня, – так же сухо ответил Семенов. Встал, пожал руки, отдал винтовку Лехе, себе взял теплый, нагревшийся в кармане летчицких галифе блестящий пистолетик, сидор, благоразумно опустошенный Жанаевым, пару немецких торб, противогазную сумку, и почти неслышно повел отдохнувшую лошадку по лесу.

Оставшиеся проводили его взглядами, и потомок с винтовкой сел в караул. Отсидел свое время, заменил его Середа с пистолем, а Леха отправился с удовольствием в палатку, где все же было гораздо теплее, чем на открытом воздухе, прижался спиной к спине свернувшегося в клубок бурята и уснул, как провалился. Спал он тревожным рваным сном, где все кто-то спорил на какие-то темы, особенно почему-то на тему съедобности коня в памятнике Юрию Долгорукому, причем кто-то вроде похожий на гендира, одновременно при этом являясь погибшим Петровым, заявлял, что бронзового коня жрать можно, только вставив стальные зубы, иначе жестко будет, но Жанаев, глянув опытным взглядом, сразу понял, лошадка – не жилец и, не медля ни секунды, выхватил из-за голенища нож и перерезал горло ничего не успевшему понять животному, а затем жадно припал к алому фонтану бьющей из артерии крови, по закону степей не давая упасть на землю ни одной капле. Это поведение категорически не понравилось Лехе, тем более что устроил это все бурят не где-нибудь в затишке, а прямо посреди концертного зала, почему-то находившегося в торговом зале гипермаркета, сплошняком заставленного стойками с товаром. Одинокая фигурка, очень знакомая по силуэту, мыкалась среди всего этого великолепия, таща тяжело нагруженную тележку. Леха кинулся помочь, но тут же устыдился, потому как оказалось, что он, во-первых, совершенно голый, а во-вторых, несмотря на то что бежал изо всех сил, расстояние между ними не сократилось ни на сантиметр. Тяжело дыша, менеджер наблюдал, как Семенов в гипермаркете медленно бредет между полок и закидывает в тележку упаковку страусиных яиц, сухой маринад, пачку конских презервативов для изготовления бурдюков, соль-сахар-спички, молодую парную конину, мед шмелиный, шоколад с первитином, долго стоит у полки с маслами, но вместо льняного берет конопляное. На кассе его терпеливо ждут немцы. Видны характерные каски. Потомок отчетливо понял, что ему надо вручить дояру кредитную карту сети магазинов «О’кей», иначе тому не удастся прорваться мимо немцев-кассиров, но карты нигде не было. Потомок плюнул на то, что голый, рванулся вслед уходящему колхознику… и проснулся.

Это безобразие Лехе приснилось под утро. Осталось только унять колотившееся сердце и отдышаться.

Азиат все так же сидел, словно с места не уходил. Кивнул Лехе, вылезающему из палатки. Вскоре вылез и Середа. Попили водички, потом поделили горстку сухарных крошек, что тщательно наскребли по сумкам. Аккуратно собрали палатку, разложили все для того, чтобы с приходом Семенова можно было быстро сняться с насиженного места.

Время тянулось, словно удав по цементу. Вроде все дела переделали, но колхозник еще не вернулся, и потому неугомонный Середа принялся обучать Леху обращению с винтовкой, приговаривая, что нечего тут нос задирать, даже и летные писаря должны с винтовкой уметь обращаться, не зазорно это.

– Винтовка – она как девушка, понимает ласку и деликатное обращение! Но и уверенность тут нужна, возьмешься за нее неправильно, некрепко – отоварит всерьез, – толковал Середа тоном опытного пикапера, знающего все о девушках… и винтовках.

– Ногу, что ли, себе прострелишь? – хмыкнул недоверчиво Леха, внимательно осматривая удобно лежащий у него на ладонях карабин.

– Можешь и ногу, если сдуру. Но я имел в виду отдачу. Мне понравилось, как в первый-то раз стреляли. У половины расчета синячищи были. Если чоловик не общался с «мосей» – синяк почти гарантирован. Ты меня спросишь – почему? А я тебе отвечу, потому как приклад надо в плечо плотно вжимать, иначе стукнет прикладом «мося» от души. А уж если досталась «девочка», у которой нагель осел и от того она «дерется» – так просто песня о грустном получится. Винтовку, как девушку, взять надо умеючи и спуск давить ласкаючи. Иначе «мося» мало что продинамит – хрен попадешь, так и еще отоварит нехило, – пел соловьем артиллерист.

– Болташь многа, покажь лучше, – посоветовал Жанаев, который остался без винтовки и потому чувствовал себя не очень комфортно.

Пулемет стоял рядом, но на него красноармеец поглядывал не без робости – незнакомая сложная штуковина нагоняла на него неуверенность. И прицел не пойми какой, и вообще непонятно все. Еще бурята грызло то, что вчера как-то не успел, не сказал, что нельзя Семенову одному идти, надо было вдвоем двигать. В лесу Жанаев не очень был своим, но все же не степняк какой, разобрался бы, что куда – в Бурятии леса есть, и много, доводилось ходить, хотя из общения с окружающими знал бурят, что его родину почему-то почти все представляют если и не пустыней, то уж всяко безлесной плоской степью. Теперь его мучило, что ушел товарищ в одиночку. Нехорошо вышло. Больно уж уверенно Семенов приказал – смутился бурят. Надо, надо было возразить – и еду донести вдвоем проще и легче, и прикрыл бы, если что. Вот, например, если подвернет Семенов ногу – никто и не поможет. А когда тянешь груз большой, ногу подвернуть – плевое дело. Потому бурят сидел хмурый и неразговорчивый, на себя злился, что промолчал вчера.

Середа поглядел на советчика взглядом, которым, бывало, оглядывал нерасторопных и непонятливых подчиненных командир батареи, но Жанаев не смутился. Зря взгляд пропал. Потому, провозившись из принципа с поучениями еще пару минут, артиллерист и впрямь стал дрессировать летчицкого писаря в прикладывании. Прицеливании и опять прикладывании. Несмотря на то что Леха в скором времени взмок, время все равно тянулось медленно-медленно. А Семенов все не возвращался, хотя солнышко поднялось высоко. Извелись от ожидания все трое, но старались не показывать друг другу, что волнуются.

Первым не выдержал все-таки Леха.

– Мне кажется или уже полдень? – спросил он.

– Насколько я могу судить по своим часам, оставшимся у рыжего ганса в кармане, сейчас уже за полдень. Солнце вниз пошло. Что скажешь, дитя природы? – повернулся Середа к азиату. Тот не обратил внимания на подначку, пробурчал:

– Прошел полдень.

– Нравишься ты мне, товарищ, прямо Финдлей какой-то! – опять порадовал Жанаева непонятным неугомонный артиллерист.

– Какое еще финлэйд? – почему-то разозлился бурят.

Середа понял, что перегнул палку, перестарался от нервности и волнения, от тягостного ожидания. Зря товарища прищемил, тот ведь тоже из мяса, как оказалось, значит – тоже на нервах весь.

– Человек такой, шотландский, боролся с английским империализмом, очень немногословный. Про него еще народный поэт товарищ Роберт Бернс написал стихи.

– Книжки читал? – не то поощрительно, не то осуждающе спросил азиат.

– А то ж! У нас хорошая была библиотека, много чего интересного. Книга – она источник знаний, – не без пафоса сказал артиллерист.

– Про Финдлея-то этого, что там было? – спросил в свою очередь утомившийся от ружейных приемов Леха.

– Ну если охота, то вот, помню, в переводе Маршака. Охота послушать? – осведомился покрасневший Середа.

– Давай. Только тихонько.

Артиллерист откашлялся в кулак и тихонько продекламировал:

– Кто там стучится в поздний час?

«Конечно, я – Финдлей!»

– Ступай домой. Все спят у нас!

«Не все!» – сказал Финдлей…

И дальше, в таком же лапидарном стиле, припершийся гость уламывал хозяина – или хозяйку? – на посиделки всенощные. И уломал, черт языкастый!

Помолчали. У Лехи вертелся на языке вопрос: «А чем это шотландец неразговорчивый в этом стихе с британцами боролся?» – но он благоразумно решил не накалять ситуацию. Азиат тоже вроде как удовлетворился сказанным. Когда молчание стало тягостным, Леха не выдержал и сказал:

– Что делать будем? Раз Семенов так задержался – у него явно проблемы.

– Идти нада, – отозвался бурят, начав демонстративно собирать вещи.

– Куда?

– На муда, – неприязненно заявил Жанаев и добавил: – Выручать нада.

– Вообще-то он говорил, чтобы мы шли дальше без него, – нейтрально напомнил Середа и выжидательно посмотрел на товарищей.

– Мало ли что он говорил, – огрызнулся Леха.

Честно говоря, двигаться куда-либо с безопасной полянки было страшно. Но идти дальше без ставшего привычным и находившим всегда выход из положения дояра было еще страшнее. С ним как-то спокойнее было. Увереннее. Как за танком.

Собрались быстро, благо вещей не воз. Присели подумать.

– Ты тут сиди, – сказал Жанаев артиллеристу.

– С чего бы вот? – удивился тот.

– В общем, правильно, а то если Семенов запаздывает, придет сюда – а тут никого. Ты у нас связным будешь, – поддержал бурята Леха.

– Во счастье привалило! А если и вы пропадете с концами? Мне тут до зимы сидеть?

– Мы не пропадем. Уж разок-то стрельнем, услышишь.

– Или по вам стрельнут, – не сдавался артиллерист.

– Мы тихом ходом. Без шумов, – успокоил его бурят.

Леха промолчал, вспомнив совсем не к месту кучу американских ужастиков, где после того, как разделялась группа идиотов, так сразу хоррор[86] и начинался.

– Не волноваивайся. Мы тихом.

– Ну да, конечно…

– А ты что предлагаешь? Просто свалить отсюда? Без Семенова, без жратвы? И далеко уйдем? – морщась от ощущения того, что любое решение будет гадостным, осведомился кислым тоном потомок.

– А давай ты тут посидишь, а я вместе с нашим молчаливым другом мухой сгоняю? Ты ж тоже городской? Толку-то от тебя… А у меня – глазомер. Я ж наводчик, мне это по должности положено, – воодушевился Середа. Леха за секунду представил, что он тут останется один-одинешенек, эта парочка тоже исчезнет, и что дальше делать? Совсем тошно стало.

– Нет. Рука твоя ранена, – отрезал бурят, ткнув пальцем в бинты на кисти артиллериста.

– И что с того? Мы не клоуны, на руках идти не будем, – парировал Середа.

– Если тащить придется Семенова с харчами – толку от тебя меньше, – нашел достойную лазейку потомок.

Крыть было нечем, потому наводчик зло плюнул в сторону и кивнул, соглашаясь через силу. Бурят накинул на себя плащ-палатку, Леха сделал то же. Винтовку без всяких яких взял Жанаев. Потомок решил было идти налегке, но пулемет ему вручили и вкратце показали, как стрелять.

– Если нарветесь на кого, так хоть от живота пали, а все-таки моральное воздействие окажет, – пояснил артиллерист.

Бурят кивнул. Посмотрел на небо, на поскучневшего Середу, буркнул: «Баартай!»[87] – и, не оглядываясь, нырнул в лес. Леха, пытаясь поудобнее перехватить громоздкую тяжеленную железяку, поспешил следом. Железяка никак не хотела устроиться как должно, и на борьбу с ее переноской Леха тратил слишком много сил. Наконец кое-как приспособился и уже кроме спины шедшего впереди приятеля смог и по сторонам поглядывать, дивясь тому, что низкорослый и жилистый Семенов тащил пулемет с легкостью, еще и не выматываясь. Когда Леха был готов уже кинуть отмотавшее все руки и намявшее оба плеча оружие на землю, бурят предупреждающе зашипел, присев на корточки. Потомок сделал то же самое. Перевел дух. Впереди через кустарник на опушке леса просвечивало открытое пространство. Тут Жанаев если и не полз, то пробирался пригнувшись, сторожко. Оказалось – дорога. Посидели, послушали. Вдалеке, приближаясь, тарахтел мотоцикл. Подождали, пока проедет мимо, опять глянули на до тошноты знакомую чужую каску и униформу, поглотали немного пыль, поднятую мотоциклистом, и перемахнули на ту сторону. Опять пришлось переть куда-то по лесу, и Леха со страхом обнаружил, что не помнит дорогу обратно и если сын степей, или как его там, потеряется или заблудится – черта лысого они найдут лагерь с Середой. Поневоле стал жаться ближе к Жанаеву, но, когда наступил ему на ногу, тот зашипел весьма сердито и изобразил мимикой бурное негодование. Некоторое время Леха держал дистанцию, но потом, к стыду своему, обнаружил, что опять жмется к товарищу, как котенок к кошке. Пулемет доставлял чем дальше, тем больше беспокойства, а легкомысленно сунутый в карман запасной магазин будто оброс колючими острыми углами и точно натер кожу.

– Фух, пришлы, – тихо сказал бурят и опять не то пополз, не то пошел пригнувшись.

Потомок последовал его примеру, радуясь, что закончились хождения. Но рано радовался – таким нелепым образом пришлось пробираться долго. Успел трижды вспотеть, пока наконец новодельный косоглазый Сусанин залег и жестом показал Лехе место рядом с собой. Не спеша протянул руку, словно разрубив пространство перед собой пополам, потом провел в свою сторону и ткнул пальцем себе в грудь, провел от себя в сторону Лехи и ткнул пальцем в потомка.

– Смотреть!

И сам стал наблюдать со вниманием. Менеджер попытался привстать в кустах этих, но спутник погрозил ему кулаком. Пришлось приноравливаться.

Место было удобное для наблюдения – окраина поля. Небольшой холмик, на котором они лежали, позволял разглядеть часть довольно большой деревушки, задворки ее. Но ничего интересного на глаза не попадалось, Семенова точно видно не было, да и немцев с их техникой тоже не было в деревне. Собаки лаяли, да кто-то кричал нечеловечески, потом Леха заметил несколько здоровенных серо-белых птиц с длинными шеями, понял, что гуси.

Селяне занимались своими делами, на таком расстоянии большей частью не вполне понятными для горожанина, впрочем, неподвижно лежавший рядом бурят вроде бы тоже ничего особенного не заметил. Во всяком случае, через продолжительное время он опять пошипел, пхнул в плечо и показал, что надо ползком убираться. Леха не без гордости отполз метров двадцать, делая все так, как учили, и на этот раз ползший сзади Жанаев не лупил по заднице больно и не ругался.

– Что? – спросил Леха спутника, когда тот поднялся на ноги.

– Там смотреть, – махнул рукой бурят и они опять осторожно пробирались по леску.

Теперь лежка оказалась подальше от деревни, зато, можно сказать, у парадного въезда. Озабоченный Жанаев опять разделил секторы наблюдения. Некоторое время наблюдали. Потом поманил пальцем менеджера и спросил на ухо:

– Что на тряпка? Лозунг?

– Где? – так же тихо отозвался потомок.

Усмехнувшийся печально азиат ткнул пальцем. Присмотревшись, Леха обнаружил, что над въездом в село на двух не то столбах, не то толстых жердях висит рекламный транспарант-растяжка из какого-то желтоватого материала. Вот надпись видно было плохо – натянуто нетуго, халтурно. Впрочем, Леху этим было не удивить, он знал минимум шесть случаев, когда рекламные вещуги вешали вообще вверх ногами, так что плохая натяжка – это нормально. Эти гастарбайтеры…

Тут Леха задумался, потому как странно было бы в деревне что-то рекламировать. Да и время нынче другое. Пригляделся до боли в глазах, толком опять не понял. Надпись была сделана каким-то убоищным корявым шрифтом, совершенно дикого дизайна. Потом дошло, что написано, скорее всего, рукописно, так что дизайн тут тот еще, сугубо для сельской местности. Что написано – было совершенно непонятно. В первую очередь еще и потому, что не могло такого быть. Первая буква была четко «Х». Третью тоже было видно ясно – и это была явно «Й». На второй букве получалась складка, но смысл от этого был странен. Дальше можно было прочесть «жив…». Тоже слово не полное и почему-то напомнило многочисленные надписи на стенах: «Цой жив». Но первое слово точно не с «Ц» начиналось. Леха перевел взгляд, чтобы заслезившиеся глаза немножко отдохнули от напряжения. Уперся взглядом в травинки перед лицом.

– Что написана? – нетерпеливо спросил Жанаев.

Потомок опять стал вглядываться в кусок ткани. Третье слово неожиданно легко прочиталось – и потому удивило еще больше. «Батька» в понимании Лехи ясно был кто. Естественно, Лукашенко. Только непонятно опять же, при чем тут Лукашенко? Он же еще не родился… Заканчивался слоган, как и полагается по законам маркетинга, восклицательным знаком, нарисованным четко и однозначно. Последние три буквы явно были «….лер!» Что за «лер» – в голову никак не приходило. Потомок только виновато пожал плечами. Вроде и по-русски написано, а не разобрать.

Тут Жанаев напрягся и зашипел, показывая пальцем опять в направлении растяжки. Леха тоже увидел пару не то молодых парней, не то мужиков – один из них был босой, но оба в кепках. Парочка лениво продефилировала по окраине деревушки и скрылась между сараев. И собственно фигня была эта парочка, только вот у обоих этих гопарей на плечах висели винтовки. И это сильно меняло впечатление – и о них самих, и о деревне.

Наблюдатели переглянулись и, не сговариваясь, постарались отползти подальше. Леха встал на ноги, опять же после бурята, и, так же пригнувшись, пошел за ним следом. Чертов пулемет совсем руки отмотал.

Через дорогу перемахнули в обратном направлении, по тихому приказу бурята немного полежали за кустами: как понял менеджер – на случай, если кто следом увязался, мало ли кто видел их, могли ведь заметить и глазастые мальчишки, и селяне, черт их знает, это ведь их земля.

Следом за ними никто не крался и дорогу не стал перебегать. Теперь Жанаев пошел так быстро, что Леха запыхался, поспевая за ним. К счастью, опасения оказались надуманными – вышли как должно, на ту самую полянку, где оставили Середу. Леха удивленно завертел головой, потому как ни вещей, ни артиллериста не оказалось на месте. Бурят тоже удивился, но ненадолго, потому как довольный собой Середа гордо вылез из своего укрытия, когда убедился, что свои вернулись. Впрочем, физиономия у него быстро вытянулась, когда бурят кратко изложил результат разведки.

– Судьба играет человеком, а человек играет на трубе, – печально сказал артиллерист.

Потомок с некоторым удивлением отметил, что Середа явно сделал какие-то нехорошие выводы, как и озабоченно выглядевший бурят. Сам Леха пока не понял, что так опечалило обоих его компаньонов. Спрашивать не стал, решив, что сами выговорятся.

Почему два гопника с винтовками так озадачили уже обстрелянных солдат, Леха тоже не понял. Да еще и этот говор волнующегося бурята, в котором легко разбиралось только «Семенов»… В общем, потомок понимал, что надо идти в деревню, брать на кукан босоногих кепошников, найти товарища и разобраться с харчами. Задача, в общем, не слишком сложная, тем более что после своего анабасиса менеджер уже был уверен: свинтить двух этих охламонов в деревне будет куда проще, чем одного пожилого немецкого техника. Опять же пулемет по всем играм (ну почти по всем) был мощной вундервафлей.

– Там лозунг, читать, – пояснял Середе бурят, потом подергал за рукав Леху, кивнул: помогай, дескать. Потомок, несколько смутившись, изложил детали головоломки. К его удивлению, артиллерист, словно заправский Шерлок Холмс, тут же воспроизвел всю фразу целиком.

– Ясненько! «Хай живе батька Гитлер!», вот что там написано, – уверенно заявил Середа.

– Однако! А как же осторожный Семенов этого не увидал? – спросил ошарашенный такой рекламной слоганиной Леха.

– Темно, когда шел. Другой стороны вход, – поморщился бурят.

– Видно, милый старичок специально так подстроил, – кивнул, соглашаясь, Середа.

– Ну так чего сидим? Идем в эту гребаную деревню, стреляем этих сволочей с винтарями, они не прячутся, одной очередью снять можно, – раздухарился, вспоминая свои «коллофдьютивские» подвиги Леха.

Спутники переглянулись.

– Совсем дурак! – выразил их общее мнение Жанаев.

– Не, ну а чего? – заершился Леха.

– Ну а того! Старшина, а простых вещей не понимаешь, – отозвался Середа.

– Нас трое, а их – двое!

– Сколько их – неизвестно. Раз с оружием ходят напоказ – при том, что на дороге деревня эта стоит, а рядом совсем проходит и шоссе, хотя и второстепенное, по которому немцы катаются, значит, оружие им немцы носить разрешили. И транспарантик тоже это подтверждает. Видели вы парный патруль. Может, их и впрямь на всю деревню двое, а может, и десяток. Потому как у парного патруля должны быть подсменки. Ну ломанемся мы в деревню, окажется там с десяток таких «кепошных». Они свою деревню как пять пальцев знают. А мы чужие. И ни хрена тебе пулемет не поможет. Не говорю о том, что раз они, вишь, батькой Гитлера держат, то в случае чего – легко пошлют кого шустрого немцев оповестить. Молчу про то, что до шоссе рукой подать, а выстрел – он на несколько километров слышен. Тем более пулеметная очередь.

– Ну мало ли что висит! Сказали повесить – и повесили, – возразил Леха, твердо помнивший кучу рекламных ляпов.

– Семенов не вернулся, – отрезал бурят.

– А может, приняли его хорошо, выпил многовато? Или, может, что ценное сейчас узнает в разговоре? У нас на батарее был один такой фрукт: как куда пошлют, так там и застрянет, языком зацепившись, – предположил артиллерист.

– Не такой он, – без тени сомнения тут же ответил Жанаев.

– Что скажешь, старшина? – спросил Леху артиллерист.

Потомок не понял, почему его так назвали. Взглянул на напрягшегося бурята, сообразил – видно, по петличкам так выходит. Подумал, откашлялся. Начал с очевидного:

– Раз Семенов не мог там запить-загулять, значит, его загребли. Если не хуже.

– Верно, – кивнул поощрительно Середа.

– Мы его должны выручать. Если живой.

– Опять верно.

– Атаковать не можем – сил мало и немцы рядом.

– Не поспоришь.

– Ну так получается, что ни хрена мы сделать не можем, так, что ли? – внезапно разозлился потомок.

– Почему ни хрена? Еще какого хрена! Раз эти громадяни[88] за фрицев решили встать, мы можем вполне продолжить лицедейство. С тягачом-то у нас отлично получилось!

– Угу. И выдадим мы Жанаева за немца, а они и уши развесят. Мундирчик-то у нас один на троих, – остудил артиллерийский полет мысли Леха.

– А я один и схожу, – не захотел отказываться от понравившейся ему мысли Середа.

– Семенов уже один сходил. Хорошо если не прикопали его уже, за лошадку-то.

И Жанаев поддержал потомка, решительно заявив:

– Дурь!

– Не дурь. На немца они не прыгнут! – засомневался артиллерист, которому не хотелось хоронить идею.

– Плохо ты этих селян знаешь. Нет, в одиночку ходить нельзя.

– Точно так, – мрачно согласился с потомком Жанаев.

– Тогда что предлагаешь? – окрысился Середа.

Леха пошмыгал носом. А и действительно – надо что-то делать, а что делать – черт его знает. И эти двое на него смотрят выжидательно. Дьявольщина – а ведь с надеждой смотрят-то. И вообще, после поездки на тягаче изменилось к нему отношение, даже Семенов зауважал, а уж на что парень – кремень. И азиат этот косоглазый тоже по-другому относиться начал, душевнее как-то. Ухаживал, когда Леха в отходняке лежал, прямо как мама. Ну хуже мамы, конечно, но все равно заботливо. Вот ведь попал! Не объяснять же этим двум, что страшно в эту деревню лезть, а без Семенова идти еще страшнее, и помирать неохота, и на рожон лезть – тоже. И что весь боевой опыт – компьютерные игры и всякие телесериалы, которые, в отличие от игр, и смотреть тошно… Так, важно успокоиться, а то вон пальцы дрожат. Или это от проклятущего пулемета? До сих пор не отдышался толком, тяжела железяка. Это не в монитор таращиться. Неожиданно для самого себя менеджер выдал:

– А раз у нас хорошо получилось с одним немецким мундиром – надо раздобыть еще один!

– Разумно, – кивнул Середа, и бурят тоже подмигнул.

– Когда мы туда шли – по шоссе мотоциклист проехал. Бухту телефонного кабеля мы с собой отмотали. Значит, привязываем один конец к дереву, тянем через дорогу, другой конец – к полену покрепче, и как мотоциклист покажется, так мы и натягиваем. Чтоб ему аккурат башкой в провод и воткнуться. Его из седла долой, мы его под белы руки – и в кусты. И на мотоцикле в село. А если что – удрать проще. Не получится удрать на мотоцикле, побежим к Жанаеву, а он нас прикроет беспорядочной стрельбой из трофея. Как затея? – горделиво спросил Леха, в душе ужасаясь такой предложенной им же самим эскападе.

– Первый сорт! – с уважением показал большой палец бурят.

– Только торопиться надо, до темноты должны успеть. Мне в этом лесу натощак еще ночь сидеть совсем не с руки. К слову: а что мы говорить будем, когда в деревню заявимся? – уточнил артиллерист.

– Пленный сбежал, ищем. Ну и «матка-курки-яйки-сальо-млеко». Как положено нормальным немцам.

– Это да, харчами разжиться надо. Давай. Забираем тут все, и двинули!

– А может, раз уж мы машкерадную баталию устраиваем, так я униформу напялю да и проголосую? Остановлю кого посимпатичнее, – предложил воодушевленно Середа.

– Или тебя остановят. И посадят в грузовик с солдатами, или в люльку, если фельджандармы попадутся. Что одиночка на дороге делает, да еще и пеший? Документы? Приписка? А нету! И вообще из чужой части. Шпиен или дезертир! – обрезал полет мысли потомок.

– А, ну да… Я как-то уже представил, что подъезжает такой красавец в очках, я ему голосую, он тормозит, а я ему – хук слева! У меня удар, как конь копытом, первый разряд по боксу! – объяснил затею артиллерист, даже раскрасневшийся от мечтаний.

– Грабка – дырка! – фыркнул бурят.

Середа смутился и замолк. Он как-то и впрямь упустил в запале, что в ладони у него пробоина и потому кулаками-то махать ему будет непросто.

Местечко для груза выбрали сразу и не споря – приметная сухостойная береза, и папоротника – море. Свалили все под дерево, оставив только оружие и провод. Середа все-таки переоделся в костюмчик, но китель, что сидел хорошо на Лехе, более плотному, но менее рослому артиллеристу пришелся внатяг, но длинноват. Видок у него оказался непривлекательным, каким-то шутовским и совсем несолдатским, и потому пришлось опять переодеваться.

– Подбирай ганса по размерам, – съехидничал Леха.

– Не вопрос – тут их много всяких бегает. А лучше б офицера, – размечтался Середа.

Бурят неодобрительно посмотрел на товарищей. Ему не нравилось такое мальчишество, дело предстояло опасное, неприятное, а эти два молокососа веселятся, словно маленькие щенята. По возрасту Жанаев был таким же, но ощущал себя куда более опытным и даже пожилым – у него, как и у уважаемого им Семенова, уже была семья, и он был главой этой семьи. Потому озорничать ему было не по чину, он держался с достоинством и, как положено молодым людям, опасающимся, что будут выглядеть несолидно, зачастую перегибал палку.

Вечерело. Провод перекинули через дорогу в очень удачно выбранном месте – в низинке, мотоциклист должен был разогнаться перед подъемом и потому увернуться от провода не смог бы. Ожесточенно, но шепотом, поспорили – на какой высоте тянуть провод, чтобы точно угодить им по шее или физиономии. Перебрались обратно, выложив провод на дороге змейкой, где-то Леха слышал такое, что меньше заметна преграда будет для проезжающих. Другой конец примотали накрепко к здоровенной сухой дубине, и Леха с бурятом приготовились дать натяг. Середа сел наблюдателем у дороги, расстегнув кобуру и на всякий случай поставив рядом с собой пулемет. Жанаев прислонил винтовку к дереву, а Лехе порекомендовал не соваться зря. Дескать, с одним-то гансом они управятся и без него. Потомок пожал плечами: честно говоря, ему и самому не очень хотелось лезть в драку, не очень он был в этом гораздым. Еще кусок провода привязали к веточке рядом – увидев объект, артиллерист в нужный момент дергал за проводок, ветка колыхалась, и двое с дубиной тут же натягивали провод, потому как им дорогу не было видно. И после того как в провод впилится добыча, они должны были стремительно кидаться на нее, как пауки на обалделую муху.

Сидеть в засаде оказалось нудно и тошно. Время словно остановилось, только тени ползли, удлинялись, день был солнечным, и теперь дело шло к закату, скоро уже и темнеть начнет. С шоссе никаких звуков не доносилось, ни одного моторизованного средства не протарахтело, правда, и шоссе-то было – одно название, а так – разъезженный пыльный проселок, только пошире, в две полосы движения. Изнывая от нетерпения и неподвижности, Леха вдруг сделал открытие – его стали меньше донимать комары; если в первую пару дней в «этом времени» ему периодически выть и плакать хотелось от надоедливой летающей сволочи, то теперь как-то стало спокойнее – то ли привык, то ли кожа задубела. Посмотрел на Жанаева: тот сидел статуей, внимательно смотрел на сигнальную ветку и даже не курил. Дубина в руках уже отпотела, украдкой Леха вытирал по очереди потные ладони о галифе.

Ветка колыхнулась внезапно, хотя никакого звука мотоцикла не было, в этом потомок мог поручиться, но бурят рванул полено, как и было условлено, и Леха еле-еле успел сделать то же, помочь буряту. Рывок влетевшей в провод добычи оказался куда сильнее, чем ожидалось, хорошо еще сообразили с самого начала, что стоит не просто тянуть провод, а сделать зарубку на подходящем деревце – для фиксации высоты и опоры дополнительной. Потому тянули провод параллельно дороге, а уж от дерева провод шел поперек пути мотоциклиста. С «шоссе» донеслись лязг, брань, сигнальная ветка почему-то дернулась еще пару раз, на что Жанаев внимания уже не обратил, кинувшись опрометью на дорогу, а Леха растерянно застрял с дубиной в руках, продолжая натягивать провод. Тут дубину вырвало у него из рук чудовищной силой, и хорошо, что вырвало, а то пару шагов к дереву менеджер по инерции сделал, не выпусти он оглоблю – стукнулся бы с маху о ствол-опору.

«Хрена себе! Это мы грузовик словили, что ли?» – с ужасом подумал Леха, кидаясь к шоссе, на котором уже было весьма шумно. Проломившись с треском сквозь кусты, потомок вылетел на дорогу и обомлел. Сначала показалось, что на шоссе и не разберешь, что творится, но через секунду стало ясно – не так уж тут и много всякого всего, другое дело, что ситуация паршивая. Просто валяется пара велосипедов, одинаковых, серых, плешивый немец в странном зеленом мундире пытается встать на четвереньки, но у него это не получается, потому как подламываются руки, а ноги не слушаются, чуть поодаль вяло – на манер немца – вошкается полулежа бурят, еще дальше в боксерских стойках прыгают Середа и второй фриц – молодой, крепкий, очень подвижный и с виду очень опасный.

– Бей! – крикнул Середа и тут же взвыл, потому как его «спарринг-партнер» расчетливо врезал кулаком по раненой руке артиллериста. Леха оторопел: видно было, что счет один-один сейчас перейдет в два-один не в нашу пользу, а в одиночку и думать нечего с этим шустрым и тренированным фрицем справиться. Немец мельком покосился на нового врага, передвинулся боком, чтобы не упускать его из виду, потом увидел, что Леха растерялся и оружия у него нет в руках, двумя точными ударами по раненой руке заставил артиллериста отступить к обочине, врезал прямым в голову, добавил сбоку в челюсть и еще раз с размаху в живот – Середа без звука повалился в канаву. Немец пружинисто развернулся, пританцовывая по-боксерски профессионально, двинулся к Лехе – и того обуял ужас, потому как сделать хоть что-то с этим ловким умелым чертом он не мог, знал это точно. Остолбенел Леха, ни бежать, ни атаковать не получалось, так и стоял, опустив руки. Можно было бы и глаза закрыть от страха, но на это не было времени, сил и даже мыслей. Этот фашист – опять же в непонятной форме, странного цвета, в первый раз такую Леха видел – явно был матерым нацистом, потому как на его руке ярко краснела повязка со свастикой. Такие носили эсэсовцы в фильме про Штирлица.

– Рэжж! – слабым голосом крикнул азиат, которому удалось все же подняться и кинуться немцу в ноги.

Фриц чуть-чуть не успел отскочить – за левую ногу Жанаев все-таки схватился и повис, вцепившись мертвой хваткой, как бульдог.

Это встряхнуло Леху: он был не один, и бой еще не кончился, а самое главное – возглас бурята напомнил, что все-таки менеджер не был безоружен, благо последние дни он словно коренной кавказец таскал с собой тот самый «орковский» тяжелый кинжал. Теперь, когда немного растерявшийся от такого азиатского неспортивного поведения немец-боксер нелепо взвизгнул и отвлекся, Лехе выпал шанс. Выдернуть кинжал из ножен было делом мгновенным, и клинок, масляно чавкнув, покинул свое обиталище, удобно лег в руку. Отчаянно труся, но ругая себя за этот страх на все корки, менеджер по продажам кинулся к врагу, мигом проскочив невеликое расстояние, и с маху засадил кинжалом тому в обтянутый зеленым мундиром бок. Оба удивились – и Леха, и немец. Кинжал со странным трещащим звуком провалился в туловище, только поначалу чуточку задержавшись, а дальше пойдя как по маслу; немец как-то вяло отмахнулся, оставив Жанаева в покое, но не так отмахнулся, как должно, не по-боксерски, а словно комаров гоняя. Леха присел, дернув рукоять вниз, и немец отозвался на это движение лезвия внутри его живота оханьем и гримасой боли. Вот теперь он собрался врезать как следует и, почуяв намеренье боксера, потомок прыгнул в сторону от удара, выдернув лаково-красный клинок из тела. Немца ощутимо шатнуло в сторону, потом в другую. Бурят все так же висел у него на ноге и боксер, попытавшись вырваться, просто повалился, словно гнилой столб. Ошарашенный Леха глядел, как парень пытается встать, шевелится, хрипит, возит руками по земле, но слабеет с каждой секундой, мякнет, распластывается, как плоско лежат мертвецы. Всего от одного удара ножом! Правда, нож здоровенный и широкий, но чтобы вот так!

– Втрой! – отвлекло его внимание от умирающего требовательное шипение неугомонного бурята.

Леха огляделся, словно только что проснулся. Второй немец действительно упрямо пытался встать. Глянув на рубинового цвета сталь в руке, с которой капали круглые красные капельки, обертываясь пылью при падении на дорогу, потомок сообразил, что тут нож не годится. По комплекции немец этот, оглушенный, но упрямый, был как раз под Середу, и если артиллериста не искалечил совершенно чертов спортсмен с повязкой на рукаве, то второй мундир дырявить и пачкать никак не с руки. Встретился взглядом с немцем, чуть было приужаснулся светившейся в голубых вражьих глазах ненависти, тут же заметил, что плешивый пытается вытянуть из ножен на боку почти такой же «орочий» кинжал и, не рассусоливая, врезал пыром по человеческой голове, как по футбольному мячу. Плешивый мягко повалился лицом в пыль.

– Дабей! – приказал отлепившийся от боксерской ноги Жанаев, и Леха послушно пнул еще пару раз немецкую голову от всей души.

Качаясь из стороны в сторону, словно пьяный матрос на палубе корабля, да еще и в шторм, Жанаев упрямо поднял велосипед и, скорее опираясь на него, пошел прочь с дороги. Сообразив, что весь этот беспорядок надо поскорее с дороги убрать, Леха поспешно потянул за мягкие, безвольные и еще теплые руки мертвого боксера. Вопреки ожиданию, кровищи из того натекло немного, только китель набух и почернел. Качаясь уже чуть поменьше, слабосильный бурят, словно муравей, уволок второй велосипед, а Леха взялся за прибитого им фрица. Отвлекся на минуту, подобрать валяющуюся на дороге винтовку, закинул ее на плечо, потом стянул с шоссе к велосипедам плешивого немца. Удивился виноватой улыбке азиата, потом понял, что винтовка у него на плече – их собственная, фрицы, получается, без оружия были, зато оба франтоватые – даже при галстуках, и что особенно удивило – боксер вообще был в ботинках и штанах навыпуск, совсем как сам Леха щеголял не так давно. Тут завозился плешивый, и Жанаев недолго думая затянул ему на шее удавку из все того же провода. Показал глазами напарнику, чтобы пошел на Середу посмотрел, продолжая затягивать провод на шее обмякшего немца.

Артиллерист уже моргал глазами, лежа в придорожной канаве, и вид у него был очумевший. Леха не удержался от переполнявших его душу эмоций после такого удачного и неожиданного боя, от того, что проявил он себя в нем круто и даже еще крутее, и вид беспомощного товарища просто заставил менеджера тоном судьи начать отсчет:

– Сто пятьдесят восемь, сто пятьдесят девять, сто пятьдесят десять, аут, сто шестьдесят один, сто шестьдесят два…

– Заткнись, пожалуйста… – попросил Середа тихо.

– Ладно; ты как? – серьезно спросил Леха.

– Спасибо, хреново.

– Здорово он тебя приложил.

– Ладно, не суть. Он тяжелее, моложе, и у него обе руки целы. Мы их одолели? – тревожно спросил артиллерист.

– А ты как думаешь? – усмехнулся Леха.

– Да иди ты к черту, думать я пока не могу совсем. Тошнит меня, вот что я думаю, – огрызнулся нокаутированный.

– Помочь встать?

– Да канешна ж, будь ласкив! – ядовито отозвался из лежачего положения Середа.

Подхватив ослабевшего товарища под мышки, Леха потащил его в лес, отметив при этом, что бурят опять на дорогу вылез и собирает что-то: следы заметает, наверное.

– Приходи давай в себя, мы пока без твоих услуг обойдемся, – сказал менеджер, критически поглядывая на бурята, который хотя и не так раскачивался, как раньше, но явно был нетверд в ногах. Впрочем, самого Жанаева больше волновал распухший красный нос и то, что из разбитого органа обоняния довольно густо капала кровища, запачкавшая ему гимнастерку на груди.

– Он, шкода шерстяная, мне под ложечку дал, неспортивно, – бурчал Середа.

– Тут рефери нету, – открыл ему глаза на суровую действительность Леха, старательно расстегивавший на покойнике китель. На лицо мертвеца старался не смотреть, страшная харя была у плешивого удавленника, с выпученными глазами, синим языком, вывалившимся изо рта, и цвета самого неестественного. Но это пустяки, главное, что мундир даже в пыли не запачкался сильно, и чем дальше, тем больше нравился он Лехе. И материал добротный, и видно, что этот сукин сын – точно офицер, потому как над нагрудным карманом красовалась орденская планка не меньше чем с четырьмя разными ленточками, слева крайней была морковная с двумя белыми полосками, а справа – черно-бело-красная с маленькими перекрещенными мечами, вместо погон был серебряный витой шнур, и странного вида петлицы тоже блестели серебром. Еще свастик на покойном было несколько штук – под орденской планкой торчал, словно бычий глаз, круглый значок, на галстуке – такой же, но поменьше, да еще и повязка на рукаве. Мундир тяжело оттянул руки – сбоку слева на специальном крепеже висел кинжал в ножнах – похожий на тот, что сейчас лежал в траве рядом с покойником, поблескивая мокрым красным лезвием, только куда более роскошный, украшенный богато и щедро.

– Ну вот. Как ты и хотел – офицер, – с удовлетворением отметил Леха, кидая снятый китель артиллеристу.

– Сбылась мечта идиота! Ты поосторожнее, чуть мне коленку этим ножиком не отбил, – ответил Середа, тем не менее радостно ухмыляясь. Теперь он уже не был таким зеленовато-бледным, порозовел, оживал прямо на глазах.

– Сейчас погодь, еще сапожки с портами и рубашку с галстуком, будешь красавцем писаным, – хихикнул менеджер, довольно ловко раздевая труп.

– Главно, джеб-то вскользь прошел, а вот хук я пропустил[89], – продолжил артиллерист, с одобрением щупая добротную ткань.

– А белье снимать? – брезгливо поморщился менеджер.

– Снимай, надо соблюдать стиль местных жителей, – задумчиво проговорил Середа, любуясь выдернутым из ножен кинжалом. Точно, прямо такой же, как и найденный раньше в тягачике, но сразу видно – роскошнее украшен. Даже клинок блестючее. На мгновение Леха даже позавидовал и захотел махнуться не глядя. Потом сдержал свои желания – больно уж артиллерист радовался новой игрушке, и понятно было – не станет меняться, ни за что.

– Работа облагораживает, – выспренным тоном сказал Середа.

– Ты это кончай, еще язвить он тут будет, – обиделся Леха. Умом он понимал, что в общем Середа имеет право посидеть, отдохнуть после драки и полученных плюх, но глумиться-то зачем? Как-никак его ололораш[90] бой решил, и дал возможность Лехе выступить если и не в первых рядах, но все-таки…

– Это я девиз на кинжале прочел. Готический шрифт, правда, но я его читать тоже могу – «Арбайт адельт», вот тут что. «Arbeit adelt». Непонятно, при чем тут работа? Они же солдаты ведь? В форме, с оружием. Я сейчас, еще чуточку посижу – и буду в полном порядке, – немного виноватым голосом заявил Середа.

– Время мало нам, – шмыгая носом, сказал подошедший Жанаев.

– Эт точно, – согласился Середа.

– Белье снимешь с этого? – спросил Леха.

Бурят слегка усмехнулся и кивнул. Понял, что этот потомок – не вполне пока боец, брезгливый еще. Мундир, вишь, снимает, не морщится. А бельишко – не хочет. Сам Жанаев к этому относился спокойно, не та беда. В драке этой, правда, хорошо потомок действовал, и ножом удачно пырнул, вовремя и в нужное место, аккурат под ремень. Попал бы в ремень – не пробил бы, а он, видать, знает, куда бить. Вслед Лехе бурят посмотрел не без уважения.

Боксер таращился в небо остекленелыми карими глазами. Леха почему-то думал, что арийцы все как один должны быть светловолосыми и голубоглазыми, а этот дохлый спортсмен был смуглый брюнет, прямо цыган какой-то. Вот у этого мундирчик был похуже качеством, без цацек блестящих, петлицы голые, просто черные тряпочки нашиты, но повязка тоже есть, и как у офицера – тканый треугольный щиток над повязкой. При всей простоте – и у этого кинжал на боку, такой же точно брат-близнец Лехиного.

Вскоре подошел и Жанаев, помог. Оттащили голые трупы чуточку подальше, свалили в яму с водой и накидали сверху папоротника. На пару дней вполне хватит, а там они уже будут далеко. На багажниках велосипедов еще висели какие-то сумки из дерматина, но осматривать их времени не было. Время и впрямь поджимало. До приметной березы идти было недолго, а вот до деревни надо еще добираться.

– Ну ты как? – с тревогой спросил менеджер артиллериста.

– Бывало и гаже, но реже, – усмехнулся тот.

– Тогда давай переодеваться, – поежился от будущей перспективы Леха.

– Погодь минутку, – откликнулся Середа, вытаскивая из карманов трофейной униформы бумажники, какие-то бумажки и прочие мелочи.

– Да чего копаться-то?

– Надо же понять, кто это был. Главное в театральной постановке – это грамотная режиссура! Если мы с тобой играем роли, то, как говорил Станиславский, главное – понять сверхзадачу. Если б нам не поверил великий Станиславский – меня бы это не пудрило вовсе, хай йому грець[91], этому режиссеру, а вот если нам эти оружные громадяни не поверят – вот это будет тускло. И закидают нас не тухлыми помидорами, а куда более весомыми вещами, – нес какую-то околесину артиллерист, успевая при этом внимательно разглядывать все, что доставал из бумажников, перелистывая какие-то тощие серые книжки в ладонь величиной.

– Ты что за пургу несешь? – удивился Леха.

– Так меня учили в драмкружке, – рассеянно заметил Середа.

– И бокс, и театр?

– А то ж! Драмкружок, кружок по фото, а мне еще и петь охота, – невесело оскалился вроде как в улыбке артиллерист.

– Короче давай, вечер скоро, темно станет, – присоединился нетерпеливо и Жанаев.

– Поспешишь – людей насмешишь, – отрезал знаток немецкого языка.

Мысленно Леха плюнул, но внешне остался спокоен. Спорить с человеком, умеющим боксировать, да еще и по голове получившим только что, было неосторожно. Натянул на себя уже привычный мундирчик, от души надеясь, что вшей не осталось, штаны примерил, сапоги тесноватые. Подпоясался ремнем, тяжелым от патронташей и штык-ножа, и почувствовал себя вполне упакованным. Прошелся – неудобно, но, в общем, терпимо.

Середа тем временем закончил чтение и стал догонять Леху, довольно споро превращаясь из красноармейца в странноватого типа. Выглядел он, впрочем, достаточно прилично, но сразу стал каким-то чужим. Бурят, иронично поклонившись, вручил не менее странную шапку – кепи. Словно взяли обычную мужскую шляпу с вдавлинкой, поля пришили к тулье, а спереди оставили вырез над козырьком и там, на полоске коричневой ткани красовалась нелепая кокарда в виде перевернутого треугольного щитка, опять же со свастикой.

– Ах, дивчачья радость, кавалер авантажный и пышный! – не без гордости заявил Середа, оглядывая себя в зеркальце, обнаруженном в кармане у плешивого щеголя.

– Пошли? – нетерпеливо спросил Леха.

– Погоди малость. Мы тут замогилили двух чинов из национал-социалистического рабочего фронта. Что это такое – не знаю, но у того связиста, чей мундир на тебе, была солдатская книжка в виде паспорта, он из вермахта – вооруженные силы, значит, а у этих – похожие, только написано: «Рабочая книжка». Зато звания солидные – у того, которого ты зарезал (Леха слегка поморщился), звание было – труппфюрер, а эту амуницию носил аж арбайтсфюрер.

– И на фига нам все это знать? – удивился менеджер.

– Мы будем играть роли. Роль должна быть внутренне непротиворечива. О, целокупна! Это тебе не театральные критики будут, а местные пейзане[92], а у них на фальшь нюх о-го-го какой. Потому мы сами, для себя, понять должны – кто, чего и куда. Сыграем плохо – сыграем в ящик. Понимэ?

– Ну и что с того, что эти трупофюреры – работяги, а не военщина? Ну стройбат, что с того? – категорически не врубался в тему Леха.

В его понимании игра могла быть компьютерной, а игра актеров… да кому она нужна, главное – спецэффекты компьютерные, и в кино тоже. А в театр Леха не ходил, разве что видел иногда в новостях про очередной скандал, когда косная публика не понимала прогрессивных режиссеров и начинала ругаться, что в спектакле «Дюймовочка» все ходят голые, пьяные и курят гашиш, а на постановке «Онегина» почему-то главная любовь идет между Онегиным и Ленским, а убивают они на дуэли (топором!) как раз Татьяну, потому что она гомофобка… На все эти театральные бредни Леха плевать хотел.

Середа в растерянности почесал свою светлую щетину. На помощь ему пришел неожиданно Жанаев.

– Ваэнные – жрат, спат. Квартириэры. Все. Рабочее – масты, вада, дарогы, шодхер разбирэт кто куда зачем. Вот. Не понимать никто зачим!

Когда бурят торопился и волновался, говор у него становился рубленым и не шибко понятным, но Середа тут же подхватил:

– Вот – человек с пониманием, в корень зрит. У военных задачи простые. Солдат накормить, по избам разместить. А тут может быть все что угодно. Может, немцы тут что-то строить хотят. И мы должны это сами понимать, для себя. Для правдоподобности.

– Не усложняй. Немцы тут господа, вот еще – всем подряд растолковывать всякие детали… Ходи как гусак и морду держи кирпичом – и все. Нам надо – и точка, а что именно надо – топ сикрет[93]. Военная надобность! (Это Леха слыхал из уст покойного Петрова и почему-то запомнил.) Нам вообще надо прийти, забрать Семенова, еду – и линять. А ты тут кино шестисерийное собираешься ставить. Ты готов?

– Тьфу, я тебе про Фому, а ты мне про Ерему и всю благость его! Мы что, вот так вваливаемся, говорим, чтоб подали нам еду и Семенова – и все? Так, что ли? А они прям сразу нам и то и это на блюдечке с голубой каемочкой да с земными поклонами? Ага, разбежались, аж ноги не поспевают.

– А мы просто приходим, требуем старосту…

– И как ты это видишь?

– Э-э-э… ну я спрашиваю по-русски…

Жанаев замотал башкой так, что потом спохватился – у него опять кровь из разбитого носа закапала.

– Не в обиду тебе будь сказано, но лучше б тебе молчать, – заметил Середа Лехе, сочувственно глядя на бурята.

– Это с чего бы? – удивился менеджер.

– Знаешь, раз уж я в офицерском наряде и с кинжалом, то поверь, лучше говорить буду я. Ты с этими крестьянами не знаешь, как себя вести, а я все-таки из деревенских сам. Мне они понятнее.

– А я что? – хмуро спросил менеджер.

– А ты – основная ударная сила, будешь моей охраной, – осклабился самодовольно Середа.

– Телохранитель?

– Ага, можно и так сказать, – кивнул артиллерист утвердительно, а Леха облегченно подумал, что это ставшее популярным после перестройки словечко и раньше было известно.

– А к слову – вообще, шприхст ду дойч[94], или как? – спохватившись, спросил Середа.

– Не-а. У нас в школе английский учили, – чистосердечно признался Леха, и испугался, что сболтнул лишнее, но артиллерист только кивнул головой.

– Раз так, то помалкивай больше. Тебе достается роль Кисы Воробьянинова, точнее – предводителя дворянства; надувать щеки и важно говорить «Да уж!», то есть «Йа, натюрлих…» Ты ведь читал «Двенадцать стульев»? Про Остапа Бендера и Кису Воробьянинова? – уверенно спросил артиллерист.

Упомянутую книгу Леха не читал, но фильм смотрел и вроде даже не один такой фильм был. Его, правда, немного покоробило, что придется таким индюком выступать, потому он заметил развеселившемуся Середе:

– Я вообще-то несколько немецких слов еще знаю: «Цурюк!»[95], «Вег!»[96], «Хальт!», «Шайзе!», «Швайне унд шайзе!»[97], «Гитлер капут!»… не, последнее я говорить не буду.

– Это точно. Политически выдержанно, исторически верно, но неуместно в конкретном случае, – кивнул Середа. Глаза у него поблескивали лихорадочно, он был сильно взвинчен. Он уже входил в образ, заодно создавая сценарий и тут же прикидывая его выполнение. Раз Леха читал эту книгу и сценку с Кисой помнил, то, собственно, на эту сцену Середа и ориентировался, режиссируя работу. Ему предстояло бутафорить в полную силу, и потому важно было, чтобы напарник сработал хорошо: желательно, чтобы он оставался этакой многозначительной загадочной фигурой, ширмой, отвлекающей внимание взыскательных зрителей. Когда у зрителей винтовки и вилы – спектакль должен быть безукоризненным. Некоторый опыт у Середы имелся, даже пару спектаклей силами драмкружка сам поставил – правда, получил втык от деканата за признаки формализма и эстетства в постановках. Конечно, лучше было бы, чтобы и Леха мог говорить по-немецки, тогда получилось бы разыграть по самым типовым стандартам, которые грамотный Середа выудил в запоем прочитанной книжке О. Генри про благородных жуликов Энди Таккера и Джеффа Питерса[98]. А солдата вермахта лучше сделать не подчиненным, а независимым: так сказать, параллельная командировка. Один – из Службы труда, переписывает названия и собирает прочую статистику: количество жителей, состояние дорог и мостов, количество сельхозугодий и прочее, из чего будет полезная информация про харчи. А вояка тем временем фиксирует численность «сил самообороны», записывая важное про них и пожелания насчет оснащения и прочего; глядь, и про Семенова узнает. Но раз напарник не понимает по-немецки, значит, и изобразить из себя немца вряд ли у него выйдет. Пара ошибок – и спросят селяне: «А чому этот москалик тута тарабарщину бает?» И капут спектаклю полный. Так что пусть будет ширмой, тем более что весьма прилично знавший немецкий язык Середа по-английски ни бум-бум. Основная проблема получалась в том, что роли надо было расписать заранее, Леха на месте может лишь обращать внимание коллеги немецкозвучащей белибердой и жестами. Общаться-то они не могут. Получается, Леха должен вести себя как студент или собака – все понимает, а сказать не может. Максимум, что уловит напарник, – это сказанное на ломаном русском. Хорошо еще, что в этих местах не было такого количества немецких колоний, как в родном для Середы Причерноморье, где коренных немцев было много. А тут селяне немецким языком не владеют. Разве что найдется престарелый пятидесятилетний типус, который в молодости сидел в немецком плену, служил в австрийской армии или работал где-то раньше у помещика-немца, посему немножко знает. Но если он владеет этим скудным словарным запасом, то должен знать и то, что немецкий язык все же отличается в разных местностях, и фельдфебель в их императорском королевском полку говорил чуть по-другому, чем капитан. Да и чехи разговаривали по-немецки с иным выговором, чем он сам, а уж тем более поляки или венгры. Если к ним в деревню уже заезжали немцы разного рождения – баден-вюртембергские пехотинцы и, скажем, швабы-танкисты, то селяне на это тоже могли обратить внимание.

Поэтому такой знающий язык селянин не опасен, разве что полезет с разговорами к напарнику. Значит, напарник должен быть все время рядом, в прямой слышимости, и вид иметь самый что ни на есть важный и надутый, только так молчаливый Леха, из которого за вечер только пара слов вылезет (да и те по интонации – ругательства), свою роль нормально отыграет. Артиллерист оглядел мрачного Леху и решил про себя, если Леха не будет болтать, то вполне себе немец получается, если внешне. Только вот еще брезгливости добавить. И высокомерия. А еще мешковат этот летный старшина-писарь, сразу видно, что нестроевой. Нет в нем военной выправки, винтовку держит неумело, не бравый он, это вот плохо очень. А виденные немцы были, черти полосатые, таки военными – ловкими и подтянутыми. Лучше б Лехе винтарь с плеча не снимать. Ну а то, что Леха и Середа в разных формах – не беда, наоборот, скорее хорошо. Гораздо чаще среди селян встречаются служившие в армии, поэтому те уже знают, что артиллерист и кавалерист по форме сильно отличаются. А тем, кто не знает – местный Мироныч или Михалыч разьяснит и мудрым прослывет.

Мало ли по тылам всяких разных колобродит, армия – здоровенный организм, тыловой сволочи в каждой армии немерено. Вот и играем тыловых глистов. И Леха будет ширмой, многозначительной и непонятной. Как в «Двенадцати стульях». Там эта сцена, в общем – классический способ постановки ширмы. И прототип Бендера, будучи одесским опером, применял это отнюдь не для добывания денег, а для более свирепых дел – рассказывал про это Середе как-то один толковый мент, как раз участвовавший в его драмкружке.

Леха смотрел на лихорадочно суетящегося артиллериста, которого было просто не узнать в новом обличье, и уже прикидывал, как они входят в деревню, ведя коней железных за рога, и важный Середа тут же начинает спектакль, перед первыми же селянами, сразу заявляя:

– Я есть официр Имперская служба труд! Вы есть арбайтен – работать на славу рейх, кто не арбайтен – тот повисайт на верьевка! Арбайт махт фрай – труд есть делать свобода! Труд во славу рейх под начало Имперская служба труд – это ваш шанс сделать карьеру и повысить жизненный уровень! Гибкий график, приятный коллектив, бесплатное пит… э-э-э… это не отсюда… «Вступай в ряды, крепи оборону и промышленность, работай, зарабатывай, богатей!», короче.

Потомок усмехнулся и коротко заржал как бы про себя. И бурят и артиллерист очень тревожно на него уставились.

– Чего? – спросил с недоумением их менеджер.

– Смеясса не нада! – уверенно и укоризненно заявил бурят.

Ему все это не нравилось, причем очень сильно. И то, что Семенова отпустил одного, и что времени потеряли много, и что эти двое городских самоуверенных обалдуев лезут к зверю в пасть и не понимают, чем это грозит, по глупости своей и легкомысленности городской. Чудом ведь не легли в этой дурацкой засаде, просто чудом, и дуралей с раненой рукой наделал ошибок одна другой толще, вместо мотоцикла остановив велосипеды. Провод-то по высоте был на мотоциклиста поставлен, потому там, где мотоциклист убился бы, эти двое только с велосипедов своих свалились. Да еще и выскочил наглец к слегка ушибшимся немцам даже без дубинки. С одной-то рукой! Чудом удалось победить, но вспоминать и рассказывать об этой победе бурят никому не собирался. Корявая вышла победа и нелепая. Нечем гордиться. Тем более что не ожидал Жанаев увидеть двоих немцев, довольно плотно наступавших на бледного Середу. Хорошо спинами стояли, и успел врезать по голове одному прикладом, сбив его с ног, но бил со страхом, что опять винтовку сломает, и получилось слабо. А второго проглядел, и снес его немец ударом кулака в нос, как мальчишку какого-то. И больно было и еще сильнее – обидно. А потом, когда вцепился в немецкую ногу, чувствовал, что не удержит: откормленый немец был, сильный, и пришлось зубами тому в мякоть вцепиться, как собаке какой. Нет. Нечем хвалиться и гордиться.

А эти дураки не понимают, куда и зачем идут. И это совсем плохо. И помочь нечем. Ну вот как им объяснить, что нельзя такими балбесами являться в село, где есть вооруженные люди? Их же моментально раскусят. И в одиночку Жанаев ни черта сделать не сможет, даже с пулеметом, тем более ему пулемет этот не знаком.

– Ржать кончай. Ты должен себя чувствовать как немец. С пивной серьезностью. Немцы – они с достоинством, солидные, все время на себя со стороны смотрят. Лучше пусть они тебя за спесивого дурака примут, чем проколют, кто ты есть. Нам тогда всем хана, и Семенову тоже. Понимаешь? Заржешь вот так в неудобный момент – и все, пиши пропало, касса закрыта, все билеты проданы!

– Да ладно вам! Это ж я здесь, там-то как себя держать, я понимаю! – начал отбрехиваться Леха.

– Ага, – сказал бурят с таким видом, что ясно было – не поверил.

– Да точно! Все, молчу и кроме «шване» и «шайзе», ничего не говорю, – обиделся потомок.

– Не дуйся! Шванн, к слову, – лебедь. А швайне – свинья; не путай. Нам надо, чтобы все было просто и быстро. А чтобы все было просто и быстро – надо хорошо подготовиться. Селяне быстро думать не умеют, ум у них неповоротливый. Зато память хорошая. Потому все неувязки запомнят, но проанализируют не сразу. Это надо использовать. Селянина надо грузить информацией, чтобы ему думать было некогда… – быстро заговорил Середа, облизывая сохнушие от волнения губы.

«…забивая маломощное ОЗУ. Но помнить, что кэш памяти у него безразмерный. Или правильно будет строго наоборот – крохотный кэш, но большой RAM», – перевел в более понятную ему терминологию менеджер; правда, не шибко уверенно, но поняв суть. А суть получалась такая – сразу весь объем инфы селянин усвоить не сможет, но все запомнит и потом обработает с очень точными выводами.

– В общем, должно получиться так: мы приходим, облапошиваем и уходим. А они там потом уже будут думать: «Слышь, Митрич, подь-ка сюды. Присядь. Вот смотри-кась, че-то я думаю, оно – не того. Не сходится». И пусть думают, мы уже ноги унесем – вот так надо сработать, – напористо и уверенно заявил артиллерист.

Лехе стало понятно в общих чертах, что да как с деревенскими. А вот городские, наоборот, сразу решают на лету. Но забывают, что было пять минут назад. И главное, потом сами могут и не вернуться к нестыковкам, пока их носом тыкать не начинают. И по Середе тоже видать, что горожанин, хотя из бывших деревенских вроде. И Леха тут же об этом сказал:

– Больно ты шустрый. Мне и поржать нельзя, а ты уже всех победил. Мысленно. Не, с таким настроением идти нельзя. Вдруг полдеревни говорит на немецком? Вдруг в доме старосты уже квартирует или там долечивается какой фашист? Вдруг покойные боксер и плешивый уже бывали в деревне и велосипеды их всем знакомы? Вдруг подъедут еще солдаты? А в любом этом варианте – только не по-хорошему выходит. И, естессно, такое надо просчитать тоже.

– Вот для такого поведения и надо быть убедительным. Чего я от тебя и добиваюсь, – вскипел самозваный режиссер деревенского хепенинга. – Какая еще отмазка перед рабами может требоваться господину? С ходу сунуть кому-то в рыло, построить всех, наорать для начала. Потребовать шнапса, жратвы, баб… и пленных – для пыток. Ты в курсе, что они говорили между собой? Когда нас гнали колонной? Я не я буду – они нас нелюдью называли! Унтерменшами! Понимаешь? Мы для них в лучшем случае – рабочая скотина, рабы. И потому надо себя барами вести.

– Ты серьезно? – обалдел Леха.

– Бис[99] его знает. По месту смотреть надо. Но робость будет в разы хуже любой наглости, это ты помни. Начнем проще. Совсем просто. Вопросы к патрулю «самообороны», или кто там нас первым встретит: «Шпрехен ли зи дойч?», «Наши зольдатен в деревне есть?» и «Кто в деревне есть говорит по-немецки?» – и сразу уже ясно будет. Врать немцам уже наверняка не хотят. Для селян картина привычная – начальник сам не лезет, ему докладывают. Ну и еще – селянин всегда боится начальников и всего городского, ибо оно непонятное. Даже если оно полезное – сначала идет опаска, извечное «как бы чего не вышло, как бы хуже не стало» – на подсознании. Рассиживаться нам нельзя, чем быстрее – тем безопаснее. Ты, главное, – щеки надувай. Тебе и не надо уважения. Это пусть передо мной пресмыкаются, а тебе важно не вляпаться, ты ведь штатский, даже подход-отход к начальнику не сможешь выполнить, даже честь толком не отдашь: вскинешь руку в пионерском салюте – и привет! Ты играй тыловика. Важного и надутого.

– Надо мной же смеяться будут!

– Если кто посмеет смеяться в лицо германскому солдату – прикладом в харю. Ты ж видал, как они это делают, так что повторить несложно. А за спиной – нехай смеются. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Бурят неодобрительно повертел головой. Ему наглядно привиделось, как заходят Леха и Середа в хату старосты, а там немец, да еще и в звании покруче этого труппенфюрера, и говорит Лехе: «Комм цу мир!»[100] А тот не готов: «Я-я, мир-мир!» Не развернется ведь потомок с винтовкой в тесной избе… А у артиллериста хоть и пистолет, да рука одна: по второй так настучали, что вон даже свежая кровь через повязку выступила.

– Ты, в общем, будь рядом. И по сторонам смотри. Интонации – ключ к успеху. Они должны быть не «своими» и одинаковыми. Мы же в плену побывали пару дней, слышали, как немцы разговаривают, можешь попробовать. Даже небольшое изменение манеры разговора сразу сделает его «чужим». Ты это учти, если припрет, и будешь по-немецки или по-английски говорить, – проинструктировал Середа.

– Учту, – буркнул потомок, немного обижаясь за то, что его списали в тыловики.

– Ты не сердись, – примирительно сказал режиссер, – сойдет все отлично, если видно, что солдату скучно, мерзко и вообще… Там еще будет вонюче и грязно, а возможно, будут блохи, вши и мыши. Общаться с местными – это выше тебя, а отвечать на вопросы уж совсем тыловой крысы, которая к тому же выше тебя по званию… но не может тобой командовать, это тоже не побуждает к монологам. Цеди сквозь зубы: «Йа, найн, натюрлих, даст ист гут, швайне унд шайзе»[101] да еще несколько слов-фраз – и хватит. Понимаешь?

Леха кивнул.

– Вполне достоверная роль выйдет, – заверил его Середа. – Лучше то, что ты сумешь нести с уверенным видом, прямо не отходя от кассы в долгий ящик. Про «звучит по-другому» – сообразят потом, если вообще сообразят. А вот если начать пыхтеть, придумывая ответ, при этом запинаясь и ломая язык, – это будет заметно всем и сразу. Да, полноценный разговор сымитировать не выйдет, но изобразить пару обменов предложениями все же, возможно, придется. Иначе, если зольдат одно «Яволь!» твердит не будет убедительно.

– Он золдат. Болтат не нада, – опроверг его построения бурят, не шибко сведущий в драматургии, но четко знающий военную службу.

Леха тем временем прислушивался к себе. Странные какие-то чувства получались. Вот совсем недавно он убил (причем ножом, в рукопашной) человека. По всяким фильмам и играм он представлял себе два варианта последующих событий – если брать западный подход, то это должно было быть совершенно незаметно для организма. Убил – как плюнул. Никаких эмоций. По всяким интеллигентским терзаниям-метаниям отечественного производства – он должен был заламывать руки, рыдать и предаваться моральным мукам за то, что он – «Убил! Человека! До смерти!» Странным было то, что оба варианта не работали. Он ощущал совершенно иное. Трудно формулируемое, как и все в человеческих чувствах.

Бурят с Середой тем временем высыпали то, что было в велосипедных сумках, на плащ-палатку.

– Прямо хоть на Сорочинскую ярмарку поезжай и лавочку открывай, – заявил почему-то довольный артиллерист, который с удовольствием копался в разложенной массе вещичек. Бурят тоже выглядел довольным.

«Ну да, мародерка – это святое», – вспомнил Леха базовый принцип большинства компьютерных игр. Но тут он был не вполне прав, потому как поблизости нет ни одного торговца, а вот каждая из вещичек могла в нищем лесном быту оказаться очень и очень полезной. Очевидно, немцы хорошо разбирались в том, что надо таскать с собой, и все, что было на плащ-палатке, оказывалось нужным в походной жизни. Особенно почему-то обоих спутников порадовали компас, мыло, фонарик, спички и бритва. А так там были и булавки, и какие-то инструменты, и ложки-вилки (как та, что у Жанаева оказалась), и ножницы, и неожиданный маникюрный набор, и баночки с чем-то, и даже лакированное деревянное яйцо.

– Гляди-ка, безопаска! И лезвия есть свежие, – обрадованно сказал Середа.

– Э, ты что, бриться затеял? – всерьез удивился менеджер.

Красноармейцы уставились на него с недоумением.

– А ты что, не будешь? – поднял брови домиком артиллерист.

– Дык и немцы были небритые, я специально глянул, да и на мордасах у меня шерсти совсем мало, да и не хочется фрицевским бриться. Он, может, больной какой был! – начал отбрехиваться потомок.

– Небритый красноармеец – позор части! Не может красноармеец ходить небритым! – веско и уверенно заявил Середа.

– Так мы же как немцы идем, – напомнил Леха, глядевший на все эти приготовления к бритью с явным недоверием.

– Но по сути мы все же красноармейцы, а?

– Ты сам говорил, что для исполнения роли надо в нее вжиться, а тут толкуешь, что мы красноармейцы. И как мне после такого прикладом по башке крестьянам стучать?

– Ты будешь бриться или как?

– Не буду!

– Тогда я сам тебя побрею.

– Я не дамся!

– Жанаев подержит. Актер, как и красноармеец, должен быть бритым. Жанаев, подержишь?

Тот кивнул, улыбаясь.

– Ладно, черт с тобой: брей, если уж приспичило. Зануда! – сказал обреченно Леха.

– Морду подставляй и щеки надуй, а то с пальцем брить придется, – не вдаваясь в дискуссии, заявил артиллерист. Он уже успел намочить волосатый помазок, взбить пену на куске мыла и теперь с видом вдохновенного скульптора, собиравшегося сделать первый удар долотом по глыбе мрамора, оглядывал физиономию Лехи.

Потомок понял, что не переспорит, потому обреченно смочил лицо водой из фляги и, только успев спросить про «с пальцем», подставил физиономию.

Намыливая вонючей пеной Лехину щетину, Середа с видом заправского парикмахера вел светскую болтовню, поясняя, что для старых, морщинистых харь, чтобы пробрить все складки, давали за доплату соленый огурец и, катая его во рту, клиент таким образом давал возможность пробрить все как надо. А если у клиента денег мало или скуп попадался – тогда цирюльник своим пальцем в рот ему влезал и изнутри щеки растягивал.

Неожиданно Леха вспомнил анекдот, который читал в той, прежней жизни, в каком-то бульварном журнале, – из тех, что предлагают вам пятьсот сканвордов по цене одного – то ли «Погуляй!», то ли «Наливай!»… а, вот: «Отдохни!» И был этот анекдот настолько в тему рассказа Середы, что Леха неволей рассмеялся, а так как под бритвой смеяться – чревато для здоровья, то Леха захрюкал, пуская сопли и слюни, едва не забрызгав артиллериста.

Тот замер с бритвой и удивленно уставился на Леху.

– Ты чего?

Леха наконец смог рассмеяться нормально, от души. И пояснил:

– Анекдот вспомнил.

– Ну так давай рассказывай, – потребовал Середа.

– Пришел мужик в парикмахерскую бриться. Парикмахер ему говорит: «У вас щеки впалые. Вот, возьмите и положите за щеку». И дает мужику деревянный шарик. Мужик его засунул в рот, парикмахер начал ловко и быстро брить. Тут мужик спрашивает: «А шо, ешли я ехо прахлачу?» А парикмахер ему спокойно так: «Ничего страшного. Просто завтра принесите обратно. Не только у вас впалые щеки… Да вы и не первый его проглотите».

Середа секунду смотрел на Леху и оглушительно заржал, тут же, впрочем, одернув себя и продолжив смеяться на полтона ниже. Жанаев только тихонько поскрипывал, глядя на улыбавшегося во все тридцать два зуба Леху. Отсмеявшись, Середа продолжил.

Щетина хрустела под бритвой, было больновато, но терпимо. Лицо у Лехи было пока без морщин, и палец в рот ему Середа совать не стал.

– Ну теперь давай я тебя, – мстительно заявил Леха.

– Вот те кукиш с маслом, чтоб я тебе свое личико доверил, – рассмеялся артиллерист.

– Так ты же не видишь, где не побрито, – начал было потомок, но артиллерист ехидно показал ему зеркальце плешивого франта, которое и попросил Жанаева подержать; довольно ловко действуя одной рукой, побрился.

Бурят тоже использовал возможность, хотя у него растительности было еще меньше, чем у Лехи. Умылись, действительно как-то полегчало. И наконец, священнодействуя, Середа капнул из замысловатого трофейного флакончика пахучий одеколон, пошлепал мокрыми ладошками всем троим по бритым местам. После этого, поглядывая в сторону быстро двигающегося к закату солнца, артиллерист с бурятом спешно стали разбирать вещи, прикидывая, что может пригодиться в походе на село.

Леху тем временем распирало. Нет, то, что он убил немца, не было ему безразлично. И угрызений совести не было совершенно. Может, если б он зарубил старушку топором, что-то бы и возникло, но он свалил в относительно честной драке вполне себе бойца – и потому сейчас его перло и дуло. И странным образом ощущения эти были сродни тем, что испытал он после той дикой судорожной истомы, когда любил красивую вдовушку в покинутой деревне. Сразу и не сказать, что за чувство. Скорее так – легкости и необратимости. Эдак раз – и все. И теперь – навсегда! Левел ап! Ликование какое-то, почти пьяное. И даже не ликование вроде. Ликование – это не совсем, пожалуй, верно, а вот могущество, не «всемогущество», а которое от слова «могу» – то да, ближе вроде. Ну собственно, то же самое было, например, при недавнем освоении гусеничного «Кеттенкрада», при первом в жизни прыжке с парашютом в прошлом году – опа, я могу так! Я – могу! И – странное ощущение реальности. Очень острое. Запахи, вес, звуки – все как-то по-иному. Запахи стали отчетливыми, глубокими, насыщенными и густыми. Как после первитина. И вкус, и запах крови. Словно наркотика хапнул снова…

– Эге, ты что-то раздухарился, – сказал Середа, оторвавшись от немецких сокровищ.

– Не, я в порядке! – возразил Леха.

– Первая рукопашная? Первый убитый? – серьезно спросил артиллерист.

– Ну да… – признал менеджер.

– Ты это… того… в общем, не считай себя главным после Бога, это чувство ложное, может подвести в любой момент. Ты, главное, помни, что и тебя так могут враз, и еще хуже, – серьезно сказал Середа.

– Да ладно тебе, я в порядке. И все помню, – заверил его потомок. Он немного успокоился, но ощущение перехода некоего уровня сохранилось. Хотя где-то в глубине сознания начало брезжить понимание, что переход на новый уровень означает, что он на самом низу этого уровня, он тут – никто и звать никак. А еще – и повезло. Прислушался к себе – колотит или нет? Нет. Не колотило, можно не приседать пока.

– Ну пора двигать, – решительно сказал Середа, заботливо размещая предметы обратно по сумкам. Собрались и пошли. Вечерело. Движения на дороге не было вовсе, потому шли уже нагло, посередке, только Жанаев с пулеметом крался по обочине, готовый нырнуть в кусты при первом же подозрительном шуме.

– Ты ехать-то сможешь? – спросил Леха напарника.

– Конечно. А чего спрашиваешь?

– Так рука у тебя после драки-то…

– Я вообще без рук умею, – хвастливо заявил Середа и смутился сам.

– Без рук нам не надо. А вот въехать бы неплохо. Мало ли – может, уезжать надо будет быстро. Опять же – вхождение в роль.

– Ладно, – согласился артиллерист.

Собственно, уже все было обговорено, бурят скрылся в подлеске, чтобы лечь в засаде и в случае проблем прикрыть стрельбой отход, а пара ряженых уселась на велосипеды и тронулась в недальний уже путь. Леха тревожно поглядывал на спутника, но тот вполне уверенно вертел педали. Для менеджера этот велосипед показался не очень удобным, но вполне слушался и пошел с нормальной скоростью. Мешала винтовка за спиной, да бачок противогазный бемкал о раму. Еще руки искали рукоятки тормозов: пришлось спешно отвыкать и несколько раз дергать ногой, чтобы привыкнуть тормозить цепью.

Середа уверенно пилил впереди и даже практически не вихлял. Пару раз он оглянулся через плечо на Леху, смотрел оценивающе. Военного опыта у артиллериста было побольше, да и не тыловиком он был, потому сейчас тоже старался взвинтить себя, поймать кураж, обнаглеть до нужной меры, войти в роль. Внушить себе, что это – выход на сцену. Заодно сильно волновался за сопящего за спиной. Что уж говорить – потасовка с немцами-велосипедистами прошла паршиво, сам Середа в ней выглядел весьма убого, а этот писарек вполне себе драку вытянул. Но тут с одной стороны, хорошо, что победу летчик этот наземный из штаба почуял именно сейчас. С другой стороны – занести его могло, видал Середа такое на батарее, после первых боев. У писарька сейчас «вдохновенный фонтан огня» в душе, и дальше может получиться разное: от «Ой, мля!» – и лечь в тину до: «Где этот драный Гитлер?!» Ну и он явно сейчас в пограничье живет. Не о том все, ему сейчас кураж использовать надо, пока не обернулся. Удача в бою – та еще кобыла, из дерьма вынесет и сена не попросит. Главное, сейчас успеть, пока Фортуна задом не повернулась.

Боец Семенов

Оказавшись в подвале с разбитой физиономией, красноармеец почувствовал, что его душа словно стала горбатой. Вот странно, ведь столько всякого гнусного в жизни было – и людей поганых встречать доводилось и несправедливостей всяких насмотреться успел с избытком – а вот вляпался, и как что-то поломалось внутри. Самому странно, но такой старичок был вежеватый и симпатичный, так привечал по-родственному, накормил, напоил, хлеба дал и с собой мешок картошки нагрузил, а когда расстроганный теплым приемом Семенов, кряхтя под тяжестью мешка, простился и вышел за дверь – тут ему и врезали – скорее всего, прикладом. Старичок, гнида ласковая, еще перед ним высунулся на двор, глянул, все ли в порядке, кивнул успокаивающе…

Так это неожиданно получилось и тогда, когда водой холодной в морду шваркнули и спрашивать стали, оказался старичок этот хватким таким допросчиком, по-прежнему ласковым, только вот глазки у него теперь были не детские, доверчивые, а змеиные глазенки-то оказались. Да, впрочем, зря это, на змей-то напраслину возводить не стоит, куда там змеям до людей… А после допроса старичок этот милый стоял за то, чтобы прирезали бойца по-тихому, как свинью.

Только то и спасло, что главный в этой банде, усатый сукин сын, страшно похожий на старшину-сверхсрочника своими повадками и властностью, пожадничал. Черт его знает с чего, но ляпнул Семенов, которому очень не хотелось помирать вот так – в грязном хлеву, безвестно, словно поросенку откормленному, что у него в лесу еще два пистолета остались, потому как без патронов, и куртка кожаная, летчицкая. Дескать, нашел он в лесу висящего на дереве с парашютом мертвеца, с него и снял ненужную более куртку, новенькую совсем. А в село одевать не стал, чтоб внимание не привлекать. И так усатому загорелось щеголять в куртке этой летчицкой, что оставили бойца в погребе с картошкой до следующего дня, чтобы идти к его тайничку. Да и пистолетам обрадовались, с чего-то им пистолеты более важнеющими показались, чем уже имеющиеся у них винтовки. Дурачье гонористое: сам Семенов махнул бы дурацкий пистолетик на винтовку даже не думая, толку-то с пистолета – разве что сблизи бахнуть! Да еще и не свалишь небось первой пулей; а вот если с винтаря влепил, то все, не будет враг шустрить.

Еще зачем-то выспрашивали, где этот пилот висит: видно, и на шелк с веревками зуб заточили. Наврал, что в десяти – пятнадцати верстах отсюда, но место, дескать, запомнил. Спрашивали долго и со знанием дела – если б не повезло тогда Семенову со старшиной, найденным в болоте, – так и запутался бы в рассказе, а тут видно было – поверили.

Пообещали потом небольно зарезать, в знак благодарности, а вот если обманет – тогда пусть на себя пеняет, мучить будут всерьез. Мол, тут обманщиков не любят, тут люди честные. Ага, особенно старичок ласковый. Такой честный чеснок, сука в ботах…

Из разговоров сельских героев между собой ясно стало, хоть и не по-русски болтали, что Семенов не первым в ловушку попал. И хорошая ловушка-то, с десяток в селе самооборонщиков, с бумагой от немцев на право носить оружие и задерживать подозрительных. И остальные селяне большей частью в деле. Так что удрать вряд ли выйдет, но все же на вольном воздухе помирать как-то веселее. Хотя какое там веселье, тоска зеленая, помирать-то. Уж так не хочется. Мочи нет, как не хочется. И еще от таких сволочей, вроде как совсем недавно бывших «своими».

Паршиво себя чувствовал Семенов, хуже некуда. Одна радость – нажрался у дедушки доброго до отвала вареной картошки. Набил утробу внятяг, чтоб потом не жрать, чтоб нести побольше и растянуть на подольше. Правда, не ахти какая была картоха, прошлогодняя, такой свиней кормят. С проростками, но и такой был рад. Да сидя в полной темноте, еще и поспал, благо больше делать было нечего. Думал, что с утра пораньше погонят, но видно, то ли не срослось что у местных, то ли поход готовят тщательно, но весь день Семенов промаялся в подвале. От нервной напряги несколько раз засыпал неожиданно для самого себя и так же внезапно просыпался, не понимая в первую секунду – почему ослеп и вокруг темнота. Замерз как цуцик, но вроде и отдохнул впервые за последнее время.

Выдернули его из подвала быстро и резко, как морковку с грядки. Толком не понял, что произошло, но по дороге один из конвоиров просветил жестко и зло:

– Спросят немцы: «Ты бандит?» – говори, что бандит. Начнешь отпираться – пеняй на себя!

Час от часу не легче, еще и немцы какие-то на голову свалились…

После сидения в темном подвале глаз (второй заплыл тугой отечной подушкой) не сразу привык к свету, хотя свет был весьма убогим – вечерело уже изрядно. Но и садящееся солнышко не давало толком присмотреться к этим самым немцам. Проморгался, разглядел только один характерный силуэт (вот, запомнил мудреное городское слово!) в окружении местных жителей. И немец, и кое-кто из местных были с винтовками. Солнце слепило, потому на всякий случай боец стал смотреть себе под ноги, стараясь как можно быстрее прийти в норму. Один глаз остался рабочий. Беречь его надо. Если тут прилюдно не кончат, то, может быть, и удастся удрать. Беда в том, что опять его ободрали как липку – даже ботинки отняли, а пилотку он и сам потерял где-то. Гол как сокол. Стоял, слушал, понимал через пятое на десятое, но так как тематика была ясна насквозь, то сообразил, что местные над городским неумелым немцем потешаются, но самым вежливым тоном.

Понятно, немец по-человечески не разумеет, на то он и «немой», немец-то – это хорошо; опять же хорошо и то, что фриц не умеет толком с оружием обращаться, это просто замечательно, только б остаться с этим немцем с глазу на глаз ненадолго, благо руки не связали. Только б здесь не кончили, только б повели из деревни… От волнения аж ладони зачесались. Такого тюфяка облапошить можно! Только бы не здесь!

Главное – не выдать свою радость. Уже вроде как с жизнью попрощался – а опять везет. Интересно, сколько немцев-то? Если только этот один – то есть надежда. Видно его было плохо, самооборонцы заслоняли, и солнышко засвечивало, ан слышно было, что простое дело – штык примкнуть, этот дурак заграничный толком делать не умеет. И по словечкам глядевших на это сблизи вооруженных селян получалось – да, тыловая ерунда этот немец, а не конвоир. Только бы один он был!

Тут же Семенова охолонуло – краем глаза увидел второго немца – как с картинки прямо, сапоги бликами сверкают. Надраены как зеркало, осанка прусская, словно этот статный фриц аршин проглотил… этот – да, этот ловкий, сволочь. А голос немного знакомым кажется, чуток похоже на Середу, только тут другой голос все же, и слова какие-то странные – видать, немец по-русски говорить пытается. А нет, не то, не как у Середы: у того бархатный такой голос-то был, а тут вроде и то ж, а железячный какой-то оттенок, словно прилязгивает, когда говорит, да и картавый он. Эх, Середа, Середа… Бредут небось ребята сами по себе, надеяться можно, что приказ сполнили, а то сунулись бы дуром, и положили бы их зазря. А он, Семенов, не в соломе найден, он еще побарахтается…

А рука у немца этого бравого тоже раненая, как у Середы…

И тут сердце у бойца ухнуло в пятки и морозец по коже пробежал. Второй немец, волоча с собой винтовку с примкнутым штыком, побрел куда-то, сутулясь и приволакивая ноги, и этот немец был точно Лехой! И бантик на раненой руке у второго – его же Семенов сам и завязывал, и морда хоть и надменная, а ведь это точно Середа! Оба двое тут, и еще шмотками немецкими разжились где-то! Дураки набитые, их же расколют ушлые местные мужики в момент! И хана!

И несмотря на озноб от страха уже не за себя, а за этих городских дурней, в жар Семенова бросило.

Уже небось заподозрили деревенские двух ряженых и яму для них выкопали. Сапоги-то у Середы такие панские, что куда там! За одни сапоги убьют! Семенов напрягся, прикидывая, чем помочь сможет, когда конец придет. Ждал с натугой, стараясь не выдать свою полную боевую готовность. Но все шло мирно и спокойно – и Леха обратно вернулся, и Середа гарцевал, словно гусар какой.

На старавшегося выглядеть ветошью бойца наконец обратили внимание, и Середа – ну точно это он! – строго спросил у пленника, бандит ли тот и стрелял ли в немцев. Самым хмурым своим тоном боец подтвердил все, что спрашивали, – тем более что стоящий рядом самооборонщик, тот, что «старшина-сверхсрочник», порекомендовал ему согласиться, если прикладом по горбу не желает. Вот вроде и умный селянин – а дурак. Да зачем прикладом – Семенову пришлось радость свою давить, чтоб хмуро буркнуть, а не завопить от восторга!

Обрадовался зато Середа и радовался совершенно откровенно. И эта его радость заставила улыбаться стоящих вокруг деревенских, словно волна прошла. И у Семенова душа запела, тихонько, тоненько, шепотом, потому как ужасался он наглости артиллериста и его выходкам, но и радовался тому, как лихо, точно и гладко все у товарища получается. Такое же чувство было у Семенова, когда приехавший из города в их деревню молодой учитель взялся на коньках по первому льду ездить. К учителю боец относился с уважением и благодарностью, тот учил читать и писать не только детишек, но и взрослых – «ликбез» это называлось – и был человеком душевным. И когда он летел по трещащему и гнущемуся под ним речному льду, летел легко и так, что казалось – любой может точно так же, Семенов и радовался за него, и гордился им, и боялся, как бы не провалился смельчак: течение у речки быстрое, не ровен час, ухнет под лед – и помочь не успеют.

Вот и артиллерист так же легко и непринужденно выделывался перед толпой зрителей, и был так убедителен, что видел Семенов – верят ему, за немцев их с Лехой принимают.

А Середа тем временем морочил головы неглупым селянам так, словно цирковой фокусник. И тонкий намек на то, что в зависимости от его рапорта в деревне могут разместить войсковые пекарни, что очень по военному времени полезно было бы, а могут просто забрать отсюда всю воду, что крестьянам будет той еще бедой, и предложение купить еду, за деньги купить, и написание расписки, и оформление еще каких-то бумажек – все это было самым естественным образом подано.

Середа уверенно водил своих собеседников за нос, не давая им никаких поводов к сомнениям. Как дрессированные собачки в виденном им как-то раз во время действительной военной службы цирковом представлении, бандитствующие селяне шли, куда он их вел. И мало того, они свято в этот момент были уверены в том, что это они облапошивают немца, явно глуповатого и не понимающего, что ему вместо реального бандита всучивают обыкновенного дезертира-окруженца, который никак этим утром стрелять по немцам не мог, потому как сидел в погребе, и что под этим соусом выцыганили у простофили расписку, по которой еще и награду получат, и вместо убыточной отдачи воды поставят в деревню пекарни и подвоз муки, соли и прочего, что на самогонку обменять будет проще пареной репы, и харчи отдадут за дефицитнейшие по нынешним временам спички… и так далее и так далее, вплоть до передачи на хранение аж двух велосипедов, каковое доверие селяне тоже оценили. Они сейчас явно гордились собой и обменивались украдкой такими взглядами, что впору бы было посмеяться над ними, ан Семенову ржать было нельзя. Все на ниточке висит, одна ошибка – и конец всем троим.

Страшно стало до ужаса, когда вдруг Леха в обморок упал. Стоял, стоял, да и рухнул столбиком. Но и тут хитрый хохол все обернул лучшим образом, назвав Леху ни мало ни много, а самим землемером! Да кто ж в деревне землемера попробует обидеть?! Покажите такого дурака!

И под этим предлогом Середа добыл тулуп; а вот Семенову за лошадку тулуп не дали, только картошку, будь она неладна. Как мог, боец старался подыгрывать, до конца не веря своему счастью. Но все шло гладко, аж дух захватывало. Уже Семенов с трудом себя сдерживал, чтобы не кинуться с радостью поперед «батьки» и его самооборонцев напяливать на себя сделанный на манер громадного сидора мешок с харчами, как чертов неугомонный Середа отмочил еще одну штуку под занавес, словно бы невзначай потребовав у селян оружие задержанного бандита. Семенову-то главное было бы убраться поживее, черт с ними, с ботинками и пистолетом, дело наживное, но хохол имел другое мнение.

Непонятно было – то ли артиллериста обуяла пресловутая хохляцкая жадность, то ли здравый смысл, говорящий о том, что боеприпасов просто нет «почти совсем» от слова «вовсе», то ли игра тоньше гораздо идет и не может уйти Середа, не хлопнув дверью, желательно по морде этим селянам, то ли кураж одолел – этого Семенов сказать не мог, только у него в голове вихрем проносились мысли самого разного толка, от: «Ой дурак, завалит же все, а так хорошо шло!» – до: «Вот же чертяка лихой, а ведь выгорит дело-то!» – причем не одна за другой, а вперемешку.

Селян точно та самая жадность подвела – притащили они вместо пистолета такую зачучканную «берданку», что чуть ли даже не кремневую. Понятно, хотели вместе с эрзац-бандитом отдать и эрзац-оружие – у Семенова тоже это словечко прочно прописалось, много раз про немецкие эрзацы Уланов покойный рассказывал – табак из дубовых листьев, маргарин из глины и повидло из болотной тины… Видать, и тут кто-то знавший немцев по Империалистической оказался, и подумал, что сойдет. Всей душой болевший за Середу боец даже обиделся – ну уж больно наглядный обман получался.

И артиллерист не подкачал, он так оскорбился этим наглым надувательством, что хоть кино с него снимай! Ах, как искренне и картинно обиделся артиллерист! Разве что молнии глазами не метал и дым носом не шел… И когда «немец» спросил у пленника, его ли это фузея, Семенов не то что готов был подыграть, он и сам за себя оскорбился, что вместо пистолета такую хреновину притащили! И с радостью и злорадством прямо так «немцу» грозному и сказал.

Секунду опасался, что местные его прибьют, а усатый и впрямь чуть не поспел, но окрик Середы заморозил всю толпу, не только старшего над самообороной. Ух, грозен был Середа и была за ним, просто всеми печенками ощущалась настолько свирепая воля и мощь, что испугались местные всей толпой. Вдвойне сильнее из-за того, что только что благодушно все было и лучше не придумать. Как град по посевам ударил!

Сам боец не смог бы потом объяснить, почему заявил, что при нем было сто пятьдесят патронов, откуда цифра выскочила – убей бог, непонятно, а вот винтовку назвал вполне осознанно. Лучше винтовка, чем пистолет. Убойнее. Будет винтовка – пистолеты появятся. И сам себе удивился, когда вспомнил, что стоит босой, и за доли секунды успел прикинуть – у кого сапоги лучше. Лучше, дороже и новее сапоги были все же у усатого Гогуна, но решил Семенов и бородатого старосту не обойти вниманием – на старосте сапожки были яловые, не такие форсистые, не гармошкой, но прочные, добротные, век сносу не имеющие. А гармошкой голенища – это для форсу, лучше голенище повыше, если по лесам да болотам пробираться. Потому именно на его сапоги бестрепетной рукой нагло красноармеец и указал.

Хоть и причитал бородач, ан его односельчанин сразу понял, что немцу вожжа под хвост попала, и в воспитательных целях он начальство деревни за раскрытый обман накажет, потому важно было умаслить обозлившегося фрица, отделаться малой кровью. Не удержался Семенов и наябедничал арбайтсфюреру взбешенному, что и пилотка у него пропала. На этот раз прилетело начальнику самообороны, и его щегольскую фуражку Середа с такой силой нахлобучил товарищу на голову, что красноармеец пискнул и присел отнюдь не притворно.

Неугомонный артиллерист тем временем и винтовку получил, и патроны пересчитал, и глазами посверкал, и носом пофыркал, зло и непреклонно. Опять охолонуло, как из шайки ледяной водой, пленника, когда Середа вытребовал в усиление конвойного из самооборонцев. Вот это было совсем зря, как подумал Семенов. И потому, что враг будет вооруженный рядом, а бойцы не показывали чудеса выносливости: один раненый, другой сознание теряет посреди площади, третий, как ни крути, по морде и по печенкам наполучал совсем недавно. И куда его потом девать, этого конвоира? Хорошо еще, если по дороге, где Жанаев засадничает. Тогда еще куда ни шло, надеялся боец, что ничего с азиатом не приключилось нехорошего. Ну не мог он изображать немца, рожей не вышел, как говорится.

Впрочем, парень в сером польском френче как раз навьючил на Семенова тяжеленный мешок, и думать стало не ко времени. С трудом удерживая себя, чтобы не зачастить ногами, стараясь по возможности побыстрее покинуть эту чертову деревню, гори она огнем, радуясь тому, что вот еда на спине лежит приятной тяжестью, что вроде все удалось и все опять-таки живы, Семенов тронулся впереди остальных. На свободу.

Степан Гогун, стрелок самообороны

Как дядько Олександр меня погнал с немцами идти, так я внутри аж вздрогнул. Конечно, волнительно это, боязно малость, но и почетно. Да и дело-то не сильно сложное, но серьезное. Вон старший, Остап, так и то с завистью глянул. А про остальных и говорить нечего, завидуют. Особенно Тодор, с которого дядько Олександр ружье сдернул для немцев. Вот же гад этот москаль! И старосту нашего как обидел, прилюдно такое….

Впрочем, дядько Олександр, похоже, специально спорить не стал. Не любит он старосту. Неспроста, наверное, дядько наш уже сейчас куда как в большем уважении по селу, а что дальше-то станет? А ведь он меня примечает, вот и сейчас отправил. Глядишь, если подвинет старосту дядько Олександр, то и я поднимусь. Не на его место, конечно, но все же… Пора мне уж как-то пробиваться, пора – восемнадцать годов уже. Дед ворчит, что в мои годы он уже женат был, хозяйство свое вел и дочь растил. А мне как?

Мысли перекинулись на Марьяну. Пока собирались, успел с ней перемигнуться, знак наш подать, а она в ответ – мол, завтра, как я обратно пойду, если красную ленточку с узлом на кресте у дороги увижу, то, значит, у крынички, внизу у садов, вечером ждать будет… Может, и поцеловать разрешит? Вон другие-то парни и девчата вовсю целуются, я знаю. А моя Марьяша не такая. Говорит, только после свадьбы. Ну и хорошо, мне так оно и любо. И жена будет у меня лучше всех, а то вон бывают, как эта Татолюба, вон даже к немцам – и то сразу полезла, и уж если бы они, как те танкисты, на ночь остановились, так наверняка бы к себе затащила. Ее уж и по другим селам иные знают. А Марьяна не такая, и мне это по нраву. Вот осенью этой и поженимся, родители наши и так дружат давно, и про нас знают на селе… не все знают, но все же и не тайна. А уж если дядько Олександр меня чуть продвинет…

Вот ведь вовремя так все случилось, даже война эта. До войны-то что? Я в город собирался, в училище поступать. На агронома, да. Агроном на селе – нужный человек. Колхоз у нас был на хорошем счету, урожай собирали знатный, перед войной уж жили ой как богато! Я и не помню, чтоб лучше было. Отец, правда, ворчал, да и другие на жидов все ругались, за колхозы. Оно и понятно, раньше все свое было. Но только как раскулачили наше село, когда я еще пацаном был, все поняли – сила у тех, надо жизнь по-новому строить. Вот и хотел на агронома учиться.

Не успел. Поехал поступать, а тут война. Я обратно скорее, а тут нас с села и забрали в войско, молодых. Я тогда перепугался – страшно идти воевать. Да еще немцы прут, все только и обсуждают это. Старшие-то радовались: «Крышка краснопузым! Германец придет – всех их перевешает!» – А мне-то чего радоваться? Конечно, оно хорошо, что теперь свое все будет, не колхозное. Отвечать ни перед кем не надо. Что хоти, то и твори – твоя воля. Как дедо Гриць все вспоминает, по празднику заложив лишнего, про то, что он в шестнадцатом годе на свадьбе сына сжег свою бричку рессорную, немецкой работы. Так просто, захотелось потому что. Его бричка, его и воля. А то вон Остап в колхозный трактор чего-то не того налил, перепутал калистру – так с него деньгами удержали и чуть под суд не подвели.

Только мне все это было неинтересно. Мне же с немцами воевать пришлось бы. А это страшно, и убить могут запросто. Может, и убили бы, если бы не дядько Олександр. Он с нами в армию пошел, и не просто так, а старшим сержантом. Он служил еще раньше, а потом на курсах был. Он нашим командиром взвода и стал. И спас нас всех, да еще и с выгодой. Как немец в наступление пошел, нас в оборону поставили, только ненадолго – прорвали фронт где-то дальше, и тогда стало совсем страшно, со всех сторон только и слышно слово такое противное, от которого кишки дергаются, – «окружение». А тут примчался какой-то жиденок партийный, на броневике, собрал всех и давай нам голову парить, мол, долг у нас и прочее. А сам все только в сторону, откуда пушки грохают, косится, и на свой броневик. И потом только приказ – мол, роте прикрыть отход, держаться до вечера, потом пробиваться… У меня аж все внутри прямо ухнуло вниз, как сам в прорубь попал. Все, мыслю, пропадем мы тут. Так себя мне жалко стало! Не хочу помирать. Жить хочу! Чуть слезой не пробило меня с обиды.

Тут дядько Олександр нас и спас. Выбился вперед и говорит – мол, готов со своим взводом добровольцами пойти и держать оборону. Мол, у него во взводе половина – односельчане, он за них ручается, а еще трое – коммунисты, и комсомолец есть. Мол, не пропустим врага, стоять будем насмерть! Только, говорит, пулеметов нам дайте побольше. Жиденок тот как услыхал, расцвел прямо, обещал записать на орден, правда, не записал. Тут же приказал командиру роты оставить наш взвод с пулеметами, прыгнул в бронированную машину и укатил.

А мы остались стоять, и внутри у меня пусто стало, и рот пересох. Смотрю на дядьку Олександра и понять не могу – с чего он так сделал? Ну сам-то если… но нас-то за что?! Да и он вроде никогда не рвался на смерть идти. Хотел было даже ему сказать что обидное. Только смотрю – а он едва не лыбится, как кот от сметаны, и подмигивает. А вслух тоже:

– Ничего, товарищи! Веселей гляди! Вы отходите и крепите рубеж, а мы тут врага встретим! Ни одна пуля зря не пропадет!

Ну и что же? Оставили нам два пулемета максимовских на колесиках и два дегтяревских, патронов гору – ну да, так им драпать легче. Гранат опять же. Командир роты дядьке Олександру руку пожал, да и попылили они по дороге. А мы стоим, вслед смотрим, и даже в голове мысли нет никакой. Потом оглянулся я на наш взвод: вот наши все, кого набрали, остальные с других сел – Николичей и Синьгая – кого-то так знал, с кем-то познакомились уже тут. Городских двое, комсомолец и какой-то жид в очках. И еще эти, коммуняки – два москаля и елдаш толстый, как арбуз.

