Михаил Михайлович Бенцианов

Служилые элиты Московского государства. Формирование, статус, интеграция XV–XVI вв.

Введение

Постепенное формирование Московского государства в XIV–XV вв. означало не только объединение земель Северо-Восточной, а затем и Северо-Западной Руси в рамках одного государственного образования, но и консолидацию местных элит под властью «государей всея Руси». Выбранная военно-политическая модель развития, недостаточность числа исполнителей соответствующего статуса (особенно на ранних этапах) определяли значимость этого процесса при проведении внутренней политики, а его связь с определением состава лиц, приближенных к правящей династии, объясняла личную заинтересованность великих князей в формировании круга близких к ним лиц и фамилий.

Как правило, складывание конгломерата служилых людей обрисовывалось в исторической литературе широкими мазками. В. О. Ключевский с присущей ему яркостью образов писал о том, что «до XV в. московское боярство отличалось сбродным составом, слагалось из единиц различного происхождения, прибывавших в Москву при различных обстоятельствах»[1]. Следуя этой логике, процесс адаптации подобных «единиц» под действующие нормы, выработка единых стандартов службы должны были растянуться на долгое время. Распространенным является мнение о длительном бытовании в политическом строе страны удельной архаики, которая получила отражение в том числе в сохранении специфических черт некоторыми группами служилых людей. Их изучение, соответственно, рассматривалось под углом постепенного изживания «старины» и укреплений позиций централизованного государства[2]. При отсутствии комплексных исследований ряд сделанных в рамках такого подхода ценных наблюдений не дает ответа на вопрос о различии вариантов действий государственной власти.

Потенциал жесткой и последовательной политики по искоренению прежних порядков был продемонстрирован в Новгородской и Псковской землях, где выселению подверглась подавляющая часть местных землевладельцев. Известны были и примеры эффективного решения «княжеского вопроса». Князь Данила Васильевич Ярославский, скорее всего, взамен родовых владений получил села в Звенигородском уезде. Вотчины в Переславском уезде достались также Пенковым. Несколько позднее многие представители ростовского княжеского дома были переселены в Новгород, где получили обширные поместья. Скорее всего, они были компенсацией за родовые земли, перешедшие в ведение Ивана III. Позднее по той же схеме в Стародубе-Ряполовском и в Можайске обосновались князья Мезецкие, лишенные родового княжества[3]. В опале были конфискованы обширные вотчины князя Ивана Юрьевича Патрикеева. Позднее неоднократно опалы настигали служилых князей Воротынских, М. Л. Глинского, не говоря уже о «поимании» князя Василия Шемячича. То есть существовали весьма действенные инструменты приведения служилых людей к одному общему знаменателю, а сохранение некоторыми группами обособленного положения объяснялось более широким спектром причин.

Сигизмунд Герберштейн в своих «Записках о Московии» точно подметил абсолютный характер власти московских правителей: «Властью, которую он (Василий III. – М. Б.) имеет над своими подданными, он далеко превосходит всех монархов целого мира»[4]. Сдерживающими факторами в решении судеб определенных лиц и их объединений в долговременной перспективе, учитывая инерцию принятия решений – пресловутую московскую волокиту, в этом случае выступали лишь соображения функционального характера. Обособленные группы должны были оправдывать свою полезность в рамках действующей социально-политической системы. Некоторые из них создавались и поддерживались центральным правительством для реализации конкретных задач и органично вписывались в существующую модель государственного устройства. Постепенная трансформация их структуры и последующий уход с исторической арены происходили в соответствии с возникающими запросами и были связаны с попытками найти эффективные решения (методом проб и ошибок) актуальных вопросов действующей системы управления.

Соответственно, процесс адаптации «чужеродных элементов» в служебную систему имел две важные составляющие: способность и целесообразность с точки зрения центральной власти вписать их в сложившуюся иерархию, уравняв в правах с детьми боярскими, а иногда и с более высокими по статусу социальными прослойками (служилые князья, например) и, с другой стороны, желание самих подобных «элементов» меняться и приспосабливаться под действующие правила игры.

Последнее обстоятельство далеко не всегда имело место. Многие татарские мурзинские (мирзинские) рода на московской службе долгое время осознанно отказывались переходить в православие, которое открывало перед ними возможности карьерного роста и быстрого проникновения в структуру Государева двора[5]. Уезжали (бежали) со службы некоторые иностранцы. В известном деле Петра Фрязина, перешедшего в православие и женившегося в Москве, последний уверял, что «держал его князь великий силою»[6]. Вернулись в Европу впоследствии и немцы-опричники Генрих Штаден, Иоганн Таубе, Элерт Крузе, не говоря уже о менее известных лицах. Гораздо более многочисленными и более болезненными для самолюбия московских правителей были обратные выезды (побеги) выходцев из Великого княжества Литовского, некоторые из которых впоследствии доставляли им немало неприятностей (князь Константин Острожский, Евстафий Дашкевич).

С течением времени соотношение названных составляющих претерпевало вполне естественные изменения. В зависимости от внутри- и внешнеполитической ситуации (особенно в случае с иностранцами на московской службе) менялась заинтересованность центральной власти в увеличении степени вовлеченности тех или иных обособленных групп в общегосударственные процессы. Соответствующие изменения происходили и в их статусе. С другой стороны, периодическому размыванию подвергались ряды членов подобных групп. Как правило, принадлежность к ним, при сохранении определенного стабильного положения, становилась препятствием для карьерного роста, так что некоторые представители выходили из их состава и продвигались по лестнице чинов благодаря индивидуальным (семейным) достижениям и связям. В различные периоды указанные процессы имели разную интенсивность, а их развитие предопределяло длительность сохранения особого положения части служилых людей в рамках единой служебной системы.

Начало процессу проникновения «инокняжцев» в служилую среду было положено в рамках практики свободных боярских переходов, зафиксированной в межкняжеских докончаниях: «А бояром и слугам вольным воля». На службу к московским князьям, могущество которых возрастало на протяжении всего указанного периода, стекались «служилые землевладельцы» из разных, иногда весьма удаленных территорий. Некоторым из них удавалось занять высокие места при дворе у Ивана Калиты и его потомков, хотя в общем процесс формирования старомосковского боярства имел точечный характер. Общее число бояр при московском дворе было весьма небольшим. До определенного времени в число приближенных великого князя входило не более десятка семей, хотя их количество и росло на протяжении всего XIV в.

Боярским переходам способствовало установление контроля над территорией великого княжества Владимирского, благодаря которому под стяги Москвы в походах наряду с членами дворов князей московской династии собирались территориальные ополчения из прежде независимых земель и княжеств. Рати («силы») представляли собой достаточно серьезный военный ресурс. В ряде случаев они даже действовали автономно, в качестве отдельных отрядов в дальних походах на значительные расстояния. Источники сохранили большое число подобных примеров. В 1388 г. суздальские князья «испросиша себе (у Дмитрия Донского. – М. Б.) силу в помочь, рать можайскую и звенигородскую и волотьскую». В 1411 г. в походе Юрия Звенигородского к Нижнему Новгороду участвовали князья Андрей и Василий Владимировичи, «да князи ярославские, да князи ростовские, да костромская сила»[7].

В составе ратей присутствовали представители феодалитета – бояре и слуги, которые, однако, не были в них единственным составным элементом. В целом масса участников таких походов не отличалась единообразием. Уровень социально-экономического развития существенно отличался в разных частях Северо-Восточной Руси. На северных окраинах отсутствовало или было слабо представлено боярское землевладение. Устюжская и вологодская рати, не говоря уже о воинственных вятчанах, тем не менее регулярно встречались на страницах летописей. Их военный потенциал сохранял свое значение даже в начале XVI в., уже после создания поместной системы. В 1503 г., например, «князь великии (Иван III. – М. Б.) посылал ратью устюжан да двинян стеретчи Иванагорода от немцев»[8].

Участие в «ратях» широких слоев населения было характерно и для центральных районов. Московские купцы присутствовали в составе наскоро собранных войск, выступивших в 1433 г. против Юрия Звенигородского. Много позднее, в казанском походе 1469 г., среди москвичей, «кои пригожи по их силе», также находились сурожане, суконники и купчие люди[9].

Тем не менее очевидно, что основную ударную силу в ратях составляли именно бояре и слуги, имевшие навыки военных действий. Привлечение их к походам (по сути, нерегулярная служба) создавало предпосылки для будущего перехода на обязательную службу с подчинением непосредственно самому великому князю или кому-то из его «братьи меньшей» и уравнением в правах со «старыми слугами» московских князей. Этот процесс был, однако, далеко не однозначен и растянулся на длительное время. Ключевым фактором, тормозившим его развитие, являлся вопрос о вознаграждении за службу.

Необходимость выплачивать татарскую дань долгое время ограничивала рост численности княжеских дворов. Служба, с набором соответствующих прав, в числе которых было освобождение от дани, в этих условиях неизбежно приобретала привилегированный характер. Переход бояр и слуг вольных к новым «сюзеренам» после утраты самостоятельности их прежними княжествами происходил в индивидуальном порядке. Количество кормлений, основных источников содержания бояр, было ограничено. Весьма незначительным было и число условных держаний на дворцовых землях. Контроль над той или иной территорией (очередные «примыслы») приводил к появлению там их сподвижников, «вернейших паче всех» московских бояр. При отсутствии до определенного времени (ориентировочный рубеж – середина XV в.) заинтересованности в массовой службе часть местного боярства теряла источники своего дохода, что в первую очередь отражалось на их статусе. В том числе эта судьба ждала некоторых находившихся прежде на княжеской службе лиц.

Комплексные ограничения, рассчитанные на защиту «черных» крестьянских земель – основных плательщиков «выхода», сдерживали рост боярского землевладения и не позволяли князьям завоевывать расположение своих «вассалов» путем масштабных раздач. Фискальные интересы в условиях постоянной опасности татарских набегов в этом случае играли доминирующую роль. Соответственно, вопрос закрепления за собой и своими потомками новых территорий оставался по мере расширения небольшого Московского княжества неопределенным. При изменении политической ситуации они легко меняли свою владельческую принадлежность, переходя от одного княжеского дома к другому. В какой-то мере этот вопрос решался за счет выборочного привлечения на свою сторону представителей местной знати. Московскими боярами из отдаленных от столицы земель уже в XIV столетии стали, например, костромичи Зерновы (род Сабуровых и Годуновых по определению Государева родословца), юрьевцы Добрынские и Станищевы, белозерцы Монастыревы. Приведенным примерам, очевидно, не хватало системности и масштабов, которые способны были бы стать основой для широкого представительства провинциальных элит в окружении великого князя.

Снижение зависимости от Орды и объединение большого массива русских земель кардинально изменили существовавший расклад сил. Центральному правительству уже во второй половине XV в. потребовалось многократно увеличить число исполнителей различного уровня. Прежде всего для несения военной службы («дальних» походов), на постоянной основе. Очень скоро служба приобрела обязательный характер для большинства крупных и средних землевладельцев вне зависимости от характера их прав на землю: вотчинники, держатели, позднее помещики. Основную массу служилых людей составили дети боярские. Первоначально представители этой категории упоминались в качестве членов княжеских дворов (князья, бояре и дети боярские и «все дворяне» из жалованных грамот). Уже в казанском походе 1469 г., однако, наряду с детьми боярскими «двор свои» (Ивана III. – М. Б.) упоминались «от всеа земли дети боярскые изо всех градов»[10]. К этому времени основные характеристики статуса детей боярских были, очевидно, распространены на широкие слои пригодных к службе лиц различного происхождения. Из них были сформированы территориальные объединения (корпорации) служилых людей, будущие «города».

Успешность этого начинания демонстрируется отсутствием упоминаний о существующих различиях для детей боярских из большинства уездных корпораций. На равных службу несли представители примыкающих к Москве уездов, «понизовых городов дети боярскые», недавние «вассалы» откровенно враждебных Василию Темному удельных князей, а также выходцы из недавно присоединенных княжеств.

Созданная служебная система эффективно цементировала новое государственное образование, многократно увеличивая количество связей между его отдельными территориями (уездами) с центральным правительством и придавая ему необходимую целостность. Эта система могла функционировать на протяжении длительного времени при условии обеспечения лояльности задействованных в ней служилых людей. Одним из первых шагов, сделанных в этом направлении, стало широкое привлечение выходцев из местных элит в состав Государева двора, особой военно-политической корпорации, созданной в годы Феодальной войны. Процедура отбора отразилась, хотя и в самых общих чертах, в летописном известии 1463 г. о действиях наместника Иоанна Агафоновича Сущего, собравшего ярославских вотчинников (князя Ивана Стриги Оболенского. – М. Б.): «А кто будет сам добр, боарин или сын боярьской, ин его самого записал». Это известие дополняется актовыми материалами, согласно которым отобранные ярославцы были собраны в Москве, где получили жалованные грамоты на свои вотчины, то есть, вероятно, приобрели статус дворовых детей боярских[11].

Дворовая тетрадь 1550-х гг., наиболее полный список дворовых детей боярских середины XVI в., показывает, что к этому времени в составе Государева двора присутствовало, по крайней мере, 44 отдельные территориальные группы. Сопоставление этого документа с другими источниками, восходящими к упоминаемой в родословных росписях «дворовой книге» 1536/37 г., дает основания говорить о том, что территориальная структура Государева двора существовала уже, по крайней мере, во втором десятилетии XVI в. и последовательно прирастала новыми рубриками в соответствии с расширением границ Московского государства.

Попадая в состав этой привилегированной корпорации, местные дети боярские получали доступ к системе государственного управления. Некоторые из них делали успешную придворную карьеру. Часто их служба, как военная, так и административная, проходила поблизости от родных для них уездов, что позволяло уменьшить издержки для центрального правительства и повышало значение представителей местных элит в ее организации. Как члены Государева двора, они получали кормления, а впоследствии с началом поместных раздач – более высокие земельные оклады.

Сами эти массовые поместные раздачи, начавшиеся после завоевания Новгородской республики в 1478 г. и продолжающиеся на протяжении нескольких последующих десятилетий, приобрели важнейшее значение для рядовых детей боярских. Пожалование поместья при отсутствии вотчин не только позволяло выступать в поход «конно, людно и оружно», но и, при условии его передачи следующим поколениям, что стало обычной практикой уже в конце XV столетия, обеспечивало наследственный непрерывный характер службы, гарантируя тем самым устойчивость их статуса. Одним из элементов поместной системы стало периодическое проведение смотров служилых людей, по итогам которых происходило наделение земельными участками безземельных детей боярских. Прожиточные поместья выделялись также вдовам с малолетними детьми. Эти меры предоставляли необходимые гарантии и защищали основную массу детей боярских от социальной деградации при возникновении различных жизненных коллизий.

Для великокняжеской власти поместные раздачи дополнительно давали возможность разнообразить личный состав служилых людей на местах за счет новых выдвиженцев из более низких социальных слоев (различные дворцовые слуги, бывшие «люди» представителей знати и т. д.), выезжих иностранцев и невольных переселенцев. «Выводы» представляли собой радикальный способ достижения нужного баланса сил на «проблемных», недавно присоединенных территориях.

Впервые «поимания» неугодных лиц с их последующим переводом в центральные уезды были зафиксированы в 1477 г. в Новгороде, где они продолжались на протяжении нескольких последующих десятилетий. Их итогом стало почти полное исчезновение землевладения местных бояр и жить их. За некоторыми исключениями незначительные участки сохранили за собой лишь своеземцы, владения которых также сокращались на протяжении всего XVI в. После взятия вятских городков в 1489 г. выселению подверглись также местные «лутчие люди». Позднее та же судьба постигла псковских бояр, а также землевладельцев некоторых захваченных у Великого княжества Литовского территорий.

Численность детей боярских значительно выросла в последние десятилетия XV в. за счет демократизации службы. Большое значение в этом процессе сыграло также существенное расширение границ государства. Представители недавно присоединенных земель и княжеств пополняли собой число служилых людей. На положение детей боярских переходили как родовитые потомки княжеских фамилий, так и бесфамильные бывшие холопы. Очевидно, что этот процесс не мог иметь одномоментный характер, а различные по своему происхождению, социальным связям и принципам объединения группы новых детей боярских долгое время сохраняли черты обособленности.

Можно выделить несколько плоскостей, по которым шло размежевание подобных групп с основной массой служилых людей. Прежде всего стоит говорить о размежевании, возникшем в результате сохранения отдельными служилыми корпорациями особых прав, признаваемых центральным правительством. Известна была практика выдачи жалованных грамот «земле» при ее присоединении к основной территории. Следы существования подобных грамот в практике запрета приобретения вотчин иногородцами в Твери, Микулине, Торжке, Оболенске, Белозерье и Рязани упомянуты в дополнительной статье Судебника 1550 г. (указ 1551 г.). Жалованные грамоты выдавались также Новгороду, Смоленску, вяземским «князьям и панам», вероятно, также ярославцам и представителям других земель[12].

Далеко не всегда указанные грамоты впоследствии принимались во внимание. В этом отношении московское правительство отличалось высокой степенью политического прагматизма: соблюдение заданных в них обязательств должно было соответствовать его интересам. В среднесрочной перспективе грамоты, пожалованные Новгороду, Вязьме, а по большому случаю и Смоленску, утратили свое значение и не сказались на судьбах их непосредственных адресатов.

Применительно к рубежу XV–XVI столетий особый статус прослеживается для ярославских землевладельцев. В завещании Ивана III им была посвящена отдельная статья: «А бояром и детем боярским ярославским с своими вотчинами и с куплями от моего сына от Василья не отъехати никому никуде. А кто отъедет, и земли их сыну моему, а служат ему, и он у них в их земли не вступается, ни у их жон, ни у их детей»[13]. В этой статье, наряду с использованием рудиментарной лексики (упоминаются, в частности, бояре ярославские), примечательным является восприятие ярославцев в качестве отдельных субъектов права, отношения с которых строились на договорных началах.

Больше известно о тверичах, которые попали в ведение «государей всея Руси» после похода на Тверь 1485 г. и бегства Михаила Тверского в Литву. В дальнейшем Тверское княжество досталось Ивану Молодому, имевшему на него династические права, который подтвердил права местной знати «у себя пожаловал в боярех учинил». Тверские бояре встречались в источниках и в следующие годы. В 1495 г. в свите Ивана III присутствовали «из Тверские земли бояре». Тверские бояре и окольничие упоминались в разрядах также в 1501 и 1509 гг. Их упоминание не было данью формальности. Известно, что длительное время (по крайней мере, до 1513 г.) в Твери функционировала собственная канцелярия, в ведении которой находились вопросы местного управления, в том числе и выдача жалованных грамот. «Двор тверской» упоминался в списке детей боярских 1542 г. во время встречи литовского посольства. Дворовая тетрадь также знает разграничение рубрик «Тверь», где были представлены потомки старинных тверских землевладельцев, и «помещики тверские», объединявшей выходцев из других уездов[14].

В значительной степени автономное существование поддерживалось совместной службой. Зачастую центральное правительство использовало в своих целях сложившиеся ранее формы организации. В походах, как и в удельное время, нередко можно было встретить компактные группы местных детей боярских, выступавших отдельными отрядами. Применительно к тверичам разрядные книги показывают регулярное использование представителей местного боярства в качестве их воевод. В походе 1493 г. среди воевод «изо Твери» находились тверские служилые князья Осип Дорогобужский и Владимир Микулинский, а также сразу несколько представителей тверского боярства. Судя по спискам погибших, тверичи участвовали в походе на Казань 1496 г. Среди воевод этого похода закономерно присутствовали тверские бояре. В 1500 г. в походе на ливонских немцах участвовали «Иван да Петр оба Борисовича (Борисовы-Бороздины. – М. Б.) и с тверици». Тверские воеводы сыграли свою роль также в победе на Ведроши, где погиб Михаил Шишков «тферитин»[15].

Подобным образом первоначально развивались события и в Новгороде. В 1481 г. новгородские бояре Василий Казимир и Александр Самсонов были отправлены «с новогородцкою силою» в помощь псковичам[16].

На южной «украйне» несли свою службу представители рязанского боярства. Некоторые из них регулярно отмечались в разрядных книгах. В 1521 г., например, в Рязани вместе с московским наместником находилось сразу 9 представителей этой корпорации, находившихся как на великокняжеской, так и на рязанской службе. Такая же ситуация повторилась в 1531 г., когда в разрядах «за городом на Резани» было отмечено 8 рязанцев из местных боярских фамилий[17]. Эта практика была продолжена и в дальнейшие годы.

Следует понимать, что в большинстве примеров подобная роль местной боярской знати была характерна лишь для начальных этапов вхождения той или иной территории в состав единого государства. В дальнейшем по мере формирования и укрепления здесь позиций центрального правительства представители «старой» элиты постепенно отходили на второй план. Их место занимали присланные из Москвы воеводы и наместники (в Новгороде также дьяки). Разделение территории бывшего Тверского княжества между сыновьями Ивана III в значительной мере подорвало потенциал тверского боярства. Сами тверские бояре, как особая категория, исчезают из источников сразу после 1509 г. Вскоре прекратила свою деятельность особая тверская канцелярия. Прекратились и упоминания о «тверской силе» во главе с представителями местного боярства. Еще более скоротечной оказалась служба новгородских бояр, выселенных из Новгородской земли. Исключение было сделано для рязанцев. «Стратилатская» служба многих потомков рязанских бояр проходила на крайне опасном южном направлении, подверженном постоянным татарским набегам. Здесь им трудно было найти полноценную замену, что объясняет долговременное сохранение ими своего влияния в регионе.

Определенное значение при сохранении обособленности имела, конечно, инерция решений великокняжеской власти, продлевавшая существование определенных групп на длительные сроки. В Тысячной книге 1550 г. и в Дворовой тетради, например, встречались упоминания о «людях» удельных князей Андрея Старицкого («поиман» в 1537 г.), Юрия Дмитровского (1533 г.), Дмитрия Углицкого (умер в 1521 г.) и служилого князя Василия Шемячича (заключен под стражу в 1525 г.)[18].

Существовали и группы бывших удельных городовых детей боярских. В середине века они все еще не были объединены с уездными детьми боярскими. По отдельным спискам служили и некоторые сложившиеся в рамках удельных и служилых княжеств территориальные корпорации, в том числе весьма дробного характера. В 1552 г. в Путивле находилось несколько отрядов детей боярских. Часть из них представляли отдельные волости, входившие прежде в северские княжества: Товарковой слободы, Мышеги, Хотуни. Упомянутые здесь «мышагжане» фигурировали также в разряде казанского похода 1549 г.[19] Не отличаясь по существу от остальных детей боярских, они тем не менее долго не сливались с ними в рамках единых «городов».

Подобное положение вещей устраивало центральное правительство, которое не предпринимало решительных действий для его пересмотра. С делопроизводственной точки зрения в этом случае наиболее простым решением было продолжение ведения составленных когда-то списков «людей» удельных и служилых князей без проведения трудозатратных верстаний, хотя очевидно, что при наличии политической воли решить этот вопрос было достаточно просто. В 1550-х гг. с проведением общегосударственных смотров большая часть подобных групп перестает упоминаться в источниках.

Отличались от местных детей боярских также переселенцы, переведенные на новые места службы. По наблюдению В. Б. Кобрина, именно на них первоначально распространялось употребление термина «помещик»[20]. Вопрос о подобных переселенцах стоит разделить на две части. С одной стороны, речь шла о поместной колонизации новоприсоединенных территорий на окраинах страны. Новые корпорации, создаваемые здесь, включали в себя большое число выходцев из различных уездов, превращаясь в своеобразные «плавильные печи». Первым примером такого рода стала Новгородская земля, в которой были представлены выходцы практически из всех уездов[21]. Позднее этот опыт был распространен на Вяземский, Дорогобужский и Бельский уезды, которые перешли под власть Москвы после успешных войн с Великим княжеством Литовским. Общность статуса и совместная служба в течение короткого времени нивелировали разницу между детьми боярскими, происходившими из разных уголков страны. Новгородцы, потомки испомещенных на конфискованных землях, московских служилых людей, в первой половины XVI в., не говоря уже о более позднем времени, представляли собой монолитную массу, в которой практически невозможно было выявить исходные составные элементы. Их обособленность от остальных служилых людей имела уже вторичный характер и была обусловлена особенностями их службы[22].

Какое-то время переселенцы, безусловно, сохраняли память о своем прежнем происхождении. Интересным является пример Василия Хрущова Болтина. Этот сын боярский, попавший в литовский плен в 1535 г., в протоколе допроса был обозначен как «родом з Ростова, помещик з Лук». Подобная характеристика с избыточной информацией о его ростовском происхождении явно было получена с его слов, являясь одним из маркеров самоидентификации служилого человека. На практике, однако, подобные связи имели не слишком большое значение. Анализ системы поручительства, по данным более поздней десятни 1577 г., показывает, что выходцы из одних и тех же территорий, волею судьбы оказавшиеся вместе в Коломенском уезде, не слишком поддерживали друг друга, начиная выстраивать отношения с новыми сослуживцами[23].

С другой стороны, часто переселения имели вынужденный характер, затрагивая сложившиеся (в той или иной степени) группы местных землевладельцев. Часто они компактно размещались неподалеку друг от друга. Длительность сохранения ими своего обособленного положения прямо зависела от несения службы по особым спискам, то есть должна была подтверждаться целесообразностью их существования в виде отдельной группы.

Те же новгородцы, «прирожденные изменники» по определению промосковских летописцев, быстро утратили свою идентичность, будучи переведенными в восточные уезды. Некоторые из них, очевидно, уже 1480-х гг. получили статус дворовых детей боярских и уравнены за счет этого в правах с представителями «старых» служилых фамилий. В качестве кормленщика отметился даже Яков Дмитриев Исаков, внук казненного после Шелонской битвы «крамолника» Д. И. Борецкого и правнук «прелестные жены Марфы», знаменитой Марфы-посадницы. В целом, несмотря на внушительное количество новгородских фамилий в некоторых уездах (Юрьев, Владимир, Кострома и особенно Нижний Новгород), в источниках не сохранилось признаков сохранения ими внутрикорпоративных связей. Единственным примером использования специфического обозначения является запись Ивана Александровича (sic) Самсонова, «новогородца», в списке погибших в битве на Ведроши (1500 г.) в синодике московского Успенского собора[24].

Быстро растворились в общей массе псковские бояре – 300 семей, хотя, похоже, многие из них не смогли подтвердить свой статус в качестве детей боярских.

Более длительным оказалось существование «вятчан». Представители этой группы в 1490-х гг. получили поместья в Боровском, Алексинском и Кременском уездах. Некоторые из них, по старой памяти, в 1499 г. участвовали в походе на «Югорскую землю» – вятчане, «которые живут в Московской земле»[25].

Упоминание «вятчан» встречается в актовых материалах, а также в платежной книге Московского уезда 1542–1543 гг. Их служба по отдельному списку подтверждается перечнем сводной десятни 1556 г. «десятня ружан, серпухович, торушан, вятчан, борович». «Вятчане из Боровска» упоминаются в разряде полоцкого похода 1562/1563 г. «Вятчане» фигурируют также в тексте рузской писцовой книги 1567–1569 гг.

Стоит высказать предположение, что указанные «вятчане» ощутимо не дотягивали до стандартов, принятых для полноценных детей боярских. Существуют единичные упоминания о землевладении вятских бояр до московского завоевания. Отсутствие последующих испомещений на территории Вятского уезда свидетельствует о слабом развитии здесь ранее феодального землевладения. Позднее в 1542/43 г. в Московском уезде «вятчанину» Якову Труханову принадлежало среднее поместье размером в 100 четвертей (полчети сохи) земли. В Рузском уезде «вятчане» коллективно владели небольшими земельными участками. Один из них, Родя, был обозначен в писцовой книге без фамилии. В индивидуальном порядке некоторые «вятчане» могли повысить свой статус. Известно, что уже в начале XVI в. Костяю Вятчанинову принадлежали земли (на правах вотчины) в Звенигородском уезде. Несколько позднее, в 1529–1530 гг., вотчина (приданое) Московского уезда принадлежала Дмитрию Федорову Лихотникову[26]. Лихотниковы в последующие годы числились среди московских детей боярских. В целом же они, видимо, занимали промежуточное положение, сопоставимое с положением «ивангородцев» в Новгородской земле и, соответственно, не смешивались с детьми боярскими.

В целом при обсуждении вопроса о социальных перегородках, отделявших некоторые группы служилых людей от слияния с основной массой детей боярских, необходимо представлять логику и последовательность решений центрального правительства. Разница в подходах отчетливо проявилась при испомещении уже упомянутых «ивангородцев». Состав этой группы комплектовался за счет «людей» новгородских бояр, взятых на великокняжескую службу. Все они получили небольшие поместья, близкие по своим размерам к 5 обжам («пятиобежники» в источниках более позднего времени). Примечательно, но другие «люди» новгородских бояр, в том числе тех же владельцев, присутствовали среди собственно новгородских помещиков. Размеры их поместий были значительно больше. Якуш Бунков, «Ивановской человек Лошинского», например, распоряжался внушительным поместьем размером в 61 обжу. Отмеченная разница объяснялась разным временем испомещения. «Ивангородцы», как особая категория, появились уже после 1496 г., когда шведскими войсками был взят Ивангород[27]. К этому времени на новгородских поместьях находилось уже большое число помещиков. Вопрос, следовательно, стоял не столько в количественном насыщении новой корпорации, точнее, нескольких пятинных субкорпораций служилыми людьми, сколько в организации правильной службы.

В более ранние годы задача формулировалась по-другому: необходимо было в короткие сроки создать в Новгородской земле внушительный корпус детей боярских, которые бы заменили собой выселенных бояр и житьих. Соответственно, при существовавшем кадровом дефиците и ограниченности выбора местная администрация считала возможным включить в число помещиков определенное количество «людей» московских и новгородских аристократов. Некоторые из них определенно ранее находились на положении холопов (Ватазины, Игнатий Черныш Уваров). Все они получили полноценные поместья, сопоставимые по своим размерам с поместьями других детей боярских. Упоминание об их прежней владельческой принадлежности, встречающееся в писцовых книгах, скорее всего, не было отражением особого статуса, а свидетельствовало о раздаче им поместий по спискам. Подобным образом упоминались территориальные обозначения для некоторых детей боярских – луховичи, Якуш Черной Пущин «звенигородец» и т. д. В дальнейшем потомки послужильцев также не выделялись среди новгородских помещиков. Нападки на них со стороны сослуживцев и обвинения в «низком» происхождении стали проявляться только в XVII в., с более широким распространением местнических традиций среди городового дворянства.

Некоторые «люди» князя Ивана Юрьевича Патрикеева получили поместья в Каширском уезде, где, очевидно, существовали аналогичные проблемы с комплектованием местной служилой корпорации. Не исключено, что подобные примеры существовали и на территории других пограничных территорий страны.

Несформировавшаяся сословная культура способствовала периодическому проникновению в ряды детей боярских представителей других социальных прослоек. В их среде неоднократно появлялись потомки дворцовых слуг разного уровня. Ю. Г. Алексеев обратил внимание на пример Бориса Косагова, который из крестьян села Каринского за несколько лет превратился в сына боярского[28]. Позднее Косаговы также известны среди детей боярских.

Единичные случаи социального взлета такого рода были представлены в том числе и в высших эшелонах Государева двора (купцы Ховрины, сыновья дьяка Е. Попова Сергеева и др.). В целом, однако, эти прецеденты не имели устойчивого характера и не отражались на последующих перипетиях карьерного роста выявленных лиц, которые быстро становились частью той или иной служилой корпорации.

Относительная легкость интеграции различных групп служилых людей в существующую модель организации службы была обусловлена отсутствием у большинства из них оформленных корпоративных черт. Служилые корпорации создавались и поддерживались уже в рамках единого государства. Поземельные связи и предшествующая совместная служба в случае с группами служилых людей из присоединяемых к Московскому государству территорий были неустойчивы и достаточно условны. При проведении земельных переселений (принудительных или добровольных) такого рода связи утрачивались в течение жизни одного поколения. Аморфность и размытость критериев делали возможным проникновение в среду детей боярских выходцев из других социальных прослоек.

Материалы Дворовой тетради показывают, что существовавшие в середине XVI в. обособленные группы имели уже, скорее, вторичный характер. Центральное правительство либо создавало их искусственно, как в случае с «литвой дворовой», либо прикладывало определенные усилия для их длительного функционирования, как это было сделано для родовых княжеских корпораций, защищаемых указами о родовых вотчинах. Несколько в стороне от этого процесса стояли удельные дети боярские – «княж Юрьевские» и «княж Андреевские», представлявшие исчезнувшие в предыдущие десятилетия княжества. Тем не менее, удельная система в это время была вновь реанимирована. Новые уделы были созданы для Владимира Старицкого (воссоздан отцовский удел) и Юрия Углицкого. Эти уделы были полноценно укомплектованы дворовыми, включая бояр и приказных людей, и городовыми детьми боярскими. Часть служилых людей была направлена на службу к царям Симеону Касаевичу и Симеону Бекбулатовичу, а также к царице Анастасии Романовой.

Подобные целеустремленные действия доказывают значимость отмеченных групп в общей системе организации службы на протяжении длительного времени и определяют необходимость тщательного изучения их происхождения, особенностей статуса и эволюции. Не меньшее значение имеет выяснение комплекса причин их исчезновения под влиянием происходивших в середине – второй половине XVI в. перемен, консолидации массы служилых людей и их объединения на основе единых, унифицированных стандартов службы.

Глава 1

Княжеский фактор

«Молодшая братья»

«Княжеский» вопрос внутри Русского государства имел достаточно длинную историю. Уже в середине XIV в. на московской службе присутствовало несколько князей. В 1314 г. князь Федор Ржевский был отправлен в Новгород «с Москве», и «изыма наместников Михайловых (Михаила Тверского. – М. Б.). В 1339–1340 гг. в походе на Смоленск принимали участие Иван Друцкий и Федор Фоминский. Тестем Семена Гордого был князь Федор Святославович (вероятно, упомянутый ранее Ф. Ржевский). Как следует из летописного известия, после расторжения брака княгиня Евпраксия была отправлена «к отцу ея… на Волок»[29]. Очевидно, Волок Ламский был передан ему в кормление. Можно предположить, что подобные факты были немногочисленны. Такие князья выступали, скорее, в качестве младших союзников московских князей. Ф. Ржевский воспринимался как равноправный участник борьбы за новгородский «стол». Именно он возглавлял новгородские полки на Волге. После поражения под Торжком Михаил Тверской требовал у новгородцев его выдачи наряду с братом Юрия Московского Афанасием[30]. Иван Друцкий и Федор Фоминский в походе на Смоленск упоминались сразу после очевидных союзников Ивана Калиты – князей Константина Суздальского и Ивана Ярославича Юрьевского[31].

В представлениях того времени все князья рассматривались друг другом как «братья», что подтверждалось общностью их происхождения от одних и тех же предков, даже если речь шла о символической составляющей подобных отношений[32]. В «Задонщине» приводится обращение Дмитрия Донского к собравшимся князьям: «Братия и князи руские, гнездо есмя были великого князя Владимера Киевскаго». Это обращение не было простой данью поэтическому образу. Разветвленная система «родства» («брат старейший», «брат», «брат молодший», позднее также «братанич») находила подтверждение в текстах заключаемых докончаний. Князья разных линий неоднократно описывались как «братья» и в летописных текстах. В 1365 г., например, для отражения набега Тогая на Рязанскую землю объединились силы нескольких князей: «Князь же великий Олег Рязанскыи с своею братьею с Володимером Проньскым и Титом Козельским собрав силу свою»[33]. В этом эпизоде в число «братьи» рязанских князей был включен Тит Козельский, который по своему происхождению находился с ними в весьма отдаленном родстве (через брак своего сына Ивана был его свояком). В последующие десятилетия среди «братии» рязанских князей фигурировали также князья Муромский и Козельский[34]. Через терминологию родства в данных случаях, очевидно, описывались уже отношения служебной зависимости.

Память о родстве сохранялась и в последующие столетия (не без участия самих князей). В 1557 г., например, Иван IV, подчеркивая «сомнительное» происхождение шведского короля Густава Вазы, указывал на знатность новгородских наместников «а князь Михайло Кисло и князь Борис Горбатой и то Суздалские князи, от корени великих царей Русских». В посланном в Константинополь к патриарху Иоасафу в том же году синодике содержались упоминания об основных великокняжеских династиях: смоленской, тверской, полоцкой, черниговской, рязанской. Родство княжеских фамилий Рюриковичей и Гедиминовичей – потомков полоцких князей, подчеркивалось также и в Государевом родословце[35].

Отношения подданства в княжеской среде утверждались на протяжении нескольких столетий. Процесс этот был далеко не простым. Только в договоре конца 1440-х гг. между Василием Темным и суздальским князем Иваном Васильевичем Горбатым в противоположность проекту докончания 1445 г. между Дмитрием Шемякой и суздальскими князьями старшей ветви Василием и Федором Юрьевичами (Шуйскими) упомянутая система «родства» претерпела решительные метаморфозы. Великий князь выступал здесь уже как «господарь» со всеми вытекающими из этого последствиями. Намеченная тенденция получила отражение в крестоцеловальной записи князя Данилы Холмского, тверского удельного князя на московской службе, 1474 г. Иван III именуется в этом документе «господином» и «осподарем»[36].

В 1491 г. князь Василий Васильевич Ромодановский (из рода князей Стародубских), посол в Крыму, использовал в обращении к Ивану III уничижительное словосочетание «холоп твой, государь, Васюк Ромодановский». Позднее холопом называл себя также служилый князь Иван Михайлович Воротынский[37]. Не все, однако, было так однозначно. Сын того же Д. Д. Холмского Василий в 1500 г. стал зятем государя всея Руси, будучи уравненным, таким образом, с другими прямыми родственниками великокняжеской семьи – великим князем Литовским и позднее польским королем Александром Казимировичем и царевичем Петром (ХудайКулом).

При определенном стечении обстоятельств и благоприятном отношении Орды каждый князь мог приобрести права самостоятельного правителя, реализовав тем самым свои наследственные права. История князя Федора Ростиславича Можайского из смоленского княжеского дома, получившего выморочное Ярославское княжество в обход законных наследников (князей Ростовских) и впоследствии ставшего основателем новой династии, красноречиво демонстрировала такую возможность. Непрочность и зыбкость подобной позиции с точки зрения великих князей из основных княжеств Северо-Восточной Руси приводила князей-изгоев, оказавшихся по тем или иным причинам на их службе, к постепенному слиянию с местными боярами. В. Б. Кобрин справедливо отметил недопустимость использования словосочетания «боярин князь» в XIV и в начале XV в. В это время представители княжеских фамилий, вливавшихся в боярскую среду, теряли княжеский титул, а вместе с ним и необходимый набор княжеских прав. Они в дальнейшем не могли претендовать на особое отношение к себе и своим потомкам[38]. Родословные росписи показывают, что такая практика была достаточно распространенной. Известно, в частности, что княжеский титул «добровольно» сложил с себя Иван Шонур Козельский. Судя по родословным росписям других известных фамилий, его пример не был единичным[39].

К концу XIV в. в рядах московского боярства было представлено сразу несколько фамилий, имевших княжеское происхождение. Из смоленского княжеского дома к ним относились Всеволожи-Заболоцкие, измельчавшие потомки фоминских князей: Крюковы, Собакины-Травины, Вепревы, Ржевские, Толбузины, Полевы и Еропкины, Порховские, а также, возможно, Нетшичи[40]. От муромских князей выводили свое происхождение Овцыны и Лыковы, от козельских – Сатины, а от галицких – Березины, Осинины и Ивины. Княжеский титул потеряли даже Волынские, связанные брачными узами с семьей московских великих князей[41].

Ситуация в Москве была типичной и для других территорий Северо-Восточной Руси. В соседнем Тверском княжестве из числа «князей» выбыли Карповы и Бокеевы (князья Фоминские). На родство со смоленской династией претендовали также белозерские вотчинники Монастыревы[42]. Потомками князей (неизвестного происхождения) могли быть Липятины[43]. Глухие сведения о княжеском происхождении присутствовали позднее при упоминании Косицких (Косицкий стан Верейского уезда), Татищевых и Писемских[44], а также Кузьминских[45]. Аналогичные процессы происходили и за пределами Северо-Восточной Руси. В Новгородской земле князья Копорские вошли в состав местных землевладельцев, потеряв свой титул[46].

Интересно отметить, что, переходя на положение московских бояр и лишаясь княжеского титула, некоторые князья сохраняли родовые земли. Александр Поле Фоминский несколько раз фигурировал в летописях в качестве боярина Дмитрия Донского и его сына Василия. При этом еще Н. Д. Квашнин-Самарин обратил внимание на то, что городок Старый Березуй, один из центров Фоминского княжества, имел второе название Полево, то есть когда-то принадлежал самому А. Б. Полю или кому-то из его прямых потомков. Полевы впоследствии продолжали владеть вотчинами в соседнем Зубцовском уезде, земли которого ранее входили в состав того же фоминского княжества. Если правильным является тождество А. Б. Поля и упомянутого в московско-литовских договорах князя Александра Борисовича Хлепенского, то уместным кажется предположение о сохранении ими здесь традиционного набора княжеских прав[47].

Позднее московский боярин (определенно с начала 1460-х гг.) и воевода князь Василий Косой Оболенский фигурировал в московско-литовском договоре 1449 г. как служилый князь Василий Иванович Тарусский[48].

Первоначально владетельные князья, оказавшиеся под властью Москвы, лишались своих земель и могли получить их уже в качестве пожалования. Из Можайска в начале XIV в. были изгнаны представители местной династии (князья Смоленские). Дмитрий Донской позднее согнал со своих уделов князей Дмитрия Галицкого и Ивана Стародубского[49]. И если князья Стародубские позднее вернули себе свои «отчины», то территория Галицкого княжества вошла в состав московского «домена».

По мере расширения территории Московского княжества и включения в его орбиту большого числа прежде независимых княжеств такое решение проблемы становилось довольно проблематичным. Общее число различных владетельных князей было слишком велико. Некоторые из них были связаны с семьей Калитовичей давними союзническими обязательствами и родственными узами. Препятствовали активному проявлению силового сценария также внешние факторы. Крупномасштабное применение силы в отношении подданных (в прямом значении этого термина) князей вряд ли нашло бы поддержку у ордынских правителей. Гарантом «старины» для верховских князей и, вероятно, некоторых других выступало Великое княжество Литовское, серьезные конфликты с которым не входили в планы Дмитрия Донского и его преемников[50].

Долгая и изнурительная борьба с изгнанными суздальско-нижегородскими князьями, пытавшимися вернуть себе свои земли, показала бесперспективность такого подхода. Значительно проще было использовать ресурсы князей в своих целях, тем более что такого рода практика также имела длительную историю. Большое число владетельных князей сохранило за собой свои княжества «под рукой» у московских князей. Взамен они обязывались служить им вместе со своими боярами и слугами.

Впервые служилые князья, без употребления самого этого термина, фигурируют в московско-тверском договоре 1399 г.[51] Легализация их статуса была зафиксирована в межкняжеских договорных грамотах: московско-тверские, московско-литовские договоры, а также докончания князей внутри московского княжеского дома[52]. В случае отъезда «служебных князей» к другому «сюзерену» их земли подлежали конфискации: «А князей служебных с вотчиною в службу не приимати. А которые имут служити, и им в вотчину свою не вступаться». Указанное требование неизменно подтверждалось на протяжении всего последующего столетия и находило применение на практике. Как заметил В. Д. Назаров, в родословной князей Ярославских упоминается Андрей Львович Дулов, который «отъехал во Тверь, потому и вотчины отстал»[53].

В сущности, приведенная формулировка из княжеских докончаний является единственным упоминанием служилых князей и оставляет возможности широкого толкования для определения критериев соотнесения того или иного лица с этой категорией, которая изначально имела, видимо, не слишком отчетливый характер. Очевидна связь служилых (служебных) князей со службой. Выезд на службу князей с конца XIV в. сопровождался характерной формулировкой «служити». Эта формулировка присутствовала при описании выездов князя Александра Нелюба Гольшанского, Свидригайло (видимо, не было в Троицкой летописи), а позднее была повторена применительно к верховским князьям – Дмитрию Воротынскому, Ивану Перемышльскому, Ивану, Андрею и Василию Белевским, Михаилу Мезецкому, отъезжавших к Ивану III со своими «отчинами»[54].

Скорее всего, определяющим фактором для служилых князей в Северо-Восточной Руси была служба по договору, при признании их «княжеского» статуса принимающей стороной. Упоминание о таком договоре великого князя Василия Дмитриевича с тарусским князем Дмитрием Семеновичем сохранилось в описи Посольского приказа 1626 г.[55] Менее очевидной представляется связь служилых князей с обязательным наличием у них собственных княжеств, на чем настаивал, например, В. Д. Назаров[56]. При смене ими своего «государя» и потере родовых «отчин» (как это предусматривалось по букве межкняжеских докончаний) они могли сохранять без изменения свой статус «князей». Этот момент никак не оговаривался в сохранившихся текстах договоров и, видимо, оставался вне поля интересов сторон. Те же Дуловы, а также и Морткины, впоследствии сохранили на тверской службе в качестве маркера свой княжеский титул и упоминались с ним в позднейших источниках[57].

В родословной князей Белевских был зафиксирован неприятный для них эпизод, относящийся к 30-м гг. XV в.: «князь великий было Василий (Василий Темный. – М. Б.) свел их с вотчины з Белева в опале, а дал им Волок, и жили на Волоце долго, и князь великий пожаловал и, опять им вотчину их Белев отдал». Белевские, безусловно, входили в число служилых князей и впоследствии были признаны в этом качестве как литовскими, так и московскими правителями. Свой статус они, по всей видимости, сохраняли и во время вынужденной ссылки, о чем свидетельствует последующее возвращение им территории родового княжества. Брак князя В. И. Косого Оболенского, одного из виднейших представителей своей фамилии, с Евпраксией Белевской, отмеченный в родословцах, показывает, что Белевские высоко котировались среди московских «князей»[58].

Периодически во всех княжеских династиях Северо-Восточной Руси происходили политические коллизии, вынуждавшие их представителей искать пристанище у соседей. Иногда им удавалось впоследствии вернуть себе прежнее положение. Среди тверских князей Василию Дмитриевичу Московскому служил какое-то время Иван Холмский, женившийся на его сестре. Он был отправлен князем в Псков, а позднее вернулся обратно в Тверь, возвратив себе права удельного князя. В Москве какое-то время находился и его брат Юрий[59]. На литовской службе подвизался известный сторонник Свидригайло Андрей Дорогобужский, который еще раньше отметился на службе в Новгороде. Он получил свое обозначение, впоследствии ставшее фамилией его потомков, от смоленского Дорогобужа, центра его владений в Великом княжестве Литовском. После подавления восстания в Смоленске в 1440 г. он вернулся в Тверское княжество. В 1444 г. он был воеводой в походе на Новгород, затем в 1446 г. ездил в Вологду «опытать о великомъ князе Василии», а в 1452 г. был отправлен в погоню за отрядом Дмитрия Шемяки, напавшим на Кашин. Судя по его упоминанию среди «братии молодчей» Бориса Александровича в жалованной грамоте Успенскому Отрочу монастырю, ему удалось восстановить свой статус при тверском дворе. Позднее Дорогобужским принадлежали вотчины на территории Тверского уезда[60].

Периодически в Литву бежали и князья московского дома. В XV в. они получали там земельные владения и становились служилыми князьями. В 1446 г. Василию Боровскому (ранее в Литву отъезжал его отец Ярослав) Казимир IV передал Брянск, Стародуб, Гомель и Мстиславль. Затем он включился в борьбу за восстановление на престоле Василия Темного и вернул себе свой удел. Трудно сказать, как сложилась бы его судьба на литовской службе. Скорее всего, он бы узаконил свой статус в качестве одного из вассалов литовского господаря. В дальнейшем практика передачи крупных владений московским эмигрантам была продолжена. Ивану Можайскому были отданы Чернигов, Стародуб, Гомель и Любеч. Ивану Шемячичу – Рыльск и Новгород-Северский, а Ивану Боровскому (сыну упомянутого ранее Василия Ярославича) – Клецк и Рогачев.

Большое число такого рода изгнанников оседало в Новгороде и Пскове, которые охотно принимали их на свою службу. В качестве «служебников» этих республик они сохраняли статус князей, могли содержать внушительные отряды[61], а впоследствии претендовать на обладание тем или иным «столом»[62]. Нередко князья в Новгород и Псков назначались «из рук» правителей соседних великих княжеств.

Решающее значение для этих лиц имело не столько обладание ими собственными княжествами (формально после изгнания они становились изгоями), сколько их происхождение и амбиции, возможность деятельно проявлять себя на военном поприще.

На новой службе князья далеко не всегда получали себе новые «отчины». Они вполне могли нести службу и с кормлений. В 1406 г. к Василию Дмитриевичу приехал князь Александр Нелюб Гольшанский[63]. В 1408 г. выехал также Свидригайло со своей внушительной свитой. Оба этих знатных литовских эмигранта получили пожалования. А. И. Нелюбу был отдан Переславль-Залесский, а Свидригайле – тот же Переславль-Залесский (который, очевидно, уже не соотносился с Александром Нелюбом), а также Владимир, Юрьев-Польский, Волок Ламский, Ржев и половина Коломны («мало не половину великаго княжениа Московскаго»)[64]. Позднее князю Александру Чарторыйскому был передан Суздаль. Трудно предположить, что столь значительные территории великого княжества были отданы им в «отчину». Скорее, речь шла в данных случаях о кратковременных кормлениях, хотя срок обладания ими и мог в действительности затянуться на неопределенное время. В самом летописном тексте применительно к отданным Свидригайло территориям фигурирует характерный термин «одержание». Уже упомянутые князья Белевские в 1430-х гг. держали в кормлении Волок Ламский. Кашинским наместником (кормленщиком) у Бориса Тверского был князь Федор Шуйский[65]. Кормления впоследствии были неотъемлемой частью пожалований служилым князьям на «выезд». В этом качестве фигурировали города Кашира (Ф. М. Мстиславский) и Боровск (М. Л. Глинский).

Служилые князья могли также получать вотчины в качестве пожалования или покупать их себе наряду с обычными боярами и слугами вольными (детьми боярскими). В завещании Семен Гордый упоминается село возле Дмитрова, которое он приобрел у ранее названного князя Ивана Друцкого[66]. Крупные владения в Волоцком уезде принадлежали князьям Хованским (Хованский стан). При определенном раскладе при пожаловании соответствующего набора прав эта территория вполне могла стать основой для отдельного княжества. Князь Федор Патрикеевич, основатель этой княжеской фамилии, определенно входил в число «служебников» московских князей. Он продолжил семейную традицию, выполнял функции наместника великого князя в Новгороде, а затем был князем во Пскове. Новгородскими князьями были и его предки Наримунт Гедиминович и Патрикей Наримунтович. Наримунту новгородцы передавали в свое время «Ладогу, и Ореховыи, и Корельскыи и Корельскую землю, и половину Копорьи въ отцину и в дедену, и его детем»[67]. С. З. Чернов справедливо предположил, что волоцкие вотчины стали достоянием Хованских еще в первой половине XV в. Ранее по той же схеме землевладельцами в Волоцком уезде стали князья Фоминские, которые, однако, не смогли сохранить свой княжеский титул[68].

В проекте докончания суздальских князей с Дмитрием Шемякой упоминаются купли служилых князей в «нашо неверемя», которые подлежали возврату «законным» прежним владельцам[69]. Естественно, это требование не было в дальнейшем воплощено в жизнь. К сожалению, здесь не были названы поименно представители упомянутых служилых князей. Позднее суздальскими вотчинами владели князья Ряполовские. Отметились в Суздальском уезде и князья Бабичевы, потомки выехавшего в 1436 г. «служити» князя Ивана Бабы Друцкого. Князь В. И. Друцкий в 1465–1466 гг. выполнял здесь функции отводчика. Очень вероятно, что именно к нему – князю Василию Ивановичу – в начале 1470-х гг. была адресована грамота Ивана III о разъезде Глумовской земли с великокняжескими владениями. Суздальским вотчинником были его сын, князь Михаил, и, вероятно, внук – Федор Бабичев, дворовый сын боярский по Суздалю в Дворовой тетради. На литовской службе князья Друцкие, в том числе позднее и потомки старших сыновей И. С. Бабы, входили в число служилых князей[70]. При дворе московских князей Бабичи также имели довольно высокий статус. Кандидатура князя Ивана Бабича несколько раз, в частности, выдвигалась псковичами при обращении к Ивану III с просьбой назначить им князя.

В Тверском княжестве вотчинниками были князья Селеховские. Здесь же вотчинами обзавелись ранее упомянутые князья Дуловы и их дальние родственники Морткины[71].

В целом стоит согласиться с мнением А. В. Кузьмина о замедленном оформлении статуса и довольно размытых критериях для служилых князей на территории Северо-Восточной Руси в XIV – первой половине XV в.[72]

Отношения с князьями, скорее всего, имели индивидуальный характер и, очевидно, могли варьироваться в каждом конкретном примере. Примечательно, но некоторые из служилых князей даже после перехода «под руку» того или иного великого князя обладали определенной свободой действий. Тарусские (оболенские) князья, например, уже после названного ранее договора с Василием Дмитриевичем должны были в 1402 г. урегулировать свои отношения с Федором Рязанским «занеже те все князи со мною (Василием Дмитриевичем. – М. Б.) один человек». Позднее в том же качестве тарусский князь выступал в докончании 1434 г. Юрия Звенигородского и Ивана Рязанского[73]. Сам великий князь Иван Федорович Рязанский, «брат молодшый» Василия Темного, по заключенному в 1449 г. московско-литовскому договору мог начать «служити» Казимиру, превратившись, таким образом, формально в служилого князя[74]. Грань, разделяющая союзников и «служебников», была в этом случае далеко не очевидной.

С другой стороны, по мере утраты надлежащего статуса (близости к персоне великого князя) и связи со своими «отчинами», потомки служилых князей могли опускаться на более низкую социальную ступень и сливаться с представителями местного боярства и другими прослойками служилых людей. Примеры «потери» княжеского титула встречались и на территории Великого княжества Литовского и, видимо, были обусловлены аналогичными причинами, хотя здесь эта тенденция и не была ярко представлена. Без титула, например, упоминались несколько раз в XIV в. князь Юрий Иванович Козушно, Григорий и Иван Несвижские (Несвицкие), а позднее Крошинские и Волконские[75].

Стоит отметить, что выделение служилых князей как особой группы прослеживается лишь в княжеских «докончаниях». В других делопроизводственных документах они не встречаются. Жалованные грамоты, начиная с 1440-х гг., при перечислении групп «ездоков», от постоя которых освобождались их обладатели, упоминают более широкий термин «князья».

Неразвитость статуса служилых князей в значительной степени была связана с общей немногочисленностью представителей этой категории. В первой половине – середине XV в. с учетом продолжающейся политики уменьшения числа титулованных лиц на службе у князей московского дома находилось всего несколько семей, представлявших местные княжеские фамилии. Среди них были князья Стародубские и Оболенские, а также некоторые князья-изгои, подобные Андрею Лугвице Суздальскому. Всего в соответствии с родословными книгами не более 10–15 человек.

В. Д. Назаров предположил, что уже в начале XV в. на положение служилых князей перешли князья Моложские. Это предположение кажется вполне вероятным, хотя сами представители этой ветви ярославских князей в первой половине века не проявили себя на великокняжеской службе. Их участие в битве у Суздаля в 1445 г. могло быть вызвано союзническими (в большей или меньшей степени), а не служебными отношениями[76]. В списке погибших в Белевской битве, произошедшей за несколько лет до указанного события (1437 г.), не было отмечено, несмотря на их достаточно высокую численность, представителей ярославского дома. Другие служилые князья определенно принимали в ней участие. Среди них были стародубские (князь Андрей Ряполовский) и оболенские (князь Федор Тарусский) князья, а также Петр Кузьминский и Кузьма Порховский, предполагаемые владения которых также находились в поволжских уездах[77].

Кроме того, Андрею Можайскому, владевшему Белозерьем, подчинялись белозерские князья. Представители старших ветвей этого рода – Юрий Белосельский и Давыд Кемский в конце XIV – начале XV в. несколько раз занимали посты белозерских наместников. Это, безусловно, способствовало легитимизации власти новой династии в глазах местного населения[78]. Иван Вадбольский и его брат Семен Андомский (запись в синодике, возможно, ошибочна[79]) погибли в той же битве у Суздаля в 1445 г. Здесь они оказались, видимо, в составе отряда Михаила Верейского, сына Андрея Можайского[80].

В Суходревской битве 1445 г. в литовский плен попал князь Иван Конинский (родственник тарусских князей), который, скорее всего, также служил Михаилу Верейскому.

Признавала власть Москвы и часть верховских князей. После смерти Василия Дмитриевича (1425 г.) большинство из них, однако, присягнуло на верность Витовту[81]. Это обстоятельство не помешало, впрочем, Василию Темному «вывести» белевских князей с их «отчины» после злополучной Белевской битвы.

Число князей при московском дворе постоянно пополнялось эмигрантами из Великого княжества Литовского, из которых, однако, лишь немногие надолго связывали свою судьбу с московским двором (князья Патрикеевы и Хованские, младшие сыновья И. С. Бабы Друцкого, Звенигородские). К числу потенциальных претендентов стоит добавить «князей» второго-третьего поколения (Фоминские, Всеволожи и Заболоцкие, Порховские, Галицкие), которые сохраняли остатки своего прежнего положения, хотя их авторитет постепенно сходил на нет. Остальные князья Северо-Восточной Руси сохраняли в большей или меньшей степени остатки независимого положения и выступали, скорее, в качестве союзников, договоры с которыми строились на традиционных началах. Редкие упоминания их имен в летописных рассказах показывают, что они были слабо связаны с великокняжеским двором, а также с дворами князей московского дома.

Уже говорилось об упоминании «князей» в жалованных грамотах. При освобождении от постоя они встречаются начиная с середины XV в. В тексте наиболее ранней из подобных грамот конца 1420-х – начала 1430-х гг. в соответствующем разделе упоминались воеводы и «никоторые ездокы». Позднее произошла детализация круга возможных лиц. В 1440-х гг. грамота великого князя из архива Троице-Сергиева монастыря была адресована «князем моим, и бояром и детем боярскым и всем моим дворяном». В это и в последующие десятилетия встречалось еще несколько вариантов. В жалованной грамоте 1446 г. Дмитрия Шемяки нижегородскому Спасо-Преображенскому монастырю перечислялись «князи и воеводы ратные» или «пошлю тамо кого на свою службу»[82]. Позднее упоминались также «князи, бояре, дети боярские и всякие ездоки», к которым иногда добавлялись «воеводы», «дворяне», «люди дворные». При всей вариативности нижней части этого списка первые места в нем отводились «князьям», которые, таким образом, становились постоянными участниками походов великокняжеских (отчасти и удельных) войск этого времени.

Своеобразными маркерными точками являются записи князей в списках погибших двух крупнейших сражений 1430—1440-х гг.: Белевской битвы (1437 г.) и битвы у Суздаля (1445 г.). В синодике придворного московского Успенского собора среди «избиеных нужною смертию от безбожнаго Мамутяка у града у Суздаля» «князья» были записаны перед нетитулованными лицами. Среди последних присутствовали представители московских боярских фамилий: А. Ф. Колычев, А. Ф. Голтяев, И. Б. Плещеев, а также менее известные рядовые дети боярские. Для «князей» было предусмотрено отдельное поминовение («вечная память»). Списки погибших в более ранней Белевской битве не содержали подобного разграничения[83].

Даже в середине 1440-х гг. практика выделения князей еще не приобрела устойчивого характера. Князья не фигурировали как один из разрядов служилых людей в послании епископов к Дмитрию Шемяке 1447 г., в том числе при описании событий битвы у Суздаля. По словам епархов русской церкви, князья-союзники Василий Темный, Михаил Верейский и Василий Боровский шли в это сражение «с своими бояры и з детми боярски, и со всем своим христоименитым воинством, кого тогды бог получил»[84].

По долгу службы «князья» приняли участие в противостоянии великого и удельных князей. Еще в 1433 г. после поражения Василия Темного и выделения ему удела к нему начали стекаться служилые люди: «Князи же, бояре и воеводы, и дети боярскые, и вси дворяне не повыкли галичскым князем служити, и поехоша к великому князю слоужити на Коломну от мала и до велика»[85]. В качестве верных сторонников великокняжеской власти проявили себя в последующие годы братья князья Иван, Семен и Дмитрий Ивановичи Ряполовские, укрывшие малолетнего наследника престола (будущего Ивана III) и затем сражавшиеся с Дмитрием Шемякой. Активно поддерживали Василия Темного князья Оболенские[86] и некоторые литовские эмигранты (тот же князь И. С. Баба, Федор Долголдов).

Впрочем, служилые князья отметились своими действиями также на службе у удельных князей. Дмитрию Шемяке служила часть ярославских князей, владения которых примыкали к углицкому уделу. Впоследствии некоторые из них потеряли свои вотчины. Сам галицкий князь был женат на дочери князя Дмитрия Заозерского Софье. После победы над ним Василий Темный конфисковал у его сына Андрея Кубену и Заозерье[87]. По договору с Михаилом Верейским 1447 г. половина Заозерья должна была быть передана ему «со всем тем, как было за отчичи за князми». Вскоре Ивану Можайскому была обещана половина Заозерья «Кубенских князей». Некоторые из местных князей выехали, видимо, вместе с Иваном Шемячичем в Литву. В конце XV в. князю Семену Стародубскому служил неизвестный родословной росписи Давыд Кубенский[88]. Служилые князья известны также в составе двора Ивана Можайского. Ему служили, в частности, Андрей Лугвица Шуйский и Василий Зубатый[89].

Укрепление власти центрального правительства, расширение границ государства привели во второй половине XV в. к резкому увеличению численности князей на московской службе. Под «рукой» у московских князей оказались все княжеские династии Северо-Восточной Руси. С виднейшими из их представителей, видимо, заключались индивидуальные договоры. В. Д. Назаров показал процесс распространения такого рода договоров на целые группы князей-родственников[90]. Особенностью коллективных договоров был разовый (вероятно, даже в устной форме) характер их заключения. Большая часть членов княжеских родов, заключавших соглашение с великим князем, фигурировала в них под обобщенным обозначением «братья». В 1474 г. старшие князья Ростовские продали Ивану III «со всеми своими детми и з братаничи»[91].

Одним из наиболее отчетливых признаков изменившегося положения некоторых групп служилых князей стало фактическое нивелирование для них уже упомянутого запрета на переход «служебных» князей с вотчинами от одного «государя» к другому внутри московского княжеского дома. Этот запрет продолжал сохранять свою силу в отношении князя Федора Бельского. В завещании Ивана III говорилось о возможности отъезда его самого и его потомков в уделы или «х кому ни буди» с потерей переданного им «в вотчину» города Луха. То же правило действовало в отношении князей «служебных» Тверской земли[92].

Несмотря на неоднократное повторение в межкняжеских соглашениях в реалиях второй половины XV в., этот запрет неоднократно нарушался без видимых последствий для самих перебежчиков. Родовые земли в Подвинье сохранялись у князя Андрея Голенина, находившегося на службе у Бориса Волоцкого[93]. Среди князей Оболенских братьям Ивана III служили Василий, Иван Смола и Петр Никитичи Оболенские. Позднее на удельной службе отметились также Иван Курля и Александр Кашин Оболенские[94]. Потомки этих удельных бояр не только сохраняли родовые земли на территории бывшего Оболенского княжества в XVI в., но и занимали свои «законные» места в составе родовых корпораций. Высокое положение на службе у Михаила Верейского приобрел князь В. В. Ромодановский, в линии которого сохранялось стародубское село Ромоданово, давшее название этой фамилии, а также ряд других родовых «отчин». Наконец, Андрею Углицкому служил князь Семен Иванович Стародубский (Ряполовский)[95].

Стоит отметить, что Оболенск, Стародуб-Ряполовский и Подвинье в это время находились в исключительном ведении «государей всея Руси», которые беспрепятственно на практике могли реализовать свое право о конфискации у них этих «отчин», тем более что отношения Ивана III с его братьями далеко не всегда имели дружественный характер. Более того, отъезд обиженного князя Ивана Лыко к Борису Волоцкому и его последующее «поимание» стали причиной мятежа удельных князей, имевшего на фоне вторжения Ахмата и продолжительного «стояния на Угре» весьма непредсказуемые последствия. Как и их однородцы, Лыковы впоследствии владели оболенскими вотчинами[96].

Очевидно, все эти лица уже не подпадали в полной мере под принятое определение «служебных» князей. При этом не имело принципиального значения сохранение ими «княжеских» прав в пределах родовых «дольниц». Известно, что Оболенские еще в конце XV в. сохраняли судебно-административные права на своих землях («пристав… к ним в Оболенеск государя великого князя не въежжал»). То же наблюдение в значительно большей мере применимо и к князьям Ряполовским[97]. Де-факто такие князья становились обычными вотчинниками, которые переставали рассматриваться в качестве субъектов договорных отношений. Лишь наличие у них княжеского титула (и соответствующих амбиций) выделяло их из массы служилых людей.

Пересмотр статуса служилых князей проходил в рамках общей политики укрепления власти центрального правительства. Во второй половине XV в. был предпринят ряд акций, направленных как на сокращение количества владетельных князей, так и на уменьшение объема их прав на прежние «великие» княжества. По свидетельству Сигизмунда Герберштейна, Иван III начал отнимать у князей принадлежавшие им крепости и замки. В 1463 г. князья Ярославские «простилися со своими вотчинами на век, подавали их великому князю Ивану Васильевичу, а князь велики противу их отчины подавал им волости и села», в результате чего к великому князю перешли верховные права на Ярославское княжество. Данила Александрович Пенко, старший из ярославских князей, вместо земель «старейшего пути» в Ярославле получил владения в Переславском и, возможно, также в Ростовском и Звенигородском уездах. Его родственнику Даниле Васильевичу Ярославскому было передано несколько звенигородских сел. Полностью потеряли земли в Ярославском уезде потомки князей Ухорских Охлябинины и Хворостинины. Большей части родовых вотчин лишились также Кубенские. Потеряв владения в Кубене и Заозерье, они сохранили некоторые земли в центральной части княжества. В первой половине XVI в. (до 1546 г.) князю Ивану Ивановичу Кубенскому принадлежали села Балакирево и Михайловское в Игрицкой волости Ярославского уезда, которые были напоминанием о связях Кубенских с родовым гнездом[98].

