Миа Марч

В поисках Колина Фёрта

© Mia March, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Моему любимому Максу, который подарил мне радость материнства

Не могу назвать час, или место, или взгляд, или слова, с которых все началось. Это произошло слишком давно. Я полюбил вас прежде, чем понял, что со мной происходит.

Фицуильям Дарси «Гордость и предубеждение»

Я понимаю, что при нашей встрече на приеме, где угощали индейкой с карри, я вел себя непростительно грубо и надел джемпер с оленем, который накануне подарила мне моя мать. Но дело в том… э… что я хочу сказать, очень невразумительно, что… э… по правде говоря, возможно, несмотря на внешность, ты мне нравишься. Очень.

Марк Дарси «Дневник Бриджит Джонс»

Я в полной мере осознаю, что, даже если сменю завтра профессию, стану астронавтом и первым человеком, высадившимся на Марс, в газетных заголовках напишут: «Мистер Дарси высаживается на Марс».

Колин Фёрт

Глава 1

Беа Крейн

Письмо, изменившее жизнь Беа, застало ее на кухне бостонского «Безумного бургера», где она выполняла четыре заказа на фирменное блюдо под названием «Гора Везувий» — стопка в фут высотой из трех кусков булки, прослоенных зажаренным до прозрачности луком, беконом, швейцарским сыром, салатом-латуком, томатами, пикулями и острым соусом. Одна из ее новых соседок, Нина, снимавшая на лето часть унылой квартиры с тремя спальнями, в которой Беа жила теперь вместе с двумя незнакомыми женщинами, просунула голову в дверь кухни и сказала, что расписалась за Беа в получении заказного письма и, поскольку шла на ланч в «Бургер», захватила его с собой.

— Заказное? От кого? — спросила Беа, бросив быстрый взгляд на пакет, пока перекладывала со сковородки зажаренный до прозрачности лук. «М-м-м». Она жарила лук три часа и все равно запах ей не надоел.

Нина посмотрела в верхний левый угол конверта.

— В обратном адресе значится — от Бейкера Клейна, улица Двенадцати штатов, Бостон.

Беа пожала плечами.

— Открой, пожалуйста, и прочти мне первые строчки. Я не могу одной рукой закончить этот бургер.

Барбара, менеджер Беа, вышла бы из себя, застав в кухне постороннего человека, но Беа любопытно было узнать, что в письме, — а Безумная Барбара, как называл ее за спиной персонал, проводила инвентаризацию в своем кабинете.

— Конечно, — откликнулась Нина, вскрыла конверт, вытащила письмо и прочла: — Моя дорогая Беа.

Девушка замерла, ее рука застыла над листьями салата-латука.

— Что? — Именно так всегда начинала свои письма ее мать, когда писала ей в колледж. — Переверни листок — от кого оно?

— Тут подписано «Мама».

Беа подняла бровь.

— Ну, поскольку моя мама умерла больше года назад, это явно не от нее.

— Оно от руки, — сказала Нина, — но тут точно написано «Мама».

Бессмыслица какая-то. Однако мать Беа всегда подписывала свои письма «Мама».

— Сядь-ка на тот табурет, Нина. Я закончу последний бургер и прочту письмо в свой перерыв. Спасибо, что принесла его.

Приближался такой нужный пятнадцатиминутный перерыв: она пришла на смену в «Безумный бургер» в одиннадцать, а сейчас было уже почти два часа. Беа нравилось работать в популярной бургерной в бостонском районе Бэк-Бей, пусть даже работа эта была временной, поскольку девушка закончила колледж год назад и все еще не нашла место учителя, но начальница доводила ее до белого каления. Если Беа тратила на перерыв шестнадцать минут, Барбара вычитала у нее из зарплаты. Эта женщина жила ради вычетов из зарплаты. На прошлой неделе один из «Везувиев» Беа выборочно измерили, в нем оказалось всего одиннадцать дюймов, и она получила на пять долларов меньше.

На каждый кусок булки — а всего их три — Беа положила начинку, добавила лишнюю порцию острого соуса, накрыла все верхней ее частью и измерила свое сооружение. Чуть-чуть не дотягивает до нормы, значит, придется добавить салатных листьев. Наконец она положила его на тарелку рядом с тремя другими «Горами», поставила корзинку с колечками лука и корзинку жареной картошки с сыром, затем вызвала звонком официантку, вернула с перерыва другого повара, Мэнни, и, взяв конверт из плотной коричневой бумаги, вышла в переулок и подставила лицо июньскому солнцу. Как чудесно каждой клеточкой, каждым волосом ощутить теплый легкий ветерок после того, как полдня провела в маленькой кухне.

Беа достала из конверта листок — и оцепенела. Письмо было от матери; она безошибочно узнала почерк Коры Крейн.

Датировано более года назад и прикреплено к каким-то бланкам.

Моя дорогая Беа!

Если ты читаешь это, значит я умерла. Год назад. Всю твою жизнь я скрывала от тебя то, что должна была сказать, взяв тебя на руки, когда тебе был день от роду. Не я родила тебя, Беа. Мы с твоим отцом удочерили тебя.

Сама не знаю почему, но я стыдилась, что не могу родить ребенка, которого так отчаянно хотела, которого так отчаянно хотел твой отец. Когда сотрудник агентства по усыновлению положил тебя мне на руки, ты стала моей. Как будто бы тебя родила я, и, полагаю, сама жаждала в это верить. Поэтому мы с твоим отцом — упокой Господь его душу — так и поступили. Мы никогда ни словом с тобой об этом не обмолвились, так тебе и не сказали. И ты выросла, считая нас своими родителями.

Теперь же, чувствуя, что скоро умру, я не в силах унести это с собой. Но и сказать тебе об этом со смертного одра тоже не могу, не могу так с тобой поступить. Я пишу это письмо ради нас обеих. Но ты должна знать правду, потому что это правда.

Я очень сожалею, что не имела достаточно смелости быть честной с первой минуты. Сказать тебе, как благодарна была, как ты стала моей еще до нашей встречи, с той самой секунды, когда сотрудник агентства по усыновлению позвонил нам и сообщил эту новость.

Я надеюсь, что ты меня простишь, моя дорогая девочка. Ты моя дочь, и я люблю тебя всем сердцем.

Мама.

Беа вытащила письмо из-под толстой скрепки и просмотрела бланки. Документы об удочерении двадцатидвухлетней давности, выданные агентством по усыновлению «Рука помощи» в Брансуике, штат Мэн.

Дрожащими руками Беа засунула бумаги в конверт, прошлась по переулку, потом остановилась, вынула письмо и перечитала. Написанные черными чернилами слова начали сливаться: «Должна была сказать… Сотрудник агентства по усыновлению… Прости…» Если бы не мамин почерк и качественная бумага, которую она использовала для своей корреспонденции, Беа подумала бы, что ее кто-то разыгрывает.

«Удочеренная? Как так?»

Письмо и документы переслала юридическая фирма, о которой Беа никогда не слышала; ее мать Кора Крейн давно овдовела и была небогата, и когда умерла в прошлом году, после нее остался всего лишь скудно обставленный съемный коттедж, где она жила круглый год, слишком далеко от пляжа на Кейп-Коде, чтобы в нем поселиться. Беа осмотрела все ящики и шкафы, собирая последние драгоценные напоминания о матери, и будь это письмо в доме, нашла бы его. Ее мать, совершенно очевидно, устроила так, чтобы Беа узнала эту новость значительно позже ее смерти, когда немного утихнет скорбь.

Она попыталась представить мать, самого милого человека, которого когда-либо знала, сидящей в кровати в хосписе, пишущей это письмо и, скорее всего, страдающей. Но перед глазами вставала другая картина: ее мать, ее отец двадцать два года назад знакомятся с Беа, которой один день от роду. «Вот ваша дочь», — сказал, наверное, сотрудник агентства по усыновлению. Или что-то в этом роде.

«Кто же я, черт возьми?» — задумалась Беа. Она вспомнила снимок в рамке на столике у своей кровати. Это была ее любимая семейная фотография, сделанная когда ей исполнилось четыре года, и Беа любила смотреть на нее каждый вечер перед сном и каждое утро, проснувшись. Она сидит у отца на плечах, ее мать стоит рядом с ними, смотрит на Беа и смеется, позади них пылает оранжевыми и красными листьями дерево. На Беа плащ Бэтмена, который она упорно ежедневно носила несколько месяцев, и красная шапочка, связанная матерью. Кора сберегла эти старые любимые вещи, и теперь Беа хранила их в шкафу, в коробке с памятными вещами. Вспомнилась другая фотография, стоявшая на письменном столе в ее комнате: Беа с матерью на выпускной церемонии в колледже прошлым маем, чуть больше года назад, всего за несколько недель до того, как ее матери стало плохо и у нее диагностировали рак яичников, словно она только и держалась, чтобы увидеть выпуск Беа. Через два месяца ее не стало.

Кора Крейн, преподаватель игры на фортепиано, обладавшая терпением святой, с темными кудрями, ярко-голубыми глазами и открытой улыбкой, была ее матерью. Кит Крейн, красивый рабочий-строитель, каждый божий день певший ей перед сном в детстве ирландскую песню, пока не умер, когда ей было девять лет, был ее отцом. Крейны были чудесными, безумно любящими родителями, чью любовь Беа чувствовала каждый день своей жизни. Если кто-то другой произвел Беа на свет, это ничего не меняло.

Но ведь на свет ее произвел кто-то другой. Кто?

В ее душе поднялось смятение.

— Беа! — Ее начальница, Безумная Барбара, в гневе выскочила на улицу. — Какого черта ты там делаешь? Время ланча еще в самом разгаре! Мэнни сказала, что ты ушла не меньше двадцати минут назад.

— Просто я получила очень странное известие, — растерянно ответила Беа. — Мне нужно несколько минут.

— Если только кто-то умер, а если нет — немедленно возвращайся на работу. Берет увеличенный перерыв во время обеденной запарки, — забормотала себе под нос Барбара. — Кем она себя возомнила?

— Вообще-то… — смутилась Беа, понимая, что не справится с лавиной заказов. — Мне нужно домой, Барбара. Я только что получила странное письмо и…

— Или ты возвращаешься к работе, или уволена. Мне до смерти надоели все эти отговорки — целый день у одного болит голова, у другого заболела бабушка. Делай свое дело, или я найду того, кто способен оправдать свою зарплату.

Беа работала в «Безумном бургере» три года, с прошлого лета — на полную ставку, и была лучшим и самым расторопным поваром на кухне. Но Безумной Барбаре никогда не угодишь.

— Знаешь что? Я увольняюсь.

Она сняла фартук, сунула его Барбаре, в кои-то веки лишившейся дара речи, и пошла за сумкой из личного шкафчика.

Убрав в нее письмо, она полмили до дома прошагала как в тумане и споткнулась о чей-то рюкзак, едва войдя в квартиру в четырехэтажном кирпичном здании. Боже, как же неприятно жить с незнакомыми людьми. Она прошла по узкому коридору, наступив на чьи-то трусы-боксеры, отперла дверь в свою комнату и захлопнула ее за собой. Уронив сумку на пол, Беа села на кровать, прижимая к груди старую мамину подушку, вышитую крестиком, — и неподвижно просидела несколько часов.

— Ничего себе, Беа, вся твоя жизнь была ложью.

Не донеся до рта кусок пиццы, Беа уставилась на Томми Вонковски, бывшего звездного нападающего прославленной футбольной команды колледжа Бердсли. Полчаса назад она лежала на кровати, пялясь в потолок, осмысливая вчерашнюю ошеломляющую новость, когда зазвонил телефон: Томми, сидя в «Пиццерии По», спрашивал, не перепутал ли он время их свидания. Беа заставила себя встать и пройти два квартала до ресторана — она не ела и не выходила из комнаты после получения письма от матери. Но теперь, сидя напротив Томми, пожалела, что не отменила встречу. Вселенная Беа пошатнулась, и ей требовалась дружеская поддержка, а Томми Вонковски не мог этого дать. Беа и сама не понимала, зачем вообще согласилась на это первое свидание, но не каждый же день сексуальный спортивный парень предлагает ей встретиться. Когда на прошлой неделе они столкнулись в университетском Письменном центре, где она подрабатывала часть дня репетитором группы (Беа помогала ему с экзаменационной работой по английскому за первый курс, которую он наконец соизволил написать), девушка была очарована его красотой, их полной несхожестью и его преимуществом в росте. При своих пяти футах десяти дюймах она в присутствии Томми почувствовала себя изящной.

— Я бы не стала утверждать столь категорично, — сказала Беа, сожалея, что рассказала ему о письме. Но к тому моменту, когда официантка поставила перед ними большую пиццу, они исчерпали все темы для разговора, и Беа, посыпая тертым пармезаном свой кусок, выпалила то, чем была поглощена.

— Представляешь, что я вчера узнала? Оказывается, меня удочерили.

Но, да, можно сказать, вся ее жизнь была в какой-то мере обманом. Друзья, незнакомые люди — сама Беа — много лет удивлялись ее абсолютной непохожести на Кору и Кита Крейнов. Они темноволосые, она — блондинка. У ее матери потрясающе голубые глаза, у отца — зеленые, а у Беа — карие. Ее родители были среднего роста, она же была довольно высокой. Беа не обладала ни музыкальным талантом матери, ни математическими способностями отца. Оба они слыли спокойными интровертами, она же могла говорить, говорить и говорить. Беа помнила, как часто посторонние люди и друзья спрашивали, глядя на нее: «Откуда ты такая взялась?»

И ее папа отвечал: «О, у меня — очень высокий отец, почти шесть футов и два дюйма», и в доказательство показывал фотографии покойного деда, с которым Беа не встречалась. Или ее мать небрежно бросала: «У моей матери — упокой Господь ее душу — были такие же карие глаза, как у Беа, хотя у меня самой голубые от отца». И это тоже было правдой. Она видела фотографии бабушки по матери, умершей, когда Беа была совсем маленькой: карие глаза, как у Беа.

«Как будто бы тебя родила я, и, полагаю, сама жаждала в это верить. Поэтому мы с твоим отцом так и поступили».

— Черт возьми, ты, наверное, теперь ненавидишь свою мать, — сказал Томми с набитым пиццей ртом. — То есть всю жизнь она лгала тебе в отношении такой… как это называется?

— Основополагающей вещи, — сквозь зубы процедила Беа. «Да как ты смеешь предполагать, что я когда-либо возненавижу свою мать, ты, тупой переросток?!» — хотелось ей крикнуть. Но единственное, о чем она могла думать, это о последних минутах Коры Крейн, умиравшей в хосписе и из последних сил сжимавшей руку Беа. О ее милой матери. — Я совсем не питаю к ней ненависти. Никогда не смогла бы. — Однако, позволяя себе задуматься об этом, как невольно делала на протяжении последних суток, Беа чувствовала странную злость, заставлявшую сердце колотиться, а затем уступавшую место растерянности, от которой кружилась голова и становилось трудно дышать. Основополагающую правду от нее действительно скрывали. Но она не могла гневаться на мать, и в мыслях не было. Ее мать умерла. — Она объяснилась в письме. И если бы ты знал мою мать…

— Приемную мать.

Она сердито на него посмотрела.

— Ну да, приемную. И все же — нет, она моя мать. Просто моя мать. То, что она меня удочерила, ничего не меняет, Томми.

Он взял второй кусок и впился в него — потянулись ниточки расплавленной моцареллы.

— Вообще-то, меняет, Беа. Я хочу сказать, что родила тебя другая женщина.

Обескураженная, Беа откинулась на стуле. И в самом деле, родила ее другая женщина, о существовании которой она не знала до вчерашнего дня. Существование которой не могла себе вообразить. Не было ни лица, ни цвета волос, ни имени. Прошлой ночью, наконец закрыв глаза в три часа, она представила себе биологическую мать со своей внешностью, только… старше. Но насколько старше? Была ли ее биологическая мать подростком? Или очень бедной женщиной, не имевшей возможности прокормить лишний рот?

Двенадцатого октября двадцать два года назад какая-то женщина родила Беа, а потом отдала на удочерение. Почему? Что у нее за история? Кто она такая?

— Да, Томми, меня родила другая женщина, — сказала она, опять потеряв аппетит. — Но это всего лишь делает ее моей биологической матерью.

— Всего лишь? О биологической матери нельзя сказать — «всего лишь». — Он щелкнул языком, вонзил зубы в третий кусок пиццы, глядя в окно на оживленную бостонскую улицу, как будто это Беа требовался репетитор, и повернулся к ней: — Ну, скажем, ты выйдешь замуж и усыновишь ребенка, и вот этот ребенок умирает от какой-то страшной болезни, а ваша с мужем кровь не подходит. Биологическая мать могла бы спасти жизнь твоему ребенку. Ты только представь, это же грандиозно. В смысле, подумай об этом.

Но Беа не хотела. Ее родителями были Кора и Кит Крейны. «Ля-ля-ля, зажать уши». И тем не менее чем дольше она слушала Томми Вонковски, объяснявшего, как ей следует относиться к ситуации, тем больше осознавала, что он во многом прав.

Беа бродила по Бостону, одолеваемая мыслями о странном письме, перевернувшем всю ее жизнь. Неделю назад она была одним человеком: дочерью Коры и Кита Крейнов. Конец истории. Теперь же оказалась другой личностью. Приемной дочерью. При рождении она была началом чьей-то истории. Может, концом чьей-то истории. Что это за история? Она не могла отделаться от мыслей о своих биологических родителях: «Кто они? Откуда родом? Как выглядят?» И — да, с подачи Томми Вонковски: «Каким образом это связано с медициной?»

Она сидела за письменным столом, любимые романы, сборники эссе, записки о первом годе жизни в качестве школьного учителя и ноутбук придавали ей сил, позволяли снова почувствовать себя прежней. Беа пристально смотрела на конверт из коричневой бумаги, лежавший рядом с книжкой «Убить пересмешника», по которой защитила диплом. Сейчас она должна была бы преподавать в школе английский, в средних или старших классах, учить детей писать добротные сочинения, критически воспринимать романы, объяснять, почему они должны любить английский язык. Но когда прошлым летом умерла ее мать, Беа пала духом. Она не пошла ни на одно собеседование в частные школы, куда подала заявления, а в муниципальных хотели, чтобы она получила степень магистра, а это означало бы новые займы. И вот где она теперь, год спустя, — не преподает и по-прежнему живет вместе со студентками. Изменилось только одно: она оказалась не той, кем себя считала.

Беа рассматривала их с матерью фотографию в день выпуска в колледже: это она, та же Беа Крейн, что и на прошлой неделе. С теми же воспоминаниями, с тем же разумом, сердцем, душой и мечтами.

Но каждой клеточкой своего тела она чувствовала себя иной. Ее удочерили. В этот мир ее привели другая женщина, другой мужчина.

Почему это должно что-то менять? Почему это имеет такое значение? Почему она не может просто примириться с правдой и жить дальше?

Например, потому что одна. Две ее приятельницы уехали из Бостона после окончания колледжа. Ее лучшие школьные подруги разлетелись по всей стране и Европе: у всех летний отдых, кроме Беа, у которой не было дома, и ей некуда ехать.

Она чувствовала себя запертой в клетке и в то же время свободной. Вот она гуляла по Бостону, думая о родителях, а в следующую секунду — о безымянной, безликой биологической матери. А потом она возвращалась в свою комнату и сверлила взглядом коричневый конверт, пока не открывала его и не перечитывала документы на усыновление, ничего ей не говорившие.

Ей так хотелось узнать хоть что-нибудь, позволившее бы сделать лишенные смысла слова «биологическая мать» более… конкретными.

— К черту! — Беа схватила конверт, вытряхнула бумаги, и прежде чем успела передумать, взяла сотовый и набрала номер телефона, указанный на первой странице.

— Агентство по усыновлению «Рука помощи», чем я могу вам помочь?

Глубоко вздохнув, Беа описала свою ситуацию и сказала, что хотела бы узнать имена родителей. Вероятнее всего их не будет. Беа кое-что почитала и выяснила, что документы по большинству усыновлений являются закрытыми, как и в ее случае, если судить по этим бумагам, но иногда биологические матери оставляют свои фамилии и контактную информацию для досье по усыновлению. Существовали также регистрационные записи, в которых могли расписаться биологические родители и усыновители. Сама Беа нигде не стала бы расписываться.

— Ясно. Я посмотрю в вашем досье, — сказала женщина. — Подождите минутку.

Беа затаила дыхание и подумала: «Пусть возникнут трудности. Никаких имен». Она не была готова к этому.

Зачем она позвонила? Когда женщина вернется к телефону, Беа поблагодарит ее за поиски и скажет, что передумала, поскольку не готова узнать что-либо о своих биологических родителях.

— Очень удачно, — сообщила женщина. — Чуть больше года назад ваша биологическая мать звонила, чтобы внести в досье новый адрес. Ее зовут Вероника Руссо, и она живет в Бутбей-Харборе, штат Мэн.

Беа не могла вымолвить ни слова.

— Дать вам минутку? — спросила женщина. — Я не стану вас торопить, не волнуйтесь. — И действительно, выдержала паузу, а когда у Беа готова была лопнуть голова, произнесла: — Дорогая, у вас есть ручка?

Беа взяла серебряный «Уотерман», подаренный мамой в честь окончания колледжа, и механически записала адрес и номера телефонов, продиктованные женщиной: домашний и сотовый.

— Она даже внесла рабочий адрес и телефон, — продолжила сотрудница. — «Лучшая закусочная в Бутбее».

Вероника Руссо. Ее биологическая мать имела имя. Она была реальным человеком, живущим и дышащим, и внесла последние изменения в досье. Она оставила всю возможную контактную информацию.

Ее биологическая мать хотела, чтобы ее нашли.

Беа поблагодарила женщину и нажала отбой. Поежилась и взяла свой любимый свитер — старый рыбацкий свитер отца из небеленой шерсти, который купила ему Кора, когда они проводили медовый месяц в Ирландии. В этом же свитере отец был заснят на ее любимой фотографии, где держит Беа на плечах.

Надев свитер, девушка обхватила себя руками, сожалея, что от него не пахнет отцом: мылом «Айвори», «Олд спайсом» и безопасностью, — но отца не стало, когда Беа было девять. Давно. В течение следующих одиннадцати лет Беа с матерью жили вдвоем — дедушки и бабушки с обеих сторон уже умерли, Крейны были единственными детьми в своих семьях.

А потом Беа потеряла мать. Осталась одна.

Она села в эркере, глядя на проливной дождь. «У меня есть биологическая мать. Ее зовут Вероника Руссо. Она живет в городке под названием Бутбей-Харбор, штат Мэн. Она работает в закусочной, которая называется «Лучшая закусочная в Бутбее».

Звучало мило. Женщина, работающая в такой закусочной, не может быть совсем уж плохой, правда? Она, вероятно, официантка, из тех приветливых теток, которые называют клиентов «дорогуша». А может, она, перенеся множество жизненных тягот, стала суровой и непреклонной женщиной, с угнетающим стуком ставящей тарелки с яичницей и рыбой с чипсами.

Возможно, она повар блюд быстрого приготовления. Это объяснило бы способность Беа сооружать невероятные гамбургеры, хотя в своей комнатке без кухни она ничего приготовить не может. Работая минувший год в «Безумном бургере» и в Письменном центре, она получала достаточно, чтобы оплачивать снимаемое жилье. Но в июле с деньгами будет туговато, и Письменный центр не всегда открыт во время летнего триместра. Последний жалкий чек на зарплату, за полнедели в «Безумном бургере», тоже не слишком поможет.

Ей негде жить, некуда поехать. Но у нее появились эти имя и адрес.

Она могла бы отправиться в Мэн, заставить себя войти в «Лучшую закусочную», сесть за стойку, заказать кофе и посмотреть на таблички с именами на фартуках официанток. С такого близкого расстояния она сумела бы разглядеть свою биологическую мать. Ей это по силам.

Да. Она поедет туда, посмотрит на Веронику Руссо и, если захочет, представится ей. Не сказать, правда, что она знает, как это сделать. Может, бросить записку в почтовый ящик или просто позвонить? Потом они где-нибудь встретятся — погуляют или посидят за чашкой кофе. Беа выяснит то, что ей нужно знать, чтобы прекратить строить догадки, размышлять, доводить себя до безумия. Затем поблагодарит Веронику Руссо за информацию, вернется в Бостон и начнет искать новое жилье. И новую работу. Придется, видимо, расстаться с мечтой о преподавании. Она вернется домой сразу же, как только разберется с прошлым, и подумает, что делать со своей жизнью.

Домой. Как будто у нее есть дом. Эта комната — просто-напросто большая кладовка. А съемный коттедж матери на Кейп-Коде, куда они переселились после смерти Кита Крейна, давно продан его владельцем. Но тот маленький белый коттедж оставался единственным местом на земле, где она чувствовала себя дома в Дни благодарения, в Рождество, во время летних каникул, а случалось, и когда наваливались проблемы, разбивалось сердце или она просто нуждалась в своей маме.

Теперь остались только воспоминания и этот старый рыбацкий свитер. И незнакомая женщина Вероника Руссо в Мэне. Давно ожидающая, чтобы Беа ее нашла.

Глава 2

Вероника Руссо

Только идиотка стала бы печь пирог «Любовь» — шоколадный с карамельным кремом, по особому заказу — во время просмотра «Гордости и предубеждения». Добавила она ваниль? А соль? Будь он неладен, этот Колин Фёрт в своей намокшей в пруду белой рубашке. Вероника положила мерные ложки на засыпанный мукой рабочий стол и переключила внимание на маленький телевизор, стоявший рядом с кофеваркой. Боже, как же ей нравится Колин Фёрт. Не только потому, что он такой красивый. Этот телевизионный мини-сериал снят не меньше пятнадцати лет назад, и Колину Фёрту сейчас под пятьдесят. Хотя выглядит он по-прежнему великолепно. Но дело не только в этом. Колин Фёрт — это шесть футов два дюйма надежды. Для Вероники он воплощал то, что она искала всю жизнь, но так и не нашла и, вероятно, никогда не найдет. Веронике было тридцать восемь. До сих пор не замужем.

«Если бы ты хотела любви, действительно хотела любви, ты бы ее получила», — много раз говорили ей подруги, даже бойфренды. «С тобой что-то не в порядке, — заявил ее последний кавалер и ушел, хлопнув дверью, потому что она не согласилась выйти за него замуж. — У тебя как-то не так работает сердце».

Может быть. Да нет, Вероника знала, что это правда. И знала, в чем причина. Но сейчас, в тридцать восемь лет, подруги переживали, что она так и останется одна. Вот и приходится говорить то, что кажется одновременно легкомысленным и правдивым: она надеется встретить мужчину, который станет для нее Колином Фёртом. Ее подруга из закусочной прекрасно знала, что имеет в виду Вероника.

— Конечно, он — актер, играющий роли, но я понимаю, — сказала тогда Шелли. — Честный. Порядочный. Вселяет уверенность. Ума — через край. Верный. Просто веришь всему, что он говорит с этим его британским акцентом, — и доверяешь.

Всё это и еще — он так немыслимо красив, что Вероника запуталась с собственным пирогом «Любовь», который могла бы испечь и во сне. Ее особые чудо-пироги пользовались большим спросом с тех пор, как она вернулась в Бутбей-Харбор чуть больше года назад. Она выросла в Бутбее, но дом купила не в том районе, где жила с родителями. Она с первого взгляда влюбилась в лимонно-желтое бунгало на Морской дороге, и в день своего вселения туда услышала чей-то плач, когда вешала деревянные жалюзи на раздвижные стеклянные двери, ведущие на террасу. Вероника высунула голову и увидела соседку, сидевшую на заднем крыльце в черном неглиже и черных кожаных туфлях на шпильках. Она подошла и спросила, чем может помочь, и женщина крикнула, что ее брак распался. Вероника села и уже через несколько минут ее соседка, Фрида, выложила всю историю — как старалась завлечь собственного мужа, едва смотревшего на нее в последнее время, домой на ланч. Но он сказал, что захватил остатки от прошлого ужина и ему достаточно.

— Он скорее съест сэндвич с холодным мясным рулетом, чем займется мною! — воскликнула Фрида. — Сколько месяцев я пытаюсь его вернуть, но ничто не помогает.

И она вновь залилась слезами.

Вероника сказала соседке, что испечет особый пирог, которым Фрида угостит мужа на десерт этим вечером. Подавая ему его порцию, Фрида должна думать о том, как сильно любит и хочет своего мужа, и погладить его по затылку.

Тем же вечером Фредерик Малверсон посетовал, будто что-то на него нашло, и вернулся. Теперь Вероника каждую пятницу пекла для Фриды пирог «Любовь». Одно словечко друзьям и родным Фриды, и телефон Вероники начал разрываться от звонков, как это было и в Нью-Мексико. Пирог «Любовь» пользовался наибольшим спросом.

Она пекла свыше двадцати особых пирогов в неделю. Плюс два в день для «Лучшей закусочной в Бутбее», где работала официанткой. И девять в неделю — для трех местных гостиниц. Но те — для закусочной и гостиниц — были всего лишь пирогами «Счастье», вкус которых наводил на мысль о летних каникулах. Свои особые чудо-пироги она приберегала для клиентов по всему городу, все — от пирога «Выздоравливай», который выполняла во всевозможных диетических вариантах, например без клейковины, без молока и даже без сахара, до пирога «Уверенность», в состав которого входил сок лайма.

А вот чего ей не удавалось, так это приготовить для себя пирог «Колин Фёрт». Для сотен заказчиков она испекла «Любовь», похоже, привлекая к ним это чувство. Конечно, может, все дело в самовнушении, но что с того, если это работает? «Ты получаешь то, во что веришь», — говаривала бабушка Вероники. При мысли о дорогой Ренате Руссо, умершей всего за несколько месяцев до трудностей, начавшихся у Вероники в шестнадцать лет, она закрыла глаза. Она позволяла себе помнить те времена, когда у нее была семья, и Вероника, ее родители и бабушка садились за стол в доме, где она выросла — всего в нескольких милях отсюда — и наслаждались большим итальянским обедом. Фрикадельки и столько лингвини в домашнем томатном соусе, приготовленном бабушкой, что, казалось, ее кастрюли бездонны.

Она тосковала по тем дням, закончившимся апрельским утром, когда шестнадцатилетняя Вероника выложила за завтраком с блинами, что беременна. Вот у нее есть семья — минус любимая бабушка. А через миг Веронику отправили прочь.

«Зачем ты расстраиваешь себя мыслями обо всем этом?» Она снова переключила внимание на экран и поверявших друг другу свои любовные тайны сестер Беннет, Элизабет и Джейн в очаровательных белых платьях. Но с момента возвращения в Бутбей-Харбор только о прошлом и могла думать. Поэтому-то и приехала домой, чтобы взглянуть прошлому в лицо. Перестать… убегать.

Она думала, что если вернется сюда, если встретится со своим прошлым лицом к лицу, тогда, возможно, ее сердце заработает как надо. И может быть, может быть, может быть, с ней свяжется дочь, которую она отдала приемным родителям. Вероника жила в Нью-Мексико, когда ее дочери исполнилось восемнадцать, и позвонила в агентство по усыновлению «Рука помощи», оставив контактную информацию, затем сделала то же самое, позвонив в регистрационный отдел штата Мэн. В тот день она ждала звонка. И на следующий. Но молодая женщина не объявилась и не спросила, не она ли Вероника Руссо, не она ли родила девочку 12 октября 1991 года в Бутбей-Харборе, штат Мэн. В следующие несколько недель Вероника постоянно держала телефон при себе, в любую минуту ожидая звонка. Она не знала, почему верила, что ее дочь свяжется с ней в день своего восемнадцатилетия, но верила.

Печь пироги, вселявшие надежду, она начала тогда, четыре года назад в Нью-Мексико. Прежде она не слишком увлекалась выпечкой, но как-то посмотрела кулинарное шоу, посвященное праздничным пирогам, и купила ингредиенты для приготовления торта. Ей понравились мука на ощупь, бледно-желтые кусочки холодного сливочного масла, текстура кулинарного жира, белизна сахара и соли, прозрачность воды. Такие простые составляющие, хотя ничего сложного в приготовлении теста из обычных продуктов не было. Но Вероника не сдавалась, пока не добилась совершенства для своего теста, всех видов, в зависимости от пирога. Именно так она открыла то, что ее успокаивает, заменяет одинокие ночи любимой работой на кухне. Ей нравилось печь пироги. Они казались ей необыкновенными, и, готовя их для подруг, она называла их по тем поводам, ради которых пекла. Для подруги с разбитым сердцем — «Заживляющий». Для больной подружки — «Выздоравливай». Для хандрящей — «Счастье». Для страдающих от безнадежной любви — «Любовь». Для обеспокоенных — «Уверенность». Пользовался популярностью и ее пирог «Надежда». Одна подруга хотела, чтобы ее бойфренд, вновь отправлявшийся в зону военных действий, вернулся из Афганистана целым и невредимым, и Вероника испекла для нее чизкейк с соленой карамелью, в который вложила всю надежду, и подруге велела сделать то же, когда та будет отрезать первый кусок. Бойфренд вернулся лишь с переломом ноги. Ее пироги оказали свое благоприятное магическое воздействие на стольких людей, что Вероника обзавелась обширной клиентурой. «Как это действует?» — хотели они знать. Вероника обладает магическими способностями или все дело в молитве? И удаче. Может, во всем понемногу.

Но Вероника ни разу не испекла для себя пирог «Колин Фёрт», чтобы привлечь в свою жизнь мужчину, которого наконец-то полюбит. Все волшебные пироги мира не смогли бы излечить ее разбитое сердце. Она утратила способность полюбить кого-то, несмотря на всю свою доброжелательность к окружающим. Однажды она любила так пылко, и была так непоправимо оскорблена. Смертью бабушки. Шестнадцатилетним парнем. Отказавшимися от нее родителями. Она пыталась любить, изо всех сил пыталась. Эти годы Вероника провела не одна, привязанности были. Кто-то на пару лет, кто-то всего на несколько месяцев — самые разные мужчины. От привлекательного повара по дежурным блюдам в первой закусочной, в которую в шестнадцать лет ее взяли официанткой — это было во Флориде, куда она переехала после рождения дочери, — до гордого моряка в Нью-Мексико, заявившего, что устал ждать ее согласия и они едут в Лас-Вегас, чтобы пожениться, нравится ей это или нет. Она снова попыталась объяснить, сказала, что можно провести чудесный, романтический уик-энд в Вегасе и без брачной церемонии, без разговоров о женитьбе, но он решил, что она сбежит, как только они доберутся до свадебной часовни. Она не сбежала. Это он, взбешенный, раскричался, что с него хватит и ее самой, и ее неспособности связать себя с ним брачными узами, и, бросив ее там, у часовни, уехал, и Вероника его больше не видела. Когда на следующий день она вернулась в Нью-Мексико, его немногочисленные пожитки исчезли из дома, в котором он практически жил с ней. Она так и не открыла ему свое сердце. Оно ни для кого не открылось полностью, кроме Тимоти Макинтоша, парня, о котором она старалась не думать последние двадцать два года.

Именно там, перед маленькой белой свадебной часовней, Вероника поняла, что должна вернуться в Бутбей-Харбор. Если она хочет когда-нибудь прийти в себя, нужно вернуться. В свой родной город, где ее отослали из дома, где она родила свою девочку, две минуты подержала на руках, а затем вынуждена была отдать. Вероника поверила, что если вернется, встретится со всеми воспоминаниями, то пирог «Надежда» сработает, возможно, и для нее, и сердце внезапно раскроется, и та малышка разыщет ее.

Веронике просто хотелось знать, что у ее дочери, которую она отдала, все благополучно. Иногда она думала, что достаточно узнать это, чтобы жить дальше. Ее разбитое сердце исцелится, и жизнь изменится. Во всяком случае, могла бы измениться.

Поэтому она вернулась домой, хотя и испытывала неуверенность. Вернулась и сразу же попыталась встретиться со своими демонами. Прежде чем искать жилье в городе, Вероника поехала к дому, в котором выросла, белому коттеджу — два этажа с фасада и один — с обратной стороны, двухскатная крыша с длинным скатом на одноэтажную часть и сдвинутым к передней части коньком; новые хозяева выкрасили ее дом в синий цвет. Вероника остановила автомобиль на обочине, ее затошнило, и она быстро оттуда уехала. Но несколько раз возвращалась, и реакция становилась все менее острой. Как и в отношении дома, где жили Макинтоши, кирпичного коттеджа, где они с Тимоти провели столько времени. Она даже сходила в лес, где они ставили старую скаутскую палатку и часами обсуждали свои мечты, говорили, что уедут из Мэна сразу же после школы — на автобусе компании «Грейхаунд» во Флориду: там всегда тепло и не бывает снега. Старая палатка, в которой был зачат их ребенок.

Вероника старалась посмотреть в лицо своему прошлому, но, видимо, что-то делала не так — может, смотрела не на те вещи, — потому что чувствовала себя в Бутбей-Харборе так же неуютно, как и в тот день, когда приехала сюда год назад. Почему, понять она не могла. Никому не было дела до случившегося двадцать два года назад, кроме нескольких человек, помнивших ее девчонкой, забеременевшей за год до выпуска из школы, девчонкой, родители которой были настолько обескуражены, что выгнали ее, продали свой дом и уехали из города, из штата, бросив дочь на произвол судьбы. Двое из этих, действительно помнивших, людей записались, к несчастью, на ее курс по приготовлению пирогов, начинавшийся в понедельник вечером, — Пенелопа Вон Блан и Сиси Олвуд, которые ходили с ней в школу и вели теперь идеальный образ жизни и делано улыбались Веронике, а потом шушукались за ее спиной. Курсы Вероники пользовались популярностью; она уже провела четыре таких, но ограничивала класс пятью учениками, чтобы уделить внимание каждому. Какая ирония, ведь бо́льшую часть минувшего года она старалась не обращать внимания на Пенелопу и Сиси.

Лицо Фицуильяма Дарси заполнило экран. «Однако, если ваши чувства изменились, я скажу вам: вы безраздельно пленили меня, и я люблю, люблю, люблю вас. И желал бы с этого дня никогда с вами не расставаться», — говорил он Элизабет, и что-то шевельнулось в душе Вероники, как всегда при этой сцене. Боже, как же он настойчив. Настойчив в своей пламенной любви.

В дверь позвонили, и Вероника оторвалась от поцелуя, которого ждала на протяжении всей серии. Вытерла о фартук перепачканные мукой руки, бросила последний взгляд на экран и пошла открывать.

Офицер Ник Демарко и его дочь, которой, как прикинула Вероника, было девять лет, может, десять. Вероника всегда про себя называла его офицер Демарко, хотя они вместе учились в школе. Ну, во всяком случае, до предпоследнего года. Он дружил с Тимоти, парнем, как все знали, сделавшим Веронике ребенка. Поэтому Вероника держалась на расстоянии от Ника, который, в свою очередь, тоже не искал с ней сближения. Сейчас он был не в полицейской форме, а в джинсах и футболке бостонских «Ред Сокс». Дочка была копия отца. Темные волосы с более светлыми каштановыми прядями и темно-карие глаза с длинными ресницами. Правда, подбородок у нее был маленький, хотя в Нике Демарко ничего маленького не наблюдалось.

— Мы не опоздали? — спросил Ник, заглядывая в глубь дома. Девочка выжидающе смотрела на Веронику.

— Не опоздали куда? — спросила она.

— На занятие, — сказал он.

«На занятие?» Ник Демарко точно не записывался на ее курсы. Если бы так, то даже двухчасовое лицезрение Колина Фёрта на протяжении последних четырех вечеров не позволило бы Веронике забыть об этом.

— Ну, вообще-то, вы рано. Мой курс по приготовлению пирогов начинается в понедельник вечером. Время правильное, день не тот. Но ведь вы ко мне не записывались, или я ошибаюсь?

Ник поморщился.

— Твоя рекламная листовка неделю лежала у меня в кармане, я все собирался позвонить, а потом решил, что мы просто придем.

У девочки был такой вид, будто она сейчас заплачет.

— Но ведь мы все равно можем прийти на ваши занятия? — обратилась она к Веронике.

Вот черт. Группа была набрана полностью. У нее и так уже шесть человек, а она действительно предпочитала ограничивать четырехнедельные курсы пятью учениками. В противном случае, Вероники на всех не хватало, да и становилось тесновато. Слишком много локтей за рабочими столами.

Офицер Демарко смотрел на нее не отрываясь, умоляя сказать: «Да, конечно, ты можешь прийти на мой курс, милая девочка».

— Так удачно получилось, что у меня есть несколько свободных мест, поэтому все в порядке, — улыбнулась она его дочери.

Вероника увидела, как ребенок расслабился, и удивилась про себя, почему для нее так важно научиться печь пироги — и возможно, один из ее особых пирогов.

— Как тебя зовут, милая? — спросила она.

— Ли. Ли Демарко. Мне десять лет.

— Хорошо, Ли, приходи с папой в понедельник ровно в шесть часов и не забудь фартук. — Взгляд Ника сказал ей, что фартука у них нет. — Но если у тебя его нет или ты забудешь, у меня есть лишние.

Ли улыбнулась, и ее личико осветилось.

— Ты хочешь научиться печь какой-то особый пирог? — спросила Вероника у девочки. — На первом занятии я планирую заняться яблочным, но не скрываю и рецепты моих особых чудо-пирогов, если кто-то решит испечь один из них.

Девочка покосилась на отца, потом уставилась в пол.

— Яблочный подойдет. На прошлой неделе я пробовала его за ужином. Очень вкусно.

Девочка явно выбрала какой-то из особых пирогов, но не хотела говорить об этом в присутствии отца.

— Ах да, мой яблочный пирог «Счастье», — сказала Вероника.

— Я действительно почувствовала себя счастливой, когда его ела, — согласилась Ли, но ее плечики поникли.

Ник взъерошил волосы дочери.

— Что ж, не станем больше тратить твое время, Вероника. Прости, что напутали. Значит, увидимся в понедельник в шесть.

Ему было настолько неловко, что Вероника его пожалела. Она хорошо разбиралась в людях, именно это позволило ей прославиться своими пирогами. Но почему Ник Демарко так спешит уйти, понять не могла. Скорее всего, служебные дела.

Не успела Вероника запереть дверь, как снова позвонили.

На этот раз на крыльце стояла только Ли Демарко. Ее отец остался на дорожке. Он поднял руку, и Вероника кивнула ему.

— Да, милая? — обратилась она к Ли.

— Я вспомнила, какой особый пирог хочу научиться печь, — прошептала Ли. — Но пусть это останется тайной, если можно.

— Конечно.

Закусив губу, Ли обернулась, желая убедиться, что отец не услышит.

— Я хочу научиться печь пирог, который вы делали для миссис Бакмен. Она моя соседка. На прошлой неделе она пригласила меня перекусить после школы и дала кусок этого пирога. Она сказала, что вы испекли его специально для нее. Она сказала, что от него и у меня улучшится настроение.

Сердце Вероники сжалось. Пирог, который она испекла для Аннабет Бакмен, назывался «Душа», шу-флай, единственный, который, судя по всему, помогал Веронике почувствовать себя ближе к бабушке. Ничего особенного, просто черная патока и посыпка из крошек с коричневым сахаром, его теперь редко встретишь, но Вероника его любила. Ее бабушка выросла, готовя этот пирог для своей семьи в самые безденежные времена, и Рената Руссо говорила, что была бы счастлива больше никогда в жизни не печь шу-флай и иметь доступ к фруктам, хорошему шоколаду и другим восхитительным ингредиентам. Но однажды, в первые недели по возвращении в Бутбей-Харбор, Вероника так затосковала по бабушке, что впервые испекла шу-флай, и когда запахло густой патокой и посыпкой из крошек с коричневым сахаром, ощутила в комнате ее присутствие. Она почувствовала ее так близко — ее любовь, все то, что она сказала бы Веронике теперь. Боже, насколько иначе сложилась бы жизнь, будь бабушка жива, когда Вероника забеременела. Скорее всего она оставила бы ребенка, а не отдала на усыновление. Бабушка взяла бы их в свой дом.

«Сосредоточься на Ли», — приказала она себе, коротко вздохнув.

— Я знаю, о каком пироге ты говоришь, Ли. Это мой пирог «Душа» — шу-флай. Когда ты его готовишь или ешь, то думаешь о человеке, близость которого хочешь ощутить. Вот так он действует. Пирог этот получил свое название давно, он был таким сладким, что привлекал мух, пока остывал. Поэтому хозяйки приговаривали: прочь, муха! — шу, флай[1]! И название пристало.

— Шу-флай, — повторила Ли. Потом кивнула и собралась было уйти, но снова повернулась и сказала: — Спасибо.

«Это связано с ее матерью, — сообразила Вероника. — Ли, должно быть, хочет почувствовать ее присутствие». Вероника слышала, что жена Ника Демарко погибла в результате несчастного случая на воде два года назад.

«О, Ли», — подумала она, глядя, как девочка просовывает ладошку в руку отца и они уходят по Морской дороге.

Эта приятная малышка без труда впишется в ее занятия. Отец, вероятно, не продержится дольше первого урока. Они, видимо, из тех, кто «делают что-то вместе», а потом он просто не привезет Ли на следующее занятие, и Веронике не придется в маленьком пространстве своей кухни находиться с Ником Демарко, который, без сомнения, помнит ее по школе и в курсе, что она забеременела, а потом таинственным образом исчезла. Тогда все знали, что ее отослали в «Дом надежды», заведение для беременных девочек-подростков на окраине города. Немногочисленные подруги Вероники сказали ей, что все это обсуждают и Тимоти Макинтош отказывается от отцовства, говорит, будто Вероника спала со многими.

«Почему же до сих пор при этих воспоминаниях так больно в груди?» — удивилась она, прибавляя громкости в телевизоре. «Забудь обо всем, кроме “Гордости и предубеждения” и лица Колина Фёрта», — сказала себе Вероника. В конце концов, ей нужно испечь пирог «Любовь», а для этого необходимо находиться в определенном настроении. Она досмотрела «Гордость и предубеждение», пожирая глазами Колина Фёрта, и вернулась к работе.

Глава 3

Джемма Хендрикс

С того момента, два дня назад, когда Джемма увидела розовый плюсик на экспресс-тесте на беременность, она пребывала в самой настоящей панике. Своей новостью она ни с кем не поделилась. Как только она сообщит Александру, он схватит ее в охапку, закружит по комнате, потом позвонит своим родным, закажет грузовик праздничных сигар и запустит в действие план, который медленно высосет жизнь из души Джеммы.

Поскольку на прошлой неделе Джемма потеряла работу — работу, которую любила настолько сильно, что все еще каждый вечер засыпала со слезами на глазах, — она знала, что Александр, помощник прокурора, использует все свое изрядное мастерство для обоснования довода, вынашиваемого им уже почти год: обзавестись тремя детьми, переехать в тот же городок в округе Уэстчестер, где жили его родители и семья брата, предпочтительно на равном расстоянии от обоих домов, и Джемма превратится в домоседку, устраивающую свидания в песочнице. «Нам по двадцать девять, бога ради, Джемма, — постоянно говорил Александр. — Мы женаты пять лет. Мы взрослые люди».

Джемма стиснула перила балкона в их квартире, высоко над улицами Манхэттена, на восемнадцатом этаже. Минуту назад ей было так хорошо. Она сидела на кровати с ноутбуком, договариваясь с Джун насчет своего приезда этим вечером в Мэн на свадьбу их общей подруги, назначенную на завтрашний вечер. Затем — щелк, щелк, щелк. Семь мейлов от матери Александра. Списки домов в Доббс-Ферри с мыслями и чувствами Моны Хендрикс по поводу каждой комнаты, выбора краски, пейзажей и краткой информацией о соседях, поскольку Мона считала своей обязанностью заранее их оценить.

Господи боже. До этого момента Джемма чувствовала себя прекрасно. Зная, что скоро сядет в машину и поедет в Мэн на девичник, на уик-энд вдали от Александра, который продохнуть ей не дает (то ли еще будет, когда она скажет ему о беременности — он станет невыносимым), Джемма сумела успокоиться, паника немного утихла. Затем от Моны пришли письма — образ той жизни, которую пытается навязать ей Александр, и Джемма выскочила на балкон глотнуть воздуха.

О нет. Теперь Бесселлы, их соседи, вышли на террасу со своим младенцем Джейки. Джейки-Вейки то, Джейки-Вейки сё. Джемма слышала, как Бесселлы всю ночь ворковали над своим ребенком: «Джейки-Вейки нужно поменять памперс-мамперс!» Похоже, даже в три ночи Бесселлы с восторгом меняли обкаканный подгузник.

Лидия Бесселл держала Джейки и дула на голый животик малыша, а Джон Бесселл делал вид, будто покусывает крохотную ступню. Джейкоб гукал от удовольствия.

Джемма во все глаза смотрела на них, пытаясь представить себя с ребенком, но не могла. Она прирожденный журналист, пишущий призовые статьи о жизни в бруклинском многоквартирном доме или о том, как ураган «Сэнди» повлиял на жизнь людей в конкретном квартале Фар-Рокуэя. Она должна была находиться там, узнавать, кто, что, где и почему, и писать статьи, вызывающие сотни писем и откликов. Она — репортер, была репортером с того момента, когда ступила в редакцию школьной газеты в старших классах. Она всегда хотела заниматься только этим, докапываться до истины, делить с людьми их подлинные чувства, давать читателям свою точку зрения на события. Но ее напряженная работа, выплаты профсоюзных взносов, все продвижение по службе, круглосуточное сидение над статьями, чтобы успеть к немыслимым срокам, — все пошло коту под хвост, когда на прошлой неделе ее вызвали в кабинет к начальству в «Нью-Йоркском еженедельнике», давно выходящей, уважаемой альтернативной газете, где твое имя в начале статьи кое-что да значило. Ее отпустили. Отпустили со словами: «Мне так жаль, Джем, я за тебя боролся, но времена тяжелые, и наверху сказали, что персонал, проработавший меньше пяти лет, уходит первым на этом витке увольнений. Тебя быстро подберут, Джемма. Ты — лучшая».

Верно. Лучшая. Хотя лучшую не отпустили бы, да? Александр, надо отдать ему должное, настаивал, что «лучшая» не имеет никакого отношения к «верхам» и их идиотским решениям. Он заверил Джемму, что любая газета в городе ухватится за нее. Да только они не ухватились. «Никого не берем, извините», — рефреном услышала она в пяти газетах. Но затем Александр начал говорить, что увольнение к лучшему и настало время обзавестись детьми, перейти к следующему этапу их жизни.

Джемма даже не знала, что повергло ее в больший шок — потеря работы в «Нью-Йоркском еженедельнике» или розовый плюсик теста.

Как это случилось? Джемма аккуратно принимала противозачаточные таблетки, ровно в семь каждое утро. Полтора месяца назад ей прописали антибиотики из-за бронхита, и когда врач сказал, что они ослабляют эффективность противозачаточных, Джемма заставила Александра пользоваться презервативами, вызвав у него тяжелый вздох.

А теперь она беременна. Один дурацкий порвавшийся презерватив. Бац.

Александру она не скажет, пока не разработает надежный план, достаточно убедительный, чтобы опровергнуть любой его довод. Она обдумывала его два дня. Они останутся в Нью-Йорке. Не переедут в Уэстчестер — не говоря уже о городке, в котором живут властные Хендриксы. Она разошлет новую партию резюме по следующему кругу новостных изданий. Она найдет классное новое место, доработает до родов, родит, затем вернется на работу, когда ребенку исполнится три месяца, загодя договорившись с няней, которая станет приходить на бо́льшую часть дня или на весь день. Они с Александром составят расписание отгулов, чтобы сидеть с больным ребенком или ходить с ним на осмотр к педиатру. В последние два дня, когда Джемма думала об этом в таком ключе, на душе становилось полегче, хотя все, что касалось собственно младенца, пугало ее до смерти. Она понятия не имела, как это — быть матерью, хотеть быть матерью, хотеть хоть чего-то подобного.

Но Александр ни за что не согласится на ее план. Уже много месяцев он говорит только о своем желании полностью изменить их жизнь: ребенок, дом в пригороде, безопасный, надежный автомобиль, например «субару», вместо их шикарной маленькой «миаты». Послушать Александра Хендрикса, так у них мог уже быть второй ребенок, как у его брата, имевшего двухлетнего малыша и второго на подходе. Александр был по горло сыт Нью-Йорком — толпами, шумом, воем сирен, сумасшедшими таксистами, подземкой. Последние полгода он говорил ей, что «нельзя играть в одни ворота, нас двое в браке». То же самое она скажет ему. Тупик.

Джемма посмотрела на соседку, игравшую на террасе с маленьким Джейкобом. Но внезапно личико малыша исказилось и покраснело. Лидия положила младенца на мягкий шезлонг и принялась двигать его ножками, имитируя езду на велосипеде. Ребенок тут же перестал волноваться.

«Откуда она знает, что делать? — удивилась Джемма. — Может, это так же легко, как выглядит у Лидии? Может, материнство просыпается инстинктивно?»

Но у Джеммы никаких материнских инстинктов не имелось. И Лидия Бесселл для нее не пример; в прошлом эта женщина была сотрудником по инвестициям в банке на Уолл-стрит и на работу возвращаться не собиралась. Бесселлы уже нашли дом своей мечты в Территауне и собирались переехать туда в конце лета. «Видишь, — говорил Александр Джемме, поскольку знал, что Лидия пользуется ее симпатией и уважением. — Даже Лидия отказалась от своей зарплаты в три тысячи долларов, чтобы стать домохозяйкой и матерью в пригороде. Это жизнь-мечта, Джемма».

Узнав о ее беременности, Александр своего не упустит. Это сейчас он не дает ей вздохнуть? Она даже не могла представить, в какой кошмар превратится ее жизнь. Опека, придирки, постоянные звонки: «Ты сделала? Ты уверена? Не забудь…» Борьба за тот образ жизни, к которому он стремится. Дело закрыто.

— Джем, если ты хочешь добраться в Мэн засветло, тебе нужно ехать! — крикнул из кабинета Александр. — Уже двенадцатый час.

Ей совершенно точно необходимо поехать. Одна в машине семь благословенных часов. Божественно. Она сможет подумать, выстроить план, аргументы. Прежде всего разобраться со своим отношением к беременности. Пока у нее только одно чувство: паника.

Когда Джемма уже собралась уйти с балкона, на террасу вышла мать соседки, приезжавшая практически каждый день. Она устремилась к младенцу, осторожно взяла его на руки и заворковала. У Джеммы, как всегда, сжалось сердце: она не могла представить на месте этой женщины свою мать, холодную и нелюдимую. Даже Александр, навидавшийся за время своей работы помощником прокурора штата Нью-Йорк самых сомнительных персонажей, был поражен недостатком тепла и коммуникабельности у своей тещи.

Джемма вернулась в квартиру и прошла в импровизированный кабинет мужа, который он устроил и ненавидел — две стены из гипсокартона, ежедневно напоминавшие, что у него недостаточно места и он вынужден прибегать к фальшивым стенам. Александр сидел, уставившись в экран монитора компьютера. На секунду, как порой бывало, когда она смотрела на мужа, Джемма изумилась его красоте — высокий, мускулистый, со светлыми рыжеватыми волосами и умными темно-карими глазами, которые ничего не упускали.

Ей полюбилась его властная манера поведения, когда они только познакомились, понравилось, как встретила ее семья мужа при их третьем свидании, как будто они уже поженились, — Александр привез ее познакомиться с громогласными, самоуверенными Хендриксами. Непривычная к счастливому, шумному семейству, она прониклась к нему обожанием. В первые месяцы, пока они с Александром встречались, его мать звонила Джемме, интересуясь ее мнением по любому поводу — от того, какого цвета туфли надеть к коричневому платью, до того, какой подарок им с мужем выбрать Алексу на день рождения. Джемме было приятно, что Хендриксы вовлекают ее в свою жизнь, нравилась их решительность в мыслях, мнениях и на семейных собраниях, спонтанно устраивавшихся среди недели. В своей семье ей было так одиноко, ее мать, преподаватель французского языка, бо́льшую часть времени говорила дома по-французски, хотя Джемма и ее сестра так до конца и не освоили этот язык, а отец-бизнесмен проводил неделю в разъездах. Джемме исполнилось одиннадцать лет, когда родители развелись, и она было вздохнула с облегчением, подумав, что мертвая тишина закончится, и оба они вдруг станут приветливыми и любящими в своих отдельных домах, но этого не случилось.

Поэтому — да, Джемма была без ума от дружелюбных, пусть даже немножко лезущих в душу Хендриксов. Но за пять лет их брака она от них устала, а они хотели, чтобы она изменилась, стала похожа на них. Когда они с Александром ссорились, он бил ниже пояса фразой, которая, знал, ранит ее больше всего: «Ты ведешь себя, как твоя мать, Джем».

Когда-то она так его любила — и все еще любит, — но теперь рада была уехать на выходные. Лучшего времени — по крайней мере, в данной ситуации — и выбрать нельзя. Может, выходные в разлуке заставят его поскучать о ней, увидеть как отдельную личность со своими мыслями, мнениями, своей мечтой о жизни, куда не входит переезд в Уэстчестер и участь матери-домохозяйки.

Паническое ощущение вернулось, и Джемма напомнила себе, что через семь часов, если не будет пробок, окажется в Бутбей-Харборе, усядется вместе со своей старой подругой на красивый белый деревянный диван-качели на крыльце гостиницы «Три капитана», и умная, проницательная Джун поможет все это обмозговать. Спасибо, господи, за подружек, владеющих очаровательными старыми гостиницами в Мэне.

— Я готова, — сказала она Александру, бросая взгляд на экран монитора: списки недвижимости.

— У тебя такой усталый вид, — заметил он, разглядывая ее.

— Просто переживаю, что не могу найти работу… работу, которую действительно хочу. От этого не сплю по ночам.

Он встал и обнял ее.

— Все будет хорошо, Джем. А знаешь почему? Потому что я принял командирское решение. — Он взглянул на жену, как бы собираясь с духом перед ее возможной реакцией. — Я предложил цену за дом в Доббс-Ферри. Это почти рядом с моими…

Джемма почувствовала, что закипает.

— Постой минутку. Что? Ты предложил цену за дом? Хотя знаешь, что я не хочу уезжать из Нью-Йорка?

— Джемма, что-то нужно менять, а ты упрямишься. — Он протянул ей распечатку. — Этот дом идеально нам подходит, и я не хочу упустить возможность поторговаться за него. Он совсем рядом с моими родителями… это значит, что, когда у нас будет ребенок, моя мама сможет помогать по первому зову. Он в нескольких минутах ходьбы от центра. Там выходят региональные газеты, и ты сможешь подать заявление на неполный рабочий день, если уж настаиваешь на работе. И в Нью-Йорк мне удобно оттуда ездить. Просто посмотри, ладно?

«Неполный рабочий день. Если я настаиваю на работе». В душе Джеммы поднялась злость.

— Ты не должен был делать предложение, не поговорив со мной, Алекс.

— Мы уже не один месяц об этом говорим. Ничего не меняется. И поэтому мы так и должны сидеть здесь, раз этого хочешь ты? А как же мои желания? — Он досадливо вздохнул. — Я не хочу ссоры перед твоим отъездом, Джем. Просто возьми с собой распечатку и информацию, — попросил он, протягивая ей пачку бумаг. — Дай мне слово просмотреть их, хорошо?

Джемма впала в бешенство: «Да как он смеет?»

— Пообещай мне немедленно, что не купишь дом, если на твое предложение согласятся. Пообещай мне, Александр.

— Я пообещаю, если ты обещаешь просмотреть эту информацию.

«Ладно, оставим пока так, — сказала себе Джемма. — Просто садись в машину и уезжай». Однако, не успев еще толком обдумать свои слова, выпалила:

— Алекс, я собираюсь остаться в Мэне на неделю, а не только на выходные. По-моему, это пойдет мне на пользу.

Александр уставился на нее, потом выражение его лица смягчилось.

— Хорошая мысль. Свежий воздух, красивые коттеджи, вода. Мне кажется, ты увидишь, что жизнь в маленьком городке — это замечательно.

Она-то совсем не это имела в виду. Джемма посмотрела на часы.

— Как ты сказал, мне лучше ехать, если я хочу добраться до Мэна засветло.

Он устремил на нее взгляд, говоривший, что их разговор на эту тему не закончен, но они столько раз обсуждали это, и слов почти не осталось. Александр получил требуемые обстоятельства, склонившие чашу весов в его пользу: Джемму уволили, и она не может найти другую работу. Беременность и вовсе прижмет эту чашу к полу. Она представила себе дом в Доббс-Ферри: свекровь дышит ей в затылок, Александр составляет для нее списки нужных дел и расписание кормлений и пеленаний. Девять месяцев беременности! Что, черт возьми, стряслось с ее жизнью?

Она забрала из спальни уложенный чемодан, мельком подумав, должна ли учитывать его вес. Выпивать на свадебном приеме она, разумеется, не станет. Есть еще, вероятно, сотня других мелочей, о которых ей нужно знать, будучи беременной. Пища, которую нельзя есть, например сыр бри и заправку к салату «Цезарь», не так ли?

Но Александр Хендрикс отпросился на работе, чтобы проводить ее, поэтому, огорченный поведением же-ны или нет, он конечно же отнес чемодан в гараж в подвале их здания и положил в багажник автомобиля. Затем обнял ее на прощание и напомнил, чтобы просмотрела распечатку. Только оказавшись на шоссе I-95, Джемма вздохнула с облегчением.

Едва въехав в Бутбей-Харбор, Джемма расслабилась. Она не была здесь несколько лет, но знала этот городок и никогда его не забывала. Начиная с одиннадцати лет, после неизбежного развода родителей, она каждое лето проводила здесь месяц с отцом, бегая с подругами по причалам, влюбляясь в мальчишек, живя ради загара и новых течений в музыке. В Бутбей-Харборе она всегда чувствовала себя другим человеком — беззаботной, легкомысленной, счастливой, в отличие от дома в Верхнем Уэст-Сайде Манхэттена, где ходила вокруг матери на цыпочках, боясь сказать что-то, что та посчитает глупостью. Здесь, в этом идеальном, словно сошедшем с открытки городке, где все лето бегаешь в сланцах, а самая большая проблема — выбор мороженого, Джемма всегда чувствовала себя самой собой. Она даже очаровала редактора «Бутбейских региональных ведомостей», позволившего ей вести летнюю детскую колонку, проводить опросы, у кого лучшая рыба с чипсами, мороженое или любимые места для ныряния в бухте. Джемма улыбнулась, медленно проезжая через центр города, наводненный туристами, мимо гавани и сверкающих огнями судов. Да, тут можно подумать. Она никогда не смогла бы жить в Бутбей-Харборе круглый год, она любила Нью-Йорк с его твердым характером, красотой и восемью миллионами историй, но сейчас испытывала огромное облегчение от пребывания здесь.

Опустив стекла в машине, Джемма вдохнула аромат лета, Атлантики, природы. Вода в гавани искрилась в лучах заходящего июньского солнца, пока Джемма ехала по Главной улице с ее своеобразными магазинчиками. Она свернула на Портовую горку, и перед ней возникла гостиница «Три капитана» на своем возвышении, к которому вели, поднимаясь от гавани, две извилистые улочки. Джемме очень нравилась эта гостиница — викторианское здание, выкрашенное в голубой, как яйцо малиновки, цвет, с белой отделкой, белым диваном-качелями на крыльце и цветами в горшках.

