Джеймс Клавелл

Гайдзин. Том 1

JAMES CLAVELL

Gai-Zin

© James Clavell, 1993

© Куприн Е., перевод на русский язык

© Издание на русском языке, оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2008

* * *

Этот роман посвящается вам, кто бы вы ни были, посвящается с глубокой благодарностью, ибо без вас писатель во мне не мог бы существовать.…

Предисловие автора

«Гайдзин» означает «иностранец», «чужак». Действие романа разворачивается в Японии в 1862 году. Это не историческое, а прежде всего литературное повествование. Многие из описанных в нем событий представлены так, как о том свидетельствуют историки и исторические исследования, которые, сами по себе, не всегда обязательно излагают то, что происходило в действительности. В нем также не фигурируют какие-либо реальные лица или компании, которые существовали на самом деле или по чьим-то предположениям. Короли, королевы и императоры названы своими настоящими именами, как и несколько генералов и других высокопоставленных особ. За исключением этого я играл с историей – с ее где, как, кто, когда и почему – воссоздавая свою собственную реальность и, возможно, показывая истинную картину того, что происходило на самом деле.

Книга первая

1

Йокогама

14 сентября 1862

Обезумев от ужаса, всадница во весь опор скакала назад к берегу моря, который лежал в полумиле впереди; страх заставил ее забыть об опасности: тропинки меж зеленеющими или покрытыми водой рисовыми полями были слишком узки и покаты для лошади, мчавшейся галопом. Солнце клонилось к закату. Девушка сидела на лошади боком, и хотя она слыла опытной наездницей, сегодня ей с трудом удавалось удержаться в своем дамском седле. Шляпка слетела с ее головы, зеленая амазонка – последнее творение парижской моды – была вся изорвана колючками и забрызгана кровью; светлые рыжеватые волосы развевались на ветру.

Девушка стегнула лошадь, потом еще раз и еще. Впереди уже показались крошечные лачуги рыбацкой деревушки Иокогамы, лепившиеся друг на друга у высокой ограды и каналов, окружавших со всех сторон Поселение, где жили иностранцы, за оградой всадница увидела шпили двух маленьких церквей и с благодарностью представила себе британские, французские, американские и русские торговые суда и десяток боевых кораблей, парусных и паровых, которые стояли в заливе по ту сторону Поселения.

Быстрее. По узким деревянным мостикам, через каналы и отводные канавы для воды, крест-накрест пересекавшие рисовые поля. Ее конь был в мыле, на боку зияла глубокая рана, и он быстро терял силы. Вот он пугливо дернулся в сторону. Всадница едва не упала, но сумела удержать равновесие и в следующий миг свернула на широкую тропинку, которая пересекала деревню и вела к мосту через канал, опоясывавший Поселение; за мостом высились главные ворота, располагался пост самурайской стражи и японская таможня. Часовые – вооруженные двумя мечами самураи – заметили ее и двинулись наперерез, преграждая дорогу, но она вихрем промчалась мимо и оказалась на широкой главной улице Поселения, тянувшейся вдоль самого берега. Один из самураев бросился бегом, чтобы предупредить своего офицера.

Девушка натянула поводья, тяжело дыша.

– Au secours… a l'aide, помогите!

Улица была почти пустынна, большинство жителей Поселения отдыхали после обеда, зевали над счетами в своих конторах или развлекались в увеселительных заведениях за оградой.

– Помогите! – выкрикивала она снова и снова, и те немногие, кто оказался в этот час на променаде, большей частью британские торговцы и свободные от службы солдаты и моряки, да еще несколько слуг-китайцев, удивленно подняли на нее глаза.

– Господь Вседержитель, погляди-ка туда! Это же та девчонка, из Франции которая…

– Что с ней такое? Бог мой, ты посмотри на ее одежду…

– Во-во, она самая, такую не скоро забудешь. Ангельские Грудки ее прозвали, приехала пару недель назад…

– Верно, ее зовут Анжелика… Анжелика Бичо или Ричо, какое-то такое имя, черт их там разберет, этих лягушатников…

– Господи, да она вся в крови!

Люди начали стекаться к ней, кроме китайцев, которые тут же исчезли, умудренные тысячелетним опытом встреч с неожиданными опасностями. В окнах домов замелькали встревоженные лица.

– Чарли, ну-ка давай за сэром Уильямом, быстро!

Боже Всемогущий, посмотрите на ее пони, бедолага сейчас истечет кровью, позовите ветеринара, – выкрикнул дородный торговец. – А вы, солдат, быстро вызовите генерала и Главного Лягушатника, он ее опекун… о, ради бога, да посланника же, французского посланника. Торопитесь! – Он нетерпеливо ткнул пальцем в одноэтажное здание, над которым развевался французский флаг, и проревел: – Бегом марш!

Солдат со всех ног бросился в указанном направлении, а сам торговец тяжелой трусцой заспешил к девушке. Как и все торговцы, он носил цилиндр, суконный сюртук, тесные, в обтяжку, штаны, туфли, и обильно потел на открытом солнце.

– Ради бога, что случилось, мисс Анжелика? – произнес он, хватаясь за поводья ее лошади и с ужасом глядя на забрызганные грязью и кровью лицо, одежду, волосы. – Вы ранены?

– Moi, non… нет, кажется, нет, но на нас напали… японцы напали на нас. – От страха ее все еще била крупная дрожь, грудь часто вздымалась после бешеной скачки. Пытаясь отдышаться и взять себя в руки, она откинула волосы с лица, потом настойчиво показала рукой в глубь острова, на запад, где на горизонте проступали очертания горы Фудзи. – Там… быстро… им нужна… им нужна помощь!

Те, кто стоял рядом, пришли в ужас и начали шумно передавать услышанное остальным и забрасывать ее вопросами: Кто? На кого напали? Это французы или британцы? Напали? Где? Снова эти ублюдки с двумя мечами? Где, черт побери, это произошло…

Вопросы сыпались беспрестанно, перекрывая один другой, не давая ей времени ответить, да она пока и не смогла бы, – по крайней мере внятно: она задыхалась, люди напирали со всех сторон, тесня ее. Все больше и больше мужчин выбегало на улицу, надевая на ходу фраки, сюртуки и шляпы, у многих в руках уже были пистолеты и мушкеты, а у некоторых – американские ружья последнего образца, заряжавшиеся с казенной части. Один из таких, широкоплечий бородатый шотландец, сбежал со ступеней внушительного двухэтажного здания. Над парадным крыльцом висела надпись «Струан и Компания». Он решительно протолкался к девушке через ревущую толпу.

– Тихо, ради бога! – крикнул он и продолжил в разом наступившей тишине: – Быстро, расскажите нам, что случилось. Где молодой мистер Струан?

– О, Джейми, je… я, я… – Девушка отчаянным усилием воли попыталась взять себя в руки; она выглядела совершенно потрясенной. – O mon Dieu! Боже мой…

Он протянул руку и мягко похлопал ее по плечу, успокаивая, как ребенка. Она была всеобщей любимицей, и он обожал ее, как и все остальные.

– Не тревожьтесь, теперь вы в безопасности, мисс Анжелика. Не спешите. Расступитесь, ради бога, дайте ей больше места! – Джейми Макфею было тридцать девять лет, он возглавлял отделение компании Струана в Японии. – А теперь, расскажите нам, что произошло.

Она вытерла рукой слезы, откинула прилипшую к лицу прядь рыжеватых волос.

– Мы… на нас напали, напали самураи, – сказала она высоким тихим голосом с приятным акцентом. Все подались вперед, чтобы не пропустить ни слова. – Мы ехали… мы ехали по, по большой дороге… – Она снова показала рукой в глубь острова. – Вон там.