В 1474 г. свои права на половину Ростова продали Ивану III князья Владимир Андреевич и Иван Александрович Пужбольский Ростовские, которые участвовали в этой сделке вместе со своими младшими родственниками. В полном объеме обе половины бывшего Ростовского княжества перешли к великому князю после смерти его матери Марии в 1486 г. Вероятно, после этого некоторые князья Ростовские начали переселяться в Новгородскую землю целыми группами. Здесь они получали поместья в виде компенсации за свои вотчины. Г. А. Победимова отметила сохранение ими некоторых черт родового вотчинного землевладения на новом месте службы. Они, в частности, перераспределяли выморочные земли в кругу близких и отдаленных родственников[99].

Наиболее внушительные поместья достались представителям старшей ветви. Помещиком Деревской пятины в 1490-х гг. был князь Борис Горбатый Щепин (ранее его отец). Всего ему принадлежало 85 обеж. Переселение его родственников Приимковых в Новгород традиционно увязывается с упоминанием села Приимково в завещании А. М. Плещеева 1491 г. «что купил по государя жалованию»[100]. Большая часть их владений была компактно расположена в одном месте. Самому Дмитрию Приимкову досталась 151 обжа. Пятеро его сыновей получили собственные поместья – еще 180 обеж[101]. Примечательна легкость, с которой Приимковы в дальнейшем растеряли свои владения. Значительная часть их поместий уже в 1530-х гг. перешла в руки других лиц. Андрей Дмитриевич Приимков, возможно, оставил поместья своим старшим сыновьям Борису и Григорию, а сам вместе с младшими детьми перешел на службу в дмитровский удел. Покинули новгородскую службу также сыновья Федора Гвоздя Приимкова[102]. Складывается впечатление, что эта ветвь ростовских князей не слишком дорожила своими новыми приобретениями.

Еще более впечатляющими по размерам были поместья Пужбольских. В той же Деревской пятине Ивану Брюхо и Семену Вершке Пужбольским принадлежало крупное компактное поместье, составлявшее 184 обжи. Их родовое владение – село Пужбол – перешло в руки великого князя, что, вероятно, можно поставить в один ряд с появлением представителей этой фамилии (всех живущих в это время) в Новгородской земле[103].

Менее определенно можно говорить о связи новгородских переселений с утратой родовых земель для других представителей князей Ростовских, хотя в ряде случаев полученные ими поместья также отличались довольно крупными размерами (поместья Ивана Темки Янова). В ряде случаев новгородские поместья были получены представителями этого рода для несения ими службы на северо-западной границе и были связаны с процессом создания здесь корпуса новгородских воевод. Характерно, что в этом случае поместья князей Ростовских значительно уступали по своим размерам отмеченным ранее примерам. На рубеже XV–XVI столетий, например, помещиками здесь стали Петр Голый Волохов и Константин Касаткин. Первому из них досталось 30 обеж, второму – 35. Это – оклады рядовых дворовых детей боярских[104].

Не следует абсолютизировать последствия новгородского переселения. На территории бывшего Ростовского княжества некоторые из подобных помещиков сохранили остатки (в большей или меньшей степени) родовых земель, что дало им возможность со временем вернуться на службу по «ростовскому списку»: Бахтеяровы и Гвоздевы-Приимковы, Темкины.

Постепенно утратили комплекс суверенных прав князья Суздальские (ранее 1450-х гг.)[105] и Стародубские (1480-е гг.)[106]. Еще в 1449 г. в договоре с Казимиром IV упоминался тарусский князь Василий Иванович (В. И. Косой Оболенский) «и з братьею, и з братаничы». В 1473 г., однако, Иван III передал Тарусу своему младшему брату Андрею Вологодскому[107].

Из князей Белозерских лишились земель Белосельские, ставшие новгородскими помещиками. Уже во второй половине XV в. Белое Село, их родовая вотчина, перешло под управление центральной администрации[108].

Потеряли свои «отчины» и мелкие служилые князья. Незадолго до 1483 г. лишилось своей номинальной независимости крохотное Елецкое княжество. В договоре Ивана III и Ивана Васильевича Рязанского «Елеч и вся Елецская места» признавались «отчиною» московских князей. Елец упоминается также и в завещании Ивана III. Сами Елецкие после этого оказались на поместьях в Новгороде, Боровске и Переславле-Залесском[109].

То же докончание 1483 г. окончательно предопределило участь князей Мещерских. Эта княжеская фамилия, в отличие от всех предшествующих примеров, не принадлежала к числу Рюриковичей, выводя свое происхождение от татарского рода Ширин. Изначально они, соответственно, не могли претендовать на принадлежность к «братии» московских или рязанских князей. Судя по именам, Мещерские были обращены в православие. По своему положению некоторые из них приближались к владетельным князьям. Не исключено, что на территории Мещеры могло действовать сразу несколько «княжеских» родов, обладавших различной полнотой прав. Распространение на них княжеского статуса обладало, видимо, определенной условностью. По наблюдению А. В. Белякова, в Кадоме (часть Мещеры) у местных князей Девлет-Килдеевых, Аганиных, Енгалычевых и других позднее княжеский титул наследовался старшим представителем рода вместе с «княжением» и обозначал право сбора ясака и судебных пошлин с мордовского населения. Остальные члены рода именовались лишь мирзами[110].

По соглашению 1483 г. мещерские князья переходили в полное ведение Москвы: «А что наши (московских князей. – М. Б.) князи мещерские, которые живут в Мещере и у нас у великих князей, и тобе (Ивану Рязанскому. – М. Б.) их к собе не приимати. А побежат от нас, и тебе их добывати нам без хитрости, а добыв ти их нам выдати». В духовной грамоте Ивана III Мещерские уже не упоминаются. Мещера по этому завещанию передается наследнику, будущему Василию III. Стоит предположить, что все князья Мещерские (принявшие православие представители татарских знатных родов Мещеры), вне зависимости от старшинства и занимаемого ими положения, были переселены на новые места службы, а их владения перешли в ведение центрального правительства. В завещании князя И. Ю. Патрикеева упоминается его село Кузмодемьянское Лавсь в Мещере[111]. Позднее известны в Мещере были и помещики из числа московских (в широком смысле) служилых людей. В правление Василия III жалованную грамоту на поместье в волости Замокошье получили, например, братья Слепцовы. Мещеряне участвовали также во взятии Казани в 1552 г.[112]

Косвенно предположение об изъятии земель (прав на сбор податей с территорий) подкрепляется наблюдениями о землевладении Мещерских в Новгородской земле. По сообщениям родословных книг, новгородскими помещиками были Борис и Василий Прозвитер Мещерские. Всего братьям, судя по данным отрывка платежной книги Бежецкой пятины рубежа веков и землевладению их потомков, должно было принадлежать более 450 обеж[113]. Они были одними из крупнейших местных помещиков, хотя и не отличались какими-либо служебными достижениями. Вполне вероятно, что их новгородские владения, как и в случае с князьями Ростовскими, были компенсацией за взятые мещерские земли.

Остальные Мещерские получили значительно более скромные поместья. Ветвь Мещерских обосновалась в Водской пятине. Имена Григория и Василия Ивановых Мещерских упоминаются в так называемой «Поганой книге», выписках из писцовой книги Д. В. Китаева. В этом источнике они фигурировали без княжеского титула, который появился в более поздних писцовых описаниях у их потомков. Каждый из братьев владел поместьем по 23 обжи. Такие же размеры поместья были свойственны и другим членам этой семьи. Очевидно, всего им изначально было пожаловано компактное поместье размером в 115 обеж[114].

Еще несколько Мещерских (также без титула) встречаются в платежнице Деревской пятины. Их связь с князьями Мещерскими не находит подтверждения, хотя и кажется возможной. Каждому из них принадлежало по 30 обеж, оклад рядовых дворовых детей боярских, испомещаемых на рубеже веков[115].

Синхронно с появлением Мещерских на новгородских поместьях их близкие родственники Михаил, Никита и Яков Константиновы Мещерские (двоюродные братья Бориса и Василия Прозвитера) получили большие массивы земель в Каширском уезде. Известны представители этой фамилии были также в Боровске и в волоцком уделе. В дальнейшем князья Мещерские, по крайней мере их крещеная часть, уже не были связаны с Мещерой.

В 1505 г. были сведены из Великой Перми «вотчич» князь Матвей с родней и «братией»[116]. Позднее князья Великопермские известны были в центральных уездах (Медынский и Тульский уезды), хотя и не были отмечены в Дворовой тетради. Это свидетельствует об их довольно невысоком служебном статусе.

Отзвуки переселения видны в родословии князей Мышецких, владевших до конца XV в. крохотным княжеством близ Тарусы. В завещании Ивана III Мышега, их родовое владение, также передавалась Василию III. Появление Мышецких на московской службе прослеживается несколько ранее. Князь Иван Мышецкий был в 1480 г. на докладе у коломенского наместника Я. З. Кошкина. Сами Мышецкие на рубеже веков получили поместья в Новгородской земле[117].

За пределами круга владетельных князей «отчичей» потеряли великокняжеские пожалования тверские князья Осип Дорогобужский и Андрей Микулинский, которые держали Ярославль и Дмитров, соответственно[118].

Успешные войны с Великим княжеством Литовским значительно увеличили численность княжеской прослойки на московской службе. В значительной степени успехи Москвы в этом противостоянии были обеспечены привлечением на свою сторону служилых князей московско-литовского пограничья, что накладывало на взаимоотношения с ними определенный отпечаток. Статус многих князей, союзников Ивана III был законсервирован на несколько последующих десятилетий. Тем не менее даже в этом случае были свои исключения. Несмотря на жалованную грамоту, родовые владения были конфискованы у князей Вяземских. По завещанию Ивана III Мещовск (Мезецк) был передан в удел Дмитрия Углицкого. Князья Мезецкие получили в качестве компенсации волость Алексин и села в Можайском уезде взамен их отчины без права суда и сбора дани. В этом же завещании упоминаются волости князей Волконских Волкона и Колодна. Значительно урезаны были владения (как «держания», так и вотчины) Воротынских и, в меньшей степени, Одоевских[119]. Потеряли свои родовые центры также менее значительные князья Борятинские[120] и Гнездиловские.

В целом наступление на владетельных князей привело к значительному сокращению их количества, особенно в случае с княжескими династиями Северо-Восточной Руси. Лишившиеся своих земель князья представляли собой разнородную активную массу, нуждавшуюся в новых земельных пожалованиях и тесно зависимую от великокняжеской власти. Численность князей при дворе резко возросла в сравнении с серединой XV в., что отчетливо видно по данным родословных росписей. Немалый вклад в этот процесс внесли выходцы из Великого княжества Литовского, оказавшиеся по воле судьбы (добровольно или при завоевании их земель) на московской службе. Многие из них потеряли свои родовые владения, еще находясь на литовской службе (Кропоткины, Глазыничи, В. Бахта и др.), где они по своему положению, несмотря на сохранение княжеского титула, сближались с местным боярством[121]. Представлены были также среди князей лица татарского происхождения – князья Мещерские, Борис Тебет Уланович.

Лишь часть носителей княжеского титула к концу века вошла в состав круга боярской аристократии. Крайне немногочисленным осталось число служилых князей, имевших высокий индивидуальный статус. Большинство из них принадлежало к числу недавних литовских выходцев[122]. Для остальных представителей этой прослойки актуальной являлась задача адаптации в сложившуюся служебную систему.

Очевидно, что в силу происхождения и недавнего высокого положения многие носители княжеского титула претендовали на особое отношение к себе и представляли определенную проблему для центрального правительства. Количество такого рода «князей» было явно избыточным для решения текущих задач, тем более что многие из них давно утратили свой авторитет. В соответствии с отработанными в удельное время методами, большинство из них в ближайшие годы вполне могло быть лишено титула, перейдя на положение обычных детей боярских.

Представители княжеских фамилий в конце XV в. постоянно фигурировали в разрядах. В списках членов Государева двора, сопровождавших великого князя в его поездках, фиксация «князей» как отдельной категории служилых людей отмечается тем не менее с определенным опозданием. В разряде новгородского похода «миром» 1495 г. «князья» присутствовали в общем списке под рубрикой «А князи и дети боярские»[123]. Выделение «князей» к этому времени, очевидно, имело не слишком продолжительную историю. В перечне лиц, сопровождавших в Литву в том же 1495 г., но на несколько месяцев раньше, великую княжну Елену, присутствовали только «дети боярские». Среди них фигурировали те же лица и фамилии, что и в разряде похода «миром». Выходцы из княжеских фамилий занимали в общем списке первые места[124]. Два десятилетия назад в разряде поездки Ивана III в Новгород 1476 г. среди детей боярских наравне с выходцами из боярских семей числились князья Михаил Колышка Патрикеев, Иван Звенец Звенигородский и Петр Нагой Оболенский[125].

Появление «князей» в разрядных книгах произошло, таким образом, за счет разделения на две части известной прежде группы «дети боярские». Судя по порядку записи 1495 г., «князья» котировались более высоко, чем «дети боярские», хотя и расценивались в принципе как представители одной и той же социальной прослойки.

Показательным в этой связи является обозначение отдельных статусных групп среди новгородских помещиков рубежа XV–XVI вв. В большинстве случаев в писцовых книгах употреблялся обобщенный термин «помещики». В писцовой книге Деревской пятины, наиболее ранней из писцовых книг, в ряде случаев встречаются поместья за «детьми боярскими». В более поздних писцовых книгах Водской и Шелонской пятин упоминались более развернутые определения. В преамбуле описания Д. В. Китаева прямо говорилось о землях «за бояры и за детми боярскими и за служилыми людми за поместщыки». Это определение было повторено при описании отдельных погостов. Достаточно точно можно выяснить состав «бояр». К ним относились А. Ф. Челяднин и Я. З. Кошкин, которые действительно были членами Боярской думы, а также новгородский дворецкий И. М. Волынский[126]. Остальные представители московской знати, обосновавшиеся в этих двух пятинах, в том числе выходцы из княжеских фамилий, воспринимались как «дети боярские». Всего же здесь без учета новых помещиков насчитывалось не менее 17 титулованных лиц, существенно отличавшихся друг от друга по размерам своих владений[127].

В более поздней делопроизводственной традиции при проведении писцовых описаний «князья» обычно выделялись среди других помещиков. В писцовой книге Бежецкой пятины конца 1530-х – начала 1540-х гг. И. Д. Вельяминова и А. Г. Соловцова фигурировали земли «за князи и за детми боярскими за помещики»[128]. В тверской писцовой книге конца 1530-х гг., а также в дозорной книге 1550-х гг. «князья» также присутствовали в качестве одной из категорий помещиков. К «князем, и детем боярским дворовым и городовым» была обращена указная грамота в Рузский уезд начала 1540-х гг.[129]

Отсутствие выделения «князей» в новгородских писцовых книгах рубежа веков, несомненно, было отражением более ранней социальной структуры, в которой не находилось особого места для представителей княжеской прослойки.

«Князья» (служилые князья) из жалованных грамот (в разделе освобождения от постоя) рассматривались, очевидно, в несколько другом ракурсе. Все они не воспринимались как собственно служилые люди. Отношения с ними строились на договорных началах. Постепенно терялось их обособленное положение. Белозерская уставная грамота 1488 г., например, упоминает о сборе корма наместникам «со всех сох, со княжих, и з боярьских… без оменки». В данном случае, безусловно, имелись в виду местные князья Белозерские. Один из их представителей – Иван Карголомский – в конце 1470-х гг. надолго задержался в Новгороде «на великого князя службе»[130]. Тем не менее упоминание «князей» первыми среди «ездоков» свидетельствовало об их более высоком статусе «молодшей братьи» государей всея Руси и их ближайших родственников из числа удельных князей.

Место «князей» в структуре Государева двора в середине 1490-х гг. отражало произошедшие за это время изменения. Они, в отличие от предшествующих десятилетий, уступили первенство боярам, среди которых также присутствовали выходцы из княжеских фамилий, и приписанных к ним дворцовым чинам. Очевидно, звание боярина к концу XV в. расценивалось уже более высоко, чем статус «князя», даже если указанный «князь» официально признавался «служебником» (как, например, Федор Бельский).

Стоит отметить определенное единство княжеской части новгородского разряда 1495 г. «Князья» представляли в нем одну общую группу, вне зависимости от происхождения (Рюриковичи и Гедиминовичи) и наличия у них (в том или ином виде) суверенных прав. Наравне с явным служилым князем Ф. И. Бельским здесь были зафиксированы сын «наивышшего» воеводы И. Ю. Патрикеева Иван Мунында (брат ранее названного Михаила Колышки), его племянник Иван Булгак[131], а также дети знаменитого воеводы Данилы Холмского Семен и Василий. Чуть ниже были компактно перечислены представители князей Оболенских, Суздальских, Стародубских, Ростовских, Ярославских и Белозерских[132].

Существует еще два документа первых лет XVI в., в которых прослеживается существование княжеских списков. Оба они повторяли с некоторыми расхождениями структурные особенности разряда 1495 г. В княжеской части разряда свадьбы В. Д. Холмского и великой княжны Феодосии 1500 г. были последовательно перечислены князья Булгаковы-Патрикеевы, недавний литовский выходец князь Иван Пронский, следом за которыми шли князья Никита Хромой (Оболенский), Ярославские, Суздальские, Стародубские и Иван Голенище Андомский (Белозерский)[133].

Большой интерес представляет список лиц погибших под Казанью в 1506 г., дошедший в составе сборника конца XVI в. Текст поминовения распадается на три части и, видимо, отражал структуру собравшейся «рати» в соответствии с действующими организационными принципами. Первая включала в себя воевод – князей Ф. И. Палецкого, М. Ф. Карамыша Курбского и Д. В. Шеина. Вторая, очевидно, князей и детей боярских (из центральных уездов). И наконец, третья – детей боярских «вологодцких». Наибольший интерес в рассматриваемом контексте представляет вторая часть этого документа. В ней ощутимо присутствовала княжеская часть: первые 23 имени принадлежали носителям княжеских титулов[134]. Эти имена были расположены в определенном порядке. Первым был назван Александр Данилович Пенков, который, видимо, как и его отец, обладал высоким индивидуальным статусом. В синодике московского Успенского собора он фигурирует с обозначением «Ярославский». Далее следовали князья Суздальские, Ярославские и Белозерские, после которых уже шла очередь нетитулованных особ – детей боярских. Примечательно, что в этом ряду наравне с княжескими фамилиями Северо-Восточной Руси находился князь Михаил Мезецкий. Он еще в 1492 г. перешел на московскую службу вместе с частями своего княжества. В Стародубе-Ряполовском Мезецкие владели несколькими селами на правах обычных вотчинников[135]. Это обстоятельство, впрочем, не мешало М. Р. Мезецкому входить в состав группы «князей». Он погиб в 1506 г. в походе на Казань, будучи задействованным благодаря своим новым владениям на восточном направлении.

Другая важная особенность текста разряда 1495 г. – упоминание большого числа титулованных лиц, в том числе принадлежавших к тем же самым фамилиям, за пределами его «княжеской» части. Значительная их часть была записана вместе с детьми боярскими: Дмитрий Бабичев и Иван Слепой Осиповский с основной массой, а остальные – «за постелею с постельничими»[136]. У большинства названных лиц в разрядной записи был опущен княжеский титул. Единственное исключение в этом ряду – Федор Глазатый. В ряде случаев их княжеское происхождение подчеркивалось употреблением приставки «княж» перед именем отца. Менее полная по количеству имен так называемая «Пространная» редакция разрядных книг содержит больше примеров использования титула, хотя и в этом случае некоторые персонажи: И. Слепой Осиповский, Лыско и Ахметек Согорские – были названы без него[137].

В исторической литературе было высказано мнение о молодости «постельников»[138]. Далеко не во всех случаях оно отражало действительное положение вещей. Ярец Зайцев в 1490 г. ездил с посольством в Казань. В том же году Хозюк Повадин встречал имперских послов в Клину. Приставом на Москве у них был печально известный впоследствии Иван Берсень Беклемишев. В 1492 г. он был послом в Литве. В дипломатической деятельности был задействован и Мануил Ангелов, отправленный в 1493–1494 гг. с посольством в Венецию и Милан[139]. Вряд ли подобные ответственные поручения могли исполнять недавние юноши.

Общее же количество перечисленных здесь «постельников» кажется явно чрезмерным. В разряде новгородского похода 1495 г. было отмечено 76 человек. Еще четверо (другие лица) были обозначены в свите великой княжны Елены несколькими месяцами ранее, причем составы «постельников» в двух этих источниках не имели пересечений. Более того, Андрей Шелешпальский в первом случае представлял князей Белозерских в княжеской части разряда. По наблюдению А. Л. Грязнова, к этому времени он находился уже в довольно зрелом возрасте. Фигурировавший среди «постельников» Борис Хомяков в свите Елены числился «с истобники». Известно, что в указанное время должности явных постельничих (ведали постельничим путем) исполняли всего два человека – Иван Ерш и Василий Сатин[140]. В дальнейших разрядах также всего о двух лицах, одновременно являвшихся постельничими. Очевидно, что обилие «постельников» в документах 1495 г. имело эпизодический характер. Это были, скорее всего, дети боярские Государева двора, приписанные в помощь дворцовым чинам во время поездки великого князя и его окружения. Соответственно, лица княжеского происхождения рассматривались как часть этой группы, что отражалось на их обозначении.

Пропуск княжеского титула для некоторых фамилий не был случайностью. В списке детей боярских в свите великой княжны Елены без титула были названы А. Ю. Шеле шпальский, Фуник Кемский, Христианин Андомский. Можно заметить, что все они были выходцами из князей Белозерских, как и названные в разряде 1495 г. Михаил Погожий, Иван Лыско и Ахметек (Иоаким) Согорские, Иван (Брат, в тексте разряда) Голова Шелешпанский. Стоит добавить, что еще двое представителей этого рода – Цигор и Володя Согорские были среди детей боярских в походе «на вогуличи». В разрядной записи они также не были обозначены как князья. Без титула был отмечен в писцовой книге Водской пятины Гаврила Белосельский, хотя это обстоятельство и можно было списать на его недавнюю службу в качестве холопа[141].

Представители Белозерских котировались в конце XV в. в делопроизводственной среде не слишком высоко. В Шелонской пятине представители Белосельских, уже с княжеским титулом, получили незначительные по своим размерам поместья, характерные для городовых детей боярских (менее 20 обеж). Косвенно низкий статус Белозерских среди других «князей» подтверждается крайней немногочисленностью их имен в «княжеской» части разряда 1495 г. Здесь было отмечено всего два имени – князья Иван Карголомский и Андрей Шелешпальский[142].

Несколько раз без титула упоминались некоторые представители князей Стародубских. Примечательно, что названные в разряде 1495 г. Иван Небогатый Голицын и Иван Гагарин были двоюродными братьями. И. М. Гагарин фигурировал также в тексте писцовой книги Водской пятины, причем один раз также с усечением титула[143].

В. Д. Назаров высказал предположение, что особенности записи И. М. Гагарина, а возможно, и И. В. Небогатого были вызваны спецификой их служебно-поземельного отношения, утратой «прародительских вотчин» и потерей связей с корпорацией князей Стародубских[144]. Отмеченный фактор не имел в глазах московских делопроизводителей решающего значения. Представители нескольких различных ветвей князей Белозерских в конце XV столетия были полноценно представлены в качестве вотчинников на территории Белоозера и, как показывает список погибших в казанском походе 1506 г., принимали участие в походах большими родственными группами. Позднее без княжеского титула в разрядах регулярно упоминались князья Волконские (Митя и Потул), которые также продолжали владеть своими родовыми вотчинами. О. И. Хоруженко обратил внимание на то, что даже в завещании близкого к этой фамилии Г. М. Валуева Волконские титуловались князьями непоследовательно: Нечай, Иван и Дмитрий Потуловы именовались без титула, хотя Тимофей Волконский был назван князем[145].

Причина заключалась, скорее всего, в не слишком высоком служебном статусе названных лиц. У И. В. Небогатого был брат Семен Голица. Его поместье в Шелонской пятине отличалось весьма скромными наделами. Всего ему досталось 15 обеж, уровень рядового сына боярского очень невысокого ранга. Несмотря на знатное происхождение, ему не было выделено дополнительных «придач». В конце 1530-х гг. он продолжал довольствоваться прежним поместьем, что, видимо, объяснялось его невысокими служебными качествами. Сам Иван Небогатый по родословной был ловчим, должность слабо совместимая с его княжеским происхождением.

А. В. Кузьмин показал различия, существовавшие в документах официального и частного происхождения применительно к князьям Порховским[146]. В противоположность приниженному статусу князей Белозерских в источниках центральной канцелярии в синодике 1506 г., не говоря уже о комплексе поземельных актов, все представители этого рода (11 человек) значились с княжеским титулом.

Уже говорилось о том, что усечение княжеского титула фиксируется в записи некоторых лиц в писцовой книге Водской пятины. Такие примеры были характерны для представителей захудавших фамилий, обладавших низким статусом. Помимо И. М. Гагарина и некоторых Мещерских без титула была записаны братья Путятины Елецкого. Приведенные факты «очищения» указывают на внимание, которое продолжало уделяться носителям княжеского титула. Позднее, когда княжеский титул перестал иметь то же значение, превратившись в формальность, сыновья и родственники названных лиц упоминались уже исключительно вместе с ним. С княжеским титулом в писцовой книге Водской пятины конца 1530-х гг. и в более поздних источниках назывались Путятины и Мещерские (потомки и родственники Григория и Василия Ивановых Мещерских). Титул вернулся даже к потомкам Г. Ф. Белосельского, получившего поместья вместе с другими бывшими холопами И. И. Салтыка Травина[147].

Очевидно, что сохранение княжеского титула предполагало наличие определенного положения. На положении «князей» находились лица разного уровня. За пределами круга владетельных князей и примыкающих к ним членов родовых княжеских групп существовала большая разница между, например, могущественными князьями Патрикеевыми и куда менее примечательными князьями с московсколитовского пограничья, ищущими счастья при московском дворе. В первом случае существовали значимые предпосылки для передачи высокого положения и набора сопутствующих княжеских прав по наследству. Помимо кровного родства с правящей династией Великого княжества Литовского Патрикеевы породнились также с семьей московских князей. В своем завещании Михаил Верейский упоминал «брата» своего князя Ивана Юрьевича – И. Ю. Патрикеева. Родством с семьей великого князя могли похвастаться и другие виднейшие княжеские фамилии. В 1500 г. состоялась свадьба князя Василия Дмитриевича Холмского с дочерью Ивана III Феодосией. На дочери Романа Мезецкого Елене был женат Андрей Углицкий, что, вероятно, стало в будущем одной из причин московской ориентации его сына Михаила. В свою очередь Борис Волоцкий состоял в браке с Юлианией, дочерью князя Михаила Холмского[148]. В родстве с великокняжеской семьей находились также князья Бабичевы. Аграфена, дочь Василия Бабича, в 1485 г. вышла замуж за Ивана Рязанского, племянника «государя всея Руси»[149]. Ее дочь позднее стала женой Ф. И. Бельского.

Ряд княжеских фамилий получил представителей в Боярской думе. Со временем они обросли брачными связями со старомосковскими боярскими семьями, что также обеспечивало им необходимые предпосылки высокого статуса в ближайшем будущем.

Абстрагируясь от вопроса о суверенных правах на территории прежде независимых княжеств, для владетельных князей невысокого ранга гарантией сохранения их статуса было сохранение родовых земель, кровная связь и поддержка со стороны родственников. М. И. Давыдов отмечал у князей Стародубских развитую систему семейно-клановых и правовых отношений, проявлявшуюся в том числе в наследовании выморочных «отчин»[150]. Не меньшее значение имели их военный потенциал, а также наличие вотчин на стратегически важных направлениях военных действий.

Представители родов владетельных князей, со временем объединенные в особые княжеские корпорации, «локальные корпорации служебных князей», по определению В. Д. Назарова, или «территориально-генеалогические корпорации» у В. Б. Кобрина, заняли свое место в составе великокняжеского двора, а также в составе дворов удельных князей московского дома. Сохранение поземельных связей способствовало поддержанию внутреннего единства. Членство в составе таких корпораций сохранялось за счет этого и при выполнении ими «боярских» обязанностей, а также при последующем проникновении некоторых их представителей в Боярскую думу[151].

Для массы потомков княжеских фамилий, оторванных от родовых земель, решающее значение для сохранения статуса имело создание новых поместных корпораций на окраинах страны. В этих корпорациях воссоздавалась привычная для Государева двора тройственная структура, в которой князьям отводилась роль военачальников, лидеров по своему происхождению, для местных служилых людей. «Князьями» в составе поместных корпораций на равных становились представители старых владельческих родов Северо-Восточной Руси и пришлые литовские и татарские (в меньшей степени) выходцы. Переселяясь из родовых центров землевладения (зачастую принудительно), они тем не менее сохраняли свой прежний статус на новых местах службы. Вопрос о наличии или отсутствии у них родовых вотчин не имел в этом случае принципиального значения.

К сожалению, судить о масштабах и значении этого процесса можно только на основании ретроспективного изучения более поздних источников. В Дворовой тетради в нескольких территориальных рубриках фиксируется последовательная запись носителей княжеского титула. Они, как правило, занимали место на ступень ниже «бояр», то есть представителей фамилий, претендовавших в силу своего происхождения (прецедентов получения аналогичных должностей их предками) и служебных назначений их близких родственников на членство в Боярской думе. Среди подобных рубрик «Тула» (Волконские), «Боровск» (Мещерские и Елецкие), «Можайск» (Мещерские и Кропоткины), «Вязьма» (братья Гундоровы, В. И. Тулупов, С. Ю. Деев и Гагарины), «Дорогобуж» (Звенигородские и Н. И. Мезецкий), «Белая» (Хворостинины и Елецкие), возможно, также «Тверь» (Елецкие) и «помещики тверские» (Гагарины). За исключением Волконских все они представляли пришлые фамилии. Среди вяземских помещиков, учитывая расхождение родственных линий, Гагарины должны были обосноваться на новом месте службы не позднее первого-второго десятилетия XVI в. Примерно в это же время здесь мог получить поместье князь Василий Гундоров[152].

Скорее всего, уже в первое десятилетие XVI в. «князья» заняли свое место в структуре некоторых служилых корпораций, с которыми была связана их дальнейшая судьба. Характер службы представителей этой категории виден на примере Несвицких. Эти литовские выходцы несколько раз появлялись на московской службе. В конечном итоге здесь утвердилась линия князя Данилы Несвицкого. Согласно Дворовой тетради, ее представители служили по Костроме. С Костромой, а в более общем смысле с восточной границей, была связана служба нескольких поколений этой фамилии. В 1484–1485 гг. Василий и Иван Несвицкие были волостелями в Шухомаше Костромского уезда. Позднее, в 1508 г., В. Д. Несвицкий возглавлял отряд костромичей, галичан и городецких татар, выдвинутых в поддержку мятежного князя М. Л. Глинского. Его сын Данила регулярно встречался в разрядах, будучи воеводой в Унже (с В. Ляпуном Несвицким), Чухломе, Галиче, Плесе, Костроме и Васильгороде. Землевладение и княжеское происхождение Несвицких в этом случае обеспечили выполнение ими регулярных «стратилатских» назначений[153].

Постепенно потомки княжеских фамилий по своему положению сближались с местными дворовыми детьми боярскими. Показателями подобного сближения были в том числе их брачные связи. В качестве примера можно привести справку о родстве несостоявшейся невесты Ивана Грозного княжны Овдотьи Гундоровой, сделанную в 1547 г. Ее отец князь Василий Гундоров, один из потомков князей Стародубских, получивший поместье в Вяземском уезде, был женат на Фетинье Бутурлиной. Сестры Овдотьи были выданы замуж за Горяина Дементьева и А. Годунова[154]. Все это – представители нетитулованных фамилий. Многие из них были связаны с Вяземским уездом. Наличие княжеского титула в этом случае переставало иметь какое-либо принципиальное значение. Дальнейшая история «князей» как обособленной группы (нескольких групп) с особым статусом в составе Государева двора была связана с узкой прослойкой служилых князей, а также с несколькими родовыми княжескими корпорациями.

Княжеские корпорации

Служилые князья XVI в. получили достаточно подробное освещение в современной историографии[155]. В целом стоит подытожить некоторые выводы об особенностях их положения. В начале века к числу служилых князей принадлежало всего несколько лиц: Василий Шемячич, Семен Стародубский[156], Федор и Семен Бельские, князья Трубецкие, Белевские, Воротынские, Одоевские и, вероятно, также В. Д. Пенков и некоторые князья тверского дома (Микулинские и Дорогобужские). Всего не более 25 человек, отличавшихся друг от друга по размерам владений, военному потенциалу и положению на предыдущем месте службы при литовском дворе (за исключением В. Д. Пенкова и тверских княжат).

В 1508 г. выехал на службу князь Михаил Глинский. Позднее, в 1526 г., к числу служилых князей присоединился также князь Федор Мстиславский. Из всего этого не слишком многочисленного круга владения Ф. И. Бельского, М. Л. Глинского и Ф. М. Мстиславского были великокняжескими пожалованиями. Их получение во многом было связано с происхождением (менее применимо к М. Л. Глинскому) и высоким статусом этих персон. Важное значение имело родство Гедиминовичей с правящей династией Великого княжества Литовского. Сам факт длительного существования служилых князей юго-западного пограничья во многом был связан с особенностями московско-литовских отношений, где эффективно использовался их полунезависимый статус.

В добавление к своим «отчинам» служилые князья получали кормления и поместья в центральных уездах страны. Помещиком Можайского уезда уже на рубеже XV–XVI веков был Василий Швых Одоевский. В 1533 г. поместья «княж Ивановских людей Воротынского» располагались в «Мещоску и Козельску», которые не принадлежали к числу наследственных владений этой фамилии. В можайской писцовой книге среди имен помещиков 1540-х гг. упоминается Богдан (Семен) Трубецкой. В Малоярославецком уезде поместье принадлежало Владимиру Воротынскому. Как показывает пример М. Л. Глинского, представители этой категории могли приобретать вотчины[157].

Общее количество служилых князей постоянно сокращалось, как по причине бездетных смертей, так и в результате периодически инициируемых центральным правительством конфликтов, приводивших к опалам и конфискациям их земель. К середине XVI в. в Дворовой тетради без учета недавно добавившихся князей Черкасских и Мутьянских насчитывалось всего несколько фамилий служилых князей: Бельские, Трубецкие, Александр и Михаил Воротынские, Одоевские, Василий Михайлович Глинский. Постепенно уменьшался и объем их суверенных прав, так что для некоторых из них принадлежность к этой категории становилась простой данью традиции[158].

Ахиллесовой пятой служилых князей был личный характер их взаимоотношений с московскими великими князьями, который обуславливал их взлеты и падения (последние происходили намного чаще). Даже обещания безопасности, данные В. И. Шемячичу и подкрепленные крестным целованием со стороны Василия III, на практике не обеспечивали каких-то гарантий на будущее. Их земли могли быть конфискованы в опале, как это было в случае с князем И. М. Воротынским, или отписаны на великого князя (без передачи близким родственникам) в случае бездетной смерти. Именно так в ведение московского правительства перешли княжества Семена Стародубского, Семена Бельского, а также «дольница» князя П. С. Одоевского.

В отличие от предыдущих десятилетий не вмешивались в их судьбу и правители Великого княжества Литовского. Не менее важно то, что, сохраняя в неприкосновенности большую часть своих княжеских прав и формально возвышаясь над другими представителями московской аристократии, они, в отличие от членов родовых княжеских корпораций, долгое время были исключены из выстроенной чиновно-иерархической вертикали, вершиной которой была Боярская дума. Это обстоятельство в определенной степени тормозило их карьерный рост, хотя и не становилось непреодолимой преградой для последующей службы. Поздно заявили о себе Трубецкие. Не слишком заметными в служебном отношении были и Белевские. Возвышение выходцев из служилых князей, как и в других случаях, было напрямую связано с их проникновением в состав Боярской думы, брачными союзами с великокняжеской (царской) семьей и приближенными к трону фамилиями.

Уже в 1542 г. в записи о приеме литовских послов несколько служилых князей: Роман Одоевский, Семен Трубецкой, братья Воротынские – находились в группе князей и детей боярских, которые «в думе не живут». Очевидно, пребывание в Москве имело для них уже постоянный характер[159]. К середине XVI в. служилые князья, окончательно утратив свой прежний характер, постепенно растворились в массе боярских фамилий, хотя их окончательное исчезновение растянулось еще на несколько десятков лет.

К князьям с индивидуальным статусом следует, вероятно, отнести и крещеных ногайских выходцев (Камбаровы, Теукечеевы и др.), которые, однако, занимали не слишком высокое положение в служебной иерархии и в рассматриваемый период находились в стороне от процессов, происходивших внутри Государева двора.

По-другому сложилась судьба родовых княжеских корпораций, которые нашли свою нишу в сформированной системе организации службы, а в силу многочисленности своих членов и прочных связей с московской аристократией на протяжении нескольких десятилетий были важным элементом структуры Государева двора. Уже во второй половине XV в. в Боярскую думу попали некоторые из князей Оболенских и Стародубских, к которым позднее присоединились также князья Суздальские, Ростовские и Ярославские.

Центральное правительство неоднократно демонстрировало заинтересованность в сохранении княжеских корпораций. В 1551, 1562 и в 1572 гг. были изданы специальные указы, консервирующие их родовое землевладение. В. Б. Кобрин справедливо полагал, что указ 1551 г. восходил еще к правовым нормам XV или даже XIV в., когда заключались соответствующие докончания с этими князьями[160]. Очевидно, что длительность сохранения в силе этих соглашений, даже в урезанном виде, имела под собой веские основания. В долговременной перспективе соблюдались только те договоры, которые реально отвечали интересам великокняжеской (царской) власти. Княжеские вотчины могли быть легко конфискованы Иваном III или его сыном Василием III под тем или иным предлогом, что неоднократно происходило на протяжении рассматриваемого периода.

Перечисление членов княжеских корпораций фиксируется в нескольких делопроизводственных документах. Для раннего времени вычленение в общих списках лиц – участников того или иного знаменательного события «княжеских» частей имеет несколько условный характер. В посольской записи 1495 г. о поездке в Литву Елены, дочери Ивана III, названо 7 человек, носивших княжеский титул и компактно помещенных впереди остальных детей боярских. Разряд новгородского похода «миром» 1495 г. содержит уже значительно большее количество имен под рубрикой «князи и дети боярские». Княжеская часть разрядной записи была записана впереди общего списка и содержит в себе 47 имен. Отдельными группами в ней были перечислены представители различных фамилий князей Оболенских, Суздальских, Стародубских, Ростовских, Ярославских и Белозерских. Список новгородского похода 1495 г. дополняется, хотя и не слишком отчетливо, разрядом свадьбы князя В. Д. Холмского и великой княжны Феодосии 1500 г.

В последнем документе список детей боярских «в поезде», скорее всего, представлял собой механическое объединение присутствовавших здесь, выполнявших различные церемониальные поручения. Определенная близость с разрядом 1495 г. обнаруживается в последовательном перечислении группы князей, начиная от Булгаковых-Патрикеевых и заканчивая И. С. Голенищем Андомским[161].

Возможно, отрывок одного из княжеских списков сохранился в свадебном разряде 1526 г. Среди детей боярских у постели разрядные книги называют исключительно князей Оболенских: Бориса Щепина, Петра Репнина, Осипа Тростенского, Ивана Овчину Телепнева, Константина и Дмитрия Курлятевых[162].

После этого княжеские списки неизвестны вплоть до 1542 г., когда на торжественном приеме литовских послов среди князей и детей боярских, которые «в думе не живут», упоминались под специальными рубриками князья Оболенские, Ростовские, Ярославские, Суздальские, Стародубские. Скорее всего, эти же рубрики присутствовали и в «дворовой книге» 1536/37 г. Княжеские списки сохранились также в свадебном разряде 1547 г. Здесь перечисляются князья Суздальские, Оболенские, Ярославские, назначенные в поезд на свадьбе Юрия Углицкого[163].

В Тысячной книге 1550 г. были представлены все существовавшие в середине XVI в. княжеские корпорации: князья Оболенские, Ярославские, Стародубские, Ростовские, Суздальские, Мосальские. Своеобразным дополнением к ней является разрядная запись о поездке во Владимир Ивана IV 1550 г.[164] Наибольшей полнотой отличаются княжеские рубрики Дворовой тетради. В отличие от всех перечисленных княжеских списков в этом источнике были представлены практически все лица, входившие в 50-х гг. XVI в. в состав родовых княжеских корпораций, что позволяет детально проанализировать их внутреннюю структуру и особенности их положения внутри Государева двора. Впрочем, не следует преувеличивать возможности Дворовой тетради. В некоторых случаях ее текст является испорченным или дефектным. Как заметил еще Р. Г. Скрынников, от списка князей Стародубских сохранилась только нижняя часть. В этой рубрике отсутствуют лица, известные Тысячной книге и продолжавшие свою службу во время составления Дворовой тетради. Неполна также рубрика князей Ростовских, в которой отсутствуют имена Ивана и Никиты Борисовых Лобановых. Вероятно, это было следствием опалы на боярина Семена Васильевича Звягу Ростовского, пострадавшего в 1553 г. после неудачной попытки бегства в Великое княжество Литовское. В ряде случаев невозможно точно определить соотнесение сделанных в этом источнике помет с перечисленными здесь лицами[165].

Заканчивая перечисление сохранившихся княжеских списков, следует выделить боярский список 1588/89 г. В опричные годы княжеские корпорации были распущены и вновь восстановлены только в правление Федора Ивановича, что и нашло свое отражение в этом документе, который во многих отношениях имел вторичный характер и копировал Дворовую тетрадь[166].

Общие наблюдения над комплексом перечисленных источников показывают высокую стабильность состава княжеских корпораций. На протяжении полувека их костяк составляли примерно одни и те же рода и фамилии. Исключение составляли князья Белозерские, фигурировавшие в качестве отдельной группы лишь в конце XV – начале XVI в., и Мосальские, которые образовали отдельную корпорацию после перехода под власть Москвы в начале XVI в. Наконец, как отдельная корпорация в боярском списке 1588/89 г. были записаны князья Черкасские (ранее служилые князья).

Стоит предположить, что при организации этих корпораций в расчет принимался комплекс определенных критериев: сохранение родового землевладения на стратегически важных направлениях военных действий, многочисленность их членов, наличие связей с великокняжеским окружением и авторитет в местных сообществах[167]. Каждый из этих критериев не являлся, однако, решающим. Большое значение имели, видимо, и конкретные обстоятельства, способствующие или препятствующие объединению той или иной совокупности родственных фамилий в одну служилую группу. Не были выделены в отдельные корпорации в XVI в., например, князья Белозерские и Волконские, владевшие старинными родовыми вотчинами[168]. В начале XVI в. и те и другие выступали в поход отдельными большими родственными группами. В 1506 г. Белозерские участвовали в походе на Казань. В списке погибших во время этого похода упоминалось сразу 11 представителей этого рода. Волконские в 1517 г. были отправлены против крымских татар вместе с воеводой И. Тутыхиным: «Ивашку Тутыхина да Волконских князей»[169]. Помимо не слишком высокого статуса обоих этих княжеских родов причиной этого «невнимания» применительно к Волконским могло стать разделение принадлежавших им «отчин» по завещанию Ивана III между его сыновьями. Тульский уезд достался непосредственно Василию III, в то время как Алексин должен был быть в будущем передан Андрею Старицкому.

Среди княжеских корпораций не были представлены потомки князей тверского дома (Микулинские, Телятевские, Дорогобужские, Холмские, Чернятинские). Вероятно, это обстоятельство обуславливалось существованием в конце XV – первом десятилетии XVI в. особого «двора тверского», в составе которого они несли свою службу. В неоднократно упоминаемом новгородском разряде 1495 г. были отмечены «из тверские земли с великим князем бояре»: Осип Дорогобужский, Михаил Телятевский с сыном Иваном и Владимир Микулинский[170]. Исчезновение «двора тверского» произошло уже после 1513 г., хотя соответствующая рубрика присутствовала в списках Государева двора еще в 1542 г.

Есть основания предполагать, что некоторые из родовых групп были объединены искусственно, под организационным началом великокняжеской власти. Вряд ли горячие родственные чувства друг к другу испытывали потомки суздальских князей, находившиеся на противоположных сторонах во время Феодальной войны: Василий и Федор Юрьевичи Шуйские заключали договор с Дмитрием Шемякой, в то время как Иван Васильевич Горбатый признал Василия Темного своим «господарем». Позднее, правда, князь Ф. Ю. Шуйский также перешел на сторону ослепленного великого князя[171].

В. Д. Назаров обратил внимание на более раннюю фиксацию группы князей Моложских, которые лишь в конце века вошли в состав корпорации князей Ярославских. В 1495 г. в свите великой княжны Елены были названы представители лишь моложской ветви: Иван Большой и Иван Бородатый Ушатые, Федор Прозоровский, Михаил Лугвица Прозоровский, Борис Моложский[172]. Позднее в княжеских списках перемежались имена представителей двух различных ветвей этого рода – старшей ветви и ветви князей Моложских. Эта особенность записи их имен, видимо, была следствием отмеченного объединения двух этих групп.

В составе Великого княжества Литовского Мосальские не пользовались привилегиями служилых князей[173]. Представители этой фамилии переходили на московскую службу в разное время на протяжении первых десятилетий XVI в. Тем не менее, как это видно из материалов Тысячной книги и Дворовой тетради, из них была сформирована особая корпорация[174].

Сами княжеские корпорации проделали значительную эволюцию в своем развитии. Особенностью княжеских списков конца XV в. является определенная неразвитость их внутренней структуры, что, очевидно, соответствовало общей неопределенности статуса княжеских корпораций в это время. Во всех этих документах отсутствовали рубрики для обозначения каждого отдельного рода. «Князья» представляли единую категорию, за рамками которой осталось большое число младших родственников, отмеченных вместе с нетитулованными детьми боярскими. Позднее, видимо, состав признанных членов родовых объединений существенно расширился. В 1495 г. вне группы князей Стародубских был помещен Иван Слепой Осиповский (записан без титула). Пять лет спустя он был отмечен вместе со своими родственниками на свадьбе князя В. Д. Холмского. В 1507 г. И. П. Осиповский с князем Андреем Меньшим Гундоровым (также из Стародубских) был направлен на Плес «с кормлений» в помощь к князю М. И. Булгакову. В этом разрядном сообщении он был записан уже с княжеским титулом, повысив, таким образом, свой статус[175].

Расположение имен в этих списках строилось на принципах родового старшинства. Первоначальный вариант родового счета делил всех представителей княжеских родов на поколения, в зависимости от удаленности от общего предка. Те, у кого количество колен совпадало, считались братьями или «в версту» и в отношении к другим родам рассматривались как равные. Именно такую аргументацию использовал князь Григорий Засекин в 1589 г. в местническом деле с Романом Олферьевым-Нащокиным, утягивая своего противника службой своих «братьев» бояр И. П. Охлябинина и Ф. Д. Шестунова, хотя в конце XVI в. такой способ ведения местнического дела уже считался устаревшим и вызывал серьезные нарекания. Поколение отцов было старше поколения детей, дядья были выше племянников[176].

По наблюдениям А. А. Зимина и Г. Алефа, подобным образом внутри княжеских фамилий в конце XV в. передавалось боярское звание. Боярство переходило от брата к брату, в то время как племянники были вынуждены искать счастье на стороне, переходя на удельную службу[177].

В рамках отмеченных групп, судя по княжеским спискам конца века, выработалась достаточно четкая система родового старшинства. В свите великой княжны Елены первые места среди князей Моложских занимали братья Иван Большой и Иван Бородатый Ушатые, превосходство которых над остальными родственниками заключалось в наименьшем количестве колен, разделявшем их от общих предков. Оба они были «дядьями» для всех остальных упомянутых здесь представителей своей ветви. Точно так же в разряде 1495 г. братья князья Александр, Федор Лайко и Семен Приимыш Кривоборские уступали в местах предыдущим представителям Стародубских, так как имели на одно поколение больше их и находились на положении «племянников».

Далеко не во всех случаях, однако, значение имело чисто генеалогическое старшинство. В случае со списком князей Суздальских В. Д. Назаров не смог, например, найти удовлетворительных объяснений высокого места князя Бориса Горбатого, выше своего старшего двоюродного брата Ивана Барбаши. В качестве предположения им было высказано мнение о роли служебных заслуг[178].

Значение в большом количестве примеров имело не столько место в родословной росписи, сколько статус предков того или иного лица, его происхождение от великих или удельных князей своего княжеского дома. Этот принцип неоднократно отмечался в родословных книгах. Князь Данила Александрович Пенко Ярославский, например, считался старшим среди ярославских князей, поскольку являлся сыном последнего «великого князя»[179].

Среди тех же князей Суздальских Шуйские, представитель которых Михаил Васильевич Шуйский был записан на первом месте в княжеском списке новгородского разряда 1495 г., вели происхождение от последних великих князей своего княжества. Второе место занимал Б. И. Горбатый. Договор Василия Темного с князем Иваном Васильевичем Горбатым, заключенный в 40-х гг. XV в., признавал права его отца на Городец. Значительно позднее какой-то договор был заключен с его старшим братом Александром Глазатым, который, похоже, не вернул себе по нему права на этот город[180]. Это обстоятельство предопределило в будущем более низкие места потомков А. В. Глазатого – Барбашиных.

В росписи князей Стародубских на первом месте был записан Василий Мних Ряполовский, происходивший из линии последних стародубских князей. Его отец, Семен Иванович Хрипун Ряполовский, долгое время сохранял остатки суверенных прав[181].

Список князей Ярославских возглавлялся князем Константином Сисеем. Его превосходство над остальными родственниками, в том числе и над старшим двоюродным братом Михаилом Троекуром, определялось тем, что в конце 1490-х гг. на положении служилого князя с высоким индивидуальным статусом находился его отец, князь Семен Романович Ярославский[182]. Среди князей Моложских высокие места занимали Прозоровские. В свите Елены Федор и Михаил Лугвица Прозоровские были записаны перед Борисом Моложским. Именно Прозоровские были последними владельцами Холопьего городка (Мологи), бывшего прежде столицей этого удельного княжества[183].

Другое важное наблюдение – запись вне групп некоторых лиц, принадлежавших по своему происхождению к княжеским родам, которые образовывали в это время отдельные корпорации. Понятно подобное исключение для членов Боярской думы, обладавших более высоким статусом. Для них эта ситуация не означала утраты связей с родовыми корпорациями. Их сыновья продолжали нести службу вместе с князьями-родственниками. Другими причинами объяснялось отсутствие некоторых значимых персон. В новгородском разряде 1495 г. вдали от князей Ярославских был записан князь Иван Шелуха Кубенский. Этот факт был замечен В. Д. Назаровым, который отмечал некоторую неясность его служебного статуса. Для Кубенских этот пример был не единственным. В разряде свадьбы князя В. Д. Холмского 1500 г. точно так же среди детей боярских были записаны Иван Большой и Иван Меньшой (тот же И. Шелуха) Кубенские. Основные владения этой фамилии находились за пределами территории бывшего Ярославского княжества. Некоторые из них, очевидно, были получены в качестве компенсации. Можно предположить, что в результате Кубенские утратили связь с родовой служилой корпорацией[184].

Недостаток источников не позволяет однозначно решить вопрос о связи землевладения на родовых землях и службы в составе княжеских корпораций. Сам по себе факт их длительного существования предполагал наличие определенной функциональной составляющей. Для большинства из них была характерна «специализация» на определенных направлениях военных действий, чему способствовало «удачное», приграничное расположение их родовых вотчин. Подобно служилым князьям, родовые княжеские корпорации несли службу неподалеку от своих бывших княжеств.

По наблюдению В. Д. Назарова, служба княжеских корпораций на казанской границе началась уже в первой половине XV в. В 1445 г., например, в злосчастной Суздальской битве погибло сразу несколько лиц, носивших княжеские титулы. Пять из них принадлежало к роду князей Ярославских. Список погибших в 1506 г. в походе на Казань показывает, что в этом походе активное участие принимали князья Суздальские, Ярославские и Белозерские. В самом походе на Казань воеводами были князь Михаил Карамыш Курбский и Федор Сицкий (Ярославские). На Каме, «на перевозе» были отмечены также князья Семен Курбский, Александр Аленка Ярославский и Иван Голенище Андомский (Белозерский). Кроме того, члены этих фамилий выступали в составе княжеских отрядов. Среди убитых «князей» поминался 21 представитель отмеченных родов[185].

Разрядные книги дают возможность показать примеры «родовых» разрядов. В 1520 г. в походе на Казань принимали участие практически одни только князья Ярославские: Константин Сисей, Семен Алабышев, Андрей Великого Шестунов, Иван Большой и Василий Чулок Ушатые, Александр Сицкий. В 1528 г. такая же ситуация сложилась и в Нижнем Новгороде. Нижегородскими воеводами были князья Ярославские: Семен Курбский и его братанич Федор, Иван Лугвица Прозоровский, Юрий и Василий Чулок Ушатые, Семен Сицкий. Даже наместником в тот год в Нижнем Новгороде был один из князей Ярославских – Семен Алабышев[186].

В свою очередь князья Оболенские, чьи «отчины» располагались рядом с приокскими рубежами, назначались воеводами в близкую Каширу и северские города. Интересная ситуация сложилась в 1493 г. Из 8 воевод, шедших «доставати литовские земли», к роду князей Оболенских принадлежало 7 человек: Александр Васильевич, Андрей Ноготь и Иван Смола, Иван Лыко, Василий Телепень, Василий Каша, Борис Туреня. Так же расписывался разряд 1528 г. на Кашире, где постоянно находился кто-нибудь из князей Оболенских. Воеводами здесь были сразу 5 представителей этого рода: Петр и Василий Репнины, Федор Овчина Телепнев, Василий Ноготок, Андрей Лапа Нагово[187]. Роспись похода на Новгород 1477 г. зафиксировала участие в нем отдельного отряда князей Оболенских: «Велел ити князю Ивану Васильевичю Оболенскому, а с ним братия его все Оболенские князи». Этот факт, по всей видимости, был отражением хорошо известной современникам практики и позволяет рассматривать представителей родовых княжеских объединений в качестве полноценных служилых корпораций со своей внутренней организацией[188].

Со временем значение подобных княжеских отрядов должно было закономерно уменьшаться, приобретая скорее церемониальный характер, в то время как их роль предводителей местных служилых людей (на государевой службе) оставалась неизменной на протяжении всей первой половины XVI столетия.

Разросшееся число членов названных княжеских родов позволяло оперативно подбирать необходимое количество военачальников и администраторов (которые также могли при случае стать воеводами) на местах. В отличие от служилых князей, которые также несли пограничную службу со своих владений, назначения их членов воеводами разного уровня должно было происходить по более простой схеме. К началу XVI в. они уже были полностью интегрированы в систему служебно-местнических назначений. В этом отношении новые служилые князья отставали от них на несколько десятилетий. Разрядные записи первых лет после перехода верховских князей на московскую службу показывают трудно регулируемый характер их службы. В 1492 г. многие из них были приписаны к полкам «где похотят». Позднее князья Воротынские шли в поход «своим полком». Десятилетия спустя в 1544 г. в Одоеве находились князья Владимир и Александр Воротынские «с своими людьми». Очевидно, что военный потенциал служилых князей имел вполне реальное значение, а сами они обладали правом распоряжаться им при организации службы[189].

Сложившаяся организация, коллективная ответственность за выполнение службы, высокий авторитет и устоявшиеся связи с провинциальными служилыми людьми позволяли успешно использовать княжеские корпорации на окраинах страны. Наличие родовых вотчин в этом случае создавало основу для их службы без дополнительного участия великокняжеской власти. Именно в этой связи, видимо, и создавались ранее упомянутые указы о консервации их землевладения в пределах прежних «отчин», которые призваны были защищать княжеские корпорации от размывания[190].

Эта служебная специализация, в конце концов, могла привести к исчезновению особой корпорации князей Белозерских. Белозерье было слишком удалено от основных театров военных действий. Сами Белозерские, как уже было сказано, утратили свое положение, хотя некоторые из них и продолжали владеть крупными вотчинами. В значительной степени их падению по служебной лестнице способствовала их длительная служба во второстепенных уделах – верейско-белозерском и вологодском, где им трудно было проявить себя. Примером обнищания некоторых членов этого рода служит помета «в холопех» возле имени князя Ивана Шелешпальского в Дворовой тетради[191]. Сочетание этих обстоятельств со временем предопределило их участь. Казанский поход 1506 г. стал одним из немногих примеров выполнения представителями этого рода «стратилатских» поручений. Вплоть до 1550-х гг. они «выпали» из разрядов, что являлось прямым свидетельством потери ими своего статуса. В середине XVI в. Белозерские, сохранив за собой княжеские титулы, ничем не выделялись из общей массы дворовых детей боярских.

К слову сказать, та же участь постигла князей Львовых-Зубатых, одну из ветвей князей Ярославских, отмеченных среди них в списке погибших в казанском походе 1506 г. Их родовые вотчины были сконцентрированы в Романовском уезде. В Дворовой тетради они в большинстве своем (кроме Михаила Андреева Львова) не были включены в состав родовой корпорации[192].

Отсутствие княжеских списков не позволяет проследить изменения внутри княжеских корпораций в первые четыре десятилетия XVI в. Более поздние источники демонстрируют новые тенденции в принципах их построения в соответствии с чиновно-иерархической моделью организации Государева двора.

Первое наблюдение, которое можно сделать на основании сопоставления комплекса княжеских списков 1540— 1550-х гг., показывает, что связь между землевладением и службой в составе родовых корпораций перестала иметь абсолютное значение. Многие представители княжеских фамилий, которые определенно сохраняли за собой родовые вотчины, служили в составе других территориальных групп. С другой стороны, в рядах княжеских корпораций были представлены лица, у которых отсутствовали или были ничтожно малы наделы на землях их бывших княжеств.

Дискуссия о значении родового землевладения при формировании княжеских списков этого времени насчитывает уже несколько десятилетий. Применительно к князьям Ростовским еще В. Б. Кобрин высказал мнение о том, что к середине XVI в. их корпорация носила не территориальный, а генеалогический характер. Это утверждение было оспорено Р. Г. Скрынниковым, указавшим на лапидарность сохранившихся актовых источников по Ростовскому уезду. С. В. Стрельников, в свою очередь отметив постепенное «вымывание» ростовских князей с территории уезда в конце XV в., пришел тем не менее к выводу о сохранении территориального и землевладельческого характера рубрики «князья Ростовские» в Дворовой тетради. В дополнение к начатому спору важные свидетельства сохранения потомками князей Ростовских родовых вотчин на территории Ростовского уезда были сделаны С. В. Городилиным и А. В. Сергеевым. И если первый из них не придавал этому обстоятельству исключительного значения, то А. В. Сергеев в своих работах последовательно, с допущением «незначительных исключений», отстаивает тезис о связи внесения тех или иных лиц в список членов ростовской княжеской корпорации с наличием у них вотчин на территории их прежней «отчины»[193].

Безусловно, затронутая тема нуждается в комплексном рассмотрении всех сохранившихся княжеских списков с привлечением данных по разным родам и фамилиям, чтобы воссоздать общую картину и понять логику делопроизводителей, отвечающих за ведение списков членов Государева двора.

В списке князей и детей боярских, которые «в думе не живут», 1542 г. представители родов, составлявшие отдельные корпорации, помимо общего княжеского списка были зафиксированы также в других рубриках. К числу потомков князей Ярославских принадлежал Василий Федоров Охлябинин, записанный по Дмитрову. Из князей Суздальских происходил Иван Семенов Ногтев, который служил по Можайску. Отсутствие первого из них в составе родовой корпорации может объясняться тем, что князья Ухорские, предки Охлябининых и Хворостининых, потеряли свои ярославские вотчины еще во второй половине XV в. и утратили связи со своими родственниками[194].

Сложнее объяснить случай И. С. Ногтева. Его родной дядя, Иван Васильевич Ногтев, в 1495 г. находился в общей группе князей Суздальских. Сохранилось завещание Андрея Васильевича Ногтева, еще одного его дяди, которое было составлено в 1533–1534 гг. По этому завещанию за его племянниками устанавливалось право выкупа родового села Воскресенского. Рядом с этим селом лежали земли, принадлежавшие его брату Семену, отцу И. С. Ногтева[195].

В Дворовой тетради князья Суздальские присутствовали в двух рубриках: собственно «Суздальские князи» и «Суздаль». Удивления заслуживает отсутствие в рубрике князей Суздальских имен Ивана Петрова Шуйского, Петра Александрова Горбатого и Василия Федорова Скопина-Шуйского. Все эти видные представители своего рода, сыновья бояр, в руках которых были сконцентрированы значительные массивы родовых вотчин, были записаны по Суздалю, и при этом не входили в состав родовой корпорации[196].

В свадебном разряде 1547 г., в Тысячной книге и в Дворовой тетради по Москве были отмечены князья Льяловские и Козлоковы-Ромодановские, выходцы из князей Стародубских. И те и другие сохраняли за собой достаточно крупные наследственные вотчины в Стародубе-Ряполовском. Князь Антон Ромодановский владел родовым селом Ромодановым. В этом же уезде князьям Льяловском принадлежало несколько сел[197].

Остатки прежних стародубских вотчин сохранили за собой также вяземские помещики князья Иван и Давыд Васильевы Гундоровы. Впоследствии они значительно расширили эти вотчины, унаследовав земли своих бездетных родственников[198].

Из князей Ярославских, наоборот, определенно не владели родовыми вотчинами также князья Григорий Кожан и Степан Ерш Щетинины. В «боярской книге» 1556/57 г. за этими братьями значилась только поместная земля: «Поместья сказали за собою по 300 чети, вотчины не сказали». А. В. Сергеев, специально изучавший землевладение князей Ярославских, также не смог найти упоминания об их вотчинах и высказал предположение, что они попали в княжеский список как «близкая родня Засекиных»[199].

Некоторые отдельные лица и целые фамилии в течение одного десятилетия легко меняли место своей службы. Князья Юрий Иванов и Иван Александров Кашины в свадебном разряде 1547 г. фигурировали среди Оболенских. В Тысячной книге и в Дворовой тетради они оба встречаются уже в калужской рубрике. Подобным образом князь О. Т. Тростенский упоминался в списке Оболенских еще в 1542 г. В Дворовой тетради, однако, он был отмечен по Дорогобужу[200].

Одновременно имел место и обратный процесс. В Тысячной книге по Калуге были записаны князья Иван Горенский и Василий Меньшого Кашин, по Дмитрову – Василий Тюфяка Константинов, по Старице – Федор Пенинский, а по Деревской пятине – Федор Глазатый[201]. Все эти лица в Дворовой тетради были тем не менее включены в список Оболенских. В. И. Меньшого Кашин встречается также в калужской рубрике Дворовой тетради. Музейский список этого документа сохранил помету, стоявшую возле его имени: «В Оболенском, в подлинной почернен». Не вызывает сомнений вторичный характер его службы в составе родовой корпорации[202].

Можно предположить, что к середине XVI в. почти все названные лица лишились родовых вотчин в пределах Оболенского уезда. Князья Горенские утратили родовое село Горенское еще в первой трети XVI в. В завещании князя Юрия Пенинского, старицкого боярина и родного дяди Ф. И. Пенинского, нет упоминаний о его оболенских владениях[203]. Весьма вероятно, что так же обстояло дело у В. Б. Тюфяки Константинова и его двоюродных братьев Федора Глазатого и Михаила Кривоноса.

Василий Волк Приимков упоминается в Дворовой тетради дважды: среди князей Ростовских и среди дворовых детей боярских, служивших по Торжку. Учитывая стоявшую в рубрике князей Ростовских возле его имени помету «помечен в Торжек», следует признать, что его перевод в Торжок состоялся в более позднее время. Известно, что вплоть до начала 1550-х гг. он владел новгородским поместьем и служил вместе с остальными новгородскими помещиками. Таким образом, В. В. Волк Приимков трижды менял свою корпоративную принадлежность. А. В. Сергеев сделал предположение о том, что его включение в ростовский княжеский список объяснялось «наличием мелких земельных владений в „родовом гнезде“, о которых не сохранилось сведений». Трудно предположить, что с подобных незначительных участков (если они были в действительности) он мог нести полноценную службу[204].

В разрядной записи 1550 г. о поездке во Владимир Ивана IV Дмитрий Семенович Шестунов был записан в рубрике «князья Ерославские». Его имя отсутствует в аналогичных рубриках Тысячной книги и Дворовой тетради. Здесь Д. С. Шестунов числился по Ростову. Позднее в боярском списке 1588/89 г. среди князей Ярославских упоминался его сын Иван[205].

Многие современные Тысячной книги и Дворовой тетради источники при упоминании представителей рассматриваемых княжеских родов ограничивались чисто генеалогическими характеристиками. А. М. Курбский, сам служивший в свое время в составе родовой корпорации, специально подчеркивал происхождение многочисленных жертв Ивана Грозного. При этом он не делал разницы между различными представителями рода князей Ярославских. К княжатам Смоленским и Ярославским он причислял как Аленкиных, Прозоровских, Ушатых, Шаховских, так и Львовых и Кубенских[206].

То же правило наблюдается в практике использования родовых приставок. Почти все князья Оболенские, Ростовские, Суздальские, Мосальские, многие из князей Ярославских и Стародубских добавляли к своим фамилиям названия их бывших княжеств. Часто эти пышные родовые приставки не совпадали с реальным землевладением их носителей. Князьями Ярославскими называли себя, в частности, князья Охлябинины и Шестуновы[207].