Тут дядько зычно командует, чтоб все, мол, пять минут покурили, а потом в порядок все привели. А коммунистов и комсомольцев он просит, мол, собраться чуть в сторонке, есть у него им слово сказать. И сам к нам с Остапом подходит, и тишком зовет:

– А ну пойдите сюда, хлопцы, в сторонку. Пулемет знаете?

Ну мы кивнули, что, мол, знаем – учили нас немного и вроде так получалось у обоих, только Остап даже и стрелял, а я только впустую щелкал.

– А раз знаете – то берите ручники и станьте тут в сторонке. Покараульте, если кто из этих дурить станет – вы их того… А я пока с коммуняками поговорю. Все ясно?

Мы сначала аж не поняли ничего. Ну я не понял. Остап сразу криво так усмехнулся и кивнул, а я не понял, спросил еще, дурак: как это, мол, дурить и как это – того? Дядько, как малому, мне и сказал:

– Ты, Стецько, нешто и впрямь с немцем воевать собрался? Героем помереть охота? Или до дому вернуться – живым-здоровым?

Тут уж и я сообразил, что почем. Улыбнулся, киваю – понял, мол, понял!

Ну а дальше – отошел дядько Олександр к коммунякам, вроде поговорил, а потом я уж не видел как, только с нагана их – бах-бах, бах-бах… и всё. Остальные застыли, смотрят, а он вразвалку идет, наган в кабур пихает и говорит:

– Хлопцы, кто еще за краснопузых повоевать хочет – выходи, повоюй. А кто домой хочет – айда с нами! Нам немец не враг, нам вот эти жиды и коммуняки враги!

И смотрю – а наши все аж просветлели, и синьгайские тоже. С николичских пара дернулась, один за винтовку схватился – Остап его прямо от пуза срезал очередью, он стрелять ловок, братик-то, а пулемет да сблизи – это моща… да, сильна штука, очередью если да сблизи. Только клочья полетели! Другий-то наоборот, винтовку бросил – и бежать. Тут я в него давай пулять, да забыл предохранитель отжать, не вышло стрельбы. Тоже Остап срезал. На том и отвоевались.

Дядько Олександр подождал, пока часть громадян утекла, потом отобрал несколько человеков и меня тоже, потому как доверяет. И мы закопали в тупичке окопном «максимы», часть патронов и те винтовки, что убежавшим и пристреленным принадлежали. Смазали все, укрыли – с собой-то тащить тяжело, а может, когда и пригодится.

А потом вернулись в село, как раз перед тем, как немцы на двух танках туда въехали, и почти сразу дядько организовал самоборону. В ту самоборону все наши из взвода записались. Съездил дядько в райцентр, три дня там пропадал и вернулся с бумагой из полицейского управления. К вечеру немцы на мотоцикле приехали, так дядько Олександр велел построиться, оружие аккуратно перед строем составил, и так прям навытяжку мы и стояли, пока офицер ихний наш парад принимал. Правильно он все придумал, дядько Олександр наш. Только пулеметы не разрешили на вооружение принять, забрали оба «дегтяря». Винтовки нам немцы оставили, а патронов у нас и так хватало. Вот одежка, правда, своя, – ну да я от пленных разжился и сапогами и бриджами офицерскими, а потом выменял китель польский на серебряный орденок, так и вид совсем другой. Ну часть тех красных, что мы арестовывали, все же пришлось немцам сдать, но немцам пока эти пленные не шибко нужны, так что не всех сдавали, сапоги бить еще из-за москалей… Пускай тут лежат, земля жирней будет. Еще немцы паек обещали выдавать, но пока что-то не выполняют обещанное. Ну так мы и сами голодные не сидим.

Так что теперь у меня еще и лучше перспективы, нас с Остапом дядько сразу приблизил, но последнее время Остапа он не так часто привечает, как меня. Не знаю уж почему. Может, потому, что Остап все же себе на уме, хитрит иногда всякое. И вообще непростой он, братик-то. Жена у него уже второго носит, а он, я точно знаю, к Оксане ночами ходит. А Оксана бесстыжая, мало что красивая, так совести нету, только шестнадцать сполнилось, а уже братика моего допускает до себя, пока ее батя напьется и спит. Срамота одна, хоть и старший брат. Я вот оженюсь, так ни за что от жены смотреть на других не стану!

Снова подумал про Марьянку, даже улыбнулся. Ничего, завтра вернусь, и быть может, она все же позволит ее поцеловать. Надо бы ей монисто какое достать. Завтра у немцев узнаю, есть у меня с собой еще пара орденков большевистских: может, сменяю на что гарное.

Поправил Тодорову винтовку, что нес на левом плече. Уже отшагали прилично, за речку ушли, к гайочку[102], и плечо она мне оттянула изрядно. Справа своя висит, да еще торба со склянкой горилки и патронами. Вот чего этот гад про патроны немцу сказал? Зачем оно ему? Да и остальное – винтовка, сапоги, шапка? Ведь все одно – не жилец. Те жидки, коих за плетнем постреляли, сразу поняли, только малых просили не трогать, а за остальное и слова не сказали. А этот, видишь ли: шапку у него отняли! Цаца какая! А шапка та – как тюбетей татарский, хоть яишню на нем жарь, такой засаленный.

Оглянулся – немцы шли следом, чуть отстав. Офицер что-то говорил солдату – не то что беседуют, вроде как поучает, но не строго – руками разводит, смотрит тому в лицо внимательно, а тот бледный еще малость да кивает все. Смешной он, винтовку держит как дрючок, идет ковыляет… Но все же – землемер! Да и в Африке воевал – к нам в село приезжали еще весной из района и читали известия, как нагличан немцы там гоняли. Еще раз оглянулся – вроде они там заняты сами. От скуки окликнул-таки тихонько москаля:

– Эй, ты! Слышь! Чего ты это все учинил-то? А?

– Чего? – с некоторой паузой ответил тот.

Смелый, смотри. Его вешать ведут, а голос спокойный. Ну не то чтобы совсем, но все же не так злобно говорит уже.

– Да вот сапоги, ружье, патроны – зачем просил? Тебя ж все одно повесят. Или надеешься на что? – спрашиваю.

– Повесят, ага, – чуть не весело ответил тот.

Я даже оглянулся – громко он сказал, как бы немец не осерчал, он уходил-то не в духу с села. И впрямь – оба смотрят. Я обмер – ну как сейчас напустятся, разговор с бандитом – это, наверное, большая провинность? Но оба смотрели как-то с интересом, но не зло. Все ж я ему зашипел:

– Не блажи, гадина! А то огрею тя прикладом!

– Охо-хо! Меня ж повесят! Чего ж бесишься? – ехидно ответил тот, но все ж тихо.

– А что, надеешься, что нет?

– Не надеюсь. Потому и снял с вашего старого борова сапоги. И шапку. Мне хоть день да пожить нормально. И вам, гнидам, обида напоследок и прямой убыток.

– А зброю[103] почто спросил?

– Чучело, то не я спросил, то немец спросил. Вы сами его разозлили – за дурака держать вздумали. А я только так… и патроны собрал, чтоб вам, сволочам, пообиднее.

– Ну ты ж и сволочь сам… Вешать поведут, я тебе приложу прикладом…

– Не посмеешь.

– Чего-о-о?!

– А того. Немцы не дадут. Ага? У них все вон как – видел? Порядок. Вон сейчас, может, попробуешь – прикладом?

– Да пошел ты… Москаль поганый, гадина хитрая.

Немцы они и вправду… такие. Пока мы в самообороне были, видели. Убить могут запросто, потому что порядок такой. Как они пленных раненых постреляли, кто подняться после отдыха не мог, ночевка у нас на лугу была… Меня тогда аж затрясло, да и сейчас, как вспомнил, дернуло. Нет уж, с ними лучше не спорить и порядок их держать. А все же правильно мы сторону выбрали и вовремя…

– Эй, парень… А ты думаешь, что наши не придут, что ли? – негромко так спрашивает «висельник». Потеет, мешком его прижало, а тащит-старается, словно себе в дом волочет.

– Чего? – Я даже опешил, чуть не споткнулся. Вот сукин сын, а?!

– А того. Они вернутся. Что тогда будет с вами, паскудами? Думаешь, не расстреляют всех вас, с усатой сволочью во главе? Хотя скорее – повесят вас.

– Ах ты, гнида красная! – Я оглянулся – нет, не слушают. Немцы на нас не смотрят даже, по сторонам больше глазеют. Жаль, винтовка вторая – на левом плече, так бы гада хоть штыком подколол малость…

– А ты не ругайся, паря, – спокойно сказал москаль. – Ты подумай. Они же придут. Обязательно. И что тогда? Ты ж молодой еще. И крови на тебе вроде нету… Али есть? – И посмотрел, внимательно так.

От такой наглости я даже промолчал. Не нашел чего ответить. Сволочь красная. Скорей бы повесили гада.

– Они же придут, паря. Это точно уж. И всем припомнят по заслугам. А ты ж молодой. Девка-то есть? – опять спрашивать начал.

– Не твое сучье дело! Шагай, давай!

Я разозлился на него, правда, еще и оттого, что вдруг опять как-то испугался внутри – а что, если и вправду придут наши? Ну… то есть не наши, а красные? А ведь если… и про кровь вот еще. Вспомнились опять те жиды, пленные, и жарко стало, вытер испарину.

– А ты еще раз подумай, паря. Подумай. Смотри, мы сейчас вон там в подлесок войдем – давай там ты мне винтовку отдашь и немцев мы того, а? Ты мне просто ее дай, сам ничего не делай. Я один управлюсь.

Я опешил и перепугался до полусмерти. Он это так громко сказал, что, пожалуй, немцы услышали. Еще подумают чего. Обернулся – нет, не смотрят; не поняли, что ли… Все равно страшно.

– Пасть свою закрой, гадина! – зашипел я на него – Пан офицер по-русски розумиет![104] Хочешь, чтоб они тебя прямо сейчас пристрелили?

– Да не боись, они не слышат, точно говорю. Ну решай, парень. Стрелять не станем, чтоб твоих сельчан не тревожить. Заколю их, и айда в лес.

– А там? – само как-то у меня вырвалось. Я аж рот ладонью прикрыл, как в детстве, когда ляпнешь чего, что не надо.

– А там – к нашим. Дойдем и воевать с немцами станем. Победим их – и вернешься в село героем. И девка-то точно не откажет такому жениху.

– Да счас. Победим. Ты видел их? Они ж прут на танках, Европа, – вспомнил я любимое словечко старосты. – Победим мы их, как же.

– Победим, парень. Обязательно победим. Я это тебе не так говорю. Я знаю.

Так он это сказал, что меня аж пробрало: а ну и впрямь так? Но все же я взял себя в руки, встряхнул головой. Конечно, коли виселица впереди, и не такое скажешь. Но все же…

– Давай, парень. Сейчас – или уже все: считай, пропал ты навсегда для наших.

Снова испарина у меня вышла, лоб утер ладонью. Оглянулся – немцы совсем какие-то размяклые идут… А что, если?.. Этот, землемер который, уже и идти вроде не может. И второй не лучше – ну да, вон рука перебинтована и кровь на повязке. Не вояки. А потом? Идти лесами, потом опять война… А если убьют? А как же свое хозяйство? А Марьяна? Свадьба? А и просто уйду – дождется ли? И родня ее что скажет? Да и моя – тоже? И вообще – тут и сыто, и спокойно. И паек обещали. И после войны – землю дадут. И свобода, делай что хочешь! А наши… ну то есть красные – не придут. Нет. Не победить немцев – это же такая силища! Нет. Никак не победить. Невозможно. А этот – просто жить хочет. Вот и заговаривает зубы.

– Паш-ш-шел, сука! – злобно выплюнул я. – Иди, тебя веревка заждалась, комуняцкое отродье!

– Ну как знаешь. Жалко, конечно. Ну да что уж тут… – как-то искренне и грустно ответил тот и зашагал молча.

Вот и гайок, тенечек хоть, а то напекло… или от разговора так вспотел, прямо и не знаю. Выдохнул, отерся. И вдруг сбоку услышал какое-то шипение, словно большая кошка сердится. Попросту повернулся глянуть, да так и обмер. Чуть штаны не обмочил сразу. Аж подумал – не сон ли поганый?

Стоял совсем вблизи от дороги какой-то узкоглазый азиат, в немецком накиде пятнистом, и целил в меня с пулемета. Я как эту воронку на конце ствола увидел, так и словно замерз совсем – так она мне близко показалось. Боженька милостивый, Богородица и все заступники, что же это такое, за что? И перед глазами – как Остап тех красных шьет, а они валятся, будто скошенная трава, и из них ошметья летят кровавые! И ведь из меня так же полетит! Из моего тела! Живого, теплого, хорошего такого, самого лучшего!

А тут еще за спиной этот гад, спокойно так, кажет:

– А ну-ка, парень, дай мне винтовку…

Винтовка! У меня же винтовка есть! И даже две…

То-то и оно, что две. Лучше бы одну нес, а теперь – обе на плечах и как с ними? Сбросить одну – так этот, за спиной, ухватит. А так – со своей несподручно… И вообще – он же прямо в меня целит! Так и убьет, если что! На немцев и не смотрит, как не видит. Немцы! Вот! Они же сейчас его и прихлопнут – у них и винтовка, и на пузе у офицера пистолет! Ага, вот, он полез в кабур, сейчас… ну скорее же, ну! Я взмок весь, молясь, чтобы скорее немецкий выстрел убрал от меня эту холодящую внутренности воронку пулеметного дула. Скорее же, скорее – у меня поднимался волной уже не страх, а какой-то ужас – не успеет же!

И тут немец наконец достал пистолет, вытянул руку… Азиат словно не замечал ничего, скалился, целясь в меня. Сейчас, уже… Я облегченно улыбнулся – успеет!

– Ты есть оглох, Стецько? А ну шнелль, живо подай товарищу красноармейцу его винтовку цурюк!

Если б меня обухом приложили, наверное, и то не так было бы. Звон в голове возник какой-то. Ноги ватные стали, руки чужие. Я поворотился к немцу и сначала увидел дырку пистолетного дула – мне в лоб. Или в живот? Не понять, во всего меня этот ствол нацелен, вот сколько меня есть – так всюду и нацелен. Потом еще и штык. И этих. Немцев…

– Что, Стецько? Тебе есть шанс дали. Теперь все, аллес – гейт форбай: поздно, – усмехнулся мне офицер. Говорил он вроде по-русски, вполне себе четко… А как и не по-русски… Да и лицо… И вообще все… Господи боже мой, что это? Это, значит, они… они не… не немцы?! Не немцы, а… наши, то есть красные? Или немцы?

С плеч у меня сняли винтовки, а я даже пошевелиться не смог, болтался как соломенная лялька. Приказали идти, да только я даже и не понял – меня толкнули чуть, а потом просто потащили под руки куда-то в гай. Как хмельного прямо. Словно во сне, что ли. В голове звенело, мутило, и перед глазами все плыло. Я не сопротивлялся, когда на какой-то полянке у болота с меня сняли ремень, сидор и китель, посадили на мох, связав за спиной руки. Сидел и смотрел широко открытыми глазами на этих четверых, как они тут же развязали мешок, что нес краснорамеец, и пока тот караулил меня, жадно ели.

Потом они разом обернулись ко мне, и красноармеец, дав винтовку «землемеру», взамен забрав ту, на которой был немецкий штык, подошел ко мне.

– Говорить будешь? – тихо спросил он. Спокойно спросил, не зло. Но в глазах у него горело такое, что я вдруг понял – всё. Вот оно – всё. Конец мне пришел. Сейчас. Прямо сейчас. Здесь.

– Т-товарищ… товарищ красноармеец! Пожалуйста! Христом Богом молю! Что угодно отдам! Не убивайте! Я… я все скажу! Умоляю! Я же наш! Я за наших! Я же хотел в комсомол идти! Пощадите! Всеми святыми заклинаю! У меня мамушка…. Товарищ красноармеец! Не губите! Навеки вам должен стану! Только не убивайте!

– Отвечай, – каким-то шелестом, как мерзлые листья в заморозок шуршат, сказал красноармеец.

Я всхлипнул и затряс головой. Перед глазами все плыло, и все чувства ушли – осталось одно, огромное, на всего меня, желание жить. Временами мне казалось, что я брежу, что это сон, перед глазами мерещились какие-то лица, то Марьяны, то матушки, то вдруг они превратились в лицо той молодой жидовки, что просила пощадить ее братика, то в лицо Остапа, когда ему было пять лет… Потом снова наплывал какой-то туман, из которого проступало лицо «немецкого офицера», безучастно задававшего вопросы.

Боец Семенов

Вопрос, что делать с пленным, встал во весь рост сразу же. Руки чесались сквозануть штыком этому парню дыру в груди и сбросить его в так удачно подвернувшееся болото. Очень чесались. Но, перемолвившись с Середой и переглянувшись с Жанаевым, у которого руки, судя по всему, чесались не меньше (вот у Середы, пожалуй, руки не чесались – одна была ранена, и потому чес был только в другой руке), решил про себя Семенов немного обождать.

«Оно, конечно, ежели – однако, все-таки!» – как значительно говорила его бабушка. Набрали гостям-немцам селяне мешок тяжелый – пуда под два еды: ну полтора всяко. Тащить такое на своем горбу было тяжко, все внимание на переноску уходило, а пойманный самооборонец был молод, здоров, сыт. Правда, и следить за ним, подлецом, надо будет вдвое бдительнее, ни малейшей веры к его словам Семенов не испытывал. Предал раз – продаст и два-с…

В конце концов, разделить харчи на четверых – не так много и получится. Хуже другое, и тут, кроме этого гада, никто помочь не мог, потому что не понимал Семенов, где же они в результате всех своих приключений находятся? Нет, где восток – север – было понятно, но вот куда лучше двигать, где пройти можно, а где засада на засаде будет и крейсирующие по дорогам патрули фельджандармов, понять никак не получится. А расспрашивать местных жителей, поймав какую-нибудь бабку на лесной тропинке… Отлично понимал бестолковость этого занятия. Вот спросишь:

– Бабушка, что за деревня?

А та в ответ:

– Высокие Кручи, милок.

– А что за речка?

– Гнилуха, милок.

– А куда вот эта дорога ведет?

– На Николаевку, она верст через пять, милок.

– А вот эта?

– На Новогеоргиевск, он верст за шесть, милок.

И попробуй решить без карты – где это? А места вполне культурные даже. И пока не поймешь, где что находится, да по лесам шарясь, – так и будешь бесполезно круги нарезать, только обуви убыток да телу усталость. А ведь еще понять надо, какая дорога подходит больше и где опасностей меньше. Но на вдумчивые расспросы время надо, чтобы еще и проверить можно было, верно ли рассказано. А времени-то и нету. От села этого гнусного надо ноги уносить подальше. А уже темнеет, скоро ночь наступит.

В общем, как ни кинь – всюду клин. Да к тому же трезво оценивал боец ситуацию – из всей компании только этот сукин сын Гогун был здоровый и сытый. Сам Семенов смотрел лишь одним глазом, да и тело болело после того, как Гогуны его сапогами отпинали. Середа был весь на азарте пока, но скоро обратка пойдет, сникнет он, а рука у него, видать, пострадала – через повязку пробило, нехорошо. Леха совсем скис, ползет как вареный – в обмороки, вишь, падать затеял, новая радость… Ну и бурят: вроде как и молодцом держится, а все ж таки враскоряку ходит – ошпарился и не до конца зажило еще. Все «хороши», один Гогун как пряник. И потому может и удрать быстро, и заорать громко, и привести куда не надо.

Когда боец велел сидящему и совсем очумевшему от вопросов Середы самооборонцу скинуть сапоги и верхнюю одежду, оставшись только в белье и босым, Гогун побелел как мел, понял – сейчас будут кончать. Середа хмыкнул не очень одобрительно, но ничего не сказал. Кроме лепета о том, что он все осознал, исправился, перековался и твердо встал на путь исправления, сообщил очумевший Стецько крайне мало. Очень уж разительным оказалось отличие реальной ситуации от той, что ему виделась. Было от чего обалдеть и более тертому калачу, а не этой наглой сопле.

– Я тебе дам возможность доказать, что сейчас ты не врешь и действительно хочешь нам помогать, чтобы выжить, – медленно, чтобы до помраченного сознания пленного дошло правильно все сказанное, сказал Семенов.

Бурят поднятием бровей дал понять, что не вполне понимает ход мыслей товарища.

Семенов продолжил:

– Будешь тащить мешок с харчами и другой груз. Сейчас пойдем в темноте, потому хочу, чтобы ты своим бельишком был виден и ночью. А без сапог хрен ты удерешь…

– Еще как удерет, босиком-то сподручнее, – возразил Середа.

– Нет-нет, товарищи, никуда не побегу, не убивайте только, – взмолился пленный, глядя снизу вверх преданными собачьими глазами.

– Ага, так мы тебе сразу и поверили… сиди молчи, – отозвался артиллерист.

– Погодь, мы ему мешок примотаем, так, чтоб не скинул. С мешком не побегаешь. Провод еще остался?

– Полно. Сторожить только эту слякоть всю ночь придется, – заметил хмуро Середа.

Видно было, что он начал отходить после спектакля, и усталость наваливалась на него. Он жевал кусок хлеба, которым только что перекусили все беглецы, но жевал словно через силу, хотя видно было, что голоден.

– А мы его на ночь свяжем, – отозвался Семенов.

– Лучше б нам за ночь уйти подальше, – заметил в ответ, баюкая свою разболевшуюся не ко времени руку, поддельный арбайтсфюрер.

– Идти ночами, а днем спать при столь малочисленном составе, не дело. К тому же та самая возможность влипнуть в нехорошее – ночью в разы более, как и остановиться на ночевку там, где не надо. Нет видимости – нет движения, – серьезно отозвался Семенов, не без гордости вставив в свою речь слышанное раньше от Уланова.

Середа пожал плечами.

– В сложных случаях лучшее время для броска – с рассвета и под сумерки. Точнее, даже так: под сумерки – бросок и ночлег; с рассветом – бросок и, по обстоятельствам, дневка до вечера. Идти глухими лесами – тоже не вариант. В лесу надо прятаться, ночевать, добывать еду. Ходить надо по дорогам, они для того и сделаны, – продолжил Семенов.

Артиллерист опять пожал плечами. Возбуждение у него проходило, и устал он после своего спектакля, как прима-балерина на премьере. Даже есть уже толком не хотелось, и жевать было трудно, хотя голодная слабость давала себя знать.

Семенов обеспокоенно оглядел свое воинство. Потом твердо закончил:

– Самое опасное – ночевки. Ночевать потому лучше… ночью. Потому что ночью все спят. То есть те, кто не все – заметнее, и их гораздо менее. В общем, сейчас вьючим на Гогуна мешок – и вперед. Потом вяжем его на ночь и приходим в себя.

– А уже утром – на соединение с остальным отрядом! – неожиданно бодро выдал Леха. Потомок мигом сожрал выданные ему харчи – кусок свежего душистого хлеба и пару маринованных свеклин. По глазам было видно, что только раздразнил червячка, никак не заморил, но выглядел уже немного пободрее.

– Ага, – кивнул ему дояр.

– И ночью что делать будем?

– Спать. А главный ориентир – слух. Ночью направление на железную дорогу, например, можно определить за пару десятков километров. Днем смотреть и идти, ночью – не идти и слушать.

– Ладно, годится. Ну ты, робкий пингвин, давай свети бельишком, – слегка пнул сидящего томного Гогуна артиллерист.

Пленный подскочил, начал стягивать с себя одежку – сначала медленно, потом, видно, дошло, что убивать не будут, заспешил, засуетился. Потом закряхтел под навьюченным мешком, но даже вроде как радостно, потому как убедился – нужен он, поживет еще. Одним куском телефонного провода связали руки, а другим – мешок с харчами примотали так надежно, чтобы невозможно было его сбросить. Невелика безопасность получилась, но хоть что-то. Угрозу молодой и здоровый парень тем не менее представлял немалую, и потому Жанаев следовал за пленником неотступно, гордясь немножко тем, что пулемет в его руках пугал Гогуна куда сильнее, чем гораздо более опасные для пленного штыки на винтовках.

В носу у Семенова щипало и, к его стыду, глаза помокрели. То, что его не бросили, а вывернулись едва не наизнанку и пришли спасать, растрогало бойца, там в деревне не до того было, не успел он перейти от готовности сдохнуть безвестно и бесславно к неожиданному вызволению, а вот теперь почти рассолодился. Оглянулся стыдливо на Жанаева, тот заговорщицки ухмыльнулся и подмигнул. М-да, здорово ему нос кто-то расквасил! И Середе досталось тоже, ясно видно. Из всей компашки только потомок не битый, зато еле ноги тащит, тля зеленая. И мундирчик новый, и велосипеды откуда-то взяли. А это означает, что, видать, грохнули они никак не меньше одного фрица. Да еще и такого красивого. И будут немцы своего искать. Опять надо ноги уносить, хотя по уму – отлежаться бы надо всем хоть один денек, отоспаться, отъесться. Не получается. Не будь этого тяглового самооборонца – может, и харчи бы не смогли все унести: обросли имуществом-то, а вот от бескормицы ослабели. Сейчас ребята на скору руку перекусили тем, что в мешке сверху лежало, попался под руку хлеб да свеклины эти моченые. Ну да оно и лучше, свеклу надо было побыстрее съесть, какая-никакая, а еда, хотя и бестолковая. Со свеклы дело известное – «красный нос и понос». Зато на мозги пользительно действует. И тащить такое лучше сразу в желудках. А не на спине. Благо когда забрали все оставленные в папоротниках шмотки – оказалось, что много добра всякого нажили, тут впору не Гогуна, а коня иметь. Если б та найденка-лошадка не была колченогой из-за ранения и слабости – сами бы ее пользовали.

Самооборонец словоохотливо показывал дорогу, двинули по какой-то лесной дорожке, вроде как на старую мельницу, которая уже лет десять не работала. Тропинка и впрямь была похожа на нормальную дорожку, только подзаросшую сильно.

Стемнело совсем. Встали, тяжело дыша, в кружок. Леха брякнул гулко пустыми футлярами от противогазов. Звук получился добротный, как пара коров с боталами на шее расстарались. Все вздрогнули, а Леха застеснялся, что даже в темноте было видно.

– Да тут на пару верст никого нет, не почують, – неожиданно трагическим шепотом выдал Стецько. Он очень старался услужить и быть полезным.

– Ну смотри, а то первым делом мы тебя прибьем, если кто к нам сюда нагрянет, – расставил точки над «i» Середа.

– Ты, паря, помалкивай, пока не спрашивают, тебе еще свою жизнь заработать надо, – обрезал говоруна Семенов.

– Встаем на ночевку? Или до этой старой мельницы побредем? – спросил артиллерист, оглядываясь.

– Встаем тут. А то черт его знает, что там за мельница. Так спокойнее, – решил Семенов, и все согласились. Не верил боец Гогуну ни на грош, потому свернул с тропки, нашел по-быстрому небольшую полянку. Тьма была – хоть глаз коли, тем более под деревьями.

Предположение о том, что его товарищи «прибрали к рукам» каких-то немцев, подтверждалось многим – например, в руках у Середы оказался металлический, похожий на портсигар карманный фонарик. Светил он тусклым синим светом, при котором худо-бедно можно было разобрать, что да где, но посторонние люди и со ста метров такой свет не заметили бы.

– Светофильтр в комплекте, – гордо заметил артиллерист, – и еще красный есть!

– Это замечательно, только вот что с этим лиходеем решим? Вязать его на ночь надо серьезно, но чтобы утром идти мог, – сказал Семенов и призадумался. Вязать людей ему до сего момента не приходилось ни разу.

Менеджер Леха

Странно, но влитая в брюхо крынка молока сработала как магия оживления. Чем дальше шли, тем лучше себя чувствовал потомок. Не в том смысле, что ему хорошо стало, на самом деле хреново ему было, чего уж, но вот словно стали включаться разные системы – как у того изувеченного Терминатора – запасные и обходные электронные цепи. Вроде такое вторым дыханием называют?.. Снова стал как бы внятно и видеть и слышать, а не просто тупо работать видеорегистратором, не понимая, что и как происходит вокруг. И горячую тяжесть овчинного тулупа чувствовал, и запахи стали живыми, и главное – он словно стал себя снова ощущать в полной мере. Будто наркоз прошел. А так-то – и усталость, и жрать хотелось… все как и раньше. Однако нет в жизни счастья – сначала такой уютный и необходимый тулуп теперь был словно походная сауна. Мечта для желающих похудеть на десять килограммов за два дня. Но Леха вовсе не рвался худеть и потому не шибко радовался.

К тому же вьючный Семенов так зачастил ногами, что поспеть за ним было проблемой, хотя и Леха и Середа всей душой мечтали сейчас оказаться подальше от деревни. По дороге артиллерист что-то убедительно говорил по-немецки, видимо, для конвоира, потом выдохся, что ли. Замолчал. Ткнул аккуратно локотком Леху в бок. На вопросительный взгляд мотнул головой в сторону кустов на обочине. Потомок запнулся и чуть не шмякнулся плашмя, таращась в кусты. Вопросительно посмотрел на напарника. Тот, усмехнувшись, оттянул указательным пальцем здоровой руки уголок глаза и опять мотнул головой в кусты.

Ясно, Жанаев присоединился и сейчас сопровождает сбоку. Теперь выбрать место поудобнее – и можно разобраться с конвоиром-полицаем. Середа сбавил ход, словно прислушиваясь. Вид у него был какой-то ехидный, самую чуточку; со стороны могло бы показаться, что это просто такое вот у фрица высокомерное выражение хари, но за то короткое время, что они были вместе, Леха уже навострился понимать, что за настроение у спутников. Прислушался сам – и диву дался. Семенов мало того, что пер мешок, он еще и ухитрялся троллить полицая, причем разводил его грамотно, по-взрослому.

Возродившийся потомок навострил уши. Боец подбивал конвоира перейти на свою сторону, вот уже предложил отдать ему винтовку, и все он сделает сам. Леха удивился тому, какое тупое выражение приняло лицо Середы, потом увидел, что конвоир украдкой оборачивается, оценивая, как там сзади, немцы эти недоделанные. Подумал, что вот чертов артиллерист сообразил и подыграл товарищу, а он, Леха, не додумался. Впрочем, потомку и прикидываться не надо было: шаркал он ногами по-стариковски, да и бравым никак не выглядел. И захотел бы – не смог.

«Не, ни хрена этот шпырь в сером френче не поддастся. У Темной стороны есть свои печеньки», – подумал Леха и оказался прав. Семенов встал, словно бы мешок поправить, тут же сбоку из кустов выскользнул бурят, хищно и радостно осклабясь и воинственно держа пулемет. Знакомо зашипел, словно котяра большой, взяв конвоира на прицел.

Конвоир оглянулся. Полуоткрыл рот. Недоверчиво уставился на азиата. Перевел удивленный взгляд на Леху с Середой, чему-то обрадовался, потом опять обалдел, когда Середа тоже взял его на мушку своего пистолета. И так обалдел, что стоял столбом, когда с него Семенов снял обе винтовки. Ни малейшего сопротивления не оказал. Пришлось этого тупаря тащить под белы руки в лес, сам он мог только ноги переставлять, словно механическая кукла.

На этот раз считать до двадцати шести не понадобилось. Середа с Семеновым тут же вытряхнули из полицая ответы на десяток самых насущных вопросов, но это Леха не очень видел, потому как дорвался до харчей. Кругляши оказались моченой свеклой, вкус был на любителя, но брюхо было радо и этому, тем более Жанаев протянул кусок свежего хлеба. С хлебом пошло лучше. Жевали поспешно, слушая и глядя вокруг. Но вот сейчас не было той паники, что творилась в мозгу, когда только-только удрали из колонны пленных. Подошел Середа, наскоро перекусил, пока Жанаев помогал товарищу своему тяжеленный мешок на полицая навьючить, сам он с одной рукой там был не в тему. Леха удивился немного, думал, что пришьют они своего упертого пленника тут же, ан нет: то ли решили пощадить, то ли что еще… но скорее всего – чтоб мешок тянул.

– Нам ноги надо делать, не ровен час, селяне засветятся. Припрется кто немецкий с шоссе, вопросы возникнут. Нас начнут искать, а мы тут ни в зуб ногой, местные же все стежки знают. Да и проводник этот новолепленный… не верю я ему совсем. Сука он продажная, даже если сейчас и будет нам помогать, то предаст в момент. Мы ему никто и звать нас никак, а родные все-таки ему – остальные Гогуны, – давясь, выговаривал потомок.

Середа помалкивал, сосредоточенно жевал, так что за ушами трещало, слушал. Потом проглотил, подмигнул и тихо-тихо ответил:

– Не будут нас Гогуны искать. Стоит им только с немцами встретиться – и все, хана им. Без вариантов.

– Это как? – удивился потомок.

– Очень просто. Не считай других вокруг идиотами – сам идиотом не станешь. Мы с тобой хорошо разыграли свою партию, селяне поверили, что они хитрее и умнее. И все, попалась птичка в сети.

– Не понял, – искренне выпучил глаза ряженый старшина ВВС РККА.

– Да просто все. Учиться надо в школе лучше, вот чего я скажу. Ученье – оно, знаешь ли, свет. А неученье соответственно тьма. Так говорили классики!

– Обоснуй! – ляпнул Леха, вдруг почуяв, что в ответ услышит сакраментальное «от обоснуя слышу». К его удивлению, торопливо евший Середа не без гордости пояснил:

– В оставленной мною расписке написано следующее: «Дана настоящая расписка мною, арбайтсфюрером Альбрехтом Дижоном фон Мотетоном старосте деревни Гогуну Александру и руководителю сил самообороны той же деревни Гогуну Александру в том, что ими нанесен серьезный ущерб рейху, выражаемый в том, что их банда схватила нас и, вероятно, уничтожит в ближайшем будущем; отомстите за нас и не верьте ни одному их слову, потому что каждый из них является 1 (одним) бандитом. Прошу соответственно наградить их свинцовыми медалями и веревочным пайком. Хайль Гитлер! Подпись». Читать по-немецки в селе никто не умеет. Ну и все, целуйте веник.

– Ну же ты ловкач! – ахнул в непритворном восхищении Леха.

– И добавь еще два армейских велосипеда, которые им внезапно оставили с чего-то. И кто им поверит? А если еще окрестности потом прочешут и мертвяков найдут, опять же голых… хана этим уродам.

– А не слишком ли ты заумное имя придумал? И подпись могут сверить!

– Ты помнишь, вы с бурятом суетились, мешали мне документы читать? – улыбнулся артиллерист, которому искреннее восхищение напарника было явно приятно.

– Помню. Тянул кота за хвост мокрым полотенцем!

– Ни фига! Убитый нами чин – как раз такие имя с фамилией и имел. Так в арбайтскнижке его и было написано. Просто память у меня фотографическая – все сразу схватываю.

– А подпись?

– Она у покойного была простецкой – кружок и две черточки. Видно, приходилось подписывать кучу всяких бумажек, вот он ее и упростил, как кассирша в сберегательной кассе. Да и кто особо смотреть и сличать будет – может, его Гогуны избили или там руку вывихнули. Никто их слушать не будет, сволочей. Их песенка спета!

– Зачет! – уважительно сказал Леха.

– Знай наших! – подмигнул ему артиллерист.

Вид у него был очень уставший, но чертовски довольный. Впору было ему вручить несколько роскошных букетов. Спектакль получился незабываемым.

Боец Семенов

Как вязать Гогуна, каждый имел свое мнение. Сам Семенов, не мудря особо, просто предложил стянуть локти ремнем. За спиной. Так в деревне пьяных буянов вязали, чтоб в себя пришли и образумились. Но тут не пьяный односельчанин, а враг. Потому предложение Лехи усадить того у дерева и примотать руки с другой стороны показалось более подходящим. Немного смутил Середа, со смешком вспомнивший, как у них в гарнизоне один командир-майор поймал у своей жены ходока-лейтенанта, не дал тому одеться, а заставил выпить вместе с ним коньячку, дав гостю наструганное мыло в виде закуски, после чего напялил на голого любовничка шинель, наглухо ее застегнул, а в рукава вставил палку от швабры. Тот таким исусиком распятым и выкатился. Потом его, после возвращения в расположение, спешно перевели в гарнизон на другом конце СССР, позорище такое.

– И что, нельзя палку выбить? И мыло зачем? – удивился Леха.

– Палку не выбить. А мыло ели, помнится, симулянты, чтобы дизентерию сымитировать. Знаешь, что такое дизентерия, а? – учено заявил умный Середа.

– А-а… – понял потомок и притих.

– Что скажет наш восточный собрат? – спросил Середа у активно готовившего лежбище бурята.

Тот аккуратно плюнул в кусты и выразительно посмотрел на спрашивающего.

– Вопросов больше не имею, – понятливо кивнул артиллерист.

Пленный испуганно посматривал на разговаривавших. Видно было, что ему очень хочется заблажить во весь голос, но страшно.

– В моей богатой событиями интересной жизни, уважаемые сограждане, был такой эпизод, когда у меня в огороде была бузина, а в Киеве дядька. И подрабатывал мой дядя санитаром на карете психиатрической скорой помощи. Буйных транспортировали, привязывая к рукояткам жестких носилок – ну тех, которые помельче. Я имею в виду буйных. Для крупняка в машине лежали две слеги по два метра, отполированные от времени. Вставлялись через брючины, пояс, рукава – и пациент фиксировался мягкими вязками за запястья, пояс, голеностопы. Нормально довозили: без травм, потертостей, синяков. Я своими глазами видал. Так что и этого стоит так же, полагаю. Что скажете?

Боец только уважительно развел руками. Сегодня Середа блистал весь день, судя по всему. А предложение хорошее. Бурят, видимо, пришел к тому же заключению, потому как забрал у Лехи штык, у артиллериста – фонарик, и молча ушел в лес, где скоро стукнуло несколько раз – ясно, штыком деревца срубил, ветки сносит, делая гладкие жерди.

Спеленали Гогуна быстро, и да – получилось надежно. Семенов, не вступая в долгие споры, просто сел караулить, быстро научившись пользоваться фонариком, остальные, пожевав чего-то съедобного из мешка, залегли на широко расстеленный под елкой тулуп, накрылись плащ-палатками и захрапели. Это, да еще то, что к утру пленник начал стучать от холода зубами, немножко мешало слушать, что вокруг творится, но будить ребят Семенов не стал, а пленник… Да перетопчется Гогун! Пусть радуется, что вообще еще живой. А отдавать ему что-либо из одежки холодной ночью не хотелось. Его китель как раз был накинут часовым на плечи. И все равно было прохладно.

Ночь медленно проходила, начало светлеть. Впереди был день, со всеми проблемами и вопросами. И одним из вопросов был – что делать с этим самым Стецько?

Другие вопросы тоже занимали изрядно. Боец после совершенной ошибки старательно обмозговывал – что и как он сделал неправильно, почему так вляпался и можно ли впредь избежать оплошности. Всю ночь сидел и думал. Прикидывал так и этак, благо сам был крестьянином и понимал селян очень хорошо. Харчеваться и впредь можно было только в деревнях, как ни крути. Там еда. Грабить проезжающих немцев, конечно, можно, но ненадежно. И опасно изрядно, и жратвы небогато получишь. А то и жратва эта может оказаться с подначкой, как тот чертов шоколад. Получалась извечная задачка для таких вот бродяг неприкаянных – чтобы с уверенностью и безопасно заходить в деревню, надо иметь там своих людей и связь с ними. Либо продолжительное время вести круглосуточное наблюдение самое малое с двух точек. А для этого надо иметь продукты и базу рядом. Но если есть продукты, то зачем заходить в деревню? Круг замкнулся. Придется рисковать все время.

Семенов поежился, вспоминая, как сидел в погребе и ждал смерти. После обдумывания получалось опять же, что неправильно он выбрал себе покупателя. Сейчас только в голову пришло, что при разговоре с крестьянином надо было обратить пристальнейшее внимание на лошадь и телегу. Хорошую телегу, особенно на резиновом ходу, какая была у ласкового старичка, бедняк себе позволить не мог. И у любого противника новой власти она бы не задержалась. Опять же в телегу была запряжена не старая кляча, а хорошая кобыла, что под немцами мог позволить себе только их человек, староста или наймит.

Тут надо сразу делать выводы. Ибо немцы очень рачительно относились к конской тягловой силе и наверняка конфисковывали сразу любых «военнообязанных» лошадей. Вон у них сколько всего на конной тяге! Раз не забрали, то сразу же вопрос: а почему? А вот потому! Тот, у кого сейчас есть лошадь с телегой, уже богат, ему не захочется рисковать имуществом, а захочется продать захожего красноармейца для получения выгоды.

Надо было тогда ту тетку останавливать… Хотя выглядела она угрюмой и неприветливой. Все же имеет смысл пообщаться с пожилой женщиной. Рассказывали же, что в Гражданскую как раз все на бабах держалось. В тот момент основную торговлю и сообщение между деревнями поддерживали именно пожилые бабы. Девок прятали, как и мужиков. Потому как первых могли изнасиловать и убить, а вторых – убить или забрать в армию (белую или красную). Вот не подумал тогда, не подумал… Сейчас-то уже понял. Бабу надо выбирать средней толщины, среднего возраста, обязательно несущую тяжелый мешок. В этом случае наиболее вероятно, что у нее, во-первых, есть дети, во-вторых – хозяйство, в-третьих – мужик на фронте. Если есть дети, то она поостережется рисковать необдуманными поступками, зато постарается извлечь наибольшую прибыль. И дети помогут вынести вещи на обмен.

Если мужик на фронте, то от него осталось некоторое количество верхней одежды и обуви. Если есть хозяйство, то она сможет прокормить лошадь зимой, и та ей пригодится.

Эх, отдал кобылку зазря! А ведь, по военному времени, иметь в деревне такую лошадь лучше, чем «строевого» коня – не позарятся военные, не конфискуют. А в хозяйстве-то как пригодиться может! На самой чахлой кляче сохой пахать всяко лучше, чем на корове. Или на самой себе. Было такое, тоже рассказывали… И опять, наверное, будет – больно уж война большая разворачивается… надолго это, ой надолго!

А мужская одежка очень нужна. Холодает уже, дальше дожди пойдут. Бойцам даже не так важно регулярное мясное питание (тем более что идут они вдоль колхозных свекольных и картофельных полей), как теплая одежда и надежная обувь. С обувкой – немцам спасибо покойным – дело неплохо обстоит. Есть сапоги на всех. А вот теплого – один кожушок. На четверых маловато выходит. Надо б раздобыть овчиное что-нибудь, еще кожушок или даже тулуп. Под дождем месяц послужит наверняка, в тепле и комфорте, в отличие от ватника. Еще нужны свежие портянки или обмотки. Тоже вопрос, старшины тут нету, надо самому думать. И еще подумалось – про Гражданскую рассказывали, что много по лесам шарилось всякой вооруженной сволочи. Которые и не белые, и не красные, и не зеленые даже были, а серо-буро-малиновые в крапинку. Значит, сейчас тоже бандитизмы этой много будет. Те же Гогуны живым примером, недалеко ходить. Получается, что лучше договориться на проведение обмена в лесу рядом с опушкой. Не лезть самим в деревни, нарвешься. Так и разговор вести: дескать, дети и ты втихаря приходите с едой и вещами (обувь палочкой померить и отдать ей до дому), дети уводят «случайно найденную в лесу клячу», а мы договариваемся о цене и расходимся друзьями. Также следует очень внимательно и аккуратно вести беседу, не допуская шуток и намеков. Все на нервах и шуток не понимают. Если предложит зайти переночевать, зайти в гости – вежливо отказываться, объясняя предыдущим отрицательным опытом. Так прямо и сказать: «Было у меня двое друзей из моего взвода, вместе отступали из окружения. Да вот зашли они к хозяину, меня оставив на карауле, и все – нету больше дружков».

Еще раз продумал – да, все верно. Утвердился в этой своей мысли, стал думать другую. Вот набрали Середа с Лехой всякой закуси. А толку от этой закуски, в лесу-то – чуть. Больше всего сомнений у Семенова вызывали эти странные арбузы. Нет, что такое арбузы, он знал, но эти были какие-то непривычные. Как и свекла, к слову. Аж четыре штуки этих арбузов. И не съешь сразу, и тащить – тяжесть. Оно бойцу как бы и привычно, таскать на себе всякое, но много груза – мала скорость. А идти далеко, фронта не слыхать уже давно.

Семенов кивнул утвердительно своим соображениям. На пару-тройку дней харчи есть. Потом опять думать надо будет, чем кормиться. С одной стороны, проходят они мимо деревень и не убранного еще урожая. Хоть что-то на полях точно осталось, а значит – еда есть. С другой стороны – и на полях шариться опасно, потому как заметно. Прикинуть стоит, что просить в деревне.

В первую очередь из еды надо просить хлеба и сухарей. Во вторую – крупы и сала. Птицу еще не били – одну-две птицы, лучше готовых, это если повезет. Картофан – в последнюю очередь. Ибо его можно было самому натырить на поле, а еще он очень тяжелый. А возьмешь немного. Два пуда – это надо одного крепкого бойца навешивать мешком с картохой. А оружие кто таскать будет? Рюкзаков нет, сидор у Гогунов остался, значит, таскать придется эту самоделку из веревки и простого мешка. Торба, которую неудачливый конвоир с собой взял, была домодельна и на серьезный груз не рассчитана. С таким мешком, который вчера селяне спроворили, без накладок на плечи, кожа стирается через десять километров. Вчера-то бежал, как нахлестанный, а сегодня чувствуется – намял плечи. Вот ребята проснутся – надо будет разобраться, что за харчи напиханы.

Боец сел поудобнее, строго посмотрел на пленного, тот как-то ежился после холодной ночи, и видок у него был убогий.

Первым встал Середа, хмурый и помятый. Не сравнить с вчерашним совершенно, два разных человека. Бурча что-то под нос, словно старый дед, принялся копаться в куле с едой. Семенов молча смотрел, как артиллерист вытянул бутыль с самогоном, потом достал из странной кожаной торбы блеснувший тусклым серебром стаканчик и налил себе туда пальца на два. Маханул залихватски, рукавом занюхал. Потом, словно устыдившись, потянул круглое ядро арбуза, достал из той же кожаной торбы незнакомый ножик и с треском арбуз разрезал.

– Будешь? – спросил часового, отчекрыжив добрый ломоть.

– Не рановато пить, с утра-то? Нам бы ноги уносить надо, – отозвался шепотком Семенов.

– Нет, я меру знаю.

– Все так говорят. А тебя развезет после вчерашнего, и возись с тобой потом…

– Рука разболелась. Спирт унутренне – он лекарство! – отозвался тихо Середа, протянул товарищу кусок арбуза.

Глядя неодобрительно, но держа при себе все, что хотел было сказать по поводу утреннего пития, боец взял холодный мокрый ломоть и куснул. Тут же сплюнул, удивленно вытаращился на артиллериста.

– Оно что, испортилось, что ли? Это как такое?

Арбуз мало того что не был сладким, он даже и кислым-то не был: вкус странный, непривычный, и в рот такое не лезло совершенно.

– Как это жрать? У меня баба раз грибы-соленики попортила – вот такие же на вкус были, плевались потом три дня! – возмутился Семенов, в самом деле отплевываясь.

– Нормальные кавуны, – пожал плечами Середа и посмотрел непонимающе.

– Шутишь?.. – не поверил боец.

– Ты просто раньше их не ел, потому и непривычно. Может, сало ты тоже не ешь? – с надеждой осведомился артиллерист.

– Размечтался! То ж сало! А получается, что надавали тебе эти Гогуны всякого непотребного. Это ж, считай, четверть веса несъедобна.

– Это точно, даже больше. Тебя вот отдали, несъедобного, – фыркнул Середа.

– Ну за это я на них не в обиде. А с харчами по-прежнему затык. Да еще и рот лишний образовался. Разве что его вот арбузами этими кормить, – кивнул на сидящего Стецько боец.

– Дело такое, что мне пришлось выкручиваться: ну не мог я с них требовать просто жратву типа муки или картофана. Это бы роль испортило. Вот заказать закусь к пирушке – это вписывалось. Потому у нас скорее не еда, а закусь. Которая тоже еда. Хотя и не вся, – пояснил артиллерист. Принятый самогон развязал ему язык.

Семенов кивнул. Что толку пояснять, он ведь и сам там был, все своими глазами видел. То есть одним своим глазом, если уж быть точным. Второй-то и сейчас не мог толком в щелочку между опухшими веками глядеть, сидел, как в норе.

– А тебе что-нибудь дали эти конокрады? До того, как отбуцкали? – словоохотливо спросил Середа.

– Почему конокрады?.. А, ну да, понял! Картошки мешок здоровый дал, ласковый сукин кот. Картохи от души отсыпал, хитрозадый селянин, причем прошлогодней, с ростками, и много – сколько смогу унести. Уже должна молодая картошка пойти, а старую все равно выбрасывать или теленку-поросенку давать – вот как славно все срастается. И обосновал тем, что лошадь в хозяйстве – это не только помощь, но и хлопоты: мол, и немцы, и наши могут привлечь по разнарядке бесплатно к хозработам в качестве возничего-грузчика, а то и вовсе реквизировать гужевой транспорт.

– Понятно. Ну а как пошел с мешком – так и взяли, ясно. Что ж сказать – грамотно все сделали. Старшина, хочешь моченого кавуна? – окликнул артиллерист продирающего глаза Леху.

Тот посмотрел непонимающе, кивнул, благо жрать хотелось, но организм соленье это не принял, плеваться стал менеджер – не хуже Семенова. Проснувшийся посреди этого лицедейства бурят от угощения отказался сразу и бесповоротно.

– М-да, ничего-то вы не петрите в колбасных обрезках, – печально констатировал провал знакомства с украинской кухней Середа.

– Ну не лезет… – откликнулся Семенов. Ему чуточку было приятно, что не он один от арбузов моченых в восторг не пришел. С другой стороны – только чуточку. Четыре арбуза, оказавшихся бестолковым грузом, резко уменьшали количество годной еды, и потому получалось, что дня три-четыре можно быть сытыми, а потом опять придется рисковать головой.

Почему-то вдруг вспомнилось, как в его деревне насмерть били попавшегося конокрада; подумалось, что и впрямь Гогуны эти кроме того, что бандиты, так еще и конокрады, лошадку-то хромую отняли. Что с крестьянской точки зрения делало их совсем паскудными. Воров в деревне не привечали, но конокрады стояли наособицу – их старались убивать при поимке, причем всем селом, чтобы спрос был с общины. Вор, укравший у крестьянина лошадь, обрекал его на нищую жизнь, опрокидывал всю его семью в лучшем случае в батраки.

– Я вообще-то в ваших пехотно-артиллерийских делах не очень понимаю, – издалека начал свою речь Леха, отплевавшись от арбуза.

– Но с точки зрения авиации? – подсказал ему Середа.

– С точки зрения авиации пьянка с утра всегда кончалась хреново. А иногда и хреновее некуда, – обрезал его потомок.

И надо сказать, что в этот момент даже Семенов на минутку забыл, что это говорит ряженый, вполне это прозвучало по-старшински.

– У него рука разболелась. Вот он и принял, – вступился за артиллериста Семенов.

– Понимаю, – кивнул потомок.

Менеджер Леха

Сроду бы не подумал, что подстеленный на ветки кожушок так сильно меняет сон! Наконец-то удалось поспать почти нормально, даже и тепло некоторое время было. И под утро сон приснился хороший, что просыпается он от тяжкого похмелья и понимает, что будильник не услышал и опоздывает потому часа на два. И так радостно стало, что он снова у себя в своем времени и все эти страшные раньше разборки и наказания за опоздание выглядят теперь совершенно пустяками и в сравнение не идут никоим образом с тем, что испытано там, а с похмельем справиться – не проблема; в крайнем случае – и работу поменять не вопрос; как говаривал Семенов – была бы шея, а хомут найдется!

Семенов? Какой Семенов?..

А, черт! Разлепленные глаза показали, что вся эта радость была от мимолетного утреннего сна. Никуда он, Леха, отсюда не делся. И не похмелье это, а проклятая накопившаяся усталость.

Что удивило сильно – между Семеновым и Середой стояла та самая бутыль с самогоном, а здоровой рукой артиллерист держал найденный в вещах покойных велосипедистов тускло сверкающий старинный стаканчик. С утра пораньше праздновать начали? Это Лехе категорически не понравилось. Хотя вчера он и шел, словно сомнамбула какая-то под грибами и кислотой сразу, но точно понимал, что ушли совсем недалеко от «гостеприимной» деревни. И весь небольшой жизненный опыт менеджера если и говорил о чем-то, как совершенно известном, так это о том, что пьянка с утра всегда кончается очень паршиво. А тут если оба «столпа общества» надерутся, то совсем все будет кисло. Еще и песни начнут горланить, типа караоке. Начальник отдела у Лехи всегда начинал песни орать, компенсируя полное отстутствие слуха и слабое знание текста луженой глоткой. Человек-рупор, супергерой, убивающий песней…

Поднявшись с трудом на ноги, словно все суставы заржавели за ночь, Леха неодобрительно глянул на картинку начинающейся пьянки; эта парочка уже распотрошила вчерашний загадочный арбуз. Внутри он тоже был гадкого вида. Брезгливо взяв в руку протянутый Середой ломоть, Леха осторожно куснул и тут же выплюнул странно затхлый, кисло-соленый кусочек. И так во рту словно кошки нагадили. А тут еще и такое!

Не удержался и выразил свое «фе» происходящему. Думал, ругаться начнут, на место ставить и права качать, а они как-то совсем наоборот, словно он их на нехорошем чем поймал – застеснялись. Застыдились, как малолетние онанисты. Стали оправдываться – типа наркоз это. Ну да, Середе вчера по лапе раненой настучали, отходняк опять же сегодня. Леха даже немного за себя огорчился: неправильно подумал про товарищей, не такие они все-таки ослы. Пора бы уж понять, что тут не номинанты на премию Дарвина собрались. Середа свой стаканчик обратно в сумку запихнул, Семенов как-то встрепенулся, глазами сверкнул. И – самое удивительное, невозмутимый обычно азиат тоже засуетился, стал одергивать гимнастерку, ремень поправлять, пилотку на место двигать.

– Так! – сказал преобразившийся Семенов и обвел своих товарищей странным взглядом.

Леха поймал себя на том, что как-то почувствовал себя под этим взглядом неуютно, тут же пришло в голову, что он, пожалуй, сильно похож на огородное чучело, тем более что перед сном напялил на себя всю одежку, какую смог, и теперь из-под расстегнутого немецкого кителя выпирала встопорщенно гимнастерка. Как-то внезапно захотелось принять более бравый вид, словно флюиды какие-то от дояра поперли. Особая уличная магия, ага. То есть лесная. Или сельская? Нет, скорее армейская, судя по тому, что и Середа пуговичку застегнул и как-то поспешно и привычно принялся охорашиваться. Как ни странно, но буквально через минуту вид у всех троих бойцов был не в пример более бравым. Менеджер остро почувствовал себя не в своей тарелке и весьма неуклюже тоже постарался привести себя в более-менее надлежащий вид.

– Верно замечено. Мы как-то позабыли, что мы – бойцы Рабочее-Крестьянской Красной Армии, – негромко сказал Семенов, помогая неуклюжему потомку приобрести подобающий старшине ВВС РККА облик.

Бурят встал по стойке смирно и, что называется, ел глазами начальство. Середа, хмыкнув, тоже поднялся на ноги.

– Что дальше делать будем? – спросил преобразившегося дояра менеджер.

– Ты ж по чину старший, вот и приказывай, – уел Леху ехидный артиллерист.

– Были бы мы на аэродроме – я бы знал, что делать, – отрезал Леха. Помолчал и добавил: – Но мы – в лесу. А про лес я знаю только, что мох гуще растет на северной стороне деревьев. Как говорилось в старом анекдоте: «Штурман, конечно, здорово, что ты знаешь, где растет мох на деревьях, но нам – в надувной лодке посреди океана – это как-то мало помогает!»

Все невольно усмехнулись, даже Жанаев ухватил соль шутки.

– Тогда отойдем в сторонку, чтобы нашу беседу о дальнейшем э-э-э… маршруте, – не без труда выговорил Семенов непривычное словечко, – чужое ухо не слыхало.

Все трое глянули на лежащего Гогуна и отошли на край полянки.

– Первое. Надо решать, кто в группе командир, – сказал дояр.

– Чего решать? Старшина свое слово сказал. Ты и так старшой. И вроде неплохо получалось. До последнего времени, – усмехнулся артиллерист.

Леха кивнул. Бурят тоже.

– Принято единогласно, воздержавшихся нет, – оттараторил явно привычную для него фразу Середа.

– Как старший в команде, принимаю решение уничтожить предателя и пособника захватчиков. Возражения есть? – неожиданно сказал Семенов. Негромко, но решительно.

Остальные промолчали. Потом Середа спросил:

– Может проверим его? Вчера он клялся-божился, что все осознал, и искупит, и отслужит…

– И как ты собираешься это делать? – заинтересовался Леха, на которого таланты ловкого хохла в мистификации произвели сильное впечатление.

– Да просто! Сейчас его развяжем немного, ноги спутанными оставим, а руки освободим. А я как бы этак невзначай рядом оставлю, например, кобуру с пистолетом. И посмотрим, как он – схватится или нет. И все будет ясно. Что скажете?

– И если схватится? – поднял бровь потомок.

– Тогда его штыком и запорем. Патроны-то я выну, разумеется. Зато он свой выбор покажет точно.

– Он тебе в башка пистоль швырят. Адна рука болит, а так еще и башка. Бинтов воз и маленькая телега надо, – поморщился бурят.

– А ты что скажешь? – глянул на менеджера артиллерист.

– Я голосую – убить. Да этих бандеровцев вообще надо всех под ноль! – неожиданно разозлился Леха.

– Это ты о ком? – удивился Середа.

– Вожак у этой сволочи, нацистов украинских, Бандера по фамилии, – пояснил, остывая и прикидывая, не ляпнул ли чего более чем надо, потомок. Просто почему-то на секунду подумалось, что все эти ужасно пострадавшие от «жутких рэпрэссий» бандеровцы, по восемь раз расстрелянные в ГУЛАГе, тем не менее выходили во время Лехи на парады и мутили народ, а вот такой ловкий и приятный человек, как Середа, вполне может погибнуть, и ничего от него на этом свете не останется. Больно уж четко охарактеризовал перспективу свою тогда, у телеги с умершими ранеными красноармейцами.

Дояр как-то чересчур пристально уставился на потомка, и тот, не удержавшись, пояснил, высказав неожиданно пришедшую ему в голову мысль:

– Вот ты, понимаешь, сказал тогда, когда мы померших в лесу нашли, что боишься без вести пропасть. И все равно – честно воюешь. С вооруженным, серьезным врагом. А эти твари воевать не будут. Вот безоружных кончать – это для них. Тут они горазды. Для них главное – выжить. И они выживут. Потому что не воюют. Хрен ты их на фронте увидишь. Они не воины по сути. Они палачи и каратели. А детей они заведут. И внуков. И от ответственности открутятся – ну поработают на лесоповале или где еще, куда их сошлют, несколько лет, потом будут рассказывать, как с ними, несчастными героями, ужасно обошлись. А они за свободную Украину боролись… ага, служа гитлеровцам подстилкой. И вот от тебя внуков не останется, а от них – останутся. И будут внуки врать, как им дедушки ихние наврали. Оно надо?

– Эк ты завернул! – опять удивился Середа.

– Ну а чего? Все верно сказано. Да и сделал он свой выбор, причем не один раз. Куда как хватит, незачем еще раз проверять. И с фронта удрал, и в крови измарался. Вот, гляньте, что у него в кармашке кителя нашел. Сидел ночью в его френче, грелся, а там в кармашке позвякивало что-то, как шевельнусь, – молвил хмуро дояр.

Семенов показал на грубой мозолистой ладони неуместно как-то сверкнувшие эмалью и чистым металлом вещички – орден Красной Звезды и какую-то медаль. Орден-то менеджер опознал легко, показывали такие не раз в уголовных репортажах про воров, сперших у очередного ветерана награды, а вот медалька хоть и показалась знакомой (в тех сериалах, что на глаза потомку попадались, именно такая была практически у всех наших солдат и сержантов), но названия ее он не знал. Углядел только две больших буквы «ХХ», тут как сквозануло в голове – римские цифры[105].

– Да, жить-то он сильно хочет, – кивнул артиллерист, разглядывая вместе со всеми лежащие на ладони награды.

– Жить все хотят. Потому я бы его только за дезертирство прибил до смерти. За одно это. А у него и кроме этого тоже набралось. На три раза убить, – возразил дояр.

– Ну дезертирство-то еще куда ни шло, – буркнул Леха, вдруг вспомнивший про свои приключения, хлопоты и расходы при добыче вожделенной отмазки от армии. Знала кошка, чье мясо съела, а потомок в общем был куда поумнее кошки.

Семенов зло вытаращился на потомка и яростным шепотом выдал:

– Вот держишь ты с товарищами линию обороны. Рассчитываешь на соседей по обороне, что они тоже воюют. А они удрали. А ты остался и не знаешь. что они уже удрали. Когда сосед слева или справа дезертирует – он не Сталина предает, не жидов. Тебя предает. Потому что ты на него рассчитываешь, думаешь, что сбоку у тебя оборона. А там – дыра, и бьют тебя уже в спину. И убьют тебя потому, что сосед удрал, – жить, вишь, ему захотелось. Так и мне ведь жить охота! И если дезертиров не стрелять – то фронт рухнет. Потому что жить хочется всем, а ложиться костями из-за того, что соседи удрали, – еще горше. И в итоге и сам побежишь. Потому что хрен его знает – удрали те, что справа-слева, или нет. Дураком-то кому охота быть!

Бурят одобрительно закивал. Середа пожал плечами. Сказанное про детей и внуков как-то тягостно поразило его.

– Он очкующее чмо. И сейчас за пистолет вряд ли схватится. Просто потому, что побоится. Расклад не в его пользу. А вот когда будет возможность – чтоб не так опасно, не с пистолетом против трех винтовок и пулемета, – тогда и к бабке не ходи: себя покажет. И все, пиши пропало, – внятно дополнил Семенов.

– Ладно, убедили, – сказал Середа, думая о чем-то своем.

– Тогда «чрезвычайный съезд депутатов» в отдельно взятом отряде объявляю закрытым. Как избранный командир – приказываю. И за приказ отвечаю. Уничтожить пособника фашистов! – мрачно и решительно сказал красноармеец.

– Позавтракать бы, – сказал Середа.

Потомку показалось, что не столько из любви к искусству, то есть жратве, сказал это хохол, а скорее – время потянуть. Да и у самого Лехи его бравая решительность как-то стала съеживаться. Сказать гордо пиратскую фразу из «Острова сокровищ» – это одно, а вот глядеть, как убивать будут, – другое. Менеджер по интернету видел кучу таких видео, когда глотки режут и головы отрезают: тут по миру, набитому видеоаппаратурой, засобаченной в каждую мобилу, была масса всяких ухарей-живорезов – от мексиканских наркодельцов до аллахакбарнутых бородачей. И, честно говоря, не нравились эти видео Лехе, не по душе ему они были. Хотя недавний меткий бросок в того самого зольдата Карла и вид этого самого чертова водителя мотоцикла-тягача, пробитого штыком навылет, наоборот, вызвали такое ликование, что поди ж ты!

Менеджер попытался разобраться в своих ощущениях, но не успел толком. Дояр что-то буркнул буряту, тот понятливо кивнул и пошел к пленному. Встал у того в ногах, что-то спросил. Неловко и услужливо задирая голову, лежащий на земле Стецько старательно принялся объяснять, не видя, как со спины к нему, отводя винтовку на отлет, словно клюшку для гольфа, подошел Семенов, несильно с виду размахнулся – и влепил окованным сталью затыльником приклада в висок полицаю. Вроде и слабо ударил, а голова дернулась заметно, и самооборонщик обмяк. Деловитый дояр примерился, потом аккуратно приставил острие штыка к виску и несильно вроде надавил. С легким двойным хрупаньем, совершенно тихим, словно яичную скорлупу раздавили, штык легко провалился вниз. Тело полицая дернулось пару раз, и больше конвульсий не было. Стецько Гогун обмяк и распластался уже по-мертвому. Дояр прижал пробитую голову полицая ботинком, не без усилия выдернул штык, сделал пару шагов и опять, аккуратно примерившись, кольнул труп в грудь.

Леха поразился снова, с какой легкостью штык входит в тело: без звука, без усилий, словно в масло. Бурят невозмутимо закурил, пуская клубы дыма. Семенов тем временем деловито потыкал штыком в землю, потом внимательно его осмотрел, вытер о белье, что на трупе было надето. Закинул винтовку за спину, кивнул буряту, подхватили грузно обвисшего мертвеца и словно на носилках сволокли его в кусты. Через минуту вылезли, таща с собой те самые жерди, что вчера помогли стреножить пленника.

– Вот теперь можно и позавтракать, – как ни в чем не бывало заявил Семенов, а бурят полез в мешок с харчами. Менеджер и Середа переглянулись. Потом артиллерист пожал плечами и поудобнее устроился на подстилке, стал насмешливо покрикивать на азиата, брезгливо морщившегося, когда ему на глаза попадались те самые моченые арбузы.

Леха с некоторым удивлением смотрел на своих компаньонов, которые и в ус не дули, словно только что не зарезали человека. Причем так же деловито и спокойно, как до того убивали беззащитных пленных немцы. При этом себе потомок тоже удивлялся, потому как уже и до провала в прошлое много чего видал – в интернете, конечно, но все-таки. Даже, пожалуй, и побольше видал, чем все трое его компаньонов. Куда побольше, то есть информации-то у него поболе в разы и на порядки. Стопудово ни бурят, ни Середа не могли увидеть в принципе, как запиливают пару человек бензопилой, например. В реале, не в дурацких фильмах. И в реале получается не очень, потому как не предназначена бензопила людей пилить, не та плотность и вязкость материала. И тут, в прошлом этом, лютом и беспощадном, тоже уже успел всякого насмотреться. И сам чуть было с кинжалом на пулемет не кинулся. И сам – собственными руками – не далее как вчера запорол насмерть живого человека, распахав тому клинком все внутренности. И радовался несказанно, что сумел одолеть немца. Да чего там перед собой-то юлить – и сейчас этим гордится. И справедливо гордится, прямо можно сказать, потому как вот – все сидят живые.

Тогда почему так не глянулась сценка расправы? Ведь умом-то понятно – этот самый Стецько бодро и весело вел красноармейца на виселицу, да и сам бы не против был Семенова избить как собаку – в том числе и прикладом. А приклад-то, как Леха только что своими глазами видел, клюшку для гольфа переплевывает сразу и изрядно. Если б не боялся самооборонец господ-немцев, то и бил бы. И ничего бы в душе у Гогуна этого не екнуло бы: небось потом еще и хвастал бы подвигами. И сапоги бы снял с висельника. Не запамятовал бы, точно совершенно. Тогда почему на душе какой-то холодок поганый? Тут Леха подумал, что это, наверное, проявление человечности, но тут же испугался сам такой высокопарности.

Тем временем на плащ-палатке расставили еду, красивый натюрморт получился. Хлеб свежий, пышный, лук, чеснок, огурцы небольшенькие. После голодного «поста» особенно глаза радовались и желудок в предвкушении затомился. Глотая слюнки, менеджер оглядел застолье, куда Семенов даже и сала немножко выложил. Приступили к еде молча. Леха жевал, глотал, радовался. Но червячок сомнения все же мешал ощутить радость в полном объеме, и это угнетало.

Когда позавтракали, Семенов косо глянул на потомка и как бы в воздух сказал угрюмым тоном:

– Не хотел об этом говорить, да видать – надо. Меня, когда повязали да допросили, тут же в хлеву и собирались зарезать. Как барана. И видно было, что им это не впервой, все уже на мази и отработано. Не первый я такой у них был.

– А как выкрутился? – заинтересовался артиллерист.

– Пожадничали они. Я наплел, что в лесу у меня кожаная летчицкая куртка припрятана и пара пистолетов без патронов. Они и купились, больно уж их усатому приспичило пощеголять в куртке этой. С пистолетами.

– Ловко ты сообразил!

– Жить захочешь – так еще и не так баять будешь. Только вот они мне сказали, что если я их обманул, то помирать буду долго и страшно. Они постараются. И – что важно – не врали, твари. Тоже это у них отработано было, головой ручаюсь. То есть выбор у меня был «богатый» – просто так зарежут или потрошить и мучить будут. Тебе ясно, а? – прямо обратился к потомку дояр.

Леха молча кивнул.

– Ничего тебе не ясно. Ты вот сам прикинь, каково это – когда ты лежишь, ни рукой ни ногой не двинуть, глаз – непонятно, при тебе еще или уже вытек долой, и ножик у твоей глотки. Хороший такой ножик, много раз точенный, да и в руке привычно сидит у резуна. И прикинь опять же, как это все «радостно» – когда не немцы, а вроде как свои сограждане такое делают. За пораненную лошадь да ботинки армейские… велика ценность, чтобы жизни человека лишать. И похрен этим тварям, кто я и каков. Для них я – москаль, и все, хотя я в Москве ни разу и не был. Ты вот тоже рожу кривил, я видел. Своего жалко стало? – зло повернулся Семенов к артиллеристу.

– Та яка мені своя ця Мазепа. Шкурники вони й дурні. Нічого у них не вийде, тільки даремно крові напролівают. Та тому що брешуть, що за незалежну Україну воюють, а самі-то ніяк не вільні. Або під поляками танцюють, або під австріяками, або як зараз – під німцями. Шавки вони на прив'язі, такі свободи не добудуть[106], – печально заявил Середа.

– Вот странно: когда они гутарили – я через пень-колоду понимал. А у тебя все ясно, – удивился искренне Леха.

Хохол пожал плечами, задумался. Семенов тоже призадумался, нахохлился как-то. По поляне словно тень пробежала.

– Я его небольно зарезал, – пробурчал дояр.

Все вопросительно поглядели на него. Все видели, что да, не чухнулся Гогун, зачем об этом говорить?

– По их меркам – это подарок. Лучшее, что предложить могут, – через силу выдавливал красноармеец.

Остальные слушали.

– По уму надо было бы им еще петуха красного пустить. И дедушке ласковому, и старосте, и усатому, и тому долговязому – они его резуном кликали: он, вишь, у них тоже как представление дает. Резьба по живому! Театр, мать иху! И двери колышком подпереть. Да детишек у них много, жалко. Ну так вот: не бесите меня – все вместе решали, что кончить эту гниду надо, так нечего рожи воротить. Как они с нами – так и мы с ними! И все тут! За добро – добром плачу. Той же монетой.

– Мы не бандиты, а красноармейцы, – пожал плечами Середа.

– А иди ты к чертовой матери! – разозлился Семенов еще больше. – Вот я – исполнил то, что красноармейцу положено, – врага убил. И больше эта вошь дохлая никого на виселицу не поведет, не застрелит, не зарежет и прикладом не огреет. Я решил, мне и ответ держать, когда к своим выйдем. Но чтоб никаких кислых рож мне тут не было. Ты вот сомневаешься, что будь сила у этого Гогуна – мы в лучшем случае пули бы получили? А в худшем – даже говорить не хочу. Так что скажешь? – глядя Лехе в глаза, спросил красноармеец.

– Да я сам не знаю, что это на меня накатило, – поежился менеджер.

– Белье зря не снал, – вдруг сказал бурят. Словно холодной водой споривших облил.

Все посмотрели на азиата, деловито упаковывавшего в мешок все харчи, кроме пресловутых кавунов. Пока они тут разбирались в высоких материях, Жанаев прикидывал, как их обратно вернуть. Вот и высказал то, что считал нужным. Белье – вещь ценная, в холодное время года – особенно, потому нехорошо так разбрасываться. Дырки можно заштопать, кровь отмыть. Зато тепло будет, воевать так удобнее.

– Ладно, не обеднеем, – отозвался Семенов. – Там стирать надо долго – обмочился Стецько обильно.

Бурят пожал плечами. Вчерашний плешивый немец тоже обделался, когда его душили. Ну так не страшно: мыло нашлось в вещичках, а постирать – воды вокруг много, да и труд невелик.

– Я вот другое подумал, – сказал Середа.

– Что?

– Да слишком много не о том говорим. Помер Охрим – и хрен с ним! Много чести рассусоливать. Мне другое в голову пришло. Вот выйдем мы к своим, начнут нам вопросы задавать – так не стоит нам про плен рассказывать. Как к немцам попали. Про то, как Гогуны нашего товарища пленили, – рассказать можно, это и не плен вовсе получается, а чистый бандитизм и предательство. А вот насчет немцев – лучше б нам молчок. Если согласны – то стоит это дело прикинуть, как рассказывать.

– Думаешь, спросят? – усомнился было Семенов.

– Спросят! – твердо ответил артиллерист.

– Да представляешь, сколько таких, как мы, окруженцев выходит сейчас! Поди-ка всех опроси! – возразил красноармеец.

– И опросят. Никак без этого быть не может, – уверенно сказал артиллерист.

– А зачем? – не удержался Леха, почему-то вспомнивший вопли о репрессиях к невинным и облыжно обвиненным.

– Как – зачем? – удивился Середа.

– Ну вот так… смысл-то какой людям нервы трепать?

– Ты даешь! – покрутил головой в изумлении артиллерист. – Да любая разведка обязана просто таким делом воспользоваться и свою агентуру заслать, благо повод есть. И всякой сволочи типа тех же Гогунов много будет. И дезертиров.

– И что, всех вот так вот сразу и расколют?

– Наверное, не всех. Но кто-то и влипнет. Помнишь, была такая баечка про голую Сусанну?

Жанаев покраснел почему-то, а Семенов с потомком посмотрели недоумевающе. Семенов – потому как не понял, при чем тут замшелая библейская притча, а Леха – потому как понятия не имел, о чем речь.

Артиллерист выдержал театральную паузу и пояснил тоном экскурсовода:

– Купалась как-то пышечка-Сусанночка телешом. И подступились к ней два старых хрыча, с гнусными, замечу я вам, намерениями. Она им не далась, а заверещала во всю свою мощь. Набежала публика. Хрычи – заслуженные пожилые уважаемые громадяне – заявили, что поймали мерзавку за прелюбодеянием с чужим мужчиной. За это полагалась неприятная казнь – побивание неверной бабы камнями до смерти. И Сусанночку бы забили, как мамонта, но нашелся добрый человек – развел обоих хрычей, как детишек малых, врозь друг от друга. Отвел одного в сторону и при свидетелях опросил – дескать, где Сусанночка того-сь, блудила то есть. Старый хрыч заявил, что под дубом. При свидетелях. А второй – опрашиваемый отдельно – показал, что под кедром. В итоге старперам бошки снесли за навет. Вот чтоб нам такого не досталось – надо с пленом детали обговорить. Потому что кроме нас и агентура вражья попрет, и дезертиры, и всякая погань.

– Ну и что ты предлагаешь: договориться, под каким деревом мы с тобой встренулись? – спросил практичный Семенов.

– Вроде того.

– А твои товарищи, которые с тобой в плен попали? – уточнил боец.

– Сомневаюсь, что они живы остались. Задали они лататы в первый же день.

– Утекли?

– Не знаю. Только там, куда они побежали – пулемет заработал. Дал длинную очередь, а потом три коротких. И все. То ли не попал, то ли срезал и добил. Но повторю – у немцев мы нигде не записаны. А неприятностей хапнем, если признаемся. Я б рискнул.

– Ну не знаю… – протянул Семенов.

– Ладно, до фронта еще далеко, обмозгуем. Что дальше будем делать? За пулеметами отправимся?

– Какими пулеметами? – удивился Леха.

– А, ты вчера прослушал… Когда Гогуны с фронта тикали, зарыли пару станкачей в приметном месте. Правда, далековато отсюда.

– С дуба свалился, товарищ канонир! Это ж обратно, да еще сколько! И что ты с «максимами» этими делать будешь? В нем каждом четыре пуда, считай. Почти как твоя пушка! – удивился Семенов.

Леха спохватился, вспомнив несколько фильмов, где авантюристы разного возраста и пола старательно по старинной карте искали всякие сокровища. Ну по военному времени пулемет – действительно ценность, то-то Семенов так французской железяке обрадовался.

– Да это я так, спросту. Вытанцовывается следующее – прямо пойдешь… – каким-то пафосно-былинным слогом начал артиллерист.

– …коня потеряешь, влево – женатым быти, а вправо – жизни решиться. Сказки сказывать начал? – немного нервно вклинился дояр.

– Не-а. Прямо у нас – райцентр будет. Туда переться опасно. Рассадник культуры потому что. Вот и надо думать – с какой стороны обходить. Хотя да, похоже на сказки. Правее забирать – там лесов мало, опасно, лысых мест много. Левее – болота будут, тоже не сахар.

– Кому как, а мне болота что-то симпатичнее. Значит, так. Идем, сколько можно, к райцентру. Как только увидим, что густо народу стало и немцев много – забираем левее.

– А зачем к райцентру? Там же опасно, – не понял Леха.

– По дороге мы пройдем за пару часов больше, чем блукая по лесу. В лесу хорошо отсиживаться и прятаться. Идти лучше по дороге. Ну все, двинули; час-другой у нас еще есть, потом в лесу дневку устроим, вечером опять проскочим, сколько сможем.

Собираться было недолго, вещичек оказалось совсем немного, обнищали. Семенов все время тихо подгонял, нервничал. Выкатились на пустой проселок, скорым шагом двинули по нему. Некоторое время только шаги и пыхтение были слышны. Потом дояр прислушался, повертел головой и решительно свернул с дороги в кусты. Леха ни черта не услышал, но спорить не стал.

Лес был какой-то неуютный, сорный, много было бурелома и сухостоя, придававших картине некий покойницкий колорит. Еще и под ногами зачавкало. Кое-как устроились на относительно сухом взгорке.

– Сейчас вы все дрыхните, я покараулю, – распорядился старший группы Семенов. Вид у него – что странно – был довольный.

– Лучще я посидю, – отозвался бурят. И намекающе посмотрел.

– Лады. Пока отдыхай тоже, вот как солнце над той елкой встанет – я тебя подниму. Ты потом его подменишь, когда солнце вон там будет, – взглянул Семенов на потомка.

Леха кивнул. Спать ему хотелось, но раз надо, так надо. Да и как-то нравился он сам себе последнее время, стало слабеть ощущение, что идет он обузой бестолковой, опять же немецкая винтовка настрой создавала, хоть и оттягивала плечо своей увесистой тяжестью, но и внушительности добавила. Как с усмешкой подумал про себя менеджер: «Винтовка: +5 к самоуверенности и +10 к агрессивности».

Разбудил его бурят практически тут же. Но хоть по ощущениям спал всего ничего, а солнце и впрямь сместилось изрядно, и тени по-другому лежали, и потеплело сильно.

Пристроился на место, которое себе соорудил из пары сухих бревнышек азиат. Положил карабин поудобнее, не удержался и нежно погладил ладонью полированное железо; тут же смутился, что выглядит как школота какая, испуганно оглянулся, но Жанаев уже ухитрился заснуть.

«Этот уже на ходу заснул, наверное; хоть где умеет поспать», – не без восхищения подумал про спутника Леха. Сам он тоже спать умел и любил, и читал в инете, что у странноватых японцев даже термин особый есть – для такого вот моментального засыпания в любых условиях и в любом месте, вроде даже соревнования и конкурсы устраиваются. Бурят на этих конкурсах имел бы шансы на успех несомненно.

Позевал немного, тихонько. Повертел головой, поосматривался. Лес жил своей жизнью, но все было неинтересно для часового. Как эта дурная лягушка, пытавшаяся забраться по какой-то своей надобности на сапог Лехе, – ничего опасного не было ни слышно, ни видно. В нахлобученном поверх гимнастерки немецком кителе уже и жарковато стало, расстегнулся.

Мысли вяло клубились, думать совершенно не хотелось. Еще позевал. Лес действительно был хорош – чтобы в нем никто их не искал. Ни грибов, ни ягод, деревья какие-то кривые. И от дороги отмахали прилично – вроде и слышно что-то, но точно не понять. Или в ушах шумит? Подумал, что повезло, на Семенова нарвался и тот, взводный, тоже не дурак оказался. Попался бы в лапы каким-нибудь сукиным детям – уже бы и жив не был. И хорошо, что немцам не попался. Хотя тут же спохватился самокритично, к немцам-то как раз попался.

Странная мысль пришла в голову – а ведь, может быть, сейчас к фрицам тоже какой-нибудь гусь лапчатый из будущего залетел. Ну типа как сам Леха. Потомок тихо ухмыльнулся, вспомнив виденную в инете картинку, где к фотографии двух реконструкторов – одного, грустного и пожилого, в форме офицера НКВД, а другого – здоровенного немца-эсэсовца, сделавшего фейспалм[107], прилепили весьма ядовитую подпись – вроде как это энкавэдэшник говорит впавшему в отчаяние немцу: «Канцлер у вас будет баба, в Берлине будут строить мечети, парады будут проводить только гомосексуалисты, а Румынии и Греции вы будете платить деньги».

М-да. Хотя когда Леха сдуру рассказал про современные российские реалии покойному Петрову – получилось не лучше. Слесарь тогда так глаза выпучил, словно они у него на пружинках вставлены были. И потом пялился злобным волком. И Семенов, пошептавшись с Петровым, тоже косо смотреть стал, прижал тогда Леха ухи и хвост поджал, страшно почему-то стало.

Кстати, вот выйдут они к своим, что дальше-то? Про плен, вишь, не хотят говорить, это понятно, а вот что Лехе рассказывать? Опять подумалось, что, с одной стороны, он еще удачно попал (а вот каково бы было современному немцу попасть к тем арийцам), но с другой – и самому себе завидовать нечего. Не про солиста же «Токио Отель» рассказывать… И никто не посочувствует. Проблемы менеджера вряд ли кого сейчас озаботят, у других проблем побольше и посложнее они, проблемы эти.

Эх, хорошо всяким книжным попаданцам было – читывал Леха несколько таких книжек, было дело. Но вот тут, на месте, как-то не вспоминалось, что будет делать четырнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок второго года дивизия СС «Викинг», и не приходило в голову нарисовать точный чертеж сверхзвукового самолета. И из всех немецких военачальников Леха помнил только Манштейна, Гудериана и Паулюса. При этом только с Паулюсом было ясно – сдался в Сталинграде. Правда, не понятно, в каком году. Но с двумя другими в памяти было все совсем тухло: вроде они мотались с места на место, везде побеждали… Гм, а потом сдали Берлин; странные какие-то победы выходят… Не, это рассказывать – себя позорить.

Паршиво, как ни кинь – все клин.

Даже такой расхожий вариант, как затаиться и слиться с массой, – не вытанцовывался. Дураком Леха не был и прекрасно понимал, что масса мелких бытовых деталей выдаст его с головой, и очень быстро. Разве что контуженным прикинуться. Типа тут не помню и это забыл. И тыкать себе ложкой с кашей в ухо.

Отогнал особо надоедливых комаров, опять задумался, не забывая поглядывать по сторонам. Положил карабин на колени. Грустно вздохнул.

Все, к чему он привык, как-то выворачивалось другой стороной. И – чего греха таить – получалось, что был он непроходимым идиотом в недалеком прошлом. Все время считал, что армия – сборище тупых неудачников, которые ничего делать не умеют. «Сапоги – лицо солдата», ага. И вообще не нужна армия, зря на нее деньги тратят, потому что никто на нас нападать не будет. Немножко, правда, подпортило картину то, что как раз перед попаданием Лехи в эти леса бравые американцы назначили очередного сукина сына «кровавым диктатором» и отбомбились по его стране, как уже делали неоднократно, но, в конце концов, Россия – не какая-то там убогая странёнка…

Тут же – наглядно, с первого часа – армеуты наглядно показывали, что умеют куда как много. И вообще вся эта артель под названием «армия» – штука важная и необходимая, просто даже для того, чтобы вот так соседи не лезли. Увиденная мощь вермахта потрясла Леху, хотя он прекрасно понимал, что видел далеко не все – например, боевые части были уже на фронте, а не на дорогах, по которым брели пленные. Впрочем, и одного увиденного танка хватило для понимания, что это за зверюшка – танк, особенно когда он рядышком. Сам Леха успел увидеть в этот момент совсем немного – какие-то заклепки, странный крюк, наверное, для буксировки, и… рваное мясо, в которое превратился под зубастой гусеницей его сосед, долговязый парень в гражданской почему-то одежде. Странное кровавое мясо с нелепо белыми, словно сахарными осколками костей. Месиво.

Леха опять вздохнул. Как ни печально было это понимать, но в самые пиковые моменты здесь он частенько тупил не по-детски. И от автоматной очереди его спас толчок Жанаева, а от танка его отпихнул Середа. Леха тогда сразу и не понял, что его так спасли, потом дошло. И план побега пришел в голову не ему, а Семенову, причем в доли секунды.

Нет, с другой стороны, и Леха тоже оказался не лыком шит, тоже пару раз козырнул, чего уж. Тут в голову менеджеру пришла странная мысль – что живы они только потому и остались, что не подсиживали друг друга, а наоборот – как те киношные мушкетеры – были один за всех и все за одного. Лехе стало немножко стыдно, и он украдкой кинул взгляд на спящих товарищей, словно они могли услышать его мысль. А что? Черт их знает! Они ухитрялись замечать то, что потомку и в голову бы не пришло! Так, после побега оказалось, что давивший людей танк был битым и, верно, поспешал из ремонта – Середа заметил грубо заваренную дыру в борту машины, а бурят сказал, что у торчащего из люка командира танка «морда жженый». Леха и сам отметил тогда, что какая-то слишком красная харя была у панцермана, но выводы не сделал. Правда, и Жанаев, очень может быть, потому только выводы правильные сделал, что сам ошпарился.

За спиной зашуршало. Неугомонный Семенов проснулся и теперь с грустью на лице копался в мешке с харчами.

– Дня не прошло, а полегчал уже сильно, – шепотом поделился он своими мыслями с потомком.

Леха кивнул. Раньше так заботиться о жратве ему не приходилось ни разу – еда всегда была, только до магазина дойти. Потому как-то и не понимал, какая это радость – когда еда есть! Здесь, в этом злом времени, такое понимание пришло сразу. Ну почти сразу. На второй каске коровьего молока, пожалуй. И еще – только тут потомок почувствовал, что такое настоящий голод. А и впрямь, когда раньше голодать-то было? На голодающих смотреть доводилось с юмором, потому что во время Лехи таковых категорий было ровно две – полумифические голодающие африканские дети, которым добрый Санта-Клаус не дарил подарков, потому что они «кушали плохо», да тупые курицы-девки, которые садились на всякие идиотские диеты.

Боец Семенов

Толком порадоваться тому, как удачно выкрутились, было некогда. И очень сильно обеспокоило, что немцы стали разрешать всякой сволочи вооружаться. Этак им и своей полиции будет не нужно – уж что-что, а всякой шпаны набрать несложно. И получится этакое разбойничье гнездо в каждом селе. А это хреново. Хотя вообще-то и раньше, еще при царе, в деревне были свои не то полицейские, не то милиционеры. Прадед у Семенова был как раз таким и назывался сотским старостой. Приглядывал за сотней домов, потому и сотский. Мундира у него не было, оружия тоже, да и денег не платили, а приглядывать надо было – и чтобы пожаров не спроворили, и чтобы вода чистая была, и чтобы благочинно все было на вверенной земле. И долго его миром выбирали. Пока перед Большой войной не ввели должности стражников – те уже за деньги работали. Но и стражников там было – раз, два и обчелся. А тут на деревню – только оружных с два десятка. И не похоже, что они крестьянствовать дальше собираются. Будут теперь бездельничать, благо при деле – охраняют. Поди прокорми такую ораву – да и немцев тоже кормить придется. Эх, только на селе угомонились, после Гражданской-то, а тут опять начнется. Как грабить примутся, так обратка и пойдет – оружия-то много теперь по полям-лесам валяется.

Вот то, что сами оружием разжились и главное, патронами, – это душу грело. Жить можно! Только теперь аккуратнее надо быть, ухо востро держать, чтобы снова не вляпаться. И к фронту идти надо. А пока идешь – так и рискуешь. Да и идти-то приходится вроде и по своей земле – а чужая уже землица-то, опасность за любым кустом. За любым поворотом.

Потому шел Семенов впереди всех с большой опаской. Но шустро, однако, шел – надо было торопиться, использовать все время, пока немцы встают, зубы чистят, умываются и завтракают. Не война у них, а санаторий. Как на дороги выкатятся – надо в лесу отсиживаться. Вчера Леха заявил, что по лесу безопаснее идти, пришлось его переубеждать, хорошо еще Жанаев с Середой понимают, в чем дело, и сами не бухтят. Только городской может так по лесу ломиться. Ну хорошо, если с компасом – тогда, может, и придет, куда надо, а без компаса – леший так закружит, что куда там… Городские-то учены, конечно: думают, что всё превзошли. А того и не знают: в по-настоящему дремучем лесу стороны света шиш определишь.

Во-первых, деревья со всех сторон мхом обросли.

Во-вторых, самым ярким днем, в полдень, в лесу сумерки.

В-третьих, не бывает ровного леса: то вверх, то вниз, оп-па – болото, обходим, потом косогорочек, потом выходим к речке на опушку и пытаемся привязаться – а уже и непонятно, куда вышли и где оказались, поди пойми.

От шоссе давно уже ушли, двигались теперь по проселку; впрочем, следов шин и тут было много, это сильно нервировало бойца. Трижды приходилось поспешно скрываться в кустах, но все три раза это были местные жители, то ли спозаранку поспешавшие, то ли ночевавшие вне дома.

Четвертый раз в подлесок Семенов свернул сам, по своей воле – сначала заметил следы гусениц, уходящие с дороги в лес, потом увидел сквозь листву что-то здоровенное, темное. Подал знак своим, шедшим настороженно поодаль, нырнул в зелень. И немного оторопел, высунувшись на крошечную опушку. Почему-то сам для себя размечтался, нарисовал картинку брошенного танка, очень бы хотелось все-таки выйти к своим с «дегтяревым» в руках. Но увиденное удивило куда сильнее, чем если б там просто стоял танк.

На кустах и деревьях опушки было развешено десятка три наших противогазов. Словно хоровод нелепый завели. Посреди нее стоял какой-то странный гусеничный агрегат – здоровенный стальной цилиндр, можно было бы сказать – отрезок громадной трубы, но уж больно толстостенный. Подошел поближе. Опять ничего не понял. Никаких следов мотора в агрегате и близко не было, зато был какой-то странный хвост. Тоже мощный, стальной, все было при этом покрашено родной армейской зеленой краской. По бокам здоровенного цилиндра стояли самые настоящие кресла, но почему два и где должен сидеть шофер, боец так и не сообразил.

Почесал в затылке. Вопросительно глянул на Жанаева. Тот пожал плечами. А вот Середа словно и не удивился.

– Эка невидаль! Мортира наша, Бр-5. Только ствол куда-то дели – одна люлька осталась.

– А мотор где? – глуповато спросил Семенов.

– На тракторе или каком другом тягаче. Это пушка, только здоровенная, вот ее вместо пары колес на гусеницы и поставили. В общем – кусок железа. О, гляди-ка – наши ее сюда затащили, бросили, а на тракторе укатили, засранцы. Мне что-то говорит, что ничего нам тут полезного нету.

Жанаев, покрутившись по полянке, грустно пожал плечами. Мусор – да, был, а вот ничего ценного не было.

Попехали дальше, пока солнышко не встало высоко.

И – как оно попрет, так и попрет – скоро в нос ударило резким странным запахом, даже скорее не запахом, а вонью, странной, немного знакомой – вот когда на дремлющего кота семеновского из печки уголек стрельнул – так же воняло. Только тут было тихо и пахло густо, а в избе у Семенова, наоборот, пахло тогда паленой шерстью слабее, зато крику было – и кот орал, и дочка, и жена потом тоже… немного…

Боец незаметно даже для себя улыбнулся, вспомнив, как носился по стенам подпалившийся кот, как он истерически вопил, а хозяин дома, наоборот, захохотал и долго остановиться не мог. Дочку вспомнил, жену. Половичок лоскутный, самовар новехонький. Дом, свежесрубленный, просторный… А вот баньку новую поставить не успел, думал этим летом как раз сделать. И посуровев, понюхал воздух.

– Пахнет, словно Жанаев курит. Только чуток посильнее… – прошептал подошедший тихо артиллерист.

Боец кивнул, соглашаясь. Чем же все-таки так воняет?

Воняли валенки. Точнее – то, что от них осталось: по следам, если не очень что попутал Семенов и помогавшие ему бурят с артиллеристом, выходило, что наши бросили тут две трехтонки с грузом армейских валенок. Потом явились немцы, валенки выкинули и подпалили, а на машинах уехали. Судя по всему, было это несколько дней назад, костер потух, но вонял изрядно. Следы хорошо сохранились. И глубокие вдавлины от колес автомашин – стояли долго на сыром грунте – и немецкие шипастые сапоги намяли тут следов, и полоски от колес, буксовавших на рыхлом грунте – все это было легко читаемо, словно букварь какой.

– И что им так валенки эти не понравились? Они же, смотрю, зимнего обмундирования вообще не имеют. Шинелка только тоненькая да каска железная; ни ватников, ни телогреек, ни бушлатов, ни тулупов, – удивился Семенов. – Уж что-что, а валенки зимой – лучшая обувка, куда там сапогам. И зима уже на носу, а тут валенок была не одна сотня. Жечь-то зачем было?

– А немцы не знают, что это за вещь, валенки, у них такой обувки нет. Наверное, потому и спалили, что не доперли, для чего вещи. Ну так и хорошо, – уверенно заявил Середа.

– Что хорошо? – поднял брови Леха.

– Что спалили. А то, глядишь, одна их рота целиком к зиме была бы готовой, а так – пусть мерзнут, собаки бешеные. – Артиллерист плюнул на кучу горелой обувки.

– Что они, идиоты? Если они сюда поперлись воевать, так ведь должны бы знать, что тут за климат, – спросил недоумевающий боец.

– Пес их знает, недоумков. Европа! Вон Наполеон – тоже приперся. Тоже двадцать второго июня, тоже без теплых шмоток, вымерзли потом все. Как тараканы. Поди знай, с чего они так географию дурно учат, – усмехнулся артиллерист.

– Они рассчитывали за два-три месяца победить СССР. Захватить все от Архангельска до Астрахани. Оттуда бомбардировщиками раздолбать заводы на Урале и встать на зимние квартиры, – нудным голосом школьного учителя неожиданно для себя сказал Леха, вдруг вспомнивший виденный еще в детстве научпопфильм про операцию «Барбарис» или как-то в этом духе. И, испугавшись зло блеснувшего взгляда красноармейца, побледнел.

– Тебе это Гитлер сообщил? Чушь какая – за три месяца. Не, на поезде – это да, вполне можно. Но с боями, на танках… – засомневался Середа.

– В штабе говорили, а я слыхал, – невинно глядя на сурово глядящего Семенова, вывернулся потомок.

– А ты и рад языком трепать. Это, может быть, военная тайна, а ты нам ее разболтал.

– Да брось, это же немецкая военная тайна. Если оно и впрямь так, то они-то ее, тайну эту, сами знают, – усмехнулся артиллерист.

– Тайна-то немецкая. А кто-то нашим ее доложил. А к той немецкой тайне у немцев не так много народу допущено, а? И, значит – нашего человека могут вполне найти. Оно того надо? – с ходу посадил артиллериста в лужу Семенов. Ему странно было, что такие самоочевиднейшие вещи людям не понятны.

– А, ну если так… – согласился Середа и еще раз плюнул на кучу огарышей.

– Все, пошли отсюда, нечего нам тут делать, – решительно сказал красноармеец и повел товарищей в лес.

Чертов потомок, видно, размяк, расслабился: взял вот и ляпнул совершенно ненужное язычищем своим длинным, идол окаянный! Одна радость – три месяца уже прошли, а немцы никак не могли поспеть до Архангельска и Астрахани. Значит, проваливается у них план, а они, придурки, валенки жгут. И это – хорошо! Про Наполеона Семенов мало что знал, вроде был такой французский не то король, не то даже император (разницу между этими двумя чинами боец не очень различал) и пришел он сюда с миллионом народа и весь миллион тут в России и остался. Вроде да, померзли. Тут, к удивлению бойца, ему люто зачесалось узнать, а нынешние-то немцы – они как, тоже мерзнуть будут или его наблюдение про худобедность немецкой одежки не оправдается? Нет, вот ведь… до чего любопытство разобрало!

Семенов усмехнулся. Он всегда гордился своей сдержанностью и мужским достоинством, а тут – как старой бабе, охота сплетни послушать. Стыдно! Но очень хочется.

И – не удержался. Выбрав местечко для дневки и выдав осунувшемуся артиллеристу самогонки – попугивал, честно говоря, вид Середы, бледный что-то был артиллерист и руку свою теперь как-то особенно берег, все-таки досталось ему, видать, серьезно, и болела теперь раненая рука… не хватало еще, чтобы расхворался он тут. Так вот, выдав водки и озадачив бурята оборудованием лежбища, повел в сторонку потомка – за еловым лапником, попутно жалея, что нигде прежде не попался топорик, без топорика трудновато в лесу штыком обходиться.

Когда остановились и Семенов повернулся к Лехе лицом – тот тут же шепотом заявил:

– Брось, понял я все. Зря встрепнул. Буду осторожнее, честно.

И видно было, что – осознал. Минуту еще боец помариновал провинившегося строгим взглядом – как это делали перед строем ротный и взводный, потом не утерпел и спросил:

– Они что, и правда за три месяца хотели нам шею сломать?

– Да, у них такой план был. Я фильм видел… – Тут потомок запнулся, но, видно, что-то вспомнил и поправился: – План «Барбаросса» это называлось.

– И что – Москву возьмут? Как Наполеон?

– Нет, помнится, с Москвой у них все раком пошло. Торбой с кручи, – не очень понятно, но явно стараясь говорить как можно доходчивее для красноармейца, выразил свою мысль потомок.

– А мерзнуть эти сволочи будут?

– Еще как! Вот что будут – так это мерзнуть, – со злорадным удовлетворением сказал в ответ Леха.