– Токайдо?

– Да, именно, Токайдо… – Эта большая прибрежная дорога, за пользование которой взималась подать, проходила примерно в миле к западу от Поселения и соединяла запретную столицу сёгуна, город Эдо, лежавший в двадцати милях к северу, с остальной Японией, также закрытой для всех иностранцев. – Мы… мы ехали верхом… – Она замолчала на мгновение, а потом слова полились словно сами собой: – Мистер Кентербери, Филип Тайрер, Малкольм… то есть мистер Струан… и я. Мы ехали верхом по дороге, а потом появились… как это сказать… длинная цепочка самураев со знаменами, и мы ждали, чтобы дать им пройти, а потом мы… потом двое из них набросились на нас, они ранили мистера Кентербери, напали на Малкольма – мистера Струана, который выхватил пистолет, и на Филипа, который крикнул мне, чтобы я скакала за помощью. – Ее опять начала бить дрожь. – Скорее, им нужна помощь!

Люди уже бежали за лошадьми и оружием. Стали раздаваться гневные выкрики:

– Кто-нибудь, вызовите войска!..

– Самураи захватили Джона Кентербери, Струана и этого молодого парня Тайрера, их изрубили в куски на Токайдо!

– Черт побери, она говорит, что самураи убили нескольких наших ребят!

– Где это случилось? – крикнул Джейми Макфей, перекрывая весь этот гвалт и сдерживая охватившее его безумное нетерпение. – Можете вы описать место, где это произошло, где точно?

– Рядом с дорогой, не доезжая Кана… что-то, что начинается на «Кана».

– Канагава? – спросил он, называя маленькую придорожную станцию и рыбацкую деревушку на Токайдо, в миле от них через залив – в трех с небольшим, если двигаться вдоль берега.

– Oui… да. Канагава! Скорее!

Из струановских конюшен уже выводили оседланных лошадей. Джейми вскинул ружье на плечо.

– Не волнуйтесь, мы быстро их разыщем. Но мистер Струан? Вы не видели, ему удалось спастись… его не ранили?

– Non. Я ничего не видела, только самое начало, несчастный мистер Кентербери, он… я ехала рядом с ним, когда они… – Слезы потоком хлынули у нее из глаз. – Я не оглядывалась назад, я подчинилась без… и прискакала, чтобы вы помогли им.

Ее звали Анжелика Ришо. Ей только что исполнилось восемнадцать. Сегодня она впервые выехала за ограду Поселения.

Джейми Макфей вскочил в седло, развернул лошадь и умчался. Господи Всемогущий, думал он, и сердце его сжималось от боли, уже целый год, а то и больше, у нас не было никаких инцидентов с японцами, иначе я ни за что не отпустил бы его. Это моя вина, Малкольм – прямой наследник, и я отвечаю за него! Во имя Создателя, что же там, черт возьми, произошло?

Макфей и ускакавшие с ним десяток торговцев, драгунский офицер и три его драгуна, легко нашли Джона Кентербери на обочине Токайдо, но вот смотреть на него, не отводя взгляда, оказалось гораздо труднее. У него была отрублена голова, кругом валялись рассеченные на части конечности. Все тело покрывали ужасающие раны, методично нанесенные мечом; почти каждая из них была бы смертельной. Ни Тайрера, ни Струана нигде не было видно, как и колонны самураев, о которой рассказывала Анжелика. Никто из прохожих ничего не знал об убийстве, кто совершил его, когда и почему.

– А не может так получиться, что двух других похитили, Джейми? – спросил один из американцев, борясь с тошнотой.

– Не знаю, Дмитрий. – Макфей постарался заставить свой мозг работать. – Кому-то, наверное, нужно вернуться и сообщить сэру Уильяму и раздобыть… и привезти сюда саван или гроб. – С побелевшим лицом он внимательно изучал толпы проходивших мимо путников, которые нарочито избегали смотреть в его сторону, но при этом подмечали все.

Содержавшаяся в неизменном порядке, хорошо утрамбованная земляная дорога была заполнена дисциплинированными потоками пешеходов, шагавших в сторону Эдо, который позже станет называться Токио, или прочь от него. Мужчины, женщины и дети всех возрастов, богатые и бедные, сплошь японцы, не считая изредка попадавшихся китайцев в длинных халатах. Большей частью мужчины, все в кимоно самых различных покроев и добротности, и в самых разнообразных шляпах из материи и соломы. Торговцы, полунагие носильщики, буддийские монахи в оранжевых одеяниях, земледельцы, отправлявшиеся на рынок или возвращавшиеся с него, странствующие предсказатели судьбы, писцы, учителя, поэты. Много носилок и паланкинов всех видов с людьми или товарами, которые несли два, четыре, шесть, а то и восемь носильщиков. Несколько самураев, шагавшие вместе с толпой и выделявшиеся горделивой походкой и высокомерным видом, с ненавистью посмотрели на них, проходя мимо.

– Они знают, кто это сделал, знают все до единого, – сказал Макфей.

– Можешь быть уверен. Мать их ети! – Дмитрий Сывородин, к которому он обратился, плотно сбитый темноволосый американец тридцати восьми лет, в грубой одежде, был другом Кентербери и кипел от возмущения. – Мы, черт побери, запросто могли бы сейчас захватить одного из них.

Тут они заметили группу самураев из десяти-двенадцати человек, которые стояли у обочины дороги и наблюдали за ними. У многих в руках были луки, а все европейцы знали, с каким искусством самураи умеют ими пользоваться.

– Не так-то это просто, Дмитрий, – сказал Макфей.

Сеттри Паллидар, молодой драгунский офицер, отрывисто произнес:

– Справиться с ними будет очень легко, мистер Макфей, но делать это без надлежащего разрешения неразумно, если, конечно, они не попытаются напасть на нас первыми. Вам нечего опасаться. – С этими словами Паллидар отрядил одного драгуна в лагерь с приказом вернуться с небольшим отрядом и привезти гроб. Было видно, что американца задели за живое его покровительственные манеры. – Вам, наверное, стуит прочесать местность в округе. Когда мои люди прибудут, они вам помогут. Более чем вероятно, что остальные двое лежат, раненные, где-нибудь поблизости.

Макфей передернулся и указал на труп.

– Или в таком же виде?

– Возможно, но будем надеяться на лучшее. Вы трое берите на себя ту сторону, остальные пусть разворачиваются в цепь и…

– Эй, Джейми, – нарочно прервал его Дмитрий, ненавидевший офицеров, мундиры и солдат, особенно британских. – Как насчет того, чтобы нам с тобой доскакать до Канагавы. Может быть, в нашей миссии кто-то что-то знает.

Паллидар не стал обращать внимания на враждебный тон, понимая его причину. Он был хорошо знаком с завидным послужным списком американца. Дмитрий был выходцем из казачьих переселенцев и являлся в прошлом кавалерийским офицером американской армии; его дед погиб, сражаясь против британцев в Американской войне 1812 года.

– Канагава – это удачная мысль, мистер Макфей, – сказал он. – Там обязательно должны знать, что за большая процессия самураев проходила здесь, а чем скорее мы отыщем виновного, тем лучше. Должно быть, это нападение произошло по приказу одного из их королей или князей. На этот раз мы сможем точно установить личность этого выродка, и тогда да поможет ему Бог.

– Будь прокляты все выродки на свете, – многозначительно добавил Дмитрий.

Вновь капитан, великолепный в своем безупречно аккуратном и чистом мундире, не дал себя спровоцировать, но и не оставил его слов без ответа.