Она припарковалась на маленькой стоянке, глядя на женщину, покачивавшуюся на диване-качелях. На коленях у нее лежал младенец. Постоялица, наверное. Когда Джемма, поднявшись на три ступеньки, занесла на крыльцо чемодан, женщина встала, положила малыша на сиденье, надела на себя рюкзак-кенгуру, и через десять секунд ребенок уже сидел в нем. Джемма почувствовала привычную волну паники — как легко матери проделывают эти действия. Сколькому нужно научиться, сколько узнать.

Женщина улыбнулась ей.

— Джемма, правильно? Я Изабел, сестра Джун.

Ну, конечно, Изабел. Джемма познакомилась с сестрами Нэш в одиннадцать лет, в первое же лето, когда приехала с отцом в Бутбей-Харбор. Они с Джун Нэш были одногодками и сразу же подружились, но Изабел, будучи на три года старше, вращалась на другой орбите.

— Изабел! Потрясающе выглядишь! Я с головой ушла в свои дела и совсем забыла, Джун говорила, что ты снова вышла замуж и родила ребенка. Поздравляю.

— Спасибо. Ее зовут Элли. Идем, я тебя размещу. Я управляющая в «Трех капитанах». Джун сказала, что будет к семи, чтобы забрать тебя на ужин.

Через вестибюль, полный старинных вещей, Джемма прошла за Изабел в ее кабинет, не в силах оторвать взгляд от младенца. Девочка была такой красивой, с густыми темными волосами, голубыми глазами и крохотными губками бантиком. Джемма попыталась представить себя выполняющей домашние дела с ребенком на бедре. Не получилось.

— Я приехала немного рано.

— Ничего страшного. Мы рады принять тебя в «Трех капитанах». Ты будешь жить в номере «Маяк», на третьем этаже. Он одноместный и маленький, но уютный, из окна чудесный вид на старые деревья. И, как я говорю всем моим гостям, не волнуйся, что среди ночи тебя разбудит плач Элли. Я живу не в гостинице, но мы очень близко в городе — на случай возникших проблем.

Следом за Изабел Джемма поднялась на третий этаж, где располагались два номера и большая ванная комната, поскольку в «Маяке» своей ванны не было. Комната оказалась именно такой, как описала Изабел — маленькой, но уютной. В ней стояла полутораспальная кровать с красивым резным изголовьем, маленькое старинное бюро с овальным зеркалом над ним, на деревянном полу из широких досок лежал круглый, обшитый тесьмой ковер, а на стене висела картина с изображением портлендского маяка на скалах Мэна. Окно выходило на большой задний двор, поросший деревьями. Да, здесь она сможет подумать. Идеальное место.

Изабел остановилась в дверях.

— Прежде чем я оставлю тебя, хочу сказать, что мы официально возобновляем старую пятничную традицию «Трех капитанов» — киновечера.

Джемма рада была услышать это. Два года назад, когда от рака умерла Лолли, тетя Джун и Изабел, оставившая им гостиницу, сестры сохранили киновечера. Каждый месяц тема менялась. Романтические комедии. Еда. Иностранные фильмы. Мэрил Стрип. Джон Хьюз. Грязный Гарри, всегда привлекавший постояльцев-мужчин, обычно киновечера пропускавших. Джемма и Александр прилетали на похороны Лолли, но обоим нужно было возвращаться на работу, и Джемме не удалось провести с Джун много времени.

Изабел поудобнее устроила на бедре Элли и, близко наклонившись, прошептала:

— У нас месяц Колина Фёрта в честь его приезда в Бутбей-Харбор, он будет сниматься здесь для своего нового фильма. Три поклонницы Колина Фёрта живут в номере напротив тебя, поэтому приходи в гостиную до девяти часов, если хочешь занять место поудобнее. Мы начинаем с «Дневника Бриджит Джонс».

У Джеммы екнуло сердце.

— Колин Фёрт в Бутбей-Харборе? Обожаю его.

— Я тоже. Не уверена, что он уже приехал — в фанклубе говорят, что в городе его еще не видели, но кто-то вроде бы опознал. У Лягушачьего болота уже поставили освещение и трейлеры.

Колин Фёрт. Здесь, в Бутбей-Харборе. Может, Джемме удастся получить аккредитацию от «Бутбейских региональных ведомостей», написать материал о влиянии киносъемок на маленький туристический городок и взять у звезд интервью. Девушку можно выгнать из газеты, но отобрать у нее газету невозможно.

Изабел оставила Джемму разбирать вещи, и та сама себя удивила, плюхнувшись на кровать и устремив взгляд в окно на деревья. А она-то думала, что кинется к своему ноутбуку, чтобы набросать заметки к материалу о киносъемках для утреннего воскресного выпуска «Ведомостей». Однако Джемма вынуждена была признать, что на нее навалилась странная усталость: усталость беременной. И еще она злилась и досадовала, что Александр отправил запрос на тот дом в Доббс-Ферри, хотя знал, как она к этому относится.

— Джемма!

Она подняла глаза и увидела в дверях свою дорогую подругу Джун Нэш с раскинутыми для объятия руками. Джун, совладелица гостиницы вместе с Изабел и их двоюродной сестрой Кэт, живущей сейчас во Франции, выглядела как всегда — красивые длинные волосы рассыпались буйными рыжеватыми кудрями по плечам, симпатичный хлопковый сарафан. У Джун был девятилетний сын, а недавно она вышла в Лас-Вегасе замуж за Генри Букса, свою давнюю любовь.

— Давай пойдем ужинать и обо всем поболтаем. Ты в почте намекнула, что хочешь сообщить мне какую-то большую новость.

— Очень хочу, — подтвердила Джемма, и сдерживаемые на протяжении двух дней тревоги покинули ее. Наконец-то она поделится с кем-то своими тревогами. С кем-то, кто выслушает и поможет справиться с ситуацией.

Ужин с Джун был так же хорош, как часовой глубокий массаж, если не считать сообщений от Александра. «Сообщи, благополучно ли добралась. Не забудь просмотреть информацию о доме». И последняя — со ссылкой на статью, в которой расписывалось, какое отличное место для жизни Доббс-Ферри, штат Нью-Йорк. Джемма ответила, что она на месте, цела и невредима, а остальное проигнорировала.

За восхитительными стейками фахитас в мексиканском ресторане Джемма все выложила Джун. О розовом плюсике. О потере работы. О том, что Александр предложил цену за дом рядом со своей властной семейкой. Что она не готова стать матерью — и уж точно не готова к жизни, выбранной Александром. Джун поняла, как и надеялась Джемма, и, будучи матерью, ненавязчиво познакомила Джемму с книгой «101 вопрос о младенце» и зашла в книжный магазин, который они держали с мужем, за книгой о беременности. Джун считала, что нужен не столько инстинкт, сколько любовь, обязательства и хорошая литература о том, чего ожидать во время беременности и на первом году жизни ребенка.

— Когда ты думаешь сказать обо всем Александру? — спросила Джун, паркуясь возле гостиницы «Три капитана». До девяти часов — начала киновечера — оставалось всего несколько минут.

Джемма закусила губу.

— Не знаю. Я понимаю, что не смогу долго держать это в секрете. Слишком большое событие. Да и нечестно скрывать все от Алекса, когда это так его осчастливит. Но мне нужно примириться с переменами, осознать, что они значат для меня, для нас, прежде чем я сообщу ему и он закидает меня своими желаниями и мыслями о нашем будущем. У нас слишком разные взгляды.

Джун обняла Джемму.

— Ты во всем разберешься, и вы вдвоем устроите свою жизнь.

Джемма, однако, сомневалась. Во время долгой поездки сюда ее вдруг осенила мысль, не приходившая раньше: кто наймет ее, если она беременна? Об этом придется упоминать на собеседованиях, скрывать было бы непорядочно. Как она вернет себе то, что имела в «Нью-Йоркском еженедельнике»? Александр поймет это за долю секунды и уговорит Джемму на тот дом в Доббс-Ферри, не успеет она оглянуться. Он будет гнуть свою линию, пока она не исчерпает все свои аргументы. А когда родится ребенок? Он завалит ее статьями о работающих матерях, плохих нянях и безответственных помощницах по хозяйству. И она в одночасье превратится в копию невестки Александра.

Джемма и Джун вошли в гостиную, заполненную зрителями киновечера. Изабел и ее немолодая «помощница» Перл, отвечавшая за полив растений, сидели на диване вместе с шестнадцатилетней падчерицей Изабел, Алексой, которая была очень близка со своей мачехой. Три члена фан-клуба Колина Фёрта в футболках с надписью «Счастье — это Колин Фёрт» и его фотографией, втиснулись на двухместный диванчик, а четверо других, включая одного мужчину, устроились в просторном помещении на стульях. Джун принесла еще два складных стула, и они сели. На старинном столике перед ними стояла миска с попкорном и кувшин чая со льдом.

Свет выключили, и Изабел вставила в плейер диск с фильмом «Дневник Бриджит Джонс». Джемма посмотрела его, когда он только вышел, и с большим удовольствием. Именно такой фильм — добрый, смешной и правдивый — и требовался ей сейчас. И еще женская компания. И попкорн.

— Много лет назад я была по уши влюблена в Хью Гранта, — проговорила Изабел и высыпала на расстеленную на коленях салфетку горсть попкорна. — Он отлично сыграл в этом фильме.

— Для меня всегда существовал только Колин Фёрт, — сказала Джун. — Он — Кэри Грант нашего поколения — умопомрачительный, постарше нас, высокий, темноволосый и красивый, учтивый, но в то же время очень мужественный и олицетворяет собой все, чего хочет женщина от спутника жизни. — Джун подняла коробку от диска с фильмом. — Только посмотрите, как он вежливо красив. Настоящий англичанин!

Фанатки актера выложили кучу сведений о Колине Фёрте. Он снялся более чем в пятидесяти фильмах и еще несколько скоро выйдут. Его дважды номинировали на «Оскара» как лучшего актера — за «Одинокого мужчину» и «Король говорит», и за последний фильм он его получил. В молодости у него была связь с актрисой Мэг Тилли, от которой у него сын, и он несколько лет прожил с ней в канадской глубинке, прежде чем вернуться к актерской карьере. И знают ли присутствующие, что у него был роман с партнершей по «Гордости и предубеждению», Дженнифер Эль, которая снялась и в «Король говорит»? Сейчас он женат на красавице итальянке по имени Ливия, у них двое детей. И если кому-то интересно, по знаку он Дева, рост восемьдесят шесть.

Фильм начался, так что фан-клуб наконец-то угомонился.

Рене Зеллвегер, актриса, которую Джемма любила с выхода «Джерри Магуайера», появилась на экране в пижаме, печально распевая во все горло старую балладу семидесятых «Одинокая». Джемма расхохоталась, как и все остальные. Это была она, ощущение совпадало в точности — сама по себе, муж далеко, и отвлеклась настолько, словно вообще не замужем, но сцена была уморительной, и Джемма ощутила, как исчезает внутреннее напряжение. Джун правильно сделала, предложив посмотреть именно этот фильм.

Вслед за одинокой, за тридцать, нескладной, но искренней Бриджит Джонс Джемма перенеслась в Лондон, где Бриджит работает в издательстве, в отделе рекламы, и безумно любит своего начальника, которого играет всегда обаятельный Хью Грант. Мать Бриджит хочет выдать ее замуж за богатого юриста по имени Марк Дарси, и они таки встречаются на новогодней вечеринке, причем Дарси одет в нелепый свитер с большим оленем; однако Бриджит случайно слышит, как Дарси ее оскорбляет, но ей это на руку, поскольку она совершенно не заинтересовалась самодовольным ничтожеством. У нее начинается роман с бабником Хью Грантом, и когда он беспардонно лжет ей о Марке Дарси, Бриджит верит ему, и Дарси падает в ее глазах еще ниже. Пока правда не выходит наружу… как и подлинные чувства Бриджит к Марку.

— Нет, ты мне нравишься. Очень. Такая как есть, — в один голос повторили Джун и Изабел, когда Колин Фёрт изрек эти дивные слова со своим роскошным английским акцентом.

Чего все и хотят, включая мужа Джеммы. «Вот я такой, — часто говорил он ей за последние несколько месяцев. — Ты это знала. Предполагается, что именно за это ты меня полюбила. Теперь же хочешь, чтобы я стал тем, кем никогда не был».

Беда в том, что и Джемма чувствовала то же самое.

— Можешь себе представить, что мы увидим Колина Фёрта, приехавшего на съемки этого фильма? — спросила Джун, когда на экране пошли титры. — Вчера я подъехала к съемочной площадке, но там еще не на что смотреть. Только какой-то тип с планшеткой велел мне не болтать лишнего и не привлекать зевак.

Изабел встала и принялась собирать пустые миски из-под попкорна.

— Так и будет, нравится ему это или нет. Ради того, чтобы взглянуть на Колина Фёрта, даже я полезу в толпу.

— Я тоже, — сказала Джун, составлявшая на поднос стаканы и кувшин с чаем. — Я обожаю его в «Гордости и предубеждении». Тогда-то я в него и влюбилась. «Дневник Бриджит Джонс» снят по мотивам этой книги. Мне нравится, что Колин Фёрт играет Дарси и в «Дневнике», и в «Гордости».

Три фанатки Колина Фёрта начали перечислять все его фильмы, называя игравших с ним актеров и высказывая свое мнение об этих лентах. Все начали расходиться. Джемма поднялась в свою комнатку на третьем этаже, переоделась в майку и пижамные штаны и забралась под белое с желтым покрывало, расшитое звездами и лунами. Пискнул ее телефон. Сообщение от Александра: «Ты посмотрела информацию о доме?»

Джемма со вздохом ответила: «Еще нет» — добавила, что вымоталась, и попыталась уснуть. Но всё невольно вспоминала, как Колин Фёрт говорит Рене Зеллвегер, что она ему нравится, очень, такая как есть. Джемма включила лампу на тумбочке у кровати и открыла книгу о беременности, которую дала ей Джун, с гораздо большим удовольствием предпочитая почитать это, чем просмотреть распечатку о недвижимости.

Глава 4

Беа

Беа остановила машину на обочине дороги, рядом с огромным зеленым знаком «РЕГИОН БУТБЕЯ». Сердце стучало слишком часто. На мгновение она подумала, не повернуть ли обратно, просто забыв обо всем этом деле. Два с половиной часа назад она едва не развернулась на границе между штатами Нью-Гемпшир и Мэн, увидев плакат: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МЭН: ЖИЗНЬ ДОЛЖНА БЫТЬ ТАКОЙ». Плакат показался ей угрожающе большим. На нем с подобным же успехом могло значиться: «Поезжай по этой дороге, чтобы встретиться со своей биологической матерью».

Прошло три недели со дня получения маминого письма, а она даже не была уверена, хочет ли находиться здесь, чтобы увидеть родную мать, не говоря уже о том, чтобы с ней познакомиться. Беа понятия не имела, чего хочет. Разве что какого-то… итога. Нет, неправильное слово. А может, и правильное. Она знала, что иногда для достижения итога надо двинуться в нужную сторону.

Например, запросить свое настоящее свидетельство о рождении, которое пришло вчера по почте. От одного вида слов «Имя: девочка Руссо» она задрожала, как и от всего остального: «Имя матери: Вероника Руссо. Имя отца: Неизвестен. Время рождения: 7:22 вечера. Выдано: Прибрежной больницей, Бутбей-Харбор, штат Мэн».

Беа не могла отделаться от ощущения, что она — кто-то другой и начала жизнь совсем другим человеком, принадлежа другим людям, другой семье, в другом месте. Нужно выяснить, кто эти люди, кто такая Вероника Руссо.

Поставив машину на общественной стоянке, Беа заглянула в свою записную книжку: «Лучшая закусочная в Бутбее» располагалась на Главной улице, главной магистрали, где она сейчас и находилась. Беа посмотрела в окно. Бутбей-Харбор был прибрежным летним городком — множество туристов гуляли по узким, мощенным булыжником улочкам и выложенным кирпичом переулкам, вдоль которых, куда ни посмотри, тянулись магазинчики, рестораны морской кухни и гостиницы.

На эту ночь Беа нашла дешевый мотель. Она переночует здесь, возможно, сходит в больницу, где родилась, погуляет, подумает. Решит, хочет ли встречаться с Вероникой Руссо. В городе она может оставаться сколько захочет, поскольку дома у нее больше нет. Несколько дней назад она застала своих новых соседок за сексом в гостиной. Беа была по горло сыта этой квартирой, этими незнакомыми людьми. Одна из соседок сказала, что ее сестра хочет к ним переехать, и вопрос решился. Теперь деньги, которые Беа откладывала на оплату жилья в июле, помогут ей продержаться здесь, пока она не решит, куда поедет дальше. А поехать она могла куда угодно, и это пугало. Единственным желанным местом был Кейп-Код, маленький коттедж ее матери. Но ее матери он больше не принадлежал. Придется или действовать наугад, или подать заявления во все школьные округа Соединенных Штатов и отправиться туда, где ее возьмут на работу. Пока домом ей служил автомобиль. Все, кроме маминой мебели, лежало в багажнике старенькой «тойоты» — одежда, ноутбук и книги, родительские альбомы с фотографиями, потрепанный старый Винни-Пух, которого отец подарил ей на шестилетие. Материнскую мебель она сдала на хранение в дешевое заведение. Когда Беа где-нибудь осядет, то заберет мамины вещи. Устроит себе самый лучший, какой только сможет, дом.

Беа пошла по Главной улице, но нужная закусочная не попадалась, не видела она ее и на другой стороне, да и не готова была к этому. Девушка свернула на широкий причал со множеством сувенирных магазинов и ресторанов, с видом на гавань. Стоял великолепный ранний вечер июньской субботы, и причал был заполнен людьми, которые делали покупки, ели роллы с омарами, лизали мороженое, торчавшее из вафельных рожков, пили кофе со льдом, разглядывали суда. Идя мимо пар, прогуливавшихся за руки или под ручку, Беа ощутила укол чистой зависти. Ей хотелось от кого-нибудь услышать, что все будет хорошо, и ощущать кого-то рядом, если хорошо не будет. Последний парень, с которым она встречалась несколько месяцев, бросил ее, когда заболела мама; он даже не пришел на похороны.

Она стала свидетелем неожиданного романтического поцелуя молодой пары, кто-то зааплодировал. Никогда Беа не испытывала такой тоски. Или одиночества.

Она купила лимонное мороженое у продавца с тележкой и встала на солнце, пытаясь сориентироваться по взятой у одного из магазинов карте для покупателей, понять, где находится. Беа не представляла, как пройти к «Лучшей закусочной» от этого причала. Закусочная оказалась отмеченной на карте — всего в четверти мили от того места, где стояла Беа.

Она убрала карту, сердце снова учащенно забилось. Вот так, в одну минуту, она может встретиться со своей биологической матерью, о существовании которой не подозревала еще несколько недель назад. Безумие какое-то. Как и внезапное осознание, что любая женщина за сорок из идущих мимо могла быть Вероникой Руссо. Вон та, блондинка, как Беа, в бледно-желтом сарафане и сандалиях-шлепанцах — такой наряд Беа выбрала бы и для себя. Она смотрела, как женщина проверила мобильный, затем окинула взглядом причал, словно ждала кого-то. Возможно, биологического отца Беа. Впрочем, ее биологические родители наверняка обзавелись семьями. Всегда имели семьи. Других детей, старше или моложе. Может, и тех и других. У Беа могла быть сестра. Братья-близнецы.

Она села на скамейку у ресторана с потемневшими от времени и погоды стенами и громадной вывеской «ЛУЧШИЕ В БУТБЕЕ РОЛЛЫ С ОМАРАМИ». Надо с этим заканчивать, а не то можно сойти с ума. Три недели она гадала, думала. Да откуда ей знать, что за жизнь у ее биологической матери?

Вероника Руссо могла быть высокой блондинкой, пробегавшей мимо трусцой вместе с золотистым лабрадором. А может, Беа унаследовала светлые волосы от отца, и Вероника — вон та рыжая, которая отошла от окошечка, торгующего блюдами из морепродуктов на вынос, откусывает от ролла с омарами и глазеет на кита, появившегося в заливе. «Мне надо что-нибудь узнать о тебе, Вероника Руссо, — подумала девушка. — О моем биологическом отце. О моих биологических бабушках и дедушках. Мне нужно узнать, кто я была до того, как меня удочерили Крейны».

Беа достала из рюкзака красную записную книжечку. «Вероника Руссо. Домашний адрес: Морская дорога, 225. Тел.: 207-555-3235. Работа: “Лучшая закусочная в Бутбее”, Главная улица, 45». Судя по карте, ей нужно лишь немного пройти вперед и свернуть направо.

«Просто зайди в закусочную, — сказала она себе. — Просто посмотри на Веронику Руссо».

Вычислить ее сразу Беа не смогла. Там были три официантки, две подходящего для Вероники возраста, а одна — не старше Беа. Ровесница стояла за стойкой, поэтому девушка села на свободное место у двери, позволявшее видеть всю закусочную. Посетителей было много: пустовал только один столик и у стойки почти все места были заняты.

Заведение Беа понравилось. Этакое сочетание старомодной дешевой забегаловки с прибрежным Мэном, на бледно-голубых стенах развешаны дорогие картины местных художников, мягкие стулья и диванчики соседствуют с более простыми столами. На потолке закреплена сеть, в которой запутался громадный деревянный омар. Рядом со стойкой, где она сидела, Беа заметила книжную полку с книгами и табличкой: «ПРОЧИТАЙ МЕНЯ».

Она посмотрела на двух других официанток, вглядываясь в именные таблички, но ей не повезло. Одна из женщин шла к столу с четырьмя тарелками в руках, такая же высокая, как Беа, но не блондинка; ни одна из сотрудниц закусочной не была блондинкой.

— Простите, что не сразу принесла вам меню, — сказала Беа молоденькая официантка. На шее у нее висела золотистая табличка с именем «Кейти». — У нас просто столпотворение, поэтому я помогаю и в зале.

— Ничего страшного.

Беа заказала кофе со льдом и убийственно калорийный на вид кусок пирога, лежавший рядом с морковным тортом.

— О, этот шоколадный пирог «Счастье» необыкновенно хорош. Одна из наших официанток славится в городе своими пирогами. — Она направилась к кофеварке, поглядывая вокруг, пока не увидела женщину, выходившую из служебного помещения. — О, вот ты где, Вероника. Я сейчас продам последний кусок твоего замечательного шоколадного пирога.

Беа оцепенела.

Ее биологическая мать. В семи-восьми шагах от нее. Если бы Кейти не отошла за кофе и пирогом, Вероника посмотрела бы как раз туда, где сидела Беа, и вполне могла заметить девушку, белую, как ее бумажная салфетка, и дрожащую. Беа закрыла глаза и отвернулась к большому венецианскому окну, приказывая себе сделать вдох.

«Моя биологическая мать», — подумала она, снова поворачиваясь в сторону Вероники. Та довольно улыбнулась Кейти, подошла к кофеварке и налила большой стакан кофе навынос. Лет ей было не больше сорока, высокая, как Беа. С пышной грудью, в отличие от Беа. Рыжевато-каштановые волосы мягкими волнами спадали ниже плеч. А глаза у нее, как у Беа, — карие и круглые. Но Вероника Руссо была красива той зрелой женской красотой, которой никогда не будет у Беа, — бывший парень назвал ее деревенской девчонкой, хотя она и выросла в Бостоне и на Кейп-Коде. Тем не менее выражением лица эта женщина чем-то неуловимо напоминала дочь.

Она была вся в белом — ослепительно-белая открытая майка и белые брюки. И сандалии с отделкой из бусин. «Ее смена закончилась», — догадалась Беа.

«Ты — совершенно чужой человек, и однако же вся моя история начинается с тебя, — хотелось ей крикнуть. — А что у тебя за история? Какой она была?»

Беа посмотрела на руки Вероники, пока та сыпала в кофе сахар из пакетика. Никаких колец. Значит, она не замужем.

— Привет, дорогая, — произнес какой-то мужчина, и Беа, оглянувшись, увидела высокого, тощего типа, рыжего, наполовину облысевшего, который стоял в дверях, покачиваясь, точно пьяный, сетчатый створ прижал его ногу. Он пристально смотрел на Веронику. — У меня сегодня счастливый день? Пойдешь со мной погулять?

Вероника ответила ему гневным взглядом.

— Пожалуйста, перестань меня приглашать. Мой ответ не изменится.

— Она разбивает мне сердце! — вскричал мужчина, изображая удар кинжалом в грудь, и сидевшие в закусочной рассмеялись.

Беа наблюдала, как Вероника, беззлобно покачивая головой, размешивала сахар в кофе, а мужчина поплелся прочь.

— В «Кофе с видом на гавань» раздает автографы Колин Фёрт! — раздался гнусавый выкрик у дверей закусочной.

Колин Фёрт? Актер?

Вероника в мгновение ока выскочила на улицу. А вместе с ней и половина посетителей заведения.

Беа испытала мощнейший порыв броситься вслед за этой женщиной, но тело не желало повиноваться. Если не считать дрожавшей руки, сжимавшей вилку, она застыла как статуя. Беа положила вилку, втянула сквозь зубы воздух и подумала, не позвонить ли подруге Каролине и сообщить, что она нашла свою биологическую мать во плоти, настоящую красавицу, но Каролина уехала на лето в Берлин.

Беа посмотрела на нетронутый кусок пирога — тягучий ирис, слоеное тесто. Этот пирог испекла ее биологическая мать. Девушка медленно положила в рот кусочек, разрешая себе насладиться.

Ей хотелось устремиться в погоню за Вероникой и каким-нибудь волшебным образом заставить ее замереть на месте, чтобы тайком рассмотреть каждую черточку — разрез глаз, линию носа, очертания подбородка — и поискать себя в лице Вероники, в ее теле, в движениях. Что-то, способное заставить мозг Беа смириться с тем, что все это правда — именно эта женщина, а не Кора Крейн, дала ей жизнь. И мужчина, имени которого Беа не знала, стал ее отцом. Кто он? Любили ли они друг друга? Была ли это связь на одну ночь? Какое-то ужасное происшествие? Беа желала знать, откуда она родом. Внезапно ей смертельно захотелось открыть для себя историю жизни Вероники, собственно, историю своей жизни. Кто были ее бабушки и дедушки?

Кто такая сама Беа?

Девушка положила на столик десятидолларовую банкноту и бросилась вдогонку за Вероникой.

Главная улица была настолько запружена туристами, велосипедистами, человеком с десятком собак на поводках и группой детей из дневного лагеря, парами шагавших ей навстречу в ядовито-желтых футболках, что Беа не увидела Веронику. Искомое кафе находилось через пять магазинов. Беа зашла туда и осмотрелась, но и там ее не обнаружила, не говоря уж о британском актере.

— Если вы пришли посмотреть на Колина Фёрта, его здесь нет, — крикнула варившая кофе девушка. — Кого-то, видимо, забавляет, что сюда сбегаются все женщины города.

Пара посетителей, взяв кофе со льдом, вышли в зад-нюю дверь, и Беа выглянула в маленькое патио. Вероники там не было. Мощенная булыжником дорожка вела к улице, шедшей перпендикулярно Главной, как раз вдоль гавани. Должно быть, Вероника пошла этим путем.

Хорошо, и что дальше? Можно снова прийти завтра — и на сей раз, предположим, сесть в ту часть зала, которую обслуживает Вероника. Идя к гавани, Беа старательно размышляла. Она приехала в Бутбей посмотреть город, место, где родилась, где ее жизнь началась как чужая история. План состоял в том, чтобы, если подвернется подходящий момент, постучать в дверь своей биологической матери — буквально или фигурально.

Мгновение назад время показалось подходящим. Но что, если она догонит Веронику? Подбежит к ней, постучит по плечу и скажет: «Э-э… привет, меня зовут Беа Крейн. Двадцать два года назад вы отдали меня на удочерение». Вероника несомненно хотела, чтобы Беа с ней связалась, иначе она не обновила бы свои данные. Но, может, лучше — для них обеих — позвонить. Соблюсти некоторую дистанцию, чтобы позволить осознать происходящее, прежде чем встретиться лично.

Да, Беа позвонит, может, завтра.

Пока девушка шла к гавани, где царила еще бо́льшая толчея, чем на Главной торговой улице, черты Вероники — ласковые карие глаза, прямой, почти острый нос, очень похожий на нос Беа, — стояли перед глазами. Девушка настолько погрузилась в свои мысли, что брела куда глаза глядят — казалось, остановившись, она упадет.

Если только Вероника всю жизнь не пряталась от солнца, ей не могло быть больше сорока. Беа дала бы ей тридцать шесть или тридцать семь, а значит, родила она ее подростком.

Пробираясь сквозь толпу туристов, Беа представляла, как совсем юная Вероника бродит по этим же улицам, беременная, напуганная, не знающая, что делать. Поддерживал ли ее отец Беа? Или бросил? Как восприняли это мать Вероники, ее бабушка? Могла Вероника к ней обратиться? Ее прятали? Помогали?

Беа строила предположения и догадки, пока не поняла, что ушла на дальний край залива, прочь от суеты центральной части городка. Впереди, у пруда, она увидела группу людей, устанавливавших огромные черные прожектора и камеры, позади них стоял длинный бежевый трейлер. Похоже на съемочную площадку — Беа не раз натыкалась на них в Бостоне и всегда надеялась увидеть какую-нибудь кинозвезду, но ей знаменитости не попадались, хотя знакомые заявляли, что видели известных актеров.

Вот откуда все эти крики про Колина Фёрта. Должно быть, он в городе ради съемок в новом фильме. Беа подошла поближе в надежде немного отвлечься.

— Это съемочная площадка, да? — спросила она у высокого угловатого парня в очках в тонкой оправе, стоявшего перед трейлером. На шее у него висел заламинированный пропуск: ТАЙЛЕР ИКОЛС, ПР.

Он смотрел на планшетку — и то ли не слышал вопроса, то ли не захотел отвечать.

Симпатичная девочка-подросток с длинными темными волосами сидела на складном стуле в нескольких шагах от него. На коленях у нее лежала вверх названием раскрытая книга, и, если Беа не ошиблась, это была «Убить пересмешника». Она за милю узнала бы оригинальную обложку.

— Очень люблю эту книгу, — сказал Беа, обращаясь к девочке. — Я писала по ней работу на последнем курсе.

— Я даже первый абзац одолеть не могу, — отозвалась та, трепля страницы. — Такая скукота. Как мне написать сочинение по этой книге? Надо было назвать ее «Убить перескучника».

Она и не представляла, чего себя лишает.

— «Убить пересмешника» — блестящее отражение своего времени — Юга, расизма, добра и зла, несправедливости — и все это глазами девочки, которая многое узнаёт о жизни, о своем отце, о себе самой. Это одна из моих десяти любимых книг на все времена.

Парень взглянул на нее, опираясь согнутой ногой на стенку трейлера за своей спиной, и вернулся к проверке бумаг, закрепленных на планшетке.

Девочка совсем заскучала, но вдруг лицо ее просветлело.

— А вы можете написать за меня сочинение?

— Прости, нет, — сказала Беа. — Но все же не отвергай так сразу этот роман, ладно?

Девочка закатила глаза.

— Вы говорите совсем как мой брат, — мотнула она головой в сторону парня с планшеткой.

— Значит, это съемочная площадка? — снова обратилась к нему Беа, кивнув на камеры.

Он искоса посмотрел на нее.

— Сделайте нам одолжение, не говорите всем и каждому, что мы здесь. Меньше всего нам нужны толпы народа, наблюдающего, как мы ставим свет. Кинозвезды тут нет. Это вы сказать можете.

«Ладно, Ворчун».

— А что за фильм? С Колином Фёртом в главной роли, да?

Он сердито взглянул на Беа.

— Вы вторгаетесь на чужую территорию.

Похоже, сегодня она занимается именно этим.

Глава 5

Вероника

Вероника несла тяжеленный поднос к седьмому столику: четыре тарелки, четыре кофе, четыре апельсиновых сока и корзинки мини-печений с яблочным сливочным маслом. Воскресное утро, восемь часов, а поскольку закусочная открылась в шесть тридцать, Вероника подала уже, кажется, пятьсот порций яиц, от яичницы-болтуньи и омлетов до глазуний, жаренных с обеих сторон, и самых простых блюд — картофеля по-домашнему, бекона и тостов и, наверное, тысячу чашек кофе. А люди все приходили. У дверей образовалась очередь, у стойки не протолкнуться, и все столики заняты. «Лучшая закусочная в Бутбее» оправдывала свое название и была одним из самых популярных заведений в городе. Даже рыба с чипсами не уступала блюдам из специализировавшихся на морепродуктах ресторанов, а в прибрежном городке штата Мэн это о чем-то говорит. И разумеется, за пирогами люди шли только сюда.

Из всех закусочных, в которых она работала за прошедшие двадцать два года, «Лучшая закусочная в Бутбее» была ее любимой. Во-первых, она нравилась Веронике красотой интерьера. Полы из широких досок настланы были еще в конце девятнадцатого века, когда здесь размещался универмаг. Вместо стандартных виниловых сидений в кабинках стояли белые деревянные скамьи (конечно, их можно мыть) с удобными подушками в принтах из морских звезд. И двадцать пять круглых полированных столов. В перерывах между наплывами посетителей Вероника любила рассматривать развешанные на стенах работы местных художников. А задняя комната представляла собой рай для официанток — удобные кресла с откидывающимися спинками и подставками для ног и даже очаровательный переулок, куда можно выскочить, чтобы глотнуть свежего воздуха. Владелица закусочной, Дейрдре, устроила из заднего двора настоящий цветник, и Вероника часто проводила свой перерыв среди больших горшков с голубыми гортензиями, вдыхая аромат роз.

— Я вижу свободный столик, юная леди, — услышала Вероника знакомый резкий голос женщины, окликавшей хостес.

Только не это. Миссис Баффлмен, указывающая с обычным хмурым видом на только что освободившийся столик из тех, что обслуживала Вероника. Миссис Баффлмен преподавала английский язык, когда Вероника училась в предпоследнем классе. Несколько лет назад она вышла на пенсию и практически ежедневно завтракала в этой закусочной; Вероника давно попросила хостес сажать ее к другим официанткам, но иногда ничего нельзя было поделать, и Баффлмен оказывалась в ее части зала.

— Доброе утро, миссис Баффлмен, мистер Баффлмен, — произнесла Вероника, остановившись у их столика с кофейником в руке. — Кофе?

Миссис Баффлмен мгновение разглядывала ее, как обычно разочарованно покачивая головой. Когда Вероника бросила школу, всех учителей известили о причине этого, но миссис Баффлмен, единственная, решила обсудить с ней этот вопрос. «Какой стыд, — сказала она Веронике, едва сдерживавшей слезы, и покачала головой. — Какая пустая трата жизни». И Вероника, считавшая, что почувствовать себя хуже просто невозможно, совсем пала духом.

Она никогда особо не любила миссис Баффлмен, но старая перечница ставила ей «отлично» за каждую письменную работу, и на каждом экзамене Вероника получала высшую оценку. Английский давался ей лучше других предметов, но она все равно не планировала становиться ни учителем, ни каким-нибудь редактором — не знала, чем хочет заниматься. Увлекшись выпечкой четыре года назад, она стала подумывать, не открыть ли собственную пекарню, но на это требовалось много денег, и хотя сбережения у нее были — отложенные за двадцать два года работы официанткой, сэкономленные за счет дешевого жилья и небольших расходов на себя, — она боялась потратить их на предприятие, которое может провалиться. У нее не было спутника жизни, готового оплачивать половину ее счетов, половину платежей по займам, хотя и при наличии мужа никогда не знаешь, что может произойти. Тем не менее приятно было помечтать о маленькой пекарне.

— Эта девушка бросила школу из-за беременности, — прошептала миссис Баффлмен своему мужу по меньшей мере в сотый раз с тех пор, как Вероника вернулась в город.

Вероника закатила глаза и застонала при виде Пенелопы Вон Блан и ее матери, сидевших за столиком на двоих в ее секции. Придется и Пенелопу внести в список людей, которых не надо сажать в ее части зала. Большего сноба Вероника в своей жизни не встречала, и, к несчастью, Пенелопа записалась на ее кулинарный курс, начинавшийся завтра вечером. Странно, что эта женщина пожелала учиться у нее искусству печь пироги, тут явно не обошлось без какого-то скрытого мотива. Возможно, она захотела узнать секреты создания чудо-пирогов, чтобы отнять приличный заработок.

Пенелопа начала шептаться с матерью, едва Вероника направилась к ним с кофейником. Можно было не сомневаться, о чем та говорит: «Помнишь потаскушку, которая забеременела за год до нашего выпуска и бросила школу, уйдя в “Дом надежды”? Это она. Работает в закусочной. Понимает, что мы видим, как сложилась ее жизнь».

— Вероника! — с напускной веселостью воскликнула Пенелопа, и та поразилась ее необычно скромному виду — волосы не так идеально распрямлены, одежда более консервативная и всего пара простых украшений вместо кучи побрякушек. — Я так волнуюсь перед завтрашним занятием у тебя. — Повернувшись к матери, она сказала: — Вероника известна в городе своими особыми пирогами. Ты когда-нибудь их пробовала?

— О, я не верю в подобную чепуху, — пренебрежительно отмахнулась та. — Пироги не принесут тебе любви и не излечат от рака. Я тебя умоляю.

— Что ж, но на вкус они точно хороши, — засмеялась Вероника.

— Знаю. Я ела здесь ваш пирог, — без улыбки ответила мать Пенелопы. — Кофе, пожалуйста.

Вероника налила им кофе и приняла заказы. Пенелопа попросила фруктовую тарелку. Заказ ее матери был самым хлопотным из тех, что Вероника когда-либо имела неудовольствие записать в своем блокноте. Два яйца — одно глазуньей, зажаренной с обеих сторон, другое — обычной глазуньей. Ржаной тост, чуть-чуть обжаренный, но еще теплый, намазанный растопленным сливочным маслом. Картофель по-домашнему, но без поджаренных ломтиков, что Вероника любила больше всего — когда лук и картошка покрываются легкой корочкой.

Сталкиваясь с такими людьми, как Пенелопа или Баффлмен — особенно в один день и в одно время, — Вероника ощущала порой укол старого стыда. Конечно, не сравнить с тем временем, когда ей было шестнадцать, она только что узнала о беременности, и люди таращились на нее, словно на ее шее висела табличка. Просто отголосок прошлого, заставлявший ее чувствовать себя… неуютно. Как будто ее жизнь могла сложиться совсем иначе, если бы ей не сделали ребенка. Наверное, она была бы замужем. Имела двоих детей. И разобралась бы, чего хочет от жизни. Гораздо раньше обнаружила бы свой кулинарный талант, потому что пекла бы своим детям пироги для школьных распродаж. Может быть. А может, и нет. Кто, черт возьми, знает?

Она посмотрела в сторону стойки, где обычно сидел офицер Ник Демарко, когда частенько заглядывал сюда. Но только не сегодня утром. Очень жаль, что его не было здесь вчера, тогда она напустила бы его на этого зануду и пьяницу Хью Фледжа, без конца приглашавшего ее на свидание. По школе, Ника она почти не помнила, но знала его в лицо, знала, что он из компании Тимоти. Каждый раз при взгляде на него ей казалось, будто он видит ее насквозь, знает о ней всякие вещи, не соответствующие действительности. Это чувство Вероника ненавидела, и поэтому избегала Ника всякий раз, когда видела в закусочной или в городе. Но завтра вечером на занятиях избежать его не удастся. Придется быть отменно вежливой еще и из-за его дочери.

В такие моменты Вероника задумывалась, а не было ли ошибкой возвращение в Бутбей-Харбор? Сумеет ли она когда-нибудь по-настоящему здесь прижиться и не бояться своего прошлого? Даже спустя год она не чувствовала себя в Бутбей-Харборе снова дома. И хотя у нее появилось несколько подруг, например Шелли, как раз сейчас объяснявшая у девятнадцатого столика разницу между омлетом по-западному и омлетом по-деревенски, и множество знакомых, особенно среди ее клиентов, которые, похоже, полагались на нее, словно на какую-то прорицательницу, Вероника… тосковала. Тосковала по чему-то, чего и сама не могла определить. По любви? По большой компании близких подруг, которой никогда не имела, за исключением семи месяцев пребывания в «Доме надежды»? Она только знала, что ей чего-то не хватает.

«Люди будут появляться в твоей жизни и уходить из нее по всевозможным разумным и безумным причинам, — говорила ее бабушка в своей грубоватой, откровенной манере. — Поэтому тебе придется самой быть себе лучшей подругой, знать, кто ты такая, и никогда не позволять никому называть тебя кем-то, кем ты точно не являешься».

Веронике было тринадцать, когда бабушка сказала ей всё это в связи с заявлением одной девочки, переставшей с ней дружить, поскольку ее мать считала, что Вероника выглядит «слишком взрослой». Уже в восьмом классе она носила бюстгальтер третьего размера, и, как бы строго ни одевалась, мальчишки так и вились вокруг нее. В девятом классе девочки, включая Пенелопу, начали сплетничать, что Вероника «спит со всеми подряд», а она даже ни разу не целовалась с парнем французским поцелуем. Несколько мальчиков, приглашавших ее на свидания, сочиняли потом, как далеко зашли, и Вероника разрывала отношения с ними. К шестнадцати годам, когда она начала встречаться с Тимоти Макинтошем, у нее была дурная репутация, хотя ни один парень даже бюстгальтера ее не видел. Тимоти верил ей, говорил, что она красивая и интересная, и никогда не обсуждал ее со своими друзьями. Девочки всегда ее сторонились, поэтому Тимоти стал ее первым настоящим лучшим другом. Пока холодным апрельским утром она не сказала ему, что беременна.

Вспомнив тот день, Вероника почувствовала новый укол боли в груди. Может, ей всегда будет больно от этого, даже через тридцать лет с настоящего момента. «Перестань думать о нем», — приказала она себе, громко диктуя в открытое окошко кухни заказ Пенелопы Вон Блан и ее матери, от которого повар Джо демонстративно закатил глаза. Она сожалела, что не может прекратить это. Но в первые несколько недель по возвращении в Бутбей-Харбор случайно видела Тимоти в супермаркете, и с тех пор воспоминания не давали ей спать по ночам. Она была настолько поражена, заметив его, что спряталась, метнувшись за стеллаж с бананами. Сначала Вероника засомневалась, он ли это, но потом услышала, как он смеется в ответ на слова своей спутницы. Вероника успела рассмотреть только ее аккуратную стрижку и изумительную фигуру. Тимоти обнял женщину, и Вероника узнала этот профиль, строгий, прямой римский нос. У нее перехватило дыхание. Это случилось так неожиданно. Она не думала, что он живет здесь; Вероника поискала его в справочниках, чтобы знать, не столкнется ли с ним в городе, но ничего не нашла, и ни до этого, ни после его не видела. Вероятно, он навещал родных.

— О боже мой, — произнесла Шелли, взяв с обслуживаемого ею столика оставленное воскресное приложение к местной газете.

— Что, Шел? — спросила, подходя, Вероника.

Шелли, миниатюрная рыжеволосая женщина, приближавшаяся, как и Вероника, к сорокалетнему возрасту, с желтовато-ореховыми, словно у кошки, глазами, не сводила глаз с газетной страницы.

— Вот, — указала она на центральную часть раздела «Жизнь и люди».

Один взгляд на первую полосу, и Вероника вслед за Шелли повторила:

— О боже мой.

Фотография Колина Фёрта, совершенно неотразимого в смокинге, рядом с коротенькой заметкой, что для съемок части сцен новой драматической комедии с участием Колина Фёрта съемочная группа разместила оборудование в Бутбей-Харборе, возле Лягушачьего болота. Под статьей было помещено объявление, приглашающее статистов.

Для участия в съемках большого кинофильма требуются статисты из числа местных жителей. Обращаться на площадку у Лягушачьего болота с 4 до 6 только в понедельник и вторник. Необходимо резюме и две скрепленные фотографии — в полный рост и лицо, с указанием имени, телефона, роста, веса и размера одежды, написанных на обороте несмываемым маркером.

Значит, это правда. Колин Фёрт приезжает в Бутбей-Харбор — и вполне мог быть вчера в «Кофе с видом на гавань», хотя девушка за стойкой клялась, фигурально выражаясь, на стопке Библий, что Колин Фёрт в заведении не появлялся. Возможно, он удалился через черный ход, когда стало известно, что он там. Человек, вероятно, просто хотел кофе со льдом и лепешкой, а не нападения вопящих поклонниц. Как, например, она сама.

— Приходи сегодня ко мне, и я сделаю кучу твоих фотографий, — сказала Шелли, отрывая первую страницу, и, сложив ее, сунула Веронике в карман фартука.

— Моих фотографий? Зачем?

— Чтобы ты могла подать заявление на участие в массовке!

Вероника засмеялась.

— Я? Я же работаю здесь. Пеку тысячу пирогов в неделю. Разве я смогу всё бросить и участвовать в съемках? Я как-то читала, что статисты сидят наготове целыми днями, пока в их местности снимают фильм. Они ждут под навесом и читают или болтают, пока режиссер не приказывает им молча пройтись на заднем плане или сделать что-то другое.

И все же мысль об участии в массовке на съемках фильма, главную роль в котором играет Колин Фёрт, вызвала в душе Вероники такое возбуждение, какого она не испытывала уже пару десятилетий.

— Конечно, ты подашь заявление, — сказала Шелли, прекрасно зная о любви Вероники к Колину Фёрту. По крайней мере, трижды в месяц та приглашала подругу к себе посмотреть какой-нибудь фильм с участием этого актера, сопровождая просмотр напитками, закусками и пирогом. «Разве мы не смотрели “Реальную любовь” пару месяцев назад?» — спросила как-то Шелли в ответ на приглашение Вероники составить ей компанию. Как будто «Реальная любовь» может наскучить. — У тебя есть деньги, Вероника. Твой пироговый бизнес позволит тебе взять несколько недель отпуска, даже пару месяцев. Ты собираешься упустить возможность поучаствовать в фильме с Колином Фёртом, который снимают в твоем родном городе?

«Нет, не собираюсь», — подумала Вероника, и перед глазами возник насквозь мокрый мистер Дарси, выходящий из пруда. Она ни в коем случае не упустит такого шанса. Она развернула газетную страницу и уставилась на фотографию своего кумира и объявление, улыбаясь при этом идиотской улыбкой.

«Для участия в съемках большого кинофильма требуются статисты из числа местных жителей». Боже милостивый, Вероника может оказаться рядом с Колином Фёртом, дышать одним с ним воздухом. Она будет статисткой — почему нет? И Шелли права — ее пироговый бизнес идет настолько хорошо, что она спокойно может взять отпуск в закусочной.

Она окажется в одном помещении с Колином Фёртом и посмотрит в глаза мистеру Дарси!

Она первой подаст заявление.

А это значит, что впервые в жизни нужно будет составить резюме, сообразила она, глядя на стойку у кухонного окошка, куда уже передали два ее заказа. Вероника поставила тарелки на поднос. Она с шестнадцати лет работала в оживленных закусочных и уехала из Мэна во Флориду. Для поступления на эту работу требовалось лишь на деле доказать, что у тебя есть опыт, и тебя нанимали. Неужели нужно перечислить все заведения, в которых она трудилась за минувшие двадцать два года — от Флориды и Нью-Мексико до Мэна? Она подумает над этим позже, когда выполнит заказы на пироги. Если киношникам требуются местные жители, значит, им нужны настоящие люди с настоящей работой, и не обязательно с резюме, полными достижений. Она напишет правду, пойдет сегодня вечером к Шелли, чтобы та ее сфотографировала, а затем, скрестив на удачу пальцы, подаст заявление.

Она и для себя испечет пирог «Надежда», чизкейк с соленой карамелью. Помимо всего прочего.

К четырем часам дом Вероники блистал чистотой к завтрашнему вечернему кулинарному занятию, рецепты были распечатаны, а сама она написала свое резюме. На первой странице Вероника коротко упомянула об отъезде из Бутбей-Харбора за несколько месяцев до семнадцатилетия — без уточнения причины — и путешествии в одиночку до Флориды, где получила работу в закусочной, и о том, что несколько лет спустя начала медленно двигаться на запад — в Луизиану, Техас, Нью-Мексико и затем назад в Мэн. Один абзац Вероника посвятила своей работе в «Лучшей маленькой закусочной», поделившись, что любит постоянных посетителей и получает удовольствие от общения с туристами. Она не знала, будет ли это хоть сколько-нибудь интересно отвечающим за набор массовки. Заглянув в «Гугл», Вероника выяснила, что не ошиблась насчет работы статистов: бесконечное сидение и ожидание. Не так уж много говорилось, какие качества требуются хорошему статисту, чтобы взяли именно его, а не кого-то другого. Но если им нужны «обычные люди», Вероника самая обычная — дальше некуда. Судя по прочитанным статьям о съемках в массовке, для статиста крайне нежелательно одно — сходить с ума по кинозвездам, поэтому она не упомянула о своей давней любви к Колину Фёрту.

Вероника убрала ноутбук, сложила аккуратной стопкой рецепты и проверила кухонные шкафы, кладовку и холодильник, чтобы убедиться — для завтрашнего занятия имеется все необходимое. Достаточно муки, жира, разрыхлителя для теста, а также сахара — обычного и коричневого. Надо будет пополнить запас соли, подкупить яиц, небольшие пачки сливочного масла, фунт яблок и несколько пинт черники. Она добавила к списку вишню, ежевику, бананы, лаймы и шоколад. Патоку она использовала так редко, что не беспокоилась — для шу-флая Ли Демарко ее хватит.

Для первого занятия она остановилась на добром старом яблочном пироге — хотя сейчас и не сезон яблок, — и приготовлении теста из базовых продуктов, но если ученики выберут особые чудо-пироги, пожалуйста: Вероника установила у себя профессиональную плиту, в которой можно было испечь много пирогов за один раз, и имела запас всевозможных готовых начинок — от свежих фруктов и хорошего шоколада до кокосов и сладкого заварного крема.

Зазвонил телефон. Хорошо бы это оказалась Пенелопа Вон Блан, отказывающаяся от занятий.

— Алло, Вероника слушает.

— Я бы хотела заказать пирог, особый пирог.

«Хриплый голос женщины за тридцать, — подумала Вероника, — в котором слышится злость, горечь, но еще и печаль».

— Конечно. Какой именно вас интересует?

По тону звонившей Вероника прикинула, что та закажет «Любовь», а может, «Выздоравливай».

— Такой, который заставит не думать о другом человеке. Такие вы печете?

«У ее друга или мужа роман, — подумала Вероника, — но, похоже, дело не только в этом». Обычно она определяла все по голосу, но тут чувствовалась какая-то необъяснимая сложность.

— Мне только нужно уточнить, вы имеете в виду романтическую привязанность или просто пытаетесь удалить кого-то из своей жизни?

— Возможно, и то и другое, — последовал ответ.

Пирог «Изгнание». Его Вероника пекла нечасто, всего дважды здесь в городе и несколько раз в Нью-Мексико. Впервые, когда работник закусочной, эмоциональный молодой парень, убиравший со столов грязную посуду и плакавший каждый раз, приводя в порядок стол, за которым сидела женщина с такими же рыжими волосами, как у его бывшей девушки, разбившей ему сердце, оказался из-за всех этих слез на грани увольнения. Поэтому Вероника задержалась допоздна и как-то непроизвольно взяла арахисовое масло для вязкости и кокос ради его шершавости, прикинув, что легкий, воздушный на вкус пирог со сливками не сможет отделить и увлечь за собой ощущения мрака и обреченности, тогда как более тяжелое арахисовое масло и текстура кокоса проникнут глубже, примут этот источник огорчений на себя и унесут прочь из желудка. Она испекла свой пирог «Изгнание» и на следующее утро угостила бедолагу, пока болтала с ним на кухне. Она сказала ему, что он сильнее, чем думает, сам контролирует свою судьбу и будущее, а значит, настало время забыть старые обиды. Пришел момент обратить внимание на что-то новое. Набраться смелости и рискнуть.

Уплетая пирог, парень поведал ей, что немного влюблен в Дженни, темноволосую официантку с большими синими глазами, и, может, пригласит ее на свидание. Пирог «Изгнание» имел успех, поэтому Вероника взяла на вооружение арахисовое масло и кокос.

— Я называю такой пирог «Изгнание», — сказала она в трубку.

— А он на самом деле поможет? — спросила женщина, и в ее голосе зазвучала надежда.

— Буду откровенной — это один из моих особых чудо-пирогов, не всегда выполняющий свою задачу. Полагаю, вы должны по-настоящему хотеть ухода этого человека из вашей жизни, чтобы пирог сработал. Должны быть готовы. Если же нет, пирог ничего не изменит. Некоторые люди уже решились, но воспоминания продолжают тянуть их назад. Другие же просто не готовы отпустить ситуацию, даже если это грозит им самоуничтожением.

— Что ж, иногда ты и сам не знаешь, что для тебя лучше, — отрезала звонившая.

У Вероники сложилось впечатление, что она не готова, и пирог не подействует. Но боль в ее голосе трогала до глубины души. Женщина была вспыльчива, а вспыльчивым жить очень сложно. Веронике захотелось помочь ей.

— Давайте сделаем так, — сказала она. — Вы заберете пирог, но не заплатите. Если он поможет, бросите деньги в мой почтовый ящик. Годится?

Мгновение женщина молчала.

— Хорошо. Значит, завтра?

Завтра? Ей нужно еще раз пробежать резюме, провести сегодня вечером фотосессию у Шелли и подготовиться к завтрашнему занятию. Кроме того, завтра она работает в утреннюю смену, а потом должна испечь два особых пирога для клиентов и чизкейк с соленой карамелью «Надежда» для себя. Завтра днем ей нужно не меньше двух часов на покупки для занятия и на окончательную подготовку к нему.

И хотя бы «спасибо» услышала Вероника за предложение не платить, если пирог «Изгнание» не сработает?

— Пожалуйста, — взмолилась женщина, и в ее голосе снова прозвучало такое отчаяние, что Вероника не смогла отказать.

Она молча вздохнула.

— Если вы заедете ко мне вечером, часов в пять, ваш пирог будет готов.

— Спасибо, — наконец сказала женщина и повесила трубку.

Вероника не сразу сумела отвлечься — в голосе звонившей было что-то тревожащее, но что именно, она затруднялась определить. Услышанная горечь не давала ей покоя. Зато это очень поможет при приготовлении пирога «Изгнание».

Глава 6

Джемма

В девять тридцать в понедельник утром Джемма вышла из кабинета доктора Лары Бауэр (акушера-гинеколога) с подтверждением беременности — во всяком случае, анализ мочи дал второй положительный результат, — рецептом на витамины для беременных и ожидаемым сроком родов.

3 января. Новогодний ребенок.

Врач ответила на все вопросы Джеммы касательно того, каких продуктов ей следует избегать (деликатесного мяса, рыбы с высоким содержанием ртути и заправки к салату «Цезарь» из-за сырых яиц) и можно ли выпивать хотя бы чашку кофе в день (можно). Ей повезло попасть на прием; Джун осторожно поинтересовалась у Изабел фамилией ее гинеколога, и благодаря тому, что одна из пациенток в последний момент отменила этим утром свой визит, Джемме назначили данное время. Результаты анализа крови будут готовы через несколько дней, но докторша сказала, что при двух положительных тестах она совершенно точно беременна.

Джемма коснулась живота, пока еще совершенно плоского. Когда же она по-настоящему осознает свое положение? Быть может, когда младенец в первый раз толкнется? Обручальное кольцо Джеммы блестело на солнце, пока она шла по Главной улице. «Я беременна, — сказала она себе. — У меня будет ребенок». Это реальность, пусть даже пока реальностью не ощущавшаяся. Возможно, для Джеммы это к лучшему. Та ее часть, которая безумно любит мужа, хотела позвонить ему и поделиться новостью, но каждый раз, берясь за телефон, она себя останавливала. От ликующего крика «Я буду отцом!» разговор перейдет к переезду в Уэстчестер, к плану — Джемма сидит дома с ребенком и работает неполный день, если будет «настаивать», в бесплатной еженедельной газете. Прошлым вечером Джун сказала, что, с ее точки зрения, это звучит просто здорово, но она забеременела в двадцать один год, будучи студенткой колледжа, и не могла разыскать отца ребенка, а значит, подруга имела в виду только одно: Джемме повезло. У нее есть любящий муж. Слишком любящий, возможно, но она просто счастливица. И тем не менее, разве плохо хотеть карьеры, которая так много для нее значит? Если уж она забеременела, неужели нельзя совместить и то и другое? Ребенка и работу?

Месяц назад, выполняя редакционное задание в бруклинском приюте для бездомных, она сидела на койке рядом с матерью-одиночкой, которой некуда было идти. Она не имела трудовых навыков и не могла пойти работать, не оставив дома свою двухлетнюю дочь, спавшую на той же самой койке. Джемма была настолько тронута историей этой женщины, что организовала для нее собеседование в центре дневной медицинской помощи, но место санитарки досталось другому человеку. Позднее, вдвоем обзвонив двадцать с лишним таких центров, они нашли работу с удобным графиком, чтобы не оставлять девочку одну. В течение двух недель мать-одиночка смогла переселиться в собственную маленькую квартирку. Материал Джеммы о трех обитательницах приюта вызвал более тысячи откликов на сайте «Нью-Йоркского еженедельника» — некоторые ругали ее и женщин за их положение, другие от души сочувствовали тяжелой ситуации. Именно этим Джемма и хотела заниматься — разговаривать с людьми, рассказывать их истории: одни — душераздирающие, другие — противоречивые, — или просто писать об обычных людях, которые, подобно многим другим, борются с трудностями. Александр однажды сказал, что, по его мнению, стремление Джеммы быть репортером гуманитарной направленности проистекает из желания, чтобы людей услышали, мол, этим она неосознанно компенсировала невнимание к ней в детстве со стороны родителей. Может, и правда. Иногда ей казалось, что Александр хорошо ее понимает. А иногда…

Пожалуй, она позвонит ему сегодня вечером и сообщит новость. После встречи с Клер Ломакс в «Бутбейских региональных ведомостях». Джемме необыкновенно повезло натолкнуться на Клер в субботу на свадьбе их общей подруги. Подростками Клер и Джемма, подружки по летнему отдыху, играли в репортеров, интервьюируя людей на улице и занося их ответы в блокноты. Клер всегда умела придумывать задания; ничего удивительного, что теперь она влиятельный редактор в популярной региональной газете.

На приеме в честь свадьбы их подруги Клер обняла Джемму с прежней сердечностью, и, прихватив мини-пирожки с крабами и фаршированный стилтоном[2] виноград, они устремились к столу, чтобы поделиться новостями; в последний раз они виделись на похоронах тетки Джун, два года назад. Джемма откровенно рассказала о себе, и подруга поздравила ее с беременностью, посочувствовала сложностям в отношениях с мужем и потере любимой работы, а также пригласила зайти к ней этим утром и обсудить их возможное сотрудничество. Старинная приятельница, Клер положительно отреагировала на все, что поведала Джемма, и готова дать ей отличное задание — историю, которой занимается уже несколько дней. Сообщения с места события и сбор материалов позволят Джемме окрепнуть, снова почувствовать себя самой собой. Она будет лучше подготовлена к беседе с Александром, когда тот снова заведет песню, что не было бы счастья, да несчастье помогло — имея в виду ее увольнение.

Проходя мимо магазинчика «Итальянская пекарня», Джемма вдруг страшно захотела канноли. Она пожирала глазами блюдо в витрине, на котором были выложены восхитительные пирожные. «Только одно, — сказала она себе. Вошла и вышла с четырьмя: для себя, для Джун, если увидит ее позже, для Изабел в гостинице и одно на вечер, когда она размечтается о десерте. Джемма уселась на скамейку рядом с магазином и обнаружила, что ее внимание приковано к проходящим мимо матерям. И младенцам. Внезапно они оказались повсюду. В колясках. В мягких сидушках на груди у родителей. Или в изысканных хитрых приспособлениях на манер рюкзака. Одна мамаша несла своего малыша в перевязи через плечо.

Однако все эти женщины имели общую черту. Можно было подумать, что они всегда выполняли свои родительские обязанности. Их лица были спокойны. Женщина с рюкзаком остановилась у витрины магазина, другая, катившая коляску, помедлила, чтобы ответить на звонок телефона, затем отправилась дальше по улице, словно в заботе о младенце не было ничего особенного. Джемме придется взять себя в руки. Очевидно, можно выполнять одновременно несколько дел. Возможно, она научится держать маленького ребенка и в то же время с кем-то разговаривать. Видит бог, матери были матерями испокон века. Она сумеет научиться. Можно спросить совета у руководящей «Тремя капитанами» Изабел, как вести дела и растить ребенка. У Изабел прекрасная няня, но она говорила, что частенько в гостинице ей помогает Джун. Сестра Джеммы, старше ее на пять лет, жила в Калифорнии, они не поддерживали отношений и вообще никогда не были близки. Сестра всегда держалась холодно, как и ее мать, и не стремилась к обществу Джеммы.

Внезапно нахлынули воспоминания, как она ребенком сидела одна в квартире, не представляя, где мать, не в состоянии найти ее — отец, как обычно, был в командировке. В поисках матери Джемма бродила по комнатам и, обнаружив запертую дверь, понимала, что нашла ее. Мать работала на полную ставку преподавателем, но нанимала нянь присматривать за маленькой Джеммой, а как только девочка стала достаточно взрослой, чтобы ей можно было доверить ключ, ее встречала пустая квартира, а сестра была поглощена своей жизнью. Должна же найтись золотая середина, но, убейте ее, если Джемма знала, где она и что это такое. Но она точно никогда не испытывала того чувства, о котором рассказывали подруги, — страстного желания иметь ребенка. Александр часто утверждал, что это из-за ее страха, из-за того, как она воспитывалась, из-за отсутствия у нее доброй и заботливой матери. Еще он утверждал, что из нее самой получится прекрасная мать, ибо она любящая и добрая, полная сострадания и ответственная, а для того чтобы стать прекрасной матерью, только это и требуется.

Правда, Джемма не была так уж в этом уверена. Нужно что-то еще. Нечто большее, чем сочетание всех этих качеств. И прежде всего желание быть матерью.

Джемма ужаснулась подобной мысли, и из глаз ее потекли слезы, ведь внутри ее росла жизнь. Жизнь длиной в четверть дюйма, с сердцем в виде трубочки, только-только начинающим биться, по сведениям книги, рассказывающей о беременности неделя за неделей, которую она открыла в пятницу вечером. Ее малыш. Малыш Александра.

Джемма приложила ладони к животу, гадая, ощутит ли движение. По-прежнему — ничего. «Ты мальчик или девочка? У тебя будут мои прямые светло-каштановые волосы? Или светло-русые, как у Александра? Его карие глаза? Мои — темно-синие?» Он не возражал бы, если ребенок унаследует от Хендриксов ямочку на подбородке. И — да, их обволакивающую сердечность. Сколько бы она на них ни жаловалась, Мона и Арти Хендриксы станут фантастическими бабушкой и дедушкой, о каких только может мечтать ребенок, — не чающими в нем души, балующими, постоянно обнимающими и любящими.

Подошел пес на длинном поводке и выхватил из рук Джеммы канноли. Она всего-то два раза от него откусила. Владелица рассыпалась в извинениях и сказала, что сейчас же купит для Джеммы другое, но та с улыбкой открыла коробку — у нее есть еще, поэтому не переживайте, да и вообще — пес оказал ей услугу.