Серьезные изменения произошли и в определении принципов родового старшинства. Вполне вероятно, что сам порядок имен в княжеских списках был не случаен. Уже говорилось о наличии «княжеских» частей в составе отдельных рубрик Дворовой тетради. С еще большей очевидностью прослеживается в них наличие подобных «боярских» частей. Как правило, в начале каждой отдельной территориальной рубрики записывались лица, имевшие в силу своего происхождения и имевшихся прецедентов службы основания для попадания в Боярскую думу, что соответствовало чиновно-иерархической структуре этого документа. Стоит предположить, что аналогичным образом дело обстояло и в случае с княжескими списками.

Применительно к источникам середины XVI в., в отличие от более поздних десятилетий[208], вопрос о закономерностях расположения имен рассматривался в исторической литературе в целом достаточно поверхностно. Более или менее подробно останавливалась на нем, пожалуй, только М. Е. Бычкова, сопоставившая Тысячную книгу и Дворовую тетрадь с различными редакциями родословных книг. Эта исследовательница в итоге пришла к выводу об общей хаотичности расположения имен в Дворовой тетради. По ее мнению, система родового старшинства в середине XVI в. еще не сложилась окончательно и не играла серьезной роли в вопросе службы[209].

В действительности это мнение было основано на недостаточно глубоком изучении внутренней структуры этого источника, который имел широкое делопроизводственное хождение на протяжении 1550-х гг. Во многих случаях записи в нем определяли последующие кадровые назначения.

Сложность работы с Дворовой тетрадью заключается в значительном числе приписок. Далеко не всегда удается отделить их от первоначального ядра. Достаточно легко определить дополнения в нижних частях каждой рубрики, где помещались недавние новики и выходцы из других корпораций. Они записывались в хронологическом порядке в зависимости от времени их появления здесь. В этом ряду находились, например, недавние новгородские выходцы князья Ф. Ю. Глазатый и М. Ю. Кривонос Оболенские[210], В. В. Волк Приимков, а также упомянутые князья Г. Кожан, А. и С. Ерш Щетинины. Сложнее обстоит дело с приписками в основном тексте. Выявлять их приходится исходя из пофамильной логики построения Дворовой тетради, с привлечением известных биографических данных.

В списке князей Оболенских между именами представителей фамилии Тростенских были вписаны Василий Меньшого Кашин, Роман Лыков, Федор Пенинский и Василий Борисов Константинов. Целая группа новиков из знатных фамилий присутствовала в верхней части рубрики. Среди них были Александр Ярославов, Иван Хорхора Золотого, Владимир и Юрий Курлятевы, а также Андрей Репнин. Никто из них не был известен Тысячной книге, не говоря уже о более ранних источниках. Все они служили уже в последующие десятилетия[211].

У князей Ярославских среди имен Засекиных был вписан князь Михаил Львов Зубатого, а между Сицкими – Петр Деев. Оба они были единственными представителями своих фамилий среди остальных членов этого рода.

Рубрика князей Оболенских в Дворовой тетради, в ее реконструируемом виде, распадается на две основные части. В первой части, заканчивающейся после имени князя А. В. Репнина, имена располагались без учета пофамильного родства. Все упомянутые здесь лица составляли «цвет» корпорации, были известны разрядным книгам и нередко назначались воеводами и наместниками[212]. Во второй части друг за другом были перечислены князья Долгоруковы, Тростенские и Щербатовы, которые принадлежали к младшей ветви Оболенских и невысоко котировались в служебном отношении. Их положение внутри родовой корпорации было сопоставимо с положением рядовых дворовых детей в других рубриках Дворовой тетради. Следует отметить, что в этой группе отсутствовал О. Т. Тростенский, пожалуй, наиболее заслуженный представитель своей фамилии. Он был записан в первой части рубрики князей Оболенских. Вероятно, при этом были приняты во внимание именно его выдающиеся служебные заслуги[213].

Наибольший интерес вызывает первая часть рубрики. Расположенные в ней имена также подразделяются на две группы. В первую входили князья Андрей Ногтев, Петр Данилов и Дмитрий Шевырев Щепины, Иван Стригин, Михаил и Юрий Репнины, Дмитрий Овчинин и Самсон Туренин. Во вторую – Иван Горенский, Иван и Федор Кашины, а также уже названный О. Т. Тростенский.

Для понимания общих принципов построения текста удобнее всего начать анализ расположения имен со второй группы. Князья И. В. Горенский, Кашины и О. Т. Тростенский были одними из самых заметных представителей своего рода. Все они были заслуженными воеводами. Служба И. В. Горенского началась еще в 1526 г. К началу 1550-х гг. он успел несколько раз отличиться на военном поприще. Известны разрядным книгам были братья Кашины, а также О. Т. Тростенский. В Тысячной книге все они были записаны по высоким 1-й и 2-й статьям[214].

Несмотря на свои заслуги, они не имели реальных шансов на попадание в Боярскую думу. Среди их предков и ближайших родственников не было бояр и окольничих, так что по своему положению среди князей Оболенских они занимали переходное место между рядовыми и собственно «боярскими» фамилиями.

Большая часть лиц из первой части рубрики князей Оболенских по своим служебным достижениям значительно уступала перечисленным ранее лицам. На первом месте в ней был записан князь А. В. Ногтев, редко встречающийся в разрядах. Почти ничего не известно и о службе князя Д. Ф. Шевырева, чье имя стояло на почетном третьем месте. По сообщению князя А. М. Курбского, к моменту казни (1563–1564 гг.) Д. Ф. Овчинину, еще одному представителю этой группы, исполнилось только «лет 20 или мало боле». Скорее всего, его молодость была все-таки несколько преувеличена. В 1555 г. он уже был воеводой в Мценске[215].

Решающую роль в определении родового старшинства среди князей Оболенских в середине XVI в. стали, по всей видимости, играть шансы той или иной фамилии на попадание в Боярскую думу. Именно это обстоятельство предопределяло более высокие позиции князей Репниных в сравнении с их более старшими родственниками Турениными. Туренины происходили от Бориса Турени, старшего брата Ивана Репни, предка Репниных, и не уступали им по числу колен. В свою очередь по генеалогическому старшинству князья П. Д. Щепин и Д. Ф. Шевырев должны были уступать и Турениным и Репниным[216].

Среди князей Оболенских отмечался высокий уровень сохранения родственных связей. В этой связи интерес вызывает духовная грамота князя Ю. А. Пенинского. Несмотря на отсутствие родовых вотчин и службу в старицком уделе, он продолжал поддерживать тесные контакты со своими родственниками на великокняжеской службе. В его завещании упоминаются сразу несколько человек из других ветвей рода князей Оболенских: Самсон Туренин, Федор Черный Константинов, Михаил и Юрий Репнины, Петр Серебряный, Андрей Ногтев, братья Федор и Иван Ивановы Лыковы, а также Юрий Васильев Лыков[217].

Вероятнее всего, именно такие контакты и привели к включению его племянника Федора в состав родовой корпорации. Помощь князю Федору Овчине, попавшему в литовский плен в 1535 г., оказывал его «брат» (двоюродный брат) Иван Овчина, взявший под опеку его семью. Письма из литовского плена были адресованы также другим представителям клана князей Оболенских. Сын Ф. В. Овчины Дмитрий поддерживал отношения со своим старшим двоюродным братом боярином Дмитрием Ивановичем Немым.

Трогательной заботой о дочерях погибшего под Казанью князя Ивана Красина Оболенского отметился их «дед» – Петр Иванов Горенский, находившийся с ними в весьма отдаленной степени родства[218]. Эти связи проявлялись в том числе при продвижении близких родственников в число бояр – «синклитов».

Князья Оболенские лучше других родов были представлены в Боярской думе. Не случайно представители именно этого рода неизменно перечислялись первыми во всех княжеских списках середины века. К началу 1550-х гг., времени составления Дворовой тетради, среди них выделился круг фамилий, которые благодаря успешной службе их предков могли реально претендовать на получение думных чинов. Непосредственное влияние на выдвижение имела также современная времени составления этого источника политическая ситуация. В это время боярами были Дмитрий и Константин Ивановичи Курлятевы, а также Василий Семенович Серебряный. В 1551–1552 гг. боярство получили также Петр Семенович Серебряный и Дмитрий Иванович Немой. Именно эти лица могли с наибольшим успехом продвигать в Боярскую думу своих ближайших родственников[219].

В рубрике князей Оболенских в Дворовой тетради первое место занимал А. В. Ногтев. Его высокое положение было достигнуто не только за счет родовитости. Большее значение имело его близкое родство с могущественным князем Д. И. Курлятевым. Впоследствии Ноготковы, потомки А. В. Ногтева, не имея особых служебных заслуг, беспрепятственно попадали в Боярскую думу. В боярском списке 1588/89 г. список князей Оболенских также возглавлял представитель этой фамилии – Ф. А. Ноготков, который вскоре оформил свои претензии на высокое положение, получив боярское звание[220]. Не менее прочным было положение В.С. и П. С. Серебряных, которые также входили в состав ближней думы Ивана IV. Соответственно, в рубрике князей Оболенских вслед за А. В. Ногтевым были помещены их двоюродные братья, П. Д. Щепин и Д. Ф. Шевырев Щепин[221].

Из «боярской» фамилии происходил и Иван Стригин, который имел большое число предков в Боярской думе. Его интересы в 1550-х гг. «защищал» боярин Д. И. Немой, приходившийся ему троюродным братом. Двоюродным братом этого боярина был Д. Ф. Овчинин[222]. Молодость последнего предопределила его более низкое место. Наконец, М.П. и Ю. П. Репнины, хотя и не имели к моменту составления Дворовой тетради своего представителя в Боярской думе, вполне могли рассчитывать на получение боярского звания. В середине 1540-х гг. боярином был их отец – Петр Иванович Репнин, а ранее и дед Иван Репня[223].

С. И. Туренин, в свою очередь, мог претендовать только на получение более низкого звания окольничего. Именно в этом качестве выступал когда-то его предок Борис Михайлович Туреня. Он был записан на последнем месте первой части рубрики Оболенских и завершал собой список претендентов на места в Боярской думе. Впоследствии Туренины прогнозируемо служили в окольничих[224].

Выявленная последовательность не была особенностью одной только Дворовой тетради. Расположение имен князей Оболенских в списке князей и детей боярских, «которые в думе не живут», 1542 г. показывает, что отмеченные тенденции проявлялись уже в предшествующее десятилетие. В этом списке «дядья» Иван Большой и Иван Меньшой Лыковы были записаны ниже «племянников», Дмитрия Курлятева и Василия Лопатина. Соответственно, дядя Д. И. Курлятева Никита Хромой в начале 1540-х гг. был боярином, а В. Ф. Лопатин приходился двоюродным племянником Ивану Овчине Телепневу, известному фавориту Елены Глинской[225].

Можно предположить, что служебный принцип старшинства, связанный с представительством в Боярской думе, оформился у Оболенских еще ранее. В уже отмеченной записи свадебного разряда 1526 г. первые места среди них занимали князья Борис Щепин и Петр Репнин. Оба они занимали высокие места благодаря своему близкому родству с членами Боярской думы. В том же 1526 г. боярином был Семен Серебряный Щепин, брат упомянутого Бориса Щепина. Уже говорилось, что боярином был и Иван Репня, отец П. И. Репнина. Куда более родовитые И. Ф. Овчина Телепнев и тем более К.И. и Д. И. Курлятевы к тому времени не имели подобных прецедентов. Курлятевы к тому же долгое время служили в углицком уделе, выпав, таким образом, из придворной лестницы чинов[226].

Подобные закономерности выявляются при анализе других княжеских рубрик Дворовой тетради.

Порядок расположения имен в списке князей Ростовских строился на тех же принципах, что и в разряде новгородского похода 1495 г. И в том и в другом случаях представители этого рода были расписаны в прямой зависимости от их происхождения. Младшая ветвь, породнившаяся в свое время с московской правящей династией, заметно превосходила старшую по своему положению[227]. В некоторых случаях установившееся правило вступало в противоречие с реальными служебными заслугами. В служебном отношении Бахтеяровы и Гвоздевы-Приимковы, из старшей ветви князей Ростовских, преуспели гораздо больше Яновых, выходцев из младшей ветви. Тем не менее все они уступали им в тексте Дворовой тетради. Следует заметить, что в Боярскую думу Ростовские также в основном продвигались по родословному принципу[228].

Традиционное расположение их имен, таким образом, соответствовало порядку выдвижения в Боярскую думу. Иван Юрьев Хохолков приходился родным племянником боярам Александру и Ивану Катырю Андреевичам Хохолковым. Последний был отцом фигурировавшего здесь же Андрея Катырева. Не менее реальными были шансы Григория Темкина, родной брат которого Юрий находился в это время в Боярской думе. Двоюродными братьями этого боярина были князья Яновы. Более скромным был статус Бахтеяровых и Гвоздевых-Приимковых, фамилии которых не имели прецедентов попадания в Боярскую думу[229].

По родословному принципу Ростовские располагались и в посольской записи 1542 г. Семен Звяга Ростовский был на одно поколение младше записанного первым в этой группе Юрия Темкина.

Достаточно традиционной выглядит также рубрика князей Суздальских в Дворовой тетради, содержащая всего три имени. Первое место в ней занимал Иван Андреев Шуйский, вторым был записан Андрей Иванов Ногтев, третьим – Василий Иванов Барбашин. В том же порядке представители этих фамилий фигурировали в разрядной записи 1495 г. о поездке Ивана III в Новгород «миром»[230]. В 1542 г. Петр Шуйский также был записан перед Дмитрием Горбатым.

Порядок упоминания этих имен не совпадал с их служебными достижениями. Если попытаться сравнить послужной список И. А. Шуйского со службами А. И. Ногтева, то сравнение будет не в пользу первого. Представитель Шуйских еще в 1559 г. был стольником, что подчеркивало его молодость и не слишком высокий служебный ранг. А. И. Ногтев, в свою очередь, был воеводой уже в 1548 г. Не случайно в Тысячной книге они принадлежали к разным статьям: А. И. Ногтев ко 2-й, а И. А. Шуйский – к 3-й. Общее превосходство И. А. Шуйского над его однородцами было предопределено его происхождением. Достаточно полно его предки были представлены в Боярской думе. Боярами были его отец Андрей Михайлович Честокол, известный политический деятель времени боярского правления, и дядя, Иван Плетень. В середине XVI в. из этой фамилии боярского чина достигли также Федор Скопин и Петр Шуйские, его троюродные братья[231]. Несомненно, среди своих однородцев именно он был наиболее реальным претендентом на попадание в Боярскую думу.

Рубрика Ярославских в Дворовой тетради является самой обширной. По своей структуре эта рубрика, как и рубрика Оболенских, делится на две части. В первой части, как и в аналогичном списке из посольской записи 1542 г., взаимно чередовались имена двух различных ветвей этого рода: старшей ветви и ветви князей Моложских, в каждой из которых существовала собственная система старшинства[232]. В реконструируемом виде, без учета позднейших приписок и добавлений, порядок перечисления имен здесь можно представить следующим образом. Первые места занимали Иван Васильев Пенков и братья Троекуровы. После них следовали представители Моложских – Прозоровские. Затем вновь шло возвращение к старшей ветви – Андрею Курбскому и Андрею Жере Аленкину, вслед за которыми перечислялись Сицкие, из ветви Моложских. Уже после них очередь переходила к старшей ветви, представителями которой на этот раз выступали Сисеевы и Василий Большой Великого. Замыкали первую часть рубрики Чулковы и братья Юрьевы Ушатые, выходцы из моложского княжеского дома[233].

Вторая часть рубрики князей Ярославских имеет более традиционный вид. В ней пофамильно были расписаны Засекины, к которым примыкал их близкий родственник Александр Щетинин, и Шехонские. Все эти фамилии занимали достаточно скромные позиции внутри своего рода и явно не рассчитывали на карьерный рост.

Учитывая наличие двух систем старшинства, анализ расположения отдельных имен и фамилий необходимо производить отдельно для каждой из них. В старшей ветви произошла существенная трансформация принципов определения родового старшинства. В сравнении с порядком расположения имен в новгородском походе 1495 г. низкие места занимали Сисеевы. В середине XVI в. эта фамилия значительно утратила прежние позиции. В Тысячной книге по низшей 3-й статье был отмечен только Федор Сисеев, самый молодой представитель своей фамилии. Среди перечисленных в Дворовой тетради лиц Иван Петров и Иван Константинов Сисеевы по поколенному счету превосходили А. М. Курбского, применительно к которым он должен был рассматриваться как «племянник», хотя и были записаны ниже его[234].

Определенное нарушение родословного принципа наблюдается и среди князей Моложских. Из Ушатых первым был записан Данила Васильев Чулков. Его старший двоюродный брат Данила Юрьев Чулков занимал лишь второе место[235].

Отмеченные примеры находят объяснение при признании существования «очереди» на получение мест в Боярской думе. Отец А. М. Курбского в своей служебной карьере достиг звания боярина. На окольничество в соответствии с рангом своего отца претендовал Д. В. Чулков[236].

Ко времени составления Дворовой тетради среди князей Ярославских, сохранивших связь со своей родовой корпорацией, лишь несколько человек входили в состав Боярской думы. Больше всего бояр дала фамилия Пенковых. «Боярской» была также фамилия Курбских. Окольничими были представители Великих и Ушатых. В начале 1550-х гг. в Боярской думе не было ни одного представителя Ярославских, что, несомненно, уменьшало их шансы на карьерный рост.

Признанным лидером среди князей Ярославских по своему происхождению был И. В. Пенков, потомок последних правителей ярославского княжества, находившийся в родстве с самим Иваном IV. Не менее важным обстоятельством было его родство с боярином Иваном Даниловичем Пенковым. Именно И. В. Пенков и был записан на первом месте. Упомянутые сразу после него братья Иван и Михаил Троекуровы по служебному положению значительно превосходили всех своих родственников. И. М. Троекуров начал свою службу еще в 1520 г. В 1550 г. он стал тысячником 1-й статьи[237].

А. М. Курбский, следующий по значению в старшей ветви князей Ярославских, в своем продвижении опирался на прецедент боярской службы своего отца. Значительно меньшие шансы на получение боярства имели А. Ф. Жеря Аленкин и Сисеевы. Предок последних, князь Семен Романович, был боярином Ивана III[238].

Только на получение окольничества претендовал князь В. А. Гага Великого, внук окольничего Петра Великого Шестунова. Именно он занимал последнее место среди представителей старшей ветви[239].

Более архаично выглядит система родового старшинства среди князей Моложских. Скорее всего, это было связано с отсутствием собственно «боярских» фамилий среди них. Только князья Ушатые реально могли претендовать на звание окольничих. Представители этой фамилии, как и в случае с В. А. Гагой Великим, были записаны на последнем месте среди Моложских, претендовавших на думские звания[240]. Впоследствии Великие-Гагины и Ушатые в соответствии с установленной закономерностью действительно получали звания окольничих.

Следует отметить, что на первом месте среди князей Моложских были отмечены Прозоровские. В начале 1550-х гг. представители этой фамилии занимали скромные посты. В 1547 г. стольниками, новиками из знатных фамилий, были Василий и Александр Ивановы Прозоровские, а также Михаил и Никита Федоровы Прозоровские. По своим служебным достижениям они явно уступали Василию Андреевичу Сицкому, женатому на сестре царицы Анастасии Романовой. В Тысячной книге они закономерно были размещены в разных статьях: В. А. Сицкий – во 2-й, а Прозоровские – в 3-й. В переписке с А. М. Курбским Иван Грозный позднее не слишком уважительно отзывался об одном из Прозоровских: «У меня Прозоровских было не одно сто»[241]. Стоит отметить, что сложившаяся в конце XV в. система старшинства отдельных фамилий среди князей Моложских, очевидно, не претерпела к этому времени сколько-нибудь заметных изменений.

Отрывочность сохранившегося списка князей Стародубских не дает возможности определить принципы записи их имен. Пожарские, наиболее полно представленные в этой рубрике, были слишком малозаметны по службе и почти не встречались в разрядах. Вероятно, по своему положению в составе родовой корпорации они занимали достаточно скромное место.

Князья Мосальские не имели своих представителей в Боярской думе. Список представителей этого рода основывался на родовом старшинстве. Стоит добавить, что, как и в случае с князьями Ярославскими, здесь чередовались имена представителей двух ветвей оказавшихся в разное время на московской службе: Василия и Семена Юрьевича[242].

Сопоставляя между собой различные княжеские рубрики, следует отметить, что наиболее последовательно система выдвижения в Боярскую думу была представлена в рубрике князей Оболенских, что, скорее всего, было обусловлено наибольшим количеством имевшихся прецедентов и прочными традициями думской службы, существовавшими в их среде. Не случайно в 1550-х гг. князья Оболенские имели максимальное представительство в Боярской думе.

Княжеские рубрики Дворовой тетради давали московскому правительству возможность широкого выбора будущих бояр и окольничих. Порядок расположения в них отдельных имен и фамилий в дальнейшем во многом предопределил назначения в Боярскую думу. Из князей Оболенских в 1555 г. боярами стали И. В. Горенский и Ф. И. Кашин. В 1559 г. к ним присоединился М. П. Репнин. Из князей Ростовских боярство в 1557 г. получил А. И. Катырев. Подобным образом сложилась судьба А. И. Ногтева-Суздальского, ставшего боярином в 1560 г. Позднее, во второй половине 1560-х гг., боярство получил также И. А. Шуйский. Среди князей Ярославских в 1554–1555 гг. боярином стал И. М. Троекуров. Вскоре после этого в Боярскую думу попал также и А. М. Курбский. Князья Моложские были обойдены вниманием Ивана IV. Лишь в 1558 г. боярином стал царский родственник В. А. Сицкий. Как и предполагалось, окольничим в конце 1550-х гг. стал В. А. Гага Великого[243].

В этом вопросе сталкивались две противоположные тенденции. Отмеченный выше порядок выдвижения в Боярскую думу не был как-то легализован и опирался лишь на существующие традиции. Царская власть (лично Иван Грозный) принимала его во внимание, но часто действовала исходя из собственного понимания целесообразности пожалования думских званий тому или иному лицу. В 1553 г. князь С. В. Звяга Ростовский объяснял свой побег тем, что «их всех государь не жалует, великих родов бесчестит, а приближает к собе молодых людей, а нас ими теснит»[244]. Подобное заявление демонстрировало чаяния этого вельможи находиться в окружении «великих родов».

Думные звания часто раздавались наиболее видным представителям княжеских родов, но далеко не всегда в порядке существовавшей схемы родового старшинства. Среди князей Оболенских боярство так и не получили А. В. Ногтев и Щепины разных ветвей. Из Ростовских царским вниманием был обойден И. Ю. Хохолков. Сравнительно поздно боярство было пожаловано И. А. Шуйскому.

Уже была отмечена определенная близость боярского списка 1588/89 г. и Дворовой тетради. В боярском списке 1588/89 г. также получила свое отражение система родового старшинства внутри каждого из княжеских родов. В конце века центральное правительство, однако, обращало гораздо большее внимание на существовавшую систему старшинства. Бесспорные лидеры княжеских корпораций, записанные на первых местах в своих рубриках, беспрепятственно попадали в Боярскую думу в последующие годы. В 1598 г. по случаю восшествия на престол Бориса Годунова боярами стали князья Михаил Катырев-Ростовский и Федор Ноготков-Оболенский. Окольничими в 90-х гг. XVI – начале XVII в. служили князья Туренины, а также Иван Великого Гагин[245]. Именно такой порядок очередности на получение думских званий предполагался, скорее всего, в свое время в княжеских рубриках Дворовой тетради.

Можно предположить, что в некотором смысле княжеские корпорации выступали в качестве одного из «столичных» чинов Государева двора, занимавшего промежуточное положение между дворовыми детьми боярскими и членами Боярской думы. Наименее значительные в служебном отношении лица, члены тех же княжеских родов, по-видимому, вообще могли исключаться из них. В ярославских актах 1540—1560-х гг. известен был, например, князь Василий Андреев Перинин Моложский. Его имя не встречалось в Дворовой тетради, хотя в 1550-х гг. он определенно находился в служебном возрасте, а в 1565 г. был отправлен в казанскую ссылку. Очевидно, в это время он служил вместе с городовыми детьми боярскими[246].

Для потомков тех же княжеских родов, служивших по «городам», попадание в княжеские списки расценивалось как очевидное повышение, подтверждение их успешной службы. В 1557 г. В. И. Меньшой Кашин впервые получил воеводское назначение. Это обстоятельство, возможно, стало определяющим для его перевода в общую группу князей Оболенских из калужской корпорации[247]. Индивидуальный характер носило также появление здесь Ф. И. Пенинского, В. Б. Тюфяки Константинова и М. Ю. Кривоноса Оболенских. Позднее так же сложилась судьба князя И. И. Лыкова, записанного в Дворовой тетради по Рузе. Во время Земского собора 1566 г. он находился уже среди князей Оболенских[248].

Достаточно низко котировалась по службе ветвь Львовых-Зубатых. Включение в состав корпорации князей Ярославских М. А. Львова могло объясняться его личными заслугами. В боярском списке 1588/89 г., как и в Дворовой тетради, князья Львовы отсутствовали среди членов родовой корпорации.

Этот процесс не получил в 1550-х гг. еще своего логического завершения. А. В. Сергеев справедливо отмечал, что далеко не все из отмеченных в списке князей Ярославских лиц могли похвалиться успехами по службе[249]. Необходимо учитывать особенности статуса княжеских корпораций. Их рядовые члены продолжали выступать в походы в составе общих отрядов. По тем же спискам они привлекались к несению придворной службы и выполнению других правительственных поручений. Среди них были в том числе недавние новики, а также, очевидно, не слишком выдающиеся персонажи. Для последних не требовалось предпринимать особых усилий, чтобы считаться частью своих корпораций. Они принадлежали к ним по своему рождению, связям, землевладению. Совсем по-другому обстояло дело с выходцами из тех же родов, которые утратили связи с родовыми центрами. Они попадали сюда как знак расположения царской власти, отмечавшей их служебные достижения. Отсечение из Государева двора дворовых детей боярских (рядовых членов княжеских корпораций), выделение выборных дворян со временем привели к более четкому оформлению структуры этих корпораций.

Принадлежность к родовой корпорации могла быть отобрана. Известно, что в опале 1553 г. боярство потерял С. В. Звяга Ростовский, который собирался совершить побег в Великое княжество Литовское. Вместе с ним в этом деле были замешаны его родственники «такие же палоумы» князья Лобановы и Приимковы. Очевидно, они также ощутили на себе тяжесть царской опалы. Иван и Никита Борисовы Лобановы были записаны в 3-й статье Тысячной книги в рубрике князей Ростовских. В Дворовой тетради оба они отсутствуют, хотя их служба определенно продолжалась в это время. С этой же опалой следует связать перевод В. В. Волка Приимкова из состава князей Ростовских в число дворовых детей боярских Торжка[250].

С этой точки зрения следует еще раз отметить близость между княжескими рубриками Дворовой тетради и боярского списка 1588/89 г. В последнем источнике в составе княжеских корпораций были записаны лишь лица, достигшие звания дворян московских. Наиболее видные из них непосредственно через родовые корпорации попадали затем в Боярскую думу. Сами эти корпорации пополнялись за счет стольников, жильцов и выборных дворян[251]. Дворовая тетрадь дает представления о том же порядке, хотя и несколько менее развитом.

Потеря княжескими корпорациями их функциональной составляющей отчетливо проявилась в полоцком походе 1563 г. В этом походе, отличавшемся высоким уровнем мобилизации всех воинских сил Московского государства, участвовали отдельные княжеские отряды, точнее, разрозненные группы, которые должны были выступать в этом качестве. Подробный пересчет выявил, что среди князей Суздальских числился 1 человек, среди Ростовских – 5, Оболенских – 13, Стародубских – 7, Мосальских – 13 и Ярославских – 5. Эти цифры резко контрастируют с данными Дворовой тетради (кроме случая с князьями Суздальскими), где в соответствующих рубриках было зафиксировано значительно большее количество членов родовых корпораций. Очевидным объяснением является фактическая служба представителей этих родов в составе стольников, стряпчих, жильцов и выборных дворян, а также в составе других корпораций. В разряде похода 1579 г. на «Немецкую землю» князья Черкасские (новая группа), Оболенские, Суздальские, Ярославские, Стародубские и Мосальские были прямо объединены с выборными дворянами (всего 212 человек)[252].

Отличием от других придворных чинов выступала не только генеалогическая ограниченность их состава. В рамках княжеских корпораций действовала выработанная за десятилетия совместной службы (не без вмешательства московского правительства) система старшинства. В этом отношении принадлежность к ним часто ограничивала возможности карьерного роста для представителей младших ветвей или фамилий, давно утративших связь со своими однородцами, таких как, например, князья Охлябинины и Хворостинины. Представители этих фамилий появляются в списке князей Ярославских только в 80-х гг. XVI в.[253]

В ряде случаев стоит предположить существование декларативных разрывов со своими родственниками, проявлявшееся во внутриродовых местнических столкновениях. Первое такое известное по сохранившимся источникам столкновение произошло в 1543 г. Окольничий Василий Чулок Ушатый на приеме у малолетнего Ивана IV был размещен местом ниже боярина Ивана Кубенского. Несмотря на разницу в думских званиях, он бил челом о том, что «сидеть ниже ево немочно». Оба местника принадлежали к роду князей Ярославских, но по родовому счету И. И. Кубенский приходился В. В. Чулку «племянником», на что тот и акцентировал внимание великого князя. Местническое дело И. И. Кубенский вел, ссылаясь не на родословные книги, а на разряды, по которым служба фамилии князей Кубенских в целом и его самого в частности действительно расценивалась значительно выше[254].

Дважды пытался местничать со своими родственниками Ю. И. Кашин. В 1543 г. о местах на воеводстве в Муроме он спорил с К. И. Курлятевым, а в 1547 г. выступил против Д. И. Немого. Вряд ли Ю. И. Кашин действительно рассчитывал на успех, местничая с заведомо более сильными противниками. Скорее он осознанно противопоставлял себя другим членам своего рода. В Тысячной книге и в Дворовой тетради он был записан по Калуге. Позднее, возможно, он вновь нашел общий язык с родственниками. На Земском соборе 1566 г. его сын Дмитрий был включен в группу князей Оболенских. В 1564 г. Ю. И. Кашин, подобно многим своим сородичам и вместе с ними, попал в опалу и был убит[255].

Среди князей Оболенских отсутствовал и его родной брат Петр, местничавший в 1549 г. с тем же Д. И. Немым. Из представителей этого же рода местничали между собой в 1544 г. также князья И. А. Копыря Кашин и О. Т. Тростенский. Оба они в Дворовой тетради числились по другим корпорациям[256].

Последний интересующий нас случай внутриродового местничества условно относится к 1560 г., когда друг с другом спорили А. И. Прозоровский и Д. С. Шестунов[257]. Шестуновы не входили в состав корпорации князей Ярославских и не были учтены в княжеских рубриках этого времени.

Понятно нежелание князей Кубенских подчиняться правилам родового старшинства. Представители этой фамилии занимали прочное положение в Боярской думе и не нуждались в дополнительной поддержке своего рода, так что В. В. Чулок Ушатый напрасно напоминал своему местнику о его происхождении. Не считал нужным считаться со своим менее известным родственником и окольничий Д. С. Шестунов.

Пример Ю. И. Кашина показывал возможность личной карьеры, за пределами сложившегося круга клановых отношений. Он не принадлежал к «боярской» фамилии и, следовательно, не слишком высоко котировался среди однородцев. Тем не менее в 1555 г. он был удостоен боярского звания, ставшего наградой за его многолетнюю службу.

Сложившаяся система отношений должна была проявляться в политической борьбе при великокняжеском (царском) дворе. События боярского правления позднее в официальном летописании получили емкую характеристику: «Бяше вражды о корыстех и о племянех их, всяк своим печется». В 1533 г. братья Иван Плетень и Андрей Честокол Шуйские, собираясь отъехать на службу к Юрию Дмитровскому, обращались за поддержкой к своему родственнику, Борису Горбатому. По своему происхождению они находились в пятом колене родства, что не препятствовало поддержанию клановых связей[258].

В середине XVI в. патрон-клиентские отношения отчетливо проявились среди князей Ростовских. После династического кризиса 1553 г. в Великое княжество Литовское собирался бежать боярин С. В. Звяга Ростовский. Несколько известных и предполагаемых участников этого побега (Н.С., И.Б. и Н. Б. Лобановы, В. В. Волк Приимков) принадлежали к числу новгородских помещиков, нуждавшихся в поддержке влиятельных лиц при дворе[259].

Не следует, конечно, абсолютизировать зависимость от «сильных» родственников. В каждом отдельном случае влияние на принятие того или иного решения оказывало большое число факторов. Донос на В. В. Волка Приимкова был составлен, например, его однородцем, князем Никитой Ростовским, получившим позднее часть его поместья в Деревской пятине[260].

Трудно сказать, насколько сильными были в действительности указанные родовые связи, которые могли серьезно варьироваться в конкретных примерах. Важно, что их значение признавалось государственной властью. В преддверии и сразу после учреждения опричнины царская опала синхронно настигла большое число представителей рода князей Оболенских («И тогда же и других княжат немало того же роду побито»). В монахи были пострижены Д. И. Курлятев «со женою и с сущими малыми детками» и Д. И. Немой, убиты – М. П. Репнин, Ю.И. и И. И. Кашины, А. И. Ногтев (Ноготков), Д. Ф. Овчинин, Д. Ф. Шевырев, П. И. Горенский (его брату Юрию удался побег к королю Сигизмунду-Августу), Н.Ф. и А. Ф. Черные Оболенские[261].

Большинство из них принадлежало к числу наиболее видных представителей своего рода. Судя по «Истории о делах великого князя Московского» Андрея Курбского, многие решения об их судьбах принимались Иваном Грозным спонтанно, под влиянием момента, а не были частью хладнокровного обдуманного плана по истреблению князей Оболенских. Некоторые из них и в последующие годы находились в окружении царя (братья В.С. и П. С. Серебряные). М. П. Репнин отказался надеть на себя скоморошью маску. По сообщению Альберта Шлихтинга, князь Д. Ф. Овчинин поплатился за нелицеприятные обвинения в адрес царского любимца Ф. А. Басманова: «Попрекнул его нечестным деянием, которое тот обычно творил с тираном»[262].

Существовавшие связи приводили к эффекту цепной реакции. Опалы настигали близких родственников и выдвиженцев пострадавших лиц. А. М. Курбский подчеркивал, что Д. И. Курлятев, о котором Иван Грозный позднее писал с плохо скрываемым раздражением, был «стрыем» (дядей) для других князей Оболенских. Из контекста не очень понятно, кто имелся в виду под его «племянниками». Названные ранее Д. Ф. Шевырев и братья Кашины сами были на одно колено старше его. В данном случае, видимо, подразумевалась роль покровителя, которую князь Д. И. Курлятев играл для своих родственников и которые вынуждены были в итоге расплачиваться за это своими жизнями. Именно он был душеприказчиком также у князя И. А. Стригина-Оболенского[263]. Вполне вероятно, что причиной казни Черных-Оболенских стало близкое родство с князьями Горенскими, совершившими побег в Литву.

При этом нельзя сказать, что царский гнев был обращен против княжеских корпораций как составной части Государева двора. Напротив, первые шаги опричнины были направлены на их сохранение, правда, в весьма своеобразной форме. Уже в 1564 г. «послал государь в своей государской опале князей Ярославских и Ростовских и иных многих князей и дворян и детей боярских в Казань и в Свияжской город на житье и в Чебоксарской город»[264]. Принудительные переселения издавна были распространенным орудием в руках у московского правительства и в этом отношении не представляли собой «новизны». Примечательно другое. Характерным является само упоминание этих князей как отдельных групп, подвергшихся государевой опале. Следуя логике разряда полоцкого похода 1563 г., количество действительных, а не номинальных членов княжеских корпораций было ничтожным. Круг лиц, сосланных в «подрайскую землицу», был куда более обширным. Р. Г. Скрынников заметил, что в первую очередь в нем были представлены лица, записанные в княжеских рубриках Дворовой тетради. Не исключено, что именно они использовались для составления списков переселенцев.

Высылка должна была сопровождаться конфискациями вотчин. Непродолжительность царской опалы, длившейся всего один год, не дает возможность определить, предполагалась ли компенсация за них в самой Казанской земле или в других частях страны. По мысли Р. Г. Скрынникова, таким образом был нанесен удар по родовому землевладению «суздальской знати». Вряд ли, однако, они были главными жертвами этой акции. «Животы» должны были отбираться у всех опальных, среди которых находилось много выходцев из нетитулованных боярских и дворянских фамилий. Кратковременная и, видимо, спонтанная опала обошла стороной многих представителей княжеских родов, сохранивших в неприкосновенности свои земли, хотя, безусловно, внесла свой вклад в разрушение родовых княжеских гнезд[265]. Обращает внимание также присутствие среди казанских поселенцев выходцев из других территориальных корпораций, обладавших княжеским титулом. Трудно определить, рассматривались ли они как составные части князей Ярославских, Ростовских и, возможно, Стародубских (в таком случае можно было бы говорить о существенном расширении состава княжеских корпораций по генеалогическим признакам) или пострадали от царского гнева в индивидуальном порядке.

По мнению А. Л. Корзинина, высылка опальных имела цель ослабить экономическую базу княжат и дворовых детей боярских. Как следует из приведенных этим же историком данных, значительную часть сосланных составляли помещики. В таком случае терялся смысл их переселения. Поместья вполне могли быть отобраны и без проведения подобного переселения. Известны были примеры сохранения вотчин казанскими «новыми жильцами».

С точки зрения величины земельных наделов среди княжеских фамилий, не говоря уже о нетитулованной знати, были куда более привлекательные кандидатуры на роль подобных жертв[266].

Уже говорилось об имевшей место в XV – первых десятилетиях XVI в. казанской «специализации» ряда княжеских корпораций. После завоевания Казани пограничная служба должна была происходить по логике вещей уже на новых рубежах страны. Переселение «князей», многие из которых стали воеводами в новозавоеванном крае, возвращало их к истокам службы. Вероятно, в этом заключался план Ивана Грозного, известного поборника «старины». На практике в реалиях 1560-х гг. этот план представлял собой бессмысленное отвлечение от основной службы многих представителей командного корпуса, которые с большей пользой могли быть задействованы в выполнении других поручений правительства. Достаточно быстро большая часть казанских ссыльных вернулась к местам своей постоянной службы. Стоит отметить, что при этом из делопроизводственных источников исчезли упоминания о княжеских корпорациях. Вполне вероятно, что они были распущены, потеряв, по мнению московского правительства, функциональную целесообразность своего существования. Косвенным доказательством этого утверждения является выселение Данилы Иванова Черного Засекина с ярославских вотчин «с городом вместе» (очевидно, в 1569 г.). В Дворовой тетради он был записан в рубрике «князи Ярославские», а затем уже служил, видимо, по ярославскому «городу» вместе с обычными ярославскими детьми боярскими[267].

Отсутствовали княжеские корпорации в боярском списке 1577 г., отразившем новую структуру Государева двора. В этом источнике многие «княжата» были учтены среди других придворных чинов и выборных дворян. Впрочем, как и многие другие действия Ивана IV, решение о роспуске не было окончательным. В 1579 г. они вновь появляются на горизонте в разряде похода на «Немецкую землю». К традиционному кругу княжеских групп, обозначенному в Дворовой тетради, в этом разряде добавились князья Черкасские. Эта группа была сформирована совсем недавно из кабардинских князей, испомещенных в Новгородской земле («князю Семену Черкаскому быти с черкасскими князи, которые служат с пятин»)[268]. В этом случае, очевидно, уже не могло идти речи о связи родового землевладения с попаданием в одну из княжеских корпораций. А. П. Павлов отмечал церемониальный характер княжеских корпораций 1580-х гг., лишенных практического значения и быстро растворившихся среди других придворных чинов[269]. Корпоративные связи уступили место кланово-местническим, и в этом отношении носители княжеских титулов перестали отличаться от других представителей чиновной московской аристократии.

Глава 2

На удельной службе

Удельные княжества традиционно рассматривались как «рудименты», носители архаичных пережитков старого времени. Удельные князья, «крамольники по своей природе», по факту своего существования выступали в качестве противников, более или менее опасных, централизаторской политики, проводимой московскими великими князьями. В силу своего происхождения они были действующими лицами сразу нескольких династических кризисов. Их роль претендентов на престол, растянувшаяся на несколько десятилетий, обуславливала повышенное внимание к их судьбам со стороны центрального правительства в XVI в. и неоднократно становилась предметом изучения в исторической науке. Удельный вопрос – борьба с удельными пережитками («оплотами удельной раздробленности») и влиянием удельных князей (Владимира Старицкого как знамени антиправительственных сил) при царском дворе – был, в частности, поставлен во главу угла А. А. Зиминым в качестве причины опричных репрессий[270].

Признавая уязвимость этой концепции, многие исследователи тем не менее некритически восприняли многие ее положения, гипертрофированно преувеличивая роль и значение удельного вопроса в политической борьбе. Соответственно, повышенное внимание приобрело выявление связей (реальных или гипотетических) лиц, вовлеченных в политические процессы с удельными дворами, получившее освещение в историографии. Серьезные наработки сделаны также в определении личного состава и тенденций развития удельных дворов[271].

Сами удельные дворы, по меткому выражению того же А. А. Зимина, представляли собой «миниатюрные копии» Государева двора. Неоднократно отмечавшаяся деградация удельных князей первой половины XVI в. в сравнении с их предшественниками из предыдущего столетия не могла обойти стороной и их ближайшее окружение. Последнее серьезное столкновение с «братом старейшим» произошло в 1479–1480 гг., когда Андрей Углицкий и Борис Волоцкий вместе со своими дворами решились на «отъезд» от Ивана III. В последующие годы XV в. наступление на удельных князей не встречало открытого сопротивления с их стороны. В дальнейшем эта тенденция получила логическое развитие. Не вызвало возмущения служилых людей дмитровского удела «поимание» Юрия Дмитровского. Картину полного упадка продемонстрировал неудавшийся мятеж Андрея Старицкого 1537 г., когда он фактически был брошен на произвол судьбы своими «дворянами». Личный состав удельных дворов подвергался неоднократным «переборам». Так, в 1511 г. после неудачной попытки бегства в Литву Семена Калужского великий князь «вины ему отдал, а людей его и бояр всех переменил»[272].

Необходимо подчеркнуть, что эволюция развития удельных дворов шла в русле общегосударственных реформ своего времени, объективно способствуя ликвидации собственно «удельных» пережитков.

Удельные князья этого времени не только были ближайшими кровными родственниками, чаще всего – родными братьями, «государей всея Руси», воспитывались при московском дворе, впитывая в себя, таким образом, все существовавшие там политические традиции. Соответственно, чем большее развитие получала система государственности, включая и ее идеологические аспекты, тем больше менялся характер удельных князей. Получая уделы, они стремились воплотить в жизнь примерно те же самые политические идеи, которые в это время ставились в основу государственных реформ уже на более высоком уровне.

Судебник 1497 г., первый общерусский законодательный кодекс, был составлен Иваном III «с детми своими и с бояры». Впоследствии применявшиеся в уделах при судебных разбирательствах нормы дублировали положения Судебника. Юрий Дмитровский принимал участие в торжественном венчании на царство Дмитрия Внука. Наконец, Юрий Дмитровский и Дмитрий Углицкий входили в состав коллегии собора 1503 г., решавшего судьбу церковного землевладения.

При этом излишние амбиции удельных князей подавлялись целенаправленными действиями московского правительства. Процесс образования удельных династий вначале был ограничен, а затем и вовсе сведен на нет. Василий Темный, а затем и Иван III весьма преуспели в деле борьбы со своими ближайшими «родственниками». Как правило, удельные князья не успевали передать свои княжества наследникам, будучи изгнанными или «поиманными» своими «старейшими братьями». Показательно, что из всех потомков Василия Темного, разделившего доставшиеся ему земли между своими сыновьями, говорить о какой-то преемственности можно только применительно к волоцко-рузским князьям. Борису Волоцкому удалось сохранить свой удел за сыновьями Иваном и Федором. Впрочем, и в этом случае конечный итог был вполне закономерен: вскоре оба этих князя умерли бездетными, а их земли перешли к Василию III. В результате складывающиеся в том или ином удельном княжестве традиции не находили своего прямого продолжения, а сами удельные земли сравнительно легко входили в состав великокняжеского «домена».

Наиболее четко эта тенденция прослеживается на примере уделов первой трети XVI в., существовавших без откровенного еще вмешательства со стороны великокняжеской власти. Братья Василия III создавали в своих княжествах локальные варианты системы организации службы, по образцам и лекалам, которые в это же время внедрялись в рамках всего государства. Наиболее продолжительную историю среди них имели дмитровский (1504–1533) и старицкий (1519–1537) уделы[273]. Существование старицкого удела было продолжено в 1541 г. передачей входивших в его состав земель Владимиру Старицкому, невольному антагонисту Ивана Грозного.

История этих удельных княжеств и их служилых людей уже обращала на себя внимание исследователей[274]. Наиболее полно эта тема была раскрыта А. А. Зиминым, хотя и на весьма ограниченном количестве примеров с рядом заведомых ошибок, которые благодаря авторитету этого исследователя перекочевали в дальнейшем в другие исторические труды. При реконструкции состава дмитровского двора им были проанализированы только биографии выходцев из фамилий московской аристократии. Сделанный в результате вывод о слабости позиций Юрия Дмитровского, обусловленный «тесной генеалогической связью представителей удельной знати с московскими княжатами и боярами», соответственно, не кажется в этом контексте столь уж убедительным[275].

Отмечая преобладание на удельной службе представителей младших ветвей московской аристократии, А. А. Зимин в дальнейшем обратил внимание на трудности в продвижении по лестнице чинов, с которыми сталкивались потомки удельных бояр после ликвидации удельных княжеств. Эти тезисы находятся в противоречии друг с другом. Если указанные лица действительно отличались не слишком знатным происхождением, то трудно было бы предположить для них другую участь в реалиях действующей служебной иерархии. Затронув тему сложных и напряженных отношений между Василием III и Юрием Дмитровским, исследователь никак не отразил ее влияние на изменение состава самого дмитровского двора, переходов служилых людей из Москвы в Дмитров и наоборот. Без внимания остались также контакты дмитровских бояр и детей боярских со служилыми людьми из других уделов. В дальнейшем А. А. Зимин на примерах конкретных судеб прослеживал подобные факты и, по мере возможности, давал им соответствующую оценку. Однако в этом случае анализ велся уже вне контекста дмитровского двора.

Родство видных служилых людей удельных князей с московской знатью хотя и имело определенное значение, но не определяло в полной мере их позицию. Это доказали, например, бурные события Феодальной войны, когда представители одних и тех же семей (Морозовы, например) зачастую находились по разные стороны противостояния[276]. Мнение о «деградации» перехода на службу к удельным князьям было высказано С. Б. Веселовским, а затем поддержано А. А. Зиминым и другими историками. Для А. А. Зимина, продолжая ранее затронутую тему борьбы с удельными пережитками, связь с уделами вообще означала универсальную «черную метку» при объяснении карьерных падений того или иного персонажа или целых фамилий. К выходцам из уделов относились «подозрительно», ветви, связанные с уделами, «постепенно сходят с исторической сцены». Обратные примеры, которые этот исследователь приводил при изучении судеб московской аристократии второй половины XV–XVI в., игнорировались им или не получали должных комментариев[277].

Учитывая расположение удельных княжеств в центральных, наиболее густонаселенных и экономически развитых, районах страны у значительной части служилых людей конца XV в. можно было найти предков или близких родственников, отметившихся в свое время на службе у удельных князей. Некоторые из них не отличались лояльностью или даже были заклятыми врагами правящей династии.

Этот тезис наглядно иллюстрируется на примере боярских (нетитулованных) фамилий. Из разветвленного рода потомков Андрея Кобылы только несколько фамилий сохранили к концу века места в Боярской думе. Среди них – Колычевы и Кошкины (Захарьины). Из них Александр Колычев был боярином у Михаила Верейского, а Константин Беззубцев, двоюродный племянник бояр Ивана III Якова и Юрия Захарьиных Кошкиных, – у Андрея Углицкого[278]. Больше боярских фамилий было у Ратшичей: Товарковы, Давыдовы, Остеевы и Жулебины, Бутурлины, Челяднины. В целом здесь было меньше удельных прецедентов, хотя отдельные представители этого рода и отметились на удельной службе. Борис Шушлеба Товарков подвизался на службе в уделе у Юрия Васильевича Дмитровского. Роман Безногий Остеев «держал» у Дмитрия Шемяки Углич. Его брат Тимофей служил вначале Василию Боровскому, а затем тому же Дмитрию Шемяке. Ранее, судя по перечню боярских мест, оба брата находились на великокняжеской службе. Примечательно, но сыновья обоих из них, несмотря на нахождение в «стане врага», впоследствии были членами Боярской думы «государя всея Руси»[279].

Из Морозовых и их ближайших родственников Филимоновых удельным князьям служила целая плеяда выдающихся деятелей. Среди них – Семен Федорович, боярин и «любовник» Юрия Звенигородского. Дворецким у этого князя был также Яков Жест Филимонов. Его сын Михаил Русалка впоследствии стал великокняжеским дворецким. Василий Слепой, отец боярина Ивана III Григория Поплевы, и его брат Игнатий Михайлович служили в бежецком уделе Дмитрию Красному. И. М. Морозов затем был наместником удельного Галича у Дмитрия Шемяки. В следующем поколении Дмитрий Давыдович Морозов служил в качестве боярина у Андрея Углицкого. В углицком уделе находился, видимо, и Дмитрий Шея[280].

«Шатость» в событиях Феодальной войны проявил Михаил Сабуров, получивший прощение великого князя (значительная часть его вотчин отошла при этом к великой княгине Марии Ярославовне). Его родственники Василий и Семен Пешек Федоровы служили Юрию Васильевичу Дмитровскому и Андрею Вологодскому соответственно. Дядья Василия Образца Симского, печально известные братья Петр Хромой и Никита Константиновичи Добрынские, сыграли заметную роль в эпизоде с ослеплением Василия Темного. Оба они перешли с великокняжеской службы к Ивану Можайскому, причем, по крайней мере, Петр совершил «отъезд» еще в начале 1440-х гг., за несколько лет до этого события. Этому князю служил также Елизар Гусь Добрынский, который позднее был воеводой у Андрея Вологодского[281].

Сыном боярина из удела Юрия Васильевича Дмитровского был окольничий Иван Шадра Вельяминов. Так же сложилась судьба его сослуживца по дмитровскому уделу Ивана Ощеры. Из Заболоцких Дмитрию Красному служил Василий Иванович, основатель самой преуспевшей линии своей фамилии. Его сын был новгородским наместником, а внуки дослужились до звания окольничих. Иван Новосильцев, отец великокняжеского боярина Василия Китая, был когда-то боярином Ивана Можайского. В можайском уделе служил также Андрей Дмитриевич (род Нетши), хотя и пострадал здесь от гнева своего князя. Он был «поиман», а его жена сожжена за колдовство. Его сын Григорий Мамон какое-то время был одним из близких советников Ивана III. Из других Нетшичей Данила Иванов служил Борису Волоцкому, а затем неожиданно стал великокняжеским окольничим[282].

Достаточно высокое положение в конце века занимал Иван Михайлович Волынский. Волынские были тесно связаны с Углицким уездом. Акинф Волынский, дядя будущего новгородского дворецкого, в 1436 г. руководил двором Дмитрия Шемяки и проявил завидную верность своему господину, продолжив борьбу с вероломным великим князем[283].

Из других приближенных к персоне великого князя лиц служили в уделах прежде Зиновьевы-Станищевы. Их отец в свое время был боярином Василия Боровского. Иван Старков в 1446 г. переметнулся на сторону Дмитрия Шемяки, но затем был прощен и во второй половине 1460-х гг. упоминался среди бояр на докладе поземельных дел. Его сыновья находились в это время в дмитровском уделе. После его исчезновения Алексей Иванов Старков ездил с посольством в Крым. Боярином Юрия Васильевича Дмитровского был также Иван Воронцов, сын которого Семен дослужился при Василии III до боярского звания. В качестве воеводы великого князя отметился Игнатий Образец, ранее один из слуг Андрея Углицкого. «Паробком» Ивана Можайского был Степан Еропкин. Его сыновья Федор и Михаил Кляпик – сокольничий великого князя, неоднократно были задействованы в дипломатической деятельности. Ф. С. Еропкин служил также в воеводах. На хорошем счету были в конце века Нащокины. Алферий Филиппов Нащокин был наместником трети московской, несколько раз встречался в списках Государева двора, а позднее был и в «стратилатских чинах». При этом его отец Филипп в свое время был дворецким Михаила Верейского[284].

В углицком уделе служили предок Грязных боярин Илья Борисович и дьяк Александр Карамышев. И. Борисов позднее ездил с посланием к удельным князьям во время их мятежа 1480 г., а А. В. Карамышев приходился братом известным деятелям конца XV в. Василию и Андрею Карамышевым. Еще один член этой семьи – Михаил Васильев Карамышев – был связан с Борисом Волоцким[285].

Без особых проблем переходили из одного двора в другой виднейшие дьяки. Известным «переметом» был, например, Федор Дубенский. В начале 1440-х гг. он был дьяком Дмитрия Красного, после смерти которого перешел на службу к его брату Дмитрию Шемяке. В 1445 г. Ф. Дубенский был послан к Улуг-Мухаммеду «со всем лихом на великого князя… чтобы великому князю не выити на великое княжение». Впрочем, на службе у Дмитрия Шемяки он также надолго не задержался. Уже в 1446 г. он подписывал жалованные грамоты Ивана Можайского. Исчезновение Можайского княжества заставило его перейти на службу к самому великому князю. Вплоть до 1470-х гг. он продолжал выполнять обязанности дьяка при великокняжеском дворе. Дьяк Андрей Майко отметился на службе у Василия Темного, великой княгини Марии Ярославовны, Андрея Вологодского и самого Ивана III[286]. В составе канцелярии Ивана III в разное время трудились также Никита Иванов, Василий Долматов и Василий Башенин (Башина), подвизавшиеся прежде при удельных дворах[287].

Меньше связей с уделами было у представителей княжеских фамилий, вошедших в Боярскую думу, что было обусловлено поздним характером их появления на московской службе. Однако и их поведение вписывалось в общую тенденцию. В волоцком уделе служили князья Хованские, близкие родственники влиятельных Патрикеевых. Воеводой Андрея Углицкого был князь С. И. Ряполовский. Его дальний родственник Василий Ромодановский был боярином Михаила Верейского. Уже говорилось о сыновьях князя В. Н. Оболенского, выбравших для себя удельную службу. Василий Никитич служил Андрею Углицкому, его брат Иван Смола – Юрию Дмитровскому, а Петр – Борису Волоцкому[288].

Приведенный обзор показывает существовавшие связи по мужским (родословным) линиям. Если же принимать во внимание родство по женским линиям, которые, безусловно, были хорошо известны современникам и их ближайшим потомкам, то общая картина окажется еще более впечатляющей.

Ущербность поиска удельных связей была отчетливо продемонстрирована на примере так называемого «заговора Владимира Гусева» 1497 г. После исследования С. Б. Веселовского, показавшего наличие удельных следов у родственников задействованных в нем лиц, некоторыми историками были сделаны далекоидущие выводы. Я. С. Лурье писал о существовании целого феодального блока. По мнению К. В. Базилевича, участники заговора имели «старые связи с удельными дворами, с их феодально-сепаратистскими устремлениями». Л. В. Черепнин считал дело Владимира Гусева продолжением удара, нанесенного ранее по углицкому удельному двору. Поддержали указанную точку зрения Н. А. Казакова и С. М. Каштанов. Последний нарисовал впечатляющую картину территориальных претензий княжича Василия – будущего Василия III: Углич, Ростов, Белоозеро, Тверь[289]. Проблема в том, что связи с уделами при желании можно было обнаружить у значительного числа членов Государева двора, в том числе у представителей партии Патрикеевых. То есть этот критерий является не слишком состоятельным для дальнейших построений, а малозначительность участников «заговора Владимира Гусева» не позволила бы им на практике реализовать приписываемые им планы. К слову сказать, сам С. Б. Веселовский, невольно инициировавший подобные высказывания, считал, что этот процесс был раздут, и его печальный конец был вызван вмешательством в «семейное дело великого князя»[290]. Взаимоотношения великокняжеской семьи с приближенным к ней кругом лиц часто находились за рамками декларируемого противостояния центрального правительства с удельными князьями. Тот же И. В. Ощера в 1446 г. был одним из участников заговора с целью освобождения Василия Темного. Затем он стал боярином его сына Юрия Васильевича, после смерти которого вновь продолжил свою карьеру при великокняжеском дворе, войдя в число ближайших советников «государя всея Руси». Подобный политический кульбит проделал и В. Ф. Сабуров, который с великокняжеской службы перешел в состав дмитровского двора, а затем вновь оказался на службе у Ивана III. К. А. Беззубцев в 1469 г. возглавлял поход на Казань. В 1470-х гг. он, однако, уже находился на службе у Андрея Углицкого. Здесь же служил и его сын Михаил. В 1498–1499 гг. он был одним из воевод в казанском походе, а затем неожиданно, учитывая его удельную службу, в 1509 г. стал окольничим у Василия III. Некоторые бояре удельных князей, в том числе откровенно враждебных Василию Темному, впоследствии перешли на службу к нему самому и его сыну: Иван Старков, Андрей Хруль и Василий Чулок Остеевы, Зиновий Станище. Таким же образом развивалась ситуация с боярами братьев Ивана III по мере ликвидации их удельных княжеств[291].

На примере удельных бояр XV в. видно, что далеко не всегда переходы на службу к «молодшей братье» великого князя были вызваны неспособностью тех или иных фамилий выдержать конкуренцию при московском дворе. Приведенный далеко не полный перечень лиц из виднейших старомосковских боярских родов показывает, что некоторые из них без труда выдержали бы конкуренцию и заняли подобающие им места в окружении великого князя. Многие представители боярства оказывались невольными заложниками своего землевладения и вынуждены были соотносить свою службу с расположением своих вотчин. Традиционное требование «блюсти бояр как своих» в условиях Феодальной войны переставало иметь силу. В 1433 г., например, передавая великое княжество Василию Темному, Юрий Звенигородский добился в качестве компенсации передачи Бежецкого Верха своему младшему сыну Дмитрию Красному. Заключенное соглашение определяло судьбу бежецких бояр: «А у кого будут в Бежыцьском Версе грамоты жалованные отца твоего, великого князя, или твои у бояр… и в тех грамотах волен яз, князь Юрий Дмитриевич кого как хочу жаловати». Бежецкие землевладельцы должны были доказать лояльность новому князю или потерять привилегированное положение своих земель. Некоторые из московских бояр, владевших вотчинами в Бежецком Верхе, после заключения этого договора решили не искушать свою судьбу, перейдя на новую службу[292].

Связь землевладения и службы тем не менее не имела абсолютного характера. Значение, безусловно, имели также личные связи и привязанности, особенно в случаях с деятельными и популярными князьями. Не случайно некоторые «вассалы» удельных князей готовы были последовать за ними в изгнание. В 1479 г. мятежных братьев Ивана III во время их демарша к литовскому рубежу сопровождали «бояре их и дети боярские лутчшие, и з женами и з детми и с людми». Михаил Шарап Дмитриев (род Нетши) позднее бежал в Литву вместе с Василием Верейским. В 1462 г. бывшие дети боярские Василия Боровского устроили заговор с целью освобождения своего господина (в ссылке с 1456 г.)[293].

Число бояр (и не только) удельных князей пополнялось за счет лиц, поссорившихся по тем или иным причинам с великим князей и его окружением. Среди них были прежде влиятельные Иван Дмитриевич Всеволож, братья П.К. и Н. К. Добрынские, не говоря уже о менее значительных персонах[294]. Позднее к Борису Волоцкому отъехал бывший великолуцкий наместник князь И. В. Лыко Оболенский, недовольный принятым не в его пользу судебным решением.

Наоборот, некоторые великокняжеские бояре второй половины XV в. представляли старинные удельные фамилии. Среди них – Василий Новосильцев, потомок окольничего Владимира Храброго Якова Новосильца, и сын боярина Ивана Можайского, а также Григорий Мамон и его родственник Данила Иванов. Таким образом, существовали вполне очевидные прецеденты повышения своего статуса для некоторых наиболее значительных лиц с удельным происхождением.

Еще одним общим местом в историографии при определении гипотетического круга лиц, связанных с удельными князьями, выступает фактор землевладения. Этот фактор, безусловно, имел место и часто оказывался решающим. На местном уровне удельный князь мог стать серьезной проблемой для неуживчивых вотчинников, которые находились на службе у «государя всея Руси» или других «господ». Примеры подобных эксцессов хорошо известны в первой половине XV в. Особенно ярко они проявлялись во время конфликтов центрального правительства с удельными князьями. В послании епископов к Дмитрию Шемяке 1448 г. красочно описываются действия этого князя: «Которые бояре и дети боярьские от тобе били челом брату твоему старейшему великому князю служити, а села их, домы их в твоей отчине, и ты через то докончанье и через крестное целованье тех еси бояр и детей боярских пограбил, села их и домы их еси у них поотъимал»[295].

Такие действия удельных князей, безусловно, случались и позднее, но после победы в Феодальной войне служилые люди великого князя, земли которых располагались на территории удельных княжеств, могли рассчитывать на его деятельную поддержку. При этом сами удельные «вассалы» оказывались беззащитны перед их возможными посягательствами. В завещании Бориса Волоцкого упоминаются села, которые он «поотоимал в своей вине» у Федора Полева, Андрея Еропкина и у троих Бибиковых. Еще более преуспел в этом его сын Федор. По свидетельству Иосифа Волоцкого (явно преувеличенному), этот волоцкий князь беззастенчиво грабил своих подданных. После смерти его отца «ему не захотел служити ни один боярин, ни дьяк, опроче Коура да Ртища»[296].

При такой постановке вопроса связь землевладения и службы приобретала достаточно условный характер. Вотчинники из уездов, переданных в княжества сыновей Ивана III, имели возможность беспрепятственно остаться на великокняжеской службе. При выборе своего «государя» в большом количестве примеров речь шла об индивидуальных решениях служилых людей. Переходы к удельным князьям носили личный характер, так что близкие родственники могли служить по разным спискам.

Это обстоятельство не было учтено в свое время В. Б. Кобриным. При определении служебной принадлежности тверских помещиков 40-х гг. XVI в. им, в частности, была отмечена связь с Дмитровским княжеством для Андрея Семенова Повадина и братьев Ступишиных, а также, вероятно, для Ивана Болобанова Кувшинова. Среди названных помещиков Петр и Василий Ступишины в 1522 г. участвовали в качестве поддатней в поездке великого князя в Коломну, в то время как А. С. Повадин в 1533 г. был приставом у царевича Окдевлета (Ак-Даулета) в походе на Северу. Все они находились на великокняжеской службе. И. Болобанов Кувшинов был сыном известного дьяка Василия III Болобана Кувшинова[297]. Более вероятной кажется, соответственно, связь указанных лиц с великокняжеской службой, несмотря на их поземельные связи с уездами, входившими в состав территории дмитровского удела.

Грань иногда проходила внутри одной семьи. Это наблюдение справедливо не только для представителей аристократических фамилий (среди князей Оболенских И. В. Курля служил Дмитрию Углицкому, а его брат Никита Хромой – великому князю), но и для некоторых рядовых служилых людей. Так, например, Василий и Федор Васильевы Ртищевы, несомненно, были связаны с дмитровским двором и получали кормления от князя Юрия. Их брат Петр известен как тверской помещик, причем при проверке владельческих прав он ссылался на поместную грамоту, выданную ему великим князем Василием Ивановичем (Василием III), то есть еще до 1533 г.[298]

Очевидно, что изучение особенностей удельной службы в первой трети XVI в. необходимо проводить на основании взвешенных подходов, не ограничиваясь общими шаблонами. Большое значение при этом имеет привлечение комплекса биографических данных о лицах, отметившихся на удельной службе, и их ближайших родственниках.

Существенным подспорьем для определения служебной принадлежности тех или иных персонажей в этом случае выступают данные Тысячной книги 1550 г. и Дворовой тетради. В Тысячной книге сохранились пометы «князь Юрьевские Ивановича» и «княж Андреевские», свидетельствующие о ведении особых списков бывших вассалов удельных князей. В разряде казанского похода 1549 г. различались кашинцы «княж Юрьевские» и кашинцы «старые послужильцы» (очевидно, находящиеся на великокняжеской службе во время существования дмитровского удела). Возможно, к «старым послужильцам» причислялись здесь также некоторые ружане и старичане[299].

Служилые люди «князь Юрьевские Ивановича» упоминаются также в разряде похода на Владимир 1550 г., где дважды была отмечена рубрика «Руза». В первый раз, в начале списка, под этой рубрикой был записан Рахманин Борисов Голохвастов, во втором случае, уже в самом конце, – Василий и Петр Александровы Белого («князь Юрия Ивановича»)[300].

Кроме указанных источников дворовые дети боярские, служившие, вероятно, прежде в уделах, упоминались на последних местах в списке детей боярских 1542 г. «которые в думе не живут» (рубрики «Колуга», «Дмитров», «Старица»)[301]. Стоит предположить, что рубрики, включавшие бывших удельных «вассалов», приписывались к основному тексту дворовых книг. Среди подобных дворовых книг известна была, в частности, дворовая книга 1536/37 г., которая, в свою очередь, использовала данные второго десятилетия XVI в.[302]

В Дворовой тетради отсутствуют прямые указания на прежнюю службу удельным князьям. Перед списком углицких детей боярских сохранилось название рубрики: «княж Дмитреевские Ивановича», которая свидетельствует о возможном наличии аналогичных рудиментов и в других частях этого документа. Анализ расположенных имен в дмитровской рубрике показывает существование здесь компактных групп как потомков удельных «дворян», так и потомков великокняжеских дворовых детей боярских. В нарушение сложившейся структуры текста близкие родственники, служившие в свое время разным сюзеренам (Юрию Дмитровскому и Василию III соответственно), записывались на значительном расстоянии друг от друга.