Красноармеец вздохнул. Пустячок вроде, а все в радость. Боялся он услышать, что отделаются эти фрицы, принесшие столько ужаса и лишений, легким испугом. Спрашивать дальше не решился, закончил разговор. Ну его, узнаешь что лишнее… Ни к чему, не баба же он, любопытство сгубить может, особенно в серьезных делах. Идти еще далеко, трудности предполагались серьезные.

На том беседа закончилась, и оба пошли помогать в обустройстве лежбища. Теперь надо было отдохнуть перед следующим рывком. Завтра перед рассветом как раз надо будет двинуться дальше. Одна радость – теперь в места поглухоманнее идти надо будет, опасность нежеланной встречи ниже гораздо. Это хорошо, не надо нам напарываться на всякие неприятности, наелись их уже досыта.

Эммануил Моравец, инженер-механик, мастер организации Тодта[108]

Мощный «вандерер» нес нас по просторам покоренной России. Отличная машина! Герр Генрих, правда, иногда ругается – мол, мощности мало ему, полного привода не хватает, длинная база. Зато и клиренс очень большой – мы где уже только не пролезали на ней! Хотя по правде говоря, заслуга в этом – герра Генриха. У него любая машина едет так, как он хочет. А эту машину он вообще сам купил. Говорит, когда его решили отправить сюда, то сказали, что пока машин свободных нет. Так он просто пошел и выплатил стоимость машины в кассу. И теперь воюет на своей машине.

В этом весь герр Генрих. Генрих Ремлингер, ветеран Великой войны, ветеран «Автокорпуса», мотогонщик, путешественник, охотник. Очень смелый и решительный человек, даже резкий, любитель подраться. В Белостоке он, говорят, в одиночку дрался с тремя танкистами в каком-то ресторане – они обозвали его тыловой крысой. И спас танкистов только патруль, прибежавший на шум. Причем, когда их разняли, герр Генрих чуть не силой усадил всех, в том числе и патруль, за стол и заказал на всех пива. В деньгах у него, по его словам, никогда не было нужды – даже в голодные послевоенные годы. Я помню это страшное время детскими воспоминаниями, мне было пять лет, когда кончилась война. Не лучшие воспоминания, поверьте: даже у нас в Чехии было нехорошо, а в Германии, говорят, и совсем плохо.

Однако герр Генрих и тогда не голодал. И дело не в его происхождении – наоборот, он спас семью отца от разорения. Умный и решительный, он строил железные дороги в Африке, участвовал в ралли, работал в России. На память о тех временах у него шрам на руке – следы укуса какого-то хищника, и черная повязка на левом глазу – авария на мотогонках. Его везде ценили и платили очень хорошо. А уж после начала возрождения – и подавно. Фюрер поднял страну из праха, специалисты нужны были везде. «Автокорпус» даже проводил в его родном городке гонки для юношей на мотоциклах в его честь.

И выглядит мой товарищ очень импозантно, по-мужски. Военная форма ему к лицу, хотя это не совсем наша форма. То есть она наша, чешская – такую носили военные в Чехии до воссоединения с рейхом, – но отличается от вермахтовской и цветом и видом. Постоянно из-за этого путаница с армейцами. То и дело возникают недоразумения, наших сотрудников и обстреливали, и в плен брали. Принимая за русских, разумеется. Даже несмотря на заметные издалека нарукавные повязки – для совсем уж слепых идиотов.

Я немножко завидую умению герра Генриха носить форму так подчеркнуто элегантно. На мне она сидит чуточку мешковато, и мне никак не удается приобрести такой же бравый вид. Но все же лучше хоть такая униформа, чем гражданская одежда – так мы работали во Франции, и путаницы с армейскими энтузиастами было еще больше: прекрасно помню, как один такой герой сорвал нам ремонт дороги, просто разогнав своим танком наших рабочих.

Эти армейские болваны ни в грош нас не ставили, а ведь именно наша работа – вместе с работой саперных батальонов – обеспечивает кровоснабжение армии: своевременную доставку грузов, починку дорог и мостов, возведение фортификационных сооружений. Теперь, когда мы полностью военизированы, работать стало куда проще.

Герру Генриху в этом помогает и замечательно сделанная цепочка с миниатюрными копиями его наград, красующаяся над левым нагрудным карманом кителя. Сейчас многие носят на мундире колодки с цветными ленточками. Это практичнее, но миниатюры красивее, и я иногда ими любуюсь, особенно мне нравится почетный олимпийский знак, он очень красиво нарисован. А я не чужд прекрасному. Разумеется, Железный Крест мужественнее и почетнее, зато олимпийский знак вручался куда меньшему количеству людей. К тому же я знаю, что это и немножко реклама – миниатюры сделаны в собственной мастерской герра Ремлингера. Сейчас на войне награды даются куда охотнее, и потому работой мастерская будет обеспечена на все сто процентов.

А еще, и это главное, герр Генрих – замечательный, талантливый инженер и отличный организатор. Он словно видит механизмы, строения и сами процессы насквозь: такое впечатление, что в его голове работает какая-то уникальная, безукоризненная счетная машина. Он, как говорят, инженер от Бога.

И именно на этом мы с ним и сдружились. Несмотря на разницу в возрасте и положении, а также на то, что он не допускает никакого покровительства. Но я, чего скромничать, тоже очень люблю технику и имею некоторый талант. К моменту нашей с герром Генрихом встречи я уже год трудился инженером на заводе «Татра». Еще когда в первый раз герр Генрих приехал в составе комиссии, сразу после Аншлюса[109], он обратил на меня внимание. Потом была совместная работа во Франции – встретились мы там случайно, но он сразу меня вспомнил, и мы отлично сработались. И вот тут, в России, герр Генрих предложил мне стать его помощником. Я согласился не раздумывая: работать с таким человеком – это большая удача. А работы здесь нам предстоит много.

– Ты же видел, малыш, какие разрушения на станциях? Самое смешное – это не русские, это наши воздушные всадники, шпана малолетняя. Я их «папашу», толстого Германа, еще в ту войну встречал – он и тогда был поганец каких мало; такой только шпану и мог набрать… тоже мне, герой!

– Но, герр Генрих… Доблестные ВВС воюют отлично! Даже во Франции было больше проблем с вражеской авиацией…

– Во-первых, малыш, я уже просил тебя – не называй меня без посторонних «герр Генрих»…

– Извини, товарищ…

– Да ерунда… А во-вторых – дерутся эти мальчики отлично, что и говорить. Но все равно шпана. Ты знаешь, я выяснял – кто и зачем приказал разбомбить водонапорную башню на станции. Выяснилось – никто. Просто один сопляк поспорил, что разнесет ее одной бомбой. И разнес, черт его раздери! И ведь я даже не стал никуда жаловаться – победителей не судят, а он победил не только в споре! Хотя теперь поезда ограничены в прохождении – не более пяти за сутки, очень плохо.

– Генрих… а я думаю… ты бы точно так же разнес эту чертову водокачку, будь ты на месте того пилота, а? Да и не только ее… Разве нет, Генрих?

– Что?.. Ах ты… ну малыш!..

Герр Генрих захохотал, заливисто, бросая руль, отчего машина чуть повиливала по широкой накатанной дороге, потом и вовсе притормозил, чтобы отсмеяться. Отсмеявшись, вытер свой глаз от слез и крепко хлопнул меня по плечу.

– Ну малыш… ну развеселил старика… и ведь ты прав!

Мне, честно говоря, не очень нравится, когда он называет меня «малыш». Но не в такие моменты, да. И называет он меня так только наедине. При посторонних не иначе как «герр Моравец», «герр мастер» или, при военных, «герр лейтенант».

Вдоволь насмеявшись, герр Генрих решил воспользоваться остановкой и посмотреть карту. Нам предстояло найти поворот на лесную дорогу: по словам герра Генриха, мы так сэкономим час времени и доберемся до станции без задержек. Он уже отметил, что лучше ездить по тем дорогам, где не шли войска, особенно бронесилы. Даже лесные дороги гораздо лучше, чем те, где шли наши доблестные солдаты… со всем их железным барахлом. А уж те дороги, где они еще идут – лучше и вообще обходить. Порядок и правила на войне – совсем не такие, к каким привыкаешь в мирной жизни. И правила дорожного движения тут тоже совсем не такие, как в цивилизованном мире, тут у кого железо тяжелее, тот и имеет преимущество.

– Генрих, но не все же разрушено нашими войсками, русские тоже вредят. Я видел мосты, они явно подорваны. Я в армии был сапером и точно могу сказать – их не разбомбили, а взорвали, – продолжил я разговор, когда мы вновь тронулись.

– Русские? Да, малыш. Эти будут взрывать и ломать все, до чего успеют дотянуться. Так что наши вояки – молодцы, что поддерживают высокий темп где только можно. Иначе… Я, ты помнишь, летал к Хансу на той неделе, в Киеф. Там русских крепко прижали, но они не сдавались, а продолжали держать оборону – и в итоге имели время все уничтожить. Вот там действительно проблемы… очень много работы!

– Русские – дикари. Так говорил мой дядя, он был у них в Сибири в ту войну…

– Эммануил, дружище… не обижайся, но твой дядя – один из тех чертовых подданных Австрии, из-за которых нам приходилось драться еще и с русскими. Потом еще, говорят, и золото русского императора прибрали… Русские, конечно, варвары, но не стоит их считать дикарями. Настоящих дикарей я повидал в Африке, а русские…

– Но посмотри, как у них тут все примитивно! Эти механизмы, строения… все тут – оно словно сделано нерадивыми учениками сильно пьющего мастера! Обработка грубая, качество отвратительное… Металл низкого качества в большинстве деталей. Конструкция – словно из прошлого века; я вчера на шоссе обратил внимание на лежавший на боку грузовик – у него коробка передач задний мост толкает через подшипник! Так… так не делают приличные люди уже черт знает сколько времени! Это примитивная американская машина! Притом я специально посмотрел – сделана она совсем недавно! А паровозы? Это же просто недоразумение!

– Эх, Эммануил… Ты отчасти прав, у русских техника примитивная. Хотя это и может оборачиваться плюсами… иногда. Но главное – они ее сумели сделать, сами. Тебе это не очень понятно, но, когда я у них работал, я видел… у них не было практически ничего! И толпы неграмотных мужиков – такое впечатление, что их император специально приказал не учить народ, чтобы не устроили революции. Хотя и не помогло. А сейчас… Йозеф, командир тех зенитчиков, с которым мы вытаскивали из реки тягач, сказал, что, похоже, у русских в армии машин не меньше, чем у нас. Конечно, машины у нас лучше… Но я бы на месте наших вояк постарался завершить все поскорее. До снега и морозов.

– Говорят, уже почти взяли Петербург, до Москвы осталось немного…

– На войне «почти» не считается, малыш, – очень серьезно и как-то печально ответил Ремлингер.

Странно, такой настрой совершенно не свойственен ему… даже удивительно.

– Да… Но все же! Темпы такие высокие!

– Хм… темпы… Знал бы ты, какие у нас были темпы в ту войну, что считались высокими… Интересно, их считали по числу убитых, что ли? Но темпы – это как «почти». В России темпы роли не играют.

– Но здесь, Генрих! Здесь же уже победа! Скоро захватят Крым, и потом пойдут до этой… как ее… Волги! Днепр уже, можно сказать, наш!

– Можно сказать… Ха, какой же ты еще молодой… Он, кстати, именно что – наш. Наш с тобой кошмар. Мосты, электростанции… Ты же не думал, что русские их оставят целыми? – заинтересованно глянул на меня герр Генрих.

– Ну да… хотя… зачем им уже сопротивляться? Могли бы цивилизованно сдаться. Даже поляки… Не скажу, что они заслуживают права называться цивилизованными… Но даже они не творили таких разрушений, уходя!

– Поляки просто не успели, да и вообще… поляки. Нет такой нации. Это не нация, это какие-то отбросы. Помойка Европы и Азии, куда сбрасывали дерьмо с обеих сторон. Но ничего, наши «ведомства» их почистят…

– Генрих, но поляки отлично работают! Бригады польских железнодорожников отлично себя показали, гораздо лучше украинцев! У тех только женщины хорошо работают.

– Дружище, ты еще не видел украинцев. Те, что были во Львове, – это не украинцы. У русских был свой Аншлюс, знаешь ли. Так что это – те же поляки.

– Но поляки в той же Лодзи справились даже с опережением графика. И самое интересное – там был отряд жидов. И они работали почти как люди.

– Ха-ха! Отлично сказано! Только это поляки работали почти как люди, а жиды – почти как поляки! Молодчина, надо будет запомнить! Только, малыш, русские, скорее всего, работать будут еще хуже.

– Потому что славяне – недочеловеки, так?

– Не совсем… Знаешь, если бы я не работал тут, в России, я бы думал так же. Но тут немного другое… Так просто не объяснить. Знаешь, если бы вдруг так случилось, что мы не разругались с русскими в тридцатые… – Герр Генрих помолчал, потом махнул рукой в рыжей перчатке.

Вот за что я лично уважаю герра Ремлингера, так это за то, что, в отличие от многих остальных, он ни разу не выдавал подначек в смысле, что чехи – тоже славяне, тоже недочеловеки. И сейчас показалось, что именно такое у него на языке вертится. Чехи – это европейцы. А славяне – это всякая сволочь вроде сербов. И этих русских.

– А, ладно, чего там… Пошла вся эта тухлая политика в задницу. В общем, главное теперь – закончить войну до зимы. А на новых территориях, раз уж так все вышло – придется наводить жесткий порядок, – закончил свою фразу герр Генрих.

– Говорят, армия уже наводит, особенно штурмовая полиция и спецвойска…

– Вздор! Они наводят глупость, а не порядок! Да, население тут – варвары. Жалеть их и церемониться с ними – незачем. Но нельзя их озлоблять. Злой русский – опасный русский. Его надо злить на работе, тогда он хорошо работает. А если его злить на войне – он хорошо воюет. Русского нельзя закармливать, во всех смыслах – он становится ленив и хитер. Это я говорю про всех этих русских, да. Хотя украинцы более ленивы и хитры – они мне чем-то напоминают испанцев, разве что не такие горячие, но столь же ленивые. А азиаты – те еще и тупы, и необразованны. Хотя и не все. Но это мелочи. Они все должны работать на благо рейха! Для этого не надо их бесить, надо их заставлять работать.

– Но ведь именно это сейчас и делают – заставляют их работать…

– Чушь! Кто их заставляет? Спецвойска? Эти живодеры хороши в прифронтовой полосе или в каких-нибудь джунглях. В Азии. В Африке. А тут нужна администрация! Русские по сути своей – скотина. И сами по себе, брошенные без управления, скатываются в полускотское состояние! Но под управлением – они могут делать вещи, которые способны поразить и европейца. И что самое интересное – система управления уже есть! Эта система у Советов не сильно отличается от нашей. Она очень толково сделана, их система управления. И тут приходят эти наши дуболомы – и давай все ломать!

– Но как же – все? Даже эти их агрообъединения, как их… «колхос» – их же решено сохранять!

– Мелочи, Эммануил, мелочи! Они, эти идиоты, загоняют русских в положение скота! А это неправильно и неразумно! Русских надо эксплуатировать грамотно! Им надо дать почувствовать себя в рейхе! Пусть они будут работниками у немцев, и постепенно те из них, что окажутся достойны, приобретут положение…

– Но… как же это? Они же низшая раса! Славяне…

– Хм… Славяне? Ну-ну… А знаешь ли ты… Впрочем, ладно. Оставим это. Наплевать, в конце концов. Может, ты и прав. Все равно придется сокращать численность здешнего населения. Главное, это надо сделать грамотно. И не перестараться. Моему сыну на его будущей вилле в Крыму нужны хорошие работники… и смазливые служанки! – Герр Генрих захохотал.

– Ну тебе-то не откажут, и в Крыму землю дадут точно! А на меня Крыма явно не хватит – там столько желающих, а Крым не такой большой!

– Хо-хо, мальчик мой! Поверь, в этой стране есть места ничуть не хуже Крыма. А уж если ты решишь не просто отдыхать, а завести хозяйство… Тут такие земли, что не сравнить ни с чем!

– Ну… – Я даже поморщился. – Тут же все такое… Здесь все надо строить заново. Нет, я не спорю, ресурсов тут масса – те же леса… Вон там, кстати, похоже, наш поворот… Так вот, лесов тут полно и земля… Но тут надо все строить!

– Малыш… так это же прекрасно! Тут можно выстроить рай на земле! Без преувеличения! Даже здешние зимы не могут этот рай испортить – впрочем, на зиму можно уезжать куда-нибудь на юг. А можно и не уезжать, в их зимах есть прелесть. Поверь, мне даже понравилось тут зимой. Я с одним русским даже построил мотоснегоход! Да, было время… Тут, малыш, действительно можно выстроить рай. К сожалению, эти земли достались не рачительным немцам, а ленивым и хитрым… гм… славянам. Так… кажется, тут. Достань-ка еще разок карту!

Герр Генрих остановил машину у поворота на раскатанную песчаную дорогу, уходящую в лес.

– Так… Бро… Бротнянко… Счорсофка… Перфомайское… Ильитч… Язык вывихнуть можно, черт их раздери с такими названиями! Ничего, малыш, скоро все эти названия сменят на немецкие… Ага, да, точно – вот тут. Сейчас тринадцать километров через этот лес – главное не пропустить перекресток – впрочем, судя по карте, мы в него упремся. И потом еще чуть-чуть – и мы на месте! Где нас ждет почти целое и нетронутое депо! Итак, вперед?

– Генрих… А не опасно через лес? Если там бандиты…

– Вздор! В ближайших селах уже организовали отряды милиции… Толку от них мало, но они сообщают нашим, если что-то заметят. Да и не было в этом районе крупных окружений, Эммануил, я все же не первый день на войне, уточнил перед выездом. Крупных отрядов русских быть не может, а одиночки сами готовы сдаться в плен. Я же говорю – оставленные сами с собой, без власти – русские стремительно скатываются вниз, теряют волю и не способны на сопротивление. Ну а если что…

Герр Генрих похлопал себя по боку. Да, стреляет он отлично. Он показывал мне свой «парабеллум» – купил его на свой первый крупный заработок на гонках. Версальская модель, или, как он говорит, «версальский ублюдок». Ствол короче, калибр гражданский, дитя послевоенных запретов Германии иметь нормальное оружие[110]. Но внешне почти такой же, как был у него на фронте. Ностальгия, вроде того. И с этим пистолетом он был и в Африке, и в Аргентине, и в прочих своих странствиях.

– Если хочешь, малыш, достань мой старый карабин. Впрочем, думаю, это лишнее. Да и мешаться он будет. Ладно, поехали! Пристегнись-ка ремнем, а то вылетишь ненароком!

Вылететь из «вандерера» проще простого – в этой машине отсутствуют двери. Такое интересное инженерное решение. Летняя машина, открытая. Поневоле задумаешься о том, что надо, надо заканчивать кампанию до зимы. Уже сейчас ездить холодно, а ведь еще осень только…

– Генрих, ты как-то погрустнел, когда говорил, что войну надо закончить до зимы. Я что-то упустил, что должен был заметить?

– Это всего лишь предположения. Да и вряд ли тебе будет интересно брюзжание старика.

– Брось кокетничать, дружище. Ты же знаешь, мне всегда интересно то, что ты говоришь, – сказал я самую настоящую правду.

– Ты говорил о том, что техника у русских простая и примитивная. Это так. Но зато эту технику может делать любой рабочий. Что особенно паршиво – я разбирал их оружие. И знаешь, можно перемешать детали – оно после этого работает.

– Зачем перемешивать детали? – удивился я.

– Нас этому трюку научил ротный командир. Когда нас вывели с фронта на отдых, он показательно разобрал три трофейных винтовки Спрингфилда и оказалось, что каждая винтовка немного отличается от другой. Детали одной не подходят к остальным. Умный был человек. Это показатель армии и промышленности: если детали оружия не взаимозаменяемы – армия паршивая. Один из показателей, конечно, но важный. Это нас здорово ободрило, и мы действительно били американцев, как маленьких детей, хотя у них были и жратва, и боеприпасы вагонами, и самолетов до черта. Если бы не удар в спину и прямое предательство – мы бы выиграли в Великой войне.

– То-то ты сейчас так наплевательски отнесся к слухам, что Америка вот-вот объявит нам войну.

– Не только поэтому. Но и поэтому тоже, черт возьми! Даже если и объявят – у них года два уйдет на то, чтобы эту войну начать. А флот и авиация… Этого мало, чтобы выиграть войну на континенте. Пока у американцев нет даже нормальных танков – видел я, что они имеют, это даже не смешно. Или, наоборот, смешно – это с какой стороны взглянуть. Так что черт с ними, с американцами, нам они не опасны. А вот у русских оружие высокой стандартизации и унифицирования. Понимаешь? То есть средний рабочий делает простое оружие, но уровень производства – высокий, европейский.

– Брось, Генрих, им далеко до европейского уровня.

– Я тебе только что сказал про взаимозаменяемость и унификацию. Поверь, это серьезный признак. В ту войну у них не хватало винтовок и снарядов. Они сделали выводы. И да, меня это тревожит. Есть и еще одно…

Я показал свою заинтересованность, и герр Генрих продолжил. А мне и действительно интересно.

– Понимаешь, малыш, на войне нет мелочей. Ты знаешь, что погубило великую армию Наполеона в этой самой России? Мелочь, сущая мелочь. На подковах армейского образца не было гребней и шипов. Таких специальных зимних грунтозацепов. И как только ударили холода, вся прекрасная кавалерия Бони стала стадом коров на льду. А без кавалерии воевать невозможно. Нам рассказывают про мифического генерала Мороза, который защищает русских, но русских больше защищает глупость…

– Их глупость или наша?

– Представь себе – ты прав в обоих предположениях. Их глупость невозможно предугадать, потому их ходы часто неожиданны. А наша… Знаешь, у нас наверху все расслабились, словно уже выиграли войну. То, что происходит здесь, никак не касается их задниц! Старина Фриц носится со своей циклопической идеей-фикс о гигантской скоростной железной дороге – с колеей в два раза большей, чем сейчас. Тут творится черт знает что, работы выше головы, а наш руководитель проталкивает фюреру свой фантасмагорический проект.

Ремлингер зло сплюнул на дорогу.

– При том, что он сам отлично знает – его проект нерентабелен. Он просто не сможет окупиться в ближайшие сто лет. И железная дорога – это не нитки, это сеть, чтобы в любой занюханный населенный пункт можно было доставить груз. Например, полк солдат. И это нужно сейчас. Не скоростные магистрали от столицы к столице, а именно густая сеть, здесь, на новых наших землях. У нас и так страшная головная боль из-за того, что надо перешивать все железнодорожное полотно с дурацкой русской ширины на нормальную, так вместо этого возятся со скоростной фанаберией. Не хватает ангаров, поворотных кругов, мастерских, паровозов, вагонов, рельсов, шпал… Да всего не хватает, дерьмо с перцем!!! Локомотивы, которые сюда присылают, не выдерживают условий эксплуатации, в отличие, кстати, от русских. А еще нет зимы! Как вся наша техника будет работать зимой? – Ремлингер разозлился всерьез, я его таким откровенным давно не видал.

– Вообще-то, Генрих, ты и сам купил авто без дверей и с брезентовым верхом, – заметил я.

– Туше, малыш, туше. Надо было брать машину с дверцами, но та стоила дороже. Пожадничал. Ладно, это вопрос решаемый; в крайнем случае снимем с любой битой машины армейского заказа, благо они все одинаковы, кто бы их ни выпускал, разница только в моторах. Меня беспокоит другое – наше оружие и техника не проверялись на работу в тяжелых условиях – в грязи и при морозе. Чешское оружие и французское проверялось, это я знаю точно. А наше – нет. И у меня сильные подозрения, что тот же новый пулемет в снегу и дерьме перестанет работать как положено. И это будет похуже, чем отказ в работе локомотивов: без пулеметов не повоюешь, это я на своей шкуре знаю. Понимаешь, малыш, мы подняли медведя из берлоги, и, как говорят русские, делим уже его шкуру, не убив еще. Есть у них такая поговорка. А шкуру сначала надо снять. Между тем у нас нет пока ощущения, что мы не убили медведя. И в тылу все очень спокойны, словно мы тут на перепелов охотимся. А тут – медведь!

– Гений фюрера пока обеспечивал победы…

– Даже гений фюрера не смог побороть массу помех, малыш, даже он. Война – это очень серьезное дело. Ты думаешь, у нас это понимают все? Ничего подобного. Можешь мне поверить – мало что изменилось с того момента, когда не приняли на вооружение автоматический карабин Шмайссера. Только потому, заметь, что в нем использован был запатентованный узел старины Фольмера. Понимаешь, в чем соль? Суд воспретил! Англичанам не помешало подобное создать свой «Брен», хотя они те еще законники-буквоеды, а у нас – не смогли договориться. Немец с немцем! Для немецкой армии! А еще и зима скоро… И неубитый медведь.

Я помолчал; не знаю, насколько опасен может быть медведь, я их только в Пражском зоопарке видел. И мне они не показались столь уж страшными: пушистые такие, и шкура, наверное, хорошая, дорогая.

Герр Генрих словно встряхнулся, усмехнулся и закончил более бодро, словно услышал мои мысли:

– Знал бы ты, малыш, какая здесь роскошная охота! Когда вся эта война закончится – ты обязательно должен со мной поохотиться! Это герцогская охота будет, клянусь своими наградами! Хотя куда нашим задрипанным герцогам на их крошечных землях было устроить такое, что будет у нас!

Тут герр Герман совершенно неприлично захохотал, чем немало удивил меня. Он это понял, подмигнул заговорщицки и пояснил:

– Помнишь горячий денек, когда русские пошли на прорыв? А нам надо было во что бы то ни стало починить мост прямо у них под носом? Так вот я тогда по служебным делам прибыл в штаб дивизии и застал командира в пикантной ситуации. Ему только что доставили фельдъегерской почтой пакет из Германии! И по правилам, он должен был ознакомиться с его содержанием немедленно. И когда он его читал – я думал, у него глаза выпадут, так он побагровел и надулся. А русские орали свое «ура» совсем близко. И в бой уже вступили хлебопекарная рота и другие подразделения тыла. Знаешь, что было с такой срочностью прислано? – хитро посмотрел на меня герр Генрих.

Я пожал плечами. Этот день мне отлично запомнился: просто чудо, что русские танки не добрались до нас – один из них вспыхнул и зачадил густым черным дымом совсем неподалеку, метрах в трехстах от того чертова моста, который мы как раз успели починить. Было бы паршиво, если бы вышло так, что починили мы мост, чтобы им воспользовались русские. Но, на наше счастье, выскочившая на своих французских тягачах батарея противотанковых «колотушек» бойко сделала свое дело – я потом видел еще три русских танка, которые спалили эти «охотники за жестянками».

– В этом предписании было строго-настрого указано, что командиры германских частей должны тщательно следить за тем, чтобы их подчиненные ни в коем случае не нарушали сроков открытия сезона охоты, каковые действуют как на территории рейха, так и на всех присоединяемых землях, случаи же самовольной охоты должны наказываться со всей строгостью, невзирая на то, шла ли охота на кабана, оленя, зайцев или уток. И это в тот момент, когда штаб был под ударом! Уверен, в эту минуту командиру дивизии самое время было озаботиться тем, чтобы его офицеры не принялись всем штабом стрелять по зайцам и уткам!

Я тоже рассмеялся, рассказчик герр Ремлингер – замечательный! Я пристегнул свой ремень, мой спутник одобрительно качнул головой и рванул машину с места. Любит он стартовать так, словно опять участвует в гонках.

И мы свернули к лесу. С первых же метров пришлось снизить скорость – все же это лесная дорога. Сказывались плюсы нашей машины – «вандерер» легко проглатывал неровности, без проблем преодолевал глубокие лужи.

Как же все-таки тут все не устроено! Неудивительно, с учетом размеров страны, но все же… Воистину – сам Бог ведет фюрера, отнимающего эти земли у варваров для рейха! Дважды мы переезжали вброд ручьи, один раз забуксовали на песчаном подъеме. Впрочем, мне даже вылезать не пришлось: герр Генрих, презрительно фыркнув, проворчал что-то о плохой машине и африканских песках, а затем, умело раскачав рывками вперед-назад наш автомобиль, с разгона вылетел на горку.

– Черт знает что такое… большая машина, а привод один… И на тебе – двигатель греться начинает! Тяни, тяни бедолага… Эта Россия, похоже, тебя доконает… Малыш, как ты смотришь, если мы с тобой поставим сюда ведущий передний мост? Придется повозиться, но это же выйдет зверь, а не машина! Как ты смотришь на это? Заодно и двери раздобудем.

– Отличная идея! Надо будет укоротить вал и поставить редуктор на коробку, а потом…

– Дьявол, что такое? А ну-ка, мой мальчик, держись… – Герр Генрих одним движением расстегнул кобуру с пистолетом, вцепился в руль и хищно пригнулся.

О черт! Поперек дороги лежало довольно толстое бревно! Причем с одной стороны дороги – песчаный откос метра полтора, а с другой – топкий берег ручейка. Что он делает? Он что, хочет перескочить бревно?! Вот шалый, зачем… еще не хватало чинить тут, в лесу, разбитую машину! Это же не ралли, куда мы спешим!

– Генрих, стой! Давай остановимся и уберем бревно, оно же не такое большое! Не делай этого!

– Держись крепче, сынок! Береги голову! Они только и хотят, чтоб мы остановились, я знаю этот трюк! Не на тех напали! Держись!

Он прибавил газу, машина взревела мотором и, вильнув задом, как официантка в пивной, резко прыгнула вперед. Я схватился руками за борт и раму стекла – хорошо хоть крыши нет, не отобьешь голову… и хорошо, что пристегнулся! Что за дьявол вселился в Генриха? Вот уже метры до бревна, сейчас удар – и мы останемся без переднего моста…

Машина резко вильнула вправо, от торможения я едва не разбил себе лицо о ветровое стекло, тут же снова взревел мотор, и машина рванулась влево, к болоту, накренившись от маневра. Левое колесо прошло по самому краю дороги, а правое как-то на удивление мягко перескочило бревно. Снова меня мотнуло в строну, кинуло вперед, снова в сторону… и заднее колесо перескочило! Вот это мастер!

Я уже набрал воздуху, чтобы выразить свои чувства, как на откосе, практически прямо перед нами, поднялась зеленая фигура. И вдруг грохнули выстрелы, замелькали вспышки. Стекло пошло трещинами, Вскрикнул Генрих, машина вильнула, заднее колесо соскользнуло с бровки, и дальше «вандерер», отчаянно воя двигателем, потащил нас под углом к направлению дороги.

– Генрих!

– Пистолет!.. – страшно прохрипел Генрих, наваливаясь на руль. – Пистолет!

Мы как раз проезжали мимо стрелка – очередной выстрел оглушил меня и обдал жаром, но пуля свистнула где-то над головой. Я ухватил из кобуры на боку Генриха «парабеллум». Стрелять я умею, хоть и не скажу, что мастер в этом деле. Но пистолет знакомый…. Предохранитель, так… в стволе есть патрон? Есть!

– Быстрее!.. Стреля-а-а-ай!.. – страшно хрипел Генрих. Машина еле ползла, буксуя на бровке, до льда под ложечкой медленно, несмотря на истошный вой мотора. Но выстрелы в нас прекратились. Извернувшись, насколько позволял ремень, я вытянул руку и открыл огонь по стрелку, моментально рухнувшему на землю. Попал? Нет? Непонятно – стрелял я не целясь… Я продолжил стрелять по краю откоса до тех пор, пока не кончились патроны в магазине. Повернулся и увидел, как Генрих, с жутко перекошенным лицом дергая руль левой рукой, правой протягивает мне запасной магазин. Господи, Генрих весь в крови! Тут же схватил магазин, заменил и обернулся как раз вовремя – стрелок вновь показался из-за края откоса – значит, я не попал! Выстрелить я успел раньше, хотя на этот раз наверняка мимо, но это не главное, главное – что стрелок спрятался, а его пуля ушла куда-то совсем в сторону. Еще раз, туда же, по краю откоса, и еще, еще, еще!

Машина дернулась, и я едва не свернул себе шею, как меня мотнуло. Генрих вытащил воющий «вандерер» на дорогу, мы едва не улетели под откос, потом едва не перевернулись, занос – и все, мы ушли за поворот! Мы на дороге, и в нас теперь не попадут – деревья закрывают стрелку прицел!

– Генрих! Мы ушли! Ты спас нас, Генрих! Я…

Договорить я не успел – в кустах впереди что-то затрещало, засверкало, и по машине словно ударил град, что-то выбило дух из груди, перехватило дыхание, швырнуло о спинку сиденья. Машина снова рванула вперед, перед глазами у меня все замелькало.

Спустя несколько секунд я немного пришел в себя, вдохнул, удивившись какому-то щекочещему бульканью в горле. Посмотрел вниз и не сразу все понял. По правой стороне кителя расползалось темное пятно. Меня ранили. Второй стрелок, с пулеметом, изрешетил нам машину – лобового стекла практически нет, через него невозможно смотреть, оно все в дырах и трещинах. Как Генрих ведет машину?

– Генрих? – Я попробовал повернуться, и понял, что левая рука у меня словно онемела. Скосив глаза, увидел и на плече такое же темное пятно.

– Малыш… держись… – Генрих хрипел, потом закашлялся и плюнул кровью прямо на приборную доску. – Еще… немного… Тянет пока… Недолго…

– Как ты?! Что с тобой?! Давай остановимся и перевяжем!

– Глупости, малыш… сейчас… я… мотор. Нам прострелили радиатор… и масло…

Я просмотрел на капот – вот дьявол! Из-под капота тянулась полоса пара. Так надолго не хватит!

– Генрих, надо остановиться! Мы так не доедем!

– Вздор… Мы не доедем все равно… надо… дальше уйти… потом ты сам…

Мотор скрежетнул, машину потащило вбок, но Генрих тут же выжал сцепление и перекинул рычаг коробки. Мотор заглох, и мы покатились дальше только за счет запаса скорости. Еще немного, еще… все. Машина остановилась.

– Малыш… возьми пистолет и карабин… и… иди…

– Генрих! Ты что, я не брошу тебя тут!

– Иди… Конец… Медведь…

Он закашлялся, брызгая алыми каплями, и вдруг обмяк, словно открыли клапан, державший давление.

– Генрих?..

И мне самому стало стыдно – чего спрашивать, все ясно и так. Я посмотрел на него внимательнее – боже, как же он вообще смог вести машину? Вся грудь залита кровью, я вижу не меньше трех отметин от пуль… Генрих… ветеран, спортсмен – и такой печальный конец! За что, для чего все это?

Из-под капота потянуло горелым маслом. Вот еще не хватало… вряд ли, конечно, загорится, но сидеть тут мне нельзя. Попытался отстегнуть ремень, одной правой рукой, сунув пистолет за пазуху, и когда почти удалось освободиться, как-то неловко шевельнулся – и тут словно вернулись чувства в онемевшее тело. И первой вернулась боль. Боль словно заполнила всю грудь, у меня потемнело в глазах. Зашипев, я буквально выпал из машины, и на некоторое время потерял сознание.

Очнувшись, попытался встать. Получилось плохо, поднялся на колени, прислонившись к переднему колесу. В глазах снова потемнело, и я опять впал в полубессознательное состояние. Придя в себя, услышал по ту сторону машины какое-то шевеление. Испугавшись, схватился за пистолет и, как мог осторожнее, постарался выглянуть из-за машины, готовый стрелять в любой момент.

Какова же была моя радость, когда я увидел парня в нашей форме! Выглядел он испуганно, мундир в чем-то перепачкан, в руках карабин, которым он настороженно водит. Увидел меня и замер, глядя с раскрытым ртом. Ах черт! Ну конечно! Эта наша форма… точнее, совсем наша, чешская. Еще во Франции были инциденты. Он, наверное, принял меня за русского.

Я постарался улыбнуться парню и, опираясь здоровой рукой с пистолетом о капот, выпрямился, чтобы ему стала видна повязка со свастикой.

Вдруг лицо у парня стало злое, он оскалился, вскинул карабин. Мне прямо в лицо сверкнула вспыш…

Боец Семенов

Дневка прошла замечательно – то есть спокойно. Тревога, конечно, никуда не делась, но поели, поспали, сил набрались и дальше двинулись тогда, когда немцы по дорогам должны были ездить куда как в меньших количествах, да и местные тоже уже по домам сидели. Чуток этого тихого времени и стоило использовать на всю катушку.

Собрались уже привычно и быстро, и повел красноармеец свое помятое и побитое, но победоносное войско по проселочной лесной дорожке. Шли быстро, но с опаской, не бренча, не топоча и слушая во все ухи, глядя во все глаза, с готовностью тут же заныкаться в лесу.

Грохот близких выстрелов ударил по ушам и нервам, ажно все вздрогнули, когда совсем рядом забабахало вперекрест. Боец тут же махнул рукой – и все дружно кинулись с дороги в кусты, ощетинились стволами.

Кто и в кого стрелял – было совсем непонятно. Почему-то Семенов решил, что лупят из винтовки (по характерному звуку – скорее всего, из самозарядки) и пистолета, потом это безобразие причесал длинной очередью автомат (а больше некому – у пулемета звук совсем иначе идет, что красноармеец по своим наблюдениям знал твердо, довелось послушать и тех и этих).

Оглянулся, увидел вопрощающие взгляды товарищей и сам себе удивился, что за какие-то доли секунды успел сам с собой поспорить, потому как решать надо было срочно – то ли утекать долой в лес, то ли вмешаться. И в том и в другом случае было и хорошее и плохое, и это моментально Семенов взвесил. Убежать – оно безопаснее и спокойнее. Но тут рядом идет стрельба, очень может быть, что свои. Своим – надо помочь, это боец знал твердо. Хотя больше хотелось убежать, в этом-то красноармеец себе признался, но поборол это желание. Не без труда, но поборол.

А потом и возможность бежать пропала, когда в клубах пара, пьяными загогулинами, словно сошедший с рельсов паровоз, по дорожке прокатился неожиданно тихо серый здоровенный немецкий автомобиль. Слышно было, как он фырчит чем-то внутри себя, шлепает по дороге спущенным передним колесом – и только. Даже неопытному в технике Семенову сразу показалось, что бибика эта свое отъездила, да и седоки тоже готовы – хотя из-за бившего из машины не то пара, не то дыма видно было плохо, но то, что ветровое стекло в этой открытой таратайке продырявлено вдрызг, а немцы – оба двое – залиты кровью, словно порось у неудачливого свинокола, само по себе было красноречиво. Все тише и тише машина прошлепала мимо группы в кустах и встала совсем близко – метрах в пятидесяти, все-таки скатившись с дороги.

Первым хотением было бежать к автомобилю, но тут Середа сделал круглые глаза, ткнул пальцем в ту сторону, откуда приехал расстрелянный тарантас, и Семенов спохватился – те, кто обстрелял, сейчас кинутся за своей добычей и столкнутся с группой зрителей в кустах. Состояние у всех нервное, может кончиться плохо. Оружие есть у всех и с предохранителей снято. Потому боец ткнул указательным пальцем в Леху и Жанаева, потом махнул рукой туда, где остановился автомобиль, а Середе кивнул, чтоб затаился артиллерист, слился с растительностью. Очень вовремя кивнул, потому как тут же на дороге появились силуэты двоих бегущих оттуда, где пальба была. Почему-то Семенов ожидал именно такого – были оба этих бегущих в привычной советской военной форме. Глянул назад. Бурят с потомком шустро сдернули с места, но грамотно это сделали – только кусты чуточку шелохнулись.

А эти, что бежали по дороге, не таились: то ли глупые, то ли посчитали, что безопасно уже. Бежали плохо, тяжело, через силу, то ли вымотались, то ли – что скорее – не жрали давно толком. Тут Семенов порадовался своей наблюдательности – у одного, того, что слева, в руках была винтовка Токарева, второй – судя по виду, командир – хотя и бежал с пистолетом в руке, но за спиной у него болтался именно автомат со здоровенным круглым диском. Этот командир удивил своим видом, когда подбежал поближе – словно с витрины военторга прямо, сопляк сопляком, совсем мальчишка, но форма вся на нем сидит прекрасно и какой-то чистенький весь; вот боец с винтовкой – тот нормальный – и потрепанный и помятый, а у этого – даже сапоги блестят, и фуражка комсоставовская, щеголеватая – с ремешком под подбородок. Устав ходячий, а не человек.

Середа, незаметно подобравшийся поближе, ткнул в подошву сапога Семенова. Боец обернулся: взгляд артиллериста прямо вопил о чем-то. Но тут бегущие поравнялись, так же трусцой поскакали дальше, а Семенов понял, что имел в виду Середа: Леха-то – в немецкой форме! Забыл совсем, из головы вылетело, но это было серьезно, потому красноармеец крикнул в спину странной парочке на дороге:

– Стой!

Те, разумеется, и не подумали вставать мишенями, а метнулись на другую сторону и залегли там в кустах.

– Стою, хоть дой! – грубовато ответил тот, что с самозарядкой. Хриплый такой голос, сумрачный. Настороженный такой, но зато стрельбы нет, это уже хорошо, это просто замечательно, это самое главное сейчас.

– Вот еще доить тебя не хватало! Давайте без глупостей, здесь бойцы Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Вы кто? На всякий случай – у нас тут пулемет, так что поспокойнее давайте, – отозвался немного отползший Середа, показав, что тут несколько человек. С пулеметом.

– Чего надо? – спросил хмурый голос.

Это немного смутило. А действительно – чего надо-то? Шли себе, никого не трогали, а тут вона как! Надо было в первую голову, чтобы не выскочили они на переодетого потомка, тогда бы кончилось все худо. А дальше-то что?

Там, где остановилась машина, бахнул неожиданно выстрел, кто-то из винтовки врезал. Почему-то подумалось, что это Леха бабахнул. Чуточку выстрел немецкого карабина от родного винтовочного все-таки отличался; сейчас показалось, что немецкий карабин голос подал. Спроси кто Семенова – как он отличал, вряд ли бы и слова нашел, а вот уши – те четко понимали, кто бахает, навострились.

– Так чего надо-то? – уже более нервно спросил хмурый голос.

– За вами хвосты подчищаем, не добили вы, видно, нашим приходится, – отозвался Середа.

– Я – лейтенант Березкин, со мной ефрейтор Бендеберя. Назовитесь!

– Бойцы Семенов, Середа и Жанаев.

– Старший ко мне, остальные на месте! – приказал лейтенант из кустов.

– Не годится, – несколько развязно, но твердо ответил Середа.

– Ваши предложения? – немного растерявшись, но удержавшись в командном тоне, спросил лейтенант.

– По одному человеку на дорогу с каждой стороны.

– Принято! – после пары секунд раздумый и перешептывания согласился командир.

И не торопясь, отряхивая веточки и листики с бриджей, вышел на середину дорожки. Семенов не успел толком ничего сказать. а Середа так же неторопливо поднялся и вышел навстречу. Ну в общем, правильно, язык у артиллериста подвешен получше, а вот пулеметом прикрыть и наказать, если что, – тут Семенов справится, тем более что две руки как-никак, и обе целые. Да и заметил боец, где мужик с самозарядкой улегся, если что – не промажет. А вообще – похоже, что свои, такие же окруженцы, только вот у них командир, да засаду сделали неумело, грубая засада-то получилась.

Двое на дороге оглядели внимательно друг друга, тихо обменялись несколькими фразами, поглядывая по сторонам, после чего лейтенант махнул своему напарнику рукой, и ефрейтор с нелепой фамилией тоже вылез из кустов, а за ним на дорогу вышел и Семенов, держа тяжеленный пулемет наперевес.

Поздоровались, обменялись церемонным рукопожатием и не мешкая пошли к тому месту, где стояла машина, по дороге успев, правда, предупредить, что один из группы одет в немецкое, на что оба новых знакомца посмотрели явно косо, но говорить ничего не стали.

Семенов же мучился дилеммой, которая сейчас крутилась у него в голове (если б он знал, что его мысли так мудрено можно назвать, – удивился бы всерьез и, может, даже чуточку возгордился). С одной стороны – вот командир РККА, ему можно сдать Леху и выполнить таким образом приказ покойного взводного. С другой – этот лейтенантик был какой-то невсамделишный, игрушечный будто. Вот словно его только что в магазине купили, даже хрусткий целлофан не развернули. Боец не был совсем уж диким и в универмаге городском видел, как кукол продавали, вот все они были такие краснощекие, нарядные и завернуты в прозрачную пленку. Чтоб пыль на них не садилась. И почему-то очень напомнили этого лейтенантика. Хорошенький такой, аккуратный до невозможности.

Видно было, что это совсем еще мальчишка, свеженький выпускник этого года, совершенно без жизненного опыта, зато книжный такой, начитанный и потому весь в идеалах и очень правильный. При этом очень было похоже на то, что сухощавый и тонконогий в тугих своих обмотках ефрейтор с невыразимой фамилией скорее тут старший или главный. На взгляд Семенова – он вполне в отцы каждому из них годился; откуда такой старый в армии взялся – непонятно… резервист, что ли. Не меньше сороковника ему. И это мешало вот так сразу взять и выложить все, что про потомка должно было заявить при встрече со своими.

Тяжелая немецкая машина стояла перекосившись, пар от нее валил уже не как от паровоза, а скорее как от забытого на печке чайника. На водительском сиденье, не по-живому обвиснув на перекинутом через живот ремне, сидел не пойми кто – опять не привычная была форма, не немецкая, а светловатая, горохового странного цвета, густо залитая кровищей. Второй немец – в такой же странной форме – валялся тут же рядом. Леха, словно охотничий пес в норе, рылся в багажнике, а Жанаев и тут вылез из кустов сбоку, только когда убедился, что – свои.

Семенов заметил, что ефрейтор ощетинился, как только увидел немецкую форму на потомке, словно кот, встретившийся нос к носу с собакой. А лейтенант, наоборот, как-то по-детски обрадовался и поднял сжатый кулак, сказав: «Рот фронт, камерад!» – видать, сгоряча подумал, что это – немец, из тельмановцев. Перебежчик-коммунист.

Леха высунулся из багажника, удивленно поглядел на радостного офицера и кивнул головой, вроде как приветствуя, после чего, отдав дань официальным мероприятиям, спроста заявил Семенову:

– Гляди, тут у них еще и карабин оказался, тоже «маузер», только патроны к нему странные, я таких не видал раньше, – ляпнул потомок, не слишком заморачиваясь субординацией, наличием посторонних людей и целого командира РККА из, как ни крути, начальствующего состава.

– А с машиной что? – с надеждой, но очень слабой, спросил жилистый ефрейтор, не удержался. Вышло это у него не слишком героически, а неожиданно робко и просительно.

– Машине – кирдык! – важно ответил Леха.

– Совсем?

– Абсолютно! Пробит радиатор и двигло тоже в дырках, чуете, как маслом воняет? Ну и колесо пробито, а запаски у них нету, я поглядел.

– Эх, черт, жалко! Экая дьявольская незадача. Будь оно все проклято трижды, – старательно выговорил лейтенант, но и у него сказанное получилось весьма неестественным.

Семенову показалось, что мальчишка этот старательно пытается выглядеть настоящим матерым воякой, свирепым и ругательным, но вышло это не так, как, бывало, получалось у известного полкового матерщинника капитана Дергача, а словно читал школьник книжку с картинками – и вот это тоже прочел, а сейчас пересказал. Опять же не мог не заметить Семенов, что Дергач лаялся только в пиковых ситуациях, когда от его ругани застрявший грузовик, бывало, будто сам выскакивал из грязи, а в спокойном состоянии говорил по-человечески, но этот мальчик и тут не угадал.

Интересно стало – а зачем этой парочке машина понадобилась? Но решил погодить с расспросами, ясно было – надо быстро разобраться с трофеями, машину оттолкать в лес поглубже да уносить ноги. Светлого времени осталось с гулькин нос, а еще на ночевку вставать надо и худо-бедно лагерь приготовить. Насчет Лехи решил пока Семенов тоже погодить, помолчать.

Менеджер Леха

Пальба началась настолько внезапно, что он чуть не подпрыгнул от неожиданности.

Надо признать, что все силы и внимание уходили на то, чтобы не брякать и не греметь всем развешенным на нем добром, вот и получилось так неприкольно. Идти было трудно, хотя – не без гордости отмечал про себя потомок – за последнее время он явно прокачал перк «выносливость», и теперь марши уже не выматывали так, как в первые дни.

Однако трофейные сапоги намяли ноги – хотя вроде по размеру и вполне комфортны были, но вот в подъеме жали. Как умно пояснил знающий Середа – колодка у них другая, под европейскую ногу, а у европейцев стопа плоская, потому вот так выходит. Не то чтобы больно, но неудобно. Еще хорошо, что навострился портянки наматывать – не такая уж сложность оказалась, а стопу они берегли куда лучше, чем носки, странно было убедиться в этом самому.

После дневки сил прибавилось, организм, получив отдых и жратву, быстро восстановился, и теперь Леха чувствовал себя вполне на коне. Ну может, и не на коне, а чуточку конем. Вьючной лошадью. Больно уж много чего тащить пришлось: обросли добром, а бросать жалко; за что ни схватись – все нужное. Самое главное – не бренчать при ходьбе, что сначала казалось задачей невыполнимой, но после того, как Жанаев и Семенов поколдовали над положенным ему для таски и носки добром – оно как-то удобно разместилось по телу, и даже немецкий бачок от противогаза перестал изображать из себя погремушку. Середа немного ехидничал по привычке, но ничего не заподозрил, так как был уверен, что в авиации все эти самолетные писаря-хвостокруты ходят, как баре, в носках и вообще нос задирают, а на что толковое не очень способны.

При первых же выстрелах Леха и сам не понял, как оказался на обочине в кустах. Но сидел бодро, хотя сердце застучало сразу молоточком, винтовку успел с плеча сдернуть и теперь – хоть памятник с него лепи. Разве что наверняка в глазах немного испуга было, потому как оказавшийся рядом бурят глянул мельком и автоматически успокоительно кивнул головой, дескать, не боись, салага. Еще различил в кустах ствол пулемета, который Семенов успел установить на сошки и развернуть в сторону стрельбы, да Середа вроде пистолет свой из кобуры вытянул.

А выстрелов больше и не было; вот и думай, что делать. Лехе страстно захотелось попятиться задом в лес, подальше и поглубже. Но все сидели, настороженно ждали чего-то. Стрельба-то совсем неподалеку была, метров триста, наверное. Не дальше. Хотя если б кто спросил менеджера, почему он решил, что триста, а не четыреста – не ответил бы внятно. Но вот для себя решил, что так – триста.

Ну и дождались – со стороны стрельбы из-за поворота выкатился здоровенный немецкий «мерседес» – точно такой же, что запомнился Лехе в первый час плена. Громадный, открытый, только у этого на радиаторной решетке не было трехлучевой звезды. Тут потомок спохватился. Встряхнулся мысленно – не о символике думать надо, поэтому зачем-то крепче сжал теплое дерево винтовочного ложа, успел подумать, что из винтовки не стрелял ни разу, потом удивился, что джип этот… который вроде как кабриолет впридачу… едет уж очень тихо – слышно только умиротворяющее «шлеп-шлеп-шлеп»… Ага, колесо продырявлено, спущенной резиной хлопает по дороге, да внутри что-то побрякивает тихонько, крутится что-то замирающее, ну да и понятно – досталось машинке изрядно – пар валит из пробитого радиатора, ветровое стекло все в дырах.

Стрелять? Не стрелять?

Леха отчаянно скосил глаза, увидел затылок Жанаева, попытался разглядеть Семенова, но не преуспел. А ствол пулемета так и смотрел в ту сторону, где перед этим стреляли, а не на медленно прокатившийся мимо автомобиль.

Глянул в величественно чапающий мимо агрегат, благо странный этот джип не имел дверок вообще, увидел, что немцев внутри двое, причем один вроде как на другом лежит, и оба в кровище. Собственно, странного цвета карминовую кровищу он сначала увидел, потом немцев – фоном, пар из радиатора мешал разглядеть. Авто, заметно замедляя ход и уже с большими промежутками делая свое «шлеп-шлеп-шлеп», укатилось по дороге дальше, но недалеко, шлепанье стихло почти совсем рядом, а вот замирающее жужжание с побрякиванием ухо еще слышало.

Тут ощутил толчок локтем, увидел, что бурят явно намылился к вставшей машине бежать и зовет с собой. Подхватился, сбросив с плеча лямку с грузом, и припустил за азиатом, по возможности стараясь не трещать кустами. Так осторожничал, что недоглядел и получил хлестнувшей веткой прямо по носу, аж слезы выступили. Жанаев показал рукой, что пойдет с другой стороны, ткнул пальцем в тускло поблескивавшего на груди Лехиного кителя вермахтовского орла, и менеджер кивнул, поняв, что ему, в немецкой одежонке, к недобитым немцам сподручнее подходить.

И немедленно двинулся к сереющей сквозь негустую листву коробке немецкого джипа. Шел бесшумно, как учил его Семенов, чувствуя себя при этом трехглазым Сэмом Фишером[111] или просто матерым ниндзя. Аккуратно вышел сзади, увидел голову шофера – тот вроде как шевелился немного, полувывалившись из машины. Подкрался неслышно и невидно, встав так, что до головы в кепи стволом дотянуться можно было, присмотрелся – и чуть не плюнул от досады, потому что чертов водитель был явно мертвее мертвого, полусидеть-полулежать в такой перекошенной неудобной позе мог только неживой.

Хмыкнул про себя, подумав, что так ведь и не решил, что делать стал бы, окажись немец только раненым, распрямился, удивляясь тому, сколько из немца кровищи вылилось, и тому, что на простреленном в нескольких местах мундире немца висела просто гирлянда весьма солидных вроде наград, но маленьких по размеру, даже легко узнаваемый Железный крест был масипусеньким. Хотя явно настоящим. Посторонился брезгливо, чтобы тянущаяся изо рта у покойника кровавая длинная тягучая нитка не попала на сапог, и дернулся, услышав странный шорох совсем рядом.

Вскинул взгляд и обалдел, потому как совсем близко – вот только капот автомобиля разделял – стоял второй немец в такой же форме, что и дохлый, тоже зеленоватой, странного вида, но этот стоячий фриц был живехонек, только из левого плеча кителя торчали какие-то клочья, и рукав пропитан кровью. Но держался этот второй немец куда как бодро и скалил зубы в кривой, какой-то поганой улыбке. Нехорошая была улыбка, чего уж. Точно так же улыбались гопники, отбуцкавшие Леху пару лет тому назад и отжавшие у него мобилу. И в здоровой руке чертов немец держал явно «парабеллум», черно-блестящий и почему-то показавшийся на первый взгляд меньшим по размеру, чем сокровище Середы.

От этого зрелища у Лехи дыхание перехватило и сердце екнуло. Забыл, черт его дери, пока подкрадывался, что пассажир же еще был! Двое немцев в машине ехали! А тут все внимание – на дохлого шофера, а второго прошляпил самым безбожным образом, как нуб какой-то! Ниндзя, мля! И стыдно, и страшно! Люто страшно!

Немец, все так же мерзостно улыбаясь, медленно-медленно, словно в фильмах Джона Ву, стал поворачиваться к Лехе всем туловищем. Сейчас встанет поудобнее – и в упор забабахает. И все, финиш, приплыли, суши весла! Пробило ледяным морозом по хребту, а ладони моментально взмокли. Краешком сознания менеджер удивился такой странной реакции организма, но вскользь, потому как тут только вспомнил, что у него в руках – карабин системы Маузера!

Сам не понял, как вскинул, чуть не упираясь стволом прямо в скалящуюся морду фрица, как нашел и нажал спуск. Адски ударило грохотом по ушам, на конце ствола пыхнуло нежным эфемерным венчиком маленькое розовое пламя. Тут же сменившееся таким же нежнейшим прозрачным дымком.

И сразу произошло так много событий, что впору на сутки растянуть – и то мало не покажется.

Немец вроде как удивленно вскинул брови, округлил глаза и тут же его лицо странным образом исказилось, вмявшись внутрь, словно было резиновой маской, угрожающе вывалив глаз и оскалившись совсем уж непотребно, словно бэтменовский Джокер, только вот зубы во рту как-то странно сместились группами по три-четыре, отчего во всей этой резиновой морде появилась нечеловеческая жуть. Криво сидевшая на голове фуражка кокетливо порхнула вбок, вращаясь вокруг своей оси, словно НЛО, а от головы отскочил здоровенный кусок и махнул длинными волосами, отлетая почему-то вверх и в сторону, вместе с какими-то серыми комьями и длинными, багрового цвета брызгами. Немца почему-то не отшвырнуло в сторону, как должно быть, по фильмам судя; он постоял доли секунды, а потом ссыпался вертикально вниз, словно из него выдернули моментом весь скелет.

Но Лехе было не до того, потому как что-то резко, сильнее чем кулаком, со всей дури жахнуло его в плечо – и больно, и неожиданно так, что первой мыслью было – в него тоже кто-то выстрелил. Недоуменно глянул на то место, увидел прижатый к целому вроде совершенно месту винтовочный приклад. Убрал винтовку – нет, все целое, но ломит сильно. Секунду тупил, потом догадался – это у винтовки отдача такая! Охренеть! Это ж как из нее выпустить сотню патронов-то? От плеча пюре останется!

Ошеломленно покивал головой, с огорчением глядя на такой, как оказалось, свирепый карабин. Услышал знакомое шипение, глянул – точно, Жанаев, вылез тоже к машине, винтовку за плечо забрасывает, глядя на не видимого с этой стороны немца.

– Тот готов? – спросил бурят.

– Ага, – ответил потомок.

– И этот готов! – уведомил азиат, мотнув головой на пассажира. Ну да, а то Леха сам не понял.

– Заряжон? – глянул на винтовку.

– А? – несколько одурело спросил менеджер, потирая сильно ушибленное плечо.

– Бентофк заряжон? – повторил Жанаев и сделал весьма узнаваемый жест передергивания затвора.

– А… Не, сейчас! – сообразил Леха и, схватив раскрытой ладошкой гладкий полированный шарик рукоятки затвора, себе на удивление ловко выдернул слегка еще дымившуюся гильзу с темным пояском, закопченным у рыльца, и загнал блистючий остроконечный патрон в ствол, благо затвор ходил мягко и легко.

– Заряжоного бог заряжат! – подмигнул бурят, приседая рядом с мертвецом и тут же поднимаясь, уже с пистолетом в руке.

Потомок кивнул, подумав про себя: «Ну да, девайс дружелюбный к пользователю и интуитивно понятный. Но дерется, блинская сволочь, не по-детски!»

Про себя решил, что, если придется еще стрелять сегодня, – будет стрелять от пояса, по-ковбойски, плечо-то явно рассадил. С трудом превозмог острое желание полезть под одежду, разглядеть фофан; вспомнил, где находится, и тревожно глянул на вертевшего головой напарника.

С дороги и впрямь доносились голоса – как раз там, где Семенов и артиллерист остались. Слышал, правда, Леха не очень отчетливо – от выстрела у него уши заложило, и потому все слышалось как из-под воды или сквозь подушку. Жанаев не выглядел сильно обеспокоенным, но тем не менее вид у него был настороженный, и свой винтарь он держал привычно и ухватисто. Видно было, что готов применить моментально. Показал, что он сядет тут, позырит за безопасностью, а Лехе показал на машину.

Ну, помародерить менеджер был готов в любой момент, потому тут же принялся за осмотр битого тарантаса, сразу же оценив и продырявленное колесо, и разбитое стекло, которое было все в трещинах и свисало какими-то словно клееными ломтями – понял, что видит допотопный триплекс и воняющий каленым маслом и пригорелой резиной пар (или дым), валивший еще, хотя и слабее, из простреленной машины. Сунулся назад, увидел пустой держатель как раз для запаски, полез в багажник, тут выглядевший словно сундук деревянный. Прямо сверху уютно покоился чехол из потертой кожи – явно с оружием. Вытянул из чехла почти такой же карабин, что и за спиной теперь висел, но явно более изящный, куда тщательнее отделанный и не имевший креплений для штыка.

Карабинчик этот сразу же очень понравился менеджеру – удобный, старательно вылизанный и легкий – ясно, что такой при стрельбе не будет так долбать в плечо свирепой отдачей, как грубый тяжеленный армейский карабин, который обычной винтовки разве что покороче немного. Леха сразу влюбился в найденное им оружие. Да и вообще настрой был, словно после стакана шампанского – аж в голову ударило: опять победил! Опередил фрица с выстрелом, а теперь вот «наследство» досталось.

Чувствуя себя Робинзоном Крузо, который обшаривает выброшенный на мель богатый чужой корабль, Леха стал вытягивать из здоровенного сундука-багажника другие – загадочные, но от этого не менее ценные – предметы. Выволок явно ручной насос, брезентовую сумку, в которой что-то металлически брякало, сунул нос – гаечные ключи и инструменты, потом ухватил какие-то ремни, потянул – и вывернул из глубин аккуратный рюкзачок с удобными широкими лямками, от которого тут же потянуло густым и вкусным колбасным духом. Сглотнул слюну, рюкзак поставил отдельно, решив, что точно махнет чертов футляр-контейнер от противогаза на такую вот вещугу. Дальше чуть не сорвал себе ногти, пытаясь выдернуть с самого дна аккуратный деревянный ящик, неожиданно оказавшийся очень тяжелым. Понял, что не сумеет, стал выкидывать мешающие тряпки, которые оказались куском брезента и парой одеял, на ощупь теплых, шерстяных. Вот сейчас детское ощущение «клад нашел!» стало еще более сильным.

Под одеялами оказался здоровенный, странного вида чемодан – солидный, добротный и неописуемый словами – он как раз и мешал ящик деревянный дернуть. Не без труда, крякнув от натуги, вывернул этот чемодан и поставил его к рюкзаку. Только собрался раздербанить кучу всякого разного добра и наконец подтянуть наверх таинственный деревянный ящик с приклеенным сверху листом, исписанным типографским готическим нечитаемым шрифтом, как прямо из-под рук высыпались сверкающей струйкой латунные патроны, до того таившиеся в неприметной зеленой сумке. Подхватил один, удивился – пулька была непривычного вида, тупорылая, и сам патрончик хоть и походил на виданные раньше, но явно отличался от всех них.

И тут же вздрогнул, услышав незнакомый голос, сказавший радостно: «Рот фронт, камарад!» Понял, что, верно, подоспели те, кто по машине стрелял, и сильно огорчился – делиться придется… Делиться не хотелось категорически.

Высунулся из-за машины. Точно, двое незнакомых: один – молокосос кукольного вида, второй – матерый жучара. Молокосос – явно офицер – радостно лыбится и держит на уровне головы сжатый кулак; такое, если Леха не ошибался, означало у спецназа: «Замри».

Но паренек этот не походил на спецназовца, и потому Леха только кивнул ему молча и оповестил стоявшего тут же Семенова, что нашел ружье и патроны. Дояр ничего не ответил, вместо него полез с вопросами второй незнакомец – жилистый и въедливый даже внешне мужик. Его интересовало, может ли это ведро простреленное ехать. Ну чудак, одно слово – сам без глаз, что ли? Любому же ясно, что таратайка свое отъездила, о чем Леха тут же и поведал в доступной для понимания форме.

Радость у кукольного командира увяла, кулак он опустил и уже спокойным голосом сказал, что машину надо откатить сейчас же подальше в лес, а не разводить тут на виду ярмарку-барахолку. Спорить с этим не приходилось, это менеджер признал сразу. Переглянулся с командиром, тот мотнул головой, чтобы Леха взялся за руль и, соответственно, рулил. Остальные быстро закинули второй труп обратно в машину, ухватились за авто, приготовившись толкать.

Потомок аккуратно отпихнул тяжеленного и словно оставшегося без костей мертвого водителя, так, чтобы не замарал Лехе одежку своей кровищей, взялся за руль, таки тут же испачкав ладошки в вязкой и липкой крови, которую на черном рулевом колесе не увидел, а забрызгано было густо – и вывернул в нужную сторону. На тихое: «Раз-два, взяли!» – раскачали и стронули с места тяжеленный этот агрегат. Но катилась машина тяжело, трудно, и пока оттартали поглубже в лес – чтоб хотя бы дорогу не стало видно, – употели.

Только тут Леха спохватился, что придется за вещами, выдернутыми из багажника, бежать, но хитро ухмыльнувшийся Жанаев подмигнул ему узким глазом, и потомок успокоился – пока он тут брезгливо тыркал превратившегося в дырявый бурдюк водителя, бурят запихал все обратно в багажник, сообразил.

– Какие у вас планы? – тем временем спросил «игрушечный» командир у Семенова.

– Мы выполняем приказ командования – доставить к своим этого старшину ВВС, – кивнул невозмутимо на Леху дояр.

– Вот к своим вы его и доставили. Поступаете в мое распоряжение, – приказным тоном сказал юнец.

– Вы не полномочны отдать такой приказ, товарищ лейтенант, – спокойно и даже где-то философски заметил Середа.

– Полномочен, – парировал молокосос, оказавшийся лейтенантом.

– Отменить приказ имеет право только командир или начальник, его отдавший, либо вышестоящий прямой начальник. Вы в нашем случае не являетесь прямым начальником, – тем же рассудительным тоном пояснил артиллерист.

– Если военнослужащий, выполняющий приказ, получит от старшего командира новый приказ, который помешает выполнить первый, он докладывает об этом начальнику, отдавшему новый приказ, и в случае подтверждения нового приказа выполняет его. Это если вы решили устав цитировать. Я вас слышал, предыдущий приказ понятен, в настоящий момент я здесь старший командир, – усмехнулся молокосос.

Середа открыл рот, желая продолжить «светскую беседу», но сказать ничего не успел.

– Эта, мужики… хватит пар пускать, нам нужна ваша помощь, у нас двое тяжелораненых, а машину взять не вышло, – хмуро буркнул жилистый.

– Военнослужащий в целях успешного выполнения поставленной ему задачи обязан проявлять разумную инициативу, – глянув на Семенова, пошел на попятный Середа.

Леха только глазами захлопал. Совсем недавно ходил в кино, там как раз бондарчуковский фильм шел, и в подобной ситуации советский офицер и по совместительству герой-любовник враз застрелил засомневавшегося в его командирскости постороннего морячка[112]. А тут даже за оружие никто не схватился, и разговор велся спокойно.

«Игрушечный» лейтенантик, в отличие от практичного Лехи, стал что-то смотреть в салоне. А вот менеджер тут же снова полез в багажник. На этот раз все прошло куда быстрее, потому как и Семенов и Жанаев помогали, а вот Середа что-то с лейтенантиком возился. Когда гора груза была разложена у машины, Леха обратил внимание на то, что и артиллерист и лейтенант увлеченно рассматривают что-то, видимо вытащенное из кожаного портфеля, что стоял у их ног. И больше всего это «что-то» было похоже на карту. А жилистый, суконец, тоже в багажнике лазит – и этак по-хозяйски!..

Тут до Лехи дошло, что ситуация осложнилась. Хоть он в армии и не служил, но дисциплинка в его фирме имелась, и ее – дисциплину – служивший срочную манагер из соседнего отдела ругал куда как более жесткую, чем в армии. То есть теперь они попали под начало этого «фарфорового» красавчика только потому, что у лейтенантика этого звание выше. И значит, теперь командовать будет этот малолетка.

Такой расклад потомка озадачил и обеспокоил. А еще впридачу Семенов вроде как свое выполнил – сбагрил проблему старшему. Оно бы и ничего, но проблемой был сам Леха, и такой подход становился излишне личным.

– Как же вы вдвоем двоих тяжелораненых перли? – негромко спросил Семенов жилистого мужика.

– Нас больше было. Двое пару дней назад без вести пропали. Да к тому же заболел один из наших. Лихоманка какая-то привязалась. Так что у нас один тяжелораненый, а другой – заболевши, – так же хмуро отозвался мужик.

– Хотели, значит, машину захватить и на ней дернуть? – показал понимание ситуации Семенов.

– Ага.

– Хреновая у вас засада получилась, – заметил дояр.

– Да немец ушлый попался: вишь, с каким иконостасом на груди. Еще той войны, видать, хватил. Мы деревце на дорогу свалили, вроде как ветром рухнуло, так сообразил, сволочь, сразу. С маху ухитрился проскочить, битый волчара.

– Понял; как они проскочили, так и пошло все наперекосяк. Хорошо, вообще не ушли.

– Во-во! – согласился жилистый, вытягивая тяжеленный деревянный ящик.

– С харчами у вас, похоже, неважнец? – проницательно заметил Семенов.

– В корень глядишь, прям Илья-пророк, – невесело улыбнулся жилистый.

– Бендеберя, вы там закончили? – раздался приглушенный голос лейтенанта.

– Никак нет, много тут всякого.

– Давайте быстрее, нам еще до ребят добраться надо, пока не стемнеет совсем уж, – поторопил юнец-командир.

– Строгий? – вполголоса, как-то по-заговорщицки спросил Семенов.

– Правильный. И толковый, – не принял тон мужик с самозарядкой.

Семенов переглянулся с Жанаевым. Обоим сразу в голову пришло, что пока невелики успехи у этого толкового лейтенанта – войско подрастерял, жратвы нет, с патронами, похоже, тоже швах – красно-коричневые подсумки для магазинов к СВТ у мужика сухощавого не отвисали грузно, как им полагалось, если б они были набиты патронами, да и мешок с запасным диском на поясе у командира подпрыгивал при движении достаточно легко. Ну и засада прошла по-утырски: немцев не до конца подстрелили, да и машину покалечили. Нет, пока полностью доверять правильному лейтенанту ни Семенов, ни Жанаев не собирались. С другой стороны – раненого не бросил, это ему в плюс и головой ради своих подчиненных готов рискнуть – тоже в плюс.

Впрочем, хотя Леха это все и понимал, а все же как дальше с лейтенантиком дела пойдут – одному богу ведомо. Возможно.

– Старшина, вы умеете колеса снимать? – услышал Леха вопрос, повертел головой в недоумении. Потом сообразил, что старшина – это он сам и есть. Откликнулся, сообщив, что вообще-то – да, умеет.

– Тогда давайте, снимите пару, – велел лейтенант и тут же о чем-то заспорил с Середой.

Судя по приглушенным отрывкам разговора – весь спор был о том, где это находятся бравые окруженцы. Артиллерист, как оказалось, карту тоже читать умел, и потому обладал своим мнением.

Недоумевая, зачем лейтехе запонадобились колеса с автомобиля, Леха подобрался к тачке с домкратом (у отца на «жигулях» такой же был почти), нашел подходящий гаечный ключ и принялся за отковыривание колес с таратайки. Это дело было ему знакомо – отец несколько раз заставлял его менять колеса местами, чтобы, дескать, протектор истирался равномерно. Ну вот и пригодилось. Скоро машина перекосодрючилась еще больше, улегшись на брюхо. Вид у нее теперь был совсем сиротский.

Трое потрошителей багажника разобрались с тем, что в нем лежало. Леха с грустью слушал их разговоры, не без основания полагая, что чертов лейтенант вместо веселого копания в свалившемся с неба кладе всучил ему не шибко радостную работенку.

– Это что в этих банках? – донесся до его ушей вопрос Семенова.

– В этих у немцев хлеб консервный.

– Заливаешь, ефрейтор!

– Спорим – хлеб? Мы и такое уже едали. Оно невкусное, но брюхо набить можно. Точно говорю – хлеб.

– В жестяной банке?

– Точно так. В жестяной.

– Снял я колеса, – сказал Леха лейтенантику, кося глазом на разгребающих сокровища сослуживцев. Душой он уже был там, с ними.

Березкин оторвался от карты, почесал подбородок, покрытый еще детским пушком, и приказал:

– Спустите камеры, разбортируйте колеса, и камеры покомпактнее сложите. И насос не забудьте.

– Я извиняюсь – а зачем? – удивился невоенный человек Леха.

– Когда выйдем к своим, я с вами позанимаюсь строевой подготовкой, а то смотреть на вас страшно и слушать вас жутко. Я слышал, что там, где начинается авиация, кончается дисциплина, но удивлен тому, насколько поговорка верна. Вы что, уставов вообще не читали?

– Э-э-э… читал, тащ летнант! – по-военному отчетисто рявкнул, но тихонько, менеджер.

– Тогда мне совсем непонятно, почему вместо выполнения приказа вы вступаете в дебаты. Исполняйте! Кру-гом!

– Есть, – удивленно сказал потомок и поплелся выполнять мутный приказ. Сначала-то ему казалось, что новодельный командир собирается какую-то телегу спроворить, но, видно, что-то другое у того было на уме.

– Вы и поворот делаете через правое плечо… – горестно вздохнул сзади лейтенант. По тону выходило, что уж лучше бы Леха ему на сапоги высморкался.

Менеджер понял, что с этим юнцом каши он не сварит. И ведь повернулся-то он правильно, так во всех виденных им сериалах поворачивались!

Воздух из камер менеджер спустил быстро, а вот с разбортовкой дело не заладилось, чертовы покрышки, словно живые, не выпускали из своей внутренности чертовы же камеры. Особенно мешало то, что за машиной продолжали обсуждать всякое интересное. Потом стало полегче, лейтенант заявился и туда, и напомнил, что им тут не Эрмитаж и пора с экскурсией кончать, а упаковывать все ценное и двигать дальше, время поджимает. Разговоры смолкли и лейтенантик вернулся к Середе, который копался в портфеле. Оставалось слушать только их беседу.

– Замечательно, что вы по-немецки читать умеете и разговаривать, – с уважением сказал командир, когда артиллерист вкратце и бегло почитал, что за документы в этом портфеле. Оказалось, что парочка убитых немцев скорее всего – железнодорожники, потому как в портфеле были приказы и распоряжения на восстановление ближайшей ветки железной дороги, какие-то уведомления и предписания на ремонт оборудования и привлечение местных жителей, сметы, расчеты необходимых материалов и прочее в том же духе.

Середа уже привычно собрал с трупов документы, и лейтенант даже испуганно охнул, когда артиллерист сообщил, что парочка была сотрудниками некоей «организации Тодта».

– Ничего себе, названьице! Тодт – это же по-немецки «смерть»? «Организация Смерти»? – очень уж не по-командирски удивился лейтенант.

– Не, смерть – это «дэр Тод»! А тут лишняя «т» стоит. Не знаю, как перевести. Думаю, что это опять нам тыловая сволочь попалась. Мы тут недавно двоих велосипедистов угомонили, так те тоже были в какой-то другой форме, не той, что пехота и танкисты таскают, тоже с повязками такими заметными. А в их удостоверениях было написано, что они не солдаты, а сотрудники. И у этих так же, только форма опять другая, – лекторским тоном заявил Середа.

– Повязки уж больно солидные, явно не простые птицы были, – буркнул пыхтящий над непокорными покрышками Леха. Фильм про Штирлица так и стоял перед глазами, и хотелось думать, что и здесь не какую-то дрянь упокоили, а солидных, добротных и важных фашистов.

– Черт их знает, может, и так. Иконостас-то у водителя солидный.

– Больно уж награды маленькие, – с сомнением заметил Середа.

– Ну это-то просто. Я в газете фото видел – у их дипломатов такие же маленькие на фраках награды были. То ли копии, то ли дубликаты для повседневной одежды. Сами-то ордена небось дома лежат. Да и с бревном у нас не получилось – два раза получилось хорошо, а этот нас перехитрил, тертый калач, – сказал лейтенант.

– Вы так три раза засаду устраивали? – удивился Середа, попутно пролистывая оставшиеся документы.

– Ну да. Кушать-то хочется. И наносить урон врагу тоже полагается. Правда, второй раз оказался бронетранспортер, а там солдат битком – как стали выпрыгивать, словно тараканы… Мы не решились стрелять, они бревно утащили в канаву и дальше поехали, – признался Березкин.

– А, да; их броник – вещь неприятная, довелось нам с таким корячиться, – согласился Середа.

Лейтенант посмотрел на артиллериста с уважением, но спросить не успел – Леха в очередной раз упустил чертову камеру и прищемил себе палец краем покрышки.

– Помог бы кто! – тихо возопил потомок.

Лейтенантик и помог. Вдвоем получилось куда ловчее, правда, перемазались в тальке, которым камеры были густно пересыпаны.

– Тащ летнант! Тут у фрицев примус походный нашелся! Может, бензину возьмем? Канистра у них есть, – высунулся из-за машины ефрейтор.

– А унесем?

– Своя ноша не тянет! А в отличие от костерка примус ни дыма, ни света не дает.

– Ну давайте!

С канистрой, на которую и Леха и Семенов покосились с неприязнью, груза оказалось много. К тому же еще и свой был, потому пошли тяжело навьюченными, хорошо еще, что и лейтенант не кочевряжился. Тоже взял, что мог. Булькающую канистру тащили, сменяясь, она самая тяжелая и неудобная получилась. Перед самым выходом еще проверил новоиспеченный командир оружие с боеприпасами. Как ни мялся дояр, а патронов выдал, и мужик с СВТ, не скрывая радости, набил все четыре магазина, сделав это шустро и аккуратно. Себе Березкин забрал немецкий карабин, чем порадовал менеджера, который с удовольствием закинул на спину куда более легкий чехол с красивым трофеем, ссыпав по карманам три десятка патронов с тупоголовой пулей. Почему-то лейтенант этот карабин не оценил. Ну и отлично! Мелочь, а все же полегче стало. Двинули по дороге, уже не очень опасаясь, и не цепочкой, а скорее попарно.

– Морщился лейтенант, когда наш бурят у немцев одежу-обужу снимал, а не сказал ничего, – тихонько сообщил, улучив момент, Семенов шедшему рядом с ним ефрейтору.

Леха навострил уши.

– Это да, пообтерся командир. Вначале-то сложно с ним было. Даже курево с харчами брать не разрешал – мародерство, дескать. Трофейные команды, дескать, должны собирать и учитывать. Трибунал, дескать, – тихонько ответил, посмеиваясь, жилистый.

– И как вы его убедили?

– А Чемодуров, стрелок наш, немецкий ручной пулемет приволок после боя. Не пулемет – игрушка! Ну сам понимаешь, лишних пулеметов не бывает. Смотрим – у лейтенанта глаза разгорелись. У нас на тот момент один «дегтярь» всего остался. Маловато.

Семенов понимающе кивнул головой. Леха теперь и сам с этим был согласен, понимал, что пулемет – это вещь, слушал внимательно дальше.

– И из пулемета лента торчит. И патронов в ней – десятка полтора, не больше.

– Курам на смех!

– Во-во! А Чемодуров – он такой, вроде простой, как три копейки, а с пониманием человек был, толковый. Говорит лейтенанту, дескать, там патроны были и много еще чего всякого. Меня позвали. Пошли смотреть. А чего смотреть – наливай да пей. Они толком и окопаться не успели, весь расчет и валяется.

– Оба? – просто из вежливости и для поддержания разговора спросил Семенов.

– Не, трое и «комод»[113] их четвертым. У них трое при пулемете. Лейтенант объяснил, он их бумажки потом два дня со словарем читал, кумекает помаленьку – не как этот ваш однорукий, но петрит чутка. Вот и прочитал, что один – стреляет, второй подает ленты, а третий таскает патроны и ленты набивает. И командир ихнего отделения тоже рядом – цели указует, потому как пулемет – основная ударная сила, – важно, как и подобает знатоку, ответил мужик с СВТ.

– Ишь как! А дальше что?

– А дальше как по маслу. Сначала, понятно, ленты собрали и коробки под них. Потом, понятно, ЗИП – он в такой кожаной сумке был. Труба такая жестяная, вроде футляра, а в ней ствол запасной. Рукавица какая-то странная – потом оказалось, что ствол менять у фрицев положено прямо во время стрельбы, вот эта рукавица и для того, чтобы не обжечься. Забрали и рукавицу. Чемодуров толкует – дескать, неплохо бы и у остальных дохлых фрицев патроны забрать, лишними-то не будут.

– Не возразишь!

– А то ж! Лейтенанту крыть нечем – собрали патроны. Когда автомат немецкий с их отделенного взяли – уже и не спорил и не запрещал…

– Коготок увяз – всей птичке пропасть, ага, – усмехнулся дояр.

– Во-во. Собрали и патроны. Он рукой махнул, не стал спорить, когда и фляжки позабирали – наши не все с фляжками были. Стеклянные, бьются ж. А жара, пить охота.

– Оскоромились, значит.

– Оскоромились. А потом прибегает к нам комиссар, политрук ротный, увидел автомат немецкий – загорелся. Подарили ему, обрадовался, как дите малое. Ну а на следующий же день Чемодуров фрицев подловил – они, видать, звук-то услыхали, подумали, что свой пулемет, подставились. Ну он их на кулису и вштырил: как шли, так и легли рядком. А ранцы ихние мы поодаль нашли, – продолжил ефрейтор.

– С ранцев небось и пошло? Не с мертвецов же, вроде как и можно…

– В тютельку. Ну а потом снабжение еще хуже стало, растрепали нас, пошли мы на подножном корме. Так что пообтесался лейтенант, пообвыкся.

– Как же это по звуку определять, что стреляет? – не удержался Леха.

Дояр и жилистый всерьез удивились.

– Да просто. Ухами слушать – и все понятно, – ответил Семенов.

– И как слушать?

Опытные переглянулись.

– Вот СВТ, к примеру, бахает так… протяжно. Плавно так стреляет. «Бдымм-дыщщ-дзинь». И тут же считай – опять. Самозарядка жеж…

– «Дзинь» – это когда гильза вылетает, – кивнул головой Семенов.

– А немецкий карабин – «пенг»! Разница четко заметна!

– Вот бы не подумал!

Тут оба матерых как-то потупили глазищи и присмирели. Леха увидел совсем рядом рассерженного лейтенанта, который очень неприятным тоном заявил:

– Опытные бойцы, а базар, как на рынке! Разговорчики отставить, темпа прибавить; а то ползете, как вошь по струне, и шумите, как паровоз, черт возьми! И по сторонам глядеть – не у тещи на блинах! Ясно?

– Так точно!

– Ну так поторопитесь!

Дальше уже шли молча, темп лейтенант с Середой задали быстрый, только ногами перебирай. Ну и груз стал сказываться, присмирели.

Дошли как по нитке, никого по дороге не встретив. Лагерь у новых знакомых был не шибко ухоженный, так, сметан на скору руку. И лежали там двое, при виде которых поскучнели и Семенов, и Середа, и Жанаев. А глядя на них, и менеджер за компанию поскучнел. Было от чего.

Собственно лагеря-то и не было – под здоровенной елкой, опять же на нарубленном лапнике, лежали два человека да чуть поодаль кучкой свалены были три или четыре сидора, накрытых сверху плащ-палаткой. Леха почувствовал странный, тяжелый запах, который шел из-под елки. И кровью, и гнилью какой-то, и тухлым мясом вроде и – сильно – дерьмом. Честно говоря, ему не очень захотелось туда соваться.

– Тащ летнант, пока еще чутельки светло – надо бы ужин приготовить да харчи пересчитать, – намекнул очень тонко Семенов.

– Из вас в медицине кто-нибудь разбирается? – спросил Березкин.

Семенов пожал плечами, глянул на Середу. Тот тоже пожал плечами, посмотрел на Леху. Потомок решил соригинальничать и развел для разнообразия руками. Все вместе уставились на бурята.

– Корова, овца лечил. Веретинар порошка давал. Дочка, жена лечил. Фершал порошка давал. Раненый – не лечил, – исчерпывающе доложил о своих успехах в медицине Жанаев.

– Тогда так поступим… Вы назначаетесь старшиной группы, – указал пальцем в грудь Семенову лейтенант.

– Так точно, – негромко отозвался дояр.

– Сейчас разбираете продукты, готовите горячую пищу на весь личный состав. Желательно употребить скоропортящиеся и наиболее тяжелые по весу, но малые по калорийности продукты. Вы, – глянул лейтенант на Середу, – поможете разобраться с тем, что у немцев за продовольствие. Когда закончите – разберитесь с немецкой аптечкой, возможно, там будут годные для нас медикаменты. Вы и вы, – взгляд на Леху и бурята, – помогаете готовить ужин, потом обустраиваете места для ночлега. Вопросы есть? Нет? Тогда выполняйте, – и отошел к раненым своим, присел, стал что-то тихо им говорить.

– Ужин! Какое прекрасное, емкое и задушевное слово! – весело заявил артиллерист, потягиваясь.

– Ладно тебе, давай разбираться, что готовить. Горячего да жидкого хочется до дрожи в коленках, – вернул его на грешную землю Семенов.

– Да раз плюнуть и растереть! Тем более – у нас примус есть! Что вы там у фрицев награбили? Эх, надо было с машины аккумулятор взять, было бы у нас совсем культурно, – заявил повеселевший Середа, вытягивая из кармана фонарик и подсвечивая себе синим светом, благо Жанаев уже развязал узлы, сделанные из одеял и брезента.

Бурят с деловым видом привычно пошел драть лапник и ветки для лежбища, а Леха почуял, что его сейчас палкой не отгонишь от груды всякого трофейного добра.

«Тушеная говядина, 90 порций», – прочел артиллерист надпись на крышке того самого деревянного ящика, что так и не выдернул из багажника Леха.

– Это пока отставить, – заметил дояр.

– Легкий он чего-то, – возразил Середа и открыл крышку.

– Надули?

– Ну да, сволочи. Тут что-то разное, но не говядина. Ладно, сейчас почитаю… черт, видно плохо.

– Погодь, давай так сделаем – ты, значица, примус разожги, мы с Жанаевым воду подогреем пока, а вы с Лехой тут разберитесь – он пущай над тобой брезентуху подержит, а ты почитаешь, под брезентухой можно и без фильтра светить, – решил Семенов.

– Не голова у тебя, а Дом Советов, – уважительно заявил артиллерист.

Леха, стараясь не выдать своего удивления, взялся разворачивать скатанную в тугой рулон брезентуху, бывшую совсем недавно откидной крышей у немецкого автомобиля-кабриолета, и у него на глазах Середа из аккуратного дырчатого цилиндра соорудил некое приспособление, что-то продул, вроде как воздуха туда подкачал, потом Семенов чиркнул спичкой, прикрывая огонек грубой ладонью – и пыхнуло сначала оранжевым коптящим огнем, а через некоторое время – шипящим синим огоньком, действительно дававшим мало света и почти незаметным даже сблизи, но явно – очень горячим. Семенов деликатно забрякал котелками и забулькал, переливая воду из фляг.

Леха за это время ухитрился свернуть брезент в некое подобие неряшливого чума.

– Фигвам. Индейское жилище, – сказал Середа странно знакомую фразу и полез внутрь.

Леха последовал его примеру, справедливо опасаясь, что без поддержки это сооружение схлопнется и завалится. Вот и стал служить каркасом и подпоркой.

– Поглядим, поглядим… что у вас тут в ящиках, – пробурчал артиллерист и аккуратно вывалил все в общую кучу. Сверкнуло стекло нескольких бутылок, посыпались какие-то пакеты, коробочки и банки. Ребристая бутылочка со странно знакомой надписью на этикетке бросилась в глаза потомку.

– «Фанта»! Вливайся!» – ляпнул неожиданно для самого себя менеджер.

– Что? – оторвался Середа от изучения другой бутылки – прозрачного стекла и с бесцветной жидкостью внутри.

– Э-э-э… лимонад нашел. Ну типа как лимонад. Газированный напиток. Сладкий, – пояснил немного растерянно Леха.

– Может, и с этим разберешься? А то тут все по-французски накорябано, – не без подначки предложил артиллерист.

– Может, и разберусь, – парировал потомок, принимая в руку теплую бутылку.

– Смотри-ка, и впрямь лимонад немецкий, – удивился тем временем Середа, почитав надпись на этикетке «Фанты».

– А то я врать тебе буду. В этой бутылке – вода, – скромно, но весомо, как и подобает настоящему мудрецу, заявил потомок. Он уже не так удивился, увидев на бутылке опять же знакомую надпись «Эвиан». Вода именно этой фирмы все время стояла на столе у главбуха. Впрочем, удивление уже немного прошло, вспомнился и «мерседес» и «Хеннесси». Ну заслуженные фирмы, старые, с историей. Хотя конечно, немного неожиданно увидеть тут хорошо знакомое.

– Что? Простая вода? – очень сильно удивился варвар и азиат Середа.

– Ну.

– И не минеральная, не газированная?

– Не-а. Обычная вода. Питьевая.

– Во дает Европа. Хлеб в консервах, вода в бутылках… Нет чтоб мясо. А тут что? – уже как к эксперту обратился хохол к менеджеру.

Леха подавил желание почесать затылок. На консервной банке была корова. А вот надпись «kondenseret milk»[114] как-то мало что давала для понимания. Но ударять лицом в грязь и ронять тот маленький авторитет, что только что получил – страшно не хотелось. Потянул время, читая дальше. Взгляд зацепился за «med sukker»[115]. Прикинул, что похоже по звуку на английское «сосать». Значит, не тушонка, ее не сосут. Что ж за язык такой убогий, интересно? «Danmark». Дания, что ли?

– Сгущенное молоко, – пафосно, словно игрок в «Кто хочет стать миллионером?», заявил Леха.

– Тоже хорошо. А тут, наверное, рыба, – предположил Середа, протягивая желтую плоскую баночку.

Ясен день, рыба. Вон даже на крышке выпукло так выдавлена рыба – с хвостом и чешуей.

– Понятно… Так, «sardiner i olje»… а тут – «Norge»… Сардинки в масле. Норвежские.

– Кучеряво живут, суки. А ты знаток! – признал сержант Середа.

– Люблю повеселиться, особенно – пожрать, двумя-тремя батонами в зубах поковырять, – ляпнул потомок старый «баян».

– Брат! Мы с тобой одной крови, ты и я! – ответил растроганный сержант опять же странно знакомой фразой.

Дальше, уже без особого удивления, Леха нашел в куче немецких припасов две упаковки со знакомой надписью «Knorr», который «Кнорр – вкусен и скор», коробочку с «Maggi». Остальное большей частью ассоциаций не вызвало, кроме трех банок советской тушенки из конины. Посмотрел «Кнорр» – ну точно, сухая суповая смесь, а еще в коробочке другой какие-то кубики твердые, которые переводчик уверенно назвал «бульонными».

– Что нашли? – в сокровищницу сунул голову Семенов.

– Воду в бутылках, французскую, и лимонад!

– Им что тут, ЦПКО?[116] На променад приехали? – вспомнил дояр свои увольнения на срочной службе и лимонад в парке.

– Европа, одно слово, – отозвался ехидно Середа.

– Ну-ну, будет им прогулка, нагуляются вдосыт, суки. А еще что есть?

– Вот молоко сгущенное и бульонные кубики.

– Это к месту, больным в самый раз. И воду давай. Не хватало нам еще бутылки на горбу таскать, и так хрен пойму, как все волочь, с двумя ранетыми считая, – сказал Семенов, подхватывая банку с коровой на этикетке.

– А кубики?

– Кубики погодят пока. Они легкие. Для супца бы что другое. Вон в той банке что?

– В этой – хлеб. Так и написано на крышке – «Brot».

– Кочумай! А в той?

– В той – сосиски соево-кукурузные. Не знаю, годятся ли суп варить. А вот на этой написано какое-то SKG[117], откроем, а? – предложил Середа.

– И куда потом эти сосиски кукурузные девать будешь, ежели они и в этой банке тоже? Нам супчик нужен! Ладно, открывай! – азартно согласился Семенов.

Из открытой банки пахло вроде свининой, но походило это не пойми на что. Попробовали по кусочку. Желе не желе… Лехе подумалось, что это мясной пудинг, да и то только потому, что сроду мясного пудинга не пробовал и решил так чисто гипотетически. Но тут Середа уверенно сказал:

– Та мізки це свинячі… ну то есть – мозги это свиные. Ничего, вкусно.

Леха рефлекторно хотел сплюнуть пережеванный кусочек, но глянул на товарищей – и воздержался. Ничего ужасного в свиных мозгах оба не увидели. Вроде даже довольны. Прямо зомби какие-то. Разве что Семенов выразил явно в тон артиллеристу удивление, что на такую ерунду потратили фрицы хорошую и дорогую жестяную банку.

– Вот и понятно, с чего это они к нам полезли, – сделал вывод хохол.

– И с чего?

– Да сам гляди – жрать им нечего, вот с чего! Любое дерьмо консервируют! Сосиски ячменно-ячневые, але как их там, чертей им в печенку! И в банке! Вон жижи сколь – аж плещется, – тут он потряс злосчастную консерву, и там действительно заплескалось.

– Ладно, мозги так сжуем, что в суп-то кидать?

– Да кидай все подряд, горячее отлично пойдет. Хотя бы и эти сосиски ихние.

Семенов хмыкнул с сомнением, но согласился. Тащить на горбу консервы с такими эрзацами ему тоже не хотелось. Что бы там ни было, а завтра придется расставаться с чем-то из имущества. Просто потому, что не утянуть все.

Потому супчик получился, надо сказать, странным. Но в лесу, перед переходом и на безрыбье – хлебово это пошло на ура. И разведенное в воде сладкое молоко – тоже раненым прижилось. Леха не полез туда к ним, но лейтенант вернулся с пустым котелком, так что вывод напрашивался сам.

Разобрались с немецким имуществом, чемодан чудовищный взломали. Найдя там белье, носки, козырный фонарик, для которого не требовалось батареек: надо только на ручку нажимать, а внутри – динамо-машина. Колоду карт лейтенант было собрался выкинуть, но Середа вступился, уговорил. Нашлось и для бритья много всяких пустяков, что, в общем, было неплохо.

Потом оторвались от разбора трофеев, распределили время караула и завалились спать – утром вставать рано. Перед отбоем новоиспеченный старшина еще быстро проверил – сколько в группе оружия и боеприпасов. Со всем этим брезентом спать стало куда комфортнее, и ночь прошла уютно даже.

Боец Семенов

Сон, приснившийся бойцу перед самым пробуждением, был какой-то нелепый и потому неприятный, хотя вроде как дом приснился. Открыв глаза, Семенов еще некоторое время шевелил губами, продолжая убеждать жену, что боров Борька никак не мог опороситься. С другой стороны, при этом он сам знал, что в загоне с боровом откуда-то взялись три подсвинка, что совсем запутывало дело. Прогнал остатки сна, мимолетно попеняв себе, что могло бы присниться что-нибудь поприятственнее, а не глупые разборки на тему не пойми откуда взявшихся подсвинков, которые в хозяйстве, разумеется, пригодятся, но… Тут остатки сна улетучились полностью, и красноармеец забыл, что ему там снилось, как это обычно и бывает утром.

Забот у него был полон рот, как и полагается рачительному старшине, на которого свалились несуразное подразделение и куча всякого добра. Еще ночью, сидя свое положенное время часовым, чуть совсем голову себе не сломал, думая над простой в общем-то вещью. Один человек может тащить на себе самое большее – два пуда груза. Это чтоб и пройти сколько-то прилично, и не сдохнуть по дороге. А оба раненых весили самое малое пуда четыре каждый. Да оружие тянуло пуда на два. А в группе было всего-навсего четыре здоровых бойца, да командир, да раненный легко Середа. И получалось, что при полной нагрузке ничего толкового, кроме раненых и оружия, просто не утащищь. Даже жратву. А бросать все нажитое непосильным трудом страшно не хотелось, кушать-то хочется всегда, как говаривал сержант Драгунский. Это соображение мешало думать, не получалось так двигаться к своим. Только если перекатами – отнес раненых, вернулся за остальным. Но тогда очень медленно выйдет. И опять же будет перерасход жратвы, которой и так не возы в обозе. Прямо хоть снова на большую дорогу иди машину брать в трофей. Так теперь грузовик уже нужен, в легковушку не влезть всем.

Лейтенантик сидел, дежурил, ухитряясь при этом чистить свой карабин и держа под рукой на всякий случай «мосинку». Глянул на проснувшегося, кивнул, показав, что заметил шевеление. Остальные пока еще дрыхли, похрапывая и посапывая на разные лады.

– Доброе утро, тащ летнант, – не вполне по уставу, но дружелюбно приветствовал начальство Семенов.

Начальство в ответ кивнуло, не возразив против неуставного приветствия. То ли не поняло, что так боец показывает некую свою независимость, то ли решило не обострять ситуацию.

– Посчитали имущество? – тихо поинтересовался командир.

– Посчитал. Как ни считай – таки все не унести. Разве что туда-сюда сновать челноком, – ответил красноармеец.

– Значит, будем выбирать, что нести, а что бросить, – пожал плечами лейтенант.

Ну да, хорошо ему так говорить – бросить. Бросить-то оно просто. А потом как раз брошенного и не хватает.

– Вы запишите основное: оружие, боеприпасы, амуницию, снаряжение – проще разобраться будет, – посоветовал Березкин.

– Так у меня ни бумаги, ни карандаша, – развел руками боец.

– Не вопрос, держите, – вынув из своей кожаной командирской сумки тетрадку и карандашик «Тактика», ответил лейтенант.

– Сейчас сделаю. Разрешите вопрос?

Лейтенант, увлеченно и сосредоточенно собиравший затвор карабина, кивнул.

– Как считаете, далеко нам до фронта идти?

– Километров сто пятьдесят – двести. Возможно, больше, – хмуро отозвался спрашиваемый.

– Почему вы раненых с собой тащите?

– Одного раненого тащили, Усов недавно обезножел. – Лейтенант помолчал, детали тем временем под ловкими пальцами словно сами собой сложились в затвор с гнутой рукоятью, потом аккуратно, с тихим щелканьем затвор встал на свое место. Березкин загнал в магазин винтовки обойму, поставил на предохранитель, вытер тряпкой руки.

– Мы хотели Половченю пристроить местным. Село выбрали такое богатое, черт его дери. Даже самого его убедили, хотя очень ему не хотелось к гражданским, из-за его раны… Ну отправил ребят на разведку. А они вернулись – молчат. И мрачные. Спрашиваю – что? А оказалось, что немцы за помощь красноармейцам гражданских просто вешают. Вот и в этом селе у фельдшерицы трое раненых бойцов и командиров Красной Армии было на лечении. Их пристрелили, а ее в назидание повесили. Прямо как была – в белом халате. В самом центре села. Я даже не поверил. Оказалось – правда. Но не полагается во время войны так поступать, это не по-военному! Медиков и раненых защищают конвенции! Не понимаю, что такое у немцев случилось – в Первую мировую, точно знаю, не вешали они медсестер. А тут – не пойму; может, самоуправство? – Он вопросительно посмотрел на бойца.