– Вы совершенно правы, мистер Сывородин, – заметил он небрежным тоном. – И любому, кто назовет меня выродком, лучше побыстрее заручиться секундантом, выбрать пистолет или саблю, а также заранее запастись саваном и найти кого-нибудь, кто выроет ему могилу. Мистер Макфей, до заката времени у вас довольно. Я останусь здесь, пока не вернутся мои люди, потом присоединюсь к вам в ваших поисках. Если вы узнаете что-нибудь в Канагаве, пожалуйста, сообщите мне. – Ему было двадцать четыре года, и он боготворил свой полк. Он посмотрел на пеструю группу торговцев с плохо скрытым презрением. – Предлагаю вам… джентльмены… начать поиски. Развернитесь в линию, но не теряйте друг друга из виду. Браун, вы отправитесь со второй группой и прочешите вон тот лесок. Сержант, вы за старшего.

– Есть, сэр. Поехали, ребята.

Макфей снял с себя сюртук и накрыл им тело, потом опять сел в седло. Со своим американским другом он поскакал в Канагаву, им нужно было проехать еще одну милю.

Драгунский офицер остался один. Он сидел на своей лошади рядом с трупом и с холодной невозмутимостью наблюдал за самураями. Те в свою очередь смотрели на него. Один из них шевельнул луком – может быть, угрожая, может быть, нет. Паллидар остался недвижим; еще раньше он проверил, легко ли вынимается из ножен сабля. Солнце посверкивало на золотом позументе его мундира. Путники на Токайдо в молчании торопились пройти мимо, охваченные страхом. Его лошадь нервно ковырнула копытом землю и затрясла головой, позвякивая уздой.

Это не похоже на другие нападения, нападения одиночек, подумал он, чувствуя, как в нем поднимается злость. Черт побери, они сполна заплатят за то, что напали на этих четверых, среди которых была женщина, и так подло убили англичанина. Дело кончится войной.

За несколько часов до описанных событий три всадника и всадница выехали из главных ворот Поселения, миновали таможню, небрежно отдали честь стражникам-самураям, которые ответили на приветствие едва заметным поклоном, и лениво затрусили по извилистым тропинкам в глубь острова, направляясь к Токайдо. Все четверо считались прекрасными наездниками; лошади были легки на ногу.

В честь Анжелики мужчины надели свои парадные цилиндры и лучшие костюмы для верховой езды, и во всем Поселении не было человека, который бы не завидовал им. Всего в Поселении насчитывалось сто семнадцать постоянных жителей – дипломаты, торговцы, мясники, владельцы лавок, кузнецы, корабелы, оружейники, искатели приключений, игроки и множество неудачников и эмигрантов, живущих на деньги, присылаемые с родины, в основном британцы, клерки из числа евразийцев или китайцев, немного американцев, французов, голландцев, немцев, русских, австралийцев и один швейцарец; и среди них три женщины, все три – почтенные матроны, две англичанки, жены торговцев, а третья – содержательница притона в Пьяном Городе, как назывался здесь квартал для бедняков. Ни одного ребенка. Пятьдесят-шестьдесят слуг-китайцев.

Джон Кентербери, британский торговец с красивым, резко очерченным лицом, выступал в роли проводника. Целью поездки было показать Филипу Тайреру, как верхом добраться до Канагавы, где время от времени происходили встречи с японскими чиновниками. Это место безусловно находилось в пределах отведенной для Поселения территории. Тайрер, которому шел всего двадцать второй год, прибыл вчера из Лондона через Пекин и Шанхай. Его прислали сюда в качестве вновь назначенного ученика-переводчика при Британской дипломатической миссии.

Утром, случайно услышав их беседу в клубе, к ним подошел Малкольм Струан:

– Вы позволите поехать с вами, мистер Кентербери, мистер Тайрер? Сегодня прекрасный денек для прогулки, и я бы хотел пригласить мисс Ришо присоединиться к нам – она еще совсем не видела страны.

– Почтем за честь, мистер Струан. – Кентербери мысленно благословил свою удачу. – Мы будем рады видеть вас обоих. Дорога удобная и живописная, хотя в самом селении смотреть почти не на что, особенно для леди.

– Вот как? – удивленно поднял глаза Тайрер.

– Канагава столетиями была оживленной почтовой станцией и традиционным местом отдыха для всех, кто следовал в Эдо и обратно. Там полным-полно Чайных домиков, как здесь называют большинство борделей. Некоторые из них весьма и весьма заслуживают визита, хотя там мы не всегда такие желанные гости, как в нашей собственной Ёсиваре по ту сторону болота.

– Публичные дома? – переспросил Тайрер.

Его собеседники рассмеялись, увидев выражение его лица.

– Они самые, мистер Тайрер, – ответил Кентербери. – Только они совсем не похожи на ночлежные дома и бордели в Лондоне, или в любой другой стране мира. Они очень особенные. Да вы скоро и сами узнаете, хотя по традиции здесь каждый старается обзавестись собственной любовницей, если это ему по карману.

– Моего кармана на это никогда не хватит, – сказал Тайрер.

Кентербери рассмеялся.

– Может быть, и хватит. Благодарение Богу, курс обмена валют благоприятствует нам, о да, уж вы мне поверьте! Этот Таунсенд Харрис оказался продувной бестией. – Он довольно заулыбался, вспомнив старика-янки. Харрис был первым американским генеральным консулом, назначенным сюда через два года после того, как командор Перри заставил японцев открыть свою страну внешнему миру, сначала в 53-м, а потом в 56-м году, появившись здесь со своими четырьмя Черными Кораблями – первыми пароходами в японских водах. Четыре года назад, после долгих лет переговоров, Харрис подготовил Соглашения, впоследствии ратифицированные крупнейшими державами, которые открывали доступ иностранным судам в некоторые японские порты. Эти Соглашения также устанавливали крайне благоприятный обменный курс между «мексиканцем» – серебряным мексиканским долларом, универсальной платежной единицей Азии – и японским золотым обаном, так что если вы обменивали «мексиканцев» на обаны, а потом обратно на «мексиканцев», вы могли удвоить и даже утроить свой капитал.

– Пообедаем пораньше и в путь, – сказал Кентербери. – К ужину вернемся без опоздания, мистер Струан.

– Отлично. Может быть, вы не откажетесь присоединиться ко мне и отужинать в столовой зале нашей фактории? Я даю небольшой банкет в честь мадмуазель Ришо.

– Весьма признателен за приглашение. Надеюсь, тайпэн чувствует себя лучше?

– Да, гораздо лучше, отец вполне выздоровел.

Не такое известие мы получили со вчерашней почтой, подумал Джон Кентербери, скрывая свою озабоченность, ибо все, что касалось «Благородного Дома» – имя, под которым компания Струанов была известна во всем мире, – так или иначе затрагивало их всех. Ходят слухи, что у твоего старика был еще один удар. Йосс. Ну да ладно, не часто человеку вроде меня выпадает возможность побеседовать с будущим тайпэном или с таким ангелом, как Анжелика. Это будет замечательный день!

И едва они отъехали от Поселения, он стал еще любезнее:

– О, мистер Струан, вы… как долго вы собираетесь пробыть здесь?

– Еще неделю или около того, потом домой, в Гонконг. – Струан был самым высоким и самым сильным из них троих. Бледно-голубые глаза, рыжевато-каштановые волосы и лицо, выглядевшее гораздо старше своих двадцати лет. – Мне здесь нечего делать, наши операции в замечательно хороших руках. Я говорю о Джейми Макфее. Он поработал для нас выше всех похвал, открывая Японию.

– Голова у него редкая, мистер Струан, и это факт. Лучше не бывает. Леди уедет с вами?