Так, например, обстояло дело с Курчевыми, которые были разбиты на две группы. Согласно Тысячной книге, Семен и Афанасий Ивановы Курчевы находились в числе детей боярских великого князя, служивших по Дмитрову. Их имена фигурируют среди «старых» тверских помещиков, владевших своими землями задолго до описания конца 1530-х гг. Очевидно, подобным образом обстояло дело и с другими представителями этой фамилии, чьи имена фигурировали рядом с названными братьями. С другой стороны, есть четкие доказательства службы Юрию Дмитровскому братьев Григория Щура, Михаила и Афанасия Курчевых. Г. В. Щур Курчев упоминался в Тысячной книге среди детей боярских «князь Юрьевских Ивановича». Возле имен этих братьев в Государевом родословце сделана помета: «служили князю Юрью Ивановичу»[303].

Если попытаться сравнить между собою две эти части – детей боярских, служивших прежде Юрию Дмитровскому, и «старых послужильцев», по терминологии казанского разряда 1549 г., на великокняжеской службе, то выявляется интересная особенность: каждая из них заканчивается именами новиков, причем эти имена расписываются по определенному принципу. Так, например, в конце общей дмитровской рубрики, которая одновременно заканчивает и список детей боярских Юрия Дмитровского, не встречается близких родственников лиц, упомянутых в предыдущей части. То же самое относится и к новикам, замыкающим список детей боярских, служивших в свое время московскому правительству. Вероятно, отмеченная закономерность свидетельствует о параллельном ведении двух разных росписей дмитровских детей боярских вплоть до начала 1550-х гг.

Ко времени создания Тысячной книги и Дворовой тетради отцовские земли уже были возвращены Владимиру Старицкому. Многие старицкие землевладельцы вернулись на удельную службу, что, к сожалению, не позволяет в полной мере использовать фигурирующую в них рубрику «Старица» для реконструкции состава двора Андрея Старицкого.

Хронологическая удаленность Тысячной книги и Дворовой тетради от времени исчезновения калужско-бежецкого (1518 г., а реально, видимо, 1511 г.) и углицкого (1521 г.) уделов не дает возможность провести подобный ретроспективный анализ для определения служилых людей из этих княжеств, хотя следы их прежней службы и обнаруживаются в соответствующих рубриках этих источников.

При определении степени преемственности новообразованных по завещанию Ивана III уделов, соотнесении их с удельными княжествами более раннего времени необходимо понимать, что основные переданные братьям великого князя территории уже несколько десятилетий находились в прямом подчинении великокняжеской власти. Дмитров, например, был центром удельного княжества Юрия Васильевича, сына Василия Темного[304]. Этот удел просуществовал чуть больше десяти лет. Со времени его исчезновения (1472 г.) и передачи Дмитрова новому правителю – князю Юрию Ивановичу прошло уже более 30 лет, так что должно было полностью смениться поколение служилых людей, когда-то находившихся на службе у этого князя. В сравнении с 60-ми гг. XV в. подверглись достаточно серьезному изменению и сами границы Дмитровского уезда. Часть прежних дмитровских волостей («Рогож, Воря, Корзенево, Шерна городок, Сулишин и с Новым селом») отошла к Московскому уезду. Иван III передал своему сыну Юрию взамен великокняжескую переславскую волость Юлка[305].

Несколько меньше времени прошло со времени «поимания» Андрея Углицкого (1491 г.), которому принадлежал Звенигород – еще один центр, вошедший в состав удела Юрия Дмитровского. Недостаток источников не позволяет подробно реконструировать состав служилых людей этого князя. Среди сколько-нибудь значимых вассалов Андрея Углицкого впоследствии на дмитровской службе не удается найти ни одного лица. Этот вывод закономерен еще и потому, что исключительная близость Звенигородского уезда к Москве способствовала высокому уровню концентрации здесь вотчин виднейших фамилий московского боярства. Известны были здесь и великокняжеские пожалования. Вотчинами в Звенигородском уезде владел, например, князь Д. Д. Хромой Ярославский. Анализ звенигородской писцовой книги 1550-х гг. показывает, что в конце XV–XVI вв. местным вотчинником был также князь М. В. Шуйский[306].

Пожалуй, о преемственности в данном случае можно говорить только на уровне рядовых детей боярских. Вполне вероятно, что Андрею Углицкому служили мелкие звенигородские вотчинники Хвощинские, некоторые из которых позднее известны среди детей боярских Юрия Дмитровского[307].

Впрочем, и в этом случае не стоит переоценивать возможные последствия подобного влияния. Звенигородские дети боярские в конце XV в. были вовлечены в процесс поместной колонизации новоприсоединенных территорий. В Бежецкой пятине известен был «звенигородец» Якуш Черной Пущин. Здесь же поместьями владели Никита Кулибакин и его сыновья, которые ранее, вероятно, входили в состав двора Бориса Волоцкого. В Звенигородском уезде Кулибакиным принадлежали вотчины. В той же Бежецкой пятине помещиками были представители Тоболиных, еще одной звенигородской фамилии[308]. Скорее всего, уже в самом начале XVI в. дорогобужскими помещиками стали Челюсткины, бельскими – Скуратовы-Бельские[309]. Подобные переселения не могли не сказаться на персональном составе звенигородских землевладельцев. К слову сказать, перемещения служилых людей в Новгородскую землю затрагивали и другие «старинные» удельные территории, доставшиеся впоследствии Юрию Дмитровскому. В том числе и собственно Дмитровский уезд, имевший высокую степень развития вотчинного землевладения. Среди них были Пушкины нескольких ветвей, Аксаковы, Мисиновы-Горбатые и Голенищевы, Шепяковы, Кушелевы, Колокольцовы, Володимеровы («дмитровцы»), Лопухины, Татьянины, Глотовы, Семичевы, Хомяковы, Аничковы, Подчертковы, Рагозины, Татищевы, Тыртовы, Онсимовы, Тургеневы, Чертовы, Скобельцыны. Список достаточно внушительный, даже принимая во внимание определенную условность соотнесения некоторых названных фамилий с Дмитровским уездом.

Безусловно, значительно больше примеров переходов на удельную службу применительно к местным землевладельцам существовало на территории Углицкого и Бежецкого уездов, доставшихся Дмитрию Углицкому и Семену Калужскому соответственно. Из более-менее значимых лиц на службе у Дмитрия Углицкого находились князь Иван Васильевич Курля Оболенский Яков и Иван Голочел Давыдовы Морозовы[310]. Боярами Андрея Углицкого были их отцы – В. Н. Оболенский и Д. Д. Морозов. Каждый из этих случаев имел, однако, свои особенности. В. Н. Оболенский, скорее всего, был вынужден перебраться на удельную службу из-за существовавшей очереди на получение боярства при дворе Ивана III. Второй его сын Никита Васильевич Хромой был достаточно заметной фигурой первых десятилетий XVI в., неоднократно встречаясь в разрядах в качестве воеводы Василия III. Д. Д. Морозов, звенигородский наместник Андрея Углицкого, уже в 1480-х гг. покинул своего «господина» и перебрался на службу к Ивану Молодому, а затем и к самому великому князю[311].

Отметился в конце XV в. на углицкой службе Василий Ильин, сын которого Григорий Грязной позднее был известен как волостель Дмитрия Углицкого. Из менее известных персонажей отцом дьяка Дмитрия Углицкого Небогатого Дубровина был слуга Андрея Углицкого Исак[312]. Другие углицкие вотчинники прежде находились, видимо, на великокняжеской службе. В первой половине XV в. Дмитрию Шемяке, владевшему Угличем, служили Волынские. Во второй половине века Михаил Волынский, а затем и его сын Иван определенно служили Ивану III. Сыновья И. М. Волынского, а также, вероятно, и некоторые их родственники входили в состав углицкого двора[313]. Неизвестна служба Андрею Углицкому и Сатиных, некоторые из которых по своим углицким владениям определенно находились на службе у Дмитрия Жилки[314].

Стоит отметить, что, несмотря на территориальную близость владений к территории углицкого удела, на службе у Дмитрия Углицкого не было отмечено ни одного выходца из ярославского княжеского дома. Ранее князья Шаховские, например, служили Андрею Углицкому. Отмеченное в завещании Ивана III ограничение на их переход к удельным князьям, видимо, имело вполне реальное значение.

В Бежецком Верхе располагались вотчины представителей московской аристократии, находившихся в непосредственном окружении великого князя. Соседство с Новгородской землей привело к значительному перемещению местных землевладельцев на новоприсоединенную территорию. Среди них были Нелединские, Пыхичевы, Качаловы. Несколько новгородских помещиков представляли также Углицкий уезд: Волынские, Нефимоновы, Туровы (ясельничего), устюженцы Негановские (Яковли) и Я. Дементьев.

Наиболее серьезные результаты для создания преемственности удельных традиций могло бы иметь массовое проникновение служилых людей из волоцкого и рузского уделов, созданных по завещанию Василия Темного и имевших, таким образом, почти полувековую историю. Из сыновей Бориса Волоцкого Иван Рузский никогда не выступал в оппозиции к великокняжеской власти, поэтому у Ивана III не было даже формальных причин устраивать здесь «перебор» землевладельцев. К тому же кончина этого князя (1503 г.) пришлась на крайне неудобное для московского правительства время. В это время был серьезно болен сам великий князь, который уже подготовил духовную грамоту на случай смерти. Ее пришлось срочно дописывать, но московское правительство не успевало провести какие-то мероприятия на территории Рузского удела[315].

Впрочем, учитывая более чем скромные размеры рузского удела, число служилых людей Ивана Рузского вряд ли было значительным. Многие местные вотчинники уже в конце XV в. служили непосредственно Ивану III. На службу к нему еще при жизни Бориса Волоцкого перешел Данила Иванов (из рода Нетши), который, очевидно, владел крупной вотчиной в Рузском уезде[316]. Заметных успехов на службе в составе Государева двора добились также Ступишины и Голохвастовы.

Наиболее именитыми из бывших вассалов Ивана Рузского, перешедших на службу к Юрию Дмитровскому, были князь Андрей Голенин, Никифор Еропкин, а также сын волоцкого дьяка Захар Голова Обобуров. В одной из «холопьих» новгородских грамот конца XVI в. упоминается суд дмитровского наместника Данилы Федоровича Вельяминова 1518 г. «Человек» князя Ивана Хованского требовал признать холопом Якуша Угрима Новгородца. Его господин, вероятно, находился на службе в дмитровском уделе, хотя суды по таким вопросам могли иметь территориальную, а не служебную подведомственность. Служил Юрию Дмитровскому и Афанасий Ельчанинов, известный прежде по жалованным грамотам Бориса Волоцкого и Ивана Рузского. Вполне вероятно, что на службе у Ивана Рузского состоял Василий Жолоб Пушечников, рузское поместье которого упоминалось в 1504 г. Наконец, на службе у Бориса Волоцкого упоминался Леонтий Болотников, представитель многочисленной фамилии мелких вотчинников, некоторые из которых позднее, скорее всего, находились среди городовых детей боярских Юрия Дмитровского[317].

Для многих из них служба в новом уделе оказалась непродолжительной. До 1509 г. постригся в монахи Н. Ф. Еропкин. Вскоре его примеру последовал князь А.А Голенин. Даже скромные Ельчаниновы не удержались на удельной службе. В 1514 г. Михаилу и Василию Афанасьевым Ельчаниновым была выдана жалованная грамота Василия III на поместья в Волоцком уезде[318].

Среди «людей» Ивана Рузского на службе у Дмитрия Углицкого оказался И. В. Обляз Вельяминов, владевший землями в Ржевском уезде[319].

Те же выводы применимы и к окружению Андрея Старицкого. Несмотря на духовную грамоту Ивана III, он получил завещанные ему земли только в 1519 г., после смерти своего старшего брата Семена Калужского[320]. Из старых удельных центров в нем находилась только Верея, однако верейский удел был ликвидирован еще в 1486 г. и следов пребывания бывших «вассалов» Михаила Верейского при старицком дворе обнаружить почти не удается. Единственным исключением является семья Хлызневых-Колычевых. А. Г. Колычев, а возможно, еще и его отец был боярином в верейском уделе. Его внук Иван Хлызнев служил Андрею и Владимиру Старицким[321]. Новгородские переселения конца XV в. из верейских землевладельцев затронули Косицких, Неплюевых, Сухого-Кобылиных и частично Нащокиных.

Стоит отметить, что уделы Семена Калужского и Андрея Старицкого были созданы уже в правление Василия III, так что оказавшиеся на их службе лица ранее должны были быть связаны клятвой верности с великим князем. Переход наиболее значительных из них на удельную службу должен был обязательно получить одобрение со стороны центрального правительства и лично «государя всея Руси».

Старые удельные традиции при удельных дворах первой трети XVI в., таким образом, были представлены в не слишком значительном виде. Формирование здесь собственных систем организации службы и придворной иерархии приходилось начинать в большей мере с чистого листа. Соответственно, значительно повышались при таком раскладе роль и значение порядков, заимствуемых новыми удельными князьями из великокняжеской практики.

«Удельное» влияние на их дворы носило, скорее, вторичный характер. В первые десятилетия XVI в. последовательно исчезли волоцкий, углицкий и калужско-бежецкий уделы. И если первый из них представлял собой осколок прежней, созданной еще во второй половине XV в. удельной системы, то последние за короткий промежуток своего существования явно не успели обрасти собственными полноценными традициями. Особенно это наблюдение справедливо к калужско-бежецкому уделу, просуществовавшему без вмешательства великокняжеской власти всего несколько лет, с 1507 по 1511 г.[322] Служившие прежде в названных уделах бояре и дети боярские должны были найти себе новое место службы. Характерно, что, несмотря на соседство Рузского и Волоцкого уездов, среди служилых людей Юрия Дмитровского не удается обнаружить ни одного лица, которое прежде было бы связано по службе с Федором Волоцким. Пожалуй, только Юрий Иванов Коуров, сын известного по посланию Иосифа Волоцкого Коура, доверенного лица князя Федора Борисовича, в 1517 г. промелькнул в меновной Григория Минчака Давыдова с Иосифо-Волоколамским монастырем среди лиц, которые, несомненно, входили в состав двора дмитровского князя. Этот единичный случай не имел продолжения. Судьба Ю. И. Коурова и его потомков в дальнейшем неизвестна[323]. Князь Андрей Хованский, служивший Федору Волоцкому, перебрался на службу к Дмитрию Углицкому.

Среди выходцев из углицкого двора на службе у Юрия Дмитровского оказались уже упомянутый воевода Иван Обляз Вельяминов и, вероятно, Иван Яганов, родственники которого были записаны в Дворовой тетради по Ржеве. Написанная им позднее челобитная показывает хорошую осведомленность в тайных делах углицкого двора, что подтверждает правдоподобность этого предположения[324].

Из калужско-бежецкого удела на службу в дмитровский удел перешли, вероятно, Семен Иванов Данилов (или его отец – писец Семена Калужского), а также, возможно, ряд менее знатных детей боярских: Григорий Пыхичев, братья Синего-Горбатого и некоторые представители Бешенцовых[325].

В судьбах многих из этих служилых людей можно проследить отмеченную закономерность – пристальное внимание правительства Василия III к составу двора его младшего брата. Характерна судьба того же И. В. Обляза Вельяминова, который после непродолжительной службы Юрию Дмитровскому был перетянут на службу к «государю всея Руси». В 1521 г. он служил Юрию Дмитровскому, а уже в 1526 г. наместничал в принадлежащем Василию III Стародубе[326]. Функции великокняжеского осведомителя при дмитровском дворе выполнял бывший углицкий вассал – И. Яганов.

Из всех «людей» Андрея Старицкого удельные связи можно обнаружить лишь применительно к Григорию Грязному-Ильину и Якову Веригину. В начале XVI в. Г. В. Грязной был известен в качестве кормленщика Дмитрия Углицкого. В 1519 г. он уже служил в старицком уделе, хотя, по более позднему замечанию Ивана Грозного, и не дослужился здесь до каких-то высоких должностей (служил «мало что ни в охотникех с собаками»)[327]. Я. Веригин в 1537 г. «пригонил с Волока в Старицю» с вестью о продвижении великокняжеских полков. В современной историографии он почему-то причисляется к роду Толбузиных. Между тем в родословной Толбузиных такое лицо отсутствует. Скорее, как справедливо заметил С. З. Чернов, Я. Веригин был сыном Вериги Есипова, известного по завещанию Федора Волоцкого. Можно предположить, что на старицкой службе Я. Веригин оказался после присоединения в 1514 г. Волоцкого удела[328].

Появление здесь еще одного выходца из углицкого удела – князя Ивана Андреевича Кривого Хованского (ранее его отец служил Федору Волоцкому и Дмитрию Углицкому) произошло, скорее всего, значительно позднее и было связано с женитьбой Андрея Старицкого на Евфросинии Хованской в 1533 г. Углицкое происхождение мог иметь Григорий Судок Сатин. Многие из его родственников позднее служили по Угличу и Ржеве[329].

Речь шла об единичных случаях переходов, под контролем великокняжеской власти. Примечательно, что после «поимания» в 1533 г. Юрия Дмитровского никто из его бояр и детей боярских не перебрался на старицкую службу. Лишь десятилетия спустя некоторые дмитровцы оказались при дворе Владимира Старицкого. Одним из них был ясельничий Иван Кекса Татищев[330]. Очевидно, процесс подобных переходов жестко регламентировался со стороны московского правительства.

Значительно в больших количествах при удельных дворах были представлены лица, зарекомендовавшие себя прежде на государевой службе. Видное место на службе у Юрия Дмитровского занял, например, Петр Михайлович Плещеев, «был боярин на Москве и в Дмитрове»[331]. В составе Государева двора при Иване III служили также более десятка лиц, которые впоследствии известны на дмитровской службе[332].

Насколько можно судить, подавляющее большинство служилых людей, выбравших в это время службу Юрию Дмитровскому, владело вотчинами на территории его удела. Однако это обстоятельство далеко не всегда было решающим при выборе своего «государя». Владея вотчинами в разных уездах страны, многие из тех, кто перешел на дмитровскую службу, с равным успехом могли бы служить и при Государевом дворе. Например, тот же П. М. Плещеев в своем завещании распоряжался землями в Верейском, Московском, Переславском и Звенигородском уездах, причем последнее его владение (даже с учетом пожалованных Юрием Дмитровским деревень) не было самым крупным[333].

Конечно, это был очень видный вассал дмитровского князя, переговоры с которым должны были вестись на индивидуальном уровне. Но даже куда менее значительные служилые люди имели возможность реального выбора.

Старинные можайские вотчины принадлежали Белого (род Нетши). Ростовскими вотчинниками были Мещериновы. Яков Мещеринов, владея родовыми землями в Ростовском и Переславском уездах, оказался связан по службе с дмитровским двором. Вотчинами в Суздальском и Московском уездах владели Судимантовы. Интересно отметить, что дело о разбое Михаила Судимантова и его сына Романа в Суздальском уезде рассматривалось великокняжескими боярами без участия представителей удельной администрации. Отсутствовали в этом деле упоминания о других сыновьях М. И. Судимантова Иване и Юрии. Последний позднее входил в число детей боярских «князь Юрьевских Ивановича». Часть представителей этой фамилии осталась, видимо, на великокняжеской службе, другие – выбрали дмитровский удел. В Коломенском уезде родовая вотчина принадлежала Давыдовым[334], тоже служивших в дмитровском уделе.

На службе у Юрия Дмитровского можно обнаружить целую группу выходцев из Юрьевского и Владимирского уездов. Эти уезды никогда не отдавались в уделы. Юрьевскими вотчинами владел, в частности, Григорий Чудин Акинфов, сыновья которого Петр и Канбар в Тысячной книге числились среди вассалов дмитровского князя. То же самое можно заметить относительно Огаревых. Наиболее ярким представителем этой фамилии на дмитровской службе был дьяк Андрей Огарев. Здесь же подвизался Афанасий Игнатьев Шишка Пятого. Земли его родственников Москотиньевых располагались во Владимирском и Юрьевском уездах. Наконец, известно, что с Юрьевским уездом были связаны Кучецкие, один из которых – Степан Смердюгин Кучецкий – владел в первой трети XVI в. поместьем в Звенигородском уезде[335].

Не исключено, что причиной появления здесь юрьевцев было продолжающееся в первые годы XVI столетия «освоение» Новгородской земли, которое далеко не всегда имело добровольный характер. В 1503 г. поместьем в Вотской пятине был пожалован Семен Огарев. Здесь же служили Андрей и Бросалец Онкифовы (Окинфовы). В конце XV в. в Новгородской земле поместья получило уже большинство представителей рода Кучецких. Опасения оказаться «всеродно» на гостеприимной Новгородской земле возникали далеко не на пустом месте[336].

Из всех Голенищевых в Дмитровском уезде сохранили за собой земли, например, только сыновья Михаила Васильева Голенищева, служившего Юрию Дмитровскому, в то время как остальные представители этой фамилии были переселены в Новгород, а затем и в Торопец[337].

После присоединения Тверского княжества многие представители местного боярства перебрались на службу (вольно или невольно) в другие уезды страны. Это переселение коснулось Коробовых, Карповых, Бокеевых, Зюзиных, Шетневых и, частично, Левашовых. Служебную связь с уездами в пределах бывшей Тверской земли сохранили только те представители этих родов (кроме Левашовых), кто связал свою судьбу с удельной службой. По Кашину в середине XVI в., в частности, служили Ф.А. и М. А. Карповы и П. И. Шетнев[338].

Уже упоминались случаи службы великому князю лиц, в поземельном отношении связанных с различными уездами дмитровского удела. Особенно большое число подобных примеров относилось к подмосковным Дмитровскому, Рузскому и Звенигородскому уездам. Очевидно, вопрос о служебной принадлежности при создании уделов сыновей Ивана III решался каждым лицом исходя из его собственных пристрастий. Дмитровскую службу выбрали даже Михаил и Василий Елизаровы Гусевы, братья злосчастного Владимира Гусева, казненного в 1497 г. после неудачного заговора в пользу будущего Василия III, который, казалось бы, должен был вознаградить их за кровь брата.

Та же тенденция обнаруживается при анализе состава двора Дмитрия Углицкого. Здесь также встречались лица, отметившиеся прежде на великокняжеской службе, хотя в их числе не было представителей ближайшего окружения Ивана III или заслуженных воевод. В большинстве своем они, видимо, отличались молодостью. Сведения об их службах относятся к позднему времени. Яков Поплевин Морозов и князь Владимир Барбашин в 1495 г. упоминались среди детей боярских «за постелею» в новгородском походе. Василий Нефиманов в 1500 г. ведал детьми боярскими на свадьбе В. Д. Холмского, а затем производил земельный разъезд великокняжеских владений с территорией будущего углицкого удела. В церемонии свадебного торжества В. Д. Холмского принимали участие также Иван Скрябин Морозов, Семен Мятлев и Андрей Белкин. Федор Кокошкин в 1503 г. был приставом у литовских послов[339].

Многие «дворяне» этого удела были также близкими родственниками членов Государева двора. Это наблюдение справедливо для Василия Иванова Волынского и его братьев, Ивана Беляницы Безобразова[340]. Некоторое число представленных здесь лиц в поземельном отношении не были связаны прежде с отданными ему территориями. Среди них был князь В. И. Барбашин. Его отец владел родовыми землями в Суздальском уезде. Ростовскими вотчинниками были Грязные-Ильины. Позднее им принадлежали также земли в Углицком уезде. Возможность выбора службы существовала и у сыновей И. М. Волынского, имевших земли в Коломенском уезде[341].

Наименее представительным был двор Семена Калужского, хотя о нем ввиду недолговечности существования и сохранилось очень мало сведений. Наиболее значимой фигурой здесь был престарелый князь Василий Иванович Голенин, неоднократно задействованный в проведении нескольких писцовых описаний рубежа XV–XVI вв. В 1501 г. он был дворецким в Твери, а позже отметился в качестве воеводы в смоленских походах. Куда менее примечательными были остальные известные здесь лица. Среди них особое место занимал бывший рязанский боярин Матвей Булгак Денисьев, который еще в первые годы XVI в. перешел на московскую службу. В 1508 г. он был одним из воевод «из удела от князя Семена Ивановича». А. А. Зимин считал возможным говорить о том, что он не служил этому князю, а был придан ему «для усиления». Это предположение кажется не слишком правдоподобным. Потомки князя Александра Кашина, еще одного воеводы из калужско-бежецкого удела, фигурирующего в том же разряде, позднее служили по Калуге. Очень вероятна связь с двором Семена Калужского и для Василия Юрлова Плещеева, который также был послан «из удела».

И.Т. и В. Т. Юрловы Плещеевы в 1495 г. находились среди «постельников» в свите великого князя. Сыном окольничего Ивана III был Иван Данилов. Служил «государю всея Руси» также отец князя А. В. Кашина. Не исключено, что в калужско-бежецком уделе подвизались и некоторые другие Кашины, а также их родственник Василий Горенский, которые позднее также служили по Калуге[342]. Из названных лиц, очевидно, что связей с территорией нового удела не имел М. Булгак Денись ев. Родовые вотчины в Оболенске и в Малом Ярославце принадлежали Кашиным, которые вполне могли оказаться и на великокняжеской службе[343].

В целом стоит отметить определенную стихийность набора служилых людей в удельные дворы, созданные в первые годы XVI в. Воспользовавшись случаем, сюда перешли многие члены Государева двора, в том числе и те, что не были прежде связаны с удельной службой. Многие из них не имели вотчин в уездах, которые образовали княжества сыновей Ивана III. Некоторые члены удельных дворов, особенно Дмитрия Углицкого и Семена Калужского, ранее не были известны на службе и, видимо, отличались молодостью, под стать своим юным князьям.

На начальном этапе процесс формирования новых удельных дворов в значительной мере вышел из-под контроля великокняжеской власти. И дело было даже не столько в удельных пережитках, следы которых здесь были не столь уж значительными. Определенной ревизии подвергались в результате достижения нескольких предшествующих десятилетий. Некоторые из новгородских помещиков оставили, например, свои поместья после смерти Ивана III. Часть из них нашла себя на удельной службе. Помещиком Деревской пятины был Григорий Константинов (Жеребцов) из рода Бяконта. Его сын Василий служил уже Юрию Дмитровскому и в Дворовой тетради был записан по Кашину[344].

С Бежецким Верхом были связаны Нелединские, которые были широко представлены в Новгородской земле на рубеже столетий. Земли Данилы Нелединского в соседней Бежецкой пятине перешли в разряд оброчных уже к началу XVI в. Жалованная грамота 1508 г. С. Сарыхозину и М. Поздееву называет среди прежних владельцев их поместья Семена, Михаила и Третьяка Александровых Нелединских. В руки новых владельцев, согласно писцовой книге 30-х гг. XVI в., перешли также земли двух братьев Андреев Михайловых Нелединских. Некоторые из этих Нелединских встречаются в более поздних источниках. В 1527–1528 гг. С. А. Нелединский продал московскому Симонову монастырю свою вотчину село Перемут в Бежецком уезде. Послухами в этом акте выступали его братья Михаил и Третьяк. Их потомки были записаны в Дворовой тетради в рубрике «Бежецкий Верх». Здесь же числились Василий и Ташлык Андреевы Безсоновы Нелединские, сыновья Андрея Безноса, еще одного новгородского помещика[345].

Углицким городовым приказчиком в конце 1540-х гг. был Иван Тур Константинов (ясельничий). На рубеже XV и XVI столетий он вместе с братом был известен как помещик Шелонской пятины[346].

Видимо, имело под собой основание сообщение литовских послов в обращении к Юрию Дмитровскому о том, что после смерти Ивана III «многие князи и бояре, опустивъши брата твоего, великого князя Василя Ивановича, к тобе пристали»[347].

Рано или поздно подобное противоречие должно было стать основой для возникновения конфликтных ситуаций. В 1511 г. «въсхоте князь Семен Иванович бежати в Литву от брата своего великого князя Василиа Ивановича всеа Руси». Этот побег не состоялся. Великий князь простил своего младшего брата. Как показывают дальнейшие действия Василия III: «а людей его, бояр и детей боярских, всех переменил» – вина за эту измену была возложена на членов двора этого удельного князя[348]. Выдвинутые обвинения возникли, видимо, не на пустом месте. На литовской службе отметился Иван, брат одного из удельных воевод Василия Юрлова Плещеева. И. Т. Юрлов «побежал в Литву» (перебрался сюда до 1514 г.). Сам В. Т. Юрлов, по сообщениям родословных росписей, был пострижен в Кирилло-Белозерском монастыре «в опале». Очевидна взаимосвязь этих событий, оба из которых вполне могли быть приурочены к неудавшемуся побегу Семена Калужского. Еще раньше, в 1510 г., в листе раздачи жалованья в Великом княжестве Литовском фиксируется московский перебежчик – Булгак Денисович «з Резани», которого уместно сопоставить с упомянутым ранее Матвеем Булгаком Денисьевым[349].

Это событие весьма напоминает эпизод династической борьбы конца XV в., когда дети боярские князя Василия Ивановича, будущего великого князя, склоняли его к «отъезду» от отца. Тогда в опале казни подверглось шестеро участников заговора, остальные отделались заключением в тюрьму. На фоне продолжающейся войны с Великим княжеством Литовским и резким ухудшением отношений с Крымом отъезд представителя правящей династии (пусть и не самого заметного) мог иметь серьезные внешнеполитические осложнения.

Очевидным продолжением этого эпизода должно было стать повышенное внимание великокняжеской администрации к удельным делам. Это отразилось при определении состава удельного двора самого младшего из братьев Василия III – Андрея Старицкого, созданного, несмотря на завещание отца, только в 1519 г., спустя восемь лет после конфликта с Семеном Калужским. К этому времени ему исполнилось уже 29 лет. Одним из бояр в старицком уделе стал князь Федор Пронский, заслуженный воевода, неоднократно фигурировавший в разрядах, начиная с 1511–1512 гг. Примечательно, что в семье Пронских впоследствии боярское звание на великокняжеской (царской) службе получили не только старшие братья князя Федора – Юрий и Иван, но и младший – Данила. То есть карьерное продвижение для Ф. Д. Пронского носило вполне предсказуемый характер. Никто из Пронских прежде не был связан с удельной службой. Маловероятно в этой связи, что его переход на службу к младшему из сыновей Ивана III, получившему весьма скромный по своим размерам удел, преследовал какие-то карьерные цели. Скорее, по устоявшейся традиции этот опытный воевода был отдан в старицкий удел для «кадрового усиления». Именно он в 1524–1525 гг. был боярином и наместником Старицы. Подобную роль, видимо, играл позднее при дворе Владимира Старицкого князь Василий Иванович Темкин-Ростовский. Его брат Юрий в те же годы был боярином Ивана IV[350].

Менее определенно можно говорить о мотивах применительно к другим лицам, составившим «элиту» старицкого двора. Недостаток источников не позволяет проследить время их появления здесь. Можно предположить, что основная их масса появилась на службе у Андрея Старицкого сразу после образования его удела. В дальнейшем же его двор мог пополняться за счет новиков, впервые поступающих на службу (Иван Борисов Хлызнев Колычев), новокрещенов (Василий Баранчеев) и других лиц, не связанных служебными обязательствами с великокняжеской властью.

Большинство из тех, кто перешел к Андрею Старицкому, как и в случае с его братьями Дмитрием и Семеном, никак не успело проявить себя в служебном отношении. Об их положении приходится судить на основании служб их родителей или ближайших родственников. Можно отметить распространение среди этих лиц «семейного» принципа. Князю Андрею Старицкому служили трое братьев князей Пенинских и Лыковых-Оболенских, двое князей Голубых-Ростовских, трое Валуевых, двое Винковых Буруновы, а также, вероятно, братья Новосильцевы. Подобная особенность могла быть обусловлена переходом на удельную службу целых семей из числа членов Государева двора.

Многие близкие родственники вассалов старицкого князя были известны по службе, хотя и не добились здесь особых успехов. Князь Андрей Пенинский, несмотря на боярство его старшего брата Ивана Репни, единственный раз встречался в разрядах в 1512–1513 гг. в качестве воеводы на Угре в окружении двух своих родственников, что само по себе отсылает к уже упомянутым примерам «специализации» князей Оболенских на службе на приокских рубежах[351].

Князь Василий Иванов Лыков известен благодаря разряду свадьбы князя В. Д. Холмского и великой княжны Феодосии 1500 г. В том же разряде фигурировал князь Федор Голубой Ростовский. Григорий Мешок Валуев в начале XVI в. ездил в Турцию с наказом послу, в то время как брат Ивана Винко Бурунова Казарин упоминается в качестве великокняжеского постельничего. Только по родословным данным известен Петр Андреев Лошаков-Колычев. Ни он сам, ни его отец не встречаются в других сохранившихся источниках. То же можно заметить относительно Ивана Киприанова Пятого. По родословным данным, он и его брат «служили в уделех в Дмитрове, да в Старице»[352].

Высоко котировался по службе Иван Андреевич Лобан Колычев, дослужившийся к концу своей жизни до звания окольничего. Ко второму десятилетию XVI в. его сыновья, однако, перестали встречаться в разрядах. Его старший сын Степан Стенстур служил из Новгородской земли и не выделялся в служебном отношении. Еще один из его сыновей, Иван Умной, никак не отметился по службе. Тем не менее благодаря высокому статусу отца и, возможно, своим собственным заслугам он уже в 1525–1526 гг. исполнял должность старицкого дворецкого[353]. Стоит отметить, что Колычевы владели вотчинами в Верейском уезде, вошедшем в состав нового удела.

Среди других местных землевладельцев, пополнивших собой старицкий двор, отметились князья Чернятинские и Волконские. Чернятинские представляли собой младшую ветвь тверских князей. Вотчинами в Тверском уезде эта фамилия продолжала владеть еще в середине XVI в. Между тем в служебном отношении Чернятинские далеко не преуспели. Единственный раз в разрядах в 1489 г. встречался Андрей Семенович Чернятинский. Его сын Василий в 1521 г. возглавлял войска Андрея Старицкого на Серпухове. По сообщением родословцев, он был боярином. Выбор В. А. Чернятинского в качестве старицкого воеводы свидетельствовал о наличии в первые годы существования удела определенного кадрового дефицита. Прежде к воеводским должностям по разрядным книгам, несмотря на свой довольно солидный возраст, он не привлекался[354].

Князья Волконские имели опыт командования полками, хотя и не слишком высокого уровня. В 1519 г. на Туле с отрядами служилых людей стояли Митя и Потул (Ипатий) Волконские. Еще в 1517 г. князья Волконские выступали отдельным отрядом во время набега татар. С благословения Андрея Старицкого получил приданные вотчины в Волконской волости Григорий Мешок Валуев, женившийся на дочери Нечая Волконского. Сама по себе выдача подобных «благословений» напоминает известные по позднейшим упоминаниям указы Ивана III и Василия III о консервации родового княжеского землевладения. Известно, что на территории Волконы за ними сохранялась часть суверенных прав. Очевидно, в качестве служилых князей Волконские были переданы Андрею Старицкому вместе с Алексинским уездом, где располагались их родовые земли[355].

В целом же со служебной точки зрения на старицкой службе кроме князя Ф. Д. Пронского, были представлены второстепенные лица, не имевшие значительного опыта разрядных назначений. Скорее всего, это обстоятельство должно было стать дополнительной гарантией «пассивности» старицкого двора.

Существовало несколько объективных причин выбора удельной службы для служилых людей разного ранга. Как уже говорилось, статус удельных князей защищал их от принудительных и полупринудительных переселений на окраины страны, где в конце XV – первой трети XVI в. активно создавались новые поместные корпорации. Переход под юрисдикцию удельных князей давал возможность удержаться на родовых землях.

Удельная служба была не так обременительна. Еще А. А. Зимин заметил, что, несмотря на перманентное военное положение страны в первой трети XVI в., полки Андрея Старицкого были упомянуты в разрядах всего только один раз. В целом ряде походов, в том числе и отдаленных, войска этого князя, скорее всего, вообще могли не принимать участия под теми или иными предлогами. Не менее сложно было центральному правительству контролировать численность и состав удельных полков и добиваться наказаний служилых людей за неявку на службу.

«Повесть о поимании Андрея Старицкого» прямо приводит эпизод, связанный с отправкой старицких отрядов на службу в Коломну. Специально присланный в Старицу уполномоченный московского правительства (что само по себе уже было примечательно) князь Борис Щепин Оболенский должен был смотреть, «чтобы пред ним князь Ондрей Иванович послал на Коломну воеводу своего и колько с ним пошлет детей боярских». Из позднейшего описания событий выясняется, что в составе этих отрядов не было лиц из ближайшего окружения старицкого князя, число которых составляло, по крайней мере, несколько десятков человек. Избежал отправки в Коломну Яков Веригин, позднее прискакавший в Старицу с вестью о приближении московских полков[356].

Трудно сказать, сыграли ли перечисленные аргументы свою роль в поведении новгородских помещиков во время похода князя Андрея к Новгороду в 1537 г. Его призыв «А вы поидите ко мне служити» нашел среди них отклик. В отличие от собственно старицких бояр и дворян, отделавшихся по итогам «мятежа» торговой казнью, судьба этих помещиков сложилась куда более трагично. Тридцать человек были повешены вдоль дороги в назидание другим служилым людям[357].

Интересно отметить, что, перейдя на удельную службу, значительно сбавили свою служебную активность представители тверского боярского рода Борисовых-Бороздиных. В дмитровском уделе определенно служили сыновья выдающегося воеводы и боярина конца XV в. Ивана Борисовича Михаил Машутка, Василий и Никита. Их служба здесь, однако, не оставила никаких следов. Сохранив за собой внушительные вотчины, а также получив дополнительные поместья[358], они, похоже, не слишком стремились к карьерному росту. При этом позднее, в середине XVI в., Борисовы и Машуткины продолжали занимать очень высокое положение в иерархии Государева двора. «Затерялся» на удельной службе и Я. Г. Поплевин Морозов, сын видного боярина Ивана III. Его брат Иван был окольничим, а позднее и боярином. Заметным лицом в великокняжеском окружении был и другой его брат, Василий. Сам он известен только по упоминанию в духовной грамоте Дмитрия Углицкого, хотя позднее по проторенной тропе повторил путь своих братьев, достигнув в конце жизни (уже на службе у Василия III) звания окольничего[359].

Несмотря на позднейшие местнические предубеждения, удельная служба до определенного времени давала возможность некоторым фамилиям московской аристократии «удерживаться на плаву», сохраняя свои «честь» и положение в бурных перипетиях придворной и политической борьбы. Удельные князья конца XV – первой трети XVI в. за редкими исключениями были родными братьями «государя всея Руси». Переход на удельную службу происходил в границах одной и той же правящей семьи и не мог рассматриваться как измена. Статус же удельного боярина стоял всего лишь на одну ступень ниже, чем звание собственно великокняжеского боярина, что способствовало в дальнейшем обратным переходам. Уже говорилось о том, что некоторые из князей Оболенских служили в конце XV в. в уделах. Андрею Углицкому служил, в частности, князь В. Н. Оболенский, который стал родоначальником известных впоследствии боярских фамилий Курлятевых и Хромых. Скорее всего, правы были Г. Алеф и А. А. Зимин, считавшие, что причиной подобного перехода братьев была складывающаяся родовая система наследования чинов (квоты). В углицком дворе В. Н. Оболенский стал одним из виднейших бояр, что впоследствии позволило его потомкам добиться высокого положения при Государевом дворе. Князья Курлятевы, отметившись на службе у Дмитрия Углицкого, затем беспрепятственно получили доступ в Боярскую думу и рассматривались в качестве лидеров для других представителей князей Оболенских[360]. Удельные дворы, таким образом, выступали в качестве своеобразных «запасных аэродромов» для представителей боярской аристократии. Успешную карь еру при удельных дворах могли сделать и рядовые дети боярские. «Ближним» дворянином Андрея Старицкого был Григорий Каша Огарков. Он, по-видимому, принадлежал к числу старицких вотчинников. Ни один из представителей этой фамилии не фигурировал в Дворовой тетради или в разрядных книгах, что говорит в пользу их не слишком высокого статуса. В этой связи можно вспомнить категоричное высказывание И. Яганова: «А не хотел бы яз тобе, государю, служити, и яз бы, государь, и у князя у Юрья выслужил». Находящийся в московской тюрьме этот бывший вассал Юрия Дмитровского считал тем не менее возможным таким образом напомнить о своих заслугах, показывая реальную возможность «выслуги» при его дворе[361].

Дальнейший рост удельных дворов за счет великокняжеских бояр и детей боярских сдерживался с помощью запретов, подкреплявшихся как крестным целованием, так и применением репрессивных санкций. Несмотря на сохранение старого положения удельного времени: «А бояром и детем боярским межи нас волным воля», имелось немало способов сделать это правило простой формальностью. Достаточно вспомнить пример князей И.М. и А. М. Шуйских, которые после попытки отъезда в Дмитров, предпринятой ими незадолго до смерти Василия III, были схвачены и закованы в кандалы. В официальном московском летописании действия дмитровского князя во время этого отъезда выглядят совершенно неестественными: «Князь же Юрьи нимало не пререкова о них, но вскоре их отда великого князя посланником»[362].

В 1522 г. князь Василий Васильевич Шуйский клялся «от своего государя великого князя Василья Ивановича всеа Руси и от его детей из их земли в Литву, также ми и к его братье ни инуды никуды не отъехати и до своего живота». Подобное обязательство было повторено несколько лет спустя князьями Дмитрием и Иваном Федоровичами Бельскими, а также Иваном Михайловичем Воротынским. Прямые запреты переходить на службу в дмитровский и старицкий уделы содержались в крестоцеловальной грамоте 1532 г. Михаила Андреевича Плещеева. В этой же связи можно вспомнить эпизод присяги Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого малолетнему великому князю Ивану после смерти Василия III. Эти удельные князья обещали, что государьства им под великим князем Иваном не хотети, ни людей им от великого князя Ивана к собе не отзывати»[363].

Известно всего несколько случаев перехода великокняжеских служилых людей от Василия III на службу в уже существующие уделы. Василий Иванов Шадрин перешел к Юрию Дмитровскому после продолжительного плена в Крыму. Сам по себе факт пребывания в плену, видимо, освобождал его от прежних служебных обязательств, по аналогии с положением Судебника 1497 г.: «А холопа полонит рать татарская, а выбежит ис полону, и он слободен, а старому государю не холоп». При дмитровском дворе видные позиции занимали его ближайшие родственники В. К. и Д. Ф. Вельяминовы. Боярином Юрия Дмитровского стал и сам В. И. Шадрин[364]. Уже говорилось о князе И. А. Хованском, который, видимо, был отпущен в удел по случаю свадьбы его дочери с Андреем Старицким.

При консервации состава удельных дворов, отсутствии притока в них новых лиц основными источниками их пополнения становились сыновья служивших здесь бояр и детей боярских, что способствовало созданию собственно удельных династий среди служилых людей. Следы подобных династий на примере князей Лыковых, Мешковых Валуевых, Хлызневых-Колычевых, Сатиных прослеживаются в дворах Андрея и Владимира Старицкого.

Более серьезный масштаб носили обратные переходы, с удельной – на великокняжескую службу. К Василию III перешел Иван Семенов Рудной Сурмин, в свое время бывший одним из волостелей Юрия Дмитровского. В 1522 году он выполнял обязанности пристава до Смоленска. Близок к дмитровскому двору был также дьяк Василия III Болобан Кувшинов. В начале XVI в. он был одним из послухов в данной грамоте князя А. А. Голенина в Иосифо-Волоколамский монастырь. Его родственники в середине XVI в. продолжали служить по Кашину. На великокняжеской службе ему удалось сделать карьеру, войдя в состав московского дьячества[365].

Иван Лунин Мечнянинов в 1503–1504 гг. вместе со своим отцом и братьями получил от Юрия Дмитровского жалованную грамоту на вотчину в Кашинском уезде. Уже в 1514 г. он владел землями (от Василия III) в Рязанском уезде. Стоит предположить, что еще при жизни Юрия Дмитровского можайское поместье получил Ширяй Нестеров. Его сыновья в Дворовой тетради уже были записаны по Можайску[366].

Принадлежащие Юрию Дмитровскому уезды на рубеже веков поставляли людей для поместной колонизации новоприобретенных Вяземского, Дорогобужского и Бельского уездов. Этот процесс не остановился и после создания дмитровского удела. В 1530 г. жалованная грамота на поместье в Вяземском уезде была выдана Ф. и И. Савлуковым Болотниковым. В. Б. Кобрин справедливо отмечал удельные связи представителей этой фамилии[367].

Показательна широкая социальная среда подобных переходов. На службу к Василию III переходили, как виднейшие представители дмитровского двора, подобные И. В. Облязу Вельяминову, так и скромные дети боярские, подобные М. и В. Ельчаниновым или И. Лунину Мечнянинову. Очевидно, что в распоряжении у великокняжеской власти имелись более мощные ресурсы, позволявшие переманивать к себе удельных служилых людей.

Видно, что состав служилых людей удельных князей не дает оснований для утверждения о том, что они были центрами притяжения для бояр и детей боярских из других (существующих или уже исчезнувших) удельных княжеств. Сразу после создания этих уделов был сформирован круг служивших в них бояр и детей боярских, который в дальнейшем не претерпевал сколько-нибудь значительных изменений. Новые переходы были строго ограничены и находились под контролем московского правительства. Более того, сами служилые люди из удельных княжеств становились объектами повышенного внимания великокняжеской власти, которая периодически переманивала их на свою службу.

Развитие системы служебной организации в уделах шло в тех же направлениях, что и на основной территории страны. Одним из ключевых факторов в этом отношении являлось распространение поместной системы. Писцовое размежевание удела Юрия Дмитровского с территорией собственно великого княжества 1504 г. называет имена нескольких десятков помещиков и показывает достаточно высокую степень развитости поместной системы в Подмосковье. В конце XV в. на землях, составивших впоследствии дмитровский удел, поместные раздачи вели как Иван III, так и удельные Борис Волоцкий и его сын Иван Рузский. Многие названные здесь помещики сохранили за собой свои поместья, перейдя в разряд служилых людей Юрия Дмитровского. Среди них был Василий Жолоб Пушечников, владевший поместьем в Рузском уезде. Еще в 60-х гг. XVI в. это поместье находилось в руках у его внука, Михаила Жолобова (поместье отца). За время службы Юрию Дмитровскому Жолобовы Пушечниковы приобрели также земли в Кашинском и Звенигородском уездах[368].

В этом же уделе оказался дмитровский помещик, дьяк Ивана III Артемий Синец. В 1514 г. он от имени князя Юрия производил земельный обмен с Макарьевым-Колязиным монастырем. «Старыми» звенигородскими помещиками были братья Рожновы. Позднее принадлежавшие им поместья перешли к их сыновьям. Потомками воиславского посельского Ярца были, вероятно, звенигородские помещики Федор Ярцев и его братья. В. Б. Павлов-Сильванский обратил внимание на преемственность землевладения звенигородских помещиков начала XVI в. Василия Козлова Таболова, «звенигородца». Григория Мишенина, а также не названных в разъезде 1504 г. Сытиных[369].

В «наследство» Юрию Дмитровскому на основных землях его удела досталась, таким образом, достаточно большая группа служилых людей-помещиков, владевших своими землями на праве обязательной службы.

В дальнейшем процесс поместных раздач в дмитровском уделе был продолжен. По обрывочным данным актовых источников можно назвать целый ряд имен помещиков на удельной службе. В Рузском уезде поместьями владели князь Василий Нечика Звенигородский и Григорий Багмерев, в Дмитровском – Митя Быков, Федор Курицын, Степан Топорков, Иван Угородский, Макаровы Клочковы, в Звенигородском – вдова Василия Таболова с детьми, наконец, в Кашинском – Василий Машуткин и Осман (Александр) Ковригин. Поместье «государя» называет в своей духовной грамоте Захар Катунин[370].

Этот список можно несколько расширить за счет сравнительного анализа актовых источников 1530—1540-х гг. Известно, например, что в 1537 г. поместье в Звенигородском уезде принадлежало жене дмитровского боярина М. Е. Гусева Домне и его сыну Семену. Не вызывает сомнения то, что это поместье досталось им от самого М. Е. Гусева. Можно предположить, что еще при жизни Юрия Дмитровского звенигородскими поместьями владели Казарин Петелин Губцов и Василий Ватолин[371].

Значительные результаты дает ретроспективный анализ писцовых книг. Как показал С. Н. Кистерев, писцовая книга Рузского уезда 1567–1569 гг. опиралась на материалы предшествующего писцового описания 1536–1537 гг. Помещики 1530-х гг. фигурируют в ней в категории «порозжие земли», а также в качестве предыдущих владельцев. Всего удается, таким образом, насчитать порядка 60 имен, которые, с большей или меньшей степенью вероятности, относились к 1530-м гг. Большинство из них владели поместьями до времени «поимания» Юрия Дмитровского. На службе у князя Юрия определенно состояли конюшенный дьяк Иван Поповка, князь Федор Петров Звенигородский, Константин Бекетов и Михаил Курчев. Вероятна связь с дмитровским двором для князя Андрея Ростовского (Приимкова), Якова Иванова Пересветова и Якова (Васильева) Унковского[372].

Писцовая книга Звенигородского уезда 1558–1559 гг. также опиралась на перепись 1537 г. В этом случае писцы конца 1550-х гг. сохранили меньше имен прежних владельцев. Еще до письма И. Д. Боброва (1537 г.) «запустело» поместье Степана Смердюгина Кучецкого. Поместьем мужа владела Соломонида Козловская. Очевидно, во время службы в уделе получили свои поместья братья Голенищевы. С дмитровским двором был связан Василий Рычко Ворыпаев Плещеев, поместье которого в 1549 г. было передано по духовной грамоте Юрия Дмитровского в Саввин-Сторожевский монастырь[373].

Всего, таким образом, устанавливаются имена нескольких десятков лиц, получивших поместья из рук Юрия Дмитровского. По своему положению выявленные помещики принадлежали к различным слоям служилых людей. Подавляющее большинство из них принадлежало к числу рядовых детей боярских. Впрочем, достаточно часто поместьями владели также представители дмитровской знати, подобные боярину М. Е. Гусеву, князьям В. В. Нечике Звенигородскому и А. Д. Приимкову Ростовскому.

Некоторые имена помещиков упоминаются в завещании Дмитрия Углицкого: Александр Упин, Яков Поплевин Морозов, Василий Волынский, Федор Большой Кокошкин, Иван Полев. Некоторые из них сохранили поместья за собой и после исчезновения углицкого удела[374].

Ограниченные возможности для поместных раздач существовали на территории старицкого удела. За исключением, может быть, Алексинского уезда в удел Андрею Старицкому попали земли с высокой степенью концентрации вотчинного землевладения. Поместья могли появиться здесь либо в результате конфискаций, либо в случае раздачи дворцовых земель. Первый путь был заранее обречен на неудачу, хотя удельная администрация и прибегала к нему иногда, как это было, например, после побега А. А. Карачева. Большее значение имела раздача дворцовых земель.

Позднее, в 1563 г., при проведении принудительного обмена владениями между Иваном IV и Владимиром Старицким были тщательно зафиксированы все изменения, коснувшиеся дворцовых земель удела. В том числе были отмечены и села, пошедшие в поместные раздачи. Определенная часть названных здесь сел могла пойти в раздачу уже при Андрее Старицком. В любом случае их число кажется недостаточным для придания процессу поместных раздач масштабного характера. Наличие в распоряжении у того же Владимира Старицкого значительных массивов земель дворцового фонда свидетельствует о том, что старицкие князья не форсировали этот процесс, что в целом подтверждает вывод об их не слишком активной позиции. Тем не менее в Старицком уезде Г. М. Валуев упоминал «государево жалование» село Мишутино. В писцовой книге Верейского уезда Н. Неплюева 1629 г. в категории «старой пустоты поместья» назывались земли Григория Судока Сатина. Известны были некоторые земельные пожалования на территории Алексинского уезда. Вотчина здесь была пожалована Г. В. Грязному-Ильину, а поместье – новокрещену В. Баранчееву[375].

Не меньшее значение имело создание однородной структуры служилых людей, постепенная инкорпорация выходцев из Тверской земли и их адаптация к «московским» порядкам. Небольшие территории уделов способствовали более интенсивному проникновению служилых людей из одного уезда в другой. В отличие от «двора тверского», просуществовавшего в структуре Государева двора вплоть до 40-х гг. XVI в., тождество, например, кашинских детей боярских с другими служилыми людьми из бывшего Дмитровского княжества было практически полным[376].

Чаще всего разрушение единства кашинской корпорации шло за счет пожалования земель в Кашинском уезде выходцам из других частей дмитровского удела, происходивших из старинных «московских» фамилий.

Продвижение в Кашинский уезд началось еще при Иване III. Уже в начале XVI в. на кашинском рубеже упоминались земли князей Василия и Петра Охлябининых. Очевидно, еще в конце XV в. вотчины здесь были приобретены (пожалованы) сподвижниками великого князя Яковом Захарьичем Кошкиным и Михаилом Беззубцевым[377]. Этот вектор развития был продолжен во время существования дмитровского удела.

Вероятно, в первые годы правления Юрия Дмитровского на территории Кашинского уезда, как части Тверской земли, действовали определенные запреты на покупку вотчин представителями других уездов. В 1518 г. потребовалось специальное разрешение этого князя на приобретение вотчин в Кашинском уезде дмитровскиму дворецкому Василию Константиновичу Немому Вельяминову. В дальнейшем подобное ограничение было снято. Тот же В. К. Вельяминов в 1526–1527 гг. приобрел вотчину у Т. И. Мижуева без каких-либо дополнительных формальностей[378].

Обилие «москвичей», владевших вотчинами на территории Кашинского уезда, подтверждает это предположение. Кроме уже названного В. К. Вельяминова, среди них были лица разного социального статуса – князь Давыд Данилович Хромой Ярославский, Семен Данилов Вельяминов, дьяк Афанасий Яковль, подьячий Василий Леонтьев Палицын, а также сын боярский Афанасий Шишка Москотиньев. Согласно припискам к дмитровской рубрике Дворовой тетради, по Кашину служил Василий Петров Брехов. В боярских списках 1547 г. по Кашину был записан Иван Петрович Заболоцкий, прежде один из наиболее видных вассалов Юрия Дмитровского. Согласно Сказанию о чудесах от мощей Макария Калязинского, связь с Кашином имел Захар Обобуров, землевладелец Рузского уезда[379].

Характерно, что землями в Кашинском уезде владели выходцы из Бежецкого уезда: Никита Тимофеев Пыхичев (Быхачев, в опубликованном варианте Дворовой тетради), Бешенцевы и Никита Алексеев Синего-Горбатого. Очевидно, Кашинский уезд был зоной активных поместных раздач для правительства Юрия Дмитровского.

Представители тверских боярских фамилий не были отмечены в родословных росписях в качестве членов Дмитровской боярской думы. В целом они, видимо, заняли второстепенное положение. Выходцы из пришлых «московских» фамилий существенно разбавили их ряды в структуре самой кашинской корпорации. Анализ кашинской рубрики Дворовой тетради показывает, что из 50 присутствующих здесь фамилий по крайней мере 24 (48 %) были связаны с другими территориями[380]. Тверское (кашинское) происхождение можно с большей или меньшей степенью убедительности доказать для 15 фамилий (30 %), из которых в состав боярства Тверского княжества входили Борисовы-Бороздины и их ветвь Машуткины, Карповы, Шетневы и Левашовы[381].

К числу старинных местных землевладельцев предположительно можно отнести представителей еще нескольких фамилий. Поземельные связи остальных 11 фамилий (22 %) неизвестны, хотя в ряде случаев стоит говорить об их «московском» происхождении[382]. Налицо явное численное превосходство пришлых фамилий среди кашинских дворовых детей боярских.

Одновременно шел и обратный процесс – кашинцы приобретали земли на территории соседних уездов (Никита Иванов Борисов, Дмитрий Иванов Спешнев). В 1530 г. жалованная грамота на владения в Дмитровском уезде была выдана Назару Винкову Клабурникову. В реликтовом слое рузской писцовой книги 1567–1569 гг. среди помещиков упоминался Константин Бекетов, потомки которого прочно закрепились в Рузском уезде. Здесь же вотчина принадлежала И. М. Машуткину. По Дмитрову в Дворовой тетради были записаны Иван и Петр Ивановы Селеховские, потомки служилых князей на тверской службе[383].

Общим итогом стало исчезновение каких-либо следов обособленности кашинских детей боярских. Исчезновение дмитровского удела и участие кашинцев в массовых испомещениях 1550-х гг. еще более укрепили эту тенденцию.

Те же процессы проходили на территории Старицкого уезда, хотя и менее интенсивно. Куплями и поместьем здесь владел Г. М. Валуев. По Старице в Дворовой тетради были записаны и его братья Василий и Андрей. Старицкими вотчинниками были также И. И. Умной Колычев, Новосильцевы и князья Пронские. В 50-х гг. XVI в. вотчины в Старицком уезде приобрел Федор Маринин, служивший Владимиру Старицкому. И наоборот, помещиком Алексинского уезда числился в 1550-х гг. Ратай Федоров Ростопчин, выходец из тверских землевладельцев[384].

Вообще же стоит отметить исключительную немногочисленность упоминаний о службе Андрею Старицкому представителей тверского боярства. Наиболее видные фамилии Тверского княжества, имевшие вотчины на территории Старицкого и Холмского уездов, только эпизодически соотносились с этим князем. В 1530-х гг. жалованная грамота была выдана Федору Борисовичу Захарьину Бороздину. Выдача этой грамоты в тревожное для удельного княжества время, возможно, была вызвана стремлением заручиться поддержкой влиятельных среди местных землевладельцев Борисовых-Бороздиных в намечающемся противостоянии с центральным правительством, тем более что в результате брака на княжне Ефросинии Хованской сам Андрей Старицкий породнился с представителями этой фамилии[385].

Позднее, в начале 1550-х гг., несмотря на подтверждение упомянутой жалованной грамоты Владимиром Старицким, он владел поместьем в волости Суземье Тверского уезда на службе у «царя и великого князя»[386]. Возможно, он и прежде служил Василию III.

Достаточно крупным землевладельцем Старицкого уезда был Афанасий Александров Карачев. Его купчая 1524/25 г. докладывалась князю Ф. Д. Пронскому. Несмотря на многочисленные вотчины, А. А. Карачев не очень-то ценил свое положение. Текст жалованной грамоты 1544 г. говорит о том, что он «отъезжал в Литовскую землю», за что его земли были конфискованы Андреем Старицким и возвращены ему только «по великого князя жалованию». Из других заметных тверских родов встречались на старицкой службе также два представителя многочисленной фамилии Ромейковых. По родословным преданиям, Андрею Старицкому служили некоторые Свиязевы и их дядя Поликарп[387].

Мелким тверским землевладельцем был шут Андрея Старицкого Гаврила Воеводич, предавший своего господина в 1537 г. Наверняка на старицкой службе нашли место Кознаковы. В 1530 г. производился разбор спорного дела о займе с участием нескольких представителей этой фамилии. В старицкой рубрике Дворовой тетради Кознаковы фигурировали среди дворовых детей боярских[388].

Определенная часть старицких вотчинников не перешла на службу к Андрею Старицкому. Среди них были братья Иван Шигона и Василий Юрьевы Поджогины. На великокняжеской службе состоял Иван Кушник Затыкин. Близок Поджогиным был Григорий Никитин Бесстужев, племянник которого Федько встречался сразу в двух рубриках Дворовой тетради: старицкой и тверской («помещики тверские»).

Его брат Василий в 1541–1542 гг. владел тверским поместьем. Скорее всего, Бесстужевы также служили непосредственно Василию III. Для них служба центральному правительству, где тот же Шигона Поджогин находился на положении доверенного лица великого князя, имело большее значение[389].

За исключением князей Чернятинских, которые не принадлежали к числу фамилий собственно тверского боярства, все остальные «тверичи» заняли в структуре старицкого двора весьма скромное положение. Несмотря на присутствие на территории Старицкого уезда значительного числа знатнейших тверских боярских родов (Борисовых-Бороздиных, Житовых, Киндыревых, Измайловых), никто из них не вошел в состав удельной думы. Примечательно, что, кроме шута Г. Воеводича и, возможно, Г. Каши Огаркова, ни один представитель коренных старицких землевладельцев не был упомянут в окружении князя Андрея во время его «новгородского похода».

Неизвестны были бывшие тверичи (зубцовцы) при дворе Дмитрия Углицкого. Очевидно, не слишком высокий статус потомков тверских бояр был особенностью всех уделов сыновей Ивана III.

Из-за недостатка источников трудно оценить итоги пребывания в составе Дмитровского удельного княжества для землевладельцев недавно присоединенного к Московскому государству Брянского уезда. В пограничных конфликтах в 1550 г. упоминались брянские помещики Семичевы. Эта фамилия была широко представлена среди землевладельцев Дмитровского уезда. Позднее в десятне 1584 г. среди брянчан наряду с Семичевыми встречались также Тютчевы. Вклад в брянский Свенский монастырь в 1569–1570 гг. сделал Андрей Дмитриев Тютчев. Здесь же вкладчиком в 1559–1560 гг. стал Вассиан Хметевский. Хметевские определенно находились на службе у Юрия Дмитровского[390].

Согласно родословным данным, князю Юрию служил князь Иван Львов Борятинский, брат которого бежал в Литву в первые годы XVI в. Скорее всего, это обстоятельство было обусловлено передачей в дмитровский удел Серпейска, неподалеку от которого располагались владения Борятинских[391].

По Серпейску и по Брянску при Иване Грозном служили дмитровцы Тургеневы, которые также могли оказаться здесь в первой трети XVI в.[392]

В целом можно отметить, что удельные князья этого времени ориентировались на выходцев из привычного для них круга лиц московской аристократии и обращали не слишком большое внимание на представителей местной (тверской прежде всего) знати.

Сходство между удельными дворами и центральным аппаратом власти проявлялось в возникновении там аналогичных принципов управления. В старицком уделе были зафиксированы некоторые типичные для Государева двора должности, получившие чиновный характер уже в первой половине XVI в. В свадебном разряде 1533 г. упоминался князь Б. И. Палецкий, «у коня». В качестве боярина и конюшего (главы Боярской думы) он известен в 1537 г.[393] Высокое положение занимали дворецкие. Эту функцию выполнял здесь И. И. Умной Колычев (1525/26 и 1530). В 1537 г. дворецким был уже боярин князь Ю. А. Меньшой Пенинский.

В составе старицкого двора присутствовали стольники. Эту должность занимал в 1537 г. князь Иван Шах Чернятинский. Стольниками при московском дворе становились, как правило, новики из знатных аристократических фамилий, сравнительно недавно поступающие на службу. Со временем все они имели неплохие шансы на попадание в Боярскую думу. Иван Шах был сыном боярина В. А. Чернятинского. По своим родственным связям он принадлежал к верхушке старицкого двора[394].

Получила распространение в уделах и должность городовых приказчиков. В дмитровском уделе кашинским «вое водой городовым» был Павел Никитин Носов, один из местных вотчинников[395].

Уделы не только брали за основу общегосударственную систему организации службы Государева двора. В некоторых отношениях можно отметить синхронность происходивших политических процессов: при дворе великого князя и при дворах его удельных братьев. Отчетливо названная особенность проявлялась в вопросе изменения состава ближайшего окружения удельных князей.

Среди персоналий старицкого двора выделялись князья Пенинские. И. А. Пенинский, старший из братьев, упоминался в качестве боярина в 1537 г. Его брат Юрий Меньшой был удельным боярином уже в 1533 г. Получение им боярства раньше старшего брата было обусловлено родством с Андреем Старицким. Его жена Ульяна (из рода Хованских) была сестрой Евфросинии Старицкой. В качестве удельного воеводы несколько раз выступал и князь Ю. А. Большой Пенинский. Его завещание, написанное уже в 60-х гг. XVI в., показывает тесные связи с другими князьями Оболенскими. Среди них только Юрий Чапля Лыков служил Владимиру Старицкому. Остальные никак не были связаны со старицким двором и находились при дворе Ивана IV[396].

Родство князей Пенинских с Андреем Старицким, князьями Хованскими, а через них с Чернятинскими и Пронскими предопределило их высокое положение при старицком дворе в 30-х гг. XVI в. Хронологически это возвышение совпало со временем стремительного взлета их родственника (троюродного брата) князя И. Ф. Овчины Телепнева. Последнее обстоятельство также, возможно, сыграло свою роль в их судьбе. М. М. Кром обратил внимание на состав послов, последовательно отправляемых в 1537 г. в Старицу с посланиями от московских бояр. Среди них были исключительно представители Оболенского княжеского дома: князья В. Ф. Оболенский, В. С. Серебряный и Б. Д. Щепин Оболенского. Выбор этих лиц был далеко не случаен. Все они находились в близком родстве с «временщиком» князем И. Ф. Овчиной Телепневым. В столь же тесном родстве они находились и с князьями Пенинскими. Это давало им дополнительные возможности по сбору необходимой информации и поддержанию отношений между различными ветвями князей Оболенских. В большом числе присутствовали Оболенские и в дальнейшем подавлении старицкого мятежа. По крайней мере, шесть воевод, посланных против Андрея Старицкого, принадлежали к этому роду: И. Ф. Овчина Телепнев, Д. И. Курлятев, В. Ф. Лопатин и Н. В. Хромой[397]. Во многом, вероятно, именно родство между князьями Оболенскими на великокняжеской и удельной службах помогло «мирному» разрешению конфликта.