– Не похоже, – пожал плечами Семенов.

– Какие соображения?

– Не держат они нас за людей. – Тут Семенов вспомнил, что лейтенант – тоже явно горожанин, как и Леха, и добавил для понимания: – И за скотину не держат. Под себя землю расчищают. И мы тут для них – лишние. Навроде лебеды-крапивы в огороде.

– Почему вы так решили? – внимательно глянул собеседник.

Тут Семенов вовремя прикусил язык, чуть не брякнув про приключения в плену, где на немецкое милосердие и соблюдение «канквекций» этих непонятных нагляделся своими глазами. Вспомнил уговор с Середой, потому постарался вывернуться:

– Видели не раз, как немцы наших пленных гонят. И как кто устал или ранетый – так добивают. Колонна пройдет – на дороге и в канавах трупов полно, – не стал распространяться красноармеец.

Да и то: начнешь цветасто говорить – сразу ведь спросит собеседник, где и когда видал. Ну и получится, как с той голой Сусанной. Так-то вроде лейтенант – лопух лопухом, малец совсем, но ведь – командир. Значит, не так уж прост, учили его всяким разным штукам. Да и котелок у него варит – вон немецкую винтовку собрал ловко. А вообще – надо бы время улучить и поговорить всем четверым – что да как было, чтоб впросак не попасть.

– В общем, оставлять раненых можно только там, где народу шляется немного, да чтобы эти поганые немцы не болтались. И – да, я прекрасно понимаю, что летчику тут делать нечего и его надо к нашим. Сам такое обеспечивал, было дело. Но своих бросать – никуда не годится, и я своих бойцов не брошу. Поднимайте людей, нечего нам тут рассиживаться, – подвел итог Березкин.

Поднялись быстро: то, что от места с битым автомобилем и парой трупов совсем близко, – поторапливало.

Середа раскочегарил примус, но завтраком заниматься лейтенант посадил бурята, а сам вместе с артиллеристом внимательно рассматривал доставшуюся карту, приглушенно споря с ним. Семенов новообретенным карандашом писал список имеющегося, старательно выводя круглые неустойчивые буквы.

– Давайте излагайте свои соображение и видение ситуации, – сказал, прихлебывая заваренный трофейный чай, лейтенант. И посмотрел на бурята.

– К своим нада. Фронт догонять нада.

– Понятно. Что вы скажете, товарищ старшина?

Тут поднял глаза Семенов, но увидел, что вопрос задан не ему, а Лехе.

– Сказали уже. Берем раненых – и пошли, – кивнул на бурята потомок.

– Вы что думаете? – взгляд на Середу.

– Что тут думать, трясти надо. В смысле вариантов – всего-ничего. Либо тянем раненых, а все добро кидаем, либо тащим все – но тогда ползем, как сопля из носа. Вариант бросить раненых, понятно, не считаю, – расставил все по полкам артиллерист.

– Вы, ефрейтор?

Человек с невыговариваемой фамилией брезгливо понюхал непривычный ему чай и заметил:

– Раненых долго таскать плохо. Даже на телеге. Им от этого хреново делается. Кровотечения возобновляются, боль выматывает, забыться не дает. Покой здорово помогает тем, у кого есть возможность самостоятельно выкарабкаться без лечения. Даже серьезные раны, бывает, сами как-то вылечиваются. Кризис пережил – на поправку пошел. Только не мешать. И с Усовым та же песня. Ему бы на печке в затишке отлежаться.

– Вешают за это немцы, – напомнил ему лейтенант.

– И полицаев они уже вооружают, из местной сволочи, – напомнил Семенов.

– Значит, надо искать, где немцы не бывают. Нужно отыскать поблизости село или хутор с нормальными людьми, которым можно доверить раненого и больного. Не везде немцы.

– Если не гнаться за темпом и делать переходы по десять – пятнадцать километров в сутки – можно тащить все. Кое-что по очереди, захватками, челноком и так далее, – задумчиво заметил Семенов. Видно было, что он не слишком доверяет местному населению. Немцы за донос, наверное, какие-то деньги дают, найдутся желающие подзаработать.

– Нет, вшестером тащить двух носилочных – это ужасть. Хоть бы уже второй кое-как ковылял сам, тогда можно раненого, сменяясь, волочь. А с учетом возможности нарваться не только на немцев, но и нелюбезное население… – проворчал Середа.

– Дневной переход по десять километров с переноской сначала груза частью – один остается, а то и все прут обратно. Те кто с ранеными сидел – одного берут и несут до места, куда барахло доперли. Те, что первые, отдыхают, потом добирают остатки – и туда же; если надо – потом еще ходка. Плечо – от полукилометра до полутора, – задумчиво стал прикидывать Березкин.

– Вопрос в том, что жранья на такой марш не хватит, – заметил Бендеберя.

– Значит, придется раз в несколько дней вставать лагерем у вкусного места и несколько дней добывать пропитание, – поморщился Семенов.

– Но… так до холодов никуда не выйдем, – напомнил Середа.

– Относительно таскания раненого. Уж не знаю, как кого учили – мы делали просто: из сваленных стволиков с помощью ремней от галифе вывязываются носилки (в рост раненого плюс три поперечины внутри прямоугольника), переносят шесть человек. Смена – через сорок пять минут. Раненый обязательно фиксируется на носилках не менее чем тремя ремнями. Таким порядком человека можно тащить по тридцать километров в день по частолесью, чащобам и даже в буреломах, – сказал ефрейтор.

– Нас всего шестеро. А раненых – двое. И из добра – не вижу, что выкинуть можно. Разве что тулуп и пару противогазных бачков. А также окровавленное обмундирование, – заметил с ухмылкой артиллерист.

– Тулуп только цыган сбагривает. И только весной, – усмехнулся ответно ефрейтор.

– Обмундирование и постирать несложно А тулуп ни в коем случае не выбрасывать. Бо штука дельная, – заметил Семенов.

– Можно лямки санитарские для носилок сделать. Чтобы вес не на руки, а на плечи шел, – заметил Середа.

– Можно, но не имеет смысла. Сначала вроде легче, но потом – звиздец. Лучше уж на руках тащить. С каждого конца по гаврику, один в середине несет, с другой стороны тоже трое. На человека приходится кило по пятнадцать максимум. Но вчетвером носилки нести надо, – покачал головой ефрейтор.

– Ясно. Резюмирую: сейчас собираемся и выступаем, совершая марш в девять километров шестьсот метров – вот сюда, – и лейтенант показал Середе ногтем место на карте.

Тот согласно кивнул. Березкин продолжил:

– Относим туда Усова и часть имущества. Возвращаемся налегке и транспортируем Половченю и оставшийся груз. После чего там разбиваем лагерь и производим поиск в сторону дома лесника – вот тут, – ткнул пальцем в карту, – и этого, назову его хутором, строения. Жанаев и вы, ефрейтор, делаете нормальные носилки, благо мы теперь брезентом разжились; вы, Семенов, со своими товарищами – готовите вещи к транспортировке. Выходим через час. Вопросы есть?

– Вопросов нет, – отозвались товарищи.

– Выполняйте.

Поминая старшину роты Карнача и всю кротость его, Семенов старательно составил список. Получилось даже где-то и красиво, и боец полюбовался своим творением. После того, как он научился писать, этот акт сложения букв в слова всегда вызывал у него тихую радость пополам с гордостью. На тетрадном листе, словно рота на торжественном построении, выстроилось осмысленное и выстраданное:

«Оружие группы:

1. Пулемет ручной «Хателлероулт» 33 патрона

2. Винтовка немецкая 51 патрон

3. Винт. Мосинка – 3 шт. 110 патронов

4. Автомат л-та Березкина ППД – 0 патронов

5. ТТ л-та Березкина – 8 патронов

6. СВТ – 40 патронов

7. Кинжалов – 3 штуки

8. Парабелум Середы – 4 патрона

9. Парабелум маленький – 3 патрона

10. Карабин в чехле – 36 патронов.

Одежда

1. Тулуп

2. Кумплект немецкой формы полный – 1 шт.

3. Кумплект труд офицерский – 1 шт.

4. Кумплект труд солдатский в крови – 1 шт.

5. Кумплект зеленый в крови – 2 шт.

6. Одежда Стецько (китель польский) – 1 шт.

Амуниция

1. Плащ-палатки немецкие – 3 шт.

2. Каски нем. – 3 шт.

3. Бачки противогазные – 3 шт.

4. Фляги – 6 шт.

5. Котелки – 7 шт.

6. Примус бензиновый – 1 шт.

7. Печка с сухим спиртом «Эксбит» – 1 шт.»

Тут заметил, что не записал сапоги, что были в избытке, всякий брезент, одеяла и прочие вещи, например, термоса. С термосами была дополнительная сложность – боец не знал, как правильно их записать, и опасался обмишуриться. Совсем сложно было с харчами, потому как там Середа откопал и напереводил всякого разного, начиная с пакетиков, содержащих сухой пахучий порошок, но надпись – в чем артиллерист готов был побожиться – гласила, что это «Маршевый напиток», и кончая упаковками с сухим спиртом, что тоже вызвало непонимание у Семенова. Спирт – сухой? Особенно удивился, когда Середа походя объяснил, что эти маленькие брусочки (словно спрессованный сахар) на самом деле – для разогревания пищи и для розжига примуса. Совсем запутал.

Не меньше вопросов вызывали и консервные банки без этикеток, а их запасливый немец припас с десяток. Вот одну вчера открыли на ужин – оказались мозги. Что в других – никто сказать не мог. Единственное, что было ясно: в своем мешке – три шмата сала да лук-чеснок, а в немецком рюкзаке – свежий хлеб и два круга колбасы.

Потом новоиспеченный старшина запнулся о чемодан и вспомнил, что еще и белье надо бы на учет взять, – просто голова кругом шла, а времени-то и не было. Окончательно огорчило то, что совсем про аптечку забыл: все пилюли и баночки Середа сложил в жестяную коробку, взятую с брошенного перемотоцикла, и теперь по уму надо бы разобраться, но этим заниматься Семенов откровенно побоялся. И категорически не хотелось выбрасывать хоть что-то. Просто сердце кровью обливалось, потому как за что ни схватись – ну все нужное, если и не сей момент, так завтра понадобится. Только, можно сказать, разбогатели – и на тебе: еще и самим себя раскулачивать. Что совсем горько.

Лейтенант возился с ранеными своими – вроде поил-кормил и говорил о чем-то. Семенов подошел поближе, присмотрелся.

Оба бойца были какие-то маленькие, щуплые, и это хорошо – окажись тут здоровяки, тащить было б тяжелее. Один лежал совершенно безучастно, и его лицо, – восковое, с полупрозрачной какой-то кожей, неживое уже, только глаза двигались – Семенову не понравилось, словно со старой иконы лик, не здешний уже, не земной, а потусторонний. Плохо бойцу, отходит уже, пожалуй. Второй, лежавший на животе, отчего ему было трудно пить из фляги, наоборот, был живехонький, злой и ругался как заведенный. Как пулемет частил. Ранение у бойца явно было стыдное, в задницу, но тут насмехаться над ним Семенов не стал бы, как серьезный семейный человек, не малец несмышленый, и уже понимавший, что на войне смерть с любой стороны подлететь может. Так бы попало в руку – и был бы как огурчик (вот, к примеру, как бравый Середа), а так – лежи пластом: ни идти, ни ползти… Даже во сне не поворочаться себе в удовольствие.

Раненый злобно посмотрел на незнакомого бойца, заранее ощетинился и приготовился ругаться, но морда у Семенова была постная, выражения имела не больше, чем свежеструганая доска, и никакого ехидства в свой адрес измученный паскудной раной человек не обнаружил, потому и смолчал настороженно.

– Вот, тащ летнант, написал коротенько, – протянул свой выстраданный литературный труд начинающий писатель Семенов.

Березкин невозмутимо листок взял, поставил точки над «е» в своей фамилии, исправил заковыристые слова «парабеллум», «комплект» и спросил:

– Что мы можем тут оставить?

– Жбаны от ихних противогазов да каски, – не задумываясь, ответил Семенов, прикинувший, что это железо если и не полпуда весит, то где-то около того, а обойтись можно и без них.

– Мало. Что еще?

– А остальное надо, тащ летнант.

Командир поморщился, стараясь это сделать незаметно. Беда была в том, что он и сам был запасливым, несмотря на молодой возраст, и сам же приказал еще больше увеличить вес, взяв насос и камеры с битого авто. И тоже натерпелся от лесной нищей жизни. Раньше был горожанином, в лес ходил только на прогулку или за грибами, в семье жил на всем готовом, благо были живы и мама и папа, и в училище ему и другим курсантам опять же не было печали, о них заботилось начальство. Потому самостоятельный поход по лесу сильно озадачил молодого командира тем, сколько доставил неудобства чисто в бытовом смысле. Весьма надежный боец Усов в одном из холодных ночлегов заболел и стал просто падать на ходу, теряя сознание. А теперь его состояние вообще пугало лейтенанта: видно было, что человек просто умирает. Без ран, без боев, нелепо простудившись. И так терять хорошего бойца Березкину было нестерпимо больно и стыдно.

– Ладно, припрячьте это железо. И камеры с насосом тоже. Но чтоб найти можно было.

Семенов кивнул: сделать тайничок неподалеку для него сложностью не было никакой. Выбрал елочку поменьше, лопаткой прорезал дерн и корни, вырезав вокруг деревца квадрат, потом потянул за верхушку – и словно люк в землю открылся, когда елка повалилась наземь. Быстро вырыл в рыхлом грунте углубление, чтоб все влезло, землю ссыпал на кусок брезента и оттащил потом поодаль в ямку, замаскировал мхом. Каски поставил стопкой рядом, вставил футляры, накрыл сверху камерами и насос – тяжеленный, зараза! – завернутый в заношенную портянку, пристроил. Поставил ель обратно – ну как и было, с двух шагов ничего не заметно. Запомнил место, вернулся. Привычно ужаснулся тому, сколько тащить надо, но успокоил себя тем, что раненые все-таки плюгавые и тщедушные.

Как и говорил лейтенант, выдвинулись через час, пыхтя под навьюченным грузом. Носилки получились удачными, Усов ожидаемо оказался легким, и потому до первого привала дошли достаточно быстро. Ноги никто не сбил, плечи не натер, даже потомок, хоть и взмок, но держался молодцом. До второго привала добрались уже уставшими.

Вот дальше пошло тяжелее, и когда добрели до нужного места (лейтенант вывел точно, как по нитке) – выдохлись изрядно. И что особенно огорчило – Середа совсем спекся, хотя и пытался из последних сил держаться браво.

Семенов хотел сказать об этом командиру, но или тот сам сообразил, или ефрейтор его надоумил, и потому приказал Середе готовить обед к их возвращению, лагерь по возможности привести в порядок и присматривать за больным. Артиллерист из гонора и хохляцкой упертости попытался было спорить, но приказ командира был резким и к спору не располагал. К тому же была поставлена и дополнительная задача – найти среди немецких медикаментов что-либо для лечения Усова. Тут Середе крыть было нечем.

Обратно дернули налегке, потомку Березкин велел оружие оставить для охраны лагеря, что «старшина ВВС» с радостью исполнил – тащить тридцать кило для него было непривычно и он вымотался почти так же, как и раненый артиллерист. Лейтенант поглядывал на него с неудовольствием, вспоминая свой полнокровный здоровый взвод, с которым он вступил в бой совсем недавно… а теперь у него такая вот инвалидная команда, и это еще хорошо, потому как все-таки живые люди. Мертвых лейтенант не то чтобы боялся (как комсомолец, он был чужд всяких там старушечьих рассказок-страшилок, особенно в светлое время суток), но все-таки живые – совсем другое дело…

Впрочем, Березкин произвел на Семенова хорошее впечатление, да и человеком оказался вроде толковым.

Когда устроили перекур, лейтенант, поглядывая на тяжело отдувавшегося красномордого Леху, рассказал, что уже имел дело с летчиками. Ефрейтор хмыкнул и, переглянувшись с командиром, сел в дозор – чуточку поодаль от компании: видно было, что он эту историю и видел своими глазами, и слышал не раз, потому полезнее всем, если он покараулит; а лейтенант негромко начал:

– Мы тогда только окапывались, еще до первого боя дело было… Смотрим, ревет что-то – низко-низко прямо на нас самолет несется. И дымит. И второй за ним. А мы – в чистом поле, и вместо окопов – ямки только еще. Кто-то заорал: «Воздух!» – я тоже команду подал, и залегли кто куда. А первый этот самолет как грохнется на брюхо сразу за нашими позициями – пылищу поднял… я смотрю – из кабины летчик вывалился и под крыло залег. А на хвосте, сквозь пыль, вроде как красная звезда видна. Наш, значит. А второй самолет – свечкой вверх, вывернулся так и вниз летит, лупит по тому, который на земле, из всех стволов. И свастика на хвосте у него, и полоса желтая! Немец! Слышу – хлопает что-то, а это наш ротный бегом бежит, орет: «Огонь!» – и из своего ТТ по немцу на ходу стреляет. Я тоже команду подал, кто из чего по фрицу давай лупить, у Даутова в диске трассеров половина оказалась, он все разом тут же и выпулил, прямо струей такой… Красиво! Чуть-чуть не попал! Немец как увидел, что по нему стреляют, этакое сальто-мортале винтанул вбок и на бреющем утек.

Мы к летчику. А он вылез из-под крыла, отряхнулся… ну как мог, конечно: перепачкался-то он знатно, потому еще, что мокрый был от пота, словно окоп в полный профиль выкопал, – и на спине мокрое пятно, и под мышками так же, ну видно, что солоно ему пришлось. Вот и налипло на него, по мокрому-то. И улыбается, говорит: «Спасибо, пешкодралы, спасли!» Ротный подоспел, представились. Летчик – капитан Воробьев, штурмовик. Диву даться – весь самолет в дырах. Как сыр голландский! А летел! И летчик – целехонький. Потом, правда, смотрели – там вся кабина броней защищена, танк такой почти, только летает. Ротный сразу вестового послал в штаб батальона, а Воробьева этого пригласил чаю попить и закусить, значит. И нас, взводных, позвал. И политруков. Для срабатывания родов войск, как сказал. К самолету я часового поставил, сержанта Юрина, чтоб мало ли что, – и тоже туда. Воробьев этот и рассказал, что как раз делали из немецкой колонны на переправе кишмиш…

Менеджер Леха

– …кишмиш – это виноград такой без косточек, – неожиданно брякнул потомок.

– В смысле?.. – удивился остановленный «на взлете» рассказчик.

– Лучше сказать – фарш. Это больше подходит под результат действия штурмовой авиации, – ответил Леха, уже, в общем, жалея, что влез в разговор. Весь его опыт общения с упомянутым видом авиации был достаточно убог – поиграл немного в леталку-стрелялку «Штурмовик Ил-2», но без джойстика там делать было нечего, и, угробив при взлете (или сразу после взлета) пару десятков своих виртуальных самолетов, от игры отказался: приобретать джойстик и всякие там педали было запарно, да и жаба душила. Впрочем, от игры осталось впечатление, что Ил-2 – лютая и необузданная машина.

– Пожалуй, поправка уместна, – подумав, согласился лейтенант и пояснил слушателям: – Там перед нами немцы плацдарм захватили и успели переправу навести. Ее штурмовики повредили и потом летали, долбили тех, кто из-за нарушенной переправы скопился на том берегу, и не давали понтоны заменить. То, что творилось там, действительно лучше назвать «фарш». Воробьев сказал, что они долбили туда этими, как их… АЖ – ампулами жидкостными! Доводилось видеть? – повернулся он к Лехе.

Менеджер отрицательно помотал головой. Все-таки зря он влез с виноградом этим дурацким, будет теперь этот субчик его дергать…

– Как Воробьев объяснил – это такие жестяные или стеклянные шары на литр-два зажигательной смеси. Сама загорается, как шар об землю разбивается, потом не потушить никак, самовозгорающаяся, представляете? Высыпают такие в гущу, потом все полыхает!

Никто на этот раз не стал влезать с умными замечаниями, портящими рассказ, и лейтенант продолжил почти без запинки:

– Летчик сказал, что в этот раз отбомбились особенно удачно – и над целью никого не подбили, и внизу все горело, даже зенитки привяли и не было такого буйства, как в прошлый вылет, но ему самому досталось изрядно. Он взялся зенитки давить в самом начале, так что понавтыкали ему с земли от души – и разными калибрами, и во все места. Мотор не тянет, крылья не держат, еле-еле ползком по воздуху назад потянул. А немецкие истребители – они в драку не лезут. Пока наши из наземников вражьих кашу варят – их рядом нет. Но когда наши обратно идут – тут же появляются и подранков добивают.

– Трусливые суки! – не удержался снова Леха.

На этот раз Березкин даже как-то обрадовался этому замечанию и важно, уверенно возразил:

– Вот мы тоже вроде того сказали. А он нам в ответ, что нет, они не трусы. Тут другое. Они как торгаши в лавке, расчетливые. Им до своих наземников дела нет никакого, им важно счет себе набить. Сбил пятерых – считаешься асом. А это и почетно, и деньги платят, и ордена всякие. А если своих на земле спас – ничего не дадут, только под зенитки свои же еще и влезешь. Вот они и не лезут, а подранка добить проще, причем на счет это никак не влияет: не важно, кого и как сбил. Они и вертятся поодаль, легких побед ищут.

Леха ничего не сказал, но только потому, что вспомнил, как бесился, играя в «WoT». Сколько раз было, что победа накрывалась медным тазом из-за одного-двух дебилов-фрагодрочеров в команде, которые ради того, чтобы подстрелить еще одного врага и повысить свой личный счет, сливали победу всей команды, сбивая захват вражеской базы или подставляя и даже расстреливая своих же, которые казались им конкурентами. То, что немецкие асы так же фрагодрочат – его никак не удивило. Очень знакомое дело, можно сказать – привычное.

– И к Воробьеву пара таких прицепилась, – продолжил лейтенант свою политико-массовую работу среди личного состава.

Вроде получалось неплохо, хотя сам летчик, рассказывая о своих злоключениях, делал это как-то живее и интереснее. Не, ну ясно, что показ руками перипетий боя помогал изрядно, но не только. Березкин чувствовал, что получается у него сухо, по-газетному, а надо бы не так, по-человечески бы… Так, чтобы сидевшие перед ним измотанные люди прониклись тем, что не одни они корячатся, что не только им трудно, а тяжелый воз войны тянут и другие – и не сказать, кому при этом тяжелее. Но вот как передать ощущения человека, только что вывалившегося из боя на искалеченной полуживой машине, уже навоевавшегося в этом бою вдосыт и видящего, что двое свежих, бодрых, не поцарапанных даже врагов идут деловито его убивать. Даже не убивать – добивать. Неторопливо, уверенно, умело, заходя от солнца, с набранной для этого скоростью, имея полный боекомплект, ничем не рискуя. И потом они вернутся на аэродром – пообедать и дать техникам время поставить на металле истребителя новый значок сбитого самолета.

Лейтенант вздохнул, понимая, что не получится у него так это выразить, как нужно бы, и продолжил, вспоминая, как это рассказывал штурмовик, оживленно показывавший руками действия самолетов – своего и чужих.

– Воробьев как увидел, что два «мессершмитта» – это так немецкие истребители называются – сзади появились, так и понял, что все, конец. Высота смешная, внизу немцы и сзади двое. Скорость у них выше, маневренность выше, вооружение приличное – и пушечное тоже, в общем – разметелят в один заход. А у него вместо крыльев – вологодское кружево: дыра на дыре и дыра между ними; мотор тянет вполсилы, а больше не дашь – масло тут же закипает, тут просто долететь-то – проблема, а уж бой принимать – никак. Да и нечем особо, на зенитки много боезапаса потратил, не рассчитал. И не прыгнешь – высоты нет для того, чтоб парашют раскрылся. Конец хоть так, хоть эдак. До фронта рукой подать, да не дотянуть. А немцы что-то мудрят, вместо того чтоб тут же в хвост выйти и срубить – вокруг облетают. Потом ведущий наверху остался, кругаля писать, вроде как в амфитеатре сидит, наблюдает-любуется, а ведомый пошел в хвост «Илу» вставать. Воробьев сообразил – старший младшему легкую добычу уступил, натаскивает, видите ли, как мама – дочку. И сейчас эта «дочка» будет из Воробьева жаркое готовить, как он недавно сам зенитчиков внизу поджаривал. И такая злость одолела, что фрицы тут па-де-катры вытанцовывают, а его уже и за человека не держат, что в голове просветлело. «Мессершмитт» сзади пристроился, не спеша прицелился, а Воробев свой раскуроченный самолет в последний момент вбок свалил, он это называл «скольжением ушел», термин такой. Немец стрельбу начал, а толку мало, только по крылу немного зацепил, да и то все больше в дырки улетело. И на скорости мимо проскочил – это Воробьев на своем утиле по небу, как самолет братьев Райт ползет, а «мессершмитт» не битый, да и вообще у него скорость повыше. «Дочка», видно, от «мамаши» по радио втык получил, на второй заход попер со всей дури. Разозлился, надо думать, от неудачи, стал спешить – линия фронта уже рядом. Догнал, пристроился, прицелился, а Воробьев в этот момент вообще скорость сбросил, секунду ждал, что от этого штурмовик утюгом в землю брякнет (земля-то рядом!), сердце захватило даже, как завис почти, но удержался как-то, вопреки законам физики, а «мессершмитт» по инерции, толком не выстрелив, мимо уфитилил. Проскочил! Тут уже Воробьев выжал из умирающего мотора все, что тот дать мог, рыло самолету своему задрал, «мессершмитт» сам в прицел влез. И получил из всех стволов – а их у «Ила» четыре – прямо в самый какашник! Разваливаться начал под первыми же снарядами. Задымил, завинтился и прямо по курсу в землю воткнулся со всей скорости; раз – и все! Воробьев даже успел порадоваться, пока ведущий «мессершмитт» из своей зрительской ложи в позицию для атаки спешно выбирался. Потом радоваться было некогда – аккурат наши позиции пошли, да и фриц начал «Ил» прямо в воздухе потрошить, тот чудом сумел на брюхо шлепнуться. Опять же с нами повезло – немца отогнали. Это ротный сообразил. Так-то, конечно, с пистолета он ничего бы «мессершмитту» не сделал, но мы зато сразу поняли, что делать, а там и секунды важны были. В общем, попили чаю, мне ротный велел дать капитану этому сопровождающего бойца и доставить в штаб полка, батальонный распорядился. Мы к разбитому «Илу» вернулись, капитан оттуда парашют свой достал, с приборной доски что-то свинтил… И тут нас удивил – достает балалайку из кабины. Мы оторопели, а он подмигивает и говорит на полном серьезе, что когда обратно летит – то на балалайке играет!

– Это он зря, – сурово осудил легкомысленного летуна доверчивый Семенов.

– Пошутил, да. Не до балалаек в полете, а эту попросили техники взять: когда со старого аэродрома от немцев эвакуировались спешно, а на новом не до того было, забыли про инструмент. Говорил, что, когда трясти стало, сам обалдел: откуда ни возьмись – балалайка в кабине; давай летать туда-сюда и его грифом по физиономии стукать. Когда приземлился уже – вспомнил, откуда взялась. Нам на память бортпаек оставил – энзэ летный. Шоколад там, галеты. Хороший человек, душевный. Я ему сопровождающего дал, доставили в полк чин чином. Так что знаком с летчиками. Вам, старшина, такой капитан Воробьев не встречался?

– Не, у нас штурмовики не базировались, – выкрутился Леха вполне успешно.

– А где это вас так разукрасили? – поинтересовался лейтенант.

– В смысле?

– Да вот у товарища Семенова синяк на пол-лица, а у товарища Жанаева нос разбит, да и вы морщитесь, когда правой рукой двигаете – видно, что ушиб. И у сержанта Середы дырка свежая – кровь еще красная, не побурела на повязке, – невинно пояснил Березкин.

– А это товарищ Семенов за хлебушком в деревню сходил.

– А там?

– А там Гогуны.

– То есть?

– Фамилия такая. Бандиты. Предатели, немецкие пособники. У нас, к слову, и списочек есть основных персоналий. Получили, когда в виде немцев туда приперлись. А синяки и шишки заработали, пока фрицы нам свою форму с сапогами отдавали, – вспомнил бумаготворчество артиллериста Леха.

– Не очень охотно отдавали?

– Не то слово. Очень неохотно. Но мы их все-таки убедили.

– Впечатляет. Убедительные, видать, доводы получились, – признал лейтенант.

– Если б мне кто рассказал – не поверил бы. Хоть кино снимай, – честно признался Леха.

– Может быть, еще и снимут, – наивно понадеялся лейтенант.

– Как же, дождемся, держи карман шире, – честно ответил Леха, отлично помнивший всю ту кинематографическую холеру, что выдавали на-гора нелепые кинщики.

– Ладно. Отдохнули? Пора двигать!

Двинули дальше. От привала до вчерашнего стойбища топать еще было прилично, и Леха с тоской думал о том, что это совсем не конец, там придется взять на пустые носилки следующего инвалида и опять тащить десять километров, хотя уже сейчас руки явно свисают ниже колен, словно у гиббона.

Добрались до охраняемого раненым места, навьючились, как караван верблюдов, пытаясь забрать по максимуму, и, пыхтя, двинулись к новому лагерю. Эту дорогу Леха не запомнил совершенно, только что-то зеленое: то ли лес, то ли просто позеленело все в глазах… Впрочем, ругавшегося всю дорогу раненого сумели положить на мягкий мох аккуратно, не тряханув, а вот сами повалились кто куда, долго переводили дух.

– Много оставили? – спросил оживший за время их хождения Середа.

Леха только кивнул. Говорить сил не было.

– А я супчика сварил, – весело заявил артиллерист.

На его щеках был неровный румянец, и потомок не без основания заподозрил, что готовя обедоужин, сержант не удержался и клюкнул самогонки. Впрочем, это не помешало ему поставить шалаш-шатер из плащ-палаток для здоровых, палатку из брезентухи для раненых, приготовить еду и как-то немножко место обуютить.

Тут менеджер отвлекся, посчитав, что за время хождения туда-сюда прошел по этому лесу за день три десятка километров, да еще с грузом, и даже немного офигел от такого своего поступка. До попадания сюда, в это злое время, так ходить ему никогда не приходилось – и теперь ноги гудели.

«М-да, то ли еще будет!» – подумал Леха.

Потом умерил гордость – и Семенов и Жанаев тащили в оба раза куда побольше, чем выпало на его долю, один пулемет чего стоил. Но все-таки повод ужаснуться и погордиться одновременно был – так что потомок и ужаснулся, и погордился.

– А я разобрался с этим, что в пакетиках, – заявил не без гордости Середа, когда усталые носильщики принялись ужинать обедом.

– И что это? – поинтересовался, из вежливости разве, Березкин.

– Лимонад, тащ летнант. Только сухой. Там так и написано, что надо засыпать в чашку или фляжку и залить водой в пропорции. Попробовал – ничего шипучка получилась, вкусненькая такая.

Бендеберя и Березкин переглянулись и прыснули.

– У нас один боец это куда раньше узнал. Снял с немца сумку, там, значица, среди всякого эти «маршгетреньки» и нашел. Они сладенькие, как карамельки крошеные, а читать по-немецки он не умел. Вот и слопал несколько сразу и всухомятку…

– А потом запил водичкой? – догадался Середа.

– Точно так, – кивнул ефрейтор, усмехаясь.

– Боец потом кличку «огнетушитель «Эклер» получил, прилипла надолго. Пена-то из него залихватски хлестала. И изо рта, и из носа! Мы сначала даже испугались, думали – отравился или лопнет. Не лопнул… А вы тут неплохо обустроились, – похвалил лейтенант хозяйственные успехи Середы.

– Служу трудовому народу, – тихо отозвался Середа, не вставая правда.

– С аптечкой разобрались?

– С этим сложнее, надписи-то я все перечитал, но там же не написано, от чего и для чего. Бинты, индпакеты, вата, пластырь и перевода не потребовали, с лекарствами сложнее. Название, сколько таблеток и какая доза в таблетке. С аспирином или там йодом – понятно, валидол там, стрептоцид – тоже ясно боле-мене, но там еще всякое лежит, типа гексенала, кодеина, кофеин-бензоата, пирамидона, фенацетина – с этим я не сталкивался. Медик нужен. Да, еще сказать хотел…

Тут Середа почесал себе затылок, потом потер кончик носа, то есть начал явно тянуть время, сам не замечая того. Все уставились на говорившего, даже ложки звякать перестали.

– Что хотел-то? – хмуро подтолкнул его ефрейтор.

– Помирает Усов. Дальше если потащим – добить лучше. Не перенесет транспортировку, – щегольнул артиллерист книжным словечком. Впрочем, все поняли.

– Я и говорил – на печке бы ему отлежаться, – несколько нарушив устав, влез Бендеберя.

– Заканчиваем ужин – и спать. Караулим по вчерашней очередности, – отозвался после недолгого молчания лейтенантик, усиленно думая о чем-то.

Оказалось, что если спишь даже в корявой и самодельной палатке, да еще закутавшись в брезент, да еще на чем-то теплом, да не один – то получается вполне себе тепло…

– Уважаемые покупатели! – Леха обвел взглядом целевую аудиторию, состоящую из хитрозадых селян, почему-то стоявших посреди торгового зала на коленях со сцепленными на затылках руками, и продолжил звучным голосом: – Сегодня вам повезло, ведь именно сегодня наша компания в связи с семилетним юбилеем со дня основания может предложить вам прекрасного коня со скидкой по цене ниже среднедеревенской в два раза! Если вы сможете найти дешевле – мы вернем вам потраченные средства, а если нет, то – нет. В смысле – не вернем!

Леха перевел дух и опять окинул сияющим взглядом публику.

– Но и это еще не всё! Обменяв все свои продукты на коня, вы получаете золотую карту постоянного покупателя! Теперь вы сможете покупать этого коня постоянно. Подумайте сами – вы всегда, в любое время можете купить этого коня со скидкой! Прекрасного трехногого коня повышенной проходимости и с полным приводом! Оборудованного двумя глазами, двумя ушами и звуковым сигналом! С круиз-контролем и экологичным выхлопом! Почти не юзанного! И все это вы приобретаете с колоссальной выгодой! В любое время! Вы согласны?

Крестьяне слаженно и дружно закивали головами – Леха ласково повел лоснящимся от масла стволом пулемета и подумал, что с пулеметом в руках маркетинг легок, приятен и эффективен. От восторга он взлетел над толпой, ощущая приятную легкость полета, но тут его кто-то дернул за ногу, не позволяя воспарить еще выше. Менеджер недовольно глянул вниз и увидел, что это не очень хорошо ему знакомый сотрудник, хмурый крепкий парень, про которого он знал только, что зовут его Паша по кличке Паштет, занимавшийся открытием новых торговых залов.

– Забирай коня, пора на пост иди!

– Ты чего? Я коня им продал! Сейчас золотые карты впарю!

– На пост иди!

…Пару мгновений сон таял, как дымок на ветру или сахар в чае, потом Леха потряс головой и, ежась от холода, вылез из палатки на полянку. Терпеливо ждавший его бурят накинул ему на плечи ставший сменным «караульным тулупом» теплый суконный китель покойного полицая и моментально юркнул в душноватое тепло.

Уже светало; Леха отчаянно зевнул, чуть не свернув себе челюсть, и уселся среди притащенных вещей. Впрочем, сидеть одиноко ему долго не пришлось, вскорости вылез и Середа, завозился с примусом и флягами, начал готовить завтрак. Вдвоем караулить было гораздо веселее, тем более что Середа вытянул с собой один из немецких термосов и угостил вчерашним кофием. Кофе был жидковатый, тепловатый и сладковатый, но в такую рань пошел на ура, тем более что с вечера у Лехи в кармане еще осталась горбушка хлеба. В общем, жизнь была почти прекрасна, хотя эту радость немного подпортило не ко времени вспомнившееся Лехе, как пил он по утрам кофе с круассаном в офисе, морща морду от того, что круассан частенько был не с луком, а шоколадный, и кофе нередко был переслащенный.

Боец Семенов

Сразу с подъема лейтенант поставил задачу – двумя парами выдвинуться к сторожке лесника, обозначенной на немецкой карте, изучить обстановку и в случае отсутствия там немцев войти в контакт с местным населением с целью нахождения тут медика и последующего лечения больного Усова. Вид у лейтенанта был хмурый, словно у него самого зубы разболелись.

Позавтракали и отправились. Передней дозорной группой – сам лейтенант с картой и ефрейтором Брендерберей или как его там (вот ведь фамилие у человека!), следом – пулеметный расчет из Семенова с Жанаевым. В случае обнаружения оккупантов – в бой не вступать и по возможности тихо отойти. Собственно, тут вопросов не возникало ни самомалейших – для боя просто боеприпасов нету, разве что на короткую стычку хватит. Идти было просто – с картой, где обозначались дороги, тропинки, болота и ручейки, сложностей не возникало, да и Березкин оказался в этом толковым, ориентиры засекал и вел грамотно.

Привал устроили короткий, когда до дома лесника – а по карте судя, домик был немаленький, да еще со всякими сараями – было рукой подать. Присели перевести дух, лейтенант стал сверяться с картой и делать какие-то пометки в тетрадке. Посидели, послушали. Вроде все тихо; двинулись дальше.

Домик лесника ожидаемо оказался здоровенной избой со всякими пристройками. Судя по мычанию из хлева – и живность была, а по следам телеги и подков – не в единственном числе. В общем, крепкое хозяйство, и хозяин не безрукий.

Собака побрехивает, но пока наблюдателей не заметила. Кота еще засекли, шел зверь по своим делам. Наконец лейтенант решил, что немцев тут нет, и вместе с ефрейтором отправился в дом. Пара с пулеметом осталась сидеть в лесу, пока к ним не прибежала худенькая девчушка, подозрительно осмотрела и велела непререкаемым тоном:

– Тата загадаў ў дом ісці![118] – и сама пошла к дому.

Семенов переглянулся с Жанаевым, тот пожал плечами, и вскоре оба, поклонившись низкой притолоке, уже вошли в комнату, где за столом – пустым, кстати – уже сидели квадратный хозяин и оба из первой пары. Ефрейтор посматривал в окошко, да и Семенов сообразил сесть так, чтобы видеть подходы с другой стороны.

– Здравия желаем! – сказал за себя и бурята боец.

– Красноармейцы Семенов и Жанаев, – представил их лейтенант.

– Жук, – хмуро назвался хозяин, неприязненно посмотрев на вошедших. Не поздоровкался.

Он действительно походил на жука, был такой же непрошибаемый с виду, чернявый, упрямый и явно очень сильный.

– Так кажаце, ежа вам не патрэбна?[119]

– Дзякуй, сытыя мы[120], – отозвался ефрейтор неторопливо.

– Нам нужен доктор или фельдшер, у нас есть раненый, – спокойно, но явно повторяясь, напомнил Березкин.

– Доктар есць, ды за ім ехаць трэба, а ў мяне спраў шмат, – все так же хмуро заявил лесник по фамилии Жук и тут же более ласковым тоном сказал появившемуся в комнате пацаненку, такому же чернявому, как отец: – Сынок, ідзі ў двор[121].

Мальчик исподлобья оглядел гостей, пожал плечами и оставил взрослых с их непонятными разговорами. Семенов заметил, что на мальце – справные ботиночки, да и старшая девчонка за ними не босая прибежала. Крепкий хозяин, и детишек своих балует.

– Мы можем помочь по хозяйству, – сказал лейтенант.

Лесник пожал плечами. С легким пренебрежением сказал:

– Шмат вы напрацаваны. Гараджане. Больш на ежу выдаткавана для работнікаў[122].

Семенов не очень понимал его говор: костромичей да вятичей было понимать проще, а тут что-то посложнее. И на украинский говор тоже не похоже. Но смысл был ясен и так – жлоб хозяин, боится, что харчи работникам дороже встанут, чем вся их работа, тут и переводчик не нужен.

– Так што – ў цябе ўсе-ўсе есць і нічога не трэба?[123] – не без ехидства спросил ефрейтор с непроизносимой фамилией. Жук посмотрел на него повнимательнее, с интересом, потом сказал с подначкой:

– Ну тры вінтоўкі і па полста патронаў у кожнай – а я лекара прывязу[124].

– А не многовато будет? – удивился Березкин. Впрочем, не сильно удивился, понимал командир, что раз торговаться хозяин начал, то дело на мази. А пара винтовок лишних как раз была. И бросить жалко, и тащить тяжело.

– Ни, – коротко обозначил свои мысли хозяин.

– Одна винтовка. И десять патронов, – сказал Березкин.

Торговались недолго, не больше получаса. Лейтенантик даром что сопляк, а уперся рогом, и по рукам ударили все-таки на двух винтовках, вот патронов пришлось уступить – со скорбным вздохом Семенов прикинул, что сорок патронов отдать придется, досадно. Но тут сориентировался ефрейтор и предложил хозяину сделку обмыть. Чуточку повеселевший после торгования Жук не стал кликать хозяйку, а сам выставил бутыль с самогоном – довольно большую, а вот закуски оказалось с гулькин нос – миска с огурцами да полкраюхи черного хлеба. Впрочем, пили умеренно, не у тещи на блинах, неуютно, словно на еже. И трети бутыли не осилили. Договорились, где завтра встретятся – и место обсудили и время. Все-таки лейтенант, как видно, не слишком доверял нерадушному хозяину и потому место назначил на глухой, полузаросшей дорожке, откуда до лагеря все-таки надо было добираться еще с километр.

Попытались расспросить хозяина, что вокруг деется, но тот, видно, жил бирюк бирюком и носа из своего леса не высовывал, потому ничего внятно сказать не мог. Разве что сообщил, что немцы уже Москву взяли, и принес в доказательство своих слов листок бумаги, где и впрямь это было сказано русским языком по-печатному – Москва сдалась, Сталин со своими жидами из Кремля удрал, большевистской тирании пришел конец. Думайте, мол, командиры и красноармейцы, над своей судьбой сами.

Бойцы и думали, когда назад возвращались. Если Москва сдалась – то это совсем хреново. На первом же привале Жанаев и спросил лейтенанта, что он об этом думает.

Березкин изобразил удивление, брови поднял:

– А сами вы, товарищ красноармеец, как считаете?

– Я не знат. Шибко быстра едут, – пожал плечами бурят.

– А вы как думаете, товарищи?

– Я думаю – брешут немцы, – ответил Семенов. Вообще он печатному слову верил, но тут сильно смущало, что своими глазами видел: все эти немецкие листовки врут, не стесняясь, особенно про хорошее обращение с пленными. Потому, хотя вроде как и написано и верить должно – решил с этим погодить. Да и шелапутный потомок прямо говорил – обломилось немцам с Москвой, так что ответил боец уверенно.

– А мне это без разницы, – скорчил брезгливую гримаску ефрейтор.

– Что так?

– А брали ту Москву не раз всякие, факт. И потом их взашей гнали. Не та печаль. И сейчас погонят. Вот Усов помирает – это плохо. А Москва сколько раз горела – и ничего. И без нее обходились, – сплюнул Бендеберя.

– Это ты про что?

– Да сколь раз слыхал от поляков, что Киев брали – и Москву возьмут. Мол, брали когда-то уже.

– Поляки?

– Поляки. Дважды вроде даже брали. Так говорили.

– Тащ летнант, это когда поляки Москву-то брали? – повернулся к Березкину Семенов.

– Прихвастнули паны. Раз брали – в Смутное время. А второй раз… Вот татары Москву брали трижды… вроде, – стал вспоминать командир, наморщив лоб.

– А могли и соврать… Паны – оне брехливые: хлебом не корми, дай похвастать, факт, – кивнул головой ефрейтор.

– Сообразил. Поляки были в составе армии Наполеона. Так что в Москве они были, точно. Но сказать, что они ее взяли… – Лейтенант слегка усмехнулся.

– А ихнюю Варшаву брали раз двадцать. Кому не лень было. Злились они сильно, когда им это поминали. Насчет Москвы что скажете, товарищ лейтенант? – спросил Бендеберя.

– В общем, по моим подсчетам – вранье. Не могли они дотуда добраться. Даже если посчитать среднюю скорость продвижения – не получается. Да и ничего это не меняет, воевать-то все равно надо. Что насчет этого лесника скажете? Как считаете – не заложит?

– Черт его знает. Живет зажиточно, крепкое у него хозяйство, – раздумчиво ответил Семенов.

– Ага, я тоже заметил – кроме семи слоников на полке, часов-ходиков с гирьками и горки подушек на кровати под кружевной накидкой – еще и городской славянский шкаф, – усмехнулся лейтенант.

– Вся мебель ручного изготовления, даже так называемая городская. Так что шкаф – это еще не богатствие. А вот швейная машина и зеркало – это нехилый достаток, факт. А еще – железная кровать-сетка, с набалдашниками на спинках, тоже матерая штука для хозяев, – вежливо поправил своего начальника ефрейтор.

– Комод красивый. С ручками! – молвил бурят.

– А никого в деревне резным комодом мореного дерева не удивишь. У меня брат такие десятками резал, когда валенки не катал и шкуры не выделывал, – заметил не без гордости Бендеберя.

– А ручки красивый, – невозмутимо стоял на своем азиат.

– Это да, можно удивить металлическими фигурными ручками на том комоде, особенно если они с замочками. Красивые ручки, факт. Как у нас были, – уперся и ефрейтор.

Семенов подумал, что по всем признакам основательности дома – деревянный пол, печка, топящаяся по-белому[125], крепкий забор из половинок жердей, крытая не соломой, а тесом, в перехлест, крыша – богат лесник. Хороший нужник на огороде тоже впечатлял.

– В доме – самовар, керосиновые лампы с целыми стеклами. Еще – большая настольная керосиновая лампа с абажуром. Книги, – напомнил ефрейтор.

– Прикидываете – будет этот богатей за совецку власть или к немцам переметнется? – спросил Семенов.

– Именно. Я успел фотографии у него посмотреть – вот и задумался, – ответил лейтенант.

– А фотографические карточки не являются редкостью или признаком зажиточности. Потому что с них все вообще начинается – можно жить в хате с земляным убитым полом, есть одну картошку, но фотографическая доска, застекленная, в резной рамке – будет. Это ж родичи, факт, – заметил ефрейтор.

– Я не о том. На его фотках ни одного красноармейца или краскома нету. А фоток много. Это меня настораживает.

– А другого выхода у нас нету. Если завтра вместо лекаря он полицейских приведет или немцев – ему, гаду, первую пулю, – хмуро сказал Бендеберя.

– Ладно, отдохнули, пора дальше двигать.

И действительно – двинули дальше.

Менеджер Леха

– Как насчет по граммульке? – спросил Середа менеджера, упоенно копавшегося в трофейном добре с целью найти что поесть на обед. При этом артиллерист и впрямь бултыхнул в бутыли опалесцирующей жидкостью.

– Не, неохота. Да и тебе, знаешь, тоже бы не стоило.

– Я свою меру знаю. И болит не так сильно, когда примешь. Да и тем двоим тоже лучше после сотки, – кивнул в сторону палатки с ранеными-больными Середа.

– Ну як скажешь, – заявил твердо сержант, налил себе (и впрямь не так чтоб много – в колпачок от фляжки), не торопясь, выбрал закусон в виде огурчика – и немедленно выпил. Потом налил столько же, но сам пить не стал, а отправился к раненому. Какое-то время провел там, потом вернулся в некотором недоумении, напевая себе под нос:

Служили два товарища, ага!

Служили два товарища, ага!

Служили два товарища в одним и тем полке,

Служили два товарища в одним и тем полке.

Вот пуля пролетела и – ага!

Вот пуля пролетела и – ага!

Вот пуля пролетела, и товарищ мой упал.

Вот пуля пролетела, и товарищ мой упал.

– Это ты к чему? – насторожился Леха.

Середа, не переставая ныть свою странную песню, вытряхнул на траву капли из кружки, напялил ее на фляжку, а бутыль запихнул аккуратно в вещмешок. Вид у него был невеселый.

Я дернул его за руку – ага!

Я дернул его за ногу – ага!

Я дернул его за руку – товарищ не встает.

Я дернул его за ногу – товарищ не ползет.

Я налил ему водки и – ага!

Я налил ему водки и – ага!

Я налил ему водки, а он водку не берет,

Я налил ему водки, а он водку не берет.

– Да можешь ты мне ответить, чтоб тебя черти драли! – возмутился потомок.

– Усов этот – без сознания, похоже. Лежит весь мокрый как мышь и не отвечает. И пить, соответственно, не может. И есть, как ты понимаешь, мой крылатый друг, – тоже. А коли боєць не може ні пити, ні їсти – це зовсім похано, дюже похано[126]. Такие дела.

Из палатки донеслось какое-то злобное ворчание. По голосу – вроде на того раненого похоже, что все время ругался. Тут вроде бы что-то членораздельное донеслось, но тихо, и Леха не разобрал. Впрочем, Середа тоже не расслышал. Пожал плечами, аккуратно поставил мешок с бутылью и пошел к ворчавшему что-то раненому. Потомок – из любопытства – тоже.

– Че? – спросил артиллерист, сунув голову в темноту.

– Через плечо! Ты чего распелся тут, зараза? – зло, но тихо откликнулся из вонючего тепла раненый.

– Ну тут можно. Мы посреди леса сидим.

– Тогда налей еще, не жидуй! И помоги на свет выбраться, черт бы тебя драл поперек!

Середа пожал плечами, залез в палатку весь, что-то там неуклюже делая здоровой рукой.

– Можешь перевалиться? Вот сюда. Давай боком, потихоньку.

– Ногу помоги затянуть.

– Так?

– А-а-а, каб ты вспух! Каб цябе перавярнула ды падкинула! – зарычал сквозь зубы раненый, но артиллерист на это никак не отреагировал: видно, вошел в положение.

– Тяни плащ-палатку за углы, аккуратно, – велел он Лехе, вылезая наружу.

Тот потянул, не к месту вспомнив, что вот в каком-то кино про Штирлица говорилось, что женщина во время родов зовет маму на родном своем языке, а мужики рожать не умеют, потому, наверное, ругаются на родном, когда сильно больно.

– У, зараза, будь оно неладно совсем триста раз… – затихающе рычал раненый, которому, видно, стало полегче. Он вертел головой, оглядывал полянку. Середа тем временем налил в кружечку еще порцию жидкого лекарства. Поднес лежащему с кусочком хлеба, на который водрузил пластик сала. Себе тоже добавил, но сала трогать не стал, обошелся соленым огурцом. Чокнулись, опрокинули.

– А старшине? – спросил раненый.

– Он здоровый. Ему не надо, – ответил сержант.

– Вы сейчас так налечитесь, что… даже и не знаю что, – отозвался несколько растерянно Леха.

– Не хвалюйся, дружа. Вельмі дрэнна напівацца падчас баявых дзеянняў[127]. – очень добрым, наставническим тоном заявил раненный в задницу.

– Але ми напиватися не збираємося, тільки для знеболювання[128], – подхватил с полуслова Середа.

– Алкаши чертовы, – огрызнулся потомок, уже рассчитывая на выговор и от Семенова, и от Жанаева, да и от новых знакомых тоже, когда обнаружат на полянке мертвецки пьяных раненых да окачурившегося больного – и его, Леху, посреди всего этого безобразия. Парочка пропойц тем временем приняла по третьей чарке, но, к удивлению менеджера, бутылку опять закупорили – хотя уровень и понизился – и засунули в мешок.

– Так вот, ты нас раньше срока не хорони, – строго сказал лежащий.

– Дык я и не думал вовсе.

– Раз лейтенантик этот сказал – значит, сделает. И лекаря достанет. Так что еще поживем, хотя бегать я, наверное, уже не буду. Отбегался. А вот воевать – еще повоюю. И песня эта…

Тут Половченя как-то сосредоточился и хрипловато, тихонько, но не фальшивя, продолжил эту странную песенку:

Я плюнул ему в рожу и – ага!

Я плюнул ему в рожу и – ага!

Я плюнул ему в рожу – он обратно не плюеть,

Я плюнул ему в рожу – он обратно не плюеть.

И тут я только понял, что – ага!

И тут я только понял, что – ага!

И тут я только понял, что товарищ мой убит!

И тут я только понял, что товарищ мой убит!

Середа не удержался и теперь они пели уже в два голоса, хоть и тихо, но красиво, с душой, чему немного мешали нелепые слова песни:

Я вырыл ему яму и – ага!

Я вырыл ему яму и – ага!

Я вырыл ему яму и товарища зарыл,

Я вырыл ему яму – сверху камнем привалил.

Земля зашевелилась и – ага!

Земля зашевелилась и – ага!

Земля зашевелилась, и товарищ мой встаеть!

Земля зашевелилась, и товарищ мой встаеть!

Закончили последний куплет несколько громче, чем бы нужно, но зато с воодушевлением:

Он руку подымает и – ага!

Он ногу подымает и – ага!

Он водку выпивает, прямо в рожу мне плюеть,

Винтовку забирает, и в атаку вновь идеть!

Леха недоуменно пожал плечами и безразличным тоном заявил:

– Пока вы тут водку пьянствуете и безобразия нарушаете, наши товарищи идут, рассчитывая на обед. А обеда – нетушки. И даже примус нерастоплен, товарищ артиллерийский Середа! И песни у вас какие-то дикие! Фернандель какая-то, а не песня!

– Да ладно, – примирительно заявил сержант, – зато мы подняли себе боевой дух!

И как ни в чем не бывало завозился с готовкой, покрикивая на Леху, чтобы тот принес воды, подал то то, то это. Как ни удивительно, но и раненный в задницу словно бы повеселел, лежал себе рядом, грыз зубок чеснока и давал разные советы.

Варили опять не пойми что из трофеев. В наобум открытой банке оказалась жидковатая фасолевая каша без ничего. Выбрали с такой же маркировкой на крышке еще четыре. Немного подумав, сошлись на том, что стоит обрезать сало по краям, где оно немного заветрилось и пожелтело. Его Середа обжарить ухитрился в крышке котелка.

Долго думали – делать с луком или нет, решили лук слопать сырым, организмы настоятельно требовали витаминов. Осмотрели колбасу. Пахло от нее завлекательно. Для вкуса отрезали несколько шайбочек и кинули к салу. Запахло головокружительно.

Потом все это совместили и разбавили водичкой. Получился густоватый супчик, вполне пахучий и на вкус приятный, хотя и из «голой квасоли», как немного презрительно обозвал заправку артиллерист. Он ухитрился обжечь себе палец, но старательно скрыл это от Лехи, потому как не без основания ожидал попреков и увязывания факта ожога с легкой поддатостью. В голове у него приятно шумело, а рука вроде как была совсем здоровой и не болела. Потомок тем не менее заметил, что артиллерист обжегся, но решил не педалировать тему. Его по-прежнему удивляло, что парни не увлеклись питием до полной отключки, а приняли дозу – и угомонились.

– Шел мужик, попу кивал. Чем же он попу кивал? Головой попу кивал! – приговаривал странно Середа, помешивая духовитый фасолевый супчик.

Леха не понял разглагольствований приятеля, который кипятил по очереди котелки с супом, а потом аккуратно укутывал их в имевшиеся в хозяйстве тряпки, чтобы сохранить тепло.

Приободрившийся лежачий раненый теперь грыз огурец, выданный добрым поваром, лез с советами и рассказывал какие-то байки из танковой жизни. Это было немного странно: что такое рода войск – потомок знал и сейчас заметил, что этот парень одет не так, как остальные в группе лейтенанта.

– А ты что, у лейтенанта во взводе был? – спросил менеджер раненого.

Тот гордо глянул на спрашивателя и не менее гордо заметил:

– Вот еще! Я командир танковой башни!

Леха немного припух, услыхав такое звание. В голове пронеслось что-то этакое, линкоровское, романтично-бронированное, военно-морское главного калибра; брызги пены, крики чаек, тысячи заклепок…

– Внушает! – признал потомок.

– А то ж! Все вооружение на мне было и весь боезапас – не хухры-мухры.

– В пехоту-то как попал?

– Да воевали три дня вместе с этим лейтенантом. Неплохо получилось, оно кали пяхота танку дапамагае, тое жыцце куды больш прыгожым… в смысле – если ты меня понимаешь – вполне воевать можно. А то когда танк окапывать надо – вчетвером заманаешься лопатами махать, а лейтенантик этот с нашим командиром хорошо снюхались. Мы застряли в деревне – то, что от батальона осталось – две машины: топливо ждали и боеприпасы, пушечные выстрелы кончились. Нам чмошники[129] и привезли – бензин для бэтээшки да машину сорокапятимиллиметровых осколочно-фугасных. А мне-то семидесятишестимиллиметровые нужны! И соляра, а не бензин! Дизель же! – не без нотки гордости заявил Половченя.

– КВ или тридцатьчетверка? – невозмутимо спросил Леха.

– Ты гляди-ка, знаток! – поразился раненый.

Леха хмыкнул, почесал нос и добил танкиста вопросом:

– Башня тесная, коробка передач ужасающая; «тридцатьчетверка»?

Танкист кивнул. Середа глянул на Леху остренько, с интересом.

– Хорошая машина, – умудренно кивнул менеджер. Не, все-таки «Ворлд оф танкс» – полезная штука, как оказалось. Вот зацепился глазом на форуме – и пригодилось. Кто б мог подумать!

– Ты-то откуда знаешь? Ты ж летяга?

– До сведения личного состава доводилось, чтоб по своим не врезать. Опять же – не первый день замужем: сиживали за столом, сиживали! – заявил гордо потомок.

– Бравый он писарчук, – одобрил от костра повар Середа.

– Ты не отвлекайся, рассказывай, – вернул беседу в русло менеджер, довольный похвалой.

– А чего рассказывать? Вот когда мы немецкую колонну раскатали – это было весело. Правда, перед этим штабная сволочь нас туда-сюда как трамвай гоняла – за несколько дней больше трехсот километров намотали без боев, словно таксо какое-то, машин поломалась треть, топливо пожгли зря. Ребята толковали, – тут танкист, осторожничая, понизил голос, – явное вредительство это было, так танки попусту гонять. Заманались ездить!

– Да, не хватало вас на передовой… не хватало. Зато потом, когда отходили, – до черта коробочек по обочинам стояло, – заметил грустно артиллерист, закутывая последний котелок с супом.

Половченя поморщился:

– А что мы могли? Сам понимаешь, загад есць загад – против приказа не попрешь!

– Да я не в укор, жаль просто. Немцы-то все дружно делают – у них в одном кулаке и танки, и пушки, и пехота с саперами, а сверху авиация – и всегда вовремя, и все как по нотам. А наши, если и прилетают, так альбо до того, альбо сильно после. Толку-то – дуля с маком.

– А что ты хочешь? У нас вон артиллерия и пехота тоже вроде были. Только пушки лошадками везут, а пехтура ногами двигает. Скорости у них разные. А приказ – срочно атаковать. В десяти километрах, вклинившегося противника. Вот и получилось – самые быстрые танки атакуют без пехоты. А потом подходит пехота, а танков уже нету, погорели. И на броню не посадишь – они из другой части, у них свой командир, не отдает. Вот с лейтенантом этим получилось хорошо. Он нам помог, мы – ему.

– Это как вы помогли, если у вас ни топлива, ни снарядов?

– А наши чмошники постарались. Командир мой мне говорит – ну, Половченя, на тебя вся Европа смотрит! Езжай с этими балбесами – и хоть сдохни, а топливо и снаряды привези. Хоть скипидара раздобудь!

– Это зачем скипидар? Под хвостом мазать? – ехидно спросил Середа.

– Я и сам удивился. А командир пояснил: не достанем солярки – будем с бензином скипидар этот бодяжить, дизель на такой смеси хоть и плачет, а едет. Я и похрял за этим скипидаром. Но чмошники, хоть и прохвосты, свое дело туго знают – узнали, где МТС, поперлись туда. Замок сбили – нашли соляру. Местный заведующий прибежал, милицией грозит, орет: «Грабеж! Трактора забрали, так еще и последнее выгребают! Посреди бела дня, ваще!»

– Заткнули ему пасть?

– А то же ж! Дали расписку – куда он на нас прыгнет-то! У него всего оружия – палка, а нас четверо, да с винтарями, а у меня еще и наган.

– Снаряды тоже на МТС нашли?

– Со снарядами хуже було. На складе сорокапяточных – хоть завались, а к нашему калибру – ни черта. И кладовщиков след простыл, поди найди без них. В итоге нашли несколько ящиков, вроде как подходящих, но снаряды заковыристые – шрапнель. Я таких в руках не держал, сложные, заразы. Приехали, заправились, загрузились. Командир тоже впервые такие видит, ну да лучше, чем ничего. Пехонтеры окапываются, с местными переругиваются – тем не нравится, что драка в деревне будет. Ну а мы посмотрели на все это и решили уехать к чертям собачьим, больно уж понравилось колонну давить – это удовольствие было знатное, мы их хорошо подловили, посреди марша. Свободный рейд!

– А что не уехали? Соляра же была?

– Не рассчитали малехо. – Танкист поморщился, ругнулся, выдал малопонятное Лехе, но вполне ясное для Середы: – С моста танк апынуўся, ў вадзе па вушы.

Впрочем, менеджер чутко уловил слово «танк» и в общем узнаваемое словечко «апанууся». Когда он играл, его танки тоже, бывало, «апанулись» то с моста, то с обрыва. В общем, знакомое танкистское невезение.

– Что ж не посмотрели на мост сначала?

– А каб яго чорт узяў, з выгляду добры быў[130], – немного пристыженно заявил танкист.

– Старшина не очень понимает – ты б по-русски все ж толковал, – глянул на потомка артиллерист.

Раненый кивнул с ехидной улыбочкой.

– В общем – навернулись. Ну не по уши, но сильно. Тут и лейтенантик подоспел. Сначала его бойцы нам помогли из речки вылезти, потом наш решил им помочь. В общем, танк вытянули, перемазались все, как черти, в этом иле – глянуть страшно. Обсохнуть не успели – немцы. Мотоциклисты. Подъехали к мосту, потрещали моторами. Мы – молчок. Ну из пушки по воробьям – негоже. Эти на своих тарантасах – фр-р-р… укатили. Приехали три грузовика, оттуда солдатня повыпрыгивала, потом еще какая-то техника приперлась, стали мост чинить. Вот тут мы и выкатились. И прямой наводкой! Да в кучу! Потом поближе подкатили – и по тем, кто там в речке барахтался: пулеметами. Красиво вышло, душевно!

– Идет кто-то, – шикнул на него артиллерист, насторожился, расстегнул кобуру. Услыхал что-то из леса.

И не ошибся. Скоро на полянке появились ходоки к леснику. Вид у них был настороженный и задумчивый. Но фасолевому супу были рады – видать, сукин сын лесник не покормил. Семенов раздал все остатки хлеба и довольно щедро нарезал сала, как Березкин велел. Причину объяснил лейтенант после обеда, когда пили чай, который Середа ухитрился наварить в достаточном количестве.

– Ситуация такая, – начал Березкин, – завтра у нас встреча с доктором или фельдшером, местным светилом здравоохранения. Лесник нам показался скользким типом, поэтому возможен вариант, что придется уносить ноги, если припрется вместо лекаря свора немецких «овчарок». Если лесник – не иуда, то тогда действия понятны, работаем спокойно. Если все же – да, то придется отходить. Поэтому все, что важно, надо унести с собой. Что менее нужно – спрятать тут.

– Новое дело… – вздохнул как бы про себя танкист.

– Сейчас разбираем по котомкам всю еду и нужные вещи. Делаем на всякий случай вторые носилки…

– Усов отходит. Не ел ничего, в сознание не приходил… – заметил печально Середа.

Минуту молчали, потом лейтенант собрался с мыслями и продолжил:

– Тогда отставить вторые носилки.

– Вот нехорошо его оставлять в руки фрицам, – заметил Половченя.

– Не оставим, – одарил его хмурым говорящим взглядом лейтенант.

По полянке словно мозглым сквознячком потянуло, Леха поежился поневоле.

– Потому приказываю: вы, товарищ Середа, разбираете харчи. Завтрак должен быть плотным, еду всю с собой, так что со старшиной разделите – возможна ситуация, когда пара человек будет противника задерживать и водить его по лесу, а остальные будут заняты с раненым, потому еда должна быть у всех. Вы, товарищ Семенов, устраиваете тайники для того груза, который утащить не сможем. Остальные – помогают. Вопросы есть?

Вопросов не было. Оставалось только надеяться, что полицаев будет немного.

Провозились долго, у Лехи сердце кровью обливалось, когда закапывали всякое имущество, очень было страшно, что придется завтра бежать по лесу с погоней на хвосте. Только вроде жизнь наладилась – ан опять те же омерзевшие песни, прямо как новогодняя программа по Первому каналу.

Семенов с Бендеберей утаскивали имущество в лес, возвращались пустыми.

Середа, тихонечко насвистывая похоронный марш, раскладывал харчи на кучки – маленькую на завтрак, еще меньше – по рюкзакам, на утро. А Леху напряг лейтенантик, взявщийся чистить и густо смазывать то оружие, что должно было лечь в землю – две винтовки да свой автомат, оставшийся без патронов. Периодически Березкин поглядывал на лежащую сбоку карту; как сообразил потомок – запоминал командир местность, во время драки некогда будет с картой сверяться. То, как он обходился с оружием, менеджеру понравилось – ловко, быстро разбирал, уверенно чистил, используя помощника только для грубой работы вроде чистки дула, потом заботливо смазывал каждую детальку, моментом собирал и, загнав в ствол патрон, откладывал в сторону. Когда лейтенант возился с круглыми дисками, смазывая их внутренности, Леха спросил – зачем патрон-то в стволе? На что командир рассеянно ответил, что главное – казенник защитить, а то если раковины появятся, то оружие в дело не пригодно будет.

Потомок кивнул, насчет раковин он не понял, но переспрашивать не стал. Заодно почистили и Лехин трофей – тот самый нетяжелый карабинчик.

– Больно он легонький, – с сомнением заметил лейтенант.

– И что?

– Отдача сильная будет, а у вас и так плечо травмировано, – ответил Березкин.

Леха призадумался. Слова прозвучали странно: он-то был уверен, что эта машинка не будет так прикладом дыдыкать. Отпросился у командира и подлез с вопросом к Середе, тот как раз с сомнением тряс у уха какую-то подозрительную банку, опять же без этикетки. В банке жидко булькало.

Умер наш дядя,

Нам очень жаль его.

Он нам в наследство

Не оставил ничего, –

бурчал на мотив траурного марша тихонько себе под нос артиллерист. Посмотрел глазами задумчивой коровы, встряхнулся и спросил нормальным человеческим голосом:

– Как считаешь, что тут?

Леха не хотел терять с трудом заработанный авторитет знатока консервной промышленности, потому сказал мудро:

– Да что бы ни было – сожрать ее стоит на завтрак, чтоб жижу не таскать.

– Логично, – согласился Середа.

– Слушай. Тут у меня вопрос…

– …что стреляет в пятку, а попадает в нос? – усмехнулся артиллерист.

– Не, не то. Я из винтовки тут стрелял…

– Знаем. Знаем. Хороший выстрел был, – великодушно признал Середа.

– Так она мне плечо отбила напрочь, – признался Леха.

К его удивлению, собеседник не стал веселиться, глумиться и всяко-разно прочее, а пожал плечами с видом полнейшего равнодушия.

– Ты же впервые стрелял, так? – скучно осведомился Середа.

– Сам ведь знаешь… – буркнул Леха.

– Вот. А я тебе несколько раз говорил – плотно прижимать к себе приклад надо. Ты не прижал, вот и получил ляпас. Слушать надо, когда умный дядька Середа говорит.

– Да, больно так!

– Могла и ключицу сломать. Знавал я такой случай, – кивнул артиллерист.

– Но почему? И как из нее стрелять тогда?

Середа вздохнул, театрально поднял глаза к небу и опять заныл на известный мотивчик:

А тетя хохотала,

Когда она узнала,

Что он нам в наследство

Не оставил ничего!

Леха разозлился и дернул певуна за рукав – на здоровой руке, разумеется.

– Слушай. Хорош ныть. Толком скажи, завтра придется драться, а я опять себя покалечу.

Артиллерист иронично глянул на сердитого покрасневшего летуна-белоручку.

– Я тебе, крылатый пламенный мотор, три раза говорил: плотно прижимать приклад. Что непонятно было? Плотно!

– Я прижимал, – огрызнулся потомок.

– Фи-гуш-ки, – пропел сержант. И тут же наставительным голосом пояснил: – Прижал бы плотно – не отшиб бы плечо. Раз отшиб – значит, не прижал. Когда ты стреляешь – из ствола вылетает пуля. На нее давят пороховые газы с такой силой, что она два километра летит как нахлестанная. И, как учит товарищ Ньютон, сила действия равна силе противодействия. То есть с такой же силой, как и пулю, толкает и винтовку, но в противоположном направлении. Но она все-таки по весу не как пуля, а потяжелее, потому летит не на два километра. Так вот, если ты винтовку к себе прижал, то противоудар приходится на всю твою массу – килограмм восемьдесят, потому что вас, дармоедов, в авиации раскармливают, да плюс винтовка четыре кило – получается легкий толчок. А не прижал приклад – получил четырехкилограммовой винтовкой. Получаешь ляпас. Понимэ?

– Ну в общем – да, – задумался Леха.

– Тогда будь паинькой, скажи доброму сержанту Середе «спасибки» и завтра не опозорь мои седины, ученичок. Чтоб каждый выстрел – в цель! И зря не стреляй! Шинели нам нужны с минимальным количеством дырок! Береги патроны!

– Значит, чем легче винтовка – тем у нее отдача больше? – о своем, о девичьем, спросил нудный потомок.

– Именно. Я еще и удивился, что ты так спокойно лейтехе винтарь немецкий отдал. Хотя у того, что ты себе заграбастал, калибр поменьше, так что ничего, не пузырься. «То на то» и сменял. Главное – не журыся, а прижимай к себе приклад, как знойную красотку!

– А как думаешь, завтра бой будет?

– Черт его знает… Но не хотелось бы. Мне б клешню залечить, а то надоело уже калекой шляться.

Боец Семенов

На место, где предполагалась встреча, выдвинулись едва ли не затемно, надеясь, что если там появятся фрицы или полицейские, то будет это немного позже. Было холодно и сыро, но лучше так, чем припереться самим в засаду. Пробирало до печенок, да еще и дождик принялся моросить. Плащ-палатки помогали сначала, потом стали промокать; немецкие, правда, воду не пропускали, но укрыться ими полностью не получалось – что-нибудь да торчало. И мокло. Так что Семенову с бурятом и потомком пришлось лучше, чем лейтенанту с Бендеберей, но ненамного. Замерзли все, ночи были холодными, да и утро оказалось мозглым. Одна радость – завтрак был, по лесным меркам, роскошный, да и Середа расстарался, был у этого парня талант – еду вкусно готовить. Поваром бы ему быть, а не артиллеристом. Хотя, может, и артиллеристом он был неплохим.

В обозначенное время никто не появился, дорожка – полузаросшая и давно не пользованная, так и оставалась пустынной. Подождали еще час.

Семенов не знал – радоваться или нет. С одной стороны – то, что уже не приехала пара грузовиков с немцами – хорошо. С другой стороны – без лекаря хреново. Пробирала дрожь, то ли от нервного ожидания, то ли от сырости и холода.

Продолжали ждать. Опять никого. Только собрались уходить несолоно хлебавши – услышали дальний скрип. Колеса несмазанные у телеги так поскрипывают.

Приготовились. Скрип повторился уже ближе, потом совсем рядом.

Семенов проверил сектор обстрела, унял нервную дрожь и приложился к пулемету. Задачу ему лейтенант поставил заковыристую – нанести немцам максимальный урон, причем тяжелоранеными по возможности, а потом отвлечь преследование на себя, если у фрицев сил хватит и не лягут они на месте все. Если удастся положить всех – это одно. Если нет – уходить, как матери-тетерке, уводя от гнезда охотников. В принципе задачка была головоломной, но внятной. Весь вопрос был в том, кто придет, насколько ученый воевать и в каком количестве. Телега вроде бы одна. Может, все-таки лекарь, а не полицейские?

Переглянулся с потомком. Успокоительно мигнул тем глазом, которым мигать было не больно: дескать, не боись – я сам боюсь!

Леха криво усмехнулся, показывая несгибаемую стойкость и готовность к победам.

Скрип приближался.

Боец пошмыгал носом, попробовал аккуратно пальчиками первый и второй спусковые крючки, приложился, примерился.

В прицел медленно вкатилась толстопузая крестьянская лошадка, телега и три мужских силуэта. Один вроде знакомый, квадратный такой, приземистый – лесник вчерашний, а два мужика – не знакомы. Оружия на виду нет, держатся спокойно.

Лейтенант сам к ним вышел, поручкались, потом лошадь с телегой увели в лес, а Березкин рукой махнул – дескать, снимаемся.

Облегченно вздохнув – и потому, что лесник оказался нормальным мужиком, а не сволочью, и что лекарь прибыл и, может быть, удастся теперь от раненых отделаться, и оттого, что не надо бегать по лесу с кучей врагов, наступающих на пятки, – Семенов подхватил пулемет и поспешил к своим. Следом запыхтел Леха, тоже обрадованный, и бурят, у которого на физиономии вроде как ничего не отразилось, но вот глазенки явно повеселели.

Точно – один из приехавших был тем самым Жуком. Второй и третий – не представились, только руки пожали. Один – тот, что держал в руке небольшой кожаный саквояжик (точно – лекарь), явно модник и даже в лес оделся по-городскому, с галстуком, и усы у него тоже самые модные – аккуратно подбритая «зубная щетка» под самым носом, такие носили те, кому есть время их подстригать постоянно – как у известного комического актера Чарли Чаплина. Семенов смотрел фильмы с ним, потешные такие. Да и многие после Первой войны такие носили, вот и у ротного покойного они имелись. И у Гитлера такие же усишки были точно. Правда, говорил покойный ротный, что тут дело не в моде, а в практичности – дескать, как стали газом на фронте поливать друг друга, так и сошли на нет пышные усищи на всех фронтах: погибали пышноусые, противогаз из-за усов неплотно сидел, газ просачивался – и каюк. Вот усачи и перешли на такую экономную «щеточку», чтоб и усы иметь, и противогаз надеть как следует. Может, и правда, что слыхал Семенов от ротного, – будто Гитлер тоже газку на войне хапнул. Может, даже и из-за усов.

Второй незнакомец явно с противогазами дела не имел, потому как ему и Семен Михалыч Буденный мог бы позавидовать. Пышные усищи на морщинистой физиомордии сразу замечались, первыми. А глазенки – маленькие, хитрые и лукавые – вроде как и незаметны. Себе на уме человек, ясно.

С лошадкой остались лесник да бурят – тому очень хотелось с лошадкой постоять, дескать, соскучал. Ну а заодно и за лесником присмотр, тоже хорошо. Остальные довольно споро прошли к лагерю. Пустоватый был лагерь, неуютный, что сразу же пришлые и отметили.

Березкин пожал плечами, коротко пояснил, что неизвестно было, кто утром заявится. Те двое переглянулись – и согласились. Потом тот, кто был с чемоданчиком-саквояжиком, тут же полез под брезент, к раненому и больному.

Дождик наконец перестал, солнце вылезло, и сразу потеплело. Неугомонный Середа тут же кофе приготовил, блеснул, так сказать, гостеприимством. Потихоньку разговорились, но пышноусый словно выжидал чего-то: зачем пришел – не говорил, да и кто он таков – тоже оставалось неясным.

Вот лекарь вылез из палатки самодельной шибко озабоченным. Попросил вытянуть на свет божий раненого, потому как его осматривать в темноте трудно, глянул мельком на перевязанную руку артиллериста, наскоро хапнул кофе, изумленно поднял брови, посмаковал – ему хитрый Середа сахара в кружку положил, уважил. Остальные вприглядку пили.

Танкиста вытянули на полянку. Лекарь помыл руки, тут же достал неприятно лязгавшую блестящую металлическую коробочку, застиранное вафельное полотенечко, разостлал на спине танкиста и словно хирургический столик развернул – быстро и четко вынимая пинцетом нужные ему инструменты.

Потом открыл рану – в трофеях было много липкопластыря, поэтому ягодицу раненую не перебинтовывали, а клали марлю и пластырем крепили. Повозился, позвякал инструментами, открывал какие-то баночки, чем-то протирал там, подсушивал тампончиками. Опять промывал. И вроде как вокруг раны и саму рану промыл, прикрыл свежей марлей и приступил к Середе, помыв опять же перед этим руки. Так же чем-то рану мыл, сушил, потом очень ловко перебинтовал.

– Який вердикт, пане професор? – не без легкой ехидинки спросил пышноусый.

– Больной плох. Полагаю, что пневмония. Организм молодой, при надлежащем лечении и уходе, может, еще и выздоровеет. Но точно не в лесу. Две раны – чистые, уже затягиваются вторичным натяжением; очень хорошо, что у того – он мотнул головой в сторону танкиста, – что с огнестрельным ранением ягодицы, не допустили загрязнения, молодцы. Попади кал в рану – было бы куда хуже, гнойные осложнения в этой области чреваты, знаете ли.

– Это у нас ефрейтор такой опытный, – кивнул лейтенант.

– Хорошо. А вы кем командовали? – спросил лекарь, упаковывая свои зловеще брякавшие блестящие железяки.

– Командир взвода.

– Цей хлопчина з пораненою рукою – артилерист? А той, що лежачий, з танками на петличках? Танкист? – спросил усач.

– Ага. А тот, что с крылышками – авиационист, – в тон ему заявил Середа.

– Ти хотив сказати – льотчик, а, сынку? – поставил его на место пышноусый.

Артиллерист не стал лезть в бутылку, благо дядька усатый вполне ему в отцы годился, но все-таки сдерзил:

– Та ні, діду. Старшина – з писарів! А з чого питання – одружити нас хочешь?[131]

– Сержант, угомонитесь. Я так понимаю, что у вас есть какое-то предложение? – остановил пикировку лейтенант.

– Есть много вариантов. Например, часть военнослужащих остается примаками[132] по деревням, некоторые в плен сдаются, а есть и такие, что идут в полицию служить, сейчас как раз в райцентре таких набирают.

– И паек дают? – спросил Середа с улыбочкой.

Веселая такая улыбочка, только вот Семенову она сразу не понравилась, за внешней веселостью у артиллериста незаметненько так просвечивало начинающееся бешенство. Видимо, и ефрейтор что-то такое почуял, подобрался, покосился на зло развеселившегося сержанта.

– Это все возможные варианты? – немного напрягшись, уточнил лейтенантик.

– Нет, разумеется. Некоторые пробираются к фронту, стараются его догнать. Фронт, к сожалению, не стабилизировался, отдаляется все время, – невозмутимо сказал лекарь.

– А інші не бігають як оголошені за фронтом, а б'ють окупантів, де бачать[133], – не без подковырки, но очень тихо заметил пышноусый.

– Полная палитра выбора. Но вы так и не сказали – какое предложение у вас? – кивнул лейтенантик.

– И про паек, к слову, – опять влез Середа. А Бендеберя похлопал глазенками и как бы невзначай пересел чуток в сторонку. Чтобы не загораживать от Середы пышноусого.

– Паек? По объявлениям судя – тридцать оккупационных марок и харчи. А главное – грабить можно, потому как разрешается при обысках у коммунистов и бандитов изымать излишки, которые не заберет германское командование, – весьма спокойно пояснил врач.

– И кто эти бандиты?

– А все, кому немецкая власть не нравится. Или точнее – все, кто не нравится немецкой власти, – отметил лекарь.

Семенов переглянулся с потомком. Тот слушал очень внимательно, даже не заметил, что у него рот приоткрылся.

– Значит, рекомендуете нам не бежать к фронту, а пойти в полицаи? – задушевно спросил артиллерист. Но лекарь оказался не так прост. Он искренне удивился:

– Это когда я вам такое предлагал, молодой человек?

– Да вот только что, – ощерился по-собачьи сержант.

– Товарищ командир, вы тоже так поняли мой ответ на вопрос вашего подчиненного? – очень спокойно и ровно осведомился у Березкина лекарь. Очень так аккуратно спросил, словно по тонкому льду шел.

– Я могу и ошибаться. Потому – говорили бы вы прямо, без околичностей, – устало ответил Березкин.

– Мы тута люди простые, чуть ли даже и не из народа, – съехидничал Середа.

– Тогда скажу прямо… Раз вы не сдались в плен, не остались в деревнях с бабенками и вроде бы не собираетесь в полицию, то нам нужна ваша помощь. У нас есть… э-э-э… некоторое количество людей, которым не очень нравится германская власть на нашей земле. Беда в том, что большая часть наших людей или имеет несовременный военный опыт, или не имеет военной подготовки вовсе. В лучшем случае – нормативы ГТО, чего для серьезных дел мало. Почти как в сказке про Мальчиша – и патроны есть, да стрелять не умеют. Потому предлагаем: чем вам за фронтом бегать – примите участие в организации и обучении нашего отряда.

– Хворого до себе Жук забере, скаже, що племінник з Харкова приїхав до тифом захворів, цієї хвороби німці як вогню бояться, поранений поки в лісі отлежатся. Їжею вас забезпечимо, а ви нас повчіть[134], – добавил серьезно пышноусый.

– И чему я вас научу? Я артиллерист, наводчик – свысока заметил Середа.

Лейтенант тем временем думал, прикидывал про себя что-то.

– І танки є, і гармати. Тут по лісом і боліт багато чого залишилося[135], – не моргнул глазом мужичок.

– Ясно предложение. А если мы откажемся? – спросил Березкин.

– Тогда с вас две винтовки с патронами за мой визит, ну и что еще сможете дать – за мешок провизии, который мы вам привезли; в телеге лежит. Табаку, извините, тогда не дадим, самим пригодится. Разумеется, судьба ваших больных и раненых будет решаться вами самостоятельно.

– А если мы вам оставим под расписку? И харчи под расписку заберем?

– Нам ваши расписки не нужны, если уж честно. Нам за них трудодни не начислят.

– То есть отказываетесь помочь Рабоче-Крестьянской Красной Армии?

– Отнюдь. Как раз мы хотим помочь РККА. Разрушая активно тыл германской армии. Как это бывало не раз раньше. И поляки, и Карл Двенадцатый, и Наполеон под номером один и Вильгельм под номером два – все они от наших партизан горя хлебнули сполна. И Гитлеру то же светит. Как говорилось в романе «Война и мир»: «Мордой – и в г…!» Нам нужны опытные, обстрелянные бойцы и командиры. То есть – вы. И как уже было сказано только что – тут по лесам и болотам много всякого разного, с чем мы сами не разберемся.

– Прямо уж и танки есть? – донеслось с плащ-палатки, на которой лежал танкист.

– И танки есть. Даже тяжелый танк с пушкой сорок пятого калибра, – уверенно сказал врач.

– Путаете вы что-то: такой калибр для пистолета годится, а не для тяжелого танка, – мрачно усмехнулся Березкин.

– Вполне возможно, что и путаю, вам виднее, – легко согласился лекарь. И пояснил: – Вы военные люди, вас этому учили. Я просто этот танк видел – сидит в болоте по башню. И пушка из башни торчит. Вас смущает еще что-то?

– Да. Кроме того, что нам положено воевать в составе военной структуры, а не партизанщиной заниматься. Меня лично сильно смущает то, что я сталкивался здесь с откровенно враждебным или, как самое малое, – недружелюбным отношением местных жителей к «москалям» и «кацапам». Помнится мне, что партизанское движение возможно только там, где местные его поддерживают. А иначе – кончится все быстро и плохо, – хмуро молвил лейтенант. Видно было, что он упорно думает, как быть дальше.

– Скажите пожалуйста, вы в ходе своих скитаний по тылам противника совершали нападения на вражеских солдат и офицеров? – спросил врач.

– Разумеется, – удивился Березкин.

– Рушниця у них не наше, і кулемет теж дивний, пістолети знову ж[136], – намекнул на свою наблюдательность помалкивавший в разговоре вислоусый.

– Вот видите, – победно сказал лекарь, – вы уже занимаетесь партизанской деятельностью. Единственное, что мы предлагаем изменить, – это взять под свою команду и обучить э-э-э… несколько новобранцев. Попутно, заметьте – взять на вооружение еще и более серьезные штуковины кроме ружей. Для чего надо разместиться стационарно, получая – что важно – провизию от населения, причем по доброй воле. Конечно, тут есть – как и везде – и сволочи, и мрази, и властолюбивые перевертыши. Но народные массы пойдут за теми, кто даст лучшую жизнь. И вот тут советская власть переиграет немцев стопроцентно. Могу вас уверить – уже переигрывает…

– Знаете, я не заметил, чтобы это было так, – недовольно оборвал его речь лейтенант.

– Вы просто не видите все это в упор. А мы тут живем. Можете мне поверить – немцы уже сейчас делают все, чтобы настроить все местное население против себя. И дальше будет только хуже, – уверенно, как о точно ему известном факте, сказал врач.

– Они что, идиоты? – удивился Березкин.

– Нет. Они цивилизованные европейцы, – непонятно ответил лекарь.

– Извините, я вас не понимаю совершенно, – несколько растерянно заявил лейтенант.

Семенов про себя подумал, что в общем-то полностью с ним согласен. Лектор из политуправления толковал не раз, что цивилизованность – вещь хорошая, а тут вон как загнуло…

– Видите ли, эта война достаточно обыкновенна. Это типичная колониальная война.

– Вы хотите сказать, что мы – дикари какие-то? – удивился лейтенант.

– С точки зрения германцев – несомненно. Точно такие же дикари, как африканские негры, жители Индии или Индокитая. Разве что кожа белая и глаза не раскосые. Знаете, немцы искренне удивлены тому, что у нас оказались самолеты, танки и артиллерия, что они несут потери, «словно против них воюют европейцы!», и что они уже должны были взять Москву, а еще пока не взяли. Впридачу немцам растолковали, что они – носители истинной веры, что здесь им противостоят силы дьявольских безбожников. И немцы чувствуют себя истинными крестоносцами. Вы же видели – у них на технике не свастика, которая есть государственный символ, а гамма-крест, религиозный символ еще первых христиан! А как они гордо свои штык-ножи и всякие там кинжалы носят?! Таким образом прежним рыцарям подражают – дескать, тоже меченосцы опоясанные. Дворяне! Рыцари! – убежденно высказал врач.

– И на пряжках их ремней «С нами бог» выбито. Как и положено крестоносцам! – кивнул внимательно слушавший его Середа.

– Ну тогда я атеист, если бог с ними, – усмехнулся лекарь. – А как вы узнали, что у них написано на пряжках?

– Нетрудно прочитать, – пожал плечами сержант.

– Владеете немецким? – откровенно обрадовался лекарь.

Середа кивнул, не без показной скромности.

– А як по нимецьки буде «кулемет», а, служивый? – тут же полез с проверкой пышноусый.

Сержант не без иронии посмотрел на него и с ленцой выдал:

– Das Maschienengewehr oder «Tippmamzel» im Militärjargon.

– Машинный хевер – это верно, а остальное что там такое? – неожиданно на чистом русском, но с характерным для южан произношением спросил хитрый мужичок.

– На армейском жаргоне пулемет немцы часто называют между собой «пишбарышней», ну в смысле – машинисткой. Стрекочет, как на пишмашинке стучит.

– Ну вот видите! Нам остро нужны знающие люди. Вот и подумайте, товарищ лейтенант, – таскаться с ранеными по лесам или быть в составе отряда в несколько десятков человек, которым вы нужны как учитель. А они вам – как местные жители, знающие тут каждую тропинку. И раненым вашим гораздо лучше будет – потому как мы в первую голову развернули лазарет. У нас ведь тоже есть раненые.

– Вы уже воюете?

– Нет, нас сильно потрепали во время обороны города. Костяк отряда – комсомольцы из истребительного батальона. Героические ребята, а необученность боком выходит.

– Так вы уверены, что немцы быстро от себя оттолкнут местное население?

– Уверен, товарищ лейтенант. Как только немцы пришли – почти сразу появились объявления, приказывающие всем зарегистрироваться по месту жительства. Все должны записаться, чтобы у старосты был список всех, кто в деревне живет. Всем взрослым выдается аусвайс – удостоверение личности. Жить без аусвайса запрещено под страхом смертной казни. Так как не успевают с выдачей аусвайсов, то в нескольких деревнях выдали таблички с фамилиями, на веревках люди на шее носят. Запрещается под страхом смерти оказывать помощь красноармейцам и чужакам без документов, укрывать евреев, хранить оружие, включая охотничье, радиоприемники, лодки без разрешения, переезжать жить в другой населенный пункт без разрешения. Перемещаться в городах можно только с семи до восемнадцати часов, а в деревнях – с шести до двадцати часов, пойманных в комендантский час на улицах – расстреливают. Без разговоров! Патрули стреляют без предупреждения. Также бьют на поражение в людей, идущих вне дорог, по лесу, встреченных в ночное время, а также людей, находящихся вблизи железнодорожного полотна, в зоне отчуждения. В гости в соседнее село ходить нельзя – надо брать разрешение. Мосты почти все перекрыты, без пропуска – задерживают. Колхозы не распустили, землю и скот не раздали. Налоги увеличили. Очень сильно увеличили. Начисляют даже с количества печных труб, кошек и собак. Сами берут, что захотят, не платят, понятное дело. Реквизиции все время, то одно, то другое, и постоянно солдаты ходят по домам, жратву берут, «матка – курки-яйки-млеко!» Птицу повыбили в первые же дни, свиней теперь редко у кого найдешь. Тут, знаете, рассказывать долго можно! А сами врут без передышки, нагло, постоянно, дескать, германский орел теперь защищает вас, новая Европа работает во имя свободы и порядка! Такой новый порядок – не охнуть!

Менеджер Леха

– Понятно… – протянул лейтенант.

Лехе показалось, что он не очень поверил в сказанное. Звучало оно все и впрямь неправдоподобно, все-таки культурная нация, «мерседесы» и БМВ делает, а тут какую-то жуть про них рассказывают, прямо-таки ничего делать нельзя.

– Видите ли, товарищ командир, народ не понимает того, что вот, например, немецкий солдат взял и застрелил парикмахера за то, что тот его случайно порезал во время бритья. Народ не очень понимает, почему в ресторан «вход только для немцев». То есть и раньше не все ходили в тот же ресторан – но могли, а теперь – нельзя вообще никому. Кроме германцев. Вы себе такое можете представить?

– И с несколькими водоразборными колонками – точно так же. «Вода только для немцев!» – заметил пышноусый. Акцент малоросский у него был сильный, но по-русски говорил он правильным, литературным языком, не суржиком, который Леха слыхал прошлым летом.

– Первым делом виселицу поставили на три персоны на площади в райцентре. И тут же стали вешать. Четыре раза уже обновили. Первыми раненых ребят повесили. Которые вокзал защищали, – сказал лекарь.

– Порку палками ввели официально. И уже вовсю порют. Разложат на лавке перед людьми, и лупят.

– По заднице? – сильно удивился Середа.

– Да – по заднице палкой. Это за мелкие провинности. И без суда, – добавил пышноусый.

– Может быть – перегибы на местах? – спросил недоверчиво Березкин.

– Некоторая рассогласованность и у немцев есть, это верно. На кладбище несколько красноармейцев прятались, так моя соседка побежала и немцев привела. Те кладбище быстро прочесали, красноармейцев в плен, а винтовки поломали – сразу затворы выкинули, приклады оземь отбили, обломки в кучку сложили, бензином побрызгали и пожгли. А через пару дней другие немцы заставили все эти обломки тщательно собрать, а их офицер ходил и ругался, что оружие испорчено, очень был недоволен.

– В некоторых деревнях всех мужчин схребли – от семнадцати до пятидесяти лет, – и ухнали как военнопленных. А в друхих – не трохали. Полахаю, что кто-то приказ сверху выполнил «от и до», а кто-то и пренебрег, – заметил пышноусый с малоросским акцентом.

Дуэт у пришлых получался согласованный, прямо как по FM-радио выступали.

– Так что публика уже недовольна, а скоро совсем волком взвоют, – уверенно сказал лекарь.

– Вы же сами рассказали, что служащих немцам – много, – заметил лейтенант, пристально глядя на собеседников.

– А вот эти особенно бесят, – зло усмехнулся врач.

– Немцы к себе берут охотно тех, кто советской властью обижен. А среди таких в основном отпетая ухоловщина или пьяницы – а им полную власть дают, – добавил усач.

– Полную – это в каком смысле? – уточнил лейтенант.

– Три дня назад полицейский двух евреек утопил. У одной чулки ему приглянулись, а у другой – кофта. Привел на бережок, приказал раздеться. Шмотки в узелок, а бабенок в воду загнал. Плавать они не умели, так и утопли прямо у бережка. Позавчера другой полицейский хотел даром забрать лукошко с яйцами, что две бабы принесли к поезду немцам продать. Торговки возмутились, так он их прикладом избил – одну до смерти, а у другой рука сломана и челюсть. Это так, что первое на память пришло… Вообще-то такого густо. Вам тут трудновато себе представить. А люди теперь так живут. Обыденная жизнь.

– А эти торговки с яйцами – тоже еврейки? – уточнил Березкин.

– Нет, наши, хохлушки, – удивился вопросу пышноусый.

– Это для дурачков все, насчет борьбы с жидовством. Разве что евреям первым достается. Немцев бесит само наличие тут русского государства. Славяне не достойны иметь свое государство. Они если и смеют жить – то только рабами. В прямом смысле.

– Я не понимаю тогда – зачем баб бить? Рабов калечить – смысла нету, убыток сплошной. Раб – это ценность, так и у Джованьоли, и у Майн Рида, и у Твена написано, – сказал лейтенант.

Леха только подивился начитанности командира взвода. Все названные писаки были Лехе не знакомы вовсе.

– Все верно. Раб – материальная ценность. Только не всякий человек – раб. Раб – это состояние души. Как лакей, например. Потому тех, кто мешает процессу рабовладения, всегда показательно уничтожали. Так, чтобы запугать остальных. Чтобы масса рабов боялась не то что протестовать – даже подумать о протесте.

– «Мы – не рабы, рабы – не мы», – усмехнулся Семенов.

– Вот, товарищ красноармеец правильно сказал. Нас такому с букваря учат. Значит, делать из нас рабов сложно. Поэтому по отношению к нам будет лютый террор. Такой, которого нигде в Европе нет. И нам нечему удивляться. В Конго цивилизованные бельгийцы за двадцать лет колонизации уничтожили половину населения. Миллионов десять. Если работник работал на плантации плохо – в наказание его детям по очереди кисти рук отрезали. И эти отрезанные ручки перед хижиной лежали, чтоб работник помнил: не будет выполнять приказы белого господина – всем детям руки отрежут. А потом и ему. Испанские колонизаторы в Южной Америке больше десяти миллионов индейцев угробили. Англо-саксы в Северной Америке, Австралии да Индии – столько же. А у них магазинных винтовок не было, и пулеметов, и танков с самолетами. Так что перспективы у нас ясные и понятные. Только мы им не индусы и не негры. Они уже кровью умылись, а дальше им еще хуже будет, – уверенно сказал врач.

– Потому и нужна ваша помощь, – добавил пышноусый.

– То, что вы предлагаете, – не соответствует уставу. А мы должны действовать по уставу, – возразил лейтенант хмуро.

– Странная у вас точка зрения, – огорчился лекарь.

– Точка зрения простая – есть советские граждане, которые обязаны помогать временно отступающей РККА. Вы должны принять раненых, выдать расписку. А мы должны идти на соединение с основными силами действующей армии. Там наше место. С лесником договорились – сейчас выдадим две винтовки и сорок патронов к ним. Товарищ старшина, передайте сюда карабин с чехлом и патроны, – повернулся лейтенант к Лехе.

Потомок недовольно снял с плеча чехол, выгреб из кармана патроны.

Пышноусый достал карабин, повертел его в руках, сноровисто открыл затвор.

– Не пойдет этот, – решительно сказал и вернул карабинчик оторопевшему Лехе.

– Почему? – удивился и Березкин.

– Потому, что кончается на «у», товарищ лейтенант. Потому, что оставить себе охотничий карабинчик этот – снизить потенциальную боеспособность нашего отряда, и так невысокую. Ибо патроны кончатся – их точно не восполнишь, я такие первый раз вижу, а видал многое. У нас и так музей, а не вооружение. Истребительному батальону выдавали всякое старье, что на складах нашлось. «Манлихеры», «Энфилды», даже старинные «Веттерли-Витали» есть. И эти, как их… «Хра-Кропачека»[137]. Только вашего карабина не хватает для полноты коллекции архаического оружия. С патронами к ним, сами понимаете, трагическая картина.

– А я при чем? И вообще, что за торговлю мы тут разводим? – ощетинился лейтенант.

– Торг здесь неуместен! – иронически припечатал Середа. Хотя показалось Лехе, что не очень рад бравый артиллерист перспективе дальше переться по малознакомой местности.

Оба гостя и не почесались, совершенно спокойным тоном пышноусый заметил:

– Вы не топорщитесь, товарищ командир. Уставы и мы читывали, знаем. И не только уставы.

Пышноусый хитро ухмыльнулся и нараспев продекламировал:

«Каждый советский хражданин обязан с оружием в руках отстаивать свободу и независимость своей социалистической Родины. Советский закон, выражая интересы народа, обязывает всех храждан защищать свое отечество от внешнего нападения. Нарушение этого закона – тяхчайшее преступление перед Родиной. Воинская служба представляет почетную обязанность каждого хражданина, ибо Красная Армия и Военно-Морской Флот защищают единственное в мире социалистическое хосударство, хде власть принадлежит всему народу, хде навеки уничтожено ухнетение человека человеком»[138].

– Знакомые слова, а, товарищ командир? – вежливо спросил лекарь.

– Вы ведь присяхали? «Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни, для достижения полной победы над врахами», – помните, а? Вот – Родина, вот – вы. Защищайте, милости просимо. А вы нам ерунду какую-то пытаетесь втюхать да задать лататы. Это, знаете, некрасиво, да.

– Не ерунду, а вполне себе нарезной маузеровский карабин, – огрызнулся Березкин.