– А, мисс Ришо. Думаю, она вернется со мной – от души на это надеюсь. Ее отец попросил меня присматривать за ней, хотя формально обязанности ее опекуна на то время, что она здесь, выполняет французский посланник, – сказал он словно между прочим, притворяясь, что не замечает, как вдруг осветилось лицо Кентербери или как Тайрер, совершенно покоренный девушкой, увлеченно беседует с Анжеликой по-французски, на котором сам он изъяснялся с большой осторожностью. Не могу винить в этом ни его, ни Кентербери, ни кого-то другого, подумал он, улыбнувшись про себя, и пришпорил коня, чтобы дать остальным место: дорога впереди сужалась.

Местность была ровная и открытая, не считая густых зарослей бамбука да небольших рощиц, разбросанных тут и там – деревья уже были тронуты красками осени. Много уток и прочей дичи. На рисовых полях кипела работа, новые участки земли подготавливались для посевов. Узкие тропинки. Куда ни пойди, везде ручьи. Неистребимая вонь человеческих испражнений – единственного удобрения, употреблявшегося в Японии. Девушка и Тайрер, изящно держа в руках надушенные платки, не отнимали их от носа, хотя прохладный бриз с моря уносил с собой бо́льшую часть зловония и вместе с ним комаров, мух и других насекомых – неизбежное следствие летней влажности воздуха. Холмы вдалеке, сплошь покрытые густыми лесами, лежали как складки богатой парчи, тканой всеми оттенками красного, золотого и коричневого – буки, багряные и желтые лиственницы, клены, дикие рододендроны, кедры и сосны.

– Там так красиво, не правда ли, мсье Тайрер? Как жаль, что сегодня не так хорошо видно Гору Фудзи.

– Oui, demain, il est la! Mais mon Dieu, Mademoiselle, quelle senteur[1], – радостно отвечал Тайрер на прекрасном французском – обязательном дополнении к родному языку для каждого дипломата.

Кентербери чуть-чуть придержал лошадь и оказался рядом с Анжеликой, ловко оттеснив с этой позиции более молодого и менее опытного кавалера.

– Все в порядке, мадмуазель?

– О да, благодарю вас. Хорошо бы только немного проскакать галопом. Я так счастлива, что наконец-то очутилась за оградой. – С тех пор как она прибыла две недели назад с Малкольмом Струаном на пароходе компании, ходившем в Японию два раза в месяц, за ней был установлен самый тщательный присмотр и она нигде не появлялась без провожатых.

По другому и быть не могло, думал Кентербери, в Иокогаме полно всякого отребья и, будем откровенны, иной раз даже пиратов, которые не станут церемониться с дамой.

– На обратном пути вы можете проскакать круг по ипподрому, если вам хочется.

– О, это было бы чудесно, благодарю вас.

– Вы замечательно говорите по-английски, мисс Анжелика, у вас восхитительное произношение. Вы посещали школу в Англии?

– Л-ла, мистер Кентербери, – рассмеялась она, и его словно обдало жаром; нежность ее кожи, ее красота кружили ему голову. – Я никогда не была в вашей стране. Моего младшего брата и меня воспитали тетя Эмма и дядя Мишель, она англичанка и всегда отказывалась говорить по-французски. Она была нам больше матерью, чем тетей. – На ее лицо легла тень. – Это было после того, как мама умерла, подарив жизнь брату, а отец уехал в Азию.

– О, простите, мне жаль это слышать.

– Это было очень давно, мсье, и я всегда думаю о моей дорогой тете Эмме как о маме. – Ее лошадь дернула поводья. Она бессознательным движением выправила ее, погруженная в свои мысли. – Мне очень повезло.

– Это ваша первая поездка в Азию? – спросил он, зная ответ на этот вопрос и на многие другие, просто стараясь разговорить ее. Обрывки информации о ней, слухи, сплетни перелетали от одного сраженного ею мужчины к другому.

– Да. – Вновь ее улыбка осветила его и согрела до глубины души. – Мой отец китайский торговец в вашей колонии Гонконг. Я приехала к нему на один сезон. Он в дружбе с мсье Сератаром и любезно устроил для меня эту поездку. Вы, возможно, знаете его, Ги Ришо из компании «Братья Ришо»?

– Ну конечно, весьма достойный джентльмен, – вежливо ответил он, никогда с ним не встречавшись. Он знал об ее отце только то, что рассказывали другие: Ги Ришо слыл изрядным волокитой, в остальном же был мелкой сошкой; он появился в Гонконге несколько лет назад и с тех самых пор лишь кое-как сводил концы с концами. – Для нас всех большая честь принимать вас здесь. Может быть, вы позволите мне дать обед в вашу честь, в клубе?

– Благодарю вас, я спрошу у своего радушного хозяина, мсье Сератара. – Анжелика заметила, как Струан, ускакавший вперед, оглянулся, и весело помахала ему рукой. – Мистер Струан был настолько любезен, что предложил сопровождать меня сюда.

– В самом деле? – Словно мы и сами не знали об этом, усмехнулся про себя Кентербери и задумался о ней, о том, как ему можно было бы поймать, и удержать подле себя это сокровище, и заработать достаточно денег, чтобы позволить себе роскошь иметь его, задумался о блестящем молодом Струане, которому это было куда как по карману, задумался также о слухах, что между компанией Струана и их главным соперником в торговле, компанией «Брок и Сыновья», вновь разгорается борьба за господство, связанная каким-то образом с гражданской войной в Америке, начавшейся в прошлом году.

Да, тут будет чем поживиться. Второй такой возможности заработать огромные деньги, как война, не существует. Обе стороны уже вцепились друг другу в глотки как одержимые: южные штаты более чем достойный противник для янки.

Анжелика, смотрите! – Струан натянул поводья и вытянул вперед руку.

В сотне ярдов от них, внизу отлогого невысокого склона протянулась большая дорога. Они все подъехали к нему и встали рядом.

– Я никогда не думал, что Токайдо окажется настолько широкой дорогой и что здесь будет так многолюдно, – сказал Филип Тайрер.

Не считая всего нескольких всадников, люди шли пешком.

– Но… но где же кареты, повозки, телеги? – вырвалось у нее. – И самое главное – где нищие?

Струан расхохотался.

– Ответ прост, Анжелика. Как почти все остальное в этой стране, они запрещены. – Он тронул свой цилиндр, заломив его покруче. – В Японии не разрешается пользоваться колесами или чем-то, что способно их заменить. Приказ сёгуна. Никакими абсолютно!

– Но почему?

– Это единственный верный способ держать все остальное население в узде, не правда ли?

– Да уж, действительно, – сардонически рассмеялся Кентербери, потом показал рукой на дорогу. – Прибавьте к этому еще и то, что каждый Том, Дик или Мэри в этой толпе, знатные они или нет, обязаны иметь при себе дорожные документы, разрешение путешествовать, даже просто находиться за пределами своей родной деревни – один закон для князя и для нищего. А вон посмотрите туда, это самураи – они единственные люди во всей Японии, которые имеют право носить оружие.

– Но как страна вообще может существовать без дилижансов и железных дорог? – Тайрер был озадачен.

– Она существует на японский манер, – сказал ему Кентербери. – Никогда не забывайте, что у японцев есть только один способ делать дела. Только один. Их собственный. Эти ребята единственные в своем роде, и уж на кого они точно не похожи, так это на китайцев, а, мистер Струан?

– Никак не похожи.

– Нигде никаких колес, мисс. Поэтому все: любые товары, пища, рыба, мясо, строительные материалы, каждый мешок риса, вязанка дров, рулон ткани, ящик чая, бочонок с порохом, каждый мужчина, женщина или ребенок, которые могут себе это позволить, – решительно все должно быть перенесено на чьей-то спине, или отправлено в лодке, что означает морем, потому что рек, пригодных для навигации, как я слышал, у них нет совсем, только тысячи ручьев и речушек.