В дальнейшем, несмотря на проявленную верность Андрею Старицкому (князь Ю. А. Меньшой бежал со службы в Коломне и присоединился к его отряду во время новгородского похода), последующую торговую казнь и вероятное заточение в тюрьму, князья Пенинские не затерялись на великокняжеской службе. Уже в начале 1540-х гг. все три брата регулярно фигурируют в разрядах в качестве полковых воевод. Вполне вероятно, что причиной этому обстоятельству были прочные связи с влиятельными представителями князей Оболенских в Боярской думе. Боярами в это время были князья Н. В. Хромой и П. И. Репнин Оболенские. Доверие московского правительства к князю Ю. А. Меньшому Пенинскому было столь велико, что ему было позволено даже вернуться на службу в восстановленный удел Владимира Старицкого, несмотря на общую перемену бояр. Впрочем, в качестве старицкого боярина он упоминался в источниках только начиная с 1548 г.[398]

Высокое положение при великокняжеском дворе в 1530-х гг. занимали и князья Палецкие. Князь Иван Федорович Палецкий в 1532 г. был окольничим. Его родной брат Дмитрий Щереда, по наблюдению А. А. Зимина, был близок Василию III. В 1537 г. он был дмитровским наместником, позднее добившись звания боярина и породнившись с самим Иваном IV через брак своей дочери и Юрия Углицкого[399]. Оба названных лица приходились двоюродными братьями старицкому боярину и конюшему князю Б. И. Палецкому. В данном случае также можно говорить об определенной синхронности процессов. Возвышение князей Палецких на «государевой службе» совпало с подъемом князя Б. И. Палецкого при старицком дворе.

Если добавить к этому, что великокняжеским боярином в 1530-х гг. был родной брат князя Ф. Д. Пронского Юрий, а окольничим уже к 1540 г. брат И. И. Умного Колычева Иван Рудак, то картина тождества будет достаточно полной[400]. Из всех членов боярского совета Андрея Старицкого только князья Чернятинские не имели близких родственников в великокняжеской Боярской думе.

Эта ситуация диаметрально отличалась от той, которая существовала в 1519 г., во время создания старицкого удела, когда здесь были собраны в основном второстепенные представители московской знати. Никто из родственников вассалов Андрея Старицкого не входил в это время в состав Боярской думы. В какой-то мере в 1530-х гг. это был уже двор претендента на престол, приемлемого для широких кругов московской аристократии. Очевидно, что приход к власти Андрея Старицкого не изменил бы привычной расстановки сил и местнических отношений. Сам же он при таком раскладе сил приобретал для великокняжеской семьи несравненно большую опасность.

Источником укрепления влияния удельных князей становились их брачные связи. Это прекрасно понимали при московском дворе. Не случайно трое братьев Василия III – Юрий Дмитровский, Дмитрий Углицкий и Семен Калужский – умерли бездетными, так и не получив разрешения вступить в брак и продлить существование своих княжеств. Для Андрея Старицкого было сделано исключение. В 1533 г. 43-летний старицкий князь с позволения Василия III вступил в брак с княжной Евфросиньей Хованской. В результате этого брака, последствия которого будут сказываться еще несколько последующих десятилетий, он породнился не только с самими князьями Хованскими, но и еще с целым рядом фамилий. Мать Евфросиньи была дочерью Петра Борисовича из влиятельного рода тверских бояр Борисовых-Бороздиных, владевших вотчинами, в том числе и на территории старицкого удела. Ее сестра Ульяна была женою князя Ю. А. Меньшого Пенинского. Еще одна дочь А. Ф. Хованского, Фетинья, была замужем за князем Д. Д. Пронским, братом старейшего боярина Андрея Старицкого[401].

Благодаря Хованским состоялся и еще один брачный союз. Сын князя И. А. Хованского Дмитрий, племянник Евфросиньи Старицкой, в начале 50-х гг. XVI в. унаследовал по рядной грамоте вотчины князя Василия Ушатого Чернятинского, одного из сыновей боярина В. А. Чернятинского, в Тверском уезде[402].

Таким образом, родственные отношения связали между собой представителей виднейших удельных родов: князей Пенинских, Пронских, Чернятинских, которые через князей Хованских превратились в родственников самого Андрея Старицкого.

Менее определенно можно говорить о значении еще одного брака. В. П. Борисов, дядя Евфросиньи Старицкой, был женат на дочери князя Ф. И. Палецкого. В число родни старицкого князя попадали за счет этого также князья Палецкие, хотя в этом случае родство имело уже более отдаленный характер[403].

Стоит отметить примечательную деталь. В списке «лихих людей», подвергнутых в 1537 г. торговой казни, за исключением И. И. Умного Колычева, фигурировали лишь связанные родством друг с другом и с Андреем Старицким лица.

В этом обстоятельстве крылась двойственность возникшей ситуации. Сопоставление различных источников, среди которых особое место занимает «Повесть о поимании князя Андрея Старицкого», написанная сочувствующим ему автором, показывает, что в действительности в событиях 1537 г. позиция служилых людей этого удельного князя разделилась: одни из них предали его и перебежали к великокняжеским воеводам, другие – хранили верность вплоть до самого финала[404]. Очевидно, на какое-то время центральное правительство утратило контроль над ситуацией внутри старицкого двора. Верхушка старицкого двора была заинтересована в поддержании мирных, союзнических отношений с московским правительством. При этом все они по своему положению и родству не могли не поддерживать Андрея Старицкого в его начинаниях. Неудивительно, что в итоге ситуация разрешилась миром.

В исторической литературе неоднократно отмечалась определенная сумбурность действий Андрея Старицкого во время его новгородского похода. Очевидно, что прямое бегство в Великое княжество Литовское, где в это время сформировалась представительная московская «диаспора», имело бы куда более значительные политические последствия. Однако в этом случае уже невозможно было бы повернуть ситуацию вспять. Поход же к Великому Новгороду давал возможность выиграть время, показать серьезность своих намерений, и, с другой стороны, пойти на попятную в случае достижения компромисса с правительством Елены Глинской. В принципе именно в этой последовательности и развивалась хронология событий[405].

Для понимания места удельных княжеств в системе русской государственности показательна дальнейшая судьба выходцев из уделов на великокняжеской службе. Хронологически первым подверглись «перебору» бояре и дети боярские Семена Калужского. Несмотря на фактически прозвучавшие обвинения в подстрекательстве к измене, некоторые из них вскоре отметились на великокняжеской службе. Среди них был князь А. И. Кашин, который уже в 1512 г. был одним из воевод «на берегу», а позднее неоднократно фигурировал в разрядах. В 1527 г. он вместе с братом Иваном (сыновья служили по Калуге) вместе с цветом московской знати был среди поручителей по князе М. Л. Глинском. Трудно сказать, были ли задействованы на удельной службе сыновья князя Василия Голенина и Матвея Булгака Денисьева, но и для них дальнейшая служба не встречала каких-то затруднений. Опала, похоже, затронула лишь Юрловых Плещеевых, которые выбыли из дворовых списков[406].

Смерть Дмитрия Углицкого и последующая передача его удела в ведение центрального правительства способствовали безболезненному переходу его «вассалов» на службу к Василию III. Некоторые из них достаточно быстро сделали себе здесь карьеру. Уже говорилось, что окольничим стал Яков Григорьевич Поплевин Морозов (1531). В 1522 г. с Коломны на Рязань были посланы бывшие углицкие «дворяне» Иван Голочел Давыдов Морозов и Дмитрий Волынский. Здесь же находился Дмитрий Слепой Данилов, отец которого когда-то служил Семену Калужскому. Давыдовы Морозовы известны были в разрядах и в последующие годы. В том же 1522 г. на приеме у турецкого посла присутствовал Иван Иванов Волынский[407].

Признаком быстрой интеграции бывших удельных выходцев в придворное окружение стало их участие в торжествах по случаю свадьбы великого князя и Елены Глинской в 1526 г. В свадебном разряде отметились князь Александр Кашин, Константин и Дмитрий Курлятевы, Федор Кокошкин, Василий Усов Волынский[408].

В целом можно отметить быстрое исчезновение следов обособленности служилых людей из калужско-бежецкого и углицкого княжеств, хотя, по крайней мере, последние из них долгое время продолжали служить по отдельному списку. В 1547 г. был создан удел для брата Ивана IV Юрия. Этот номинальный удел имел собственный, укомплектованный боярами, дворянами и дьяками двор. В разрядной записи упоминались, в частности, представители углицкого двора: боярин князь Ф. А. Булгаков, конюший И. И. Умной Колычов, дворецкий С. И. Жулебин, дьяки Постник Путятин, Шестак Воронин, Г. Северицын. Поручения от имени Юрия Углицкого выполняли также Д. Козлов Милославский и Шемет Шелепин[409]. Все это лица, известные по службе в составе Государева двора.

В состав удела вошли Углицкий и Бежецкий уезды. Вероятно, именно это обстоятельство привело к вычленению соответствующих рубрик в Дворовой тетради (наряду с «Малым Ярославцем» и «Медынью», также отданными Юрию). В тексте этого источника они были помещены в самом конце общего списка. Очевидно, дворовые дети боярские из этих уездов, среди которых были потомки детей боярских Семена Калужского и Дмитрия Углицкого, должны были перейти в ведение нового удельного князя. Известны были и жалованные (подтвердительные) грамоты, выдаваемые от имени Юрия Углицкого в Бежецком и Углицком уездах. Это начинание не было реализовано на практике. Сам Юрий постоянно находился в Москве, под присмотром своего старшего брата. Уже в 1549 г. грамоты на Углич адресовывались от имени царя и великого князя[410].

Позднее, в 1553 г., во время часто упоминаемого в исторической литературе эпизода с крестоцелованием малолетнему царевичу Дмитрию тесть Юрия Углицкого князь Д. Ф. Щереда Палецкий ссылался со старицким двором с просьбой предоставить своему зятю и его жене удел «по великого князя Васильеве духовной грамоте»[411].

В 1534 г. настала очередь дмитровского удела. Согласно летописным сообщениям, вместе с Юрием Дмитровским заточению подверглись несколько его бояр, которые позднее были выпущены из «нятства» после смерти Елены Глинской (апрель 1538 г.). К сожалению, невозможно выяснить имена пострадавших. В заточении оказался, видимо, дворецкий Василий Константинович Вельяминов, который появился в разрядах только в 1543 г. Неизвестны на государевой службе также Семен Вельяминов и Василий Помяс Заболоцкий. Вероятно, опала затронула дьяков Юрия Дмитровского. Из них только Иван Боров Шелепин выполнял в дальнейшем поручения великокняжеского правительства. В 1545 г. он известен в качестве судьи[412].

Эта опала, если она действительно имела место, носила кратковременный характер. Сыновья всех перечисленных дьяков, кроме Андрея Огарева, который, видимо, умер бездетным, присутствуют в Дворовой тетради. Надо отметить, что, по крайней мере, в случае с Иваном Третьяком Тишковым, который вел переговоры с князьями Шуйскими об их переходе на удельную службу, у московского правительства имелись основания для значительно более серьезных санкций.

При оценке дальнейших судеб служилых людей Юрия Дмитровского необходимо учитывать не только их прежнее положение при дмитровском дворе, но и наличие влиятельных родственников в окружении великого князя. Родственные связи Борисовых и Карповых помогли им занять прочные места в верхушке Государева двора. Представители этих фамилий входили в состав Боярской думы (окольничие Василий Борисов-Бороздин, Федор Карпов и его сыновья Иван и Долмат) и выступали в качестве «локомотивов» для однородцев[413].

Еще до смерти Елены Глинской встречались в разрядах Андрей Карпов, Никита Борисов и Василий Машуткин, которые, очевидно, не пострадали после «поимания» Юрия Дмитровского, а затем с помощью влиятельной родни не затерялись и на государевой службе.

Среди пострадавших не было и князя Василия Охлябинина, который уже в 1535 г. был одним из воевод в литовском походе. Наибольшее значение в этом случае имела репутация его брата Петра, который регулярно встречался в разрядах первой трети XVI в. В дальнейшем он также неоднократно занимал «стратилатские» должности[414].

Интересно отметить, что бывшие дмитровские вассалы князь В. Ф. Охлябинин и В. М. Машуткин не чувствовали ущербности своего статуса и не стеснялись вступать в местнические споры с представителями других фамилий, служивших в первой трети XVI в. Василию III. В частности, князь В. Ф. Охлябинин спорил о местах с Ф. С. Воронцовым, а В. М. Машуткин – с князем И. В. Горенским[415].

Несколько позднее, в 1540-х гг. в разрядных книгах встречаются также имена Александра Григорьева Белого, Ивана Петрова Заболоцкого, Василия Рычко Плещеева, Ивана Васильева Жулебина, Андрея Васильева Елизарова (Гусева, с отчеством на «вич»), Андрея Иванова Меньшого Товаркова. В 1539–1540 гг. должность новгородского конюшего исполнял Василий Шадрин[416]. Видно, что для них служба в дмитровском уделе не оказала решающего негативного значения.

Выходцы из дмитровского удела участвовали и в писцовых описаниях. В 1539–1541 гг. Александр Давыдов (Ульянин) описывал в Торопецкий и Холмский уезды, а в 1541 г. среди писцов Новоторжского уезда упоминается Иван Чиркин Сурмин. В 1536–1537 гг. Василий Рычко Плещеев участвовал в описании Бежецкого Верха. В конце 1540-х гг. Тверской уезд описывал Иван Петров Заболоцкий[417].

Жалованные грамоты Юрия Дмитровского частным лицам подтверждались московским правительством. В 1546 г. взамен утерянной была выдана жалованная грамота на земли в Звенигородском уезде Власу и Михаилу Слизневым[418]. Анализ рузской и звенигородской писцовых книг, показывает, что местные помещики сохранили свои земли, перейдя на великокняжескую службу.

Стоит отметить, что поместное верстание конца 1530-х гг. затронуло сравнительно небольшое число служилых людей «княж Юрьевских Ивановича». В этой связи характерен пример Тверского уезда, примыкавшего к удельным границам. Несмотря на сделанные В. Б. Кобриным выводы, среди «новых» тверских помещиков практически не удается найти ни одного лица, чья принадлежность к числу удельных служилых людей была бы безусловно доказана. Курчевы в дмитровской рубрике Дворовой тетради фигурировали в части, относящейся к великокняжеским детям боярским. Единственное исключение – Василий Никитин Козловский, отец которого в 1507 г. был одним из послухов в меновной Юрия Дмитровского и Иосифо-Волоколамского монастыря. Однако с того времени сам Никита Козловский или сам Василий вполне могли перебраться на службу к Василию III[419]. Ретроспективный анализ писцовой книги Можайского уезда также дает всего несколько подобных примеров. Со службой Юрию Дмитровскому в 1550-х гг. здесь были связаны, пожалуй, только князь Афанасий Рюмин Звенигородский, Дмитрий Шестаков и, возможно, Федор Синцов[420].

Более многочисленной была группа выходцев из дмитровского удела в Вяземском уезде. Вяземскими поместьями в конце 1550-х гг. владели князь Иван Рюмин Звенигородский, Федор Судимантов, Федор и Андрей Ульянин Давыдовы, Андрей Третьяков и Немытой Тишковы, Иван Рожнов, Василий Кувшинов, принадлежавшие к категории служилых людей «князь Юрьевских Ивановича». Скорее всего, в составе дмитровского двора служил прежде также князь Иван Иванов Лыков-Оболенский. Ближайшие родственники других служилых людей из уездов бывшего дмитровского удела, владевших здесь поместьями в 1550-х гг.: Михаил Ширяев и Григорий Иванов Пушкины, Никита Иванов Тургенев, Борис Федоров и Иван Петров Невежины, Яков Васильев Щепа Волынский были связаны с великокняжеской службой[421].

Интересно отметить, что в рузской рубрике Дворовой тетради лица, получившие вяземские поместья, последовательно располагались друг за другом. Вслед за князем И. А. Рюминым-Звенигородским были записаны князь И. И. Лыков Оболенский, Невежины, Я. В. Щепа Волынский. Вероятнее всего, именно этот документ использовался для передачи служилым людям поместий по списку. Учитывая более раннее деление всех выходцев с территории Дмитровского княжества на две группы: дети боярские великого князя и «князь Юрьевские Ивановича», можно предположить достаточно позднее появление этих ружан в Вяземском уезде. Подобные совпадения обнаруживаются также и в дмитровской рубрике, хотя и в менее очевидной форме[422].

Перемещения бывших вассалов Юрия Дмитровского, таким образом, носили единичный характер[423]. Известны были случаи получения поместий на территории Рузского и Кашинского уездов представителями московской знати – князьями И. М. Троекуровым и А. Б. Горбатым. В 1547 г. жалованная грамота на поместье в Дмитровском уезде была выдана Ивану и Андрею Васильевым Рахманиновым, недавним помещикам Рязанского уезда. Вотчины на территории Рузского и Звенигородского уезда, вероятно, из числа бывших дворцовых земель приобрел дмитровский дворецкий 1530-х гг. князь Д. Ф. Щереда Палецкий[424]. Подобные примеры, безусловно, нарушали целостность местных корпораций.

Вряд ли эта ситуация объяснялась одним только недоверием к выходцам из дмитровского удела со стороны московского правительства. В большей степени значение имело отсутствие при Государевом дворе лиц, лоббирующих их интересы. Только во второй половине 1540-х гг. бывшие дмитровские бояре и дети боярские заняли здесь более или менее прочное положение, хотя чаще всего и в этом случае их успех был предопределен вмешательством именитых родственников. Известные случаи поместных пожалований были скорее результатами индивидуальных челобитных, чем следствием осознанной политики московского правительства.

В 1550-х гг. на территории Звенигородского уезда был создан удел царя Семиона Касаевича, который, в определенной степени, продолжил традиции дмитровского удела. По воле Ивана IV боярами в новом уделе стали князь Данила Иванович Засекин и Иван Петрович Заболоцкий, которые, скорее всего, занимали аналогичное положение на службе у Юрия Дмитровского. Достаточно широко были представлены здесь и другие выходцы из дмитровского удела. Из выявленных имен дворовых детей боярских Симеона Касаевича 10 (45,6 %) принадлежали выходцам из уездов, входивших в свое время в княжество Юрия Дмитровского. Подавляющее большинство городовых детей боярских на службе у Симеона Касаевича принадлежало к числу местных землевладельцев и, соответственно, также находились когда-то на удельной службе.

Номинальный характер удела Симеона Касаевича не позволяет рассматривать в этих переходах следы удельных традиций. На службе у этого бывшего казанского царя оказались далеко не самые видные в служебном и родословном отношении выходцы из Дмитровского, Кашинского и Рузского уездов, зачастую недавние новики. Были здесь представлены также выходцы и из других уездов. По Юрьеву служил Яков Исаков, по Переславлю-Залесскому – Петр Третьяков Хлуденев. Причиной переходов бывших вассалов Юрия Дмитровского на службу к Симеону Касаевичу была как территориальная близость их владений к Звенигородскому уезду, так и достаточно скромные, особенно для новиков, перспективы карьеры на государевой службе.

Существование дмитровского удела, как и в случае с уделами его братьев Семена Калужского и Дмитрия Углицкого, не стало началом существования новой удельной традиции и не оставило после себя сколько-нибудь заметного политического влияния. «Удельная крамола», если о ней вообще можно вести речь в данном случае, ограничивалась только личными амбициями Юрия Дмитровского и не распространялась на его «вассалов».

Дальнейшее продвижение служилых людей из Дмитровского княжества по служебной иерархии было в значительной степени предопределено реформами службы середины века. Некоторые из них впоследствии преуспели в опричнине. В ближайшее окружение Ивана IV входил, например, Игнатий Петров Татищев, дослужившийся к концу своей карьеры до звания думного дворянина.

Переходя к последнему из уделов сыновей Ивана III, стоит отметить большую разницу вариаций в дальнейших судьбах «вассалов» Андрея Старицкого после мятежа 1537 г. и последующего заточения их «государя», что было обусловлено их более активным участием в новгородском походе и последующей реставрацией Старицкого княжества. Сразу по итогам возникшей «крамолы» торговой казне подверглись ее наиболее видные идейные вдохновители и участники князья Ф. Д. Пронский, И., Ю. Большой и Ю. Меньшой Пенинские, И. А. Хованский, И. И. Умной Колычев. Как заметил М. М. Кром, в этом же ряду находились, видимо, также двое князей Чернятинских. У некоторых активных сподвижников удельного князя могли быть конфискованы их земли. Впоследствии в волости Синей упоминались дворцовые села Раково да Вахново, «а преж были вотчинные»[425].

Значительная часть старицких дворян находилась в это время в полках возле Коломны и никак не проявила свою позицию. Среди них были, видимо, князья Волконские. Уже в 1538 г. Потул Волконский был воеводой в Туле «за городом», где представители этой фамилии несли регулярную службу[426].

Предательство некоторых дворян дало им возможность повысить свой служебный статус. Князь Василий Голубой Ростовский, загодя предупредивший великокняжеских бояр о бегстве Андрея Старицкого и первым покинувший его в пути, в 1538 г. был одним из воевод в Серпухове. Для него выполнение «стратилатской» должности было явным служебным повышением. На удельной службе он ни разу не упоминался в разрядах[427]. Это назначение оказалось, впрочем, для него единственным. В дальнейшем ни он, ни его сын уже не достигали служебных «высот», что могло быть следствием усилившегося влияния выходцев из старицкого удела и их ближайших родственников в окружении великого князя.

Опала для виднейших представителей старицкого двора оказалась не слишком продолжительной. Уже в 1538 г. были выпущены из тюрьмы подвергшиеся торговой казни бояре и дети боярские Андрея Старицкого. В начале 40-х гг. XVI в. многие из них вновь стали привлекаться к выполнению служб общегосударственного характера. Уже упоминался пример братьев князей Пенинских, которые регулярно привлекались в это время к воеводским назначениям. В 1540 г. одним из воевод на Костроме был также князь Борис Палецкий[428].

Из всех слуг Андрея Старицкого наиболее успешную карь еру сделал Иван Иванович Умной Колычев, который в полной мере оправдал свое прозвище. В 1542 г. он фигурировал среди детей боярских, которые «в думе не живут», во время переговоров о мире с литовскими послами. В том же году он был одним из воевод во Владимире. Затем, в 1547 г., он был отправлен в качестве конюшего в удел брата Ивана IV Юрия Углицкого. В 1549 г. И. И. Умной Колычев был пожалован в окольничие, поддержав, таким образом, традицию своей семьи[429].

Некоторые из «казненных» в 1537 г. лиц продолжали пользоваться доверием московского правительства. Как и в примере с выходцами из дмитровского двора, не последнюю роль в их продвижении по службе играли родственные связи.

Одним из результатов «старицкого мятежа» стало переселение в другие уезды целых групп удельных дворовых детей боярских. Сразу же после торговой казни, которой подверглись наиболее видные сподвижники Андрея Старицкого, «иных многих детей боярских княж Ондреевых переимаша и по городом розослаша». Скудость источников не позволяет отследить динамику и масштабы этого процесса.

Больше всего примеров «переселений» удается найти в бельской рубрике Дворовой тетради. Здесь насчитывается более десятка имен, соотносимых со Старицким уездом. Некоторые из них определенно были связаны прежде со старицким двором. В частности, князь Петр Голубого Ростовский был сыном упоминавшегося выше В. Ф. Голубого. Вешняка Третьякова Ефимьева можно сопоставить с Вешняком Дурным Ефимовым Харламовым из «Повести о поимании», а Андрей и Игнат Прокофьевы Дедевшины, вероятнее всего, были сыновьями известного там же Прони Бекетова Дедевшина. Братья Петр и Иванец Винковы Буруновы в Тысячной книге фигурировали среди старицких детей боярских «княж Ондреевских Ивановича». Весьма вероятным представляется также родство Андрея Андреева Воеводина и шута Гаврилы Воеводича. Сыном Василия Валуева, бежавшего в 1537 г. от Андрея Старицкого, был, скорее всего, Михаил Васильев Валуев[430].

В остальных случаях можно говорить о вероятных связях с большей степенью осторожности. Известно, что старицкими вотчинниками были Фофановы, но свидетельств, подтверждающих службу Андрею Старицкому Андрея и Константина Фофановых нет. То же можно заметить относительно братьев Голостеновых, а также Якова Евлашова (Евлашкова). Обе эти фамилии были известны старицкой рубрике. Как бы то ни было, видно, что Бельский уезд стал, скорее всего, территорией для компактного размещения выходцев из старицкого удела. Отсутствие указанных имен в старицкой рубрике Дворовой тетради говорит о том, что их переход на новое место службы имел место еще в 40-х гг. XVI в.[431]

В «реликтовом слое» можайской писцовой книги 1626–1627 гг. встречаются имена Василия (вероятно, Василия Михайлова) Валуева и Жокулы Новосильцева. Оба они продолжали служить по Старице. Их перевод, а также перевод Федора Голостенова в состав можайской корпорации был осуществлен, видимо, уже в 1550-х гг.[432]

Достаточно представительной была группа старичан в составе ржевской корпорации. В этой рубрике Дворовой тетради были записаны упомянутые П. и И. Винковы Буруновы, Шемет Юрьев Ромейков с пометой «служит ис Старицы». Имя Шемета открывало список из 10 имен, встречающихся также в старицкой рубрике Дворовой тетради. Очевидно, эти переселения также производились уже в 50-х гг. XVI в. При этом, например, Семен и Григорий Ивановы Голостеновы, как и в предыдущем случае, получили ржевские поместья уже в 1546 г.[433]

В 1547 г. поместья в подмосковной волости Шерна были переданы четверым братьям Потуловым Волконским[434].

Среди переселенных лиц значительная часть в событиях 1537 г. заняла сторону великокняжеской власти. Во время новгородского похода от Андрея Старицкого бежали князь В. Ф. Голубой Ростовский, Вешняк Дурной Харламов, П. Бекетов Дедевшин, шут Г. Воеводич и В. М. Валуев.

Учитывая возвращение в 40-х гг. XVI в. отцовских земель Владимиру Старицкому, подобное переселение должно было обезопасить их от возможной мести с его стороны. С чисто практической точки зрения московское правительство должно было освободить поместья, занимаемые великокняжескими служилыми людьми, которые, в свою очередь, должны были получить возмещение в других местах. В 1550-х гг. старицкая субкорпорация в составе Государева двора прекратила свое существование («почернены все»)[435].

Существовало также определенное число примеров продолжения службы при дворе Владимира Старицкого. Несмотря на восстановление в 1541 г. старицкого удела, он долгое время был ограничен в своих правах. Достаточно вспомнить неоднократно цитируемую в исторической литературе жалованную грамоту А. А. Карачеву 1544 г., получившему свои земли «по великого князя приказу». В том же году дворцовые земли Верейского уезда описывал С. Пильемов, вяземский помещик, не имевший отношения к старицким князьям. Вплоть до конца 1540-х гг. в источниках не встречаются имена бояр и детей боярских Владимира Старицкого. Можно предположить, что в старицкий удел был переведен В. Замыцкий. Именно он был послухом в духовной грамоте А. А. Карачева в 1546/47 г., а в 1557 г. вместе с дьяком Савлуком Ивановым описывал дворцовые земли Старицкого уезда. Согласно росписи детей боярских, в казанском походе 1549 г. принимали участие «олексинцы». Вполне вероятно, что в это время Алексинский уезд находился в ведении центрального правительства[436].

Только в 1548 г. появляется упоминание о боярстве на старицкой службе князя Юрия Меньшого Пенинского. Впоследствии этот вельможа неоднократно встречался в разрядах в качестве удельного воеводы. Присутствовал он и на свадьбе Владимира Старицкого в 1550 г. В 1548–1549 гг. встречается князь Юрий Чапля Лыков. Его брат Андрей Курака был известен разряду свадьбы Владимира Старицкого 1550 г. Неоднократно выступал в качестве удельного воеводы Иван Борисович Хлызнев Колычев. Помимо названных лиц в новом старицком уделе были задействованы Григорий Судок Сатин, а также сын Г. М. Мешка Валуева Иван и внук боярина князя В. А. Чернятинского князь Дмитрий Ушатого[437].

Примечательно, что среди них были лица, проявившие во время мятежа 1537 г. исключительную верность Андрею Старицкому. И. Б. Хлызнев Колычев, в частности, возглавлял «сторожи», и именно его отряд вступил в схватку с великокняжескими войсками. Г. Д. Судок Сатин, в свою очередь, предупредил своего князя о подходе великокняжеских воевод к Старице. Судя по завещанию, тесные связи с удельными служилыми людьми сохранял Г. М. Мешок Валуев. В «шатости», в отличие от своих братьев, он не был замечен и вспоминал своего бывшего сюзерена с благодарностью («пожаловал князь Андрей Иванович»)[438]. Централь ному правительству, таким образом, не хватило настойчивости в реализации намеченного плана («вотчину ему отца его отдал и велел у него быти бояром иным и дворецкому и детем боярьским не отцовским») по замене личного состава двора старицких князей.

По наблюдению А. П. Павлова, значительное число старинных старицких вотчинников сумело сохранить свои земли на протяжении XVI в., несмотря на ликвидацию двух последовательно сменявших друг друга уделов и переход Старицкого уезда в опричное ведомство[439]. Очевидно, переселения в первую очередь затрагивали помещиков из пришлых фамилий. На положении вотчинников ломка удельного строя отражалась в меньшей степени.

Родство продолжало играть при новом старицком дворе важную роль. Как уже упоминалось выше, князья Ю. А. Меньшой Оболенский и Д. В. Чернятинский были родственниками князя Владимира Старицкого[440]. В родстве с ним находились также князья Б.П. и А. П. Хованские (конюший и дворецкий соответственно), а также Г.Т. и И. Т. Борисовы-Бороздины. Позднее к ним по воле Ивана IV добавился князь Петр Данилович Пронский, приходившийся ему двоюродным братом. Таким образом, был частично восстановлен пофамильный (но не персональный) состав старицкой боярской думы[441].

В целом двор Владимира Старицкого напоминал двор его отца, хотя и отличался по личному составу представленных в нем лиц. Здесь также присутствовало большое число выходцев из второстепенных аристократических московских фамилий, многие из которых были известны только по сообщениям родословных книг. Разница состояла, пожалуй, только в одном. Благодаря Евфросинье Старицкой и ее родственникам Борисовым-Бороздиным, в составе этого двора находилось значительно большее число представителей тверских боярских родов. Братья Борисовы-Бороздины были известны в качестве воевод Владимира Старицкого. По родословным данным, в том же уделе служило сразу несколько Житовых и Кашинцевых, к которым можно добавить Яныша Киндырева и Елизара Ромейкова. Согласно тверской дозорной книге, в старицком уделе служили также местные мелкие вотчинники Федор Маринин и Иван Дягилев[442].

Не следует, конечно, преувеличивать значение этого обстоятельства. Даже после роспуска старицкой корпорации некоторые местные дети боярские продолжали служить Ивану IV. Известно, например, что в 1560 г. в мене со старицким конюшим князем Б. П. Хованским участвовали дети боярские царя и великого князя братья Волкоморовы[443].

В целом двор Владимира Старицкого был крупнее. В нем было представлено значительно большее число собственно старицких землевладельцев, связанных друг с другом столетними связями свойства и родства и приходившихся через Борисовых-Бороздиных родственниками самому удельному князю. Подобное соотношение закономерно вызывало недоверие у мнительного и скорого на расправу Ивана IV. Как результат, периодические вмешательства московского правительства в состав ближайшего окружения Владимира Старицкого. В конце 1550-х гг. в удел был определен князь П. Д. Пронский. Незадолго до 1562 г. на царскую службу был взят Иван Борисов Хлызнев-Колычев. Решительное «перетряхивание» старицкого двора было произведено в 1563 г., когда «у князя Володимера Ондреевича повеле государь быть своим бояром и дьяком и стольником и всяким приказным людем… Бояр же его и дьяков и детей боярских, которые при нем блиско жили, взял государь в свое имя». Впрочем, и этот последний вариант просуществовал недолго. В 1569 г. Владимир Старицкий умер (был убит?), а его двор распущен. По сообщению Г. Штадена, казнены были также служившие ему князья и бояре[444]. Неизвестно, были ли свои бояре и дети боярские у его сына Василия, но в любом случае смерть последнего в 1573 г. навсегда перечеркнула эту страницу. Мать Владимира Старицкого Евфросиния, через родство с которой строились многие отношения в уделе, была пострижена в монахини и сослана на Белоозеро[445].

Недоверие в первую очередь было направлено на фигуру Владимира Старицкого и в меньшей степени затрагивало лиц из его ближайшего окружения, которые, теряя связь с ним, переставали рассматриваться как потенциальные изменники. Многие из удельных бояр и детей боярских в ближайшие годы сделали заметную карьеру. В 1566 г. земским боярином стал князь Петр Данилович Пронский, перешедший в 1570 г. в опричное ведомство. Дворянами 1-й статьи на Земском соборе 1566 г. были Иван Борисов Хлызнев-Колычев и Федор Романов Образцов. Блестящих служебных достижений в опричнине добился князь Василий Иванович Темкин, ставший боярином и доверенным лицом самого Ивана Грозного. Опричным боярином стал также князь Андрей Петрович Хованский. В послеопричный удел были взяты и другие старицкие дворяне[446].

Скорее всего, как сама Елена Глинская, так и определенные лица из ее окружения в свое время были негативно настроены против Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого, что в условиях малолетства Ивана IV имело вполне веские оправдания. Подобный подход остался лишь эпизодом в политической истории, не получившим в дальнейшем своего логичного завершения. Смерть этой правительницы привела к частичной реанимации уделов. Помимо старицкого удела, формально восстановленного в 1541 г., в 1547 г. был создан углицкий удел Юрия Васильевича. Очевидно, что для этого времени преждевременно говорить о самом Иване IV как о полноценной политической фигуре. В стране продолжалось господство боярских группировок, которые в условиях отсутствия обычного центра власти опирались на сложившиеся представления о принципах государственного устройства. Существовавшие в ней традиции, в том числе и самые консервативные, были более или менее удачно вписаны в систему взаимоотношений государственная власть – боярская аристократия. Восстановление в правах старицкого удела, создание углицкого удела доказывают заинтересованность ряда боярских фамилий в продлении существования удельной системы.

Уже говорилось о том, что боярин князь Д. Ф. Щереда Палецкий во время династического кризиса 1553 г. соглашался перейти на сторону Владимира Старицкого в случае восстановления углицкого удела. Очевидно, удельная служба при дворе своего зятя импонировала ему в большей степени, чем статус члена Боярской думы. Данный пример при всей его относительности демонстрирует готовность некоторых лиц, в том числе и весьма высокого ранга, переходить на удельную службу.

Удельная система находила понимание и поддержку со стороны самого Ивана IV. В 1560 г. углицкий удел был вновь формально восстановлен. Двор Юрия Углицкого был укомплектован служилыми людьми «особно бояр и дворецкого и дияков и дворян и столников и стряпчих и всякых приказных людей, как довлеет быти всякому государьскому чину». Собственное княжество было создано для царя Симеона Касаевича, получившего Звенигородский уезд[447]. Впоследствии Иван Грозный предполагал масштабное разделение страны между своими сыновьями Иваном и Федором, не говоря уже об опричнине, вобравшей в себя большое количество черт типичного удельного княжества.

Удельно-вотчинная система, рассматриваемая А. Л. Юргановым «как система разделенной семейной собственности с правом верховной власти в распоряжении всей территории государства», отвечала интересам не только правящей династии, но и определенных кругов служилых людей. В этом отношении можно согласиться и дополнить мнение этого исследователя о бессмысленности борьбы за ликвидацию удельной системы. Другой вопрос, какая удельная система устраивала две эти заинтересованные стороны. На протяжении XV и XVI вв. постоянно осуществлялся процесс универсализации удельных княжеств под общегосударственные стандарты. Сами удельные князья постепенно теряли свои права, превращаясь со временем в номинальные (церемониальные) фигуры, реальная власть над владениями которых переходила в руки исполнителей из центрального аппарата.

Одновременно ситуация развивалась и в другом направлении: чем больше усилий предпринималось по ограничению состава удельных служилых людей, тем более тесными становились их внутренние связи. Если добавить к этому естественное сближение удельной элиты со своими князьями, проявлявшееся в брачных и, возможно, крестородственных отношениях, то вырисовывалась далеко не самая радужная для центральной власти картина, особенно при наличии тесных контактов представителей удельных дворов со своими родственниками на государевой службе. Именно подобные контакты сыграли свою роль во время династического кризиса 1553 г.

Как следствие, возникала необходимость постоянного контроля, инструментами которого были определение на удельную службу доверенных лиц и соглядатаев, переманивание на свою службу удельных бояр и детей боярских и, как исключительная мера, роспуски удельных дворов. В этом отношении можно говорить об определенной закономерности старицкого мятежа 1537 г. и последующего восстановления старицкого удела. Оба эти события были отражением существующих при московском дворе политических традиций, демонстрируя их крайние формы, в условиях продолжающейся борьбы за власть. Внимание к судьбам удельных князей и, соответственно, удельным дворам значительно повышалось во время политических и династических кризисов (1533, 1537, 1553 гг.). В более спокойной политической атмосфере уделам придавалось значительно меньшее значение, соответствующее их реальному, достаточно скромному положению в системе русской государственности.

Соответствующим образом выстраивались отношения государственной власти со служилыми людьми из ликвидируемых удельных княжеств. Лишаясь своих князей, быстро теряя черты корпоративной замкнутости, они не только не представляли угрозы, но и воспринимались на равных с другими детьми боярскими, а в некоторых случаях и с членами Боярской думы, без каких-либо ограничений, свойственных их статусу. Длительное существование подобных групп, в большинстве случаев не имевших традиций преемственности друг с другом, было обусловлено самим фактом постоянной пролонгации удельной системы, инициируемой центральной властью.

Глава 3

Служилые иностранцы

Под пером составителей дворянских родословных XVI–XVIII вв. родословные предания о «выездах» прародителей той или иной фамилии разрослись пышными генеалогическими легендами, в которых «честные мужи» приезжали на службу к первым московским князьям из всех сопредельных стран. В действительности число таких примеров было весьма ограничено. С определенной долей условности всех иностранцев можно было разделить на две группы.

Эпизодически детьми боярскими становились выходцы из дальнего зарубежья. Одна из первых жалованных грамот на кормление была выдана при Дмитрии Донском на Печору Андрею Фрязину «как было за его дядею за Матфеем за Фрязиным». Позднее, уже в 1460-х гг., Влас Фрязинов был одним из двинских волостелей и вкладчиком в Кирилло-Белозерском монастыре. Фамилия этих вологодских землевладельцев может свидетельствовать об их происхождении из Италии. На службе у московских князей подвизался Иван Фрязин (Джан Батиста делла Вольпе). Еще один итальянец, Марк (Россо), был послом к Узун Хасану. В православие перешел в 1492 г. Иван Сальватор, «каплан белых чернцов Августинова закона», пожалованный за это селом и ставший основателем фамилии Спасителевых. Уже в 1495 г., несмотря на прежнюю специализацию, он был отмечен среди дворовых детей боярских в разряде новгородского похода «миром»[448]. К слову сказать, этот пример был весьма примечательным. Остальные итальянские мастера, как и выходцы из германских земель, порой довольно высокого ранга, могли владеть поместьями[449]. Уже в правление Василия III, по данным Сигизмунда Герберштейна, на службе у великого князя находилось 1500 пехотинцев из разных стран, которые были поселены в отдельной слободе. Был представлен также отряд конных аркебузьеров[450]. Тем не менее сохранившиеся источники показывают отсутствие представителей этой категории в разряд детей боярских, что, видимо, было обусловлено существовавшими особенностями организации военной службы, основной сферы деятельности этой категории служилых людей.

Количество итальянцев заметно возросло после брака Ивана III с Софьей Палеолог[451]. Это событие заметно увеличило и роль греков при дворе великого князя, которые быстро сформировали здесь достаточно влиятельную диаспору. Вслед за ранее упомянутыми Ховриными, породнившимися через князей Патрикеевых с великокняжеской семьей и в течение нескольких поколений исполнявшими обязанности казначеев, высокого положения удалось добиться Траханиотовым, Ласкаревым, Ларевым и Мануилу Ангелову. Многие греки становились печатниками, а также активно были задействованы в дипломатической деятельности[452]. Не преуменьшая степень влияния членов этого землячества (а в некоторых вопросах оно было весьма значительно), необходимо отметить как немногочисленность, так и исключительно придворный характер их деятельности. В XVI в. с прекращением притока новых соотечественников потомки выезжих греков быстро ассимилировались, потеряв свою идентичность.

Отдельные эмигранты могли попадать и из других стран. В Новгородской земле на рубеже XV–XVI вв. известен был помещик Иван Михайлов Турчин (в другом месте Турченин). В более поздних писцовых описаниях конца 1530-х гг. на той же территории фигурировали уже пушкари Иван и Федка Турчаниновы. Характерное фамильное прозвище может указывать на выезд И. М. Турчина из Турции. В дальнейшем Турчаниновы также были представлены в составе новгородской корпорации. Более определенно можно говорить об иностранном происхождении семьи переславских помещиков начала – середины XVI столетия Исупа и его сына Урака Турчаниновых[453]. Известны были также среди детей боярских Волошениновы.

Более многочисленными были представители соседних государственных образований. Сразу необходимо оговориться, что чужеродными элементами, безусловно, не были представители различных княжеств и земель Северо-Восточной и Северо-Западной Руси, «инокняжцы», находившиеся, несмотря на имеющиеся между ними различия, в одной системе координат. С определенными оговорками это наблюдение распространяется и на выходцев из западнорусских земель, особенно на начальных этапах возникновения Великого княжества Литовского.

Уже в начале XIV в. (конце XIII в., если брать пример царевича Петра) на службе у князей Северо-Восточной Руси известны были татары. Их число заметно увеличилось в результате конфликтов внутри Джучиева улуса. Вне зависимости от достоверности родословных легенд, некоторые видные московские служилые фамилии определенно имели татарское происхождение: Старковы-Серкизовы, Мячковы, возможно, также Телебугины. В 1392 г. крещение приняли «двора царева постелныки» Бахты-хозя, Кидырь-хозя и Мамат-хозя. Вероятный ордынец Турабей был владельцем двора в Москве и земель под Суздалем[454]. Из семьи бывшего татарского баскака происходил Пафнутий Боровский. Новокрещен татарин Ермолай служил также Василию Боровскому. Подобные примеры были известны и в других княжествах, прежде всего в Рязанском (Селивановы и Коробьины, вероятно, Вердеревские и Измайловы и др.), ростовский род царевича Петра. Очевидно, что на ранних этапах формирования служилой системы татарские выходцы знатного происхождения имели все шансы войти в боярскую среду.

Стоит отметить, однако, одно важное обстоятельство. Привлечение массовых источников рубежа XV–XVI столетий: новгородские писцовые книги, разъезд владений сыновей Ивана III с великокняжескими владениями, показывают крайне незначительное число помещиков, недавнее татарское происхождение которых можно достоверно подтвердить (первое и второе поколение). В Новгородской земле среди них были коломенцы Новокрещеновы, князь Борис Тебет Уланович и вероятные холопы князей Патрикеевых Телехтемировы (один из них носил характерное имя Измаил). Несколько позднее к ним добавились братья Новокщеновы (Татариновы). Всего же в Новгородской земле получили поместья более 1500 человек, представлявших практически все уезды Московского государства, где существовало служилое землевладение. Налицо явная единичность испомещения «новокрещенов», притом что для Телехтемировых этот процесс имел уже вторичный характер.

Подобным образом обстояло дело и в подмосковных уездах. В разъезде (серии разъездов) уделов с великокняжеским «доменом» начала XVI в. татары упоминаются лишь однажды. В Звенигородском уезде им принадлежала Дмитриевская слободка. Обращает внимание коллективный характер их землевладения, характерный для кормлений. Употребление словосочетания «за татары» показывает, что, в отличие от Новгородской земли, речь в данном случае не шла о новокрещенах, то есть упомянутые «татары» сохранили свою конфессиональную принадлежность. В дальнейшем в уделе Юрия Дмитровского этот татарский анклав был быстро расформирован. В 1529 г. Саввину Сторожевскому монастырю были пожалованы две деревни Татарской (Дмитриевской слободки). В этой жалованной грамоте перечисляются их прежние владельцы – помещики Василиса Васильевская Таболова, Иван Ртищев и братья Микитины Тишковы[455]. В посольских книгах встречаются упоминания об еще нескольких татарских анклавах, расположенных в Коломенском уезде, подмосковных станах и волостях Ростуново, Щитово, Левичин, Сурожик, Берендеево, Ижва, Перемышль. Они служили непосредственно «государю всея Руси». Некоторые татары находились также на службе у Михаила Верейского. Их имена встречаются в посольских книгах в качестве гонцов и лиц, сопровождающих различные посольства. Численность этих татар была весьма внушительна, достигая нескольких сотен, хотя их статус, видимо, оставался сравнительно невысоким[456].

На службе у Ивана III находились татарские царевичи (Касим и его сын Данияр, Нур-Давлет, его сыновья Сатылган и Джанай и брат Айдар, Джанибек, уже упомянутый Абдул-Латиф). Все они были окружены «князьями и казаками». Знатное происхождение имели Бахтияр улан и Курчбулат улан, а также мирза Канбар. Большинство из них не меняло свое вероисповедание, что делало невозможным получение ими статуса детей боярских, хотя некоторые из них были весьма близки к ним по своему положению. При крещении наиболее знатные из татар, пользующихся индивидуальным статусом, в источниках начинают фигурировать с княжеским титулом[457].

Длительную историю имел статус правителей так называемого Темниковского княжества в Мещере, на протяжении столетий сохранявших приверженность исламу. После завоевания Вятки были признаны владельческие права арских князей, выступавших в качестве вассалов московских великих князей. Особенность их положения подчеркивалась употреблением в жалованных грамотах полного титула[458]. А. В. Азовцев обратил также внимание на жалованную грамоту 1524 г. Кулчуку Каракучукову на поместье в Гусской волости Владимирского уезда. В этом документе адресат грамоты рассматривался как один из великокняжеских служилых людей, преемник предыдущего помещика Михаля Курбатова. В 1549 г. упоминаются татары поместные Девлечар Баймаков «с товарыщи». Уже в первой половине XVI в. поместья в Мещере принадлежали Кугушевым[459].

Очевидно, такая постановка вопроса устраивала центральное правительство. Незначительное количество новокрещенов при общей недостаточности числа служилых людей этого времени объяснялось, видимо, очевидными проблемами их организации и последующего управления в условиях обязательной службы. Значительно проще было оставить их в ведении их собственных лидеров из числа царевичей, уланов и мирз, тем более что существование вассальных татарских «царств» (прежде всего Касимовского) на территории страны имело большое внешнеполитическое значение.

Эта тенденция сохранила свое значение вплоть до середины XVI в. Общее число новокрещенов из числа татар оставалось сравнительно небольшим. Не считая царевича Петра Ибрагимовича (Худай-Кула) и нескольких других новокрещеных «царевичей», известно всего несколько примеров татар-новокрещенов более низкого ранга. В разрядах 1530—1540-х гг. неоднократно фигурировал князь Михаил Умар Мавкин. На службе у Андрея Старицкого находился Василий Баранчеев. Не позднее 1540-х гг. на московской службе оказались тысячники новокрещеные князья Иван Мавкошев Теукечеев и Семен Владимиров Бибеев. Последний был записан по Ржеве, где в реликтовом слое писцовой книги 1588–1589 гг. (относится к 1550-м гг.) фигурировало еще несколько имен татарских выходцев – князья Иван Ихметев и Иван Фаруков, которые вполне могли обосноваться здесь одновременно с ним[460].

Анализ Дворовой тетради 1550-х гг. показывает, что из более чем 4100 записанных здесь лиц, несмотря на обилие фамилий восточного происхождения (Мансуровы, Гиреевы, Муратовы, Шерефединовы, Урусовы), татарское происхождение, кроме уже названных князей Умаровых и Теукечеева, можно подтвердить лишь для нескольких лиц: князь Петр Шайсупов (из казанских татар), Андрей Исупов Новокрещенов, двое литовских татар князья Иван Казак и Азбедреев (имя явно искажено) Исупов и Яков Семенов Услюмов Новокрещеного[461]. Остальные служилые татары либо не находились среди дворовых, находясь на более низкой ступеньке городовых детей боярских, либо сохраняли верность исламу и в этом случае на протяжении поколений сохраняли свою чужеродность в служилой среде. Проблема адаптации большого массива татар в служилую среду приобрела актуальность лишь после завоевания Казанского ханства и решалась с переменным успехом в последующие десятилетия.

Более сложным является вопрос о «литвинах» – выходцах из Великого княжества Литовского, а позднее и Речи Посполитой. Их проникновение в служилую среду происходило на протяжении всего существования Московского государства, значительно усилившись с расширением его границ. Этот растянутый во времени процесс на разных этапах проходил под влиянием различных факторов, которые определяли его интенсивность и оказывали влияние на статус «литвинов» на государевой службе.

«Литвины» и «паны»

Территориальная близость и длительное соперничество между двумя соседними государственными образованиями – Великим княжеством Литовским и Московским государством, преемником великого княжества Владимирского, – приводили к постоянным перемещениям внушительного числа лиц. Московская составляющая этого процесса была представлена значительно большим количеством примеров, хотя и получила слабое отражение в историографии в отличие от зеркального процесса – появления московских эмигрантов на литовской службе[462]. Это обстоятельство находит свое объяснение в более высокой степени развития служилого землевладения и служебных отношений на западнорусских землях.

Выездам способствовало периодическое изменение зон влияния, когда в «ведении» московских князей оказывались территории, которые прежде не соотносились с Владимирским великим княжеством. Границы собственно Московского княжества регулярно расширялись в западном и южном направлениях, охватывая бывшие земли Смоленского и Черниговского княжеств. В зависимость от Москвы попадали местные владетельные князья и их бояре. Часть присоединенных территорий, где прежде находились собственные княжеские династии, переходила под прямое управление великокняжеской власти (например, Можайск).

По родословным данным, уже в начале XIV в. на службе у московских князей появились выходцы из Литвы (в более поздней версии «киевский вельможа») – легендарный Нестор Рябец, предок Квашниных, и Чернигова – Федор Бяконт («от славных и нарочитых бояр литовских»), основатель нескольких фамилий, виднейшими из которых были Плещеевы[463]. Большое число «честных» мужей литовского происхождения числится среди предков менее знатных и выдающихся родов.

Московские примеры были далеко не уникальны. Проникновение на княжескую службу представителей боярства из западнорусских земель прослеживается и в других центрах власти Северо-Восточной Руси. Потомками выходцев из Литвы считали себя тверские бояре Борисовы-Бороздины (от Юрия Лазынича), Коробовы и их однородцы Спячевы, Бабкины, Ендогуровы, Измайловы (от Марко Демидова), а также Свиязевы, Полукарповы и Рамейковы (от Яна Августовича). Из Чернигова выводили свое происхождение Шетневы и Садыковы. Семен Ковыла Вислый, предок Сунбуловых, выехал из Литвы в Москву, а затем около 1371 г. отправился в Рязань[464]. Значительная часть подобных «легенд» имела позднее происхождение и далеко не всегда отражала память о реальных событиях, имевших место несколько столетий назад. Тем не менее, очевидно, что выезды из Литвы, точнее, территорий, вошедших позднее в состав Великого княжества Литовского, действительно имели место.

«Западное» происхождение Бяконтовых подтверждается летописным рассказом о митрополите Алексее, сыне Федора Бяконта, составленном на рубеже 70—80-х гг. XIV в. Брянским боярином был прежде Александр Пересвет, а любутским – его «брат» Андрей Ослябя. Брянским боярином именовался также Софоний Рязанец, автор одного из произведений Куликовского цикла. Из Смоленска в свите княжны Феодосии выехал в Тверь в 1385 г. боярин Воронец, а предок Иосифа Волоцкого Саня «приеха из Литовскиа земли, и князь великий даде ему вотчину»[465].

Усиление литовской и в меньшей степени московской экспансии и усугубляемое ими разорение пограничных независимых княжеств достаточно рано привело к выездам в Москву представителей нескольких княжеских династий, среди которых были наиболее многочисленными выходцы из разных ветвей смоленского княжеского дома. Большая их часть, потеряв княжеский титул и постепенно утратив связи с родовыми землями, влилась в состав московского боярства. Впрочем, «неудачное» расположение Смоленского княжества и его уделов на протяжении нескольких столетий способствовало постоянным перемещениям представителей местной знати. В начале XV в. на московской службе оказались князья Порховские и Липятины. Позднее уже в конце века – князья Кропоткины. Кроме Москвы и Вильно потомки смоленских князей были представлены также в Твери. Тверскими боярами стали Карповы и Бокеевы (из фоминских князей). Здесь же на положении служилых князей находились Селеховские[466]. Князья Кропоткины и Селеховские на рубеже XV–XVI столетий получили поместья в Новгородской земле.

Определяться с выбором «сюзерена» должны были также многие из черниговских князей. Некоторые из них оказались в орбите московского влияния. Не рассматривая примеры владетельных князей на московско-литовском пограничье, стоит отметить выезд на московскую службу князя Ивана Шонура Козельского и некоторых его близких родственников (князь Юрий Козельский в 1408 г. был воеводой в Ржеве[467]). Вполне вероятно, что именно он, князь Иван Козельский, упоминался в послании Ольгерда патриарху Филофею. Здесь же говорилось о переходе на московскую сторону князя Ивана Вяземского[468].

Большинство названных лиц, кроме смоленских выходцев XV в., не были собственно литовскими подданными. Оказавшись в незавидном положении, они были вынуждены искать себе покровителей. Часть выбрала сторону Москвы (Твери), другие предпочли литовских князей, которые стали верховными правителями на их землях.

Отметились в качестве служилых князей при московском дворе также князья Друцкие. Начиная с середины XIV в. практически в каждом поколении этого рода фиксируются выезды в Москву. Уже в 1339–1340 гг. князь Иван Друцкий в составе объединенной армии князей Северо-Восточной Руси участвовал в походе на Смоленск. В последней четверти XIV в. при московском дворе находился уже князь Глеб Васильевич Друцкий, участник Куликовской битвы и последующего сражения под селом Лысково, в котором он сложил свою голову. В 1436 г. была отмечена служба Василию Темному князя Ивана Бабы Друцкого, который «урядил свои полки с копьи по литовски». Несколько позднее, во второй трети XV в., в Москве действовали его родственники князья Александр Одинцевич и его сын Григорий. До поры до времени все эти появления Друцких на московской службе носили эпизодический характер. Их потомки по-прежнему связывали свои судьбы с виленским двором, сохраняя родовые земли в Друцке[469].

Видное положение в Москве занимал князь Дмитрий Боброк Волынский, который, судя по его фамилии, скорее всего, также был выходцем из Южной Руси. Его потомки перешли на положение бояр, утратив княжеский титул[470].

Династические войны и ужесточение политической борьбы внутри Великого княжества Литовского приводили к выездам целых групп служилых людей. Многочисленной, видимо, была свита князя Андрея Ольгердовича, выехавшего в 1377–1378 гг. из Новгорода ко двору Дмитрия Донского. В 1379–1380 гг. он участвовал в походе на Стародуб и Трубчевск, в результате которого его брат Дмитрий «не стал на бой… но выиде из града съ княгинею своею и з детми и с бояры своими и приеха на Москву въ рядъ къ князю великому Дмитрею Ивановичю». Позднее оба брата вместе со своими дружинами принимали участие в Куликовской битве. Во время осады Москвы Тохтамышем обороной города руководил Остей (князь Александр Федорович?), внук Ольгерда[471]. Стоит заметить, что для наиболее значительных лиц, биографии которых можно проследить по упоминаниям в летописях, московская служба имела кратковременный характер. Получив помощь со стороны московских князей, они позднее возвращались на родные земли.

В 1406 г. состоялся выезд князя Александра Нелюба Гольшанского, сына киевского наместника Ивана Ольгимонтовича, «а с ним много литвы и ляхов»[472]. Ранее Иван Ольгимонтович сопровождал Софью Витовтовну в поездке к ее будущему мужу. Спустя два года еще более масштабный характер имел приезд Свидригайло Ольгердовича, в свите которого, помимо нескольких титулованных лиц, находились также «бояре Черниговские и Брянские и Стародубские и Любутские и Рославские»[473].

С выездом Свидригайло связано было, скорее всего, появление при московском дворе князей Звенигородских (из черниговского княжеского дома). Как видно из сборника Дионисия (в миру – князь Данила Лупа Звенигородский, потомок черниговских князей) и последующих родословных росписей, эта княжеская фамилия считала своим предком Александра Звенигородского. Его появление в Москве вместе с сыном Федором Котлечеем (в других вариантах – Иваном Котлечеем (Коплечеем) прямо связывалось с указанным событием. М. Е. Бычкова и А. В. Кузьмин обратили внимание на отсутствие «московских» следов деятельности Звенигородских в первой половине столетия[474]. Не исключая вариант их кратковременного возвращения на родовые земли, стоит отметить, что во второй половине XV в. Звенигородские разных ветвей определенно находились в Московском государстве. Все они были потомками упомянутого князя Александра. Звенигородские, кроме того, не встречаются в документах Литовской Метрики этого времени, что косвенно свидетельствует об их переселении на новое место службы.

Начиная со второго десятилетия XV в. Василию Дмитриевичу служили сыновья князя Патрикия Наримунтовича Федор и Юрий. Вряд ли их появление здесь связано с выездом Свидригайло. Князь Патрикей Звенигородский был упомянут в свите Свидригайло. Его тождество с отцом князей Юрия и Федора, предков князей Патрикеевых (Щенятевых, Голицыных и Куракиных) и Хованских, как это было принято в большинстве исторических работ, в последние годы обоснованно подвергается критике. В сборнике Дионисия он именуется с определением «Карачевской и Хотимской» и был обозначен как брат князя Александра Звенигородского, хотя и не был включен в составленную здесь же роспись князей Звенигородских[475].

По версии родословной литовских князей, созданной в 1529 г. в окружении князя Федора Мстиславского, Юрий Патрикеевич появился при московском дворе в 1390 г., сопровождая Софью Витовтовну[476].

Юрий Патрикеевич женился на дочери великого князя Анне и занял главенствующее положение в боярской среде. Именно он стал наместником московским, а в 1433 г. возглавлял поход на братьев Василия Косого и Дмитрия Шемяку с великокняжеским двором «а с ним двор свои, многие люди». Менее заметны были потомки его братьев князья Хованские и Корецкие. Последние долгое время оставались неизвестными, пока неожиданно не проявились в самом конце XV в., получив поместья в Новгородской земле. При этом Корецкие других линий продолжали владеть землями в окрестностях волынского города Корец. А. В. Кузьмин считал, что князья Корецкие не были потомками названного ранее Патрикия Наримунтовича (от его сына Александра). Не очень понятно в связи с этим, однако, их присутствие в официальной родословной росписи этого рода. В уже упомянутой родословной из окружения Ф. М. Мстиславского у Юрия Патрикеевича был показан брат Александр, как и в позднейших родословных росписях, в том числе в Государевом родословце. Сами Корецкие считали своими предками князей Глеба (Наримунта) и Патрикия. По своему статусу на московской службе они в середине XVI в. заметно уступали Щенятевым и Булгаковым (Голицыным и Куракиным). В родословной перечисление Корецких было неполным. В ней явно были пропущены одно-два поколения, а также отсутствовали имена Ивана Большого и Ивана Меньшого Семеновых Корецких. Видно, что эта роспись была составлена по памяти родственников, о чем свидетельствует и сделанный комментарий «по росписи Голицыныхъ и Куракиныхъ»[477]. Обе эти фамилии, таким образом, признавали свое родство с Корецкими. Не исключено, что Корецкие выехали на московскую службу лишь в конце столетия, под опеку и покровительство к своим могущественным родственникам.

Князь Федор Патрикеевич, предок Хованских, был в 1421 г. великокняжеским наместником в Новгороде, а затем князем в Пскове. Он умер в Москве, выехав из этого города, спасаясь от морового поветрия[478].

В целом можно констатировать, что безземельные служилые князья в XV в. стали более охотно связывать свою судьбу с московскими правителями, без обратных переходов на литовскую сторону. Вполне вероятно, что причиной этого был продолжающийся характер формирования правящей элиты. Новые лица, обладавшие знатным происхождением и амбициями, вполне могли претендовать не только на щедрые земельные пожалования, но и получали вполне реальные шансы попасть в ближайшее окружение великокняжеской семьи. Стоит заметить, что некоторые литовские выходцы породнились с правящей московской династией (Дмитрий Боброк Волынский и Юрий Патрикеевич).

Ослабление зависимости от Орды, нерегулярность выплаты «выхода» приводили к возможности московским князьям наращивать военный потенциал, увеличивая размеры собственных дворов. С 1433 г. в качестве самостоятельной воинской единицы начал упоминаться великокняжеский двор. В этой связи возросла потребность в «удальцах», особенно таких, кто, имея княжеское происхождение, мог выступать в качестве воевод для местных ополчений. Представители местных княжеских династий Северо-Восточной Руси в конце XIV – начале XV в. еще сохраняли остатки независимости и могли использоваться в служебных целях, особенно в междоусобных войнах, с рядом ограничений, обусловленных их родственными связями с участниками конфликтов. Их количества явно не могло хватать для возросшего уровня задач. Более активно использовались потомки княжеских фамилий, лишенные титула (во втором-третьем поколении), но большинство из них быстро теряло свой авторитет, опускаясь во второстепенные ряды боярства и часто связывая свою судьбу с удельными дворами.

Безусловно, в этом случае нельзя говорить о том, что московское правительство рассчитывало с помощью этих эмигрантов начать борьбу за «старинные русские земли, входившие в это время в состав Великого княжества Литовского», как писал А. А. Зимин[479]. Идеологических посылов для подобных «реваншистских» настроений не существовало, по крайней мере, до конца XV в. Вплоть до 1480-х гг., когда на территории Новгородской земли был сформирован «княжеский» плацдарм, служилые князья из Великого княжества Литовского размещались вдали от литовской границы и были задействованы на других направлениях. Князья Порховские, например, владели землями в Костромском уезде, на восточных рубежах. Здесь же позднее разместились князья Несвицкие. Владения князей Хованских были расположены в Волоцком уезде, который во втором десятилетии XV в. уже явно не относился к пограничной территории. Большие земельные массивы принадлежали в разных частях страны позднее князю И. Ю. Патрикееву, сыну Юрия Патрикеевича, но западное направление явно не было среди них доминирующим[480].

Литовские князья были предназначены для внутреннего использования, выступая в качестве военачальников разного уровня. Эта тенденция отчетливо проявилась в последующие десятилетия, когда количество подобных эмигрантов значительно возросло.

Уже говорилось о выезде князя Ивана Бабы Друцкого. Во второй трети века в Москве действовали также его родственники князья Александр Одинцевич и его сын Григорий Друцкие (Г. А. Друцкий в 1442 г. получил пожалование от Казимира IV). Еще до 1439 г. в Москве появился печально знаменитый бывший мценский воевода Григорий Протасьев, который, однако, не успел себя проявить здесь, поскольку ему «очи выняли». Печальной оказалась и судьба его сына Ивана, которого утопил Федор Блудов, еще один выходец с московско-литовского пограничья. Земли Ф. Блудова по московско-литовскому договору 1449 г. переходили в ведение Василия Темного. Характерно, что и Протасьевы, и Блудовы (как, впрочем, и потомки еще одного участника этой трагедии – Василия Сука) позднее владели вотчинами в Коломне. Здесь же расплата настигла и Ф. Блудова: «Самого Федка, поимав, повесили на Коломне, на осокори». В 1441 г. жалованную грамоту на владения в Коломенском уезде получил Сенка Писарь, который по родословной его потомков был выходцем из Литвы. Коломенскими вотчинами владели также Волынские и Липятины, выехавшие в предшествующие десятилетия. В Коломне, видимо, была наделена землями целая группа бывших «литвинов»[481].

В 1444 г. в Нижний Новгород были посланы великокняжеские воеводы князь Федор Долголдов и Юшка Драница. Последний незадолго до этого получал пожалование от Казимира. Князь Ф. Долголдов, видимо, приходился сыном князю Долголду, одному из вкладчиков киевского Никольского монастыря[482]. Ю. Драница впоследствии был среди детей боярских, поддержавших ослепленного великого князя. В 1446 г. он погиб во время осады Углича. В начале 1440-х гг. на службе у Василия Темного отметился также князь Александр Чарторыйский, один из участников убийства Сигизмунда Кейстутьевича. Он, правда, быстро переметнулся на сторону Дмитрия Шемяки, а позднее уехал в Псков. Некоторое время в Москве находились Гедиминовичи Юрий Лугвеневич и Иван Владимирович (оба – близкие родственники Василия Темного). На Волок Ламский переселились князья Белевские, хотя это переселение и было совершено «в опале» (позднее вернулись в Белев)[483].

Очевидно, что феодальная война привлекала «искателей удачи». В целом их число было не слишком велико, несмотря на династическую войну, развернувшуюся в Великом княжестве Литовском, что говорит о не слишком высокой привлекательности московской службы в сравнении с другими существовавшими вариантами. Во второй половине столетия поток подобных переселенцев значительно вырос. В 1450-х гг. при московском дворе находилась весьма представительная литовская диаспора. Среди них, видимо, были сыновья князя И. Бабы Друцкого Василий, Иван и Семен. Последний погиб в 1456 г. на Оке под Перевитском. Ивана в качестве служилого князя трижды запрашивали у Ивана III псковичи. Василий, в свою очередь, стал основателем московских линий этой фамилии – князей Бабичевых. Напротив, старшие сыновья И. Бабы служили в Великом княжестве Литовском[484]. Подобная ситуация была характерна и для некоторых других княжеских фамилий, которые прагматично использовали московский ресурс. Туда на службу отправлялись младшие сыновья, что позволяло избежать дробления «отчин».

В 1459 г. воеводой в костромском Плесе был князь Семен Солтан Несвицкий (Збаражский). Где-то в 1460—1470-х гг. он вернулся на родину (после 1463 г.). При московском дворе его, однако, быстро сменили младшие родственники – Данила Федоров Несвицкий и его сыновья, обосновавшиеся в том же Костромском уезде. Примерно в это же время ненадолго отметился при московском дворе князь Юрий Михайлович Трубецкой. Его дольница в Трубчевске была отписана на короля и была передана в держание вначале князю И. Чарторыйскому, а потом Г. Воловичу, пока вернувшийся прежний владелец не выхлопотал ее обратно[485].