Спасибо Господу за смышленых, таскающих канноли собак, которые помогают отрешиться от навязчивых мыслей. Она взглянула на часы. Время идти в «Ведомости». Если удача улыбнется, Клер поручит ей освещать главную тему, о которой гудит весь город, — в минувшие выходные у Лягушачьего болота разместилась киносъемочная группа. Интервью с дивным Колином Фёртом, одним из ее любимых актеров, возможно, за канноли из «Итальянской пекарни», отвлечет ее от собственных проблем. До смерти хочется попросить его повторить ее самые любимые слова, когда-либо произносившиеся с экрана: «Ты мне нравишься. Очень. Такая, как есть». Но, конечно, она не попросит.

И интервью с большой знаменитостью на родной земле Джеммы — ну да, на летней родной земле — поможет ей вернуться. Личный взгляд в сочетании с историей и интервью кинозвезды первой величины? Такой материал возвратит ей расположение бывшего начальника. И, очень даже возможно, работу.

Сбросив груз мыслей, отчего полегчало на сердце и даже плечи как-то расправились, Джемма пошла по Портовой улочке, одной из ее любимых, с булыжными тротуарами, где в здании напротив «Книжного магазина братьев Букс», на втором и третьем этажах располагалась редакция «Ведомостей». Она улыбнулась при виде чайной «Лунный чай», заведения на Портовой улочке, куда они с Джун и Клер часто ходили подростками, чтобы почувствовать себя более взрослыми, заказывали там чай и крохотные сэндвичи. Еще она посещала гадалку, обосновавшуюся по соседству. Джемма заглянула в окошки, почти полностью задернутые красными бархатными шторами, и разглядела мадам Перьо, сидевшую за круг-лым столом с какой-то женщиной. Может, попозже Джемма к ней зайдет. А может, она не хочет знать свое будущее. «Вы в растерянности, а какой-то очень близкий вам человек теряет терпение», — скажет эта немолодая предсказательница. Джемма спросит, удастся ли им с Александром разрешить сложившуюся ситуацию, найти для себя золотую середину, и мадам Перьо ответит: «Да, разумеется». Нет необходимости выкладывать за это тридцать пять долларов.

Джемма посмотрела на часы. До встречи еще пятнадцать минут, и она нырнула в «Книжный магазин братьев Букс», где Джун работала менеджером. Джемма нашла ее у полок с литературой, посвященной достопримечательностям штата Мэн, — Джун помогала мужчине выбрать книгу о восхождении на гору Катадин.

— Сумасшедшее утро, а мы открылись всего-то в девять, — сказала Джун, поцеловав подругу в щеку, когда покупатель ушел. — Нормально себя чувствуешь?

— Что-то в здешнем воздухе и в этом городе помогает приободриться, — ответила Джемма. — И угадай, куда я сейчас направляюсь? Повидаться с Клер в «Ведомостях» насчет задания.

Джун улыбнулась.

— Это же замечательно!

Два покупателя ждали помощи продавца, поэтому Джемма сжала ее руку и сказала, что скоро забежит. Потом осмотрела стойку с блокнотами, купила один, чтобы захватить с собой на собеседование, и посмотрела на часы. Все еще десять минут до встречи в редакции «Ведомостей». Джемма скользнула взглядом по полкам с художественной литературой и перешла к специализированному разделу, привлеченная табличкой «ЭТИ КНИГИ ПОМОГУТ ВАМ РАЗОБРАТЬСЯ В СИТУАЦИИ». Как раз для нее. Вся полка была посвящена вопросам брака. Отношениям между людьми. И несколько изданий поднимали проблему развода. Развод. Джемма отвернулась — снова стало тяжело на сердце — и переключила внимание на литературу для беременных. «Вот ты кто, — напомнила она себе. — Беременная. А не женщина, стремящаяся развестись. Просто беременная. Вся жизнь которой идет теперь совсем в другом направлении». Она бросила взгляд на часы. Пора. Время вернуться в привычное русло.

В десять часов полная надежд Джемма села напротив Клер за большой обшарпанный стол. Здесь, в захламленном кабинете в шумной ньюс-рум в центре города, под щелканье клавиш на клавиатурах, разговоры сотрудников, крики редакторов и постоянный стук в дверь тех, кто перебивал Клер, прося дать «добро» на что-либо или желая получить подпись, Джемма почувствовала себя дома. Это была ее территория, даже если помещение «Ведомостей» — ежедневного издания — составляло восьмую часть от владений «Нью-Йоркского еженедельника».

Джемма достала свой новый блокнот, готовая записать задание.

— Я подумала, что ты могла бы поручить мне материал о киносъемках в городе, об их влиянии на местную экономику, настроение горожан и тому подобное. Я могла бы взять интервью у Колина Фёрта, у других звезд. В воскресенье я видела в «Ведомостях» объявление о наборе массовки — я могла бы побеседовать с режиссером о том, как они нанимают статистов, поговорить с несколькими из них. Тут очень много интересных составляющих.

Клер, высокая и стройная, с прямыми темными волосам до плеч и узкими темными глазами, напоминала угловатую девочку-подростка, которую помнила Джемма. Клер глотнула кофе, но не успела сказать и слова, как стукнули в дверь и положили перед ней ворох бумаг на подпись. Клер, одна из самых невозмутимых женщин, которых доводилось встречать Джемме — ничто не могло вывести ее из равновесия, — подписала документы и полностью переключила внимание на Джемму.

— Дело в том, что я уже отправила человека освещать киносъемку, а вот выяснить, когда же на самом деле Колин Фёрт приезжает в город, не представляется возможным. Но я попросила тебя прийти, потому что есть один сюжет, работу над которым я хотела бы тебе поручить, пока ты здесь.

Да!

— Отлично, — сказала Джемма и занесла над блокнотом ручку.

Остатки усталости улетучились в мгновение ока. Теперь в ее жилах бежал чистый адреналин.

Клер мгновение разглядывала ее, делая очередной глоток кофе.

— На окраине города есть пансионат для беременных девочек-подростков. В конце июля «Дом надежды» отмечает свое пятидесятилетие, и мне бы хотелось получить полноценный материал об этом учреждении — о девушках, которые там живут, о прежних обитательницах, что-нибудь на тему «где они теперь», каково это — оказаться беременной пятьдесят лет назад, двадцать пять и сегодня. Я хочу статистику по всем аспектам, непредвзятые высказывания, мнения жителей города и прочее в том же роде.

У Джеммы упало сердце. Материал о беременных девочках-подростках? Не такую тему хотела она раскрыть.

— Клер…

Та подняла руку.

— Джемма, тот факт, что ты беременна и — будем откровенны — растеряна, — основная причина, по которой я предлагаю тебе заняться этим материалом. Своими вопросами, точкой зрения, своими потребностями ты привнесешь в материал нечто, чего в настоящий момент не даст никто из моих репортеров.

Джемма откинулась на спинку стула.

— Но…

— Три тысячи слов. Первая полоса раздела «Жизнь и люди».

Три тысячи слов. Первая полоса. Это хорошо. «Дом надежды». Беременные девочки-подростки. Познакомится ли она с кучей пятнадцатилетних девчонок, которые отдают своих младенцев на усыновление? Или оставляют себе? Это задание — от их историй до прошлых обитательниц, приемных родителей и круговорота всего этого — будет эмоционально насыщенным, мягко говоря.

— Знаешь, мне нравится эта тема, Клер. Просто… она неожиданная.

— Как и большинство вещей, — отозвалась ее подруга.

Вернувшись в гостиницу, Джемма взяла ноутбук и спустилась в гостиную, где Изабел накрывала для гостей дневной чай. Тут было так уютно, что Джемма могла бы навсегда остаться в этом очаровательном помещении с его мягкими диванами и креслами под мохеровыми накидками. Она налила себе ромашкового чая в красивую чашку, взяла ломтик лучшего лаймового пирога, какой ей только доводилось пробовать, и погрузилась в изучение сайта «Дома надежды».

Веб-сайт был весьма основательным, информативным, но сведения подавались без пафоса — безопасное убежище для беременных девочек-подростков, полный пансион, услуги консультанта, медсестра, проживающая с подопечными, и помощь в установлении контактов со службами усыновления. «С 1963 года» было написано под логотипом «Дома надежды». На что это похоже — забеременеть подростком и быть отправленной в приют в 1963 году? Джемма открыла блокнот и наметила, что нужно посмотреть сегодня — статистику по числу беременных девочек-подростков в Соединенных Штатах в шестидесятые и сейчас, процент подростков, отдающих своих детей на усыновление, по сравнению со взрослыми женщинами. И сколько юных матерей оставляют детей себе. Записывая вопросы, она обнаружила, что заполнила целых две страницы.

Все ли они хотят оставить своих детей? Как скоро некоторые из них понимают, что усыновление — решение их проблемы? Существовали более трудные вопросы, которые Джемма проработает, разобравшись с начальными данными. Пока о них не хотелось даже думать.

На главной странице сайта имелась фотография здания. Ничего не скажешь — выглядит привлекательно. Приземистый и широкий белый фермерский дом с огибающим его крыльцом. И табличка: ПОСТРОЕН В 1883 ГОДУ. На крыльце выстроились в ряд горшки с цветами, а под огромным тенистым деревом полукругом расставлены несколько шезлонгов. Для групповых встреч, догадалась Джемма. Допив чай и страстно желая съесть еще кусочек этого невероятного пирога, она заставила себя покинуть роскошный диванчик красного дерева для двоих с обивкой в блестящих морских звездах, как и покрывало в ее комнате.

Выйдя на крыльцо, она уселась на диван-качели, достала телефон и набрала номер «Дома надежды». Пять минут спустя Джемма условилась о встрече с директором — для интервью и знакомства с заведением; женщина сказала, что узнает у нескольких обитательниц, не захотят ли они поделиться своими историями для статьи, и обещала обсудить возможность предоставления контактной информации по бывшим подопечным, как недавним, так и получившим здесь приют десятилетия назад.

Едва Джемма открыла блокнот, чтобы набросать еще несколько вопросов, как зазвонил ее телефон. Александр.

— Я еду в суд, поэтому у меня всего несколько минут, но хотел проведать тебя, — сказал он. — Свежий воздух Мэна и очарование маленького городка еще не склонили тебя к переезду в Доббс-Ферри?

Он был непреклонен.

— Я пока не успела посмотреть распечатки, Алекс. У меня задание для «Бутбейских ведомостей» и…

— Джемма, ты же обещала! Так нечестно. Сегодня утром меня едва не сбило такси. Меня тошнит от этого города. Я хочу из него уехать.

— Алекс, я действительно не могу сейчас об этом говорить. У меня задание. А время моего пребывания здесь ограничено, поэтому мне нужно собрать кое-какие материалы.

— Послушай, Джемма, я упустил тот дом, на который отправил заявку, потому что предложил более низкую цену по сравнению с другими желающими, а набавить не могу, поскольку ты рассердилась. Мы переезжаем. У тебя нет работы, которая держала бы тебя в Нью-Йорке. Причин оставаться тут — нет. Мы прожили здесь с окончания школы, одиннадцать лет. Хватит уже.

Она вздохнула.

— Для тебя, но не для меня.

— Поэтому несчастным буду я, ты это имеешь в виду?

— Нет, я имею в виду, что в Доббс-Ферри более несчастной буду я. Ты хотел жить в Нью-Йорке, это была твоя мечта. И ты ее осуществил. Но переехав в Доббс-Ферри, я буду страдать — из меня начнет уходить душа, день за днем. Там я не буду знать, кто я есть, Алекс.

Нью-Йорк, где он учился в колледже и юридической школе, давно перестал быть его мечтой, и Джемма это знала. Года через три после женитьбы у них начались добродушные перебранки насчет Нью-Йорка, Джемма перечисляла его чудеса, а Алекс — многочисленные недостатки, на которые она почти не обращала внимания. Она рассказывала, как ребенком поднималась в лифте на крышу необычного дома своих родителей в Верхнем Уэст-Сайде, любовалась мерцающими огнями и чувствовала себя опьяненной открывающимися возможностями, многообразием мира, мечтами и надеждами. Когда семейная жизнь огорчала ее, а случалось это частенько, она поднималась на крышу и подпитывалась этим чудом.

Вечером в день третьей годовщины их свадьбы Алекс сказал Джемме, что у него для нее сюрприз, завязал чем-то глаза и повел из квартиры к лифту. Только когда он снял повязку, она поняла, что они не спустились, а поднялись вверх, на крышу их здания. Джемма ахнула. Александр поставил там столик под кружевной скатертью, с букетом цветов и двумя тарелками под крышками, как оказалось, с его фирменным блюдом — курицей с пармезаном и лингвини. Работал обогреватель, потому что стоял октябрь и вечерами было холодно, а старенький музыкальный центр играл их свадебную песню «Ты мой лучший друг» группы «Куин».

Он сделал все это для нее, потом усадил Джемму, сказал ей, что она поразительно красива и он счастлив, имея такую жену, и будет счастлив, где бы они ни жили. Они ели, пили шампанское и станцевали медленный танец, во время которого почти не двигались, потом спустились к себе и занимались любовью с такой страстью и нежностью, каких Джемма, пожалуй, и не помнила.

Это было всего два года назад. Ее дорогой Алекс, ее лучший друг, муж, создал для нее ту прекрасную ночь. Он говорил, что неважно, каков их брак в настоящий момент — много споров о том, где жить и когда обзаводиться ребенком, — их брак всегда будет ее Нью-Йорком, ее драгоценным камнем, ее чудом, ее возможностями. Они найдут выход.

Два года спустя все пошло совсем уж наперекосяк, отношения натянулись и завязались узлами.

— Ты же никогда не пробовала пожить в пригороде, Джемма! — рявкнул он. — Просто заявляешь, что ненавидишь его, поскольку это — не Нью-Йорк и ты якобы представляешь, какая там жизнь. А на самом деле и понятия не имеешь.

Джемма закрыла глаза, сожалея, что не может взмахнуть волшебной палочкой и исправить все это. Чтобы Алекс захотел того, чего хочет она. Чтобы она захотела того, чего хочет он. Если бы они могли просто прийти к соглашению!

Они могут препираться без конца. Все нормально, но Доббс-Ферри ей не подходит — она просто умрет там. Она это знала. Но и для него Нью-Йорк стал тем же самым. Может, она настолько же эгоистична, насколько эгоистичен, по ее представлениям, он?

Джемма сказала, что ей пора, и услышала его вздох. И представила мужа на улицах Нью-Йорка — вот он идет, прихватив по пути в суд стакан кофе, рядом визжащие тормозами такси, толпы людей, автобусные выхлопы бьют ему в лицо в душном манхэттенском воздухе. На секунду Джемма и в самом деле почувствовала себя эгоисткой. Если бы она могла найти место где-то посередине, решение для них обоих.

Она подставила лицо солнцу и попыталась выбросить этот разговор из головы. На подъездную дорожку свернул «субару» Джун, сзади, в розовом специальном креслице, закрепленном спинкой против движения, сидела ее малышка-племянница, дочка Изабел. Джун помахала рукой и взяла ребенка на руки, и снова Джемма попыталась при взгляде на младенца почувствовать то, что, похоже, испытывают большинство людей, глядя на маленьких детей — сердце сжимается, а потом начинаются ахи и охи, да можно ли ее подержать, и ты вдыхаешь сладкий запах малыша, ощущая огромное желание иметь собственного ребенка.

Но ничего этого Джемма не почувствовала. Только страх в глубине души.

Она тепло улыбнулась Джун и отправилась на своей машине в «Кофе с видом на гавань» поработать над вопросами для интервью. Но в кафе, похоже, проходила встреча «Мама и я», и повсюду взгляд Джеммы натыкался на младенцев. Может, Вселенная пытается что-то ей сказать? Вот только Джемма не могла взять в толк, что именно.

Глава 7

Беа

Беа едва могла повернуться в узком душе убогого мотеля на другой стороне гавани — напротив старой части Бутбей-Харбора. Но вода была горячей, шампунь приятно пахнул, а на полке в ванной комнате стояли миниэлектроплитка, кружка и лежал пакетик растворимого кофе с искусственными сливками и сахаром. А главное, мотель был дешевым. Беа получила от «Безумного бургера» чек на зарплату за последние полнедели, но потратила уйму денег на газ, чтобы доехать до Мэна, и уже провела две ночи в мотеле — понятия не имея, когда отсюда съедет. В мотеле — самом дешевом, какой удалось найти в середине лета в этом набитом туристами городке, — брали шестьдесят девять долларов за ночь. Она могла позволить себе еще одну ночевку, но и то уже с трудом. Если она намеревалась задержаться здесь на неделю или две, собираясь с духом для знакомства со своей биологической матерью, следовало незамедлительно подыскать какую-нибудь временную работу. Учитывая летний сезон, в один из множества ресторанов наверняка требуется кухонный работник. После визита в больницу она поищет таблички «Требуются» или купит местную газету.

Прикрепленным к стене крохотным грошовым феном Беа высушила светлые, до плеч волосы, слегка подкрасилась — немного коричневой подводки для глаз и туши, мазок розового блеска на губы, — затем вернулась в маленькую комнатку за сумкой. На прикроватный столик она поставила фотографию, на которой была запечатлена вместе с матерью в день выпуска из колледжа — чтобы напоминать себе, кто она такая, и безумная тайна, открытая на смертном одре, не изменила того факта, что она — Беа Крейн, дочь Коры и Кита Крейнов. Они воспитали ее, они ее любили.

Они ей лгали.

Беа без сил опустилась на край кровати, знакомое тошнотворное чувство настигало ее каждый раз, когда мысли возвращались к данному факту. Умолчание. И серьезное. Последние несколько ночей она лежала в постели и перебирала сцены из своего детства, те моменты, когда родители могли открыть ей правду. Например, во втором классе она выполняла задание под названием «О моей семье» — фотографии и несколько предложений о каждом из родственников, и одноклассница сказала: «Ты совсем не похожа ни на маму, ни на папу. Ты, наверно, марсианка».

В тринадцать лет Беа на три дюйма переросла отца, в котором было пять футов семь дюймов роста.

Может быть, когда проходит время, а слова так и не произнесены: «мы тебя удочерили, мы тебя выбрали, мы тебя взяли», — уже просто невозможно сказать их ребенку постарше, поскольку это может пагубно отразиться на семилетней или двенадцатилетней девочке. Кажется, Беа понимала, почему родители промолчали. Вероятно, в первые годы они хотели это сделать, но, как только она достигла определенного возраста, просто не смогли заставить себя разрушить ее мир, ее личность, представление о самой себе.

Когда Беа злилась из-за этого умолчания, предпочитая в таком случае слово «ложь», она старалась вспоминать вот об этом — о сложности и непоправимости ситуации, в которую попали ее родители.

Подкрепившись кофе и взбодрившись с помощью горячего душа, Беа почувствовала себя готовой поехать в Прибрежную больницу, где родилась. Ну, или, по крайней мере, так ей казалось. В оригинале свидетельства о рождении значилось «ДНП», но подписано оно было врачом данной больницы и выдано там. Возможно, «ДНП» — это сокращенное название родильного отделения или больничного корпуса. Взяв сумку, Беа вышла на улицу, и снова у нее поднялось настроение от сияющего в ослепительно голубом небе солнца, облачков, похожих на ватные шарики, и ветерка, смягчающего жару. А ведь ей нравится, что она родилась в этом красивом месте, в прекрасном штате с его водой, деревьями и свежим, чистым воздухом. Всего два дня в Бутбей-Харборе, с середины субботы до утра понедельника, а он уже начинает казаться более знакомым. Но облик Вероники Руссо маячил в ее сознании, такой же чужой, как и в субботу, когда Беа побывала в закусочной. Биологическая мать была совершенно посторонним человеком, связанным с Беа самым коренным образом. Это в ее голове не укладывалось.

Прибрежная больница находилась на окраине Бутбей-Харбора, в пятнадцати минутах езды по загородному шоссе. К больницам Беа относилась с любовью-ненавистью. Здесь она попрощалась со своим отцом, хотя он уже умер к тому моменту, когда его доставили в отделение реанимации. Сердечный приступ в сорок один год из-за скрытой болезни сердца. Беа покачала головой, вспомнив лицо Коры, когда ей позвонили. «Мой муж умер?» — растерянно переспросила она в телефонную трубку. Девятилетняя Беа стояла всего в шаге от матери и мыла под краном яблоко. То было ее первое столкновение с больницами, и очень долго потом Беа начинало подташнивать, когда она проходила мимо какой-нибудь из них.

Здесь попрощалась она и с матерью, в тот последний день рука Коры едва шевельнулась в ее ладони. Врачи, лечившие ее мать, были выше всяческих похвал, и на какое-то время больница превратилась для Беа в место надежды. Пока надежды не осталось.

По выложенной каменными плитками дорожке она подошла к солидному старому зданию из кирпича, миновала вращающуюся дверь и спросила у парня за стойкой информации, где находится родильное отделение. На третьем этаже лифт открылся напротив таблички: «РОДИЛЬНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ИМЕНИ МАРТЫ Л. ДЖОНСОН». Никакого «ДНП». Беа прошла по короткому коридору, выглядывая сестринский пост, но остановилась, заметив детскую комнату. За стеклянной стеной лежали несколько младенцев, завернутых в одеяльца, в крошечных чепчиках. Медицинская сестра взяла на руки краснолицего орущего малыша, и тот сразу успокоился.

Беа попыталась представить себя здесь, одной из новорожденных, а ее биологическая мать стоит двадцать два года назад на том же самом месте. Может быть, Вероника Руссо и не стояла здесь. Может, когда ты отдаешь своего ребенка на усыновление, то не стоишь, глядя на него, лежащего в детской кроватке. Были ли тут Кора и Кит Крейны? Или агентство по усыновлению организовало передачу ребенка без посредников? Да и важно ли это на самом деле? У Беа сжалось сердце, она повернулась, чтобы пойти дальше, и обрадовалась, увидев идущую по коридору медсестру.

— Простите, — обратилась к ней Беа, доставая из сумочки свидетельство о рождении и протягивая медсестре. — Вы не скажете, что означает «ДНП»?

Медсестра взглянула на свидетельство со штампом «Не для судебных целей» в верхней части.

— Ну, я знаю, что «ДН» означает «Дом надежды», но что такое «ДНП»… затрудняюсь ответить. Давайте, я спрошу сестру на посту.

— «Дом надежды»? — повторила, следуя за ней, Беа.

Женщина повернулась к ней.

— Это дом для беременных девочек-подростков, не так далеко отсюда.

«О, — подумала Беа. — Веронике пришлось переселиться в этот дом? Интересно, почему она не осталась с родителями, раз уж они жили в Бутбей-Харборе? Неужели ее выгнали?»

— «П» означает парковку, — объяснила другая медсестра, возвращая Беа свидетельство о рождении. — Время от времени девочка из «Дома надежды» начинает рожать или рожает в самом доме или по дороге в больницу. «ДНП» означает, что ребенок родился на парковочной стоянке «Дома надежды».

— Я родилась на парковочной стоянке? — переспросила Беа.

На парковке дома для матерей-подростков? «Так что же с тобой случилось, Вероника Руссо?» — подумала она.

— Скорей всего вы родились в машине «Скорой помощи», присланной, чтобы перевезти вашу мать сюда. Но преждевременно начавшиеся роды помешали транспортировать ее со всей безопасностью.

— Я родилась на парковочной стоянке, — повторила Беа, думая не столько о себе, сколько о Веронике Руссо, наверное, до безумия напуганной.

«Дом надежды» находился на другой стороне полуострова, в двадцати минутах езды в противоположном направлении по длинной, извилистой дороге, протянувшейся на многие мили. Наконец Беа нашла столб с белым указателем: ХОЛМИСТЫЙ КРУГ, 14. Еще одна продолжительная поездка по грунтовой дороге, — и перед ней возник дом. Девушка удивилась: она ожидала увидеть этакое казенное здание. Но табличка «Дом надежды» висела над крыльцом очень милого, приземистого и широкого белого фермерского особняка. На крыльце — мягкие кресла-качалки, повсюду ящики с цветами. Передний двор затенен большими деревьями. Под одним из них — полукруг из пустых шезлонгов. Под другим — девочка на сносях — на вид ей было не больше тринадцати — перелистывала какой-то журнал. Еще одна девчушка на последних сроках беременности, с красивыми рыжими волосами, гуляла по периметру двора в наушниках.

Вдоль здания были припаркованы несколько автомобилей. Беа поставила машину, гадая, не на этом ли самом месте родилась.

Пока она шла вдоль фасада дома, беременная девушка, читавшая журнал «Пипл», поднялась с шезлонга и направилась к ней.

— Привет, ты беременна?

При ближайшем рассмотрении она оказалась постарше, чем первоначально показалось Беа. Шестнадцать лет, может быть, семнадцать. Ее длинные светло-каштановые волосы были заплетены во французскую косу.

— Нет. Вообще-то, я здесь родилась.

— О! И чего же ты хочешь?

— Просто посмотреть это место. Может, поговорить с директором или с кем-то из начальства.

— Спроси Полину. — Девушка взглянула на часы. — Она сейчас как раз у себя в кабинете.

— Спасибо.

Улыбнувшись ей, Беа поднялась по ступенькам. Открыла сетчатую дверь. Вдоль стен холла тянулись мягкие скамьи. Подальше, за белым деревянным столом с букетом голубых гортензий сидела женщина. Она оторвалась от записей, которые заносила в скоросшиватель.

— Здравствуйте, чем могу помочь?

У Беа внезапно пересохло во рту.

— Я родилась здесь двадцать два года назад. По-видимому, на парковочной площадке. Я просто хотела посмотреть дом. Может, поговорить с кем-нибудь об этом месте. Что-то узнать.

Женщина улыбнулась.

— Конечно. Я — Лесли, помощница Полины Ли, директора «Дома надежды». Сейчас у Полины встреча, но я с радостью отвечу на ваши вопросы, если смогу. — Она закрыла скоросшиватель и жестом пригласила Беа присесть. — Парковочная стоянка, понятно. Иногда роды у наших обитательниц идут так быстро, что мы не успеваем доставить их в больницу вовремя. Вы родились либо на одеяле прямо на траве, либо, возможно, в машине «Скорой помощи», в зависимости от момента родов.

Беа не могла представить, что кто-нибудь — девочка, читавшая «Пипл», например, — рожает ребенка на траве. Или в «Скорой», коль на то пошло.

— Расскажите мне, пожалуйста, о «Доме надежды». Я ничего о нем не знаю.

— Что ж, мы принимаем беременных девочек-подростков и молодых женщин до двадцати двух лет. Сейчас у нас живут семь девушек. В прошлом месяце были еще две. Мы обеспечиваем комфортабельную комнату, питание, обучение — или по школьной программе, или по подготовке к тесту на диплом о среднем образовании — и консультации по всем аспектам: эмоциональное здоровье, принятие решения, касающегося беременности, каким бы оно ни было, и помощь со службами по усыновлению.

— Это чудесно, — сказала Беа. — Всё под одной крышей.

И здание действительно выглядело домашним — с его отделкой под коттедж и цветочными ящиками на всех подоконниках.

Лесли кивнула.

— Мы организация некоммерческая и сами покрываем все расходы. Медицинская помощь не оплачивается и обеспечивается по договоренности с больницей. Весь дородовой уход оказывают там, но у нас в штате есть медсестры, которые дежурят круглосуточно.

— Вы работали здесь двадцать два года назад? — спросила Беа.

— Нет, я тут два года. Полина — директор почти десять лет. Мы соблюдаем строгую конфиденциальность, поэтому маловероятно, чтобы кто-то, работавший в «Доме надежды» в то время, ответил бы на некоторые ваши вопросы.

Беа посмотрела в окно на двух беременных девушек, сидевших теперь на крыльце на диване-качелях. Ее биологическая мать была одной из них двадцать два года назад. У Беа имелось множество вопросов к этой женщине, но по-настоящему лишь Вероника могла на них ответить.

— Я проведу для вас короткую экскурсию, если хотите, — предложила Лесли. — Кое-что изменилось за двадцать два года, но обстановка в целом та же самая.

Конечно, Беа хотела осмотреть дом, поэтому прошла за Лесли по короткому коридору в столовую.

— У нас трехразовое питание, но в столовой всегда есть что-нибудь для тех, кому захочется перекусить.

Рядом располагалась комната дыхательной гимнастики, затем консультационная, классная комната, помещение для физических упражнений, маленькая библиотека, потом уютная пустующая спальня с белой деревянной кроватью под вышитым покрывалом, подушки украшены оборками, на безупречно чистом полу — большой, обшитый по краю тесьмой сине-желтый ковер. На стене рядом с белым бюро висело изречение Элеоноры Рузвельт: «Никто не может заставить вас почувствовать себя униженными без вашего согласия».

«Интересно, в какой комнате жила Вероника?» — подумала Беа и представила, как та сидит в кресле-качалке, читает одну из библиотечных книг по беременности. Или разглядывает высказывание Элеоноры Рузвельт. Беа до смерти хотелось узнать, как было здесь во время пребывания Вероники.

Она посмотрела в коридорное окно на двух беременных девушек на крыльце; та из них, которая с ней поздоровалась, заплетала волосы рыжей во французскую косу.

— Лесли, надеюсь, это не очень грубый вопрос, но он не дает мне покоя. Большинство попадают сюда из-за позора беременности в подростковом возрасте?

Лесли взглянула на девушек.

— Да. Иногда это делается, чтобы защитить их от сплетен и стресса дома. Иногда — потому что мы можем обеспечить круглосуточный уход, образование и социальную помощь. А порой им просто некуда идти.

То есть их выгнали из дома?

Беа представила, как родители Вероники высаживают ее здесь и уезжают, оставляя за собой клубы пыли. Интересно, что же там такое случилось?

— Что ж, не буду больше отнимать у вас время, — проговорила Беа. — Думаю, мне просто хотелось увидеть это место, и я его увидела.

Лесли пожала ей руку.

— Желаю вам найти ответы на свои вопросы, Беа.

Она улыбнулась и, вернувшись за свой стол, открыла скоросшиватель.

Когда Беа вышла на крыльцо, рыжая отложила журнал «Пипл», а другая девушка принялась за сэндвич с индейкой, держа на коленях тарелку.

— Ким сказала, что ты здесь родилась, — произнесла рыжая.

В ушах у нее красовались квадратные медные серьги с отпечатанным на них именем «Джен».

— Да. По-видимому, на парковке.

Девушка разинула рот.

— На парковке?!

— В смысле, в «Скорой»! Стоявшей здесь. — По крайней мере, Беа так полагала.

— О! Вчера на подготовительных занятиях преподаватель сказала нам, что такое возможно: роды могут начаться быстро, и ты не успеешь в больницу, но благодаря местной медсестре и бригаде «Скорой» все будет хорошо.

Ким откусила от сэндвича.

— И глядя на нее, — произнесла она, — ясно, что так и есть. — Она пристально посмотрела на Беа. — Значит, ты — что… смотришь, где родилась?

— Да. Я думаю, связаться ли мне с моей биологической матерью.

— Думаешь? — удивилась Ким. — Ты, выходит, не уверена, хочешь ли?

— Да я только несколько недель назад узнала, что меня удочерили, — поспешила объяснить Беа, боясь ее расстроить. — Все это здорово выбило меня из колеи. Поэтому я просто пытаюсь разобраться в своих чувствах.

Девушки переглянулись.

— Ты только сейчас узнала, что приемная дочь? — спросила Джен, глаза у нее расширились, в них появилась злость. — Твои приемные родители никогда тебе не говорили?

Беа покачала головой.

— Думаю, чем дольше они тянули, тем невозможней было признаться. Кроме того, моя мать объяснила мне в письме, что хотела всей душой верить, будто сама меня родила. Это сложно.

— Сложно? — возмутилась Джен. — Лучше сказать «неправильно». Она полностью выбросила из твоей жизни твою биологическую мать.

— Джен, — коснулась ее руки другая девушка.

— Нет, — отрезала Джен, отдергивая руку. — Да как она посмела не сказать тебе! Неужели пара, которая удочерит моего ребенка, скроет от него, что он приемный? Просто притворится, будто меня не существует!

Она заходила взад-вперед, и у Беа заколотилось сердце. Какого черта она наделала? Зачем вообще поделилась с этой ранимой девушкой своей историей? Они же подростки. Беременные девочки-подростки. «О, Беа, что ты за идиотка!» — огорченно подумала она.

— Значит, ты хочешь найти свою родную мать? — спросила Ким, поглядывая на расстроенную приятельницу.

— Ну, я в городе… она здесь живет. Я не знаю, встречаться ли с ней. Просто ничего не знаю.

— Боже, что ты такое говоришь! — закричала Джен. — Ты сомневаешься, хочешь ли встретиться с женщиной, которая дала тебе жизнь?

— Это… сложно, — повторила Беа. Нужно извиниться перед девушками, что расстроила их — точнее, одну, — и выбираться отсюда.

— Надеюсь, мой ребенок однажды приедет ко мне познакомиться, — сказала Ким. — Посмотри на себя. Красивая, здоровая, милая. Да кто же откажется узнать, что ее ребенок вырос таким с виду счастливым?

— Я откажусь, — сердито посмотрела на подружку Джен. — По-моему, гнусно, что она даже не желает встретиться со своей биологической матерью, но мне самой не хочется, чтобы мой ребенок меня разыскал. Да как, черт возьми, я смогу жить, зная, что в любой момент в мою дверь могут позвонить?

— И разве это не противоречие, Джен? — мягко спросила Ким. — Во всяком случае, Лариса — это наш консультант, — пояснила она Беа. — Она сказала, что ты просто живешь своей жизнью и делаешь это событие частью жизни своего ребенка, и если хочешь, чтобы тебя нашли, то можешь оставить в канцелярии информацию, а если не хочешь — не обязана это делать.

— Я не знаю, чего я хочу! — заорала Джен. — Но мне не требуется знать, что ребенок, от которого я откажусь, в один прекрасный день окажется реальным человеком, желающим меня найти. Поэтому убирайся отсюда! — завопила она, обращаясь к Беа.

— Господи, Джен. Я как раз хочу знать, — прошептала Ким и повернулась к Беа. — Я хочу узнать о тебе все хорошее. Я хочу верить, что однажды моя дочь сможет меня полюбить, пусть даже я и отдала ее. Я надеюсь, что когда-нибудь она захочет со мной познакомиться. — Она расплакалась.

— Посмотри, что ты наделала, дура! — воскликнула Джен и запустила в Беа сэндвичем.

Беа ахнула, когда кусок хлеба ударился в ее бедро и плюхнулся на землю, индейка и майонез запачкали джинсы. Лист салата упал на туфлю. Беа стряхнула его, нога у нее дрожала.

— Прошу прощения, — расстроилась она. — Прошу прощения. Я…

Сетчатая дверь со скрипом отворилась, и вышли три женщины, одна из них — Лесли, помощница директора.

— Почему мы должны слушать всю эту чушь? — повернулась к ней возмущенная Джен. — Я не хочу знать. Ясно? Я. Не. Хочу. Знать.

Ким снова расплакалась и убежала в дом.

— Я Полина Ли, — представилась Беа высокая темноволосая женщина. — Директор «Дома надежды». Мне жаль, но, думаю, сейчас вам лучше уйти, — доброжелательно добавила она. Села в кресло-качалку рядом с Джен и обняла девушку за плечи.

Беа подавила рвущееся из горла рыдание и побежала к машине.

Женщина, вышедшая вместе с Полиной и Лесли, догнала ее, когда она уже садилась в автомобиль.

— У меня есть салфетки, если хотите вытереть майонез, — сказала она, подавая ей упаковку носовых платочков «Клинекс».

Беа взяла салфетки, слезы жгли ей глаза.

— Спасибо.

— Я — Джемма Хендрикс, — представилась женщина, ее волосы цвета меда сияли под ярким солнцем. — Я пишу статью о «Доме надежды» и заканчивала интервью с директором, когда мы невольно услышали ваш разговор с девушками. Полина послушала и, видимо, посчитала, что сами девушки уже не справятся.

— Я чувствую себя ужасно, — заплакала Беа. — Я не хотела их огорчать. Ничего не собиралась говорить. Одна из девочек спросила меня, почему я здесь, и я честно ответила, хотя, судя по всему, не надо было. Мне следовало сообразить, насколько их могут ранить мои слова. — Качая головой, Беа закрыла лицо руками. — Что же я натворила?

Джемма коснулась ее плеча.

— Я репортер и, повторюсь, работаю над материалом о «Доме надежды», поэтому не знаю, стоит ли вам со мной разговаривать, но, если хотите выговориться, даже не для записи, я буду рада вас выслушать.

— Значит, это у вас была встреча с директором? — спросила Беа.

Джемма кивнула.

— Немного истории и базовые сведения. Я пишу статью к пятидесятой годовщине «Дома надежды».

— А вы не могли бы рассказать мне о нем?

— Конечно. Все это пойдет в статью, поэтому я не раскрою никаких тайн.

— А вот моя история может оказаться именно такой, — предупредила Беа. — Я не за себя переживаю. Я говорю о своей биологической матери. Она даже не знает, что я в городе.

— Я не назову вашего настоящего имени, если не захотите, — заверила ее Джемма.

Ее настоящее имя. У Беа мелькнула безумная мысль, что, если бы Вероника Руссо не отказалась от нее, у нее было бы совершенно другое имя, другая жизнь.

У Беа не было пристанища на этом свете, и, может, выговорившись перед кем-то, она приведет свои мысли в порядок.

— Хорошо.

— А давайте пообедаем? — предложила Джемма. — За мой счет.

Через двадцать минут Беа сидела напротив Джеммы в ресторане, специализирующемся на морепродуктах, на столе лежали маленький черный диктофон, блокнот и ручка, и Беа выкладывала события трех последних недель. Она рассказала Джемме о признании матери, присланном ей через год после смерти Коры. О звонке в агентство по усыновлению. О том, что ее биологическая мать обновляла в деле всю возможную контактную информацию. О визите в закусочную, чтобы увидеть Веронику. О том, как увидела ее во плоти — настоящую, живую, двигающуюся, дышащую женщину. Женщину, которая дала ей жизнь. Которая могла ответить, кто был ее настоящим отцом, каковы ее корни.

— Ничего себе, — выдохнула Джемма, откидываясь на спинку стула и ставя на стол чай со льдом, к которому даже не притронулась. — Вот это история. Могу я поместить ее в свою статью? Обстоятельства вашей жизни очень трогательны. Я не дам точных сведений о вашей биологической матери, скажем, где она работает. Если только, конечно, она сама не разрешит.

— Ну, а как это вообще возможно? — спросила Беа. — Я даже не уверена, хочу ли с ней встретиться. В смысле, готова ли. Я ничего не знаю.

— Не волнуйтесь, — сказала Джемма. — Я использую это, только если вы с ней встретитесь и она захочет поделиться своей историей, своими переживаниями. Какой прекрасный мог бы получиться рассказ о возвращении на круги своя.

— Наверное, — согласилась Беа. — Но я понятия не имею, интересно ли ей обнародовать свое прошлое. Я ничего о ней не знаю. Только то, что она печет, по-видимому, очень вкусные пироги.

Внезапно раздался мужской голос:

— Эй, народ! Колин Фёрт раздает автографы и фотографируется на пристани прямо за дверью!

Не меньше двадцати человек повскакали с мест и бросились на улицу или столпились у окон. Минуту спустя все они вернулись назад, пожимая плечами и констатируя, что актера нигде не видно.

— Да я бы Колина Фёрта за милю узнала, — сказала Джемма, выглядывая в окно. — И я его не вижу.

— Так странно, — заметила Беа. — В субботу, когда я была в той закусочной, кто-то тоже позвал посмотреть на Колина Фёрта.

— Может, он пустил этот слух и скрылся. Признаюсь, я бы с удовольствием на него взглянула, — сказала Джемма. — Он один из моих любимых актеров. «Ты мне нравишься. Очень. Такая как есть», — добавила она с британским акцентом.

Беа засмеялась.

— «Дневник Бриджит Джонс». Обожаю этот фильм. В последний раз вместе с мамой мы смотрели «Король говорит», по кабельному каналу в ее палате в больнице. Она была без ума от Колина Фёрта. — У Беа защипало в глазах. — Ей так нравился этот фильм. Она уже дважды видела его, но захотела посмотреть еще раз со мной.

— Может, он каким-то образом находил у нее отклик, поскольку она не могла сказать того, что хотела. — Темно-голубые глаза Джеммы были полны сочувствия.

Беа едва не ахнула, поняв, о чем она говорит; перед ней встал Колин Фёрт в роли короля Георга VI, который страдал ужасным заиканием, оставшимся у него на всю жизнь, оказался на троне и должен был публично обратиться к своему народу, чтобы вселить в него уверенность.

— Точно, так и было. А я об этом и не подумала.

— Ну, за последние несколько недель тебе столько всего пришлось осмыслить, — сказала Джемма, и Беа почувствовала облегчение — приятно поговорить с доб-рым человеком. Конечно, Джемма Хендрикс журналистка, и, может, ей всего лишь нужен материал для статьи, но Джемма понравилась Беа. Она показалась ей искренней.

Принесли их ланч — рыбу с чипсами для Беа и крабовые пирожки для Джеммы. Когда подали счет, Беа предложила оплатить свою долю, хотя это и нанесло бы существенный урон ее кошельку, но Джемма отказалась.

— Я же сказала, что приглашаю, и не шутила.

Беа испытала подлинное облегчение.

— Большое спасибо. Я остановилась в самом дешевом мотеле города, но могу остаться там еще только на одну ночь. Придется искать работу, если я планирую здесь задержаться.

Но чего ради ей задерживаться? Чтобы решить, хочет ли она встретиться со своей биологической матерью? Она могла бы сделать это и из дома.

В этом и состояла проблема: дома-то у нее и нет. Беа некуда было ехать, негде находиться. Ей рисовался старый белый коттедж на Кейп-Коде, который снимала мама, уютная гостиная, маленькая очаровательная спальня, где жила Беа, приезжая в гости и на лето. Ей виделось, как мать выходит ей навстречу, в хлопковом сарафане и сандалиях, волосы собраны в свободный пучок, лицо светится от счастья — ее девочка приехала домой. Кора Крейн, ее мать.

Беа посмотрела в окно и тяжело вздохнула. Ей вдруг ужасно захотелось увидеть Колина Фёрта там, на пристани, раздающего автографы и соглашающегося сфотографироваться, короля Георга VI ее матери, который так упорно работал, чтобы сказать то, что хотел, что нужно было сказать своему народу. Интересно, действительно ли ее мать пыталась преодолеть это по-своему, не в силах найти подходящие слова для смягчения удара, сожалея, что скрыла правду от своего приемного ребенка.

— Знаешь что? — заговорила Джемма, глотнув чаю со льдом. — Вчера я слышала, как управляющая гостиницей, где я живу, говорила кому-то, что ищет помощницу на кухню и по уборке за проживание и стол. Это роскошная гостиница «Три капитана», всего через две улицы вверх от гавани. После еды предлагаю тебе съездить в мотель и переодеться, чтобы не пахнуть индейкой и майонезом, и приезжай туда. Я познакомлю тебя с Изабел, и вы договоритесь о собеседовании. Может, она и сразу с тобой поговорит, если не будет занята.

У Беа полегчало на сердце.

— Кухня — моя стихия. Здорово будет, если получится. Похоже, я кругом тебе должна. За спасение в «Доме надежды», за обед, за то, что выслушала, и за возможную работу в гостинице. Ты прямо добрая крестная из сказки.

Джемма рассмеялась.

— Вот если бы я могла сотворить чудо и для себя.

Глава 8

Вероника

С резюме и фотографиями в конверте из коричневой бумаги Вероника отправилась к Лягушачьему болоту в три часа дня в понедельник, прикидывая, что будет одной из первых в очереди желающих участвовать в массовке фильма с Колином Фёртом. Но там уже собралось не меньше сотни человек, каждый со своим конвертом из коричневой бумаги. Вероника узнавала многих жителей городка и махала им, оценивая как своих конкурентов. В основном все выглядели, как и должны, по общему мнению, выглядеть статисты: обычными людьми. Однако несколько женщин нарядились и обвешались украшениями, словно на новогоднюю вечеринку.

Этим утром Вероника позволила себе потратить пару часов, перерыв свой гардероб в попытках добиться нужного вида. Она понимала, что будет ждать в очереди, заполнять анкету и отдавать резюме и фотографии, и ничто из этого не требовало «выглядеть», но никогда не знаешь, кто принимает документы и какие пометки ставят на твоем резюме, когда ты его подашь. Слишком старается. Слишком старая. Слишком молодая. Слишком много косметики. Слишком скучная.

Вероника постаралась выглядеть самой обычной женщиной — проходящей мимо, сидящей за соседним столиком в ресторане, делающей покупки в супермаркете «Ханнфорд» или прическу в парикмахерской в соседнем кресле. Члены массовки сливаются с фоном. Обладая ростом пять футов десять дюймов, стройной фигурой, грудью четвертого размера и густыми, блестящими рыжевато-каштановыми волосами до плеч, Вероника с фоном никогда особенно не сливалась, поэтому надела старые джинсы, бледно-желтую блузку в деревенском стиле, удобные сабо, волосы собрала в низкий хвост и добавила фартук «Лучшей маленькой закусочной в Бутбее», как будто потом ее ждала работа. Ведь кто еще может быть самой что ни на есть обычной женщиной, если не самая настоящая официантка? Она замечательно умела без слов прохаживаться с кофейником по «Лучшей маленькой закусочной», никому не мозоля глаза. Как правило, ей требовалось лишь поднять кофейник, увидев, что кто-то кивнул, вот и весь разговор. Фартук она положила в сумку.

Уверенность Вероники исчезала и возвращалась каждые несколько секунд в течение трехминутной поездки до Лягушачьего болота. Ей очень хотелось участвовать. Ужасно хотелось.

Съемочная площадка разрослась с тех пор, как Вероника была здесь в последний раз. Множество трейлеров вместо одного. Три фургона. Три ряда ограждений. Возле трейлера, принадлежавшего, как узнала Вероника, второму помощнику режиссера, стоял длинный стол. Узнала она это следующим образом: когда очередь за ней выросла до двухсот человек, из трейлера вышел молодой мужчина и сказал:

— Так, послушайте. Меня зовут Патрик Ул. Совершенно верно, Ул. И предупреждаю сразу — я все это слышал. Стул. Мул… Последнее предпочитает один АВ — для новичков на киносъемках, это значит «ассистент видеорежиссера». Я второй помощник режиссера в этом фильме, пока еще не имеющем названия. В Бутбей-Харборе мы снимаем четыре сцены, одну в «Лучшей маленькой закусочной в Бутбее», две — на улицах и одну на круизном судне. Мы собираемся набрать от пятидесяти до семидесяти пяти статистов…

Одну — в «Лучшей маленькой закусочной в Бутбее»… Вероника посмотрела на свой фартук и едва сдержала улыбку. Может, ей сегодня повезет. Уж кого она могла сыграть, так это официантку в «Лучшей маленькой закусочной в Бутбее». Это значит, что на время съемок закусочная закроется. Режиссер, продюсер или кто уж там у них за это отвечает, должно быть, выплатит Дейрдре кругленькую сумму.

— Когда приезжает Колин Фёрт? — крикнула женщина в начале очереди. — Меня только это и волнует, — добавила она со смешком.

— Вы, — рявкнул Патрик Ул, указывая на подавшую голос претендентку. — Вам запрещено появляться на съемках. Прошу вас уйти.

— Постойте, но… — начала она.

Охранник — Вероника никогда не видела такого здоровенного детины — немедленно повел женщину к выходу. Вероника пожалела ее: та хоть и отворачивалась, но видно было, что в глазах у нее блестят слезы.

— Прошу прощения, — сказал Патрик. — Я не сволочь, но это хороший урок. Если вы здесь для того, чтобы глазеть на звезд, снимающихся в фильме, лучше сразу уходите. Если же считаете работу в массовке на съемках большого фильма по-настоящему интересной и надеетесь получить от нее удовольствие, прошу, оставайтесь. Правило номер один для статистов — со звездами вы не разговариваете. Не беспокоите их. Не фотографируете. Не говорите им, что любите их с тех пор как… и все такое прочее. Вы просто этого не делаете. Если с этим ясно и вы все еще здесь — отлично.

Что ж, вот тебе и кинуться к Колину Фёрту, едва он появится, впрочем, он, собственно, и не появился; одним глазом Вероника смотрела на Патрика Ула, а другим — на трейлеры, надеясь, что Колин Фёрт вдруг возникнет с этой своей ослепительной улыбкой.

Она должна попасть в массовку. Должна. Чем больше второй помощник режиссера рассказывал о требованиях, предъявляемых к статистам: иметь свободное время, часами ждать на съемочной площадке, соблюдать мертвую тишину во время съемок, выполнять его указания, — тем сильнее росла ее надежда.

Наконец очередь начала потихоньку двигаться, и Вероника предстала перед двумя мужчинами, включая Патрика Ула, и женщиной, сидевшими за длинным столом со стопкой резюме. Женщина увидела фартук Вероники, сняла ее «Полароидом», даже не дав себе труда поднять глаза и улыбнуться, черкнула что-то на обороте, затем взяла у Вероники конверт и скрепкой пришпилила к нему снимок. Со словами «спасибо» и «мы с вами свяжемся» Веронику отпустили, и Патрик Ул крикнул:

— Следующий.

Все произошло так стремительно, что она даже не догадалась спросить, но, по счастью, это сделала женщина позади нее, и Вероника услышала, как Патрик Ул ответил, что выбранных статистов уведомят в ближайшие несколько дней. Сегодня вечером, если не совсем вымотается на занятии, она испечет себе пирог «Надежда» с соленой карамелью и съест огромный кусок.

Пирог «Изгнание» для последней клиентки был упакован в коробку, перевязан фирменной красной бархатной ленточкой и ждал в кухне на рабочем столе. Вероника посмотрела на часы. Пять сорок. Женщина попросила срочно испечь особый пирог и опаздывает забрать заказ? Это нервирует. Через двадцать минут в кухне будет не протолкнуться от учеников, пришедших на первое занятие.

Днем она получила неожиданное удовольствие, работая над «Изгнанием». Отмеряя густое арахисовое масло и подмешивая в него кокосовую стружку и шоколадную крошку, выпекая хрустящие крекерные коржи, Вероника не думала о предстоящем вечере: о высокомерной бывшей однокласснице Пенелопе Вон Блан, никогда не позволявшей ей забыть, кем она когда-то была — старшеклассницей, забеременевшей и изгнанной из дома, и об офицере Демарко, чье присутствие всегда выбивало ее из колеи, потому, возможно, что он в какой-то степени олицетворял для нее Тимоти и напоминал о чувстве, которого у нее с тех пор никогда больше не было, — сильной влюбленности. Эти люди окажутся в ее кухне, в помещении, долго служившем ей убежищем. Готовя пирог, Вероника сосредоточилась на ощущениях, которые сама хотела изгнать из своего сердца и разума: униженность, стыд, сожаление о том, что по собственной вине попала в шестнадцать лет в ситуацию, получившую такие невероятные последствия — отданного на усыновление младенца, погибшую любовь, разрушенную семью, собственное одиночество. Она поймала себя на стремлении вложить в пирог эти негативные ощущения, но настроение не улучшилось, наоборот, стало тяжелее на сердце.

Как она и сказала клиентке, «Изгнание» действует не всегда. Хотя, с другой стороны, пекла она его не для себя. Заказчица сделает пирог своим; именно так это всегда и действовало.

Вероника в последний раз обвела взглядом кухню, убеждаясь, что для занятия все готово. Она разложила скалки и снабженные ярлычками емкости с ингредиентами для шести человек. Две ученицы позвонили утром и отказались; одна забыла, что на этой неделе в библиотеке начинаются занятия по вязанию, а другая из-за сильного кашля едва выговорила, что заболела. Таким образом, осталось шесть учеников. Сегодня вечером они испекут традиционный яблочный пирог, работая над ним вместе, если только кто-то, подобно дочке Ника Демарко, не захочет приготовить что-то особенное. С тех пор как Вероника начала преподавать, она всегда раздавала рецепты особых пирогов, поскольку большинство предпочитало печь их дома, овладев основами мастерства и убедившись, что это совсем не трудно.

В дверь позвонили. Или опоздавшая клиентка, или рано пришедший ученик.

Эту посетительницу она видела впервые, хотя всех своих учеников знала в лицо. Мгновение женщина пристально разглядывала Веронику, и та поняла, что за последнее время пару раз видела ее в городе. Лет тридцати пяти, блондинка, волосы до плеч — завитые, мелированные — и тщательно накрашена, напоминая своим видом участниц телешоу «Реальные домохозяйки». Вероника попыталась представить себе «Реальных домохозяек Мэна», совершающих пробежки во флисовых костюмах и ботинках-лягушках от Л. Л. Бин.

— Я приехала за пирогом, который мы с вами обсуждали, — холодно произнесла наконец посетительница. — Вы сказали, что он называется «Изгнание».

Враждебность клиентки не сочеталась с ее одеждой, такой женственной, воздушной — бледно-сиреневый шелковый топ на тонких бретельках и с оборками спереди, кремовые брюки и босоножки без задника на высоких каблуках. И много золотых украшений, включая обручальное кольцо.

У ее мужа роман? Ясновидящей Вероника не была, но каким-то образом поняла, что дело тут не в этом.

— Он в коробке, ждет вас, — сказала она. — Зайдите, пока я за ним схожу. — И протянула руку. — Вероника Руссо.

Долю секунды женщина колебалась, возбудив любопытство Вероники. Что за всем этим стоит?

— Бэт, — только и ответила она.

Идя на кухню за пирогом, Вероника чувствовала, как незнакомка сверлит ее взглядом. Однако на самом деле ее враждебность относилась не к Веронике; тут было нечто более сложное. Вернувшись с коробкой, она спросила:

— Я вас случайно не знаю? Мне кажется, я несколько раз видела вас в городе.

— Не думаю, — отрезала Бэт, беря пирог. — Значит, если будет результат, я просто оставлю деньги в вашем почтовом ящике, правильно? Пятнадцать долларов?

— Да. А если пирог не поможет, вы мне ничего не должны.

— Что ж, посмотрим, — натянуто улыбнулась Бэт, развернулась и пошла, встретив на дорожке двух женщин.

Даже если бы Вероника хотела подумать о странной заказчице, прибыли первые две ученицы. И гораздо более дружелюбные. Пара сестер в фартуках, Изабел и Джун Нэш, владелицы гостиницы «Три капитана», постоянно заказывавшей у нее два пирога в неделю. Сестры Веронике нравились, но она плохо их знала. Она была на несколько лет старше Изабел, которая пару месяцев назад позвонила ей, восторгаясь попробованным в закусочной пирогом, и попросила печь для гостиницы. Полгода назад Изабел родила ребенка, чего нельзя было сказать, судя по ее идеальной фигуре и элегантному, даже в джинсах и футболке, виду. И лет на десять, не менее, старше Джун, обладательницы самых прекрасных, буйно вьющихся золотисто-каштановых волос, убранных сегодня в пучок с помощью палочек для еды. Джун работала в любимом книжном магазине Вероники и имела очень вежливого сына.

— Я полна решимости научиться печь коржи, чтобы они получались не сухими и не влажными, — сказала Изабел. — Каждая моя попытка всегда заканчивается катастрофой.

— Вы бы попробовали пирог с банановым кремом, который я в прошлом году испекла для кондитерской распродажи в школе Чарли, — подхватила Джун. — Кажется, я вообще забыла положить сахар. Кто-то купил кусок, а потом вернулся к столу и потребовал назад свои деньги!

Вероника рассмеялась.

— Обещаю, больше этого никогда не случится.

Следующей прибыла Пенелопа Вон Блан, объявившая, что ее подруга Сиси не станет ходить на занятия из-за какой-то там нестыковки во времени. И снова Вероника поразилась, насколько Пенелопа изменилась внешне. За последние несколько недель она как будто… смягчилась. Ее темные волосы до плеч, обычно распрямленные до совершенства, как у модели, лежали естественными волнами. Минимум косметики. А перестав одеваться по последнему крику моды, она стала походить на обычных людей, живущих в Мэне, а не в Нью-Йорке. Пенелопа всегда носила крупные украшения, но в последнее время надевала только золотое сердечко-медальон да обручальное кольцо. Вот уж, воистину, возвращение прежнего облика вместо создания нового. Вероника недоумевала, что за всем этим стоит. Пенелопа Вон Блан со средних классов одевалась броско и дорого. Но сейчас прошла, не отпуская ехидных замечаний об ее одежде или небольших размерах дома; нет, Пенелопа всем широко улыбнулась, похвалила висевший в прихожей натюрморт с полевыми цветами и серьги Вероники и сообщила сестрам Нэш, что слышала «потрясающие» отзывы об их гостинице. Это была новая и изменившаяся в лучшую сторону Пенелопа.

Пока Изабел и Джун болтали с ней, появились Ник Демарко с дочерью.

Ник, разумеется, всех знал. Полицейские были на виду в городе, патрулируя улицу, выписывая штрафы за превышение скорости и приклеивая извещения об истечении срока регистрации. Женщины обычно заискивали перед Ником — красивым вдовцом, и хотя Изабел и Джун держались тепло и дружески, особенно с Ли, они совершенно точно не угодничали. Пенелопа очень мило с ним разговаривала, но не заигрывала. И Вероника, единственная одинокая женщина в доме, сосредоточила все свое внимание не на Нике, а на его дочери.

Как раз в тот момент, когда Вероника подумала, что Пенелопа просто не может стать более белой и пушистой — или менее заносчивой, — та переключилась на юную Ли Демарко, расспрашивая ее о летнем лагере, затем пожала руку Нику со словами, что лишь благодаря тяжелому труду таких полицейских, как он, Бутбей-Харбор является столь безопасным и чудесным местом для жизни. Вероника понятия не имела, почему Пенелопа Вон Блан сделалась такой… милой, но перемена эта ее порадовала.

— Ну что ж, давайте пройдем в кухню и приступим, — сказала она, показывая дорогу. — Вас всего пятеро, идеальное количество для урока по приготовлению пирогов.

— Мне эта кухня нравится, — объявила Изабел, обведя взглядом большое помещение.

Веронике она тоже нравилась. Едва увидев желтое бунгало, она сразу поняла, что это подходящий для нее дом, но войдя в кухню, не поверила своему счастью. Обширная сельская кухня с крашеными белыми шкафчиками, большим рабочим столом и оригинальными деревянными полами была просто создана для печения пирогов. Вероника выкрасила стены в бледный голубой цвет и поставила профессиональную плиту, но в остальном ей почти ничего не пришлось обновлять. Задняя дверь выходила на терраску с видом на крохотный дворик и ее растения в горшках. Она не имела особой склонности к садоводству, но ей нравилось видеть цветы через окно.

Группа собралась вокруг кухонного стола, изучая емкости и разбирая скалки.

— Сегодня мы испечем традиционный яблочный пирог, — сказала Вероника. — Я знаю, что некоторые из вас захотят освоить один из моих особых чудо-пирогов. Наиболее популярные рецепты я распечатала, поэтому, если вам понадобится какой-то из них, скажите. Если кто-то предпочтет испечь такой особый пирог вместо яблочного, можете действовать самостоятельно, обращаясь за помощью, если она вам потребуется.

— Яблочный пирог для нас, так, Ли? — спросил у дочки Ник.

Ли опустила глаза, потом посмотрела на Веронику.

— Вообще-то, я буду печь особый пирог. Шу-флай.

— Мне кажется, я помню, как моя прабабка пекла его, когда я был ребенком, — улыбнулся Ник сначала дочери, потом Веронике.

— Шу-флай, — произнесла Изабел. — Моя тетя Лолли обожала его! Он с патокой, да? Она была такая сластена.

Вероника кивнула.

— С патокой и посыпкой из коричневого сахара. Я его люблю, но теперь его редко пекут.

— А что это за чудо-пирог? — поинтересовалась Джун, беря банку с разрыхлителем и заглядывая внутрь сквозь пластмассовую крышку.

Ли Демарко разглядывала свои ноги.

— Я называю его «Душа», — ответила Вероника. — Он помогает почувствовать себя ближе к тем, кого ты потерял.

Показалось, что на долю секунды у всех присутствующих перехватило дыхание. Медленно кивая, Ник взял Ли за руку, и казалось, девочка сейчас убежит через заднюю дверь, но она этого не сделала. Джун и Изабел переглянулись и промолчали. А Пенелопа как-то стушевалась.

— Я скучаю по маме, — произнесла Ли, уставившись на свои кроссовки, но Вероника заметила, что девочка сдерживает слезы. — Миссис Бакмен, это наша соседка, — пояснила она, посмотрев на отца, потом на остальных. — Она заказала такой пирог у Вероники и говорила, что почувствовала, будто ее мама была с ней в комнате.

— Иногда такое же чувство посещает меня в гостинице, — сказала Изабел. — Расставляю, например, брошюры на стенде в вестибюле и вдруг внезапно ощущаю присутствие моих родителей. Несколько недель назад я была на кухне, готовила для постояльцев ирландский завтрак, и на мгновение рядом со мной как будто очутились тетя Лолли и дядя Тед, говоря, что я хорошо работаю. Но это случается редко.

— Если бы я съела кусок восхитительного пирога, который помог бы мне почувствовать их присутствие, — сказала Джун, — у меня появился бы отличный предлог съесть весь пирог.

Вероника улыбнулась.

— У шу-флая есть хорошая особенность. Он такой сладкий, что осилить можно только один кусок, да и то с трудом. Когда я его готовлю, то съедаю кусочек с чаем и действительно чувствую присутствие бабушки. Ничто так не успокаивает.

— Тогда давайте все приготовим этот пирог вместо яблочного, — предложила Ли. — Мы съедим по кусочку и почувствуем себя ближе к тем, к кому хотим.

Она порылась в стопке распечаток и вытащила рецепт шу-флая.

Пенелопа повернулась к Веронике.

— А он подействует в отношении того, кто не умер? Вы сказали, что он помогает почувствовать себя ближе к какому-то человеку. Он поможет, если этот человек жив?

— Полагаю, да, — ответила Вероника. — Просто думайте об этом человеке, пока печете пирог и лакомитесь им. Так что, шу-флай вместо яблочного? — обвела она взглядом своих учеников.

Все кивнули, кроме Ника. Ли пристально посмотрела на отца.

— Ты можешь сказать маме, что сожалеешь, папа, — проговорила она.

И снова все затаили дыхание.

С тяжелым вздохом Ник положил руку на плечо дочери, но смотрел при этом в сторону, взгляд его темных глаз опять стал непроницаемым. Ну и дела. Все деликатно принялись разглядывать емкости с ингредиентами и распечатки рецептов, стараясь дать ему — и Ли — немного уединения.

Ник не сводил взгляда с рецепта шу-флая, который подала ему дочь.

— Хорошо, значит, шу-флай, — быстро сказала Вероника. — Если кому-то нужен фартук, они висят на крючках у двери, и давайте начнем.

Повязывая фартук, Вероника взглянула на Ника, который, судя по виду, хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Она показала цветную фотографию последнего шу-флая, который испекла пару недель назад, чтобы отметить восемьдесят четвертый день рождения своей бабушки. Родители Вероники не особо выделяли дни рождения, но Рената Руссо всегда устраивала праздник.

— Пирог шу-флай. Приготовить его очень просто, но самый важный ингредиент вы найдете в себе, в своем сердце. Насыпая, размешивая, соединяя и даже просто ожидая, пока пирог испечется, думайте о человеке, к которому хотите почувствовать себя ближе, а затем, когда будете есть пирог, вполне вероятно, ощутите его присутствие.

— Если бы все было так легко, — вздохнула Пенелопа.

Вероника улыбнулась ей.