– Хладнокровный, решительный боец, пока у него есть патроны, недоступен для пехоты противника. А без патронов, соответственно, доступен. Потому нам нужно оружие под ходовой патрон. Под неходовой у нас самих несколько десятков есть. Потому с вас две советских винтовки, под них патроны имеются.

– Трофейное я отдать могу легко, а вот штатное советское… Оно, между прочим, числится за бойцами. И одну винтовку раненого товарища отдам, а остальные – фиг.

– Один больной да двое раненых – итого три с вас винтовки.

– А что тогда ваш лесник торговался за каждый патрон, словно старый еврей? – удивился лейтенант.

– Из принципа. С паршивой овцы, знаете, хоть шерсти клок.

– Мы, значит, паршивая овца?

– Ну не лошадь же. Втюхиваете нам своих ранбольных и – фьють, пташка! Пока по лесам блукаете – хлядь, и война кончится. Так, что ли?

– Не так! Но нам нужно идти на соединение с основными силами! Положено!

– Так мы ж разве против? Мы – только «за»! Вот они мы – давайте, идите на соединение. И скоренько будет у нас вполне боеспособное подразделение, с которым уже можно серьезные дела делать. Дальше мы с соседями соединимся, мы такие не одни в лесах. И будет у вас справочка, хде вы все это время находились и чем занимались, соответственно вопросиков к вам будет меньше. А орден вы и тут получите.

– Ишь вы как все вывернули… Патронами не поделитесь? Их же у вас много?

– Будете уходить – не поделимся. Незачем отрезанный ломоть в чужой торбе солить. А вот если останетесь – то будут вам патроны. Пока, правда, если уж совсем честно – у нас до черта пистолетных: к нахану и ТТ. Но к винтовкам тоже скоро будет с запасом. И харчи у нас есть, и табак. А вообще – тухой вы, лейтенант, прям как невеста нецелованная. Ломаетесь, как пряник тульский. Ну предположим, выйдете вы к нашим. Через месяц в лучшем случае. Немцы-то уже Днепр перешли. А может, и не выйдете. Речек тут много, мосты почти все под присмотром. По дорохам идти быстро не получится – и они под присмотром. Жратву тоже не просто получить. В итохе все равно в партизаны пойдете, как нарветесь на группу, хде командир постарше вас по чину будет. Цыкнет он на вас – и куда вы денетесь… Но там-то и так командир будет, а у нас тут обученных – нету. Чином-то хражданским мы с паном лекарем повыше вас будем, да для военного дела это незначительно.

– И какой же чин у пана лекаря? – поднял вопросительно бровь лейтенант.

– А профессор он.

– Ого! А что профессор в такой глуши делает?

– Наши держали вокзал, чтобы несколько составов успели уйти со станции. Половина ушла. В том числе состав с эвакуированными. Но недалеко – в паре десятков километров германские авиаторы железнодорожный мост повредили, – спокойно ответил врач, неожиданно оказавшийся аж профессором.

– Ясно. Нам с бойцами надо посоветоваться, – сказал лейтенант.

– Кто ж вам мешает? Несите пока больного к телеге, заодно и посоветуетесь. А мы тут пока покурим. Кофеек у вас есть еще? – повернулся профессор к Середе.

– Для дорогих гостей – найдется.

Боец Семенов

Достать пару смазанных вчера винтовок из тайника было минутным делом. На всякий случай патроны из казенника красноармеец выдернул и, когда дотащили Усова до телеги, передал леснику оружие разряженным. Тот внимательно проверил полученное, пересчитал скрупулезно патроны, хмуро кивнул и не спеша уехал по дорожке, увозя свою добычу и худенького Усова в придачу.

– Надо решить, что дальше делать будем, – сказал Березкин, проводив телегу взглядом.

Семенов переглянулся с бурятом.

– Так, товарищ лейтенант, как вы и сказали – идти на соединение с нашими войсками, – ответил пулеметчик.

– Понятно. Ваше мнение? – глянул на бурята.

– Он сказал, – кивнул бурят на своего сослуживца.

– Вы, ефрейтор?

– От добра добра не ищут. Оставаться надо, – уверенно заявил человек с непроизносимой фамилией.

– Ты что, сдурел? – удивился Семенов. Искренне удивился. Просто говоря – не ожидал такого. И немножко растерялся даже.

– Поясните, – попросил своего пожилого товарища молоденький лейтенант.

– А что пояснять? Было нас десять человек неделю тому назад. А осталось четверо, двое неходячих – при том, что серьезных потерь мы за это время противнику не нанесли. Двести километров по территории противника еще идти… Да и прав этот хитрован усатый – если повезет и нарвемся мы дальше на таких же, только там окажется какой майор или полковник да прикажет нам присоединиться – что делать будем? Точно так же и останемся. Боеприпасов – черт ма, провианта – черт ма, теплой одежды – опять же черт ма.

– Половченя с начала с самого – лежачий, – поправил лейтенант, внимательно слушая.

– Ты прямо как штатский какой рассуждаешь, – заметил ефрейтору Семенов.

– Сынка, я солдатом был, когда ты еще и не родился, – хмуро заметил Брендерберя, или как его там…

– Да я вижу, что ты старый, – поддел ответно пулеметчик.

– И старый тоже. И партизаном был, так что знаю, что говорю. Башка немецкая далеко уползла. А хвост – вот он, тутай. Хватай да тяни. Или башмаком наступай. Опять же – почему они нас уговаривают? А мы и впрямь им можем сильно помочь. Опыта у нас хватает, чтоб делиться. Даже у тебя, молокососа, – ласково уел Семенова ефрейтор.

– Ладно, потом поговорите, – обрезал лейтенант раньше, чем Семенов успел отреагировать. – Вы, старшина, что скажете?

– Считаю, что оставаться надо, – поразил пулеметчика в самое сердце спокойный ответ Лехи. Вот уж совсем не ожидал. Совершенно.

– Обоснования?

– То, что сказал ефрейтор. Вот мы шли себе и шли. Нарвались, извините, на вас. И теперь делаем то, что вы говорите. Нарвемся на старшего чином – опять та же песня будет. Ну и чего бегать зря? Мне понравилось засады делать, так чем на бегу – уж лучше тут. Кроме того, если удастся сколотить достаточно большое э-э-э… партизанское соединение, то вполне можно и о связи вопрос решить. Даже и авиатранспорты получать.

– Аэродром в лесу сделать? – съехидничал Семенов.

– Легко, – спокойно сказал Леха.

Так уверенно, что Семенов опять растерялся – видел он аэродромы, хлопотное это дело. Но откуда потомку это знать – он же летчик только по петличкам! Но ведь уверенно говорит!

– Мнения разделились, – хмыкнул лейтенант. Махнул рукой, все поняли правильно и двинулись обратно.

– Слушай, а ты что говорил, что ты – солдат? Это же не по-нашенски, мы же – красноармейцы, – спросил пулеметчик у ефрейтора.

– Я, хлопец, родился в Австро-Венгрии. И променял убогое батрачество на солдатчину вполне добровольно. Тогда наших набирали в украинский легион сечевых стрельцов, за австрияков воевать[139]. Потом – русский плен. Оттуда удрал – был в Галицкой армии, с поляками махались. Пока в тифу валялся – браты сляпсили у меня и сапожки, и всю амуницию: вышел в обносках, словно неборак последний. Тут как раз попал к атаманше Марусе, от нее подался к Махно, немцев били, «петлюру», деникинцев. А потом красные появились, к ним пошел, так что воевать мне нравится, мое это.

– Эк тебя помотало! Не опасаешься такое открыто рассказывать? – поосторожничал Семенов, взглянув на собеседника.

– Где надо и кто надо – знают, – усмехнулся Бендеберя.

– И?..

– И – вот он, я. Еще вопросы есть?

– Вопросов-то много… – честно ответил Семенов.

– Хорошие вояки всем нужны. А в начальство высокое я никогда не лез, мне и так добре. Я теперь не чоловик, а боевая единица. Основа любого войска – кто ж меня тронет?

Сильно удивленный тем, что идет рядом вроде как с австрияком, или поляком или черт его знает еще кем, бывшим в таких армиях, о которых пулеметчик и слыхом не слыхивал, Семенов замолк. Отводил от лица ветки, старался смотреть по сторонам, думал, что делать дальше. Выходка потомка из головы не шла, никак не мог ее понять, и выполнение приказа умершего взводного таким образом откладывалось на неизвестно какое время. Это не нравилось бойцу, он любил, когда все шло по порядку и вовремя, а тут все вперекосяк идет.

Потомок как ни в чем не бывало шел рядом с лейтенантом, они о чем-то негромко беседовали. Пулеметчик подошел поближе, дивясь такой горожанской беспечности, – идут молокососы, болтают, словно на прогулке в ЦПКО, а не в чужом лесу. Замечание старшему по званию, однако, делать не стал, не по чину, поневоле прислушался, о чем речь.

– …БТ немцы уже спалили, а на тридцатьчетверку они своих штурмовиков бросили – саперов. Лютые сволочи, выдрессированные. Боевое охранение фланговое то ли минами накрыло, то ли они гранатами закидали, но появились в деревне они незаметно, да и практически под прикрытием артобстрела – и сразу к танку, – негромко, но внятно толковал лейтенант, а Леха внимательно слушал. – Половченя их заметил, когда они к танку с бревном бежали…

– Бревно-то им зачем? – удивился потомок.

– А это у немцев способ такой противотанковый. Впихивают бревно между катком и гусеницей, танк едет и это бревно либо каток ему выламывает, либо – чаще – гусеницу рвет. Танк без гусеницы…

– …становится неподвижным. Хитро. И лихо, для этого надо иметь стальные яйца, – искренне, но непонятно восхитился дутый старшина ВВС.

– Мы тоже удивились. Дальше – больше. Танкисты успели коробочкой крутануть на месте: те, что бревно волокли – кто отскочил, кто под гусеницу попал, но все равно уже врукопашную с танком сошлись. Пара фрицев ухитрилась на танк запрыгнуть и брезентом закинуть башню и триплексы у водителя. Брезент они у самих же танкистов взяли – сзади за башней лежал. А танк ослеп, там и так-то не видно ни черта – меня пригласили внутри посидеть, пока до минометов тихо было, убедился своими глазами. Половченя с командиром танка – лейтенантище такой был рыжий и конопатый, как воробьиное яйцо, – пытались из своих наганов в щели стрелять, но немцев не зацепили. Тогда пушку назад отвернули и пошли по сараям и хатам кататься, брезент с саперами и снесло обломками. Только в разные стороны как воробьи порскнули. Значит, опасность осталась. А поди найди этих саперов – прячутся же. Пока искали, кого бы задавить в плане ответной мести, другой штурмовик им канистру с бензином на корму закинул. И поджег.

– А, этот способ я знаю, довелось читать. Они еще к канистре гранату привязывают, – кивнул головой потомок.

– Точно. Полыхнуло столбом. С одной стороны, повезло – мотор от огня сбитым брезентом и всяким мусором был прикрыт. С другой стороны – мотор и так тянет плохо (брезент на воздухоприемниках лежал), а тут совсем почти скис. Загореться вся машина должна вот-вот. Половченя это сообразил – и из башни прямо на огонь и выпрыгнул.

– Так он тогда обгореть должен был – они же все в промасленных комбезах, – удивился Леха.

– А надо учесть, что на войне все бывает не как в книжках, – с чувством превосходства заявил лейтенант Березкин, при первом же взгляде на которого любой с глазами понял бы ясно, что это – книжный ребенок.

– То есть? В смысле, что в жизни все не так, как на самом деле? – с умным видом сказанул явную околесину Леха.

– Они ведь, танки эти, сначала не хотели с нами оставаться, думали вперед проехать. Вот эта тридцатьчетверка с мостом вместе в реку и завалилась. Не рассчитан был мостик на такую железяку. Мы им, конечно, помогли, но, пока вытягивали танк, – его экипаж и промок до нитки, и в грязище перемазался по уши. Вылезли, как глиняные големы. А помыться немцы не дали, так что когда Половченя выпрыгнул, то загореться он не мог. Разве что если б в огне подольше побыл, то получилась бы терракотовая статуя танкиста.

– Это как? – удивился Семенов.

– А как утка, запеченная в глине, – отозвался ефрейтор.

Березкин продолжил, дернув плечом:

– Но он быстро сообразил – с краю брезент не горел, он схватил за край – и с танка долой. Пока в сторону тащил – на него четверо саперов навалились. Начался громкий мордобой с рукоприкладством, поножовщиной, пальбой, на вопли остальные танкисты повыпрыгивали… Ну а когда мы подоспели – трех саперов танкисты зарезали и пристрелили в рукопашке, а четвертого скрутили-спеленали – у него такой шеврон на рукаве был, уголком; решили, что старший. А ловкий Половченя ухитрился от трех выстрелов, почти в упор, увернуться, а вот четвертой пулей его достали, да еще и так неприятно. Потом танкисты все же укатили, забрав с собой уцелевших с БТ сгоревшего, а я лейтехе рыжему обещал, что за раненым приглядим. Немцы к нам потом не лезли, но обошли и справа и слева, пришлось отходить. Так что танкист наш – боец что надо, и в оружии разбирается, и в боеприпасах. Пока пулеметы в группе были – и диски и ленты набивал, словно машина фабричная. Говорил, что и в моторах понимает, так что если у местных и впрямь какая техника завалялась по лесам, то лечить его должны от души, он того стоит.

– Поставит на ход?

– Вполне. А еще он умеет бензиновые зажигалки делать, только кремешки нужны и инструменты слесарные. Золотые руки, одним словом, – с гордостью, словно раненый танкист был его близким родственником, заявил лейтенант.

Семенов порадовался за невзрачного танкиста, подивился наглости и нахрапистости немецких саперов, намотал на ус не слышанные раньше способы драки с танками, но мысль о том, что дальше делать с потомком, из головы так и не ушла. То есть с практической точки зрения – боец и сам понимал, что лучше остаться. Но вот невыполненный приказ – хоть и отмененный формально старшим по званию в полном соответствии с уставом – тяготил душу. И здесь тоже сомнения грызли. Видал уже Семенов не раз, как эти городские, уверенные в том, что все знают лучше всех, а уж тем более – лучше темных крестьян, брались давать рекомендации и руководить, и как потом все летело кувырком от такой нахрапистой глупости.

С другой стороны, потомок все-таки что-то, но знал, про те же танки, например. Тут же вспомнилось испуганное лицо покойного Петрова, которому Леха спросту рассказал нечто про высшее руководство страны, отчего неглупый и смелый слесарь всерьез перепугался. И за меньшее наказывали свирепо, однако сам Петров не боялся и политические анекдоты рассказывать товарищам, и если уж так ужаснулся, то неспроста.

Середа и Половченя, конечно, высказались за то, чтобы прибиться к группе этих новорожденных партизан, это бойца уже никак не удивило. И лейтенантик ожидаемо принял решение – дал согласие присоединиться. Оба соблазнителя приняли новость с явным удовольствием.

Тут же были развернуты перед окруженцами «розовые дали и голубые горизонты» – как не без ехидства отметил артиллерист. Буквально завтра же пообещали прислать проводников и помочь с переездом в лагерь, где поудобнее будет. Лейтенант спросил про патроны к ТТ, и его порадовали тем, что именно таких полно. Ефрейтор ненадолго отлучился и принес своему командиру чуть было не похороненный в тайнике автомат.

Это оружие вызвало много вопросов у незнакомцев, и авторитет лейтенанта в глазах местных явно поднялся. Семенов вынужден был признать, что обращался Березкин со своим оружием ловко и даже щеголевато, очень умело и наглядно показав устройство и самой машинки, и странноватых здоровенных банок-дисков. Чувствовалось, что наличие такого новехонького автомата в отряде сильно повышает уважение.

Сам же лейтенант, судя по его поведению, был готов продать душу за ящик патронов к своей любимой пулялке, как бы неправильно это ни звучало в свете единственно верного учения и безбожия последнего времени.

– А откуда у вас пистолетные патроны?

– Со склада милицейского. Успели вывезти в последний момент: немцы на мотоциклетках уже по хороду шныряли, а наш человек на тележке из-под самого носа у них увел. Как чувствовал, что приходятся, – довольно улыбаясь, сказал пышноусый.

– И к моему нагану есть, значит? – спросил Половченя.

– До конца войны хватит!

– Хорошо бы. А с собой у вас, случаем, нету?

– Найдется, если пошукать, – и выкопал из кармана десяток нагановских патронов, глядя на которые, Семенов всегда удивлялся: гильза длинная, а пуля засунута далеко вовнутрь, даже рыльце не торчит.

Боец про себя отметил, что не внес револьвер в список, потом испугался, что много всякого другого не записал, а тут ведь придется передавать имущество – в отряде свой старшина должен быть! А всякого разного по мелочам набиралось на тетрадку, сиди – пиши…

Примус, который раскочегарил артиллерист, вызвал странное отношение у гостей – профессор порадовался его наличию, потому как на костре инструменты дезинфицировать неудобно, а вот пышноусый забурчал недовольно, не понравился ему расход бензина. Впрочем, много бензина жечь не пришлось – в мешке, который привезли с собой гости, была уже вареная картошка, а еще хлеб, лук и огурцы. Выпили чуть-чуть перед обедом – за знакомство – и с удовольствием пообедали «человеческой едой» – как заметил бурят, насмешив всех.

– Надо бы нам к битой машине наведаться, – заметил ефрейтор.

– Это еще зачем? – удивился Середа.

– Много всякого хорошего оставили. Нам не нужно было, а вот в большом отряде – очень даже пригодиться может.

– Ну бензин там оставался еще. Только залить некуда, одна канистра была, – согласился Середа.

– И камеры с насосом. К слову, тащ летнант, а зачем вы их приказали снять? – напомнил Леха, прожевав вкусную картофелину.

– Предполагая переправляться через водные преграды, – ответил Березкин.

– Лучше уж тогда колеса в сборе. Телега на резиновом ходу и по болоту отлично идет, да и ехать удобнее, не так трясет, раненых удобнее транспортировать, – сказал лекарь.

– Одно колесо драное сильно было, – напомнил Леха.

– Все равно сходить стоит. Из покрышек отличные подметки получаются – как фабричные, – удивил бойца многоопытный ефрейтор.

– Ишь ты, как оно, – удивился и Леха.

– А ты думал! Попробуй-ка зимой без обувки побегать! – фыркнул с победоносным видом ефрейтор.

– Далеко эта машина стоит? – словно невзначай спросил пышноусый.

– Нет, не очень, – беспечно отозвался лейтенант.

– А покойнички там рядом не остались?

– Остались, – уже не так весело ответил Березкин.

– Сколько?

– Двое, – настороженно и медленно сказал лейтенантик.

– Паршиво. Самое малое – тридцать человек. А если офицеры – то и сто.

– Вы о чем? – уже хмуро, чувствуя что-то неладное, прищурился Березкин.

– Об институте заложников. Старое изобретение. Вы-то молодые, вас такому не учили. А немцы сразу предупредили – за убийство имперского хражданина будут ликвидироваться ответно пятнадцать местных аборихенов. За офицера – пятьдесят. И свои ухрозы они старательно выполняют, – не менее хмуро ответил пышноусый.

– То есть как это? – удивился Леха.

– Да очень просто. Убил кто-то немца – тут же расстреливают полтора десятка человек местных. В городке они из тюрьмы берут тех, кого сами уже арестовали. А в сельской местности – кто под руку подвернется, – как о самообычном деле, сказал профессор.

– Не понимаю, – помотал головой «старшина ВВС».

– Что не понимаете?

– Как так можно – они же не виноваты! Ведь суд не доказал их участие в убийстве, они же, скорее всего, вообще невиновны, раз сидели в момент убийства в тюрьме, у них же вообще алиби… – понес какую-то непонятную ерунду потомок.

Семенов поежился, это для него было все равно что разговор об астрономии: вроде как и серьезно, но в настоящее время и в этом месте – совсем не в лад.

– Молодой человек! Немцам не характерна наша социалистическая законность! – выспренно начал профессор, но пышноусый его перебил:

– Хлопец, нимцы еще в прусско-французскую войну заложников, как собак, стреляли. А суды у них и тут есть – как ихий зольдат решил тебя пристрелить – так тоби и суд. И кохда они в Империалистическую прийшлы – то же почти и было.

– Точно. Видали мы их расписки: «Выдать русской свинье за свинью один грош», – кивнул головой ефрейтор.

– Ничего не меняется. Все раньше уже было. И заложников без суда стреляли. И раненых добивали, и пленных, которые идти не могли, – грустно заметил доктор.

– Это когда такое было?

– Да хоть и в наполеоновскую войну. Даже в классике описано. Платон Каратаев[140] – доводилось про такого читать? Великий Пирогов вынужден был заняться артиллерийской наукой, чтобы доказать англичанам и французам, что их постоянные обстрелы Севастопольского госпиталя никак не могут быть объяснены случайностью. И несмотря на то, что доказал совершенно научно, – обстреливать не прекратили! Даже отделение для умирающих и гангренозных в доме купца Гущина! Война – квинтэссенция человеческой жестокости, подлости и низости. И мы в тылу врага это видим куда как наглядно.

Лейтенантик переглянулся с Середой, грустно вздохнул.

– Поэтому, как рекомендовал один известный партизан прошлого, командир партизанского отряда – лучше трупы врага прятать и его трофейным имуществом не манифестировать, чтобы не навлекать на себя лютости его мстительной, – подвел итог лекарь.

– Это вы о ком? – поднял удивленно бровки Березкин.

– Гусар Денис Давыдов. Он, к сожалению, был из дворян, но придерживался прогрессивных взглядов и был близок к декабристам, – внушительно ответил профессор.

– Не очень-то хорошо нам дворянское офицерье слушать, – поморщился пышноусый. Но Семенову показалось, что морду тот корчит не очень убедительно, словно как по обязанности.

– Если нам это в пользу, почему бы и нет? – пожал плечами профессор.

– А что еще он советовал? – спросил Середа.

– Действовать по пословице «убил и ушел», – отозвался лекарь.

– Толково, – неожиданно подал голос и ефрейтор.

– С чего решил? – спросил долго молчавший Семенов.

– Сам партизанил. Все верно: сделал дело – уноси ноги. Будешь на одном месте долго сидеть – найдут и обложат. Еще вот что сказать надо. Бабы нужны в отряде. Пожилые, тертые жизнью бабы. Чтобы знать, где патрули и дозоры, чтоб харчи сюда таскать и чтобы деньги и вещи отсюда сбывать. Дети для связных целей ненадежны и быстро погибают. Да и ответственность за детей не та. А баба – она уже взрослая. Чтобы могла перед вражьим постом на колени упасть, за ноги цепляясь, за вражиной ползать, сынком его называть: «Сынок, ну пропусти, у меня в этой деревне внучки в бурте[141] сидят, второй день не кормленные, они же умрут, сиротки малые. Мамку-папку их еще летом убило, бабка старая на той неделе замерзла, одни они остались!» Чтобы молитвы помнила да про ответственность не забывала. И если ее сапогами пинать будут или прикладами – чтоб не пугалась, не терялась, а рыдала и вопила, а глазами все примечала. И чтоб не болтала зря. Болтовня глупая – для партизан самое злое.

– Смотрю и диву даюсь, – удивленно заметил лейтенант.

– А что такого? – пожал плечами пышноусый.

– Да так… Товарищ профессор вон знает, что царские офицеры писали, мой ефрейтор – партизан со стажем. Интересно, что еще откроется.

– В царской ссылке мы много читали, – скромно ответил лекарь.

– А у меня работа такая – воевать, – отозвался ефрейтор.

Семенов фыркнул носом.

– Что хрючишь, друже? – вскинул на него глаза пышноусый.

– Работа – это хлеб растить, дома строить. Воевать – это не работа, – уверенно отозвался боец.

– Ты такое имя слыхал – Александр Македонский? – усмехнулся Бендеберя.

– Ну конечно, смотрел «Чапаева», – настороженно отозвался Семенов.

– Чем он знаменит, знаешь?

– Полководец, вроде.

– Вот. А теперь назови такого же известного пахаря, хлебороба. А? Молчишь? То-то и оно-то! История только воев помнит. А хлеборобы – это так, для этого, как его…

– …пейзажа. Пейзане для пейзажа, – хмыкнув, произнес лекарь незнакомые слова.

Менеджер Леха

Разговор пошел о каких-то высоких материях, и Леха слушал его вполуха. Больно уж хорошо было жевать еще теплую вареную картошку, то и дело посыпая ее солью из немецкого пайка и заедая свежим, обалденно пахнувшим хлебом. Вкусно все-таки, когда можно поесть спокойно.

– Ничего твои вояки не смогут, если нет хлеборобов! – кипятился Семенов. Даже странно: всегда такой спокойный, а тут вон как оратор на трибуне.

– А хлеборобы без воев – и тем более, – ехидно возразил бравый ефрейтор.

– Это почему?

– А полонят и вырежут, – с достоинством заявил Бендеберя.

– Спор ваш – на манер того, что было первым: курица или яйцо, – заметил внимательно слушавший их перепалку профессор.

– А все-таки, вы что скажете, как человек образованный? – спросил Середа, как раз выбиравший себе дольку огурца.

– Те, кто слишком добр и миролюбив, будут порабощены или истреблены. Вот почему Ильич утверждал: «Только та революция чего-нибудь стоит, которая умеет защищаться». И примеров тому – масса. Так что и воины без хлеборобов – никак, и хлеборобы без воинов – тоже, – спокойно и уверенно заявил лекарь.

– Одно и то жа, – неожиданно заявил молчавший до того бурят. Он был в самом добродушном настроении, потому как гости притащили с собой и табак, неожиданно оказавшийся очень добротным, и аромат от него был замечательным. Красноармеец блаженно пускал клубы дыма и сейчас был не прочь и поболтать в приятной компании.

– В смысле? – переспросил его Середа.

Леха проглотил картофелину и потянулся за следующей. До чего пожрать приятно!

– Семенов – баец. И замлю пахает. Надо – ваюит. Не надо – не ваюит, работат. И мы тож так. Как нада – байцы. Нада – не байцы, работат.

– И хрен нас просто так возьмешь, – кивнул Середа весело.

– Ну так везде, наверное, – пожал плечами польщенный Семенов.

– Представьте – нет. Были племена, которые крайне миролюбивы, они даже драться не умели, – заметил профессор.

– Были?

– Были. Когда они встречались с «просвещенными европейцами» – как правило, вымирали полностью. Как австралийские тасманийцы, которых англичане перебили полностью, или как индейцы на Багамских островах, которых Колумб и его компаньоны выморили поголовно.

– Серьезно? – удивились одинаково Середа и Березкин.

– Совершенно серьезно. Колумб в своем дневнике так и писал: «Эти люди ни в чем не испытывали нужды. Они заботились о своих растениях, были искусными рыбаками, каноистами и пловцами. Они строили привлекательные жилища и держали их в чистоте. Эстетически они выражали себя в дереве. У них было свободное время, чтобы заниматься игрой в мяч, танцами и музыкой. Они жили в мире и дружбе. 50 солдат достаточно для того, чтобы покорить их всех и заставить делать все, что мы хотим. Местные жители разрешают нам ходить, где мы хотим, и отдают нам, все, что мы у них просим». То есть как и говорил наш товарищ ефрейтор – воинов там не было.

– М-да. Если правда, конечно.

– Правда, правда. Мы судим о друхих по соби, а надо судить по делам их, – вмешался пышноусый.

– «Эти люди ходят, в чем их мать родила, но добродушны… их можно сделать свободными и обратить в нашу Святую Веру. Из них получатся хорошие и искусные слуги» – так писал известный первооткрыватель Америки в своем дневнике. А потом издал указ, которым заставил всех индейцев старше четырнадцати лет раз в три месяца платить испанцам налог самородным золотом или двадцатью пятью фунтами хлопка, в районах, где золота не было. Уплатившим этот «налог» вешалась на шею этакая бирка, жетон с датой последней выплаты. Это давало право жить еще три месяца. Если срок жетона была просрочен, то индейцам отрубали кисти обеих рук, вешали отрубленное им на шею вместо бирки, и отправляли умирать. Чтобы выполнить этот указ, индейцам приходилось работать только на испанцев; охотиться или рыбачить, добывая еду для себя, было уже некогда. Начались голод, болезни – привезенная испанцами же «испанка» и прочие – в итоге все население вымерло. Да, чуть не забыл – Колумб еще принялся продавать их в рабство, но индейцы плохо переносили морские путешествия. Когда острова обезлюдели, пришлось рабов-негров завозить из Африки, – спокойно и уверенно закончил свою просветительскую лекцию доктор.

– Однако память у вас! – восхитился Семенов.

– Это пустяки. Вот вызубрить человеческую анатомию да плюс к обычной еще и топографическую – вот где память нужна. А еще надо знать физиологию, фармакологию и еще три десятка важных предметов. Так что запомнить куски из Колумбова дневника – несложно. Другое дело, что сейчас приходится видеть свой народ в качестве этих самых индейцев. К которым пришли те самые европейцы-колонизаторы. Культуртрегеры! Вот это сложно. Колонизаторы ведь там, в Америке, собак своих кормили детьми аборигенов.

– Вы точно знаете? – как-то перекосился Середа.

– Ну чтобы добро не пропадало: мясо как мясо, для собак годится, это же не европейцы, то есть не люди вообще. Я тоже про это читал, не знал только, что Христофор Колумб к этому руку приложил сам, – вступился задумчиво лейтенантик.

– Хорошенькие у нас перспективки, – печально сказал Половченя, который как раз закончил есть и теперь протирал свой наган перед тем, как набить его барабан патронами.

– Мы им не дикие индейцы. Погодите, будут они еще рассказывать, как им у нас в очередной раз морду разбили, и по своей привычке списывать все на мифических генерала Мороза и адмирала Распутицу, по примеру Наполеона и прочих тут получивших по шее и под зад завоевателей, – уверенно и сурово ответил профессор.

– Наполеон-то здесь при чем? – удивился Леха, отваливаясь блаженно от стола. В кои-то веки сытый! Это было очень приятно, и даже пустопорожний разговор не мешал.

– Вы меня удивляете! – поднял брови доктор.

– А что такого я сказал? То было черт знает как давно, при царе Горохе. Сейчас-то все совершенно иначе! – убежденно заявил Леха.

– История, пан профессор, учит, что она ничему не учит! И особенно – молодых! Я сколько раз об этом толковал, а? – ехиднейшим тоном спросил лекаря его спутник. Видно было, что продолжается давно начатый разговор.

– Родимые пятна проклятого царизма, недостаток образования – всеобщее-то в тридцать четвертом году ввели. А на селе и учителей нехватка большая, – огрызнулся лекарь.

– Если бы, если бы, дорохой пан лекар! Это человеческое свойство и лень думать!

Доктор недовольно поморщился, пошевелил густыми бровями. На него все смотрели: иронично – хрустящий огурчиком пышноусый, внимательно – Середа и Половченя, задумчиво – лейтенантик, и с усмешкой – ефрейтор.

– Видите ли, молодой человек, – явно подбирая слова, начал профессор, – в мире все уже бывало не раз. Ну вот разве что социалистического государства не было, а все остальное уже было, все повторяется. И нашествие войск Гитлера – тоже не казуистический инцидент, а вполне эксквизитное[142] явление.

– Гм, – кашлянул пышноусый.

– Эта мудра сказана, – поддержал его и Половченя.

Доктор дернул головой. Продолжил:

– Извините, я увлекся. Так вот: нашествие Наполеона и нашествие Гитлера – суть одно и то же. Это общеевропейский визит под руководством общепризнанного европейского лидера, с объединенной армией. Общих черт больше, чем кажется. И главное в том, что задачи одинаковы – под маскировкой всякой пропагандистской ерунды, вроде рассказов о принесенной захватчиками свободе, дорваться до наших богатств и покорить наконец-то мешающую Европе уже несколько сотен лет нашу страну. Обычная захватническая война. Вот ради этого нашего богатства и собралась громадная шайка – и тогда, и сейчас. Чтобы уж точно одолеть нас. А потом вволю пограбить и повеселиться.

– Не совпадает, – возразил Половченя.

– Что именно?

– С Наполеоном пришли двунадесять языцев, как меня в школе учили, а у Гитлера – одни немцы, – заметил танкист.

– Ты это о чем? – удивился Леха, который совсем потерял нить разговора. И то, что другие понимают, о чем речь – даже бурят, – начало злить. Ну не умнее же они в самом-то деле!

– В армии Бонапартия были армии двенадцати стран. Не только французы, а поляки, австрияки, немцы разные, даже швейцарцы, итальянцы, испанцы и португальцы.

– Так сейчас то же самое, – хмыкнул Середа.

– В смысле? – повернулся к нему немного обалдевший от всего этого разговора потомок.

– Тот, кого ты пристрелил, – явный чех, судя по документам. И одеты оба, что были в машине, в чешскую форму. Гитлер – сам австрияк, и Австрия в рейх входит. Да и прав доктор – даже по консервам видно, что Гитлера к нам вся Европа снаряжала, ты ж это ел-пил. Политрук говорил, что Италия, Румыния, Венгрия, Словакия, Финляндия – тоже вместе с Гитлером на нас напали. Так что не удивлюсь, если и французы со всякими там голландцами нам встретятся.

– Совершенно верно, молодой человек! Вы уловили суть! И имеющиеся параллели позволяют спрогнозировать с большой долей вероятности, что и кончится этот визит – если, конечно, мы достойны своих родичей, встречавших еще тех, давних гостей точно так же, – полным разгромом напавших и взятием их столицы. И я уверен, что и Гитлера ждет незавидная участь Наполеона! Потому мы обязаны устроить гитлеровцам в тылу такой заворот кишок с пенетрацией[143], такую гангрену[144] с сепсисом[145],чтобы ему в Берлине дурно стало!

– Это мы с удовольствием, – хитро прищурился Середа.

– Все равно в армию действующую лучше было бы вернуться, – буркнул помрачневший Семенов.

Глянул хмуро на потомка. Леха поспешно потянул в рот следующую картофелину, чувствуя на себе тяжелый взгляд дояра.

– Знаешь, была такая хохма… – начал улыбающийся Середа.

– Не знаю, – отвернулся Семенов.

– А я все-таки расскажу. Идет путешественник по горам Кавказа. Орлы вровень летают, облака внизу, в общем – Кавказ. А тропа вдруг – оп! – и разошлась на три дорожки.

– Влево, вправо и посередке? – уточнил Березкин.

– Точно так, тащ летнант. А на перекрестке сидит по-турецки этакое усатое дитя гор в бурке и папахе и о камень здоровенный кинжал точит. Путешественник поздоровался и пошел по той тропке, что влево. А горец ему вслед и говорит: «Э, друг, не хады туда, плахиэ там луди, раздэнут!» Путешественник пожал плечами, вернулся и пошел по средней. А горец опять: «Брат, не нада туда хадить, там еще хужэ луди, точно раздэнут!» Путешественник уже напугался, пошел по правой дорожке. А горец совсем разволновался, кричит вдогон: «Мамой клянус, не хады туда, савсэм там зивэри жывут, не луди вапче, раздэнут тэбя!» Путешественник ему: «Так куда же мне идти?» А горец в ответ радостно: «Вах, дарагой! Зачэм хадыть? Раздевайся зидэс!»

Все кроме Лехи и Семенова заржали. А Семенов обиделся вроде и въедливо спросил:

– Вот это ты к чему рассказал?

– К тому, что куда бы мы ни пошли – а надо воевать. И опять же, заметь – и немцев можно бить, никуда не ходя, – сами придут. И так даже проще. А то мы последнее время как дети малые: нас толкнули – мы упали, нас подняли – мы пошли. Не дело так. Мы мужчины или где?

– А мы девки хоть куда, а мы парни хоть во что, – подначил его со своей подстилки Половченя.

Середа в ответ лукаво подмигнул.

Боец Семенов

– Ось я ж казав – ноги. Тут воны, – довольным голосом сказал хмурый подросток, остановившийся в мелких кустах, окаймлявших полянку.

Действительно – ноги. Две человеческие ноги, отрубленные по самую задницу, лежащие странно и нелепо выглядевшие. С изрядным запашком уже: видать, лежат с того времени, когда тут еще были бои. Чьи – непонятно, потому что ни тряпок на них, ни ботинок не было и в помине, просто две голые мужские ноги.

– А коробка поруч валялася. Тильки вона була дирява… Знайшов! – радостно заявил паренек. Он все утро держался по-мужски солидно и сурово, но тут детская радость все-таки им не удержалась и выскочила наружу. Улыбаясь, он с усилием поднял с земли за широкий брезентовый ремень плоский серый ящик, действительно пробитый в десятке мест осколками – дырки были особенно хорошо заметны, потому что вокруг них отлетела краска и они сияли алюминиевой каемкой.

– Тащи эту коробку на полянку, – сказал Семенов.

Малой кивнул и вылез из кустов, не без натуги волоча за собой ящик.

На полянке боец без труда отщелкнул хитро утопленную в специальном углублении ящика защелку и откинул крышку с такой же заглубленной ручкой. Внутри блеснули черно-латунным масляным блеском туго уложенные пулеметные ленты – вороненые звенья с лапками, прочно удерживающими знакомые маузеровские патроны за проточки в гильзах. Каждое звено цеплялось за соседние блестящими стальными пружинками. Видал уже Семенов такие ленты по полста патронов. На первый взгляд таких лент тут, в ящике, было штук пять-шесть, так что к немецкому карабину теперь боезапаса было почти нормально. Но это к нему единственному, остальной арсенал партизанского отряда был куда более пестрым и несуразным. К допотопным итальянским винтовкам-«виталькам»[146] было аж по девять патронов к каждой. Грустно и печально. Получалось пока, что для нормального боя только два ствола и годны – к нескрываемой радости лейтенанта Березкина, для его тарахтелки действительно патронов оказалось аж несколько тысяч. Стреляй не хочу.

Пацан так и потащил тяжеловатый для него ящичек, не доверил добычу Семенову. Тот спорить не стал, самому тоже не легко было. Пулемет свой боец так и таскал все время. И на эту вылазку тоже с пулеметом отправился, хотя, по всему, не должно бы тут быть стрельбы с дракой. Пара местных мальчишек уверяла начальство отряда, что знает, где есть немецкая пушка. Идти далековато, но партизаны очень хотели, чтобы у них имелась настоящая пушка, потому и отряжена маленькая экспедиция из двух парнишек, Середы – как знатока артиллерии, бурята – как знатока упряжи и лошадей, Семенова – как средства огневой поддержки и Лехи в придачу к сивой кобылешке. Сегодня в отряде лейтенант собирался с утра опять устроить строевую подготовку, которой уже не первый раз мучил партизан. Как уже прошедшие такую подготовку, четверо бойцов направлены на более полезное дело, тем более что остальные взрослые мужики и парни посерьезнее делали то, в чем преуспевали лучше пришлых окруженцев. Командование отряда поспешно налаживало контакты с местным населением, раздобывая провизию, благо осень уже шла вовсю, а там и зима не за горами.

Семенов был полностью согласен с таким подходом, твердо помня безусловно верные слова красноармейца Драгунского: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда». К тому же во время выхода появлялась возможность поговорить с потомком с глазу на глаз, что в отряде, где насчитывается аж семьдесят четыре человека, никак не получалось, все время чьи-либо уши рядом.

Мальчишки хорошо знали местность: бойцы прошли, вообще никого не встретив, и попали сразу туда, куда и собирались, что сразу поняли по знакомому мерзкому запашку. Да и стая ворон и сорок, порхнувших в воздух черно-белым «взрывом», могла означать только одно.

Так и оказалось, когда увидели вздутые горой туши дохлых лошадей, торчащие из травы этакими валунами. Неугомонный Середа прошелся кругом и с помощью следопыта Семенова высказал точный вердикт:

– Немцев тяжелыми минометами накрыли. Судя по железякам и коням – артиллерия на конной тяге была. Ладно, где пушка-то?

– Тут дві гармати було, одна побита в клапті, а інша ціла, ми її в річку скатили[147].

– Вдвоем? – удивился Леха.

– А вона була легка і на гумовому ходу. Маленька[148], – пожал плечами пацаненок.

– Папе сделали ботинки на резиновом ходу… – задумчиво протянул Середа.

Подошли к невзрачной речке, протекавшей тут же. Мальчишки показали место, где на дне ждала своего часа пушка.

В холоднющую воду полезли Семенов и Жанаев. Как ни возились – кроме гнилых сучьев и веток, не нашли ничего. Хорошо еще речка оказалась неглубокой. Мальцы одновременно почесали в затылках и указали другое место. Не заладилось и тут. Зазябший Жанаев попытался отогреться куревом, но это не сработало. Пришлось развести костерок и попрыгать вокруг него. Пацаны между тем с озадаченным видом нервно ходили по берегу речушки и спорили между собой.

Видно было, что либо они перепутали свои тайные ориентиры, либо сами немцы ухитрились пушку найти – людских трупов на полянке не было ни одного, только лошадиные, причем без упряжи, не было оружия и даже касок – попалась только одна, перебитая почти пополам и густо заляпанная чем-то бурым и вонючим, в чем радостно копошились полупрозрачные белесые опарыши. Погон попался, с тонкой красной каемкой и широким тускло-серебристым рантом. Рукав, то ли отрезанный, то ли оторванный, бумажки всякие. Ясно, что фрицы тут прибрались, увезя все, что им показалось нужным.

– Странно, как немцу ноги так ровно ссекло, – заметил продрогший Семенов.

– Как топор, – согласно кивнул бурят.

– Да ничего странного, у нас на третьем орудии так замкового почти пополам перебило. Куском щита, оторвало близким взрывом, – пожал плечами сидевший в дыму артиллерист.

– Если б так стерво это лошадячье не воняло – совсем была бы прогулка с купанием, – заметил постукивающий зубами боец.

– Да уж, всяко лучше, чем этой дурацкой строевой заниматься, – пожал плечами Леха.

– Строевой заниматься полезно, – наставительно ответил Середа, подкидывая в пламя сухие веточки.

Потомок сильно удивился.

– Пустая трата времени все эти «Равняйсь!» да «Смирно!» – возразил он артиллеристу. Тут же удивился, что на него весьма неодобрительно глянули, не только сержант, но и дояр с азиатом.

– Авиация… Где начинается авиация, там кончаются порядок и дисциплина, – протянул с легким презрением Середа.

– Не, ну а чего? – затопорщился менеджер.

– Того, что все это отточено людьми знающими и толковыми, за многие годы. Поумнее нас люди были, да.

– Строевая подготовка – она не то чтоб глупость. Нужна она, строевая-то, – задумчиво сказал Семенов.

– Шутите небось? Разыгрываете? Ведь дурное дело, чего полезного-то? – поочередно на каждого собеседника неуверенно глянул Леха.

– Я ему кричу: «Ложись!», а он пенсню поправил и свысока так мне выговаривать стал: «Шо это таки за хамство, мы с вами на брундершаф…» – задумчиво заявил вроде не в тему Середа.

– Что «на брундершаф»? – не понял потомок.

– Да я не знаю, он не договорил. А я на три дня слух потерял и носом долго кровь шла, – покачал головой артиллерист.

– С чего это?

– Так взрывная волна докатилась. Бомба ведь неподалеку упала. Бомбили нас на марше фрицы. И нас, и беженцев. Вот меня и оглушило, хотя я в колее лежал.

– А брундершаф в пенсне?

– Так он стоймя столбом стоял. Его сдуло и приложило с размаху об кирпичную стену. Я хоть и оглох, а точно слышал, как у него кости затрещали. Беженцы, штатские… что они понимают в колбасных обрезках. Вот и суди сам, для чего команды нужны и почему их сполнять надо. Так, понимаешь, сложилось, не было у меня времени с ним познакомиться, поручкаться и убедительно рассказать, что уважаемый почтенный гражданин, на нас с неба валится немецкий аэроплан, который является летательным аппаратом тяжелее воздуха и относится к военно-воздушным силам иностранной державы. Как раз объявившей нам войну и ведущей, соответственно, боевые действия против нашего государства, вследствие чего конкретно на нас скинута бомба, – не без ядовитой издевки, хорошо запрятанной в простодушном тоне, сказал Середа и закончил тем же ровным голосом: – Бомба при этом сделана, чтобы нанести нам всяческий ущерб путем взрыва в ней взрывчатого вещества, отчего нас скорее всего убьет осколками и взрывной волной, и потому лучше лечь в пыльную колею, так как в углублении есть шанс укрыться как от осколков, так и взрывной волны и – возможно – выжить для дальнейших героических свершений.

– К чему ты все это? – совсем растерялся потомок.

– К тому что везде должны быть уклад и порядок. Предки наши не дураки были, и мы всем лучшим, что они на своей шкуре поняли, пользуемся. Что в семье, что в армии. Если б вас в этой вашей авиации, – многозначительно подмигнул Семенов, – гоняли как следует, до тебя бы дошло, что команды – самый быстрый и простой способ сказать ясно, что тебе делать. Сказано-то кратко, а понимающему – как речь произнесли. Середа тебе пример яркий привел. А строевая нужна, чтоб ты команды эти выполнять умел быстро и времени не теряя, чтоб тебе это привычно было. Чтоб выполнял без обсуждений и раздумий. Иначе как этого в пенсне – шмяк об стенку – и все!

– Ишо сила. Строй – сила. Ты сам себя сила чуешь, – добавил немного согревшийся, но все еще синевато-желтоватый бурят.

– Точно, – кивнул Семенов, вспомнивший, как во время марша с песней сам вдруг почувствовал себя не просто отдельным человечком, а частью мощи из больше чем ста крепких парней, и ему от этого стало даже как-то и приятно. Впрочем, даже беглого взгляда было достаточно – потомка Леху это не убедило, не понял он ни черта из сказанного.

Только собрались проводить ликбез дальше – прибежал тот пацаненок, что помладше: голый, мокрый, замерзший как цуцик и заметно дрожащий, но радостный и счастливый.

– Знайшли її, знайшли! Її водою потягнула! – сообщил он с удовольствием и осознанной гордостью.

– Это о чем он? – уточнил Леха.

– Пушку нашли. Говорит – водой ее утянуло дальше, – перевел ему хохол Середа.

– Она же стальная!

– И что? На колесах же, а вода – она тугая, если щит у пушки есть, то как парус работает. Еще как покатит! Ладно, пошли смотреть, что там за чудо-юдо водяное, – вылез из спасительного дымка артиллерист и недовольно покрутил носом. Воняло все-таки сильно.

На удивление, вытянуть пушку оказалось очень просто и легко, особенно когда в дело впряглась лошадка Милка. И пяти минут не прошло, как мокрая, маленькая и весьма хищного вида пушечка со скошенным назад фигурным щитком уже стояла на берегу, и с нее капала вода.

– На нашу сорокапятку похожа, – заметил Семенов, спешно обтираясь ветхим вафельным полотенчиком.

– Тридцать семь миллиметров, противотанковая. Снаряды теперь к ней искать надо – и буду я кум королю и сват министру, – заметил артиллерист, заботливо осматривающий добычу.

Менеджер Леха

Поляна с валяющимися тут и там лошадьми сразу и как-то неприятно напомнила тот самый первый день в этом времени, только там валялись коровы. Но воняло ровно так же. «Старшина ВВС» украдкой поглядывал на своих спутников, стараясь подальше держаться от Семенова. Дояр на потомка теперь смотрел как-то странно – сразу, после опроса на тему: «Примыкать к партизанам или нет?» – явно злился, а теперь и не поймешь даже. Ясно, что хочет поговорить с глазу на глаз, но Леха этого не желал. Честно если признаться – и сам не понял, почему так сказал тогда. А раз так, то и объяснить – проблема. Правда, дояр – настырный, так просто не отвяжется, и потому надо бы обдумать все, хотя бы даже чтоб самому понять. Мысли катались клубком, словно дерущиеся коты; вроде как ощущал, что причина такого быстрого решения практически на поверхности лежит – ну вот страшно не хочется идти за линию фронта! – но как это так объяснить, чтобы не выглядело глупо? А пока получалось или глупо или и вовсе подло. Или трусливо и подло, хотя сам же Леха чуял, что не совсем так, даже – совсем не так, иная причина. Но трудно было выразить все это в словах; вообще непросто выразить лаконично ощущения и мысли, тем более чтобы понял человек, который и среднего-то образования не имеет.

– Хлопцы, а тут такой шухляди на колесах не було? З дышлом для коней? – озабоченно спросил оторвавшийся от осмотра пушки Середа.

Пацаны переглянулись. Потом тот, что постарше, не попадая от холодрыги ногой в надеваемые портки, ответил:

– Було две, одна розбитая сильно, а другая цилая майже, ми йо в ричку теж скатили.

– И що потим сталося? – с большим интересом вопросил артиллерист.

– А йо теж водою знесло, – печально молвил уже натянувший портки мальчишка.

– Поплив, – добавил его младший приятель.

– А з розбитой ми патроны в ричку покидали.

– Маленьки таки. Красиви, – добавил опять младший.

– И куды вы снаряды покидали? – оживился Середа.

– А ось туды, – показали пальцами одновременно оба и начали опять раздеваться, перед тем как лезть в воду.

Семенов переглянулся с бурятом, махнул рукой и опять стянул с себя одежонку, жестом остановив мальчишек.

Выуженные с речного дна снаряды слегка разочаровали Леху – они были какие-то маленькие, игрушечные словно. Правда, тяжеленькие, аккуратные такие.

– Вот это – другое дело, – радостно заявил артиллерист, заботливо протирая добычу сухой тряпкой.

– Речка тут извилистая, – заметил замерзший Семенов.

– Это ты к чему? – спросил Леха, показывая, что не чурается общения.

– Если передок и уплыл, то недалеко, – сказал замерзший дояр.

– Снарядный ящик поискать стоит. С ним куда все проще будет, опять же снаряды пригодятся, и банник, и пушсало в нем должно быть – утопленницу-то смазать надо побыстрее, подмокла, – согласился Середа.

Леха хотел было ляпнуть, что ничего с пушкой не случится, она железная, потом вовремя прикусил язык.

– Раз надо – поищем! – отозвался дояр и окликнул старательного бурята, который все еще возился в воде, старательно обшаривая уже пустое дно: вдруг еще снаряд-другой найдется…

– Тогда давайте снаряды аккуратно в сидор и портянками переложим, чтоб гильзы не поцарапать-помять, если что.

Упаковались быстро – снарядов немного, да и легкие они.

– Пушку откатим вон туда, – чтоб не воняло. Ты давай на хобот, – кивнул Середа Лехе. Потомок двинул было к стволу, здраво рассудив, что хобот – он впереди, но артиллерист цыкнул на менеджера и указал пальцем в рукоятки на станинах.

Заранее напрягшись, Леха рванул за ручки, поднимая сошники от земли, но вес оказался смешной, и вышло комично с таким гиперрывком. Дюралевые станины оказались. Впрочем, смеяться никто не стал, легонькую пушку без напряги покатили прочь с «дохлой» поляны и припрятали в леске.

С зарядным ящиком тоже повезло: когда уже собрались плюнуть и прекратить поиски, увидели торчаший среди свисавших в речку ивовых веток серый передок, черные рубчатые колеса и, все же долго покорячившись в густоте ветвей, с помощью той же Милки выдернули находку.

Ящик и ящик: зажатый между двух колес, с дышлом. Середа этой находке обрадовался не меньше, чем пушке. Тем более когда проверил ящички в этом коробе, где оказались опять же эти миниатюрные снарядики в изрядном количестве. Леха спрашивать ничего не стал, поостерегся. Понял, зачем эта фигня, когда к зарядному ящику легко пристегнули пушку, и лошадка без напряги потянула все это хозяйство по лесной дорожке.

– Прицел промок, – пожаловался Середа.

– И что?

– Разбирать надо, сушить, а то работать плохо с промокшим. У нас на батарее было такое ЧП, так намучились. Тут, в противотанковой, все-таки попроще – не панорама, а всего-навсего прицельная трубка, но тоже – оптика! – со значением поднял палец Середа.

– И что такого в этой фигульке малипусенькой? – пожал плечами Леха.

Пацанята, шедшие с весьма гордым видом, не сговариваясь, очень мрачными тяжелыми взглядами уставились на сказанувшего хулу в адрес их находки старшину ВВС.

– Ты не понимаешь! Это хоть и маленькая, но уже артиллерия. Ей можно любому пулемету, даже в доте, глотку заткнуть. С километра! «Тюк» в амбразуру – и заткнулся. Любому броневику – хана с одеялом! Из огненного дыма. Большей части танков – каюк с причиндалами на десять метров вокруг! Потому что это – пушка! Авторитет на поле боя! – соловьем запел артиллерист.

– Ишь как обрадовался, – засмеялся Семенов.

– Ну а то ж! Снарядов бы побольше – так мы всех тут в округе построим и научим Родину любить! Вот, к слову, вспомнилось мне… – Но тут Середа обрезал речь на полуслове.

Дояр внимательно поглядел на осекшегося артиллериста, задумчиво покачал головой. Поглядел на старательно курившего бурята. Холодно глянул на менеджера. Леха отвел взгляд, поежился. Пушка почти беззвучно на мягких резиновых шинах катилась по лесу. Тихо было, только почавкивали по лесной дорожке лошадкины копыта.

Доставленное в лагерь орудие вызвало настоящий фурор, набежали все, включая командира отряда – того самого пышноусого дядьку, и его замполита. Середа с легким армейским шиком козырнул и доложил об успехе операции и о том, что на вооружении отряда теперь состоит противотанковая пушка. Тут же под руководством артиллериста пушку сняли с передка и ознакомились с тем, какая она легкая, как ее просто катать, развертывать, раскидывая трубы-станины, и так далее – вплоть до отщелкивания части щита, что делало орудие совсем низеньким по силуэту. Снаряды тоже выложили рядом, и пацанята-проводники получили свою порцию славы, в десятый раз рассказывая, как сложно и трудно было найти в реке уплывшую пушку и этот ящик. Разумеется, нашлись интриганы-завистники – даже и среди парней постарше, которые стали сомневаться, что в речке (про которую они толковали, что там и курица вброд перейдет) так уж сложно было найти эту «гармату», пушку то бишь.

Пацанят защитил сам командир, ехидно заметивший, что пушка – вот она стоит, а кто умный – пусть переплюнет, найдет что получше, в отряде только спасибо скажут. Это вернуло все по местам. Интриганы заткнулись.

А Середа принялся хлопотать над обновой, стараясь смазать ее всю и жалея, что куда-то делся банник, что нет пушечного сала и веретенного масла, что мало ветоши, а есть только масло, слитое с расстрелянного легкового авто. С машины, у которой познакомились с Березкиным и Бендеберей, сняли и слили все, а уже вонявших чехов прикопали по-хитрому, чтоб не нашлись никогда…

К вечеру в лагерь приплелись еще пятнадцать человек – безоружных, голодных и оборванных, словно бомжи какие-то. Пахли они соответственно и вид имели радостный, но пришибленный. Оказалось – разведка нашла партизан из соседнего района. Было их сначала больше, но часть по домам разбежалась. Слухи в отряде распространялись быстро, скоро уже все знали, что одна умная голова из соседнего района успела запасы харчей для партизанского отряда раздать местному населению, отчего собравшиеся мужики и парни, не нашедшие к тому же склада с оружием и боеприпасами (где этот склад, знал человек, не пришедший в пункт сбора по неизвестной причине), в итоге помотались по лесам, как бродяги какие, и вот наконец нарвались на разведку соседей.

Командир только усы приглаживал да крякал недовольно. Впрочем, оказалось, что и хуже может быть – пришедшие рассказали про судьбу другого подобного отряда, который кто-то, наверное, из своих сдал немцам, и ранним утром окружившие лесной лагерь зольдаты взяли всех тепленькими и сонными – то ли партизаны не выставили караулы, то ли часовые просто спали безмятежно.

– Так в лесу и остались лежать, где их перестреляли и покололи, – внушительно сказал командир группке военспецов. Лейтенант хмуро хмыкнул. Остальные понимающе переглянулись. Ясно было, что забот добавилось, и надо спешно этих гражданских строить и учить, потому как иначе придется пропадать ни за понюх табаку. Даже фальшивый старшина ВВС это уже понимал отчетливо, да и привык за время скитания с Семеновым и другими, что постоянно кто-то «на фишке стоит», как говорили бандиты в телебоевиках. Нынешние же называли это более чопорно – «быть в карауле».

– Так что, товарищи военспецы, на вас вся надежда: людей готовить надо и жучить немилосердно. Товарищ лейтенант и так каждую ночь караулы проверяет, но чует мое сердце – не готовы мы к хорошей драке, – поставил задачу перед военными пышноусый.

– Очень много подростков в отряде, даже и детей совсем, – угрюмо отметил заметный факт Березкин.

– А что ж вы хотите – сознательная молодежь: комсомольцы, пионеры и сочувствующие. Вы знаете, товарищ военный, что у нас в стране по последней переписи получилось – треть населения несовершеннолетние? Да, много детей, а что ж с ними делать? Немцам оставлять? Так молодежь хорячая, хлупости делает по неразумию, о конспирации понятия не имеет, одно херойство на уме. А немцы их – на виселицу или под расстрел, без разховоров.

– Ладно, вас понял, будем учить еще интенсивнее. Кое-что уже и за эту неделю успели; во всяком случае, на посту теперь уже не спят, – неохотно отозвался лейтенант.

– Учите пуще. Еще вопросы остались, хлопцы?

– Так точно, есть вопросы, – отозвался Середа.

Начальство вопросительно подняло кустистую бровь. Брови у командира вполне конкурировали с усами.

– Инструменты нужны, товарищ командир. Чтоб орудие ремонтировать. Можно, конечно, и через ствол наводить, но лучше бы прицел просушить. Для этого его надо аккуратно разобрать и собрать. Да и вообще пригодятся, если у нас есть охота технику иметь.

– А те, что с разбитой машины? – осведомился пышноусый.

– Тех не хватит, они – колесо сменить или гайку открутить. У нас был очень хороший набор немецких инструментов, но его нагло сперли. Некие Гогуны. Кроме того, эти самые Гогуны наших красноармейцев режут и работают открыто на немцев.

– Знаю, про кого разховор. Так у них там самооборонцы, десятка полтора-два стволов, – нахмурился командир отряда.

– Точно так. Тринадцать стволов, точнее. И грамотных, обученных военному делу, у них там четырнадцать человек, дезертиров из РККА. Причем оружие носят не всегда сами обученные, зачастую отдают пацанам малолетним, особенно когда патрулированием вокруг деревни занимаются. При дезертирстве своем эта сволочь бросила ответственный участок фронта, нарушила приказ и попутно они застрелили шестерых сослуживцев, которые дезертировать не хотели. Еще при дезертирстве закопали в схроне два станковых пулемета, шесть винтовок и большое количество патронов, в том числе и в пулеметных лентах. Потому – может, стоит сначала не немцам всыпать, а их холуям? – как по писаному изложил Середа.

– Два пулемета, ховоришь? Станковых? – задумался командир отряда.

– Так точно. Побоялись они их с собой тащить, – кивнул артиллерист.

Березкин и Бендеберя с нескрываемым удивлением уставились на артиллериста.

– А откуда вы вообще все это узнали? – спросил ефрейтор, явно опередив своего лейтенанта.

– Наш товарищ договорился с одним любезным старичком из этого села, обменять найденную в лесу увечную лошадку и немецкий набор инструментов на харчи. Вместо этого с бойца задарма еще и ботинки с трофейным пистолетом взяли и собрались прирезать, но он им наплел семь коробов и все лесом, что у него еще добро припрятано. Тем жив остался. А мы со старшиной в трофейной немецкой форме и на трофейной технике туда на следующий день приехали, наврали опять же всякого-разного и товарища выручили.

– Интересно! – заявил внимательно слушавший лейтенант.

– Как кино, – согласился уважительно ефрейтор.

А пышноусый подозвал одного из мальчишек и приказал тут же живым духом привести замполита.

Замполит был странноватым, на взгляд Лехи, долговязым парнем, говорил какими-то одинаковыми, словно штампованными фразами, постоянно и не к месту поминал роль партии и лично товарища Сталина, и в общем потомок старался поменьше с ним общаться. Не глянулся Лехе этот комиссар.

И сейчас – не успел подойти, а уже начал ябедничать:

– Вот, как и опасался – два штыка сломали, – доложил он командиру.

– Это как так? – удивился пышноусый.

– А вот товарищ летчик рассказал молодежи, как боец метнул в германца винтовку, иначе не успевал добежать. Молокососы это послушали и вечером же опробовали этот предосудительный метод рукопашного боя, – старательно утопил Леху замполит.

– Кто штыки сломал? – поинтересовался недобрым тоном командир отряда.

– Бойцы Гнидо и Азаров.

Пока менеджер дивился такой чудной фамилии, пышноусый вынес вердикт:

– За порчу оружия – десять нарядов на кухне. И чтоб там не милосердствовали с ними, а хоняли як след! И строевой подхотовки – индивидуально!

– Есть! – козырнул политрук, но неумело, по-штатски, даже у Лехи вышло бы молодцеватее.

– Да, минутку…

– Слушаю?.. – насторожился ябеда.

– Так как – винтовки-то в дерево втыкались? С какого расстояния бросали? – уже другим тоном, словно футбольный фанат, пропустивший важную игру, спросил пышноусый.

– Гнидо ухитрился дальше всех кинуть, с восьми метров попал. Втыкаются, точно. Пошел на улучшение результата – и тогда уже сломал, – тоже не без азартного огорчения ответил комиссар.

– Эти дурацкие соревнования прекратить! Спортсмены нашлись! И запретить строжайшим образом так с оружием обращаться! – разгладив усищи, изрек важно командир.

– Есть! Только вот какой момент… – начал тянуть резину его собеседник.

– Я понял. В общем – запретить. Но чтоб знали – и так можно враха убить, – согласно кивнул командир.

– Ну мы в таком направлении и работали, – усмехнулся замполит, а потом неожиданно обратился к Лехе: – Скажите, товарищ летчик, а кто из вас так винтовкой кидаться умеет?

– Вот он, – ткнул пальцем в зардевшегося Семенова менеджер.

– А как так получилось? – заинтересовался всерьез замполит.

– Мы атаковали немца, готовившего обед рядом с тяжелым гусеничным мотоциклом, – опередил Леху и Семенова артиллерист.

Потомок с неудовольствием глянул на торопыгу.

– Гусеничный мотоцикл? – недоверчиво переглянулись командир с замполитом.

– Так точно, – кивнул Середа.

Леха с удивлением заметил, что бурят с Семеновым как-то тревожно переглянулись.

– А с какой целью вы так рискнули? – мягко спросил замполит.

– Мой грех, – неожиданно сказал сержант и покаянно поник плечами. Тут же добавив: – Мы переправлялись через не то речку, не то длинное озерцо. Обходить было некогда – немцы совсем рядом оказались. А у нас летчик плавает как топор, да и товарищ из Бурятии немногим лучше – как утюг. Я-то плаваю как рыба, но когда рука здорова. Потому наскоро собрали плотик из всякого-разного плавучего, на него имеющееся оружие и погрузили. Вот я и недоглядел – плотик развалился на полдороге, винтовки на дно пошли. Когда выбрались и обсохли, нашли ломаную винтовку, ее бросать было не жалко. А на немца напали с целью захвата транспортного средства, оружия и харчей. Очень уж жрать хотелось. Если б не бросок товарища Семенова – фриц бы нас перестрелял, как кролей.

– А эти винтовки у вас откуда?

– Вот эти две мы как раз у Гогунов и изъяли. Когда товарища Семенова выручать пришлось. Так что было у них пятнадцать, а теперь тринадцать. Еще одна – с того самого немца, вместе с обедом прибрали. Из отечественного горохового концентрата был обед, к слову, вкусно обалденно, могу смело рекомендовать!

– А пулемет?

– Вместе с инструментом и пистолетом добыли. Ремонтник был у битого бронетранспортера. Сопротивлялся, зараза, его наш бурят гранатами закидал, иначе бы не одолели, он в кузове бронированном как в фортеции сидел.

– Вы должны мне подробно все рассказать, это нужно для общественно-массовой работы! И обязательно выступите у нас на партийном собрании! Надо изучать боевой опыт, это сейчас архиважно… – взволнованно сказал замполит.

– Это все потом. Есть срочное задание. Начальника разведки у нас пока нет. Потому заниматься придется тебе, – весомо перебил пышноусый.

Замполит осекся, внимательно вытаращился на командира.

– Ситуация такая. Прямо сейчас подготовь и отправь хруппу разведчиков – из наших, проверенных ребят, – чтобы поглядели и прикинули, что да как с теми самооборонцами, которые Кирхетова обстреляли, помнишь? Ну село рядом с Миколаевкой.

– Понял, понял. Настоящий антисоветский гадюшник! А ведь в богатый колхоз входили. Второй в районе! В соцсоревновании побеждали!

– Это уже лирика. Значит, скажи Кирхетову, чтобы подобрал себе толковых хлопцев и все там хлянул як слид. Подходы, патрули, кохда немцы там ездить прекращают. Сам чтоб не светился и не шумел, только наблюдал да на ус мотал. Послезавтра мы туда подойдем основными силами и змеюшник этот прихлопнем, но без разведки соваться – не дело. Задача ясна?

– Так что точно, товарищ командир, – очень стараясь выглядеть по-военному браво, оттарабанил на одном дыхании политрук. Выглядела эта попытка штатского шляпы комично даже для потомка, но ухмыляться открыто никто не стал, видно было, что старается человек.

– Действуй, комиссар, – усмехнулся пышноусый. Глянул в спину припустившему трусцой исполнять приказание политруку. Потом окликнул: – Походи! Кирхетову скажи, чтобы с бойцами потолковал: они там были, может, что полезное скажут!

Дождался кивка подчиненного, повернулся к Середе:

– А теперь, сынку, расскажи-ка мне поподробнее, что у вас там было.

К чести артиллериста надо сказать, что у него все получилось в изложении: и в меру героично, и в меру самокритично, и в меру цветасто. Ну что сказать – подвешен язык отлично у человека, талант такой дан. На коварной подставе с запиской от убитого фрица пышноусый оживился, радостно крякнул, потер руки и расправил молодецким движением усы, сказав при этом с долей и восхищения и уважения:

– От же чортеня, як хитро хадюк цих обвернул! Хвалю, сынку, буде з тебе толк!

– Нас не торкнешся – ми не чіпатимемо, ну торкнешся – спуску не дамо![149] – напевно и в тон ответил очень как-то уютно, по-домашнему Середа. Посмеялись.

– Разрешите, товарищ командир? – обратился к пышноусому Семенов.

– Валяй, хлопец, – кивнул главный.

– Может, нам есть смысл с этим Киргетовым пойти? Мы ж там были.

– Нет, боец. Так не ходится. За Кирхетова ты не бойся – первый браконьер тут был, даже похлеще вашего знакомого Жука. Так что лес для него – дом родной, разведчик от так называемого боха, если выражаться по-старорежимному, – тут усатый ухмыльнулся и подмигнул с хитрющим видом.

– Жук – браконьер? – удивился искренне Березкин.

– И самохонщик заядлый.

– Но это же запрещено!

– Не пойман – не вор. А ехо ни разу за руку не схватили, – опять подмигнул пышноусый.

Молоденький лейтенантик только рот раскрыл. Леха сообразил, что не успел еще офицерик столкнуться с грубой прозой жизни.

– Тут, товарищи, надо, чтобы вы молодежь нашу натаскивали, а не в разведки ходили. Потому, когда выдвинемся – каждый из вас будет опекать по одному молокососу, вести, обучать и навстобурчивать. Чтоб понимали, что к чему. На практике обучение лучше схватывается.

Красноармейцы переглянулись с кислым выражением на физиономиях.

– И нечехо тут перехлядываться, – недовольно проворчал пышноусый, – сам знаю, что так нехорошо, но вы – уже сработались. И иначе не натаскать, а потом поздно будет. Как снежок выпадет – будут нас хонять по пороше, как пить дать. И если у нас бойцы будут – то хонять нас не вытанцуется, а вот если школяры-неумейки – все поляжем задарма. Считайте сказанное приказом, – закончил он уже официальным тоном, живо напомнившем Лехе главбухшу в те моменты, когда она говорила, что по итогам квартала премии не будет.

– Тащ командир, там буза у ребят, – обратился подошедший к компании паренек с громоздким «кропачеком» на узком худеньком плече.

Командир кивнул, опять разгладил усищи, обвел прямо-таки генеральским взглядом красноармейцев и пошел дальше по своим многотрудным делам. Березкин, глянув на тощенького партизана с ружьищем, легко поднялся и, бурча о том, что этих новобранцев в бой никак нельзя, надо хоть сейчас еще подтянуть, забрал с собой ефрейтора – пошел школить молодежь.

Четверо остались одни. Середа косо глянул на менеджера и сказал:

– Ты прямо как верблюд, только рогов у тебя нет!

– Это ты к чему? – не понял потомок.

– За язык тебя кто тянул? Ботало коровье, а не старшина военно-воздушный! Если б нас опросили, как положено – поврозь, отдельно, да поодиночке, – тут же бы все и вылезло. Вот повезло вам, что я такой умный и красивый, но больше все-таки умный. Все: слушаете, как оно с нами было, и запоминаете, а то нарвемся. Согласны?

Бойцы хмуро кивнули. И артиллерист быстро, точно, словно по писаному изложил все, бывшее с ними, выкинув только пребывание в плену. Получилось гладко и на первый взгляд – весьма правдоподобно.

– Вы теперь сами все это в головах пошерудите, проверьте, чтобы если что шероховатое покажется – вместе разобрались. Вишь, начальство тут штатское, толком допрашивать не умеют, а если нарвемся на кого подотошнее – так чтоб не облапошиться, – закончил свою речугу очень серьезный артиллерист.

– Где ты так наловчился во всем этом разбираться? Ну в допросах? – спросил Семенов.

– А я в бригадмиле[150] был. И нас толковые мужики учили. Потому и знаю, что говорю, нам пятно в биографии не нужно. Попадется один шибко бдительный угрёбок – и вся жизнь наперекосяк. Ни к чему. Добром от немцев выдрались, потери им нанесли. Друг друга узнали. Все. Не было того. Дальше воюем, – пристально глядя на соратников, сказал очень серьезный Середа.

– Тухалхан датнай баяр хургэнэб! – негромко, но с чувством сказал Жанаев.

– Это ты о чем? – спросил его оторопевший артиллерист.

– Благодарит тебя. Очень вежливо, – объяснил Семенов.

– Да не за что. Свои люди, в аду угольками сочтемся, – хлопнул бурята по плечу здоровой рукой Середа.

Бурят улыбнулся. Леха собрался было тоже сказать что-то подобное, потому как понял – выкрутился шустрый артиллерист вьюном и своих выручил, но Середа уже глядел куда-то за спину ему. Потомок обернулся и увидел тощего, жилистого мужичка.

– Здоровеньки булы, громадяне, я Киргетов, мне сказано у вас узнать, что там у Гогунов творится.

– Охота продлить знакомство? – прищурил глаза сержант Середа.

– Ага. Не по ндраву мне, когда в меня за здорово живешь стреляют. Я им не заяц.

– Почтенное и разумное решение, – кивнул артиллерист, – ибо, как говорил великий философ Демокрит: «Если вас незаслуженно обидели, вернитесь и заслужите же!»

– Во-во! Именно так! – хитро осклабился мужичок, легко присел, вытянул из кармана расшитый кисет и коротенькую самодельную трубочку.

– Угощайтесь, громадяне!

Компанию ему составил только бурят. На остальных Киргетов поглядел не без иронии, не спеша снарядил свою курительную принадлежность и стал пускать аккуратные клубы дыма. Леха в очередной раз удивился вкусному запаху, потом удивился еще больше – табак ведь растет только в Америке, все сигареты оттуда, а то, что эти прохиндеи курят, – явно неплохой табачок. Откуда он посреди леса взялся?

Пожал сухую ладонь разведчика, представился. Остальные уже перезнакомились, как оказалось, раньше.

Рассказывал в основном Середа. Память у него и впрямь оказалась фотографической, и кроме точной выкладки местности и строений он ухитрился выдать попутно и короткие характеристики вооруженных самооборонцев и старосты; Семенов помогал как мог. Но кроме точного маршрута с другой стороны села к любезному гадскому старикашке, ничего особо и не сообщил. Лехе оставалось только помалкивать. К его глубочайшему огорчению, он не мог ни черта полезного вспомнить, разве что сумел описать внутреннее убранство сортира, который царственно посетил в селе у Гогунов.

– Ясненько, – резюмировал Киргетов и тут же вскочил на ноги, пружинисто дернул свою винтовку, остальных в компании словно взрывом раскидало, только Леха остался сидеть сиднем, когда совсем рядом, там, где располагалась лагерная хозслужба – баня и кухня, истерически прогрохотала короткая очередь и вперебой забабахали одиночные выстрелы.

Народ со всех концов лагеря ломанулся к месту боя, потом оттуда донесся дружный хохот, чья-то начальственная брань и опять хохот.

К моменту, когда Леха добрался до поля брани, там собралась уже порядочная толпа партизан, даже двое часовых прибежали, и сейчас их свирепо распекал красный и злой Березкин.

– Что случилось-то? – спросил Леха у низкорослого и рябого мужика в лапсердаке странного цвета и покроя.

– Шо? Так дурни, у вогонь кинули патроны, – пояснил солидно мужичок.

Тем временем лейтенант закончил «козлодрание» и, отправив провинившихся часовых обратно на посты с грозными обещаниями вслед, принялся разгонять толпу зевак. В чем и преуспел, благо оказавшийся тут же комиссар (ну а то ж!) и командир изрядно ему в этом помогли.

Как ни странно, расшугав основную массу публики, нескольким все-таки предложили остаться. Леха обнаружил, что в число избранных попали вся его компания и ефрейтор.

– Сиволап, а ну-ка еще раз: что вы тут натворили? – строго спросил пышноусый.

Очень симпатичный юноша с совершенно неописуемыми жидчайшими усишками на мальчишеской еще физиономии пошмыгал носом и сказал:

– Розибрали нимецьки набой. З ящика. Ну там де ноги голи валялися. Були побити – их окремо. Теж розибрали, Киргетов попросив, вин мисливець, порох забрав. Хотили из куль свинець вытопити. Поклали в баночку и – ну робили так ранише! А ци – выбухнулы!

Менеджер не очень понял, что выдавливал из себя паренек, уловил только, что тут без Киргетова не обошлось, но разведчика и след простыл.

– Значит, пули взорвались? Не патроны? – уточнил схвативший самую суть Середа.

– Ага, – заявил юнец и чисто командирским жестом гордо пригладил то недоразумение, которое, очевидно, считал своими усами.

Комиссия посмотрела перекошенную и порванную консервную банку, которую вытянули из костерка. Внутри банки были какие-то металлические ошметья и лоскутья.

– Ось, це кули! – показал Сиволап.

– Ну-ка давай эти самые патроны сюда, – велел командир.

Пара таких же сопляков, как и этот усатый Сиволап, мигом притащили уже знакомый Лехе ящик. А, теперь все стало понятно: эти молокососы перебрали побитые осколками ленты, разобрали поврежденные патроны, а из пуль пытались добыть свинец.

– Что скажете, товарищи красноармейцы? – спросил комиссар, с любопытством глядящий на ящик, патроны и горелую консервную банку.

– Свинца в пулях точно не было! – сделал открытие века серьезный Семенов.

– Несомненно, коллега! – фыркнул носом Середа.

– Сам что скажешь?

– То же и скажу – обломити и обломитися, братие! А если серьезно, – покосился артиллерист на грозно насупившегося командира, – раскрас на пулях странный. Черным покрашены, только кончик чистый.

– Разрешите? – спросил лейтенант.

Пышноусый кивнул, заинтересовался.

– Это так называемые пристрелочные пули. И маркировка пуль это подтверждает.

– То есть это те самые «дум-дум»? – обрадовался комиссар.

– Нет, «дум-дум» – это обычная пуля, только на ее кончике делается крестообразный надрез – даже ножом простым можно. Попадет в тело – разворачивается на четыре лепестка, а так обычная свинцовая… Тут другое, – ответил лейтенант.

Семенов с бурятом глянули на него с явным уважением за такую практичную умственность.

– Что же? – подпихнул его командир партизан.

– Это пристрелочные пули, разрывные. От обыкновенной разрывная пуля отличается заметно большей длиной. Такие пули пристрелочные есть у всех практически. В смысле у кого есть армия и промышленность. У нас называется «ПЗ», пристрелочно-зажигательная, обозначается красными надписями на ящиках и носик у пули покрашен красным цветом, у немцев – «В», маркируется черной полоской на пуле у ската гильзы, что мы как раз и видим.

– Так она разрывная? «Дум-дум», значит? – не отступался комиссар.

Березкин поморщился, повертел пальцами. Подумал пару секунд, потом сказал:

– Вовсе нет. Принцип разный. И различие огромное – ну как между словами «разорвали» и «взорвали». Простая «дум-дум» – она без хитроумного устройства, обычная пуля. Разваливается от сопротивления тканей при попадании.

– Любой сделать может. Нож к кончику приставил, стукнул чем тяжелым сверху, чтоб надрез получился, а потом – другой, крест-накрест. Вот и «дум-дум», – влез очень уместно хмурый Бендеберя.

– Вот, точно так, – обрадовался лейтенант внезапной подмоге. – А в пристрелочной все сложнее – в носовой части взрывчатое вещество, пентрит, потом перегородочка, а в перегородочке – капсуль. А задок пули – как трубочка, и там ударник стоит. Вот, к слову, в банке – видите?

Березкин залез пальцами в закопченную банку и вытянул действительно сохранившуюся целой заднюю часть пули. Показал всем, что там посередке – дырочка. Потом подцепил ногтями коротенький – в полсантиметра – стерженек с острым носиком и попытался его в дырочку запихнуть. Уронил все на траву, полез поднимать, но комиссар удержал его за плечо.

– Не стоит, товарищ лейтенант, поняли мы. При выстреле ударник назад отходит, при ударе о цель – двигает вперед. Колет капсуль, а тот поджигает взрывосмесь. Хитро придумано!

– Совершенно верно! Только не ударник отходит… А впрочем, не важно, – кивнул лейтенант, который отлично помнил, что на самом деле никуда при выстреле не оседает ударник. При выстреле оседает предохранительная разрезная трубка по ударнику, освобождая ему ход вперед при ударе о преграду. Но лезть в эти детали сейчас он посчитал лишним.

– Представляю, какие от такой пульки дыры, – задумчиво заметил пышноусый.

– Да, паскудные раны, – кивнул Бендеберя.

– Точно, – согласился и Середа.

– Довелось видеть?

– Угу. Хрен чем перевяжешь. Да и в бою неприятно: оно ж, когда рвется – сами слыхали, – словно стреляет кто.

– Помнится мне, что запрещены такие пульки. По всяким там хаахским и женевским конвенциям, – поглядел на своего комиссара командир партизанского отряда.

– Гражданских, раненых и военнопленных убивать по конвенциям тоже запрещено. А ничего, убивают запросто, – заметил комиссар.

– Нам преподаватель говорил, что запрещено их по живой силе применять. Потому разрешено стрелять по технике, неодушевленным предметам и для определения расстояния. Еще их артиллеристы пользуют, когда стреляют не снарядами, а с вкладышами в стволы, – заметил менторским тоном лейтенант.

– Пристрелочная – в смысле выстрелил и глянул, куда упала? – поглядел на него комиссар.

– Точно так.

– Ну тогда понятно. Стреляли якобы для пристрелки, а кто там случайно оказался – сами виноваты; кто не спрятался – пулеметчик не виноват. Так выходит?

– Да, выходит, что так.

– Брехня. В Первую мировую и потом их снайперы и пулеметчики такими за милую душу лупили. И видели, куда лупят. И сейчас видят. Сволочи, – зло сказал ефрейтор.

– Да, налицо типичное капиталистическое лицемерие, – кивнул комиссар.

– А вы где про такие пули узнали? – спросил Березкин своего подчиненного.

Тот невесело улыбнулся этакой волчьей ухмылкой и неожиданно выдал:

– И по мне стреляли, и сам стрелял. У австрияков такие пули еще тогда были. Против них москали возражали – отсюда и конвенции эти. У поляков тоже такие патроны имелись. Зато, если ты таким хоть куда вражине угодил, – все, отвоевался. Полезные в бою штучки.

Все посмотрели на стоящий у их ног ящик со смертоносной начинкой несколько иными глазами.

– Патроны с пулями с разрывным снаряжением в тридцатые годы были также в арсеналах Польши, Чехословакии, Венгрии, Испании, Аргентины, США, Италии и Японии, – несколько заученно и отстраненно сказал лейтенант.

Леха подумал, что был Березкин ботаном и зубрилой. Так сказать, военным ботаном.

Некоторое время все молчали.

– Так!.. – словно крякнул командир партизан. – Значит, вот что. Вечером, как договорились, ты, комиссар, на митинге и про пульки эти немецкие скажешь. Вы, лейтенант, отберите бойца из проходящих у вас обучение, кто лучше всего на снайпера годится, – будете его натаскивать особе. Суркова, пожалуй?

– Точно так. Сурков годится лучше других.

– Вот, значит, ему немецкую винтовку и дайте. И надо будет пристреляться, чтоб привык. Завтра готовимся, потому изучите с ним матчасть, а во время рейда, – это слово пышноусый выговорил со смаком и значением, – во время рейда найдите возможность, чтобы пристрелял оружие и привык к нему. Чтоб использовать боевую обстановку. Вопросы есть?

Вопросов не было, и пышноусый величественным жестом отпустил подчиненных.

Боец Семенов

Вечером всех свободных от караула партизан собрали на полянке для проведения митинга. Красноармеец не любил таких мероприятий, считал, что время можно провести и с большей пользой, но выбора тут не было. Впрочем, разместились все привольно, кто лежа, кто сидя, с удобствами, даже курить разрешили. Комиссар дождался тишины и начал привычное: про роль партии, про то, как отражать нападение злобного капиталистического врага, и тому подобное. Вроде бы начал говорить про интернациональное самосознание, и Семенов уже ожидал, что опять понесется надоевшая за время службы чушь о том, что немецкие рабочие и крестьяне вот-вот повернут свои штыки против своих немецких же угнетателей, отчего бойца стало привычно клонить в сон, но тут совершенно неожиданно комиссар «развернул коней»:

– Как говорит наш вождь и учитель товарищ Сталин об украинском национализме: «Нет, мы правильно поступаем, что так сурово караем националистов всех мастей и расцветок. Они лучшие помощники наших врагов и злейшие враги собственных народов. Ведь заветная мечта националистов – раздробить Советский Союз на отдельные «национальные» государства, и тогда он станет легкой добычей врагов»[151]. Понимаете, товарищи? Национальная рознь – вот на что ставят гитлеровцы! Сами они Европу объединили против нас, а нам стараются устроить рознь! Поодиночке нас проще сожрать!

Партизаны неопределенно загудели.

Комиссар кивнул головой, как бы соглашаясь, и продолжил:

– Дорогой товарищ Сталин это сказал еще в мае этого года! Прозорливый вождь отчетливо и прямо указал нам на то, с чем мы столкнулись сейчас! Мы видим, что кое-где отдельные отщепенцы и предатели советского народа подняли свои змеиные головы! Холуи кинулись служить новым господам.

– Тютенькались с хохлами, баловали их, вот и получили… – пробурчал очень тихо сидевший рядом с Семеновым пожилой хмурый мужик.

– Что?.. – шепотом спросил боец.

– Надавали, говорю, хохлам всякого хорошего, задарма и на халяву. А что даром пришло – того люди не ценят. Одной землицы сколько просто так прирезали – Окраина, считай, вчетверо больше стала! И все за наш счет! – буркнул непонятное мужик и тут же заткнулся, как только сидевшие впереди стали оглядываться.

– Захватчики называют свое вероломное нападение «походом народов Новой Европы против ига большевизма». Вы сами видели, как расцвела наша социалистическая Родина под мудрым руководством коммунистической партии большевиков и лично товарища Сталина, каких мы успели добиться успехов, и можете судить, что это за бандитский поход такой получается и что это за новый порядок, когда нам снова на шею сажают господ-эксплуататоров! И потому мы должны с особой ненавистью относиться к предателям советского народа, которые отплатили злом за добро и сейчас стараются своей службой на гитлеровцев обогатиться и злоупотребить той мизерной властью, что им дается их господами! И в этом они не знают пределов подлости, низости и предательства. Завтра мы со всей пролетарско-колхозной принципиальностью накажем таких пособников Гитлера, лакеев империализма, которые сбросили лицемерную маску товарищества и пустились во все тяжкие! Поправ ногами мораль и правила общежития, эти отщепенцы мало того что стали служить нашим врагам, они еще запятнали свои грязные руки кровью советских граждан и красноармейцев!

Партизаны зашумели, заворчали.

– Да, товарищи! Сегодня наши храбрые разведчики установят все данные, необходимые нам для проведения нашей первой крупной операции, а завтра мы придем и сурово, но справедливо, со всей большевистской принципиальностью, воздадим должное за предательство. Слово предоставляется нашему товарищу, красноармейцу Семенову, который был подло схвачен этими негодяями и чудом остался жив. Товарищ Семенов, вам слово! Можете выступать с места, если вам так удобнее.

Красноармеец сильно удивился, обнаружив, что комиссар смотрит прямо на него, да и остальные партизаны повернули головы и выжидательно уставились, глядя ему в глаза. Боец сроду не привык к общему вниманию и потому засмущался. Тем более смутило его предложение рассказать все, как оно было. Хорошо, что рядом оказался Леха, который взял на себя половину дела, помогая товарищу более-менее связно отвечать на сначала редкие, а потом посыпавшиеся, как горох из дырявого мешка, вопросы. За короткое время такой славы Семенов взмок, словно под ливнем плясал, и устал, словно мешки ворочал. Все-таки непривычная работа утомляет куда больше, чем обычная. Хорошо еще, что и комиссар помог тоже.

Кончилось выступление Семенова, в конце концов и ему разрешили сесть обратно. Но цель митинга явно была достигнута, потому как благостное настроение у партизан сменилось решительным, и выступившие после красноармейца несколько человек уже явно были настроены огорчить Гогунов до полного безобразия. А последний из взявших слово, коренастый сероглазый мужик сказал просто:

– Хана гадам!

И сидевшие одобрили его короткую, но емкую речь достаточно дружным хлопаньем в ладоши.

Менеджер Леха

То ли случайно, то ли в плане издевки, то ли в воспитательных целях, но, когда утром прислали «молодежь для наставничества», как выразился комиссар, оказалось, что все штрафованные тут. И пара балбесов, сломавших штыки, и двое других, устроивших вчера тарарам с костром… в общем – полный набор. Разве что тихий и благодушный парень по фамилии Сурков был не из охламонов. За него тут же принялся Березкин, со всем пылом ботана, передающего свои познания, а остальные расселись вместе со «стариками»; кто хотел – закурил.

К выходу уже были готовы, ждали только Середу с пушкой. Собственно, рассчитывать на артиллерийскую подготовку не приходилось, но неугомонный сержант вчера убедил командира, что даже в плане учебного выезда стоит присоединить арту к группе. Пышноусый долго не думал, согласился. И вот теперь вылезли какие-то недочеты, красный и злой Середа бранился, исправляя с помощью своих новоиспеченных номеров расчета какие-то незаметные другим огрехи, а остальные ждали, когда «топчие» наконец стронутся с места. Семенов с бурятом взялись было помочь, но сержант жестко помощь отклонил, сказав, что в случае боя расчет сам должен из неудобного положения выворачиваться, и дояр согласился. Сидел теперь молча, иногда поглядывая на возившихся с упряжью пушкарей.

– Треба на німців нападати, а не всяким сміттям руки бруднити[152], – заявил мужественный Сиволап. Несмотря на его героические старания по разглаживанию того, что он сам считал усами, а может, даже и усищами, убогая поросль стыдливо пыталась спрятаться и вместо героического разлета вверх и в стороны все время норовила залезть тощими мокрыми кончиками в уголки по-детски пухлогубого рта.

– До німців справа дійде. А військовій справі треба вчитися. Причому, як вірно сказано – справжнім чином[153]. – Сидевший поодаль и помогавший лейтенантику обучать будущего снайпера ефрейтор счел нужным внести ясность.

– За десяток гвинтивок похид робити, – презрительно фыркнул Сиволап.

Сидевший рядом с ним чернявый и сухощавый Гнидо кивнул в знак согласия.

– Я склад знаю, там гвинтивок можна взяти бильше. И охороны там мало, – сказал он не без достоинства.

– Диты мали! – коротко бросил, как плюнул, Бендеберя.

– Не, ну а чего? – вступился за своих приятелей Азаров. Ему явно не понравилось, что их обозвали малыми детьми.

– А того, – свысока ответил ефрейтор, – что не в винтовках дело. Первый и последний раз это вам говорю, а вы на ус мотайте. Так вот: начальство знает больше. Станете начальством – поймете сами. А пока запомните. И если вам непонятно, почему приказывают то или это, то не потому, что начальство дурное, а потому, что оно знает больше и видит дальше.

– И что оно такое видит? – иронично и мужественно прищурился молокосос.

– Ты лучше задницу себе морщи, сынок. На физиомордии морщины останутся, – грубовато и презрительно заявил ефрейтор.

– Не груби, дядя, – огрызнулся Азаров.

– Во-первых, Гогуны эти – предатели и работают на немецкую победу, – влез до этого молчавший Семенов.

– Ну и что?

– То, что они – местные, тут каждую тропку знают, людей знают, вот твоих хотя бы родственников сдать немцам могут, и потому нам особо опасны. Это понятно? – медленно и увесисто сказал дояр.

– Ну?..

– Не нукай, не запряг. Во-вторых, тамошние, когда из армии дезертировали, запрятали два станковых «максима». С лентами и запасом патронов. Ты пулемет в деле видел?

– Видел. По нам как чесанули, так троих сразу как корова языком слизнула, – нахмурился Азаров.

– Вот. Опять же сразу на немцев кидаться – с вами, рядовыми-необученными – только потери нести. Ты с ранеными возился? Сам раненым был? Ну то-то. А каждый раненый – это минус четыре человека, чтобы его нести, или полтелеги. То есть вместо семидесяти кило полезного груза таскать твою тушку.

– Чего таскать-то? На месте же стоим: считай, деревню уже в лесу выстроили, – усмехнулся несгибаемый Азаров.

– Это пока. Помяни мое слово – фрицы скоро за нас возьмутся, им чистый тыл нужен. Будут нас гонять, как вшивого по бане. А у вас пока один гонор, немца гонором не одолеешь. Серьезный он вояка, немец-то.

– Мы их не боимся, – гордо заявил Азаров, и его дружки незаметно для себя приняли картинно-плакатные позы и соответствующие выражения лиц.

– Плохо. Не боятся только дураки. Потому как не понимают, на что идут и что их ждет. И дохнут быстро и зря. Совершенно без толку, а потом их еще закапывать надо, силы тратить, – веско припечатал Бендеберя.

– То есть, дядя, ты хочешь сказать, что все герои – дураки? – окрысился Азаров.

– Это когда я такое сказал? – удивился ефрейтор.

– Да вот сейчас. Что не боятся только дураки; а герои-то не боятся!

Тут даже лейтенант с Сурковым головы повернули.

– Все нормальные люди на войне – боятся. Только герои свой страх превозмогают. Потому они – герои. А те, кто дураки, ничего не боятся – героями не становятся. Просто не успевают. Потому как дохнут быстро, – размеренно высказался ефрейтор.

– И ты тоже боишься? – съехидничал Азаров.

– Я ж нормальный чоловик. Конечно, боюсь. Потому и жив по сей день, что не гарцевал, как некоторые, зазря под огнем, чтоб свою лихость показать. Нельзя только своему страху волю давать, убьет тогда страх.

– А ты ходив в атаки? На кулеметы? – вдруг спросил Гнидо.

– Пионеры юные, головы чугунные, сами оловянные, черти окаянные, – усмехнулся дояр.

Молодежь посмотрела злобно, а ефрейтор выдержал паузу и ответил – негромко, но все услышали:

– Ходил, конечно. Но там надо не робеть, там залегших выкашивают, у поднявшегося в атаку только два варианта – вперед или вверх, – тут ефрейтор мотнул головой, показав вверх – на небо, видное сквозь листву.

– То есть боялся?

– Конечно.

– А ты говоришь – не робеть! – радостно подловил ефрейтора юнец.

– Бояться – боишься. А штаны сухие, – осек балбеса Семенов.

– Эгей! Поехали! – донесся возглас от пушчонки.

Лейтенант встрепенулся, вскочил бодро и приказал строиться. Не без некоторой неразберихи, но построились в жидковатую колонну по два и двинулись в направлении гогуновской деревни.

Потомок шел молча, не обращая внимания на явное желание шедшего слева «усатого» Сиволапа пообщаться. Сказанное только что странным образом всколыхнуло память, и теперь Леха вспоминал – когда и как он боялся.

Шедший рядом с ним Сиволап неумело, но старательно пытался идти в ногу, потому не обращал внимания на то, что менеджер все время морщился. Леха с изрядным неудовольствием обнаружил, что боялся больше в своей прошлой жизни, чем сейчас, причем тот страх был каким-то липким и длинным, и ожидание разноса от начальства выедало душу и запомнилось лучше, чем та же истерическая паника при побеге из плена или нелепый бег с канистрами, понукаемый штыком в задницу. Это было совсем непонятно, потому как из всех американских фильмов следовало, что: «Война – это ад!» Ну да. Ад. Но прошлогодняя травля, когда начальник отдела не пойми с чего взъелся на Леху и травил его полгода просто так, каждый день шпыняя и унижая прилюдно, – вспоминалась прекрасно и с деталями, а, скажем, драка с боксером… Странно, нет ощущения, что испугался, хотя точно умом понимал, что ужаснулся, видя врага целым, бодрым и активным.

Странная хрень. Это было совершенно непонятно и, вспоминая по мерзкому свойству человеческой памяти всякие гадости из своей не слишком богатой впечатлениями жизни, потомок только диву давался.

– Слухай, а ты сам чего бильше напужався? – сбил его с размышлений вопрос Сиволапа.

Потомок непонимающе уставился на сопляка с усами, чуть было не ляпнул про управляющего отделом, потом вовремя исправился, – но все равно сказал немного не в тему:

– Когда немецкий танк рядом проехал. И гусеница у него была красная и мокрая.

Паренек заткнулся надолго, переваривая сказанное, а менеджер вспомнил, что плен ни в коем случае нельзя упоминать прилюдно, и тут он явно прокололся, хорошо еще перед сопляком глупеньким.

Марш, монотонный и утомительный, закончился не скоро, и Леха встрепенулся, только когда к ним подбежал ординарец командира отряда, пыхтя и придерживая рукой съезжающую с головы, нелепую в еще теплое время меховую щеголеватую кубанку. Посыльный заявил, что товарища лейтенанта и его красноармейцев зовут на совещание.

Киргетов стоял, пожевывая травинку, смотрел странновато. Тут же были пышноусый и комиссар, еще люди – командиры взводов.

– Расскажи еще раз, поподробнее, – велел разведчику старшой.

Киргетов выплюнул травинку и будничным голосом не то доложил, не то просто рассказал:

– Бить там в общем некого. Староста с начальником самообороны поехали в райцентр на трех пустых подводах и не вернулись. С райцентра приехали немцы – не военные, другие какие-то, – командовали ими те, что с бляхами собачьими на цепуре бегают. Окрестности села прочесали, миколаевских для этого мобилизовали и еще с двух деревень людей. Нашли несколько мертвяков, вроде немцев. Самооборонцев разоружили сразу. Так что винтовок больше в селе нет, фрицы с собой увезли.

– Дальше докладай, – нетерпеливо поторопил его комиссар.

– А что дальше? – удивился разведчик.

– Ты сказал, что самооборонцев постреляли.

– А, ну да. Пятерых сельских повесили – четырех мужиков и бабу молодую, с десятка полтора постреляли за околицей, а тех, что у самооборонцев в семьях были, – загнали в пустой сарай и спалили.

– Живьем? – ужаснулся комиссар.

– А черт их знает, – невозмутимо ответил Киргетов.

– То есть как?

– Так рассказывали, что по сараю и стреляли немного, и гранаты в окошки кидали. А потом подожгли. Вроде кричал кто-то – так в селе все выли.

– А чего выли?

– Немцы всех и все повывезли. Скот реквизировали, хлеб выгребли под ноль. Население почти все согнали и увели куда-то. Там в селе с десяток жителей остались – кого дома не было и кого сгоряча упустили. В общем – пустое село, да еще и погорело наполовину. С горящего сарая огонь перекинулся. Ветер сильный был, тушить некому.

– Черствый ты. Про такие вещи говоришь – глазом не моргнешь, – взволнованно сказал комиссар.

– А что мне-то? Одни гады других гадов съели. И поделом, с чего я по ним слезы лить буду, по немецким холуям? – искренне удивился Киргетов.

– Но там ведь женщины и дети пострадали!

– И чего? Развели бандитизм – и огребли. Не резали бы прохожих, не выслуживались бы перед немцами – целое бы село было. А так решили, что они тут самые умные, что прибарахлятся на халяву – ну так пусть на себя и пеняют. И женщины с детьми – они небось обновкам и богатствию радовались, – опять же очень спокойно заявил разведчик.

– Ты не понимаешь – это же наши граждане!

– Да все я понимаю, кроме твоего мягкотелого слюнтяйства, товарищ комиссар, – наконец разозлился разведчик.

– Ты это, язык-то попридержи! – с угрозой в голосе сказал замполит.

– А то что? Ты здесь человек недавний, а я двадцать лет тому назад тут в составе ЧОНа[154] этих бандитов гонял, так что не морочь мне голову, лекции-бебекции я и сам читать могу, да и грамотный я, потому не дуди мне тут про это. Ты еще песню спой, что они хоть и оступившиеся, но сограждане, а их преступления – всего-навсего заблуждения, и вообще они социально близкие, их надо понять и простить. Так наш политбоец вещал. Пока жив был, – с намеком заявил нехорошо прищуривший глаза разведчик.

Пышноусый жестом остановил раскипятившегося комиссара, глянул охлаждающе на Киргетова.

– Как политбоец умер? – неожиданно спросил один из комвзводов.

– От заражения крови, – буднично сказал разведчик.

– А… – разочарованно прозвучало в ответ.