– Но как же насчет Поселения? Там ведь колеса разрешаются, мистер Кентербери.

– Верно, мисс, разрешаются. У нас там столько колес, сколько нужно, хотя их чиновники упирались, как сучьи… прошу прощения, мисс, – быстро добавил он, смутившись. – Здесь, в Азии, мы отвыкли от дамского общества. Так вот, эти чиновники, их называют бакуфу, они тут вроде нашей государственной службы, спорили насчет колес целые годы, пока наш посланник не сказал им катиться к… ну, э, он сказал, чтобы они прекратили возражать, потому что наше Поселение – это наше Поселение! Что же до нищих, то они тоже запрещены.

Она тряхнула головой, и перо на ее шляпке весело заплясало.

– Это кажется мне невозможным. Париж, он… Париж заполнен ими, как и вся Европа; с нищенством невозможно бороться. Mon Dieu, Малкольм, вспомните ваш Гонконг.

– Столько нищих, сколько их в Гонконге, нет нигде, – кивнул Малкольм Струан с улыбкой.

– Но как можно запретить нищенствовать? – удивленно спросил Тайрер. – Мадмуазель Анжелика конечно же права. Вся Европа – это одна большая чаша для подаяний. Лондон – самый богатый город мира, но он буквально наводнен нищими.

Кентербери как-то странно улыбнулся.

– Нищих нет, потому что сам всемогущий правитель, сёгун, король всей этой страны, сказал: нищих не будет. Так что это закон. Любой самурай может проверить, хорошо ли отточен его клинок, на любом нищем, когда пожелает – или на любом другом содомите… пардон… или, раз уж на то пошло, вообще на ком угодно, если только тот не самурай. Если вас ловят, когда вы просите милостыню, значит, вы нарушили закон, поэтому вы отправляетесь в каталажку, в тюрьму, а для всех попавших туда наказание одно – смерть. Это тоже закон.

– И другого наказания нет? – спросила девушка, глубоко потрясенная услышанным.

– Боюсь, что нет. Вот и получается, что все японцы – на удивление законопослушный народ. – Кентербери опять усмехнулся с иронией и посмотрел на извилистую дорогу, обрывавшуюся в полумиле от них перед широкой мелкой речушкой, которую каждому путнику приходилось пересекать вброд, если он не хотел платить, чтобы его перенесли. На дальнем берегу стояла дорожная застава. Там все с поклоном предъявляли документы неизменным стражникам-самураям.

Проклятые ублюдки, подумал он. Он ненавидел их, зато очень любил те большие деньги, которые здесь зарабатывал – и весь свой образ жизни, центром которого была Акико, его наложница, которую он купил для себя в этом году. О да, крошка, ты у меня самая лучшая, самая особенная, самая любящая во всей Ёсиваре.

– Смотрите, – сказала Анжелика. На Токайдо они увидели группы людей, которые остановились и показывали руками в их сторону, удивленно разинув рот и громко переговариваясь, перекрывая никогда не смолкающий на дороге гул. На многих лицах читалась ненависть и страх.

– Не обращайте на них внимания, мисс, мы просто странно выглядим для них, вот и все, что с них спрашивать. Очень возможно, что вы первая цивилизованная женщина, которую они видят в своей жизни. – Кентербери показал рукой на север. – Эдо в той стороне, милях, примерно, в двадцати. Разумеется, для нас он закрыт.

– За исключением официальных делегаций, – заметил Тайрер.

– Правильно, при наличии разрешения, которого сэр Уильям так ни разу и не получил; по крайней мере за то время, что я здесь, а я прибыл одним из первых. Если верить слухам, Эдо в два раза больше Лондона, мисс, в нем живет миллион душ и он фантастически богат, а замок сёгуна – самый большой в мире.

– А может оказаться так, что все это просто слухи, мистер Кентербери? – спросил Тайрер.

Торговец лучезарно улыбнулся.

– Врать они мастера, мистер Тайрер, и это святая правда. В этом им нет равных во всем мире, и любой китаеза рядом с ними покажется вам архангелом Гавриилом. Не завидую я вам, которому придется переводить то, что они говорят, потому что, Господь мне свидетель, это будет совсем не то, что они хотят сказать! – Обычно Кентербери не был так разговорчив, но сегодня он имел твердое намерение произвести впечатление на девушку и Малкольма Струана своими познаниями, раз уж представилась такая возможность. От всего этого многословия его стала сильно донимать жажда. В боковом кармане у него лежала плоская серебряная фляжка, но он понимал, с глубоким сожалением, что отхлебнуть глоток виски прямо из горлышка у нее на глазах было бы верхом невоспитанности.

– А мы не могли бы получить разрешение отправиться туда, Малкольм? – говорила между тем Анжелика. – В это Эдо.

– Сомневаюсь. Почему бы вам не спросить у мсье Сератара?

– Спрошу. – Она заметила, что он произнес имя правильно, опустив немую «д» на конце, как она его учила. Хорошо, подумала она, и взгляд ее снова вернулся к Токайдо, словно что-то притягивало его. – Где она кончается, эта дорога?

После странной паузы Кентербери произнес:

– Мы не знаем. Вся страна для нас сплошная загадка, и совершенно ясно, что японцы хотят сохранить такое положение вещей и впредь и что мы им не нравимся, никто из нас. Нас здесь называют «гайдзинами», чужими людьми. Есть еще одно слово – «идзин», оно означает «люди, не похожие на нас». Не знаю, в чем тут разница, кроме того, что «гайдзин», говорят, звучит не так вежливо. – Он рассмеялся. – В любом случае, любви к нам они не испытывают. И мы действительно отличаемся от них – или они от нас. – Он закурил сигару. – В конце концов, они держали свою Японию закупоренной плотнее, чем комариная… держали закрытой ото всех почти два с половиной века, пока Старик Перри, Бакенбарды, не выбил пробку девять лет назад, – сказал он с восхищением. – По слухам, Токайдо кончается в большом городе, вроде как бы священном, под названием Киото, где живет их верховный жрец – его зовут микадо. Этот город такой особенный и священный, что, как нам говорили, он закрыт вообще для всех, кроме очень немногих избранных японцев.

– Дипломатам позволено совершать поездки в глубь страны, – довольно резко заметил Тайрер. – Это разрешается Соглашениями, мистер Кентербери.

Торговец снял свой касторовый цилиндр, которым необыкновенно гордился, промокнул вспотевший лоб и решил, что не позволит молодому человеку лишить его столь благодушного настроения. Ах ты, чванливый петушок с задиристым голоском, подумал он. Да я могу переломить тебя пополам, как хворостину, и даже не п…ну при этом.

– Тут все зависит от того, как понимать эти Соглашения, и еще от того, хотите ли вы сохранить голову на плечах. Я не советовал бы выходить за безопасную территорию, о которой мы условились с японцами, это несколько миль на север, на юг и вглубь острова, что бы там ни писали в Соглашениях – пока еще нет, разве что вас будет сопровождать полк солдат, а то и два. – Несмотря на все свое самообладание, он чувствовал, что полная грудь девушки под зеленым облегающим жакетом, завораживает его. – Мы здесь, как в садке, но тут не так уж плохо. В нашем Поселении в Нагасаки, это две сотни лиг на запад, то же самое.

– «Лиг»? Я не понимаю, – сказала Анжелика, пряча удовольствие, которое доставляло ей окружавшее ее вожделение, и втайне забавляясь им. – Пожалуйста?