— Я не сказала, что это легко. Но, похоже, действует. — Она повернулась к девочке. — Ли, зачитай, пожалуйста, список ингредиентов, пока я сделаю еще несколько копий этого рецепта, для каждого из вас.

Ли взяла листок и начала читать, а Вероника пошла в кабинетик рядом с гостиной.

— Для коржей, — читала Ли. — Мука, сахар, кошерная соль…

Вернувшись в кухню, Вероника раздала всем по экземпляру рецепта.

— Спасибо, Ли. Первым делом мы приготовим тесто для нашего пирога, потому что оно должно тридцать минут полежать в холодильнике.

Напряжение стало ослабевать, когда все принялись за работу: Ли сыпала в емкость кухонного комбайна муку, Ник — сахар, а Пенелопа — соль. Вероника попросила Ли хорошенько перемешать муку, потом Изабел добавила туда сливочное масло, нарезанное кубиками, а Джун — жир, придающий тесту рассыпчатость.

— Обращаю ваше внимание, что некоторые делают тесто или только на сливочном масле, или только на кулинарном жире, в зависимости от пирога, — сказала Вероника, — но моя бабушка брала для коржей и то и другое, поэтому так поступаю и я. — Она подлила в смесь немного холодной воды и объяснила, как посыпать стол мукой, чтобы тесто не прилипало, и как скатать его в шар. — Мы должны действовать осторожно, чтобы не слишком перемесить тесто, иначе оно будет жестким.

— Все говорят, что тесто для коржей готовить очень трудно, — сказала Изабел. — Но вот так — легко.

Пенелопа вытерла о фартук перепачканные мукой руки.

— Я так рада, что записалась на эти занятия. Думаю, я испеку несколько пирогов для Центра престарелых.

Что ж, Веронике действительно нравилась эта новая, милая Пенелопа.

— А теперь завернем тесто в пленку и уберем на тридцать минут в холодильник, а тем временем приготовим начинку.

— Постойте, я совсем не думала о маме, когда сыпала в миску муку, — сказала Ли, собираясь заплакать. — Теперь для меня пирог не подействует.

— Не переживай, — успокоила ее Вероника, чувствуя на себе взгляд Ника. — Вспомни, я пеку этот пирог для других людей. Они приносят его домой и там думают о своих близких. Поэтому он действует, сам ты его делаешь или кто-то другой. Но в нашем случае, поскольку печем этот пирог мы, то за приготовлением начинки и подумаем о тех, кого хотим почувствовать рядом.

Ли обрадовалась. Нику было неловко. Пенелопа, кажется, вздохнула с облегчением. Только Изабел и Джун, похоже, просто наслаждались процессом. Потому что они примирились со своими потерями, со своей скорбью, поняла Вероника.

Она распределила между учениками продукты для начинки.

— Итак, пока будете сыпать или класть свои ингредиенты в миску, думайте о том человеке, близость которого хотите ощутить, — представьте его, вспомните какой-то момент, что-нибудь, напоминающее вам о нем, и закройте глаза.

Вероника наблюдала за Ли, медленно сыпавшей пищевую соду — на лице девочки соединилось выражение счастья, печали и решимости. Ник так быстро добавил коричневый сахар, что Вероника почти и не заметила этого. Изабел положила сливочное масло, и она показала Ли, как все перемешать, потом Джун добавила яйцо. Пенелопа стояла рядом и, кладя экстракт ванили, закрыла на секунду глаза, словно молилась, и Вероника невольно спросила себя, о ком же та думает. Возможно, она обидела подругу или родственника и надеялась на прощение. Ли налила патоку и снова все перемешала.

— Я почувствовала ее руку на своей! — воскликнула она, оглядываясь вокруг. — Я почувствовала мамину руку! — Замерев, она заплакала, и Ник обнял дочку.

— Ли? Все в порядке? — спросил он.

— Я почувствовала ее руку на своей, — повторила девочка, и даже сквозь слезы на ее лице отражалась радость чуда.

Стиснув плечо дочери, Ник поцеловал ее в макушку, но смотрел при этом в окно.

Вероника добавила горячей воды, чтобы придать начинке однородность, на мгновение изумившись, потому что перед ней встало не бабушкино родное лицо.

Это была новорожденная малышка, которую она отдала на удочерение. Вероника держала ее на руках всего две минуты, и за это время представила, как выскакивает из машины «Скорой помощи», стоявшей на парковке у «Дома надежды», и убегает с младенцем. Но, глядя на это красивое личико, закрытые глаза и прядки светлых, совсем как у Тимоти, волос, она напомнила себе, что идти ей некуда и обеспечивать ребенка нечем. Родители отреклись от нее. Ее парень настаивал, что это не его ребенок. А бабушка, единственный человек, всегда бывший ей опорой, умерла почти год тому назад. Как могла Вероника поддержать ребенка — эмоционально и материально? Когда фельдшер «Скорой помощи» осторожно забрал у нее малышку, чтобы заняться с ней самой, Вероника зажмурилась и отвернулась, снова и снова убеждая себя, что это не ее ребенок, и она поступает правильно, наилучшим для него образом.

Поступает правильно. Сколько раз она слышала эту фразу, снова, снова и снова. Не от сотрудников «Дома надежды», не настолько глупых, чтобы сыпать банальностями, которые не обязательно были правдой. Но от чужих людей. От посещавших ее родителей. От всех, кому она рассказывала свою историю. «Ты поступаешь правильно. Ты правильно сделала».

Тогда Вероника считала, что это единственный вариант.

За минувшие годы она редко пыталась представить, как выглядит ее дочь. Может, при рождении волосы у нее и были от Тимоти, но походила она на Веронику. Глаза, даже закрытые, были ее. Как и нос. Возможно, подбородок и овал лица она унаследовала от него. Вероника очень любила детей, но не стремилась к общению с ними. Детские площадки расстраивали ее. При виде родителей, гуляющих за руку с детьми, она чувствовала, будто когда-то имела что-то, а потом утратила, не то чтобы потеряла, но просто это исчезло. Вероника прошла к раковине, якобы вымыть руки, но на самом деле переждать нахлынувшее чувство. Но оно не ушло. Перед глазами опять встало личико младенца, ощущение крохотного веса на руках, у груди. Она чувствовала его сейчас, как будто снова оказалась в той «Скорой».

С момента возвращения в прошлом году в Бутбей-Харбор Веронику преследовали странные грезы о «Доме надежды» и той ночи, когда она родила, совершенно неожиданно, в машине «Скорой помощи». Ребенок пошел, и всё тут; благополучно добраться до больницы времени не было, и фельдшер с добрым лицом принял у нее роды. Веронику и раньше посещали отрывки этих воспоминаний, фрагменты того события, но она никогда не позволяла себе слишком задумываться о своей малышке, о том, где она может быть или как на самом деле выглядит. Это было чересчур больно, и Вероника еще в шестнадцать лет научилась подавлять эти мысли, чтобы не расклеиваться. Может, внезапные воспоминания о младенце во время приготовления пирога свидетельствовали, что все эти разрозненные фрагменты сойдутся воедино? Может, подсознательно она всегда думала об этом ребенке?

— Не знаю, как у остальных, но я ничего не почувствовала, — сказала Пенелопа, покусывая нижнюю губу.

— Не могу утверждать, что я почувствовала присутствие своих родителей, — вступила Изабел, — но мне пришло одно воспоминание, давно не приходившее, очень хорошее воспоминание.

— Мне тоже, — повернулась к сестре Джун. — Мы всемером — ты и я, мама, папа, тетя Лолли, дядя Тед и кузина Кэт. Рождество в гостинице, когда мы были еще совсем маленькие, и бездомная кошка, которую приютила тетя Лолли, сорвала гирлянду, а потом зацепилась когтями и обрушила всю елку.

Ли засмеялась.

— Ваша тетя разозлилась?

— Сначала да, — ответила Изабел. — Но дядя Тед очень смеялся, потому что в итоге кошка выбралась из-под елки, а гирлянда зацепилась за ее хвост. Она долго и счастливо жила при гостинице в качестве талисмана.

— Папа, а ты о ком думал? — спросила Ли.

Все взоры устремились на Ника.

— О своем дедушке, — быстро ответил он, и у Вероники сложилось впечатление, что ни о ком конкретно он не думал. — Ты бы полюбила прадеда Демарко.

Ли улыбнулась.

— Ты покажешь мне его фотографию, когда мы вернемся домой?

Ник кивнул, и девочка вложила ладошку в руку отца.

Начинка для шу-флая была готова, и настало время достать тесто из холодильника и раскатать. Все собрались вокруг стола, пока Вероника показывала, как это делается, а потом она передала скалку Нику, которого, без сомнения, нужно было чем-то занять. Как только тесто выложили в форму и положили начинку, Вероника вовлекла всех в приготовление крошки для посыпки — коричневый сахар, мука, холодное сливочное масло и соль.

— Можно поговорить с тобой наедине? — спросила Пенелопа у Вероники, наблюдавшей, как Ли аккуратно крошит смесь.

— Конечно, — кивнула Вероника. — Обращаюсь ко всем, я вернусь через несколько минут. Ли, так и продолжай.

Она провела Пенелопу в кабинет и закрыла дверь.

— Для меня это не подействовало, — сказала та. — В чем моя ошибка?

— Ты думала о человеке, с которым хотела бы сблизиться? — спросила Вероника. — Я помню, ты говорила, что он жив.

— Да. — Пенелопа на секунду закрыла глаза, а когда открыла, в них явственно читались досада и злость. — Не знаю. Я думаю не столько о нем, сколько о том, какой результат хочу получить. В этом есть смысл?

— Разве ты не сказала, что хочешь почувствовать себя ближе с этим человеком?

Пенелопа заправила за ухо прядь волнистых каштановых волос. Вероника никогда не видела такого большого брильянта, как в ее кольце.

— Я просто хочу понравиться этому человеку. Только и всего.

Было в этом что-то странное, и Вероника не понимала, к чему клонит Пенелопа и о чем вообще говорит.

— Ну, а тебе этот человек нравится?

— Если честно, не знаю. Но мне нужно ему понравиться. Я решила пойти на твои занятия и научиться печь один из твоих особых пирогов, о которых все только и говорят. Пирог «Надежда» или как он там называется. Но когда Ли предложила «Душу», я подумала, может, он сработает и для меня. Я не верю в эту чушь, Вероника. Но я не религиозна, и если только не явится джинн и не исполнит мое самое большое желание, не отступлю и перепробую все, что возможно.

— Ты страстно желаешь чего-то, но боишься, что этого не произойдет, поскольку не уверена, нравишься ли этому человеку?

— Да. Совершенно верно.

Вероника не знала деталей, но в глазах Пенелопы стояло подлинное отчаяние.

— Я дам тебе рецепт моего пирога «Надежда», — сказала Вероника. — Может быть, он поможет. Сделай его дома и вложи всю силу своего желания. Я и сама планирую испечь такой же для себя.

Пенелопа взглянула на нее, словно удивившись, что Вероника может чего-то хотеть.

— Я попробую.

— Ты поэтому и записалась на занятия? Ради этого рецепта?

— Помимо других причин, — ответила Пенелопа.

— Вероника, — позвала Ли. — Печка звякнула. Она разогрелась.

— Иду! — крикнула Вероника.

— Давай поставим пирог в печь, — сказала она Пенелопе. — Оставшееся время занятия я буду рассказывать о технологических приемах, и каждый ученик самостоятельно приготовит тесто из базовых продуктов. Ты снова попробуешь вызвать нужное в связи с этим человеком чувство.

Пенелопа кивнула и отвернулась. Теперь на ее лице отражалась безнадежность.

— И, Пенелопа, если будет нужно, звони мне. По любому поводу.

— Спасибо. Я очень признательна.

Через несколько минут пирог был посыпан крошкой с коричневым сахаром, отправлен в печь, и все занялись приготовлением теста. Занятие шло хорошо. Ник и Ли смеялись над перепачканными мукой его щекой и ее волосами. Джун и Изабел болтали, предаваясь семейным воспоминаниям. А Пенелопа формовала шар из теста слишком уж грубо, как будто пыталась навязать свое чувство, создать связь там, где ее, быть может, и не существовало. Вероника напомнила ей, что нужно действовать мягко, иначе тесто получится жестким. И опять, откуда ни возьмись, испытала то странное ощущение — крохотный вес на своих руках.

Глава 9

Джемма

Джемма сидела с ноутбуком на диване-качелях на крыльце «Трех капитанов», печатая заметки по итогам своего визита в «Дом надежды». У нее было минут десять до приезда Беа для встречи с Изабел по поводу работы на кухне. Хорошо, что она записала интервью с Полиной Ли на диктофон и делала пометки; столько всего предстояло осмыслить, а каждый ответ Полины порождал новые вопросы. Из семи нынешних обитательниц «Дома надежды» одна оставляла ребенка, четыре — отдавали на усыновление, включая тех, чей разговор с Беа вышел из-под контроля, а две еще не решили, в том числе только что забеременевшая семнадцатилетняя девушка, имевшая стипендию для обучения в колледже и обдумывавшая прерывание беременности.

Семеро подопечных «Дома надежды» приехали из самых разных мест: две — из Нью-Йорка, четыре — из штатов Новой Англии, среди них одна как раз из Бутбей-Харбора, а другая — даже из Джорджии. По словам Полины Ли, никто из них беременеть не собирался. Двое «залетели», поскольку их партнеры сказали, что «вытащат», поэтому им «не о чем волноваться». Другая вообще не пользовалась контрацептивами, услышав, что женщина может забеременеть только в определенные дни месяца, и чувствуя себя в безопасности. Еще две забыли принять противозачаточные таблетки. И две последние сообщили, что их партнеры пользовались презервативами, но те порвались.

Джемма могла бы засвидетельствовать, что порвавшийся презерватив действительно способен стать причиной неожиданной беременности.

Сама она потеряла девственность в шестнадцать лет со своим школьным бойфрендом, привлекательным, напористым коллегой по школьной газете, который, к сожалению, поднял понятие «получить материал любой ценой» на новую высоту и стал очень непопулярным. Они встречались больше года, и Джемма устала от его непреклонной решимости поставить материал выше человеческих чувств; это была черта, которую она как репортер никогда не переходила — и никогда не собиралась переходить.

Она спросила своего шефа в «Нью-Йоркском еженедельнике», явилось ли это истинной причиной ее увольнения, и он промямлил, что, как правило, в доверенных ей материалах люди все равно были важнее. Но имелся один случай, когда Джемме поручили встретиться с женщиной, недавно потерявшей сына-солдата, и добиться ее реакции на противоречивые обстоятельства, сопровождавшие его смерть, и Джемма отказалась. Другая газета поместила фотографию скорбящей, разгневанной женщины, так и не захотевшей говорить с журналистами. Но отказ Джеммы, беспокоить несчастную мать, не прошел незамеченным.

Имелись вопросы, которые она не желала задавать и для статьи о «Доме надежды». Те, что были слишком личными и никого не касались. Черта существовала, и Джемма, как правило, знала, где она пролегает. Ее школьный дружок не верил в такую черту, и восхищение Джеммы этим парнем сменилось презрением.

А если бы она тогда забеременела? Если бы презерватив порвался не в двадцать девять лет, а в шестнадцать? Что бы она сделала?

Неизвестно. Но в голове промелькнула мысль: «Если бы не милость Божия, так было бы и со мной».

«Прежде всего потому, что ты занималась сексом», — услышала она голос старшей сестры, как будто Анна сидела рядом с ней. Однажды, когда Джемме было шестнадцать и она волновалась из-за возможной беременности — менструация запаздывала почти на неделю, — Анна, приехавшая домой из колледжа на рождественские каникулы, сказала почти то же самое. «Если бы ты не занималась сексом, тебе не пришлось бы переживать из-за возможной беременности. Не делай этого, и ничего не будет. Никакой премудрости».

«Ничто никогда просто не бывает, — подумала Джемма. — Абсолютные истины, возможно. Но не чувства».

Зазвонил телефон, и она схватила его, надеясь, что это директор «Дома надежды». Полина обещала спросить у нескольких девушек согласия поговорить с Джеммой и фигурировать в статье.

Но это оказалась не директриса. Это была Мона Хендрикс, ее свекровь. Джемма со вздохом ответила. Она живо представила себе пятидесятишестилетнюю Мону, с ее кудрявыми стрижеными волосами и очками для чтения в разноцветной оправе на цепочке из бусин — воплощенная изысканность вроде говядины по-бургундски в кухне, превышающей размерами гостиную Джеммы.

— Джемма, почему ты остаешься в Мэне на неделю? — спросила Мона. — Вы с Алексом не поссорились?

Неужели все свекрови задают такие неудобные, личные вопросы?

— Я приехала сюда на свадьбу, а поскольку лишилась работы, то решила продлить свой визит к подругам. Я нечасто с ними вижусь.

— Ты и Александра не очень-то увидишь, находясь от него за три сотни миль, — заметила женщина. — Когда ты возвращаешься домой? Я хочу договориться о встрече с риелтором, о котором слышала прекрасные отзывы. На рынок выставили два новых дома, которые, как мне кажется, идеально подходят вам с Александром. Один — в колониальном стиле с…

— Мона, прошу прощения, что прерываю вас, но только что подъехала моя подруга, поэтому мне нужно идти. Я скоро перезвоню. Пока.

Бесполезно напоминать Моне, что она не хочет покидать Нью-Йорк. Свекровь ее не слышит, ей наплевать на ее чувства. Хендриксы думают, что она ошибается и ведет себя эгоистично, желая остаться в городе.

Может, Джемма и чувствовала себя виноватой, оборвав разговор со свекровью, но Беа действительно въехала на подъездную дорожку. Она сменила джинсы и футболку на красивое хлопчатобумажное платье и туфли-балетки, собрала длинные светло-русые волосы в хвост. Что-то в Беа вызывало у Джеммы желание защитить эту девушку. Она была одна во всем мире и пыталась справиться с эмоционально тяжелой ситуацией. Слушая Беа, пока та рассказывала о письме с предсмертным признанием — год спустя — от своей покойной матери, Джемма гадала, как бы чувствовала себя, получи она подобное письмо: «Не я тебя родила. Мы тебя удочерили». Но между чудесной матерью Беа и матерью Джеммы, явно страдавшей каким-то психическим расстройством, существовала большая разница. Джемма прочитала бы подобное письмо и с облегчением подумала: «Ах да, теперь все понятно, ничего удивительного, на самом деле она мне не мать». Но материнство совсем другое дело — в этом Джемма была уверена. Быть матерью — не значит родить, удочерить, воспитать. Материнство — это любовь, обязанности, ответственность. Постоянно быть рядом. Хотеть быть рядом.

«Не то чтобы я не желаю этого, — обратилась она к своему животу. — Просто… Мне кажется, я хочу вернуть свою работу больше, чем материнства. Я знаю, это ужасно. Потому что через семь с половиной месяцев я стану матерью».

«Ты говоришь совсем как мама», — обругала она себя, и опять словно ледяная рука сжала ей сердце.

— Привет, — окликнула ее Беа, поднимаясь по ступенькам. — Я очень благодарна тебе за предложение представить меня управляющей. Не знаю, что из этого выйдет, поскольку неизвестно, надолго ли могу здесь остаться.

— Что ж, пойдем найдем Изабел. Я сказала ей, что познакомилась с девушкой, которая идеально подойдет для работы на кухне, и она ждет нас. Я скрещу за тебя пальцы.

Изабел они обнаружили в вестибюле — она выкладывала на стенд новые карты и брошюры, младенец висел у нее на груди в специальном креплении. Изабел протянула Беа руку, представившись и представив малышку Элли.

Джемма уставилась на младенца, в который раз пытаясь вообразить себя вот так же занимающейся разными делами с висящим спереди ребенком. Почему у Изабел все кажется так легко, когда этого просто не может быть?

— Мое собеседование включает в себя приготовление традиционного американского завтрака и уборку, — сказала Изабел. — Надо было попросить Джемму предупредить тебя не наряжаться для интервью — прекрасно сгодилась бы грязная старая одежда.

Джемма едва не рассмеялась. Беа могла бы приехать в заляпанных индейкой и майонезом джинсах — в самый раз для этого собеседования.

— Джемма, — проговорила Изабел, — я знаю, что прошу слишком многого, но нам нужно примерно полчаса — ты не присмотришь за Элли?

Джемма онемела. Присмотреть за маленьким ребенком? Прежде всего ее шокировало доверие Изабел. Разумеется, она считалась другом семьи и знала сестер Нэш с детства, но с чего это Изабел подумала, что ей известно, как держать ребенка, не говоря уже о смене памперсов? Может, в ближайшие полчаса Элли не покакает?

— Мы отойдем минут на тридцать, — сказала Изабел. — Поверь мне, если Беа в течение половины этого времени не приготовит яичницу-болтунью и тост, значит, не о чем и говорить, — добавила она, подмигнув Беа.

Джемма посмотрела на малышку с пухлыми щеками, та с любопытством взирала на мир большими голубыми глазами, не плакала, не издавала непонятных звуков. На полчаса ее хватит. Она сумеет это сделать. Это станет хорошей практикой.

— Без проблем, — сказала она Изабел.

— Можешь отнести ее на задний двор. Там ее колыбелька, а рядом сумка с подгузниками и всем остальным, что может понадобиться. Недавно я кормила Элли и сменила ей подгузник, поэтому, думаю, достаточно просто подержать ее или покачать в колыбели.

— Ясно, — ответила Джемма. «Я могу это сделать. Через семь месяцев я и сама буду это делать. Я сумею».

Изабел извлекла ребенка из крепления, и девочка в мгновение ока очутилась на руках у Джеммы. Она оказалась такой легкой!

«Я это делаю!» Джемма до года не брала на руки свою племянницу, дочь брата Александра. Но однажды малышку сунули ей в руки, поскольку невестке Джеммы понадобилось в туалет, а ее муж жарил мясо на гриле. Как же неуютно она себя чувствовала, пока Мона не выхватила у нее ребенка.

Беа улыбнулась Джемме и последовала за Изабел на кухню, и Джемма осталась с младенцем. Она посмотрела на крохотный носик Элли, на ее пухлые щечки. Девочка была очень красивая. Джемма прошла по короткому коридору и попала в другую маленькую гостиную и библиотеку, откуда раздвижные двери вели на огороженный задний двор, в дальнем конце которого росли огромные деревья и лежал небольшой валун. В патио были расставлены шезлонги и зонтики, и рядом с одним из кресел стояла колыбелька Элли. Джемма посадила малышку к себе на колени и слегка подбросила.

Все шло нормально. Дела обстояли не так уж плохо.

Она обвела взглядом окна, нашла кухонное и увидела трудившуюся у рабочего стола Беа, Изабел сидела за столом и разговаривала.

— У меня будет ребенок, — прошептала Джемма Элли. — В январе у меня родится такой же малыш, как ты.

Ее снова охватил страх. Одно дело в течение получаса присмотреть за младенцем и отдать его назад. Совсем другое — отвечать за ребенка в течение следующих восемнадцати лет. «До конца жизни», — поправила себя Джемма.

Элли начала… правильно назвать это «ерзать»? Джемма встала и, перехватив девочку по-другому, стала ее баюкать, как делала невестка. Элли успокоилась, но потом завозилась и захныкала.

— Может, ты хочешь покачаться? — Джемма усадила Элли в бледно-желтую с белым колыбельку и мягко ее толкнула.

Телефон снова зазвонил, и Джемма засомневалась, стоит ли отвечать, раз она присматривает за ребенком, но она видела, как матери и няни постоянно разговаривали по телефону на улице и детской площадке, а Элли надежно сидела в колыбельке.

Достав из кармана телефон, Джемма увидела, что это Полина Ли, директор «Дома надежды».

— Одна из наших подопечных заинтересовалась разговором с вами для статьи, — сказала Полина. — Хлое Мартин. Ей семнадцать лет, пять месяцев беременности, хочет оставить ребенка.

Семнадцать и оставляет ребенка. В семнадцать самой большой заботой Джеммы было попасть в колледж по своему выбору. Жизнь Хлое Мартин будет совершенно иной.

— Мне лучше подъехать в какое-то определенное время? — спросила она.

— Если вы свободны, завтра в полдень ей подойдет.

— Отлично, — ответила Джемма.

Понедельник, еще нет и семи, а она прекрасно распорядилась своим временем для работы над статьей. Полученная от Полины информация, фотографии, которые она сделала на свой телефон, история Беа, а теперь и одной из обитательниц «Дома» — она успеет вовремя сдать материал. Можно надеяться, что завтра и в среду она побеседует с бывшими обитательницами «Дома» и, возможно, с кем-то из приемных матерей. Она могла бы написать статью и отослать ее Клер в «Ведомости» к утру пятницы, когда, по мнению Александра, двинется в обратный путь в Нью-Йорк.

Она действительно скучала по мужу. А ведь сейчас только понедельник. Но Джемма не очень-то стремилась покинуть Бутбей-Харбор. Она чувствовала себя здесь… как дома. Далеко, далеко от мнений Александра и в таком ладу с собой. Он не слишком донимал ее: присылал сообщения, а не звонил, позволяя использовать это время для себя. Она откинулась в шезлонге, поглядывая на Элли, и разрешила себе расслабиться — солнце конца июня вовсю сияло в небе.

Элли заерзала в колыбели. Джемма отстегнула планку и взяла малышку на руки, но та заплакала. О нет. И что теперь? Джемма подкинула Элли, но она расплакалась сильнее, на глазах краснея.

Ребенок извивался и громко кричал. Вышедшая в патио пара уставилась на Джемму.

Сколько она уже здесь находится? Минут двадцать? Может, взглянуть, не заканчивают ли Изабел и Беа? Ей не хотелось прерывать собеседование, особенно «интерактивное».

Ребенок заплакал громче. В окне появилось лицо Изабел, и через несколько секунд она уже шла к Джемме, чувствовавшей себя никчемной идиоткой. Она не смогла успокоить плачущего ребенка? Не смогла продержаться полчаса?

Подтвердилось очевидное: она для этого не создана.

— Что случилось, моя крошка? — спросила Изабел у Элли, взяв ее на руки. Девочка не унималась, что позволило Джемме почувствовать себя чуточку лучше. — Газы в животике? Зубки режутся? Давай-ка дадим тебе твое любимое кольцо для зубов. — Изабел улыбнулась Джемме. — Спасибо, что присмотрела за ней. Я забыла сказать, что у нее полным ходом режутся зубы. О, кстати, твоя подруга Беа знает, как обращаться с плитой. Ее яичница-болтунья может посоперничать с яичницей моей тети Лолли, а это о чем-то говорит. Меня вызвали к дверям расписаться за доставленную посылку, и когда я вернулась, Беа успела все прибрать. Я проверю ее рекомендации, но уже сейчас скажу: я тебя обязана.

У ребенка просто режутся зубы. Джемма оказалась не самой худшей на свете нянькой. И Изабел не рассердилась, что она не сумела успокоить Элли. Добавьте к этому, что Беа получает работу — если ее рекомендации выдержат проверку, — а значит, сегодняшний день прошел путь от безумного до чертовски хорошего.

В полдень на следующий день Джемма приехала в «Дом надежды», чтобы взять интервью у семнадцатилетней Хлое Мартин. Она узнала Джен и Ким, беременных девушек, с которыми накануне разговаривала Беа. Они лежали в шезлонгах под деревом, читая книги по беременности. Еще одна девушка занималась йогой. Джемма нашла Полину за столом в холле.

— Здравствуйте, Джемма. Хлое ждет в своей комнате. Я вас познакомлю.

Директор провела журналистку по коридору к открытой двери. В двухместной спальне сидела красивая девушка с шелковистыми каштановыми волосами до плеч и светло-карими глазами. Над ее кроватью висело не меньше десяти постеров. «Уан Дирекшн». «Звездная ночь» Ван Гога. Джастин Бибер.

— Можете сесть там, если хотите, — указала Хлое на стул у стола рядом с кроватью.

— Спасибо за твой интерес к интервью для моей статьи. Если не захочешь, мы не назовем твоего имени. Если ты что-то скажешь, о чем потом пожалеешь, просто предупреди меня, хорошо? Я это уберу.

— Согласна, — сказала Хлое. — Мне это подходит.

— Ничего, если я запишу наше интервью на диктофон? — спросила Джемма.

Девушка кивнула и прислонилась к стене, вытянув ноги. К животу она прижимала декоративную подушку с вышитыми словами «Я тебя люблю».

Джемма положила на стол диктофон и нажала на «пуск», достала блокнот и ручку.

— Полина сообщила мне, что ты оставляешь ребенка. Расскажи, как ты приняла такое решение.

Хлое положила ладонь на живот.

— Я никогда не сомневалась, что оставлю его… не знаю, мальчик это или девочка, но что-то подсказывает мне, что мальчик. Я собираюсь назвать его Финн.

— Финн, мне нравится это имя.

Джемма еще не думала об именах. Эта мысль даже не приходила ей в голову. «Потому что ребенок пока не кажется реальностью, — напомнила она себе. — Потому что ты не приняла реальность».

Хлое улыбнулась.

— Мне тоже. Оно не в честь кого-то.

— Ты можешь рассказать об отце ребенка?

Лицо девушки просияло.

— Его зовут Дилан. Это мой друг. Он поддержал меня, единственный из всех. Мои родители считают, что я гублю свою жизнь. Мама говорит, что будет хорошей бабушкой и иногда посидит с ребенком, но поскольку я приняла это решение, то сама и понесу всю тяжесть и не должна рассчитывать, будто она вырастит этого ребенка вместо меня.

Джемма не могла отрешиться от мысли, насколько молода Хлое. Семнадцать лет. И примерно через четыре месяца станет матерью.

— Где ты будешь жить после рождения ребенка?

— Я уже подыскала работу. Меня наняла одна пожилая леди, которая живет рядом с нами в Массачусетсе и нуждается в уходе с проживанием. К ее дому примыкает квартирка-студия, и я получу жилье, питание и небольшую зарплату. Мы с моим другом поженимся, как только мне исполнится восемнадцать, и Вивиан сказала, что тогда и он сможет со мной поселиться. Он заканчивает среднюю школу, а я сдам экзамен на получение аттестата зрелости.

Джемма от всего сердца понадеялась, что так и будет.

— Хлое, а почему ты приехала в «Дом надежды»?

Девушка на секунду отвела глаза и стиснула подушку.

— Моя мать ясно дала мне понять, что если я настаиваю на сохранении ребенка, то должна действовать самостоятельно, она не собиралась облегчать мое положение. Она поискала дома для беременных девочек-подростков, здесь было свободное место, вот я тут и оказалась.

— Что ты думаешь по поводу такой вот испытательной любви?

Хлое пожала плечами.

— Мне нужно со всем этим справиться, вот и всё. Я бы с радостью жила дома, а не здесь, особенно потому, что Дилан может навещать меня только в выходные, всего лишь в субботу. Но тут хорошо.

Дом действительно казался уютным, привлекательным местом для этих девочек.

— Что ты почувствовала, узнав, что беременна?

— Испугалась. Но я люблю Дилана и даже не представляю, что отдам нашего ребенка. Я знаю, так поступит большинство здешних девочек, но я просто не могу.

Должно быть, обитательницы дома много об этом говорят.

— Это как-то влияет на твои отношения с ними?

Хлое снова пожала плечами.

— Некоторые считают, что я совершаю громадную ошибку, поскольку в семнадцать лет не смогу быть хорошей матерью и не предоставлю своему ребенку лучшие возможности в жизни. Но я думаю, что буду хорошей матерью. Все говорят, будто я обманываю себя и ничего не знаю о том, что меня ждет.

— Ты чувствуешь себя готовой к материнству?

— Я буду заботиться о нем. Я не какая-то там безответственная неудачница. Я читают книги об уходе за детьми. Но знаете, какова настоящая причина, что я не боюсь?

Джемма наклонилась к ней.

— Я уже до безумия люблю этого малыша, — сказала Хлое.

Джемма откинулась на стуле. Иногда она разговаривала со своим животом, но ребенок все равно не казался ей реальностью. Может, когда это произойдет, она испытает ощущения, схожие с чувствами Хлое.

— У вас есть дети? — спросила девушка, глядя на обручальное кольцо Джеммы.

— Нет, но я открою тебе один секрет. Я беременна. Пока лишь семь недель. Я никому не говорила, только подруге. Даже мой муж еще не знает. Я жду подтверждения по анализу крови.

Ее врач сказала, что результаты анализа крови придут завтра или в крайнем случае в четверг. Она получит подтверждение, и у нее не останется отговорок, чтобы не сообщить Александру. Нехорошо будет держать его в неведении.

Перед звонком она пройдется по своему плану и изложит мужу собственное видение их будущего. Но он не оставит на нем камня на камне.

— Как вам повезло, — проговорила Хлое. — Вы замужем, что-то видели в жизни, делаете карьеру. Для вас это должно быть благословением. Боже, как бы я хотела оказаться на вашем месте. Я так завидую.

Джемма откинулась на спинку стула, на мгновение у нее перехватило дыхание.

Глава 10

Беа

В среду утром Беа проснулась в своей маленькой комнате в гостинице «Три капитана», кровать здесь была гораздо удобнее, чем в супербюджетном мотеле. Большую кладовую на втором этаже превратили в уютную спальню с небольшим арочным, как из сказки, окошком. Зеленовато-розовые обои, широкая постель с красивым кованым изголовьем, накрытая мягким старым покрывалом, расшитым морскими звездами. Стоял тут и комодик с круглым зеркалом над ним, на полу лежал пушистый ковер, а на стене висела картина с изображением далекого маяка. Беа могла прожить и без собственной ванной: как раз напротив находилась большая санитарная комната, которой никто не пользовался, поскольку в трех других номерах второго этажа были свои санузлы. А спальня Джеммы находилась на третьем этаже, такая же крохотная, как у Беа, напротив апартаментов для новобрачных, которые занимали сейчас три серьезных поклонницы Колина Фёрта.

Беа вселилась сюда поздно вечером накануне, на следующий день после встречи с Изабел. По-видимому, ее начальник в Письменном центре и прежний босс «Безумного бургера» — не Безумная Барбара — дали Беа блестящие рекомендации. Она приступала к работе этим утром, что было просто идеально, поскольку деньги практически кончились. Она отвечает за приготовление завтрака для гостей, оставляя принятие заказов и болтовню с постояльцами Изабел. Затем наводит порядок в столовой и кухне, убирает в общих помещениях и патио и готовит список продуктов, которые в гостинице заканчиваются. Ее рабочий день начинался в шесть утра и заканчивался в одиннадцать дня, и за это она получала комнату, бесплатный завтрак, пользование кухней для приготовления своей еды и небольшую зарплату. Гостиница была красивой и уютной и располагалась совсем близко от центра города. После случившегося в понедельник днем в «Доме надежды» Беа пребывала в полной растерянности, но благодаря Джемме обрела теперь почву под ногами. Даже еще лучше: по словам Изабел, ее не смущало, что Беа не может трудиться здесь все лето. Гостиница полностью забронирована на неделю до и после Четвертого июля, и если Беа пообещает остаться на этот срок, то получит эту работу.

Разумеется, теперь, обретя некоторую уверенность, Беа почувствовала чуть бо́льшую готовность связаться со своей биологической матерью. Может, как раз сегодня. Она позвонит ей, и они встретятся, например, за ланчем, а поскольку Беа останется в городе на несколько недель, смогут периодически видеться за кофе, поэтому Веронике не придется рассказывать свою историю сразу. Если только, конечно, она сама не захочет.

По крайней мере, так это виделось Беа. Они встретятся за ланчем и поговорят. Беа спросит о жизни Вероники, о ее семье. Спросит о своем настоящем отце и его готовности, по мнению Вероники, к контакту. Затем их ланч закончится, и они разойдутся, каждая в свою сторону. Но теперь, когда Беа находилась здесь, имея крышу над головой и работу, она может увидеться с Вероникой еще несколько раз, и возможно, они узнают друг друга поближе.

Солнце только начало подниматься. Беа перебралась с постели на узкий стул у красивого окошка, чтобы полюбоваться занимающимся над дубами рассветом. Комната ей нравилась. На комодик, рядом с коллекцией морских раковин, уже лежавших тут, когда она вселилась, Беа поставила две любимые семейные фотографии. Она подошла к комодику и взяла снимок, запечатлевший ее четырехлетнюю с родителями.

— Вы — мои родители, несмотря ни на что, — прошептала Беа, ставя фотографию на место и беря раковину, напомнившую ей об отце.

Кит Крейн любил океан и, когда Беа была маленькой, сказал ей, что, если у нее есть вопрос, на который она не может найти ответа, стоит только взять морскую раковину, большую или маленькую, приложить к уху и слушать.

— А надо задавать ей вопрос? — спросила семилетняя Беа.

— Нет, — ответил отец. — Вопрос уже внутри тебя, нужно только приложить раковину к уху и внимательно слушать.

Беа помнила многочисленные поездки на пляж, когда она находила раковину и прикладывала к уху, мысленно задавая жгучие вопросы. Подружусь ли я в классе с парнем? Понравлюсь ли ему тоже? Смотрит ли на меня мой папа? Она старательно прижимала ее к уху, и хотя раковина ничего ей не говорила, сквозь шум получала ответы. Много позднее Беа поняла, что результат зависел от того, во что она в глубине души верила. Иногда раковина безмолвствовала. Порой подтверждала худшие опасения. Или дарила надежду. Но сколько себя помнила Беа, она всегда задавала морским раковинам животрепещущие вопросы.

Девушка приложила раковину к уху.

— Позвонить ли мне сегодня после смены Веронике Руссо и представиться? — спросила она.

Похоже, время настало. Она приехала в Бутбей-Харбор в пятницу, и с тех пор прошла уже почти неделя. Ей повезло увидеть Веронику в день приезда, но больше Беа не заходила в «Лучшую маленькую закусочную в Бутбее»; мысль о возвращении туда вызывала у нее странное чувство незащищенности и ощущение, будто она шпионит за Вероникой.

Она прислушалась. Раковина шумела. А потом пришел ответ в душе самой Беа. Да.

В гостинице «Три капитана» было пять номеров. Три на втором этаже и два — на третьем. Завтрак подавали с семи до половины девятого в среднем для двенадцати гостей. Ровно в семь Беа поступили первые заказы из номеров «Скопа» и «Морская раковина» — четыре разных блюда из яиц, включая бекон и шведский омлет — его она приготовила и для себя перед началом работы — рогалик с творожным сыром, две порции сухого завтрака и порцию сосисок для детей, а также две тарелки фруктов. К семи сорока пяти в столовой всё было в движении — гости уходили, приходили, а Беа, как заведенная, взбивала яйца и переворачивала в воздухе блины, словно заправский профессионал. Заходя на кухню, чтобы передать заказы, Изабел неоднократно замечала, что кулинарные способности Беа произвели на нее впечатление, и передавала комплименты от гостей. После «Безумного бургера» с его постоянным контролем за размерами и с вычетами из зарплаты за малейшую промашку Беа была в восторге.

В половине девятого она испекла блины для припозднившихся молодоженов, занимавших номер «Синяя птица». Эта парочка, лет под тридцать, унесла тарелки на задний двор, где супруги принялись кормить друг друга. Беа смотрела на них в окно, пока ополаскивала тарелки для посудомоечной машины, улыбаясь их любви.

Джемма успела к горячему завтраку в последнюю минуту, и когда Изабел назвала ее заказ, Беа постаралась, чтобы омлет получился само совершенство. Джемма оказала ей огромную услугу. И вызывала у нее некоторое любопытство. Когда она улыбалась, ее приятное, красивое лицо освещалось, но порой казалось, что что-то ее беспокоит. А может, Беа все придумала. Она заметила, как Джемма несколько раз крутила обручальное кольцо, а когда пришла в столовую собрать посуду с последних столов, нашла ее за травяным чаем. Молодая женщина прихлебывала его, тоскливо глядя в окно, и Беа опять задумалась, что же ее беспокоит? Муж Джеммы не жил с ней в гостинице, разве что Беа его не видела. Но потом Джемма уехала на интервью, влюбленные супруги ушли со двора, и суета завтрака вдруг закончилась.

Когда посуда была вымыта и убрана, а кухня сияла чистотой, Беа вытерла столы в столовой, подмела и протерла влажной тряпкой пол и вышла в патио расставить по местам шезлонги и собрать кофейные кружки. Она собрала и мятые газеты, расправила их и положила в корзину за дверью. В гостиной она подлила кофе и нарезала лимон для чая со льдом для нескольких гостей, опять собрала кружки и чашки, взяла пирог, бублики и маффины, которые Изабел выставила для опоздавших на завтрак, и все это унесла.

К десяти часам общие помещения гостиницы сверкали чистотой, поэтому Беа просто оставалась поблизости на случай, если кому-нибудь понадобится. Она поправила карты и брошюры на столе в вестибюле. Замела принесенный детьми песок. Проверила холодильник и кладовку, составляя для Изабел список необходимых продуктов. Одиннадцать часов. Смена окончена. Беа понравились ее обязанности. Она не была прикована к кухне все время, ей довелось пообщаться с постояльцами в гостиной и на заднем дворе, выясняя, кто откуда. И она сама себе удивилась, сумев ответить на вопросы о некоторых местных достопримечательностях. Бродя несколько дней по Бутбей-Харбору, пытаясь впитать это место — место ее рождения, — она, оказывается, довольно много узнала.

Ей нужно было позвонить. У себя в комнате она достала записную книжку и телефон, глубоко вдохнула и набрала номер Вероники. «Привет, меня зовут Беа Крейн, — мысленно прорепетировала она. — Я родилась двенадцатого октября двадцать два года назад. Я бы хотела с вами встретиться, если вам это интересно. Вы можете позвонить мне вот по этому номеру. Я живу в гостинице “Три капитана”».

Автоответчик: «Здравствуйте, вы позвонили Веронике Руссо. Сейчас я не могу с вами поговорить, но, если вы оставите сообщение, перезвоню вам, как только сумею». Гудок.

Черт! Беа дала отбой, сердце стучало как сумасшедшее. Она могла бы перезвонить, оставить сообщение. Это и Веронике даст простор для маневра. Не то что неожиданный звонок — и Беа на другом конце.

Но, взяв телефон, она не смогла набрать номер. Нужно сделать это лично. Пойти и встретиться с ней, чтобы не затягивать все это. Беа сняла рабочую одежду и надела платье, в котором приезжала на интервью — бледно-желтое хлопковое, с коротким рукавом «японка», лучше, чем просто джинсы и футболка, но ничего вычурного. Обув сандалии, она с колотящимся сердцем двинулась в путь.

Беа прошла полмили до дома Вероники Руссо. За время своего пребывания в городе она раз десять, не меньше, проезжала мимо, и при виде этого милого, лимонно-желтого коттеджа с блестящими белыми ставнями и цветочными ящиками на подоконниках ее сердце опять учащенно забилось.

Но автомобиля на подъездной дорожке не было, как и гаража. Вероника скорей всего на работе, и у Беа возникло чувство, будто она пришла к ее дому что-то выслеживать. Но она никогда не сделает ничего подобного, поэтому нужно покончить с этим раз и навсегда.

На случай, если Вероника все же дома, Беа подошла по дорожке к входной двери, позвонила и стала ждать, хотя и знала, что хозяйки нет и дверь не откроют.

Можно пойти в закусочную. Назваться и сказать Веронике, что они могут поговорить во время ее перерыва. «Она хочет с тобой встретиться», — напомнила себе Беа. Вернулась к гостинице и, спустившись по двум извилистым улочкам, прошла по Главной и добралась до закусочной.

Девушка заглянула в большое, выходившее на улицу окно, однако Вероники не увидела, но, может, она в зад-нем помещении. Время между завтраком и ланчем, посетителей немного. Беа открыла дверь, сердце колотилось, надежда оживала.

Вот так.

Она сядет в секции Вероники, а когда та подойдет с меню или спросит, принести ли ей какой-нибудь напиток, сразу все скажет.

«Меня зовут Беа Крейн. Прошу прощения, что пришла сюда, но я просто не знаю, как это делается, а оставлять сообщение мне показалось нелепым. Я родилась двенадцатого октября двадцать два года назад».

Это станет началом.

Беа поискала взглядом Веронику, чтобы понять, какие столики та обслуживает, но не увидела ее. Может быть, ее смена начинается позже? Надо спросить у другой официантки, работает ли она сегодня.

Беа прошла к стойке. Молодая официантка, обслуживавшая ее в день приезда, подливала женщине кофе. Беа подождала, пока она подойдет к ней.

— Меню? — спросила девушка.

— Вообще-то, я только хотела узнать, работает ли сегодня Вероника Руссо.

— Вот уж кому повезло — ее взяли в массовку на фильм с Колином Фёртом… она уже и снялась в одной сцене. Вместо того чтобы весь день подавать яйца и бургеры, она водит компанию со звездами.

Статистка на съемках фильма с Колином Фёртом? Вот неожиданность.

И что же теперь? Может, удастся выяснить, где они сегодня снимают. Оборудование все еще находилось у Лягушачьего болота. Она начнет оттуда. Как-то раз подружка Беа по колледжу играла в массовке в романтической комедии и говорила, что статисты в основном сидят часами и ждут, пока их вызовут. Возможно, Вероника просто читает книгу или смотрит в пространство.

Она решилась это сделать, и нет смысла откладывать дальше.

Теперь у пруда поставили три огромные бежевые палатки, трейлеры, освещение, камеры и ограждения. Огородили и палатку, рядом с ней сидел охранник с тарелкой куриных крылышек на коленях. Парень, с которым Беа познакомилась в вечер приезда, вышел из соседнего трейлера, не отрывая взгляда от планшетки.

— Снимаете сегодня? — спросила его Беа из-за ограждения. Это был ворчливый ассистент видеорежиссера Тайлер Иколс. Девочки, читавшей «Убить пересмешника», на этот раз поблизости не было.

Парень даже не оторвал взгляда от планшетки.

— Я не имею права отвечать.

Как официально.

— Можете сказать, где находятся статисты?

На сей раз он раздраженно посмотрел на нее.

— Вы статистка?

— Нет, но я знаю человека, который участвует в массовке, и…

Он снова уставился в планшетку.

— Тогда вам нужно оставаться по ту сторону ограждения.

— Можете вы просто сказать, где… — начала Беа.

Тайлер закатил глаза и пошел прочь, смешавшись с членами киногруппы. «Да кому ты нужен!» — молча бросила ему в спину Беа и стала пробираться сквозь толпу людей, наблюдавших из-за длинного ограждения, вытягивавших шеи, чтобы разглядеть знакомых. Беа рассматривала таблички на палатках, ища слово «Статисты». Вот оно. Через десять минут, когда девушка зашла за ограждение, чтобы заглянуть внутрь, вернулся Тайлер Иколс, указывая на здоровяка, сидевшего на стуле и самозабвенно поглощавшего куриные крылышки.

Беа вернулась за ограждение. Ворчун состроил ей гримасу и снова уткнулся в свою планшетку. Она повернулась к стоявшей рядом женщине.

— Сегодня, наверное, снимают?

— По-видимому, делают пробы, — ответила та. — Выставляют освещение и все такое.

Беа вглядывалась в группу людей, выстроившихся вдоль стола в дальнем конце палатки для статистов. Еда. Рогалики и баночки с творожным сыром, ломтики холодного вареного мяса, печенье. Девушка искала Веронику, но в палатке сновало столько людей. Беа увидела ворчуна с планшеткой, ругавшего какого-то парня, а тот смотрел с таким видом, будто хотел его ударить, и она направилась в другую сторону, где теперь стояли два новых трейлера, охраняемые крупным мужчиной, пристроившим на коленях тарелку с яичницей-болтуньей и картофелем по-домашнему.

Беа дождалась, когда он устремит взгляд на тарелку, и пролезла под ограждением. Добраться бы до входа в палатку и заглянуть внутрь. Может, она увидит Веронику, которая просто сидит и завтракает, и попросит разрешения поговорить с ней.

— Боже, вы всё никак не уйметесь, да? Уверяю вас, Колина Фёрта здесь нет. Он раза в два старше вас. Идите к психологу со своим интересом к мужчинам, годящимся вам в отцы.

Беа круто развернулась — позади нее стоял Тайлер Иколс.

— Я здесь не для того, чтобы преследовать Колина Фёрта! Я знаю одного человека в массовке и…

— А, значит, вы преследуете своего бывшего парня, который вас бросил. Я понимаю. У вас одна секунда, чтобы уйти за ограждение и оставаться там, или я лично позвоню в полицию, и вас арестуют за вторжение. Я серьезно отношусь к назойливым поклонникам, когда дело касается моих актеров… и моих статистов. Два дня назад одна ненормальная бросила стакан с апельсиновым соком в Кристофера Кейда, просто чтобы ее напиток его коснулся. Другой поклонник подбежал к нему и схватил за яйца. Поэтому немедленно уходите.

Ладно, хорошо, она поняла. Он делает свою работу. Но ведет себя так высокомерно. Она посмотрела на его табличку: «Тайлер Иколс, АВ», АВ — ассистент видеоинженера?

— Послушайте, я понятия не имею, кто такой Кристофер Кейд. Кинозвезды меня совершенно не интересуют. Я…

Он достал телефон.

— Я вызываю местную полицию.

Этот парень просто невозможен!

— Я здесь потому, что моя биологическая мать снимается в массовке в этом фильме, и мне просто нужно посмотреть и решить, хочу ли я с ней познакомиться и…

Боже, что такое с ней случилось? Неужели она только что все это выдала? Глубоко вдохнув, она уставилась на свои ноги.

Тайлер вроде бы фыркнул, но сунул телефон в карман.

— Тогда вам повезло. Мои правила избавят вас от неприятностей.

— От каких таких неприятностей?

Он посмотрел на планшетку и что-то вычеркнул.

— Моя сестра — приемная… ей шестнадцать лет и она была одержима идеей найти свою биологическую мать, думала, что это разрешит все ее проблемы с одноклассниками и чокнутыми парнями, с которыми встречается. Я несколько месяцев искал ее родную мать. Наконец нашел ее имя и место жительства — что стоило мне тысячу долларов, между прочим, — и если бы пошел на это снова, то сэкономил бы три тысячи.

— Прошу прощения, Тайлер, но вас, похоже, невероятно легко разочаровать. И моей ситуации вы не знаете.

Он проигнорировал ее слова.

— Да, ну так вот, дамочку не интересовала встреча с моей сестрой. В итоге все, что ей было нужно, это деньги. Мэдди — моя сестра — до сих пор не может оправиться от этой истории. Поэтому я действительно оказываю вам услугу. — Он кивнул на ограждение. — Или стойте с той стороны, или я позову того парня. — Он показал на здоровяка на стуле.

— Да, он внимательно следит, ничего не скажешь, — съязвила Беа, глядя, как мужчина запихивает в рот несколько кусков жареного картофеля. Но хотя бы местная полиция ей не грозит. — И в любом случае, у меня совсем другая ситуация.

— Я просто говорю, что вам следует действовать осторожно. Реальность и фантазия — две совершенно разные вещи.

У Беа засосало под ложечкой.

Сзади к Тайлеру подошел мужчина лет тридцати, со спутанными темно-каштановыми волосами и обалденными голубыми глазами.

— У вас какие-то проблемы? — спросил он у Беа. На его табличке значилось «ПАТРИК УЛ, 2-й ПР». — Этот грубиян к вам пристает?

— Он просто немыслимо высокомерен, — сказала Беа. — Я знаю одну из статисток и хотела понаблюдать, как она работает, вот и все. Клянусь, я здесь не для того, чтобы докучать звездам.

— Как вас зовут? — спросил Патрик.

— Беа Крейн.

Патрик улыбнулся ей.

— Что ж, Беа Крейн, вы можете наблюдать за чем пожелаете. — Он повесил ей на шею табличку с черной надписью «Гость». — Я второй помощник режиссера фильма, и если этот парень вас побеспокоит, скажите мне. — Зазвонил его мобильный. — Сейчас приду. Ничего не трогайте, — рявкнул он и со вздохом убрал телефон в карман. — Пожар за пожаром, — пожаловался он Беа и добавил, пристально глядя на нее: — Надеюсь, мы еще тут встретимся.

Беа посмотрела ему вслед и метнула на Тайлера победный взгляд.

Тот закатил глаза.

— Он известный бабник, между прочим.

— Это снова ваш реализм? — спросила она.

— Можете портить свою жизнь во всех отношениях. Мне-то что за дело.

Он зашагал прочь, и Беа покачала головой, гадая, какая же у него-то проблема. Но она не собиралась слишком много думать о Тайлере Иколсе, АВ, — с гостевым пропуском она находится здесь на законных основаниях, — и поэтому прошла мимо охранника, помахав ему, он помахал ей в ответ. С этой стороны палатки она могла заглянуть внутрь. У стола с едой сидели или стояли по меньшей мере пятьдесят человек.

Затем она увидела ее.

Вероника сидела на складном стуле, держа на коленях маленькую пластиковую тарелочку с маффином, оживленно разговаривала со своей соседкой и, казалось, сияла, светилась изнутри.

Она была здесь. Ее биологическая мать.

Беа может войти под навес. Представиться.

Разве только покажется не совсем нормальной, «преследуя» Веронику на съемочной площадке. Видимо, работа в массовке была для нее чем-то особенным, если судить по счастливому виду женщины, и Беа не могла все испортить. «О, привет, я знаю, что вы работаете на съемках фильма здесь, в городе, но я неожиданно появилась… дочь, которую вы отдали на удочерение!»

Вот ведь незадача. Она просто позвонит ей сегодня вечером. Позвонит, оставляя им обеим простор для действий: для Беа — дать отбой и успокоить колотящееся сердце, а для Вероники — осознать, что ее дочь с ней связалась. Если Беа попадет на автоответчик, то оставит сообщение.

Она уже собралась уходить, когда к ней подошел Патрик Ул.

— Простите, что Тайлер к вам прицепился, — сказал он. — Я ценю его серьезное отношение к работе, но иногда он перегибает палку. Во всяком случае, я должен сказать вам это откровенно, Беа. Я познакомился с вами десять минут назад, но ваше лицо не идет у меня из головы.

Беа покраснела. Этот парень не был красив в традиционном смысле этого слова, но чувствовалось в нем что-то… сексуальное, и смотрел он на Беа, словно она сногсшибательная красавица. Надо признать, ее самолюбию это польстило.

— С вами никогда такого не случалось? — продолжил он. — Вы встречаете кого-то и думаете, что просто хотите с ним прогуляться или посидеть в кафе за чашкой кофе и просто поговорить?

Беа улыбнулась.

— Это происходит сейчас.

Он улыбнулся ей в ответ. «У него всего одна ямочка на щеках, — отметила Беа. — А эти обалденные голубые глаза…»

— Могу я пригласить вас на ужин завтра вечером? Он вынужденно будет ранним, поскольку в семь мне придется вернуться, чтобы проверить текущий съемочный материал. Но, думаю, это хорошее начало.

— Договорились, — сказала Беа.

— Тогда завтра в пять. Куда мне за вами заехать?

Вот так красивый второй помощник режиссера по имени Патрик назначил Беа свидание.

Глава 11

Вероника

Веронике нравилось находиться на съемочной площадке, нравилось сидеть в этой большой палатке с шутливой надписью: «ЗАГОН ДЛЯ МАССОВКИ». Даже если весь вчерашний день и бо́льшую часть сегодняшнего она и ее коллеги только и делали, что ждали… и ничего, в общем, не дождались. Она в основном провела время за разговорами, шепотом обсуждая общее обожание Колина Фёрта, обдумывала рецепты новых пирогов и гадала, как справились ее ученики с собственными шу-флаями. С вечера понедельника, уже два дня, она собиралась обзвонить их и спросить, испекли они дома шу-флай по рецепту, который она им дала, или нет. Но именно этой группе Вероника боялась показаться навязчивой: чувствовавшему себя неловко Демарко, который, как думала его дочь, может захотеть «попросить прощения» у ее матери, и десятилетней Ли, потерявшей мать в столь юном возрасте, с такой надеждой на милом личике. Вероника не могла представить, что звонит высокомерной в прошлом Пенелопе, переживающей загадочные неприятности, хотя не удивилась бы, если бы та позвонила ей сама. А Изабел, которую Вероника воспринимала в первую очередь как клиентку, а уж потом как ученицу, и ее сестру Джун она недостаточно хорошо знала для близкого общения, поэтому просто решила дождаться вечера следующего понедельника и получить ответы на свои вопросы.

Вероника до сих пор не могла поверить, что Вселенная подарила ей такую удачу — попасть в массовку. Поздно вечером в понедельник, когда ученики уже давно разъехались по домам и она прибралась на кухне, на ее мобильный поступил вызов. Веронику охватило возбуждение — чувство, которое она не испытывала с подросткового возраста; оно началось с покалывания в пальцах ног и, поднимаясь по позвоночнику до затылка, взорвалось внутри ее фейерверком, застав врасплох. Она хотела поработать статисткой на съемках фильма с Колином Фёртом, да. Но не осознавала, что до такой степени. Возможно, она давно не позволяла себе ничего желать с такой силой. Это было неким уходом от действительности, возможностью увидеть Колина Фёрта — а влюбленность в актера представлялась Веронике роскошью, потачкой себе.

И вот она принята в массовку, о чем всего несколько дней назад восторженно говорила в закусочной ее подруга Шелли. Начальница только порадовалась за Веронику и сказала, что работа подождет до окончания ее волшебной сказки. А это действительно немного походило на сказку — наблюдение за всеми этими, такими киношными с виду, людьми, спешившими мимо палатки с планшетками и айфонами, тащившими оборудование и созывавшими совещания. Статистам велели прийти в обычной одежде, поэтому Вероника выбрала свою униформу, заслужив возглас «замечательно!» от костюмерши, которая проверяла каждого участника массовки и многих отсылала в соседнее помещение переодеться. Вчера и сегодня в большой белой палатке вместе с ней находились около сорока человек, некоторые из них читали книжки с названиями типа «Внимание, мотор!» и «Как добиться успеха в Голливуде». Вероника и другие статистки составили список всех фильмов с участием Колина Фёрта, какие только могли вспомнить, а из Интернета Вероника с удивлением узнала, что актер снялся более чем в пятидесяти фильмах и еще несколько находятся в производстве. Вероника собралась смотреть по одному каждый вечер. Киномарафон с Колином Фёртом представлялся райским наслаждением после долгого дня мечтаний увидеть его во плоти. Если он и находился в городе, на съемочной площадке не появлялся. Вероника глядела во все глаза, как и несколько других сидевших рядом с ней женщин, старательно скрывавших свою Колиноманию от Патрика Ула, не терпевшего назойливых поклонников звезд.

Вчера Вероника и еще тридцать человек собрались к восьми утра для каких-то проб с освещением, а потом ожидались съемки, но днем актриса ушибла колено, и съемки все откладывались и откладывались.

Время близилось к четырем часам, наконец в палатку вошел Патрик Ул и объявил, что процесс пошел. Ура! Статисты вокруг Вероники подобрались от возбуждения. Патрик объяснил сцену на сегодня: ведущая актриса, красавица, имя которой Вероника постоянно забывала, стояла на соседнем лугу среди полевых цветов вместе со своей эгоистичной матерью, которая делилась с дочерью своими опасениями насчет ее предстоящей свадьбы с идеальным, как той казалось, мужчиной, не Колином Фёртом. Мать играла актриса, которую Вероника много раз видела в кино. Патрик напомнил правила — никаких разговоров со звездами. Никаких разговоров, и точка. И никаких фотографий.

Вероника и еще примерно сорок статистов подошли к ограждению с надписью: «Массовка ждет здесь». Патрик Ул разместил человек десять из них в кадре — кого-то на дорожке между прудом и лугом, кого-то на лугу — изображать компанию на пикнике, двое выгуливали собак. Веронике следовало пройти мимо матери, когда та произнесет первую фразу, при этом никуда конкретно не смотреть и один раз взглянуть на часы. Женщина позади нее должна была нести коричневый бумажный пакет с продуктами. Мужчина — помахать кому-то в отдалении. Остальным надлежало просто пройти мимо обычным шагом.

Патрик сказал: «Приготовились», — и снова Веронику охватило возбуждение. Она находилась так близко от двух актрис, стоявших на краю луга, что видела морщинки на лбу матери и действительно изысканную красоту молодой актрисы.

Режиссер дал команду снимать, и Вероника, дождавшись, пока мать произнесет первые слова, пошла мимо актрис, никуда конкретно не глядя, как ее проинструктировали. Но когда она проходила мимо, мать ткнула в лицо дочери пальцем с таким презрением, с такой злостью, что вызвала воспоминание, от которого у Вероники задрожали руки. Она прошла со всей естественностью, на какую была способна, посмотрела на часы, как ей велели, и легким шагом удалилась из поля зрения камеры, чувствуя, что ее трясет. Господи боже. Что с ней такое? Кто-то ткнул на кого-то пальцем, и она выбита из колеи?

Вероника редко позволяла себе думать о родителях, о жестокости матери. Но стоя по другую сторону ограждения, внезапно почувствовав себя такой одинокой среди множества людей, снующих вокруг и наблюдающих за съемками, — она вспоминала, как ее собственная мать вот так же резко тыкала пальцем ей, шестнадцатилетней, в лицо, услышав о беременности.

Она не позволит себе вспоминать тот разговор. Особенно не здесь и не сейчас. Присутствие на съемочной площадке, участие в этом волшебстве немного напоминало Рождество. Но правда заключалась в том, что и двадцать два года спустя этот направленный на нее палец, безжалостные слова, боль воспоминания нисколько не померкли.

Вероника зажмурилась, отгоняя непрошеные мысли, но в голове возникло столько других слов, фраз, — которые она никогда не забудет, — сказанных ее матерью и Тимоти. «Сосредоточься на съемках, — приказала она себе. — На твоих глазах снимается кино. Да, может, завтра ты увидишь Колина Фёрта!» Но лицо матери не исчезало — злое, полное стыда. Теперь, когда она вернулась домой, у нее новая нормальная жизнь. Разве она приехала не для того, чтобы встретиться с прошлым? Но каким образом ей помогут воспоминания о жестокости родителей? Что способны принести эти мысли, кроме жгучей боли и напоминания об отсутствии семьи, если не считать подруг?

Однако ей как-то надо справляться со своим прошлым. Она сейчас дома, и воспоминания тут повсюду. Она обрадовалась, когда Патрик крикнул статистам: «Отличная работа, ребята!» — и отпустил их на сегодня, сказав, что на следующее утро снова ждет к восьми часам для пересъемок этой сцены в двух других вариантах.

Два других варианта. Возможно, не сосчитать, сколько их еще будет. Она должна преодолеть страх перед этим указующим перстом, если хочет стать частью данного фильма.

Выйдя из палатки и накинув из-за ветра кардиган, Вероника услышала позади себя шаги.

— Роскошная, — произнес мужчина и прищелкнул языком, словно восхищаясь собственным определением, данным Веронике. — Я пришел сюда посмотреть съемочную площадку и увидел тебя в большой палатке. Может, выпьем вместе? Расскажешь мне о жизни массовки.

Ох! Этот несносный Хью Фледж. «Сделай вид, что не слышишь его, и дуй отсюда», — сказала себе Вероника. Судя по нечеткому произношению, он уже выпил. Она ускорила шаг.

— Ты не сможешь долго сопротивляться моему обаянию и красоте, — со смехом бросил он ей вдогонку, когда она уже заворачивала за угол.

Даже вечность будет недостаточно долгой. Он когда-нибудь прекратит за ней следить?

Однако Хью Фледж не слишком-то отвлек Веронику от ее мыслей. Она обошла стороной причал, где много раз целовалась с Тимоти Макинтошем. Тем не менее воспоминания преследовали ее до самого дома.