Где-то в начале 1470-х гг. выехал в Москву князь Иван Лукомский, казненный позднее, в 1493 г., по обвинению в попытке отравить московского правителя. Его владения в Великом княжестве Литовском были конфискованы. До 1482 г. «побег к Москве» князь Иван Семенов Глинский. В последующие годы он вернулся на литовскую службу. В этом случае по ходатайству его братьев его «именьице» осталось в кругу семьи. Не позднее последней четверти XV в. появились в Подмосковье князья Дашковы, которые к началу следующего столетия обзавелись здесь несколькими вотчинами[486].

Стоит добавить, что еще до начала «странной войны» на московскую службу начали переходить порубежные князья, некоторые из которых упоминаются вдали от своих наследственных владений (князья Мышецкие, Елецкие).

Подобные переходы затрагивали не только титулованных лиц. В 1470-х гг. заметным лицом в окружении Ивана III был Иван Кондратьев Судимонт, свидетель поручной грамоты князя Д. Д. Холмского 1474 г., получивший в кормление-держание суздальское село Нельша, а также державший по родословному преданию в кормлении половину Костромы, а затем и Владимир. Вместе с князем Иваном Лукомским в 1493 г. были казнены братья смольняне Богдан и Олехно Селевины, время появления которых в Москве остается неизвестным[487].

О распространенности примеров проникновения выходцев из порубежных земель на московскую службу косвенно свидетельствуют фамилии служилых людей второй половины – конца XV в.: Козляниновы[488], Мечняниновы, Одоевцовы, Волынцевы (возможно, их предком был Семен Волынец, погибший в 1438 г. в сражении под Белевом).

Одним словом, бегство в 1482 г. к «государю всея Руси» после неудачного заговора князя Федора Ивановича Бельского пришлось на подготовленную почву. Безусловно, по своему происхождению и положению в Великом княжестве Литовском этот эмигрант заметно отличался от всех других представителей литовской диаспоры второй половины столетия, что хорошо понимали при московском дворе. Ему были переданы значительные территории в Новгородской земле: «Демон в вотчину да Мореву со многими волостьми». В числе этих волостей была Велила. Статус отдельных владений в рамках этого «княжества», скорее всего, был различным. Волость Велила в разъезде 1483 г. была великокняжеской. В Мореве известны были деревни «за княжими слугами». В Демоне же вплоть до конфискаций второй половины 1480-х гг. сохранялись владения новгородских землевладельцев, при отсутствии значимого массива оброчных земель, то есть можно говорить только о верховной власти Ф. И. Бельского над этим уездом. Значительная часть юга Новгородской земли в 1480-х гг. была передана в руки «князей». По соседству с землями Ф. И. Бельского располагалась волость Березовец, принадлежавшая И. Ю. Патрикееву. В «чернокунском» Холмском погосте были владения и у Семена Бабича-Друцкого. Передача им этих волостей отражала, очевидно, планы по противостоянию Великому княжеству Литовскому, которое во многом реализовывалось силами служилых князей.

Князь Федор активно проявил себя в этом качестве. В 1485 г. он принимал участие во взятии Твери. Жалобы литовских послов на «кривды» с его стороны свидетельствуют о значительной роли, которая отводилась ему в ведении «странной» войны. В распоряжении у него находилось значительное количество «вассалов», среди которых были и свои бояре. Одним из его слуг был, в частности, будущий святой Тихон Луховецкий. Еще один – Митя Юров – мог стать основателем переславской служилой фамилии Пановых-Юровых. В 1493 г. Ф. И. Бельский был обвинен в измене и «поиман» на Луху. К этому времени он, очевидно, уже лишился своих новгородских владений. После освобождения он получил (заново?) «в вотчину город Лух с волостьми, да волости Вичюгу, да Кинешму, да Чихачев»[489].

Переселение Ф. И. Бельского в Лух показывает, что подобный эксперимент в итоге был признан не слишком удачным. Всегда существовала опасность обратного перехода князей, лояльность которых оставалась под вопросом. После опалы князя И. Ю. Патрикеева 1499 г. и конфискации земель у представителей аристократии, которые не были непосредственно задействованы в новгородской службе, «княжеский» плацдарм окончательно потерял свое значение. Ставка была сделана на широкие поместные раздачи.

Вряд ли с появлением Федора Бельского можно было говорить о появлении при московском дворе какой-то литовской партии. Выходцы из Великого княжества Литовского поддерживали между собой определенные отношения, которые, однако, не перерастали в корпоративные связи. Сам он в 1493 г. был оговорен князем И. Лукомским, обвинившим его в намерении совершить обратный выезд. Помимо территориального соседства во время недолгого существования его новгородского княжества с князьями Бабичевыми его связывали брачные узы. Женой Ф. И. Бельского стала племянница Ивана III Анна, внучка Василия Бабича.

Трудно представить главой пресловутой литовской партии и князя И. Ю. Патрикеева. Все родственные связи этого вельможи были связаны с великокняжеским окружением. Кроме предполагаемой поддержки своих младших родственников князей Корецких, которые получили новгородские поместья (были сосланы в Новгород?) в 1499–1500 гг., сразу после опалы князей Патрикеевых, другие контакты с «литвинами» у членов этой семьи не прослеживаются. Сам он еще до своей опалы сделал вклад в Киево-Печерскую лавру, где, однако, среди «москвичей» практически не были представлены бывшие выходцы из Великого княжества Литовского[490].

Относительная слабость позиции Гедиминовичей при московском дворе этого времени наглядно демонстрируется появлением «Родословия великих князей литовских», памфлета о происхождении литовской правящей династии от конюха, раба князя Витенца Гегиминика. Имена всех сыновей этого Гегиминика (великого князя Гедимина), как и его самого, были указаны в этом документе в уменьшительно-пренебрежительной форме: Нароминтик, Евнутик, Олгердик, Кестутик, Скиригайлик, Кориядик, Мантоник[491]. Характерно, что владетельные литовские князья, в том числе и православные, не поминались в синодиках Московского государства, хотя обратные примеры – поминание владимирских великих князей присутствовало в синодике той же Киево-Печерской лавры[492].

Единичные случаи проникновения «литовских» фамилий, рассредоточение их представителей в разных уездах, на значительном удалении друг от друга не способствовали поддержанию тесных отношений друг с другом, тем более что подозрительность и скорость на расправу со стороны Ивана III не создавали для них благоприятную основу. Быстрая интеграция в систему социально-экономических отношений Московского государства была характерна как для представителей «литовской знати», вошедших в высшие эшелоны Государева двора во второй половине XV в. (князья Патрикеевы, Звенигородские, отчасти Бабичевы), так и для менее заметных лиц. Исключения составили князья Бельские, получившие статус служилых князей и в этом качестве сохранившие для себя особый статус.

Актовые материалы дают возможность достаточно подробно осветить судьбу Судимантовых, потомков «пана» И. К. Судиманта. Помимо Нельши, которая со временем превратилась в их поместье, им принадлежали земли в Московском и Дмитровском уездах, которые, очевидно, были приобретены в качестве приданого. По дмитровским владениям часть представителей этой фамилии в качестве дворовых детей боярских служила позднее Юрию Дмитровскому[493]. Поземельные акты показывают, что они органично влились в состав местных корпораций. Та же картина наблюдается у Протасьевых, осевших в Коломенском уезде, а позднее перебравшихся на новгородские поместья. Единственным примером сохранения каких-то связей может служить брак В. И. Волынского с Аграфеной Липятиной, но причины этого союза крылись, скорее, в соседстве Волынских и Липятиных по владениям в Коломенском уезде, а не были обусловлены памятью об общем «литовском» происхождении.

Две московско-литовских войны рубежа XV и XVI вв., переросшие из локальных пограничных столкновений, привели к резкому увеличению числа литовских выходцев. Часть из них оказалась заложниками ситуации и была вынуждена сменить «сюзерена» под давлением извне. Другие воспользовались ситуацией и сами пытались получить дивиденды от ослабления власти литовских правителей и смены своей владельческой принадлежности.

Значительная часть подобных примеров относилась к деятельности служилых князей, которые, оставаясь на своих землях, переходили на сторону Москвы. Существовали, однако, примеры выездов и других слоев служилого населения. В 1480-х гг. (до 1486 г.) «сбегл в Москву» князь Иван Глазынич, брат смоленского окольничего, который затем принимал участие в набегах на пограничные литовские земли. Отличился в пограничной войне и князь Михаил Хотетовский (мценский боярин по контексту дипломатической переписки), который в 1490 г. возглавлял отряд («многи люди»), выступивший к Опакову[494].

«Зрадцами» оказались мценский боярин Сенка Бунаков, князья Дмитрий Андреевич Пронский (некоторые другие Пронские к этому времени, вероятно, уже служили Ивану III) и Дмитрий Путогинский, оршанцы Тиша Белый и Юшка Малый[495]. Несколько позднее состоялся переход получившего широкую известность в исторической литературе Евстафия Дашкевича[496]. Последний перешел к Ивану III с целой группой литовских дворян. После 1509 г. в Москве оказался князь Василий Бахта[497]. Многие совершали переезды вслед за своими «господами», например, князьями В. И. Шемячичем и М. Л. Глинским.

М. М. Кром писал о незначительном присутствии князей Друцких, несмотря на захват самого Друцка, в свите князя М. Л. Глинского. Из цитируемого этим историком дела князей Одинцевичей выясняется, однако, что с М. Л. Глинским «поехал» младший сын княгини Ульяны Гольцовской. Двое ее старших сыновей «перво того к Москве побегли»[498]. Возможно, именно они в родословной показаны как основатели московской ветви Друцких. Из этого же рода вместе с М. Л. Глинским выехал также князь Иван Озерецкий.

С разрастанием военных действий круг подобных переселенцев становился все шире. К слову сказать, «беглецы» находились и на московской стороне, хотя в последнем случае явно нельзя было говорить о литовском давлении на земли Московского государства. Затянувшееся военное положение способствовало росту числа изменников, которых охотно принимали оба противоборствующих лагеря. Без учета удельного князя Василия Верейского, а также Михаила Тверского, Ивана Рязанского и членов их дворов, среди них были в том числе члены московских боярских и княжеских фамилий: Борис Игнатьев Образцов, Юрий Елизаров Гусев, позднее Иван Юрлов Плещеев, князья Данила Васильев Хованский[499], Федор и Михаил Юрьевы Бабичевы, Иван Михайлов Большой Морткин[500]. Трудно определить время появления в Великом княжестве Литовском князя Матвея Микитинича. Скорее всего, он прибыл сюда в свите великой княжны Елены, дочери Ивана III[501].

Вряд ли допустимо искать во всех этих случаях политическую подоплеку. В начале XVI в. на литовской службе находилось также определенное число и менее знатных «москвичей», некоторые из которых не поддаются даже уверенной идентификации[502]. Этот процесс имел продолжение и в последующие десятилетия.

Сама ситуация военного времени провоцировала множественные переходы под влиянием момента. Не случайно многие эмигранты (как с московской, так и с литовской стороны) бежали на новое место службы без жен и детей, переход которых вслед за мужьями неоднократно становился потом темой для дипломатических переговоров. Косвенно сделанное наблюдение подтверждается значительным числом обратных переходов. Вернулись на родину «москвитины» Данило, Григорий Унковский, а также Григорий Каргаша и сыновья Наума Ярцова. «Зрадцами», участниками мятежа М. Л. Глинского, являлись Федор Мокевич и его брат Иван Мещерин, а также Остафий. Порука была взята по королевскому дворянину Алеше Животову, намеревавшемуся совершить отъезд с литовской службы. В 1535 г. на московскую службу выехали многие отъехавшие ранее дети боярские[503].

Под прямое управление Москвы к моменту смерти Ивана III перешел ряд крупных городов, населению которых необходимо было сделать выбор о своей дальнейшей судьбе. Часть местных князей и бояр сохранила верность литовским князьям и покинула свои земли. Другие вынуждены были признать власть «государя всея Руси». Многие из них со временем, в соответствии с проводимой политикой по закреплению на завоеванных территориях, были переведены на новые места службы. Всего в распоряжении Ивана III должно было оказаться несколько сотен служилых людей, хотя не исключено, что по примеру новгородских и псковских бояр многие из них не смогли подтвердить на новом месте службы свой прежний социальный статус.

Уже в конце XV в. можно обнаружить следы некоторых из них в центральных уездах страны. Очень вероятно, что одним лицом были мценский боярин Луня, на которого в 1498 г. жаловались мценские бояре, и Лунь Данилов Мечнянинов, получавший жалованные грамоты от Ивана III, а затем и его сына Юрия Дмитровского. Как следует из сообщения посольской книги, захват Луня «з женою и с невесткою и з детми» произошел в 1492 г. В том же году (1492/1493 г.) по родословной он вместе с сыновьями Иваном, Селиваном и Игнатием получил владение в Дмитровском уезде[504]. Позднее Иван Мечнянинов перебрался в близкий к Мценску Рязанский уезд.

Из Вязьмы были выселены князья Вяземские и Козловские. В 1506 г. князь Ю. Л. Козловский был волостелем в Бежецком Верхе. Здесь же помещиком был его сын Федор. Позднее, возможно в связи с передачей Бежецкого Верха в удел Дмитрия Углицкого, Козловским были пожалованы села в Романовском и Муромском уездах. Вяземская рубрика Дворовой тетради 1550-х гг. XVI в. показывает, что местные дворовые дети боярские представляли пришлые фамилии. Единственное возможное исключение в вяземской рубрике – Маршалковы[505].

Та же картина вырисовывается при анализе дорогобужской и бельской рубрик этого источника. Менее определенно можно говорить о рядовых детях боярских, среди которых могли быть потомки местных бояр. В. Б. Кобрин на основании топонимических данных считал выходцами из вяземских бояр Волженских, Коковинских, Здешковских и Лосминских. Здешковские и Лосминские были, скорее, потомками смольнян. Вполне вероятно, что число вязьмичей можно пополнить за счет Великопольских, фамилия которых могла быть связана с названием вяземского села Великое Поле. Подобный метод без подтверждения актовыми и генеалогическими данными является достаточно условным. Тем не менее примечательно, что представители указанных фамилий получили поместья неподалеку от Вязьмы: Волженские и Коковинские – в Можайском уезде, вобравшем в себя несколько вяземских волостей, а Великопольские – в Ржевском[506]. Писцовая книга Торопецкого уезда конца 1530-х – начала 1540-х гг. показывает, что владения здесь из местных землевладельцев сохранили только Роздеришины. Правда, уровень развития служилого землевладения в Торопецком повете, как и в соседних «чернокунских» волостях (Буйцы и Лопастицы) Новгорода, видимо, был не слишком высоким. В пограничных конфликтах не упоминались торопецкие бояре. В Казариновской волости владения принадлежали витебским боярам, возможно, на правах кормлений (по мнению В. Н. Темушева, она относилась к Витебску)[507].

Сама упомянутая торопецкая писцовая книга не содержит упоминаний о прежних литовских владельцах, хотя имена крестьян, держателей тех или иных деревень при «прежних писцах», в том числе, видимо, описания князя С. Курбского (после 1503 г.), встречались здесь постоянно. Определенные боярские земли здесь все-таки должны были существовать. Позднее несколько торопецких бояр: Нефед, Михалко и Алексей Теребужский – получали пожалования от Александра Казимировича взамен потерянных земель[508].

Выселение затронуло также князей Мезецких. Поместье в Можайском уезде получил князь Василий Швых Одоевский[509]. Постепенно владения за пределами родовых «отчин» приобретали и другие верховские князья.

Очевидно, сразу после перехода к Ивану III князю В. И. Шемячичу был пожалован Малый Ярославец или хотя бы некоторые малоярославецкие села. В 1505 г. был проведен разъезд владений этого князя с землями Троице-Сергиева монастыря[510]. Малый Ярославец после этого еще несколько раз менял свою владельческую принадлежность. В 1508 г. он был передан «в отчину» князю М. Л. Глинскому, который потерял его после своей опалы в 1514 г. Этот город вновь стал достоянием В. И. Шемячича, который, однако, также в 1523 г. был «поиман». Трудно сказать, в какой промежуток времени состоялись раздачи на территории Малоярославецкого уезда «Шемячичевским» служилым людям. Скорее всего, это произошло уже после 1514 г., что объясняет нахождение среди них Михалчуковых, потомков смоленских бояр. Михалчуковы были отмечены также среди литвы дворовой по Можайску.

Отдельной группой «Шемячичевские» были зафиксированы по этому городу в Дворовой тетради. Скорее всего, из Малого Ярославца происходили также коломенцы Козловы «Шемячичевские» и Микулины Грековы – от «человека» В. И. Шемячича Микулы Грека. К названным лицам за счет использования данных писцовой книги конца 1580-х гг. (использовала в качестве приправочной описание С. Ф. Пильемова 1540-х гг.) можно добавить еще несколько имен: Юхно Терпигорева, Тимофея Васильева Износкова, вероятно, также Андрея Янова и Бориса Третьякова Рагозина[511].

Князю С. И. Стародубскому какое-то время принадлежала волость Хотунь, где также могли осуществляться раздачи земель его служилым людям[512].

Трудно сказать определенно, когда на московской службе появились князья Кропоткины. Часть из них служила в Великом княжестве Литовском. В самом конце XV в. сыновья Александра Кропоткина получили новгородские поместья, а затем вошли в состав сформированного здесь из местных помещиков воеводского корпуса.

Стоит заметить, что значительное число местных землевладельцев осталось на своих местах. На правах служилых князей действовали В. И. Шемячич и С. И. Стародубский, князья Воротынские, Одоевские, Белевские, Трубецкие. Отдельная служилая корпорация была создана для князей Мосальских. Сохранили свои вотчины также князья Волконские. Пример с Мосальскими был достаточно показательным для характеристики проводимой политики. После окончания войны 1500–1503 гг., по итогам которой Мосальск отошел на московскую сторону, часть представителей местной династии (старшей линии) продолжала находиться на литовской службе. Они, очевидно, должны были потерять свои владения в родовом княжестве. Трудно определить время их появления на службе у московских князей. Этот переход произошел уже после 1508 г. Семен Михайлов Старый Мосальский получил в этом году привилей на службы в Смоленском повете. Его брат Василий Литвин «до Москвы втек» (между 1521 и 1534 гг.). В местническом деле 1572 г. его сын князь Василий Литвинов указывал, что он «родился в Литве»[513]. Характерно, что обе ветви князей Мосальских Литвиновы и Кольцовы позднее были известны как мосальские вотчинники. В. В. Литвинов-Мосальский в упомянутом местническом деле с Р. В. Олферьевым-Нащокиным именовался «Иванинским». Это определение явно было связано с мосальской волостью Иванино. Очевидно, измена для их предков была вознаграждена возвращением конфискованных «дольниц». В завещании Ивана Грозного упоминается треть Мосальска «Володимерская Всеславля», находившаяся под прямым управлением московского правительства. Эта треть, очевидно, ранее принадлежала князю Владимиру Юрьевичу Мосальскому, потомки которого в полном составе служили в Великом княжестве Литовском. Остальные части Мосальска, видимо, принадлежали представителям местной династии[514].

Более того, Мосальские и Волконские ощутимо повысили свой статус. Очень вероятно, что многие из них прежде находились на службе у князей Воротынских и не пользовались княжескими правами[515]. Сам Мосальск в дипломатической переписке фигурировал как владение князя Семена Федоровича Воротынского. Таким образом, для многих порубежных князей, бежавших от московского «сюзеренитета», создавался стимул для смены служебной принадлежности. Декларируемая Иваном III ориентация на «старину», сыгравшая важную роль в переходах на его сторону верховских князей, очевидно, продолжала сохранять свое значение и в последующие десятилетия. В этих условиях чрезмерно активная ломка сложившейся системы землевладения вряд ли отвечала интересам московского правительства.

Согласно данным Дворовой тетради, поблизости от родовых центров служили князья Борятинские и Перемышльские-Горчаковы (Калуга и Таруса). По Воротынску значились князья Хотетовские, некоторые из которых, возможно, также прежде служили местным князьям. Яков Хотетовский (без титула) в 1509 и 1510 гг. упоминался в поземельных актах Бежецкого уезда. Его появление здесь могло быть связано с пожалованием соседнего Козельска Семену Калужскому, владевшему Бежецким Верхом[516].

Иван III в своем завещании распоряжался двумя третями Воротынска, переданными старшему сыну – Василию III. С этих земель служили отмеченные в Дворовой тетради Капустины и Савины. Обе эти фамилии происходили от бояр воротынских князей, сохранивших за собой в неприкосновенности свои земли[517]. Очень вероятно также родство бояр Григоревичей и позднейших воротынских детей боярских Григоровых. С Серпейском были связаны Комынины. Их однофамилец в 1498 г. находился на службе у княгини Алены Говдыревской (владения неподалеку от Серпейска) и грабил пограничные литовские земли. Вотчины возле Козельска (смоленские волости) еще в 1490-х гг. принадлежали Нарышкиным. Их родственники служили в середине XVI в. по близким Тарусе и Боровску. По Боровску был отмечен также Третьяк Михайлов Висковатый, вероятный родственник мечнянина Васюка Висковатого, упомянутого в 1492 г.[518] В последних случаях переселения, если они действительно были, совершались на сравнительно небольшие расстояния, тем более что последующие территориальные расширения значительно отодвинули западные границы страны.

М. М. Кром отметил большое число брянских бояр, оставшихся на литовской службе после захвата Брянска. Часть местных землевладельцев осталась, однако, на московской службе и была связана с Брянским уездом в последующие десятилетия. В десятне 1584 г. среди брянчан были отмечены представители Пролысских и Мясоедовых, вероятные родственники которых фигурировали в качестве брянских бояр в конце XV в. Соблазнительно было бы включить в это число и Безобразовых, но представители этой фамилии, скорее всего, были выходцами из центральных уездов. В брянский Свенский монастырь вклад был сделан Иваном Беляницыным Безобразовым, вероятным потомком Беляницы Безобразова, одного из детей боярских Дмитрия Углицкого. Беляницыны-Безобразовы известны были в Боровском, Малоярославецком и Можайском уездах[519]. Еще несколько фамилий из этой десятни были характерны только для Брянского уезда, что косвенно подтверждает их местное происхождение. Позднее подобная ситуация в значительно больших масштабах повторилась на территории Смоленской земли. Можно констатировать, что состав землевладельцев значительной части новоприсоединенных земель не подвергся радикальным изменениям.

Несмотря на кажущуюся внушительность числа новых «слуг» московских великих князей конца XV в. проблема их адаптации в созданную служебную систему не сталкивалась с заметными трудностями. Пример воротынских бояр, целой группой образовавших новую территориальную корпорацию в составе Государева двора, показывает, что в этом случае действовали отработанные принципы. Закрепление новых территорий достигалось здесь великокняжеской властью, в том числе за счет привлечения на свою сторону местной знати. С другой стороны, переселенные в другие части страны лица вливались в состав существующих там объединений служилых людей.

Заинтересованность в именитых выходцах из Великого княжества Литовского в Москве была достаточно велика[520]. Именно это обстоятельство приводило к принуждению пленников, захваченных в ходе пограничных столкновений, переходить на свою службу. Наиболее известным из них был князь Константин Иванович Острожский. Московское подданство принял в итоге также бывший путивльский наместник князь Богдан Федорович Глинский. Литовская сторона в дипломатических переговорах считала московскими пленниками также Якуба Ивашенцова и Семена Жеребятича. Последний, видимо, попал в плен еще в 1501 г.[521] Характерно, что новые «слуги» были задействованы московским правительством на первых порах в ведении военных действий на литовском направлении.

За пределами круга служилых князей некоторые из нововыезжих вошли в элиту московской аристократии. Князья Пронские, например, ветви Дмитрия Андреевича Сухорукова, уже в первом десятилетии XVI в. получали разрядные назначения, а вскоре пополнили собой Боярскую думу. Не последнюю роль в этом стремительном спурте сыграли, видимо, родственные связи. Князь Иван Дмитриевич Пронский был женат на дочери Ивана Владимировича Головы Ховрина, породнившись через этот брак не только с семьей московских казначеев, но также с влиятельными князьями Холмскими, Патрикеевыми, Одоевскими, не говоря уже о целой плеяде менее значительных семей. Воеводские назначения получали также князья Мезецкие[522]. Не обойдены вниманием были также князь К. И. Острожский и Е. Дашкевич.

Эйфория от появления на своей службе ряда видных лиц скоро прошла. В 1507 г. на московско-литовской границе находился князь К. И. Острожский, который, воспользовавшись случаем, бежал в Литву. Непродолжительной оказалась и служба здесь упомянутого ранее Евстафия Дашкевича. В 1508 г. он был послан на встречу с М. Л. Глинским. В том же году он присягнул Сигизмунду Казимировичу (бежал в Друцк с отрядом из 200 (?) человек). Оба этих персонажа в дальнейшем играли заметную роль в московско-литовском противостоянии. К. И. Острожский в 1514 г. стал триумфатором битвы под Оршей, а Е. Дашкевич вместе с крымцами участвовал в походе на Москву 1521 г. и в последующей осаде Рязани.

Разочарованием стал неудавшийся мятеж князя М. Л. Глинского. И дело было не только в отсутствии территориальных приобретений, который он мог бы принести. Декларируемая широкая поддержка местного населения, подогреваемая лозунгами о защите православия, привела в итоге к выезду всего нескольких десятков лиц, военный потенциал многих из которых оценивался впоследствии весьма невысоко. В 1522 г. во время переговоров о мире послам В. Г. Морозову и А. Н. Бутурлину была сделана инструкция о возможном размене пленными. Учитывая большое число представителей знатных фамилий в литовском плену (особенно после злополучной битвы под Оршей 1514 г.), они могли пойти навстречу требованиям представителей Сигизмунда Казимировича о выдаче им некоторых соратников М. Л. Глинского. Все они были разделены на две группы: те, кого нельзя было отдавать ни в коем случае («отговаривати накрепко»), и остальные. К первой группе, кроме самого князя М. Л. Глинского, были отнесены только Михаил Семенов (Александров), Якуб Ивашенцов, Петр Фурс и их «братья». Теоретически рассматривалась также даже вероятность выдачи племянников этого опального вельможи[523]. Многие другие его соратники остались на литовской службе, где сумели получить прощение за свою измену: князья Федор и Андрей Лукомские, Богуш Заранкович, земянин Иван Немирич, Федор Колонтаев. В последнем случае тем не менее в Москву выехали его жена и дети: «великие шкоды впад, иж он сам был в руках в того здрайцы нашого князя Михаила Глинского, и оттоль въехал, а жону и дети там зоставившь». «Зрадцою» был также его родственник Богдан Колонтаев[524].

Всего же из когорты связанных с М. Л. Глинским лиц (уже после 1508 г. московской стороной было вытребовано разрешение на выезд для его братанича Зверя Зверева) лишь несколько человек получали впоследствии разрядные назначения. Среди них Якуб Ивашенцев, Михаил Андреев Зверь (вероятно, одно лицо с упомянутым ранее Зверем Зверевым) и князья Дмитрий и Василий Жижемские (только с 1532 г.). При этом, по крайней мере, Василий Никольский, королевский писарь, не задержался на службе у Василия III. Уже в 1511 г. им «презвитером Никольским» по повелению сербского воеводы Стефана Якшича, родственника Глинских, при дворе которого он, видимо, и нашел свое пристанище, было составлено «Сказание о исхождении Святого Духа». Вернулся в Литву и Ульрих Шелендорф, сборщик податей М. Л. Глинского[525].

Уже в 1514 г. сам М. Л. Глинский был обвинен в связях с королевским двором (небезосновательно) и отправлен в заточение. Очевидно, в измене были обвинены и некоторые близкие к нему лица. В 1515–1516 гг. «сидел поиман» Дмитрий Жижемский, который в это время занимался перепиской книг. В 1515 г. было выдано несколько жалованных грамот на владения в Можайском и Медынском уездах. Предшествующими владельцами в них были указаны князья Александр Иванович Мамаев и Василий Львович Глинские, а также Семен Царевский и Денис Васильев, «люди» М. Л. Глинского[526].

Похоже, репутация соратников М. Л. Глинских была серьезно подпорчена, что наложило свой отпечаток на отношение к остальным выходцам из Великого княжества Литовского, тем более что в 1514 г. был раскрыт пролитовский заговор в недавно захваченном Смоленске, в котором были замешаны некоторые виднейшие представители смоленского боярства[527]. После неудачи в Оршанской битве 1514 г. вернулся на литовскую службу князь Михаил Иванович Ижеславский (Мстиславский). Не случайно донос Федора Крыжина в 1523–1524 гг. о намерении бежать в Литву нескольких детей боярских из числа «литвы» (Федора Каргашина, Щукиных и их племянника Ивана Белого) вызвал серьезное расследование, материалы которого отложились в государственном архиве. Стоит добавить, что упомянутые здесь Щукины были охарактеризованы как «Глинского люди». Слугой Глинских был, вероятно, и сам Ф. И. Крыжин. Трое Крыжиных выехали вместе с М. Л. Глинским в 1508 г. в Москву[528].

Зачастую в течение нескольких десятилетий некоторые семьи по нескольку раз успевали отметиться на службе у противоборствующих сторон. Князь Б. Ф. Глинский, например, был захвачен в Путивле в 1500 г., а затем вынужденно присягнул Василию III. Его сын Владимир находился с отцом на московской службе. В 1527 г. он выехал в Литву, однако затем около 1540 г. вновь переметнулся к ее противникам. Сын В. Б. Глинского Богдан и жена при этом остались на месте. Стоит отметить, что примерно в это же время «до Москвы втек» князь Петр Горчак. Это, скорее всего, князь Петр Федоров Горчак Капуста, который незадолго до этого обратился к В. Б. Глинскому с иском о признании его прав на отцовское наследство[529].

Неудивительно, что многие литовские выходцы первых двух десятилетий XVI в. целенаправленно переводились в восточные уезды, на казанское направление военных действий. В этом отношении не было особой разницы между ними и, например, представителями «изменного» новгородского боярства. С течением времени из этих выходцев была сформирована группа так называемой «литвы дворовой», представленной сразу в нескольких рубриках Дворовой тетради. Несмотря на то что этот документ является единственным целостным источником, свидетельствующим о ее существовании (в Тысячной книге 1550 г. как «литвин» был обозначен Яцкой Булгаков Захарьин), вряд ли приходится сомневаться в длительном функционировании этой группы. Помимо «литвы дворовой» по логике должна была существовать и «литва городовая». Упоминание о последней группе содержалось в упомянутом деле Ф. И. Крыжина и Щукиных: «велел всей литве быти у собя», «обыщи того детми боярскими муромцы и литвою всеми». Можаичи и «с литвою» упоминались в разряде казанского похода 1549 г. В родословной Полтевых упоминается несколько человек, которые «в 7045 году книге написаны в Ярославле Литвою», хотя в этом случае речь могла идти о Дворовой тетради[530].

«Литва дворовая» неоднократно фигурирует в различных исторических работах, хотя и не получила сколько-нибудь подробного исследования. Чаще всего ее упоминания имеют эпизодический характер. Судя по всему, эта группа была создана в 1514 г., после опалы М. Л. Глинского. При этом попадание в ее состав имело вполне определенные хронологические рамки. Помимо «литвы дворовой» в Дворовой тетради встречалась категория «нововыезжие». Среди них были представлены выходцы из Великого княжества Литовского, появившиеся на московской службе в 1540—1550-х гг., которые, однако, уже не приписывались к «литве». В поземельных актах конца 1530-х гг. и в можайской писцовой книге фигурировали также «смольняне». В качестве «мстиславца» в жалованной грамоте, выданной его вдове в 1546 г., упоминался Карп Клишков[531]. Наконец, уже в 1540-х гг. известны были «паны». Все эти группы не сливались с «литвой» и, видимо, были образованы в более позднее время.

Единственным примером возможного позднего проникновения в состав «литвы» является «литвин» Яков Бухвалов, записанный в Дворовой тетради по Дмитрову. Дмитров, столица удельного княжества, перешел в великокняжеское ведение только в 1533 г. Впрочем, он мог быть переведен сюда уже после этого события. В соответствии с родословной росписью Яков Дмитриев Бухвалов (выехал в «7030 году» (1521–1522 гг.) «испомещен был во Ржеве Володимерове да в Дмитрове»[532].

В состав «литвы дворовой» вошли соратники и слуги М. Л. Глинского, к которым было добавлено значительное число других выходцев из Великого княжества Литовского, в первую очередь выселенных смоленских бояр. С момента своего выезда некоторые спутники и слуги М. Л. Глинского, персональный состав которых не удается восстановить в полной мере, кроме Медыни и Малого Ярославца, выделенным ему и его братьям в «вотчину» (соседний Боровск в кормление), обосновались и на некоторых других территориях. Уже говорилось о переходе в 1514 г. владения (поместья?) князя А. И. Мамаева Глинского в другие руки. Тем не менее опала 1514 г. вызвала, видимо, серьезное перемещение представителей этой группы. По Медыни и Малому Ярославцу в Дворовой тетради были отмечены из их потомков только несколько человек: Василий Михайлов Гагин, Федор и Иван Михайловы Дрожжины, князь Михаил Васильев Жижемский, братья Колонтаевы. К этому числу можно добавить Никиту Семенова Приезжего, одного из помещиков (прежний владелец порозжего поместья в писцовой книге конца 1580-х гг.) Медынского уезда. Его однофамилец Иван Приезжий был сыном боярским М. Л. Глинского[533].

Потомки других соратников этого князя были разбросаны по другим уездам. По Переславлю-Залесскому – Федор Андреев Фурс и братья Брянцовы (Александровы?), по Костроме и Серпухову – князь Данила Андреев Друцкий, по Юрьеву – Тимофей Иванов Матов. Якубу Ивашенцеву принадлежали владения в Ростовском уезде. «Людьми» Глинского были Щукины и Крыжины (не попали в число дворовых детей боярских), служившие с муромских поместий. Упоминание в их «деле» воеводы Ф. Ю. Щуки Кутузова «на Толстике» показывает, что они очутились здесь ранее 1519 г., когда эта его служба была отмечена в разрядных книгах[534]. Примечательно, что все эти персонажи оказались рассредоточенными по разным уездам, на значительном удалении друг от друга.

Более сложным является вопрос о других представителях этой группы. Уже говорилось о смоленских боярах, большая часть которых оказалась на московской службе после присоединения Смоленска в 1514 г. Первые жалованные грамоты, фиксирующие начавшееся переселение смольнян, относились к 1515–1516 гг.[535] Несмотря на получившее в историографии убеждение о «перетряхивании» состава местных землевладельцев, многие из них сохранили свои владения в пределах Смоленской земли, образовав многочисленную категорию земцев, позднее влившихся в число местных детей боярских[536].

Переселения, особенно на первых порах, сопровождались соблюдением всех необходимых формальностей. Стоит отметить, что в жалованных грамотах смоленским боярам присутствовал полный великокняжеский титул, как в дипломатических документах и в жалованной грамоте, выданной ранее Смоленской земле (в том числе «Смоленский»). Всего известно несколько таких грамот: князю Михаилу Романовскому, Павлу Марину, Федору и Ивану Глебовым (позднее, чем остальным лицам), Василию Демьяновичу, Дмитрию Мирославичу, Василию Алексееву с сыном[537].

В жалованных грамотах литовским выходцам более раннего времени, например князьям Юрию и Семену Львовым Козловским 1510 г., упоминался лишь сокращенный титул («князь великий Василей Иванович всеа Русии»)[538]. Смоленские бояре, таким образом, признавались субъектами договорных отношений. Подобным образом оформлялись жалованные грамоты некоторым татарским князьям в Мещере и на Вятке.

Эта особенность, скорее всего, была обусловлена наличием особой жалованной грамоты, выданной Василием III, Смоленской земле, которая сохраняла свое значение. Требование этой грамоты «розводу никак не учинити» приводило к необходимости обеспечить компенсацию за изымаемые у смоленских князей и бояр земли, придавая «выводам» видимость добровольного характера. Многие из них получили земли на правах вотчин (Д. И. Мирославич, В. Т. Алексеев). В 1540-х гг. вотчина в Можайском уезде принадлежала также князю Семену Коркодинову. Позднее вотчинами в Медынском уезде владели Полтевы, Спиридоновы, Петелины (Петлины), Босины, Александровы и Здешковские[539]. Примечательным является и выбор Медынского уезда для испомещения большого числа смольнян. Дело было не только в том, что после опалы князя М. Л. Глинского здесь появились свободные земли для новых раздач. В Медынский уезд, территория которого значительно разрослась в конце XV в. после систематического давления на порубежные литовские земли, вошли вотчины некоторых смоленских бояр. Среди них были Полтевы. Несмотря на переселение названной в московско-литовском договоре ветви медынских вотчинников Филипповых-Полтевых в Ярославль, представители этой фамилии остались в Медыни. По этому городу в Дворовой тетради был отмечен Григорий Иванов Полтев, а среди порозжих медынских земель встречалась вотчина Дмитрия Полтева. Встречались Полтевы и среди медынских помещиков 1580-х гг. При этом медынцы этого времени Роман и Иван Григорьевы Полтевы по родословной были потомками второго сына упомянутого Филиппа Полтева Федора[540].

Кроме того, в составе «литвы дворовой» упоминаются некоторые другие литовские выходцы, в том числе оказавшиеся в Москве в более раннее время. Среди них были князья Вяземские, Козловские, а также Семен Александров Гнездиловский[541]. Трудно определить причины их попадания сюда, притом что остальные представители Великого княжества Литовского были расписаны по «городам» с обычными детьми боярскими, без какого-либо выделения их статуса. Относительно Козловских, возможно, сыграло свою роль присутствие в 1508 г. среди «слуг» М. Л. Глинского Ивана Козловского, родные братья которого к этому времени уже находились на московской службе. Характерно, что все представители другой ветви Козловских, служившие по Костроме, не включались в состав «литвы дворовой»[542]. В эту группу не входили также романовцы Федор Семенов и Андрей Федоров Козловские.

Некоторые из Вяземских имели владения в Малоярославецком уезде (выехали вместе с М. Л. Глинским?), что могло способствовать зачислению и других их представителей в число «литвы». К слову сказать, некоторые переславцы Вяземские (Александр Глухой и, видимо, его брат Михаил Черный) не служили по этому списку. Князь М. И. Черный в 1519 г., когда еще продолжалась опала для М. Л. Глинского и его приближенных, был одним из воевод «на берегу»[543].

Примеры Вяземских, Козловских и Друцких, служивших по разным спискам, свидетельствуют об изначально индивидуальном характере зачисления в состав «литвы дворовой» для представителей некоторых фамилий, которые, вероятно, имели определенную свободу выбора: служить в составе этой группы или непосредственно в составе местных служилых корпораций. Второй вариант со временем приобретал все большее распространение.

К «литве» были приписаны некоторые пленники, избравшие московскую службу, например Семен Жеребятич[544]. Определенную часть представителей этой группы составили также новокрещены – еврей Яков Исаков Жидовинов (Новокрещенов) и татары (литовские?) Иван Казак и Азбедреев. Для остальных лиц, фигурировавших в Дворовой тетради под рубриками «литва дворовая», не удается определить обстоятельства их появления в Москве.

Очевидно, что при определении круга лиц, получивших привилегированный статус членов Государева двора, московское правительство далеко не всегда руководствовалось сложившейся на их прежнем месте службы иерархией. Вполне вероятно, что среди представленных здесь лиц могли быть потомки путных бояр, щитных и доспешных слуг[545], не говоря уже о названном выше крещеном еврее Я. И. Жидовинове. С другой стороны, потомки некоторых смоленских бояр, переселенные в центральные уезды, со временем были вынуждены довольствоваться более скромной ролью. Несмотря на сохранившиеся в родословной росписи Демьяновых упоминания о пожалованиях Василия III, в Дворовой тетради отсутствовали представители этой фамилии. Они, очевидно, служили вместе с городовыми детьми боярскими: «служили по Переяславлю-Залесскому и по Ярославлю». Лишь позднее они сделали карьеру на дьяческой службе[546]. Та же судьба ожидала потомков Федора и Ивана Глебовых, хотя в последнем случае они могли и не принадлежать к «литве».

Стоит, видимо, согласиться с мнением М. М. Крома, что наиболее выдающиеся представители смоленского боярства покинули свои земли, переселившись после взятия Смоленска на другие территории Великого княжества Литовского[547]. Отчасти, вероятно, по этой причине на московской службе никому из них вплоть до середины XVI в. не удалось добиться сколько-нибудь значимых успехов. Свидетельство родословной о пожаловании в кормление В. Я. Демьяновичу стольничего в Коломне в 1516 г. является единственным примером подобного рода, притом что указанное кормление имело явно второстепенный характер.

Отмеченное наблюдение распространяется и на других представителей «литвы дворовой». Из них всех вплоть до 1540-х гг. разрядные назначения получали только сам М. Л. Глинский и некоторые его сподвижники, а также С. Жеребятичев. Стоит добавить, что Я. И. Ивашенцев держал в кормлении волость Сяма Вологодского уезда. В целом представители этой группы заняли довольно скромное положение, которое не изменилось даже после брака Василия III с Еленой Глинской. Сама она, похоже, не слишком благоволила к своим родственникам и их окружению. Ее амбициозный дядя М. Л. Глинский закончил свою жизнь в заточении (1534 г.). В московском плену в это же время продолжал находиться еще один представитель этой фамилии – князь Юрий Глинский[548].

Князь Иван Васильев Вяземский в 1556 г. обладал окладом в 250 четвертей. Фактически же ему принадлежало всего 170 четвертей («сказал» ранее 130 четвертей). Этот оклад мог быть результатом нескольких десятилетий внутрисемейных разделов. Тем не менее, для сопоставления, новый литовский выходец князь Михаил Свирский, который, кроме Дворовой тетради, не встречается в других делопроизводственных документах, в 1550-х гг. обладал окладом в 700 четвертей[549].

Вероятно, на положение этой группы продолжало влиять их соотнесение с М. Л. Глинским. Особенно четко взаимосвязь прослеживается применительно к князьям Жижемским. Падения и взлеты представителей этой фамилии происходили синхронно с перипетиями придворной карьеры Глинских – опала и заточение во второй половине 1510-х гг., «стратилатские» назначения начала 1530-х гг., а затем и участие в подготовке свадьбы Ивана IV и Анастасии Захарьиной в 1547 г. Связь с Глинскими сохраняли, видимо, и Гагины. В 1555–1556 гг. Василий Гагин вместе с Дмитрием Жижемским послушествовали в отказной грамоте Михаила Васильевича Глинского на куплю его брата Юрия в Переславском уезде[550].

С другой стороны, другие потенциальные лидеры «литовской» партии – князья Бельские и Мстиславские – не были замечены в покровительстве литовским эмигрантам, хотя высокое положение, например, Раевских при дворе И. Ю. Мстиславского было хорошо известно в московской придворной среде[551]. Соответственно, представители «литвы дворовой» остались в стороне борьбы Бельских и Шуйских. Не очень понятным остался эпизод московского восстания 1547 г., когда под «горячую руку» попали дети боярские из северских городов «начываючи их Глинскою людьми». Не исключено, что Глинские в это время продолжали пользоваться высоким авторитетом у служилых людей Медыни и Малого Ярославца, которые и должны были подпадать под это определение[552].

Немногочисленные сохранившиеся упоминания не дают возможности определить особенности несения службы представителями «литвы». В деле Ф. И. Крыжина и Щукиных упоминается эпизод служебной деятельности Григория Щукина: «по того ж Федора (Крыжина. – М. Б.), государь, посылал меня Василей Яковлич (Захарьин. – М. Б.) в Муроме, а велел всей литве быти у собя». Очевидно, что в этом случае представители «литвы» должны были выступать в поход в качестве отдельного отряда. Не очень понятно, имелись ли в виду в этом случае все члены этой группы, разбросанные по разным уездам страны, или только муромская «литва». Последнее кажется более вероятным ввиду ограниченного характера действий этого отряда (погоня за отрядом черемисы). Подобным образом в казанском походе 1549 г. упоминались «можаичи и с литвою». В любом случае видно, что значительно чаще «людям Глинского» приходилось выступать в походы вместе с муромскими детьми боярскими. При этом ни в одном из эпизодов службы, перечисленных Щукиными, они не подчинялись кому-либо из воевод, принадлежавших к той же корпорации[553].

Несколько по-иному выглядела ситуация в западных уездах. Реликтовый слой можайской писцовой книги 1626–1627 гг., восходящий к началу 1540-х гг., показывает большое число местных помещиков, служивших в составе медынской «литвы дворовой»: Бокеевы, Иван Тимофеев Татаров, Андрей Федоров Первенцов, Свитины, а также Ждан Бородин. Скорее всего, к ним принадлежали также братья Спиридоновы[554]. Очевидно, что связи между можайской и медынской «литвой» в силу территориальной близости, общности происхождения и статуса должны были быть достаточно интенсивными. Общались с медынцами и помещики других уездов.

Показательным в этом отношении является завещание Марии, вдовы можайского вотчинника Дмитрия Мирославича. В этом документе фигурировало большое число представителей «литвы». Кроме медынца Михаила Лукашева Яковлева, здесь были упомянуты можаичи Андрей Иванов Александров и Василий Остафьев Коптев. Петр Андреев Фурс и Михаил Васильев Пивов выступали в качестве свидетелей духовной грамоты. По Переславлю позднее служил брат П. А. Фурса Федор, а по Ярославлю – сыновья М. В. Пивова. Примечательно, что многие перечисленные лица были выходцами из смоленского боярства (Мирославичи, Александровы, Коптевы, Пивовы). Сама Мария, вдова Д. И. Мирославича, завещала сделать небольшие вклады в смоленские церкви и монастыри. Видно, что, несмотря на значительные расстояния, отделявшие Медынь и, например, Ярославль, эти в недавнем прошлом смоленские бояре продолжали поддерживать между собой тесные связи. Не исключено, что в их основе могла лежать совместная служба «литвы дворовой». По сообщению С. Герберштейна, в распоряжении у Василия III было около полутора тысяч пехотинцев из литовцев («из литовцев и всякого сброда»). Вряд ли, однако, ими были представители «литвы дворовой», как считала А. Л. Хорошкевич. Скорее ими были куда менее представительные лица, подобные жолнеру Войтеху, взятому в плен под Смоленском[555].

В 1520 г. на Мокше воеводами были двое из них – Я. Ивашенцев и С. Жеребятичев (названы друг за другом). В 1524 г. в конной рати вновь соседствовали тот же Я. Ивашенцев и М. А. Зверь. Оба позднее были назначены воеводами «с нарядом с меньшим»[556].

Подобное соседство могло быть неслучайным. Вполне вероятно, что вместе с ними и под их началом находились и другие члены этой служилой корпорации. В целом представители «литвы», как и их предшественники предыдущих десятилетий, достаточно быстро интегрировались в московское общество. Отрывочные данные источников показывают, что они часто взаимодействовали с местными детьми боярскими, не ограничиваясь кругом членов своей корпорации.

В 1521 г. князь Иван Романов Болховский выступил в качестве писца купчей грамоты митрополичьей кафедры во Владимирском уезде. Радонежский помещик Митька Павлов Бакин, вероятный брат костромского «литвина» Бориса Павлова Бакина из смоленской боярской фамилии, часто упоминался вместе с местными землевладельцами Руготиными. В 1526 г. Ф. А. Руготин должен был разбирать его спор с Троице-Сергиевым монастырем. В 1535 г. Д. П. Бакин и З. А. Руготин уже сами выступали в качестве судей в поземельном споре[557].

В уже упомянутом завещании Марии Мирославич, кроме выходцев из Великого княжества Литовского, упоминались можайские дети боярские Сульменевы, Иван Ступишин и Иван Радилов, а также князья Тростенские-Оболенские, владевшие вотчинами в соседнем Малоярославецком уезде[558].

Показателем сближения между «литвой» и остальными служилыми людьми являются сделки, заключенные в 1553–1554 гг. на дворы в недавно завоеванной Казани. С. М. Каштанов отметил «гнездование» представителей той или иной уездной корпорации, оставленные здесь для несения гарнизонной службы. Соседом Плюсковых был Климентий Кондырев. Обе эти фамилии были отмечены в Дворовой тетради по Медыни. Одновременно фиксируются связи «литвы» с другими детьми боярскими, многие из которых были связаны с Можайским уездом. Гаврила Михайлов Кондырев продал двор Владимиру Радилову (Можайск). Андрей Александров («литва», Можайск) был покупателем двора у можайского вотчинника Семена Бортенева (записан по Дорогобужу). Меншик Ширяев Нестеров (Можайск) купил двор у упомянутых братьев Плюсковых. Послухами в акте были Василий Радилов и Андрей Кулпин (Можайск). Писцом грамоты был Данила Кишкин, родственники которого также были известны в Можайском уезде. Видно, что для можайских детей боярских выходцы из «литвы» уже не воспринимались как чужеродный элемент[559]. Подобные связи подкреплялись совместной службой, что подтверждает разряд казанского похода 1549 г.

Князь Семен Гнездиловский в 1550–1551 гг. был послухом в купчей грамоте у местного вотчинника князя А. И. Нащокина Кемского в Пошехонском уезде. Очевидно, он пользовался авторитетом среди местных служилых людей, которые в начале 1560-х гг. избрали его своим губным старостой. Ранее его отец был наместником в Романове. В духовной костромича Кунана Писемского упоминался его душеприказчик князь Иван Андреев Друцкий[560].

Известны были также вклады, сделанные в московские монастыри и соборы. Литовские выходцы разного уровня вообще очень быстро налаживали с ними связи, очевидно рассчитывая на поддержку на новом месте службы. В так называемом Мазуринском списке синодика московского Успенского собора, составленном в начале 1490-х гг., были записаны, например, князья Одоевские, Воротынские и Белевские, которые приняли московское подданство всего несколько лет назад[561]. Князь Семен Бельский после перехода под власть Ивана III сразу сделал вклады в Иосифо-Волоколамский и Кирилло-Белозерский монастыри. В ростовском со борном синодике были записан князь Дионисий (Дмитрий) и его сын Михаил Вяземские. Оба они – С. И. Бельский и М. Д. Вяземский фигурировали в «княжеской части» древнейшего синодика Троице-Сергиева монастыря[562]. Так же повели себя и представители «литвы дворовой». Уже говорилось, что Мария Мирославич в своем завещании упомянула несколько смоленских церквей и Спасский монастырь. Основная часть ее вклада, включавшая село Сковороденск, досталась, однако, Троице-Сергиеву и Пафнутьеву монастырям. Это был уже не первый ее вклад в Троице-Сергиев монастырь. Вклады сюда делали также Якуб Ивашенцов и его жена Фекла. С ростовским Борисоглебским монастырем были связаны Пивовы. Вкладчиками ярославского Спасского монастыря были князья Козловские, Вяземские и Пивовы. В синодике соседнего ярославского Толгского монастыря были отмечены князья Вяземские, Гнездиловские, а также Брянцевы и Пивовы[563].

Можно предположить, что только служба по особому списку (спискам?) тормозила процесс интеграции «литвы». Потомок бывших смоленских бояр не названный по имени Бобоедов, погибший в 1552 г. под Казанью, считался «нижегородцем»[564]. В Нижегородском уезде отсутствовала категория дворовых детей боярских, что, вероятно, способствовало интеграции выходцев из Великого княжества Литовского в структуру местного «города».

Стоит отметить практически полное отсутствие представителей «литвы дворовой» среди тысячников. Среди более чем тысячи кандидатов, которые должны были получить подмосковные поместья, присутствовал только один из них – Яцкой Булгаков Захарьин, с характерным определением «литвин». Не слишком высокий статус корпорации способствовал процессу постепенного уменьшения ее численности и выбыванию из нее представителей наиболее видных фамилий. Некоторые из них в 1550-х гг. несли службу непосредственно в составе местных корпораций: князья Козловские (Федор Козловский, погибший во время штурма Казани, упоминается как «романовец», вне «литвы» он был записан и в Дворовой тетради; по Романову числились также Иван Семенов и Андрей Федоров Козловские), Дмитрий Михайлов и, вероятно, Александр Дмитриев Жижемские, Михаил и Иван Михайловы Гагины, что само по себе ставило вопрос о целесообразности дальнейшего существования «литвы дворовой».

В последний раз как отдельная группа «литва», точнее, только «литва медынская» упоминалась в 1563 г. в разряде полоцкого похода. Сужение употребленного термина свидетельствует об исчезновении других территориальных групп «литвы» в это время, которые, очевидно, вошли в состав служилых «городов». Карп Жеребятичев, например, в 1564 г. был отмечен как «юрьевец».

Некоторые известные в качестве «литвы» лица в 1550— 1560-х гг. (еще до введения опричнины) привлекались к выполнению не слишком значительных разрядных поручений: князья Вяземские, Козловские, Друцкие, Коркодиновы, Пивовы, Василий Михайлов Гагин без ограничений, связанных с их происхождением и статусом.

Впоследствии представители «литвы» разделили судьбу местных детей боярских после перехода их уездов в опричное ведомство: некоторые из них вошли в число опричников и смогли сделать впечатляющую карьеру, другие – потеряли свои поместья и оказались переселенными в другие районы страны. В дальнейших боярских списках «литва» вновь появляется в 1588–1589 гг. Особенностью этого списка было копирование структуры Дворовой тетради, часто без учета произошедших за три десятилетия перемен.

Среди выборных дворян здесь были отмечены «литва» с Костромы Павел Гошевский и Матьяш Мизин Дмитриев, с Дмитрова – Тимофей Севрюцкой[565]. Все они относились к эмигрантам более позднего времени и не были связаны с «литвой» 1550-х гг. Можно отметить также их общую немногочисленность и отсутствие компактных групп в местах их традиционной концентрации (Медынь, Можайск).

Не исключено, что упоминание в 1588–1589 гг. «литвы» было связано с вычленениями интересовавших московское правительство лиц из текстов десятен. В коломенской десятне 1577 г. присутствовала, например, группа «литвяки нововыезжие». Как и представители «литвы» дворовой, они, очевидно, долгое время служили вне коломенского «города», о чем свидетельствует сделанное здесь же пояснение: «а ныне служат с Коломны с городом». Отдельная служба «литвы» подтверждается и другими источниками. Уже упомянутые Т. Севрюцкой и М. Мизин (Дмитриев) в 1582 г. были ротмистрами «выезжих литовских людей». Под началом первого из них находилось 91 человек, под началом второго – 79, судя по именам в основном польского происхождения (среди них был Бартош Станиславов, которого можно отождествить с известным позднее тобольским казаком из «литвы» и бывшим ротмистром Станиславом Бартошем)[566]. В любом случае, очевидно, что упоминание этой «литвы» – «литвяков» было связано с более поздними экспериментами по включению выходцев из Речи Посполитой в существующую систему служебных отношений.

Одновременно с «литвой» на московской службе существовали и другие представители Великого княжества Литовского. В начале 1540-х гг. в писцовых книгах и связанных с ними актах несколько раз встречаются «смольняне». Больше всего подобных примеров было представлено в Можайском уезде, что в немалой степени объясняется сохранением реликтового слоя в писцовой книге 1626–1627 гг., хотя далеко не во всех случаях этого источника подобное определение могло сохраниться применительно к тому или иному лицу. Их однофамильцы, вероятные родственники и соседи по владениям часто встречались здесь без этого определения. «Смольняне» не были, однако, только можайским явлением. В Переславском уезде в 1542–1543 гг. упоминается поместье «смольянина» Афанасия Семенова Беликова. В том же году «смольняне» Онисим и Максим Федоров были названы в платежной книге подмосковной волости Бели[567]. Всего из этих отрывочных сведений удается насчитать 18 имен представителей этой «группы».

Очевидна их связь с различными слоями смоленского боярства. В целом, в сравнении с «литвой дворовой», они, однако, представляли его более низшие группы. К собственно боярским фамилиям, хотя и не первого порядка, принадлежали Коверзины, Алексеевы (возможно, однофамильцы), Петлины, Беликовы, Чечетовы, Савины. Путными боярами были Ходневы, Евсеевы (Евсевьевы), Дерновы. Характерно, но никто из потомков этих «смольнян» не был отмечен в Дворовой тетради. Размеры поместных окладов представителей этой группы из платежной книги волости Бели также подтверждают предположение об их невысоком социальном статусе. Обоим названным здесь «смольнянам» принадлежали незначительные поместья по 25 и 35 четвертей земли. Такими же поместьями владели мелкие дворцовые слуги – сокольники, сытники, подьячие. Беликовы, вероятные потомки А. С. Беликова, служили позднее по Переславлю по городовому списку.

Видно, что «смольняне» отличались от «литвы». В той же можайской писцовой книге в качестве «литвина» фигурировал потомок смоленских бояр А. Бородин, сын которого был отмечен в Дворовой тетради по Медыни[568].

Скорее всего, они принадлежали к другой, более поздней волне смоленских переселенцев, получавших поместья по общему списку, что объясняет их не слишком высокий статус и упоминание в документах, так или иначе связанных с писцовыми описаниями. Они могли получить свои поместья в 1524 г., когда в источниках был упомянут «вывод» смоленских землевладельцев (в инструкции послам давались разъяснения на возможный ответ литовской стороны «чего деля князь великий смолян на Москву привел?»), или даже позже, во время так называемой «стародубской» войны 1534–1537 гг. В 1534 г. в Литву из Смоленска совершило побег несколько семей Коверзиных «и з жонами, и з детми… родом смолняне»[569].

Присутствие в разъезжей А. С. Беликова медынца и представителя «литвы дворовой» Андрея Федорова Лосминского (его сын позднее отметился в качестве писца грамоты в Переславском уезде), также вероятного выходца из смоленского боярства (не называл себя «смольнянином»), доказывает, однако, существование связей между двумя этими группами.

Судя по всему, существование отдельной группы «смольнян» оказалось недолгим. В межевой книге владений Троице-Сергиева монастыря с окрестными землевладельцами середины 1550-х гг. встречается Федор Беликов. Ему, как и его однофамильцу (отцу?) предыдущего десятилетия, в Переславском уезде принадлежала деревня Пезлево, что подтверждает преемственность владения. Он тем не менее в глазах разъездчиков не выделялся из массы местных детей боярских[570].

В 1546 г. была выдана жалованная грамота Пелагее, вдове Карпа Клишкова, «мстиславца», на выплату долгов мужа без роста. Судя по этому документу, К. Клишкову принадлежало поместье в Костромском уезде. Клишковичи действительно принадлежали к числу мстиславских бояр. Их появление на московской службе резонно связать с переходом князя Федора Мстиславского в 1526 г. К сожалению, упоминание «мстиславцев» является единственным, что не позволяет сделать выводы о составе и эволюции этой группы. К числу «вассалов» Ф. М. Мстиславского принадлежали уже упомянутые Раевские, которые в Дворовой тетради были записаны по Малому Ярославцу, пожалованному ему в «вотчину» (в опубликованном тексте ошибочно фигурируют как Ржевские). В начале 1530-х гг. этот вельможа, видимо, попал в опалу. Не исключено, что это событие могло привести к роспуску его двора и переводу некоторых его слуг в прямое подчинение Василию III[571].

Еще одной группой выходцев из Великого княжества Литовского были «паны». Впервые представители этой группы встречаются в уже упомянутой платежной книге подмосковных волостей 1542/43 г. В волости Шеренка поместьями владели паны Митя Казначеев и Митя Бездедов (по 25 четвертей)[572]. Не исключено, что «паны» имели более раннюю историю. В 1532 г. в Костромском уезде встречался помещик Марко пан, хотя в его случае речь могла идти о прозвище, а не об определении, отражавшем его принадлежность к этой группе. В последующие годы «паны» начинают регулярно фигурировать в различных источниках.

В данной грамоте Богоявленскому монастырю в Коломенском уезде 1548 г. упоминалось поместье, принадлежавшее ранее пану Игнатию. В межевых книгах владений Троице-Сергиева монастыря середины 1550-х гг. в Кашинском уезде встречалось имя нововыезжего пана Ивана. Пан Якуш был прежним владельцем поместья в Шелонской пятине в 1562 г.[573] Складывается впечатление, что «панами» начали обозначаться все новые выходцы из литовских земель не слишком высокого ранга, о чем свидетельствуют отсутствие у большинства из них фамилий, а также низкие размеры поместных окладов (в случае с Казначеевым и Бездедовым).

Общее количество подобных эмигрантов до начала военных действий в 1561 г. продолжало оставаться весьма значительным. В Дворовой тетради наиболее заметные из них фигурировали как «нововыезжие»: Михаил Черноморский, Кузьма Есипов, Василий Зюзин, князь Михаил Свирский, Михаил и Петр Львовы. К ним стоит добавить А. С. Лашинского (Лашицкого), который позднее в рязанской писцовой книге был назван «литвином»[574]. Стоит отметить, что он был женат на дочери Михаила Дрожжина и, возможно, сам принадлежал ранее к «литве дворовой».

Обстоятельства их появления в Москве могли существенно отличаться. Некоторые могли оказаться здесь вместе с князем Дмитрием Вишневецким, другие могли быть индивидуальными «искателями приключений», как известный в литературе Иван Пересветов, или совершить побег после конфликтов различного рода со своим окружением.

В принципе комплекс этих причин равнозначно действовал для обеих: московской и литовской сторон. Общее количество переходов резко возрастало во время вооруженных конфликтов, а также на пиках внутриполитической борьбы, особенно в случае с Московским государством, где массовые побеги служилых людей произошли в начале регентства Елены Глинской, а затем в годы террора Ивана Грозного[575].

Не исключено, что значительное количество «москвитинов», в том числе «новоприбывших», фиксируемое в материалах Литовской Метрики первого десятилетия XVI в., также было отражением подобного явления. Анализ новгородских писцовых книг показывает, что некоторые местные дети боярские, воспользовавшись смертью Ивана III, оставили здесь свои поместья[576]. Некоторые из них перешли на удельную службу. Росту внутриполитической напряженности должно было способствовать и катастрофическое поражение московской рати под Казанью. Состояние источников, к сожалению, не позволяет проследить более детально общую динамику этого процесса и определить побудительные причины для смены подданства служилыми людьми по обе стороны границы.

Позднее дополнительным фактором для переходов представителей Великого княжества Литовского помимо популярности царя, успешно сражавшегося с «басурманами», являлось успешное функционирование поместной системы, получившей новый импульс для своего развития в середине XVI столетия. Для безземельных литовских, а затем и польских шляхтичей выезд в Москву давал реальную возможность получить земельный надел, а затем и передать его по наследству своим потомкам. Как показывает пример князя Михаила Свирского, некоторым из них предоставлялись внушительные оклады (700 четвертей). Переход М. Свирского примечателен еще и в том отношении, что вся его фамилия уже давно исповедовала католицизм, что не стало препятствием для его появления при московском дворе. Свидетельство князя А. М. Курбского показывает, что здесь находили пристанище и другие католики. Одной из первых жертв террора начала 1560-х гг. стала некая Мария Магдалина и ее пять сыновей. Она была «родом ляховица, потом исправилася в правоверие». Очевидно, что выезд ее мужа, не названного по имени, произошел еще, по крайней мере, в предшествующее десятилетие[577].

Недостаток источников не позволяет определить время появления на московской службе большинства «панов». Безусловно, начавшиеся в 1561 г. военные действия, и особенно взятие Полоцка, способствовали увеличению количества выходцев из Великого княжества Литовского – Речи Посполитой на московской службе. Сохранившиеся нижегородские дозорные книги 1571/72 г. фиксируют присутствие в этом уезде большого числа подобных лиц. Всего насчитывается не менее 15 человек – 12 панов (из них 3 нововыезжих) и 2 литвина[578]. Многие «паны» и «литвины», вероятно, перешли на службу к Ивану Грозному на добровольных началах.

Судьбу некоторых новых эмигрантов удается проследить на протяжении последующих десятилетий. Крайне удачно, например, сложилась судьба Василия Зюзина. По своему происхождению он принадлежал к потомкам тверских бояр, бежавших в Литву в 1485 г. вместе с Михаилом Тверским. На московскую службу В. Г. Зюзин перешел где-то в конце 1540-х гг. после конфликта с О. Воловичем. Здесь он быстро восстановил связи со своими родственниками Зюзиными и Шетневыми. В Дворовой тетради его имя было записано в рубрике «Суздаль» сразу после имен его однофамильцев Зюзиных. Уже в 1562 г. он присутствовал среди дворян на встрече литовского посланника, а во время полоцкого похода 1562–1563 гг. находился среди детей боярских, «которым спати в стану». Впоследствии после введения опричнины сделал в ней впечатляющую карьеру, дослужившись в итоге до думного дворянина, чему не помешал отъезд в Литву его московского родственника Бахтеяр Зюзина. Важнее отметить другое. Несмотря на свое воспитание и условно «литовское» происхождение, он очень быстро адаптировался к реалиям московского общества. В 1576 г. состоялся его местнический спор с Ф. Ф. Нагим, который показал его глубокое знание действовавших правил игры. Он отметился еще в нескольких местнических столкновениях. Известны были его связи с Кирилло-Белозерским (сделал туда крупный вклад по своим родителям) и с московским Чудовым монастырями. Его дочь была замужем за А. И. Годуновым[579].

Нижегородские дети боярские Стружские С. Б. Веселовским причислялись к потомкам выселенных новгородцев. П. В. Чеченков осторожно предположил их литовское происхождение. Действительно, в дозорных 1571–1572 и 1587–1588 гг. Г. И. Стружский фигурировал как «пан» и «литвин». Известно было также поместье пана И. Стружского. Их однофамильцы и, скорее всего, родственники Мосей и Филипп Стружские еще в 1552 г. принимали активное участие в споре Никольского Дудина монастыря с местными помещиками Арбузовыми. По словам последних, они были «у Николы в монастыре вкладчики» и по этой причине заняли сторону монастырских старцев[580].