– Именно что – «а…» Он заплутал и в такую «социально близкую» деревеньку заехал. А вышел оттуда, от социально близких – без коня, без носа, без глаз, без ушей, без мужских причандалов и без сапог, гол как сокол. А попутно тамошние «шутники» у него кожу до колен сняли чулком да со спины ремней нарезали. Те, кто его в больничку отвозили, – три дня потом жрать не могли.

– Так переубедили небось? – кривовато усмехнулся пышноусый.

– Наверное. Он после этих «развлечений» не в себе был. Да и язык ему попытались отчекрыжить, но мастерства не хватило. Языки в соседнем уезде резать умели, – вернул ему усмешку разведчик.

– Вы не преувеличиваете? – усомнился несколько обалдело комиссар.

– Он преуменьшает, – отрезал жестко командир партизанского отряда.

– Вы, городские, вечно со всякими побрехушками носитесь. «Гуманизм» там, «Все люди – братья» – и тому подобное. А потом лицом синеете, как только с обычной жизнью сталкиваетесь. Потому, комиссар, для отряда – и тебя тоже – лучше будет, если ты в разумение возьмешь, что не все люди – братья, и гуманизма сейчас тут не будет. Будет резня. Как двадцать лет назад. И как тогда – первыми страдать будут бабы и дети. Потому что у мужиков – винтовки, ножи, на край – кулаки, их обидеть трудно, а баб – проще. И желающих мучить баб и детей оказывается внезапно много. Чем быстрее это поймешь – тем всем лучше будет.

– Товарищ командир! Как должностное лицо я требую, чтобы политику партии не смели обсуждать в таком ключе! – очень нехорошим тоном заявил комиссар.

– Увянь, он не обсуждает политику партии, – хмуро пробурчал командир отряда.

– А я, как член ВКП(б), считаю, что такие разговоры – антипартийны, – уперся комиссар.

– А я, как член той же партии, да еще и с большим стажем, приказываю тебе пойти и информировать бойцов, что в деревне произошло, сделав соответствующие акценты. А вечером разберемся, – безапелляционно отрезал пышноусый, и замполит, некоторое время померившись с ним взглядами, неумело козырнул и отправился выполнять порученное, словно шест проглотил.

Все непроизвольно перевели дух. От сказанного Киргетовым дохнуло ледяным, смердящим падалью и загнившей кровью ветерком. Особенно это было заметно по тем, у кого по возрасту такого знания не было.

– Кирхетов, охота тебе с хородским интеллихентом собачиться? – устало спросил пышноусый.

– Извиняйте, сорвался. Просто беда в том, что, на мой взгляд, нам сочувствие беречь надо. Чую я, что сейчас немцы из-за оплошности по своим лакеям гвозданули. Дело случая, что эти мрази под раздачу первыми попали. Но точно так же немцы и нашим людям мстить будут. Вы ж сами знаете, они уже себя показали, зверье это европейское. Потому я свою жалость пожалею задарма тратить на кого попало. В селе-то – как Мамай прошел. Так что – будет нам кого жалеть еще, ой будет.

– Типун тебе на язык, – зло сказал в ответ командир отряда и сердито сплюнул.

Киргетов пожал плечами. Взгляд у него был какой-то пустой, и Лехе показалось, что несгибаемый разведчик, оказавшийся с таким богатым прошлым, чуть ли даже не напуган. Ну как минимум – сильно встревожен.

– Ладно. Факир был пьян, и фокус не удался, – задумчиво произнес такую странно знакомую фразу пышноусый.

– Можем переключиться на другие цели, – предложил азартно один из комвзводов.

– Цели разведаны?

– Н-нет…

– Так… товарищ лейтенант, что скажете как военспец?

– Считаю, что не стоит соваться не пойми куда, тем более почти всем отрядом.

– И? – вопросительно поднял бровь начальник.

– Отработан успешно общий выход отряда и марш. Надо вернуться и разобраться с ошибками. Долго возились артиллеристы, к примеру. Первый взвод строй не держал, шли кучками, во втором взводе курили и болтали на ходу… в общем, есть замечания.

– Мой взвод отлично шел! – возмутился один из комвзводов.

Леха не был уверен, который именно, вроде бы второй комвзвод.

– Разговорчики в строю! – обрезал его лейтенант.

– Холостой выход, получается. «Порожний рейс – убыток стране», – подначивающим тоном заявил пышноусый.

– Не холостой, а тренировочный, – поправил сказавшего нелепицу лейтенант. По его виду было ясно, что он твердо уверен в своей правоте и никому не даст ее поколебать.

Командир генеральским жестом расправил свои и так внушающие уважение усищи и величаво махнул рукой в сторону лагеря.

Не солоно хлебавши партизаны сделали «Кругом – марш!» и двинулись обратно. Некоторые определенно были огорчены, но Лехе показалось, что были и те, кто, наоборот, воспрянул духом, двинувшись на базу…

Вернулись уже к вечеру, отмахиваясь от нетерпеливых вопросов тех, кто оставался в лагере, и тут же принялись за уже приготовленный ужин. Черпая подаренной ложкой пшенную кашу, Леха с удивлением отметил, что эта пшенка уже стала надоедать. Сам себе удивился, потому как отлично помнил недавнюю голодуху, а тут горячая, сытная пища – и вдруг такое странное ощущение.

От самосозерцания отвлек мужик из артиллерийского расчета, вежливо присевший рядом на корточки и сказавший:

– Слышь, друг, на пару слов, а?

– А в чем, собственно, дело?

– Да неладное что-то с командующим нашей артиллерией, а ты ему вроде как дружбан… Понимаешь, ужинать не стал, да и вообще…

– Может, живот болит?

– Нет, тут другое: как услышал, что немцы село уработали, так с лица сбледнул и сам не свой стал. Тут что-то не так. Ты ж старшина, поглавнее его будешь, да и в селе вы вместе были, вот я и подумал – сходил бы ты, побалакал с корешем своим. А то он в лес ушел, сидит один, ребята за ним присматривают, но ты ему не чужой вроде…

Леха хмуро кивнул, нехотя пошел за мужиком. Тот вскоре остановился и деликатно показал пальцем. Бравый артиллерист сидел на куске бревна и вроде как выглядел не шибко замороченным. Со спины, во всяком случае.

Менеджер нерешительно подошел, сел рядом.

– Ты не против? – осторожно спросил сержанта.

– Валяй, – отозвался Середа.

Помолчали. Леха судорожно вспоминал все, что слышал о НЛП на нескольких семинарах по работе с потребителями, прикидывая, как бы отвлечь сержанта от тягостных мыслей. Надо полагать, что Середа переживал из-за того, что его шуточка так отрыгнулась селянам. Видимо, гнобит себя за проявленное легкомыслие. С семинаров ни черта не вспомнилось, кроме ерунды, что надо быть к клиенту ближе и зеркалить его мимику, жесты и эмоции. Остальное как-то не запомнилось, потому как Леха гонял на своем айфоне новую игрульку и слушал вполуха. Впаривать товар у него и так получалось, потому особенно напрягаться не было резона.

Да и не шибко занимали раньше Леху чьи-то беды или там томные душевные порывы. Вот ни насколечко не занимали. Сейчас ситуация была иной – и Середа не чужой, да и его подчиненные за спиной ждут успеха. Им «маринованный» командир тоже ни к чему. Однако самочувствие у Лехи было крайне неважным, хотя бы и потому, что непонятно было – как поступить? Видно, что приятель не в лучшей форме, но почему-то в голову лезло типовое и нелепое из американских фильмов, когда герой участливо спрашивает своего друга, только что простреленного тридцатью пулями и упавшего с двадцатого этажа под колеса грузовика: «Ты в порядке?» Большей дури и придумать нельзя! Какой может быть порядок, если все плохо!

– Ты в порядке? – спросил Леха.

Середа пожал плечами. Опять помолчали.

– Знаешь, а мне вот как-то похрен, что этим козлам село спалили, – неожиданно для себя ляпнул менеджер и сам испугался.

Дворовая собака Дина

Имеет крепкий, сильный дух:

Когда совсем необходимо,

Высказывает мысли вслух, –

отрешенно продекламировал в ответ артиллерист.

– Если мешаю, то могу уйти, – обрадовался потомок. Ему было уже жаль, что он так сказанул про это чертово село. Но ему и впрямь было наплевать.

– Это я про себя, – удивил его сосед.

– Что? – удивился Леха.

– Ты пришел меня утешить, что ли? Посчитал, будто я тут в ужасе сижу, что немцы село из-за меня сожгли?

– Ну типа того… – растерянно сказал потомок. И тут же растерялся еще больше.

– Валяй, утешай, – глянул ему в глаза артиллерист.

– Да понимаешь… я этого не умею. Не доводилось раньше. Честно – ума не приложу, как оно и чего. Зато могу вот рядом посидеть, – вздохнув, признался Леха, заслуженно ожидая, что сейчас его попросят валить кулем.

– Тоже дело, – признал Середа. Не понятно – осуждающе или, наоборот, одобрительно.

Опять помолчали.

– Ты понимаешь, меня другое из седла выбило, – сказал артиллерист.

Потомок искоса глянул на него, почуял, что не надо кидаться целовать руки соседу и лепетать громко: «Расскажи, расскажи!» И так сейчас начнет говорить. Уже начал.

– Я даже и сам не пойму. Нет. Чтоб ты чего не подумал – эту мразоту с винтарями повесили и постреляли – так я только «за!». Бабы с детьми… этих, пожалуй, жаль. Но и тут вины за собой не чую. Нет, не чую. Глава семьи – он потому глава, что семью за собой ведет. И раз тамошние головы такую дорожку себе и своим семьям выбрали – их резон. Бачилы очи, шо куповалы, – теперь жрите, хочь повылазьте! В голодуху то же было. Так что дураков и в алтаре бьют. Но вот не пойму себя – и все тут. Давненько такого не было.

Середа избегал глядеть на менеджера. Смотрел прямо перед собой, и видно было, что думает, пытается формулировать сложное, выскальзывающее из-под рук нечто. Глядеть на это было неприятно, словно на заику, мучительно и безуспешно пытающегося что-то сказать.

Леха удержался от советов и замечаний. Впрочем, причина была не слишком благородной – просто ничего в голову не пришло, чтоб посоветовать. Сидел, ждал.

– Вот что меня удивляет – человеческая культура. Цивилизация. Ты ж тоже образованный. Грамотный, книжки читал. Почему же выходит, что в книжках все совсем не так, как своими глазами видишь? Понимаешь, о чем я?

– В жизни все не так, как на самом деле, – хмуро сказал бесспорную и светоносную истину Леха.

– Вот! Именно так! – обрадовался поддержке артиллерист.

– Ну дык! – весомо подтвердил философскую максиму умудренный потомок.

– Ты понимаешь, до ума не доходит, за что ни схватись. Отказывается ум согласиться. Вот вроде все на ладони, реальное – а не воспринимается как настоящее. Не стыкуется то, что есть, с тем, чему учился, к чему привычен. Не знаю, как лучше сказать…

– Когнитивный диссонанс[155], – выдал на автомате потомок.

С минуту Середа смотрел совершенно обалдело, полуоткрыв в изумлении рот.

– Потрясающе сформулировано! – наконец восхитился он. И продолжил уже более уверенно, почуяв в собеседнике понимающую душу: – Вот смотри, я с детства знаю, что мамину подругу австрияки убили из пушки…

– Это как так? – озадачился менеджер.

– Да просто, – досадливо поморщился Середа, – мама жила в Новогеоргиевске. Крохотный городишко, но уже не село; щеки надуты, сапоги начищены, а так – свинки на улицах, в лужах. Оккупация та еще. У австрияков возникла потребность в белье и деньгах. Послали драгунский эскадрон с пушкой. Приказали сдать пятьсот винтовок.

– Не понял… извини, при чем тут белье и винтовки? Откуда в городе винтовки? – потерял нить рассказа Леха.

– Русская армия развалилась, все по домам дезертировали; винтовки, кто поумнее, – с собой притащили. В деревнях в каждом доме по винтарю точно было. Городские баре – те так не перли с фронта. Потому винтовок там заведомо было мало, винтовки как раз были на складах, а склады контролировали немцы и австрияки. Они их первым делом захватили, потом меняли на харчи, снабжая Петлюру и прочих Скоропадских. Но не идти же культурным людям и нагло требовать белье… Некрасиво. Потому потребовали винтовки. Городские власти стали жалобиться – дескать, винтовок нет. Может, чем другим откупимся? Тут драгуны и согласились на бельишко и сумму денег. А чтобы горожане не ленились – поставили в километре от города пушку и не спеша по городу бахали на кого бог пошлет. Вот мамину подружку снарядом и убило.

– А винтовки сдали? – просто чтобы не молчать, спросил менеджер.

– Полсотни наскребли. А так – отдали бельем и деньгами. Но я не про то. Вот знаю с детства про тот случай. Сейчас они – село спалили ко всем чертям. То есть я знаю, что европейцы – корыстная, жестокая и бессердечная сволочь. Точно знаю, наглядно вижу. Но почему внутренне сознание этому сопротивляется, а? Почему подсознательно – отрицаю? Почему словно вколочено, что европейцы – культурные и хорошие? Я же сам видел, какие они «хорошие», своими глазами! Почему, если вот сказать что-то про азиатскую жестокость, – и ухом не поведу, соглашусь тотчас же. И внутренне не прекословлю. А с европейцами – наоборот! Чем нас таким отравили? Они же лютее любых азиатов, зверье зверьем! А сердце не признает… Почему?

– Черт его знает. Может, потому, что у нас тоже европейская культура и они для нас свои? – задумался и Леха.

– Опять не пойму. Мы-то для них – азиаты. Никак не свои вообще. Чего ж мы к ним тремся? Как сирота приблудная, шелудивая?

– А знаешь, много думать – голова облысеет и устанешь зря. Давай я пойду у комиссара шахматы возьму, сыгранем, – предложил потомок.

– А что, у него шахматы появились? – оживился Середа.

– Ну да, я у него доску видал шахматную, ящичек такой распашной.

– Так там внутри не фигуры, а кости домино. Я сам купился.

– Точно?

– Точнее не бывает. Фигуры высыпались при драпе, а никто не заметил, не до того было. Так что у нас сейчас культурного досуга – домино да карты немецкие, но их все начальство не любит, словно сговорились. Да и с домино незадача – комиссар с командиром стучать со вкусом не разрешают: демаскирует, дескать, понимэ? А без стука – радости четвертинка, – пояснил артиллерист.

– Ну давай что другое придумаем. Баня занята? – спросил Леха, тут же вспомнив, что для бани надо долго таскать воду и пилить дровишки.

– Второго взвода очередь, чужих не пустят. Побриться можно, пока мыло есть. Беда с мылом, прачки уже с золой стирают, – ответил Середа.

– Не, на фиг нужно, меня шерсть не беспокоит. Погожу.

– Ну да, шорсти той у тебя на харе – шесть с половиной волосин.

– Слушай, а тебе как пшенка? Я вот что-то ее видеть не могу, а ты?

– Да тоже надоела. Хотя опять смешно – когда мы вчетвером шлялись и кто б нас такой угостил – урчали бы, пожиравши! – спросил Середа, посмеиваясь.

– Это точно. Еще б и добавки попросили, – не стал спорить Леха.

– Трижды.

– Ага.

Темнело. С центра лагеря, где был общий костер, освещавший в вечернее время лагерь – другого света не было, – неожиданно раздался одинокий голос, выводивший хорошо разбираемые слова:

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии летали,

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали…

Ко славе страстию дыша,

В стране суровой и угрюмой,

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой.

– А неплохо поет, – заметил Середа. Потом глянул на приятеля и, усмехнувшись, предложил: – Раз не получилось у нас с тобой в глубинных извивах души разобраться, можем поуслаждать себе слух. Ну и окружающим тоже, кто спрятаться не успеет. Ты как, петь любишь?

Леха на секунду оторопел. Петь ему не доводилось ни разу; ну может, в детсаду или в начальной школе… Потом он вспомнил, что слов песен не знает вовсе. То есть знает сколько-то, но то, что слушал в прошлом времени, в это время не лезло никак. Потомок представил себе в лицах, как он орет во всю глотку широко популярное: «Я тебя бум-бум-бум, Ты меня бум-бум-бум, Мы вместе бум-бум-бум, С тобою бум-бум-бум». Поморщился, потому как сразу же себе представил офигевшие физиономии Семенова и Середы. Бурят, может, и ничего, он все-таки дикий человек, они там у себя в Якутии и не такое, наверное, поют, когда с бубнами пляшут, или с чем там должно.

– Медведь на ухо наступил? – по-своему понял внимательно смотревший Середа.

– Я ж не глухой, – не понял его потомок и закончил: – Я петь не умею, а слушать – всегда пожалуйста!

– Тогда пойдем, я сегодня в голосе! «Через прорезь пулемета я ищу в пыли врага!» – Пропев это, артиллерист легко вскочил с бревнышка и потянулся.

– Пошли, – согласился потомок и тоже встал, правда, не так лихо.

Боец Семенов

Вылазка с самого начала выглядела какой-то нелепой, и кроме Середы да Бендебери остальные были тоже озадачены. Даже лейтенант стал какой-то очумелый после того, как выслушал от командира боевую задачу.

Немудрено, потому как задачка не лезла ни в какие ворота для любого нормального военного человека. Надо выдвинуться почти к самому райцентру – скрытно, разумеется, – там проникнуть на территорию временных военных складов, и провести на складах ревизию, словно это не армейские склады, а сельпо какое-то. При этом строжайшим образом запрещалось вступать в перестрелку с немцами и вообще привлекать внимание. В провожатые дали двух пацанят, похожих на таких же сорванцов, помогавших в поиске пушки. Еще дали десять человек для переноски тяжестей. В целом все выглядело как-то невсамделишно.

Березкин, как дисциплинированный человек, вопросов задавать не стал, хотя и ушел от командира в сомнениях. Зато его ефрейтор тут же разговорил тех самых пацанят, и в короткий срок выудил у них все, что можно. Потому для отобранных к вылазке сослуживцев все стало ясно довольно быстро.

Склады все-таки располагались на отшибе, и к райцентру не относились, хотя к ним вела неплохая укатанная дорожка. Перед самой войной там спешно сляпали несколько строений-амбаров, обтянули все это жидковатой проволочной изгородью в два кола, воткнули на углы вышки для часовых, поставили шлагбаум, караулку и завезли всякое-разное. Местное население, наведя справки и узнав, что ни черта полезного на складах этих нет, потеряло интерес совершенно. Потом накатившиеся немцы так бодро вперлись в район, что склады остались брошенными, и их даже не удосужились поджечь. Немцы тоже не очень заинтересовались складированным имуществом, оставили в караулке отделение своих солдат последней тыловой категории, и на том все и закончилось. Службу эти фрицы (пожилые и ленивые) несли спустя рукава, хотя и нельзя было сказать, что совсем без присмотра все добро оставалось. Раз в день парочка дойчей лениво обходила склады по внутреннему периметру.

Хромой командир этой инвалидной команды, к своему счастью, встретился на рынке с Жуком. Это в корне изменило ситуацию. Немец немного владел языками (был на Украине в прошлую оккупацию), понимал специфику и очень скоро наладил взаимовыгодное сотрудничество – лесник возил караульным фрицам самогонку, копченую свинину и всякие овощи, а взамен получал соль и муку; старперы немецкие были мудрее молоденьких, рвущихся к валькириям сопляков вермахта, потому запасы у них имелись. Правда, и соль и мука – явно из советских закромов, но это уже несущественно.

В итоге у немецких караульных начался длительный пир, и последнее время они если и вылезали из караулки, то только в сортир. До того дошло, что лесник успешно впаривал им дохлятину – купил по дешевке двух палых свиней, ухитрился отбить запашок луком, чесноком, густым копчением с можжевельником, – и фрицы лопали за обе щеки. Впрочем, затяжное пьянство вело к тому, что вполне можно было покрошить им в кастрюлю портфель или ботинок: с залитыми глазами и это бы сошло за закуску.

Разумеется, этой бесхозяйственностью партизаны воспользовались, почти каждую ночь пацанята аккуратно проползали под паршиво натянутой колючей проволокой и тырили со склада патроны и что подвернется под руку. Но по малолетству и необученности военной они не могли сказать – есть ли что на складах более ценное. Вот для этого служивых и послали, чтобы глянули опытным глазом.

Самый ближний к входу и караулке склад оказался вовсе не интересен, потому как был забит под завязку противогазами. Жук взял сколько-то противогазов – сделать фильтры для очистки самогона, а больше ни к чему этот хлам не пристроить. В другом амбаре, по словам мальцов, лежали здоровенные тяжелые литые колеса, наверное танковые, промасленные свертки с здоровенными гайками, которые даже на грузила не годились, какие-то тяжеленные детали и автомобильные двери и крылья. Ящики там были совершенно неподъемными, а вскрывать их сложно – сколочены прочно, обтянуты железными полосками. Вот дальний склад выглядел куда милее – пацаны нашли там ящики с патронами, ящики с кавалерийскими шашками, коробки с пулеметными лентами – пустыми, к сожалению – и всякое прочее. Мальчуганы свято были уверены, что там просто обязаны найтись винтовки, пистолеты и всякое такое, включая красивые кожаные ремни. Очень уж им нравился комсоставовский шикарный ремень лейтенанта – широкий, с блестящей пряжкой в виде звезды.

Бендеберя такой уверенности не разделял, считая по умудренности житейской, что синица в руках, в виде патронов, куда лучше журавлей-ремней. Лейтенант только головой помотал, услышав все это. Потому что никак не ожидал от советского человека Жука такого прохиндейства и не мог поверить в такое разгильдяйство немецких солдат, да и лезть ночью черт знает куда тоже не хотелось. С другой стороны, похозяйничать на складе – очень заманчиво, хотя, по его мнению, склад артвооружения никак не мог содержать причиндалы из вещевого склада.

С оружием в отряде – полный швах, боеприпасов тоже кот наплакал, и потому надо кумекать, как выходить из положения. Жаль, конечно, что не получится подобраться всей командой на телегах (отряд имел своих лошадей и пару телег), но полтора десятка человек могут вполне себе притащить добра…

Тащиться предстояло далеко, потому вышли сразу после обеда. Семенов шел впереди, вместе с пацанятами, в виде головного дозора. Остальные пробирались цепочкой сзади. Дошли без приключений, осмотрели место, где стояли склады, не вылезая из кустов, прикинули пути подхода и отхода.

Бендеберя не торопясь вырезал несколько рогаток – подпереть снизу колючую проволоку, чтоб проползти стало проще; Середа поделился наблюдением, что немцы в караулке не пойми с чего орут песню «О, Танненбаум, о, Танненбаум!», которая вообще-то поется на Рождество, из чего сделал вывод, что надо поторапливаться – фрицы скоро до белой горячки допьются. Семенов не очень прислушивался к отголоскам далекого рева, доносившимся из-за здоровенных сараев, его больше интересовало, как немцы несли караульную службу. После серьезного наблюдения он убедился, что фрицы службу не несут, они ее положили, и она тихо себе лежит. И это было замечательно.

Когда стало смеркаться, выдвинулись к хилому проволочному забору, ефрейтор ловко приподнял рогульками нижние колючки, и проползать можно было с комфортом. У мальчишек имелся свой лаз – одна из досок в стене приколочена только сверху и легко сдвигалась в сторону. Для мужиков пришлось аккуратно отодрать так же соседнюю и в склад вошли уже вообще как к себе домой.

Тут же зашипел злобно Жанаев, пояснив сквозь зубы, что коленом об угол ящика саданулся, легкомысленный Середа захихикал и тут же треснулся в темноте лбом о какой-то стеллаж. Окошек в этом сарае не было, темнота – хоть глаз коли. Пришлось пользоваться предусмотрительно захваченными фонариками, аккуратно, стараясь не шуметь и не светить в полную меру. Пацаны просто из кожи вон лезли, так им хотелось показать и сабли и патроны, но лейтенант решил, что патроны таскать стоит, а вот шашки погодят. Еще его беспокоило, что останется тропинка натоптанная, а это может даже пьяных караульных навести на подозрения. Пока он распоряжался, ефрейтор с Середой побродили в тесном лабиринте штабелей из ящиков, ящичков и здоровенных коробок, подсвечивая себе прикрытым ладошкой фонариком.

Нашли минометные мины в большом количестве, сорокапятимиллиметровые выстрелы к пушкам, но это было не очень нужно, хотя запомнили на всякий случай, где поставлено. А вот потом ефрейтор шибко обрадовался и доложил лейтенанту, что в углу ящики с ручными гранатами – есть и «феньки», и эргэдэшки.

Вот это стало действительно удачной находкой, и теперь, встав для удобства цепочкой, бережно, почти в полной темноте передавали друг другу деревянные, крепко сколоченные ящики с патронами и более аккуратные, выкрашенные в зеленый цвет, гранатные. Наставили за сараем сразу приличный штабель, и очень скоро оттуда донесся взволнованный шепот, что больше не утянуть, когда обратно возвращаться придется. Березкин думал недолго, решив, что вытянуть сейчас надо сколько получится, а потом сложить в километре-полутора, чтобы не мозолить немцам глаза возней на складе.

Сачок Леха постарался отвертеться от погрузки и с умным видом лазал где-то в глубинах, выдавая себя только тусклыми синими отблесками карманного фонарика со светофильтром.

Поиски Лехи дали мизерные результаты – он нашел какие-то совсем смешные снаряды, которые с гордостью притащил показать Середе, да несколько ящиков со странными гвоздями. Середа брезгливо осмотрел притащенные коротенькие унитары, потом, вытирая вспотевший лоб, сходил с Лехой и доложил запарившемуся на погрузке лейтенанту:

– Два ящика, по калибру вроде как подходят, тоже тридцать семь миллиметров. Но гильза вдвое короче. На ящиках написано: «Гочкис». Видно, к старым пушкам, еще царского заема, тащ летнант. Да и по виду – старорежимные.

– И что? В смысле – что делать дальше? – вопросительно уставился на него Березкин.

– К нашей пушке в таком виде не подойдут точно. Разве что…

– Ну давайте короче, сержант, нам тут таскать не перетаскать.

– Я не уверен, тащ летнант, но, может, удастся потом переснарядить, используя немецкие гильзы. Совсем безрыбье если… Я считаю, надо взять, а потом с Половченей покумекаем. И еще – там под ними ящички с подковами. Тяжелючие, заразы.

– Нам-то подковы зачем? На счастье разве…

Тут Семенов не удержался и встрял:

– Тащ летнант, подковы взять надо. Мы их можем тут прикопать неподалеку, чтоб не тащить. А если гвоздки тоже к ним – то совсем хорошо. Для мены с деревенскими – самое оно будет. Даже если не для лошадок – железо в деревне всегда в цене, кто угодно подтвердит.

Бендеберя из темноты утвердительно буркнул что-то непонятное, но явно в поддержку.

– Ладно, только после патронов и гранат, – махнул рукой лейтенант.

Корячились долго. Вдвойне тяжело было еще и потому, что надо было не слишком наследить, что получалось с трудом – трава тут вымахала здоровенная, никто периметр давно не обкашивал и потому оставить тропинку – раз плюнуть. А это было чревато тем, что немцы чухнутся, даже и полупьяные, и перекроют такую вкусную и добычливую местность. Глядишь, и на засаду нарвешься, не ровен час.

Еще и пожадничали, выдернув со склада мало не втрое больше, чем утащить было можно; известно – глаза больше, чем желудок. Перестарались малость.

Основную часть груза свалили в кустах, метрах в восьмиста от складов. Спохватились, что ни у кого лопаток нет, да и груда вышла немалых размеров. Бендеберя с лейтенантом пожертвовали свои плащ-палатки, накрыли сверху то, что могло попортиться под дождем – патроны и снаряды, а вот гранаты велено было тащить все на базу. Молодежь забухтела было, но тут «старички» выступили единогласно – гранаты нужнее всего, и точка!

Дотащились до лагеря уставшие вдрабадан, еле ноги волоча. И как всегда – когда сложили весь груз, оказалось с виду, что совсем малость приперли. Командир выслушал доклад и распорядился тут же отправить вторую партию, железный Бендеберя вызвался проводником. Захватили с собой пару лопат и убыли, даже не пообедав.

Остальные сложили ящики в землянку, и неугомонный Березкин тут же устроил рассказ с показом и отработкой – что это такое, гранаты, – собрав всех, кто попался под руку.

Сразу оказалось, что треть партизан страстно хотят научиться этим премудростям, треть надо понукать. А треть так напугалась страшных «бонбов», что даже комиссару не удалось их собрать на полянке – мигом зашкерились где-то или занялись нелюбимой ранее работой, вплоть до кухонной, которая у молодежи почиталась за грязную и непочетную. Семенов с гранатами обращаться умел и потому подменил стоявшего на часах Азарова – вот уж у кого глаза загорелись, так это у него.

Семенов сидел аккуратно, отдыхал после марша, проделанного с ящиками на горбу. Для опытного бойца быть в карауле – не нагрузка. По сравнению с пешим маршем – отдых. Сиди, смотри, слушай. Тело ныло от усталости, потому отдых был очень к месту – намахались за ночь с ящиками. Но это тело ныло, а разум работал спокойно, как часы, и, сам не замечая того, боец анализировал все, что творилось вокруг в лесу. И встрепенулся, когда почуял изменения. Сорока вдали затрещала, перезвеньканье лесных пташек стало другим, и Семенов понял, что, судя по звукам, – кто-то сюда идет, скорее всего – человек или несколько.

Прикинул, откуда ждать гостей, приложился к пулемету. Тут удобная позиция – впереди прогалинка, потому гостей увидеть он должен первым.

И увидел.

Впереди шла знакомая девчонка, которая раньше вроде как была при кухне, а потом отбрыкалась и теперь занималась разведкой по деревням, тут же и фамилия девчонки вспомнилась – Дьяченко. Шла девулька спокойно, руки не связаны, веточкой от комарья отмахивается, вид довольный, а вот сзади – три силуэта выдвинулись, мужчины. И все трое – в форме РККА: двое в командирской, а один, последний, вроде как красноармеец. Оружия при себе нет, во всяком случае – на виду.

– Стой! Дьяченко – ко мне. Остальные на месте! – негромко, но внушительно рявкнул Семенов.

Девчонка мало не вприпрыжку прискакала к караульному. Семенов недовольно поморщился – встала как раз перед стволом, закрыв собой своих спутников.

– День добрый, товарищ боец! А я вот троих наших военных привела! – защебетала явно довольная партизанка.

– Отодвинься в сторону, – буркнул боец, который уже начал ломать себе голову, что дальше делать. По уму полагалось вызвать начкара, но свистка у Семенова не было, как, впрочем, и у остальных партизан, свистеть боец не умел толком, потому получалось – либо пропустить всю эту говшу[156] беспрепятственно или идти сопровождать, но тогда пост придется бросить, что совсем недопустимо.

– А что не так? – удивилась девушка и даже немножко обиделась. У нее было отличное настроение: так ловко удалось найти и собрать аж троих опытных военнослужащих, о чем говорили и командир, и комиссар отряда, а тут этот шпынь деревенский вместо того, чтобы поздравить с успешно выполненной боевой задачей, бурчит что-то.

– Прицел загораживаешь, – буркнул Семенов.

Девушка аж задохнулась от возмущения.

– Ты чего, идол дубовый? Это ж свои! Какой прицел?

И совсем загородила собой линию прицеливания, пигалица упрямая. Явно – нарочно.

Семенов вынужденно встал, подвинулся вбок. Двое стояли спокойно, не выеживались. Третий – передний, двинулся к Семенову. Вид его бойцу не понравился, хотя на картинно выступающем была форма командира РККА со щегольской фуражкой, сам он был кривоногий настолько, что даже галифе этого скрыть не могли, плюгавый и – что не понравилось втройне – крайне высокомерный. Назвать такого товарищем язык не поворачивался.

– Уи что, не уидите, кито пиред уами? – возмущенно и неприлично громко рявкнул этот недомерок.

– Стой! Стрелять буду! – уперся рогом и Семенов, которому все происходящее страшно не понравилось.

– Да как ти смеешь! – возмутился коротышка, шагнул вперед, и тут Семенова осенило.

– Ложись! Буду стрелять! – и щелкнул предохранителем, одновременно прицеливаясь недомерку в живот.

Мигом побледневший наглец тут же кинулся на землю. Остальные двое легли не так поспешно, но без споров.

– Да что ты творишь? – возмущенно возопила девушка, искренне обиженная таким приемом.

– Я – часовой. Тебя знаю, их – нет. Дуй в лагерь, приведи разводящего. И не спорь, так положено. Они вон – не спорят, устав читали.

Девушка фыркнула и, заявив лежащим: «Я мигом, товарищи!», кинулась в лагерь.

– Уи еще пожалеите! Уи не зинаете, с кем суизиались! – зло заворчал лежащий плашмя плюгавец.

– Представьтесь, – хмыкнул Семенов.

– Я капитан Рабоче-Крестьянской Красной Армии Сауетского Саюза Гамсахурдия! И уи еще попомните…

– Молчать! – прикрикнул на него Семенов.

Он уже и сам сожалел о сделанном, а лежащий под прицелом производил впечатление крайне злопамятного и неприятного типа, да еще внезапно оказался аж капитаном. Такой устроит веселую жизнь. Ну в любом случае – постарается. На секунду мелькнуло, что лучше было бы его и впрямь пристрелить. Потом боец вспомнил, что он сейчас не в армии, а в партизанах, тут все-таки шаляй-валяй, а не служба. Да и капитан этот пока не известен никому, не факт, что ему дадут полную волю вот так сразу, тут свои командиры есть. Хотя вполне могут назначить над служивыми главным, тогда придется хрен редькой заедать. Вот ведь черт, стоило в караул лезть… уж лучше бы по десятому разу про гранаты послушал.

Разводящий прискакал быстро, немного удивился тому, что вместо Азарова стоит Семенов, но виду не подал, разрешил всем троим встать и отправился с ними в лагерь.

Неугомонный капитан не удержался и прошипел, проходя мимо:

– Уи очень пожалеите о суаем пауидении, боец! Как уаша фамилия?

Семенов только усмехнулся, потому как отлично помнил, что часовому на посту разговаривать категорически запрещено. Капитан покраснел от такого хамства и, сверкая глазами и очень зло оборачиваясь, отправился вслед за остальными.

«Ну вот, нажил себе врага. Давно мечтал. Теперь этот прохвост будет мне мозги компостировать. Тьфу. Зараза!» – Тут Семенов плюнул, потому как плевать на посту не запрещалось, только оправляться.

Менеджер Леха

После «веселой» ночки глаза просто слипались, но завалиться спать до обеда было чревато – можно и без обеда остаться. После тяжелой работенки даже надоевшая пшенка была в радость, пузо громко жаловалось на пустоту и невнимание.

Как на грех, все товарищи, кто мог поделиться пищевыми запасами, были при деле: Семенов куда-то делся; бурят, как всегда, отирался у лошадей, его от этих животных было за уши не оттащить, и он вполне прочно теперь уже стал ездовым; Бендеберя, у которого всегда можно было выпросить сала с лепешкой (за последующую отработку, увы), – словно молоденький, утопал за складским добром; Середа уже вовсю прикидывал вместе с раненым танкистом, как переделать одни снаряды в другие, а лейтенантик затеял устроить ускоренные курсы на тему: «Как угробить всех вокруг гранатами».

Можно бы, конечно, податься на кухню. Но тамошний хмурый повар почему-то Леху невзлюбил и кормить его наособицу категорически отказывался. Тетки-поварихи были более благосклонны и посматривали вполне себе плотоядно, но это менеджера всерьез напрягало, потому как кухонные деятельницы были себе на уме, и как бы несколько подачек от них не кончились бы партизанско-комсомольской свадьбой, если только потомок правильно понял некоторые намеки…

Пришлось сидеть и слушать, как лейтенант воспевает «карманную артиллерию». Ну после того, как Жанаев выкурил гранатами немца из бронетранспортера, Леха вполне был согласен с тем, что это вещь полезная, его-то убеждать не было нужды. Правда, показанная первой гранатка – нелепая и неуклюжая, словно составленная из двух цилиндров, в одном из которых, том, что потоньше и подлиннее, угадывалась неудобная ручка, – оказалась весьма сложной по подготовке и применению. Сначала надо было отдельно лежащую в ящике ручку привинтить к корпусу, потом вставить с другой стороны длинный медный детонатор, закрыть его задвижкой, взвести механизм, оттянув ручку на себя, а потом энергично кидать все это хозяйство в сборе. Запаришься во время боя все это делать. Одна радость – по словам Березкина, при падении просто на землю эта граната не срабатывала, ее надо было именно что сильно швырнуть. С другой стороны – если швырнуть не сильно, то она и при попадании в цель не взорвется, получается. Дурацкая плюшка эта РГД-33. Вот привычная «лимонка» Лехе понравилась – и понятная, и мощная, и действовать легко: дерни за колечко – «дверь и откроется»…

– Гранаты – прекрасное оружие! – воодушевленно вещал Березкин. – Это действительно та артиллерия, что всегда с вами. Она поможет и в обороне, и в наступлении, главное – по себе не попасть, и товарщей не покалечить, что возможно при использовании оборонительных гранат в наступательных действиях.

Тут лейтенант прервал свою речь и пружинисто вскочил, продолжая держать в правой руке зеленую гранату, а в левой – полый цилиндр с насечкой, который не успел надеть на гранату, превращая ее – как только что рассказывал – из наступательной, бьющей врага в основном близким взрывом, в оборонительную, с большим количеством осколков из порванной по насечкам «рубашки».

– Товарищ командир отряда, группа бойцов изучает матчасть гранат. Проводит занятие лейтенант Березкин.

Явившийся командир кивнул, сказал, что молодцы, и тут же представил подошедших вместе с ним незнакомых людей:

– Вот, товарищи. У нас пополнение, прошу любить и жаловать – капитан Гамсахурдия, техник-лейтенант Абдуллин и красноармеец Хренов.

Капитан картинно козырнул, с шиком бросив ладонь к виску, техник-лейтенант покосился на него – и тоже отдал воинское приветствие, но спокойно, без пафоса, а красноармеец сначала головой кивнул, потом смутился и тоже пятерней махнул. Сидевший рядом с Лехой Сиволап тихонько хихикнул.

– Теперь товарищи разместятся, освоятся, дальше воевать вместе будем, – заявил довольный командир и, кивнув, чтоб продолжали занятие, свалил вместе с новоприбывшими. Лейтенант продолжил про гранаты, но Леха почуял, что как-то настроение у «препода» упало, что ли.

Наконец пришло время долгожданного обеда. И после тяжелой ночки пшенка пошла на ура. Леха свой котелок выскоблил дочиста, как во время недавних похождений по лесам вчетвером.

Тем, кто участвовал в вылазке, дали поспать после обеда, и даже неугомонный Березкин и железный Бендеберя завалились дрыхать. Проснувшись, Леха с неудовольствием отметил, что и спать теперь стало жестко, хотя у него ложе было весьма недурное – во время очередного похода за харчами ухитрились бравые вояки свистнуть несколько мешков, а потом набили их отменным сеном; такие спальники были еще только в девичьих землянках. Но вот вспомнилась оставшаяся в далеком будущем постель с чистым бельем и настроенным под анатомию человека матрасом, и Леха взгрустнул. И тут же пришлось взгрустнуть еще разик, потому что уже проснувшийся Семенов весьма угрюмо глядел на потомка. С другой стороны, в их временном жилище – банальном шалаше, если уж точно, – дрых и Середа, и Бендеберя тут же храпел, словно рашпилем по железяке стругал, и лейтенантик в своем углу посапывал деликатно, потому вряд ли сейчас дояр начнет разбирательство на тему: «Какого черта лысого ты, мерзавец, решил тут остаться?»

– Ты чего? – на всякий случай запустил пробный шар Леха.

– Да я с этим капитаном поцапался, теперь он меня будет жучить: видно, что злопамятная скотина. Будет мне теперь небо с овчинку, – ответил мужественный Семенов.

– Когда это ты успел? – удивился Леха.

– Да в карауле на подменку встал, а тут эта стрекоза тонконогая этих гусей привела. Слово за слово, я им всем велел лечь и не жужжать. Они и легли. Егоза эта, Дьяченко, теперь тоже волком смотрит, испортил я ей весь праздник.

– Формально вы полностью правы, как часовой, и если капитан – порядочный человек, то лишь одобрит такое ваше поведение, – словно и не спал только что, бодро заявил из угла лейтенант.

– Вот леший вас забери, болтуны негасимые, что – поспать трудно было, хай вам грець?! – забухтел, шурша своим спальником, заворочавшийся Середа.

– Так и спи себе дальше, тебя ж за ноги никто не тянет, – огрызнулся дояр.

– Мешаете же. А кстати, тащ летнант, что это за новенькие? – продолжая устраиваться поудобнее, спросил артиллерист.

– Один вроде командиром батальона был. Хотя по уму – должность майорская, – как бы про себя отметил лейтенант и продолжил: – Второй говорит, что пиротехник. Третий – шофер, – закончил Березкин.

– Пиротехник? Он что, фейерверки делает? – отозвался удивленно Леха.

– С чего ты взял? Пиротехник – специалист по взрывчатым, горючим и прочим той же породы веществам, – пояснил лейтенант задумчиво.

– Это типа подвзорвать мастер?

– Не совсем. Взорвать – это сапер-подрывник. А вот пиротехник… Хотя вообще-то должен вполне справиться. Слушайте, а ведь мы можем красивые диверсии теперь устраивать! Поезда взрывать, мосты!

– Это вы, тащ летнант, размечтались, учено говоря…

– Вот и вовсе нет, – возмутился по-мальчишечьи Березкин.

– Вот и да. Не говорю уж о том, что неизвестно, какой из себя мастер этот самый пиротехник, надо будет вначале подальше от него держаться, а то полетят руки-ноги, как перелетные птицы… но у нас и взрывчатки нет в принципе, – умудренно заявил сержант.

– А снаряды со склада?

– Тащ летнант! Там той взрывчатки – граммов по двадцать в каждом! Меньше, чем в гранате! Вы вот толковали про карманную артиллерию, так еще вопрос, что сильнее бабахнет – РГД или гочкисовский снарядец.

– И на фига они, такие маломощные? – удивился Леха.

– Они летят дальше. И точнее, – сказал как обрезал Середа.

Помолчали. Потом неожиданно лейтенант заявил:

– А вы, товарищ боец, не тушуйтесь. Мы не в царской армии, так что ни черта вам этот капитан не сделает.

– Ага, вот назначат его главным – и будем мы тут строем маршировать под его дудку, – хмуро отозвался Семенов, и потомок отметил про себя, что лейтенант не так чтоб уж очень уверенно выглядел.

Впрочем, как ни странно, но никаких поползновений со стороны капитана этого в ближайшие несколько дней отмечено не было. Вообще, на людях этот Гамсахурдия показывался неохотно, важничал, подчеркивая свою значительность и недосягаемость. Вот пиротехник оказался вполне компанейским парнем – моментально снюхался и с раненым танкистом, и с Середой. «Совместной судорогой головного мозга», как метко выразился Середа, эта гоп-компания даже представила пред ясны очи командира отряда проект адской машины, годной для подрыва в нужный момент чего-либо важного. Правда, в проекте было две слабых стороны – во-первых, как уже говорилось, просто не было взрывчатки, а во-вторых, для создания этого монстра инженерной мысли требовалось раскурочить одну винтовку, потому как вся идея была в том, чтобы использовать в нужный момент затворную раму с затвором для удара бойка не по патрону в стволе, а по детонатору в мине. Увечить винтовку командир не согласился, потому что оружия в отряде не хватало, но похвалил и посоветовал дерзать дальше. А пацанята, искавшие в окрестностях всякое полезное, получили задание присматриваться к разным штукам, в которых мог быть вожделенный тол.

К огорчению пацанят, не было тут сильных боев и затяжных бомбежек, вот в сотне километров – там да, по слухам, бились сильно. Но поди проскочи эти сто километров по дорогам, на которых верховодят немцы…

Жизнь в партизанском отряде уже вошла в определенную колею, стала даже появляться рутина, этакое душное безветрие, которое обязательно должно было закончиться грозой; это все ощущали, но пока житье было «як в колхози», по меткому выражению командира отряда. Как-то незаметно произошло формирование разных подразделений, поделивших публику сначала на боевых и тыловых, потом потихоньку откристаллизовалась разведка, зашуршала по ближайшим деревням, налаживая контакты с верными людьми, сработались первые группы и, в общем, праздношатающихся в лагере не стало.

Лейтенант Березкин наконец-то сумел отпроситься на выезд, благо обязательной строевой подготовкой, кроме него, было кому заниматься после прихода в отряд новых двух командиров. Выезд был весьма так себе – всего-навсего на колхозное поле за картошкой, но как-никак это была вполне себе военная операция с транспортной группой обоза в виде двух телег, десятком безоружных таскателей и семеркой вооруженных партизан, включая самого лейтенанта, ефрейтора, новоиспеченного снайпера Суркова, конного бурята и тройку неразлучных шелапутов – Сиволапа, Азарова и Гнидо. Видно было, что лейтенантику сидение безвылазное в лагере было как нож острый, и он выпорхнул на уборку картошки, как птичка из клетки.

Семенов постоянно находился в карауле, отчасти потому, что всерьез не хотел встречаться с капитаном, не будучи лицом неприкосновенным, отчасти потому, что командир отряда гордился тем, что в системе дозоров есть у него «пулеметное гнездо, прикрывающее наиболее опасное направление».

Середа копался с ненаглядной пушкой и жучил свой самособранный расчет, а вот Лехе досталось самое унылое – узнав, что он писарь из финчасти, командир не моргнув глазом назначил горемыку в писарчуки при штабе отряда. Попутно комиссар тут же навострился и запряг безответного менеджера в выпуски дурацких «Боевых листков». Ну то есть с точки зрения Лехи они были выспренными и дурацкими, а партизаны читали с удовольствием это подобие местной стенгазеты и всерьез радовались, когда их там хвалили, и огорчались, когда, соответственно, порицали. На счастье Лехи, с бумагой в отряде была проблема, и потому бурная деятельность комиссара ограничивалась тем, что не всегда было на чем писать, а то бы он тут нагромоздил… Впрочем, и по основной деятельности писанины было много. И приказы, и хозбумаги – все это теперь выводил своим, как на грех, разборчивым почерком менеджер, вспоминая с печалью компьютер, принтер и шариковые ручки. Вот и сейчас он трудился, внося изменения в накладные по продуктам и мечтая о пицце с пивом и солянке с бифштексом. Увы, судя по накладным, на обед и ужин опять будет пшенка, потому как все консервы отряд заныкал в двух тайниках, а вот этой крупы было в достатке.

Вообще-то грех жаловаться, теперь Леха был более сообразителен, чем в начале своего анабасиса. То, что ему выделили закуток в штабном э-э-э… а как назвать это «здание»? Скорее всего подошло бы название «навес». Так вот, у потомка был в этом навесе огороженный уголок и даже столик с чурбачком. И сидел он не абы как, а за занавеской из промасленной бумаги. Которую почему-то называли «противоипритной накидкой». Так что вполне себе чин. Поточил перочинным ножичком химический карандаш и продолжил сверку.

– По-моему, ты несправедлив! И это проявление мелкобуржуазности! – совершенно неожиданно раздалось совсем рядом. Из-за занавесочки не видно было, кто влетел на всех парах в штаб, но голос – явно комиссара. Леха навострил уши. Тон был очень резкий, а вот громкости недостаточно – по привычке начальство общалось друг с другом вполголоса, потому как в лагере все-таки ушей вокруг много.

– Ты мене еще что теплое скажи! И потрудись выбирать выражения, а то всерьез обижусь! Я тебе опять ховорю – дворянская это порода, я на них насмотрелся! Аристокрэтия хрузинская! – огрызнулся легко узнаваемый командирский голосина.

Потомок понял, что лучше ему прикинуться ветошью, раз начальство промеж себя ругается; не время вылазить.

– Вот я и говорю, что ты просто терпеть грузин не можешь. А это, извини, для коммуниста – ни в какие ворота! Да, я знаю, что ты с ними воевал и брата твоего там убили, но это не повод так относиться к целому народу!

– Да ладно тебе, народ… Если б их тогда русские от персов не защитили, не было бы этохо народа. Вырезали бы их всех, к чертовой матери. Это им, понимаешь, пороху хватило Сочи с Абхазией оккупировать, пока мы с белыми пластались… Кот на крышу – мыши в пляс… Потом-то отхватили херои по сусалам и от нас, и от белых… Вояки! Ты знаешь, что мне этот сукин кот заявил? Нет? А он мне заявил, представь себе, что раз он старший по званию, то я должен ему передать все полномочия по руководству отрядом! А ты мне про мелкобуржуазный национализм!.. Явился, не запылился! Я ему – будьте ласковы, позанимайтесь строевой подготовкой, а он мне – я, дескать, командир баталиона, а эта работа для сержанта! Видал миндал? Не, я тебе точно говорю – он из недобитых и вражина!

Теперь Леха и дышать почти перестал, затаился, как мышь под веником, и уши прижал. Таким злым он пышноусого хитреца ни разу не видел.

– Думаю, что ты сгущаешь краски! Да и, в конце концов, ты мальчишке-лейтенанту сразу столько полномочий дал, что ко мне многие наши обращались с претензиями – почему сопляку над ними командовать позволено? А тут не мальчишка, заслуженный человек, капитан. Он ведь не хухры-мухры – батальоном командовал! А это в разы больше нашего отряда, это совсем другой коленкор! – убедительно сказал комиссар.

– Вот хороший ты чоловик, я даже иногда забываю, насколько ты штатский! Но ты мне это периодически напоминаешь! – ядовито ответил пышноусый.

– Нет, ну а что не так? – ощетинился оппонент.

– Любой служилый сразу поймет: хоть и мальчишка, а остатки своего – прямо скажу невеликого и до тохо воинства – вывел. Мало того – еще и на себя прицепил другую хруппу окруженцев. Ранбольных своих не бросил. Документы при нем, и комсомольский билет, к слову. Оружие опять же сохранил. Напомню, что у нас в отряде три единицы современного автоматического оружия – и все с этим лейтенантиком пришли. Да и фрицев пощипал по дорохе. Потому для меня он чист и прозрачен: ласкаво просимо в отряд, друзи! И да, я еще с бойцами его потолковал между делом. И они друх друху не противоречат, так что и с этой стороны проверил. А у капитана: ни сослуживцев – а в батальоне, как ни крути, семь сотен человек с лишним, ни оружия – а опять же в батальоне пара пушек, два десятка станкачей, минометов больших с десяток, да еще всякой мелочи не считая. В лучшем случае – он все профукал. И документики он, понимаешь ли, зарыл. Притом опять же – батальоном майор командовать должен, а то и подполковник.

– С документами – да, промашка серьезная. Но он говорит, что беспартийный, – вступился за капитана комиссар, явно пораженный познаниями в военном деле своего начальника и товарища.

– Меня, извиняй, больше его военспецовская сторона интересует, – обрезал командир.

– Вот опять ты близорукость проявляешь, – сказал, явно поморщившись, комиссар.

– Слушай, вот не надо меня за советскую власть ахитировать. Должны были по окрухе дюжина отрядов быть, таких как наш. Так?

– Ну так. Но ведь разные обстоятельства, война ведь…

– Аха, обстоятельства. Такие обстоятельства, что всего отрядов, выходит, четыре осталось, да пара леший пойми чьих – чи партизаны, чи просто бандиты, пока известно, что у населения жратву отнимают, а на немцев и хлянуть боятся… А остальные хде? А нету, вот ведь незадача. Три не сорханизовалось, а остальные уже уничтожены. И это пока еще зима не наступила. Кохда нас по пороше как зайцев хонять будут. Со всеми бабами и детьми, которые к нам уже набежали под защиту и бежать продолжают. Очень хорошо будет мне бразды правления передать – не пойми откуда взявшемуся субьекту, который уже профукал цельный батальон в сжатые сроки. Всю жизнь мечтал! – вполголоса грохотнул командир.

– Ладно, понял уже. Значит, нам надо за ним присматривать.

– Уже распорядился. Назначил ему ординарца.

– Вообще-то надо бы нам выделить человека для контрразведывательной деятельности, – сказал раздумчиво комиссар.

– Хорошая мысль. Только вот некохо. Из НКВД один человек всего, да и тот – не оперативник. А нужен хваткий в расследовании. Понимаю, что не самому надо этим заниматься. Вот ты прикинь – кохо можно поставить? И за капитаном этим тоже прихлядывай. Ты неверно ховоришь, что я к всем хрузинам плохо отношусь. Есть среди них и товарищи. Только вот насмотрелся я на их дворянчиков, мерзкая порода: кохда ты сильнее – руки лизать хотовы, а как ослабел – так тут же укусят и все твое добро забудут тотчас.

– Ну опять ты за свое! Все тебе недобитые аристократы мерещатся! – видимо вновь поморщившись, кисло заметил комиссар.

– Просто я их в деле видал, а ты – нет. И, в отличие от некоторых, отлично помню, как они обоз с ранеными в Дарьяльском вырезали похоловно. И как разхрабили все там, куда пришли. Все, ты понимаешь? Рельсы с Туапсинской ветки сняли и вывезли, весь скот ухнали, все склады с любым добром. Про то, как обчистили местных жителей, и не ховорю. Климатолохическую станцию видал: пустые стенки остались – там даже электропроводку потырили. Ну точно, как дед рассказывал про уход британцев с Балаклавы в прошлую войну – там не то что вьюшки, дверки печные, дверные ручки и петли – даже хвозди повыдерхивали. Все дома понадобится!

– Шутишь? – искренне удивился комиссар.

– Да вот не шучу! И помяни мое слово – немцы сейчас такой же храбеж устроят!

– Странно слышать, хотя и понимаю, что, наверное, ты прав. Но они же цивилизованные? Гейне, Гёте, Карл Маркс, Фридрих Энгельс! Культурные же люди! И пролетариев у них много, не все бароны, – затянул нуду комиссар.

– Ты мне сейчас опять мелкобуржуазные заблуждения припишешь, но я тебе так скажу – ихние пролетарии храбить будут не хуже храфьев. Одна шайка. Оно, конечно, на Кавказе как у какого босяка десяток баранов есть, так он уже и князь, хотя по сути босяк босяком и баранов этих украл, но храбить будут и тут все. Потому как цивилизованность у них для внешнего потребления и показухи, а на деле – жрать охота. Лакированные дикари.

– Это мы еще посмотрим, как у них получится. Палки в колеса мы им вставлять будем! Упреют, колотившись! Я только опасаюсь, что империалисты договорятся. Как бы ко всей этой сволочи и англичане по привычке не присоединились.

– Они сейчас воюют с немцами вроде, – остывая, сказал командир.

– Я в курсе. Только они и раньше воевали, «странную войну» не забыл? Так воевали, считай, что за восемь месяцев ни одного выстрела не сделали.

– Знаешь, британцы, по меткому французскому выражению, всегда воюют до последнего солдата своих союзников. Не понял смысла? Это в смысле, что британцы мастера чужими руками жар захребать. И от них, от хордых лордов, как союзников – хоть немцам, хоть нам – толку не будет. Ты вспомни, какая польза была их прошлым союзникам – что чехам, что полякам, что бельхийцам, что французам. Я не буду говорить, что и хрузин в восемнадцатом ходу их анхлийские покровители на Сочинский окрух похнали, обещав полную военную поддержку, а как хрузинам всыпали – хордые анхло-саксы и не пикнули, и уж тем более никакой военной помощи не оказали. Так что, я считаю, товарищу Сталину виднее: он этой мрази не дал единым фронтом на нас навалиться. Будем надеяться, что и дальше не даст… Ладно, разболтались мы тут с тобой. Дело делать надо. Ты на второй взвод внимание обрати – что-то там разховорчики упаднические пошли. И бабенок с кухни ободри, приуныли поварихи, – выдал пучок заданий пышноусый.

– К слову, ругаются бойцы, что рацион однообразный – надоела им пшенка, – заметил комиссар.

Командир отряда глубоко вздохнул.

– Хорошо еще, что ее много пока, а то впору зубы на полку класть. На зиму и половину провизии не захотовили. А между тем отряд увеличивается, еще и беженцы прибывают, едоков больше становится. И не выхонишь – куда им идти, немцы на них зуб имеют. Подумай вот что – надо бы праздничек для поднятия духа устроить. Я, так и быть, на это дело раскошелюсь. Так что подумай, что подойдет.

– Ясно, подумаю!

Зашуршала бумага «входной двери», отцы-командиры покинули «штаб».

Леха перевел дух. Вроде бы и отряд-то – всего ничего, а вон какие Тайны испанского двора. Тут же вспомнил, как командир, вроде бы от нечего делать, задавал походя вопросики. А это он, оказывается, сеточку плел, и через сеточку проскочить удалось успешно. Надо бы Семенову рассказать. Все-таки правильно посоветовал тогда дояр – прикинуться шлангом, выглядеть не шибко умным мещанином, который – вот ведь диво! – только красиво писать умеет и считает ловко.

Менеджер такого фрукта и изображал, отделываясь весьма короткими ответами на задаваемые ему вопросы. В общем, от него быстро отступились, разве что комиссар стал называть своего писаря Акакием Акакиевичем[157], но строго с глазу на глаз и в знак дружеского расположения. Потомок понятия не имел, кто был этот самый Акакий, но решил не обижаться, не стоило оно того. Летописец, наверное, древний.

А на обед опять была пшенка. Да еще и несоленая. Соль кончилась в отряде, а купить было теперь никак. Молодые бойцы уже роптали довольно громко, но ели. Лехе тоже теперь все время жрать хотелось: наверное, жизнь на свежем воздухе в экологически чистой обстановке сказывалась.

После получасового послеобеденного перекура новоприбывший техник-лейтенант Абдуллин взялся за надоевшую всем строевую, а напустивший на себя деловитый вид Леха уединился в свою бумажную келью. Где и задремал благополучно. Это делать он умел, тут главное, чтобы на морде складок не осталось, а то будет потом неловко. Ну храпеть тоже нельзя. Впрочем, упорные тренировки отточили мастерство менеджера.

Разбудил его веселый шум – народ радостно орал многоголосо, явно что-то случилось хорошее и требующее присутствия. Подхватив свой карабинчик и бегло приведя себя в порядок, Леха с самым серьезным выражением лица выскочил на центральную площадку. Там было столпотворение – сбежались все бывшие в лагере и образовали приличных размеров толпу, потомок даже удивился, что так людей много оказалось в отряде. В центре толпы наслаждались вниманием и восхищением те, кто пошли за картошкой вместе с Березкиным. И что-то на них было навешано многовато винтовок, как показалось сразу менеджеру.

Тут же комиссар стихийно организовал митинг, посвященный первой победе «нашего славного партизанского отряда над немецко-фашистскими захватчиками», заставил выступить покрасневшего лейтенанта, и тот сразу же заговорил не нормальным человеческим языком, а какими-то звонкими, но странными, словно отштампованными, заученными фразами, которые простучали по голове потомка горохом. Что именно произошло – Леха не понял, зато успел пересчитать составленные перед выступавшими винтовки – немецкие карабины, числом девять.

Далее комиссар пообещал сегодня же праздничный ужин, тем более что картошку тоже привезли, и стали выступать совсем уже неинтересные люди – типа поварих, призывавшие бойцов смело громить проклятых ворогов и так далее. Стоявший рядом Середа тоже стал мяться и задумчиво озираться.

– Слушай, а не пойти ли нам помочь товарищам разгрузиться? Или ты хочешь слушать вдохновенные речи работников тыла и кухни? Ну что, попы сдували пыль с икон? – тихонько шепнул на ухо товарищу артиллерист.

– Чего? – не понял Леха сказанного.

– Слушаем дальше то, что будут рассказывать неучаствовавшие, или попы сдували? – опять шепнул, ехидно глядя, Середа.

Слушать все это Леха не захотел, а подался туда, где без излишней суеты возились у разгружаемых телег более деловитые люди. А по дороге до него дошел и вопрос с попами. Чертов Середа! Вот ведь артистическая натура, вечно накрутит!

Ясное дело – у телег нашли бурята и ефрейтора. Бурят задорно ухмыльнулся приятелям, хитро сощурив и так узенькие глазенки, а ефрейтор кивнул с невозмутимым видом. Он был занят тем, что раскладывал по кучкам какие-то явно немецкие шмотки; как сразу заметил Леха – местами дырявые и запачканные кровью.

– С почином! – приветствовал их артиллерист.

– Спасибо на добром слове! – отозвался ефрейтор, а бурят смущенно улыбнулся и тут же окутался клубами махорочного дыма.

– Потерь не понесли? – спросил Середа.

– Мы – нет, – так же лаконично отозвался Бендеберя.

– А они? – усмехнулся Середа.

– А они – да! Две овцы, десяток битых гусей, капуста, сало, окорок, яблоки, лук-чеснок, всякое такое – и все на двух телегах, факт, – плотоядно облизнулся ефрейтор.

– Какие овцы? Ты хотел сказать – немцы? – растерялся Леха.

– Ну так немцев тоже пощипали, но две телеги с харчами нам сейчас куда как полезней. Осточертела уже пшенка эта, – недоумевающе сказал Бендеберя.

Видно было невооруженным глазом, что матерый вояка почти счастлив. Хоть и кремень человек, а покушать явно любит. Что же касается винтовок – так война же, винтовки забрать на войне – удача, но как бы обычное дело, не какое-то удивительное, и лично ему – ефрейтору – трофейные винтовки не шибко надобны, у него свой ствол холеный есть. А вот когда говорил о затрофеенных гусях и капусте – мало что не облизался. Лехе тоже остро захотелось свежих мясных щей, даже вроде и запах почуял.

– Из засады напали? – спросил он.

– Та ни. Мы картошку рыли, никого не трогали. А тут по дороге с того края поля – эти ухари на телегах. Нас увидели – стали стрелять, хорошо не попали ни в кого, но близенько свистнуло. Мы в канаву. Они в цепь – и на нас. Один у телег остался, остальные шустро так к нам. И постреливают на ходу.

– А вы по ним – залпом и всех положили? – понял Леха.

– Сдурел? Там, считай, нас стрелков всего трое было – мы с товарищем Жанаевым да Сурков. Но он только стрелять умеет, а вот вовремя башку пригнуть еще пока не приучен, факт, – возразил ефрейтор, как раз связывающий короткой бечевкой пару немецких башмаков за петельки.

– Как так? А лейтенант? А молокосо… ну эти ребята молодые?

– У лейтенанта автомат на двести метров бьет нормально, дальше хрен попадешь. А парубки эти… в общем, они хорошие, но их учить еще и учить. Да и патронов у них по четыре обоймы было, в перестрелке это, извини, шиш да ни шиша. Так что в лучшем случае, если бы мы их и перестреляли героически, то девять обученных солдаперов нам бы трех-четырех человек подстрелили, факт. Еще бы и удрал кто из них. И это – самое малое. Так что лейтенант грамотно сообразил…

– Ну не тяни жилы, рассказывай!

– Да чего рассказывать-то? Просто все, факт, – отмахнулся ефрейтор, которого в этот момент больше интересовали немецкие портки.

Хорошие портки, суконные, практически новые. И особенно интересовали потому, что собственные ефрейтора шаровары хэбэ за время войны поистрепались и теперь были заплата на заплате, а впереди – зима.

– Тебя в бока пихать или щекотать? Взялся рассказывать – так рассказывай, не мучь младенцев! – отозвался от телеги Середа, как раз вынимавший оттуда связки репчатого золотистого лука.

– Канава там глубокая, удобная. Лейтенант выглянул и приказывает: «Не стрелять!» Потом оглядел всех и говорит: «Те, у кого гранаты, готовят их к броску. Скомандую когда: «Гранатами – огонь!» – кидаете разом и укрываетесь до взрывов. Потом командую еще раз: «Гранатами – огонь!» – кидаете невзведенными – и сразу в атаку. Безоружные – тут остаются. Суркову – снять того, что у телеги. Все ясно?» Все кивают, дескать, так точно. Он еще раз напомнил, что взрывами надо фрицев накрыть, а второй раз – чтоб не рвалось ничего. Подождали. Поляки поверх канавы постреливают, даже уже и пригибаться перестали, осмелели, идут себе как в парке, прогуливаются, факт; слышу – даже смеются…

– Это, погоди… какие поляки? Немцы же? – удивился Леха.

– А черт их разберет: когда гранаты рванули у них под ногами, они там завопили «курва» да «матка боска». Не похоже на немцев, факт. В общем, все удачно отбомбились, рвануло тютька в тютьку, а лейтенант сам «феньку» кинул с замедлением, так что они только снова подниматься начали – она бахнула, они опять носами в землю. А лейтенант орет опять: «Гранатами – огонь!»…

– Шибко вопил, да, – кивнул веселый бурят.

– И что дальше? – опять поторопил рассказчика, вертевшего в руках суконные штаны, Леха.

– Я же говорю – просто все, факт. Мы из канавы выметнулись, а те лежат плашмя, взрывы ждут, кроме двух-трех, что вопили и корчились.

– Летенант – др-р-р, др-р-р, др-р-р, – добавил красок Жанаев.

– Да, вблизи автомат – лютая машинка, факт. В общем, встать никто не успел. Так к земле и пришили.

– А последний? – поднял вопросительно бровь Середа.

– Жадный дурень. Ему бы в кусты бежать, а он решил телегу увести. Лошадь что-то заупрямилась, он ее стал тянуть по дороге прочь… ростовая мишень на триста метров. Сурков, зараза, своей пулей весь китель испохабил, факт, только на заплатки и годится теперь.

– Лихо! А ты говоришь – обученные!

– Обученные, факт. И железяки наградные на груди у половины были. Их подвело то, что они шли брать за задницу безграмотных бандитов и напуганных селян, уже победу спраздновали… А тут – мы. Ну и то, что РГД у нас были. Так-то от гранаты и удрать можно, и залечь за то время, пока замедлитель горит. А эти – тюк, и все. Хотя конечно, одежку потрепало, штопать тут до черта. Ничего, зимой и штопаной рады будем, по лесам шатаясь, тут одежка и обувка огнем синим горят, факт!

Леху поразило, что собеседник очень спокойно относится к удачно выигранному бою, но вот портки, которые он заботливо растягивал на руках, явно занимают все его мысли, а рассказ про драку – так, попутно. Хотя теперь уже брезжило где-то понимание, что, в общем, действительно – для своего выживания важно тыловое дело. И да – рассказы про щи вызвали активное слюноотделение.

Задумываться долго не получилось – сияющий Сиволап, запыхавшись, тронул «старшину ВВС» за плечо:

– Старшина, комисар кличе, зараз лейтенант розповисть, як бий пройшов, тоби наказав пидготувати материал до «Бойового листка»!

Заранее поморщившись, потому как ему не очень было интересно покидать «трофейную команду» и заниматься нудной политработой, Леха почапал за торопыгой Сиволапом…

Митинг у партизан, как убедился менеджер, очень по структуре напоминал дежурный рок-концерт. И разогрев был перед выступлением основных исполнителей, и чем дальше к концу – тем топовее звезды, и подтанцовка есть. Даже усмехнулся про себя.

«Конферансье»-комиссар дал слово Березкину, витиевато и хвалебно представив лейтенанта как полководца почти уровня Александра Невского, отчего тот густо покраснел и застеснялся. Откашлялся, поглядел на толпу внимательно слушавших, чуточку помолчал, и потомку показалось, что в душе у лейтенантика идет внутренняя борьба. Потом Березкин решился и начал:

– Товарищи! Не надо оваций. Я должен признать, что такая практика ведения боя с превосходящими силами противника – не мое изобретение, увы. Так воевали стоявшие рядом с нами не то ополченцы, не то остатки истребительного отряда, они и одеты были большей частью в гражданское. Их командир после боя рассказал, как дело было. Ситуация: группа ополченцев, около тридцати человек, в обороне на высотке. Вооружение: японские винтовки без штыков, по две обоймы патронов, по две гранаты РГД-33 и противогазы. Командир: матерый вояка, в прошлом унтер-офицер и ветеран Германской войны. Действия командира: отделил тех, кто честно сдал на «Ворошиловского стрелка» и умеет стрелять. Таких оказалось пять бойцов. Им отдал все патроны. Потом отделил тех, кто умеет драться, в основном шпану. Таких оказалось семь человек. Дал им саперные лопатки, велел заточить, залечь в первой линии и выскакивать вместе с ним по команде «Два». Из остальных отобрал тех, кто с мозгами и не хилый. Дал им гранаты с запалом и сказал кидать по команде «Раз». Остальным – хромым, подслеповатым и не умеющим драться – раздал гранаты без запалов и сказал кидать по команде «Два». После чего орать «Ура!», не вылезая из окопов.

Лейтенант перевел дух, чувствуя себя уже в своей тарелке, и продолжил при внимательном молчании публики:

– Фактическая реализация: немцев постреляли слегка, пока те бежали в атаку, – патроны быстро кончились. Подпустили на бросок. «Раз!» – кинули гранаты. Немцы залегли. Взрывы. «Два!» – кинули второй раз. Немцы залегли, ждут, когда рванет. В этот момент группа с саперными лопатками выскакивает и бежит к ним. Из окопов начинают орать: «Ура!» Пока немцы поднимались, до них добежали. Толком вскочить и оказать сплоченное сопротивление гитлеровцы просто не успели. Потом наши собрали оружие с боеприпасами, еду, фляжки с ромом и отошли на исходные позиции. Больше немцы не штурмовали. А сейчас я творчески переработал действия применительно к условиям, только и всего.

– А потери какие понесли ополченцы? – спросил тихо пышноусый.

– Потери были в первую очередь из тех, кто должен был сидеть в окопах, но бросился в атаку, не умея драться, с досками и прочим. Из тех, кто был в группе с саперными лопатками, – один ранен. В рукопашной сам командир – Смирнов его фамилия была – «отбил» пулю немца саперной лопаткой: увидел, как немец целится в него из «парабеллума», подставил лопатку углом, услышал выстрел и вроде звон, руку, по его словам, сильно дернуло, и в свою очередь рубанул офицера по шее. Немец после этого стрелять больше не смог, а лопатку мне потом этот Смирнов показал – пуля такую блестящую канавку выбила, но не пробила…

– Вот, товарищи, как важно изучать боевой опыт и применять его на практике! – влез с азбучными истинами комиссар.

– Совершенно верно. И постулат: «Приказ начальника – закон для подчиненного» – не зря придуман. От себя добавлю, что сегодня приказываю отметить праздничным ужином первую серьезную победу отряда. Что особенно важно – без потерь нам обошедшуюся. У нас и так – специально для сорвихолов напоминаю – лазарет уже большой, даже слишком. Теперь командирам взводов составить списки кандидатов на получение немецких винтовок взамен «Хра-Кропачека» и «Манлихеров».

Лейтенант, как прилежный ученик, поднял руку, и командир тут же кивнул ему.

– Винтовки не немецкие. То есть это тот же «маузер», но сделан в Чехословакии.

– Что, к ним патроны другие? – испугался пышноусый.

– Никак нет! Патроны те же, винтовки немного иные. Чешские.

– И в чем разница? – нахмурился командир отряда.

– Ручка затворная стоит прямо, а не загнута, размеры иные, – начал умничать лейтенант.

Пышноусый вельможно махнул рукой, красноречиво отметая эти мелочи, как несуразные, и продолжил:

– Так вот, командование отряда будет нахраждать вручением лучших винтовок самых инициативных и старательных бойцов. Это пока медалей у нас нет. В ходе боя было уничтожено девять солдат противника, захвачено девять винтовок с боеприпасом, две телеги с харчами и документы. Так что, девушки-красавицы с пищеблока, вам сегодня карты в руки (девушки, которые большей частью были уже солидными взрослыми матронами, засмущались). Комиссар подготовит «Боевой листок», завтра всем ознакомиться по взводам. На этом собрание считаю закрытым, всем спасибо за участие. Разойдись!

Леха тут же попятился и, пользуясь тем, что к комиссару с просьбами и вопросами подошло несколько человек, свинтил из толпы к своим. Листок еще может подождать, а вот что интересное в трофеях упустить не хотелось бы.

Боец Семенов

Опасливо возвращаясь с караульной командой и поглядывая по сторонам, чтоб не нарваться на того самого капитана, уже не будучи неприкосновенным часовым, красноармеец сразу заметил, что в лагере – какая-то взвинченная, праздничная атмосфера. Молокососы бегали как очумелые. Очень это знакомым показалось, видел уже такое не раз. Если бы Семенов знал побольше мудреных слов, то сказал бы коротко, что по окончании боя у новичка – эйфория на гране истерики. Но таких ученых слов у бойца не было, потому он просто чувствовал, что бой был явно успешным и без потерь. Все взбудораженные, преувеличенно радостные, подбегают друг к другу, похлопывают по плечам, смеются (в основном над какими-то тут же возникшими шутками, даже если они совершенно не смешные), громко делятся впечатлениями (в основном – матом, почти не переходя на русский литературный язык). И тут все именно так – ну просто в глаза кидалось!

Семенов завертел головой: с одной стороны – никакой стрельбы не слышно, с другой – слишком уж типично.

– Похоже, наши фрицам рыло начистили, – вполголоса заметил боец шедшему рядом немногословному, но надежному партизану по фамилии Машеров. Отличный, грамотный разводящий, с ним в карауле было спокойно.

– Очень похоже. Только странно – никаких боевых операций не планировалось, я специально спрашивал, – заметил тот.

– И я б сказал, что наши не пострадали вообще, – кивнул Семенов.

Такой праздник мог быть только при одном условии – если не было потерь с нашей стороны. Если б были – все шло бы совершенно иначе. Тут боец подумал, что бывалые, опять же, если все хорошо кончилось, тихонько присаживаются в сторонке, вытягивают ноги, прикрывают глаза, дремлют. Отдыхают после резкой эмоциональной перегрузки. А бывалые в отряде – кто? Значит, надо своих товарищей найти.

– Точно кому-то по хребтине надавали – винтовки вон в козлах стоят, явно новые, – ткнул пальцем Машеров в три пирамидки – жидковатые, каждая всего из трех винтарей.

– Ага, – кивнул Семенов и отправился к своему шалашу, где, к его удивлению, никого не оказалось. Тогда пошел туда, где был хозвзвод, потому что был уверен, что кто-либо из бывалых будет у кухни, а если нет, то уж бурят будет при лошадях точно, а бурят, хоть и немногословен, но обычно оказывался в курсе событий.

Угадал верно – сразу же увидел характерные фигуры командира с комиссаром, которые стояли у телеги с наваленным грузом, несколько человек, разбирающихся в трофеях, среди которых сразу же узнал и подтянутого Середу, и мешковатого Леху, и ефрейтора. Ну и, разумеется, бурят был тут же, лошадку обихаживал. И конечно же дымил как паровоз.

– Вот, товарищи руководящие, как сказано: все документы, жетоны и пара книжек. Обе одинаковы: «Майн кампф» – «Моя борьба» называются. Все бумаги, что у фрицев были, – подошел к командованию отряда Середа.

– Гляди, командир, люди немцев сначала уважительно называли «германы», а сейчас уже только «гансы» да «фрицы», – усмехнулся комиссар, с интересом разглядывая уже знакомые Семенову серые солдатские книжки.

– А что это за книхи? Те самые, что сам Адольф написал? – спросил пышноусый.

– Они самые, – как-то опасливо отозвался комиссар.

– Я их полистал, текст один и тот же, а издания разные. Видать, везде печатают, в разных городах. И тиражи здоровенные, – заметил Середа.

– Прочитать и перевести сможете? – заинтересовался пышноусый.

– Полагаю, что смогу. Язык примитивный, написано совершенно банально, сложностей не вижу. Смогу. Если надо, конечно, – ответил артиллерист.

– Вообще-то надо ли нам читать фашистскую пропаганду? Тем более направленную на оболванивание людей, – поморщился комиссар.

– Заразиться опасаешься? – язвительно отозвался командир отряда и пристально посмотрел на своего заместителя по политчасти. Тот помялся, пожал плечами:

– Да чего тут заражаться… Я интернационалист, у меня иммунитет. К тому же что там написано – и так известно, если вкратце.

– И что? – не отступился командир.

– Единственные люди, и даже немножко выше, чем люди, – это только немцы. Ну и конечно – англичане. Остальные на планете – в разной степени дегенераты и ублюдки, которые обречены быть под властью сверхлюдей, арийцев. Немцы признают свои губительные ошибки и зарекаются переходить дорогу англичанам и лезть в Африку и Азию, признавая эти колонии вотчиной великобританцев. А взор немцы устремят на Восток – там дикари и дикие земли, которые нуждаются в благотворном захвате европейской цивилизацией. Так вот, в двух словах если.

– Так прямо и написано? – засомневался пышноусый.

– Ну я ж сам не читал. А знающие люди говорили, что – да. Потому – стоит ли читать нам тут? А то потом хлопот не оберешься, найдется кто бдительный из тыловых героев, начнет потом писать, что мы тут вражескую писанину изучали, неминуемо морально разлагаясь и теряя бдительность, – хмуро ответил комиссар.

– Вражескую пропаханду мы должны знать. Чтоб бить ее! Потому, хлопец, ты эту книжку все ж читай, но быстро и в общем, – сказал, подумав, командир партизан.

– Ясно, за пару дней одолею. Вот, кстати, товарищ комиссар, а книжек каких других нормальных не достать никак? А то во всем отряде только эти две книжки и есть, глазу отдохнуть не на чем.

– Не можем мы тут, товарищ сержант, библиотеку создавать, да и читать некохда вроде, – нахмурился усач.

– Попробуем, может, что и достанется, – тем не менее подбодрил комиссар и, уже собираясь уходить, уточнил: – Еще что интересное есть?

– Так точно, – отозвался Брендеберя и показал стопку потертых кожаных бумажников.

– И что такого интересного? – оживился пышноусый.

– Деньги могут пригодиться. Тут, у немцев этих, и наши деньги, и польские, и оккупационные марки, и рейхсмарки, факт. Еще в каждом, считай, бумажнике – по гондону. А вот это и совсем интересно. – Тут Бендеберя вытянул из-под бумажников полотняный мешочек, с виду похожий на привычный кисет, раздернул веревочки и вывалил на грубую ладонь рыже блеснувшие кусочки металла. Среди непонятных комочков Семенов разглядел сережки, пару колечек, вроде бы медальончик в форме сердечка, цепочку тоненькую. Порванную.

– Да это же зубы… коронки, в смысле, – присвистнул комиссар.

– Точно зубы, факт, – утвердительно заявил ефрейтор.

– Знать бы еще – с мертвых драли или нет, – сказал немного оторопевший политический руководитель.

– Нам-то не один черт? – удивился усатый.

– Ну все-таки… Выкинь ты эту пакость, – брезгливо сказал комиссар.

– Стоп! Выкидывать нельзя. Надо сначала нашим бойцам показать – тут тебе, политрук, и карты в руки. Да и потом выкидывать не стоит. Сможем кохда – передадим в фонд обороны. Хлядишь, на это золото пару минометов сделают, – внушительно сказал пышноусый. – Ты, ефрейтор, спрячь пока.

– Будешь нашим походным несгораемым шкафом, – схохмил Середа.

– А бойцам зачем тогда показывать? – уточнил комиссар.

– Этот дохлый фриц ведь не из товарищей своих зубы драл, как считаешь? А драл он их у наших храждан и хражданок. И называется это – мародерство, и в любой нормальной армии не поощряется. Вот в этом аспекте и растолкуй им, что за храбьармия к нам пришла. Разумеешь?

– Разумею, – кивнул комиссар. Видно было, что ему не по сердцу с выдранными золотыми коронками дело иметь, но приказ он все же исполнит.

– И попутно изложи, что наши разведчицы рассказывают про вал казней и самодурства немецкого.

– Тут особенно рассказывать нечего… – вякнул комиссар.

– Вот тебе раз! Да одна Дьяченко про десяток повешенных рассказала, да расстрелянных полста только в трех деревнях. А еще избиения, порки, изнасилования и храбежи с нахлым воровьством – есть о чем ховорить, – удивился усач.

Комиссар приуныл. Командир вопросительно поднял бровь.

– И шо ты мне тут изображаешь? Я ж тебя знаю – ты умеешь блестяще выступить и даже тусклый материал подать зажихательно. Я про твои эти скаженные казни анхлийские и посейчас отлично помню. Ну напряхись, получиться у тебя усе, уверен!

– Так разное же оно, командир. Одно дело про каких-то сипаев толковать, которые и прогрессивные и восставшие, но все-таки где-то там вообще на другом конце света. А как вот про своих рассказать… У меня – честно! – язык немеет. Мы ж с Батюком дружили, у Сергиенко ты и сам бывал… Понимаешь, ну вот не думал, что скажу, а – не получается лекцию про своих, погибших такой гнусной смертью, читать, – ляпнул неожиданно комиссар, потом испуганно оглядел оторопевших бойцов, ставших неожиданно свидетелями его слабости.

Молчание прервал Середа, сказавший негромко:

– Да все мы понимаем. Сами то же чувствуем. Людей фрицы сейчас мордуют из-за того, что мы не остановили врага. И каждая беда тут, на оккупированной местности, нам в укор. Мы не справились. И страшно, что не только тебя самого могут убить, а и тех, кого ты успел полюбить, кто ближе родственников успел стать. Но рассказывать все равно надо. А что вы такого говорили про английские казни?

Комиссар глубоко вздохнул, глянул на командира. Тот усмехнулся одобрительно, привычно расправил усы. Тогда политработник, словно утопающий, нащупавший вдруг под ногами опору, начал не очень решительно:

– Преступления европейских колонизаторов были обеспечены научным подходом буржуазной науки и теологии и учитывали нюансы психологии и религии ограбляемых народов. Здесь очень показателен пример Великобритании и ее колонии – Индии. Достаточно вспомнить, например, про казни восставших против колониального империалистического ига прогрессивных сипаев. Вы ведь артиллерист, вероятно, слышали?

– Нет. Из пушек по ним стреляли, что ли? – удивленно ответил Середа.

– Да. Привязывали к стволу орудия спиной и холостым выстрелом разрывали на куски. Известное изобретение англичан. Наш прогрессивный художник Верещагин это отразил в картине «Казнь англичанами сипаев»[158].

– Дикий какой-то метод. Если даже ствол орудия и не поддует, так потом мыть устанешь! – со своей колокольни оценил новацию британцев артиллерист.

– Мало кто в курсе, для чего была такая казнь придумана… А там тонкая психология. Индусы и мусульмане смерти не особенно-то и боялись – опиум религии давал им ошибочные дремучие представления о послесмертии. Индус после смерти якобы перевоплощался в другое существо, а мусульманин, павший в бою, попадал в их рай к гуриям… к девам-красавицам, значит. Но были нюансы посмертия. Во-первых, и тем и другим надо было, чтобы тело оставалось более-менее целым – срубленная голова допускалась как вариант. А вот разорванное на куски тело не годилось ни для переноса сущности в другое существо, ни для гурий. Во-вторых, посмертные проблемы вызывало нарушение погребального обряда – а тут и индусов и мусульман валили в общую яму… К слову, вурдалаки и упыри – в соответствии с отсталыми и косными предрассудками нашего крестьянства – оттого заводились, что католика хоронили на православном кладбище или наоборот. Мало того, захоронение трупа индуса высокой касты вместе с трупами низкокастовых соотечественников обеспечивало еще большие проблемы в посмертии…

Тут уже распевшийся соловьем комиссар перевел дух, оглядел внимательно слушателей и продолжил:

– То есть тот, кого рвали в клочья холостым зарядом, погибал полностью, телом и душой, и навсегда весь; и вот это было для казнимых и их родственников самым страшным. Полное уничтожение. Абсолютное! В том числе и загробное. Так что нам еще везет, что мы – атеисты.

Тут комиссар глянул на зажатую в руке Середы книжку «Майн кампф» и, по-прежнему скользя по накатанному пути, словно паровоз по рельсам, выдал заученно цитату:

– «Я не признаю, что великая несправедливость была совершена по отношению к красным индейцам Америки или черным аборигенам Австралии» – сказал один известный деятель Европы. И объяснил: «Я не признаю, что несправедливость была совершена по отношению к этим людям потому, что более сильная раса, более чистая раса, более мудрая раса… пришла и заняла их место». Конец цитаты. Знаете, кто сказал?

– Гитлер? – попытался угадать Середа.

– Нет. Черчилль. Нынешний руководитель Великобритании. Самой большой колониальной империи в мире, над которой никогда не заходит солнце. Потому сами видите – капиталисты везде одинаковы. И ничего нового вы в этой помойной книжонке не прочтете. Гитлер у англичан хорошо поучился, только вот подвел их в последнюю минуту, за что они на него злы. На наше счастье, между империалистами – серьезные экономические противоречия, а за свой кошелек они маму родную на котлеты пустят. Ладно, вижу, что выступить надо будет, – решительно кивнул комиссар и отправился готовить речь.

Командир отряда еще раз оглядел трофеи и пошел прямиком на кухню.

– Видать, этот пышный натюрморт вдохновил нашего полководца на большой торжественный ужин, – сказал Середа, критическим глазом окидывая сгруженное с трофейных телег имущество.

– Ты это о чем? – спросил Семенов.

– Так рисованная картина, где всякое вкусное изображено, называется, – величественно снизошел артиллерист.

– А по мне – так лучше это в котелке своем наблюдать, – возразил боец.

– Чужд ты прекрасному искусству. Хотя думаю, что сегодня будут щи с убоинкой, сейчас всю посуду кухари собирали, чтоб первое-второе приготовить. На второе – картошка с гусятиной будет, – облизнулся знаток живописи.

– Да, супчика-то неплохо бы, – поддержал его и Леха, внимательно рассматривавший разложенные у него на ладони вещички, которые не имели никакой ценности, но зачем-то их покойные фрицы в карманах таскали: латунный образок какого-то святого на веревочке, пара непонятных восьмиугольных жетонов с цифрой «12» из темного бакелита[159] (явно что-то вроде увольнительных жетонов), разнокалиберные пуговицы, три связки странных плоских ключей, пара погон с белым кантом, сложенная бумажка с напечатанной на ней молитвой, курительная старая трубка с изгрызенным мундштуком, две квадратные коробочки с присыпкой от потения ног и неожиданно – оловянный солдатик, старательно покрашенный, целящийся, сидя в неудобной позе, из винтовки.

– Выкинь ты эту дрянь, – не без брезгливости заметил Середа.

Потомок тем не менее все же прибрал к рукам совсем ненужного солдатика. Засунул себе в кармашек. Остальную ерунду, оставшуюся от немцев, закинул в кусты, отряхнув затем ладони.

– Негусто у них барахла оказалось, – заметил Семенов.

– Они налегке шли, да и ребятки наши прибрали все ценное, факт, – отозвался ефрейтор, укладывавший капустные кочаны в аккуратную пирамидку.

Он определенно грустил на тему того, что у легших немцев не было с собой котелков и массы всего, что при нищем партизанском быте очень бы пригодилось в хозяйстве. Впрочем, он видел, как один из команды отличившихся хвастал трофейной складной ложкой перед товарищами. Срамота – даже ложки были не у всех, часть публики себе выстругала из дощечек жалкое подобие столовых приборов и ими кашу черпали.

– А вообще, братцы, просто санаторий с усиленным питанием, – блаженно потянулся Середа.

– Ты о чем? – не понял Семенов.

– О нашей нынешней жизни. Лафа, брат! Лесной свежий воздух, здоровая пища, спокойное житье по расписанию, баня… Ну совсем не сравнить с тем, когда нас фрицы по лесу гоняли. А еще и политинформации, лекции на разные темы… Точно – санаторий. И восьмичасовой рабочий сон! Культура! В футбол бы еще погонять.

– Это не надолго, факт, – хмуро покосился Бендеберя.

– Да я понимаю… Но пока – лафа!

– Вот и радуйся, что пока за нас не взялись. Не буди лихо, пока оно тихо!

– Можно подумать, что я гитлеровский генерал, от моего хотения только и зависит – будут нас гонять или нет. Чего молчишь, Семенов, что-то ты печальный?

– Небось все ждет, когда за него этот капитон в галихве примется, факт, – засмеялся тихо Бендеберя.

– Вот тебе смешно… – печально отозвался боец.

– Писарчук, что там слыхать – когда капитана поставят тут самым главным? – глянул на товарища Середа.

Леха пожал плечами.

– Не, мы в курсе, что болтун – находка для шпиона, но нам-то сказать можешь, что там, в высоких сферах? – подначивающе подмигнул артиллерист.

Потомок помялся, потом пожал плечами:

– Да не понравился он командиру. Задавака и ленивый. Нос кверху дерет, а сам чудом жив остался – Дьяченко эта давеча говорила командиру с комиссаром, что повезло этому грузину офигенно: только она его увела – немцы нагрянули, всю хату перевернули и хозяйку в город забрали под арест.

– Везучий, зараза, факт, – отозвался Бендеберя.

– А эта Дьяченко – симпатичная деваха, – заметил Середа.

– Да ну, стрикулистка[160] тонконогая, – хмыкнул Семенов, у которого впечатление о разведчице было не шибко теплым.

Очень уж она шумная и какая-то не по-хорошему старательная. Утомляет за десять минут. Девушка, по мнению Семенова, не должна так утомлять. Потому как задача у девушки – стать хорошей женой, а с женой потом всю жизнь жить.

– Тогда тебе баба Нюся подходит, – съязвил Бендеберя. Старшая по кухне и впрямь была монументальной и спокойной до невероятия особой самых крупных габаритов.

– Ага. Мадам, вы стойте, а я побежу кругом, таки иде у вас перед? – заулыбался Середа.

Семенов заготовил было ответную насмешку, но тут пришла куча народу из кухонного наряда. Потащили на кухню все разложенные харчи, благо там кипела бурная деятельность – на аккуратных, жарких кострах, прикрытых от ветра и чужого глаза плетеными загородками, уже грелась вода во всей отрядной посуде, потому как накормить двумя блюдами весь отряд было задачкой непростой. Впрочем, на кухне и без них было кому работать, потому бывалые ветераны аккуратно свалили, как только смогли, утянув с собой два котелка горячей воды. Раз праздник, так не грех и побриться. Тем более что командир с комиссаром имели в этом плане жесткую позицию, о чем неоднократно говорили: «Советские люди должны быть образцом во всем, и в том числе – в области личной гигиены! Лозунг, который некоторые тут высказывали, а именно: «Вот когда прогоним фрица – будем мыться, будем бриться!» – недопустим категорически, и потому в нашем отряде подобного безобразия не будет!»

– А не отпустить ли мне усы? – вдруг спросил Середа, критически осматривая свою свежебритую мордуляпину в карманное трофейное зеркальце.

– Пропал козак! – горестно сказал Бендеберя, который как раз со скрежетом драл свою жесткую, словно медная проволока, щетину. Даже мыльная пена не очень способствовала процессу.

– Ты о чем? – удивленно оторвался от лицезрения себя артиллерист.

– Втюрился ты. Жених да невеста – соответственно и тили-тили, и тесто впридачу, факт, – кряхтя от усердия, ответил ефрейтор.

– В кого это? – возмутился задетый за живое Середа.

– Мне почем знать? Может, в Нюсю, – продолжил тему ефрейтор.

– Ну ты дал! – охнул артиллерист.

– Тогда в Дьяченку, – уверенно заявил Бендеберя, аккуратно пошлепывая ладонями по свежевыбритым щекам. Запахло одеколоном.

Неожиданно Середа смутился и промолчал.

– Факт, – заявил ефрейтор и, тяжко вздохнув, протянул флакончик воздыхателю: – Пользуйся, пока я добрый; девки это любят! Но не больше трех капель, транжира! – тут же возмущенно завопил он, увидев, что влюбленный что-то многовато себе плеснул душистой жидкости.

Ужин поспел довольно быстро. Опять возникли проблемы с посудой, так как многие явились в лес, словно к теще на блины, без ничего. На треть людей посуды не хватало, потому ели по очереди. Бойцы, имевшие индивидуальные трофейные фляжки и котелки, выглядели если и не богачами, то уж во всяком случае – зажиточными. Да и кормили их первыми.

Щи с бараниной получились нажористыми и густыми, пахло от них одуряюще вкусно, одна беда – были они несолеными, хотя поварихи расстарались и даже золой пытались вкус дать. На второе была наконец-то картошка и отварная гусятина, жестковатая, но аппетитная, особенно на фоне безвкусной пшенки. Раненым и больным даже по пол-яйца вареного выдали. В общем – праздник удался.

Менеджер Леха

Подняли его ни свет ни заря. Лагерь еще спал в основном. Гордо глядевший юнец по фамилии Сурков со значением потыкал пальцем в потрепанные часики на старом кожаном ремешке, которые для Лехи выглядели как мусор ходячий, а для обладателя трофея по ценности явно были сопоставимы с часами со Спасской башни Кремля. Важничает поросенок, а на циферблате такая комбинация стрелок, что спать бы и спать… Ан нельзя. Ну да ясно – вчера приказано было сделать «Боевой листок», а не успел – темно стало.

Отчаянно зевая, Леха брезгливо поплескался в холодной водичке из пахнущего бараньим салом котелка, стряхнул с лица капли воды вместе с остатками сна и отправился под штабной навес. На его удивление, там оказалось что-то многовато народу для раннего утра – и командир, и комиссар, и Киргетов. За разведчиком сидела на чурбачке-стуле какая-то заморенная девчонка лет четырнадцати, разглядеть ее получше не получалось. Еще пара партизан, которые обычно ходили вместе с разведчиком, и невзрачный тип, про которого Леха знал, что тот вроде из ментов.

– А ты чехо пришел? – удивленно вытаращился на потомка пышноусый.

– Дык «Боевой листок» делать, согласно приказу, – растерялся бравый «старшина ВВС».

– Пригодится. И как писарь, и как понятой, – заметил тот, который мент.

– Ладно, – кивнул после недолгого раздумья командир отряда.

– Сядь пока в сторонку, не отсвечивай, – велел комиссар.

Леха послушно сел. Чтобы не терять времени – разложил свои писательские сокровища: лист бумаги, на оборотной стороне которого была какая-то мутнохозяйственная лиловая писанина про недопоставки в указанный срок каких-то деталей к каким-то сеялкам-веялкам, хозяйственный карандаш и перочинный ножик с гордой надписью «Золинген».

Примерился и начал старательно выводить заголовок «Боевой листок», заведомо украшая каждую горбатую букву завитушками и кренделябрами, что очень нравилось комиссару, любившему пышность и вычурность. Самому менеджеру такой шрифт казался невыносимым для глаз, особенно если эти глаза видывали нормальные шрифты из компьютерной подборки.

– Идет, – негромко сказал Киргетов и встал так, что закрыл собой сидящую девчонку.

Леха поглядел по возможности незаметно – кто там идет? Увидел неторопливо вышагивавшего того самого Гамсахурдию, который отравил своим присутствием незамутненную душу дояра; подумал, что, видать, нашли для этого гордеца какое-то важное дело. Следом за капитаном шел все тот же будитель добрых людей – «увенчанный» наручными часами Сурков.

Капитан небрежно, но щеголевато козырнул, высокомерно оглядел публику и спросил:

– Хотелоси би узинать, зачем миня подняли у такую рань?

– Хотели посоветоваться с вами, как со специалистом по военному делу, – вежливо сказал комиссар, и капитан приосанился, глянул горделиво на окружающих.

И тут же вся спокойная обстановка оказалась смятой и перекувыркнутой, – Леха только рот раскрыл. Стоило Киргетову сделать словно невзначай полшага в сторону, как увидевшая Гамсахурдию плюгавая девчонка бешеной фурией метнулась к капитану и на манер дикой кошки вцепилась ему ногтями в лицо. И Леха был уверен, что метила она в глаза, хорошо метилась, промахнулась только из-за того, что напуганный и потерявший свой бравый вид капитан отшатнулся в сторону.

– За маму, за маму!.. – страшно сипела девчонка.

С трудом, но ее сумели оторвать от Гамсахурдии. Но рожу ему она успела исполосовать словно ножиком – кровавые царапины тут же набухли.

– Чито такое праисходыт?! – возмутился ободранный капитан, но на взгляд Лехи – как-то фальшиво это получилось.

Видимо, то же пришло в голову и остальным, потому как стоящий рядом с Лехой партизан проворчал себе под нос, мол, чует кошка, чье мясо съела.

– Это он? – спросил командир дрыгающуюся в руках у Киргетова девчонку. Видно было, что она, в лютой ярости, только и мечтает опять дорваться до морды грузина. И повторил, так как она не услышала вопроса: – Это – он?

Киргетов немилосердно встряхнул вырывающуюся из его лап девчонку и повторил тот же вопрос. Малая немного остыла и зло ответила:

– Он, он! Тильки тогда у него на рукаве тута звездочка была. – Девчонка присмотрелась повнимательнее и добавила почему-то на украинском: – И на кашкеті іншого кольору оксамит був[161].

– Это чудоуычыная прауакациа! Уи атуетитэ за этое изидиуатильстуо над команидиром РККА! – в ответ фальцетом завопил капитан. Даже странно было слышать такой тонкий взвизг от мужчины.

– Вот мы как раз и хотели с вами посоветоваться, как с командиром Красной Армии, – не спеша и на удивление спокойно сказал пышноусый.

Его невозмутимость холодным дождем пролилась на окружающих, даже девчонка заткнулась и перестала вырываться. Гамсахурдия же открыл в изумлении рот, да так и остался стоять, пока командир продолжал говорить:

– Хотелось бы получить совет, как нам поступить с командиром Красной Армии, который был доставлен в отряд нашей разведчицей – без документов и оружия. То есть по ряду признаков – с дезертиром из армии. При этом оказалось, что сразу же – тем же вечером – в приютивший ехо дом ворвались хитлеровцы, которые искали кохось-то. И – да, хозяйку арестовали. Нет ли тут связи? Как считаете?

– Немци минога каго обискиуали, мине прыосто пауизло! – ляпнул капитан.

– Аха, – согласился пышноусый и продолжил: – Наша разведка наводит справки и находит дочку бабы, ранее повешенной за укрывательство краскома. В соседнем районе.

– Точнее – женщины-колхозницы. Матери троих детей, – поправил комиссар.

– Аха. Там тоже попросился на ночлех комиссар-командир, его спрятали, а следом и немци пожаловали. И за укрывательство коммуниста из РККА бабу повесили на воротах ее же дома. А перед этим – похлумились, не буду в присутствии дочери похибшей распространяться – как и что. Но разведка доложила точно, что у того комиссара, который оказался с немцими заодно, была южная внешность, на диво кривые нохи и выразительный нос.