Вероника взяла за правило, готовя пирог, не думать ни о чем другом, поэтому дома она принялась за «Любовь» для соседкиной подруги, думая только о Колине Фёрте — как он говорит Элизабет Беннет, что любит ее, незаметно покорившую его сердце: «Я полюбил вас прежде, чем понял, что со мной происходит». «О, мистер Дарси», — вздохнула Вероника, скатывая тесто в шар. Неудивительно, что она помнит столько реплик из этого фильма. Сегодня она, наверное, в десятый раз посмотрит «Реальную любовь», пусть это и рождественское кино. Ей требовалось именно такое.

Зазвонил телефон, и Вероника схватила трубку, испачкав ее мукой.

Это была Бэт — клиентка, заказавшая пирог «Изгнание».

— Ничего не получилось, — произнесла она. — Надо было сразу догадаться, что это полная чушь.

Ого! Женщина злилась, но в ее голосе Вероника распознала кое-что еще: боль.

«Успокой-ка ее немного», — сказала она себе.

— Вы думали о том, чтобы выбросить этого человека из сердца, пока ели пирог?

— Не мне нужно выбросить его из сердца. Это другому человеку нужно выбросить кого-то из своей проклятой головы.

Так и есть. Вероятно, у ее мужа действительно роман. Вероника никогда не была замужем, но вполне представляла, какую боль это причиняет. Она издала сочувственный возглас.

— Я только хотела сказать вам, что это чепуха, — произнесла Бэт с нарастающей злостью. — Я не стану платить.

— Мы так и договаривались, поэтому все нормально. Мне жаль, что у вас не получилось.

— Да, вам жаль. — Послышались короткие гудки.

«Что она хотела этим сказать?»

У Вероники пропало желание делать пирог «Любовь», поскольку злость и досада этой женщины ее не отпускали. Пусть тесто полежит полчаса в холодильнике, а она расслабится и представит Колина Фёрта выходящим из пруда в мокрой рубашке. Услышит, как он говорит Элизабет Беннет о своих чувствах к ней: «Мои чувства не изменятся. Вы должны позволить мне выразить мое горячее восхищение и любовь к вам».

Вероника убрала тесто в холодильник и уже собиралась положить в емкость миксера шоколад, когда позвонили в дверь. Она посмотрела на часы на стене. Ровно семь. Неужели она забыла о каком-то заказчике, который приехал за пирогом? Вряд ли. Последние два дня в палатке для массовки она только и делала, что думала. Заказчица «Любви» — застенчивая девушка, работавшая неполный день на выдаче книг в библиотеке, — должна была забрать пирог у соседки только завтра утром.

Вероника вытерла руки о фартук, пометила в рецепте шоколад, чтобы знать, на чем остановилась, и пошла открывать.

Ник Демарко.

На долю секунды она замерла, как всегда, увидев его. Стоял ли он совсем близко, в шаге от нее, как сейчас или два дня назад в ее кухне, был ли в городе, патрулируя улицы пешком или в полицейском автомобиле, Вероника на долю секунды замирала. Она выросла рядом с ним, но помнила лишь, что он был приятелем Тимоти. Когда год назад ее взяли в закусочную, Ник иногда приходил завтракать или на ланч, здоровался, говорил, что приятно снова ее видеть, а потом отстранялся. А может, она все это навыдумывала. Она не могла сказать, знает ли Ник ее потому, что считает своей обязанностью знать жителей города, или помнит школьницей, которую бросил его приятель — а может, сказал, что это она его бросила, — и которая потом таинственным образом исчезла. В отличие от других завсегдатаев закусочной, он не заигрывал с ней, не пялился, и Вероника не могла его разгадать. Что заставляло ее обращать на Ника особое внимание?

Извинившись за вторжение, Ник сказал:

— Я хотел сообщить, что мы с Ли больше не будем ходить на ваши занятия.

Вероника смотрела на него, надеясь что-то прочесть по лицу, но оно было, как обычно, непроницаемо. Лицо копа. Он мог бы позвонить. Но пришел лично, а значит, тут кроется что-то еще.

— Ли расстроилась из-за шу-флая? — спросила Вероника. — Я знаю, что ей всего десять лет, и, возможно, я слишком…

— Нет, ничего… — Он судорожно вдохнул и покачал головой.

Опять непроницаемое лицо. Вероника распахнула дверь.

— Входите. Я сейчас готовлю пирог «Любовь». Можем поговорить на кухне.

Ник был в форме и снял фуражку, которую Вероника положила на рабочий стол рядом с яблоками в вазе. Он ладонью откинул назад темно-каштановые вьющиеся волосы. Кухня была большой, сама Вероника — немаленького роста, но Ник со своими шестью футами и двумя или тремя дюймами и мускулатурой словно бы заполнил собой все пространство. Подавить своим присутствием Веронику — задача не из легких.

Она положила в шоколад яйца, коричневый сахар и кукурузный крахмал и, сбивая смесь, взглянула на Ника, стоявшего по другую сторону рабочего стола. Тот явно чувствовал себя неловко, и она решила не торопить его.

— Вообще-то, пирог сработал для нее даже слишком хорошо, — наконец прервал он молчание. — После занятия она съела три куска и говорит, что каждый раз ощущала рядом мать, чувствовала запах ее духов, мягкость любимого красного свитера.

— Так, значит, все в порядке, да? — спросила Вероника.

— Бабушка и дедушка — родители ее матери — считают это чепухой вроде вуду, и им это не нравится. На самом же деле, это я им не нравлюсь.

Вероника посмотрела на него, и Ник отвел глаза, уставился в окно.

— Я полагаю, это не вуду, — сказал он. — Просто сила внушения. Это ведь всего лишь пирог.

Она улыбнулась.

— Да. Это просто пирог. С запеченными в нем молитвами, желаниями и надеждами. Чудо-пироги помогают людям благодаря искре надежды, заложенной в их названиях — «Выздоравливай», «Любовь», «Душа».

Ник прислонился к холодильнику.

— Нет ли у вас пирога, чтобы не потерять своего ребенка? — Его голос дрогнул, и он отвернулся к окну, сунув руки в карманы.

— Ник? Что происходит?

Он взглянул ей в лицо.

— Бабушка и дедушка Ли считают, что ей будет лучше с ними. Если бы она жила с ними, говорят они, ей не пришлось бы оставаться в школе после занятий. Она сразу бы ехала домой на школьном автобусе к ожидающей ее любящей бабушке, а не к одинокому отцу с непредсказуемым графиком, непредсказуемой работой. По их мнению, она нуждается в материнском влиянии, особенно со стороны бабушки. Мысль, что я могу снова жениться, для них неприемлема. Каждый раз, когда я просто приглашаю кого-то на свидание, они, похоже, узнают об этом. — Он посмотрел на Веронику. — Какого черта я делаю? Я пришел сюда сказать вам, что мы не будем у вас заниматься, а рассказываю историю своей жизни.

— Я рада, что вы объяснили, — произнесла Вероника. — Ли такая славная девчушка, а шу-флай, по-моему, по-настоящему ее успокоил.

— Я знаю. Больше всего меня выводит из себя то, что, когда она попросила водить ее на эти занятия, я подумал: «Отлично, им это понравится — хорошее, полезное совместное развлечение для отца и дочери». — Он закатил глаза. — Вместо этого моя бывшая теща позвонила мне сегодня на работу и закатила истерику по поводу «колдовства с пирогами», о котором говорит Ли, и повторила, что собирается подать заявление на опеку.

— Серьезная угроза, — заметила Вероника. — Она просто расстроена или, по-вашему, действительно подаст?

Он пожал плечами.

— Не знаю, нужны ли ей заверения, что все в порядке, или она и правда хочет это сделать. Я схожу с ума. Даже не знаю, зачем все это вам рассказываю. Просто пытаюсь объяснить, почему мы не придем в понедельник. Я не могу снабдить эту женщину оружием против себя.

— Я понимаю, — сказала Вероника. — Мне неприятно, что это стало источником проблемы. На самом деле я стремлюсь принести покой и утешение. Только и всего.

Ник пересек кухню и, облокотившись на рабочий стол, снова посмотрел в окно.

— Я подавал на развод, когда произошел несчастный случай. Наш брак разваливался, и отношения между нами разладились. Моя жена… у нее был роман. Я узнал об этом, и это стало последней каплей. Но потом она умерла, и мои бывшие родственники, ничего не знавшие о романе, меня возненавидели. Уверен, они думают, что я подал на развод, поскольку сам изменял жене.

— О, Ник, я очень сочувствую.

— Сегодня вечером Ли у них. Все это так на меня действует, что я даже не хочу возвращаться домой. Потому что сразу начинаю думать, как это будет, если они попытаются отнять ее у меня.

— Можете помочь мне с этим пирогом, — предложила Вероника, показывая на миску. Она отказалась пока от намерения испечь «Любовь»; тревога, стресс и угроза тяжбы за опеку не слишком хороший фон для любовного пирога, который ждет полная надежд клиентка. — Простой шоколадный пудинг «Счастье», возьмете его домой. Никакой чепухи вуду.

Ник кивнул, пытаясь улыбаться.

— Достаньте тесто из холодильника, — попросила его Вероника, гадая, помнит ли он ее вообще. Он никогда не заговаривал о школе. Может, он даже не знает, что именно она была девушкой Тимоти, «обвинившей» его в своей беременности. Однако она поспорила бы на что угодно, что он помнит. — Оно достаточно охладилось.

Ник явно был рад чем-то заняться. Он достал тесто и принялся его раскатывать, посыпав стол мукой.

— Я вижу, на занятиях вы были внимательны, — заметила Вероника.

— Я всегда внимателен. Работа требует.

Да, конечно, он прекрасно знает, кто она.

— Не сомневаюсь. Как насчет кофе?

— Я бы выпил чашечку покрепче, — ответил Ник, продолжая раскатывать тесто.

Вероника отошла к кофеварке, радуясь минутной возможности отвернуться. Боже. Это неожиданно. Она добавила лишних пол-ложечки «Суматры» в фильтр, заметив, что руки у нее дрожат — не как на съемках, сильнее, будто под ногами зыбкая почва.

— Совершенно очевидно, что вы любите свою дочь, — сказала Вероника.

Она не собиралась произносить это вслух, просто подумала, но слова случайно вылетели.

Ник кивнул.

— Люблю. Больше всего на свете. Но родители жены кое в чем правы. Я не могу быть дома, когда она возвращается из школы. На своей работе я действительно рискую жизнью, а я единственный родитель. Я плохо готовлю.

— Вы знаете, как раскатать тесто для коржей, — сказала Вероника.

Он улыбнулся.

— Да, благодаря вам.

Корж был готов, оставалось положить начинку, но через несколько минут, выпив половину своего кофе, Ник сказал, что должен уйти.

— Мне нужно прогуляться и все переварить, обдумать, — объяснил он. — Может, я получу кусок шоколадного пирога в другой раз.

— Ну конечно, — согласилась Вероника.

И он ушел.

Вероника не могла избавиться от мыслей о нем. Она ему сочувствовала. Но было тут и нечто другое, нечто неожиданное — влечение к Нику Демарко, которое она старалась не замечать.

Она села в нише кухонного окна и, глядя на задний двор, потягивала приготовленный для них двоих кофе. Его недопитая чашка так и стояла на кухонном столе, куда он поставил ее перед уходом, в спешке, как будто ему не терпелось уйти. Наверное, из-за того, что так много рассказал.

Шел девятый час, и на улице начало смеркаться. Но как бы ни старалась Вероника отогнать мысли о Нике, переключиться на пирог, который все еще предстояло испечь, на сборы сумки для грядущего долгого дня в «загоне», на просмотр расписания на завтрашний вечер, Ник не шел у нее из головы. Всегда ли он был таким привлекательным? Он высок и хорошо сложен, да, темные волнистые волосы и темно-карие глаза и отличная линия подбородка с маленькой ямочкой, но никогда прежде она не обращала на него внимания как на мужчину; он всегда олицетворял для нее что-то другое — ее очень давнее прошлое. Тимоти. Жизнь, связи с которой она уже почти не чувствовала, однако и перечеркнуть не смогла за минувший год.

Раздался звонок в дверь, и Вероника вздрогнула, увидев фуражку на столе рядом с вазой яблок. Она даже не заметила, что Ник ее забыл. А Вероника обычно все замечала.

Полагая, что он вернулся, она пошла с фуражкой к выходу, чтобы сэкономить так нужное ему время.

И открыла дверь.

— Обычно я не оставляю свою фуражку на кухне в чужих домах, — коротко улыбнулся Ник.

— Я…

Зазвонил телефон, и Вероника его проигнорировала — пусть включится автоответчик. Она хотела предложить Нику взять остаток кофе с собой в стаканчике с крышкой, когда зазвучал, оставляя сообщение, мелодичный женский голос:

— Алло, Вероника? Меня зовут Беа Крейн. Я родилась двенадцатого октября девяносто первого года, в Бутбей-Харборе, Мэн. Я здесь, в городе, живу в гостинице «Три капитана». Мне бы хотелось с вами встретиться, если вам это интересно. Вы можете позвонить мне на мобильный — два-ноль-семь-пять-пять-пять-один-шесть-пять-шесть. Пока». — Щелчок.

Вероника ахнула и застыла, выронив фуражку. Она стояла в полном оцепенении, сознавая, что Ник пристально на нее смотрит. Потом он подвел ее к креслу в гостиной и помог сесть.

— Вероника? С вами все в порядке?

Она зажала рот ладонью. Ребенок. Ее ребенок. Дочь, которую она отдала на удочерение, позвонила.

Она заплакала и встала, потом села, опять встала.

— Вероника?

— Я… — начала она, но язык не повиновался. Она стояла и плакала, чувствуя, как ее обнимают руки, крепкие руки. Она позволила себе обмякнуть в его объятиях, не в силах остановиться, не в состоянии говорить. — Это… это…

— Ребенок, которого ты отдала на удочерение? — Он сел в соседнее кресло. — Ее слова и дата рождения… я просто сделал вывод.

Закрыв глаза, Вероника кивнула. Она не ошиблась — он помнил.

— Я всегда сообщала свои последние данные в досье агентства по усыновлению, чтобы она смогла найти меня, если захочет. Я ждала этого дня с того момента, как ей исполнилось восемнадцать. Сейчас ей двадцать два. Не могу в это поверить.

— Мне лучше уйти, чтобы ты спокойно ей позвонила.

— Вообще-то, я рада, что не одна сейчас. Это такое потрясение. Я почти потеряла надежду когда-нибудь получить от нее весточку.

Беа Крейн. Ее ребенка назвали Беа Крейн. У нее красивый голос. И говорила она так вежливо и приветливо. От слез у Вероники снова защипало в глазах.

Ник сходил на кухню и вернулся с коробкой бумажных салфеток, которую она держала на рабочем столе.

— Принести тебе воды? Или чего-то другого?

Она покачала головой.

— Вы с… Тимоти были тогда друзьями, верно? — Вероника резко втянула воздух. Она не хотела этого говорить.

Ник кивнул.

— Он отец?

— Да. Я знаю, он всем говорил, что это не так. Но он точно ее отец. У меня никого, кроме него, не было. У меня была та еще репутация для девушки, которая была девственницей, когда с ним познакомилась. — Она покачала головой. — Все в прошлом.

— Сказать по правде, я сейчас так же себя чувствую в отношениях со своими родственниками. Они считают меня жутким типом, хотя нет ничего более далекого от правды. И я позволяю им меня третировать? Из-за пирога?

Он давал ей возможность сменить тему, попросить уйти. Но Вероника, как ни странно, была рада его присутствию. Казалось, связь с прошлым, даже с Тимоти, успокаивала больше, чем что-либо другое. Она всегда оставалась наедине со своими мыслями о том времени глубокого одиночества и смятения, когда ей было шестнадцать. Когда она родила этого ребенка, одна, в «Скорой», с помощью фельдшера, оказавшегося, по счастью, добросердечным человеком. Она была одна с воспоминаниями о том, как отдала свою девочку и больше никогда ее не видела. Двадцать два года — огромный срок для жизни наедине с такими мыслями.

— Думаю, в шестнадцать лет я позволяла всем себя третировать, — сказала Вероника. — Я не умела постоять за себя, не знала, как заставить людей мне верить.

— Я очень стараюсь научить свою дочь верить в себя, ведь только так можно чего-то добиться. Ты веришь в себя, и какое тебе дело, что думают другие?

Она кивнула.

— Ты хороший отец, Ник. Ее бабушка и дедушка должны это знать.

— Иногда люди видят то, что хотят видеть.

«Как это верно», — подумала Вероника.

— Последние двадцать два года — точнее, с того дня, как меня отослали в «Дом надежды», я как бы закрывала на все глаза. Изо всех сил старалась не думать об оставшемся в прошлом — о родителях, не желавших иметь со мной дела, о парне, которого я потеряла, о будущем. Тогда я даже не представляла, каково это, подспудно думать о чем-то жизненно важном, что изменило мою жизнь, однако не стало частью моего будущего. Мне пришлось загнать все глубоко внутрь, чтобы оно не казалось реальным.

— Помогло?

— Даже слишком, — сказала она. — Я очень много времени провела, стараясь ничего не чувствовать.

Он долго смотрел на нее.

— Но теперь твоя дочь здесь, совершенно реальная, хочет с тобой встретиться.

— Неправильно считать ее моей дочерью. Я ее не воспитывала. Я не была ее семьей.

Ник сжал руку Вероники.

Она закусила губу.

— Я могу прямо сейчас взять трубку и через секунду буду с ней разговаривать. С Беа Крейн. Невозможно поверить. Мне интересно, кто она, как выглядит.

— Перезвонишь ей сегодня?

Вероника растерялась. На самом деле она не могла себе представить, как снимает трубку и звонит Беа. Она не была уверена, что справится.

— Я хочу немножко посидеть и все осознать. Я не ожидала, что это окажется таким потрясением.

Ник поднялся.

— Тогда я тебя покидаю. Может, мы с Ли и придем в понедельник на занятие. Я не знаю. Не знаю, что мне делать.

— Поступай так, как считаешь правильным, — проговорила Вероника. — Просто делай то, что считаешь нужным.

— Ты тоже, — сказал он и опять ушел.

Два часа спустя Вероника сидела за кухонным столом, глядя на телефон. Она не была готова позвонить. Сначала собиралась поговорить с Беа из спальни, думая, что здесь, устроившись среди мягких подушек на кровати, в окружении знакомых вещей и сувениров, почувствует себя в безопасности, но потом поняла: нужно сделать это из кухни, где стоят блюда для ее пирогов, а в воздухе витает слабый аромат шоколада и карамели. Кружка свежесваренного кофе дымилась перед ней нетронутая, рядом с телефоном.

Беа Крейн. Здесь, в Бутбей-Харборе.

Она знала Беа Крейн девять месяцев и две минуты, а теперь — вот она, уже не те шесть фунтов веса, которые она прижимала к груди, а взрослая женщина двадцати двух лет. Вероника попыталась представить Беа — похожа она на нее? На Тимоти? Сочетание их обоих? Она не сомневалась, что Беа высокая; рост Вероники составлял пять футов десять дюймов, Тимоти вымахал выше шести. Интересно, унаследовала ли Беа красивые, густые светло-русые волосы Тимоти, изумительные, легкие волосы всех Макинтошей.

Вероника знала, что дочь спросит и о нем. Рассказывать ли ей всю правду? Как с ней обошлась ее семья? Кто ее биологический отец? Что она понятия не имеет, где сейчас Тимоти Макинтош и его родные? Конечно, можно коротко поведать собственную историю, но немыслимо сообщать полной интереса двадцатидвухлетней девушке о мучительных обстоятельствах ее рождения. Она скажет Беа, что ей было шестнадцать и она отдала ее на удочерение, желая обеспечить наилучшую из возможных жизнь. Ведь это правда, и это она Беа и поведает. Не обязательно сообщать девочке, что говорила мать Вероники, как ее называла. Или как Тимоти наорал на нее и ушел прочь. Ничего этого она дочери не скажет.

Вероника уставилась на телефон.

Они поговорят. Немного. Встретятся в закусочной за кофе или ланчем. Побеседуют о жизни. Беа, вероятно, захочет узнать свою медицинскую историю, и она, конечно, расскажет все, что знает. Но что потом? О чем говорить? Два чужих человека, связанные на самом главном уровне.

«Ну, перезвони уже ей наконец», — приказала себе Вероника, снимая трубку, но рука задрожала, и пришлось пережидать. Она пожалела, что Ник ушел: он подбодрил бы ее, призвав решиться, выпить кофе, действовать.

Она медленно набрала запомнившийся номер.

Два звонка. Потом:

— Вероника?

Судорожно вздохнув, после паузы:

— Да. Здравствуй.

Секундное молчание:

— Здравствуй.

Ладно, они обе нервничают.

— Я рада, что ты позвонила, — произнесла Вероника. — Я надеялась, что ты позвонишь.

— В агентстве по усыновлению сказали, что ты сообщала новые данные при каждом переезде, поэтому я не боялась звонить. — Голоса у них совсем разные. — Я рада, что ты рада. — Молчание. — О боже, я похожа на идиотку.

Вероника засмеялась.

— Нет. Ничего подобного. Я нервничаю точно так же, как и ты.

Молчание.

— Я очень долго ждала этого дня, — проговорила Вероника. — Надеялась снова встретиться с тобой, узнать, что у тебя все хорошо.

«Мне не полагалось думать о тебе. Я приказала себе не думать. Мои подружки в “Доме надежды” говорили, чтобы я этого не делала, что только так можно все преодолеть. Но как бы глубоко внутрь я ни прятала эти мысли, я думала о тебе каждый день. Счастлива ли ты? Любят ли тебя твои родители? Иногда в твой день рождения я не в состоянии была встать с кровати, но потом представляла, как ты задуваешь свечи на праздничном торте, и мне становилось легче…»

— У меня все в порядке.

— Хорошо, — сказала Вероника. — Больше всего мне хотелось знать это.

— Мы встретимся? — спросила Беа.

У Вероники сдавило сердце, к глазам подступили слезы.

— Я бы этого хотела.

— Я просто не знаю, как это должно происходить, — призналась девушка, — какие чувства полагается испытывать. Я ничего не знаю, — с трудом вымолвила она.

Принимая во внимание волнение Беа, ей, возможно, лучше прийти к Веронике домой, составить о ней представление, а не сидеть в нейтральной обстановке кафе или ресторана, сознавая, что люди за соседними столиками прислушиваются к их разговору. Вероника могла бы заварить вкусного чаю и испечь пирог, например «Счастье».

— Я бы лучше пришла к тебе, — сказала Беа, когда Вероника предложила ей выбор.

И опять она попыталась представить себе дочь. Похожа она на нее, только моложе? Унаследовала ли какие-то черты характера? Ее симпатии и антипатии? Вероника мало знала, как воспитание влияет на природу, но предполагала, что Беа хоть в чем-то будет походить на нее. Больше половины жизни Вероника работала официанткой; если не считать пирогов, неизвестно, в чем еще она могла бы преуспеть, а что ей не по плечу. Она не играла в теннис и к математическим гениям не относилась, но много читала, каждый вечер могла смотреть кино и очень любила путешествовать. Боже, завтра она до смерти утомит Беа своей личностью.

— Завтра вечером? Я приду домой часов в шесть или в семь. Я могу приготовить ужин или, если ты уже поешь, испеку пирог.

Беа несколько секунд молчала.

— Меня пригласили на ранний ужин, но, думаю, к восьми часам он закончится, если это подходит.

— Стало быть, завтра в восемь.

Вот так. Ее малышка, которую октябрьской ночью она держала у своей груди меньше двух минут, завтра постучит в ее дверь.

Глава 12

Джемма

В дверь ее номера в «Трех капитанах» постучали, и Джемма вздрогнула. Оторвалась от ноутбука, стоявшего на столике у окна, сквозь которое лился утренний солнечный свет, и взглянула на часы: начало десятого. Она работала с того момента, как поднялась два часа назад, и даже не спустилась к завтраку, но материал продвигался хорошо. Первые несколько абзацев своей статьи о «Доме надежды» — история, немного прошлой и нынешней статистики — она закончила, подойдя к длинной средней части — рассказам бывших подопечных, теперешних обитательниц. Подлинным судьбам.

Направляясь к двери, Джемма подняла руки над головой и потянулась. В коридоре стояла Беа Крейн с таким видом, будто сейчас взорвется.

— Я это сделала, — сказала девушка. — Я позвонила своей биологической матери вчера вечером. Сегодня мы встречаемся у нее дома. Меня трясет.

Джемма стиснула ладонь Беа. Девушка выглядела совсем юной — светлые волосы собраны в хвост, на миловидном лице никакой косметики.

— Как прошел разговор? О боже… я, наверное, кажусь назойливой журналисткой. Я спрашиваю как подруга. Помни, тебе достаточно сказать, что это не для печати, и все твои слова останутся между нами.

— Используй для своей статьи, что хочешь, — ответила Беа. — Кроме имени Вероники, конечно. Хотя, насколько я понимаю, она была бы рада поделиться с тобой своим мнением.

— Было бы здорово, если бы она согласилась, — проговорила Джемма. — Естественно, я не жду, что ты придешь к ней домой и скажешь: «Приятно с вами познакомиться. Не хотите повторить все это для журналистки, которая пишет статью про “Дом надежды”?»

Беа улыбнулась.

— Так я, конечно, не поступлю. Но подниму эту тему. Она должна знать, что я рассказываю о ней репортеру, даже если ее имя и не упоминается.

Джемме очень хотелось, чтобы родная мать Беа согласилась дать интервью для статьи. Взгляд с двух сторон — биологическая мать из «Дома надежды» и дочь, которую она отдала приемным родителям, — оживил бы материал. Но Беа и ее биологическая мать впервые встречаются сегодня вечером — Джемма могла рассчитывать, что Вероника побеседует с ней, если, конечно, захочет, только через несколько дней. Все зависело от ее характера — насколько ей интересно поделиться своей историей.

— Если тебе нужно будет с кем-то поговорить как с другом, заходи или звони, хорошо? Даже если просто понадобится поддержка перед вечерним визитом к ней домой.

— Спасибо большое, — сказала Беа. — Мне лучше вернуться к работе — дети из «Скопы» устроили в столовой перестрелку кашей. — И она с улыбкой побежала вниз по лестнице.

Джемма закрыла дверь, мысли крутились вокруг встречи матери и дочери, эмоций, которые этим вечером наполнят тот дом. История Беа трогала сердце. Если Джемме удастся заполучить рассказ ее биологической матери для статьи…

Схватив телефон, она позвонила Клер и сообщила, что, возможно, сумеет взять интервью у женщины, отдавшей своего ребенка на удочерение, а теперь они воссоединяются. Она бы осветила это событие с двух сторон, но ей потребуется еще пара недель для статьи, раз уж официально она нужна Клер не раньше середины июля.

— Никаких проблем со временем, — сказала та. — Она действительно нужна мне не раньше восемнадцатого июля, чтобы поставить в воскресный номер перед пятидесятой годовщиной, а это будет тридцатого. Так что не торопись. Готовь по-настоящему полный, потрясающий материал, именно о таком я и мечтала.

«Отлично», — подумала Джемма, текст уже складывался в голове. Теперь у нее достаточно времени, чтобы развить статью, углубить, выдать замечательный сюжет.

Завтра она собиралась вернуться в Нью-Йорк, но поняла, что останется здесь еще на пару недель: «Потому что я не хочу ехать домой».

Джемма встала перед зеркалом, висевшим рядом с дверью гардероба, и положила ладонь на живот, повернулась боком — не округлился ли он уже немного? Пока нет. Но она определенно беременна; письмо от врача, подтверждающее положительный результат анализа крови, доставили вчера днем.

Она посмотрела на себя — лицо слегка побледнело, небольшие тени залегли под темно-синими глазами, что вполне может быть результатом интенсивной работы в последние несколько дней. А вот светло-каштановые волосы до плеч выглядят более густыми, если только это ей не кажется. Более пышными почему-то. И ногти стали длиннее. У нее никогда не было таких длинных ногтей.

«Как вам повезло», — прозвучали в памяти слова семнадцатилетней Хлое Мартин.

Прошло немногим больше недели с тех пор, как она увидела плюсик на тесте по определению беременности. Недели, в течение которой она держала эту новость в секрете от Александра. Но Джемма по-прежнему не готова была сказать ему. Еще несколько дней, чтобы закончить статью, сдать ее, а потом она вернется домой. Она уже во многом чувствовала себя прежней — недолго пожив в настоящем репортерском ритме, интервьюируя, собирая материал, работая над статьей… и понемногу привыкая к мысли о беременности. Еще через пару недель она станет более уверенной, прочнее будет стоять на земле, сообщая Александру эту новость.

Взяв телефон, она набрала его номер. О беременности она пока умолчит, а вот сказать о том, что завтра домой не едет, должна.

— Еще две недели? — повторил он после нескольких секунд мертвой тишины. — Что, черт побери, происходит, Джемма?

— Я только хочу поработать над статьей. У меня намечается возможность взять интервью у биологической матери одного из моих источников. Это даст…

— Джемма, ты уехала в Мэн на выходные. Они превратились в неделю. Теперь это уже три недели.

— Просто я…

— Ты хочешь сказать, что нам нужно отдохнуть друг от друга? Если дело в этом, так и говори. Не прикрывайся статьей для газеты в каком-то городишке.

«Мне нужно от тебя отдохнуть», — мысленно произнесла Джемма, закрывая глаза.

— Никакая статья или газета не малы для меня, Алекс. Почему ты не можешь понять, насколько для меня важна моя карьера?

— Господи, Джемма, какая карьера? Тебя уволили. Работы нет. В настоящий момент у тебя нет никакой карьеры. Ты гоняешься за какой-то неинтересной темой для газеты летнего туристического городка, в которой имела колонку, когда тебе было одиннадцать лет. Я тебя умоляю. Если ты меня бросаешь, так и скажи. Но не заставляй ждать, пока «разбираешься в своих чувствах» и интервьюируешь подростков, угощая их мороженым.

Боже, он умеет вывести из себя. Джемма ходила взад-вперед по комнате с тяжело бьющимся сердцем. «Успокойся, — сказала она себе. — Просто успокойся. Посмотри на это его глазами. Своего он хочет так же сильно, как и ты».

— Алекс, я просто пытаюсь…

«Найти свой путь в новой реальности, — молча закончила она, снова положив ладонь на живот. — Найти себя в этом».

— Что ты пытаешься? — рявкнул он. — Какого черта ты пытаешься сделать, если не разрушить наши отношения? Я хочу знать, что за черт…

— Я беременна! — выкрикнула она и расплакалась.

О боже!

Мгновение царила тишина.

— Что? Джемма… что?

— Я беременна, Алекс.

Она не верила, что сказала это вслух.

— Ты уверена? — спросил он, его тон кардинально изменился. Вместо злости в нем звучало… изумление.

— Два положительных результата тестов по определению беременности и один положительный результат анализа крови.

— Боже мой, Джемма. Это же замечательно! У нас будет ребенок! Постой минутку. — В его голосе послышалась нерешительность. — Как давно ты знаешь?

— Первый тест я сделала в прошлую среду. Он оказался положительным. Я была потрясена… ты можешь себе представить. Я подумала, что, наверное, у меня сбился цикл из-за стресса в связи с потерей работы. Тест я сделала, только чтобы исключить самую невероятную причину задержки. Мы пользовались резервными средствами, когда я принимала антибиотики. — Закрыв глаза, Джемма села на край кровати. — Но я увидела розовый плюс.

Александр снова помолчал несколько долгих секунд.

— Джемма, ты неделю знала, что беременна, и не сказала мне? Уехала в Мэн и не сказала? Какого черта, Джемма?

— Это сложная тема, Алекс.

— Сложная? — презрительно переспросил он. — Значит, ты не рада? Из-за этого все выкрутасы?

— Я не знаю.

— Ты не знаешь, — ровно повторил он. — А ты собиралась сказать мне сейчас, если бы случайно не проговорилась?

— Тоже не знаю. Я ничего не знаю, кроме того, что не хочу переезжать в Доббс-Ферри и жить рядом с твоими родителями. Я не хочу работать полдня в местной газете, если настаиваю — как ты это назвал — на работе. Я не хочу жизни, которую ты так усердно пытаешься мне навязать.

— Ну знаешь, Джемма, ты беременна. Дело больше не в тебе.

— А в ком же, скажи на милость?

— В ребенке. Во мне. В нас. В нашем браке, семье.

На Джемму внезапно навалилась страшная усталость.

— Я не знаю, как отношусь ко всему этому, Алекс. Мне нужно время, чтобы…

— Джемма, ты не пятнадцатилетняя забеременевшая девчонка, как одна из тех, у кого берешь интервью. Ты взрослая женщина. Вот и веди себя соответственно.

— Я сейчас ухожу, Алекс. Мне нужно идти.

Отбой.

Она уронила голову на руки и заплакала.

Джемма проверила адрес женщины, интервью с которой должно было начаться через три минуты. Кэтлин Ауэрмен, Баньон-роуд, 33. Маленький белый коттедж в середине улицы и трехколесный пластмассовый велосипед перед ним — вот это место.

Директриса «Дома надежды» позвонила Джемме, когда та находилась на Главной улице, ища одиночества в толпе. После разговора с Александром она чувствовала себя как выжатый лимон и не могла оставаться в четырех стенах. Полина Ли позвонила, когда Джемма, купив травяной чай со льдом и рогалик с творожным сыром, села на скамейку — успокоиться и перекусить. Полина сообщила, что одна женщина, которая жила в «Доме» пятнадцать лет назад, пятнадцатилетней девочкой, и отдала своего ребенка на усыновление, согласилась поговорить с Джеммой для статьи, но у нее всего двухчасовое «окошко». Джемма рада была сосредоточиться на чем-то еще, кроме своего брака.

Она нажала на звонок, и дверь открыла женщина, описать которую можно было только одним словом — «изнуренная». Выглядела она так, будто плохо спала — или не спала несколько дней. В гостиной виднелась колыбель, повсюду валялись детские вещи.

— Вы, должно быть, Джемма Хендрикс, — сказала женщина. — Я Кэтлин Ауэрмен. Я забыла предупредить директора «Дома надежды», что настаиваю на анонимности — вы не должны упоминать в статье мое имя. В «Доме» ко мне отнеслись с пониманием, и я могу сказать о них только хорошее, но, если правдиво рассказывать о последующей жизни, не хочу, чтобы прозвучало мое настоящее имя.

— Могу вас заверить, что сохраню все в тайне. Имя я придумаю, а возраст и временные рамки пребывания в «Доме надежды» оставлю подлинные, но не волнуйтесь, вашу личность я засекречу. Я ценю вашу готовность поговорить со мной.

Кэтлин провела Джемму в гостиную, полную игрушек, и усадила на диван. Джемма достала диктофон и блокнот, но не успела взять ручку и задать вопрос, как женщина заговорила:

— Все твердили: ты загубишь свою жизнь, если останешься в пятнадцать лет с ребенком. У тебя все впереди. Отдай малыша на усыновление. Это разумно. Для вас обоих. И так без конца. Я даже согласилась пожить в «Доме надежды», чтобы никто в городе не узнал, что я беременна, и это осталось семейной тайной. И вот — я перед вами, мне тридцать лет, и я поступила так, как мне советовали — пошла в колледж. Закончила юридическую школу. Сколько раз я слышала: «Видишь, ты нас послушалась и посмотри, чего добилась». Что сказать — прошло пятнадцать лет, у меня трое детей, старшему из которых нет еще и десяти, я могу забыть о карьере, а девяносто процентов времени у меня в голове нет ни одной мысли. Я не говорю, что, оставшись в пятнадцать лет с ребенком, достигла бы всего, чего достигла… кто знает, может, и смогла бы. Я просто вижу, что в итоге сижу дома с тремя детьми, мужа никогда нет рядом, а на моей карьере можно практически поставить крест. И чего ради я так трудилась? Чтобы на деловых мероприятиях мужа меня никто в упор не видел? Я стала матерью и домохозяйкой и поэтому не могу сказать ничего ценного? Ненавижу всё это.

«Это я в будущем, — подумала Джемма, борясь с головокружением. — Не хочу быть такой. Сосредоточься на интервью», — напомнила она себе.

— Могу я задать личный вопрос?

Кэтлин усмехнулась.

— По-моему, я ясно дала это понять.

— Вы планировали появление вашего первого ребенка в браке?

Кэтлин покачала головой.

— Это случайность. Близнецы. Готова я к этому, конечно, не была, но очень воодушевилась. Я думала, что смогу быть суперженщиной, хотя все говорили, что это невозможно. Я думала, что сумею работать, оставаясь отличной матерью, и посещать кулинарные курсы, и учить итальянский язык, и ходить на йогу. Боже, каким же горьким было пробуждение.

— Значит, у вас имелся план, но жизнь пошла по-другому?

Джемме не хотелось слышать ответ. Все было понятно без слов.

— Совершенно верно. У одного из близнецов постоянно болели уши из-за каких-то инфекций, а другой просыпался через каждые два часа, и мой муж без конца твердил, чтобы я бросила работу на фирме и сидела дома с мальчиками. Я знаю, что это ужасно звучит, но я не хотела. Я любила свою работу, любила атмосферу в офисе, мне нравилось каждый день выбирать себе наряд. Я не желала сидеть дома с близнецами, как бы сильно их ни любила.

— Но затем оба мира начали страдать, — скорее констатировала, чем спросила Джемма.

— Точно. Дом и работа. Мой брак затрещал по швам. Я обвиняла мужа, что он мало мне помогает, он обвинял меня в эгоизме и нежелании оставить работу, хотя мы и пережили бы это в финансовом отношении, действуя расчетливо. Давление стало невыносимым, я сдалась, и так надолго выпала из игры из-за троих детей, что уже и не представляю, как вернуться к той, кем когда-то была.

Кем когда-то была. Именно этого Джемма и боялась: проснувшись однажды утром, удивиться, что же случилось с личностью, которой она когда-то была.

— Я знаю, что уже не та женщина, — продолжила Кэтлин. — Я не двадцатипятилетняя бездетная, только начинающая свой путь выпускница колледжа. Но иногда сама себе ненавистна. Мне отвратительно ощущение, будто я живу не своей жизнью. Так я чувствовала себя, забеременев в пятнадцать лет. Что это не моя жизнь. — Она покачала головой. — Правда, может, все дело во мне. Я знаю двух других юристов из моей бывшей фирмы, у которых по двое детей, и они ухитряются и работать полный день, и быть отличными матерями. У них получилось. У меня — нет.

Джемма тоже могла бы назвать несколько работающих матерей, которые, как видно, сумели благополучно это совместить — именно то, чего хотела достичь и она.

— Я очень благодарна за вашу откровенность и честность. Думаю, многие женщины вам посочувствуют.

Только не невестка Джеммы, оказавшаяся в похожей ситуации, за исключением беременности в пятнадцать лет. Лиза Хендрикс оставила высокий пост, чтобы сидеть дома с ребенком, и любила свою жизнь, каждое ее мгновение. «Я рождена, чтобы быть матерью, — постоянно говорила Лиза. — Вся моя жизнь вела меня к этому», — утверждала она, вытирая сопливый нос своему первенцу и похлопывая себя по семимесячному животу.

— У вас есть дети? — спросила Кэтлин у Джеммы.

— Пока нет.

Кэтлин кивнула.

— Я так и подумала. У вас недостаточно измученный вид.

Джемма улыбнулась, хотя ей хотелось плакать.

— Вы очень напоминаете меня прежнюю, — сказала Кэтлин. — Берете интервью, пишете для газеты. Живете своей жизнью, вероятно, той, какую воображали себе подростком.

Звук остановившегося на подъездной дорожке автомобиля заставил Кэтлин вскочить и выглянуть в окно.

— Это моя мать с младенцем. — Она посмотрела на часы. — Вернулась на полчаса раньше. Наверное, Лана закатила истерику.

Джемма встала.

— В таком случае не стану вас задерживать. Большое спасибо, что уделили время, Кэтлин. И я только хочу сказать… может, вам и удастся найти для себя золотую середину.

Дверь открылась, и вошла женщина средних лет, неся красивого ребенка, действительно зашедшегося в крике.

— Она вопит безостановочно.

Кэтлин взяла ребенка и слегка подбросила.

— Да, конечно, — многозначительно отозвалась она, глядя на Джемму. — Золотая середина.

Джемма подумала, не задать ли несколько вопросов матери Кэтлин — как это было пятнадцать лет назад, когда ее дочь-подросток жила в «Доме надежды», но та уже спешно покидала дом, бросив через плечо, что позвонит позже.

— Я не могу присесть даже на полчаса для интервью, — сказала Кэтлин, качая головой. — Золотой середины нет.

Джемма пожалела, что не в силах утешить эту женщину, смягчить ее взгляд на свою жизнь, немного успокоить. Но слова Кэтлин настолько били в точку, что она лишь пожелала ей всего хорошего. Завтра она пришлет ей какой-нибудь пустячок, может, подарочный сертификат в один из городских ресторанов, где они посидят с мужем, если ее мать или няня присмотрят за детьми. Чтобы ненадолго вырвать ее из этой жизни.

«Почему у одних так, а у других — иначе? — размышляла она, помещая себя и Кэтлин в одну ужасную категорию, а женщин, подобных ее невестке и нью-йоркской соседке Лидии Бесселл, — в другую. — Зависит от склада ума? Ты выбираешь одно или другое по той или иной причине, хотя иногда у тебя, конечно, нет выбора, и таким образом получаешь свою жизнь». Есть, правда, еще одна категория. Матери, работающие полный день, умеющие совмещать — потому что вынуждены, потому что так хотят. Джемма попадет в эту категорию. Обязательно, заверила она себя. Несмотря на неудачу так сильно желавшей этого Кэтлин. У всех все по-разному.

У Джеммы и работы-то нет. Да и ребенка пока тоже. Представляя, как все будет, она сама не знает, о чем говорит. И это может оказаться самой пугающей частью во всей этой истории.

После долгого дня, отданного исследовательской работе и еще двум интервью — с нынешней обитательницей «Дома надежды» и с женщиной, пять лет назад усыновившей ребенка, — Джемма вернулась в гостиницу около пяти часов, мечтая о горячей, пенной ванне и новой главе из книги «Ваша беременность на этой неделе».

На крыльце, на диване-качелях, сидел мужчина, с подъездной дорожки показавшийся Джемме настолько похожим на Александра, что на мгновение у нее сжалось сердце от тоски по мужу, так что пришлось сделать глубокий вдох. Несмотря на все происходящее сейчас между ними, она по нему скучала. Ей хотелось поведать ему обо всех своих страхах, опасениях, как она всегда это делала. Но в этом случае не могла.

«Я люблю тебя, Александр, — подумала она. — Люблю. Очень сильно. Просто я хочу…»

Мужчина на крыльце поднялся. Это и был Александр.

Джемма ахнула, когда он молча подошел и обнял ее. Она прижалась к нему, испытывая огромное облегчение от его присутствия здесь. «Пусть отпадет все ненужное, и твой муж тебя обнимет», — подумала Джемма.

— Я должна была сообразить, что ты прилетишь, — сказала она. — Но мне нужно удержать в голове столько разных вещей…

— А то.

Александр обнял ее за плечи, и они пошли к крыльцу по короткой, вымощенной камнем дорожке.

— У нас будет ребенок, — прошептал он.

— Я до смерти боюсь.

— Я — нет.

Джемма провела его в гостиницу, тихую в этот ранний солнечный вечер. Они поднялись на третий этаж, и Джемма отперла свою дверь.

Вдвоем они едва поместились в комнате. Джемма не могла оторвать от мужа глаз; за всеми этими спорами она забыла, как влечет ее к Алексу, как легко она забывает обо всем, видя его лицо, его тело. При ее настроении и сильной усталости надо вести себя рядом с ним осторожнее. Ей нужны горячая ванна и сильные руки мужа — но она не может позволить ему править сильной рукой.

Она закрыла дверь.

— Я могу научиться быть матерью, я знаю. Но не представляю, как научиться хотеть того, чего хочешь ты. Я не желаю переезжать в пригород и сидеть дома с ребенком. Это чудесно для тех, кто этого хочет, и да — я понимаю, хорошо, что мы можем себе это позволить. Но я мечтаю быть репортером. Мечтаю писать именно такие материалы, как тот, над которым сейчас работаю. Сегодня вечером одна биологическая мать встречается со своей дочерью, которую отдала на удочерение двадцать два года назад.

Он положил ладонь ей на живот.

— Не понимаю, почему ты не сможешь делать этого в Уэстчестере. Станешь работать часть дня в местной газете. Если тебе дали эту тему здесь, почему не дадут там?

«Я не перееду в Уэстчестер, чтобы жить там рядом с твоими родными, черт побери!»

— Я не хочу уезжать из Нью-Йорка.

В любом случае, ее могут и не взять в местную газету, прекрасно понимала Джемма.

Он покачал головой и сел на край кровати.

— Ну а я хочу, Джем. И я не стану растить этого ребенка в Нью-Йорке. Не стану.

— Ну а я не перееду в Уэстчестер.

— Какая же ты эгоистка! — не выдержал он.

— Ты прилетел сюда, чтобы кричать на меня?

Откинув голову, он с досадой засмеялся.

— Как мы все это уладим?

Джемма села рядом и взяла его за руку, Александр сжал ее ладони.

— Не знаю. Но я хочу побыть здесь еще две недели и поработать над этим материалом. Я хочу привыкнуть к своей беременности, примириться с ней. Ведь это полная неожиданность.

— Примириться с ней? — Он покачал головой. — Ты хоть понимаешь, как нам повезло?

«Почему он не может понять?»

Александр вздохнул.

— Ладно, примиряйся, если это тебе необходимо. Если это поможет уяснить, что переезд в Доббс-Ферри в самых что ни на есть наших интересах. Мои родные будут рядом, они и поддержат, и с ребенком посидят, и мы сможем общаться. В районе, который меня интересует, полно таких же молодых семей, как наша. Мы придемся там ко двору.

— А вот я не придусь.

Он разочарованно закрыл глаза.

— Не понимаю, как ты живешь в этой крохотной комнате. Почему не взять номер побольше?

— На этот одноместный номер Джун сделала мне скидку как старой подруге, — объяснила Джемма. — Обычный номер стоит почти двести долларов за ночь, и я не хочу отнимать его у гостя, который заплатит сполна. И мне нравится эта комната. Она уютная. Гостиницей управляет Изабел, старшая сестра Джун, и она прекрасно ко мне относится.

— Я скучаю по тебе, Джем.

На глазах у нее выступили слезы.

— Я тоже по тебе скучаю.

Он откинулся, прислонившись к изголовью кровати, и притянул ее к себе.

— Мы разберемся.

«Но как?» — подумалось Джемме, и на секунду перед ней встало измученное лицо Кэтлин Ауэрмен.

Глава 13

Беа

В романтическом мексиканском ресторанчике у причала Беа сидела напротив Патрика, высокого, темноволосого и неглупого второго помощника режиссера в фильме с участием Колина Фёрта, и слушала уморительный рассказ, без имен, об одном киноактере, звезде первой величины, с которым ему довелось работать. Беа импонировало, что Патрик не сыплет именами и не сплетничает. Ей понравилось, как он сказал, что некоторые известнейшие кинозвезды — самые приятные люди из всех, с кем он встречался в жизни. Нравилось, как внимательно он ее слушает, тепло в его взгляде. Патрик ей симпатичен. Ему двадцать восемь лет, он из Сиэтла и мечтает ставить интересную документалистику. С киносъемочными группами разных фильмов он поездил по миру, но ничуть не задается. И чем дольше Беа смотрела на него, тем привлекательнее он становился. И рост у него самый подходящий — при своих пяти футах десяти дюймах Беа редко носила каблуки, иначе она возвышалась над окружающими, — и глаза — узкие, синие, и веснушки, и сексуальные темные волнистые волосы. В гостиницу он зашел за ней точно в назначенное время, и они прогулялись до яркого ресторана, где Патрик заказал столик, хотя в пять часов дня необходимости в этом не было.

Когда официантка, приняв их заказ, отошла, Патрик попросил Беа рассказать о себе, и она едва не выпалила, что меньше чем через три часа впервые в жизни встречается с родной матерью, но вместо этого заговорила о смерти Коры Крейн и о том, что, видимо, окончательно распрощалась со своей мечтой работать учителем и, может быть, в увольнении из «Безумного бургера» нет худа без добра.

— Что же привело тебя в Бутбей-Харбор? — спросил он, макая кукурузные чипсы в мисочку с восхитительной сальсой, стоявшую между ними.

Беа рассказала о письме Коры. О том, как не одну неделю бродила по Бостону, обдумывая, встречаться или нет со своей биологической матерью. И как наконец решила поехать в Мэн, чтобы определиться.

— Я тоже не назову имен, но вокруг съемочной площадки ходила, потому что моя биологическая мать, — с которой я впервые встречаюсь сегодня вечером, — снимается в массовке. Я узнала, что она работает на фильме, и просто хотела посмотреть.

Он поднял, салютуя ей, бокал с «маргаритой».

— Я восхищаюсь твоим поступком, Беа. Это требует мужества. Особенно после такого удара, как то ошеломляющее письмо. Ты хоть немного со всем этим свыклась?

— Пожалуй. Иногда мне кажется, что это просто не может быть правдой, но потом я достаю мамино письмо, перечитываю его и понимаю: это правда.

— Я вдвойне сожалею, что Тайлер — ассистент видеоинженера — так на тебя вчера налетел. Но, с другой стороны, если бы он этого не сделал, я не услышал бы ваши пререкания и вообще с тобой не познакомился бы. Я ужасно рад, что познакомился.

Беа улыбнулась.

— Я тоже.

Под принесенные закуски — энчиладас суизас для Беа и стейк фахитас для Патрика — они говорили обо всем на свете — от фильмов, которые оба любили или терпеть не могли, и книг до мест, где побывали — тут он Беа превзошел, — и самой чуднóй еды, какую им доводилось пробовать. Беа рассказала, как ей приходилось замерять бургеры «Гора Везувий», чтобы убедиться — они действительно высотой в фут, а Патрик поведал ей о съемках фильма рядом с вулканом в Италии. Они беседовали так легко, так естественно, и Беа поймала себя на том, что смеется, наверное, первый раз за этот месяц. А может, и за много месяцев.

После ужина они выпили кофе и съели на двоих корзинку жареных крендельков чурро, а потом отправились на заднюю веранду с видом на залив, где попытались поймать краба в примыкающем бассейне, но удача улыбнулась восьмилетнему мальчишке, который его вытащил, избежав клешней.

Когда они уходили, Беа сказала, что дойдет с ним до съемочной площадки, поскольку дом ее биологической матери находится поблизости и та скоро должна вернуться.

— Не могу поверить, что меньше чем через час увижусь с ней, буду говорить.

— Мне бы очень хотелось узнать, как все пройдет, — сказал Патрик. — Завтра весь день сумасшедший, но в субботу приходи примерно в час к моему трейлеру, быстренько поедим на площадке. Ты поразишься, какой у нас стол для технического персонала.

Беа улыбнулась.

— С удовольствием.

Он улыбнулся в ответ, взял ее за руку, и Беа поразилась, как спокойно и приятно ей стало. Да, этот парень ей нравится.

Когда они подходили к трейлерам, где суета со вчерашнего дня только усилилась, послышался мужской голос:

— Эй, народ, Колин Фёрт раздает автографы перед пабом О’Доналда!

Люди помчались к маленькому пабу, но единственным стоявшим перед ним человеком была пожилая женщина, кормившая двух чаек хлебом из пакета. Она вскрикнула при виде несущейся на нее лавины, из паба появился мужчина — определенно не Колин Фёрт — и одним прыжком заслонил ее собой от бушующей толпы.

— Осторожно! — крикнул он. — Не сбейте эту леди.

— Колин Фёрт здесь? — спросила какая-то женщина.

— Единственный Колин в пабе О’Доналда — это мой пьяный дядя, приехавший в гости из Шотландии, — ответил мужчина. — Что за ерунда?

Беа посмотрела на человека, крикнувшего про автографы Колина Фёрта. Высокий, очень худой и, возможно, немного навеселе, этот широко улыбавшийся мужчина сорока с лишним лет напоминал приглашавшего на свидание Веронику.

— Неужели он врет про появление Колина Фёрта, чтобы заставить людей бежать туда как ненормальных?

Патрик посмотрел на него.

— Очень может быть, потому что Колина Фёрта еще даже нет в стране. Он должен прилететь на съемки только через несколько дней.

Беа едва успела поблагодарить Патрика за ужин, как к нему уже кинулись три сотрудника со срочными вопросами.

— Тогда до послезавтра, — сказал он, быстро прижавшись к ее губам очень приятным поцелуем.

Беа улыбнулась.

— До завтра.

Она смотрела, как он торопится к лугу, где вокруг одной из камер толпились люди.

Послышалось громкое фырканье и знакомый голос:

— Не говорите, что я вас не предупреждал.

Она повернулась и увидела Тайлера Иколса, сидевшего на складном стуле рядом со своей юной сестрой Мэдди, на коленях у которой лежала открытая книга «Убить пересмешника», но девочка смотрела куда угодно, только не в нее.

— Да мы даже не знакомы, — сказала Беа.

Что же такое с этим парнем?

— О, постойте, это вам все известно об этой книге? — обратилась к ней сестра Тайлера, поднимая «Убить пересмешника». — Кто такой Страшила?

— Страшила Редли, — улыбнулась Беа. — Городской затворник в Мейкомбе. Никто никогда его не видел, но все знают, что его держат дома с детства, и строят на его счет разные догадки. Ошибочные догадки. Заканчивается тем, что Страшила выручает детей. На примере его образа очень хорошо показан вред сплетен и домыслов.

Мэдди выпрямилась на стуле.

— Правда? Ненавижу сплетни. Несколько месяцев назад у нас в школе стали распространять слухи об одной девочке, и она не вернулась после весенних каникул. Может, я почитаю еще немного, чтобы добраться до глав о нем.

— Это замечательная книга, — улыбнулась Беа. — Честно. Вся целиком.

— Ой, это кто там — Кристофер Кейд? — спросила Мэдди, уставившись на высокого красивого актера на лужайке, окруженного людьми в наушниках и с планшетками.

— Больше читай, меньше пялься на звезд, — велел сестре Тайлер, поправляя сползшие очки в тонкой оправе.

В ответ Мэдди закатила глаза.

— Да у меня все равно уже есть его автограф.

Она вернулась к чтению, но то и дело украдкой поглядывала на красивого актера двадцати с чем-то лет.

Тайлер снова сделал вид, что перед ним не Беа, а пустое место, и девушка посмотрела на часы. Пора двигаться к дому Вероники.

Она пожелала Мэдди удачи с книгой, игнорируя Тайлера, и с трепещущим сердцем пошла к гавани.

Беа стояла на маленьком крыльце Вероники Руссо, глядя на красную входную дверь, на звонок, в который еще не позвонила.

Она посмотрела в небо и закрыла глаза, думая, как отреагировала бы Кора Крейн, если бы узнала, что Беа стоит у дверей своей родной матери, вот-вот позвонит в дверь и встретится с женщиной, которую столько лет скрывала, умалчивая о ней, Кора. Хотя вряд ли не понимала, что Беа разыщет родную мать — не сможет остаться безучастной к неожиданно открывшейся в двадцать два года правде. В противном случае она сойдет с ума, гадая, размышляя, воображая, так и эдак прокручивая эту правду в мыслях. Правильно, что она здесь. Да, Кора Крейн держала все в тайне, но в конце концов захотела, чтобы Беа узнала. Куда это ее заведет, зависело от нее самой. Она понимала, что ее мать примирилась с этим, пока писала письмо. Коре требовалось умиротворение. Беа коснулась золотого кулона в форме сердечка, который никогда не снимала — подарок матери на шестнадцатилетие, — и словно бы ощутила рядом ее присутствие.

«Я люблю тебя, мама», — мысленно произнесла Беа в небо, сумерки только начинали сгущаться.

Она нажала на кнопку звонка и затаила дыхание.

Дверь открылась — на пороге возникла Вероника Руссо и ахнула, прикрывая рот ладонью.

Она бесконечно долго смотрела на девушку, повторяя со слезами на глазах:

— О, боже мой, боже мой. Как приятно познакомиться с тобой, Беа. Думаю, за всю свою жизнь я не говорила это так искренне.

Девушка улыбнулась.

— Я тоже рада с тобой познакомиться.

Она старалась не разглядывать Веронику в упор, но ничего не могла с собой поделать. Копией Вероники она не была, но увидела достаточно своих черт в ее лице, росте, чтобы начать выискивать детали — прямой, почти острый нос, большеватый рот и если не цвет, то текстура слегка волнистых волос. Вероника была красавицей. Она надела сиреневую блузку, вышитую по вырезу серебром, белую юбку с пышным подолом и сандалии на низком каблуке. Несколько золотых браслетов на одной руке, часы-браслет — на другой.

Беа полчаса перетряхивала свой гардероб в гостинице, выбирая подходящий наряд для первого свидания и первой встречи с родной матерью. Она остановилась на белых плотно облегающих джинсах и шелковой желтой майке на тонких лямках.

Вероника провела дочь в гостиную, где на кофейном столике, на большом квадратном подносе лежал пирог и стоял расписной чайник и чашки.

— Давай сядем на диван, — жестом пригласила она.

Они сели в противоположных углах, сжимая и разжимая руки. Беа сунула ладони под себя и стала разглядывать комнату. Уютно, по-домашнему. Диван со множеством подушек, обит шикарным бархатом серовато-желтого цвета, перпендикулярно к нему стояло кресло на двоих. У одной стены возвышался набитый книгами шкаф, другую украшал каменный камин. Беа легче было оглядываться, чем пристально смотреть на Веронику, чего ей как раз и хотелось. Пристально смотреть.

— Буду откровенной, — сказала она. — У меня есть преимущество, поскольку в агентстве по усыновлению, где я получила контактную информацию, мне назвали место твоей работы. Поэтому в прошлую субботу, приехав в город, я пошла в «Лучшую маленькую закусочную». Я просто хотела посмотреть на тебя издалека, если это понятно.

Вероника, похоже, опешила, но проговорила:

— Конечно, понятно. Уверена, я поступила бы так же. — Она взяла чайник. — Чаю?

Беа кивнула и заметила, что руки Вероники чуть дрожат. Девушка подлила себе сливок, бросила кубик сахара и поднесла красивую чашку к губам, только чтобы как-то занять собственные дрожащие руки. Запах «Эрл Грея» подействовал успокаивающе.

Когда она подняла глаза, Вероника смотрела на нее в упор, но тут же отвела взгляд.

— Не смущайся, — сказала Беа. — Я во все глаза таращилась на тебя, сидя в закусочной, так что теперь знаю тебя лучше.

— У тебя мои глаза, — проговорила Вероника. — И рост, конечно.

— Волосы от отца?

Вероника, кажется, замерла, если только Беа не показалось.

— Да, — ответила она, глядя в сторону.

Никаких подробностей. Она не хочет о нем говорить? Их связь закончилась, когда Вероника забеременела? Или он оставался рядом во время беременности, но стресс разрушил их отношения? Беа было любопытно, но она чувствовала, что сейчас, особенно во время первой встречи, следует уделить внимание самой Веронике.

Она глотнула чаю.

— У меня столько вопросов к тебе, что я даже не знаю, с чего начать. Ты можешь сказать, сколько тебе было лет, когда я родилась?

— Шестнадцать. Семнадцать исполнилось всего через месяц. — Вероника поставила на кофейный столик две тарелочки.

— Пирога? Это шоколадный.

«Она не хочет говорить о себе», — сообразила Беа, чувствуя, что Вероника ответит на ее вопросы, но язык ее тела, скованность плеч, напряженное лицо со всей очевидностью показывали, что разговор этот будет для нее нелегким.

— С удовольствием съем кусочек, — сказала Беа. — Я взяла твой шоколадный пирог в закусочной, когда была там. Так и узнала, какая из официанток — ты. Другая девушка окликнула тебя по имени и сообщила, что твои пироги — это нечто особенное.

Вероника улыбнулась.

— Пожалуй, я известна в городе своими пирогами.

— Могу понять почему, — согласилась Беа. — Они восхитительны.

«Но я не хочу вести светский разговор о пирогах, — подумала она. — Я хочу знать, кто ты. Кем была. Откуда я… и почему?»

— Руссо — итальянцы? — спросила Беа, решив для начала придерживаться нейтральных тем.

— Да. Семья моего отца приехала из Северной Италии, из Вероны… «Ромео и Джульетта», знаешь? Семья моей матери шотландского происхождения.

— А семья моего биологического отца? — спросила девушка.

— Тоже шотландцы, — сказала Вероника. — Я помню, потому что это было у нас общее. В школе мы вместе работали над проектом о своих предках. Так и начали встречаться.

Итальянцы и шотландцы. Ни капли ирландской крови, как она всегда считала, в отличие от обоих Крейнов. С ее светлыми волосами, светло-карими глазами и бледной кожей Беа часто принимали за скандинавку.

— Сколько вы встречались? — спросила она.

Вероника взяла чашку, сделала глоток.

— Недолго. Полгода.

— Вы любили друг друга?

— Я так думала, — сказала Вероника. — Во всяком случае, я любила.

Беа ждала продолжения, но мать натянуто улыбнулась и снова глотнула чаю.

Беа съела кусочек пирога, положила вилку.

— Как восприняли новость твои родители? О твоей беременности, я имею в виду.

— Что ж, ситуация не идеальная. Поэтому они отреагировали, как, наверное, многие на их месте.

— Расстроились?

Вероника кивнула.

— Мне было шестнадцать, и моя жизнь типичной старшеклассницы внезапно нарушилась. Им пришлось нелегко. Мои родители связывали со мной большие надежды: дам повод гордиться мной — поступлю в колледж, сделаю карьеру, выйду замуж, обзаведусь детьми — в таком порядке.

— А мой родной отец, — начала Беа, не в силах отказаться от новой попытки, — он тоже расстроился?

Вероника долила себе чаю, хотя ее чашка была практически полной — тянула время.

— Он очень огорчился, — наконец проговорила она.

— У тебя есть его фотография?

Вероника так быстро поставила чашку, что Беа поняла — иначе она бы ее выронила.

— Есть. Всего одна. Я держала ее в коробке с разными памятными вещами, и как-то во время беременности достала и посмотрела. А потом перевернула, убрала на самое дно и больше никогда к ней не притрагивалась.

Беа прикусила губу. Сейчас она посмотреть не попросит.

— Значит, он очень сильно тебя обидел.

— Что ж, это в прошлом, — с нарочитой бодростью отозвалась Вероника.

— Можно тебя кое о чем спросить? — Беа собралась с духом. — Ты почти ничего не рассказываешь о своей тогдашней жизни, потому что тебе больно об этом говорить? Или хочешь защитить меня? Пощадить мои чувства?

— Может, понемногу и того и другого, но в основном последнее. В конце концов, это же твоя история. И ты приехала сюда, чтобы узнать, откуда родом. Я бы хотела сообщить тебе основное, но без ненужных жестоких подробностей.

Однако жестокие подробности были. А Беа хотела правды. Не обходных путей, не умолчания. Только не повторения этого.

— Я выдержу, — сказала девушка.

Она похоронила обоих родителей. Узнала — в двадцать два года, — что была приемной дочерью. Она действительно выдержит.

Вероника кивнула.

— Мне нелегко говорить о своем прошлом, ведь я никогда о нем не говорила. Я как бы заперла эту тему на ключ двадцать два года назад, иначе сошла бы с ума.

— Потому что это было так болезненно?