– Лига – это примерно три мили, мадмуазель, – с важностью произнес Тайрер. Он был высоким и стройным, недавно окончил университет и был без ума от ее голубых глаз и парижской элегантности. – Вы, э, вы говорили что-то, мистер Кентербери?

Торговец с трудом оторвался мыслями, и взглядом, от ее груди.

– Только то, что я не жду серьезных улучшений, когда откроются и другие порты. Скоро, очень скоро мы должны будем вырваться из этих крольчатников на простор, если хотим торговать по-настоящему, вырваться тем или иным способом.

Тайрер бросил на него острый взгляд.

– Вы говорите о войне?

– Почему бы нет? Для чего еще существуют флоты? Армии? Это прекрасно сработало в Индии, в Китае, в любом другом месте. Мы – Британская империя, самая большая и лучшая из всех, когда-либо созданных на земле. Мы приехали сюда торговать и попутно можем дать им справедливые законы, порядок и сделать по-настоящему цивилизованной нацией. – Кентербери оглянулся на дорогу, царившая там враждебность раздражала его. – Уродливый народец, не правда ли, мисс?

– Mon Dieu, мне бы очень хотелось, чтобы они перестали так смотреть на нас.

– Боюсь, вам просто придется привыкнуть к этому. Такие взгляды вы встретите повсюду. Как говорит мистер Струан, Гонконг еще хуже. И все равно, мистер Струан, – заговорил он с неожиданной почтительностью, – могу сказать вам откровенно, нам здесь нужен наш собственный остров, наша собственная колония, а не зловонная, гниющая полоска земли на самом берегу с милю длиной, которую невозможно оборонять и которая, не будь здесь нашего флота, беспрестанно подвергалась бы нападениям и угрозам! Нам необходимо захватить какой-нибудь остров, как это сделал с Гонконгом ваш дед, благослови его Господь.

– Может быть, мы так и поступим, – с уверенностью произнес Малкольм, согретый воспоминанием о своем знаменитом предке, тайпэне, Дирке Струане, основателе их компании, усилиями которого двадцать с небольшим лет тому назад, в 1841 году, была основана колония Гонконг.

Увлекшись разговором, Кентербери достал свою маленькую фляжку, запрокинул ее, сделал глоток, вытер рот тыльной стороной ладони и снова убрал ее в карман.

– Давайте отправимся дальше. Мне лучше всего поехать впереди, кое-где нам, видимо, придется следовать друг за другом, и не обращайте внимания на япошек! Мистер Струан, может быть, вы займете место рядом с юной леди, а вы, мистер Тайрер, будете нашим арьергардом. – Очень довольный собой, он пришпорил коня и тронулся вперед быстрым шагом.

Когда Анжелика поравнялась с ним, глаза Струана прищурились в улыбке. Он был открыто влюблен в нее с того самого момента, когда впервые увидел ее в Гонконге четыре месяца назад, она как раз только что приехала – и в одночасье покорила весь остров. Светлые волосы, идеальная кожа, темно-голубые глаза, приятно вздернутый носик, овальное лицо – его ни в коем случае нельзя было назвать хорошеньким, но оно обладало при этом некой странной привлекательностью, от которой захватывало дух, очень парижской. Кроме того, под чистотой и юной свежестью этого создания безошибочно угадывалась чувственность, которую она излучала постоянно, хотя и бессознательно, чувственность, которая требовала утоления. И все это в мире мужчин, не имевших здесь подходящей партии и даже не питавших особых надежд найти себе в Азии жену, которая была бы принята в приличном обществе, и совершенно точно знавших, что второй такой, как Анжелика, им здесь никогда не встретить. Многие из этих мужчин были богаты, некоторые являлись настоящими торговыми князьями.

– Не беспокойтесь насчет туземцев, Анжелика, – прошептал он, – они просто ошеломлены вашей красотой.

Она широко улыбнулась. Как императрица, величественно наклонила голову.

– Merci, Monsieur, vous etes tres aimable[2].

Струан был очень доволен и теперь отбросил прочь все сомнения. Судьба, йосс, господь Бог свели нас вместе, восторженно думал он, прикидывая, когда он сможет обратиться к отцу с просьбой разрешить ему жениться. Почему бы не объявить о помолвке уже на это Рождество?

Рождество подойдет как нельзя лучше. Мы обвенчаемся весной и будем жить в Гонконге, в Большом доме компании на Пике. Я знаю, что мама и отец уже обожают ее, Боже мой, надеюсь, дела у него действительно пошли на поправку. Мы закатим небывалый рождественский бал.

Выбравшись на дорогу, они стали быстро продвигаться вперед, внимательно следя за тем, чтобы не мешать движению. Но, хотели они этого или нет, их неожиданное присутствие и то, что огромное большинство изумленных японцев никогда раньше не видели людей такого роста, с такими необычными чертами лица и цветом кожи, волос и глаз – особенно это касалось девушки, – не говоря уже об их высоких цилиндрах, фраках, узких брюках, сапогах для верховой езды и ее сапожках, амазонке, высокой шляпе с кокетливым пером, дамском седле – неизбежно создавало заторы на дороге.

И Кентербери, и Струан внимательно наблюдали за прохожими, которые сплошным потоком обтекали их, всегда, впрочем, уступая им дорогу. Ни тот, ни другой не чувствовали и не предвидели никакой опасности. Анжелика держалась с ними рядом, притворяясь, что не замечает грубого хохота, разинутых ртов и, время от времени, рук, которые пытались дотронуться до нее. Ее шокировало то, как многие мужчины небрежно подтыкали свои кимоно повыше, открывая узкие набедренные повязки и почти обнажая то, что должно быть прикрыто. «Дорогая моя Колетта, ты мне не поверишь», подумала она, продолжая письмо своей лучшей парижской подруге, которое она закончит сегодня вечером, «но почти каждый из этих бесчисленных носильщиков на главной дороге носит только эту крошечную набедренную повязку, которая не скрывает почти ничего спереди и превращается в тонкую веревочку между ягодицами сзади! Клянусь тебе, это чистая правда, и могу сообщить, что у многих туземцев растут там довольно густые волосы, хотя эти части тела у большинства из них маленькие. Интересно, а у Малкольма…»

Она почувствовала, что краснеет.

– Эта столица, Филип, – сказала она, чтобы продолжить беседу, – она действительно под запретом?

– Нет, если верить Соглашениям. – Тайрер был наверху блаженства. Всего несколько минут знакомства, а она уже опустила «мсье» и звала его просто по имени. – Соглашениями предусматривалось, что дипломатические миссии все государств будут находиться в Эдо, в столице. Мне сказали, что мы оставили Эдо в прошлом году после нападения на нашу миссию. Безопаснее жить в Иокогаме под прикрытием пушек нашего флота.

– Нападения? Какого нападения?

– О, это какие-то сумасшедшие, которых здесь называют «ронины» – местные бандиты, убийцы, что-то вроде этого, – около десятка этих злодеев напали на нашу миссию среди ночи. На Британскую дипломатическую миссию! Представляете, какой поднялся шум! Эти дьяволы убили сержанта и часового…

Он замолчал. Кентербери свернул с дороги на обочину, натянул поводья и указал рукояткой плети вперед:

– Посмотрите-ка туда!

Они встали рядом с ним. Теперь и они могли видеть высокие узкие знамена над рядами самураев, мерно шагавших в их сторону из-за поворота дороги в нескольких сотнях ярдов впереди. Путники на Токайдо разбегались в разные стороны, тюки и паланкины торопливо опускали на землю, подальше от дороги, всадники быстро спешивались; потом все, мужчины, женщины, дети, опустились на колени у обочин, уткнулись головами в твердую землю и замерли так. Лишь несколько самураев остались стоять. Когда кортеж проходил мимо них, они почтительно кланялись.