Затянувшееся существование отдельных групп «панов» и «литвинов» в рамках Московского государства было вызвано не столько их слабой интеграцией к существовавшим здесь особенностям социально-политического развития, сколько постоянным наплывом новых лиц, количество которых во второй половине XVI в. исчислялось уже несколькими сотнями. При всей гибкости созданной системы служебных отношений, с легкостью вбиравшей в себя новые элементы, на усвоение и переработку этого нового человеческого «материала» требовалось время. Более тесному вовлечению в жизнь местных корпораций служилых людей препятствовала служба выходцев из Речи Посполитой по особым спискам. Коломенские «литвяки» в 1577 г., недавно начавшие службу в рамках местного «города», практически не смогли найти для себя поручителей. Из детей боярских поручителями по Григорию Степанову Васильеву выступили только окладчик Т. Борыков (как должностное лицо?) и его сосед по поместью Смага Янов. Играл свою роль и изменившийся состав новых эмигрантов, среди которых весомое место начали занимать поляки.

Особенностью переходов на московскую службу, начиная с 1560-х гг., стал более низкий статус эмигрантов, среди которых отсутствовали представители первостепенных родов и фамилий. По сути, князь Дмитрий Вишневецкий был последней знаковой фигурой, отметившейся при московском дворе. Большая часть «панов» принадлежала к безземельной шляхте, не имевшей особых заслуг на прежнем месте службы. В отсутствие влиятельных покровителей им было трудно надеяться на значительное продвижение по службе. Из трех представителей «литвы», выборных дворян 1588–1589 гг. только один из них – М. Мизин Дмитриев – остался в этом качестве в 1602–1603 гг.[581] Новые же «литвины» уже не зачислялись в состав этой прослойки, что существенно ограничивало их карьерный рост. В целом при всей своей многочисленности они заняли довольно скромное место в служебной системе, постепенно сливаясь с провинциальными детьми боярскими.

Новым этапом стало появление «черкас», позднее казаков «литовского списка», обозначившее основной вектор взаимодействия в отношении Московского государства и Речи Посполитой в последующие столетия и радикально изменившим контуры противостояния между ними.

Заключение

При сопоставлении истории существования отличающихся друг от друга по происхождению, амбициям и возможностям интеграции в действующую социально-политическую модель обособленных групп служилых людей в Московском государстве XV–XVI вв. можно сделать несколько общих выводов. В значительной степени все они были своеобразными «заложниками ситуации». Не имея возможности противостоять центральной власти или хотя бы как-то отстаивать свои права (не рассматривая в данном контексте побеги за границу как своеобразную форму сопротивления), они были достаточно пассивными участниками процесса интеграции. В соседнем Великом княжестве Литовском существовали прямые запреты на раздачу земель и должностей иностранцам. Эти «привилеи» должны были защищать представителей местной знати в рамках всего государства от наплыва чужеземцев. Они, правда, успешно обходились ими, хотя и продолжали сохранять свое формальное значение на протяжении XV и XVI столетий. В Московском государстве подобная постановка вопроса была в принципе невозможна. Интенсивность процесса интеграции – выполнение представителями обособленных групп различных служебных обязанностей и проникновение в служилую среду за пределами их собственного круга зависели от благосклонности самих великих князей (царей) и политики, проводимой их ближайшим окружением. В различные исторические периоды эта составляющая могла значительно меняться под влиянием тех или иных (часто субъективных) обстоятельств. Единственное исключение в этом ряду допускалось для выезжих иностранцев, в том числе для полонизированных выходцев из Речи Посполитой. Представителям этой категории по объективным причинам требовалось определенное время для успешной адаптации в чуждые для них реалии московского общества.

Переход на службу к «государям всея Руси» «чужеродных элементов» имел значительные вариации. Наиболее прочными были позиции служилых князей, которые в силу своего княжеского происхождения и устоявшихся связей со служилыми людьми из своих бывших княжеств претендовали на особое отношение к себе. В реалиях конца XV в., не говоря уже о позднейших десятилетиях, сложно было представить служилых князей в качестве самостоятельной силы. Некоторые из них, чьи владения примыкали к границам Великого княжества Литовского (и до недавнего времени подчинялись его власти), играли определенную роль в пограничных конфликтах и в меру своих сил способствовали московской экспансии в западном направлении. В рамках же всего государства влияние этих лиц было не слишком большим, тем более что их число постоянно сокращалось, а подведомственная им территория уменьшалась в размерах. Реальная власть в стране была сосредоточена в Москве и определялась близостью к персоне великих князей (царей). Успешная карьера для потомков владетельных княжеских родов строилась через попадание в Боярскую думу, укрепление своего положения путем брачных и крестородственных связей с представителями устоявшихся московских аристократических фамилий.

Проникновение князей в Боярскую думу началось еще в первой половине XV в. и продолжалось в течение последующих десятилетий. Результатом стало превращение их в титулованную прослойку боярства, сохранявшую лишь память о прежнем независимом статусе. Менее значимые лица пополнили собой ряды дворовых (в некоторых случаях и городовых) детей боярских. Этот процесс был далеко не однозначен и значительно растянут во времени. Центральное правительство было заинтересовано в использовании потенциала и авторитета служилых князей в организации службы на основных направлениях военных действий: князья Суздальские, Ростовские, Ярославские и Стародубские – на казанском направлении, князья Оболенские – на крымском. Влияние этих факторов привело к возникновению феномена родовых княжеских корпораций. Позднее к ним добавились также князья Мосальские. В пользу объединения «князей» в отдельные группы говорило также сохранение ими вотчин в пределах бывших княжеств, а также действующие среди них традиции родовой общности (сложившаяся система старшинства, совместные владения – княжеские дольницы).

Постепенно родовые княжеские корпорации были удачно вписаны в действующую чиновно-иерархическую систему Государева двора. В соответствии с действующим механизмом коллективного продвижения в высшие эшелоны власти их лидеры попадали в Боярскую думу и, в свою очередь, способствовали карьерному росту остальных родственников. Сами принципы выдвижения со временем подверглись трансформации. Если в конце XV в. в их основе лежало происхождение от последних правителей того или иного великого или удельного княжества, то уже в 1540-х гг. решающее значение стало иметь близкое родство с боярскими (в широком смысле) линиями каждого из перечисленных родов.

Определенное единство существовало и у представителей удельных дворов, попадавших на великокняжескую службу, после исчезновения их княжеств. Несмотря на внесение их в отдельные списки, их связи друг с другом носили, однако, более опосредованный характер. При московском дворе им приходилось начинать свою службу с «чистого листа», так что прежние заслуги и места в иерархии оказывали уже не слишком большое влияние. В отличие от членов родовых княжеских корпораций, бывшие удельные бояре и дети боярские могли в этом отношении рассчитывать только на себя и своих родственников (покровителей) в окружении правящей династии. Прежние связи проявлялись среди них лишь как дань бывшей совместной службе и не имели решающего значения. Единственным исключением в этом ряду является судьба «вассалов» Андрея Старицкого, чей удел был реанимирован в 1541 г. К Владимиру Старицкому на службу перешли некоторые «вассалы» его отца, что объясняется формированием ранее при удельном дворе тесного круга фамилий, сплоченных узами родства друг с другом и с самим старицким князем. При отсутствии преемственности в других уделах сыновей Ивана III такого рода связи не имели продолжения.

Среди представителей Великого княжества Литовского совместную службу несли, например, смоленские бояре. Их вотчины располагались в пределах одной и той же территории. Очень вероятно, что среди оказавшихся в Москве лиц находились родственники, которые продолжали поддерживать отношения между собой, несмотря на географическую удаленность своих новых владений. Вокруг фигуры князя Михаила Глинского были объединены его сподвижники и слуги, перешедшие вместе с ним в 1508 г. к Василию III. Некоторые из них (князья Жижемские, например) впоследствии ощутили на себе перепады в настроении великого князя к этому влиятельному авантюристу. Для многих из них достигнутое высокое положение при литовском дворе не стало залогом дальнейших успехов. За пределом круга служилых князей (Бельские, Мстиславские, Глинские) только некоторым лицам удалось добиться успехов на служебном поприще. Ни одному из представителей «литвы дворовой», несмотря на родство Ивана IV c их бывшими «покровителями» Глинскими, не удалось войти в состав Боярской думы.

Сами эти группы, несмотря на отмеченные черты общности, во многих отношениях были обязаны своему появлению великокняжеской власти. Зачастую в их рядах были объединены не слишком тесно связанные друг с другом лица. Применительно к князьям Ярославским в рамках одной корпорации были объединены потомки старшей ветви и слабо связанные с ними князья Моложские. Не слишком котировались на литовской службе князья Мосальские. Много случайных лиц оказалось в составе «литвы дворовой». Среди них наряду с соратниками М. Л. Глинского, бывшими королевскими дворянами, было несколько литовских татар, крещеный еврей Я. И. Жидовинов (Новокрещенов). С другой стороны, не причислялись к «литве дворовой» некоторые явные потомки смоленских бояр. Возникновение этой группы пришлось на определенный период (очевидно, второе десятилетие XVI в., сразу после опалы М. Л. Глинского в 1514 г.). Большинство литовских выходцев, оказавшихся на московской службе до и после ее оформления, не причислялись к ней.

Для самих членов этих групп принадлежность к ним давала весьма спорные преимущества. В случае родовых княжеских корпораций ситуация была двоякой. С одной стороны, нахождение в них обеспечивало определенный, довольно высокий статус. Не случайно в середине XVI в. в их список добавлялись имена некоторых провинциальных детей боярских, имевших соответствующее княжеское происхождение, но в силу определенных причин (потеря вотчин в родовых центрах, утрата связей с родственниками) служивших в рядах территориальных объединений – служилых «городах». Как правило, они выделялись по своим служебным достижениям. Статус членов княжеских корпораций соответствовал, видимо, званию дворян московских из более поздней системы организации Государева двора. Соответственно, перевод на службу по княжеским спискам воспринимался как очевидное продвижение по лестнице чинов в придворной иерархии. В опале можно было лишиться не только боярства. Вместе с князем С. В. Звягой Ростовским в неудавшейся попытке бегства в Литву были замешаны его родственники «такие же палоумы» Лобановы и Приимковы, которые после этого события потеряли свои место в списке князей Ростовских.

С другой стороны, сложившиеся принципы выдвижения не всегда учитывали реальные достижения и возможности того или иного честолюбивого персонажа. Для них проще было добиваться высокого положения, надеясь на собственные заслуги и милость царя и великого князя. Как следствие, демонстративные разрывы со своими родственниками, проявлявшиеся в местнических столкновениях, и переход некоторых потенциальных лидеров (среди Оболенских – Ю. И. Кашин) в другие корпорации. Некоторые представители указанных княжеских родов также не спешили воспользоваться возможностью служить по одним спискам вместе со своими однородцами (князья Кубенские, Шестуновы). Последующие царские пожалования подтвердили эффективность такой стратегии. В этом случае принадлежность к родовым объединениям давала прямо противоположный результат и ставила вопрос о целесообразности их дальнейшего существования.

Не слишком способствовало служебному продвижению и принадлежность к «литве дворовой». Шлейф изменничества тянулся за представителями этой группы с самого начала ее формирования под влиянием «измены» М. Л. Глинского, смоленских бояр, а также некоторых литовских вельмож (князь К. И. Острожский, Е. Дашкевич). Можно заметить, что это обстоятельство тормозило их карьерный рост. Некоторые родственники записанных среди «литвы» лиц служили в 1550-х гг. в составе «городов», что, скорее всего, объяснялось именно этим обстоятельством.

Наконец, в случае с боярами и детьми боярскими из Дмитровского княжества их нахождение в группе «князь Юрьевские Ивановича» не давало им возможность на равных с другими детьми боярскими участвовать в поместных раздачах. Эти раздачи производились, видимо, по более ранним спискам, и бывшие удельные «дворяне» выпадали из них.

При проведении ревизии служебной организации в середине XVI в. при таком раскладе дальнейшее существование перечисленных групп должно было подвергнуться пересмотру. С военной точки зрения в реалиях 1550-х гг. роль княжеских корпораций в организации пограничной службы также должна была вызывать очевидные вопросы со стороны центрального правительства, в распоряжении у которого к этому времени хватало менее требовательных исполнителей. Вряд ли существовавшая упомянутая «очередь» на получение думных чинов устраивала Ивана IV, весьма подозрительно относившегося к намекам на возможные ущемления своих властных полномочий. Попытка перевода князей Ярославских и Ростовских (вероятно, также Стародубских) в 1564 г. в недавно завоеванную Казанскую землю, где они могли бы в своеобразной форме вернуться к выполнению своих «прямых» обязанностей, закончилась неудачей, что в конечном итоге предопределило их участь. В годы опричнины княжеские корпорации, видимо, были распущены. Их последующее восстановление в конце 1570-х гг. имело уже кратковременный характер. В боярских списках второй половины 1580-х гг. они встречаются уже лишь в церемониальном значении, а вскоре и вовсе исчезают из источников. Потомки княжеских династий стали органичной частью служилых людей.

Быстро растворились в общей массе выходцы из уделов. Новые удельные княжества второй половины XVI в. имели слишком кратковременную историю. Не привела к появлению новых корпораций и опричнина. Бывшие опричники впоследствии беспрепятственно вошли в состав традиционной структуры Государева двора[582]. Представители «литвы дворовой» стали частью других корпораций.

Вполне вероятно, объединение ряда лиц в одни и те же группы было обусловлено соображениями делопроизводственной целесообразности для упрощения учета. Длительное бытование подобных списков в первой половине XVI столетия в значительной мере продлевало существование обособленных групп. Не исключено, что изначально их создание облегчало интеграцию «чужеродных элементов» в систему служебных отношений. Спустя несколько десятилетий в новых условиях уже утрачивался смысл выделения подобных групп в общей массе детей боярских, и их исчезновение было делом времени.

Дальнейшая история «особых» групп на московской службе была связана с наплывом иностранцев. После завоевания Казанского и Астраханского ханств здесь появилось большое число татар. В результате Ливонской войны образовалась колония «немцев»[583]. Значительно возросло и число переходов из Речи Посполитой. Соответственно, вставал вопрос организации их службы и учета, тем более что в 1570-х гг. из выезжих иноземцев часто формировались отдельные воинские подразделения. В 1572 г. в битве при Молодях участвовали отряды «наемных немцев», а также 9 человек «с Москвы немец». Части из них, «хто с поместья», предписывалось не выдавать провиант. Практика наделения поместьями выезжих немцев, в том числе и на территории опричниных уездов, хорошо известна по сочинениям Г. Штадена. Здесь же упоминается факт их записи в один смотренный список, вне зависимости от места нахождения их земель[584].

Примерно та же логика действовала для нововыезжих «панов» и «литвинов». В 1582 г. существовало несколько отдельных отрядов (более полутора сот человек), объединявших «выезжих литовских людей» во главе с собственными ротмистрами. Как и в случае с «литвой дворовой» более ранних десятилетий, двое этих ротмистров – М. Мизин Дмитриев и Т. Севрюцкой – были отмечены среди выборных дворян в качестве «литвы» по разным рубрикам: по Костроме и Дмитрову соответственно[585].

Отдельную службу несли новгородские татары, как новокрещены, так и мусульмане (для других групп татар проблема интеграции не имела значения в XVI в.), которые фиксировались в особых десятнях. На примере этой общности виден принцип примерного соотнесения, который ставился во главу угла при создании новых корпораций. Среди новгородских татар, помимо выходцев из Казанского ханства, были представлены астраханские, сибирские татары, ногайцы. Кроме них, были представители Бухарского ханства, «тошькенские земли», Турции, Ирана и два араба (арапа). А. А. Селин отметил присутствие в общем списке нескольких христиан («полоняник Грузинской земли»)[586].

В целом стоит отметить высокие адаптационные возможности служебной системы Московского государства. На фоне расширения территории, роста численности населения и укрепления позиций государства возрастала потребность в исполнителях разного уровня, обладающих необходимыми навыками. В первую очередь для несения военной службы. Внутренние резервы не могли полностью удовлетворить эту потребность ни в количественном, ни тем более в качественном отношениях. Для роста и системного развития требовалось влияние извне, постоянный приток свежей крови.

Начиная с момента создания единого государства в состав служилых людей (в будущем – дворянства) беспрепятственно вливались новые лица, которые привносили сюда свои собственные навыки и традиции. Большинство из них быстро укоренялось здесь, обрастая семьями и земельными владениями. Тем не менее даже эта достаточно гибкая система временами давала сбои и была не в состоянии справляться с наплывом целых групп подобных «пришельцев». Для достижения эффекта плавильной печи требовалось время. Обособленные корпорации выступали в этом случае в качестве своеобразных промежуточных прослоек, которые на начальных этапах значительно облегчали процесс адаптации «чужеродных элементов», превращая их со временем в полноценные части служебной системы.

Список сокращений

LM – Lithuanian Metrica. Литовская Метрика. Lietuvos Metrica

АГР – Акты, относящиеся до гражданской расправы древней России

АЕ – Археографический ежегодник

АИ – Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею

АМСМ – Акты феодального землевладения и хозяйства: Акты московского Симонова монастыря

АРГ – Акты Русского государства 1505–1526 гг.

АРИ – Архив русской истории

АСЗ – Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII в.

АССЕМ – Акты Суздальского Спасо-Евфимьева монастыря 1506–1608 гг.

АСЭИ – Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в.

АФЗХ – Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI вв.

БК – «Боярская книга» 1556/57 г.

БС – Боярские списки 1577–1607 гг.

БС 1546–1547 – Боярские списки 1546–1547 гг.

ВИД – Вспомогательные исторические дисциплины

ДАИ – Дополнения к актам историческим, собранным и изданным Археографическою комиссиею

ДДГ – Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв.

ДРВМ – Древняя Русь. Вопросы медиевистики

ЗПК – Материалы для истории Звенигородского края / Приправочный список с писцовых книг Звенигородского уезда 1558–1560 гг.

ИА – Исторический архив

ИЗ – Исторические записки

НИОР РГБ – Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки

НПК – Новгородские писцовые книги, изданные Археографической комиссией

ОР ГИМ – Отдел рукописей Государственного исторического музея

ПИРСС – Памятники истории русского служилого сословия

ПКНЗ – Писцовые книги Новгородской земли

ПЛ – Псковские летописи

ПМТУ – Писцовые материалы Тверского уезда XVI в.

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей

РГАДА – Российский государственный архив древних актов

РД – Русский дипломатарий

РИБ – Русская историческая библиотека

РИИР – Редкие источники по истории России

РИС – Русский исторический сборник

РК 1475–1598 – Разрядная книга 1475–1598 гг.

РК 1475–1605 – Разрядная книга 1475–1605 гг.

Род. кн. – Родословная книга князей и дворян российских и выезжих…

Роспись – Роспись городам детей боярских по воеводским полкам накануне Второго Казанского похода Ивана Грозного (1549)

РПК – Рузский уезд по писцовой книге 1567–1569 гг.

РФА – Русский феодальный архив

СА – Советские архивы

Сб. РИО – Сборник Русского исторического общества

СР – Свадебные разряды

ТКДТ – Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь 50-х гг. XVI в.

ФИРИ – Филиал Института российской истории

Вклейка

План Московского кремля. Гравюра Иоганна Теодора де Бри из издания 1556 г. книги Сигизмунда Герберштейна «Записки о Московии»

Публичная аудиенция посольства. Гравюра из книги Адама Олеария «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно» (1647 г.)

Пир в Александровской слободе. Гравюра И.Т. де Бри к книге Якоба Ульфельдта «Путешествие в Россию» (начало XVII в.)

Знатные москвичи. Гравюра из книги Адама Олеария «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно» (1647 г.)

Великий князь Московский. Гравюра Авраама де Брюна (1577 г.)

Московский воевода. Гравюра Авраама де Брюна (1577 г.)

Московский воевода в сражении под Оршей (1514 г.). Фрагмент картины первой половины XVI в.

Московский воевода И. П. Челяднин в литовском плену

Выделение уделов сыновьям Василия Темного. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Отъезд удельных князей Андрея Углицкого и Бориса Волоцкого. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Изображение удельных князей. Стенопись Архангельского собора Московского кремля

Посылка удельных князей на службу «к берегу». Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Поимание Юрия Дмитровского. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Старый Дмитров. Фотография начала XX в.

«Старицкий мятеж». Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Казнь старицких бояр. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Старицкий Свято-Успенский монастырь. Фотография начала XX в.

Икона святых князей Федора, Константина и Давыда Ярославских

Продажа ростовскими князьями их вотчины – половины Ростова. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Пожалование вяземских князей их вотчиной Вязьмой. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Ярославский кремль

Сражение под Оршей (1514 г.). Фрагмент картины первой половины XVI в.

Сражение под Оршей (1514 г.). Миниатюры Лицевого летописного свода XVI в.

Князь Константин Иванович Острожский. Портрет XVII в.

Бой под Смоленском с войсками князя К. И. Острожского. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Отправка воевод в Литовскую землю. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Смоленский кремль

Московский знатный воин. Гравюра Авраама де Брюна (1577 г.)

Литовский воин. Гравюра Авраама де Брюна (1577 г.)

Татарский воин. Гравюра Авраама де Брюна (1577 г.)

Примечания

1

Ключевский В. О. Боярская дума древней Руси. М., 1902. С. 209–210.

2

Веселовский С. Б. Последние уделы в Северо-Восточной Руси // Исторические записки. М., 1947. Т. 22. С. 101–127; Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988. С. 67—153, 260–270; Он же. Удельные князья и их дворы во второй половине XV и первой половине XVI в. // История и генеалогия. М., 1977. С. 161–188; Он же. Дмитровский удел и удельный двор во второй половине XV – первой трети XVI в. // ВИД. Л., 1973. Вып. 5. С. 182–195; Флоря Б. Н. О путях политической централизации (на примере Тверской земли) // Общество и государство феодальной России. М., 1975. С. 281–290; Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России. М., 1985. С. 48–89; Сметанина С. И. Рязанские феодалы и присоединение Рязанского княжества к Русскому государству // АРИ. М., 1995. Вып. 5. С. 49–80; Назаров В. Д. Служилые князья Северо-Восточной Руси в XV веке // РД. М., 1999. Вып. 5. С. 175–196; Он же. О титулованной знати в России в конце XV в. // Древнейшие государства Восточной Европы 1998 г. М., 2000. С. 195–204; Попов С. Н. Тверская знать на московской государевой службе в конце XV – первой половине XVI в. Дис. … канд. ист. наук. СПб., 2006; Городилин С. В. К вопросу о родовых владениях ростовских князей после прекращения существования Ростовского княжества // История и культура Ростовской земли. 2012. Ростов, 2013. С. 55–65.

3

Зимин А. А. Формирование… С. 84, 92–93, 135; Стрельников С. В. Землевладение в Ростовском крае в XIV – первой трети XVI века. М.; СПб., 2009. С. 94–95.

4

Герберштейн Сигизмунд. Записки о Московии. М., 1988. С. 72.

5

Акчурин М. М. Административно-территориальное устройство Мещеры XV – начала XVII в. (Этнополитические аспекты). Дис. … канд. ист. наук. Казань, 2019.

6

Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею (далее – АИ). СПб., 1841. Т. 1. № 140. С. 203–204.

7

Приселков М. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 432; Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). СПб., 1863. Т. 15. С. 487.

8

ПСРЛ. М., 1982. Т. 37. С. 52.

9

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. СПб., 2009. С. 16, 66–68.

10

ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 281.

11

ПСРЛ. СПб., 1910. Т. 23. С. 158; Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII века (далее – АСЗ). М., 1997. Т. 1. № 312. С. 302–303.

12

Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 68–89; Назаров В. Д. Княжеское родовое землевладение в России: традиционное право и приговор 1551 г. // Землевладение и землепользование в России (социально-правовые аспекты): Мат-лы XXVIII сессии симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Калуга, 2003. С. 16–35; Грязнов А. Л. Землевладение Белозерских князей и законодательство о землевладении в XVI в. // Комплексный подход в изучении истории Древней Руси: Сб. мат-лов X Междунар. конф. (9—13 сентября 2019 г.). М., 2019. С. 63–65.

13

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. (далее – ДДГ). М.; Л., 1950. № 89. С. 356.

14

Флоря Б. Н. О путях политической централизации… С. 282–284; Антонов А. В. Из истории великокняжеской канцелярии: кормленные грамоты XV – середины XVI века // РД. М., 1998. Вып. 3. С. 112–113; Флоря Б. Н. Несколько замечаний о «Дворовой тетради» как историческом источнике // АЕ за 1973 г. М., 1974. С. 45.

15

Разрядная книга 1475–1598 гг. (далее – РК 1475–1598). С. 23, 27, 28, 30, 31; Псковские летописи (далее – ПЛ). М., 1941. Вып. 1. С. 85; Памятники истории русского служилого сословия (далее – ПИРСС) / Сост. А. В. Антонов. М., 2011. С. 173.

16

ПСРЛ. СПб., 1913. Т. 18. С. 269.

17

РК 1475–1598. С. 66–67, 76.

18

Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь 50-х гг. XVI в. (далее – ТКДТ). М.; Л., 1950. С. 60, 66, 68, 81, 161, 164, 205, 208.

19

Русский исторический сборник (далее – РИС). М., 1842. Т. 5. Кн. 2. С. 27; Роспись «городам» детей боярских по воеводским полкам накануне Второго Казанского похода Ивана Грозного (1549) (далее – Роспись) // Курбатов О. А. Реорганизация русской конницы в середине XVI в.: идейные источники и цели реформ царского войска. Приложение // Единорогъ. Материалы по военной истории эпохи Средних веков и раннего Нового времени. М., 2009. Вып. 1. С. 227.

20

Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 96–97.

21

Веселовский С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М.; Л., 1947. Т. 1. С. 294–295.

22

Бенцианов М. М. «Князья, бояре и дети боярские». Система служебных отношений в Московском государстве в XV–XVI вв. М., 2019. С. 123–132. В некоторых чертах они позднее и воспринимались как наследники новгородских бояр.

23

Радзивилловские акты из собрания Российской национальной библиотеки: первая половина XVI в. // Памятники истории Восточной Европы (Monumena Historica Res Gestas Europae Orientalis Illustrantia). М.; Варшава, 2002. Т. 6. № 57. С. 137; Бенцианов М. М. «Князья, бояре и дети боярские»… С. 279.

24

ПИРСС. С. 175.

25

РК 1475–1598. С. 29.

26

НИОР РГБ. Ф. 303. Кн. 637. Л. 287; Рузский уезд по писцовой книге 1567–1569 гг. (далее – РПК) // Материалы для истории Звенигородского края. Вып. 4. М., 1997. С. 172–173; ДДГ. № 95. С. 380; Акты феодального землевладения и хозяйства: Акты московского Симонова монастыря (1506–1613 гг.) (далее – АМСМ). Л., 1983. № 34. С. 38.

27

Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; Л., 1961. С. 327–331; Писцовые книги Новгородской земли (далее – ПКНЗ). М., 1999. Т. 1. С. 225.

28

Алексеев Ю. Г. Аграрная и социальная история Северо-Восточной Руси XV–XVI вв. Переяславский уезд. М.; Л., 1966. С. 24–25.

29

ПСРЛ. Т. 15. Пг., 1922. Вып. 1. Ст. 57; Чернов С. З. Волок Ламский в XIV – первой половине XVI в. Структуры землевладения и формирование военно-служилой корпорации. М., 1998. С. 182.

30

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 335–336.

31

Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 363. Уже после «князей» были названы великокняжеские воеводы Александр Иванович и Федор Акинфович.

32

Аристов Вадим. Служилые князья Романовичей // Colloquia Rossica. Krakow, Vol. 3. 2013. С. 96. Интересно отметить, что мотив «братства» русских князей был повторен Афанасием Никитиным в его «Хожении за три моря»: «Но почему князья земли Русской не живут друг с другом как братья! Да устроится Русская земля, а то мало в ней справедливости».

33

ПСРЛ. Т. 18. С. 104.

34

ПСРЛ. СПб., 1897. Т. 11. С. 163, 184–185.

35

Сборник Русского исторического общества (далее – Сб. РИО). СПб., 1910. Т. 129. С. 39; Каштанов С. М. Царский синодик 50-х годов XVI в. // Историческая генеалогия. Екатеринбург; Париж, 1993. Вып. 2. С. 52–53.

36

Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 67; Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в. (далее – АСЭИ). М., 1964. Т. 3. № 18. С. 34–35.

37

Сб. РИО. СПб., 1884. С. 111; Назаров В. Д. Тайна челобитной Ивана Воротынского // Вопросы истории. 1969. № 1. С. 210.

38

Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 68.

39

Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI века: опыт историческаго изследования. СПб., 1888. С. 433–438; Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев (далее – Веселовский С. Б. Исследования). М., 1969. С. 362, 460.

40

Александр Нетша по родословной памяти был сыном князя Федора Константиновича, сына Ростислава Смоленского.

41

Веселовский С. Б. Исследования. С. 285–286, 331–332, 359, 361, 363, 369, 418, 458; Кузьмин А. В. На пути в Москву: очерки генеалогии военно-служилой знати Северо-Восточной Руси в XIII – середине XV в. М., 2014. Т. 1. С. 59—197.

42

Веселовский С. Б. Исследования. С. 374–376; Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 240–250. А. Л. Грязнов поставил под сомнение княжеское происхождение Монастыревых (Грязнов А. Л. Княгиня Федорова Федосья // Ежегодник историко-антропологических исследований. М., 2008. С. 31).

43

Предположение А. В. Кузьмина об их связи с князьями Фоминскими выглядит недостаточно обоснованным (Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 137–140).

44

АСЭИ. М., 1958. Т. 2. № 410. С. 432. Татищевы выводили себя от смоленских князей. Эта легенда не отличается правдоподобностью. Учитывая их гипотетическое родство с галичанами Писемскими и наличие вотчин в Дмитровском уезде, можно предположить их связь с дмитровско-галицкими князьями. В добавление к приведенным Ю. В. Татищевым сведениям о связях Татищевых и Писемских стоит упомянуть поминание «благоверному князю Стефану Павловичю Писемскому», погибшему под Казанью, в синодике Успенского Ростовского собора (Татищев Ю. В. Татищевы и Писемские // Сборник статей, посвященных Л. М. Савелову. М., 1915. С. 70–78; ПИРСС. С. 195).

45

Вероятными потомками князя Петра Кузьминского, погибшего в 1437 г. на Белеве, были юрьевские дети боярские Кузьминские (АСЭИ. М., 1952. Т. 1. № 598. С. 496).

46

Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина. Историко-генеалогическое исследование. М., 1981. С. 213–228.

47

Квашнин-Самарин Н. Д. Исследование об истории княжеств Ржевского и Фоминского. Тверь, 1887. С. 27; Чернов С. З. Волок Ламский… С. 182. Не исключено, что от прозвища Михаила Крюка, сына князя Федора Красного Фоминского и боярина Василия Дмитриевича Московского, происходило название селения Крюково и деревни Крюково в границах бывшего Фоминского княжества.

48

Горский А. А. От земель к великим княжениям. «Примыслы» русских князей второй половины XIII–XV в. М., 2010. С. 117–121; Шеков А. В. Верховские княжества. Середина XIII – середина XVI века. М., 2012. С. 151–152; Келембет С. Н. Тарусское княжество и его уделы // Средневековая Русь. М., 2018. Вып. 13. С. 92–93.

49

ПСРЛ. Т. 11. С. 2.

50

Кром М. М. Меж Русью и Литвой. Пограничные земли в системе русско-литовских отношений конца первой XV – первой трети XVI в. М., 1995. С. 46, 87.

51

Назаров В. Д. Служилые князья… С. 178–179.

52

Близкое к служилым князьям положение занимали, похоже, мещерские князья, чей статус оговаривался в московско-рязанских договорах.

53

ДДГ. № 24. С. 65; Назаров В. Д. Служилые князья… С. 191; Родословная книга князей и дворян российских и выехавших… (далее – Род. кн.). М., 1787. Ч. 1. С. 178.

54

ПСРЛ. Т. 18. С. 151, 154; «Служити» могли, конечно, не только князья. «Хотяще служити» приезжали в 1392 г., например, «двора царева постелныки» (Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 443).

55

Опись Посольского приказа 1626 г. М., 1977. С. 37. По родословной росписи «в докончание его князь великий Василей пожаловал принял».

56

Назаров В. Д. «Господь, князь великий, служилые князья, и Государев двор в России XV века // Древнейшие государства Восточной Европы. 2005 год. Рюриковичи и Российская государственность. М., 2008. С. 347.

57

В Дворовой тетради некоторые из Дуловых упоминались уже без титула.

58

Кром М. М. Меж Русью и Литвой… С. 44–46.

59

Меркулов И. В., Штыков Н. В. Князья Холмские в системе политической элиты Русского государства в конце XV–XVI в. // Известия Самарского научного центра РАН. Самара, 2016. Т. 18. Вып. 6. С. 8.

60

Полехов С. В. Наследники Витовта. Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30-е годы XV века. М., 2015. С. 571–572; АСЭИ. Т. 3. № 117. С. 153–154. Издателями акт отнесен приблизительно к периоду 1435–1437 гг. В 1434 г., а скорее и ранее, А. Д. Дорогобужский, однако, уже владел Дорогобужем и вряд ли мог оказаться в компании своих родственников. Скорее, указанное пожалование относилось к периоду уже после его бегства из Смоленска. Писцовые материалы Тверского уезда XVI века (далее – ПМТУ). М., 2005. С. 58, 260, 309.

61

В 1461 г. на службе у князя А. В. Чарторыйского в Пскове состояло «кованой рати 300 человек, опричь кошовых».

62

Янин В. Л. Новгород и Литва: пограничные ситуации XIII–XV веков. М., 1998. С. 90—101.

63

«В ряд служити», по определению реконструируемого текста Троицкой летописи (Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 443).

64

По поводу переданного ему Владимира летописец горестно восклицал: «даша ему и многославный Володимер, еже есть стол земля Русскыа и град Пречистые Богоматери, в ней князи велиции Русстии первоседание и стол земля Русскыя приемлют» (ПСРЛ. Т. 18. С. 157).

65

Лихачев Н. П. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. СПб., 1908. С. 42.

66

ДДГ. № 3. С. 14.

67

Позднее обширные новгородские владения были пожалованы именитому родственнику Хованских князю И. Ю. Патрикееву (волость Березовец) и, видимо, выполняли ту же роль давления на пограничные земли Великого княжества Литовского, что и расположенное поблизости от них княжество Ф. И. Бельского.

68

Новгородская первая летопись… С. 346; Чернов С. З. Волок Ламский… С. 160–172, 283–286.

69

ДДГ. № 40. С. 120. Своеобразным ответом на этот договор могло быть упоминание сел и деревень «в Новегороде в Нижнем за моими (Ивана III. – М. Б.) князми и за бояры и за детми за боярскими», передаваемых в ведение Василия III.

70

АСЭИ. Т. 2. № 463. С. 501. № 467а. С. 506–507. По мнению издателей, речь могла идти о князе В. И. Оболенском; АИ. Т. 1. № 132. С. 192–193; Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy od kocca czternastego wieku. Warszawa, 1895. S. 60.

71

ПМТУ. С. 169–170, 286. В Тверском уезде Селеховским принадлежало село Селехово. Морткины владели частями села Морткино Городище. Морткины, очевидно, владели землями и в других частях Тверского княжества. Д. Ф. Морткин в середине XV в. был послухом в Иворовской волости, позднее Старицкий уезд (АСЭИ. Т. 1. № 233. С. 165); Акты Русского государства 1505–1526 гг. (далее – АРГ). М., 1975. № 246. С. 248–249; Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI веков (далее – АФЗХ). М., 1956. Ч. 2. № 266. С. 270–271.

72

Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 194–197.

73

Келембет С. Н. Тарусское княжество… С. 87, 88, 90.

74

ДДГ. № 53. С. 162.

75

Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 109; Келембет С. Князi Несвiзькi та Збаразькi: XIII – початок XVI столiть. Кременчук, 2017. С. 62–63; Келембет С. Н. Происхождение князей Крошинских // Studia Historica Europae Orientalis = Исследования по истории Восточной Европы: науч. сб. Минск, 2016. Вып. 9. С. 91; Сб. РИО. СПб., 1882. Т. 35. С. 21.

76

Назаров В. Д. Служилые князья… С. 190–192; Он же. О включении Ярославского княжения в состав Российского государства // Русь, Россия: Средневековье и Новое время. Вып. 4. 4-е чтения памяти Л. В. Милова. М., 2015. С. 53–54.

77

ПИРСС. С. 171. Кузьминские позднее были связаны с Юрьевским, а Порховские – с Костромским уездом. Здесь же погиб А. В. Порховский, упомянутый без княжеского титула. Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 162–164.

78

Подобным образом Матвей Сатин, внук князя Ивана Шонура Козельского, «держал» в начале XV в. Козельск «не в отъимку».

79

По родословным данным, его убил Г. В. Заболоцкий.

80

Грязнов А. Л. Белозерские князья в годы правления Ивана III // Великое стояние на реке Угре и формирование Российского централизованного государства: локальные и глобальные контексты. Калуга, 2017. С. 135–136. Представители старшей ветви князей Белозерских из удела Ивана Можайского не упоминаются в источниках, позволяющих определить их служебную принадлежность.

81

Беспалов Р. А. Реконструкция докончания Витовта с князьями Новосильского дома 1427 года // Очерки феодальной России. Вып. 18. М.; СПб., 2015. С. 3—48.

82

АСЭИ. Т. 1. № 55. С. 55. № 136. С. 105; АСЭИ. Т. 3. № 297. С. 325.

83

ПИРСС. С. 171–172, 193–194. Позднее в списке погибших при взятии Казани в 1487 г. отдельным поминовением также были выделены князья Ю.Д. Ростовский и Ю. Ф. Ушатый.

84

Русский феодальный архив XIV – первой половины XVI века (далее – РФА). М., 1986. Ч. 1. С. 105.

85

ПСРЛ. М., 1962. Т. 27. С. 270.

86

Устюжский наместник князь Глеб Оболенский был убит Василием Косым в 1436 г. Его брат Василий в 1444 г. был воеводой в походе против царевича Мустафы. В 1446 г. он «изнима» посла Улуг-Мухаммеда Бигича, возвращавшегося от Дмитрия Шемяки. В 1450 г. ему было поручено командование армией, шедшей под Галич. Его сын Иван Стрига в 1446 г. был среди участников заговора с целью освобождения захваченного великого князя. Наконец, С. И. Оболенский сразу после получения известия об ослеплении Василия Темного бежал вместе с Василием Боровским в Литву, а затем был воеводой Государева двора в походе на Устюг в 1451 г. (Келембет С. Н. Тарусское княжество… С. 92–94).

87

Зимин А. А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. М., 1991. С. 11, 115–116, 168; ДДГ. № 61. С. 195. В родословных росписях А. Д. Заозерский показан бездетным. По версии В. Д. Назарова, переход состоялся еще во время великого княжения Дмитрия Шемяки (Назаров В. Д. О включении Ярославского княжения… С. 63–64).

88

Сб. РИО. Т. 35. С. 11.

89

Зимин А. А. Витязь на распутье… С. 103.

90

Назаров В. Д. Служилые князья… С. 188–189.

91

ПСРЛ. СПб., 1859. Т. 8. С. 180.

92

ДДГ. № 89. С. 357. Применительно к верховским князьям этот пункт был приведен без подобного разъяснения, что свидетельствует, видимо, о разновременности составления разных частей завещания Ивана III.

93

Черкасова М. С. Кубено-Заозерский край в XIV–XVI веках // Харовск: Краеведческий альманах. Вологда, 2004. С. 98–99; Грязнов А. Л. Бохтюжское княжество и землевладение Дионисьево-Глушицкого монастыря в XV в. Русский удел начала XV в. через призму монастырской истории // Средневековая Русь. М., 2014. Вып. 11. С. 379–385.

94

Зимин А. А. Формирование… С. 44, 46, 55. Хорошо известен также случай отъезда, правда кратковременного, И. В. Лыко к Борису Волоцкому, ставший причиной «мятежа» удельных князей.

95

Зимин А. А. Формирование… С. 36, 41, 46–47; Юрганов А. Л. О стародубском «уделе» М. И. Воротынского и стародубских вотчинах в завещании Ивана Грозного // АРИ. М., 1992. Вып. 2. С. 45.

96

Павлов А. П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове. СПб., 1992. С. 175.

97

АСЭИ. Т. 1. № 607. С. 513; Назаров В. Д. Князья Пожарские и Ряполовские по новым документам из архива Суздальского Спасо-Евфимьева монастыря // Историческая генеалогия. Екатеринбург; Париж, 1994. Вып. 4. С. 74–76.

98

Герберштейн Сигизмунд. Записки о Московии. С. 72; ПСРЛ. Т. 23. С. 157–158; Кобрин В. Б. Власть и собственность…

С. 54–55, 67; Зимин А. А. Формирование… С. 84, 90, 92–94; Назаров В. Д. О включении Ярославского княжения… С. 65.

99

ПСРЛ. Пг., 1921. Т. 24. С. 194; Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 62–63; Бенцианов М. М. «Княжеский элемент» в новгородской поместной корпорации на рубеже XV–XVI вв. // Новгородский исторический сборник. Великий Новгород, 2015. Вып. 15 (25). С. 95–99; Победимова Г. А. Писцовые материалы Деревской пятины как источник по генеалогии служилого сословия XVI в. // ВИД. Л., 1983. Вып. 14. С. 65.

100

Приимково вернулось через некоторое время к прежним владельцам, которые затем вновь уступили его однородцам Темкиным. По наблюдениям С. В. Городилина, в распоряжении у Приимковых сохранялось сельцо Гвоздево. (Городилин С. В. К вопросу о родовых владениях… С. 58).

101

Новгородские писцовые книги, изданные Археографической комиссией (далее – НПК). СПб., 1859. Т. 1. Ст. 251–274, 358–365, 559–566.

102

Рузский уезд по писцовой книге 1567–1569 годов. М., 1997. С. 44; ТКДТ. С. 134; ПКНЗ. М., 2004. Т. 5. С. 327. Еще один сын Д. Д. Приимкова Федор Бахтеяр в боярском списке 1546 г. был отмечен как стряпчий.

103

НПК. Т. 1. Ст. 107–118; Зимин А. А. Формирование… С. 76–78. В середине XVI в. село Пужбол было черносошным. (Стрельников С. В. Землевладение в Ростовском крае… С. 94–95).

104

Бенцианов М. М. «Княжеский элемент»… С. 98.

105

В 1448–1449 гг. какими-то землями и суверенными правами в Суздальском уезде обладала Мария, вдова князя Семена Александровича Суздальского. В грамоте великого князя упоминаются ее бояре. Основными владениями ее мужа распоряжался, однако, Василий Темный (АСЭИ. Т. 1. № 221–222. С. 155–157).

106

Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 53; Назаров В. Д. Средостение документа и нарратива: О статусе Стародубского княжества и Стародубских Рюриковичей (XV – начало XVI вв.) // Источниковедение и историография в мире гуманитарного знания. М., 2002. С. 358–361. В Судебнике 1497 г. в статье о «езду» упоминалась «Стародубскых князей отчина».

107

Горский А. А. От земель к великим княжениям… С. 117–121. На рубеже веков в качестве послуха известен был Ф. Климов, наместник княгини Овдотьи Тарусской. Трудно сказать, какие владения сохранялись за ней (АСЭИ. Т. 1. № 610. С. 521).

108

Грязнов А. Л. Белозерские Рюриковичи в XV – начале XVI в. // Труды кафедры Истории России с древнейших времен до XX века. СПб., 2006. Т. 1. С. 416.

109

Загоровский В. П. История вхождения центрального Черноземья в состав Российского государства в XVI в. Воронеж, 1991. С. 22; ДДГ. № 76. С. 286. № 89. С. 454; № 94. С. 476; ТКДТ. С. 173. В писцовой книге Водской пятины И. Путятин (позднее его фамилия записывалась с княжеским титулом) был обозначен как «Елецкого». Не исключено, что князья Путятины также были выходцами из этого княжеского рода.

110

Беляков А. В. Служилые татары Мещерского края XV–XVII вв. // Единорог. Материалы по военной истории Восточной Европы эпохи Средних веков и Раннего Нового времени. М., 2009. Вып. 1. С. 160–195.

111

ДДГ. № 76. С. 286, № 89. С. 456.

112

Там же. № 86. С. 346; АСЗ. М., 2002. Т. 3. № 391. С. 316; ПИРСС. С. 183.

113

ПКНЗ. Т. 1. С. 226; ПКНЗ. М., 2001. Т. 3. С. 19; НПК. СПб., 1910. Т. 6. Ст. 355–372. В родословные книги попала фраза «живут на Раю» (от волости Рай), относящаяся к сыновьям В.И. Прозвитера.

114

Русская историческая библиотека (далее – РИБ). СПб., 1908. Т. 22. Ст. 29; РГАДА. Ф. 137. № 5. Ч. 2. Л. 440–444 об., 571–572 об., 786–797; Архив СПб. ФИРИ. Кол. 2. Кн. 23. Л. 397–399 об.; ТКДТ. С. 83.

115

ПКНЗ. М., 2004. Т. 4. С. 391; ПКНЗ. Т. 5. С. 171.

116

Доронин П. Документы по истории коми: Вычегодско-Вымская (Мисаило-Евтихиевская) летопись // Историко-филологический сборник Коми филиала АН СССР. Сыктывкар, 1958. Вып. 4. С. 266.

117

ДДГ. № 89. С. 354; Мятлев И. В. Князья Мышецкие // Известия русского генеалогического общества. СПб., 1911. Вып. 4. С. 95; Сметанина С. И. Докладная полная XV века // АРИ. Вып. 8. М., 2007. С. 336.

118

Зимин А. А. Формирование… С. 109. О. А. Дорогобужский в бытность в Ярославле выдавал жалованную грамоту Троице-Сергиеву монастырю на беспошлинный проезд судам (АСЭИ. Т. 1. № 552. С. 429). Интересно отметить, что в 1478 г. уехавшему из Новгорода «служебнику» князю В. Ф. Шуйскому был передан Нижний Новгород «со всем» (ПСРЛ. Т. 24. С. 196).

119

Зимин А. А. Формирование… С. 135–137. Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 80; Келембет С. Н. Тарусское княжество… С. 108–109; Шеков А. В. Верховские княжества… С. 200–202.

120

Волость Борятин ранее, видимо, уже принадлежала их родственникам князьям Мезецким (Сб. РИО. Т. 35. С. 137).

121

Разницу между князьями разного статуса на литовской службе хорошо представляли в Москве. Один из пленных литовцев, князь Козека, например, в дипломатической переписке пренебрежительно именовался «князьком» (Сб. РИО. Т. 35. С. 768).

122

Назаров В. Д. О титулованной знати… С. 205.

123

РК 1475–1598. С. 25.

124

Сб. РИО. Т. 35. С. 164. Подряд были перечислены князья К. Ярославов Оболенский, И. Ф. Гундор Большой Палецкий и пять представителей князей Моложских.

125

РК 1475–1598. С. 17.

126

НПК. СПб., 1868. Т. 3. Ст. 423; Писцовые книги Водской пятины 1500–1501 гг. // Временник общества истории и древностей российских. М., 1851. Кн. 10. С. 153, 212, 260.

127

Князья В. Д. Холмский, И.И. Темка Янов, И. А. Буйнос и А. А. Хохолковы Ростовские, И. М. Гагарин, братья И.И., П.И., Д.И., С. и И. И. Меньшой Елецкие, Д. К. Оболенский, Д. С. Глебов Шуморовский, И. С. Бабичев, И. Ф. Белосельский, П. Т. Тростенский, И. Д. Тулупов Палецкий, С. В. Голицын Голибесовский.

128

НПК. Т. 6. Ст. 35.

129

ПМТУ. С. 33, 166; Баранов К. В. Новые акты Иосифо-Волоколамского монастыря конца XV – начала XVII века // РД. Вып. 4. М., 1998. № 5. С. 30.

130

АСЭИ. Т. 3. № 22. С. 38; АСЭИ. Т. 1. № 467. С. 353.

131

В. Д. Назаров считал, что имена И. Булгака с сыновьями были дописаны к первоначальному тексту списка на заключительной стадии его составления, хотя в данном случае составителями мог быть применим принцип служебной значимости, а не родового старшинства (Назаров В. Д. О титулованной знати… С. 193).

132

РК 1475–1598. С. 25.

133

Свадебные разряды (далее – СР) // Сахаров И. П. Сказания русского народа. СПб., 1849. Т. 2. Кн. 6. С. 37.

134

В случае князя С. Нелединского можно предположить ошибочное написание фамилии, хотя в Великом княжестве Литовском и существовали князья Нелединские.

135

Гневашев Д. Е. Вологодский служилый «город» в XV – начале XVI века // Сословия, институты и государственная власть в России. Средние века и Новое время. Сб. статей памяти Л. В. Черепнина. М., 2010. С. 680–681; Зимин А. А. Формирование… С. 135–136.

136

РК 1475–1598. С. 17, 25–26; Назаров В. Д. О титулованной знати… С. 201–202.

137

Разрядная книга 1475–1605 гг. (далее – РК 1475–1605). М., 1977. Т. 1. Ч. 1. С. 44–47.

138

Назаров В. Д. Генеалогический состав постельников Ивана III (по списку двора 1495 г.) // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 2001. С. 145; Грязнов А. Л. Белозерские князья… С. 149.

139

Сб. РИО. Т. 41. С. 96; Памятники дипломатических сношений Древней Руси с державами иностранными. СПб., 1851. Т. 1. Ст. 25–26; Сб. РИО. Т. 35. С. 60, 68; Зимин А. А. Формирование… С. 275.

140

Грязнов А. Л. Белозерские князья… С. 147; Сб. РИО. Т. 35. С. 164; РК 1475–1598. С. 25.

141

Грязнов А. Л. Белозерские князья… С. 149–151; НПК. Т. 3. Ст. 520; РИБ. Т. 22. Ст. 26.

142

ПСРЛ. Т. 23. С. 186; Бенцианов М. М. «Княжеский элемент»… С. 111–112; РК 1475–1598. С. 25. Среди «князей» (хотя и без титула) в разряде свадьбы князя В. Д. Холмского упоминался также И. С. Голенище Андомский.

143

НПК. Т. 3. Ст. 145, 306–312. Ему принадлежало довольно крупное поместье размером в 50 обеж.

144

Назаров В. Д. Служилые князья… С. 202.

145

Хоруженко О. И. Родословие как конструкция родовой памяти. Текстология родословных росписей князей Волконских XVI–XVII вв. // Диалог со временем. М., 2012. Вып. 41. С. 206.

146

Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 162–165.

147

Бенцианов М. М. «Княжеский элемент»… С. 108, 109, 111–112.

148

ПСРЛ. Т. 24. С. 188.

149

Зимин А. А. Формирование… С. 31–32; Kollmann N. Kinship and Politics in medieval Russia: The making of the Muscovite Political System. 1345–1547. Stanford, 1987. P. 133–140; ПСРЛ. СПб., 1863. Т. 6. С. 237.

150

Давыдов М. И. Стародуб Ряполовский в XIII – 70-х гг. XVI в.: политическое развитие, административно-территориальное устройство, эволюция структур землевладения. АКД. Владимир, 2004. С. 15.

151

Назаров В. Д. Служилые князья… С. 195; Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 79.

152

ТКДТ. С. 165, 173, 184, 188, 192, 193, 195, 197. Ранее В. И. Гундоров, как и его отец, был новгородским помещиком.

153

ТКДТ. С. 148; Голубцов И. А., Назаров В. Д. Акты XV – начала XVI века // СА. № 5. 1970. С. 85; РК 1475–1605. Т. 1. Ч. 1. С. 103, 207, 212, 213, 217, 221, 229, 230, 232, 246, 270, 283, 292, 305, 314, 356.

154

Назаров В. Д. Свадебные дела XVI в. // Вопросы истории. 1976. № 10. С. 119.

155

Веселовский С. Б. Последние уделы в Северо-Восточной Руси // Исторические записки. 1947. Т. 22. С. 101–131; Зимин А. А. Формирование… С. 122–153; Бычкова М. Е. Состав класса феодалов в России XVI в. М., 1982. С. 29–73; Беликов В. Ю., Колычева Е. И. Документы о землевладении князей Воротынских во второй половине XVI – начале XVII в. // АРИ. Вып. 2. С. 93—129; Антонов А. В. К истории удела князей Одоевских // РД. М., 2001. Вып. 7. С. 258–285.

156

В. И. Шемячич и С. И. Стародубский обладали также некоторыми признаками удельных князей.

157

ДДГ. № 96. С. 396, 397; АСЗ. Т. 4. № 427. С. 317; РГАДА. Ф. 1209. Кн. 10815. Л. 1198 об.; РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Кн. 539. Л. 413; АРГ. № 286. С. 286–287.

158

Ф. М. Мстиславский в 1533 г. был лишен права сбора дани со своих земель.

159

Сб. РИО. СПб., 1889. Т. 59. С. 147.

160

Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 71–73.

161

Сб. РИО. Т. 35. С. 164; РК 1475–1598. С. 25; СР. С. 47.

162

РК 1475–1605. М., 1977. Т. 1. Ч. 2. С. 193.

163

Сб. РИО. Т. 59. С. 147; Боярские списки 1546–1547 гг. (далее – БС 1546–1547) // Назаров В. Д. О структуре «государева двора» в середине XVI в. Приложения // Общество и государство феодальной России. М., 1975. С. 53.

164

РК 1475–1605. Т. 1. Ч. 2. С. 480.

165

ТКДТ. С. 118–124; Скрынников Р. Г. Царство террора. СПб., 1992. С. 78; Сергеев А. В. Опыт изучения текста Дворовой тетради на примере списка князей Ярославских // Архивы и история Российской государственности. СПб., 2013. Вып. 4. С. 36–40.

166

Боярские списки 1577–1607 гг. (далее – БС) // Станиславский А. Л. Труды по истории Государева двора в России XVI–XVII веков. М., 2004. С. 212–216; Павлов А. П. Государев двор. С. 102, 107–108. В дальнейшем показано отсутствие родовых вотчин у Охлябининых, Шестуновых, Бахтеяровых, Буйносовых, Катыревых, Лобановых и Приимковых.

167

А. А. Зимин, анализируя причины отсутствия собственной корпорации у князей Патрикеевых, справедливо отмечал их генеалогические связи с правящим домом Великого княжества Литовского, малочисленность и отсутствие «компактной территории, с которой они были бы связаны крепкими узами» (Зимин А. А. Формирование… С. 35).

168

ТКДТ. С. 146–148, 164–166. С. Б. Веселовский писал, что Волконские сохранили свои родовые земли «из милости», хотя подобные сентиментальные настроения вряд ли имели место в великокняжеском окружении (Веселовский С. Б. Феодальное землевладение… Т. 1. С. 425).

169

ПСРЛ. СПб., 1901. Т. 13. 1-я половина. С. 26. Подобные службы Волконских, безусловно, способствовали сохранению за ними родовых тульских вотчин.

170

РК 1475–1598. С. 26.

171

Его младший брат Борис погиб в 1445 г. в Суздальской битве. Назаров В. Д. Докончание князей Шуйских с князем Дмитрием Шемякой и судьбы Нижегородско-Суздальского княжества в середине XV века // АРИ. М., 2002. Вып. 7. С. 34–82.

172

Назаров В. Д. Служилые князья… С. 190; Он же. О титулованной знати… С. 202–203; Сб. РИО. Т. 35. С. 164.

173

Кром М. М. Меж Русью и Литвой. С. 51–53.

174

Не имея особых служебных заслуг, Мосальские делегировали непропорционально большое количество своих представителей в число тысячников.

175

По мнению В. Д. Назарова, его имя было приписано к основному тексту (Назаров В. Д. О титулованной знати… С. 201); СР. С. 37; РК 1475–1598. С. 37.

176

Лихачев Н. П. Местнические дела 1563–1605 гг. СПб., 1894. С. 45, 51.

177

Зимин А. А. Формирование… С. 44; Alef G. Reflections in the Boyar Duma in the reign of Ivan III // Slavonic and East European review. 1967. Vol. 45. P. 101–102.

178

Назаров В. Д. О титулованной знати… С. 198.

179

Род. кн. Ч. 1. С. 121.

180

ДДГ. № 52. С. 155–160; Назаров В. Д. Служилые князья… С. 185–188.

181

Назаров В. Д. О титулованной знати… С. 200.

182

Зимин А. А. Формирование… С. 84; Род. кн. Ч. 1. С. 116–118.

183

Экземплярский А. В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. СПб., 1891. Ч. 2. С. 102.

184

Назаров В. Д. О включении Ярославского княжения… С. 65; СР. С. 37; Зимин А. А. Формирование… С. 84, 90; Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 67. Братьям М.И. и И. И. Кубенским позднее принадлежали вотчины в Суздальском, Дмитровском, Коломенском, Рузском, Звенигородском и Кашинском уездах.

185

Назаров В. Д. Служилые князья… С. 190; Гневашев Д. Е. Указ. соч. С. 135–136; РК 1475–1598. С. 36.

186

РК 1475–1598. С. 65, 71–72; РК 1475–1605. Т. 1. Ч. 2. С. 206–207. Возможно, корпоративная принадлежность была отмечена в поминовении в московском Успенском соборе погибших в 1540 г. на Солдоге: «князю Борису Петровичу Сисееву, князю Никите Ивановичю Засекину Ярославльскым» (ПИРСС. С. 178).

187

РК 1475–1598. С. 22, 73. Вместе с Оболенскими в походе 1492 г. участвовали служилые князья Воротынские, Одоевские, Белевские и Мезецкие.

188

ПСРЛ. Т. 25. С. 412.

189

РК 1475–1598. С. 23–24, 27; РК 1475–1605. Кн. 1. Ч. 2. С. 316.

190

Рождественский С. В. Служилое землевладение в Московском государстве XVI в. СПб., 1887. С. 120–136; Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 77–79.

191

ТКДТ. С. 147.

192

ТКДТ. С. 145. Служили по Романову.

193

Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 64, 79–80; Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 255; Стрельников С. В. Землевладение в Ростовском крае… С. 118; Городилин С. В. Указ. соч. С. 55–65; Сергеев А. В. Княжеское землевладение в Ростовском уезде в XVI – начале XVII вв. // История и культура Ростовской земли. Ростов, 2015. С. 66–67.

194

Сб. РИО. Т. 59. С. 148; Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 67; Назаров В. Д. О включении Ярославского княжения… С. 76.

195

Акты Суздальского Спасо-Евфимьева монастыря 1506–1608 гг. (далее – АССЕМ). № 33–34. С. 86–90.

196

ТКДТ. С. 120, 153; Павлов А. П. Государев двор… С. 163.

197

БС 1546–1547. С. 54; ТКДТ. С. 58, 65, 125; Юрганов А. Л. О стародубском «уделе» М. И. Воротынского и стародубских вотчинах в завещании Ивана Грозного // АРИ. Вып. 2. С. 45. Под Москвой Льяловским принадлежало село Льялово.

198

ТКДТ. С. 188; Юрганов А. Л. Указ. соч. С. 45

199

Антонов А. В. «Боярская книга» 1556/57 года (далее – БК) // РД. М., 2004. Вып. 10. С. 52; ТКДТ. С. 123. Г. И. Кожан Щетинин в 1546 г. был стряпчим (БС 1546–1547. С. 52). Сергеев А. В. Князья Ярославские во второй трети XVI в.: Историко-генеалогическое исследование // ВИД. СПб., 2014. Вып. 34. С. 27–28.

200

Cб. РИО. Т. 59. С. 147; ТКДТ. С. 191; РК 1475–1598. С. 152.

201

ТКДТ. С. 56, 66, 73, 81, 82.

202

ТКДТ. С. 168; ОР ГИМ. Музейское собрание. № 3417. Л. 70 об.

203

Зимин А. А. Формирование… С. 46–47. В 1527 г. село Горенское в Оболенском уезде принадлежало князю Д. И. Курлятеву; АФЗХ. Ч. 2. № 207. С. 207–210.

204

ТКДТ. С. 120, 198; Победимова Г. А. Указ. соч. С. 64; Сергеев А. В. Княжеское землевладение в Ростовском уезде… С. 67.

205

РК 1475–1605. Т. 1. Ч. 2. С. 480; ТКДТ. С. 57, 121; БС. С. 215.

206

Андрей Курбский. История о делах великого князя московского. М., 2015. С. 20, 144, 168.

207

Сб. РИО. СПб., 1910. Т. 129. С. 395, 396.

208

Пример подробного разбора приведен, например, в монографии А. П. Павлова: Павлов А. П. Думные и комнатные люди царя Михаила Романова: просопографическое исследование. СПб., 2018. Т. 1.

209

Бычкова М. Е. Родословные книги XVI–XVII вв. как исторический источник. М., 1975. С. 58.

210

ТКДТ. С. 82, 119. В Музейском списке возле имени М. Ю. Оболенского стоит помета: «63 мая», свидетельствующая о времени начала его службы (ОР ГИМ. Музейское собрание. № 3417. Л. 47).

211

ТКДТ. С. 118; РК 1475–1598. С. 171, 189, 284, 296, 303. И.Д. и Р. Д. Курлятевы неизвестны по другим источникам. В начале опричнины их отец «вместе с малыми детками» был пострижен в монахи (Андрей Курбский. История… С. 140).

212

ТКДТ. С. 118.

213

Там же. С. 57, 61; РК 1475–1598. С. 100, 172, 203.

214

Кобрин В. Б. Материалы генеалогии княжеско-боярской аристократии XV–XVI вв. М., 1995. С. 106, 111, 114; ТКДТ. С. 55, 57.

215

РК 1475–1598. С. 157, 199, 203, 205, 246; Сб. РИО. 1892. Т. 71. С. 94; Андрей Курбский. История… С. 138; ТКДТ. С. 57, 61.

216

Кобрин В. Б. Материалы… С. 97, 110, 112, 113.

217

АФЗХ. Ч. 2. № 207. С. 207–208.

218

Сб. РИО. Т. 59. С. 27; Кром М. М. Стародубская война (1534–1537). Из истории русско-литовских отношений. М., 2008. С. 131; АФЗХ. Ч. 2. № 297. С. 407; Дополнения к актам историческим, собранным и изданным Археографическою комиссиею (далее – ДАИ). СПб., 1846. Т. 1. № 52. С. 115–116.

219

Зимин А. А. Состав Боярской Думы в XV–XVI вв. // АЕ за 1957 г. М., 1964. С. 61, 64; Богатырев С. Н. Ближняя дума в третьей четверти XVI в. Часть первая (1550-е гг.) // АЕ за 1992 г. М., 1994. С. 126–133.

220

БС. С. 121; Павлов А. П. Государев двор… С. 64.

221

ТКДТ. С. 118; Род. кн. Ч. 1. С. 224–225; Кобрин В. Б. Материалы… С. 112–113.

222

Кобрин В. Б. Материалы… С. 108, 109.

223

Зимин А. А. Формирование… С. 58, 70.

224

ТКДТ. С. 118.; Павлов А. П. Государев двор… С. 52, 66.

225

Род. кн. Ч. 1. С. 213, 216, 217, 225; Кобрин В. Б. Материалы… С. 104, 107, 109; Зимин А. А. Формирование… С. 48, 51, 52.

226

РК 1475–1605. М., 1977. Т. 1. Ч. 2. С. 193; Зимин А. А. Формирование… С. 54.

227

Экземплярский А. В. Великие и удельные князья… Ч. 2. С. 47–38.

228

По уверению Ивана Грозного, боярство С. В. Звяге Ростовскому было пожаловано «по нашей милости, а не по своему достоинству» (Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. С. 32).

229

Род. кн. Ч. 1. С. 83–84, 86–87.

230

ТКДТ. С. 120; РК 1475–1598. С. 25; Назаров В. Д. О титулованной знати… С. 197–199.

231

РК 1475–1598. С. 117, 144, 151, 153, 155, 157, 164, 172, 182; ТКДТ. С. 58, 64; Зимин А. А. Состав… С. 57, 63, 65; Абрамович Г. В. Князья Шуйские и российский трон. Л., 1987. С. 103–108.

232

С. Ф. Алабышев (старшая ветвь), И. А. Прозоровский (Моложские), Ф. А. Аленкин (старшая ветвь), В. В. Чулок Ушатый (Моложские).

233

ТКДТ. С. 120–121; Сб. РИО. Т. 59. С. 147.

234

РК 1475–1598. С. 25; ТКДТ. С. 62; Кобрин В. Б. Материалы… С. 48, 39, 52.

235

Род. кн. Ч. 1. С. 176–177; Кобрин В. Б. Материалы… С. 46.

236

Зимин А. А. Формирование… С. 97.

237

Там же. С. 92–93; ТКДТ. С. 55. Князь И. М. Троекуров, возможно, был женат на дочери Н. Ю. Захарьина и за счет этого брака породнился с царской семьей (Сергеев А. В. Князья Ярославские… С. 15).

238

Зимин А. А. Формирование… С. 84, 91–92.

239

Там же. С. 90.

240

ТКДТ. С. 121.

241

БС 1546–1547. С. 52; ТКДТ. С. 57, 62; Послания Ивана Грозного. М.; Л., 1951. С. 104.

242

В поданной позднее родословной росписи были перепутаны сыновья Василия Литвина и Семена Старого.

243

Зимин А. А. Состав… С. 67, 69, 70. А. В. Сергеев считал, что помета об окольничестве, стоявшая возле его имени в Дворовой тетради, должна была относиться к В. А. Сицкому. Не исключая целиком эту возможность, стоит отметить значительное расстояние между этими двумя именами (Сергеев А. В. Князья Ярославские… С. 17).

244

ПСРЛ. СПб., 1904. Т. 13. 1-я половина. С. 237–238.

245

БС. С. 213; Павлов А. П. Государев двор… С. 52, 64, 66.

246

Антонов А. В. Ярославские монастыри и церкви в документах XVI – начала XVI века // РД. Вып. 5. С. 27–28; Рождественский С. В. Служилое землевладение… С. 163; Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 247.

247

РК 1475–1598. С. 161.

248

ТКДТ. С. 73, 119, 168, 175; Акты, относящиеся к истории Земских соборов. М., 1909. С. 5.

249

Сергеев А. В. Княжеская аристократия… в Московском государстве во второй половине XVI – начале XVII века: Князья Ростовский и Ярославские. Дис. … канд. ист. наук. СПб., 2014. С. 132–133.