— Мои родители плохо восприняли новость. Твой биологический отец тоже. И меня отправили в дом для беременных девочек-подростков, где за семь с половиной месяцев моего пребывания там никто не навестил. Даже это мне трудно говорить… наверное, невыносима мысль, что теперь ты будешь об этом знать. Что твои родственники… как бы это выразиться… поддержки не оказали.

— У тебя никого не было?

Вероника покачала головой.

— У меня была чудесная бабушка… мать моего отца, Рената Руссо. Но она умерла до того, как я узнала, что беременна. Она бы тогда спасла мою жизнь.

— Думаешь, ты не отдала бы меня, будь она жива?

Вероника тяжело вздохнула.

— Может быть. Я, правда, точно не знаю.

— Меня сводит с ума мысль, что у меня могла быть совершенно другая жизнь, совершенно другое детство. Другая мать.

Вероника, видимо, обрадовалась, что разговор переключился с нее на Беа. Она сменила позу, немного подавшись в сторону дочери.

— Ты много об этом думала, пока росла?

— Вообще-то, я узнала, что приемная, всего месяц назад. Мои родители ничего не сказали. Отец умер, когда мне было девять, а мама в прошлом году. Она устроила так, чтобы ее предсмертное письмо с признанием прислали мне через год после ее смерти. Она хотела, чтобы я узнала правду, которую она не в силах была открыть мне при жизни.

Вероника уставилась на Беа.

— Ничего себе. Вот это шок, наверное.

— Да, — согласилась Беа.

— Какой была твоя мама?

— Лучшей. Самой лучшей.

Вероника улыбнулась.

— Хорошо. — Слезы заблестели в ее глазах. — На это я всегда и надеялась, все эти годы. Что ты живешь в безопасности, с чудесными, любящими родителями.

Лица родителей промелькнули перед глазами Беа — фотография, где они втроем, Беа четыре года, она на плечах у отца, мать улыбается своей дочке. Боже, как же она по ним скучает.

И — да, все эти годы она жила в безопасности, с чудесными, любящими родителями.

Внезапно Беа встала, захотев уйти. Это безумие, все это. Что она делает здесь с этой… чужой женщиной? А Вероника Руссо чужая. Совершенно чужая. «Моей матерью была Кора Крейн. Отцом — Кит Крейн. Это все, что мне нужно знать».

«Почему моя мать не могла оставить все как есть», — подумала Беа, чувствуя, как снова сжимается сердце. Она продолжала бы жить, ничего не зная, в блаженном неведении, словно абсолютно другая личность. Что в ее жилах течет итальянская и шотландская кровь и ни капли ирландской. Что она пришла в этот мир благодаря женщине, сидевшей в шаге от нее.

Ей нужен свежий воздух. Перерыв. Нужно переварить все это в одиночестве, хотя не так уж много она и узнала. Она просто ощущала, что сейчас… взорвется.

Вероника тоже встала.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Мне надо идти, — сказала Беа.

— Надеюсь, я не отпугнула тебя. Открыв слишком много. Или слишком мало. Я хочу ответить на твои вопросы. Просто боюсь тебя травмировать.

— Правдой? — спросила Беа.

— Да.

— Из-за такого образа мысли я как раз и не знала, что приемный ребенок, — сказала Беа чересчур резко. — Может, если бы я всегда это знала, мне было бы немного легче. Вся моя жизнь однажды привела бы меня сюда.

Внезапно ей расхотелось жить дальше в блаженном неведении. Она не понимала, о чем думает, что чувствует. Знала только, что хочет на воздух. Что ей нужно уйти.

— Я понимаю, Беа.

Девушка с ненавистью увидела сочувствие в ее глазах. «Ты чужая! — хотелось ей крикнуть. — Совсем чужая!»

— Когда ты будешь готова, — сказала Вероника, — если захочешь, я бы с радостью снова с тобой встретилась. Мне бы хотелось побольше узнать о тебе.

Беа попыталась улыбнуться, но ей не сиделось на месте, она чувствовала себя неуютно.

— Я позвоню. — Получилось совсем, как у парней, не собирающихся встречаться после неудачного свидания. — Спасибо за пирог, — добавила она, схватила сумку и бросилась к выходу.

Вероника открыла дверь, и девушка торопливо пошла, сознавая, что та пристально смотрит ей вслед.

«О черт!» — подумала Беа, уже собираясь попрощаться и сбежать. Она забыла сказать Веронике о статье про «Дом надежды».

— Чуть не забыла. Из своего свидетельства о рождении я узнала о «Доме надежды», и когда ходила туда несколько дней назад, познакомилась с журналисткой, которая пишет большую статью к пятидесятилетию «Дома». Я рассказала ей свою историю, но твоего имени, конечно, не сообщила. Но ты должна знать о моей с ней беседе. Она живет в той же гостинице, что и я. Помогла получить там временную работу, и мне полагается жилье.

У Вероники расширились глаза.

— Значит, ты еще поживешь в городе?

— Несколько недель, — ответила Беа. Обрадовало это Веронику? Встревожило?

— Я благодарна, что ты не дала журналистке согласия на упоминание моего имени. Я довольно хорошо известна в городе, потому что работаю в популярной закусочной и благодаря своим пирогам тоже, но я очень замкнутый человек. Не уверена, что хочу увидеть свою личную историю в газете.

— Ты расстроилась, что я дала интервью?

— Нет, совсем нет.

— Мне кажется, ее особенно заинтересовала наша теперешняя встреча, — проговорила Беа. — Я знаю, что она хотела бы встретиться и с тобой.

— Не уверена, что к этому готова, — сказала Вероника.

— Могу это понять. Что ж, тогда до свидания.

— До свидания, — отозвалась Вероника, и Беа снова заметила блестевшие в ее глазах слезы, которые та изо всех сил старалась скрыть.

Глава 14

Вероника

Вероника закрыла за Беа дверь, разрываясь между стремлением догнать, крепко обнять дочь, попросить ее вернуться и желанием никогда больше не отвечать на ее вопросы.

Беа так походила на Веронику и на Тимоти. Блондинка, как он, овал лица и общее его выражение — все от Тимоти Макинтоша, но черты — Вероники. Круглые светло-карие глаза. Прямой острый нос. Широкий рот. На подбородке — намек на ямочку, как у Тимоти. Она была высокой, как оба они. Тонкая кость — от Вероники.

«У тебя мой нос, — не переставая думала Вероника, пока сидела так близко от Беа, стараясь не разглядывать ее. — И мой рот. В твоем лице я вижу себя».

Всякий раз, как Беа улыбалась, что было нечасто, Вероника видела свою улыбку и длинные, ровные, белые зубы Тимоти.

Она села на диван, глядя на чашку Беа, на едва заметный след розовой помады на краю.

Зазвонил телефон, и Вероника не ответила бы, но это могла быть Беа.

Это оказался Ник Демарко. Напряжение отпустило, она расслабила плечи.

— Просто проверяю, — сказал он. — Я знаю, что сегодня вечером ты встречаешься со своей дочерью.

Вероника разрыдалась — и не могла остановиться. Она сидела, сжимая трубку, и плакала, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Вероника, я еду. Держись.

Она повесила трубку и закрыла лицо ладонями. «Тебя просто захлестывают эмоции, только и всего», — сказала она себе.

Пошла в ванную комнату за салфеткой и промокнула глаза, но когда посмотрела на себя в зеркало, то единственной мыслью было сходство Беа с ней и то, что молодая женщина, сидевшая на ее диване пятнадцать минут назад, была тем шестифунтовым грузом, который Вероника прижимала к груди в машине «Скорой помощи» двадцать два года назад.

В дверь позвонили, и когда Вероника открыла, вид Ника, в джинсах и темно-зеленой футболке от «Хенли», вытеснил все остальные мысли. Выражение его глаз — сочувствие, любопытство… интерес — именно то, что нужно ей сейчас. Подруги у нее были, и она частенько откровенничала с Шелли, но в основном держала все в себе и никогда не говорила о ребенке, отданном на усыновление, и о своих перемещениях за последние двадцать два года. Но Ник знал; он знал ее со средней школы. Знал, что Беа ей позвонила. Знал, что сегодня вечером они впервые встретились. И вот стоял у ее порога — сильные плечи и все такое.

Вероника не помнила, когда в последний раз имела возможность прислониться к сильному плечу, и ей страстно захотелось, чтобы он ее обнял. Конечно, Ник этого не сделает, безумие какое-то, но ей хотелось, чтобы сделал… и это ее пугало. Она никогда ни на кого не полагалась.

— Вы с ней сегодня встретились? — спросил Ник.

Вероника кивнула и посторонилась, впуская его.

— Я бы выпила кофе. Может, бокал вина.

— Я буду то же, что и ты, — сказал он. — Ли сегодня в гостях у подружки, с ночевкой и в школу поедет прямо от них, поэтому я могу не спешить домой.

— Как дела с родителями жены? — спросила Вероника, пока они шли на кухню.

— Они ежедневно звонят Ли… иногда мне кажется, чтобы проверить меня, а не потому, что хотят услышать о ее домашнем задании на умножение двузначных чисел. Боже сохрани, если она не съест яйцо на завтрак… конца этому нет. А когда она сказала им, что идет сегодня в гости с ночевкой, проведя предыдущую ночь у них… Они сделали вывод, что я гоню ее из дома, чтобы «привести женщину».

— О, Ник, как я сочувствую, что тебе приходится выдерживать такое давление. Непросто одному воспитывать дочку.

— Сказать по правде, это не так уж и трудно. Дома у нас все нормально, в основном потому, что Ли чудесный ребенок. У нас свой распорядок, прекрасные отношения. Я даю ей все необходимое, я живу ради нее. Но поскольку я не ее мать, поскольку на момент смерти ее матери у нас были проблемы, я враг уже два года, и теперь они ведут список моих нарушений.

— Из-за сладких пирожков на завтрак? Из-за всего, если это не «яйцо»?

— Она съела миску сухих колечек со стаканом апельсинового сока, а это, по их мнению, слишком скудный завтрак.

Вероника нашла в шкафу бутылку вина, подарок от Шелли на последнее Рождество. Она его не особенно жаловала, но сейчас ей захотелось немного выпить.

— Думаю, бокал вина не повредит нам обоим.

Ник сел за круглый столик у окна, и Вероника невольно обратила внимание на лунный свет, сочившийся сквозь занавеску и серебривший темные волосы Ника, его зеленую футболку.

— Впрочем, хватит о моей ненормальной жизни. Расскажи о встрече со своей дочерью.

— Она восхитительная, — сказала Вероника, подавая ему бокал и садясь напротив. — Очаровательная. Кажется очень умной, вежливой, доброй. О своем удочерении она узнала всего месяц назад. Это стало известно из предсмертного письма.

Ник поднял брови.

— Ее родители умерли?

Вероника кивнула.

— Не представляю, какой шок она пережила, получив это письмо. Наверное, сразу же усомнилась во всем, что о себе знала.

— Видимо, у нее было к тебе много вопросов.

— А я даже не представляла, как трудно будет на эти вопросы отвечать. Я не хочу рассказывать ей, как все было ужасно, как обращались со мной мои родители, как повел себя ее отец, в каком полном одиночестве я оказалась.

Ник сделал глоток вина, посмотрел на стол и поднял глаза на Веронику. На этот раз на его лице явственно читалось сочувствие.

— Шестнадцать лет. Ты, наверное, была здорово напугана.

Она тоже глотнула вина.

— Да. Иногда, вспоминая то время, я не понимаю, как вообще выдержала.

Ник покачал головой, помолчал.

— Я помню, Тимоти говорил нам — компании своих друзей, — что его подружка утверждает, будто забеременела от него, но это никак не может быть правдой. Тогда я не знал, что и подумать.

Вероника почувствовала, как в душе поднимается знакомая волна стыда, смущения.

— Из-за моей репутации?

— Тимоти был моим другом, а тебя я совсем не знал. Он никогда не приводил тебя с собой.

Вероника кивнула.

— Обычно он объяснял нежелание приглашать меня в свою компанию отвращением к тому, что будто бы знали обо мне его друзья, он ненавидел мою репутацию. Он говорил, что никогда не сумеет ее изменить, заставить всех думать, что встречается со мной, поскольку я действительно ему нравлюсь, а не потому что «переспала с ним».

— Я был не настолько близок с Тимоти, скорее дружил с несколькими его близкими друзьями, но помню, как все говорили ему разные непристойности — как, мол, ему повезло. Боже, я сожалею, Вероника.

— Ну, а потом я забеременела и подтвердила всеобщее мнение о себе. Потаскушка залетела. Я думала, он меня поддержит, скажет всем, что он — единственный парень, который у меня существовал, но, вероятно, он был настолько потрясен, может, напуган, что захотел поверить худшему, чтобы можно было бросить меня, притвориться, будто не имеет к этому отношения.

— Потому и говорил всем, что он не отец, пользовался презервативами, и ребенок не может быть от него.

Вероника кивнула.

— Больше я никогда его не видела и не слышала. Ни слова. На следующий день после того, как я сказала ему, что беременна, меня отправили в «Дом надежды», дом для беременных девочек-подростков на окраине Бутбей-Харбора. Мои родители умыли руки… они даже заполнили от моего имени документы на освобождение от родительской опеки. И после рождения ребенка я уехала из штата. Как я могу рассказать все это Беа?

— Но ведь правда есть правда?

Пожав плечами, Вероника отвела взгляд.

— Когда она сидела рядом со мной, я думала только о том, что она была той девочкой шести футов весом, которую я две минуты держала на руках. Совершенно невинная, не имеющая никакого отношения — и полностью связанная — с тем, как появилась на свет. Я не хочу, чтобы она знала правду. Даже если она и говорит, что желает этого.

— Ты хороший человек, Вероника, — проговорил Ник, беря ее за руку. — Мне жаль, что я не знал тебя тогда в школе. Жаль, что не был твоим другом.

Она снова заплакала, и в одну секунду Ник очутился рядом, поднял ее со стула и наконец-то обнял.

Он обнимал ее недолго, секунд пятнадцать, но Веронике показалось, вечность — в хорошем смысле. Она чувствовала аромат его мыла, слабый запах стирального порошка, а ощущение обнимавших ее рук ни с чем нельзя было сравнить.

Вероника отстранилась, испугавшись, что он ее поцелует, а она не сможет с этим справиться; мысль настолько ее напугала, что она ушла в другой конец кухни и повернулась к Нику спиной. «Тридцать восемь лет и не в состоянии нормально вести себя с мужчиной. Боже».

— Мне уйти? — спросил он, прислонившись к рабочему столу, держа руки в карманах.

Она обернулась.

— Нет. Просто меня…

— Переполняют чувства?

Вероника кивнула.

— Именно так, да.

— Встреча с дочерью — грандиозное событие, Вероника.

«Да. И вот так оказаться в твоих объятиях».

— Мне кажется, что у меня лопнет голова, — призналась она.

— Если ты не хочешь разговоров, можем посмотреть кино.

Он удивил ее.

— Ты совершенно прав. Я не хочу говорить.

— По твоему виду не так уж трудно догадаться, — сказал Ник.

Он вроде бы не заигрывал с ней, лицо было серьезное. Снова сочувственное. Раньше оно казалось Веронике непроницаемым, теперь же ее нервировало, что она так легко читает по нему.

— Кино — отличная мысль. На пару часов отключит нас от нашей жизни. — Она подумала о фильме, лежавшем наготове на этот вечер. — Ты видел «Одинокого мужчину»? О британском профессоре, переживающем потерю партнера в начале шестидесятых? Когда он вышел, я его пропустила, но теперь, занятая в массовке фильма с Колином Фёртом, который снимают в нашем городе, планирую пересмотреть все его ленты до одной. За эту роль его номинировали на «Оскар».

— Я и не знал, что ты снимаешься в массовке этого фильма. Здорово. На что это похоже?

Она рассказала, что два дня в основном сидела, и только вчера начали снимать сцену на лугу.

— Моя задача — пройти мимо, посмотрев одновременно на часы, и я чуть все не запорола.

Упоминать о тыканье пальцем нужды не было. Вероника рада была покончить с тяжелыми разговорами и воспоминаниями.

— Что ж, тогда давай отпразднуем твою новую работу просмотром «Одинокого мужчины». Я его не видел.

И спустя четверть часа они сидели в гостиной, глядя на вступительные титры. На столе перед ними стояло блюдо с ежевичным пирогом, две чашки кофе. Если бы несколько недель назад кто-то сказал ей, что в один из вечеров в конце июня она встретится с дочерью, в мельчайших подробностях поведает Нику Демарко свою историю, затем будет смотреть фильм вместе с ним — его рука вытянута вдоль спинки дивана, пальцы касаются ее плеча, — она бы рассмеялась. Однако — сидят.

— Безумно вкусный пирог, — произнес Ник, орудуя вилкой. — Это какой-то твой особый?

— Обычный старый пирог «Счастье».

— В счастье нет ничего обычного или старого.

Она улыбнулась Нику, у нее камень с души свалился — почему, она и сама не знала. Знала только, что не хочет, чтобы он уходил из этой комнаты. В смысле, пока не трогает ее и не пытается поцеловать. По крайней мере, сейчас.

Глава 15

Джемма

Утренний свет, лившийся сквозь прозрачные оконные занавески в комнате Джеммы в «Трех капитанах», разбудил ее, и она с удивлением увидела рядом в постели Алекса. Целая неделя вдали от него, и Джемма уже привыкла занимать центр кровати и безраздельно владеть одеялом. Она привыкла, что Алекса нет рядом. И в последнее время его отсутствие, увы, было ей приятно. Но вид загорелой спины мужа, густых завитков рыжеватых волос за ухом по-прежнему оставался привычным и успокаивающим для Джеммы.

Весь вечер они спорили и ни к чему не пришли. Сходили поужинать в китайский ресторан, поскольку Джемме страшно захотелось курицы в кунжуте и жареных клецок, и она выложила мужу свой план. Она найдет прекрасную новую работу журналиста, несмотря на беременность. Будет трудиться до последней минуты, потом возьмет отпуск по беременности и родам. Во время отпуска они отыщут заботливую няню с безупречными рекомендациями, затем Джемма в срок выйдет на работу. Они с мужем по очереди будут отпрашиваться, если ребенок заболеет или для визита к педиатру. Они вдвоем станут брать отгулы для посещения школьных собраний, концертов и различных праздничных мероприятий. Она ни при каких условиях не превратится в Кэтлин Ауэрмен, добавила про себя Джемма.

— Абсолютно исключено, — заявил Алекс после долгого, тяжелого взгляда.

— Однако мой план в точности совпадает с тем, что планируешь делать ты, не так ли? Разве что в отпуск по беременности и родам не пойдешь — тебе не нужно, верно? И няней буду я, да? Это я буду сидеть дома с ребенком. Я буду возить его по врачам.

— Бога ради, Джемма, да не няней ты будешь. Ты будешь матерью. Уясни наконец.

— Но твоя жизнь совсем не меняется.

— Нет, меняется. Я один буду отвечать за материальное обеспечение нашей семьи. Я буду отцом. Вся моя жизнь изменится. Как ты смеешь это отрицать?

— Ты не отказываешься ни от чего, чего хочешь ты. Почему ты этого не видишь?

— Джемма, от чего отказываешься ты? Работы у тебя нет. Нельзя представить более подходящего момента.

Она знала, что именно это он и скажет.

— Значит, если бы мы поменялись местами, — спросила она, — если бы это ты потерял работу, то рад был бы сидеть дома с ребенком, стать домашним отцом, вся твоя жизнь вращалась бы вокруг младенца, а не вокруг преследования преступников, торжества справедливости, влияния на мир?

— Джемма, ты беременна. У тебя нет работы. Ты разослала кучу резюме и в ответ — ни одного звонка. Ты полагаешь, будто легко получишь работу своей мечты, поведав на собеседовании, что беременна?

— Можем мы просто поесть? — Она вонзила вилку в клецку и удивилась, что не утратила аппетит.

— Джем, я тебя люблю. У нас будет ребенок. Неужели ты совсем этому не рада? У нас будет ребенок!

Джемма положила вилку, на глазах выступили слезы.

— Я все равно окажусь плохой матерью, — прошептала она. — У меня нет материнской жилки.

Алекс взял ее ладони в свои.

— Есть. Ты невероятно любящая, добрая и великодушная. У тебя огромное сердце, Джем. Из тебя получится прекрасная мать.

— Не знаю, откуда ты черпаешь эту веру, — проговорила она, как обычно, ободренная его отношением. — Ты правда думаешь, что я буду хорошей матерью?

— Ты будешь прекрасной матерью. В этом нет сомнений.

Сейчас воспоминание об облегчении, принесенном этими словами, уверенность в его голосе заставили Джемму повернуться к мужу, прижаться щекой к его теплому плечу. Интересно, а вдруг он прав, и она сумеет развить материнский инстинкт? Может, как только ты рожаешь ребенка, вступают в дело гормоны и биологические импульсы? Ребенка своего любить она будет, уж в этом-то Джемма не сомневалась. Вероятно, любовь составляет три четверти успеха, является большой мотивацией.

Алекс повернулся к ней, и поток солнечного света заиграл в его волосах.

— Как ты себя чувствуешь, Джемма?

— Вообще-то, очень хорошо. Мне просто не терпится приступить к выполнению сегодняшних планов. У меня назначено три интервью. Одно с девочкой-подростком, которая отдает своего ребенка на усыновление, и два — с жительницами Бутбей-Харбора, имеющими твердое мнение о «Доме надежды» и о влиянии, которое он, на их взгляд, оказывает на город. Одна из них считает, что дом для беременных подростков поощряет девочек беременеть, дает ложное чувство защищенности. Другая же уверена, что такой центр должен быть в каждом округе штата.

Джемма надеялась встретиться хотя бы с одной из бывших подопечных «Дома», живших там в шестидесятых или семидесятых, и Полина пыталась договориться о такой беседе.

— Вижу, что мой репортер уже на низком старте, — сказал Алекс. — Но я имел в виду твое физическое состояние. Ты ничего не хочешь рассказать о своей беременности? Как ты себя ощущаешь в этом качестве? По-твоему, это мальчик или девочка? О каких именах ты думала? Ведь у тебя была целая неделя, а?

— Эту неделю я провела, привыкая к беременности. Об именах я как-то не задумывалась.

Он приподнялся, опираясь на локоть.

— Я думаю, Александр-младший, если это мальчик. Джемма-младшая, если девочка.

Она подняла бровь.

— Правда? Джемма-младшая?

Алекс провел пальцем по ее щеке.

— Мне бы очень понравилась крошка Джемма. С твоим красивым лицом и хлестким умом.

Джемма едва не расплакалась.

— Почему ты так сильно меня любишь, Алекс?

— Потому что люблю. И мы все это уладим. Как-нибудь.

Как-нибудь. Как-нибудь им придется.

Джемма поцеловала его, крепко, и почувствовала, как его руки забрались под одеяло, погладили живот и стали подниматься выше, медленно приближаясь к грудям.

— Они увеличились, — заметил Алекс, смешно двигая бровями.

— О, это романтично.

Он засмеялся и накрыл их обоих с головой одеялом, ложась на Джемму, и как-то незаметно она напрочь забыла об интервью, детских именах и окружающем мире.

После дивного завтрака, состоявшего из омлета по-деревенски, приготовленного для них Беа, Джемма проводила Алекса до машины, которую он взял напрокат и оставил на стоянке у гостиницы. Ей до смерти хотелось прошмыгнуть в кухню и спросить Беа, как прошла вчера вечером встреча с матерью, но в столовой было полно гостей, и Джемма понимала, что девушке сейчас не до разговоров. Она найдет ее после отъезда Алекса.

Он подставил лицо прекрасному солнцу конца июня.

— Воздух здесь удивительный. Такой свежий и чистый. Я не в восторге от того, что нас разделяют триста миль, особенно с твоей беременностью, но ты хотя бы живешь в городке, словно сошедшем с открытки. Надеюсь, это место все же поможет тебе взглянуть на вещи немного и моими глазами. Жизнь в пригороде, неспешный ритм, никаких тебе такси-убийц, все знают тебя по имени, повсюду, куда ни глянь, детские площадки, детский сад дешевле пансиона.

— Тебе не обязательно пересказывать мне свой злодейский план по совращению меня на переезд в Уэстчестер, Алекс.

Он улыбнулся.

— Я просто хочу, чтобы мы оба были счастливы. Не знаю, как нам удастся этого добиться. Но я хочу именно этого.

— Я тоже.

Он обнял ее и поцеловал на прощанье, напомнив, чтобы она принимала витамины для беременных, воздерживалась от заправки к салату «Цезарь» и непастеризованных сыров, и уехал — серебристый автомобиль свернул на Главную улицу и исчез из вида.

К пяти часам Джемма вымоталась и хотела только одного — заползти в свою удобную кровать в гостинице, но вспомнила, что Алекса, делающего ей массаж спины и ног, там не будет. Ей вдруг расхотелось спать одной и уходить от разговоров о пригородах и детских садах. Она и забыла, каким чудесным может быть ее муж, как она на него полагается, как здорово он умеет ее подбодрить. Но не представляла, каким образом им найти золотую середину. Без переезда в Доббс-Ферри. По соседству с Моной Хендрикс.

Она села на качели на крыльце, положив голову на спинку и глядя на красивые легкие облачка в голубом небе.

— Готова?

Джемма выпрямилась, радуясь своей подруге Джун, стоявшей у автомобиля на подъездной дорожке, и ее девятилетнему сыну Чарли, махавшему рукой с заднего сиденья. Джемма с улыбкой помахала ему в ответ. Они ехали на день рождения мужа Джун, Генри, в книжный магазин, владельцами которого являлись. Вечер отдыха от работы над статьей, от размышлений о своей жизни — именно это и требовалось Джемме, а после, в девять часов, в гостинице начинался просмотр очередного фильма в рамках киновечера.

Джемме очень нравился магазин братьев Букс с его дверной ручкой в виде красного каноэ. Открыв дверь, вы оставляли весь мир снаружи. Негромко играл джаз, ряды блестящих книжных полок из орехового дерева, мягкие кресла и диваны и интересные артефакты и старые книги на полках до самого потолка вызывали желание остаться и изучать все это целый день. Рядом с кассой стояли такие же, как в кафе, столики, а на сервировочном столе не переводились емкости с кофе, молоком и сахаром и конфеты на тарелке. Теперь же, для вечеринки, тут выстроились бутылки разного вина, шампанское и соки и предлагался великолепный выбор закусок. Джемма уже схватила было две крохотные запеченные в тесте сосиски, но вспомнила слова Алекса, что хот-доги полны нитратов и запрещены на время беременности. Пришлось удовольствоваться лотарингским мини-пирогом.

Народу собралось много; Генри Букс, муж Джун, был неотъемлемой принадлежностью города, хотя и держался в тени, предоставив заправлять в магазине Джун, любившей свою работу. Джемма обожали их историю. Почти десять лет назад Генри нанял Джун, в двадцать один год бросившую колледж из-за беременности и еще потому, что нигде не могла найти отца ребенка, парня, с которым у нее случился головокружительный двухдневный роман. По-видимому, Генри, бывший на десять лет старше Джун, любил ее уже давно, и два года назад, узнав наконец, что отец ее ребенка умер, та рассталась со своим прошлым, за которое держалась, и открыла сердце Генри. Они жили на большом катере, стоявшем на якоре позади магазина, и если бы Джемму не начинало немилосердно тошнить, едва она ступала на борт этого судна, она, возможно, с удовольствием остановилась бы у четы Нэш-Букс, а не в гостинице.

Сейчас Джемма наблюдала за ними. Ее старая добрая подруга Джун, длинным, золотисто-каштановым кудрям которой Джемма всегда завидовала, с такой любовью разговаривала со своим сыном, с такой нежностью во взгляде слушала рассказ мальчика о каком-то смешном случае, приключившемся в дневном лагере. Генри от души расхохотался, подхватил Чарли и закружил, случайно ударив Изабел по ягодицам. Она развернулась и принялась щекотать племянника. При взгляде на них, семья представлялась такой… притягательной, напоминая об ощущениях от клана Хендриксов, пока их теплота не начинала удушать. Однако сестры Нэш нисколько не подавляли. Джемма попробовала представить, как они с Александром гуляют со своим малышом, держа его за ручонки и раскачивая. Но ничего не получилось. Каждый раз, когда она пыталась вообразить себя с ребенком, на душе становилось тяжело.

— Перестань быть такой требовательной! — обрывала ее мать, когда Джемма хотела рассказать ей о школе или спросить, почему она не пришла на концерт хора. — Я работаю целый день. Когда будешь взрослой, поймешь.

Став взрослой, она поняла, что является копией своей матери, как бы ни воспевал Александр ее якобы большое сердце. Если у нее такое большое сердце, почему работа — которой у нее больше нет, — стоит для нее на первом месте? Почему карьера важнее рождения ребенка? Почему она не радуется беременности, не разговаривает со своим малышом, лежа ночью в постели?

Почему не думает об имени для него?

«Потому что ты боишься. Боишься всего. Потерять себя. Не суметь совмещать работу репортера-исследователя и обязанности матери. Боишься, что будешь шпынять своего маленького ребенка за то, что задает вопросы, хочет больше твоего внимания».

У Джеммы сжалось сердце, и она отвернулась, чтобы налить себе стакан клюквенного сока и унять мысли, уводящие в непрошеные сферы. «Сосредоточься на вечеринке, — велела она себе. — Поищи Клер, которая где-то здесь».

Но внимание Джеммы привлекла шестимесячная Элли на руках у Гриффина, мужа Изабел. Их отношения тоже потребовали усилий и компромисса. Гриффин, разведенный ветеринар, познакомился с Изабел два года назад, когда поселился в гостинице вместе со своей четырнадцатилетней, злившейся на весь свет дочерью, а Изабел переживала конец собственного брака. Она тоже считала, что не обладает нужными для матери качествами, но хотела завести семью и детей. С самого начала она стала мачехой, а теперь, имея собственного ребенка, казалась Джемме идеальной матерью, какой желала бы стать и она сама. Она наблюдала, как Элли тянет ручки к своей маме, как вспыхнули радостью глаза Изабел, и она, взяв малышку, прижала ее к своему красивому голубому платью. Гриффин обнял жену за плечи, и они оба со счастливым изумлением смотрели на свою дочь.

Вот как это должно быть. Может, и в самом деле бывает: у тебя нет материнского инстинкта, нет страстного желания иметь ребенка, нет интереса к воспитанию детей, но ты рожаешь, смотришь на личико младенца и влюбляешься. Джемма очень на это надеялась. Потому что сейчас она даже не чувствовала себя беременной. Никакого намека. Разумеется, никаких толчков. Собственно, ее врач и книга «Ваша беременность на этой неделе» говорили, что это наступит позже, во втором триместре. Джемме полезно было узнать, что Изабел удается совмещать полноценную работу в гостинице, хотя, конечно, бо́льшую часть времени ребенок был с ней. Вряд ли Джемма смогла бы приносить малыша в шумный отдел новостей и одной рукой нянчить, а другой — набирать на компьютере статью.

«Мы все это уладим. Как-нибудь».

Поднялась суматоха, и Джемма увидела, что вместе со своим давним бойфрендом прибыла Кэт, двоюродная сестра Джун и Изабел. Последние два года она жила во Франции, работая там шефом-кондитером. По словам Джун, эта пара года два назад обручилась, но Кэт разорвала помолвку и покинула город ради своей мечты изучать кондитерское дело в Париже. Кэт и Оливер держались за руки и явно были влюблены друг в друга. Высокая блондинка Кэт очень походила на Оливера, тоже высокого и светловолосого. Они поцеловались и, заметила Джемма, обменялись долгим взглядом.

«У Кэт и Оливера тоже получилось», — подумала она, подхватив в буфете вареник с картофелем и сыром. Ей хотелось одного, ему — другого, и они сумели договориться. Кэт уехала из страны и разорвала помолвку. Но они остались вместе.

Джемма разрывать ничего не собиралась — особенно брачные обеты. Они с Александром любили друг друга — в этом нет никаких сомнений. И каждый желал счастья для другого — сам при этом оставаясь счастливым. Они оба хотели, чтобы это получилось, и это получится.

Просто Джемма не понимала, каким образом.

Глава 16

Беа

Без нескольких минут девять в пятницу Беа направилась в гостиную «Трех капитанов» на киновечер. Там уже находились Изабел и Джун и сидевшая на диванчике для двоих Джемма, она помахала Беа, указывая на место рядом с собой. Та поспешила занять его, пока ее не опередила одна из поклонниц Колина Фёрта. Беа никогда так не радовалась знакомому, дружескому лицу. Минувшую ночь она ворочалась с боку на бок после встречи с Вероникой и весь день бесцельно бродила, пытаясь разобраться, почему так напряжена.

Больше всего Беа, пожалуй, волновало дальнейшее развитие событий, она не знала, как вести себя с Вероникой Руссо. Кто она для Беа? Вчера вечером в доме Вероники ее охватило чувство, что эта женщина — чужой ей человек. Но вряд ли это так. Бога ради, она же родила Беа. Но что с того? Она получит от Вероники контактную информацию о своем биологическом отце, если у той она есть… или хотя бы какие-то исходные данные, поскольку в телефонной книге Бутбей-Харбора значился не один Макинтош, и что потом? Они с Вероникой должны подружиться?

— Ты телефон, что ли, выключила? Я несколько раз пыталась тебе дозвониться, — сказала Джемма. — Очень интересно узнать, как прошла твоя встреча с матерью.

— Нормально, — прошептала в ответ Беа. — Она очень милая. Но мы обе чувствовали себя немного скованно. Я сказала ей, что ты пишешь статью о «Доме надежды» и хотела бы взять у нее интервью, но она не готова к этому.

— Ничего. И спасибо, что спросила у нее. — Джемма наклонилась поближе. — Еще я звонила, потому что Изабел упомянула фильм с Колином Фёртом, который мы будем смотреть, это «Так она нашла меня». Он о биологической матери, пытающейся наладить отношения с дочерью, которую отдала на удочерение. Я хотела тебя подготовить. Я смотрела его, когда он впервые вышел на экраны, чудесный фильм. Но, может, тебе неприятны будут совпадения с твоей ситуацией.

— Возможно, я почерпну что-то полезное, — произнесла Беа, тронутая участием Джеммы.

Изабел и Джун, раздавая присутствующим попкорн, представили свою кузину Кэт, приехавшую в гости на выходные. Кэт держала две миски с попкорном, прижимая одну из них к груди, и Беа вскочила помочь.

— Отлично… это как раз для вас, на маленьком диване, — сказала Кэт. — У всех есть попкорн? — спросила она, обводя комнату взглядом.

Фан-клуб Колина Фёрта, три лучшие подруги из Род-Айленда, снова в футболках с надписью: «Счастье — это Колин Фёрт», оккупировали большой белый диван; три другие гостьи, одна из которых сделала самый требовательный заказ на памяти Беа — не кладите «это», добавьте «то», — расположились в мягких креслах, а Изабел, Джун, Кэт и приятная пожилая помощница Перл взяли мягкие складные стулья. Беа предложила свое место Перл, но та сказала, что для ее спины стул лучше.

— Я рада, что вы снова проводите киновечера, — обратилась к Изабел Кэт. — Как будто моя мама смотрит вместе с нами.

Изабел рассказывала Беа, что ее тетя Лолли, мать Кэт, умершая два года назад, оставила им троим эту гостиницу. Киновечера много лет были традицией, а после смерти Лолли они целый месяц смотрели фильмы с участием Мерил Стрип, ее любимой актрисы. Лолли воспитала Изабел, Джун и Кэт после гибели своего мужа и родителей сестер Нэш в автомобильной катастрофе, и для этих женщин киновечера и Лолли были синонимами.

Джун сжала руку Кэт.

— Не сомневаюсь, что смотрит, — сказала Изабел, устанавливая диск. — Ну, приготовьтесь к просмотру «Так она нашла меня» с участием Колина Фёрта, который, к сожалению, пока не приехал в наш город, и чудесных Хелен Хант, Бэт Мидлер и Мэтью Бродерика.

Изабел потушила свет, и Беа взяла горсть попкорна. Вот тебе и попытка позабыть о своих мыслях и отвлечься с помощью фильма, но, как она сказала Джемме, может, удастся что-то почерпнуть, увидеть ситуацию с другой стороны.

Беа смотрела, как Мэтью Бродерик, по фильму муж Хелен Хант, игравший тридцатидевятилетнюю учительницу из Нью-Йорка, бросает ее за день до смерти матери. Затем в жизни Хелен появляется ее биологическая мать, сыгранная напористой Бэт Мидлер, и настаивает на знакомстве, а Хелен сопротивляется. Ведь у нее была мать. Бэт играет несносную женщину, сочиняющую нелепые истории, будто отцом Хелен был Стив Маккуин. Влюбившись же в отца своего ученика, которого и играл Колин Фёрт, Хелен начинает успокаиваться, ощущает подлинное счастье. Но потом обнаруживает, что беременна — сбылась ее давняя мечта — в результате одной встречи с собственным, уже отдельно живущим мужем, и ей приходится разбираться с головоломкой, заданной жизнью.

— Ты как, нормально? — шепотом спросила Джемма.

— Да, — шепнула в ответ Беа. — Вероника совсем не такая настырная, как Бэт Мидлер. Я сказала ей, что мне нужно время, чтобы все осознать, и она не звонит. Бэт сегодня утром уже была бы у моей двери. И сейчас выталкивала бы тебя с дивана.

Джемма улыбнулась.

Интересно, чувствует ли Вероника то же, что и Бэт, хочет ли присутствия Беа в своей жизни, хочет ли быть близка с ней? Может, ей тоже нужно немного прийти в себя от расспросов Беа о ее родном отце, о родителях Вероники.

Беа понравилась сцена, в которой Колин Фёрт приходит на вечеринку в честь Бэт Мидлер вместе с Хелен Хант. Понравилось, как он оберегает Хелен, как явно влюблен в нее. Беа радовалась, что завтра днем встречается с Патриком — немного веселья, очарования и романтики для самой себя.

Но чем дальше она смотрела, тем больше осознавала, что кое-что роднит Веронику и Бэт: одинаковый, полный надежды взгляд.

Еще одна бессонная ночь. В субботу утром будильник прозвонил в пять тридцать, а Беа чувствовала себя ужасно. Она не могла отрешиться от сцены, в которой Бэт Мидлер стоит на коленях, умоляя дать ей шанс, обещая сделать все, что захочет Хелен Хант. Может, Беа слишком быстро и поспешно покинула дом Вероники?

Она побрела в душ, оделась и потащилась на кухню готовить омлеты, вафли и сегодняшнее дежурное блюдо — блинчики с черникой. Убрала столы в столовой, подмела и протерла пол, представляя, как Вероника ждет у телефона, гадая, позвонит ли ей Беа. С тем полным надежды взглядом.

Они встретились вечером в четверг. Сейчас была суббота.

Она очень устала и мечтала рухнуть в кровать и хотя бы час поспать, но прежде схватила телефон и позвонила Веронике.

— Вероника, это Беа.

— Как я рада тебя слышать.

Облегчение в ее голосе подсказало, что Беа поступила правильно.

— Я подумала, что нам нужно встретиться. Поужинаем завтра, если ты свободна?

— С радостью, Беа. Но вместо ужина я бы взяла тебя на экскурсию.

— На экскурсию? В смысле по Бутбей-Харбору?

Беа уже видела все достопримечательности. Даже вышла на катере в залив посмотреть на китов. Ей не хотелось охать и ахать, осматривая маяки. Ей хотелось узнать, где, почему и как она родилась.

— На экскурсию по моей жизни, когда мне было шестнадцать, — сказала Вероника. — Мы начнем со средней школы и закончим на автостанции.

У Беа замерло сердце.

Два часа спустя Беа сидела на съемочной площадке в пустом трейлере персонала, все еще припаркованном у Лягушачьего болота, и ждала Патрика на их ланч-свидание, когда дверь распахнулась.

— Я не вернусь, поэтому можешь не разоряться, — бросила кому-то позади себя Мэдди Иколс.

Тайлеру, своему брату. Сварливому ассистенту видеоинженера.

Он уставился на Беа.

— Что вы здесь делаете?

— У меня встреча с Патриком за ланчем.

Парень закатил глаза, затем повернулся к сестре, которая ворвалась в трейлер и уселась на узкую скамейку.

— Мэдди, ты уходишь. Ты хочешь учить английский за десятый класс, будучи в одиннадцатом?

Девочка откинула назад длинные волосы.

— Оставь меня в покое. Я ни слова не понимаю в этой дурацкой книге. Я не буду ее читать.

— Я купил адаптированный вариант, чтобы помочь тебе.

— Значит, мне теперь нужно и это читать? — закричала она.

Тайлер поднял руки.

— Отлично, заваливай экзамен. Заваливай среднюю школу. Бросай ее.

Беа поймала себя на том, что наблюдает за ними, как за двумя теннисистами. Оба одинаково выстреливали фразами-скороговорками. Друг на друга они, конечно, совсем не походили; Мэдди была маленькой, с волнистыми темно-каштановыми волосами и огромными зеленовато-карими глазами, а Тайлер — высокий и угловатый, с копной темно-русых волос. На вид ему года двадцать три, может, двадцать четыре. На левой щеке ямочка, которую Беа прежде не замечала, вероятно, потому что он никогда не улыбался. Но Тайлер втянул щеки, и ямочка обнаружилась. Он переживал за сестру, это очевидно.

— Я не хотела подслушивать, — вмешалась Беа, — но раз уж я тут сижу… Полагаю, вы снова говорите об «Убить пересмешника»?

Мэдди повернулась к ней.

— Вы хотите сказать, «Убить перескучника».

В ответ на это Тайлер традиционно закатил глаза.

— Это отличная книга, — сказал он сестре. — Одна из моих любимых.

— Можно подумать, мы с тобой такие одинаковые, — пробормотала Мэдди.

— Мэдди, в прошлом году я закончила колледж Бердсли, моя специальность — английский язык, — сказала Беа. — Я планирую преподавать английский. В средних или старших классах. Я читала «Убить пересмешника», наверное, раз пять после десятого класса и, как уже говорила, писала по ней курсовую. Я могу тебе помочь, обсудить затронутые темы или то, что вызывает у тебя затруднения.

Она знала, что Тайлер внимательно за ней наблюдает.

— Ты, видимо, ходишь в летнюю школу, — обратилась Беа к девочке.

— И если она не сдаст экзамен, прочитав эту книгу и написав эссе на четыре с минусом или лучше, — завелся Тайлер, сверля сестру взглядом, — то пролетит, и ей снова придется заниматься английским, хотя осенью она пойдет в одиннадцатый класс. И кончится это тем, что в аттестате у нее не будет оценок по английскому языку.

— Ну и что? — сказала Мэдди. — Я не обязательно пойду в колледж. Для пешего туризма по Италии мне не нужно читать «Убить переглупника».

— У меня был пеший поход по Италии летом после окончания средней школы, — сказала Беа. — Я никогда так не отдыхала.

Лицо Мэдди засияло.

— Правда? Я одержима Римом. Хочу увидеть Колизей, статуи ангелов и Сикстинскую капеллу, бросить монетки в фонтан Треви.

— Если сдашь экзамен за этот класс, я тебя туда возьму, — процедил сквозь зубы Тайлер.

Девочка воззрилась на него.

— Серьезно?

— Серьезно. Ты сдаешь экзамен, а я беру тебя в Италию. Ты увидишь Сикстинскую капеллу.

В путешествие ей хотелось, видела Беа. Очень хотелось. Достаточно, чтобы сдать экзамен.

— Вы можете мне помочь? — спросила у нее Мэдди.

— Мы ее даже не знаем, — заявил Тайлер, явно передразнивая заявление Беа в день их знакомства. Хотя это и было правдой.

— Ближайшие несколько недель я поживу в городе. В гостинице «Три капитана». В течение школьного года я работаю репетитором в Бердсли, поэтому опыт у меня есть. Вот мое удостоверение из Письменного центра.

Она достала его из бумажника и подала Тайлеру. Тот изучил его и вернул.

— Мэдди, подожди секундочку снаружи, хорошо?

Теперь, имея на кону Италию, девочка бегом кинулась выполнять его просьбу. Когда дверь за ней закрылась, Тайлер спросил:

— Сколько вы берете?

— Если бы я не сидела на мели, то позанималась бы бесплатно, — ответила Беа. — Но я работаю в гостинице за жилье и минимальную зарплату, поэтому мне действительно не помешает немного дополнительной наличности. Пятьдесят долларов в час.

— Пятьдесят долларов? Господи. — Он чуть отодвинул занавеску на окне и посмотрел на Мэдди, которая достала компакт-пудру и подкрашивала губы густым блеском. — Прекрасно. Но я хочу, чтобы вы работали с ней в библиотеке — не в доме нашей матери и не здесь. Она должна воспринимать это всерьез.

— Хорошо. Значит, в библиотеке.

Тайлер поправил сползшие очки.

— Занятия заканчиваются через три недели. Я думаю, одного часа в неделю будет достаточно.

— Значит, вы из Бутбей-Харбора? — поинтересовалась Беа.

— Из второго за ним городка, — ответил он, словно сообщение личных данных было ему неприятно. — Это региональная средняя школа.

Бухнули в дверь.

— Алло, я там потею! — крикнула Мэдди.

— Одну секунду! — гаркнул он в ответ. — Когда вы можете начать?

— В любой момент.

— Как насчет среды? Вечером каждую среду я вывожу Мэдди на ужин, поэтому знаю, что в наших расписаниях нет накладок.

На пятьдесят долларов можно купить славное платье в магазине-складе для ужина на борту круизного судна, куда Патрик собирался пригласить ее в скором времени.

— Приходите в бутбейскую библиотеку к пяти, — сказал Тайлер. — Это подойдет?

Беа кивнула, и он шагнул к двери, но повернулся к девушке.

— Не поднимайте тему про родных и неродных матерей, — попросил он. — Она разозлится и отвлечется.

— Хорошо.

Он двинулся к выходу и вновь обернулся.

— Вы со своей уже встретились?

— Я не хочу говорить об этом с вами, — сказала Беа.

Тайлер пристально посмотрел на нее, пожал плечами и вышел из трейлера.

У Патрика оказалось всего двадцать минут, но Беа не обиделась. Интересно было сидеть и есть в трейлере с кондиционером, смотреть, как помощники то и дело забегают и тут же выскакивают, поняв, что это частный ланч. За итальянскими сэндвичами Патрик рассказал о расписании съемок и показал таблицу вызовов, в которой значилось, где и когда должны сниматься те или иные актеры. Он объяснил, что обязан проверить, все ли готово для съемки очередной сцены.

Он нравился ей. Очень. Красивый, умный и за многое отвечает в этом фильме. Он сразу же спросил, как прошла ее встреча с биологической матерью, а когда Беа предложила поговорить о нем, все равно старался вернуть разговор в прежнее русло. Она поделилась, как в прошлом году, после смерти матери, ее жизнь дала сбой, и сказала, что планирует подать заявления хоть в сотню школ, чтобы получить место учителя английского языка. Патрик сказал, что это, по его мнению, благородно, и учителям должны больше платить. Беа нравилось, как он на нее смотрел, его умные синие глаза были полны интереса, уважения… желания.

Его вызвали «тушить очередной пожар», как он выражался, но Патрик не ушел, пока не поцеловал ее в губы.

— В следующие несколько дней тут будет настоящий сумасшедший дом, но может, заглянешь ко мне в отель во вторник вечером. На поздний ужин, часов в восемь? Я освобожусь только к этому времени и должен буду уйти на рассвете, но с удовольствием посижу с тобой на балконе за каким-нибудь необычным блюдом, закажу его через обслуживание номеров, и мы поговорим. Действительно поговорим. Это не какая-то уловка, чтобы затащить тебя в постель. Хотя я и считаю тебя невероятно красивой, Беа.

Она улыбнулась, и его прощальный поцелуй ее очаровал. Теперь ее ждало волнующее событие, особенно если «экскурсия» Вероники окажется слишком тяжелой. А Беа не сомневалась, что так и будет.

Глава 17

Вероника

Воскресным полднем Вероника сидела в своем автомобиле на подъездной дорожке гостиницы «Три капитана», напоминая себе, что приехала сюда доставить три пирога и забрать Беа на экскурсию по своей жизни. Она взяла из багажника коробки с выпечкой, к верхней был прикреплен конверт со счетом за июнь. Коробка с этикеткой черничного пирога напомнила ей о Нике; в пятницу он сказал, что Ли подхватила простуду, и Вероника испекла особый пирог «Выздоравливай» — черничный — и отвезла его вечером в пятницу. Дом Ника, обшитый белым сайдингом коттедж, находился недалеко от центра города. Ли сидела в подушках на диване и смотрела «Как приручить дракона», девочка пригласила Веронику посмотреть мультфильм вместе с ними, но Ник не подтвердил приглашение. Может, два кинопросмотра за два дня в ее компании — это немного чересчур, а может, слишком неожиданным получился их вечер в четверг. Ник уехал вскоре после окончания «Одинокого мужчины», пожав Веронике руку, хотя она ожидала поцелуя. Нельзя сказать, чтобы она была готова к поцелую Ника Демарко — вот и говори после этого об ожиданиях, — но если честно, жаль, что ему не захотелось ее поцеловать. Что он не желал ее.

Потому что он олицетворял ее прошлое? Потому что тогда ее не принимали? Потому что единственный парень, который ее принял — и с которым приятельствовал Ник, — бросил и предал ее? Или, может, все гораздо страшнее, чем эти причины. Быть может, ей просто… нравился Ник.

С коробками в руках Вероника направилась по красивой каменной дорожке к гостиничному крыльцу. Уже почти год она еженедельно доставляла в «Три капитана» пироги, и очаровательный викторианский особняк был знаком ей не хуже собственного дома, но теперь здесь находилась ее родная дочь. Дожидалась ее в гостинице, чтобы отправиться на экскурсию по жизни Вероники в шестнадцать лет.

«Это была твоя идея», — напомнила себе Вероника, кладя пироги на стол в вестибюле, где всегда оставляла их для Изабел. Она прошла в гостиную, но Беа там еще не было. Пахло в гостинице чудесно — в воздухе витал легкий аромат бекона и теплого хлеба. Со своего места на маленьком диванчике Вероника увидела появившуюся на лестничной площадке Беа — в бледно-розовом топе на тонких лямках и джинсах — и встала, когда дочь вошла в комнату.

— Значит, это благодаря тебе здесь так хорошо пахнет? — спросила Вероника, когда они направились к выходу, и сама удивилась, что способна болтать сейчас о пустяках.

— Пожалуй, да. Столовая была закрыта с десяти часов — время бранча в воскресенье. Сегодня утром все хотели бекон… я нажарила, наверное, фунтов пять. Если ты чувствуешь запах хлеба, это Изабел — она берет уроки хлебопечения у владельца итальянской пекарни. Горячий итальянский хлеб с хрустящей корочкой и сливочным маслом. Что может быть вкуснее?

— Она и на мои занятия ходит, учится печь пироги, — сказала Вероника, открывая для Беа дверцу пассажирского сиденья. — С ее новыми познаниями она, пожалуй, вытеснит меня из бизнеса.

— Твои пироги — настоящий хит в гостинице, особенно за чаем. Изабел говорит, что никто и близко не сравнится с тобой в приготовлении пирогов. Я хотела сказать ей, что Вероника Руссо, знаток пирогов, моя биологическая мать, но ты, вероятно, захочешь оставить это втайне.

Вероника сама была не рада напряженному выражению своего лица. Почему она стремится держать это в секрете? От неизжитости чувств, испытанных из-за ее родителей? Чувств, обрушившихся на нее во время поездки в город на седьмом месяце беременности? Ощущения стыда. Нечистоты. Ущербности. Невыносимы были перешептывания и пристальные взгляды знакомых и незнакомых людей.

Беа застегнула ремень безопасности.

— Ты точно хочешь устроить для меня эту экскурсию? Если тебе слишком тяжело, я пойму.

— Мне будет тяжело, — ответила Вероника. — И, вероятно, к лучшему для меня. Я вернулась в Бутбей-Харбор, чтобы встретиться со своим прошлым лицом к лицу, перестать от него бегать. Но жизни здесь в одиночестве оказалось недостаточно… целый год я провела, не выходя из кокона, крепко заперевшись изнутри. Мне нужно… позволить себе вспомнить.

Вероника проехала небольшое расстояние до средней школы, находившейся в дальнем конце Главной улицы. Она постоянно ездила мимо, но редко разрешала себе посмотреть на здание. Она ненавидела себя тогдашнюю, свои ощущения в этих коридорах и классах. Только пять кратких месяцев, когда она была девушкой Тимоти Макинтоша, все это не имело значения. Она ходила по коридорам с высоко поднятой головой, и впервые ей казалось, будто ничто не может ее коснуться, причинить боль.

Она остановилась на парковке и посмотрела на здание школы.

— Сейчас мне кажется безумием, что я влюбилась в Тимоти всего после нескольких месяцев свиданий, но ты знаешь, как это бывает в шестнадцать лет. День представляется месяцем, все случается так быстро и мощно.

Беа кивнула.

— Неловко признаваться, но у меня и до сих пор так.

— У тебя его улыбка, — сказала Вероника. — Мой рот, но улыбка его. Я так сильно любила его лицо, что могла смотреть на него часами. У него были совсем светлые волосы, как у тебя, и самые красивые зеленые глаза. Он обладал бунтарским характером. Носил потертую кожаную куртку, пахнувшую его мылом, и при малейшей прохладе отдавал мне. Мне нравилось носить его куртку.

— Ты сказала, его зовут Тимоти Макинтош?

Вероника кивнула.

— Все всегда удивлялись, когда тихий парень в кожаной куртке и с опущенной головой вдруг поднимал руку и задавал умные вопросы или правильно отвечал. Я так была в него влюблена, и когда он пригласил меня на свидание, сначала отказала ему. Я слишком привыкла, что меня приглашают из-за моей репутации… из-за лжи, которую обо мне распространяли, — сначала вредные девчонки, завидовавшие, что за мной бегают популярные ребята, а потом и парни, сочинявшие, будто спали со мной. И я так и сказала. Я его отшила… впервые так поступила, сопротивлялась изо всех сил. Но он настаивал, что я нравлюсь ему и пообещал не лезть с поцелуями ко мне в течение месяца, если я стану с ним встречаться.

— Ну, и ты поймала его на слове?

— Конечно. Но он и не пытался. В тот первый месяц мы проводили вместе очень много времени. Он ни разу не попробовал.

Беа улыбнулась.

— Мне это нравится.

— Мне тоже, — погрузилась в сладкие воспоминания Вероника. — У нас были такие откровенные беседы — о наших чувствах, о школе, учителях, родителях, о мире, правительстве, обо всем. По сравнению со мной он жил в более суровых условиях, и я настолько за него переживала, что хотела отвлечь от всего этого, просто любя изо всех сил.

— И у тебя получилось?

— В первые пять месяцев получилось. А потом я обнаружила, что беременна. — Она включила двигатель и, проехав три мили до дома, в котором выросла, припарковалась на другой стороне улицы. — Видишь тот синий дом номер сорок пять? Там я и жила. У меня задержались месячные на неделю, и я просто тряслась, делая тест на беременность. Я так перепугалась, когда появился плюсик. Сказала себе, что это не может быть правдой — мы пользовались презервативами. Но позднее в тот же день сделала еще один тест, и он тоже оказался положительным. Мне потребовалось двое суток, чтобы собраться с духом и сказать матери. Я так боялась произнести вслух эти слова. Но как-то утром мы с родителями ели блины, и я все выложила.

Беа перевела взгляд с дома на Веронику.

— И они не очень хорошо это восприняли?

— Это еще мягко сказано. Никогда не забуду лицо матери. — Воспоминание было настолько живо, что, повторяя Беа слова своей матери, Вероника словно заново пережила тот момент.

«Твоя бабушка сейчас в могиле переворачивается», — кричала мать, а отец только качал головой и все бормотал: «Как ты могла быть такой глупой, такой беспечной?» Снова и снова.

Всей душой Вероника хотела тогда, чтобы бабушка была жива, чтобы именно ей она все рассказала. Она знала: бабушка обняла бы ее, успокоила, сказала бы, что все будет хорошо, они это переживут, ведь они — Руссо, а Руссо сильные люди.

Вместо этого мать тыкала пальцем ей в лицо и говорила: «Ты просто дрянь. Не лучше той гнусной девчонки, дочки Моры, которая забеременела и теперь в семнадцать лет сидит с ребенком. А я этого не потерплю».

Вероника стояла потрясенная.

«Что, черт тебя побери, все подумают?! — закричала мать. — Проклятие!» И дала ей пощечину.

Вероника дернулась, как будто мать ударила ее сейчас.

— О, Вероника, — прошептала Беа.

— Я побежала… в единственное место, где чувствовала себя в безопасности, в наше с Тимоти «местечко».

Вероника завела автомобиль, вернулась назад на Главную улицу, недалеко от школы, и встала напротив переулка Чаек, кирпичной дорожки, ведущей к заливу. Здесь они с Тимоти наконец поцеловались, в первый раз. Место их встреч.

Место, где она сказала ему, что беременна.

— Я нашла телефон-автомат и позвонила ему. Меня сотрясали такие глубокие рыдания, что я едва могла говорить. Он примчался ко мне… вон туда, — уточнила она, показывая на переулок. — А мне было страшно открыться. Несмотря на нашу близость, на все разговоры и планы убежать вместе после окончания школы, мне страшно было произнести эти слова. Его мать забеременела в шестнадцать лет, и из-за этого жизнь у нее сложилась неважно, и я понимала, что новость его расстроит.

— Что он сказал? — спросила Беа.

— Он долго молчал. Потом сказал, что это не может быть его ребенок. И много всего другого. — Она на секунду прикрыла глаза. — Но он был от него. Просто не мог быть ни от кого другого. Я была так потрясена, мне было так больно, потом я вернулась домой как в тумане, и мать велела мне собрать вещи, сказала, что для меня есть место в «Доме надежды». На следующий день я уехала.

— На следующий день, — повторила Беа. — Не могу поверить, что все это случилось так быстро. Не представляю, что ты пережила.

Вероника проехала пять миль до «Дома надежды», длинная грунтовая дорога и очаровательный белый фермерский дом с диваном-качелями на крыльце показались такими же знакомыми. На земле кое-где еще оставался снег, когда она прибыла сюда в начале апреля шестнадцатилетней девочкой.

— На самом деле это место осталось светлым пятном. Я прожила здесь семь месяцев.

Вероника рассказала Беа, каким был тогда «Дом», как некоторых девочек отправляли сюда, потому что их семьи стыдились беременных дочерей-подростков, но большинство родителей приезжали каждую неделю, привозя разные вкусности, свитера от Л. Л. Бин и книги о беременности и о том, что происходит с твоим телом, хотя их полно было в библиотеке «Дома надежды». И эти девочки вернулись домой, родив и отдав детей на усыновление, а дома придумали истории, будто они на два семестра уезжали за границу на учебу по обмену.

Она рассказала, что за семь месяцев пребывания здесь никто не приехал ее проведать. Мать позвонила ей дважды — один раз натянуто спросила, не надо ли ей чего-нибудь, и второй раз сообщила, что умерла их собака. Мать, совершенно очевидно, хотела заставить Веронику страдать, но даже после этого она надеялась, что та снова позвонит, однако этого не произошло. И каждый раз, когда Вероника звонила домой, никто не брал трубку и не перезванивал потом. Поэтому в конце концов она перестала звонить.

— О боже, — проговорила Беа, ловя ее взгляд. — Тебе, наверное, было так одиноко.

Вероника не сводила глаз с белого фермерского дома, с дивана-качелей.

— Ну, честно говоря, со своими родителями я постоянно чувствовала себя одиноко, даже до беременности. С ними трудно было сблизиться, они всегда держались холодно, благопристойно, отчужденно. В лице отца моя мать нашла родственную душу. Они даже отказались от опеки надо мной, чтобы не нести за меня никакой ответственности.

Беа покачала головой.

— Но подружки в «Доме надежды» у тебя были?

Вероника кивнула.

— С некоторыми девочками не всегда удавалось ладить, но в целом мы жили дружно. Персонал был чудесный.

— Хорошо, — откликнулась Беа. — Я рада это слышать. Схватки начались у тебя в «Доме», но я появилась, когда ты была в «Скорой»?

— Я так орала — ужасно больно было, до смерти страшно, — но фельдшер, который тебя принял, прекрасно ко мне отнесся. Он сказал, что до больницы мы не успеем, и наставлял меня в течение всех родов. Потом ты родилась. Я подержала тебя две минуты, и он забрал тебя, чтобы обмыть.

— А по дороге в больницу? — спросила Беа. — Ты смогла еще меня подержать?

— Ехавший с нами социальный работник сказала, что правила безопасности это запрещают и, кроме того, это неразумно.

— Значит, ты хотела?

Вероника судорожно вздохнула.

— Да.

Минуту Беа молчала.

— У тебя были мысли не отдавать меня?

Вероника не ответила; снова двинулась в путь, на этот раз к больнице. Остановилась на основной парковке, и они обе посмотрели на внушительное кирпичное здание.

— У меня были разные фантазии. О побеге с тобой. Но мне было шестнадцать, мне некуда было идти, я не имела семьи, ничего. А социальные работники очень хорошо знали свое дело, заверяя меня, что для тебя так будет лучше всего, что я самоотверженная, а не эгоистка.

— И что было после моего рождения? Тебе удалось еще меня увидеть?

Вероника отвела глаза. Эти вопросы ей не нравились.

— Только один раз. Уходя из больницы. Хотя мне и сказали, что смотреть не следует — это может оказаться слишком болезненным, поскольку последним моим воспоминанием будет то, как я тебя оставляю. И медсестра была права. Даже мысли, как я держала тебя на руках в течение двух минут в «Скорой», было достаточно, чтобы доконать меня. И я научилась все это блокировать. Спустя какое-то время даже с трудом представляла.

Беа помолчала.

— Значит, ты ушла из больницы, что потом?

— Я вернулась в «Дом надежды», уложила вещи и уехала во Флориду. А перед отъездом позвонила в агентство по усыновлению, оставила для досье свое имя и сказала, что позвоню и сообщу все данные, когда найду жилье. Я думала, что если не оставлю своего имени, то однажды мне покажется, будто вообще ничего не случилось, и я не родила ту девочку. Но оказавшись во Флориде, я в итоге так много работала, что невольно так себя и чувствовала — будто ничего не было.

— Это я могу понять, — сказала Беа. — После всех испытаний. Как ты самостоятельно выжила во Флориде? Как ты вообще туда попала? Тебе же было семнадцать лет.

Об этом говорить было легче. Вероника снова включила двигатель и поехала на автостанцию в Уискассете.

— В тот момент я была самостоятельной несовершеннолетней, спасибо моим родителям, подготовившим для меня все документы. У меня имелось около шестисот долларов, отложенных за время моей подработки, поэтому я попросила подвезти меня сюда и купила билет в один конец до Флориды.

— Почему до Флориды?