– Кто это, Филип? – возбужденно спросила Анжелика. – Вы можете прочесть их значки?

– Сожалею, нет, пока нет, мадмуазель. Говорят, требуются годы, чтобы научиться читать и писать на их языке. – Ощущение счастья улетучилось, когда Тайрер подумал о том, какая работа ему предстоит.

– Может быть, это сам сёгун?

Кентербери рассмеялся.

– Исключено. Если бы это был он, тут оцепили бы все вокруг. Рассказывают, будто он одним движением пальца может собрать сто тысяч самураев. Но это какая-то важная птица, какой-нибудь местный король.

– А что мы будем делать, когда они будут проходить мимо? – спросила она.

– Мы поприветствуем их по-королевски, – сказал Струан. – Возьмем шляпы на отлет и трижды выкрикнем здравицу. А что сделаете вы?

– Я, cheri[3]? – Она улыбнулась. Он очень ей нравился, и она вдруг вспомнила наставления отца перед ее отъездом из Гонконга в Иокогаму:

– Поощряй этого Малкольма Струана, но осторожно, моя куколка. Я уже намекнул ему, в личной беседе. Он составит для тебя изумительную партию, поэтому-то я и согласился на эту поездку в Иокогаму, без гувернантки, при условии, что он будет сопровождать тебя на одном из своих кораблей. Через три дня тебе исполняется восемнадцать, пора уже подумать о замужестве. Я понимаю, ему всего двадцать и для тебя он слишком молод, но он умен, старший сын в семье и унаследует «Благородный Дом» через год или около того – говорят тайпэн Кулум, его отец, болен гораздо серьезнее, чем хочет показать компания.

– Но он же британец, – задумчиво ответила она ему тогда. – Ты ведь ненавидишь их, папа, и говоришь, что мы все должны их ненавидеть. Ведь правда же?

– Да, капусточка моя, но не открыто. Британия – самая богатая страна мира, самая могущественная, в Азии они короли, и Струан – это «Благородный Дом», компания же «Братья Ришо» – маленькая. Нам было бы крайне выгодно, если бы мы заполучили их французский бизнес. Предложи ему это.

– О, как можно, папа, это было бы… я не смогу.

– Ты теперь женщина, а не дитя, девочка моя. Очаруй, обольсти его, и он сам тебе это предложит. Наше будущее в твоих руках. Скоро Малкольм Струан станет тайпэном. А ты, ты могла бы разделить с ним все это…

Разумеется, я очень желала бы иметь такого мужа, подумала она. Как мудро рассудил папа! Как замечательно быть француженкой и, следовательно, сознавать, что ты стоишь выше всех остальных. Совсем нетрудно вызвать в себе расположение, возможно, даже любовь к этому Малкольму с его странными глазами и этим старым молодым лицом. О, я так надеюсь, что он все же сделает мне предложение.

Она вздохнула и вернулась мыслями к настоящему.

– Я склоню голову, как мы делаем, когда встречаемся в Булонском лесу с Его Величеством императором Луи Наполеоном. Что такое, Филип?

– Возможно, нам лучше повернуть назад, – обеспокоенно сказал Тайрер. – Я слышал, они вспыхивают, как порох, если кто-нибудь из нас оказывается рядом с их князем.

– Чепуха, – отмахнулся Кентербери. – Никакой опасности нет, они еще ни разу не нападали на нас сразу целым отрядом – это не Индия, не Африка и не Китай. Как я уже говорил, японцы весьма законопослушны. Мы даже близко не подошли к границе, установленной Соглашениями, поэтому поступим так, как поступаем всегда: просто дадим им пройти, вежливо приподнимем шляпы, как сделали бы это при встрече с любым высокопоставленным лицом, потом двинемся дальше. Вы вооружены, мистер Струан?

– Разумеется.

– Я – нет, – заметила Анжелика несколько капризным тоном, наблюдая за знаменами, которые теперь покачивались в какой-нибудь сотне шагов от них. – Я полагаю, женщины тоже должны носить оружие, раз мужчины его носят.

Трое ее спутников ошарашенно уставились на нее.

– Бог с вами, что за мысли. Вы, Тайрер?

Чувствуя себя неловко, Тайрер показал Кентербери маленький «дерринджер».

– Прощальный подарок моего отца перед отъездом. Но я никогда не стрелял из него.

– Это и не понадобится. Опасаться следует только самураев-одиночек, которые путешествуют по одному или по двое – фанатиков, которые ненавидят каждого, кто не японец. Или ронинов, – объяснил Кентербери, потом неосмотрительно добавил: – Не волнуйтесь, уже целый год, если не больше, как мы живем без всяких инцидентов.

– Инцидентов? Каких инцидентов?

– Да так, пустяки, – сказал он, не желая пугать ее и пытаясь исправить свою оплошность. – Несколько нападений, совершенных двумя-тремя фанатиками, ничего серьезного?

Она нахмурилась.

– Но мсье Тайрер говорил, что было большое нападение на вашу миссию в Эдо, что нескольких солдат убили. Это, по-вашему, не серьезно?

– Нет, это было серьезно. – Кентербери натянуто улыбнулся Тайреру, и тот прекрасно понял его взгляд: ты полный идиот, если решаешься сообщить даме что-то хоть сколь-нибудь важное! – Но это были отщепенцы, просто-напросто банда головорезов. Чиновники сёгуната дали клятву, что найдут и накажут их.

Его голос звучал убедительно, но он спрашивал себя, какая доля правды известна Струану и Тайреру: пятеро убитых на улицах Иокогамы в первый год. На следующий год двое русских, офицер и матрос с военного корабля, были зарублены насмерть, опять в Иокогаме. Несколько месяцев спустя – двое голландских торговцев. Потом молодой переводчик Британской миссии в Канагаве: его ударили кинжалом в спину и оставили истекать кровью. Хьюскен, секретарь Американского дипломатического представительства, разрубленный на дюжину кусков по дороге домой после званого ужина в Прусской миссии. А в прошлом году британцы – солдат и сержант, зарезанные у дверей спальни Генерального консула!

Каждое убийство было подготовлено заранее и ничем не спровоцировано, думал он, распаляясь, каждое было совершено негодяем с двумя мечами. Ни разу японцам не нанесли никакой обиды – и хуже всего то, что ни разу ни один сукин сын так и не был пойман и наказан всемогущим бакуфу сёгуна, сколько бы ни вопило об отмщении руководство миссии и сколько бы обещаний ни давали эти джапские ублюдки. Наши доблестные вожди всего лишь стадо тупых баранов, черт бы их побрал! Они должны были приказать флоту немедленно прибыть сюда и разнести Эдо к чертовой матери, тогда весь этот ужас разом бы прекратился, мы смогли бы спокойно спать в своих кроватях без всякой охраны и разгуливать по своим улицам, по любым улицам, не косясь с опаской на первого встречного самурая. Эти дипломаты горазды только задницы лизать, и сей юный попугай – прекрасный образчик этой породы.

Он угрюмо рассматривал знамена, пытаясь разобрать иероглифы на них. Позади процессии, как только она полностью проходила мимо, путники поднимались с колен и трогались дальше. Те, что шли в одну сторону с колонной, двигались следом, отстав на почтительное расстояние.

Все четверо чувствовали себя странно, сидя в седлах, так высоко над рядами бедно одетых коленопреклоненных фигур по обе стороны дороги, головы в пыли, зады выставлены к небу. Трое мужчин старались не замечать открывшееся их глазам бесстыдство, смущенные тем, что с ними дама, которая была смущена не меньше них.