250

ПСРЛ. Т. 13. 1-я половина. С. 237–238. Во второй половине 1560-х гг. И. Б. Лобанов, возможно, был отмечен среди вотчинников Рузского уезда (РПК. С. 163–164). Род. кн. Ч. 1. С. 85; ТКДТ. С. 198. В новгородских делах сохранились упоминания о «литовском отъезде» В. В. Волка Приимкова (ДАИ. Т. 1. № 52. С. 98).

251

Павлов А. П. Государев двор… С. 107, 117. В боярском списке 1588/89 в составе родовых княжеских корпораций были записаны стольники: А. А. Репнин, В. А. Прозоровский, А. Д. Хилков, А. И. Бахтеяров, В. И. Гвоздев, Ф. И. Лыков; жильцы и выборные дворяне: Ф., В., С. М. Лобановы, В. Р. Приимков, И.А. и М. А. Щербатовы.

252

Баранов К. В. Записная книга Полоцкого похода 1562/63 г. // РД. Вып. 10. С. 125; РК 1475–1605. М., 1984. Т. 3. Ч. 1. С. 60.

253

ТКДТ. С. 134, 158, 161, 168, 193; БС. С. 214.

254

РК 1475–1605. Т. 1. Ч. 2. С. 406.

255

Там же. С. 409, 329; Зимин А. А. Формирование… С. 46; Акты Земских соборов. С. 5; Андрей Курбский. История… С. 138.

256

Эскин Ю. М. Местничество в России в XVI–XVII вв. Хронологический реестр. М., 1994. С. 45, 47. ТКДТ. С. 56, 191.

257

Эскин Ю. М. Указ. соч. С. 53.

258

ПСРЛ. Т. 13. 1-я половина. С. 126.

259

Там же. С. 237–238; Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 116. Позднее к ним было добавлено имя А. И. Катырева. Сергеев А. В. Из истории политической борьбы 50-х гг. XVI в. «Дело князя Семена Ростовского» // История и культура Ростовской земли. Ростов, 2013. С. 69–72.

260

ДАИ. Т. 1. № 52. С. 98.

261

Андрей Курбский. История… С. 140, 663–675 (комментарии составлены Ю. Д. Рыковым и К. Ю. Ерусалимским); Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 242–243; Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины (далее – Веселовский С. Б. Опричнина). М., 1963. С. 147–148. В Литве оказались в это время также М. А. Ноготков и И. Б. Тюфякин.

262

Альберт Шлихтинг. Краткое сказание о характере и жестоком правлении московского тирана Васильевича // Малеин А. И. Новое известие о времени Ивана Грозного. Л., 1934. С. 16–17; Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 242.

263

Андрей Курбский. История… С. 140; Алексеев А. И. Первая редакция вкладной книги Кириллова Белозерского монастыря (1560-е гг.) // Вестник церковной истории. 2010. № 3/4 (19/20). С. 46.

264

РК 1475–1605. Т. 2. Ч. 1. С. 196.

265

Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 259–260; Сергеев А. В. Княжеская аристократия… С. 191–192.

266

Корзинин А. Л. Государев двор Русского государства в доопричный период 1550–1565 гг. М.; СПб., 2016. С. 286–326.

267

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографическою экспедициею. СПб., 1836. Т. 1. № 290. С. 355.

268

РК 1475–1605. Т. 3. Ч. 1. С. 59.

269

Павлов А. П. Государев двор… С. 108, 131.

270

Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964. С. 82–83, 477–479.

271

Веселовский С. Б. Опричнина. С. 164–166; Зимин А. А. Удельные князья и их дворы во второй половине XV и первой половине XVI в. // История и генеалогия. М., 1977. С. 161–188; Он же. Дмитровский удел и удельный двор во второй половине XV – первой трети XVI в. // ВИД. Л., 1973. Вып. 5. С. 182–195; Он же. Формирование… С. 292–293; Грязнов А. Л. Двор верейско-белозерских князей в 1389–1486 годах // Кириллов. Краеведческий альманах. Вологда, 2001. Вып. 4. С. 24–51.

272

ПСРЛ. Т. 8. С. 252.

273

Планы создания дмитровского удела существовали у Ивана III уже в 1499 г., хотя и не были, очевидно, реализованы в это время (Каштанов С. М. Социально-политическая история России конца XV – первой половины XVI века. М., 1967. С. 145). В начале 1504 г., при жизни своего отца, Юрий Дмитровский и Дмитрий Углицкий уже раздавали жалованные грамоты.

274

Тихомиров М. Н. Россия в XVI столетии. М., 1962. С. 155–169; Каштанов С. М. Из истории последних уделов // Труды МГАИ. Т. 10. М., 1957. С. 257–302; Он же. Монастырский иммунитет в Дмитровском уделе // Вопросы социально-экономической истории и источниковедения в России. М., 1961. С. 25–29; Зимин А. А. Дмитровский удел… С. 182–195; Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 120–121.

275

Зимин А. А. Дмитровский удел… С. 195.

276

Бенцианов М. М. «Князья, бояре и дети боярские»… С. 22.

277

Веселовский С. Б. Исследования. С. 33, 502, 513–514; Зимин А. А. Формирование… С. 30, 55, 58, 170, 182, 200, 219, 229, 254.

278

Зимин А. А. Формирование… С. 176, 188–189.

279

Там же. С. 162, 169; Лихачев Н. П. Разрядные дьяки… С. 436; АСЭИ. Т. 1. № 52. С. 54; № 115. С. 92; Веселовский С. Б. Исследования. С. 24. По С. Н. Кистереву, Т. А. Остеев первоначально служил Дмитрию Шемяке, а потом уже перешел к Василию Ярославичу (Кистерев С. Н. Полная грамота Ивана Михайловича Дубенского // РД. М., 1997. Вып. 1. С. 23). В 1460—1470-х гг. А. Р. Хруль Остеев упоминается в качестве великокняжеского боярина в разъезжей грамоте. В. Т. Чулок был новгородским наместником. Его сын Иван в конце XV в. дослужился до звания окольничего.

280

Веселовский С. Б. Исследования. С. 24, 196–198, 209; АСЭИ. Т. 1. № 163. С. 119; Лихачев Н. П. Разрядные дьяки… С. 436; Зимин А. А. Формирование… С. 239; АСЗ. Т. 1. № 69. С. 57.

281

Зимин А. А. Формирование… С. 191, 220. С. Ф. Пешек служил также великой княгине Марии Ярославовне. АСЭИ. № 171. С. 125, 603–604; ПСРЛ. Т. 8. С. 189.

282

Зимин А. А. Формирование… С. 160, 215, 227–228, 255, 257. При дворе князя Ю. В. Дмитровского отметился также И. Н. Воронцов. Веселовский С. Б. Исследования. С. 349; РФА. Ч. 1. С. 160.

283

Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 135.

284

Кузьмин А. В. Станищевы, Лазаревы, Кучецкие и Великий Новгород в XIV – середине XVI в. Ч. 1 // ВИД. СПб., 2019. Вып. 38. С. 307–332; Зимин А. А. Формирование… С. 157–158, 175, 233–234, 243; Бенцианов М. М. Выходцы из родов московского боярства на новгородских поместьях в конце XV – середине XVI века // Новгородский исторический сборник. Великий Новгород, 2016. Вып. 16 (26). С. 198–199.

285

АСЗ. Т. 1. № 69–72. С. 57–59; Савосичев А. Ю. Дьяки и подьячие XIV – первой трети XVI в.: происхождение и социальные связи. Опыт просопографического исследования. Орел, 2013. С. 230–234.

286

Алексеев Ю. Г. У кормила Российского государства. СПб., 1998. С. 168–170; Пономарева И. Г. Великокняжеская канцелярия при Василии Темном (поименный список) // АЕ за 2006 г. М., 2011. С. 121, 131–133; ПСРЛ. Т. 25. С. 263, 264; Савосичев А. Ю. Указ. соч. С. 228.

287

Зимин А. А. Дьяческий аппарат в России второй половины XV – первой трети XVI в. // ИЗ. 1981. Т. 87. С. 225, 233, 237–238; Савосичев А. Ю. Указ. соч. С. 227–229.

288

Зимин А. А. Формирование… С. 29, 36, 41, 44.

289

Веселовский С. Б. Владимир Гусев – составитель Судебника 1497 г. // ИЗ. М., 1939. Т. 5. С. 31–47; Лурье Я. С. Из истории политической борьбы при Иване III // Учен. зап. ЛГУ. 1941. Т. 80. Вып. 10. С. 90–92; Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV века. М., 1952. С. 361; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М.; Л., 1951. Ч. 2. С. 289–303; Казакова Н. А. Вассиан Патрикеев и его сочинения. М.; Л., 1960. С. 42; Каштанов С. М. Социально-политическая история России… С. 79–88.

290

Веселовский С. Б. Владимир Гусев… С. 47.

291

Зимин А. А. Формирование… С. 188–190, 191, 215; Корзинин А. Л. Состав думных и дворцовых чинов в правление великого князя Ивана III. Ч. 1. Думные чины // Древняя Русь: во времени, в личностях, идеях. СПб., 2017. Вып. 8. С. 328–329; Бенцианов М. М. «Князья, бояре и дети боярские»… С. 54–55.

292

ДДГ. № 30. С. 76. Кроме В.М. Слепого Морозова и В. И. Заболоцкого, на службе у Дмитрия Красного известен был бежецкий вотчинник Дмитрий Кайса, внук великокняжеского боярина Юрия Щеки.

293

ПСРЛ. Т. 8. С. 150, 204; Род. кн. Ч. 2. С. 241.

294

Бунко, предупредивший Василия Темного в 1446 г. о подходе отрядов удельных князей к Троице-Сергиеву монастырю, ранее отъезжал к Дмитрию Шемяке.

295

РФА. Ч. 1. С. 112.

296

ДДГ. № 71. С. 251; Послания Иосифа Волоцкого. С. 215.

297

Кобрин В. Б. Становление поместной системы // ИЗ. 1980. Т. 105. С. 170–171; РК 1475–1598. С. 68, 83; Зимин А. А. Дьяческий аппарат… С. 243–244.

298

АСЭИ. Т. 3. № 185. С. 199; Зимин А. А. Из истории центрального и местного управления в XVI в. // ИА. 1960. Вып. 3. № 1. С. 144; ПМТУ. С. 274.

299

ТКДТ. С. 60, 66, 68; Роспись. С. 226–227. Характерно, что в этом разряде не было разделения среди звенигородцев.

300

РК 1475–1605. Т. 1. Ч. 2. С. 480.

301

Сб. РИО. Т. 59. С. 148.

302

Бенцианов М. М. «Князья, бояре и дети боярские»… С. 44–45.

303

ТКДТ. С. 66, 67, 128, 130; ПМТУ. С. 83; Род. кн. Ч. 1. С. 312.

304

Ранее Петра Дмитриевича, сына Дмитрия Донского. О нем см.: Назаров В. Д. Дмитровский удел в конце XIV – середине XV в. // Историческая география России XII – начала XX в. М., 1975. С. 46–61.

305

ДДГ. № 89. С. 359.

306

Зимин А. А. Формирование… С. 84; Материалы для истории Звенигородского края / Приправочный список с писцовых книг Звенигородского уезда 1558–1560. М., 1992. Вып. 1. (далее – ЗПК). С. 18–19.

307

АСЭИ. Т. 3. № 55. С. 86.

308

ПКНЗ. Т. 1. С. 221–223; АСЗ. Т. 3. № 196–198. С. 163–165; ЗПК. С. 96–97. Помещиком Шелонской пятины был также А. М. Рукин.

309

Пристав И. Челюсткин в 1506 г. сопровождал в дороге литовское посольство (Сб. РИО. Т. 35. С. 480). Башнин Н. В., Корзинин А. Л. Новые данные к биографии опричника Малюты Скуратова // Российская история. 2017. № 2. С. 174.

310

Воеводой Дмитрия Углицкого был также их близкий родственник В. А. Давыдов Морозов. Этому князю служил и Ф. А. Давыдов Морозов.

311

ДДГ. № 99. С. 414. Дмитрий Углицкий приобретал у И. Голочела село Рождественское. Зимин А. А. Формирование… С. 239.

312

АСЗ. Т. 1. № 71. С. 58–59; № 73. С. 59–60. Ранее Андрею Углицкому какое-то время служил его отец, ростовский боярин Илья Борисович. Ивина Л. И. Эволюция состава уездного дворянства во второй половине XV – первой трети XVII в. (на примере Угличской земли) // Средневековая и новая Россия. Л., 1996. С. 356.

313

Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 135, 147.

314

М. М. Сатин был боярином и дворецким у Дмитрия Шемяки.

315

Зимин А. А. Россия на пороге нового времени (Очерки политической истории России первой трети XVI в.). М., 1972. С. 62.

316

Зимин А. А. Формирование… С. 255.

317

Баранов К. В. Записная книга Полоцкого похода 1562/63 г. С. 113; Зимин А. А. Формирование… С. 76, 232; АФЗХ. 1951. Ч. 1. № 92. С. 90; АСЗ. М., 2008. Т. 4. № 124–127. С. 91–93; ДДГ. № 96. С. 398; АСЭИ. Т. 3. № 407. С. 420. Л. А. Болотников приобретал холопа с докладом волоцкому наместнику князю Ф. Хованскому. Антонов А. В. Вотчинные архивы кашинских и угличских монастырей и церквей XV – начала XVII века // РД. Вып. 3. С. 180.

318

Зимин А. А. Формирование… С. 76, 232; АСЗ. Т. 4. № 128. С. 93–94.

319

В разрядной записи ошибочно упомянут в 1500 г. как «Борисов (Бориса Волоцкого. – М. Б.) воевода».

320

Каштанов С. М. Социально-политическая история… С. 209. Незадолго до этого, в 1514–1515 гг., князь Андрей распоряжался Аргуновской волостью Переславского уезда.

321

Грязнов А. Л. Двор верейско-белозерских князей… С. 32.

322

Кистерев С. Н. К истории калужско-бежецкого удела в начале XVI века // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода: сборник статей. М., 1990. С. 16–20.

323

АФЗХ. Ч. 2. № 77. С. 74; Послания Иосифа Волоцкого. Л., 1959. С. 215.

324

Зимин А. А. Формирование… С. 161, 257; ТКДТ. С. 180; АИ. Т. 1. № 136. С. 197; Кром М. М. Челобитная и «запись» Ивана Яганова // РД. М., 2000. Вып. 6. С. 18–19.

325

ТКДТ. С. 129, 137, 169, 173, 176, 201; Род. кн. Ч. 1. С. 205; Шумаков С. А. Обзор грамот коллегии экономии (далее – Обзор ГКЭ). М., 1899. Вып. 1. С. 48; Антонов А. В. Вотчинные архивы кашинских и угличских монастырей… С. 175, 176.

326

Зимин А. А. Формирование… С. 161.

327

АСЗ. Т. 1. № 75–76. С. 60–61; Послания Ивана Грозного. С. 193.

328

Михайлова И. Б. Служилые люди Северо-Восточной Руси в XIV – первой половине XVI века. СПб., 2003. С. 301–302; Чернов С. З. Волок Ламский… С. 79, 88–89. В другой части своей книги он также относил Я. Веригина к роду Толбузиных. АФЗХ. Ч. 2. № 97. С. 91; № 220. С. 223; РПК. С. 55.

329

Зимин А. А. Формирование… С. 29; ПСРЛ. Т. 8. С. 293; ТКДТ. С. 69, 180, 205.

330

ПСРЛ. Т. 13. 1-я половина. С. 153.

331

Род. кн. Ч. 2. С. 299.

332

Г. Д. Минчак (Давыдов), М. И. Хозюк Повадин, И. Ф. Слободкин, Ф. Чирка и И. Рудной, С. Сурмины, дьяк А. Синец, ближайшие родственники (отцы или братья) В. Ф. Помяса и И. П. Черленого Заболоцких, В.Е. и М. Е. Гусевых, А. И. Сухого, А.И. и А.И. Молодого Товарковых, а также подьячего В. Л. Палицына. В перечне детей боярских Юрия Дмитровского в Дворовой тетради были записаны также потомки И. Б. Бороздина, его старшего сына М. И. Машутки и В. Г. Мунта Татищева. При дворе Ивана III находился, очевидно, и князь Д. Д. Хромой Ярославский, отметившийся в качестве писца Каширского уезда.

333

АРГ. № 59. С. 64.

334

Кадик В. А. Ростовский род Мещериновых в XVI–XVII вв. // АРИ. М., 1995. Вып. 6. С. 197–198; АССЕМ. № 17. С. 45–47. Судимантовым принадлежала также вотчина в Московском уезде. Судя по составу участников разъезда 1525/26 г., в дмитровском уделе служили также Ф.Р. и И. М. Судимантовы (АРГ. № 271. С. 274); Писцовые книги Московского государства (далее – ПКМГ). СПб., 1877. Ч. 1. Отд. 1. С. 479.

335

АФЗХ. Ч. 1. № 156. С. 136. Вотчинником Юрьевского уезда в начале XVI в. был также его родственник П. Г. Акинфов (АСЗ. Т. 1. № 1. С. 9); Антонов А. В. Акты Переславских монастырей XIV–XVII вв. // РД. Вып. 1. С. 6; ТКДТ. С. 152; АСЗ. Т. 1. № 10. С. 17; Веселовский С. Б. Исследования. С. 427; Антонов А. В. Частные архивы русских феодалов XV – начала XVII вв. // РД. М., 2002. Вып. 8. С. 212, 338; ЗПК. С. 91.

336

АСЗ. Т. 4. № 320. С. 238; Отрывки писцовой книги Водской пятины 1504–1505 гг. Киев, 1908. С. 67; Бенцианов М. М. Выходцы из родов московского боярства… С. 195–196.

337

ТКДТ. С. 129. С. М. Голенищев служил по Дмитрову, а его брат Иван – по Рузе. Сразу семь представителей Голенищевых других ветвей этой фамилии в Тысячной книге были записаны по Торопцу.

338

ТКДТ. С. 134–135. П. И. Шетнев владел в это время также вотчинами на территории Тверского уезда.

339

Зимин А. А. Дьяческий аппарат… С. 258; СР. С. 47; Сб. РИО. Т. 35. С. 364. Вероятно, потомками Шаста Плишкина, одного из детей боярских в свите Елены в 1495 г., был Семен Шестаков Плишкин, дворовый по Угличу в середине XVI в.

340

И. М. Волынский был новгородским дворецким. А. Безобразов выполнял обязанности дьяка. Отметился в качестве дворового сына боярского и его сын И. Черница.

341

АСЭИ. Т. 2. № 484. С. 525; Стрельников С. В. Потомки ростовского боярина // ДРВМ. 2004. № 1 (15). С. 46; Ивина Л. И. Внутреннее освоение земель России в XVI в. Историко-географическое исследование по материалам монастырей. Л., 1985. С. 61; Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 147.

342

РК 1475–1598. С. 26; Зимин А. А. Формирование… С. 116–117; ТКДТ. С. 56.

343

АСЭИ. Т. 2. № 604. С. 500–503.

344

НПК. Т. 1. Ст. 546–553; ТКДТ. С. 136.

345

ПКНЗ. Т. 1. С. 293; АСЗ. Т. 1. № 220. С. 191; НПК. Т. 6. Ст. 340, 344; АМСМ. № 30. С. 34–35; ТКДТ. С. 203.

346

Шумаков С. Угличские акты. М., 1899. № 6. С. 6; НПК. СПб., 1886. Т. 4. Ст. 115, 116; НПК. СПб., 1905. Т. 5. Ст. 21, 25.

347

Lithuanian Metrica. Литовская Метрика. Lietuvos Metrica (далее – LM).Vilnius, 1994. Kn. 8 (1499–1514). P. 99.

348

ПСРЛ. Т. 8. С. 252.

349

Зимин А. А. Формирование… С. 267; Казаков А. В. «За его к нам верную службу…». Иван Тимофеевич Юрлов из рода Плещеевых в Великом княжестве Литовском // Исторический вестник. Т. 7 (154): Литва, Русь и Польша XIII–XVI вв. М., 2014. С. 86— 113; LM. Kn. 8. P. 425.

350

Зимин А. А. Формирование… С. 116–117; Род. кн. Ч. 1. С. 59. Впервые в качестве удельного боярина В. И. Темкин фигурировал в свадебном разряде 1555 г.

351

РК 1475–1598. С. 50.

352

СР. С. 47; Сб. РИО. СПб., 1895. Т. 95. С. 84; Зимин А. А. Формирование… С. 181, 219; Род. кн. М., 1787. Ч. 2. С. 107. Кто-то из Лошаковых находился на службе у Дмитрия Углицкого.

353

Зимин А. А. Колычевы и русское боярство XIV–XVI вв. // АЕ за 1963 г. М., 1964. С. 60, 67.

354

Зимин А. А. Формирование… С. 111; РК 1475–1598. С. 21; Попов С. Н. Указ. соч. Л. 50–52.

355

РК 1475–1598. С. 62; АФЗХ. Ч. 2. № 176. С. 172; Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 68–89. По наблюдениям О. И. Хоруженко, предъявленные позднее в Палату родословных дел грамоты Волконских, содержали значительные интерполяции и искажения (Хоруженко О. И. Родословие как конструкция родовой памяти… С. 218–222).

356

ПСРЛ. М.; Л., 1963. Т. 28. Прил. С. 356.

357

Среди них было несколько представителей Колычевых, имевших родственников при старицком дворе, князь И. С. Львов Ярославский, а также братья Полуехтовы Титовы.

358

Поместье принадлежало, в частности, В. Машуткину (Акты Троицкого Калязина монастыря XVI в. (далее – АТКМ). М.; СПб., 2007. № 63. С. 65).

359

Зимин А. А. Формирование… С. 234–238; ДДГ. № 99. С. 410.

360

Зимин А. А. Формирование… С. 55; Alef G. Reflections… P. 101.

361

ПСРЛ. Т. 28. Прил. С. 356. Г.В. Каша Огарков упоминался в духовной старичанина А. А. Карачева, а ранее в докладе по его купчей (Смирнов И. Жалованная грамота князя Владимира Андреевича Старицкого // ИА. М.; Л., 1939. Т. 2. С. 56, 58). М. Т. Огарков позднее фигурировал в писцовой книге среди старицких вотчинников. Кром М. М. Челобитная и «запись» Ивана Яганова. С. 23.

362

ПСРЛ. Т. 13. 1-я половина. С. 77–78. После смерти Василия III Юрий Дмитровский вновь отправил к князю А. М. Шуйскому своего дьяка И.К. (Третьяка) Тишкова, перезывая его на свою службу.

363

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел. М., 1813. Ч. 1. № 149. С. 414; № 152–154. С. 421, 423, 425; № 162. С. 448–450. В «Повести о поимании Андрея Старицкого» был описан эпизод, когда стольники удельного князя (князь И. Шах Чернятинский) пытались сложить с себя крестное целование. Очевидно, подобные ограничения существовали и при удельных дворах (ПСРЛ. М., 1978. Т. 34. С. 24).

364

Зимин А. А. Дмитровский двор… С. 192.

365

Архив П. М. Строева. Т. 1 // РИБ. Пг., 1915. Т. 32. № 80. Ст. 131; Сб. РИО. Т. 35. С. 664; ТКДТ. С. 129; АФЗХ. Ч. 2. № 41. С. 42; Зимин А. А. Дьяческий аппарат… С. 243–244.

366

Антонов А. В. Частные архивы… С. 213; АСЗ. Т. 1. № 170. С. 141; АРГ. № 161. С. 156; ТКДТ. С. 186.

367

Кобрин В. Б.Власть и собственность… С. 241. В Звенигородском уезде в середине XVI в. вотчинами владел сам Лобан Болотников, а также его родственники, А. Коуров и Бурец Болотниковы (ПКМГ. Ч. 1. Отд. 1. С. 705–708).

368

ДДГ. № 96. С. 398; РПК. С. 46. В Кашинском уезде вотчиной владел М. В. Жолобов, звенигородским поместьем – Н. В. Жолобов (Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 241; Павлов-Сильванский В. Б. Писцовые книги России XVI в. М., 1991. С. 205). Их брат Григорий, вероятно, служил Дмитрию Углицкому, поскольку в Дворовой тетради был записан по Ржеве между потомками детей боярских этого князя.

369

ДДГ. № 95. С. 382, 387, 388, 390; АКТМ. № 12. С. 16–18; АРГ. № 59. С. 64, № 273. С. 275–276. И. С. Рожнов известен как звенигородский помещик также и в 1537 г. (АФЗХ. Ч. 1. № 19. С. 48, № 102. С. 96). В 1529 г. поместье жены В. Козлова Таболова было передано в Саввин-Сторожевский монастырь. В 1559 г. звенигородские поместья принадлежали И. В. Козлову Таболову, В.Г. и А. Г. Мишениным, Т. П. Сытину (Павлов-Сильванский В. Б. Указ. соч. С. 206, 225, 226).

370

АФЗХ. Ч. 2. № 47. С. 48; Баранов К. В. Новые акты Иосифо-Волоколамского монастыря // РД. Вып. 4. С. 29; АРГ. № 177. С. 173, 179. С. 174; АФЗХ. Ч. 1. № 84. С. 85; АСЗ. Т. 1. № 106. С. 80–81; АКТМ. № 39–40. С. 40–42. Н. Катунин в 1504 г. владел поместьем в Московском уезде.

371

АФЗХ. Ч. 1. № 18. С. 87, № 14. С. 45. Отец Казарина – Петеля-Трубник был приставом князя Юрия по митрополичьим владениям в Звенигородском уезде. Василий Ватолин в одном из поземельных споров начала 1550-х гг. называл себя «старым» помещиком. Другая сторона утверждала, что спорные земли он «отнял силно после князя Юрья» (Павлов-Сильванский В. Б. Указ. соч. С. 205).

372

РПК. С. 83, 112, 209, 216; АРГ. № 231. С. 235; ТКДТ. С. 60; Род. кн. Ч. 2. С. 412; ТКДТ. С. 134; АИ. Т. 1. № 129. С. 191. Я. В. Унковский был послухом в духовной дмитровского боярина князя А. А. Голенина и в меновной грамоте сокольничего Г. Минчака Давыдова (АФЗХ. Ч. 2. № 41. С. 42, № 77. С. 74).

373

ЗПК. С. 91; АФЗХ Ч. 2. № 37. С. 39; Павлов-Сильванский В. Б. Указ. соч. С. 222–223. Скорее всего, поместье Б. и С. И. Голенищевых принадлежало еще их отцу. Род. кн. Ч. 2. С. 288; Кобрин В. Б. Материалы… С. 157. Старым звенигородским поместьем владел князь Д. И. Засекин, однако невозможно точно установить время его приобретения.

374

ДДГ. № 99. С. 410; Ивина Л. И. Эволюция состава… С. 65–66. Поместья В. И. Волынского, Ф.В. Большого Кокошкина.

375

ДДГ. № 102. С. 421, № 103. С. 424; АФЗХ. Ч. 2. № 176. С. 170; АСЗ. Т. 1. № 75. С. 60–61; РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Кн. 604. Л. 169 об., 363; АСЗ. Т. 4. № 16. С. 14–15.

376

Флоря Б. Н. Несколько замечаний… С. 44–57.

377

ДДГ. № 94. С. 377; АРГ. № 60. С. 65, № 186. С. 184. Я. З. Кошкин известен как судья в Кашинском уезде.

378

Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 68–89; АКТМ. № 24. С. 26–27, № 27. С. 29–30; № 44. С. 45–46.

379

АСЗ. Т. 4. № 224. С. 221; АКТМ.; Акты Российского государства. Архивы московских монастырей и соборов XV – начала XVII вв. М., 1998. № 50. С. 138–139; АРГ. № 4. С. 10; Антонов А. В. Частные архивы… С. 338; ТКДТ. С. 132; БС 1546–1547. С. 53; Гадалова Г. С. Сказание о чудесах от мощей преподобного Макария Калязинского как исторический источник // Тверской край в науке и культуре: Сб. статей. СПб., 2008. С. 290–291.

380

При данном подсчете в качестве одной фамилии рассматриваются Машуткины и Борисовы, а также князья Рюмины и Звенигородские. Написание некоторых фамилий исправлено по Музейскому списку Дворовой тетради (Сила И. Морин, А. и С.Г. Медведевы-Ярославовы).

381

Зимин А. А. Формирование… С. 261–266.

382

Например, вероятный родственник И. и М. И. Дурасовых Русин С. Дурасов в середине XVI в. был помещиком Бежецкой пятины. По Дмитрову служили однофамильцы И. и Вериги М. Грибцовых, однако в этом случае мог иметь место и обратный процесс – приобретение дмитровских земель кашинскими вотчинниками. То же самое можно заметить относительно Ковригиных и Облязовых, представители которых в Дворовой тетради были записаны по Кашину и Рузе.

383

АФЗХ. Ч. 1. № 83. С. 84; Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. М., 1987. С. 84; АСЗ. Т. 1. № 106. С. 80–81; РПК. С. 79, 131. К. В. Бекетов в 1510 г. был послухом в меновной Юрия Дмитровского. ТКДТ. С. 130.

384

АФЗХ. Ч. 2. № 176. С. 172; № 375. С. 419; Павлов А. П. Опыт ретроспективного изучения писцовых книг (на примере писцовых книг Старицкого уезда 1624–1626 гг.) // ВИД. Л., 1985. Вып. 18. С. 87; ТКДТ. С. 184; Маштафаров А. В. Старицкие монастыри в документах XVI в. // РД. Вып. 4. С. 148; АФЗХ. Ч. 2. № 281. С. 290; АСЗ. М., 2002. Т. 3. № 369. С. 300.

385

АФЗХ. Ч. 2. № 115. С. 108–109. В 20-х гг. XVI в. Ф. Б. Бороздин был душеприказчиком В. Ю. Поджогина.

386

АФЗХ. Ч. 2. № 92. С. 88; № 208. С. 214; ПМТУ. С. 166. В подтверждение своих прав на поместье он предъявил писцам грамоту великого князя Ивана Васильевича 7028 г. Если в данном случае речь шла о подтверждении предыдущей жалованной грамоты, то указанная дата прямо свидетельствует о его службе Василию III. Стоит отметить, что после Андрея Старицкого и до выдачи новой грамоты князем Владимиром Старицким грамота на село Кузьмодемьянское получила подтверждение со стороны московского правительства.

387

АРГ. № 240. С. 241; Смирнов И. И. Жалованная грамота князя Владимира Андреевича Старицкого // ИА. М.; Л., 1939. Т. 2. С. 57; ДДГ. № 102. С. 421; Родословные росписи тверской аристократии конца XVII века / Публ. Л. Е. Шабаев // Российская генеалогия. Исторический альманах. Вып. 2. М., 2017. С. 241.

388

ПМТУ. С. 263; ТКДТ. С. 183, 194; АСЗ. Т. 4. № 219–220. С. 162–166.

389

Маштафаров А. В. Духовная Ивана Юрьевича Поджогина 1541 г. // РД. Вып. 1. С. 25–37; ПМТУ. С. 232–233. Кроме упоминания в духовной И. Ю. Поджогина Г. Н. Бесстужев был послухом в купчей грамоте его брата Василия в Старицком уезде. ТКДТ. С. 183, 198.

390

Cб. РИО. Т. 59. С. 347; Станиславский А. Л. Роспись детей боярских Мещовска, Опакова и Брянска 1584 г. С. 300–301. Ранее упоминался брянчанин И. А. Тютчев (Акты Московского государства. СПб., 1890. Т. 1. № 27. С. 47); Вкладная книга брянского Свенского монастыря. Тула, 1911. С. 28, 34.

391

Хоруженко О. И. Вопросы текстологии Румянцевской редакции родословных книг // ДРВМ. 2020. Вып. 3 (81). С. 197. В другой версии родословной «на службе у князя Юрья» фигурировал И. Д. Борятинский (Редкие источники по истории России (далее – РИИР). М., 1977. Вып. 2. С. 114).

392

РГАДА. Ф. 286. Оп. 2. Кн. 35. Л. 264.

393

ПСРЛ. Т. 8. С. 294; РК 1475–1605. Т. 1. Ч. 2. С. 237.

394

Зимин А. А. О составе… С. 189.

395

Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 41. Об употреблении термина «городовые воеводы» см.: Носов Н. Е. Очерки по истории местного управления Русского государства первой половины XVI века. М.; Л., 1957. С. 89–92.

396

ПСРЛ. Т. 8. С. 294–295; ПСРЛ. Т. 28. Приложение. С. 357; АФЗХ. Ч. 2. № 207. С. 207–208.

397

Кром М. М. «Вдовствующее царство»: политический кризис в России 30—40-х гг. XVI века. СПб., 2010. С. 183–184, 210–211. Князь Б. Д. Щепин Оболенский ранее в 1533 г. был «у места» на свадьбе Андрея Старицкого.

398

Кобрин В. Б. Материалы… С. 102–103; Кром М. М. «Вдовствующее царство»… С. 254; АФЗХ. Ч. 2. № 208. С. 214.

399

Зимин А. А. Формирование… С. 43.

400

Зимин А. А. Состав… С. 57. Князь Ю. Д. Пронский был боярином в 1529 г. По предположению А. А. Зимина, именно он «изымал» в 1533 г. князей Шуйских.

401

Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 272; АФЗХ. Ч. 2. № 208. С. 212. Где-то в 40—50-х гг. XVI в. князь Ю. А. Меньшой Пенинский выкупал у внука своей тещи князя В. Пронского ряд пустошей в Волоцком уезде.

402

ПМТУ. С. 169; Попов С. Н. Указ. соч. Л. 53.

403

ПСРЛ. СПб., 1906. Т. 13. Вторая половина. С. 523. Составителем Царственной книги в событиях 1553 г. было подчеркнуто родство князя Д. Ф. Палецкого, В. П. Борисова-Бороздина и Владимира Старицкого.

404

ПСРЛ. Т. 28. Прил. С. 356–357; Кром М. М. «Вдовствующее царство»… С. 204.

405

Кром М. М. «Вдовствующее царство»… С. 198–200; Юрганов А. Л. Старицкий мятеж // Вопросы истории. 1985. № 2. С. 100–110.

406

РК 1475–1598. С. 45; Антонов А. В. Поручные записи 1527–1571 годов // РД. Вып. 10. С. 9. По родословным данным, все Юрловы Плещеевы умерли бездетными.

407

РК 1475–1598. С. 69, 76; Дунаев Б. И. Преподобный Максим Грек и греческая идея на Руси в XVI веке. М., 1916. С. 37.

408

РК 1475–1605. Т. 1. Кн. 1. С. 193. Вероятно, в уделах служил также упомянутый здесь же князь И. В. Горенский.

409

РК 1475–1598. С. 115; Акты, относящиеся до гражданской расправы древней России (далее – АГР). Киев, 1860. Т. 1. № 60–61. С. 113–114.

410

АГР. Т. 1. № 62. С. 114–115.

411

ПСРЛ. СПб., 1906. Т. 13. 2-я половина. С. 523.

412

РК 1475–1605. Т. 1. Кн. 2. С. 311. В. К. Вельяминов в 1543 г. был костромским наместником. АГР. Т. 1. № 58, 59. С. 110–113.

413

Зимин А. А. Формирование… С. 266.

414

РК 1475–1605. Т. 1. Ч. 2. С. 252.

415

Там же. С. 293, 332.

416

Там же. С. 277, 281, 282, С. 405; РК 1475–1598. С. 104, 109; ПКНЗ. Т. 1. С. 458.

417

Каталог писцовых описаний Русского государства середины XV – начала XVII века / Сост. К. В. Баранов. М., 2015. С. 29, 31, 34, 41–42.

418

РИБ. Т. 32. № 156. С. 270.

419

ТКДТ. С. 128; АФЗХ. Ч. 2. № 37. С. 49.

420

Ширяй М. Нестеров и его сыновья, скорее всего, появились здесь еще при жизни Василия III.

421

ПКМГ. Ч. 1. Отд. 1. С. 585, 588, 623, 657, 660, 719; РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Кн. 539. Л. 71, 428, 615 об., 941, 981 об., 998. Поместье Ф. Р. Судимантова прежде входило в состав бортных земель, что также свидетельствует о его сравнительно недавнем появлении в Вяземском уезде.

422

ТКДТ. С. 129, 175.

423

В 1538–1539 гг. поместье в Суздальском уезде было пожаловано Т. Н. Хметевскому, сыновья которого в Тысячной книге фигурировали как «князь Юрьевские Ивановича» (АСЗ. Т. 1. № 286. С. 274; ТКДТ. С. 67).

424

АСЗ. Т. 4. № 396. С. 292–293; РПК. С. 123.

425

ПСРЛ. Т. 8. С. 294–295; Кром М. М. «Вдовствующее царство»… С. 218; ДДГ. № 102. С. 421.

426

РК 1475–1598. С. 62, 91. Потул Волконский в 1533 г. присутствовал на свадьбе Андрея Старицкого в качестве одного из его дворян.

427

РК 1475–1598. С. 95; ДДГ. № 103. С. 424. В 1520 г. он описывал земли Нового Городища. Его брат Андрей в это же время описывал замосковные волости Старицкого уезда.

428

РК 1475–1598. С. 100.

429

Сб. РИО. Т. 59. С. 148; РК 1475–1598. С. 103; Зимин А. А. Указ. соч. С. 180–181.

430

ПСРЛ. Т. 28. Прил. С. 357; ТКДТ. С. 193–194. В соседнем Вяземском уезде служил Д. Винков Бурунов.

431

АРГ. № 240. С. 241; Смирнов И. И. Указ. соч. С. 56; ТКДТ. С. 183–184.

432

РГАДА. Ф. 1209. Кн. 10816. Л. 966, 991, 1024; ТКДТ. С. 183.

433

ТКДТ. С. 180, 181; АСЗ. Т. 1. № 54. С. 47–48.

434

НИОР РГБ. Ф. 303. Кн. 637. Л. 296–296 об.

435

ТКДТ. С. 184.

436

Смирнов И. И. Указ. соч. С. 59; ДДГ. № 102. С. 421, № 103. С. 423; Каталог писцовых описаний… С. 33; Роспись. С. 227. Спорен вопрос со старичанами, к которым могла относиться формулировка «старые послужильцы».

437

Кобрин В. Б. Материалы… С. 102–103, 113; РК 1475–1598. С. 14, 124, 168; Веселовский С. Б. Опричнина. С. 166; Маштафаров А. В. Старицкие монастыри… С. 134.

438

ПСРЛ. Т. 8. С. 293; ПСРЛ. Т. 28. Прил. С. 357; АФЗХ. Ч. 2. № 176. С. 172.

439

Павлов А. П. Опыт ретроспективного изучения… С. 112–118.

440

Внуки еще одного родственника Владимира Старицкого – князя Ф. Д. Пронского – служили в составе Государева двора, хотя и не добились там сколько-нибудь заметных назначений.

441

Братья Борисовы-Бороздины принадлежали к ветви, находившейся прежде на великокняжеской службе. Их отец в тверской писцовой книге начала 1540-х гг. был отмечен как «старый помещик», а двоюродные братья М., В. и А. Н. Борисовы в Дворовой тетради были записаны по Твери. Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 272.

442

Род. кн. Ч. 2. С. 145, 147; АСЗ. Т. 1. № 114. С. 85–86; Маштафаров А. В. Старицкие монастыри… С. 135; ПМТУ. С. 223, 265. Ф. Н. Маринин в 1560 г. был сыном боярским в меновной князя Б. П. Хованского с К.В. и Г. В. Волкоморовыми.

443

Маштафаров А. В. Старицкие монастыри… С. 135.

444

Генрих Штаден. Записки о Московии. М., 2008. Т. 1. С. 121.

445

Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 159, 161.

446

Там же. С. 228, 272, 332, 436.

447

ПСРЛ. Т. 13. 2-я половина. С. 329; Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 143.

448

АСЭИ. Т. 3. № 4. С. 16; № 15. С. 31; № 16. С. 33; АСЭИ. Т. 2. № 232. М., 1958. С. 153–154; ПСРЛ. Т. 18. С. 220, 235, 237, 241, 244, 245, 276; Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в. Л., 1971. С. 14, 16, 18 и далее; РК 1475–1598. С. 25.

449

В житии Даниила Переславского сохранился эпизод о нападках на него одного из соседей – некоего Иоанна Немчина, обвинявшего его вместе с другими окрестными землевладельцами в намерении завладеть их поместьями.

450

Черникова Т. В. Иноземцы в русской жизни XV–XVI в. // Вестник МГИМО. 2011. № 6. С. 147.

451

Матасова Т. А. Русско-итальянские отношения в политике и культуре Московской Руси середины XV – первой трети XVI в. Дис. … канд. ист. наук. М., 2012.

452

Зимин А. А. Формирование… С. 270–276.

453

НПК. Т. 3. Ст. 131–134; РГАДА. Ф. 1209. Оп. 3. № 17145. Л. 167; Алексеев Ю. Г. Аграрная и социальная история… С. 156–157.

454

Кузьмин А. В. На пути в Москву… М., 2015. Т. 2. С. 195–286; Гиппиус А. А., Зализняк А. А., Коваль В. Ю. Берестяная грамота из раскопок в Московском Кремле // Московский Кремль XV столетия. М., 2011. Т. 1: Древние святыни и исторические памятники. С. 452–455.

455

ДДГ. № 95. С. 379–380; Саввин Сторожевский монастырь в документах XVI века (из собраний РГАДА). М., 1992. № 7. С. 13.

456

Зайцев И. В. Великокняжеские служилые татары в XV – первой половине XVI в. и их землевладение в Московском крае.

[Электронный ресурс] Адрес доступа: http://srch.slav.hokudai.ac.jp/ jcrees/2013Osaka/14Zaytsevs.pdf (дата обращения: 03.10.2020); Моисеев М. В. Тенешевы-Бакшеевы: семья переводчиков и толмачей второй половины XVI в. // Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетий. Материалы межд. науч. конф. Москва, 12–13 сентября 2019 г. М., 2019. С. 83–87; Он же. Землевладение служилых татар в Коломенском уезде в конце XVI в. (предварительные замечания) // Вестник Ун-та Дмитрия Пожарского. 2017. № 2 (6). С. 236–247.

457

Беляков А. В. Канбаровы (Камбаровы) в Московском государстве XVI–XVII вв. // Средневековые тюрко-татарские государства. 2017. № 9. С. 15–20; Он же. Землевладение ногайских мирз и князей в России второй половины XVI–XVII вв. // Сб. статей по русской истории в честь А. И. Гамаюнова к его 60-летию от друзей и коллег. М. 2019. С. 85—106. Он же. Землевладение ногайских мирз в Романовском уезде второй половины XVI – первой половине XVII в. // ДРВМ. 2017. № 3 (69). С. 15–16.

458

Беляков А. В. Темников XV–XVII вв. – город с особым статусом // Вызов времени: становление централизованных государств на Востоке и Западе Европы в конце XV–XVII в. Калуга, 2019. С. 423–430; Тришкина М. В. Новые грамоты арским князьям на Вятке // СА. № 4. 1989. С. 67–71; Исхаков Д. М. Арские князья и нукратские татары (Историко-этнографические сведения, генеалогия, клановая принадлежность, место в социально-политическоой структуре Казанского ханства и Русского государства). Казань, 2010.

459

Азовцев А. В. Новые источники по истории землевладения касимовских татар // РД. Вып. 5. С. 68–70; АСЗ. Т. 1. № 59. С. 51; АСЗ. Т. 3. № 185. С. 155–156.

460

РК 1475–1598. С. 91, 97, 98, 102, 105, 115, 116; АСЗ. М., 2008. Т. 4. № 16. С. 14–15; ТКДТ. С. 61, 198; Писцовая приправочная книга 1588–1589 годов уезда Ржевы Володимеровой («половина князя Дмитрия Ивановича»). М.; СПб., 2014. С. 130, 179, 316, 346. Возможно, уже в 1540-х гг. поместья в Можайском уезде принадлежали нескольким служилым татарам.

461

ТКДТ. С. 155, 158, 171, 175.

462

См., например: Казакоу А. У. Эмиграцыя знаци з руских княства ў у Вяликае княства Литоўскае (40-я гг. XV – 30-я гг. XVI ст.). Дис. … канд. ист. наук. Минск, 2010; Ерусалимский К. Ю. На службе короля и Речи Посполитой. М.; СПб., 2018.

463

Веселовский С. Б. Исследования. С. 247, 263.

464

Зимин А. А. Формирование… С. 261, 264, 268; РИИР. Вып. 2. С. 156, 178, 182; Родословные росписи тверской аристократии… С. 193, 194, 205, 208, 209, 211, 212, 213, 215, 216, 241.

465

Кузьмин А. В. Андрей Ослябя, Александр Пересвет и их потомки в конце XIV – первой половине XVI века // Н. И. Троицкий и современные исследования историко-культурного наследия Центральной России. Т. 2. Тула, 2002. С. 13–20; ПСРЛ. Т. 11. С. 183; Чернов С. З. Волок Ламский… С. 193–194.

466

Зимин А. А. Формирование… С. 264–265.

467

Возможно, он фигурировал в первой духовной грамоте великого князя Василия Дмитриевича (Беспалов Р. А. Литовско-московские отношения 1392–1408 годов // Средневековая Русь. М., 2016. Вып. 12. С. 146–147).

468

Русская историческая библиотека. СПб., 1908. Т. 6. Прил. № 24. Ст. 137–140. Здесь же были названы некоторые вяземские волости: Козлов, Липица, Тесов, так что, возможно, И. Вяземский признал власть Дмитрия Донского в качестве владетельного князя.

469

Кузьмин А. В. Опыт комментария к актам Полоцкой земли второй половины XIII – начала XV в. // ДРВМ. 2007. № 4 (30). С. 58–59.

470

Веселовский С. Б. Исследования. С. 285–286; Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 86—123.

471

ПСРЛ. Т. 11. С. 45, 73, 75.

472

Там же. С. 193.

473

ПСРЛ. Т. 25. С. 237. М. Е. Бычкова отметила, что с этим событием связывали свое появление в России Бунаковы и Владычкины. Это мнение ошибочно. Бунаковы приписались к родословной князей Хотетовских, которые впоследствии вернулись на литовскую службу (Бычкова М. Е. Русско-литовская знать XV–XVII вв. Источниковедение. Генеалогия. Геральдика. М., 2012. С. 85).

474

Бычкова М. Е. Состав… С. 41–42; Кузьмин А. В. На пути в Москву… С. 174–175.

475

Русина Е. В. Персональный состав северских князей во второй половине XIV в. // Историческая генеалогия. Вып. 2. С. 18; Лицкевич О. В. Поручительство литовско-русской знати за нобиля Братошу Койлутовича (1387–1394 гг.) // Беларуская даўніна. Мінск, 2014. Вып. 1. С. 35–37; Келембет С. Князі стародубські та рильські: середина XIV – початок XV століть // Сіверянський літопис. 2015. № 2. С. 12–26. Не исключено, что в летописном тексте произошло механическое дублирование двух фамильных обозначений нескольких князей, поэтому Звенигородскими были названы одновременно Александр и Патрикей.

476

Бугославский Г. К. Сокращенная литовская летопись начала XVI в. // Смоленская старина. Смоленск, 1911. Вып. 1. Ч. 2. С. 14.

477

Келембет С. Князі стародубські та рильські… С. 13; РИИР. Вып. 2. С. 88–89; Род. кн. Ч. 1. С. 31, 42–43.

478

Род. кн. Ч. 1. С. 43; ПЛ. М., 1955. Вып. 2. С. 39–40.

479

Зимин А. А. Формирование… С. 29.

480

Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 162–165; Чернов С. З. Указ. соч. С. 283–286; ДДГ. № 85. С. 345–347.

481

ПСРЛ. М., 1980. Т. 35. С. 283; Пономарева И. Г. История одного выезда на московскую службу (о предках Чаадаевых) // ДРВМ. 2005. Вып. 4 (22). С. 41–45; АСЭИ. Т. 3. № 70. С. 105; РГАДА. Ф. 388. Оп. 1. Кн. 870. Л. 443; Кузьмин А. В. На пути в Москву… Т. 1. С. 131, 147–148.

482

Темушев В. Н. Гомельская земля в конце XV – первой половине XVI в. Территориальные трансформации в пограничном регионе. М., 2009. С. 58; Фундуклей И. Обозрение Киева в отношении к древностям. Киев, 1847. С. 106.

483

ПСРЛ. Т. 25. С. 262, 266, 269; ПСРЛ. Т. 23. С. 155; Кром М. М. Меж Русью и Литвой… С. 44–46.

484

Wolff J. Ibid. S. 60.

485

АСЭИ. Т. 3. № 100. С. 136; Келембет С. Князi Несвiзькi та Збаразькi… С. 115, 143–144, 189–190.

486

Wolff J. Указ. соч. S. 214; ДДГ. № 95, С. 392.

487

Кабанов А. Дворяне Судимонтовы (Судимантовы) на московской службе // Бурылинский альманах. Иваново, 2016. № 2 (6). С. 4–6; ПСРЛ. Т. 12. С. 235.

488

Антонов А. В. Новая полная грамота XV века // РД. Вып. 6. С. 10–13.

489

Бенцианов М. М. «Княжеский элемент»… С. 91–92.

490

Голубев С. Т. Древний помянник Киево-Печерской лавры (конца XV и начала XVI столетия) // Чтения в обществе Нестора летописца. Киев, 1892. Кн. 6. Отд. 3. С. 39. Здесь же отмечен вклад князя С. И. Ряполовского и нескольких Ромодановских.

491

Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских. М.; Л., 1955. С. 170. Позднее при московском дворе получила распространение другая версия родословия литовских князей, связанная с окружением князя Ф. М. Мстиславского. В этой версии, при сохранении уважительного отношения к правителям Великого княжества Литовского, акценты были сделаны на брачных союзах Гедиминовичей с московской великокняжеской семьей (Флоря Б. Н. Родословие литовских князей в русской политической мысли XVI в. // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978. С. 320–328; Бугославский Г. К. Указ. соч. С. 5—16).

492

Голубев С. Т. Древний помянник Киево-Печерской лавры… С. 6–7. В общем ряду с великими князьями Литовскими.

493

АРГ. № 17. С. 25–26; ТКДТ. С. 66–67, 134.

494

LM. Vilnius, 2007. Kn. 6 (1494–1506). P. 125; Сб. РИО. Т. 35. С. 49, 133, 141.

495

LM. Kn. 6. P. 338; Флоря Б. Н. Великое княжество Литовское и Рязанская земля в XV веке // Славяне в эпоху феодализма. М., 1978. С. 188. Князь Д. М. Пронский был записан в Синодике московского Успенского собора. LM. Kn. 8. P. 289.

496

Сб. РИО. Т. 35. С. 467. Е. Дашкевич позднее объяснял свой побег «обмолвкой» неприятелей и угрозой казни.

497

LM. Vilnius, 2002. Kn. 9 (1511–1518). P. 101.

498

Кром М. М. Меж Русью и Литвой… С. 128; LM. Kn. 8. P. 309–310.

499

Отсутствует в родословной. По сообщению Г. Сафонова, бывшего московского «дворянина», перебравшегося на литовскую службу, он выехал вместе с Е. Дашкевичем (Жизнь князя Андрея Михайловича Курбского в Литве и на Волыни. Киев, 1849. Т. 2. С. 297–298).

500

Эмигрантом вряд ли можно считать князя Ивана Львова Борятинского, родственники которого перешли на московскую службу лишь в последнем десятилетии XV в.

501

Казакоў А.У. Лёсы маскоўскай знацi ў Вялiкiм княстве Литоўскiм у першай палове XVI ст. // Studia Historica Europae Orientalis = Исследования по истории Восточной Европы: науч. сб. Минск, 2011. Вып. 4. С. 153–155. Внуки князя М. Микитинича претендовали на происхождение от князей Ряполовских, ветви князей Стародубских. В родословной росписи этой фамилии не удается найти для него подходящего места. Стоит отметить, что Ряполовским отмечен в писцовой книге Шелонской пятины конца 1530-х гг. также князь СВ. Голица Голибесовский. Не исключено, что князь М. Микитинич был его близким родственником.

502

Казакоў А.У. Эмиграцыя знаци… Л. 138–154.

503

Казакоў А.У. Там же. Л. 142–144, 147, 148, 152; Кром М. М. «Вдовствующее царство»… С. 116.

504

Сб. РИО. Т. 35. С. 267–268; Темушев В. Н. Первая московско-литовская пограничная война 1486–1494. М., 2013. С. 71; Антонов А. В. Родословные росписи. М., 1996. С. 220.

505

Бенцианов М. М. «Князья, бояре и дети боярские»… С. 148–150.

506

Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 123–124.

507

ПКНЗ. Т. 4. С. 559–561; Темушев В. Н. Первая московско-литовская пограничная война… С. 70.

508

Сб. РИО. Т. 35. С. 35; Кром М. М. Меж Русью и Литвой… С. 53.

509

Зимин А. А. Формирование… С. 135; ТКДТ. С. 184; ДДГ. № 96. С. 396, 397.

510

АСЭИ. Т. 1. № 659. С. 584–586.

511

РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Кн. 539. Л. 11 об., 347, 653, 669 об.

512

Зимин А. А. Формирование… С. 138.

513

Бранденбург Н. Е. Род князей Мосальских. СПб., 1892. С. 28–32; Блануца А.В, Ващук Д. П. Князивський рид Масальських за матерiалами Литовськоi метрики (середина XV – перша половина XVI ст.) // Український історичний журнал. 2007. № 4. С. 42–43; Кобрин В. Б. Из истории местничества XVI в. // ИА. 1960. № 1. С. 219.

514

БК. С. 110; РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Кн. 252. Л. 6; Кобрин В. Б. Из истории местничества… С. 217.

515

Кром М. М. Меж Русью и Литвой… С. 50–53; Шеков А. В. Верховские княжества… С. 162–171. В местническом Р. В. Олферьев ставил на место своего соперника В. В. Литвинова-Мосальского: «Мосальские, государь, князи служили Воротынским князем: князь Иван Колода Мосальской служил князь Ивану Воротынскому, были ему приказаны собаки; да иные Мосальские князи служили у них же».

516

ТКДТ. С. 164, 169, 170, 172; АРГ. № 57. С. 60.

517

ТКДТ. С. 172; Шеков А. В. Указ. соч. С. 173–174.

518

Сб. РИО. Т. 35. С. 247; ТКДТ. С. 164–165; Сб. РИО. Т. 35. С. 66, 136.

519

Станиславский А. Л. Роспись детей боярских… С. 300, 301; Кром М. М. Меж Русью и Литвой… С. 233–236; Вкладная книга брянского Свенского монастыря. С. 30.

520

Наоборот, в Великом княжестве Литовском эмигрантам было трудно занять высокое положение (Казакоў А.У. Лёсы маскоўскай знацi… С. 165–166).

521

Сб. РИО. Т. 35. С. 490; ПСРЛ. Т. 12. С. 252; Сб. РИО. Т. 41. С. 328, 345.

522

Зимин А. А. Формирование… С. 116–117, 135–136, 271–273.

523

Сб. РИО. Т. 35. С. 661, 663.

524

Кром М. М. Меж Русью и Литвой… С. 126, 128; LM. Kn. 8. P. 262–263, 270, 373. Б. Заранкович «ездил зрадцою з Николским».

525

Русина Е. В. Знакомый незнакомец: Василий Никольский en famille // Славяноведение. 2000. № 2. С. 69–74; Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i Wszystkiej Rusi Macieja Stryjkowskiego. Wydanie nowe, będące dokładnem powtorzeniem wydania pierwotnego krolewieckiego z roku 1582. Warszawa, 1846. T. 2. S. 351.

526

Усачев А. С. Об одном нетипичном случае переписки книг в России XVI в. // Вспомогательные исторические дисциплины в современном научном знании. М., 2016. С. 497–499; АСЗ. Т. 1. № 152. С. 125.

527

Кром М. М. Меж Русью и Литвой… С. 208–209.

528

Государственный архив России XVI столетия: опыт реконструкции. Ч. 1. М., 1978. С. 47, 149; АСЗ. Т. 4. № 502. С. 386–388; Зимин А. А. Новое о восстании М. Глинского в 1508 г. // СА. 1970. № 5. С. 72.

529

Бычкова М. Е. Русско-литовская знать… С. 296–297; LM. Vilnius, 2007 (1540–1543). Kn. 231. № 165. P. 151.

530

АСЗ. Т. 4. № 502. С. 387–388; Роспись. С. 226; РГАДА. Ф. 286. Оп. 1. Кн. 241. Л. 486.

531

АСЗ. Т. 4. № 188. С. 143.

532

Родословные росписи тверской аристократии. С. 234.

533

ТКДТ. С. 206–208; ПКМГ. М., 1877. Ч. 1. Отд. 2. С. 844.

534

ТКДТ. С. 141, 150, 153, 164; Стрельников С. В. Землевладение в Ростовском крае… С. 106; АСЗ. Т. 4. № 502. С. 386; ПЛ. Вып. 2. С. 168.

535

П. Г. Марину (Маринину), В. Я. Демьянову (Демьяновичу), Д. И. Мирославичу, князю М. Романовскому (Козекину).

536

Бенцианов М. М. «Князья, бояре и дети боярские»… С. 164–165, 173–176.

537

Собрание государственных грамот и договоров… Т. 1. № 50. С. 44–45; АСЗ. Т. 1. № 32. С. 32; № 148. С. 411; № 152. С. 125–126; АСЗ. Т. 3. № 111. С. 97; АРГ. № 119. С. 120; № 134. С. 131.

538

АСЗ. Т. 4. № 216. С. 160.

539

Кобрин В. Б. Власть и собственность… С. 75; АРГ. № 119. С. 120; № 134. С. 131; РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Кн. 10815. Л. 106 об.; ПКМГ. Ч. 1. Отд. 2. С. 851, 852.

540

ТКДТ. С. 207; ПКМГ. Ч. 1. Отд. 2. С. 836, 848; РГАДА. Ф. 286. Оп. 1. Кн. 241. Л. 486–487 об.

541

Земли князя Александра Гнездиловского упоминались в завещании Ивана III.

542

Зимин А. А. Новое о восстании… С. 72.

543

РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Кн. 539. Л. 156, 254 об., 388, 730; РК 1475–1605. Т. 1. Ч. 1. С. 159.

544

В Дворовой тетради по Малому Ярославцу числился князь Б. Ф. Глинский. Он же, вероятно, встречался в тексте малоярославецкой писцовой книги. Как показал С. Келембет, это – полный тезка бывшего путивльского наместника, принадлежавший, однако, к другой линии Глинских (Келембет С. Князи Глинськи: Рання iсторiя роду // Сiверянський лiтопис. 2019. № 3 (147). С. 24–25).

545

Кром М. М. Меж Русью и Литвой… С. 212.

546

Лихачев Н. П. Разрядные дьяки… С. 153–161.

547

Кром М. М. Меж Русью и Литвой… С. 212.

548

Судебная книга витебского воеводы, господарского маршалка, волковыского и оболецкого державцы М. В. Клочко. 1533-1540 (Литовская Метрика. Книга № 228. Книга судных дел № 9). М., 2008. № 49. С. 109.

549

БК. С. 104–105; ТКДТ. С. 198.

550

Усачев А. С. Об одном нетипичном случае… С. 498; Шумаков С. Обзор ГКЭ. М., 1917. Вып. 4. С. 272.

551

Бычкова М. Е. Русско-литовская знать… С. 290.

552

ПСРЛ. Т. 13. 2-я половина. С. 456. Судя по разрядной записи 1452 г., медынцы и малоярославцы служили вместе с представителями северских «городов» (РИС. Т. 5. Кн. 2. С. 27).

553

АСЗ. Т. 4. № 502. С. 387–388; Роспись. С. 226.

554

РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Кн. 10815. Л. 54, 55, 105 об., 186, 222 об., 442 об., 470 об.; РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Кн. 10815. Л. 314, 336 об., 933 об.

555

Лихачев Н. П. Сборник актов, собранных в архивах и библиотеках. СПб., 1895. С. 10–12; Герберштейн Сигизмунд. Записки о Московии. С. 114; Хорошкевич А. Л. Русское войско первой четверти XVI в. по сообщению С. Герберштейна // Феодализм в России: Юбилейные чтения, посвященные 80-летию со дня рождения акад. Л. В. Черепнина: Тезисы докладов и сообщений. М., 1985. С. 94; Радзивилловские акты… № 38–39. С. 96—101.

556

РК 1475–1605. Т. 1. Ч. 1. С. 174, 178, 188, 190.

557

АФЗХ. М., 1961. Ч. 3. № 1. С. 12; АРГ. № 274. С. 277; НИОР РГБ. Ф. 303. Кн. 518. Л. 164–165 об., 339–339 об., 341–341 об.

558

Лихачев Н. П. Сборник актов… С. 10.

559

Каштанов С. М. Возникновение русского землевладения в Казанском крае // Уч. зап. КГПИ. Казань, 1973. Вып. 116. С. 5, 8, 12, 22, 23, 25, 27, 30–31.

560

Каштанов С. М. По следам троицких копийных книг XVI в. (Погодинский сборник 1846 г. и архив Троице-Сергиева монастыря) // Записки отдела рукописей. М., 1979. Вып. 40. С. 57.

561

Дергачев В. В. Вселенский синодик в древней и средневековой России // ДРВМ. 2001. Вып. 1 (3). С. 19; РГАДА. Ф. 196. Оп. 1. № 289. Л. 154, 156. Не очень понятно, почему в синодике московского Успенского собора была записана «литовская» ветвь князей Одоевских – Иван Юрьевич и Федор Иванович. Не исключено, что причиной этого был вклад дочери князя Ярослава Оболенского, бывшей замужем за одним из князей Одоевских (РИИР. Вып. 2. С. 116).

562

Послания Иосифа Волоцкого. С. 182, 210; Синодик Иосифово-Волоколамского монастыря (1479—1510-е годы). СПб., 2004. С. 102–103; Алексеев А. И. Первая редакция… С. 29; Конев С. В. Синодикология. Часть II. Ростовский соборный синодик // Историческая генеалогия. Екатеринбург; Нью-Йорк, 2005.

Вып. 6. С. 101; НИОР РГБ. Ф. 304. Оп. III (МДА). № 25. Л. 11, 11 об.

563

Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. С. 64; Стрельников С. В. Землевладение в Ростовском крае… С. 79; Кабанов А. Ю. Заметки о дворянском роде Пивовых // АЕ за 2012. М., 2016. С. 78; Титов А. А. Синодик Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле. М., 1895. С. 9, 10, 17; Кузьмин А. В. Древнейший список синодика ярославского Толгского монастыря с позднейшими дополнениями (предварительные наблюдения) // Книжная культура Ярославского края: Мат-лы науч. конф. (Ярославль, 12–13 октября 2010 г.). Ярославль, 2011. С. 57.

564

ПСРЛ. Т. 13. 2-я половина. С. 478.

565

БС. С. 222, 229.

566

Сторожев В. Н. Материалы для истории русского дворянства // Описание документов и бумаг, хранящихся в московском архиве Министерства юстиции. Кн. 8. М., 1891. С. 27–28; АСЗ. Т. 1. № 98. С. 75–76.

567

АМСМ. № 71. С. 82, 83; Шумаков С. Обзор ГКЭ. Вып. 4. С. 431; НИОР РГБ. Ф. 303. Кн. 637. Л. 292 об., 293.

568

РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Кн. 10815. Л. 186.

569

Радзивилловские акты… № 31. С. 86.

570

Алексеев Ю. Г. Аграрная и социальная история… С. 153.

571

АСЗ. Т. 4. № 188. С. 143; Зимин А. А. Формирование… С. 128.

572

НИОР РГБ. Ф. 303. Кн. 637. Л. 287 об., 288.

573

Антонов А. В. Костромские монастыри в документах XVI – начала XVII века // РД. Вып. 7. С. 55; Акты Российского государства. № 53. С. 41; АСЗ. Т. 4. № 108. С. 80.

574

ТКДТ. С. 164, 195, 198, 208; Анпилогов Г. Н. Рязанская писцовая приправочная книга конца XVI века. М., 1982. С. 27, 66.

575

Кром М. М. «Вдовствующее царство»… С. 114–115.

576

Бенцианов М. М. «Князья, бояре и дети боярские»… С. 109–111.

577

Андрей Курбский. История… С. 136.

578

Антонов А. В. Нижегородские поместные акты конца XVI – начала XVII века // РД. Вып. 5. С. 212–261; АСЗ. Т. 1. № 132. С. 103–104.

579

РИС. Т. 5. Кн. 2. С. 1—36; Эскин Ю. М. Указ. соч. С. 62, 68, 70, 75.

580

Антонов А. В. Нижегородские поместные акты… С. 239, 242, 243; Веселовский С. Б. Феодальное землевладение… С. 322; Чеченков П. В. Формирование землевладения и фамильный состав нижегородской служилой корпорации первой половины – середины XVI в. // ДРВМ. 2015. Вып. 1 (59). С. 64; Лихачев Н. П. Сборник актов… 1895. С. 227–229.

581

БС. С. 262.

582

Павлов А. П. Государев двор… С. 103.

583

Скобелкин О. В. Служилые «немцы» в русском войске второй половины XVI в. // Русская армия в эпоху Ивана Грозного. СПб., 2015. С. 69—103.

584

Буганов В. И. Документы о сражении при Молодях // ИА. № 4. 1959. С. 173; Генрих Штаден. Записки о Московии. Т. 1. С. 439.

585

БС. С. 222, 229.

586

Моисеев М. В., Селин А. А. Новгородские татары и новокрещены: перспективы исследования // Новгородика-2015. От «Правды русской» к российскому конституционализму. Новгород, 2016. С. 43–55; Селин А. А. Татары мусульмане и новокрещены в Новгородской земле: Формирование и функционирование малой социальной группы (конец XVI – начало XVII в.) // Quaestio Rossica. Екатеринбург, 2016. Т. 4. № 3. С. 93—111.

Content

Михаил Михайлович Бенцианов
Служилые элиты Московского государства. Формирование, статус, интеграция XV–XVI вв.

Введение

Глава 1 Княжеский фактор

«Молодшая братья»

Княжеские корпорации

Глава 2 На удельной службе

Глава 3 Служилые иностранцы

«Литвины» и «паны»

Заключение

Список сокращений

Вклейка

Примечания