Вероника объяснила, что Флорида, где нет метелей и много апельсиновых рощ, была старой мечтой ее бабушки. Хотя Вероника любила зиму, любила снег, она всегда считала, что жаркая и солнечная, полная апельсинов мечта звучит волшебно. Оказавшись там, она солгала насчет возраста, получила работу официантки, более или менее ей понятную, и нашла милую девушку, на пару с которой снимала квартиру в жилом комплексе с пальмами и бассейном. Она прожила во Флориде год, встречалась с одним парнем, потом с другим, ни одного из них не любила и, само собой, ни с кем не делилась своей историей. Когда один из парней обвинил ее в измене, чего Вероника никогда в жизни не делала, это напомнило ей о Тимоти, и она снова двинулась в путь. К этому времени ей было почти восемнадцать и лгать о возрасте не приходилось. Стало легче. Она направилась на запад, пересекая южные штаты, по несколько месяцев живя в разных городах, пока не узнавала про какое-то место и не перебиралась туда. Дольше всего она прожила в Нью-Мексико, но потом бывший кавалер бросил ее в Лас-Вегасе, когда она отказалась выйти за него замуж, и Вероника поняла, что придется вернуться домой, если она надеется обрести себя.

— Я уже ждала, что мы сейчас поедем во Флориду, — улыбнулась Беа.

Вероника улыбнулась в ответ.

— Ты еще разговаривала со своей мамой?

— В течение многих лет я пыталась наладить контакт, звонила в день ее рождения, в день рождения отца. На Рождество. Но разговоры выходили натянутыми. Шли годы, а они не могли меня простить, не могли преодолеть те события и жить дальше. — После пятнадцатиминутной поездки Вероника остановилась перед своим домом. — Тогда я переехала сюда.

Перед самым переездом в Бутбей-Харбор она сообщила матери, что возвращается в родной город и надеется примириться с прошлым. Вероника решила, что давно следует отказаться от матери, как та отказалась от нее. Но едва услышав материнский голос, снова затосковала по ней, по переменам. Однако ничего не изменилось. За двадцать два года Вероника кое-что поняла о сроках давности: иногда, даже если ты крайне нуждаешься в любимых людях, они не могут через себя переступить. Или не хотят. Ее мать ответила ей по телефону: «Думаю, прошло слишком много времени, но я желаю тебе всего хорошего», — и ошеломленная Вероника повесила трубку. Господи боже, неудивительно, что ее мать такая. Как действовать правильно с подобным сердцем?

— Я отвезу тебя в гостиницу, — произнесла Вероника. Она была как выжатый лимон. Даже больше, чем представляла.

Когда они остановились у «Трех капитанов», Беа сказала:

— Спасибо тебе за все это. Я хотела знать и, хотя кое-что слышать было нелегко, рада, что услышала правду. Ты как, нормально?

— Со мной все будет хорошо. А ты как?

Беа кивнула.

— Я выдержу. Мне просто нужно освоиться со всей этой информацией. У меня свидание, оно поможет. Думаю, мне надо сказать, что я встречаюсь с одним человеком, который работает на съемках фильма. С Патриком Улом. Он кажется мне чудесным парнем. У нас было только одно свидание.

Переплетение двух миров показалось удивительным.

— Ну да, я знаю Патрика. Он отвечает за массовку и хорошо с нами обращается, следит за нашей работой и нашим комфортом.

— Я не сказала ему, что ты моя родная мать. То есть сообщила, что настоящая причина моего приезда в этот город — встреча с родной матерью и ты статистка на съемках, но фамилию не назвала. Я строго соблюдаю твою тайну.

— Спасибо. Может, это не так уж важно, но, как говорила, мало кто знает, что я отдала своего ребенка на усыновление, и мне хотелось бы сохранить это в тайне.

Как же она измучилась. Почему не чувствует себя лучше? Почему воскрешение тех событий не помогло ей раскрыться изнутри?

Она посмотрела на Беа, выражение лица которой переменилось. Неужели ее тревожит, что Вероника хочет сохранить все в секрете? Она так долго жила, ни с кем не делясь своим прошлым, не говоря о нем, накрепко заперев в себе.

— Беа? Я что-то не то сказала, ты огорчена?

— Просто думаю о своей матери. Про все те моменты, когда она могла открыть мне правду — в два года, в три, четыре. Она хотела стереть это все, сделать вид, будто удочерения никогда не было. Она поступила так ради себя… и ради меня.

Веронике хотелось сказать, как любовь, надежда и необходимость могут иногда заставить тебя сделать — или не сделать — то, что следует, и тебе это прекрасно известно. Порой, чтобы защитить других. Порой — чтобы защитить себя. Но она не смела обсуждать мать Беа, женщину, которая ее воспитала. А о Коре Крейн в итоге знала лишь, что она была прекрасной матерью и вырастила чудесную молодую женщину, только что совершившую экскурсию по жизни шестнадцатилетней Вероники.

— Что теперь? — спросила Беа. — Я не совсем понимаю, кем мы должны быть, кто мы друг другу.

— Мы — часть нашей общей истории.

— Однако, полагаю, это не обязательно должно быть связано с будущим.

«Это прозвучало как утверждение, а не как вопрос», — заметила Вероника, и сердце у нее сжалось.

Закусив губу, Беа выбралась из машины.

— Спасибо за сегодняшний день, Вероника, — сказала она в открытое окошко. — Я знаю, что для тебя это было очень нелегко.

«Не обязательно должно быть связано с будущим…» Так, значит? Она никогда больше не увидит Беа?

— Это того стоило.

Беа вздохнула.

— Я просто не понимаю, как должна к тебе относиться. Я лучше пойду. Еще раз спасибо за сегодняшний день. — И она торопливо устремилась к гостинице.

«Я знаю, как к тебе отношусь, — подумала Вероника, глядя на исчезающую за дверью дочь. — Как всегда к тебе относилась с того момента, когда тебя, новорожденную, положили мне на грудь».

Вероника любила Беа, всегда любила. И сейчас поняла: вот чему она была не в состоянии посмотреть все эти годы в лицо.

В середине дня в понедельник Патрик Ул, на которого Вероника не могла взглянуть, чтобы не подумать о Беа, распустил статистов из-за каких-то неполадок с освещением. Вероника обрадовалась; в палатке — среди людей, отгороженная белой тканью, одолеваемая мыслями — она испытывала что-то похожее на клаустрофобию. По дороге домой она зашла на фермерский рынок за персиками для занятия этим вечером и запаслась клубникой и лаймами для особых пирогов, которые должна была испечь на этой неделе.

Дома она положила купленные персики в две большие миски на кухонном столе, но даже красивые, свежие плоды, одни из ее любимых летних фруктов, не смогли развеять гнездившуюся в сердце тревогу.

«Я не совсем понимаю, кем мы должны быть, как я должна к тебе относиться».

Это было сложно. И — просто.

Неужели Беа никогда больше не позвонит ей? Неужели она получила то, за чем приехала, ответы на свои вопросы, человека, которого в реальности можно связать со словами «биологическая мать», и теперь уедет, не заинтересованная в отношениях?

Ей понятно было затруднение Беа; она и сама не совсем понимала, кем они должны быть друг для друга. Они не были матерью и дочерью. Не были они и… подругами. Тем не менее связь их проходила на биологическом, фундаментальном уровне. Возможно, Беа решит, что на биологии отношений не построишь. Но для Вероники дочь никогда не была вопросом биологии и рождения. Она всегда являлась олицетворением будущего — будущего, участие в котором было для Вероники закрыто.

В дверь позвонили, и она понадеялась, что это приехали Ник и Ли. Он не предупреждал, будут они или нет, и в полной учеников кухне у нее в любом случае не получится поговорить с ним о личной жизни, но его присутствие помогло бы ей. Вероника уговаривала себя, что дело просто в привлекательности Ника, но причина лежала глубже. Ее пробуждающиеся чувства к Нику Демарко очень походили на потребность в нем.

За дверью действительно стояли Ник и Ли, в руках девочка держала завернутый в пленку пирог. «Спасибо», — мысленно поблагодарила Вероника Небеса.

— Я приготовила для тебя шоколадный пудинг, — сказала Ли. — Он ничего не делает. Он просто вкусный. Ну, я на это надеюсь. Вчера я тоже его пекла, но, по-моему, забыла положить ваниль. На этот раз я ничего не забыла.

Вероника с улыбкой приняла подарок.

— Я люблю шоколадный пудинг и тронута, что ты испекла его для меня. Спасибо.

Она чувствовала на себе взгляд Ника, а вид его лица, фигуры, его присутствие оказывали на нее обычное воздействие. Она чувствовала облегчение, и счастье, и волнение.

— Ли, если хочешь выбрать на кухне фартук и почитать рецепт, действуй. Сегодня мы печем персиковый пирог. Я назначаю тебя ответственной за ингредиенты.

— Я люблю персики! — воскликнула Ли, исчезая в кухне.

Вероника закрыла входную дверь.

— Я рада, что вы оба здесь, — сказала она Нику.

— Я не собирался приходить, но потом вспомнил, что, позволяя другим людям контролировать тебя, диктовать, как тебе жить, ты сдаешься. Признаю, возможно, я и опасаюсь немного родителей бывшей жены, но пирога не боюсь.

Вероника с улыбкой обняла его. К счастью, зазвонил телефон, удержав ее от возможных нежелательных проявлений симпатии, и она ушла на кухню, чтобы ответить. Это оказалась Изабел, сообщившая, что они с сестрой сегодня не придут: Джун, ее муж Генри и их сын Чарли сильно простудились, и она за ними ухаживает.

Раздался звонок в дверь, приехала Пенелопа, снова тихая, не столь яркая и эффектная. Она была все такой же маленькой и худощавой, но исчезла масса дорогих украшений. На шее висел простой золотой крестик. Одета она была более консервативно. А идеально мелированные волосы казались естественными. И снова Пенелопа вела себя дружелюбней некуда, похвалив футболку и прическу Ли, сказав Нику, что он великолепно выполняет свою работу, охраняя безопасность жителей Бутбей-Харбора, и поблагодарив Веронику за «такие интересные и информативные занятия по приготовлению пирогов».

Трое учеников расположились вокруг кухонного стола и принялись за пирог с персиками. Ник и Пенелопа резали фрукты, а Ли отмеряла сухие и жидкие ингредиенты. Если только Веронике не казалось, Пенелопа пристально ее рассматривала, а если та перехватывала ее взгляд, улыбалась и быстро отводила глаза. Вероника уже давно перестала гадать, что происходит в голове Пенелопы Вон Блан. В школе она совершенно игнорировала Веронику — никак ей не вредила, просто делала вид, что той не существует. Но за последний год, сталкиваясь с ней то в городе, то в закусочной, как на днях, Пенелопа пристально смотрела на Веронику или шепталась с матерью.

— Ой, как вкусно пахнет, — проговорила Ли, нюхая с закрытыми глазами содержимое емкости миксера, в воздухе витал аромат персиков, мускатного ореха, ванили и коричневого сахара.

Пенелопа выложила начинку на тесто, а Ник накрыл ее другим пластом и защипнул края. Когда пирог поставили в духовку, Вероника вновь в течение пятнадцати минут рассказывала о тесте для коржей, о том, как важно не перемесить его, не слишком взбить, а потом, по просьбе Ли, они потренировались в приготовлении решетки из теста для открытых пирогов, хотя для персикового она не требовалась.

— Ну как, шу-флай у всех сработал? — спросила Ли, собирая пальцем остатки начинки из миски и отправляя в рот. — Мой сработал. Ой, мне нельзя об этом говорить! — И она прикрыла рот ладонью.

— Ты можешь говорить о чем хочешь, — сказал Ник. — Я рад, что пирог тебе помог. Рад всему, что поможет тебе почувствовать близость с матерью.

— А вот бабушка считает это чепухой вуду, — сказала Ли. — Я перечислила ей все, что мы клали в пирог, каждый ингредиент, и хотя ничего связанного с черной магией здесь нет, она все равно говорит: дело в идее, а не в продуктах.

— Мне кажется, это сродни молитве, — вдруг вступила Пенелопа. Последние сорок пять минут она держалась в тени. — Главное ведь в том, чтобы обрести покой.

— У вас получилось? — спросила у нее девочка.

— Не знаю, — ответила она и на секунду совсем погрустнела.

Звякнул таймер, и Вероника и Ник выдвинули решетку, чтобы Пенелопа сделала три надреза на поверхности пирога. Затем они убавили температуру в духовке, и пирог вернулся туда еще на тридцать минут.

— А у вас, Вероника? — поинтересовалась Ли. — Вы почувствовали себя ближе со своей бабушкой?

— Шу-флай всегда мне помогает, — ответила Вероника. — Даже при одном взгляде на этот пирог, на посыпку с коричневым сахаром я думаю о ней. Ощущаю запах ее духов «Шалимар», как будто она рядом со мной. Слышу голос, рассказы о ее детстве и о том, как она училась печь пироги. Я чувствую ее присутствие и, как сказала Пенелопа, ощущаю полный покой.

— Так было и со мной каждый раз, когда я ела шу-флай, — сказала Ли. — Как будто мама рядом. Иногда мне даже казалось, будто она во мне. Это так же хорошо.

— Конечно, — произнес Ник, гладя дочку по красивым каштановым волосам.

Полчаса спустя пирог извлекли из духовки, едва дождались, чтобы он хоть немного остыл, и Ник отрезал каждому по куску. Все объявили, что пирог получился восхитительный, и Вероника разделила остатки между Демарко и Пенелопой. В половине девятого занятие окончилось, и Ник сказал, что должен отвезти своего маленького кондитера домой, потому что на следующее утро Ли идет в летний лагерь. Веронике не хотелось, чтобы они уходили. Ей нравилось присутствие Ника в ее доме, у нее на кухне, и Ли она обожала.

— Скоро поговорим, — сказал Ник, на мгновение задержав на Веронике взгляд.

Стоя в дверях и глядя, как отец и дочь идут к машине, Вероника сообразила, что Пенелопа осталась в доме.

Она нашла ее на кухне подметающей пол.

— О, Пенелопа, это очень любезно с твоей стороны, но я сама все сделаю.

Пенелопа убрала щетку за дверь, прошла к раковине, смочила бумажное полотенце и начала протирать кухонный стол.

— Когда ты была школьницей, то жила в «Доме надежды», верно?

Если Пенелопа Вон Блан и наводила чистоту, пусть даже для видимости, делала она это не для того, чтобы поговорить о беременности Вероники в шестнадцатилетнем возрасте. Речь шла о ней самой. Вероника почувствовала, что данный разговор требует чая, и поставила чайник на огонь, подлив в него воды.

— Да, в течение семи месяцев.

— А… девочки не разговаривали о том, каких приемных родителей они хотели бы для своих детей?

Вот оно что. Теперь Вероника начала понимать, что за всем этим кроется.

— Большинство из нас отдавали своих детей вслепую, поэтому нам не приходилось выбирать, но, конечно, мы об этом говорили.

Пенелопа терла чистый участок поверхности.

— И чего же все вы хотели от приемных родителей?

— Ну, чтобы они были любящими и добрыми. С хорошим характером, в отличие от некоторых наших отцов.

— Что еще? — В голосе Пенелопы слышалось отчаяние.

Вероника выключила конфорку и заварила чай «Эрл Грей».

— Да, пожалуй, все. Ключевое слово — «любящие».

Пенелопа перестала тереть.

— Но как ты узнаешь, любящий человек или нет. Ведь нужно хорошенько узнать его, разве не так? Этого не поймешь по коротким встречам.

— Однако в целом можно сразу понять, кто перед тобой, ты не согласна?

Казалось, Пенелопа сейчас расплачется. Она бросила на стол скатавшееся в комок бумажное полотенце.

— Мы с мужем много лет пытаемся зачать ребенка. Мне уже тридцать восемь, и мои шансы все уменьшаются. Поэтому мы решили подумать об усыновлении, а я знаю, сколько пар надеются получить ребенка, нам сказали, что это может занять много времени. Но потом нас выбрала девушка из «Дома надежды». Не могу передать, как я обрадовалась, может, никогда в жизни не была так счастлива. Но теперь она может от нас отказаться. Мой муж ей нравится, но, по ее словам, она сомневается, получится ли в итоге из меня хорошая мать для ее ребенка.

Отвернувшись, она закрыла лицо руками.

О господи.

— Почему она вообще выбрала вас с мужем?

Пенелопа посмотрела на Веронику.

— Честно? Из-за нашего богатства. Девочка эта из неблагополучной семьи, у нее было суровое, бедное детство — она и до сих пор еще ребенок, — и для нее очень важно, чтобы ее малыш рос в достатке и никогда ни в чем не нуждался — завтрак это или айфон. Для нее это принципиально, и она хочет богатую католическую семью непременно из Бутбей-Харбора. Мы познакомились, и я старалась ей понравиться, но, мне кажется, чем больше времени мы с ней проводим, тем больше она во мне разочаровывается.

Вероника разлила чай по чашкам и жестом предложила Пенелопе сесть.

— Чем, по-твоему, она недовольна?

— Муж говорит, что мне надо держаться естественней, быть самой собой. Но я знаю, как меня воспринимают — как сноба. Я пытаюсь это изменить.

«Я заметила, — подумала Вероника. — Но подделать это нельзя».

Пенелопа добавила в чай сливки, положила кусочек сахара.

— Я знаю, что не самый дружелюбный в мире человек. И, возможно, имею репутацию сноба. Но я люблю этого ребенка всем сердцем — а сердце у меня большое, Вероника. Может, этого никто не видит, но мой муж об этом знает. И моя мать. И моя сестра тоже — для родных я сделаю все, что угодно. А для этого младенца, этого драгоценного ангела, которого я хочу любить, растить, разделить с ним свою жизнь, — я буду самой любящей матерью. Я в этом не сомневаюсь.

— Вот это все и надо сказать ей, Пенелопа. Сказать именно так, как ты сейчас говорила. Обратиться к ней отсюда, — прикоснулась к груди Вероника. — Ей нужны не просто твои слова. Ей нужно почувствовать твою искренность.

— Я пыталась… трижды. Я ей не нравлюсь. — В глазах Пенелопы стояли слезы.

— Мне кажется, тебе следует повидаться с ней наедине. Будь настоящей. Предстань перед ней во всем блеске истинной Пенелопы Вон Блан. Объясни, от всего сердца, что значит для тебя этот ребенок. Как ты хочешь воспитать его. Расскажи, почему сделаешь это лучше, чем кто-либо другой. Поделись с ней тем, о чем думаешь каждую ночь перед сном. В это время мысли обычно правдивы.

Пенелопа кивнула и обняла Веронику.

— Может, я возьму домой рецепт твоего пирога «Надежда».

Вероника достала из папки рецепт чизкейка с соленой карамелью.

— Не думаю, что тебе понадобится чудо-пирог, Пенелопа. Я чувствую исходящие от тебя волны надежды.

Около одиннадцати в тот вечер Вероника сидела на кровати, втирая в сухую кожу локтей пахнущий сиренью лосьон, когда зазвонил телефон. Ник? Может, Пенелопа?

— Алло?

Беа. Вероника так удивилась, услышав ее голос, что чуть не выронила трубку. После кратких приветствий и обмена впечатлениями о необычно жарком дне и о том, как сложно при такой погоде печь пироги, Беа сказала:

— Я поразмыслила и хотела бы связаться с Тимоти Макинтошем.

— Я ожидала, что ты этого захочешь.

Интересно, что случится, когда Беа ему позвонит. Как он отреагирует.

— Ты не можешь подсказать, с чего начать? Я проверила Макинтошей в этом районе, и их тут довольно много. Но Тимоти Макинтоша нет.

— Я знаю человека, у которого может быть его нынешний адрес. Я сейчас тебе перезвоню.

Вероника повесила трубку, и сердце сдавило. Она позвонила Нику, и у того действительно оказался адрес Тимоти. Он жил в Уискассете, всего в пятнадцати минутах езды от Бутбея, в том самом городке, где Вероника и Беа побывали вчера во время их короткой остановки на автостанции. Ник случайно встретился с ним там в прошлое Рождество, делая покупки в магазине электроники, и Тимоти дал ему свою визитку. Он работал механиком на катере.

Механик на катере. Живущий всего в пятнадцати минутах езды отсюда.

Вероника глубоко вдохнула и, перезвонив Беа, сообщила все, что узнала от Ника. Ей было нехорошо.

Она поднялась наверх, пошла в дальнюю кладовку, где стоял ее заветный сундучок. В нем она хранила вещи, которые взяла с собой в «Дом надежды», и те, что сберегала от переезда к переезду последние двадцать два года. С самого дна она извлекла фотографию Тимоти Макинтоша и посмотрела на нее. Шестнадцатилетний Тимоти стоял на их месте, в кожаной куртке, руки в карманах джинсов, приятная улыбка на лице.

Фотография не ранила так, как всегда представлялось Веронике, возможно, благодаря тем откровенным признаниям, которые она сделала. Боже, как же похожа на него Беа. Она — живое доказательство его отцовства.

Вероника вложила фотографию в маленький коричневый конверт, написала на нем имя Беа, добавила записку: «Я подумала, возможно, ты захочешь это иметь. Тимоти Макинтош, март 1991 года».

Утром она дойдет до гостиницы и бросит письмо в почтовый ящик. Приняв решение, Вероника улеглась в постель и спокойно уснула.

Глава 18

Джемма

Посвятив утро поискам разных данных и интервью, включая душещипательный завтрак с женщиной, отдавшей ребенка на усыновление в 1963-м, в год открытия «Дома надежды», и мучительный час с беременной пятнадцатилетней девочкой, желавшей найти для своего малыша богатых родителей, однако же испытывавшей трудности с подбором достаточно любящей пары, Джемма подъехала к съемочной площадке. Она надеялась хоть одним глазком взглянуть на Колина Фёрта и уговорить его на интервью. Редактор «Ведомостей» сказала, что назначила репортера для освещения съемок в городе, но это не мешало Джемме попробовать добиться у этого актера интервью. Почти закончив со своими исследованиями, она готова была написать длинную среднюю часть статьи в ближайшие несколько дней, а потом отдать удостоверение, выданное ей Клер, снова став безработной.

Придется вернуться домой и разбираться со своим будущим.

Но интервью с Колином Фёртом может послужить ей пропуском на работу. Личная беседа со звездой первой величины, обладателем «Оскара», всеми уважаемым красивым англичанином — это несколько оживит подборку ее статей… и вполне может поспособствовать осуществлению мечты. Может, даже вернуть ей место в «Нью-Йоркском еженедельнике». А как только она снова станет репортером, Алексу придется смириться с ее планами остаться в городе.

Только теперь он Нью-Йорк ненавидит — и вынуждать его жить там несправедливо.

— Эй, народ! Колин Фёрт раздает автографы в «Лучшей маленькой закусочной»! — крикнул какой-то мужчина, и огромная толпа рванула к гавани по Главной улице.

Джемма изумилась, как быстро добралась до закусочной — она сократила путь через мощенный кирпичом переулок, который помнила еще со времен летних каникул, и, запыхавшись, влетела в заведение, а толпа уже наступала ей на пятки. В закусочной было людно даже в одиннадцать утра, и Джемма обежала ее взглядом, надеясь заметить Колина Фёрта и добраться до него раньше остальных. «Простите, мистер Фёрт, — скажет она, — я бы с удовольствием угостила вас десертом, например вон тем восхитительным черничным пирогом на стойке, если бы могла задать несколько вопросов для “Ведомостей”». Но его нигде не было видно: ни в кабинках, ни у стойки, ни у стены в попытке остаться неузнанным в ожидании своего кофе.

— Ну где же он? — крикнула какая-то женщина, отталкивая Джемму.

За соседним столиком официантка наполняла сахаром маленькую сахарницу.

— Кто именно?

— Колин Фёрт. Кто-то сказал, что он здесь, раздает автографы.

Невысокая рыжая официантка сорока с небольшим лет подняла бровь.

— Опять? Да если бы Колин Фёрт был здесь, думаете, я раскладывала бы пакетики с заменителем сахара? Да от одного его вида я бы стояла тут и таяла!

— Это все отговорки! — завопила другая женщина и бросилась обыскивать туалеты, в том числе и мужской. — Наверное, он прячется на кухне!

— Не прячется, клянусь, — обратилась к ней официантка. — Если вы пришли сюда не для того, чтобы поесть, прошу уйти.

«Может, удастся подловить его на съемочной площадке», — думала Джемма, покидая закусочную с большим стаканом травяного чая со льдом. За недавнее время она посмотрела два фильма с его участием: «Дневник Бриджит Джонс» и «Так она нашла меня», — а несколько других видела в последние годы: «Король говорит», «Реальная любовь» и «Мамма миа!». Поработав над статьей сегодня вечером, она посмотрит один из его новых фильмов и набросает план интервью. Обладатель «Оскара» прибывает в маленький город в штате Мэн. Мистер Дарси приезжает на съемки. Англичанин в Бутбей-Харборе. Возможно, он поделится впечатлением об уже увиденных достопримечательностях Мэна, если, конечно, он их видел, и Джемма могла бы подать это в формате путевых заметок. И как поклонница, конечно. Она обожала Колина Фёрта и, без сомнения, сама растаяла бы, стоя в шаге от него, слушая этот его потрясающий акцент. Идеи роились в голове, и на подходе к Лягушачьему болоту Джемма достала блокнот, чтобы их записать, и тут зазвонил ее телефон. На экране высветилось имя свекрови. О нет.

— Джемма, что, бога ради, происходит? — спросила Мона Хендрикс голосом, полным праведного гнева.

Джемма закатила глаза. Неужели Алекс сказал, что она беременна? Правда, они не обсуждали, сообщать или не сообщать всем на ранних сроках, но чем позже узнает Мона, тем лучше.

— Не понимаю, о чем вы, Мона.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ты беременна и три недели носишься по Мэну? Ты доставляешь Александру неприятности в связи с переездом в Доббс-Ферри!

Господи боже! Неужели он натравил на нее свою мать?

— Конечно, он пытался представить дело так, будто это для него неважно. Он сказал, что в конце концов вы можете и остаться в городе, раз уж ты так непреклонна. Где же, черт возьми, предел твоему эгоизму?

— Простите, Мона, но почему это Александр не эгоист, хотя хочет переехать в Уэстчестер, когда я предпочитаю остаться в городе?

— Не глупи. Ты прекрасно знаешь почему. Ты беременна. Ты несешь жизнь в этот мир. Дело не только в тебе.

Что сын, что мать. Александр сказал то же самое.

— Мона, это касается только нас с Александром.

«Не срывайся на нее. Просто сверни разговор. Не увеличивай количество проблем».

— Это семейное дело. Мы все живем здесь, в Доббс-Ферри. А теперь, когда ты в положении, вы трое тоже должны жить здесь. Подумай о ребенке, если тебя не волнует собственный муж.

— Мне нужно идти, Мона, — сказала Джемма, просто кипя от злости. — До свидания.

Да как она смеет! «Подумай о ребенке, если тебя не волнует собственный муж».

Она должна получить интервью у Колина Фёрта. Должна.

Без толку потратив час на звонки, чтобы выяснить, когда же Колин Фёрт приезжает в город — даже парень, с которым встречалась Беа, второй помощник режиссера, не знал толком, по словам девушки, из-за накладок с расписанием, — Джемма засела за работу над статьей о «Доме надежды». Она не могла выбросить из головы Лиззи Доннер, пятнадцатилетнюю беременную, подопечную «Дома», настаивавшую, чтобы ее ребенка усыновила богатая семья из Бутбей-Харбора, где сама она воспитывалась в нужде. С болью в сердце Джемма вспоминала историю этой девочки. Лиззи думала, что нашла идеальных приемных родителей — очень богатых, католиков, как и она сама, живших в Бутбей-Харборе в особняке у воды, но каждый раз, встречаясь с этой парой, понимала, что ей не нравится жена. «Я хочу, чтобы у моего ребенка было все, о чем он только может мечтать, — сказала Лиззи. — Я думала, что это самое важное. Но жена такая притворщица, такая фальшивая — как она сможет стать хорошей матерью для моего ребенка?» Последнюю фразу Джемма опустила. Она пообещала написать только о сути того, что важно для Лиззи, не унижая ничье достоинство, к тому же девушка еще не сбросила эту пару со счетов. Джемма подумала о собственной матери — не притворщица, а просто холодная. Ее родители были отнюдь не бедными людьми, но деньги, поездки и дорогие летние лагеря уж точно никого не сделали счастливым.

Джемма перешла к абзацу о Линдси Тейт, женщине из Нью-Гемпшира, усыновившей ребенка, биологическая мать которого находилась в «Доме надежды» тридцать лет назад. Она просматривала свои заметки о Линдси, когда в животе возникла непонятная боль, похожая на спазмы при менструации. Джемма приложила к животу ладонь и встала, думая, что чересчур согнулась над ноутбуком. Но боль усилилась. Джемма прошлась по комнате, насколько позволяло ограниченное пространство, и боль сделалась столь нестерпимой, что она согнулась пополам. Что это такое?

Она теряет ребенка?

Джемма открыла дверь и схватилась за косяк, боль все росла.

— Изабел? — позвала она, пораженная отчаянием в своем голосе. «Пожалуйста, окажись на месте!»

— Джемма? — позвала сверху Беа. — С тобой все хорошо?

— У меня жуткие боли в животе, — с трудом выговорила женщина.

Беа сбежала вниз и через минуту вернулась с Изабел.

— Я беременна, — сказала Джемма. — Всего девять недель. Боль очень сильная.

У Изабел округлились глаза.

— Я везу тебя в больницу. Беа, подменишь меня в гостинице?

— Конечно. Не беспокойся.

Джемма едва держалась, пока Изабел помогала ей спуститься вниз. Что происходит? Согнувшись от боли, она доковыляла до машины Изабел, спазмы не отпускали.

— Милая, послушай. Я не хочу, чтобы ты волновалась, — сказала Изабел, подавая задним ходом с подъездной дорожки. — На раннем сроке беременности у меня тоже были жестокие боли в животе, а оказалось — ничего страшного. В отделении «Скорой помощи» тебе наверняка сделают ультразвук и все проверят. Не переживай.

Но Джемма переживала. У нее никогда не было таких болезненных спазмов.

— Я теряю ребенка?

Изабел прибавила скорости, сжав руль так, что побелели костяшки пальцев. Джемма, согнувшись, раскачивалась взад-вперед.

— Приехали.

Изабел остановилась у входа в отделение «Скорой помощи» и крикнула:

— У моей подруги девять недель беременности и сильные боли в животе!

Через несколько секунд сидевшую в кресле-каталке Джемму ввозили через автоматические двери в отделение «Скорой помощи». Не успела она оглянуться, как уже лежала на койке, а две медсестры хлопотали над ней, беря кровь на анализ и вводя внутривенно какую-то жидкость. «Дыши», — велела себе Джемма. Боль начала отступать. Подошел врач и, представившись дежурным акушером, объяснил, что для ультразвукового исследования намажет ей живот холодным гелем.

— Так, сердцебиение есть, — сказал он, и Джемма посмотрела на экран, прижав ко рту ладонь. — Я не понимаю, что вызвало боль, но она, похоже, уменьшилась, и ребенок чувствует себя прекрасно.

Джемма не могла оторвать взгляда от пульсации сердцебиения, от плода прямо перед ней — на экране. Ее частичка, частичка Александра. Впевые она почувствовала себя соединенной с растущей внутри нее жизнью. У нее действительно будет ребенок.

Ребенок, потеря которого опустошила бы ее, ведь она не получила бы возможности что-то почувствовать — и речь не о шевелении. Она имела в виду связь. Узы любви.

Медсестра помогла ей стереть с живота гель и предложила отдохнуть полчаса, прежде чем они ее отпустят. Джемма смотрела в потолок, переполняемая ощущением чуда, смешанного с холодным страхом.

Джемме посоветовали не переутомляться этим вечером, но прогулка не казалась такой уж нагрузкой. Ее потянуло к детской площадке на Главной улице, всегда полной ребятишек, которые лазали по фигурам персонажей сказок и качались на качелях. Она надеялась, что после пережитого страха ее взгляд на проблему изменится, возникнут все эти теплые и нежные чувства, в ней, в ее крови вдруг проявится неуловимый материнский инстинкт, и она станет совсем другим человеком.

Но, наблюдая за двумя только научившимися ходить малышами, нагружавшими песком ведерки в песочнице, она… вообще ничего не почувствовала. Никакого восторга, типа — о, какая прелесть, хочу такого же.

Только все тот же страх: что она не справится с этой задачей, провалит роль матери и домохозяйки, даже если целый день будет практиковать новый образ жизни.

Сама не зная почему, Джемма достала телефон и набрала номер матери.

— Джемма, приятно тебя слышать.

Как формально.

— Мам, я хотела задать тебе один вопрос. Ты планировала родить Анну или это получилось случайно?

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне просто любопытно. Я знаю, что твоя карьера очень важна для тебя, поэтому мне интересно, планировала ты забеременеть или нет.

— Планировала. И пять лет спустя была готова для следующего ребенка — для тебя. А в чем все-таки дело?

Джемма этого не ожидала. Она всегда считала, что обе беременности были неожиданностью. Но ее мать запланировала «перерывы» в своей жизни и карьере.

— Я беременна. Срок в январе. Наверное, я просто думаю о том, как со всем справлюсь.

— Не надо драматизировать ситуацию, Джемма. Ты наймешь хорошую няню и будешь делать, что тебе нужно. Хотя эта новость меня удивила. Я полагала, ты захочешь сосредоточиться на карьере еще в течение нескольких лет. Тебе нет и тридцати. Анну я родила в тридцать четыре, тебя — в тридцать девять.

Боже, неужели она, Джемма, кажется такой же Александру? Вероятно. Где поздравления? Где «Я буду бабушкой»? «А чего ты ожидала? — напомнила себе Джемма. — Что твоя мать вдруг переменится, хотя ты остаешься прежней?»

Но Джемма теперь переменилась… пусть даже совсем немного.

— Ну а я вот забеременела.

— Да, действительно! — В голосе матери наконец-то прорезалась радостная нотка. — И — поздравляю. Если ты уже размышляешь об именах, подумай насчет Фредерика, в честь моего отца.

— Вообще-то, Алексу нравится Александр-младший или Джемма-младшая.

Молчание.

— Ты шутишь? Никогда не пойму, когда ты шутишь.

— Не знаю, — улыбнулась Джемма и изумилась: сладкое воспоминание, как Александр вел пальцем по ее щеке, предлагая назвать дочку Джемма-младшая, и сказал, что она красивая и обладает хлестким умом, перекрыло ровную, холодную манеру матери. — В общем, я просто хотела сообщить тебе эту новость. Мне, пожалуй, пора.

Когда она отключилась, в сердце не осталось обычной пустоты, она не сожалела, что ее мать не изменилась, хотя, да, это было бы неплохо. Мать такая, какая есть. Джемма такая, какая есть. Александр такой, какой есть. Она только чувствовала, что прежний вакуум заполнился, и не только в животе. Дело в беременности? Не желать ее, потом едва не потерять ребенка и осознать, что она действительно что-то испытывает к маленькому существу под сердцем? Может, во всем виноваты эти последние недели работы над историей о женщинах, семье, беременности, препятствиях, надежде, об отчаянье, о мечтах — историей, захватившей ее саму, ее сердце, душу и разум.

Глава 19

Беа

— Я могу понять, что ты чувствуешь, — сказал Патрик, садясь напротив Беа за маленький круглый столик на балконе в своем отеле.

Даже вид на залитую светом гавань, необыкновенный ужин, который Патрик заказал через обслуживание номеров, и сам привлекательный сотрапезник не могли отвлечь Беа от того, что рассказала и показала ей Вероника.

Она глотнула вина, потеряв аппетит к жаренной на гриле семге.

— Но разве мои слова не были жестокими? Что я не знаю, как должна ее воспринимать?

Она пребывала в полной растерянности. Накануне вечером, когда она позвонила Веронике ради координат Тимоти, та отвечала как-то натянуто. Но этим утром Беа нашла адресованный ей конверт, подсунутый под дверь. Внутри были фотография и записка. Ее биологический отец. «Я подумала, возможно, ты захочешь это иметь. Тимоти Макинтош, март 1991 года».

Беа долго разглядывала снимок. Она очень походила на подростка, запечатленного там в кожаной куртке. Но сколько бы ни смотрела, никакой связи с этим человеком не ощущала. Вероятно, из-за услышанного от Вероники. Тимоти Макинтош никогда не чувствовал себя связанным с ней. А вот Вероника чувствовала.

Беа не воспользовалась полученными сведениями. Клочок бумаги, на котором она записала имя, адрес и телефон, лежал под одной из морских раковин на комоде в ее гостиничном номере. Прошлым вечером, закончив разговор с Вероникой, она взяла раковину и задала не дающий покоя вопрос: позвонить ли Тимоти Макинтошу?

Обычный шум, и ничего больше. Ни да. Ни нет. Просто… ничего. Она подождет пару дней, даст эмоциям улечься — ведь его адрес и телефон у нее есть, она может связаться с ним, когда будет готова.

— Эти отношения новы для вас обеих, — сказал Патрик, отправляя в рот последний кусок меч-рыбы. — Очень хорошо немного выждать. Разобраться, что ты чувствуешь, как тебе спокойнее.

Беа кивнула. Это разумно. Спешить некуда, а ощутить что-либо на пустом месте она не может. Надо осмыслить свои отношения с Вероникой. Так же как и Веронике требуется сделать то же самое по отношению к ней.

Патрик поднялся и встал позади Беа, его теплые руки принялись массировать ей плечи.

— Спасибо, что помогаешь мне в такой момент, — сказала она. — И спасибо за ужин. Великолепная еда. И весь вечер был великолепен.

— Всегда пожалуйста. И я тоже прекрасно провел время. — Он сел, подвинув стул поближе к Беа. — Завтра на площадке ожидается сущее безумие, и еще мы будем готовить к съемкам одну городскую закусочную, на несколько дней, но может, ты зайдешь повидаться часов в пять? Обидно ни разу не увидеть тебя за целый день.

— Я бы с удовольствием, но в пять у меня урок. С Мэдди, сестрой Тайлера.

— Тайлера Иколса, АВ? — спросил он. Как ей показалось, озабоченно.

Беа кивнула.

— Он платит мне пятьдесять долларов за час. Они мне определенно пригодятся.

— Наверное, мне не следовало бы ничего говорить, — начал Патрик, — но, учитывая твою ситуацию с биологической матерью…

Беа уставилась на него.

— О чем это ты?

Патрик как будто колебался.

— Послушай, я не знаю Тайлера так уж хорошо, и может, неправильно его понял, но не думаю. Примерно месяц назад, когда мы работали в Нью-Йорке, я случайно услышал его разговор с другим АВ о документальном фильме, который он снял в качестве дипломной работы, об усыновлении. Во всяком случае, Тайлер говорил тому парню, что его сестра — приемный ребенок и он разыскал для девочки родную мать… и вытряс из нее сколько-то денег. Он только что закончил колледж, был на нулях и прикинул, что она почувствует себя виноватой и даст ему все, что он пожелает, за встречу с дочерью. Надо отдать ему должное, он, кажется, искренне хотел помочь сестре, но, похоже, одним выстрелом убил двух зайцев, понимаешь? Установил контакт — и набил карманы.

— Боже, — проговорила Беа. — Какая низость.

— Если бы он не знал так хорошо свое дело, я бы его уволил. Впрочем… может, он просто трепался. Но я решил сказать тебе — вдруг он не захочет заплатить за обучение сестры?

Она будет начеку.

— Спасибо. Очень своевременное предупреждение. Так он получил деньги с биологической матери?

Она вспомнила слова Тайлера, что данный опыт принес разочарование, так что, по-видимому, нет. И неудивительно, что Тайлер просил не затрагивать этот вопрос при общении с его сестрой. Может, они оба мошенники. А может, сестра не подозревала, что затевал Тайлер.

— Не знаю, — ответил Патрик. — Просто убедись, что он честно с тобой рассчитается.

— Хорошо.

Ей нравилось, что кто-то за нее переживает: ей не хватало заботы.

Она проведет с Мэдди одно занятие и посмотрит. Если девочка покажется ей подозрительной, Беа не станет продолжать. Но и предвзято не отнесется, только потому, что ее брат негодяй.

— Мне очень нравится этот вид, — сказал Патрик, и на сей раз его лицо, огни и корабли оказали свое магическое действие.

Беа и Патрик выпили немного вина, потом он забрал у нее бокал, поставил его и поцеловал девушку.

Все мысли о родных матерях, отцах и подозрительных ассистентах видеоинженера вылетели у нее из головы — она думала только о губах Патрика, о восхитительных ощущениях, пробегавших по ее телу. Как давно она не целовалась? Почти год. Слишком долго.

Рука Патрика подобралась к застежке на джинсах Беа. Она задержала его руку.

— Ты действительно нравишься мне, Патрик. Но давай будем двигаться немного помедленнее, ладно? Мне правда пора. Но спасибо тебе за этот вечер.

— Ты уверена, что я не смогу убедить тебя остаться? — спросил он, поглаживая ее по спине.

— Мне нужно идти, — сказала Беа. — До скорого?

— Жду не дождусь, — ответил он и поцеловал ее на прощанье.

Мэдди Иколс опаздывала на их первое занятие. Беа даст ей двадцать минут, потом уйдет. Она села за квадратный стол в тихой комнате бутбейской библиотеки, стараясь не думать о том, что узнала о Тайлере… и возможно, о Мэдди. Вы вымогали деньги у биологической матери Мэдди? Может ли это быть правдой? Тайлер вроде бы заботится о сестре, но, с другой стороны, ведет он себя как хам, которому наплевать на элементарную вежливость.

Минуту спустя в дверь заглянула Мэдди, и Беа поняла, девочку ее присутствие не обрадовало.

— Надеялась, что я не приду, да? — спросила она.

Мэдди улыбнулась.

— Ну, вроде того.

— Что ж, мне нужны деньги. А тебе нужно сдать экзамен. Поэтому садись и поговорим о книге «Убить пересмешника».

Мэдди шумно вздохнула, бросила рюкзак на стол и уселась.

— Тебе надо написать эссе?

Девочка кивнула.

— Я должна взять из книги одну из четырех цитат, предположительно что-то для меня значащую, и на пяти машинописных страницах раскрыть ее смысл, используя дополнительные цитаты, не меньше пяти.

Она принялась писать на руке свое имя.

Беа отобрала ручку.

— Давай-ка посмотрим четыре цитаты.

— Вообще-то, я уже выбрала. Это легкая часть.

— Отлично. Прочти ее мне.

Если она выбрала цитату, Беа предстоит не такая трудная работа, как она боялась. Часто студенты, с которыми она занималась в Письменном центре, даже не читали задания, пока она их не заставляла.

Мэдди вытащила листок из скоросшивателя.

— Это слова Аттикуса Финча. Кажется, он отец той девочки, от лица которой ведется повествование? Ну, ладно, вот. «Я хотел, чтобы ты поняла, что такое подлинное мужество, а не представляла его себе в виде человека с пистолетом в руке. Мужество это когда ты еще до начала знаешь, что побеждена, но все равно начинаешь и, ни на что не взирая, заканчиваешь». Это самая длинная цитата из четырех, и я полностью ее поняла.

Беа воодушевилась.

— Объясни мне, что она для тебя значит, поскольку выбрать значимую для тебя цитату — часть задания.

— Ну, когда я сначала прочла их все, мне стало, короче, скучно, скучно, скучно. Но потом я дошла до этой, и она напомнила мне одно событие, случившееся в прошлом году.

— Можешь мне о нем рассказать?

Прикусив губу, Мэдди отвела взгляд, но то и дело поглядывала на Беа.

— Я приемный ребенок, и мой брат — Тайлер — помог мне найти мою настоящую мать, но она написала, что не хочет меня видеть, это ее право и, пожалуйста, больше не пишите. Но я все равно написала ей письмо, что просто хотела хотя бы разок ее увидеть, чтобы узнать, похожа на нее или нет. — Глаза Мэдди начали наполняться слезами. — Поэтому, когда прочитала цитату, вот об этом и подумала. Я потерпела полное поражение еще до начала, но все равно снова написала ей, потому что была должна.

Беа потребовалась вся выдержка, чтобы не обнять девочку.

— Она ответила мне, извинилась, но сказала, что не хочет со мной видеться, и точка. Но вложила свою фотографию. Хотите посмотреть?

— Конечно, — ответила Беа, представляя себя — в пятнадцать лет, не меньше — получившей подобный ответ от Вероники. Каким, наверное, разочарованием — крушением надежд — это стало для Мэдди.

Девочка протянула ей снимок. Лицо женщины показалась Беа жестким.

— Я тоже приемный ребенок, — призналась она. — И главная причина моего пребывания в Бутбей-Харборе — встреча с биологической матерью.

Мэдди раскрыла рот от изумления.

— Серьезно? Что же случилось?

— Ну, она, похоже, чудесный человек, но я просто не знаю, каково ее место в моей жизни. Мы встречались дважды, она ответила на самые важные для меня вопросы… и на все другие… а теперь я даже не представляю, как дальше развивать наши отношения. Думаю, я отступилась от нее.

— А я совсем не могу наладить отношения. Не представляю, как можно не желать присутствия в своей жизни родной матери, особенно если она милая. Тебе так повезло.

Беа сжала руку Мэдди.

— Но раз вы все еще в городе, — проговорила Мэдди, — может, эта цитата подходит и вам.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, вы же потерпели своего рода поражение от себя… в смысле, из-за своей неуверенности. Но вы все еще здесь. Вы же не вернулись домой.

Беа улыбнулась.

— Пожалуй, ты в чем-то права. Ставлю тебе пять с плюсом, — добавила она, и Мэдди расцвела. — Ты читала дальше? Что данная цитата, которую ты очень хорошо поняла, означает в книге, по-настоящему интересно. Печально, но интересно.

— Я одолела только две страницы. Насчет подробностей о том городке? Такая нудятина.

— Ну, эти подробности помогают понять, какой была жизнь во времена описываемых в книге событий. Вот так же ты могла бы обрисовать сегодняшнюю жизнь в Мэне человеку через сто лет.

— И какой же она была тогда?

Беа коротко дала Мэдди представление о тридцатых годах двадцатого века, о депрессии, о расовых отношениях на Юге.

— Затем появляется Аттикус Финч, очень честный, благородный адвокат, вдовец с двумя маленькими детьми, который берется защищать афроамериканца, обвиняемого в изнасиловании белой женщины. Прежде всего, никто не считает, что чернокожий мужчина вообще заслуживает суда. Они просто уверены, что он виновен и его следует повесить. Аттикус понимает, что присяжные не поверят его слову против слова той женщины.

— Так… вот что означает эта цитата — адвокат знает, что проиграет, но все равно защищает того парня?

Беа кивнула.

— И выступает против гнездящегося в городе многочисленного зла. В конце концов благодаря ему у многих людей открываются глаза. Но главное, он учит своих детей чему-то очень, очень важному.

— Чему?

— Я хочу, чтобы ты сама это выяснила, — сказала Беа. — Знаешь, поскольку мы здесь с тобой одни, я закрою дверь и прочту тебе первую главу. Когда придешь сегодня вечером домой, прочти следующие две. Затем еще две завтра вечером. Продолжай так, по две главы в день, и на следующем занятии обсудим то, что ты успеешь прочитать.

— Хорошо, — согласилась Мэдди, и Беа поняла, что увлекла девочку. Заставила ее услышать.

Тайлер приехал за Мэдди ровно через час. Без планшетки и карточки с именем на шее он выглядел по-другому. Не таким… сволочным.

— Я запросто сдам этот экзамен, — сказала она брату, надела наушники и с книгой в руках плюхнулась в огромное кожаное кресло в главной комнате библиотеки.

— Вижу, занятие прошло хорошо, — сказал Тайлер. — Я удивлен. — Он достал две бумажки по двадцать долларов и одну десятку и протянул их Беа. — Спасибо.

Что ж, во всяком случае, он не пытался уклониться от уплаты, как предостерегал ее Патрик.

— Мы едем ужинать в «Рай в гавани», любимый ресторан Мэдди. Поедемте с нами, если свободны. Вы ей, похоже, понравились.

Вообще-то, Беа циником не была, но невольно подумала, что Тайлер пригласил ее только для того, чтобы перевести разговор на «Убить пересмешника» и дать Мэдди лишний бесплатный час занятий.

— У меня свидание с Патриком, но спасибо.

Тайлер традиционно закатил глаза.

— Надеюсь, вы не связываете с ним никаких надежд. Говорю вам, он отъявленный бабник.

— Мне он кажется славным.

— Верно. Он, видимо, пообещал вашей родной матери роль со словами, так?

— Он даже не в курсе, кто из статисток моя биологическая мать.

— И знаете почему? Потому что ему наплевать. Вы для него просто красивая молодая девушка. Будьте осторожны. Больше я ничего не скажу.

Теперь уже Беа закатила глаза. Патрик столько времени внимательно ее слушал, тем самым доказав, что переживает за нее.

— Спасибо за непрошеный совет.

Она подошла к Мэдди и постучала ее по плечу. Девочка освободила одно ухо от наушника.

— Запомни, читай по две главы каждый вечер на этой неделе. Мы снова встретимся в следующую среду. Обещаешь?

— Обещаю, обещаю. Фонтан Треви ждет меня.

Мэдди Иколс понравилась своей наставнице, и Беа ни в коем случае не даст ей провалить экзамен. Она очень надеялась, что подкуп в виде Италии и фонтана Треви не был пустой болтовней со стороны Тайлера и он действительно отвезет туда сестру.

Вернувшись к себе в гостиницу, Беа достала из-под морской раковины бумажку с координатами Тимоти Макинтоша и уставилась на нее.

Она вспомнила слова Мэдди: «Не представляю, как можно не желать присутствия в своей жизни родной матери, особенно если она милая. Тебе так повезло».

А вот насколько ей повезло с родным отцом, Беа не знала. Двадцать два года назад он отрицал свое отцовство. Окончательно и бесповоротно бросил Веронику. За время пребывания в «Доме надежды» она не получила от него ни одной весточки.

Может, он и правда верил тому, что сказал Веронике. Он не отец и не может им быть. А на самом деле совсем неплохой человек.

Беа приложила раковину к уху.

— Позвонить ему? Прямо сейчас?

Шум ничего ей не подсказал. Это как в игре в вопросы и ответы: спроси еще раз позже.

Она могла бы немедленно снять трубку и набрать номер, как сделала в случае с Вероникой. Но та хотела связаться со своей дочерью, а Тимоти Макинтош был совершенно чужим человеком. А принимая во внимание, как он бросил Веронику, маловероятно, что вообще обрадуется появлению Беа.

Она посмотрела в окно — на звезды, на вершины деревьев. Но это надо сделать, закончить.

Она взяла лист бумаги с эмблемой «Трех капитанов» и написала:

Уважаемый мистер Макинтош!

Надеюсь, Вы не посчитаете мое письмо чрезмерно назойливым. Меня зовут Беа Крейн, и я — биологическая дочь Вероники Руссо, которая назвала вас моим биологическим отцом. Я родилась 12 октября 1991 года в Бутбей-Харборе. Со слов Вероники я поняла, что вы отрицали отцовство ее ребенка, и, как понимаю, можете не быть моим биологическим отцом. Я пишу, потому что нахожусь в Бутбей-Харборе и недавно впервые встретилась с Вероникой, узнав, тоже совсем недавно, что меня удочерили. Мне интересно встретиться с Вами, если Вы не против, и я согласна на проведение анализа ДНК, если Вы этого пожелаете. Мне бы очень хотелось узнать о семье моего биологического отца. Кстати, уверяю Вас, только это меня и интересует.

Спасибо,

Беа Крейн.

Она надписала конверт и, дойдя до почтового ящика на углу Главной улицы, проводила взглядом исчезнувшее в его недрах письмо.

Глава 20

Вероника

Субботу Вероника провела на кухне, в окружении муки, сливочного масла, сахара и корзин с фруктами. Она пекла двенадцатый клиентский пирог за день, этот последний был лаймовым — «Уверенность» для ее соседки Фриды, нервничавшей в связи с подачей заявления на программу подготовки медсестер — в качестве второй профессии. Натирая цедру в миску, поверх сгущенного молока, яичного желтка и сока лайма, она пыталась и сама собраться с духом — чтобы позвонить Беа. Позвонить Нику. С вечера понедельника от него не было никаких вестей. Ни слова с тех пор, как они с Ли покинули ее дом после занятия. Она была уверена, что он заедет или позвонит — как-то проявится, — но ничего подобного. Возможно, она увидела больше в их расцветающей… дружбе, чем там было. Или же посещение занятий имело какие-то последствия из-за ополчившихся на ее пироги дедушки и бабушки Ли. Тем не менее она не могла не думать о нем, благодаря чему ее пироги «Любовь» и «Надежда» исключительно удавались в последние несколько дней.

Зазвонил телефон, и, вытерев руки, Вероника схватила трубку, скрестив пальцы, чтобы это оказалась Беа. Дочь тоже не давала о себе знать с вечера понедельника, когда позвонила ради сведений о Тимоти. Пять дней. Связалась она с Тимоти или нет? Отказался ли он от своего отцовства? Или сейчас они сидят друг против друга в ресторане?

— Алло, Вероника слушает.

Секундное молчание. А потом:

— Вероника, это Тимоти. Макинтош.

Она выронила трубку и подхватила ее. Господи Иисусе! Сердце колотилось, во рту пересохло.

— Вероника? Ты меня слышишь?

Она глубоко вдохнула.

— Слышу.

Она не удивилась, что он ее нашел: номер телефона и адрес значились в телефонном справочнике.

— Вчера я получил письмо от некой Беа Крейн. Это правда? Я — отец? В смысле, без тени сомнения?

Вероника села к столу, пытаясь оправиться от шока при звуке его голоса.

— Я была девственницей, когда начала с тобой встречаться, Тимоти. Ты был единственным парнем, с которым я спала до девятнадцати лет.

Она услышала его судорожный вздох.

— Ты уверена? Абсолютно уверена?

— Уверена. Сейчас, как и тогда.

Несколько мгновений он молчал.

— Она написала мне письмо. Сказала, что готова сделать анализ ДНК, если я этого пожелаю. Полагаю, мне стоит на это пойти, просто ради юридической стороны вопроса.

Вероника услышала тревогу в его голосе, страх. Тот же самый голос, что и в шестнадцать лет, разве что немного ниже.

— Ей двадцать два года, и при рождении она была официально удочерена. У тебя нет никаких законных обязательств перед ней, Тимоти, если тебя это заботит.

— Просто я так ошеломлен, это слишком неожиданно. Она говорит, что хочет со мной встретиться, чтобы узнать о семье своего биологического отца.

— Она очаровательная девушка, Тимоти. Могу тебя в этом заверить.

— Просто я не знаю, — сказал он. — Я считал годы. Когда… ребенку исполнится восемнадцать. Гадал, позвонят ли мне.

Вероника встала и заходила по кухне, насколько позволял телефонный провод.

— Значит, тебя все же интересовало, отец ты или нет?

— Ну, я всегда знал, что это возможно. Честно говоря, я много думаю об этом в последнее время. Моя жена говорит, что это меня изводит. Особенно потому, что я не так давно тебя видел, с полгода назад. Мы с женой были в гостях у ее друзей, и, проходя мимо закусочной, я тебя увидел. Я не часто приезжаю в Бутбей с тех пор, как мои родители отсюда уехали. Я чуть в обморок не упал — так это было неожиданно. Я слышал, что ты перебралась на юг.

— Я вернулась в город год назад.

— Моя жена считает, что мне следует узнать ответ на вопрос, был я тогда отцом твоего ребенка или нет. За последние несколько лет она не раз настаивала, чтобы я позвонил тебе и спросил прямо. Но я снимал трубку и тут же ее вешал. Еще месяца не прошло, как Бэт сама дала мне телефон и умоляла позвонить тебе и просто раз и навсегда выяснить этот вопрос, вместо того чтобы так терзаться.

Вероника замерла.

Бэт. Ее клиентка, заказавшая пирог «Изгнание».

«Такой пирог, который заставит человека не думать о другом человеке…»

Так вот что по желанию Бэт он должен был выбросить из сердца.

«Не мне нужно выбросить кого-то из сердца. Это другому человеку нужно выбросить кого-то из его проклятой головы».

Бэт, так ей и не заплатившая, была женой Тимоти.

— Меня всегда это преследовало, — сказал он. — Не зная, правда ли это, я ужасно с тобой обошелся и поступил неправильно. Я так никогда и не узнал истины. Никогда не хотел знать.

Вероника отогнала его образ — как он стоял в мощенном булыжником переулке в последний раз, когда она его видела. Выражение лица Тимоти, гнев, когда она, дрожа и плача, сказала о своей беременности.

— Думаю, увидев Беа, если согласишься с ней встретиться, ты раз и навсегда поймешь, что она твоя дочь. У нее твои волосы, твоя улыбка. Что-то абсолютно твое в выражении лица.

— Боже, — проговорил Тимоти. — Прости, Вероника. Прости.

Он заплакал, а потом кто-то заговорил с ним, и он сказал, что ему надо идти, и повесил трубку.

Вероника просидела на кухне больше часа, прокручивая в голове разговор с Тимоти. Она посмотрела на незаконченный пирог. Придется его выбросить и начать заново, но только не сегодня. Именно сейчас уверенности ей и не хватало — в отношении Беа. В отношении того, как и что сложится между ее дочерью и Тимоти.

Она взяла трубку, набрала номер Ника и рассказала об этом телефонном звонке.

— Приезжай, — предложил он. — Ли спит с восьми сорока пяти. Привози продукты для пирога, если хочешь. Я помогу тебе печь.

Двадцать минут спустя она сидела за столом на кухне Ника, потягивая вино, а он стоял рядом, готовя пирог «Уверенность». Глядя на него, босого, в синей футболке и джинсах, отделявшего желтки от белков и натиравшего цедру лайма, ей хотелось его поцеловать.

— Ну, как ты, ничего? — спросил он, сбивая смесь.

— Со мной все будет в порядке. Просто это так… странно — разговаривать с Тимоти.

— Да уж, конечно. Хотя, похоже, он наконец признал правду.

— Спасибо, что пригласил меня, — сказала Вероника. — Это было мне необходимо.

Ник сел рядом и взял ее за руку. Когда же он посмотрел на Веронику, она подумала, не поцелует ли он ее — и он это сделал.

Она уже хотела обнять его за шею и от всей души вернуть поцелуй, как в дверь позвонили.

— Вот уж не вовремя, так не вовремя, — сказал он. — И ведь думал об этом, — улыбнулся он Веронике.

Когда он открыл дверь, Вероника услышала мужской и женский голоса, женщина говорила что-то о часах Ли, которые та оставила у них дома, а потом спросила:

— А что это за запах? Сок лайма? Ты выпиваешь?

— Я пеку пирог, — устало ответил Ник. — Спасибо за часы. Я скажу Ли, что вы их привезли.

В кухню ворвалась женщина лет шестидесяти, серебристая блондинка со стрижкой, и уставилась на Веронику.

— Это вы, точно. Леди, пекущая пироги. Ли в точности вас описала, — презрительно добавила она и в ярости повернулась к Нику. — А теперь ты и женщину привел? Когда здесь спит Ли?

— Герти, мы с Вероникой печем пирог, а не занимаемся сексом в гостиной.

В кухню вошел высокий, худой мужчина того же возраста.

— Не груби, Ник.

— Послушайте-ка, вы двое, — произнес Ник. — Я не собираюсь так жить. Ни минуты дольше. Я всем сердцем люблю Ли — вам это известно. Я делаю все, что могу — и мое «все, что могу» достаточно хорошо. Мне жаль, что Ванесса умерла. Может, у нас и не сложились отношения, но я ее любил, заботился о ней. А теперь вы пытаетесь лишить меня отцовства, хотя я единственный оставшийся у Ли родитель? Она ваша внучка — я никогда этого у вас не отнимал. Я когда-нибудь пытался ограничить время, которое она проводит с вами?

Он отвернулся, его руки дрожали над рабочим столом.

— Я пойду, — сказала Вероника. — Думаю, вам есть о чем поговорить.

И выскользнула из кухни.

Вероника не ложилась допоздна, надеясь, что Ник позвонит и расскажет, чем закончился его разговор с родителями покойной жены, но к часу ночи он так и не объявился, а она, должно быть, вскоре уснула. Она все еще чувствовала на губах его губы, ощущала это чудесное стремление поцеловать его в ответ. Интересно, как бы все повернулось, если бы дед и бабушка Ли не ворвались в кухню.

Ник был одновременно и прошлым и настоящим, и Вероника испытывала к нему серьезное чувство. Она невольно улыбалась, когда в третий раз за двенадцать часов взбивала яичные желтки, сгущенное молоко, лаймовый сок и цедру для пирога «Уверенность». Она чувствовала это, чувствовала, как приоткрылось ее сердце. Ник Демарко ей нравился, а по тому поцелую прошлым вечером она поняла, что тоже ему нравится. Легкость, какой она не ощущала многие годы, окутала ее, проникая внутрь.

«Мое сердце открыто для Беа. Мое сердце открыто для Ника».

На этот раз ей удалось поставить пирог в печь.

Не успела она закрыть дверцу духовки, как зазвонил телефон, и Вероника схватила трубку.

Пенелопа Вон Блан.

— Я хотела тебе сообщить, что сделала, как ты посоветовала, — сообщила Пенелопа. — Я молилась над тремя чизкейками «Надежда» с соленой карамелью, чтобы наша возможная биологическая мать меня выслушала и поверила всему, что я скажу, и потом ей позвонила и попросила встретиться для разговора, только она и я, и она согласилась. Я призналась, что старалась произвести на нее впечатление, быть такой, как хотелось ей, поэтому и пыталась выглядеть более положительной и все такое. Я рассказала, о чем думаю перед сном, иногда думаю так много, желаю так сильно, что вообще не могу уснуть. Я сказала ей, что значит для меня ее ребенок, почему я буду хорошей матерью. Я все ей рассказала. И мне кажется, начала завоевывать ее симпатии.

— Я очень рада это слышать, Пенелопа.

Она начала нравиться и Веронике.

Они попрощались, и Вероника вспомнила себя в шестнадцать лет, беременную, в «Доме надежды», на консультации, на индивидуальных занятиях по терапии с милой женщиной — социальным работником, приходившей раз в неделю, чтобы встретиться с каждой из девочек. Поселившись в «Доме надежды», Вероника по большей части отмалчивалась, но медленно, неделя за неделей, начала раскрываться. Она подумала о девочках, живущих там сейчас, обо всем, через что они проходят, обо всем, что нужно им сказать. А вдруг она, со своим опытом, поможет им?

Через час Вероника доставила пирог Фриде, пожелав ей удачи со школой медсестер, и, пока не передумала, поехала в «Дом надежды».

Открыв сетчатую дверь, Вероника улыбнулась женщине, сидевшей за столом в вестибюле, там же, где и два десятилетия назад.

— Меня зовут Вероника Руссо. Когда-то я жила здесь, забеременев в шестнадцать лет. «Дом надежды» дал мне много хорошего, и я бы хотела поработать тут волонтером.

Женщина с улыбкой встала и протянула руку.

— Нам пригодится любая квалифицированная помощь. Давайте сядем, и вы расскажете мне о себе и заполните кое-какие бумаги. Разумеется, мы проверим ваши данные и рекомендации. Когда вы сможете приступить? Одна из волонтеров выбыла, а я рассчитывала на ее помощь в эти выходные.

Вероника села.

— Я бы хотела начать как можно скорее.

Сидя в палатке массовки к вечеру в понедельник, Вероника возвращалась мыслями к Нику, который до сих пор не позвонил. Весь день она пыталась выбросить его из головы. Он, вероятно, разбирался с родителями бывшей жены. Может, они провели выходные вместе, одной семьей, и улаживали отношения.

Один поцелуй ни к чему его не обязывает, напоминала себе Вероника, пока шла домой и готовила кухню к приходу учеников, в очередной раз не зная, появятся ли двое из ее практикантов.