– Опять совпадения? – осведомился комиссар.

– Ах ты ж гнида!.. – свирепо заворчал стоящий рядом с Лехой партизан и потянул с плеча винтовку.

– Отставить, – ледяным тоном остановил его Киргетов.

– Ну какая же гнида! – возразил партизан, но винтовка вернулась на плечо.

– Та у нього спина волохата. І родимка під лопаткою. А білизна тонке, шовкове. Роздягався, коли мама білизна взялася випрати йому. А я видала! – сказала вдруг девчонка.

– Родинка какого цвета и какого размера? – спросил комиссар.

Капитан неожиданно бойко крутнулся на месте, присел и порскнул прочь, словно заяц, развив сразу с места спринтнерскую скорость. Далеко убежать не успел – третий из разведки, молодой, крепко сбитый парень чисто футбольным приемом, словно отбирая мяч, «подковал» бегущего Гамсахурдию, и тот перекувырнулся через голову. Вскочить не успел: заламывая упавшему руки, на спине грузина тут же оказался второй партизан – не такой быстрый, но явно медвежьей силы детина.

– По башке не бейте, он еще ховорить должен! – строго одернул пинавших лежащего пышноусый.

Через пару минут пыхтенья и звуков ударов, словно из индийского фильма, капитана снова поставили перед всей честной публикой. Его достаточно ловко вытряхнули из сапог и одежды, убедившись, что белье и впрямь шелковое, потом так же вытряхнули из белья – и да, он оказался шибко волосат и под лопаткой нашлась точно описанная девчонкой родинка.

Как только публика убедилась в точности показаний девчонки, Киргетов отвесил чисто голливудский удар сапогом по яйцам, сваливший капитана на траву.

– Да бисов ты сын! – разозлился на несдержанного разведчика пышноусый.

– Не по башке же, – невозмутимо ответил тот.

– Бить – не наш метод! – зло сказал комиссар.

– Зато практично, – огрызнулся Киргетов.

– Бить – нельзя! Это осуждал и товарищ Сталин. Тут же вопрос ясный, враг уличен – расстрелять, и все! – пылко сказал комиссар.

– Экий ты скорий, – мотнул головой пышноусый. Потом повернулся к лежащему на траве и спросил: – Будешь на нас работать? Против своих хозяев?

Последовавшая за этим сцена поразила Леху в самое сердце – развенчанный капитан по-настоящему кинулся целовать командиру отряда сапоги, лепеча что-то искательное и покорное. Пышноусый шарахнулся в сторону, словно напуганный конь.

– Канэшэна буду, ми же сауэцкиэ люды, миня застауылы, но я нинауижю немцау! – бормотал Гамсахурдия, ползая на четвереньках.

Дечонка исхитрилась дотянуться и пнуть в тощую волосатую задницу несколько раз, но ползатель этого даже не заметил.

От такого прилюдного унижения Леху неожиданно для него самого затошнило. И не только его одного. Только командир отряда к этому отнесся достаточно спокойно, заявив:

– Вот не надо мне сапохи слюнявить, это пустое, и мне ваши эти обычаи знакомы. Так что давай-ка начнем сначала. Комиссар, организуй-ка писарчука для протокола допроса, нам приходится, что этот вот расскажет.

Следующий час Леха писал с пулеметной скоростью и небывалым усердием, потея от сыпавшихся на него данных, изобиловавших такими терминами, как «гехаймфельдполицай», «зондеркоманда», «абвердинст», «крипо», «гестапо», «зипо» и всякие прочие «фельдполицайассистент», «оберфельдполицайдиректор», «хеересфельдполицайшеф дер вермахт», и от точного ощущения, что создаваемая немцами на оккупированной территории система безопасности и подавления продумана до мелочей и составлена с коварством и практичностью. Да еще и с запасом, потому как эта самая ГФП[162] была не одна, еще и полевая жандармерия оказалась в ведении армейского абвера, а кроме того, были еще и другие органы наблюдения за арийским порядком, связанные с ведомством господина Гиммлера, как изящно выразился допрашиваемый.

И что также поразило Леху – куча народу тут готова была служить фрицам верой и правдой, список сотрудников ГФП оказался неожиданно длинным. Сам Гамсахурдия был достаточно мелкой сошкой, потому и занимался мизерным делом – выявлением сочувствующих Красной Армии, а замах у оккупационных органов был куда шире. Паутина покрывала и своих военнослужащих, и население оккупированных областей с перехлестом, с перекрытием и надежно. Потом пришлось писать списки предателей – Гамсахурдия закладывал всех, кого только мог вспомнить, и Леха писал и писал всяких Солониных, Худоназаровых, Матеевичей и каких-то Эльчибеев с Веревкиными.

Потом сукина сына увели в сторонку, а Леха, не переводя дух, стал писать приговор. Тут у присутствовавших опыта и привычки не было. Комиссар заикнулся было о расстреле, раз уж присутствующие категорически против того, чтобы рискнуть и заставить Гамсахурдию работать против немцев. Но расстрел не вызвал никакого одобрения у тех, кто согласно протоколу был записан в состав суда. И потому, что патронов мало, и потому, что шумно. Черт его знает – может, кто из Солониных с Худоназаровыми вокруг шастает. Да и почетна, в общем, эта смерть – от пули. Командир так заявил:

– Веревку, и ту жалко на такую хадину тратить. Это ведь он немцам втирал, что, дескать, против коммунистов. Баба-то беспартийная и муж у нее – простой красноармеец. Не коммуниста и краскома прятала – человечий это обычай, вечный, путнику приют дать! Мир на таких законах стоит. А эта иуда продажная – хуже любой проститутки. Проститутка собой торгует, а эта крыса – друхими. Так что мы обязаны принять высшую меру социальной защиты[163]. Это возражений не встречает? Значит – повесить. Кто возьмется?

Командиры взводов переглянулись. Комиссар потупил взгляд. Киргетов сплюнул, растер сапогом и сказал просто:

– Я его повешу.

Глянул на перекосившегося комиссара и сплюнул еще раз.

– И как ты его повесишь? – спросил комвзвод-два.

– Как собаку, как еще, – буркнул разведчик.

– И ты так спокойно об этом говоришь? – удивился комиссар.

– А что орать-то? Жить этой мрази нельзя. Это еще и мало для него. Разрешите исполнять?

– Исполняйте. Писарчук зачтет приховор. И подальше отойдите, чтоб не вонял тут, – кивнул командир отряда.

Леха и удивиться не успел, а уже с им же самим написанным приговором шел вместе с разведчиками и бывшим капитаном, который в бросовой дерюге, что ему дали наготу прикрыть, казался уже не бравым военным, а каким-то омерзительным корявым нищебродом. Опять же удивляло то, что совсем недавно кинувшийся целовать сапоги, сейчас шел ровно и презрительно смотрел на конвоиров. До того презрительно, что кряжистый партизан дал приговоренному по морде и хмуро посоветовал свою гордость в задницу спрятать, а то изволохает партизан его, гада, как бог черепаху. После этого глазами Гамсахурдия сверкать перестал.

Отошли километра на четыре, в некрасивый, заболоченный лесок. Леха собирался прочитать приговор, но Киргетов только рукой махнул, выбрал подходящий сук, перекинул веревку и без суеты, но споро накинул скользящую петлю на шею бывшему капитану. Тот попытался рыпаться, ругаться, но держали его прочно, и петля быстро оказалась у него на шее.

А дальше Леха опять удивился, потому как партизаны подтянули веревку совсем на чуть-чуть, так что Гамсахурдия, успевший крикнуть:

– Быдло!!! Нинауижю!!! Хр-р-р… – остался стоять на земле, словно балерина, – на носочках, на цыпочках. Лицо у него вздулось и посинело, он хрипел, но был жив и ухитрялся даже как-то дышать.

– Ты, если хочешь, можешь ножки поджать – быстрее сдохнешь. Нет, не поджимаешь? Жить хочешь? Ну давай, старайся, у нас времени много, – сказал Киргетов висельнику и отошел в сторонку, где стояли его товарищи и обалдевший Леха.

– Садись, старшина, покурим, – спокойно и равнодушно сказал кряжистый партизан.

– А этот?

– А этот пока потанцует. Вишь, ножонками перебирает, паскуда, – свертывая ужасного размера «козью ножку» из странички с немецким шрифтом, сказал партизан.

– Что, старшина, невесел? – усмехнулся криво Киргетов.

– Да вроде не с чего веселиться. Да и как-то оно того… – рассудительно ответил Леха. Он прислушивался к своим впечатлениям, получалось странное – ни ужаса, ни радости, мутота какая-то. Не тошнит, нет. Но как-то не по себе. Хрипит висельник, шуршит веревка по суку.

– А как оно – того? – переспросил молодцеватый партизан.

– Ну я думал, что сам командир приговор зачитает. И лопаты мы с собой не взяли. И там всякие последние желания после казни. Или перед? Да и висит он как-то не так, – взялся излагать свои сомнения Леха.

– Висит он нормально. Так они его жертву повесили. Ворота невысокие, метра два. Тоже ногами доставала. А перед этим они ее и дочку старшую в избе растянули. Старшенькая-то бросилась маму защищать, ей как раз весной шестнадцать исполнилось, только-только грудки налились. Вот ее по девичьим сисечкам – прикладом. А потом растянули. На двадцать мужиков. Моя бы воля – я бы этого капитана поганого как полено стругал, – скрежетнул зубами Киргетов.

– А что не стругаешь? Тут же никого нет, а мы не против, – удивился коренастый партизан.

– Нельзя. Нельзя человеческий облик терять. Мы – не они, – твердо сказал разведчик.

– Ты прямо как комиссар говоришь, – осуждающе заметил его подчиненный.

– Комиссар – человек книжный, жизни не нюхал. Как и лейтенатик твой. Он, конечно, парень геройский, но много открытий ему еще предстоит, – сказал Киргетов.

– В жизни все не так, как на самом деле, – в очередной раз высказал совершеннейшую истину Леха.

– Эт точно, – «по-суховски» вздохнул коренастый.

– Только я тебя не пойму, – сказал разведчику «старшина ВВС».

– Я лесовик, мне гладко говорить, сложно, – пожал плечами браконьер.

– А не про изложение речи. Про то, что готов стругать, а нельзя почему-то.

– Что непонятного? Я – человек. Мне на одну доску со зверьем бешеным вставать – нельзя. Видал я, как просто самому озвереть… Это как в бездну шагнуть. Потом среди людей жить невозможно.

– И опять не пойму… Оно же, зверье – вон мучается, – кивнул Леха на старательно соблюдающего вертикальное положение висельника.

– Девочке обещал, что эта тварь те же муки примет, на какие ее маму обрекла.

– Наврал, выходит: не все муки, – хмыкнул менеджер.

– Ну если тебе охота гаду этому в задницу елку всунуть – валяй. Что, слабо?

Леха вздохнул. Вообще-то да, в носу у него было не кругло вписаться в казнь.

– Вот я об этом. Горазды вы, городские, языком трепать… Да, ясно, что не полной меркой. Этой твари только за свою шкуру страшно. А у покойной жинки иначе было. Мне ж соседи рассказали, как она помирала. Жила себе хорошая гостеприимная добрая баба. И детей хороших нарожала – девчонки все, красавицы и добрые тоже. И ни с того ни с сего ее опозорили, дочку при ней суродовали и потом на виселицу – убивать! При детях и соседях! И дети сиротами остаются! Знаешь, как ей жутко умирать было – ни за что? Меня если вешать будут – иначе выйдет, есть за что! А бабу-то – за какие грехи? Ты вот на себя примерь – как тебя в твоем же доме убивать вдруг примутся, запросто так. Страшно? – глянул внимательно разведчик.

Потомок медленно кивнул головой. Ему как-то вдруг померещилось, как вот так его вздергивают. И пробило ознобной изморозью по коже.

– Вижу, что прочувствовал. Вот и суди сам. И привыкай побыстрее, что тут книжки – не совсем то, что нужно. Тут житье и проще и сложнее… Но прямое житье: руками делать все надо, не языком. И за сделанное ответ нести. Полный. Шкурой своей. И хитрости видны сразу. Вон этот хитрый татарин, Абдуллин – сказал, что соорудит адскую машину с винтовочным затвором, а сам-то в виду имел, чтоб винтовку ему выдали. А то ему стыдно без оружия. Винтовку-то он портить не будет, себе оставит, а сделает другой взрыватель, без затвора, попроще и понадежнее. Ну так и командир не лыком шит, сам – хитрован первостатейный.

– Погоди, я ж видал, что Абдуллин был вчера уже с винтарем… – сказал Леха.

– Так он представил начальству взрыватель самодельный – из гильзы и пружинки. Парень головастый оказался, и в своем взрывательном деле толк понимает. За то винтовку и получил. И с гонором парень – ему командир бает, что, дескать, после первого же успешного подрыва винтовку «Манлихер» на немецкий карабин заменят, в порядке поощрения, так что дерзай, юлдаш[164], а Абдуллин в ответ – дескать, после подрыва он насчет автомата сам расстарается, – сообщил Киргетов.

– Взрывчатки нет, – напомнил коренастый, пуская струю дыма в воздух.

– Через пару дней разживемся… О, гляди: обмочился, паскуда. Значит, уже скоро сдохнет.

– И откуда вдруг разживемся?

– А немцы подарят.

– С чего это? – спросил Леха, отводя взгляд от борющегося за жизнь капитана. По дрожащим ногам висельника и впрямь стекало… всякое…

– Это целая история. Наш общий знакомый, что фрицев дохлой свинятиной кормит, на барахолке знамя прикупил. Не военное, а какое-то пионерское. Но богатое – бархат, вышивка, лозунги, все такое.

– Странно, что такое на рынке продавалось. Платье бы из него пошили или пару наволочек, – заметил деловито коренастый.

– А оно драное было, в дырах, как сито. И грязное. В общем – за пустяк купил. А фриц, что старшим у караульных на складах этих, аж загорелся. Вроде отпуск он за такое знамя может получить или еще что. Их подразделение к тому же менять будут скоро. Вот они с нашим знакомым и договорились: наш прохиндей ему – знамя, а фрицы ночью из караулки вылезать не будут, и мы несколько подвод можем вывезти спокойно. Ну немцы не знают, что все партизанам пойдет, считают, что местным мужикам в хозяйство. Это они понимают, сами деревенские. Им еще прохиндей пообещал рыбки свежей. Так-то ловлю немцы не одобряют, бумаги всякие в управе выправлять вроде надо, замумукаешься, а он намекнул, что глушить будет в лесном озере, никто не услышит.

– Зря это он затеял, – неприязненно заявил до того молчавший молодой разведчик.

– Почему? – удивился Киргетов.

– Знамя врагу отдавать – не дело, – уверенно сказал молодой.

– Может, ты и прав. Только вот в обмен на тряпицу мы получим еще патронов и тол с детонаторами. И этот флаг немцам рыгнется сторицей. Что нам сейчас важнее – флаг не пойми чей или патроны и мины? То-то. Потому я и говорю: жизнь – штука и простая, и сложная.

– Готов, падла, смяк, – заметил куривший партизан, глядя на обвисшее на веревке тело.

– А ненадолго его хватило, – отозвался Киргетов, кивнул второму парню, тот понял с ходу.

Отвязали веревку, подтянули труп повыше, завязали веревку по новой, сплюнули и, не тратя времени, пошли обратно в лагерь. Леха глянул на медленно поворачивающееся на веревке тело, и поспешил за ними.

– Слушай, разведка, а что у нас так с вооружением убого? – спросил, просто чтобы не молчать, потомок.

Коренастый глянул искоса, хмыкнул.

Леха продолжил свою мысль:

– Ведь вот такой момент: в лесах должно быть много всего армейского – как брошенного, так и от убитых красноармейцев. Выходили или пытались группами и в одиночку, больные и раненые. Вот как мы. Искать надо, много чего по лесам должно всякого полезного быть!

Тут Лехе вспомнился недавно просмотренный фильм, и он воодушевленно закончил:

– Многие тащили на себе то, что вывозили на машинах, которые пришлось бросить из-за того, что немцы оседлали дороги, либо из-за того, что горючка кончилась. Или из-за банальных поломок и невозможности починить. Не все уничтожали то, что не могли унести. Ведь надеялись вернуться, надеялись, что это временные неудачи. Что не сегодня-завтра фронт покатится назад. Мы сами такое видели не раз!

– Экий сообразительный! – без всякого одобрения буркнул коренастый разведчик.

– А что, разве я не прав? – возмутился Леха, у которого зубной порошок уже вышел с неделю тому назад, а мыло – слава скряге Семенову – еще осталось, хоть и в мизерном количестве.

– Ага, много можно найти, – усмехнулся Киргетов и продолжил: – Можно еще наш расхреначенный полевой аэродром найти, на котором две сгоревших «чайки» и раскуроченные до остова полуторки. Чем прикажешь там поживиться? Вот еще батарею с разбитыми пушками нашли: сами пушки в хлам расквашены, но там хоть есть оставшиеся и засыпанные землей снаряды, из которых тол можно выплавить. Только я без спеца туда не сунусь, мне взлететь на воздух по дурости неохота. Много чего находили. Разные вариации на тему: «Нашли, а там хрен ночевал».

Молодцеватый партизан продолжил:

– Сбитый «юнкерс» нашли. Хвост торчит в лесном озере, пытались двумя лошадками на берег вытянуть – только веревка лопнула. Крепко в дно воткнулся, скалой стоит.

– А нырнуть? – ляпнул Леха.

– Так и ныряли. Хвост-то длинный. Там метров пять глубины, а потом ил слоем. Ну и что ты оттуда выдернешь?

– Была еще и немецкая колонна, разбитая твоей летающей братией. Так немцы оружие собрали, своих похоронили, ремонтопригодные машины утащили, а остальное столкнули на обочину. На тоби, небоже, шо мени негоже. Только и подобрали, что ранец пригорелый. Война – это когда из доброго и дельного делают хлам. А ты тут толкуешь, что на этой помойке валяется куча всякого ценного. А найти на помойке можно только отбросы да отсевки и прочую хренотень. Потому как и без нас тут ловкачей полно. Подумай сам: что тут подобрать можно?..

– И что, прям совсем ничего не найти? – как-то даже жалобно спросил Леха.

– Наверное, можно. Нам вон пацанята рассказали, что в лесу куча немецких машин и броневиков битых стоит. Думаешь, мы сопли жевали? Нет; пришли, нашли, а оружие-то немецкие трофейщики собрали и все остальное мало-мальски ценное – тоже. Даже сапоги с мертвяков поснимали. Осталась мелочовка, рассыпанные, гнутые и втоптанные патроны, вонища от плохо закопанных трупцов и прочие «прелести» войны. Бумажонки, лоскутья тряпок, тюбики-коробочки, резина горелая, металлолом уже ржавый. Может, кому-то повезет. Трофейщики наверняка землю не перелопачивали, по кустам не особо шарились… А взрывами бомб что угодно и куда угодно зашвырнуть могло. Но вот нам – не повезло. Можем тебя туда сводить, ты нам сразу нос утрешь! Тут недалеко – верст двадцать.

– Руку вот нашли с часами – на елку закинуло. Ан не срослось – часы идти не хотят! – подколол Леху коренастый.

– Половник видал? Который новехонький такой, люминевый? У бабы Нюси любимая поварешка который?

– Видал конечно. Блистючий, она им порции раскладывает, – признался Леха.

– А это верстах в пяти нашли. Знаешь, как тухлая каша воняет?.. Не, не знаешь. Мы и сами удивились… А это немецкий танк нашу полевую кухню раздавил. Вместе с кашей. Один половник только и уцелел. И повар там же валялся – как мыл в ручейке котелки, так и повалился – ему поперек спины с автомата резанули. Вот он – кивок в сторону молодцеватого – в сторонку от кухни отошел, и там увидел тело во всей поварской амуниции. Рядом ручей, а в нем котелки недомытые, фляги на берегу, и рабочий по кухне – головой в ручье. Никакого изобилия… Грязь и ужас войны. Ну и маленькие дивиденты. Десяток котелков, пара фляг – побились они большей частью: по повару и баклажкам очередь прошла – да ботинки с мертвеца. Их сейчас Сиволап носит, только ты ему не говори, не нужно. Наши партизаны пока от мирного времени не отвыкли, еще пирожки мамкины из задницы торчат. Привыкли на всем готовом…

– Это точно, – отозвался другой разведчик. Помолчал и решительно заявил: – Что ни говори, командир, а надо людей обучать подбирать все.

– Это ты о чем? – спросил Леха.

– Да о том, что бедному вору – все впору. Привыкать надо к лесной жизни, а они все ушами хлопают, думают, им на блюдечке с золотой каемочкой поднесут.

– Товарищ Стукалов имеет в виду тот факт, что наши бойцы не приучены думать наперед в боевой обстановке, – заметил Киргетов.

Потомок изобразил лицом внимание.

– Ты про это, что ли… про мародерство?

– Это ты о чем, старшина? – удивился коренастый.

– Это так называется, если ты грабишь на войне с целью богатствия себе найти, – отозвался с усмешкой Киргетов.

– И какое же на войне богатствие? Разор сплошной! – искренне удивился партизан.

Леха на минутку задумался, вспомнив вначале телесюжет о том, как ухитрялись неизвестные ребята из американской армии обносить всякие музеи в оккупированных странах на бесценные экспонаты, потом заяву лекаря-профессора про грабительскую суть немецкого визита, затем разговор с ефрейтором, где и Бендеберя и Семенов толковали, что ботинки снять с убиенного (тут Леха опять отвлекся на тему того, откуда взялись внезапно его собственные одежка-обувка и парашют впридачу) – уже мародерство, и в конце концов запутался сам совершенно.

– Вот когда волк пришел у меня овцу украсть, а я волка того убил и шкуру с него снял – это мародерство или как? – внимательно глянул Киргетов на запинающегося под грузом вороха мыслей потомка.

– Это – браконьерство! – заржал молодой разведчик.

Леха покосился на него, увидел, что тут явно какие-то «старые дрожжи», и не стал встревать.

Киргетов выпад своего подчиненного игнорировал как-то даже привычно и опять спросил у Лехи:

– Так что такое мародерство?

Менеджер вздохнул, решив про себя при первой же возможности узнать у Семенова, откуда взялось его летно-старшинское имущество.

– Ну давай! Сказал «а» – говори и «бэ».

– Да я и сам толком не пойму. Особенно сейчас. Раньше все вроде просто было – вынул у мертвеца бумажник – значит, мародер. Или там… – Тут Леха прикусил язык, потому что рассказывать про виденную как-то на трассе разбившуюся фуру с помидорами, откуда все тырили красные овощи, было не очень уместно. – А сейчас – я и сам не пойму. Но ведь я не один такой… Вон ефрейтор про нашего лейтенанта рассказывал, что тот сначала был ни-ни. А потом не устоял перед соблазном ручной пулемет взять. И пошло-поехало.

– Ну вот. А то туда же… – засмеялся Киргетов.

– Ты, паря, просто считай, что мы и есть трофейная команда. И все будет тарантелло! – поучающее молвил молодой разведчик, остальные хмыкнули с пониманием.

Разговор получил весьма неожиданное для Лехи продолжение. Действуя по принципу «куй железо, не отходя в долгий ящик», Киргетов по возвращении обратился к командиру с вопросом о проведении практических занятий для молодежи. Ход был беспроигрышный, к молокососам пышноусый относился двойственно: с одной стороны, гордился, как собаковод – породистыми щенятами, с другой – был страшно обеспокоен их слабой выучкой. Подбить начальство на дрессировку молодежи было проще некуда.

Менеджера, неожиданно для него самого, тоже привлекли к мероприятию. Благо вместе с Середой они имели ореол знатоков немецкого обмундирования и снаряжения. Бравый артиллерист сначала бухтел недовольно, что и его притащили в «детсад этот», но, увидев в толпе зрителей свою зазнобу, тут же переменил мнение.

В бедном на события партизанском лагерном житье устроенное разведчиком обучение вызвало ажиотаж, словно гастроли известного театра. Посреди полянки поставили обряженного во все немецкие шмотки Леху, вручили ему винтовку Суркова, предварительно трижды проверив, что в ней нет патронов, и тут разведчик начал речь:

– Товарищи! Наш товарищ старшина нацепил на себя немецкие шмотки для того, чтобы вы поняли простую вещь. Гитлеровец, товарищи, загнал нас в лес. У нас тут нет сельпо и потребкооперации. Потому все, что нам нужно, чтобы этого гитлеровца бить, мы можем забрать только у него!

Он строго оглядел сидящих амфитеатром молодых бойцов и стоящих за ними зрителей. Все слушали внимательно, происходившее было непонятно и потому привлекло внимание.

– Партизаны – это вчерашние конюхи, пастухи, школьники, колхозники, очень редко – трактористы с механизаторами. То есть заведомо люди невоенные. Вот наглядно и покажем. Товарищ старшина! Лягте на траву и притворитесь мертвым фрицем!

Леха послушно лег, приняв подобающую, по его мнению, для трупа позу. Там, где стоял Середа, заржали. Явно артиллерист отмочил корку.

– Сиволап!

– Я!

– Забери трофей с нимца! – вдруг резко велел Киргетов.

Молокосос пошевелил своими жалкими усишками, глянул на учителя.

– Время пошло!

– Быстрей давай! – стали понукать юнца товарищи.

Соблюдая внешнее достоинство, Сиволап подошел к Лехе, забрал винтовку и принес Киргетову. Тот кивнул, отнес винтарь на место и позвал Азарова, а потом еще с пяток его приятелей-школьников из истребительного батальона. Публика перешептывалась, не очень понимая, что происходит. Молокососы, тоже не очень понимая, чего от них ждут, старательно притаскивали разведчику немецкий карабин, а он повторял все раз за разом.

– Что скажете, товарищи, по поводу действий наших юных героев? – не без подначки спросил Киргетов.

– Дурни! – отозвался героический Середа.

– А почему? – осведомился учитель.

– Так очевидно же! Они и трофей-то подбирали, не подумав. Валяется фриц, а партизан, значит, схватил автомат или винтовку у убитого, а все остальное оставил…

– Вот! Именно! На фрице столько всего навешано зачем? Думаете, лишнее? Ни фига! Все нужное! Почему никто из вас про патроны не подумал? Патронов бывает либо «очень мало», либо «мало, но больше не унести». Привыкли таскать «берданки» свои и патроны по одному запихивать? А у тех, кто к войне готовился, для такого дела есть обоймы и для ношения – подсумки. Вот вы патроны носите в карманах. А там со временем всякий мусор скапливается и к патронам прилипает. Ну-ка, Азаров, кажи нам свои патроны!

– А чего я-то сразу? – заворчал упомянутый.

– Патроны свои доставай!!!

Кряхтя, как старик, молодой боец выгреб из кармана десяток патронов, которые и впрямь были перемешаны с каким-то сором. Лежащему Лехе было снизу плохо видно, но публика засмеялась.

– Во время боя такой грязный патрон может и не стрельнуть, и застрять наперекосяк. И – прощай, жизнь молодая! А вы все – не подумали: схватили винтарь и рады по уши.

– Без боеприпаса любое оружие, кроме топора, не работает. У нас красноармеец Леселидзе так немецкий миномет после боя притащил. Хорошая штуковина, а мин к нему не было. Прострелили трубу, да и выкинули, – мудро заметил Середа.

– Вот! Потому – думать надо! Иначе будете, как уркаганы какие, таскать пистолеты без кобуры, патроны без подсумков и обоймами не озадачитесь! Это ясно?

Опозоренная молодежь невнятным шумом дала понять, что да, ясно.

– Обоймы все-таки обычно в подсумках. У кого есть обоймы, тот и о подсумках озаботится, – влез Середа, и разведчик кивнул в ответ.

– Едем дальше! Товарищ старшина, встаньте, пожалуйста! Смотрим все! Фляга нужна? Штык-нож нужен? Лопатка нужна, а?

Молокососы молча кивали.

– И на чем все висит? Правильно, на ремне. Ремень всегда пригодится – навешай на него подсумков и повесь через плечо. А если как эта система – с плечевыми ремешками – и того лучше. И штаны не оттянет, и патроны по карманам не трутся. Один ремень штаны поддерживает, второй воинский вид придает, а третий – носимый боезапас при отсутствии сидора делает гораздо больше штатного.

– А четвертый? – попробовал схохмить Азаров из чувства уязвленного мальчишеского самолюбия.

– А четвертый ты вон Гнидо подаришь, а то у твоего друга витая подпояска, как у графа Толстого, а ремня и нету. Ходит тут, как великий писатель!

– Сколько времени понадобится – все это снимать… – уперся Азаров.

– Так вот, чтоб вы знали – снимается все это одним махом. Товарищ старшина, повернитесь-ка. Вот, глядите и учитесь: расстегиваешь вот так ремень поясной – тут в пряжке крючок – и всю сбрую мигом стягиваешь. Оп! Готово!

Выглядело это и впрямь словно цирковой фокус.

– А теперь давайте по очереди делайте сами. Оно, конечно, сложнее, когда тело на земле лежит, но не намного. Сейчас со стоячего тела снимать будем, а то, не ровен час, порвете китель или синяков товарищу старшине наставите.

Леха чувствовал себя довольно глупо, но терпел, пока юнцы сдергивали с него всю сбрую. Получалось довольно просто – как пиджак снять. К удивлению потомка, и некоторые взрослые бойцы попробовали, даже – чем немало менеджера озадачил – и Семенов подошел. И не только он. Даже Бендеберя влез, наглядно доказав, что мародерство – тоже своего рода искусство.

– Коль пошла такая пьянка – режь последний огурец! – заявил ефрейтор достаточно громко.

– Это ты про что? Про китель, портки и сапоги? – догадался Киргетов.

– Точно так! И ранец не забыть! Там могут быть запасные носки и портянки.

– Вроде же немцы портянок не носят? – спросил Леха.

– А в ту войну носили, и сейчас никуда не денутся. Носков не напасешься, а в сырое да холодное время – и тем более, – уверенно возразил Бендеберя.

– С мертвяка одежку носить… – брезгливо перекосился Сиволап.

– Погоди, побегаешь зимой с голой задницей и босиком – мигом передумаешь, – возразил мудрый ефрейтор.

– А ты, дядя, бегал? – вроде и ехидно, но с живым интересом спросил один из школяров.

– А ты как думаешь? Те же снятые с убитого сапоги, если тебе не подойдут, можно с кем-нибудь поменять. Скажи ему, что с живого снял – и нет вопросов. Не босиком же по лесу, хоть сейчас и тепло. Запасные портянки нужны обязательно. У пехоты ноги иной раз важнее рук. Ты и сам это должен знать. Сухие портянки при мокрых сапогах тоже лучше сырых. Так что бери все – пригодится. И вот еще что хотел сказать, раз уж все собрались: по оружию. В полевых условиях ружжо надобно обиходить ежедневно. Пыль, грязь, ставишь и кладешь где ни попадя, факт. Это и понятно – пирамиды и прочая в партизанском отряде противопоказаны, всегда оружие должно быть под рукой, как в окопе, а потом – отказы, заедания ударно-спускового, утыкание патрона в патронник и так далее. Пружины магазинов «садятся». Потому переснаряжать магазины надо, давая распрямиться пружине.

– Точно сказано. Вот и смотрите, как жить дальше. И помните, что не только тебе может что пригодится, а и товарищу твоему. Потому с битых фрицев надо все забирать. Им-то уже ничего не пригодиться, а партизанам немца бить будет сподручней. Какая убитому разница – в сапогах его закопают или без… Это реалии войны. Все понятно? Тогда – разойдись и тренируйся.

Леха оказался в центре внимания, всем загорелось понять – как и что на немецкой сбруе крепится, но менеджер взял и свалил на Середу болтологическую часть. Впрочем, артиллерист не стал откручиваться и внятно, с прибаутками, растолковывал пейзанам-партизанам, что да как.

«Все-таки жизнь манекенщика тяжела», – думал Леха, покорно дергаясь в очередной раз, когда с него стаскивали снарягу. Потом подумал, что вполне мог бы назвать себя и стриптизером, и передумал, потому как это показалось неуважительным, а когда решил, что скорее он – учебное пособие, то, в общем, решил, что пора и кончать. Но отпустили его еще не скоро. Чертов Середа – не заткнуть его было, особенно когда девахи с кухни стали на него смотреть восхищенными круглыми глазищами. Так они потом вместе на кухню и ушли, только тут Леха перевел дух. Вернулся в шалаш, где стал снимать с себя амуницию и сбрую германского производства.

– Я тут тебя хотел вот о чем попросить, – начал издалека потомок, сдавая Семенову на хранение комплект мундира покойного фрица, но дояр глянул на него, хмыкнул и молча протянул два простеньких дерматиновых подсумка. Они, конечно, смотрелись куда хуже, чем кожаные немецкие, и немного дисгармонировали с роскошным чешским ремнем, но Леха благодарно кивнул. Так уж получалось, что боец понимал его если и не с полуслова, то, во всяком случае, – очень быстро.

– От Усова остались, – пояснил Семенов.

– А как он?

– Пока живой. Может, и выкарабкается. Но ему пока они всяко без надобности.

Боец Семенов

– Отчего сосна стоит? – громко спросил Середа, и этим разбудил красноармейца.

– Вот черт неугомонный… – проворчал боец.

– Нет, а все-таки? – уперся привычно хохол.

– Какая еще сосна, ирод ты бессонный?

– Со сна, бестолковщина! Просыпаешься, а он стоит. И снов вроде не видал… А он – стоит. Вот что значит режим дня и мясная пища! – сказал, широко зевая, артиллерист.

Тут наконец для бойца дошло, о чем толкует товарищ, и боец покраснел. Он не любил говорить о всяком этаком с посторонними, и привычка некоторых толковать все время о бабах, девках и греховных делах его смущала.

– И, что хорошо, еще на дней пять мяса хватит, что лично меня весьма радует! Да ладно тебе, день на дворе; кто рано встает…

– Тот спать не дает! – раздался голос лейтенанта.

– Тому и глаз вон! – поддержал и Леха.

– Да бросьте, весь лагерь уже на ногах, – беспечно отмахнулся Середа.

Все завозились на своих лежанках, заведомо зная, что шебутной артиллерист все равно спать не даст, если сам встал, – характер такой у человека. Вот бурят – тот тихо выскальзывал из шалаша, сидел, курил, еле слышно бурча какие-то заунывные мелодии, никому не мешая храпеть и посапывать.

– Репродуктор!

– Граммофон!

– Вы вставайте, вставайте, умываться самое время! Тащ летнант, а что на сегодня с верхов слышно?

– Да все то же – работать будем. Ночью обещали на склад налет сделать, немцы там пьяные будут до удивления. Эх, жаль, начальство не дает добро на то, чтоб этих алкоголиков вырезать к черту! – искренне огорчился кровожадный лейтенантик.

– Бросьте, от таких служак ихнему рейху вреда больше, чем пользы! Они же что угодно пропьют! – заметил Бендеберя.

– Киргетов откуда-то вынюхал, что их отделенный Железным крестом награжден еще в ту войну.

– А-а-а… Тогда да, могут и опасными быть. Что со склада потянем?

– Все! С четырьмя подводами пойдем.

– Ого!

– Именно! Что успеем – то и потянем.

– Смело! И фрицы – ни гугу?

– Я так считаю – между нами только, – что, скорее всего, в их компании есть тельмановец, который работает на нашу победу, – заговорщицким мальчишеским голосом сказал лейтенант.

Леха скорчил с чего-то постную морду, пошел наружу чистить зубы трофейной щеткой.

– Что-то не заметно у них тельмановцев, факт, – буркнул Бендеберя.

– Ничего, когда возьмем Берлин – тут же появятся. Спорить готов, что никаких партизан у гансов не будет в принципе. Особенно таких героических, как мы, – пробулькал снаружи Леха.

– Это бы хорошо. А пока придется опять картошку собирать да на зиму припрятывать. И свеклу с репой. Жрать народ повадился – страх берет. Жрут и жрут! Я слыхал, тащ летнант, опять сегодня днем молокососов дрессируете?

– Да, приказали. В виде отдыха, перед ночным выездом. Ладно, чем лучше мы их обучим, тем нам же больше пользы. Я вообще удивляюсь, что пока никого сгоряча не подстрелили, только один умник себе топором по ноге тюкнул. Им все смешки, балбесам.

– А запасной лагерь готов?

– Не, там возни еще много. Там же не шалаши, а землянки делают, оно хлопотнее. Опять же лопат нехватка. Черт, да у нас всего нехватка!

После плотного завтрака все пошли работать, а печально вздыхавший Леха отправился писарить. Он отлично понимал, что работенка у него самая легкая, хотя, разумеется, тому же Семенову проще было окоп вырыть, чем страницу исписать.

А бойцу работа нашлась привычная. Пришедший с распоряжением робкий красноармеец Хренов попросил, смущаясь, помочь в обустройстве «разряжательно-снаряжательного узла». Что это такое, сначала Семенов не понял, но когда прошел вместе с краснеющим от вопросов Хреновым где-то с полкилометра от лагеря и увидел на лысоватом взгорке того самого техника-лейтенанта, почитывающего с карандашиком книжку «Теория взрывчатых веществ», – то сразу догадался, увязав в одно целое и грабеж склада и веселую физиономию татарина.

– Вот, привел. Командир говорит – один из лучших плотников в отряде, – отрекомендовал Семенова своему начальству Хренов.

– Отлично. Нам надо здесь создать место для проведения работ с взрывчатыми веществами, необходимо оборудовать отдельную площадку, – сказал техник-лейтенант.

– Не зря разведчики толковали, что по «железке» немцы стали составы гонять, – намекнул прозрачно умелый хитрец Семенов.

– Оно самое, – кивнул Абдуллин.

– Что делать надо? – взял коня за рога боец.

Абдуллин почесал нос. Потом, показывая руками, стал объяснять:

– Положено создание нескольких зон – разборки, плавильни, сборки. Требуется обваловка, но, думаю, проще выкопать. Точно! Выкопать в земле несколько сборочно-разборочных камер шахтного типа с лабиринтным входом, так называемых «взлеток», прикрытых сверху брезентом или плащ-палаткой. В этом случае невезучий работник «взлетит» в гордом одиночестве, не захватив с собой всех окружающих, – пояснил он Семенову.

– А плотник тогда зачем?

– Если на коленке собирать-разбирать всякое этакое бумкающее – можно остаться легко без коленок, глаз, рук и – главное – самого боеприпаса. Потому мне нужно самое малое два столика.

– Столешниц нет. Из жердочек подборка не пойдет?

– Нет, в взрывателях детальки тонкие, терять нельзя. Можно, конечно, брезент сверху разложить, но это все равно не то.

– Ясно. Придется ящик тырить, – кивнул Семенов.

– Нет, не надо тырить; скажите командиру, он точно распорядится.

– Ага. А на меня потом злиться будут. Лучше стырить, пусть потом ищут. Сюда, так смекаю, лишних пускать не будут?

– Хорошо, уговорили. Тырьте; если что – я за вас вступлюсь перед командованием, – с усмешкой согласился Абдуллин.

– Размеры столиков у вас есть? – деловито спросил красноармеец, он же и плотник.

– Чем больше, тем лучше. Но я так понимаю, что это будет зависеть от размеров добытого вами ящика? Так каморы будут два на два метра с заглублением в полтора метра. Сейчас сюда землекопы придут, к вечеру все обустроим и обшивку стенок жердями сделаем, так что с утра можно будет уже и приступить к работе.

– Понял, сделаю, – кивнул Семенов и отправился делать в кои-то веки нормальную мебель. Конечно, это было непросто, но топор у него имелся, а дальше все уже пошло легче.

Утром работу принимал пышноусый. Пахло свежей землей, бугор был весь изрыт и выглядел, на вкус Семенова, как три пулеметных гнезда с кривыми ходами сообщений. Успели и жердями стенки обшить и веток на дно накидать: в общем, смотрелось вполне прилично. В сторонке была выкопана яма, словно бы под блиндаж, но туда уже сейчас сгружали с подводы плоские, но емкие железные чемоданчики с ручками, в каждом из которых лежало по три зеленых тушки минометных мин.

– И никак меньше пяти кило? – траурным голосом спросил пышноусый у Абдуллина.

– Для надежности поражения лучше бы шесть или восемь. Мы вместе прикидывали с ребятами, – кивнул на Середу техник-лейтенант.

Тот как раз любовался аккуратными столиками. На поверхности одного из них легко читалась немецкая надпись: «Говяжья тушенка. 90 порций».

– Ну что ж делать. Дерзайте. И это… – Командир внимательно посмотрел на Абдуллина, Хренова и прочих присутствующих.

– Слушаю? – изобразил внимание техник-лейтенант.

– Постарайтесь, сынки, чтоб оно бахнуло там. А не тут. Не охорчайте меня.

– Так точно! – козырнул пиротехник.

– И еще: после обеда подойдет комвзвод-два, покажете ему свое хозяйство, обховорите, чтоб была возможность, в случае чехо этохо, использовать как взводный участок обороны. Хорошо нарыли. Надежно. Молодцы!

– Служим трудовому народу! – нестройно, зато громко рявкнули присутствующие.

Командир не по-военному кивнул и двинул в лагерь.

Подъехала вторая подвода, и совершенно неожиданно благодушный Абдуллин завопил как резаный:

– Нар сак![165]

Но опоздал – бойкий дуралей-возчик ухитрился уронить с телеги сразу несколько боеприпасных ящиков. Еще пара ящиков шмякнулись, когда испуганная криком лошадь дернула телегу.

Раньше всех сориентировался Середа и завопил на очумевшего от такого поворота событий возчика:

– Танцуй отсюда вальсом, гульфик привязной!

– Та я мерекувал… – начал оправдываться «водитель кобылы».

– Вали, говорю, пока ветер в морду без камней!

Тут к сержанту присоединились все остальные, которые чуток растерялись было, и каждый по-своему отреагировал на падение ящиков с боеприпасом – кто зажмурился, кто присел, кто спиной повернулся, а кто так и стоял – с открытым ртом. Теперь все дружно заорали и пару оплеух балбес отхватил. Подоспевший со следующей телегой бурят крепко схватил под уздцы напуганную животинку, и больше ящики не сыпались.

– Эти в сторонку отложите, – заявил успокоившийся техник-лейтенант, показывая на упавшие.

– Мне пару ящиков от мин надо. Заменить деревянный, – сказал успокаивающемуся пиротехнику Семенов.

– Вечером приходи, освободятся, – отозвался техник-лейтенант и тут же попросил сделать в «плавильне» нары для спанья. По его круглой физиономии видно было, что он что-то придумал.

Сделать нары из жердей проблемой не было, но в кои-то веки проснулось любопытство. Спрашивать старшего по званию было неловко, а вот подвернувшегося под руку Хренова боец тормознул.

– Не учли, что источник нагрева у нас тут – костер. Такая схема на примус рассчитана, а примус нам не дают. Придется на костерке, а костерок в яме горит плохо. Мы вон там местечко присмотрели: и укромно, и огонь видно не будет, и вода рядом. Опять же тут в минах чистый тол, так что выплавить несложно будет, да и нужно его килограмм шесть всего.

– Лихо ты в этом разбираешься, – удивился Семенов.

– Так мы на гражданке вместе работали, призвали нас обоих вместе, мы ж так вот и ездили. Я всякого насмотрелся, даром что шофер.

– Слушай, а этот твой пиротехник – он как? Серьезно разбирается?

– Видал бы ты, как мы в Киеве старую фабричную трубу аккуратно уложили! Филигранная работа была – так в газете и написали! – вроде как даже чуточку обиделся Хренов.

– Да ты не думай, мне ж интересно все-таки. Я ж понимаю, что не пустяк дело – из одного боеприпаса другой сделать, – пошел на попятный Семенов.

– Строго между нами – ничего сложного. Все очень-очень просто. Ведро с водой ставишь на костер. Туда – в воду – снаряд; конечно, вывернув взрыватель. Когда снаряд нагреется, тол начинает плавиться, так внутри корпуса снаряда и плещется. Бери да разливай. Шашку толовую можно сделать любой формы – в какую формочку нальешь, та и будет. Но тут есть момент один – кроме пиротехника специально обученного, этого никто не сможет делать, – заговорщицким голосом поделился Хренов.

– Погодь-погодь, ты ж сам сказал, что все очень просто? – удивился растерявшийся Семенов.

– Просто – технологически, – козырнул знаток взрывного дела незнакомым сложным словом, – зато сложно химически. Это если чистый тол, все просто. Но кроме тола всякой погани полно разной: и пироксилин, и мелинит, и пикриновая кислота, и ксилил, и «французская смесь», – вывалил ворохом на голову собеседнику массу всякого загадочного Хренов. И горделиво полюбовался произведенным эффектом.

– И что тогда?

– А тогда будет как в сказке про лису и петуха – полетят клочки по закоулочкам, – со значением закончил Хренов.

– Ишь ты, как оно все… Ладно, надо нары делать. Спать тут будете?

– А почему нет? Без отрыва от производства, как говорится. Только навес сделать – и вполне себе жилье, пока землянки не оборудуют.

Семенов специально остался посмотреть, как пойдет у пиротехников священнодействие, благо не гнали. Да и Середа тут же крутился, ему тоже было любопытно. Абдуллин, немного рисуясь перед зрителями, повыкручивал пальцами черные конусные взрыватели из мин, аккуратно обернул каждый в тряпочку и сложил отдельно, в пустой цинк от патронов. Почитал заковыристые надписи на минах, сверился с второй своей книжечкой, «Пиротехнические материалы», которую хранил как зеницу ока. Удовлетворенно кивнул – тол в минах оказался без всяких эрзацных примесей. Потом открутил оперенные хвостовики, тушки мин аккуратно уложил в ведро с водой, словно уху из мин варить собрался, и Хренов поволок ведерко туда, где горел небольшой, почти не дававший дыма костерок.

– Посолить, поперчить, добавить лаврового листа – получится минометная уха, – пошутил Середа.

– Оно бы хорошо, если тот состав соль повезет, – вздохнул пиротехник, поглядывая на солидные карманные часы. На крышке Семенов успел прочесть только; «Тов. Абдуллину за образцовое выполнение…» – а вот дальше не успел.

– Нам бы и сахар сгодился, – отозвался артиллерист.

– Да нам бы все бы сгодилось. Ну почти все, – вздохнул пиротехник.

– А вот гусятины я уже вроде как и наелся.

– Так этих гусей фрицы рановато забили. Гуси еще жира не накопили, – раздался уверенный голос из-за спины.

Обернулись. Увидели коренастого партизана-разведчика, держащего в руках ржавое ведро и еще какие-то странного вида емкости.

– Вот, как сказано: под плавленный тол всякое, – свалил свой груз разведчик.

– Очень хорошо, – обрадовался техник-лейтенант. Стал придирчиво рассматривать этот хлам – и тут его оторвал от этого увлекательного дела паренек-посыльный, в срочном порядке вызвавший Абдуллина к командиру, да еще и с Середой впридачу. Оба переглянулись и с достоинством, но поспешно двинулись в лагерь. Семенов глянул им вслед.

– У нас в Сибири гусей бьют ближе к середине декабря. До конца октября – начала ноября, до установления постоянного снежного покрова, птица еще на выпасе… То есть сама ходит: значит, жир не особо нагуливается. Далее ее запирают в сарай и скармливают кучу всяких сельхозочисток, ботвы и некондиции – свекла, морква, капуста и прочее. Вот тогда-то гусь и набирает самый жир. За полтора-два месяца птица добирает еще порядка четверти веса. А вот утка под нож идет на три-четыре недели пораньше – она гораздо прожорливее, и смысла ее столько кормить нету, – рассудительно пояснил коренастый разведчик.

– Ишь ты, куда тебя занесло! – удивился Семенов.

– А ты, что ли, местный? Говор-то у тебя не тутошний, – усмехнулся разведчик.

– Куда мне… Тоже с эшелоном приехал. Вот у нас гусей не держали. Утки были, да по мне курица лучше. Еще кроли у нас были, только сена им надо – козу держать выгоднее, – степенно сказал боец.

– Коза – да, в хозяйстве хороша. Только смотреть надо, чтоб осину не грызла, зараза, а то молоко пить нельзя, горькое такое. Но коза – она животина разумная, озорная, а гусь все же вкуснее. Только его готовить надо не спеша. И с кислой капустой лучше. Вот утку – ту с яблоками можно, а гуся лучше уж с гречей, – пустился в кулинарные рассуждения разведчик.

Семенов не стал спорить, и коренастый с чувством рассказал, как гусей коптить, как гусей вялить, как гусей варить и как гусей тушить… Видно было, что таким образом рассказчик примиряет себя с той едой, что ему доставалась теперь.

Подошел Хренов, потоптался рядом, озабоченно озираясь по сторонам.

– А где все? – спросил он.

– В штаб позвали, – отозвался Семенов, и разведчик продолжил про готовку гусей, упирая теперь на то, что и суп с гусем, и даже пельмени с гусятиной – кушанье замечательное и достойное всякой похвалы. Когда он запел соловьем про груздянку с гусем – прибежал тот самый шебутной посыльный, схватил, словно чемодан, ящик с минами и, пыхтя, убежал, проигнорировав вопросы, заданные всеми тремя красноармейцами практически одновременно.

– Тол уже плавится, разливать бы можно, но Абдуллин мне запретил, – озабоченно заявил Хренов.

– Перекипит супчик? – усмехнулся разведчик.

– Ну может… Пойду воды подолью, что ли. – И Хренов суетливо отправился к костерку.

А Семенов поймал себя на мысли, что раньше ни за что не стал бы слушать столько времени про гусей и про их готовку, а сейчас понимает этого здоровенного мужичину, который, болтая о гусях, говорит о своем доме и о той, довоенной, жизни. Которая хоть и полна была забот и бед, но и радостей в ней хватало, особенно в сравнении с нынешними временами – жуткими, военными и сиротскими.

– Жена всегда тмин с сельдереем добавляла, я-то к этой траве спокойно отношусь. Главное – луку побольше, с луком – вкуснее, – гудел словно в полузабытьи разведчик.

Впрочем, увидав подходивших Абдуллина и Середу, коренастый стал свою речь сворачивать. Середа, тащивший ящик с минами, поставил «чумадан» наземь и спросил:

– О чем это вы так одухотворенно беседовали?

– Да про гусей, – ответил кратко Семенов, так как видел – раскрывшийся сейчас разведчик меньше всего нуждается в шуточках и подначках, он пока еще мыслями там – в Сибири своей.

– А, было дело, готовил я на всю группу гуся. Он был настолько жирный, что когда я достал чугунную латку с гусем и поднял крышку латки, чтобы заценить, то жир вспыхнул от жара духовки, мне опалило чуб, брови и ресницы, я начал судорожно тушить все водой и полотенцем, уронил латку, обжегся… Короче, скомканно все вышло, а оставшееся от гуся обезжиренное мясцо получилось так себе – жесткое и невыразительное, – авторитетно заявил Середа.

Разведчик чуть заметно поморщился, а Семенов поспешил спросить – чем занимались в штабе с этим ящиком мин?

– А миномет привезли немецкий. Так, осколками побит, прицела нет и двунога без одной этой штуки… проще говоря – однонога. Но труба цела, казенник цел. Очень на тот похож, что Леселидзе тогда приволок. Начальство обрадовалось, что мины есть и миномет – лупи-стреляй, пока руки не устанут, – вздохнув, сказал артиллерист.

– И что?

– А ничего. Не лэзэ, батьку! В крынку нэ лэзэ! Так вроде бы совсем одинаково – а не влезает. Калибр другой. Там и разницы-то – миллиметр самое большее, но никак.

– Совсем никак?

– Ну можно попробовать рашпилем снять аккуратно с каждой мины стружку по полмиллиметра с каждой стороны…

– Чушь! Центровка нарушится, – буркнул коренастый.

– Соображаешь! – похвалил артиллерист.

– Не в соломе найден. Тол-то небось уварился совсем?

– Пойдем глянем, – отозвался пиротехник, доставая длинные самодельные щипцы.

Тол действительно расплавился и тяжело колыхался внутри корпусов мин. Пиротехник не без натуги вытягивал щипцами очередную мину и аккуратно выливал светло-коричневую тягучую жижу с узнаваемым запахом в старое ведро, служившее формой для будущей мины. От запаха горячего тола першило в горле.

– Ишь, ведьмин кисель, – не без уважения проворчал Середа.

– Грамм триста-четыреста с одной мины получается, – заметил Абдуллин.

– Варить – не переварить. Давай, следующие разбирай, – заметил Середа пиротехнику.

Тот не стал спорить, и скоро следующие «рыбки» загремели стальными тушками в ведре с водой. Костерок взбодрили. Пока тол грелся, успели из бросовых железячек – жилок от куска троса – навертеть пружинок, наматывая жилки спиралькой на палочки. Когда дресва прогорала, Абдуллин подцеплял светившиеся розово-белым сиянием раскаленные пружинки и кидал их в купель с машинным маслом. К удивлению Семенова, получались хоть и неказистые, но вполне упругие пружинки для взрывателей.

Разведчик некоторое время еще посидел молча, за компанию. Потом тяжело поднялся и отправился восвояси. Задачка у разведки была сложной – точно определить, что за охрана у новооткрытой железнодорожной ветки, как часто ходят составы, что везут и как охраняются. Командир отряда всерьез был настроен устроить добротную диверсию на железной дороге.

Менеджер Леха

Ствол пулемета смотрел в стену леса, что была за железной дорогой. Пошел редкий дождик, капли зашелестели по желтеющим листям, зашуршали. Дояр заботливо накинул на агрегат тряпицу, поежился, поудобнее пристраиваясь в мокрых кустах. Два героических сопляка, каждый – «репей в хвосте собачьем, пятая нога у собаки», глядя на поведение «дядьки», тоже накрыли полами плащ-палаток затворы своих винтарей. Леха же просто сунул карабинчик в кожаный чехол. Он натренировался – не без элегантности – выдергивать свое оружие из этой кобуры и немного бравировал тем, что вот его ружье – с кобурой.

Из всех четверых дояр переносил нудное ожидание лучше всех. Остальные трое просто извелись. Перед тем как получить боевую задачу, они, в общем, были проинформированы, что и как делать, но это на словах было просто, а вот лежать и ждать, в ситуации, когда вообще ничего не происходит – а лежали уже часа три, – было тягостно. Семенов молчал; глядя на него, помалкивали и остальные, хотя кто тут услышать что сможет?

Прямо перед носом – метрах в ста, в низинке – лежала колея железной дороги, «одна нитка». Леха, в штабе сидя, слышал, как спорили командиры, где рвать поезд. Комиссар настаивал на том, чтобы долбануть состав пятью километрами левее – там была высокая насыпь, и комиссар был уверен, что кувыркающиеся с насыпи вагоны – самое то. Занудный Абдуллин возражал – ему казалось, что лучше бы рвануть поезд, когда он будет разгоняться перед подъемом, и от взрыва сложится в кучу, завалив путь и усложнив потом ремонт. Остальные командиры занимали ту или иную сторону, поглядывая на пышноусого, хранившего молчание. Наконец аргументы в споре стали повторяться, и спор поутих. Тогда начальник отряда разгладил свои усищи и негромко сказал:

– Кирхетов за дорохой наблюдал четыре дня. В основном идут товарняки. С живой силой за все время прошло три поезда, и то два – в рейх; судя по нарушениям светомаскировки и бурному веселью, – отпускники ехали. С откоса составы пускать – хорошо, кохда там живая сила. Она тогда в такой карусели калечится добре. Но не вся. А нам пока с таким составом делать нечехо. Не потянем. Значит, идем за товарняком. Принимаем предложение техника-лейтенанта, место известно.

Вот теперь в этом самом «известном месте» они и лежали. Дальше – и справа и слева по краю леска – были тоже партизаны. Справа – метрах в четырехстах – сидели два разведчика. Слева – ребята из обоих взводов, подрывники, штаб и – совсем на отшибе от крайних слева – опять кто-то из разведки.

Поезда у немцев ходили без определяемого со стороны расписания, по каким-то своим правилам, потому приходилось ждать не пойми сколько и неясно – чего. Разведчики утверждали, что каждый состав охраняют: одни лучше, другие – хуже, но на каждом никак не меньше пехотного отделения.

Связываться с поездом, в котором везут живую силу, командир строго воспретил. Некоторые побухтели. Но в целом всем было понятно – даже с парой сотен отпускников справиться отряд пока не может. А если там будет маршевая рота, а то и батальон – так и тем более.

Дояр к этой информации отнесся с полным пониманием и одобрением, а когда подопечные молокососы понесли гордую героическую ересь, тут же осек их:

– Это… ездили в эшелоне? Я вот ездил, и была такая надпись на вагоне: «40 человек, 8 лошадей».

– Ты о чем? – удивился Леха.

– О том, что в НТВ каждом – больше взвода пехоты. А состав – несколько вагонов всяко. Вот и прикинь, как оно будет… Мы их бабахнем – а они на нас кучей да со всей злобой. Из каждого вагона – по взводу. Мы и удрать-то не успеем.

– Погоди, какое еще НТВ? – Леха смутно понимал, что весьма баламутный телеканал вряд ли знаком красноармейцу.

– Не какое, а какой. «Нормальный товарный вагон», так теплушки[166] называют. И в каждой перевозят по сорок человек. Обученных! С оружием!

– И восемь лошадев? – удивился всерьез Сиволап.

– Ага. И слона!

Сиволап еще больше удивился. Он был простецким деревенским парнем и старшим опытным товарищам верил безоговорочно. Достаточно сказать, что сам он по «чугунке»[167] еще ни разу в жизни не ездил, и она была для него весьма чудным чудом.

Леха уже такому и удивляться перестал. Дикие люди! Хорошо еще от самолетов и тракторов прятаться перестали, как от нечистого духа. Вон Семенов, на что выдержанный мужчина, а и то рассказывал, как боялись. Странно менеджеру было другое – как эти люди вообще живут. Без теплого ватерклозета, мобильной связи и авто в кредит. И даже без ипотеки – собираются селом и рубят молодым новый дом. И тут, в этих местах, тоже так же: соберутся селом – и готово. Только тут еще и мазанок много, их, говорят, вообще за день слепить можно. Если сообща делать.

А вообще сложно все тут. И даже радио нет, не то что телевизора.

– Ты рот закрой, ворона влетит. Или сорок человек, или – понимаешь, или! – восемь лошадей. А если артиллерийских – так шесть, они покрупнее, артиллерийские-то, – блеснул познаниями Семенов.

– Так эта…

– Закройся, Сиволап. Мы сейчас на задании. А на задании надо падать быстренько, ползать низенько, лежать тихонько. Будем болтать – проспим царствие небесное!

– Старорежимное это, – засопел с другой стороны Азаров.

– Вот и нишкни! – рассердился красноармеец.

Молокососы притихли. Хотя конечно, зря это боец так свирепо. Пацаны неплохие, можно бы и помягче. Все равно состав не проспишь, да и не им четверым тут первую скрипку играть. Разведчики сидели поодаль от основной группы отряда по простой причине: увидев состав, а идти эшелон мог с обеих сторон, разведка должна была определить – стоит его рвать или нет? Если, по мнению разведчиков, оно того заслуживало, то они должны были бахнуть из винтовки в воздух – и тогда Абдуллин, сидевший с веревкой, словно терпеливый рыболов с удочкой, должен был выдернуть из своего хитроумного взрывателя чеку, чтоб под паровозом бумкнули те килограммы тола, старательно заготовленные еще в лагере. Ну а дальше – как бог на душу положит.

За три часа ничего не изменилось. Разве что судорожно и суетливо закапывавшие свою мину под колею партизаны давно уже убрались с рельсов. Смеркалось уже.

– Может, зря лежим? А утром патруль на дрезине покатит – может и увидеть, что копались, – не утерпел Леха.

– Вполне возможно. У фрицев – свое расписание. Чай не Вятский вокзал. Значит, будем ждать утра. Кто ни то, да приедет.

– Пехотный полк в полном составе. Надерут нам задницы, – пробурчал Леха, но тихонько.

Семенов недовольно покосился, но в перебранку не полез. Смахнул насыпавшиеся на тряпку листочки. Сыпались они уже довольно часто; осень… Насторожился, глянул на Леху. Потомок пожал плечами – он ничего не слышал. Зато Сиволап напрягся, посмотрел вопросительно на старших.

– Едут! – уверенно заявил Семенов и сдернул тряпку с пулемета.

– Все как договаривались – вы стреляете после взрыва, мы вас подстраховываем, – залопотал Леха, стараясь, чтобы вышло бодро, по-деловому и как положено военным людям.

Дояр дернул щекой, прилаживаясь к прикладу. То ли выразил свое «фе», то ли приклад был неудобен.

А дальше все пошло очень быстро: бахнул далекий выстрел, из-за поворота выкатился – совсем как в кино – паровоз, из трубы которого бодро валил дым. Следом один за другим повыскакивали кургузенькие вагоны и последней гордо моталась ярко-желтая цистерна с надписью «Shell» на боку. Удивиться толком Леха не успел, только глянул на толкнувшего его в бок локтем Семенова и услышал возглас:

– Рты открыли все!!!

Потомок и впрямь открыл рот, чтобы спросить: «А зачем?» – но сказать не успел.

Под паровозом рявкнуло пушистое бурое облако, зад локомотива с тендером кинуло вверх, после чего встать на рельсы паровоз не смог – ткнулся рылом, подняв перед собой веер щебенки и щепок от шпал, мотанулся вправо, влево и, продолжая сучить рычагами, связывающими колеса, повалился набок, перегородив пути.

Пар окутал железяку, продолжавшую дергаться и вертеть колесиками, словно жук, перевернутый на спину, – лапками. Бурый дым кривым грибом лез в темнеющее небо, а внизу, в пару и дыму, кто-то орал и визжал. Вагон, шедший за паровозом, оказался наполовину раскурочен, из него что-то бурно сыпалось, а сам вагон напористо и бодро бодал лежащий паровоз, словно поросенок, рвущийся к сиське свиноматки. Сзади подпирали трещащие и хрустящие собратья. Наконец передний вагон не удержался и, сминаясь, словно бумажный, полез на паровоз, следующий за ним встал на дыбы, а остальные вагоны, приплюснутые тяжелой цистерной, уткнулись друг в друга и замерли.

По ушам прилетело изрядно, взрыв оказался громче, чем Леха ожидал, а тут еще и Сиволап добавил, выпалив в сторону поезда. Куда он бахнул, потомок не увидел, но и остальные партизаны бодро начали палить в состав, откуда совершенно неожиданно кто-то стал отвечать в три-четыре ствола. Семенов довернул свой пулемет, поводил стволом из стороны в сторону, но стрелять не стал. Вместо него бойко выпустил обойму Азаров.

Леха приложился, совместил, как учили, мушку с прицелом, но, к своему стыду, в темной массе состава не заметил ни одной цели. Решил пальнуть под вагоны, вроде как оттуда отблескивали эфемерные огоньки немецких выстрелов. Затаил дыхание, крепко прижал приклад к плечу, прикинул, как лучше послать пулю, чтоб зацепила прячущихся с той стороны вагонов врагов, но тут рядом грохнул из своего винтаря чертов Сиволап, палец от неожиданности дернулся и пуля уфитилила черт знает куда.

– Патроны поберегите, – одернул раздухарившихся молокососов Семенов.

Вспыхнувшая было стрельба стала затихать. Пару раз отдаданили винтовки партизан, несколько раз огрызнулись из-за вагонов. Затихло. Только из паровоза кто-то верещал и причитал на непонятном языке.

– И что дальше делать? – забеспокоился Леха.

– Да сейчас с ними разберутся, – ответил дояр.

– Кто?

Зря спросил, потому как с той стороны бодро затрещал автомат, стала знакомо рявкать самозарядка и еще пара винтовок. Вроде кто-то крикнул, но что – опять менеджер не понял.

А потом от состава начал мигать синими вспышками фонарик. Партизаны зашевелились, засуетились, двинув массой к составу. Сиволап с Азаровым вопросительно уставились на своих наставников.

– Ладно, идите, вижу, что невтерпеж. А мы пока поглядим, чтоб кто шустрый не прибежал, – сказал Семенов.

Молокососы подхватились и кинулись к поезду, где уже загорелось с десяток факелов и раздавался шум: видно, вагоны открывать старались.

– Что? И все? – удивленно спросил Леха.

– Мне-то откуда знать? У меня как-то раньше не было такого, чтоб поезда подвзрывать, – пожал плечами пулеметчик.

Потомок замер, ожидая, что вот сейчас – оставшись наконец с ним наедине, дояр напустится с упреками и обвинениями, но Семенов был сух, спокоен и молчалив.

И Леха даже как-то растерялся.

Так молча и лежали некоторое время. Пока не прибежал взбудораженный Сиволап и не заторопил идти к составу. Опять неугомонный комиссар хотел присутствия писарчука, чтобы тот увековечил несколько умных мыслей прямо на месте и был очевидцем. Леха, чувствуя себя смесью журналиста-репортера и стенографистки, пошел с радостью – молчать рядом с Семеновым как-то было неуютно: как ни верти, а черная кошка между ними пробежала. Хотя и не очень понятно все, потому что не злится вроде дояр, а вот как-то призадумался…

У состава здорово прибавилось факелов, и горели эти факелы весьма ярко, давая неплохое освещение. Блики огня придавали поверженному паровозу и груде непонятного железа, вывалившейся из расквашенного вагона, странный средневековый вид. Или киберпанковский. Из убитого паровоза еще валил пар, но уже не так свистяще и угрожающе, видно было, что все, отбегался, болезный. Несколько партизан из второго взвода что-то делали у цистерны, стоявшей в хвосте состава, кто-то гремел железом в россыпях у развороченного остова, другие корячились, пытаясь открыть пару вагонов, оказавшихся ближе всего к штабникам. Судя по пыхтению и матерщине – открыть не получалось. Особенно сложно было это сделать с тем вагоном, что словно на дыбы взвился и так застыл, чернея буферами в темнеющем небе.

Комиссар находился – как и должно – рядом с командиром, который ругался довольно злобно. У стоявшего тут же комвзвода-два вид был виноватый, но ругань была вроде как безадресной. Хотя все было похоже на известную ситуацию: «Я тебя, дочка, ругаю, а ты, невестка, слушай!»

– Ото ж зараза, хвороба бродяча, шоб им вспухло с их ухлем дурацким! – уловил менеджер фразу, содержащую внятный посыл.

– По вашему приказанию прибыл, товарищ комиссар, – заявил Леха, подойдя поближе.

– Добре! Запоминайте, что видите, надо будет завтра в «Боевом листке» отразить максимально точно! Нашим отрядом уничтожен вражеский товарный эшелон в составе паровоза, семи вагонов и железнодорожной цистерны. Гитлеровцы, числом девять человек, перебиты в перестрелке…

– И паровоз не уничтожен еще, и вахоны целы, и цистерна, будь она неладна! Фрицы тоже – не военщина, а железнодорожники, хоть и с оружием. И не все с оружием! – встрял крайне недовольный пышноусый.

И наконец напустился на виноватого комвзвода:

– И чехо стоишь? На паровозе должен быть инструмент – лом, к примеру. Видишь же, что не откроют так. Командуй иди, да чтоб твои не ухробились опять!

– У нас потери, товарищ командир? – не удержался любопытный потомок.

– Типун тебе на язык! – огрызнулся пышноусый.

– Боец додумался смотреть, что в цистерне, сунув в ее люк факел. И башку, – сказал упавшим голосом комиссар.

Леха тут же вспомнил несколько видеороликов с бензовозами и бензобаками, где такие же «умные умники» светили зажигалками в люки и горловины. Но тут, однако, суровых последствий видно не было – цистерна стояла целая, и на двадцать метров пожарище не полыхало.

– И что?

– Опалило ему харю. Воняет, как порося паленая. На его счастье, там мазут оказался: вон факелов наделали. Повезло. Или не повезло. Эту цистерну и не подпалишь толком. Четыре вахона без крыш – с ухлем. Тоже ни пришей ни пристехни. В переднем – всякая железнодорожная тряхомуть: стрелки, фонари, паровозные детали и всяко-разно. Если в оставшихся двух та же дрянь – то зря нохи били. Мохли разведчиками и подрывниками все провернуть, – печально заявил командир. У него даже усы обвисли от такой непрухи.

– Сейчас подготовим вагоны к поджогу. Думаю, что уголь раскочегарим, тогда от огня и насыпные вагоны поведет, – доложил подошедший комвзвод-один.

Комиссар насмешливо фыркнул.

– Это не так просто, товарищ комиссар. Уголь возят мокрым, чтоб не самовозгорался. И этот пролит водой грамотно. Сейчас ссыпаем на насыпь – и мазутом поливаем; жаль, ведер два всего, – хмуро глянул партизан на комиссара.

– Совсем пустой состав, – горестно сказал пышноусый.

– Ну не совсем так. В запчастях из первого тисочки нашли очень хорошие, в будке паровоза опять же кое-какой инструментарий надыбали. Жалко, керосинки побились, пригодились бы.

– Паровоз надо из строя вообще вывести, – напомнил командир.

– Сделаем. Ломать – не строить, а машинка знакомая, наш ведь «Э-1112». Даже жалко, я такой водил.

– Самому жаль. Потом же самим ремонтировать, когда наши фрица попрут обратно. Но сейчас – чтоб не ездил под немцем.

– Сделаем! Эти криворукие все никак вагон открыть не могут? – усмехнулся комвзвод-один.

– Как видишь. Но они раскурочить як слид вахоны не вспопашатся. Так что давай своих напряхай. Ездить это больше не должно.

– Есть! – махнул лапищей перед своим носом партизан, вроде как козырнув.

Тут толпившиеся рядом люди что-то радостно завопили, и дверь вагона со скрежетом и нехотя отползла вбок. В вагон полезли сразу несколько человек. Застучали там чем-то. Остальные поползли опасливо к дверям вагона, самую малость не вставшему на попа.

Тут же двое или трое горохом ссыпались вниз, пошмякавшись оземь весьма неловко, но шумно. Грохотнула скользнувшая по направляющим дверь вагона – под тяжестью своего веса, как только сорвали пломбы и отбили засов, чудом не покалечив никого.

Командир только вздохнул глубоко.

– Прямо хоть лестницу тут сколачивай, – буркнул он.

Потиравшие ушибленные места, партизаны восприняли это как упрек и постарались с глаз долой испариться.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил пышноусый у тех, кто опасливо светил в вагоны своими факелами.

– В этом – станки какие-то в ящиках… – глухо донеслось из стоящего ровно вагона. Там продолжали стучать, отбивая с ящиков доски. Командир вздохнул глубоко, промолчал.

– Тут гвинтоуки! И коробки! – радостно заверещал кто-то из стоящего почти вертикально вагона. Командир приободрился, пригладил свои усы, отчего они наконец приняли бравое горизонтально-вспушенное состояние, и улыбнулся не без удовлетворения.

– Побережись!

Рядом с рельсой косо вонзилась штыком в насыпь мосинская винтовка, легко узнаваемая по силуэту магазинной коробки. Ее тут же подхватил кто-то из безоружных. И сразу удивился:

– Она же без затвора!

Лехе показалось, что усы у командира чуток дрогнули, опускаясь опять.

– Старшина, ты из ВВС – высоты, значит, не боишься. Давай разберись! – хлопнул менеджера по плечу комиссар.

Леха побаивался высоты, приказ не вызвал ни малейшей радости, но позориться перед публикой страшно не хотелось. Хорошо, что ему помогли, с энтузиазмом подпихивая в зад и помогая всяко: те, кто находились выше, – тянули за руки и шиворот, кто ниже – подталкивали. Карабкаться по стенке вагона в принципе оказалось не очень сложно – есть за что зацепиться и на что опереться, но впихивание себя в темный провал дверного проема стало для Лехи облегчением. Ненадолго, правда, – потому что внутри вагона царил настоящий хаос и воняло селедкой. Нога тут же зацепилась за что-то, и Леха шмякнулся – небольно, но нелепо, уперевшись руками во что-то длинное и твердое, разъезжающееся под ладонями.

– Света дайте, черти!

Снизу передали еще пару шипящих факелов, кто-то держал их, освещая внутренность вагона – совсем небольшого, по меркам менеджера. Залезшие сюда молокососы из второго взвода оказались правы – в вагоне насыпана куча советских винтовок; сначала Лехе показалось, что их сотни, потом прикинул на глазок – нет. Штук пятьдесят, не больше, да еще перемешаны с картонными коробками. Пошевелил одну картонку аккуратно сапогом – тяжелая, хотя и не очень большая.

Все трое первооткрывателей стояли на винтовках и коробках, с трудом удерживая равновесие. Потомок поднял один из винтарей и удивился – такого грязного оружия он в руках не держал, просто длинный ком грязи, облеплена обсохшей глиной и ремень как из жести. Аккуратно выкинул ее вниз, там поймали, послышались удивленные возгласы. Поднял вторую, с открытым затвором. Попытался затвор загнать на место – нет, заклинило. Передал одному из «светильников», люди внизу опять удивились. Следующий винтарь был без приклада – тот, отломанный, болтался свободно на конце ремня. А потом в руку Лехи впились занозы – новая винтовка была вся в зарубках и вроде даже и осколок торчал из деревяхи. Поневоле вспомнилось, как ругался тихонько Семенов, заполучив свой легендарный пулемет: схватил его сгоряча, а у того масса мелких осколочков застряла в деревянных частях, и воронение ствола поцарапало, когда граната хлестнула. Дояр тогда здорово ладонь поранил, потом долго выковыривал острые осколочки из ложа и приклада.

– Да что за черт? – удивились внизу.

– Сам не знаю, они все зачуханные какие-то, одна другой страшнее, – ответил потомок, принимая от своих помощников следующую винтовку – словно измазанную лихо коричневой краской и с задубелым ремнем. Попытался передернуть затвор – ладонь сорвалась безрезультатно с рукоятки, только испачкал шарик на ее конце сочившейся из ранки кровью. Понял, что это за краска, передал факельщикам, сердито сопя носом.

– Почему затор? Мы так неделю копаться будем! – раздался нетерпеливый голос пышноусого.

Внизу разноголосо отозвались, показывая увечные винтовки.

– Ну и шо? Кладите сюдой!

– Дык ломаные же!

– Машеров! Из трех неисправных винтарей одну исправную собрать можно? – крикнул кому-то командир отряда.

– Проще пареной репы! Во втором вагоне – станки: видать, фрицы везли для «железки» оборудование ремонтной мастерской. И винтовки где-то поперли у военных – неликвид, металлолом, в разумении починить и себе прибрать. У тех, кто в охране был, – тоже наши винтовки оказались, – отозвался неторопливый рассудительный голос.

– Так мы сами с усами или как? – уже повеселев, откликнулся командир.

– Еще с какими! – рассмеялся кто-то из взводных, и стоявшие у вагона хохотнули дружно.

– Тоди давайте, выхребайте, времени у нас мало!

Леха тем временем нашел приклеенную бумажку на коробке и при убогом освещении все же сумел прочитать, благо буквы были крупные:

«Борщ из сыросушеных овощей, концентрат в брикетах». Это что? – спросил он молокососов и потряс ящик, ожидая постукивания консервных банок. Но никакого бряканья не услышал; так, шелест бумажный. Молокососы переглянулись и пожали плечами.

– Это здорово! Если не врешь, конечно! – отозвались снизу недоверчиво. И нетерпеливо поторопили: – Кидай, давай!

Потомок не стал кидать, потому что не нужно убивать своих товарищей даже и случайно, а бережно передал факельщикам тяжелую коробку. Те аккуратно переправили стоящим ниже.

– И много там этого… такого? – с надеждой спросили снизу.

– Да весь вагон. И винтовок еще десятка три-четыре!

Внизу обрадованно зашумели. Суповые брикеты! Концентраты! А Леха с теплотой вспомнил гороховый суп в котелках, которые предусмотрительно уволок Жанаев. Говорили же ребята – из концентратов тоже.

И опять удивился – с чего воняет селедкой?

Балансируя на куче перемешанных с винтовками коробок, стали передавать вниз и то и это, стараясь действовать побыстрее, благо снизу порыкивал командир, которому очень не хотелось задерживаться на этой дороге. Сам Леха тоже опасался: вот припрется сейчас другой поезд, хотя бы и с отпускниками, – и будет вместо победы тяжкая драка. Отпускнички-то у немцев и с касками и с оружием своим ездят, читал давным-давно про такое менеджер.

Сунул в протянутые снизу руки очередную коробку, повернулся схватить, что подадут, но увидел, что затор – очередная винтовка зацепилась за что-то в куче, и молокосос свирепо ее дергал за ствол, а она не хотела и на сантиметр подаваться. Рванул сильнее.

Леха обалдел. Выстрел, хоть и в открытом вагоне, а оглушил. Выстрел с моментальным мясным чваком-стуком. Точно как тогда, когда у машины Леха фрица застрелил. И как раньше – с Петровым. И когда пленных достреливали. В кино такое не показывали, а в реале пуля, влетая в человечье мясо, издавала отлично слышимый звук.

Салобон выпустил из рук ствол неподатливой винтовки, сказал еле слышно:

– Маманя…

И сел на коробки, схватившись обеими руками за грудь. На спине у него, отчетливо видимое в неверном факельном свете, тут же стало стремительно расползаться, словно чернильное, пятно. Черное, только чуточку с красным отливом.

– Немцы!

– Чичас гранатой!

– Стой, идиот!

– Де нимци? Де?

Внизу нарастал кипеш, публика занервничала всерьез, и потому менеджер, отчаянно труся, что кто-нибудь горячий и впрямь гранату сюда швырнет, высунулся и завопил:

– Нет тут немцев, винтовка зацепилась! И стрельнула сама! Раненый у нас!

Снизу донесся вздох облегчения и следом – ворох матюков и прочей, меньшего калибра, брани на тему безголовых придурков, которые и подтереться не могут сами.

Те, кто принимал коробки снаружи, залезли в вагон, куча народу столпилась вокруг раненого – и остановилась, не зная, что делать.

– Вниз его давайте, там перевязывать надо! – распорядился «старшина ВВС», на которого, как на самого старшего, оглядывались выжидающе не пойми зачем влезшие в тесный вагон люди.

– А ну взяли аккуратно за руки за ноги, и вниз давайте! – рявкнул Леха, громче, чем надо, и опасаясь, что не послушают.

Послушали, ухватили стонущего неудачника и, мешая в тесноте друг другу, потянули к перекошенному проему.

– Маманя… кхе… кхе… кхе…

Как обычно бывает при внезапной беде – публика в основной массе зачем-то прибежала и столпилась, хотя, как оказалось сразу, – без толку. Леха мигом вспомнил виденные им аварии, только в будущем все еще и снимали на мобилы, а так – те же бестолковые зеваки.

С мальчишки сдернули рубаху. Откуда-то взялась фляжка, из которой стали зачем-то поливать водой обнаженную грудь сопляка; спереди дырочка совсем была маленькой, но кровь из нее текла пугающе густо. К счастью, через публику продрались Семенов с Бендеберей, спрыгнувший с тендера паровоза Березкин заорал на толпу, чтоб делом занимались, а не пялились, командир отряда, словно проснувшись, рявкнул не хуже – и куча зевак мигом рассосалась. Большая часть кинулась продолжать выгрузку, хотя и не без опаски. Остались совсем немногие – командир с лейтенантом да пара матерых, которые тут же вытянули откуда-то из недр своих гимнастерок по индпакету, достаточно умело пришлепнули на пузырившиеся раны резиновые обертки чистой, внутренней стороной и потом принялись мотать поперек тщедушной мальчишеской груди ленты бинтов. Малец кашлял, звал маму и был, совершенно очевидно, напуган почти до беспамятства.

Злобный ефрейтор гудел что-то неразборчивое, но утешающе-убедительное, и надо заметить, что оба мужика бинтовали довольно уверенно – без шика, неторопливо, но надежно.

Опомнившийся командир смущенно зыркнул на подчиненных, торопливо разгладил усы и тут же велел делать носилки. Погнал подвернувшегося под руку Гнидо (у того, как заметил менеджер, на поясе был теперь вполне себе кожаный ремень, и даже с подсумком, а на плече тяжело висели две винтовки), чтобы заменил разведчика Стукалова в секрете и чтоб помянутый разведчик сюда бегом бежал. Переглянулся с лейтенантом – и Березкин тут же упорхнул в хвост состава, где гремели железом и что-то шумно сыпалось.

Простреленный навылет салабон стал совсем маленьким, словно шарик сдувшийся, дите дитем.

– Боляче… пече… – жалобно пролепетал раненый.

Он дрожал всем телом, как промокший щенок, и смотрел круглыми, молящими глазами.

«Прям лемур какой-то, а не человек», – подумалось Лехе. И чувствовал он себя при этом крайне неловко. Вроде как надо что-то делать, а что – неясно. В общем, это чувство у него тут часто возникало, только сейчас стало острее.

Тяжело топоча, прикатился Стукалов, с места в карьер кинулся осматривать пацана.

Одобрительно кивнул, оглядев повязку. Обругал того, кто тут зачем-то воду лил, спросил про кашель, хмуро кивнул.

– Ну что? – спросил комиссар.

– Профессора звать надо. Хирургия тут, – мрачно ответил разведчик.

– А ты не сможешь? – поинтересовался помрачневший командир отряда.

– Нет. Я ж только курсы красных лекпомов закончил, а тут послойно шить, да и легкое задето, пневмоторакс[168]. В лагерь его надо, – уверенно ответил Стукалов.

– Та-а-ак… Сам потащишь?

– Куда деваться. А, вот и носилки!

Леха словно проснулся и выдал, немного неожиданно даже для себя:

– На тот бок его класть надо. На раненый бок!

– С чего это? – удивились присутствовавшие.

– Нам врач говорил. Про Нельсона рассказывал; дескать, с раной в легкое нельзя на здоровый бок класть – дышать не сможет, давит это… сердце и кровища на единственное легкое, вот Нельсон и помер, – излишне торопливо доложил менеджер.

– Какой еще нельсон? – удивился Стукалов.

– Адмирал английского флота, погиб в Трафальгарском сражении, – сказал всезнайка-комиссар.

– А… я-то про борьбу подумал. Одиночный нельсон, двойной[169]… Ну ладно, давай его на бок аккуратненько, на бок, да, на тот, где дырка. Писарь дело сказал, вполне логично выходит!

– Боляче!.. – охнул мальчишка.

– Терпи, казак, атаманом станешь, – очень привычно выдал Стукалов.

Тут подошедший Бендеберя накрыл скорчившгося мальца незнакомым кителем темно-синего сукна. Леха с удивлением увидел на рукаве нашитый канителью золотой паровоз.

– Зема, ты пригляди за кительком, чтоб не попятили, – попросил ефрейтор.

– Я с Сибири, – усмехнулся мимолетно Стукалов.

– Так рядом – два лаптя по карте, – ответно блеснул зубами Бендеберя.

Разведчик кивнул, взялся за ручки носилок, прикрикнул на напарника, они легко подняли тшедушное тельце и затопали в лес.

– Так не к месту! – удрученно сказал комиссар, глядя им вслед.

– А припрется если еще поезд – будет нам на орехи еще больше, – сказал как обрезал пышноусый. И послал Леху за комвзводами, подрывниками и лейтенантом.

Обратно потомок прибежал злой и грязный: не разглядел в темноте, что из вагонов ухитрились как-то уголь частью ссыпать, навернулся на первой же куче, разъехавшейся под сапогами.

– Какие предложения будут? – спросил прибывших пышноусый.

Комвзводы переглянулись. Тот, что первый, доложил:

– С паровоза воду слили, уголька в топку подкинули, должно трубки насухо попортить. Уголь, сколь могли, вывалили – там полувагоны, так что открыли ссыпные люки, большая часть угля уже на полотне. Полили мазутом, готовы поджечь. С цистерной хуже… Разве что винтовочным огнем дыр наделать да опять же поджечь.

– Облить мазутом и поджечь тот уголь, что на паровозе, облить и поджечь вагоны снаружи – и пусть горят, – сказал толковое комиссар.

– Мазут не горит. Я помню свои детские мучения с попытками поджигания этого дерьма. По мне, так проще и уверенней поджечь чисто деревянный вагон. А чтобы поджечь облитый мазутом крытый вагон, то надо сначала под ним костер развести, – вмешался Березкин.

– В чем проблема? Доски от этого же вагона, сухой уголь из тендера – и вперед. И мазут горит, особенно если его раскочегарить. А с углем – тем более, – возразил комвзвод.

– Не загорится, – возразил лейтенант.

– А рассыпать и обливать-поджигать уголь – хрен нам времени хватит. Может же и еще поезд поехать какой, – тревожно заметил комиссар.

– Загорится уголь – хорошо. Не загорится – черт с ним, им все равно придется его перегружать, а он еще и просыпан широко – вообще отлично получилось. Потом будут там на топку печей собирать. Немцам сейчас освободить пути важнее. А вообще – нам валить надо отсюда подобру-поздорову, – немножко нервно сказал комвзвод-один.

– Второй взвод, разхрузку вахона закончили?

– Попугивается народ, осторожничает, после самострела-то. И винтовки – дерьмо, все неисправные, зря возимся. Вот представьте себе: у одной винтовки казенник развален, у второй ствол погнут, у третьей в затвор пуля прилетела. И все это в грязи, крови и прочем. Такая вот «халява». Кто и как эту «халяву» ремонтировать будет, если даже тисков и инструмента близко нет? – пробурчал другой комвзвод.

– Машеров! Подойди-ка! – окликнул пышноусый степенного партизана, возившегося в вагоне со станками.

– Слушаю!

– «Мосинки» из этих ломаных собрать сможем?

– Даже я соберу. И не одну, – отозвался тот.

– А другие наши?

– «Мосинки» – запросто соберут. Тем более что запчастей еще найдем. Тут к тискам еще кое-что полезное нашли.

– Значит, так – все винтовки достать! Ефрейтор, пособите этим хлопцам, чтоб не пострелялись еще! И коробки шибче вытаскивайте!

Бендеберя козырнул, полез на вагон.

– Машеров, а что насчет поджоха ухля скажете?

– Идея попытаться сжечь уголь очень хорошая, поджигать надо в нескольких местах: если разгорится, то немцы сначала замумукаются тушить горящий состав, после тушения – разбор завала, потом восстановление пути, это если мазут еще не подхватится; короче, дня два-три точно этим участком дороги немцы пользоваться не смогут, – уверенно ответил тот.

– И как быстро они сюда могут нагрянуть?

– По моим прикидкам – у нас еще часа три есть. Потом может прикатить дрезина с патрулем или что еще похуже. Свезь между ближайшими станциями у немцев есть, факт пропажи состава будет отслежен оперативно и с довольно высокой точностью. Дальше по идее должен прийти ответственный за этот путь железнодорожный патруль.

– Товарищ Абдуллин, вы можете помочь с цистерной и ухлем?

Техник-лейтенант выступил из темноты. Все оценили здоровенную кожаную кобуру с пистолетом, весомо оттянувшую его поясной ремень. Смотрелось внушительно. Вид у пиротехника был соответствующий – этакий скромный герой.

– У меня три заряда, на цистерну и паровоз хватит. А вагоны мы и углем покалечим, невелика невидаль уголек поджечь.

– Отлично! Надо разхрузку концентратов убыстрить. Всех свободных людей сюда!

– Можно было бы дыру в стенке вагона прорубить, проще тягать будет.

– Действуйте!

Боец Семенов

– Ну як там? – встревоженно спросил его из темноты ломающийся голосок.

– Гнидо, сто раз тебе говорилось – не шуми, когда в секрете лежишь! – укоризненно заявил кто-то добротным басом.

– Нормально там, меня вам на замену прислали, – сказал в темную массу кустов боец и поправил свой пулемет.

– Что так?

– Руки нужны, там концентратов полвагона да винтовки, а времени мало. Надо хотя бы в лес утащить от дороги, так что валяйте, разомнитесь. Если что – я с пулеметом прикрою.

– Далеко в темноте не утащишь, а утром фрицы по-любому явятся и по протоптанной тропинке все и найдут, – с сомнением заявил бас, впрочем говоря уже на ходу и не теряя зря времени на долгие сборы.

– Да сообразили уже, послали гонца из лесовиков всех из лагеря вывести поближе, чтоб помогли таскать. А бегать будут все разными путями, чтоб не топтать сильно, – объяснил Семенов.

– Поломают они ночью себе руки-ноги, – заявил удаляющийся бас; хруст гравия под сапогами затих, и Семенов остался в кустах при дороге один.

Рельсы тускло бликовали и в общем позиция была хороша, с добротным обзором и малозаметной промоиной за спиной – очень удобной, по которой можно было бы свалить в лес безвозбранно. Странно, но красноармейцу сейчас даже хотелось, чтоб от немцев на подмогу поезду прибыла дрезина. Диверсий в районе на «железке» еще не было, стало быть, немцы непуганые, бронепоезд сразу не пошлют, а вернее всего, как толковал Киргетов, причапает дрезина – этакое странноватое самоходное средство, тележка с колесиками и моторчиком, годная для езды по рельсам. И будет на дрезине сидеть пяток гансов с пулеметом. И с фонарями. Как в витрине городского магазина. И можно будет резануть по ним так, чтоб одной очередью всех покалечить, с того края начав. Если кто и успеет спрыгнуть – так на эту сторону, тут его и добрать. И будет тогда у Семенова нормальный пулемет, к которому есть патроны и новые добыть можно. А у рачительного командира отряда будет возможность погордиться, что вот – два пулемета, причем один – бессменно на охране штаба. Потому как пяток патронов останется, механическая «виталька» получится.

Тут боец тихо ухмыльнулся.

Ждать Семенов умел, причем так, чтобы и все видеть-слышать, и о своем подумать, но при этом не размечтаться и бдительность не потерять.

Как всегда – о доме своем вспомнил, о жене, дочке. Большая уже доча выросла, наверное, пока он тут в армии служил. Красавица растет, в мамку. И умница. Сыновей бы еще завести, без сыновей-то в старости плохо будет. Дочка-то – фьють замуж и будет жить бог весть где, а с сыновей толку больше, да и в хозяйстве – помощники.

Тут красноармеец помрачнел: далеко слишком загадал, а было уже у него суеверие такое или примета – не стоит далеко планировать и пореже надо вообще о будущем своем загадывать. Не буди лихо, пока оно тихо! Вон сержант Кагамлык в кармашке гимнастерки держал три гривенника – дескать, как вернется домой, прямо с вокзала позвонит на работу жене, что – вот, прибыл, живой-здоровый. И даже предусмотрительно прикинул, что, если одну-две монетки аппарат и съест (а на вокзале телефон-автомат всегда капризничал), – он все равно дозвонится. А вместо этого прилетел ему в грудь, прямо в кармашек с денюжками, корявый и зазубренный осколок. И красноармейца Волынца тоже так похоронили – со связочкой ключей от дома. Даже старшина Карнач не смог у него эту связку отнять, как не положенную по уставу, а вот автоматная очередь – справилась. И много чего такого же было, нагляделся вдосыт… Зарекся Семенов, осторожничал.

А еще саднило – как с Лехой этим быть, раздолбаем. Острая обида, которой боец на потомкову выходку отреагировал, чуть ли не за предательство принял, поутихла, опомнился он быстро. Осталось что-то, щемота какая-то невнятная. И сам-то не очень понимал, что беспокоит. Потому как несколько слоев получалось в беспокойстве, словно в домашней кулебяке.

Сглотнул слюну, подумал, что зря сравнил вкусную, праздничную еду с беспокойством. Вздохнул тяжело. Поел бы он сейчас пышной кулебяки, многослойной, с блинчиками, отделявшими одну начинку от другой. А беспокойство бы даром отдал, еще б и приплатил.

Понятно, что шли, пока шлось, да и думать там было некогда, только успевай ноги уносить. А вот сейчас время на мысли появилось. И чем дольше Семенов думал – тем беспокойнее становилось.

Менеджер Леха

Писанины было густо, и менеджер старался, как прилежный школьник. Добычи оказалось много, и все надо было записать, потому как занудный комиссар все время говорил, что «социализм – это учет!»

Вот Леха и корячился. При этом его не раз посещала мысль о том, что будь взорванный поезд серьезным воинским эшелоном – все бы прошло не столь гладко. Пожалуй, Машеров был прав, и, скорее всего, как согласился и комвзвод-один, этот поезд был «подкидышем», то есть местные железнодорожники осуществили внутреннюю перевозку, перекинув нужное и полезное с одной станции на другую, устроив этакий ведомственный «междусобойчик», что было вне поля зрения армейского командования. Отсюда и набор перевозимого, и количество. Сугубо местные нужды. И охрана – тоже из тех же железнодорожников рейха. Скорее всего, именно так все и вышло, потому и обошлось без нежданных гостей. Но ночью-то кто ж это знал!

Чем дальше, тем больше все суетились. И как ни старался сдерживаться командир – а и он нервничал. Невидимые часики отчетливо тикали в мозгу почти у всех – ну кроме разве молодых. Молокососы бурно радовались и были просто счастливы. А вот те, кто постарше, понимали – давно пора уносить ноги, но в чертовом вагоне была добротная и легкая жратва, и веско сказанное пышноусым – что одной коробкой весь отряд накормить можно – отпечаталось в сознании.

Ухитрились проломить стенку вагона, и теперь из него подавали коробки уже в разные проемы, это убыстрило разгрузку; винтовки кончились, теперь шли только картонки с концентратами. И было их многовато, если считать на нос. Людей поставили цепочкой, благо весь первый взвод свою задачу выполнил, теперь дело было за пиротехником. Коробки кидали друг другу, стараясь не натоптать лишнего. На опушке их складывали в штабель. Несколько партизан, умотав веревками увечные винтовки в тяжеленные тюки, ушли в сторону лагеря, но явно забирая в сторону. Как понял Леха, там они должны были попутать следы и прийти вразнобой.

Часть публики – прежде всего безоружные – тоже ушли, нагруженные коробками, словно верблюды. Эти пошли в сторону запасного лагеря, и им было проще – можно было воспользоваться лесной дорожкой, что проходила неподалеку, в километре-полутора. Оставшиеся лихорадочно корячились, разгружая сильно опустевший вагон.

На дне ждал сюрприз – две бочки с соленой селедкой, разбившиеся во время аварии вдрызг, на отдельные клепки. Потомок к селедке относился более чем прохладно, а вот местные обрадовались – и тут же огорчились, потому что часть коробок размокла, и брикеты с концентратами высыпались из мяклых картонок, да и уложить куда ни то рыбу было непросто. Народ, впрочем, оказался тертый и не шибко брезгливый – распихали рыбин в противогазные сумки, сидоры, нашедшиеся здесь мешки… да чуть ли не по карманам – и в общем утащили все. Концентраты тоже разобрали, теперь вся группа одуряюще воняла селедкой. Но на этих людей запах совершенно не влиял – наоборот, радовались, что «бессолевая диета» нарушена и теперь можно пожевать солененького.

Как ни удивился Леха, а утащили все за один раз. Тащили невиданное количество на горбу. Самому ему тоже досталась пара коробок, и даже командир с комиссаром волокли жратву.

Последним от состава ушел пиротехник. Его три «заряда» оказались всего-лишь обычными минометками, только с взрывателями что-то намудрено было. Первый «бабах» был у цистерны (прежде по ее круглому боку дал на пробу несколько очередей из автомата Березкин, но ни одной дырки не пробил, потом с тем же успехом отстрелялись из винтовок – толстая оказалась сталь у цистерны). Грохнуло с металлическим лязгом – и после этого что-то шумно полилось и заплескалось. Татарин умело снес запорное устройство. Потом рвануло у поезда. Третью мину Абдуллин просто закопал в кучу угля и принялся поджигать все, что мог. Загоралось неохотно, но пиротехник твердо был уверен, что разгорится на славу…

– Весь лагерь селедкой пропах, – весело сказал знакомый голос в соседнем отсеке штабного навеса. Леха привычно затаился.

– Так сожрали уже почти усе. Моху ухостить, – ответил явно командир отряда.

– Нет, спасибо, воздержусь. Мне обратно возвращаться, не стоит внимание привлекать запахом. Вот если можно, лучше б мяса предложил – говорили мне, что разжились вы тут мяском.

– Это мы михом! Давно не ел? – спросил пышноусый.

– Откуда? Такой мясопуст фрицы устроили, только держись.

– Эх, мне с этим мясом мучение сплошное. Зубов-то нет, считай. Как раз перед войной собрался себе вставные челюсти заказать…

– Искусственные челюсти невыразимой прелести, – усмехнулся голос.

– Тебе смешно, – вздохнул командир, чью тайну узнал внезапно Леха, потом спросил: – Как раненые?

– Это ты о которых? О своих здешних или о тех сорока, что я в больнице под видом тифозных держу? – Тут Леха вспомнил, чей это голос, – профессора того, что Усова с Половченей смотрел.

– О своих, разумеется. Те-то еще неизвестно, что и как, а своих, если что, эвакуировать надо, – заметил пышноусый.

– Вот всегда ты так, о своих бедах думаешь. Пока с твоими все хорошо, даже этот мальчик вчерашний – и тот, в общем, средней тяжести. Тут у вас санаторий, считай, – полноценное питание, свежий воздух, тишина. Даже вшей толком нет…

– А в райцентре как? – поинтересовался командир.

– Плохо. Тиф начался, фрицы на хвосте притащили. Вшивых у них – масса. Кормить ранбольных нечем, у местных самих с провизией небогато. Новая беда – с европейцами венболезни появились, и такой вспышки давно не припомню – после Гражданской разве что. Правда, в каждом худе есть добро – я помощника коменданта, оберст-лейтенанта Труккенброда, от сифилиса пользую, он за это на многое в больнице глаза закрывает, даже пайки выписал. Пропуск мне опять же. Медикаментов не хватает страшно. В общем – добро пожаловать в Средневековье. Ладно, справимся. Ты как с комиссаром? – спросил негромко профессор.

– Ладим помаленьку. Только он такой… Скоросшиватель, знаешь ли, с репродуктором. Ни такта, ни чутья. Тебя бы мне в комиссары… Не пойдешь? – вроде как с усмешкой спросил командир.

– А больницу на кого? Это же не только раненые, это все население города, наши, между прочим, советские люди.

– А если припрет?

– Припрет – будем думать. Половина раненых в течение месяца сможет уже своим ходом из больницы выбраться: вот, глядишь, и тебе пополнение будет. Двадцать бойцов обученных – не хухры-мухры, а?