Без нескольких минут шесть подъехали Изабел и Джун со своим сыном, а потом прибыла Пенелопа в своем прежнем обличье — вот и хорошо. Вернулись украшения. Макияж. Настоящая Пенелопа. И, подобно внешнему виду, улыбка тоже стала настоящей.

— Дела вроде бы идут неплохо, — сообщила она. — Я снова полна надежд.

Вероника едва успела переговорить с ней, как в дверь позвонили, и ее накрыла волна чистого счастья. Но Ник и Ли пришли не одни: с ними была бабушка девочки. Ник официально представил их.

Пока Ник и Ли, войдя, болтали с остальными учениками, бабушка Ли сказала:

— Я хочу извиниться за свое поведение несколько дней назад. Я была несправедлива.

Вот так перемена.

— Останетесь на занятие? — спросила Вероника.

Женщину, похоже, обрадовало приглашение.

— Но пироги-то обычные? Я не поклонница всяких суеверий.

— Всего лишь добрый старый пирог с клубникой и ревенем, — сказала Вероника.

— Тогда я с радостью останусь.

Когда Ли повела бабушку на кухню, Ник прошептал на ухо Веронике:

— Два дня на это положил, но — вот результат.

Она улыбнулась. Похоже, и ее дела сдвигаются с мертвой точки.

Во вторник утром Вероника услышала, как помощник Патрика Ула сказал, что статисты для сцены в закусочной понадобятся только после двух часов дня, поэтому она позвонила директору «Дома надежды» и спросила, можно ли приехать раньше. Групповое занятие было назначено на десять. Вероника ехала к «Дому», свернув на длинную грунтовую дорогу с раскидистыми деревьями. А увидев белый фермерский особняк с вывеской и диваном-качелями на крыльце, вспомнила себя, сидящую на них, перепуганную, встревоженную, полную страхов о том, как будет чувствовать себя после рождения и передачи ребенка на усыновление, а консультант, сидевшая рядом, молча обнимала ее, позволяя выплакаться. Именно это Вероника и хотела делать для здешних девочек: слушать; служить плечом.

Она поставила автомобиль на стоянке рядом с тем местом, где родила в «Скорой». Сидя в машине, Вероника понаблюдала за несколькими гулявшими по двору девочками. Они выглядели такими юными и ранимыми, кроме одной или двух с довольно жесткими лицами и чрезмерной косметикой. Около десяти Вероника поднялась на крыльцо и открыла сетчатую дверь. За столом сидела незнакомая ей женщина.

— Вы, должно быть, Вероника, — сказала она, вставая. — Я — Лариса Деннис, старший консультант в «Доме надежды». Вы как раз вовремя к занятию группы.

Появилась директриса, поздоровалась с Вероникой и села за стол, а она вслед за Ларисой прошла в большую комнату с окнами на задний двор. Там были расставлены в кружок десять огромных мягких пуфов фиолетового цвета и несколько кресел-качалок. За минувшие двадцать два года обстановка в комнате совершенно не изменилась. Все те же бледно-голубые стены с вдохновляющими постерами.

С боем часов стали собираться девушки, рассаживаясь на пуфы и в кресла. Одна, на последних сроках, выбрала кресло с откидывающейся спинкой и подставкой для ног. В руках девушки держали шары здоровья.

— Доброе утро, девочки, — сказала Лариса. — К нашей группе каждую неделю присоединяется новый волонтер. Вероника Руссо жила в нашем «Доме надежды» двадцать два года назад, в шестнадцать лет. Она будет помогать во время консультационных бесед и оказывать нам поддержку. Выяснилось, что Вероника мастерски печет пироги, поэтому, если кто-то хочет научиться этому искусству, встречаемся на кухне в одиннадцать часов.

Раздалось дружное: «Я!», заставившее Веронику улыбнуться.

— Я мечтаю о тыквенном пироге, — сказала сидевшая на пуфе рыжая девушка.

— Лучше лаймовый.

— Шоколадно-сливочный.

— Все что угодно, кроме яблочного. Надоел.

Вероника улыбнулась.

— Как насчет всех вышеперечисленных?

Послышались радостные восклицания. Умеет пирог осчастливить людей. Особенно — беременных девочек-подростков.

— Пришли к согласию насчет сегодняшней темы? — спросила у группы Лариса.

— Раз тут есть человек, который жил здесь, можно задать ей вопросы?

Лариса посмотрела на Веронику.

— Не против импровизированного интервью?

— Спрашивайте, — сказала девочкам Вероника. — Только сначала называйте свое имя, чтобы я знала, кто есть кто.

Она обвела собравшихся взглядом, радуясь, что не знает имени девушки, с которой связывала свои надежды Пенелопа. Это позволяло ей сохранить анонимность.

— Я — Эллисон. Вы сожалеете, что отдали своего ребенка? — спросила девушка с прямыми светлыми волосами.

«Легкой болтовни не получится», — осознала Вероника.

— Если совсем честно, нет, Эллисон. У меня не было никакой поддержки. Ни от семьи, ни от отца ребенка. Я была одна. И крайне напугана. Отдать ребенка представлялось правильным.

— Ваш ребенок пытался вас найти? — спросила другая девочка. — О, я — Ким.

— Да, — ответила Вероника. — Кстати, совсем недавно. Я оставила свою контактную информацию в агентстве по усыновлению и в регистре по усыновлению и воссоединению штата Мэн.

— Странно, наверное, когда ребенок, которого вы не предполагали увидеть, вдруг возвращается в вашу жизнь, — заметила еще одна девушка.

— Да, это вызывает множество старых воспоминаний.

— Помнишь светловолосую девицу, которая приходила пару недель назад, она еще сказала, что родилась на парковке? — обратилась Ким к девушке с серьезными голубыми глазами. У нее был сердитый и воинственный вид, и Вероника решила поговорить с ней во время дегустации пирогов. Некоторым девушкам требовалось расслабиться, чтобы задать наиболее интересующие их вопросы. — Она все не могла решить, хочет ли связаться со своей биологической матерью.

Вероника замерла, они говорили о Беа. Сомнений нет. Беа упоминала, что приезжала сюда.

— Мне она не понравилась, — сказала Эллисон.

— Господи, Джен, помнишь, как ты запустила в нее сэндвичем с индейкой за то, что из-за нее расплакалась Ким?

— Гордиться, конечно, нечем, но она так разозлила меня неразберихой в своих чувствах. Как можно не понимать, что ощущаешь? Не надо ей было сюда приезжать.

Веронике больно было думать, что на Беа, которая, кажется, и мухи не обидит, накричали, швырнули в нее сэндвичем. Она, наверное, ужасно переживала.

— Из всего можно извлечь урок, — заметила Лариса.

— Я хочу быть очень, очень откровенной, — сказала Вероника. — Думаю, та девушка, о которой вы говорите, моя дочь. Длинные светлые волосы? Карие глаза? Высокая?

— Боже, да, — сказала Джен.

Вероника кивнула.

— Мы в итоге встретились, и я очень рада.

— Мне приятно знать, что когда-нибудь мой ребенок захочет меня найти, — сказала Ким. — Ты моего мнения не разделяешь, Джен, но через двадцать лет, возможно, будешь считать по-другому.

— Сомневаюсь, — отрезала Джен и повернулась к Веронике. — И что теперь? Вы вдруг стали играть в дочки-матери?

— Мы стараемся поближе узнать друг друга.

Джен посмотрела на девушек, потом снова на Веронику.

— Могу я спросить о вашей семье? Моя мать ненавидит меня всеми фибрами своей души за то, что я поставила ее в неудобное положение. По-видимому, все узнали, и ей пришлось выйти из загородного клуба.

— Моя семья совсем меня не поддерживала в отличие от других. У меня были подружки, которых несколько раз в неделю навещали матери и отцы. Из-за этого я чувствовала себя ужасно, но это подвигло меня на поиски собственного счастья, понимаете?

— И что же вы сделали?

— Решила, чего хочу для себя. Путешествовать, увидеть страну.

— Я хочу переехать в Калифорнию. Как только мне исполнится восемнадцать, я уеду из Мэна, — заявила Джен.

— А что отец? — спросила Эллисон. — Он еще присутствует?

— Нет, он сказал, что это не может быть его ребенок. И я никогда его больше не видела. Мне кажется, он до смерти перепугался и воспользовался своим страхом, чтобы бросить меня.

— Боже, — сказала Ким, взглянув на девушку с длинными каштановыми волосами, на пятом или шестом месяце беременности. — Это, как Джордан, Лиззи.

— Спасибо, что напомнила, — отозвалась та. — Я пытаюсь забыть о его существовании.

— А вы? — спросила у Вероники Джен. — Забыли о его существовании?

— Нет. Но я тоже пыталась. — Она посмотрела на Лиззи. — Хотя стало лучше. Я выбросила его из головы, заставила себя забыть. Но вот что я вам скажу. Важно справиться со своими чувствами, дать им выход, поплакать, если плачется, задать вопросы, если они у вас есть. Если бы я могла вернуться и что-то изменить, знаете, что я сделала бы?

Они молча смотрели на нее.

— Я доверилась бы большему числу людей. Рассказала бы, через что прошла. Говорила бы об этом. Не держала в себе. Не считала бы это чем-то постыдным. Я бы рассказала, насколько мне было страшно.

— Ну, Джен-то болтает без умолку, — заметила Ким, — поэтому у нее такой проблемы не будет.

Джен кинула в нее мягким мячиком, и все засмеялись.

Девушки продолжали расспросы, и Вероника по возможности откровенно отвечала, не подпуская настоящего страха или тревоги. Ей нравилось находиться здесь, нравилось слушать, разговаривать с ними.

— Вы чудесно справились, — сказала Лариса, провожая ее до кухни, где Вероника собиралась испечь три пирога и дать урок желающим постичь искусство выпечки.

— Спасибо. Я была одной из них. Поэтому трудностей и не возникло. — Уже войдя в кухню, Вероника обернулась. — Да, Лариса, я слышала, что о «Доме надежды» пишут статью. Если вы знаете, как связаться с репортером, я бы хотела с ней поговорить.

«Я доверилась бы большему числу людей. Рассказала бы, через что прошла. Говорила бы об этом. Не держала в себе».

Теперь она последует собственному совету.

Сразу по приезде домой Вероника позвонила Джемме, которая захотела поговорить с ней немедленно. Они встретятся через несколько часов. Направляясь в гостиную, чтобы привести себя в порядок перед интервью, Вероника вдруг вспомнила о вишне.

Вишня, темно-красная, взрывающаяся кисловато-сладким соком, всегда напоминающая ей маленькие сердечки, особенно соединенная стебельками попарно.

И хотя этим утром в «Доме надежды» она уже испекла несколько пирогов, ей захотелось приготовить еще один.

Вишневый. Отныне он будет называться «Колин Фёрт».

Вероника пошла на кухню — с ясной головой и теплом на сердце.

Глава 21

Джемма

Во вторник, ближе к полуночи, Джемма покинула дом Вероники Руссо, нагруженная пакетом с двумя пирогами — шоколадным и лаймовым. На улицах по-прежнему было довольно много туристов, приехавших на Четвертое июля, и хотя праздник уже прошел, открытые веранды ресторанов, выходящие на причалы, были все еще освещены и полны посетителей. Джемма спешила в гостиницу, чтобы закончить статью. История Вероники не раз трогала ее до слез в процессе рассказа. Теперь статья получит логическое завершение.

Тихонько, чтобы никого не разбудить, она вошла в гостиницу, но следом за ней появились молодожены из «Скопы», размахивая закупоренной бутылкой шампанского, и спросили у Джеммы, не обидится ли, по ее мнению, Изабел, если они совершат набег на холодильник ради того невероятного пирога, который подают у нее каждый день. Бесшабашная, но милая пара, и Джемма отдала им шоколадный пирог, оставив себе лаймовый — «Уверенность».

Когда, поднявшись по лестнице, она проходила мимо двери Беа, ее так и подмывало постучать и рассказать обо всем, что поведала Вероника, но, разумеется, она этого не сделала. «Все эти двадцать два года я думала, что убегаю от своего прошлого. Я думала, что вернусь в Бутбей для встречи с этим прошлым. Но оказалось, что мое прошлое — беременность, реакция семьи, отца ребенка — бледнеет в сравнении с тем, от чего я действительно убегала: от того, насколько сильно любила свою малышку-дочь, которую две минуты держала у своей груди. Как сильно люблю ее сейчас, хотя едва знаю. Вы верите, что можно любить малознакомого человека? Вот с чем я сражалась все эти годы. Но больше этого не делаю. Невзирая на то, хочет ли моя родная дочь моего присутствия в ее жизни или нет, я всегда буду ее любить».

«Может, это и есть тот самый материнский инстинкт?» — размышляла Джемма, по-хорошему растревоженная историей Вероники. Она надела шумоизолирующие наушники, чтобы не слышать смеха из комнаты молодоженов, и засела за работу, ее пальцы летали над клавиатурой, пока она писала длинную среднюю часть статьи, посвященную личным историям: биологическая мать воссоединяется с дочерью, которую отдала на удочерение; девочка-подросток решает отдать своего ребенка богатой паре, а потом обнаруживает, что одних денег недостаточно — нужно любящее сердце; женщина, вышедшая замуж и родившая детей и так и не сказавшая мужу, что семнадцать лет назад отдала на усыновление ребенка; две женщины, которым сейчас за шестьдесят, бывшие беременными подростками, когда «Дом надежды» открылся пятьдесят лет назад, поделившиеся с Джеммой своими историями — по телефону и по скайпу, — заставившими ее плакать. Многое изменилось за пятьдесят лет. А многое — не изменилось. Джемма писала, пока от усталости не начали слезиться глаза.

В начале третьего статья была готова. Она откинулась на стуле, ожидая от себя печали и чувства утраты, но ощутила лишь гордость — и небывалую уверенность в том, что не изменила своему призванию.

Одна из женщин, с которой она беседовала, возможная приемная мать, произнесла именно эту фразу: «Я чувствую, что призвана быть матерью, но не уверена, произойдет ли это когда-нибудь…»

«Как вам повезло», — вспомнила Джемма слова другой своей собеседницы, семнадцатилетней Хлое Мартин из «Дома надежды», сказанные в ответ на признание Джеммы о беременности.

«Когда же она сама это поймет?» — недоумевала Джемма. А если этого так и не случится? Как она может вернуться на этой неделе домой, к жизни, которую не представляет? Если бы у нее была приличная репортерская работа, она сумела бы совместить и ее, и материнство. Работающая мать, подобно многим другим женщинам. Но без работы, без зацепки даже — а она послала документы в девять изданий за время пребывания в Мэне — она вернется домой и медленно превратится в мать и сестру Александра, эта статья станет ее лебединой песней.

Яркий солнечный свет уже струился в окно, когда Джемма проснулась от странного сна: она не могла достать своего ребенка из приспособления на груди, и вдруг увидела, что у него женское лицо, пугающе похожее на лицо ее матери. Джемма села, пытаясь стряхнуть остатки кошмара. Не хотела бы она растолковывать его по соннику.

Наверное, она волнуется, что уподобится своей матери. Или переживает, дает ли все необходимое своему ребенку, и это связано с ее отношениями с собственной матерью. Может, в значительной мере и то и другое.

Она задрала майку и положила ладонь на живот, лишь чуть-чуть округлившийся.

— Привет, малыш, — сказала она, и на глазах у нее выступили слезы. — Я хочу, чтобы ты знал — я тебя люблю. Люблю уже сейчас. Разве может быть иначе? Это даже не обсуждается. Просто я еще не освоилась со своей новой ролью. Мне кажется, я буду чувствовать, как Вероника Руссо — что всегда тебя любила. Даже если и не подозревала об этом.

Под дверь просунули листок, и Джемма выбралась из постели, чтобы взять его:

Сегодня на завтрак дежурное блюдо — блины с шоколадом и/или с клубникой!

Крестик, обозначающий поцелуй, и подпись — Беа.

Какая же она милая. Джемма знала, что пока девушка не представляет, как станут развиваться их отношения с Вероникой, кем они являются друг для друга, каким образом укрепить возникшую связь. Но учитывая доброе сердце Беа, ее одиночество и силу надежды Вероники, Джемме почему-то казалось, что все у них получится.

Она взяла с комода ноутбук и перечитала статью в поисках ошибок — почти три тысячи слов, — еще раз прочла ее и отправила Клер в «Ведомости».

У Джеммы не было настроения завтракать в компании шумных постояльцев, поэтому она пропустила блины, отправившись в «Кофе с видом на гавань», где взяла мокко со льдом и без кофеина и лепешку, а потом долго гуляла по красивым переулкам в районе гавани. Она будет скучать по этому городу. К концу недели ей придется уехать домой, причин оставаться не было. Говорили, что в субботу в город приезжает Колин Фёрт для съемок своих сцен, но слухи ходили и раньше, а актер не появлялся. Она не возьмет интервью у Колина Фёрта. Пора возвращаться и посмотреть в лицо будущему.

Идя по Луговому переулку, она увидела, как отец качает своего малыша на качелях, подвешенных к старому дубу перед домом, и улыбнулась им, представляя Александра за этим занятием. «Это же его мечта, — осознала она, — делать то же самое». Мечта ее мужа. Все, о чем она думала в последние недели, было ее мечтами, и может, теперь, когда одно из заветных желаний осуществилось в ее чреве, настало время помечтать о чем-то еще, как сказала Мерил Стрип в любимом фильме Джеммы «Ревность». Помечтай о другой мечте. У нее будет ребенок. Пора принять это безоговорочно. Если окажется, что материнского инстинкта у нее нет, что ж, она научится быть матерью.

Немного разобравшись с мыслями и чувствами, Джемма повернула было назад, к гостинице, чтобы позвонить Александру и сообщить, что отослала статью, но обратила внимание на прелестный дом чуть дальше. Желтый, со вдовьей площадкой[3] и оригинальным крыльцом, на котором стояло кресло-качалка, и под впечатлением от очаровательной сцены с качелями и этого кресла-качалки Джемма словно воочию увидела себя, сидящей здесь и укачивающей своего младенца. Превращающейся в какого-то нового человека, незнакомого ей, но которым она может стать.

Она коснулась живота. Чуть больше недели назад она лежала на больничной койке, гадая, не окончится ли это для нее, не получив даже возможности начаться.

Джемма сфотографировала дом вместе со вдовьей площадкой и крыльцом и послала Александру, приписав:

А., может, ты найдешь что-нибудь похожее для нас троих в Доббс-Ферри. Мне нравится эта вдовья площадка, а крыльцо с качелями должно быть обязательно. Дж.

Через несколько минут он ответил:

Я в восторге, но ты хочешь сказать, что моя назойливая мать заставила-таки тебя передумать? Прости, что она на тебя наехала. Она мне об этом рассказала, и я попросил ее не вмешиваться.

Это не из-за твоей матери. Я сама. Я хочу поступить правильно ради нас, ради нас троих.

Я люблю тебя, Дж.

Она смотрит в лицо фактам.

К следующему утру Джемма так и не позвонила Александру, чтобы сообщить о законченной статье и своем возвращении домой… уже скоро. Она лежала на кровати, положив руки на живот, рядом — «Ваша беременность на этой неделе». Накануне вечером она ужинала с Джун и все ей выложила, и даже та сказала, что, насколько она понимает, Джемме понравится жизнь в пригороде. Ведь нравится же ей Бутбей-Харбор, маленький городок.

Но Бутбей-Харбор совсем другое дело. Он всегда был благодатным местом, по сути, гаванью для Джеммы, куда после развода родителей отец увозил ее на месяц каждое лето. Она всегда была счастлива здесь — живой прибрежный городок был постоянным лучом света. В Бутбее жили ее старые подруги и чудесные воспоминания. И она любила деревянные пирсы и корабли в заливе, мощенные булыжником и кирпичом улицы и выстроившиеся вдоль них необычные магазинчики и самые невообразимые рестораны. Она поговорит с Александром об отдыхе здесь следующим летом.

Послышался сигнал пришедшего письма, и Джемма подошла к ноутбуку, надеясь, что Клер одобрит статью и предложит ей новую тему, хотя она не поступит так с мужем, как бы того ни хотелось.

Письмо действительно пришло от Клер:

Джемма, твоя статья выше всяких похвал! Мой начальник в восторге. Он хочет взять тебя в штат — вот насколько ты его поразила. Я готова предложить тебе место старшего репортера на полный день, освещение подобных тем и собственную колонку, полностью осознавая, что в конце декабря ты возьмешь отпуск по беременности и родам…

Джемма разрыдалась. Предложение работы, которое она не может принять.

Она представила, как живет в этом милом городке, который обожала, работает над такими статьями, как о «Доме надежды», ведет свою воскресную колонку. Проводит время со старыми подругами по лету, превратившимися в нынешних подруг. Заводит новых хороших друзей. Месяц за месяцем следит, как растет ее живот, а по выходным отделывает детскую в доме, подобном тому желтому коттеджу, в котором она могла бы жить, дышать, стать матерью. Возвращается после работы к Александру, и они вместе учатся быть родителями.

Живет в трехстах милях от свекрови.

Ради всего этого она бросит Нью-Йорк не задумываясь.

Предложение можно было назвать жестоким, учитывая, что она не может позвонить Клер и во все горло завопить: «Да!», — а ей так хотелось это сделать! Поэтому она позвонила Александру.

— Клер, зная о моей беременности, предложила мне полную занятость в качестве старшего репортера с собственной воскресной колонкой. И приличную зарплату, ну, не по нью-йоркским меркам, конечно. Я бы хотела согласиться на эту работу. Почему ни одна из нью-йоркских газет, в которые я разослала свое резюме, не увидела во мне того, что видит она?

— Джемма, ты прекрасный репортер и отлично пишешь. Ты попала под перекрестный огонь экономии и закрывающихся газет. Но ты написала великолепную статью, а теперь вернешься домой, к новой жизни.

— Да знаю, знаю, — ответила Джемма.

— И послушай, я тут подумал… Если у тебя вызывает отторжение именно Доббс-Ферри, нам не обязательно селиться так близко от моей семьи.

«Ну хоть что-то».

— Полагаю, это поможет. — Но она понимала, что он думает о соседнем городе, а не о соседнем штате. — Я поеду утром в субботу, ладно? — проговорила она, не в силах сдержать слезы в голосе. — Мне надо попрощаться с близкими людьми.

— Тогда увидимся в субботу вечером. Послушай, родная, ты полюбишь свою новую жизнь. Это наш следующий шаг.

Если бы только Джемма могла этому поверить.

Глава 22

Беа

Беа стояла перед домом 26 по Березовому переулку в Уискассете, в пятнадцати минутах езды от Бутбей-Харбора, занеся палец над кнопкой звонка. Через несколько секунд она встретится с Тимоти Макинтошем, своим биологическим отцом. Она закрыла на мгновение глаза и вспомнила совет Патрика сегодня за ланчем — не забывать, что Тимоти перезвонил ей, пригласил к себе домой. По телефону его голос звучал дружелюбно, хотя и немного нерешительно. Тимоти объяснил, что, с одной стороны, искренне не считал себя отцом ребенка Вероники Руссо, а с другой — беспокоился все прошедшие годы, а вдруг это правда. Это уже давно, очень давно тяготило его, и он с нетерпением ждал возможности наконец-то все выяснить.

Она позвонила.

Когда дверь открылась, раздался общий вздох изумления. Мужчина был на двадцать два года старше парня на фотографии, но разительно походил на Беа. Высокий, с густыми волнистыми светлыми волосами. Глаза зеленоватые, а не карие, как у нее, но было что-то общее в их чертах: овал лица, быть может, улыбка.

— Мне кажется, анализ ДНК тебе не потребуется, — сказала стоявшая чуть позади Тимоти блондинка.

Он прижал ладонь ко рту.

— Очень приятно с тобой познакомиться, — проговорил он, распахивая дверь, чтобы впустить Беа. — Это моя жена Бэт. Наша дочь у друзей, но, может, ты познакомишься с ней в другой раз, когда мы, конечно, ей о тебе расскажем.

— С удовольствием, — согласилась Беа.

Беа пришлось попрощаться с Макинтошами в четыре, поскольку в пять у нее было назначено занятие с Мэдди. Вчера Тайлер позвонил и перенес его со среды на вторник, потому что приехали их бабушка и дедушка, но все равно полутора часов для первой встречи с Тимоти оказалось вполне достаточно. И Тимоти, и Бэт держались с Беа крайне официально и с какой-то неловкостью, но она списала это на волнение. В целом они вели себя приветливо, изо всех сил стараясь утолить интерес Беа к предкам Тимоти, прибывшим сюда из Шотландии. Беа записала кое-что из медицинской истории его семьи — дядя с агорафобией, бабушка умерла от рака яичников, изредка случались депрессии, но в целом крепкая, здоровая порода. Мать Тимоти работала секретарем, а отец занимался строительством, как и отец Беа, и кажется, чета Макинтошей с неподдельным интересом слушала ее рассказы о детстве. Тимоти и Бэт поженились семнадцать лет назад, и глядя на них, бо́льшую часть времени просидевших держась за руки, можно было понять, что они очень близки, и Бэт во многом служила своему мужу опорой. Они этим же вечером собирались рассказать дочери о Беа, и Тимоти пообещал позвонить насчет новой встречи.

Она покинула Уискассет с легким сердцем и вернулась в Бутбей-Харбор, но Мэдди опять опаздывала на занятие. Беа приехала ровно в пять, однако трейлер, где они договорились встретиться вместо библиотеки, пустовал. Решено было увидеться здесь, а потом найти тихое местечко под тенистым деревом и поговорить об эссе по книге. За минувшую неделю Беа прочла половину романа и нашла много прекрасных фраз и абзацев, напомнивших ей о цитате, выбранной Мэдди для эссе. Чтение, репетиторство — все это сильнее прежнего убедило девушку, что ее призвание — быть учителем.

У трейлеров для персонала людей было не так много, у технической палатки выстроилась большая очередь. Однако Мэдди нигде не было. После замечательного занятия на прошлой неделе Беа была уверена, что девочка не бросит подготовку.

Она огляделась — нигде ни следа Мэдди.

А, постойте-ка. Длинные темные волосы и знакомый смех — перед трейлером, припаркованным у ограды. Что она там делает? Беа пошла туда и услышала хихиканье. Ясно, Мэдди с мальчиком. И сейчас ее свидание прервется ради занятия.

— Мэдди, ты…

Она была не с мальчиком. Она была с мужчиной.

С Патриком Улом.

— Какого… — начала Беа, не веря своим глазам.

Патрик покраснел. Отскочил от Мэдди, и выражение его лица изменилось, как будто он уже сочинил ложь, которую сейчас и выложит.

— Ей же шестнадцать! — закричала на него Беа.

Он удивился.

— Что? Она сказала, ей девятнадцать.

— Это правда, я так сказала, — подтвердила Мэдди.

Беа стало нехорошо. Она метнула на Ула презрительный взгляд и повернулась к девочке.

— Мэдди, пора заниматься. Пойдем. Немедленно. А ты, — обратилась она к Патрику, — можешь убираться к черту.

— Я думал, ей девятнадцать! — возмутился он. — И прости, Беа, но, может, если бы ты не строила из себя такую недотрогу… Я хочу сказать, сколько раз мы с тобой встречались?

Беа остановилась, развернулась и со всей силы ткнула Патрика Ула в живот.

Она услышала, как ахнула Мэдди, а Патрик пробормотал: «Сумасшедшая стерва», — схватила девочку за руку и потащила прочь.

— Кстати о «недотроге», это означает, что вы встречались? — спросила Мэдди, застенчиво поглядывая на Беа, пока они мимо ограждений шли к тихому месту.

— Встречались, да.

— Прости. Я не знала.

— Он заигрывал со мной и сказал, что должен поцеловать меня, а не то умрет. Он такой красивый, поэтому я и согласилась.

Беа с отвращением покачала головой.

— Ты сказала ему, что тебе девятнадцать?

— Он спросил, сколько мне лет, ну я и солгала. Он сказал: «Хорошо». Мне правда жаль, Беа.

Девушка кипела от возмущения. Она остановилась и, отвернувшись от Мэдди, дала себе минуту, чтобы успокоиться. Даже если этот мерзавец Патрик и поверил, будто ей девятнадцать, он же знал, что она сестра Тайлера, и явно собирался подложить свинью этому парню.

— И он все равно стал к тебе приставать. Подонок. Мэдди, ты должна быть осторожна с подобными мужчинами. Особенно на съемочной площадке. Держись мальчиков своего возраста, ладно? Пожалуйста.

— Ладно, мой братец без конца читает мне лекции. Может, вы ограничитесь репетиторством?

Беа мягко дернула девочку за волосы.

— Твой брат, похоже, очень за тебя переживает, Мэдди. Цени это. У меня нет такого человека.

— Почему?

— Потому что иногда я веду себя как идиотка, выбирая приятелей. Твой брат говорил мне, что Патрик — отъявленный бабник, а я ему не поверила.

— Тайлер никогда не лжет. Это патология. Я бы тебе сказала.

Беа поняла, что Тайлер Иколс не вымогал у биологической матери Мэдди деньги, Патрик солгал об этом, чтобы Беа уж точно не послушалась предостережений Тайлера на его, Патрика, счет. Патрик из кожи вон лез, чтобы навредить Тайлеру — потому, вероятно, что тот не был негодяем.

Беа остановилась под тенистым деревом и расстелила одеяло, которое захватила с собой в большой сумке.

— Садись, — велела она Мэдди. — Давай-ка займемся делом. Забудем о плохих мужчинах и сосредоточимся на хороших. Таких, как Аттикус Финч.

Пока Мэдди целую вечность доставала книгу и тетрадь, Беа думала только о том, какой слепой она была. И о том, что должна извиниться перед Тайлером.

Второе занятие прошло так же хорошо, как и первое. Мэдди прочитала главы, могла обсуждать текст и связала два отрывка со своей цитатой для эссе. Понуждаемая Беа, она нашла еще три в одних только первых шести главах. Беа нравилось осторожными вопросами направлять Мэдди к установлению связей, видеть, как светлеет ее лицо. Девочка продвинулась настолько, что перестала называть книгу «Убить перескучника», с гордостью объяснив свое понимание названия.

— Эй, — послышался голос Тайлера.

При виде брата Мэдди стремительно захлопнула книгу. Беа надеялась, что к следующему занятию девочка настолько проникнется романом, что захочет продолжить разговор о нем.

— Можно тебя на минутку для личного разговора? — спросила она у Тайлера.

— Только не говори, что ты нас бросаешь, — сказал тот. — Сестра все уши мне прожужжала по дороге о людях по имени Глазастик, Джим, Аттикус и Страшила.

Беа улыбнулась.

— Нет, я вас не бросаю.

Как только Мэдди отгородилась от окружающих наушниками, Беа отвела Тайлера в сторону и поведала печальную историю, как наткнулась на Патрика, целовавшего Мэдди, и он бранился на чем свет стоит из-за того, что Мэдди сказала, будто ей девятнадцать.

Разъяренный Тайлер выругался себе под нос.

— Я должна перед тобой извиниться, Тайлер. Он настоящий подонок, а я этого не видела. Как люди могут быть такими беззастенчивыми лжецами?

— Он столько лет терся среди определенного сорта актеров, что это у него теперь в крови. Какой же я дурак, что взял сюда Мэдди. Но мы нечасто снимаем в наших краях, поэтому мне захотелось немного ее подбодрить.

— Потому что она так огорчилась из-за своей родной матери?

Он кивнул.

— Я еще должна извиниться перед тобой. Патрик сказал, чтобы я тебя остерегалась и убедилась, что ты заплатишь мне за занятия с Мэдди, поскольку ты вымогал деньги у биологической матери своей сестры. Он сказал, что услышал твой разговор с другим АВ.

— Что за идиот, — покачал головой Тайлер. — Все было как раз наоборот. Ее мать вымогала у меня деньги. Я сказал, что лишних у меня нет, и это правда. Мэдди снова написала ей полгода назад, но письмо вернулось. Может, для Мэдди это и к лучшему.

— Да, вероятно. Я рада, что у нее есть ты. Жаль, что у меня нет старшего брата, который за мной приглядывал бы.

— Я за тобой приглядывал, — сказал Тайлер. — Ты просто не знала.

Беа улыбнулась.

— Пожалуй.

— Не посмотришь несколько минут за Мэдди? Пойду поговорю с Патриком. Я имею в виду — вышибу из него дух.

— Прежде чем добьешься своего увольнения, успокойся, я уже хорошенько ткнула его в живот.

— Тогда я выберу цель повыше. Нос, например. Или, быть может, гораздо ниже — дам хорошего пинка.

Беа засмеялась, и на секунду оба замолчали.

— Может, поужинаешь сегодня с нами? — спросил Тайлер.

— Я думала, что не нравлюсь тебе.

— Ты опять ошиблась.

Он улыбнулся ей, кажется, впервые за время их знакомства.

В какой-то момент, когда они ели курицу в кунжуте и жареные клецки, Беа подумала, что Мэдди убежит из ресторана.

— Тебе известно, что случается, когда путаешься с такими мужиками, как Патрик? — поинтересовался Тайлер, направляя на сестру палочку для еды. — Если заходишь слишком далеко с парнем, получаешь в итоге беременность, Мэдди. А потом тебе придется делать совсем невеселый выбор.

— Не слушаю, — сказала Мэдди, зажимая уши.

Он отвел ее руки.

— Я говорю очень серьезно. Денизе было пятнадцать лет, когда ты родилась.

— Ладно, — буркнула девочка. — Я поняла. Я же только целовалась. Целовалась.

— В окружении трейлеров и гостиниц очень легко очутиться за закрытыми дверями.

— Могу я съесть свои клецки, пока они не остыли?! — закричала Мэдди.

— Если я буду знать, что ты слушаешь, — ответил ее брат. — Действительно слушаешь.

— Боже, я слушаю. Я слышу тебя.

Беа улыбнулась Тайлеру через стол. Она не слишком хорошо знала Мэдди, но готова была поспорить, что девочка говорит правду.

Последнюю клецку они попытались разделить на троих, но та улетела со стола, рассмешив Мэдди. Когда же они принялись разламывать печенье с предсказаниями, Беа захотелось подольше посидеть в этой компании. Тайлер был умным, забавным, серьезным и добрым, а Мэдди — совсем еще наивной, но милой.

Беа прочитала свое предсказание:

— «Никогда нельзя быть уверенным в успехе, но можно быть уверенным в поражении, если не пытаться ничего изменить».

«Ну разве не правда?» Она положила бумажку в карман и спросила девочку:

— Что у тебя?

— «Улыбка — твоя визитная карточка». — Закатив глаза, Мэдди дурашливо улыбнулась и откусила от своего печенья. — Что это значит? А у тебя что, Тайлер?

Он разломил печенье и достал бумажку с предсказанием.

— «Дюйм времени — это дюйм золота».

Тайлер поднял брови и отправил в рот половину печенья.

— Давайте попросим новые печенья, — сказала Мэдди. — Только у Беа хорошее предсказание.

— Держи, что имеешь, и не пожалеешь, — пропел Тайлер, похлопывая Мэдди по руке неиспользованной палочкой для еды. — Помнишь, папа так говорил?

Знаменитое закатывание глаз.

— Он и сейчас так говорит. И вообще, разве это полностью не противоречит предсказанию Беа? Если то, что ты получил, тебе не нравится, надо сожалеть.

Беа засмеялась. Повзрослев и набравшись ума, Мэдди будет неотразима.

Когда они подошли к машине Тайлера, оставленной на Главной улице, Мэдди залезла внутрь и надела наушники.

— Подвезти тебя домой? — спросил Тайлер.

— Нет, гостиница прямо над нами на холме.

Он взглянул на извилистую дорогу, потом на Беа.

— Может, мы когда-нибудь куда-нибудь сходим?

— Определенно.

Он улыбнулся.

— Тогда я завтра тебе позвоню.

Сжав руку Беа, Тайлер посмотрел на девушку и сел в машину. Поднимаясь по Портовой горке, Беа оглядывалась, пока задние огни автомобиля не исчезли из вида. Она не знала, где окажется через пару недель. А Тайлер будет путешествовать по миру, работая над фильмами. Но это не означало, что они не могут быть друзьями. Может, даже больше чем друзьями.

По дороге в гостиницу Беа позвонила Веронике.

— Не хочешь на днях встретиться? На прошлой неделе я думала, что мне, пожалуй, не о чем больше тебя спросить и сама я все тебе рассказала, но я… мне немного страшно, наверное. Меня переполняют эмоции. И получается, что мне нужно многое тебе рассказать.

— О, я так тебя понимаю, — произнесла Вероника. — И мне тоже нужно многое тебе рассказать. Как насчет завтра в семь у меня дома? Я приготовлю лазанью, а ты поможешь мне испечь пирог.

— Я приду, — сказала Беа, думая, что Вероника Руссо очень понравилась бы Коре Крейн.

Глава 23

Вероника

Так странно было держать блокнотик для записи заказов, стоять в своей привычной униформе — джинсах, белой блузке и фартуке «Лучшей закусочной в Бутбее», когда в помещении три большие камеры, микрофоны и со всех сторон громадные осветительные приборы. А сколько наблюдающих! Вероника посмотрела в окно на собравшуюся за ограждением толпу на другой стороне улицы и вздрогнула, увидев этого зануду Хью Фледжа, который как сумасшедший размахивал над головой руками и посылал ей воздушные поцелуи, глупо улыбаясь во весь рот. Она надеялась, что он настолько же безобидный, насколько, кажется, надоедливый, навязчивый человек, но… в здравом уме. Она поговорит с Ником, можно ли как-то повлиять на Фледжа, чтобы он оставил ее в покое.

В этой сцене Вероника играла официантку за стойкой. Новый второй помощник режиссера, Джо Как-там-его (Патрика Ула, по всей видимости, перевели на работу с оборудованием и отстранили от контактов с массовкой; болтали, что его застукали за шашнями с несовершеннолетней), заявил, что ее лицо — это воплощение мудрости, доброты и штата Мэн и он хочет видеть ее на лучшем месте.

Вероника размышляла над слухами о Патрике и переживала за Беа, но, возможно, ее дочь хотела рассказать ей в том числе и об этом. И о том, как прошла ее встреча с Тимоти.

«Я действительно за нее переживаю, — осознала Вероника, когда Джо Как-там-его отошел с одним из актеров за ограждение, где стояли занятые в сцене артисты. — Как же я старалась не пустить ее в свою жизнь, но она преодолела все преграды». Вероника улыбнулась при мысли о худенькой, юной Беа — мисс Крепкий Орешек.

Помощник режиссера дунул в свисток, висевший у него на шее, таким раздражющим образом призывая всех к вниманию. Отлично, начинаем сниматься — правда, Колина Фёрта сегодня не будет. Прошел слух, что он приезжает в город завтра, но если бы Вероника получала пенни за каждый раз… И потом, желание поскорее отсняться в этой сцене, чтобы купить продуктов для лазаньи, подсказывало ей, что участие в массовке больше не стоит для нее на первом месте. Сегодня вечером на ужин придет Беа — вот это главное.

За всеми столиками в закусочной сидели статисты, и за стойкой половина мест была занята; Вероника от души посмеялась над «типичными посетителями закусочной в Мэне»: раздражительный старик, читавший газету и поедавший жареную пикшу с картошкой; три девочки-подростка, словно сошедшие со страниц каталога Л. Л. Бин; сдержанная женщина средних лет в костюме-двойке и жемчуге, которой было велено дважды промокнуть губы салфеткой, прежде чем приступить к яблочному пирогу — кстати, приготовленному Вероникой; папа с маленьким сыном, к стене рядом с ними прислонили детскую удочку; два хипстера лет двадцати, развернувшие перед собой карту штата Мэн. И Вероника за стойкой с кофейником в руках.

Недоставало только Колина Фёрта. На его красивое лицо она сполна насмотрелась в фильмах с его участием — больше десяти за последние две недели, а «Реальную любовь» посмотрела даже дважды, потому что она вызывала у нее ощущение огромного счастья.

И пробуждала жуткую сентиментальность. Вероника Руссо и сентиментальность. Это просто чудо какое-то.

Но она перестала фантазировать о мистере Дарси. Он был персонажем, образом. Очень хорошим, но — образом. И Колин Фёрт, несмотря на всю любовь к нему Вероники, был актером на экране. Ник же Демарко представлял собой шесть футов два дюйма реальности, и Вероника готова была открыть ему свое сердце. Когда прошлым вечером она испекла свой пирог «Колин Фёрт», не о мистере Дарси она думала, смешивая для начинки вишню, сахар и ваниль, и не Колина Фёрта представляла, съедая все до крошки, — думала она только о Нике.

Актеры заняли свои места, и Вероника сосредоточила все внимание на съемочной площадке. В этой сцене актриса, игравшая главную роль, и ее жених ссорились, и в итоге она бросала в него роллом с омаром и в гневе убегала. Они отрепетировали эту сцену четыре раза с пустыми тарелками и сделали сегодня два дубля с настоящей едой, что означало часовые перерывы, чтобы выбрать кусочки омара из волос Кристофера Кейда и переодеть его. Костюмеры, судя по всему, припасли десятка три одинаковых голубых рубашек.

Пока устраняли какие-то неполадки со звуком, Вероника расслабилась за стойкой и решила, что сегодня после ужина научит Беа готовить один из своих пирогов «Счастье». Самый любимый — шоколадный.

Вероника поставила лазанью в духовку и измельчала чеснок для итальянского хлеба, когда зазвонил телефон. «Только бы Беа не отменила встречу!» — взмолилась она.

Но это оказалась Бэт Макинтош.

— Я хотела извиниться за свое поведение, — сказала Бэт. — Тимоти всегда терзался, был ли он отцом вашего ребенка, но с тех пор как увидел вас в окне закусочной несколько месяцев назад, только об этом и говорил. Не ошибся ли я? Так ли это? А что, если? Дошло до того, что в отношениях между нами появилась напряженность. Затем как-то раз мои друзья в Бутбее упомянули ваше имя — даже не подозревая о вашей связи с Тимом — и ваши чудо-пироги, и я решила одним ударом убить двух зайцев, так сказать.

— Выходит, пирог в итоге, возможно, и подействовал, — сказала Вероника.

Бэт секунду молчала, но потом засмеялась.

— Видимо, я должна вам пятнадцать долларов.

— Этот — за мой счет.

— Спасибо, — сказала Бэт и повесила трубку — раз и навсегда, поняла Вероника.

За вкуснейшими — пусть даже Вероника и сама себя похвалила — лазаньей, чесночным хлебом и овощным салатом Беа рассказала о встрече с Тимоти и Бэт.

— Было немного неловко, — проговорила она, подцепив на вилку кусок лазаньи с нитями расплавленного сыра. — Думаю, ему до сих пор не по себе от всей этой истории, но Бэт обещала сообщить обо мне своей дочери, и тогда мы снова встретимся все вместе.

— Я рада, что ты его нашла. Ты разрешила ситуацию и ответила на вопрос, который его мучил.

Беа чокнулась с Вероникой чаем со льдом.

За едой Вероника сказала, что встретилась с Джеммой Хендрикс и поведала ей историю своей жизни, а Беа выложила все о Патрике Уле и о том, почему его перевели на техническую работу.

— Господи, — проговорила Вероника, потрясенная этой новостью. — А с виду по некоторым людям никогда не скажешь. Ни за что бы не подумала, что он такой подонок.

Беа с улыбкой взяла кусок чесночного хлеба.

— Тогда мне не так стыдно, поскольку я тоже ничего такого не подумала.

— Значит… теперь ты встречаешься с Тайлером, если можно спросить?

— Конечно, можно. Но я пока закончила со свиданиями. Он мне нравится, больше я ничего не могу сказать. Учитывая, что еще неделю назад я от души его ненавидела, думаю, на сей раз буду действовать очень-очень медленно. Съемочная группа и актеры улетают на неделю на съемки в Лондон. А я скоро вернусь, наверное, в Бостон искать место учителя.

О! Вероника должна была догадаться, что Беа вернется в Бостон. Но думала, что она останется хотя бы на лето.

— У тебя там родня?

— Вообще-то, никого. Только я.

— И я, — осмелилась произнести Вероника.

Беа посмотрела на нее.

— И ты.

«Может, я зашла чересчур далеко?» Она сменила тему:

— Какая ты счастливая, что знаешь, чем хочешь заниматься. Я никогда по-настоящему не знала. Иногда мечтаю открыть свою маленькую пекарню. Но это всего лишь мечта.

— Закусочную с пирогами? Какая замечательная идея. А поскольку вкуснее твоих пирогов я в жизни ничего не ела, ты должна открыть свое заведение. Да у тебя отбоя не будет от посетителей.

Вероника действительно скопила приличную сумму. Может, она изучит этот вопрос. Ха. Вероника Руссо, владелица собственного дела, имеющая личную закусочную, а не работающая в чужой. Ей понравилось, как это звучит.

Беа прожевала очередной кусок лазаньи.

— Я-то думала, что ты хочешь быть актрисой или работать на съемках, потому что участвовала в массовке.

— Ой, я сделала это, только чтобы хоть одним глазком взглянуть на мистера Дарси во плоти. На Колина Фёрта. Он моя тайная любовь.

Беа рассмеялась.

— Обожаю его акцент. — Она произнесла несколько фраз, подражая ему, Вероника узнала фильм «Дневник Бриджит Джонс». — А знаешь, забавно, Тайлер в конце концов оказался как бы мистером Дарси. Я считала его жутким ничтожеством. А он чудесный парень.

— Мне кажется, я тоже могу заполучить мистера Дарси, — не удержалась от улыбки Вероника. — Хотя он никогда не был ничтожеством — просто обладает всеми положительными качествами Дарси. Честный и благородный, надежный, уверенный в себе человек. И потрясающе красив. И знаешь что, Беа? Я готова вернуться к своей жизни. Но не к работе официантки. Завтра у меня последний день на съемках, и вечером я поищу в городе подходящее место для пекарни. На днях я заприметила одно такое на Главной. К нему надо приложить руки, но уже сейчас я как наяву увидела доску, на которой указаны десять видов пирогов, пироги «Счастье» и чудо-пироги.

Казалось символичным, что ее последний день в закусочной придется на съемки в фильме с участием Колина Фёрта. Интересно, действительно ли он появится там завтра? Но Вероника не станет ждать затаив дыхание. Если он приедет, прекрасно. Если нет, что ж, она уже обрела то, чего желала: ее сердце наконец-то распахнулось.

Беа улыбнулась.

— Я буду первая в очереди в твою пекарню.

— Так… может быть, ты подашь заявку на место учителя здесь, в Мэне? — проговорила Вероника.

По улыбке Беа она поняла, что открытое приглашение в ее жизнь принято.

— Ты хочешь сказать, просто остаться в Мэне?

— Конечно. У тебя есть где жить. Временная работа. И ты знаешь, что моя дверь всегда для тебя открыта.

Беа встала и обошла вокруг стола, чтобы обнять Веронику, и та обняла ее в ответ. Они медлили, ни одна не хотела отстраниться слишком быстро.

— Может, тогда я и останусь.

— Э-гей! — послышался на улице мужской голос. — Мне только что попался навстречу Колин Фёрт!

— Что за черт? — выглянула в окно Вероника.

Там кто-то был. Высокий тощий мужчина с жестяной банкой в руке стоял в конце подъездной дорожки. Она перешла в гостиную, чтобы посмотреть поближе, и увидела зануду, без конца приглашавшего ее на свидание, — Хью Фледжа.

Неужели это он стоял за всеми ложными известиями о Колине Фёрте? Заставлял людей бегать по городу в надежде увидеть этого актера? Вот паразит!

Он встряхнул банку и нацелил ее на дальний край подъездной дорожки. О нет. Это не пиво. Это краска. Вероника уже собралась выбежать на улицу и схватиться с ним, но сообразила, что может ввести в бой тяжелую артиллерию, то есть полицию. Схватив телефон, она позвонила Нику.

— Тот пьяный дурак, который без конца приглашает меня на свидание — Хью Фледж, — размахивает на моей подъездной дорожке чем-то похожим на баллончик с краской.

— Я сейчас приеду, — сказал Ник. — Я рядом на патрулировании. Дождись меня — не связывайся с ним.

Но Фледж уже писал на асфальте — черной краской — и успел вывести две буквы — С У.

Нетрудно было догадаться, какая будет следующая.

Вероника открыла дверь и крикнула:

— Я вызвала полицию. Лучше прекратите. Немедленно.

— Пойдем со мной погулять, и я прекращу, Роскошная! — крикнул он в ответ, виляя бедрами и выводя тем временем К.

— Вы понимаете, что это настоящее преследование? — сказала Вероника. — Вас арестуют.

Он поманил ее пальцем в своей тошнотворной манере. Она с удовольствием применила бы к нему какой-нибудь прием тхэквондо, которым когда-то занималась, но кто знает, на что способен этот человек, а пострадать в итоге может Беа. Но пока он собирался пустить новую струю краски, Вероника подбежала и выбила баллончик из его руки. Мужчина плохо держался на ногах, увидела она. Пьяный дурак.

Прибыл в патрульном автомобиле Ник и бросился к Фледжу.

— Вероника, ты должна была дождаться меня.

— Я не хотела, чтобы он закончил, — ответила она.

Ник улыбнулся и посмотрел на стоявшую в дверях Беа.

— Рад видеть, что у тебя есть компания.

— Попозже мы будем печь шоколадной пирог «Счастье».

— Может, ты и для меня проведешь урок в субботу вечером? После ужина в «Гриле двести семь»?

Настал ее черед улыбаться.

— С удовольствием.

Его взгляд о многом ей сказал.

— Заеду за тобой в семь.

Он быстро сжал ее руку, потом посадил Фледжа на заднее сиденье патрульной машины, за что получил от него пинок по голени, который обеспечит ему еще более долгое пребывание в тюрьме.

— Мы можем отскрести буквы кофейной гущей, — сказала Беа.

Трудясь над С, пока Беа оттирала У, Вероника думала, что в первый раз встретила Беа на подъездной дорожке, а теперь они здесь вместе, чтобы начать что-то новое.

Глава 24

Джемма

Гостиная была полна перед началом киновечера в «Трех капитанах». Клуб поклонниц Колина Фёрта, три женщины в футболках с надписью: «Счастье — это Колин Фёрт», снова поселились в гостинице, поскольку в городе ходили упорные слухи, что завтра актер прибывает для съемок сцены в «Лучшей маленькой закусочной в Бутбее». Гости из номеров «Морская раковина» и «Синяя птица» расселись по всей комнате, включая двух мужей, а по словам Изабел, мужчины редко посещали киновечера, поскольку ковбойские фильмы почти не показывали. Джун раздавала красивые пакетики с попкорном, которые ее сын разукрасил для такого события, а Изабел оделяла гостей кусками пирогов Вероники.

Беа и Вероника ждали на большом диване, придерживая место для Джеммы. Вероника по такому случаю принесла три пирога, и Джемма положила себе кусок шоколадного, поскольку отдала его тем вечером молодоженам. Эти двое пристроились вместе на мягком пуфе и, обнявшись, кормили друг друга лаймовым пирогом. Джемма вспомнила то время, когда они с Александром делали подобные сентиментальные глупости, и улыбнулась. Она скучала по Александру. Если уж надо возвращаться на встречу со своим будущим, она хотя бы едет домой к мужу.

— Все готовы к просмотру «Девушки с жемчужной сережкой»? — спросила Изабел.

«Девушка с жемчужной сережкой». Джемма мысленно перенеслась на одно из первых свиданий с Александром, в Метрополитен-музее, когда им было по двадцать три года, денег было маловато, и они просматривали художественные открытки для доски объявлений у себя на работе. Алекс купил ей две репродукции с картин Вермеера — «Спящая девушка» и «Девушка с жемчужной сережкой», и она всегда любила их, но особенно — западающее в память лицо «Девушки с сережкой», ее глаза, единственную изумительную жемчужную серьгу. Открытки у Джеммы сохранились, но сейчас, с тех пор как ей пришлось освободить свой стол в «Нью-Йоркском еженедельнике», они лежали в большой коробке с вещами. Внезапно ей захотелось, чтобы Александр был здесь, сидел рядом и держал ее за руку.

«Завтра», — подумала она, и воинственное настроение немного улеглось.

Свет выключили, фильм начался, и Джемма перенеслась в Голландию семнадцатого века, где бедная юная девушка по имени Грит, которую играла Скарлетт Йохансон, постепенно набирается смелости, чтобы помогать и позировать хозяину дома, художнику-затворнику Йоханнесу Вермееру, у которого была очень ревнивая беременная жена.

Благодаря превосходно воссозданным деталям эпохи и сильной игре Колина Фёрта Джемма, как и все остальные, не могла оторваться от экрана.

— Какое у них сильное влечение друг к другу! — воскликнула Джун, когда включили свет. — Даже если не брать во внимание красоту фильма, искусные съемки, просто от одного того, как передана страсть между Грит и Вермеером, мне сделалось немного не по себе.

— Потому что между ними ничего не могло быть, их связь и была такой особенной, — сказала Беа.

— Как же невероятно сексуален Колин Фёрт с этими длинными волосами, вы согласны? — проговорила одна из фанаток актера. — А эти долгие взгляды, насыщенные чувствами! — Она обмахнула лицо.

Все с ней согласились.

Обсуждение продолжалось еще какое-то время, некоторые говорили, что фильму не хватает действия, но Джемма считала его прекрасным — и очень печальным. Молодожены ушли к себе, бросая друг на друга преувеличенно призывные взгляды а-ля Грит и Вермеер, и Джемма невольно улыбнулась. Фан-клуб Колина Фёрта настаивал, что завтра актер будет в городе; знакомый знакомого одного знакомого сообщил им, что тот прибывает утром для съемок сцены в закусочной, но Вероника, донимаемая фанатками на предмет подробностей и информации, поклялась на стопке воображаемых Библий, что даже она — и помощник режиссера — не может точно сказать, приедет ли Колин Фёрт.

Джемма улыбнулась, вспоминая, как считала интервью с ним чем-то важным. И оно будет важным для редакторов, интересующихся статьей об этом актере, особенно такое, как задумывала Джемма — в виде путевых заметок. Но сейчас она хотела только одного — уехать домой, к мужу, снова очутиться в его объятиях и медленно преображаться в новую Джемму — будущую мать, она вложит в эту роль все сердце и душу, как бы трудно это ни было. Она была готова ехать домой, где бы этот дом ни оказался. Она так или иначе наладит свою новую жизнь.

Гостиная потихоньку пустела. Беа и Вероника отправились в «Кофе с видом на гавань», и Джемма помогла Изабел и Джун собрать крошки пирогов и кусочки попкорна, завалившиеся за диванные подушки, и подмести пол. А затем настало время подняться к себе, чтобы в последний раз переночевать в облике прежней Джеммы, неустрашимого репортера.

Кто-то постучал в дверь гостиницы, и Изабел, направившись к выходу, удивилась, не забыла ли она о приезде позднего гостя, а вернулась с Александром.

Джемма уставилась на него.

— Алекс? Что случилось?

— Ты считаешь, что я позволил бы своей любимой беременной жене ехать семь часов, скорчившись за рулем нашей маленькой «миаты»? — спросил он. — Я прилетел, чтобы завтра утром отвезти тебя домой.

Какой же он замечательный.

— Спасибо.

Она обняла Алекса, вдыхая его запах, ощущая надежность мужа. Иногда очень, очень хорошо это почувствовать.

Джемма не могла поверить, что он действительно здесь, стоит перед ней, немного усталый, светло-русые волосы взъерошены, но в остальном — просто чудо.

— Пойдем-ка погуляем, — предложил Александр. — Покажи мне тот желтый дом, фотографию которого прислала. Посмотрим, что ты имеешь в виду. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Она знала, что он говорит искренне. Держась за руки, они вышли в теплую июльскую ночь; восхитительный ветерок взметнул волосы Джеммы. Они прошли по Главной улице и свернули в Луговой переулок.

— Вот он, — указала Джемма на полюбившийся ей дом со вдовьей площадкой и качалкой на крыльце.

Он посмотрел на него и повернулся к жене.

— Последние несколько дней я много размышлял. Я считаю, что ты должна принять предложение работать в «Ведомостях», Джемма.

Она уставилась на него, внутри похолодело.

— Ты имеешь в виду, что хочешь развода?

— С ума сошла? — удивился он. — Конечно, нет.

— Но мотаться из Доббс-Ферри, штат Нью-Йорк, в Бутбей-Харбор — путь неблизкий.

— Верно, но мотаться не придется, — произнес он, указывая на желтое бунгало.

— О чем ты?

— Я же сказал, что каким-то образом мы найдем способ уладить наши разногласия, — произнес Алекс. — И вот к чему я пришел. Мы отложили много денег. Я смогу на несколько лет уйти с работы, если мы будем экономны и поселимся в Бутбей-Харборе, а не в Нью-Йорке, и если ты будешь добытчиком в семье и станешь содержать нас благодаря твоей полной занятости.

От изумления Джемма разинула рот.

— Ты собираешься сидеть дома с ребенком?

— Почему нет? Мне не помешает продолжительный отпуск. Когда Джемма-младшая пойдет в детский сад, я вернусь на работу. Но на эти три года нам придется урезать свои расходы. За нашу квартиру мы получим в три раза больше, чем я заплачу за дом здесь. Мои родители будут не в восторге, что мы переезжаем так далеко, но перелет сюда из Нью-Йорка занимает полтора часа. Ты станешь работающей матерью, а я отцом-домохозяйкой. Мы оба будем менять подгузники ребенку.

Глаза Джеммы наполнились слезами.

— Я самый счастливый человек на земле.

— Мы оба.

Эпилог

Наутро, благодаря хлопотам Тайлера и Вероники, Беа и Джемму пригласили на съемочную площадку, и специальные пропуска, висевшие на шее, помогли им передвигаться в толпе за ограждениями вдоль Главной улицы. Но добравшись до «Лучшей закусочной в Бутбее», они узнали, что съемки отложили на три часа, и никто не мог с уверенностью сказать, приедет ли Колин Фёрт.

Статистов распустили до двух часов дня, поэтому Вероника вывела Беа и Джемму через черный ход к кофе-бару, устроенному позади закусочной, там же стояли трейлеры и оборудование, которое, по ее мнению, вряд ли бы туда поместилось.

— Эй, народ, это Колин Фёрт! — раздался мужской голос.

Джемма закатила глаза.

— Мне нравится, что ни один из нас даже не повернулся в ту сторону. Настолько достал нас хулиган, поднимавший ложную тревогу.

— Хулиган, возбуждавший ложные надежды, ты хочешь сказать, — заметила Беа.

Вероника вдруг остановилась.

— Погоди-ка. Тип, распространявший ложные слухи, в тюрьме.

Все трое быстро посмотрели направо, и там в сторону трейлера, припаркованного в широком переулке, быстро шел Колин Фёрт собственной персоной, в джинсах и зеленых резиновых сапогах.

Вероника широко улыбнулась.

— Я пережила бы, если бы его не увидела, но, честно говоря, эти пять секунд того стоили. И все же, чего я хочу больше всего теперь? Вместе с Беа поискать помещение для моей пекарни.

Джемма улыбнулась.

— Я прекрасно тебя понимаю. Несколько дней назад я ломилась во все трейлеры, чтобы взять у него интервью. Но сейчас я желаю только одного — искать дом вместе с мужем, здесь, в Бутбей-Харборе.

— Я до сих пор не могу поверить, что вы сюда переезжаете, — сказала Беа. — И ведь мы будем встречаться иногда по пятницам на киновечерах?

Джемма обняла девушку.

— Обязательно. И, Вероника, быстрее открывай пекарню, потому что всю беременность я буду сидеть на твоем шоколадном пироге.

— Вчера вечером, после кино, мы с Беа испекли для тебя шоколадный пирог, — улыбнулась Вероника. — Он в холодильнике в гостинице, с твоим именем. Это тебе за все, что ты сделала для «Дома надежды» и для нас. С нетерпением жду выхода статьи.

Джемма быстро обняла Веронику, но их оттолкнули друг от друга женщины, спешившие занять места, откуда будет видно происходящее в закусочной.

Беа посмотрела на трейлер, в котором стремительно скрылся Колин Фёрт. Вокруг него, за ограждением, уже собралась огромная толпа, полицейские пытались поддерживать какое-то подобие порядка. «Я увидела его для тебя, мама», — мысленно произнесла Беа.

Затем Беа, Вероника и Джемма пошли прочь под все нараставшие крики, свидетельствовавшие, что на сей раз это действительно он.

Примечание о чудо-пирогах Вероники

К этому роману не прилагается рецептов по той простой причине, что секрет особых чудо-пирогов Вероники, будь то шоколадный с карамельным кремом «Любовь» или лаймовый «Уверенность», заключен в вас — а не в ингредиентах. Возьмите любой, какой вам нравится, рецепт пирога, скажем, с арахисовым маслом и кокосом или черникой, и, бережно раскатывая тесто или смешивая сахар, сливочное масло и шоколад, думайте о своем желании, и еще подумайте о нем, когда будете наслаждаться готовым пирогом. Или, если вы ограничены во времени, просто купите пирог в своей любимой пекарне и загадывайте желание, пока не съедите все до последней крошки. Ваши мечты вполне могут сбыться.

Пирог «Любовь»: шоколадный с карамельным кремом.

Пирог «Душа»: шу-флай.

Пирог «Выздоравливайте»: черничный.

Пирог «Уверенность»: лаймовый.

Пирог «Изгнание»: с арахисовым маслом и кокосом.

Пирог «Надежда»: чизкейк с соленой карамелью.

Пирог «Счастье»: ваш любимый пирог.

Выражение признательности

Не хватит благодарности всего мира, чтобы выразить признательность моему литературному агенту Алексис Херли из «ИнкУэлл менеджмент». Лучшая из лучших. И моему редактору, чудесной Карен Коштолник из «Саймон энд Шустерс геллери букс», спасибо, что помогли найти настоящую историю, а также всем в «Геллери» за невероятную поддержку — Луизе Берк, Джен Бергстром, Хизер Хант и неутомимой Кристин Дуайер. Громадное спасибо секретному оружию каждого писателя — потрясающей подруге писателя: Ли Николс Нафтали, я очень тебе обязана, особенно теперь, за три тысячи миль от тебя.

Я никогда не забуду, как в середине 90-х, во время просмотра мини-сериала Би-би-си «Гордость и предубеждение», я спросила себя: «Кто это?» — когда на экране появился Колин Фёрт. С тех самых пор я покорена им. Спасибо вам, мистер Фёрт, за ваши пятьдесят с лишним ролей, за то, что мы теряем голову, за то, что заставляете нас верить и волноваться, за то, что переносите нас в другую реальность, — за радость кино.

Примечания

1

От англ. fly — летать. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Английский сыр.

3

Огороженная площадка на крышах домов моряков в Новой Англии; когда-то с таких площадок смотрели в море, ожидая возвращения кораблей, которые могли принести жене известие о гибели мужа — откуда и пошло это название.

Content

Миа Марч
В поисках Колина Фёрта

Глава 1 Беа Крейн

Глава 2 Вероника Руссо

Глава 3 Джемма Хендрикс

Глава 4 Беа

Глава 5 Вероника

Глава 6 Джемма

Глава 7 Беа

Глава 8 Вероника

Глава 9 Джемма

Глава 10 Беа

Глава 11 Вероника

Глава 12 Джемма

Глава 13 Беа

Глава 14 Вероника

Глава 15 Джемма

Глава 16 Беа

Глава 17 Вероника

Глава 18 Джемма

Глава 19 Беа

Глава 20 Вероника

Глава 21 Джемма

Глава 22 Беа

Глава 23 Вероника

Глава 24 Джемма

Эпилог

Примечание о чудо-пирогах Вероники

Выражение признательности

Примечания