– Да уж. Ладно, пошли обедать. Вот еще вопрос, напоследок, тут у меня по соседству в лахере беженцы: бабы, дети. Ломаю себе холову – жратвы мало. Если кормить детей – бойцам не хватит. Кормить бойцов – дети холодные. А на всех не хватает. И зима впереди. Что посоветуешь? Я пока в детский лахерь отправил из концентратов кисели и лапшевник молочный. Но все равно тоскливо как-то.

– А селедку отправил? – с интересом спросил лекарь.

– Тебе все шутки! – рассердился командир.

– Вовсе нет. Детям для полноценного питания рыба нужна, да и соль тоже очень…

Голоса удалились, а Леха, вздохнув, стал писать дальше список добытого. Сроду бы не подумал, что столько разносолов выпускалось в это время – и супы, и каши, и кисели, вишь. И по вкусу все это было куда аппетитнее, чем немецкие консервированные вегетарианские сосиски.

Боец Семенов

Пока руки делали привычную работу, голова могла и подумать. Вот она и думала, думала, думала… только беда – ничего умного не выходило. Это сердило красноармейца.

Вытащенная из взорванного состава куча ломаных винтовок стала первостепенной задачей – оружие жизненно важно. Потому партизан Машеров попросил себе в помощь тех служивых, что с оружием знакомы плотно, да тех партизан, что с железом раньше дело имели. А попутно нагрузил общественно полезной работой четверых самых сильных мужиков в отряде: к всеобщей потехе и интересу они теперь занимались мартышкиным трудом – при помощи найденной в вагоне наждачной бумаги пытались расшоркать ствол немецкого миномета до калибра советских мин. Они шерудили самодельным шершавым банником, периодически пытаясь сунуть в ствол выпотрошенный корпус советской мины. Получалось пока не очень, но командир загорелся, вспомнил Лескова с его «Левшой», про чищенные кирпичом ружья, из которых пули вываливались, а не вылетали, и благословил, – и вот четверо здоровяков теперь корячились. Была, конечно, опасность угробить трофей такой кустарщиной, но попробовать очень хотелось, тем более что лейтенант уверил – немецкими минами стрелять машинка все равно будет, только дальность уменьшится метров на сто.

Семенов же попал в ремонтную бригаду, которая сначала разбирала винтовки и затем из исправных деталей собирала оружие заново. Сразу получилось так собрать семь штук. Одну – ту, что была комом глины, – неожиданно быстро вычистил скромняга Хренов, полдня побултыхав ружье в ручейке.

Дальше пошло сложнее – все-таки, как ни крути, а побиты «мосинки» были сильно. Вот и шла возня по разборке, чистке и сборке винтарей из разных деталей. Получалось, что при серьезном вкладе – только половина окажется вовсе не пригодной.

С Лехой пока все было неясно, хотя бойцу показалось, что потомок перестал его бояться, а наоборот, хочет теперь поговорить. Потому боец не очень сильно удивился, когда увидел гостя из будущего, нагруженного пустой бутылью в корзине.

– Привет! Меня вот послали к Жуку, за самогоном, я сказал, что для охраны нужен человек. Тебя присоветовал, как серьезного и малопьющего. Ты как, составишь компанию прогуляться? – Видно было, что Леха старается выглядеть безразлично, но голосок-то был неуверенным.

– Ну это можно, – солидно ответил Семенов, поднимаясь и вытирая замасленные руки остро вонявшей керосином тряпкой.

По бедности своей партизаны с развороченного поезда даже керосинки без стекол забрали, «карасин» здорово пригодился в чистке винтовок. Теперь от всех «оружейников» шибало за версту запашком.

Сборы заняли совсем мало времени – боец взял свой пулемет да второй магазин. Так и пошли, благо дорожка к Жуку была известна. Миновали секреты, теперь вперед вышел Семенов, он всегда был начеку, если находился вне зоны караулов.

Леха сопел сзади. Несколько раз вздыхал тяжело, словно лошадь. Очевидно, хотел, чтоб спутник спросил – дескать, что дышишь этак?

Семенов понимал это достаточно хорошо, но, во-первых, хотел отойти подальше, во-вторых – пусть, гад, помучается.

«Гад» мучился. Это было хорошо слышно. Боец незаметно усмехнулся.

Наконец отошли достаточно далеко от лагеря. Красноармеец оглянулся: они стояли на веселенькой лужайке с густой шелковистой травой. Шелестели березы, окружавшие полянку.

– Перекурим? – спросил Семенов.

– Ага, – ответил потомок и, потоптавшись на месте, уселся.

Оба не курили, потому воцарилась тишина. Красноармеец поправил кобуру с «парабеллумом», которую ему подарил бурят, потом не спеша уселся. Кобура чуток мешала, и он сдвинул ее почти на спину. Самую малость Семенов гордился тем, что вот – у него теперь есть пистолет. Как и в любом мужском вооруженном сообществе, у партизан была своеобразная иерархия в плане оружия. Сначала – по тому, какая у тебя винтовка. Потом, после разгрома поездной охраны, добавилось несколько пистолетов, и теперь совсем внушительно смотрелись те, кто пистолет имел. Немного нарушал общую картину командир, который так и не отказался от своего старого нагана, заношеного до того, что почти все воронение слезло, особенно со ствола, и он был странно блестящим, белым. Зато комиссар теперь форсил маленькой аккуратной кобурой светлой кожи с «вальтером» внутри. Ушлый же татарин гордо таскал здоровенный польский, «дважды трофейный» ВИС[170], подчеркивая свой титул техника-лейтенанта. Вот и пулеметчик оказался в привилегированной компании. Единственное, что огорчало, – в этом «вроде парабеллуме» было всего три патрона, причем таких чудных, какие никому и на глаза не попадались.

Нехватка патронов Семенову, видно, была предначертана судьбой. Он очень обрадовался, когда нашли партизаны брошенный тягач-броневичок «Комсомолец» с пулеметом, ан был «дегтярев» без затвора, да и тягач оказался распотрошен, и для починки, как считал Половченя, надо было напрячься. Впрочем, несмотря на все это, к самому красноармейцу в отряде относились с уважением, что ему льстило.

– Я это вот… – сказал, смотря в сторону, потомок.

Семенов молча помотрел на него.

– Поговорить вот хотел типа… – выдавил из себя Леха и выдохся.

– Так говори! – не удержался боец.

– Ты вот на меня волком теперь смотришь. А зря! – приободрился потомок.

– Мне было сказано, чтоб я тебя к нашим доставил, – хмуро отозвался Семенов.

– Это я знаю. И раньше мне все самому ясно было. Сам хотел к начальству попасть. У нас, в нашем времени, очень была популярна писанина про попаданцев, – начал выкладывать свои соображения Леха.

– Погодь… это кто такие – попаданцы? – удивился странному слову красноармеец.

– Это вот как я. Раз – и в другом времени. Альтернативная история, модно очень было. Книжек прорва была, и в инете – сплошняком.

– То есть вас таких много? И у немцев такое тоже? Есть, значит, способ в прошлое попадать? – забеспокоился всерьез Семенов. Ему отчетливо представилось, что вот к немцам вместо такого балбеса, как незадачливый Леха, попадают, наоборот, инженеры и толковые спецы по всякому научному. Мороз по коже пробежал и – одновременно – досада, что вот талан[171] такой, видно, красноармейцу выпал: и пулемет – только видимость беспатронная, и пистолет такой же… И этот «попаданец» – тоже незаряженный. А с виду – как настоящий! Прямо сиди да ругайся с досады.

Но собеседник грустно помотал головой:

– Да нет способа во времени путешествовать. Ну на самом-то деле есть – я ж сюда попал, но это совсем непонятно – как. Просто в книжках было много про попаданцев. Типа вот как я: попадают в прошлое – и давай прогрессорствовать, историю менять.

– Погодь. Опять слово непонятное. Это что значит?

– Ну просто же… Раз – и сразу к Ивану Грозному, Петру Первому или вот к Сталину; глаза им раскрыть – и тут же правители начинают действовать по-новому, верно, и все получается, все победы выигрываются, наука цветет и пухнет, татаро-монголов пулеметами косят, немцев ядерной бомбой взрывают – ну и, в общем, у нас все лучше всех!

– А что, здорово. Мне нравится! – серьезно сказал Семенов, прикинув, что косить пулеметом конницу – самое милое дело.

– Так и мне нравилось. Я таких книжек много почитал, когда от работы отлынивал.

– И с чего вдруг завилял?

– А все наоборот вышло! – печально вымолвил потомок, понурившись.

– Не поймешь вас, городских. Вроде и человеческим языком говорите, а как канитель тянете. Запутал ты меня, как котенок бабкину пряжу. Ты попроще, подоходчивее давай!

– Так если б я сам все понимал! Я ведь тоже только так, наощупь.

– Ты еще свое любимое: «В жизни все не так, как на самом деле», скажи, – хмыкнул Семенов. Впрочем, несмотря на хмыканье свое, оказался боец заинтересованным этим разговором. Да и хотелось самому понять – что же его тревожит все это время с тех пор, как он с потомком встретился?

– Ну вот как бы это объяснить… Я тут понял, как оно все непросто. Оттуда-то казалось, что тут живут этакие простофили, лаптем щи хлебают, очевидного не видят – а тут я, такой весь из себя умный! Хабах – и в дамки! Не, некоторые сомнения у меня и раньше были. В прошлом году как раз книжку этого, как его… Серба… Буркатовский вроде[172]… Точно, ага. Прочитал, короче.

Семенов, который к книжкам испытывал некоторый пиетет, внимательно слушал. Потомок что-то надолго заткнулся, пришлось его пошевелить вопросом:

– И что там у этого писателя было?

– А там тоже такой попаданец в прошлое… то есть в это время, теперешнее. И ему вместо ковровой дорожки сначала по зубам надавали. Потом в НКВД мариновали. Потом он все выложил, разумеется, со Сталиным встретился[173]…

– И что дальше-то было? Ну давай, выкладывай. А то в час по чайной ложке выдавливаешь! – рассердился красноармеец.

– Так и выкладываю. Этот книжный герой поболе меня знал. И в его айфоне тоже много чего оказалось. И сам айфон сохранился целым. Они у Берии адаптеры смогли сделать, оживить и частью понять, как оно работает. А в итоге получился шиш. Немцы напали не двадцать второго июня, да и направление главного удара изменили, и вместо игры в поддавки получилась все та же страшная война, только с другим сценарием, но точно так же все висело на соплях и решалось не мыслию попаданца, а тем, как какая-то там драная и растрепанная пехотная рота с одной приблудной пушкой держала насмерть свою позицию. Мне тогда писанина Буркатовского этого сильно не понравилась, всю малину он испортил, а сейчас вижу, что в общем-то он прав. В главном – прав.

– В чем «в главном»? – хмуро спросил красноармеец, которому тоже такой расклад не понравился.

– В том, что одним махом ничего не решается. И раньше люди не дурнее нас жили… Вы меня все время удивляли, если честно. По книжкам-то вы меня должны были слушать, раскрыв рот, а на деле все наоборот выходило. Вы тут – как рыбы в воде, в своем времени.

– А ты, значит, как щука, что пошла мышей в амбар ловить? – вспомнил Семенов забавную сказку, что ему бабушка рассказывала.

– Тебе смешно… – вздохнул Леха.

– С чего бы? Я уж думал, что за тебя, красивого, мне орден дадут.

– Если догонят, то дадут. Ты ж получаешься носитель государственной тайны со всеми вытекающими, – очень трезво заявил потомок весьма неприятную правду.

И слова-то какие выбрал! Нахватался от кого-то; наверное – от комиссара.

– Не зря покойный Петров тебя прирезать хотел. И потом сделал все, чтоб ты под пули попал, – кивнул Семенов.

– Ну да, я тоже это понял. А почему не прирезал?

– А я ему сказал, что, может быть, ты – его правнук. Это его сильно остудило, – грустно усмехнулся боец.

Менеджер улыбнулся зеркально, точно так же – печально.

– Самое смешное, что, попади я к немцам в руки, – тоже неизвестно, пошло ли бы им это на пользу.

– Ну все-таки что-то ты ж знаешь? – встревожился Семенов.

– Именно: что-то… Нам же информацию впаривали самую разную. По одной телепрограмме: Сталин – людоед и тупой идиот, а по другой – гений и всех в Европе переиграл.

Семенов быстро завертел головой – упаси бог, чтоб кто-то такое услыхал!

– Тише говори, обалдуй!.. – шикнул он на собеседника.

– Вот видишь… – грустно и понимающе кивнул Леха.

– Язык у тебя без костей. Мелешь, не подумав, – зло буркнул Семенов.

– Чудак-человек, ты ж понимать должен – меня в НКВД разговорят на полную катушку, я ж там все выложу. Тем более что там – спецы, даже и бить не будут. Потому как – хрен его знает, что полезно сказать, что нет.

– А голова тебе зачем дадена? – удивился красноармеец.

Менеджер задумался, непроизвольно сгибая и разгибая ремень винтовочного чехла…

Менеджер Леха

Вопрос был, конечно, интересный. Нет, из будущего все виделось просто и легко. Берешь и говоришь тирану и диктатору Сталину, что один его сын спился, другой сдался в плен и погиб при мутных обстоятельствах в немецком концлагере, а дочка – вообще в США укатила. И все огурцом! Сталин счастлив! Или рассказываешь, что Хрущев (у которого тоже вроде все дети в США уехали) Сталина из Мавзолея выкинул и вообще культ личности разоблачил, и ГУЛАГ с незаконно репрессированными распустил – эту передачу Леха видел недавно и запомнил ее неплохо. И опять Сталин счастлив!

Менеджер поежился. Тут вон Петров его прирезать хотел, оказывается, а со Сталиным может и еще хуже выйти. Как-то не вытанцовывалось, что после таких известий Иосиф Виссарионович впадет в блаженство и будет шибко благодарен. И теперь уже Леха отнюдь не был уверен, что все так прям будет шелково и малиново. Еще в голову приходило не раз, что вместо пряничного будущего получается весьма неуютное казино, где слишком многое зависит от совершенно незначительных мелочей. От одного-единственного словечка!

Как-то после всех этих приключений, в ходе которых его жизнь несколько раз на соплях висела, выходило так, что мороз по коже пробегал. Даже и в глупых, вроде, ситуациях. После того как выстрелом в башку снес потомок немцу у машины, ночью он проснулся от странного не то сна, не то ощущения – ведь тут, в этом прошлом, любой может оказаться его предком. И, стреляя даже немцу в башку, можно этим выстрелом уничтожить и самого себя! Черт его знает, кто там у Лехи был прадедом! Их, прадедов-то, аж четыре человека было, и потомок совершенно о них ничего не знал. Деда с бабками, и то не шибко помнил, а уж тем более не интересовался, кто там у них родители были.

Лехе в голову приходило уже, что может получиться как в фильме «Эффект бабочки», где главный герой все пытался исправить свое прошлое, но чем больше лез в прошлое, тем корявее получалось у него в будущем. И потому у самого Лехи тоже все пошло уже вразрез с благостными альтернативками. Не верилось ему теперь, что одним махом он все исправит. Просто потому, что неясно, что за мах должен быть и какое оно – измененное все? И этот груз давил. И кроме того – за самого себя стало банально страшно. Ведь к тому же Сталину его сразу не доставят. Сначала как по ступенькам придется прыгать – от меньшего чина к высшему, иерархию никто не отменял. Даже в фирме, где до всего этого Леха трудился, напрямую к гендиру можно было обратиться только на пляже, ага, в неформальной обстановке. И только с нерабочими вопросами. А гендир – не тиран, наоборот – записной демократ. Да и мелочь пузатая вообще, по сравнению с руководством целой страны.

И вот когда будешь прыгать по ступенькам и про деяния Хрущева рассказывать – как это будет выглядеть? И кому ты это рассказывать будешь? Никита Сергеевич и сейчас немалый чин, и последователи у него явно есть. Сколько после такого рассказа проживешь?

Точно менеджер не знал, кем был Хрущев, но в одном американском фильме видел, что – большой фигурой в Сталинграде. И опять же вызывало сомнения – вот грохнут Хрущева, а окажется, что без него Сталинград падет – и как тогда?

Доводилось Лехе читывать на каком-то развлекательном портале ехидные пародии некоего Кошкина, в основном писавшего всякое смешное про танки, но в одной из записей выдавшего кучу смешных концовок про попаданцев в стиле «все умерли». Тогда было потешно это читать. А сейчас – даже вспоминать мутно и тошно. Ничего там смешного не было, чувствовал себя сейчас менеджер дураком круглым, что тогда веселился. Аккурат та же тема была – доложил бравый попаданец Петру Первому про предательство Мазепы, доверенного лица царя на Украине, царь за оскорбление своего высокопоставленного чиновника попаданцу башку тут же и оттяпал. Ибо – нефиг! И никак это не смешно. Сидя вот в этом времени задницей на теплой земле – не смешно.

Тем более никаких доказательств своего будущного происхождения у Лехи не было. Разве что трусы и майка. Но мама говорила, что, дескать, дорогие – из натуральных материалов. Лен, наверное. Тут многих льном удивишь, ага.

Семенов вон тоже призадумался. Оказаться пристегнутым к языкатому балаболу – вовсе не орденом, получается, пахнет. То-то и оно.

С другой стороны – а вдруг что и впрямь смогут полезное выяснить? Ну мало ли…

Хотя что такого полезного Леха мог рассказать? Про то, какое пиво лучше? СССР он практически не застал, как именно страна развалилась – его не интересовало.

Черт, гадость какая!

– Понимаешь, вот расскажу я что не так – а это, может, все иначе… Вообще и целиком. По зомбоящику-то чего только не несли! – сказал хмуро менеджер пулеметчику.

Семенов явно ни черта не понял. Переспросил – что такое «зомбоящик»?

– Телевизор так называют, – пояснил Леха.

Красноармеец опять не понял. До потомка дошло, что сейчас и слова-то такого еще нет.

– Штука такая. Как кино, только дома.

– Кучеряво живете, – не без зависти вздохнул боец. Явно «кино дома» его сильно поразило.

– Вот прикинь: толковали по телевизору, что у американцев была такая затея – чтоб немцы и русские убивали друг друга как можно больше, а американцы, значит, будут помогать тем, кто проигрывает. Вот найдется что-то в моих рассказах полезное – начнут немцев плющить. И помощь из Юнайтед Стейтс пойдет как раз немцам. Каково будет тогда? Нам-то амеры стали помогать уже потом, когда точно убедились, что немцы нас не одолели сразу и затяжная пошла возня.

– Сильно помогали? – заинтересовался Семенов.

Леха замялся, вспомнив сначала оживленную передачку, где трубили о том, что ленд-лиз просто выиграл войну и всех спас, а уж второй фронт – тем более выручил СССР. Потом тут же – другую передачку о том, что шел ленд-лиз мало и трудно, и пошел более-менее нормально только тогда, когда уже и немцев попятили. А уж высадка во Франции была и вовсе для того, чтобы русские опять Париж по старой памяти не взяли. Черт бы драл этот плюрализм мнений и журналистов с историками – тоже…

– Да помог вроде, всякое поставляли. Консервы там, грузовики, – задумчиво проговорил потомок.

– М-да… – неопределенно протянул Семенов.

– Что решим? – поднял на него глаза менеджер.

– Ну ломиться по немецким тылам… Пожалуй, опасно слишком. Тут это верно. Командиру доложить… Ничего не изменит, связи с Москвой нету. Ты точно знаешь, что потом самолеты к партизанам летать будут?

– Точно. Только попозже, когда отряды большими станут. Ты все ж таки хочешь, чтобы я рассказал, что знаю? Я ж тебе толковал – черт знает, как оно потом выйдет.

Семенов внимательно поглядел Лехе в глаза. Помолчал. Потом ответил:

– Считаю, что стоит. Если это поможет победить – то стоит. Да и жалко – мы тут корячились, корячились, а вы взяли и все нами наработанное спустили, как пьянчуги в кабаке. Или нет? Опять же ты с каждым днем умнеешь, глядишь – и сможешь доложить, как надо. Может, и уцелеют наши головы.

– Эх, знал бы – читал побольше, – грустно сказал Леха.

– Ну знал бы, где упасть, – соломки бы подстелил. А вы там хорошо жили?

Потомок пожал плечами.

– Что по-твоему «хорошо»?

– Вам, например, голодать приходилось? – просто спросил красноармеец.

– Нет, харчи всегда были.

– А зомбаящик этот – дорогой? С обувкой как было? Пальто у тебя есть?

– Пальто мы уже и не носим. Куртки у меня были. То ли пять, то ли шесть. Обувка… Это я не помню, тут мама распоряжается.

– Что, так одежды и обуви много было? – недоверчиво уточнил Семенов.

– Так она дешевая же. Я за фирмой не гнался, мне это фиолетово было, – легкомысленно отозвался Леха.

– Так ради чего страну-то развалили?

– Да я не знаю, – вздохнул Леха.

– Это как так? – удивился Семенов.

– Я тогда совсем малой был. Считай, только родился. Да и не интересовало оно все это меня. Ну было – и было.

Тут Леха с трудом удержался, чтобы не ляпнуть что-нибудь совсем глупое, потому как сначала подумал про каменный век, а потом в голову зачем-то полезли древние спартанцы, которые тут и сейчас были неуместны, да и Семенов бы не понял – к чему такое. Или обиделся бы на каменный век и питекантропов. Черт их знает, питекантропов и прочих там древних.

– Получается, что гадостей несуразных и опасных ты наговорить можешь, а вот чего полезного – это вряд ли. Так, что ли? – грустно спросил Семенов, резюмируя увлекательную и содержательную беседу.

Потомок вздохнул и пожал плечами. Насчет гадостей все вроде бы ясно, действительно наговорить может такого, что за глаза и ухи хватит сразу и навсегда. Вот с пользой – тут сложнее. И самое паршивое – получалось так, что не придется командовать тут Жуковыми и Сталиными, и сами они не дадут, потому как, надо думать, сильно круты, раз командуют такой кучей непростого люда, да и неясно самому – в какую сторону двигать, если уж честно. Теперь как-то до Лехи доходило, что не все так просто для героя-попаданца. В книжках-то все куда лучезарнее получалось: вселился в тело какого-нибудь героя – и давай лохматить всех подряд. Леха – рейхсмаршал, Леха – Властелин Вселенной, Леха – Звезда Галактики, а Гитлер со Сталиным – на посылках, в виде курьеров!

А на деле вот влетел в прошлое своей собственной тушкой – и оказалось, что и не тренирован, и знания в основной массе – не о том. Хорошо хоть мотоцикл тогда сумел угнать. А в остальном… Проблема в том, что люди словно бы и такие же, как в будущем, а вроде как и другие совсем.

– Ладно. Значит, так. Пока – помалкиваем и живем как получится. Но приказ моего взводного не отменен. Потому – как будет возможность – я тебя передам кому толковому и при власти, – решил для себя Семенов.

– Формально отменен. Березкин этот отменил, когда мы ему под команду пошли, – из любви к точности, а не от души заметил Леха.

Он побаивался, что начнет сейчас напарник въедливо расспрашивать о житье-бытье в будущем времени, и тут получалось странно – то, что для Лехи было плохим и фиговым, этому молодому бойцу показалось бы раем небесным. И потомок всерьез опасался стать в глазах этого сидящего рядом парня редкостной скотиной и свиньей неблагодарной. Раньше такого не было, а вот после блукания по лесам и скудного житья в отряде как-то язык не поворачивался говорить о малом выборе французских вин или там сыров с колбасами. О более высоких материях Леха, который, в общем, не против был поболтать о всяческих недостатках в «этой стране», сейчас и думать забыл.

Семенов пожал плечами, вздохнул. Почему-то ему вспомнилось, как осторожно обращался взводный с неразорвавшейся гранатой. Почему-то сейчас Леха показался ему именно такой гранатой, которую черт поймет – опасна она смертельно или ею можно гвозди заколачивать безбоязненно. И самое главное – все-таки сильные сомнения были теперь у красноармейца в плане полезности потомка в больших делах. Хотя если пришлось бы рисковать шкурой, выручая этого балбеса, рискнул бы не задумываясь и без каких-либо колебаний.

– Ну поболтали, покурили, теперь пошли за самогонкой, – сказал Семенов, вставая.

– Во всяком случае, из меня получился недурной пехотинец, – заметил не без хвастовства Леха, поднимаясь на ноги.

– Не в укор скажу – до толкового пехотинца тебе еще далеко. Ни окопаться, ни атаковать, ни оборону держать – ты не учен. Да и не обстрелян толком, даже в строю не ходил, – вылил на потомка ушат холодной воды критикан Семенов.

– Я двух гансов кокнул, – ляпнул Леха, и тут же ему самому стало как-то неудобно.

– Это так, – кивнул Семенов и не удержался, добил: – Но до пехотинца ты недотягиваешь сильно. Выкопай десяток метров окопа – тогда поговорим. А «ганса кокнуть» – так и Сиволап смог. Что и его не делает пехотинцем. Война – это не одного «ганса кокнуть», война, – тут боец на несколько секунд призадумался, очевидно подбирая слова, – это чтобы вообще победить!

Дальше шли молча.

Боец Семенов

Легче после разговора не стало. И понятнее, что дальше делать, – тоже. Да еще и сбил с панталыку этот потомок, напомнив, что приказ – да, формально отменен. Красивое это слово – «формально» – бойцу понравилось, и он его запомнил и даже упоминал в разговоре. В паре с другим таким же словом – «фактически». Этими словечками любил козырять старшина Карнач, поучая красноармейцев из «городских». Так и говорил: «Формально вы, товарищ красноармеец, почистили картошку, а фактически – это издевательство над продуктом питания и уставом внутренней службы! Два наряда вне очереди!»

Когда слесарь Петров сказал серьезным тоном, что этот паренек из будущего – «носитель государственной тайны», Семенов понял важность момента. Пока жил в деревне – не очень понимал, что такое – вся страна. Вот сколько глазом видно – это понятно, а остальное – как-то отвлеченно. В армии же это сразу вразумилось. По многим признакам. Даже по приехавшему в часть из Владивостока капитану – командиру второй роты. Полмесяца человек ехал! А поезд – это Семенов своими глазами видал – очень быстро ездит. Даже дух захватывало, если представить – какой величины территория получается, если по «железке» через нее полмесяца шпарить приходится!

И государственный интерес вырисовывался весьма мощной силой. И то, как была оборудована дивизия, где служил Семенов, и то, как другое государство распотрошило эту дивизию вдрызг и вдребезги, ударив еще большей силой, выполняя уже свой государственный интерес, – все это было наглядно. В дивизии мужиков, машин и лошадок было поболе, чем в райцентре, а райцентр областному городу уступал в размерах, как кот быку, чего уж говорить о крупных городах. А ради государственных интересов дивизию распылили в прах. И не ее одну.

И вот теперь надо решать, что делать с этим «носителем». Сильно подозревал Семенов, что не выйдет толку из беседы начальства с Лехой. Не, языком болтать парень горазд, только вот отделить, умно говоря, зерна от плевел – ему не дано. Вывалит все чохом, а разбираться в этой куче – сложно. Правда, начальству за это и деньги платят, чтоб оно разбиралось.

Только вот, сидя уже в глубоком немецком тылу, верить в начальственную мудрость как-то не получалось. Да и насмотрелся уже Семенов на всякое за свою жизнь, и людей всяких поперевидал. Нечем Лехе свои слова подтвердить, одни трусы у него остались, и только краска в них сумасшедшая, а так – льняные и льняные, эка невидаль. И без того, чтоб чем-то сразу и четко свое происхождение подтвердить, – сложно будет Лехе. И Семенову, кстати, тоже, потому что они с Лехой одной веревочкой повязаны.

Самое паршивое – сильно сомневался боец, что из Лехиных рассказов выйдет что-нибудь путное. И обидно втройне будет, что доберутся они к своим, и даже поверит особист в то, что Леха не симулянт, прикидывающийся сумасшедшим, и не шпион вражеский, и даже его выслушают внимательно и все такое прочее, и сделают что-то по его словам – а потом погорят на этом. Знал боец на собственном опыте, что благими намерениями путь в ад вымощен. И хуже всегда можно устроить. Уж что-что, а хуже всегда может быть…

От этих мыслей отвлек послышавшийся спереди звук. Вроде как бежит кто-то. Но тихо бежит: что-то или мелкое, или осторожное. Оглянулся на попутчика: тот шел хмурый, но встретившись взглядом, сразу встрепенулся, уставился вопросительно.

Семенов показал взглядом на кусты, Леха понял, тут же укрылся. Боец поморщился – не очень хорошо Леха спрятался, ну да все лучше, чем столбом стоять. Сам тоже залег.

Топоток приблизился, и скоро Семенов не без внутренней удовлетворенности отметил, что оказался прав – и мелкое, и осторожное.

Девчушку, целеустремленно бегущую по лесу, он узнал сразу – лесникова дочка, того самого Жука. Потому негромко окликнул, по возможности доброжелательным голосом:

– Привет дочке Жука-лесника!

Девчонка шарахнулась в сторону, настороженно уставилась своими громадными, на пол-лица, глазищами. Что-то очень не понравилось Семенову в выражении ее личика.

– Добры дзень, кали не жартуеш, – сказала она настороженно.

– А мы к твоему батьке с бутылью идем – за самогоном, – поспешил успокоить бегунью Семенов и махнул напарнику. Тот неуклюже вылез из куста. Девчонка явно узнала обоих, но почему-то не успокоилась, а еще больше насупилась.

– Нельга исци, немцы у нас!

– Опаньки, менты! – ляпнул Леха и тут же смутился, когда малая полоснула его неприязненным взглядом.

«Серьезная деваха растет, – понял Семенов, – сообразительная. В папку своего, наверное. Одно слово – Жуки!»

– Ци не мянты, значна горш. Баця сказау, што гэта «ягодакоманда» – со значением сказала девчонка.

– Как это – ягода? – удивился Леха. Сам красноармеец промолчал, хотя и тоже удивился. Девчонка пожала плечиками, облизнула острым розовым язычком сохнущие после бега губы, не ответила ничего. Боец подумал, что, скорее всего, Леху она не воспринимает всерьез.

– Ну если так, то фигня делов. Если б нормальные фрицы были… а это, видать, снабженцы, – легкомысленно заявил потомок, не обратив внимания на это.

– Ага, больш брыдким, – непонятно, но самым ядовитым женским тоном заявила девчонка, взглядом списав дяденьку Леху в разряд последних дураков, если только Семенов правильно понимал женские взгляды. Ишь, малая еще, а откуда что берется!

– Ты ничего не путаешь, милая? Что это за ягода такая? – спросил ее озадаченный красноармеец.

– Не ведаю, так баця сказау. І сказау, што гэта самае дрэннае, што можа быць, – решительно заявила девчушка.

– А сколько их? Что делают? Какие они вообще? – наконец-то перевел разговор в нормальное военное русло красноармеец, который засунул свою озадаченность подальше и решил ее больше не показывать.

– Усяго дваццаць шэсць. Мацерыя. Лес добра разумеюць. Сабака у их есць неадчэпны, усе нюхае, яны яго берагуць. Стрэльбы ва усих, – речетативом зачастила юная разведчица.

– Стрэльбы – это что? – не понял боец местного говора.

– Ну винтоуки, – снизошла до пояснения очевидного чья-то будущая невеста. И добавила вроде как с угрозой: – Шукаць вас будуць, ад цягника.

– Какой еще ад? – удивился внимательно слушавший Леха.

– Ну дзе вы вагоны узарвали на чыгунцы, – недовольно поморщившись, разжевала малая то, что любому дурню было бы понятно.

– Только винтовки? А пулеметы у них есть? – уточнил Семенов, сомневаясь в том, что девочка ответит разумно. Ну не девочкино это дело, не по ее разумению так хорошо в оружии разбираться. А спросить все-таки надо.

– Куляметау няма, а аутаматы есць! – поразила его в самое сердце девчонка и сама поняла, что удачно сказанула – глазенки заблестели ехидинкой.

Черт их разберет, Евино племя – сама ли такая умная, при Жуке-папе выросла, или отец сказал.

– Ясно, красавица. Значит, двадцать шесть крепких мужиков, с лесом знакомых хорошо, все вооружены, собака ищейка, и брать нас идут от «железки». Ну разумно. Только с ягодой непонятно, – подвел итог Семенов.

Отрада семьи Жука опять пожала плечиком:

– Яны сябе яшчэ «заяцкоманда» называюць.

Час от часу не легче. Тут в голову Семенову пришло, что не спросил самого главного:

– Они давно нас ловить пошли?

– Паугадзины таму, – сказала девчонка.

Семенов и Леха не поняли.

– Ну трыццаць хвилин, – сморщив носик, пояснила юная партизанская связная.

Опять не поняли. Так то все ясно было, кроме «заяцкоманды», а тут вот застопорилось.

– Нядауна, – нашла более понятное слово дочка лесника.

– А они у вас обедали? – пришел очень вовремя в голову толковый вопрос.

– Не, з сабой ежу узяли, бацьку загадали да вечара вячэру згатаваць.

– Ладно, ты давай беги, предупреди наших. Где лагерь – знаешь?

Девчушка презрительно фыркнула веснушчатым носиком.

– Гэта яки – дзе бабы ци дзе мужыки?

– Где мужики. И знаешь что – ты там не показывайся всему народу: часовому только скажи – да сразу назад, и следы попетляй, как заяц. Не надо, чтоб тебя там люди видели.

– А вы што рабиць будзеце? – с подозрением глянула девочка.

– Мы их задержим, – спокойно сказал Семенов, чтоб не расстраивать ребенка. На самом-то деле не так он был спокоен, как старался показать. Маленькая женщинка это явно учуяла, глянула как-то странно, но ничего не сказала; скользнула в кусты – и была такова. Точно лесникова дочка – соображает, как лес не будоражить.

– Ты что, всерьез? – тихо и недоверчиво спросил ошалелым голосом Леха.

– Об чем это ты?

– Что мы их задержим. Их же взвод! – показал потомок свои познания в войсковой структуре и организации. Пообтерся, определенно пообтерся.

Семенов промолчал, глядя на Леху и усиленно думая.

– У нас и патронов ни шиша. Так что если задержим, так минут на пару, не больше. Да ответь ты, стоишь тут как памятник! – не выдержал Леха.

– А ты что хочешь?

– Чего я-то? Ты ж тут старший! Только вдвоем – не удержим.

– Ага. А всем отрядом – удержим? Они взводом как жахнут…

Семенов сказал это нарочно. Он почему-то был уверен, что сейчас потомок заюлит и предложит задать стрекача, а тут пусть без них разберутся. И ждал боец именно этого, но честно признаться – очень не хотел увидеть такое паскудство со стороны потомка.

Но Леха промолчал. Суетливо затоптался, нервно перебирая пальцами ремень карабина, заозирался.

– Ишь, заплясал, как конь перед случкой, – хмыкнул красноармеец.

– Именно что перед случкой. Поимеют нас от души, – огрызнулся потомок, но топтаться не перестал.

– А ты не давайся, – подзадорил его Семенов.

– Легко сказать…

Сказать действительно было легко. На деле получалось все куда сложнее. То, что Леха не стал откровенно праздновать труса и не предложил дезертировать, значило не так чтоб уж много. Чуточку полегче на душе стало, но только – самую чуточку. Самому Семенову мысль унести ноги, благо приказ таки ему лично взводный дал, в голову пришла сразу. Нехорошо, конечно, и кому другому он в этом ни за что бы не признался, но сам-то о себе это знал. И самое поганое – что первой эта мыслишка была. Потом – словно бы устыдившись такой подлости, – разум выдал другое, противоположное решение, которое бойцу тоже не понравилось категорически: встать заслоном и принять бой. В отличие от первого – просто подлого и трусливого, но хоть мало-мальски выполнимого – это решение было еще и вовсе неразумным. Был бы тут пехотный «дегтярев» с парой коробов, по три диска в каждом, и толковым вторым номером – можно было бы рискнуть. С тем же количеством патронов, что имелись, – даже не смешно. Эх, вот как раз сюда бы тот нелепый танчик с африканской коровой на башне и экипажем! Но это уже было пустопорожним фантазерством; боец одернул себя.

– Ну так как, удержим мы их удар всем отрядом? – прямо глядя в глаза потомку, спросил Семенов.

– Черт его знает. Вояк-то у нас мало. Так-то нас больше, да только наваляют они нам при любом раскладе, нам даже десяток раненых дополнительно – уже совсем невпротык! Вынесут они нам пол-отряда – куда деваться будем? – толково обрисовал ситуацию Леха, и Семенов с ним согласился. Тем более что вполне могли быть эти гансы еще просто разведкой, прибывшей глянуть – кто это тут поезда забижает. Выяснят, где лагерь, – и потом накроют большей силой, перекрыв пути отхода. Проще пареной репы это, отряд уже хозяйством оброс, малоподвижным стал. Как ни кинь – все клин! Получалось, что единственный выход – перехитрить немцев, «передумать» их. Нет, ерохвостом сняголовым[174] красноармеец не был, просто иначе как-то облапошить врага не выходило. И значит, чтоб придумать что толковое – надо всей мозгой так задуматься, чтоб череп затрещал!

– Так что делать-то? – сбил с мысли Леха.

– Погодь, не гони корзину. Для начала надо бы глянуть, куда немцы направились: может, они у «железки» покрутятся-покрутятся, да и обратно подадутся.

– Вот здорово; мы, значит, вылезем и давай как сова пыриться?

– Не, мы аккуратненько, тишком-молчком.

Потомок тяжело вздохнул.

– Возьмут они нас за химо! Это ты умеешь тихо лазить, а от меня треску, как от трех коров слепых, – самокритично заметил Леха.

– Значит, будешь больше сидеть, а мне потом сахаром возместишь, – серьезно ответил боец.

Потомок опять тяжело вздохнул.

А потом пришлось поднапрячься. Двигался Семенов быстро и тихо, и у Лехи все силы уходили, чтобы не шуметь очень уж громко и не потеряться, безнадежно отстав. Хорошо еще, что громоздкую бутыль красноармеец рачительно припрятал в яме с водой, замаскировав ее так, что теперь Леха черта лысого это место нашел бы вообще. Да еще и по лесу долго перли. Когда оттоптал себе ноги окончательно, боец беззвучно показал ему: «Ляг и замри», – а сам аккуратно шмыгнул дальше. То ли показалось Лехе, то ли и впрямь пахнуло гарью и углем. К «железке», что ли, вышли? Впрочем, замер он добросовестно и слушал тщательно, но, кроме обычных шумов лесных, ничего не отметил.

Пришлось таиться долго, пока наконец не услышал чуточку другой шорох – и впрямь скоро появился озадаченный Семенов.

– Ну как? – не удержался потомок.

– Все еще хуже, – огорченным шепотом ответил Семенов.

– Не нашел?

– Нашел, чего не найти. Собачка у них подбрехивает время от времени, вот и слышно. Хотя идут грамотно – ясно, что лесовики.

– То-то лесовики, а тебя не заметили, – усомнился Леха.

– Я им не кабан и не лось. Гляделка у них еще не отросла, меня замечать.

– И что плохо?

– Идут они на лагерь, только не на наш, а к беженцам. А там бабы, дети да раненый Половченя, который мужик, конечно, геройский и живым не дастся, но своим наганом ни черта он сделать не сможет. И еще не то чтобы бегать, а ходить толком не может. И возьмут их там всех ни за грош, а вовсе даром. Я-то попытался у них дорожку табаком просыпать, может, собака нюх потеряет, тогда нам время будет подготовиться. Давай, пошли ходом, нам надо перед ними выйти.

– Табак-то у тебя откуда? Ты ж не куришь?

– Разжился. На войне табак, водка да ботинки – самая ценность, все что угодно можно приобрести. Даже лучше денег. Ладно, если собаку остановит, то не зря выкинул.

К сожалению, табак пропал зря: собака шла как заведенная, и до бабьего лагеря оставалось не так уж и далеко. Леха совсем загрустил, с виду стал как в воду опущенный. Надеясь, что он сам держится молодцом и уныния своего не кажет так явно, Семенов глянул в глаза потомку и сказал:

– Ну что? Зададим лататы или немцев встретим?

У Лехи вроде как на долю секунды глаза словно бы надеждой осветились, но тут же погасли. Он пожал плечами совершенно безнадежно.

– Чего спрашиваешь? Я же вижу – ты уже для себя решил все, – пробубнил Леха.

– И чего это я решил?

– Глаза блестят, побледнел. Драться решил, ясно же.

– Но это я решил. Ты ведь тоже человек? Вот и говори!

– Не уйти нам живыми…

– И все-таки?

– Ну драться так драться, – хмуро ответил потомок.

И Семенов с радостью увидел, что и спутник его решился, можно на него положиться; больше всего боялся разочароваться в потомке, ан нет, ничего так держится. Только вот настроение у него похоронное, это плохо; подбодрить надо, обязательно надо, как это делали перед боями и ротный и взводный. Должен быть настрой на победу, иначе нельзя.

– Андрей, держись бодрей! – ляпнул для начала не шибко гораздый в речах боец.

– Я не Андрей! – тут же огрызнулся потомок.

– Это поговорка – пояснил Семенов и вдруг неожиданно для себя родил весьма удачное: – Леха, не все так плохо!

– Да ладно тебе меня тетешкать, не маленький. А сдохнуть – не велика сложность, смогу, чего уж там, – вздохнул воспитуемый.

– Не, так не пойдет. Дохнуть нам рановато. Победить надо – и не сдохнуть.

– Ага. Завтра Берлин берем или уже сегодня к вечеру? – ехидно вопросил язва в форме старшины ВВС.

– Погодь. Я так мерекую, что это разведка, скорее всего. Маловато их для боя. Опять же ни пулеметов, ни минометов у них нету, легко вооружены. А немцы без пулеметов-минометов никуда. Значит, на бой серьезный они не настроены, это у них прогулочка такая, разведывательная.

– Может, не дали им пулеметов? Полицаи типа, – уже немного оживая, уточнил Леха.

– Может, и не дали. Мы когда паровоз-то бабахнули, там вообще ихние железнодорожники были. И с нашими винтовками. То есть разрешение на оружие у них было, да только не на серьезное. Так что и эти – всякие могут быть. Может, им по штату минометов не положено. А может, они вообще сбродные, – осенило красноармейца.

– Это в каком смысле? – заинтересовался человек из будущего.

– В самом что ни на есть прямом. Выкликнули добровольцев – кому охота в лесу погулять – вот и набрали. Любому немцу понятно – в лесу лучше охотника пользовать, чем шофера городского, к примеру сказать. А в городе – наоборот. С одной стороны, если так – нам хуже, с лесовиками хлопот не оберешься, с другой – если с бору по сосенке они, то нам проще.

– Ни черта не понял… но проехали. Ты это к чему?

– К тому, что раз паровоз взорван и дорога попорчена – им надо принимать меры. Самое простое – пугануть партизан, чтоб убрались отсюда. По следам у паровоза понятно будет, что народу у нас не так много, да и с оружием беда просто – иначе ломаные винтари не утащили бы. С харчами тоже беда, но запасец мы себе сварганили. Значит, пока нас можно обидеть и малой силой, а если не получится обидеть – так все равно узнают, где лагерь, и нам эвакуироваться придется, насиженное место бросать, терять всякое полезное при спешной эвакуации; сам же видал, как оно получается. Значит, опять же нам придется новую базу строить, а зима скоро, никак в шалашах не проживешь, придется землянки копать, снова запасы запасать, а воевать времени не будет. Морально нестойкие, глядишь, лататы зададут, дезертирство начнется, народишко-то в отряде всякий собрался. Смекаешь? Немцам по-любому выгода. Разгромили нас – отлично, с места согнали – тоже хорошо, а уж победу свою они распишут, как завзятым охотникам подобает, в цветах и красках. Но мы им обедню можем испортить.

Леха ничего не ответил, только яростно зачесал в затылке. То ли мыслить начал старательно, то ли пара лосиных мух прилетела. Но вроде как не такая уже безнадега у него в глазах теперь стояла, и Семенов взялся закреплять успех:

– Нам главное что? Чтоб они оглобли назад развернули да такими малыми силами больше не совались. И тут у нас есть возможность им в миску нагадить.

– Только вот мы живы уже не будем, – все-таки возразил потомок кислым тоном.

– Это бабушка надвое сказала; не будем ртом мух ловить – и сами выживем, и фрицам дров наломаем полные карманы.

Потомок заинтересованно, но недоверчиво глянул на поющего соловьем Семенова. Тот и впрямь выглядел воодушевленным, да и говорил много: обычно-то придерживался правила «молчание – золото», но тут надо было языком помолоть. Потому как напарник в бою, где вояк всего двое, – это половина войска. И про моральное состояние боец помнил.

– Помнишь, когда мы ждали в засаде, кто придет – лесник с лекарем или полицаи?

Леха поежился, заново ощутив нудное ожидание под холодным дождиком. Помнил, да.

– Так вот там лейтенантик умно приказал – если это припрутся враги, то наносим им самый большой ущерб за самое короткое время и – отходим, отвлекая их внимание от лагеря. Ты ж раненых сам таскал, знаешь, что это за удовольствие – тащить по лесу носилки. Помнишь ведь, а?

Леха опять поежился. Он и это помнил.

– Значит, нам надо всего-навсего устроить нормальную засаду, обстрелять их – а учитывая, сколько у нас патронов, много времени это не займет – и уносить ноги. Собаку бы хорошо им выбить, тогда они совсем никуда.

– Ну обстреляем, – ответил потомок кисло и сам того не замечая, поморщился, повел плечом, помнящим, видать, ушиб от приклада, – они залягут, потом справа-слева полезут – и усе, наше вам с кисточкой!

– А это уж как обстреляем. Нам их даже не убивать надо, нам их надо перекалечить. Убитому все равно, он может и полежать, пока товарищи по лесу бегают. Ему торопиться уже некуда. А вот с ранеными – все совсем наоборот. Их быстро надо в госпиталь доставить, там время не то что деньги, а вообще – жизнь. Смекаешь? Нам наш фельдшер так и говорил: раненного в живот надо на стол принести – чтоб ему там кишки промыли и зашили – не позднее шести часов, как ранили, а лучше и пораньше. Дотащили – будет скорее всего живым, не дотащили – помрет. Чуешь? А каждого раненого по лесу тащить – четверо носильщиков надо. Один ранен – все пятеро вон из строя. А малыми силами, да после такой затрещины – поопасаются они дальше лезть, разве что сгоряча сразу кинутся, потому нам после засады надо будет ноги уносить, как на стадионе, гнаться долго не будут, охолонут быстро, что если нарвутся еще на одну засадку, так тащить из лесу будет некому. И некого.

Менеджер Леха

«Все обломилось в доме Смешанских», – крутилось в голове у Лехи, пока взвинченный красноармеец спешно выкладывал ему диспозицию будущего боя. По оживленной мимике, по резким жестам понятно было – боец для себя все решил и уже готов к выходу на ринг. Вот сейчас ему поднять канат – и скользнет в драку. И что удивляло – вроде мухоротенький колхозник, а уже все просчитал, прикинул и план действий составил. Ну прям товарищ Сухов, только помоложе да без нагана. Тут Леха пошмыгал носом, потому как получалось, что он тут либо Саид, либо Петруха. Быть Саидом как-то не выходило, а Петрухой – не хотелось.

Вот как в кино-то все просто было… Раз – и смело в бой. И без всяких сомнений. А тут аж в животе закрутило, да впридачу еще и в своих чувствах разобраться было трудно.

С одной стороны, стремно лезть под пули хватких ребяток, которые в лесу как дома. Честно себе признаваясь, Леха понимал, что те стычки, в которых он принял самое деятельное участие, являлись в общем потасовками, а не боями. И оба убитых им немца, если уж так, для самого себя честно говорить – тыловые обсосы. Нет, разумеется, они были важными для рейха фигурами – благо повязки нарукавные у них, как у Штирлица и папаши Мюллера, – но не солдатами. Обученными, натасканными, привычными воевать и убивать. Сколоченными в команду. Что такое нормальная команда – Леха отлично знал. Своими глазами видел разницу между сработанной командой и просто кучей народа.

С другой – просто удрать Леха никак не мог. Вот раньше бы – да запросто: задал бы чесу подальше от опасности, и потом даже ни тени сомнения в правильности поступка не появилось бы. Теперь – нет, не получалось как-то. Хотя что ему до этих баб и детей, совершенно чужих, до танкиста этого ругательного, с нелепым ранением в задницу. Ни разу не родные и не знакомые. Чужие во всем – и даже с не всегда понятным языком. Но не мог он удрать, словно какая-то невидимая связующая с ними цепочка мешала.

И совсем было досадно, что не получалось, как в кино – без тени волнения, по-суперменски, с красивыми пижонскими фразами и отточенными движениями.

– Ты почему решил, что немцы сборные? – с надеждой спросил он Семенова.

– Ну мне так кажется. Опять же собака у них одна. Я помню, к нам охотники когда приезжали, так у них собак куда больше было, а всего-то на уток охотились да на всякую мелкую птицу. А мы – не утки, должны бы уж уважить. Видать, собрали, что было, – невесело усмехнулся Семенов.

– Тогда – хорошо, – такой же улыбкой ответил менеджер.

– Почему?

– С командой сложнее бы вышло.

– Ну посмотрим. Пошли и старайся не шуметь. У них собачонка все время гавкает, так что лучше б мы их слышали, а они нас – нет.

Бежать пришлось быстро и долго, да еще Семенов несколько раз оборачивался и делал злую рожу, показывая, что топать надо тише, не у себя дома. Ориентироваться Леха перестал очень быстро, и теперь уже все силы уходили на то, чтобы просто не отстать от как заведенного красноармейца. В глазах уже позеленело, и дыхание сбилось напрочь, когда наконец боец остановился, причем так резко, что менеджер по инерции влип в потную спину напарника.

– Что?.. – хриплым шепотом спросил Леха.

– Походи пока тут, только не трещи ветками. Собачку слышишь?

– Ох… Не-а… – честно признался запыхавшийся Леха, старательно послушавший, что творится вокруг, но, кроме стука своего сердца и шума в ушах, ничего не услышавший.

– Вот и я не слышу. Похоже, что немцы на обед устроились, – сказал Семенов.

– Обед? – переспросил Леха.

– А то! У немцев с этим строго – война войной, а обед по расписанию. Еще наш взводный на это внимание обратил. И девчонка говорила, помнишь?

Потомок автоматически кивнул. После этого лесного кросса он не очень-то хорошо соображал.

– Значит, полчаса у нас есть. Ты как, очухался? – заботливо и внимательно оглядел напарника красноармеец.

– Почти. Сейчас в порядке буду, – пробурчал пересохшими губами Леха. Ему и впрямь стало уже полегче.

– Физподготовка, понимаешь, у тебя хромает – критично заметил боец.

– Не те харчи, чтобы мышцы качать, – ответил менеджер. В голову ему пришло, что, когда харчи были не в пример лучше, тем более бегать не хотелось.

– Да, только ты вначале-то вообще пухленький был. Сейчас-то мы тебя уже потренировали, – не без гордости выговорил сложное городское слово красноармеец.

– Ладно. Что делать-то будем?

– А на манер медведя поступим. Он, когда за ним охотник идет, петляет и выходит к своему следу. Если с тобой собак нет, то, скорее всего, и пальнуть не успеешь, когда он сбоку выкатится: шустро бегает, гад, – что твой заяц.

– А собаки?

– Собаки его учуять могут – это раз, а во-вторых, атаку ему срывают, пляшут вокруг, хватают за «штаны» – у мишки шерсть такая, длинная и густая, на заднице. Пока миха на собачек отвлекается, отмахивается – тут его и взять можно. Только нам это все ни к чему сейчас. Нам надо засаду сделать, обстрелять – и унести ноги.

– Погоди, а как ты узнаешь, где засаду-то делать? – по-настоящему удивился Леха.

– Это сложнее. Нужно, чтобы фрицы за нами пошли, след мы им оставим. Все, двинули.

На этот раз пробежка была не такой длинной. Леха настороженно повертел башкой – место вроде как было ему немного знакомо, и сейчас оно и вовсе не понравилось. То ли тут просеку пробивали, то ли дорожка была лесная, но место было открытое и ощущал себя менеджер словно муха на скатерти.

– Садись большую нужду справлять – не очень понятно сказал Семенов.

– Что? – не понял озиравшийся потомок.

Семенов, не вдаваясь в рассуждения, поставил на землю пулемет, снял поясной ремень и повесил на шею, спустил недвусмысленно портки и уселся на манер орла чуть ли не посередине просеки.

Леха судорожно сглотнул, потому как поступок напарника ему был совсем непонятен. На пару секунд даже мысль пришла, что тронулся колхозник умом, но тут Семенов поднял на потомка взгляд и внятно сказал:

– След мы им должны оставить добротный. Чтоб они приманку заглотили как следовает. А для охотника помет добычи – самый лучший след; клюнут, куда денутся. И надеюсь, что они именно тут пойдут. Дорожек в лесу много, но людишки все же ищут, где пройти проще, и дуры из лагеря тут точно бегали, так что должны фрицы тут пойти. Давай гадь по-быстрому!

Леха надежды не оправдал и выдавить из себя ему ничего не удалось, как переклинило всего. Да и страшно было сидеть вот так, белея голой задницей, на открытом месте. Казалось, что вот сейчас прилетит с десяток пуль от немецких егерей…

– Ну что? Никак? – участливо спросил боец.

– Не выходит… – натужно ответил действительно старающийся Леха, вовремя откусив зубами рвавшееся, но неуместное: «…у Данилы-мастера каменный цветок».

– Ладно, пусть думают, что один человечек прошел, это их подбодрит: одиночку-то брать проще и тащить легче. Бумажки дай!

– Какой бумажки? – недоумевающе спросил менеджер, торопливо приводя в порядок одежду.

– Середа жалился, что кто-то у его немецкой книжонки все начало выдрал и спер. А я знаю, что твоих рук дело. Давай делись!

– Так он там уже прочитал… – стал оправдываться «старшина ВВС», вытягивая из глубин карманов старательно мятые листки.

– Я не против, место этой похабени – в сортире, – заметил боец.

Тут он напомнил менеджеру вдохновенного художника-авангардиста, потому как, подумав чуток, заботливо разместил запачканные страницы «Майн Кампф» – одну на кучку, вторую, словно бы ветерок отнес – в ветки стоящего рядом кустика.

– Чтоб заметили, – пояснил потомку. И чуток наступил в свое это самое кончиком сапога.

– А это зачем? – не понял менеджер.

– А чтоб все бабьи следы перебить. Чтоб собачке проще было. Чтоб они живца проглотили, как голодная щучка. И не таращься так. Дерьмо – не сало, помыл – отстало. Все, двинули!

Леха поудобнее пристроил на плече чехол с карабином и двинул за красноармейцем. Странно, но почему-то вспомнилось при взгляде на задники семеновских сапог, что брезгливый Сиволап таскает башмаки с покойника и что как раз можно и спросить Семенова – с чего и откуда взялись парашют, форма летчицкая и ботинки, причем все мокрое.

Прошли не так много, потом Семенов остановился, завертел головой.

– Пообедали немцы, опять их собачка подбрехивает, – сказал он наконец.

– Что делаем?

– Ждем. Если клюнули – они за нами пойдут. Тогда ищем место для засады и встречаем дорогих гостей, – спокойно и веско сказал боец.

– Ну а если не заметят они твое художество?

– Тогда хуже. Придется им в хвост выходить, и тогда ты вообще должен по воздуху лететь, чтоб топот твой не услыхали. Так что лучше надейся, что заметят они все как задумано. – Вышло это у красноармейца суровее, чем должно бы, для обнадеживания-то.

Сердце у Лехи защемило, и он обвел тоскливым взглядом лес и небо.

– А вот это – отставить – веско сказал Семенов.

– Что отставить? – не понял менеджер и прервал тоскливое озирание.

– Труса праздновать и все такое. Наша задача – победить. На это и настраивайся.

– Да я это… не то чтоб трусил… Уж если маленьким не помер, большого – хрен меня убьешь, – вымученно усмехнулся Леха.

– Вот так – правильно, – одобрил боец, которому и впрямь понравилось это выражение, слышанное Лехой в какой-то аудиокнижке «про зомбей».

– Слушай, а откуда взялась форма старшины ВВС? – не удержался менеджер.

– Бог послал. Тебе и впрямь охота это знать? – внимательно глянул красноармеец.

– Нет вообще-то… – честно признался потомок.

– Вот и ладно; двинули побыстрее. Немцы бегом не побегут, а вот нам поскорее надо.

Боец Семенов

Покойный взводный толковал: командир должен быть уверен в себе всегда, чтоб подчиненные не подумали, будто их начальство не знает, что делать, или еще хуже – не понимает ситуации. Потому боец старался держаться как можно увереннее, раз уж так вышло, что он тут старший.

В душе он совсем не был так тверд и спокоен, и вероятность того, что фрицы пройдут не той дорожкой, была куда как существенна. Чертовы ленивые бабы, помогая при разгрузке трофеев с битого поезда, не слишком-то выполняли приказания, что им давали разведчики, и потому натоптано по лесу было много и неприятно, шли где путь короче, где удобно, да еще и гуськом, чуть ли не тропу за собой оставляя. Хотя какой с баб спрос, война и охота – не их дело; немудрено, что ни черта не понимают. И потому, хоть вроде и все прикинул, все вроде учел – волновался сильно, что немцы прямиком двинут к лагерю и придется их нагонять, а там, не ровен час, окажется у немцев арьергард.

Красивое слово, запомнилось отлично и козырять подобными словечками Семенов любил, только вот сейчас догонять быстро идущих и хорошо кормленных немцев было непросто, особенно с топочущим и пыхтящим паровозно Лехой. И догнать получится не основную массу «мяса» для пулемета, а пару-тройку гансов в хвостовом охранении, и не факт, что те не услышат погоню за собой первыми. Да и дистанция для пулемета будет не той, что надо, автоматной дистанция будет, коротышечной, и тут скорее лейтенантова тарахтелка была бы уместнее, чем пулемет.

Потому очень хотелось Семенову, чтобы немцы увидели оставленное им на вечную память добро, и чтоб собака не сбилась со следа. А вот встретить – имея хотя бы малость времени на выбор места для засады – они с потомком немцев встретят в два ствола.

Конечно, и тут было много сложностей, но самое главное – чтобы немцы клюнули на приманку. Глянул на потомка – тот взмок и дышал как загнанная лошадь, но держался. Оставалось только вздохнуть, что не Киргетов или Стукалов в напарниках. Тут, несмотря на весь мандраж ожидания, Семенов чуточку ухмыльнулся, подумав, что, будь тут Середа, – он бы что-нибудь да отчебучил неожиданное, а окажись тут татарин-подрывник – может, и стрелять вообще бы не пришлось, бумкнуло бы в лесу глуховато, да и все – и кончилась погоня. Один только раз увидел красноармеец, что такое грамотно поставленные мины – и этого вполне хватило, впечатлился. Шли четыре человека, и взрыв-то был хлипкий вроде, дымок, как от ручной гранаты, но скосило троих наповал, порвав люто, а четвертый немного погодя умер. Его и бинтовать было без толку – весь в дырах.

– Ну что? – нервозно спросил Леха.

– Как говорит Жанаев: «Торописа нада нету». Не торопись и не топорщься. Еще не дошли до заманки.

– А они не свернули?

Боец мысленно сплюнул через левое плечо, посмотрел на нервничающего напарника сурьезным взглядом. Потомок притих, нахохлился.

Семенов недовольно пошмыгал носом. Он уже ощущал знакомую такую взбаламученность, какая всегда была у него перед доброй дракой, странную легкость в теле и холодок под ложечкой, сердечко стучало торопливо, запахи почему-то резче чувствовались, и цвета в лесу вроде как ярче стали.

– Ты проверь – сколько у тебя патронов-то в карабине? И гляди, чтоб перезарядить получилось; с пустым ружьем бегать – последнее дело. А то еще умников видал – разроняют все и корячатся под огнем, собирают… – тихо, но веско велел он потомку.

Тот сразу завозился, копаясь в подсумках, негромко лязгнул затвором.

– А ты не боишься? – вдруг спросил Леха, утирая с лица пот.

– «Топор да рукавица, жена мужа не боится; рукавица да топор, жена мужа под забор!» – пробурчал в ответ красноармеец слова известной песенки.

– Не, я серьезно!

– Скажем так – опасаюсь. Что они таки к лагерю попрутся. А сейчас – нишкни и молчи, мне слушать надо. И сам слушай в оба уха!

Германцы что-то не торопились. Ну да, поспешишь – людей насмешишь, над ними не каплет, могут не торопиться. Основательные, суки. И это очень плохо, потому как одного толкового мужика в их команде хватит, чтоб следы распутать. Эх, сюда бы Стукалова… Сидит сейчас небось тюкает топориком, тешет бревно для землянки и мурчит свою странную песенку:

Отец мой был природный пахарь, а я работал вместе с ним.

Отца убили злые чехи, а мать с сестрой в огне сожгли.

Горит, горит село родное, горит отцовский новый дом.

Сгорела вся наша деревня, а я остался сиротой.

Семенова, помнится, сильно удивило, когда кряжистый разведчик рассказал, а главное – показал, как можно в лесу мало наследить, а свои следы путать и от врага прятать. Много тогда себе на ус боец намотал, только вот не уверен, что сам справится с тем, что похожий на росомаху сибиряк показал. А Леха – тот и вообще не сможет, только еще гуще наследит.

Стукалов-то правильные вещи говорил:

«Городские никогда в лесу следы на найдут, а кто в лесу вырос… те даже каждую иголочку осматривать будут. Им нужно «подарки» оставлять – капканы и ловушки. Может, и повезет – попадутся, но и так движение замедлится. Осторожничать будут. А еще можно пройти вперед с почти незаметными следами и ловушками на следе. Потом вернуться по своему следу и уйти быстро и максимально чисто под сорок пять градусов назад. Почти навстречу. Часа через три резко поменять направление – и так несколько раз. Но тут нужно уметь ходить по лесу, не оставляя следов. Ну и под конец, как заяц: петля – и уйти по камням, воде или деревьям. По деревьям тоже можно, но нужно уметь. Тут еще момент неожиданности – на деревьях следы не ищут, а с ветки на ветку перебраться можно… Только ни кору не обдирать, ни мох… метрах в трех над землей лазить…

Семенову оставалось только пожалеть, что не попробовал сам полазить – на манер сибиряка опытного. Сноровка сразу не дается. Впрочем, что жалеть сейчас – вот что есть, то и пользуй.

Тут красноармеец встрепенулся. Немцы стронулись с места. И – чертей им триста с хвостами немытыми – как говаривал детским тенорком важничающий лейтенант Березкин – гавканье точно стало приближаться. Клюнули!

– Так, Леха, идешь след в след! Не топочи зря! И слушай, что вокруг творится! Сейчас нам надо понаддать, времени нам нужно чуток – засаду устроить. И не боись, мы им сейчас колбасы нарежем! – взвинчивая себя перед дракой, сказал быстро боец. И с радостью убедился – нормально держится напарник, годен в дело, значит. Хоть и нет кого толкового, но и такой напарник – польза большая.

– Понял?

– Ага! – кивнул потомок, поудобнее перехватывая карабинчик.

– Ты, главное, дыши поглубже. Не сбей дыхалку! – вразумил боец. И припустил по просеке.

Леха, все-таки пыхтя, поспешал сзади. В осеннем лесу шуршали падающие листья, но зелени еще оставалось много и запах – хоть за грибами иди. Но сзади шли германцы, так что домашняя мысль у Семенова тут же испарилась, как капля воды на раскаленной сковородке. Тут же сменившись довольно глупым сожалением, что нет у него при себе «дегтярева» с дисками. Если б был ДП! Но тут же боец отвесил этому сожалению увесистого мысленного пинка, вспомнив, что если бы да кабы, то во рту б росли грибы, и был бы не рот, а целый огород! Пара длинных очередей есть – вот и надо по одежке протягивать ножки.

Тут ухо уловило странное изменение звука – даже не умом, просто спиной почуял, что Леха сзади не топочет. Обернулся, удобнее прихватив пулемет, и увидел, что потомок стоит, странно нагнувшись, словно нюхает что-то перед собой. И еще почему-то вспомнилось когда-то виденное – как охотничья собака в стойке замирает. Вот так же и Леха замер, неподвижно напружившись.

Немецкая брехолайка гавкала еще далеко, потому, бросив по сторонам взгляд и не найдя ничего угрожающего, красноармеец быстро вернулся к напарнику и свистящим шепотом попытался привести его в разумение:

– Что встал?.. Пошли!..

– Вот, гляди… – так же шепотом откликнулся потомок и ткнул пальцем перед собой.

Пришлось напрячь зрение, только тогда заметил висящий в воздухе перед Лехой махонький огонек на манер светляка. Только по времени – не должно бы светляков тут быть, поздновато. И цвет чуток другой – в рыжинку отдает, словно уголек тлеет.

– Ты не понимаешь, это же – это! – каким-то горячечным тоном сказал Леха.

– Не понимаю, – нетерпеливо согласился боец.

– Я за такой же, там у себя, хвать – и сразу тут! – пояснил потомок.

– Вона оно что! – удивился Семенов, прислушиваясь к далекому лаю.

– Ты это… место запомни, а? – попросил потомок.

– А сейчас что? Не хочешь – обратно?

– Не. Я ж тебе помочь должен, – искренне сказал Леха. И опять как завороженный уставился на огонек.

Неожиданно даже для самого себя красноармеец легонечко пихнул раскрытой ладонью горячую Лехину спину, пихнул – и отдернул, так как вдруг забоялся, что и его засосет вместе с потомком – туда, где всякие мабилы и афоны. А этого красноармеец и хотел и не хотел сразу – как в покинутой давным-давно гостеприимной деревушке, где остались корова Зорька и симпатичные люди. Оно, конечно, хотелось бы пожить сыто и тепло, но тут оставались жена, дочка, друзья-товарищи, и бросить их в беде боец никак не мог. В его понимании это был бы паскудный предательский поступок. Не мужской. И потому – сделал, что сделал.

Не пыхнуло, не ухнуло, гром не грянул, только вот там, где только что стоял разгоряченный бегом, переводящий дух Леха, неплохой, в общем, парень – стало пусто, только травинки, примятые сапожками потомка, медленно распрямлялись. А самого «старшины ВВС» и след простыл. Как и не было его тут вовсе и никогда.

– Мы здесь сейчас справимся… для вас… Вы – там справьтесь… для нас… – с трудом подбирая слова, чтобы выразить прекрасно понимаемое им самим, но так сложно поддающееся описанию словами чувство, сказал Семенов. Встряхнулся, прогоняя нахлынувшую внезапно печаль, которая всегда бывает, когда прощаешься с кем-нибудь навсегда, и припустил скорым шагом дальше. Лай собаки уже был слышен отчетливее, приближались гансы.

Уже когда боец выбрал свою позицию и мог ждать более-менее спокойно, внезапная мысль пришла в голову, и он аж завозился на своей лежке. Хорошо, если Леха улетит – или как там его переносит неведомое – к себе в свое время. А ну как закинет его черт знает куда? Но эту мысль Семенов отогнал. Сделанное не воротишь, потому – остается надеяться, что Леха прямой плацкартой к себе попадет. А собачка лаяла все отчетливее.

Менеджер Леха

Первым ощущением – ну кроме тошноты, головокружения и прочих радостей, словно с тяжелого похмелья, была обида. Совершенно детская такая, мальчишеская, чуточку даже неприличная для взрослого мужчины. Помнил Леха дружеский, даже, пожалуй, ласковый толчок в спину. И не толчок, а вот так легонечко его боец пхнул. Или это все сон был? Менеджер потряс головой, похлопал глазами. С головы сползла пилотка с зеленой звездочкой, шлепнулась на колени. Сфокусировал зрение – руки в летной гимнастерке, сапоги кожаные. Не сон. А Семенов где?

Попытался вскочить на ноги, но не вышло, встал кое-как, благо, кроме Семенова, тут рядом быть никого не должно. А и Семенова не было. Находился Леха в кустах, совершенно обыкновенных. Поглядел под ноги, поднял лежащий на траве карабин, заодно поняв, почему так сидеть было больно: рукоять затвора в задницу впивалась.

И взгляд остановился на полиэтиленовой трехлитровой «сиське» из-под пива «Оболонь». Какие-то блестючие обрывки фольги рядом.

Перевел дух. Прислушался. Неподалеку слышался какой-то бубнеж, потом шумно загомонили люди; что там вопили – непонятно, но явно что-то ободрительное.

Ноги у Лехи внезапно ослабели, словно кости из них кто вынул, и менеджер сел обратно. В носу как-то непривычно защипало, и Леха с удивлением понял – вот-вот расплачется злыми слезами. Его взяли и выпихнули из того времени. Перед самой дракой. Нет, он, конечно, волновался и нервничал… ну может, и трусил тоже капельку, но для себя решил – примет бой не хуже Семенова. И черт с ним, с плечом, будет стрелять, сколько успеет. И даже попытается попасть. Потому что уже тоже стал понимать – в одиночку что-либо серьезное делать хреново. И любая помощь – в жилу.

А его р-раз! – и сюда.

И тут тоже было не разобраться с ходу в своих ощущениях, потому что рядом с большой обидой вилось – как на грех тонкой, но уверенной струйкой – и нешуточное облегчение, потому как громадная и тяжеленная, словно бетонная плита, напряга вдруг стала таять, отпускать потихоньку, потому как дурацкая эта пластиковая бутыль и всякий мусор рядом в кустах отчетливейшим образом говорили – всё. Тут – мир, а война осталась так далеко, что ни руками, ни ногами не дотянешься. Горькая, однако, получилась смесь, как хлористый кальций, которым пичкали Леху в детстве.

Повертел головой, ища взглядом тот самый чертов огонек: и желая его увидеть, и откровенно опасаясь, что вот он будет тут висеть в воздухе, и надо будет решить, хвататься за него, чтоб вернуться назад, или нет. И оба эти варианта были гадкими на вкус, только чуток по-разному. С плохо скрытым облегчением убедился – нет тут светлячка. Себе-то чего врать – очень не хотелось возвращаться на войну, особенно понимая, что чем черт не шутит – можно вполне там остаться очень даже надолго. То есть – навсегда, в том неуютном и опасном времени. Ни малейшей тоски по войне Леха не испытывал. А вот помочь Семенову хотелось очень, странное дело: к этому невзрачному красноармейцу Леха испытывал самые настоящие родственные чувства. И к Середе, и к Жанаеву. Даже странно. Всего ничего поболтались вместе по лесам-болотам, а родными стали. Даже ближе, чем родными. Ну кроме мамы, конечно.

Посидел, собирая в кучу разбежавшиеся, словно овечье стадо под грозой, мысли. Вздохнул, встал, вытер на всякий случай глаза, и тут же, сделав первый только шаг – затормозил. Задумчиво снял с плеча закинутый по привычке чехол с карабином. Надо же, привык уже к оружию. А надо отвыкать, тут его светить совершенно не надо.

Припрятал карабин в кустах, травы надрал, присыпал. Только собрался идти – опять остановился. Выгреб из подсумков патрончики, ссыпал в подобранный тут же полиэтиленовый пакетик. Замаскировал, как мог, свой тайничок мусором. Вроде как и не заметно. Вздохнул глубоко и зашагал на голоса, раздвигая руками кусты. И вывалился на уже знакомый берег.

– Ого! Явление Христа народу! – раздался удивленный голос Валерки.

Леха огляделся – ясно было, что только что начался перерыв после семинара… или черт его знает, что тут было. Одеты все были более-менее прилично, уже не по-пляжному, но ясное дело, что менеджер в своих сапогах и форме привлек общее внимание, и тут же вокруг него столпилось довольно много публики.

– Погоди, каранавал же завтра! Ты что так вырядился? – удивленно заметил Валерка.

– И где ты был два дня? – весьма заинтересованно спросила Лилька, оказавшаяся тут же.

Как-то странно спросила – и обрадованно, и облегченно, и с некоторой, как показалось Лехе, этакой собственнической ноткой. Так собаку загулявшую отчитывает деликатная, но строгая хозяйка. Свою собаку. Задуматься на эту тему у Лехи не получилось, потому что толпа раздалась, как стая мелкой рыбешки перед акулой, и генеральный предстал собственной персоной.

И почему-то вернувшемуся в свое время менеджеру стало удивительно – ничегошеньки он не почуял: ни испуга пред лицом начальства, ни привычного ранее желания радостно замахать невидимым хвостом, приветствуя Хозяина и Повелителя. Просто стоял и смотрел. И чувствовал, что устал как собака. На пару секунд показалось, что генеральный собирается что-то отмочить, но тот не стал ни громыхать недовольством, ни оттачивать на Лехе свое умение острить.

– Интересный наряд. Где достали? – только и спросил генеральный. Ему почему-то не захотелось обострять ситуацию, хотя шел он сюда в игривом настроении и испытывал желание надрать задницу шлявшемуся где-то два дня сотрудничку. Он отлично разбирался в людях, и хотя над ним шутили, что он из тех, которые «вот на эти двадцать процентов и живу», но чутье генеральный имел отменное, в людях разбирался отлично – на интуитивном уровне, что не раз его выручало, и взгляд стоящего перед ним парня как-то его озадачил. Не то чтобы он почуял угрозу, но как-то взгляд этот был не по рангу, не для офисного планктона такой взгляд-то. Это было непонятно, и потому генеральный не стал суетиться.

– Реконструкторам помогал, – брякнул Леха.

– Так долго? – удивился генеральный, с интересом разглядывая необычный кинжал на боку у Лехи.

– Потом бухнули… – буркнул менеджер, удивляясь тому, что похмелье – ну комплект ощущений от похмелья – есть, а не пил ведь перед прибытием обратно, в это время. Видно, сам переход таким ощущением одаривает.

– А!.. – словно поняв что-то основное и определяющее, сказал генеральный.

– Я пойду переоденусь, – вяло сказал гость из прошлого и, не дожидаясь ответа, побрел к своему месту в одной из ярких палаток.

– Ну конечно… – с некоторым опозданием отреагировал генеральный и погнал всю толпу на продолжение тим-билдинга. Зарубку на память чиф себе сделал, он не любил непоняток.

Когда Леха стянул с себя сапожищи и сел на «пенку» среди своих почему-то ставших странными и непривычными шмоток, которые Валерка так и не удосужился хотя бы сложить в кучку, свинцовая усталость навалилась на плечи. Все напряжение – начавшееся еще во время разговора с красноармейцем, затем девчонка, немцы, бег по лесу и ожидание драки – сейчас давало мощный откат. Ощущения были неудобоваримыми, словно смотрел какой-то фильм, яркий, нелепый и странный. Стал натягивать свои шмотки, вроде знакомые, но словно бы и чужие, и почувствовал себя как голый. Одежонка и обувка по сравнению с военной формой и сапогами казались невесомыми, и тело чувствовало эту непривычность. Решил сходить умыться – побрел, как древний старик.

А когда вернулся, с удивлением обнаружил в своей палатке того самого хмурого типа со странной кличкой Паштет. Впрочем, парень был здоровенный и с угрюмым характером, потому на шуточки в плане этого погоняла никто на памяти Лехи не отваживался.

Парень вертел в лапищах немецкий сапог и, увидев Леху, сунувшегося в палатку и застрявшего на входе, сказал:

– Странный комплект. Летная гимнастерка, брюки навыпуск и сапоги немецкие солдатские. И где такое добыл?

– Реконструкторы дали, – буркнул Леха и таки влез в палатку, преодолев внезапно возникшую робость и напомнив себе, что вообще-то это его палатка официально, а гость пришел незваным, и ничего ему Леха по жизни не должен.

– Не познакомишь? Очень бы хотел я с ними пообщаться. Щедрые ребята – я-то думал, что у тебя новодел грамотно состаренный, но нет. Вещи оригинальные, отличного сохрана. Разве что бриджи немного на заду с дырочками. Так где, говоришь, они находятся, эти реконструкторы?

– Они уже уехали. А я вообще-то отдохнуть хочу, так что ты не мог бы к себе отправиться, а? – неприязненно проворчал Леха.

– Далеко уехали?

– Да тебе-то какое дело?

– Самое прямое. И именно мне. Ты в курсе, сколько сейчас такой шмот стоит, если он оригинальный, довоенного выпуска? А твой – довоенный. Есть и еще моментик… – Тут Паштет легко, что было немного неожиданным для такого грузного с виду человека, высунулся аккуратно из палатки, огляделся и совсем тихо продолжил: – А карабинчик твой и патрончики уже во время той войны были антиквариатом. А сейчас ему и вообще цены нет. А он – как новенький. Я видел оружие, которому за сто лет. И к слову – по уголовному кодексу местному за такое оружие тебе впаяют вполне приличный срок. Так что не мути мне в голове реконструкторами. Ты где все это взял? И еще в придачу так обносить успел, как за два дня не получится?

– А иди ты в задницу, еще угрожать мне сроком будешь! Я ведь тебя и прикопать тут могу, – разозлился Леха всерьез.

– Не кипятись, не о том речь. Просто не могли тебя так реконструкторы упаковать – с солдатиком оловянным, кинжалом этим и всеми прочими вещами, вплоть до мятой подтирки с готическим шрифтом. А главное – я же видел, как ты образовался. Я там неподалеку стоял, – примиряюще осадил назад Паштет.

– Не, ну а чего ты тогда? – забулькал Леха, но уже без того запала.

– Ты – там был? В том времени? – аж придвинулся вплотную угрюмый коллега. Но сейчас он был совсем иной – и глазки вон загорелись лихрадочно.

– Ну… да! – вздохнул печально Леха.

– Как? Как ты это сделал?.. – буквально вскричал, но тихим голосом Паштет.

– Леша, ты здесь? – раздался снаружи Танькин голос и, приоткинув полог, Леха увидел совсем близко две пары замечательно стройных ножек, символически прикрытых элегантными шортиками.

– Ага, – подтвердил менеджер, с трудом отлепляя взгляд от ножек и задирая его повыше, туда, где улыбались два симпатичных личика.

– Мы обедать идем, не хочешь с нами? – спросила Лилька.

– С удовольствием! – ответил новоиспеченный кавалер и неуклюже выбрался из палатки на свежий воздух. Паштет проводил его достаточно злобным взглядом, положил аккуратно сапог на место и тоже полез из палатки вон.

И, пожалуй, на этом месте можно закончить историю о менеджере Лехе и его цыганском счастье.

Хотя Паштет, пожалуй, вряд ли отступится просто так.

Характерный он, Паштет этот.

Упрямый.

Сноски

1

Chatellerault Mle (правильно произносится – «Шательро Мле») – французский пулемет кал. 7,5 мм. – Здесь и далее примеч. авт.

2

«Gott mit uns» (нем. «Бог с нами») – девиз на пряжке солдатского ремня в вермахте.

3

T-shirt – футболка (англ.).

4

Beach style – «пляжный стиль» (англ.).

5

Восстание на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» – первый случай вооруженного мятежа целой воинской части в ходе революции 1905–1907 гг. в России. Начался стихийно из-за некачественной пищи – в фильме С. Эйзенштейна «Броненосец «Потемкин» (1925 г.) это было червивое мясо.

6

Силициум (лат. Silicium) – кремний, химический элемент. Используется при изготовлении микросхем. «Кремниевая долина» (также известная как Силиконовая долина) – технологический центр на юго-западе Сан-Франциско в штате Калифорния (США), отличающийся большой концентрацией высокотехнологичных компаний, связанных с разработкой и производством компьютеров и их составляющих, особенно микропроцессоров, а также программного обеспечения, устройств мобильной связи, биотехнологии и т. п.

7

Выходи! (нем.).

8

Сэсэг – цветок (бурят.).

9

кушать (бурят.).

10

Конечно! (бурят.)

11

«Кустарь-одиночка с мотором» – так в романе И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» Остап Бендер называл слесаря-интеллигента Виктора Полесова, собравшего неработающий мотоцикл той же марки.

12

«Для служебного пользования» – издание ограниченного распространения и доступа, обычно нумерованное, рассылаемое по списку в учреждения, организации, на предприятия, где хранится подотчетно и выдается только для служебных целей. Первая ступень секретности.

13

Leichttraktor – немецкий легкий танк.

14

Встать! (нем.)

15

Бензин! (нем.)

16

Точно! (нем.)

17

Взять! (нем.)

18

Быстро! (нем.)

19

Эта шельма – из Шлараффии! (нем.) В немецком фольклоре Шлараффия – сказочная страна изобилия для лентяев.

20

Стой! (нем.)

21

Здесь: Залезай! (нем.)

22

Ты! Заткнулся! (нем.)

23

Старина! Глянь! Что это? (нем.)

24

…пишут, как курица лапой. Что за дерьмо? (нем.)

25

Что-то интересное, Густав? (нем.)

26

Туалетная бумага (нем.).

27

Вот невезуха! – Ты, скотина! А ну сел на свои пять букв! (нем.) Слово «задница» на немецком имеет пять букв – Arsch.

28

Тотальная невезуха! (нем.)

29

Жестянки ждут «старого зайца»! (сленговый вариант лозунга «Награды ждут ветерана!») Наберись мужества и рискуй! (нем.)

30

Отвалите! (нем.)

31

Вылезай! Пошли! (нем.)

32

Есть! (нем.)

33

Убирайте падаль! Быстро! (нем.)

34

Лопату взять с танка! (нем.)

35

Веганство (веганизм) – наиболее строгая форма вегетарианства, максимально исключающая использование продуктов, связанных с эксплуатацией и убийством животных. Веганы – строгие вегетарианцы, выступающие против эксплуатации животных и исключающие из своего рациона все продукты животного происхождения, включая мясо, рыбу, яйца, животное молоко (кроме грудного человеческого молока на стадии развития младенца), молочные продукты из сырья животного происхождения и мед.

36

Производство автомобилей под маркой «Mercedes Benz» началось в 1926 г., фирма Nivea основана в 1911 г., марка «Беломорканал» создана в 1932 г. на фабрике имени Урицкого в Ленинграде.

37

Kamerad – товарищ, однополчанин (нем.).

38

Тихо! (нем.)

39

сейчас (нем.).

40

почему (нем.).

41

женщина (нем.).

42

три (нем.).

43

«Восемь и восемь» (нем.) – орудие калибра 8,8 см.

44

PzKpfw IV, T4 – немецкий средний танк.

45

угы – нет (бурят.).

46

ШВЗ – аббревиатура лозунга «Штык в землю».

47

«VOMAG» («ФОМАГ») – в период между Первой и Второй мировыми войнами эта фирма считалась одним из крупнейших в Германии изготовителей грузовиков. В 1942 г. «ФОМАГ» прекратил выпуск грузовиков и до весны 1945 г. изготовлял самоходные установки и танки.

48

ЗИП (аббревиатура) – запчасти, инструмент, принадлежности.

49

Колонна – марш! Быстро, иначе накажем! (нем.)

50

«Булки сжимать» (нем.); в смысле – не обделаться, проявить мужественность.

51

Давай, вали отсюда, проклятый дерьмец! (нем.)

52

Карл, еда готова? (нем.)

53

Нет еще, поросенок, рано! (нем.).

54

SdKfz 2, известный так же как «Kettenkrad HK 101» – полугусеничный мотоцикл высокой проходимости, разработанный и массово выпускавшийся в Германии в годы Второй мировой войны.

55

Тревога! (нем.)

56

недочеловек (нем., уничиж.).

57

Карабин Маузера «Mauser-98K» – карабин на базе винтовки «Mauser-98». Основной карабин вермахта.

58

Нибелунги (нем. Nibelungen) – мифический древний род, герои сказаний.

59

Пимпф (нем. Pimpf) – член организации «Дойчес юнгфольк» – сокращенная разговорная форма «Юнгфольк» – младшей возрастной группы (мальчики от 10 до 14 лет) военизированной молодежной организации «гитлерюгенд».

60

Реальный документ. Эти заповеди отдельным листочком клеились на предпоследней странице военного билета немецких солдат. При вторжении в СССР централизованно выдирались и уничтожались в частях, принимавших участие в боевых действиях.

61

Call of Duty («Зов долга» или «Зов чести») – компьютерная игра в жанре шутер от первого лица. Первые выпуски игры были на тему Второй мировой войны. Игровой процесс «Call of Duty» похож на «Medal of Honor», которая также состоит из одиночных миссий и кампаний, однако, в отличие от «Medal of Honor», войну можно увидеть глазами не только американского солдата, но также советского и британского.

62

Komponist – композитор (нем.)

63

Prosit – за ваше здоровье (нем.); застольная здравица, тост.

64

Мы поздравляем вас! (нем.)

65

Вперед! (нем.)

66

Was ist das – что это такое (нем.).

67

Pourquoi – почему, зачем (фр.).

68

Хорошо! (бурят.)

69

Шутхыр – демон, злой дух (бурят.).

70

Первитин (гидрохлорид метамфетамина) был впервые синтезирован в 1919 г. японским ученым А. Огата. В 30-е гг. фармацевты фирмы «Temmler Werke» в Берлине разработали стимулирующее средство первитин (pervitin). Начиная с 1938 г. вещество в качестве штатного психостимулятора применяли систематически и в больших дозах как в армии, так и в оборонной промышленности (первитин в таблетках официально входил в «боевой рацион» летчиков и танкистов). Также добавлялся в шоколад.

71

Военная драма Э. Климова «Иди и смотри» (1985 г.) по мотивам произведений А. Адамовича «Я из огненной деревни», «Каратели» и «Партизаны». Действие картины разворачивается на территории Белоруссии в 1943 г. В центре сюжета – белорусский мальчик, который становится свидетелем ужасов нацистской карательной акции, в течение двух дней превращаясь из жизнерадостного подростка в седого старика.

72

Ты потрясен? (нем.)

73

«Это война, ты, драный ежик!» (нем.)

74

Намайе хулисыт – извините меня (бурят.).

75

Распространенное ошибочное мнение, что дизайн формы для СС, СА и вермахта разработал Хьюго Босс (Hugo Boss). На самом деле дизайн разработал немецкий художник, дизайнер и офицер СС Карл Дибич. Фабрика Х. Босса занималась только пошивом формы.

76

Out of fuel – топливо кончилось (англ.).

77

Гром небесный! (нем. устар. бран.)

78

Радиоприемник (нем, устар.).

79

Убийца матери готтентота (нем.).

80

Взрыв нигилистами театральной кассы (нем.). Середа читал роман М. Твена «Янки при дворе короля Артура», откуда и взял эти газетные заголовки, выдаваемые янки за волшебные заклинания.

81

Слушаюсь! (нем.)

82

Діти – дети (укр.)

83

Намда бy гомдыт, энэтнай тиимэ бэшэ даа. – Не злитесь, но это не так (бурят.).

84

Первый советский памятный наградной знак. Им были награждены все участники боев 1922 года по защите суверенитета и целостности РСФСР на ее северо-западных рубежах. Учрежден приказом РВСР от 5 марта 1922 г. В нем подчеркивалось, что «право ношения жетона присваивается всем красноармейцам и военнослужащим, принимавшим участие в ликвидации вторжения белофинских банд на территорию Карелии».

85

Відчепися – отстань (укр.).

86

Horror – ужас (англ.).

87

Баартай! – До встречи! (бурят.).

88

граждане (укр.)

89

Джеб – прямой быстрый удар, хук – боковой удар (в боксе).

90

Ололораш – термин из игры «World of tanks»: наглый наскок, бездумный нахрап.

91

чтоб ему пусто было (укр.)

92

Paysans – крестьяне (фр.)

93

Top secret – совершенно секретно (англ.)

94

Sprichst du deutsch – ты говоришь по-немецки (нем.)

95

Zurück – назад (нем.).

96

Weg – прочь, вон (нем.).

97

Schweine und Scheisse – свинья и дерьмо (нем.)

98

Главные герои сборника рассказов О. Генри «Благородный жулик».

99

Бiс – черт (укр.).

100

Komm zu mir – подойди ко мне (нем.).

101

«Да, нет, конечно, это хорошо, свинья и дерьмо» (нем.)

102

рощица (от укр. гай – дубрава, роща).

103

оружие (укр.)

104

понимает (укр.)

105

Юбилейная медаль «ХХ лет Рабоче-Крестьянской Красной Армии», учреждена Указом Президиума ВС СССР от 24.01.1938 г. Ею награждался только командный состав, потому у рядовых ее быть не могло, явный киноляп.

106

Да какая мне своя эта Мазепа. Шкурники они и дураки. Ничего у них не получится, только зря крови напроливают. Потому что лгут, что за независимую Украину воюют, а сами-то никак не свободны. Или под поляками танцуют, или под австрийцами, или как сейчас – под немцами. Шавки они на привязи, такие свободу не добудут (укр.).

107

Фейспалм (facepalm, от англ. face – лицо, palm – ладонь) – картинка, изображающая человека (что необязательно), закрывающего лицо руками, ставшая интернет-мемом как образ испытания «стыда» или «неловкости» за собеседника или предмет обсуждения. Обычно «facepalm» ставится на форумах как знак «стыд».

108

Организация Тодта – полувоенная правительственная организация, созданная в 1933 г. и занимавшаяся разработкой и строительством автомобильной и железнодорожной сети в целях улучшения возможностей переброски войск в случае войны. Также осуществляла проектирование и возведение оборонительных сооружений, в т. ч. «Западного вала», подземных командных пунктов, ставок командования и др.

109

Аншлюс (нем. Anschluss – присоединение, союз) – включение Австрии в состав Германии, состоявшееся 12–13 марта 1938 г.

110

По условиям Версальского мира пистолеты, производимые в Германии, не могли иметь длину ствола более 100 мм и калибр более 8 мм. «Парабеллум» в 1920–1932 гг. производился с так называемым «гражданским калибром» 7,65 мм и длиной ствола 98 мм.

111

Сэм Фишер – главный герой серии компьютерных игр «Splinter Cell», профессиональный разведчик, работающий на особое подразделение АНБ. Задачами Фишера являются скрытное проникновение на территорию врага, сбор информации, захват высоких чинов или выполнение других секретных заданий.

112

Эпизод фильма «Сталинград» Ф. Бондарчука.

113

«Комод» (воен. сленг.) – командир отделения.

114

«сгущенное молоко» (дат.)

115

«с сахаром» (дат.)

116

Центральный парк культуры и отдыха.

117

Так маркировались популярные в вермахте консервированные мозги.

118

Папа приказал в дом идти! (белорус.)

119

Так говорите, еда вам не нужна? (белорус.)

120

Спасибо, сыты мы (белорус.).

121

Доктор есть, да за ним ехать надо, а у меня дел много. Сынок, иди во двор (белорус.).

122

Много вы наработаете. Горожане. Больше на еду уйдет для работников (белорус.).

123

Так что – у тебя все-все есть и ничего не надо? (белорус.)

124

Ну три винтовки и по полста патронов в каждой – а я врача привезу (белорус.).

125

то есть печь с дымоходом-трубой, выходящим на крышу.

126

А когда боец не может ни пить, ни есть – это совсем плохо, очень плохо (укр.).

127

Не волнуйся, дружище. Очень плохо напиваться во время боевых действий (белорус.).

128

Но мы напиваться не собираемся, только для обезболивания (укр.).

129

Ничего оскорбительного! Имеются в виду бойцы частей материального обеспечения (ЧМО).

130

А черт возьми, с виду хороший был (белорус.).

131

Да нет, дед. Старшина – из писарей! А с чего вопрос – женить нас хочешь?

132

Примак – зять, принятый в дом тестя. В уничижительном смысле – мужчина, не создавший хозяйства своими руками, живущий на хозяйстве женщины.

133

А другие не бегают как оглашенные за фронтом, а бьют оккупантов, где видят.

134

Больного к себе Жук заберет, скажет, что племянник из Харькова приехал, да тифом заболел, этой болезни немцы как огня боятся, раненые пока в лесу отлежатся. Едой вас обеспечим, а вы нас поучите (укр.).

135

И танки есть, и пушки. Здесь по лесам и болотам много чего осталось (укр.).

136

Ружье у них не наше, и пулемет тоже странный, пистолеты опять же (укр.).

137

В 1878 г. многие винтовки «Гра» образца 1874 г. в очередной раз подверглись переделке – в этот раз к ним решили приделать подствольный магазин системы австрийского майора А. Кропачека. Калибр остался прежними – 11 мм. В трубчатом подствольном магазине помещается семь патронов, еще один находился на подавателе и один в стволе, так что ружье может быть заряжено девятью патронами. Такие винтовки получили название винтовок «Гра-Кропачека». Во время Первой мировой войны в Российскую империю было поставлено более 100 тыс. таких винтовок.

138

«Руководство для бойца пехоты», 1940 г. Глава 2.

139

Украинские сечевые стрельцы – воинское формирование в составе армии Австро-Венгерской империи, сформированное в 1913 г. в Галичине. Во время Первой мировой войны принимали участие в боевых действиях против войск Российской империи. С ноября 1918 года расформированы. Отдельные части вошли в состав Галицкой армии Западно-Украинской Народной Республики.

140

Платон Каратаев – персонаж романа-эпопеи Л.Н. Толстого «Война и мир», непротивленец злу насилием. Заболел, не смог идти дальше с колонной пленных и был добит французским конвоиром.

141

Бурт – здесь: специально вырытый неглубокий котлован, наполненный овощами и прикрытый сверху от дождя и морозов.

142

Эксквизитный (лат. ех – из, cuaero – старательно разыскивать) – отборный, показательный, характерный. Часто употребляется неправильно, как синоним термина «казуистический», то есть редко встречающийся.

143

Пенетрация (от лат. penetratio – проникать) в медицине – распространение патологического процесса за пределы органа или части тела.

144

Гангрена – одна из форм некроза, при котором омертвевшие ткани мумифицируются или подвергаются гнилостному распаду.

145

Сепсис (от греч. sepsis – гниение; бытовое название – заражение крови) – тяжелое инфекционное заболевание человека и животных, вызываемое попаданием в кровь и ткани гноеродных микроорганизмов и продуктов их жизнедеятельности – токсинов.

146

Итальянская магазинная винтовка «Веттерли-Витали» образца 1887 г., кал.10,4 мм.

147

Здесь две пушки было, одна побитая в клочья, а другая целая, мы ее в реку скатили (укр.).

148

А она была легкая и на резиновом ходу. Маленькая (укр.).

149

Нас не тронешь – мы не тронем, если тронешь – спуску не дадим! (укр.)

150

Бригадмил (сокр. от Бригада содействия милиции) – общественная организация в СССР, оказывавшая помощь милиции в охране общественного порядка.

151

И. В. Сталин. Полное собрание сочинений. Т. 15. Беседа с А. С. Яковлевым 26 марта 1941 года.

152

Надо на немцев нападать, а не всякой дрянью руки пачкать (укр.).

153

До немцев дело дойдет. А военному делу надо учиться. Причем, как верно сказано – настоящим образом (укр.).

154

ЧОН – часть особого назначения. В России 1919–1925 гг.: военно-партийные отряды, создававшиеся при заводских ячейках, горкомах, райкомах для помощи советским органам в борьбе с контрреволюцией.

155

Когнитивный диссонанс – дискомфорт, вызываемый противоречием между имеющимся устоявшимся представлением и свежей поступающей информацией, фактами.

156

Говша – шайка, банда.

157

Акакий Акакиевич Башмачкин – главный герой повести Н. В. Гоголя «Шинель», нелепый, смешной человек, умеющий лишь переписывать бумаги.

158

Правильное название – «Подавление индийского восстания англичанами», написана В. Верещагиным в 1884 г. Судя по всему – после продажи ее в САСШ картина ликвидирована.

159

Бакелит – синтетическая фенолоформальдегидная смола, употребляемая в различных отраслях промышленности (первая пластмасса, нашедшая широкое промышленное применение).

160

Стрикулист (стрекулист, стракулист) – приказный. Здесь – посыльная.

161

И на фуражке другого цвета бархат был (укр.).

162

ГФП – сокр. от Гехаймфельдполицай (нем. Geheime Feldpolizei) – тайная жандармерия, особое полицейское управление в составе абвера. В 1942 г. ее функции перешли к СД (нем. SD – сокр. от Sicherheitsdienst) – нацистская секретная служба безопасности, разведуправление СС.

163

С 1926 по 1958 г. в Уголовном кодексе РСФСР и союзных республик термин «высшая мера социальной защиты» обозначал расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и лишением гражданства союзной республики (и тем самым гражданства СССР) и изгнание из пределов СССР навсегда. Позже изменился на термин «высшая мера наказания».

164

Юлдаш – спутник, попутчик (татар.). Здесь: друг, дружище.

165

Осторожно! (татар.)

166

Здесь нужно оговориться – теплушкой вагон называется только тогда, когда в нем установлены печка и труба. Теплушка – теплый вагон.

167

«Чугунка» – первое название железной дороги, данное ей в России. В 80-е годы XVIII в. перешли к прокладке чугунных рельсов вместо деревянных. Название «чугунка» сохранялось долгие годы, вплоть до начала ХХ в., да и позже, хотя рельсы уже не отливали из чугуна, а получали прокаткой из стали. После название «чугунка» сменилось на привычное нам «железка».

168

Пневмоторакс (греч. pneuma – воздух, thorax – грудная клетка) – при прободении легкого: скопление воздуха в плевральной полости, ведущее к спадению ткани легкого, смещению средостения в здоровую сторону, сдавлению кровеносных сосудов средостения, опущению купола диафрагмы, что в конечном итоге вызывает расстройство функции дыхания и кровообращения.

169

Нельсон (англ. Nelson hold) – прием в борьбе. Осуществляется путем просовывания руки через подмышки противника и нажима кистью руки на шею и затылок.

170

Пистолет VIS 35 Radom образца 1938 г. После оккупации Польши в 1939 г. выпускался под наименованием Pistole 35(p). Изначально разрабатывался под патрон .45АСР, но позже калибр поменяли на популярный в Европе 9 mm Par. Внешне очень похож на «Кольт М1911».

171

Талан (устар.) – счастье, удача, прибыль.

172

«Серб» – интернет-ник писателя-фантаста С. Б. Буркатовского.

173

Речь идет о книге С. Б. Буркатовского «Вчера будет война».

174

Ерохвост сняголовый – задира, лихой сорвиголова.

Content

Николай Берг
Лёха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Старший стрелок имперской бронепехоты Эрвин Скотки

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Степан Гогун, стрелок самообороны

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Боец Семенов

Менеджер Леха

Сноски