Ряды самураев-знаменосцев неотвратимо приближались. Они шли двумя колоннами, примерно по сто человек в каждой, за ними были видны еще знаменосцы и более плотные шеренги воинов, окружавшие черный лакированный паланкин, который несли восемь истекающих потом носильщиков. Дальше снова следовали самураи со знаменами, потом те, что вели под уздцы вьючных лошадей; замыкала шествие пестрая толпа носильщиков, нагруженных поклажей. Все самураи были облачены в серые кимоно с одинаковым гербом: три переплетающихся цветка пиона; этот герб был изображен также на знаменах и круглых соломенных шляпах, подвязывавшихся под подбородком. За поясом у каждого были заткнуты два меча – один короткий, один длинный. Некоторые несли за плечами лук со стрелами. Небольшое количество самураев было вооружено мушкетами, заряжавшимися со ствола. Одни были одеты более богато и изысканно, чем другие.

Колонны воинов надвигались на них.

И тут Струан и его спутники увидели, что глаза всех самураев не мигая смотрят на них, и с растущей тревогой прочли в этих глазах и на каждом лице одно: клокочущую ярость. Струан первым оправился от шока, в который повергло их это открытие.

– Я думаю, нам лучше отъехать назад, подальше от…

Но прежде чем он или кто-нибудь из них успел тронуться с места, молодой широкоплечий самурай нарушил строй и бросился к ним, следом за ним еще один. Они встали между европейцами и паланкином. Задыхаясь от злости, первый швырнул свое знамя на землю и обрушил на них поток ругани, прогоняя прочь. Неожиданность этой яростной вспышки гнева парализовала их. В колоннах самураев произошло замешательство, но лишь на секунду. Подхватив утерянный было ритм, они тем же мерным шагом двинулись дальше. Стоявшие на коленях люди не шелохнулись. Но сейчас надо всем повисла глубокая, тошнотворная тишина, нарушаемая только глухим топотом множества ног.

Самурай опять набросился на них с проклятиями. Кентербери стоял ближе всех к нему. Чувствуя, как его мутит от страха, англичанин послушно тронул шпорами лошадь. Но по недомыслию начал поворачивать к паланкину, а не в противоположную сторону. Самурай тут же выхватил длинный меч, издал пронзительный клич сонно-дзёи! и рубанул со всей силы. В тот же миг второй самурай бросился на Струана.

Удар отсек Кентербери руку у самого плеча и проник глубоко в бок. Торговец недоумевающе уставился на обрубок, кровь из которого брызнула на девушку. Меч описал еще одну страшную дугу. Струан лихорадочно пытался достать револьвер, но руки плохо слушались его. Второй самурай бежал к нему с высоко поднятым мечом. Больше по счастью, чем соображая, что делает, он увернулся с линии атаки, и меч лишь легко ранил его в левую ногу и полоснул по боку лошади. Та испуганно заржала и прянула назад, оттолкнув нападавшего в сторону. Струан прицелился и нажал на курок маленького «кольта», но лошадь в панике дернулась еще раз и пуля пролетела мимо, не причинив японцу вреда. Он отчаянно попытался заставить животное стоять на месте и прицелился снова, не видя, что первый самурай подбегает к нему с другой стороны.

Береги-и-иись! – завопил Тайрер, приходя в себя.

Все произошло так быстро, что ему показалось, будто весь этот кошмар существует только в его воображении – Кентербери, катающийся по земле от боли, его лошадь, уносившаяся вскачь, девушка, застывшая в седле, как изваяние, Струан, поднимающий револьвер во второй раз, и самурайский меч, нацеленный на его незащищенную спину. Он увидел, как Струан отреагировал на его крик, обезумевшая лошадь прыгнула вперед, почувствовав шпоры, и клинок, который иначе неминуемо убил бы его, задел то ли уздечку, то ли луку седла, отклонился и врезался ему в бок. Струан дернулся в седле и взвыл от боли.

Этот звук подействовал на Тайрера, словно электрический разряд.

Он вонзил шпоры в бока своей лошади и налетел на второго самурая. Тот отпрыгнул в сторону, невредимый, заметил девушку и бросился к ней, подняв меч над головой. Тайрер развернул на месте своего перепуганного пони и увидел Анжелику, она смотрела на приближающегося самурая, оцепенев от ужаса.

– Скачите прочь, зовите на помощь! – крикнул он ей, потом опять устремился на своего противника, который снова ловко увернулся, мгновенно восстановил равновесие и, подняв меч, приготовился нападать.

Время замедлило свой бег. Филип Тайрер знал, что для него все кончено. Но сейчас ему казалось, что это уже не имеет значения, ибо за эту секундную передышку он успел заметить, как Анжелика развернула своего коня и, невредимая, поскакала обратно. О своем «дерринджере» он забыл. Бежать ему было некуда, да и времени предпринять что-то не оставалось.

На какую-то долю секунды юный самурай замешкался, с ликованием предвкушая момент убийства, потом седлал прыжок. Тайрер беспомощно постарался отступить назад. Тут грохнул выстрел, пуля швырнула японца на землю и его удар не достиг цели, ранив Тайрера в руку, но не опасно.

В первое мгновение Тайрер не поверил, что он все еще жив, потом увидел Струана. Тот пьяно качался в седле, кровь обильно сочилась из раны в боку, револьвер был наведен на другого самурая, лошадь ошалело танцевала под ним.

Струан опять нажал на курок. Револьвер был в нескольких дюймах от уха лошади. Оглушительный выстрел окончательно перепугал животное, лошадь закусила удила и рванулась прочь, едва не сбросив седока. Самурай тотчас же бросился за ним следом, и это дало Тайреру те мгновения, в которых он так отчаянно нуждался. Англичанин вонзил шпоры в бока своего пони, повернул прочь от дороги и галопом понесся на север, догонять Струана.

– Сонно-дзёи-и-ии! – закричал им вслед самурай, взбешенный тем, что им удалось бежать.

Джон Кентербери извивался и стонал в пыли рядом с какими-то перепуганными путниками, все так же неподвижно стоявшими на коленях, не отрывая лба от земли. Юноша сердито сбил ногой цилиндр с головы Кентербери и одним ударом обезглавил его. Потом очень аккуратно вытер клинок о суконный сюртук и вложил меч в ножны.

И все это время кортеж продолжал движение, словно вокруг ничего не происходило, словно ничего не случилось; глаза подмечали все, но не видели ничего. И из путников-простолюдинов никто не оторвал головы от земли, даже не шевельнул ею.

Второй самурай, годами моложе первого, сидел на земле, скрестив ноги, и держался за плечо. Он скомкал рукав кимоно и прижал его к ране, чтобы остановить кровь. Меч, все еще окровавленный, лежал у него на коленях. Его товарищ подошел к нему, помог подняться и вытер меч о кимоно ближайшего путника. Это оказалась старая женщина, которая задрожала от ужаса, но лишь сильнее уткнулась головой в землю.

Оба самурая были молодыми и крепкими. Они улыбнулись друг другу, потом вместе осмотрели рану. Пуля прошла навылет через мышцы в верхней части руки. Кость не была задета. Сёрин, старший из них, сказал:

– Рана чистая, Ори.

– Мы должны были убить их всех.

– Карма.

В это время мимо них начали проходить плотные ряды самураев и восемь насмерть перепуганных носильщиков с паланкином. Все притворялись, что двух самураев и трупа у обочины не существует. С огромной почтительностью оба юноши поклонились.

Шторки крошечного бокового окошечка паланкина на миг скользнули в сторону, потом снова закрылись.

2

– Вот, мистер Струан, выпейте это, – благожелательно произнес врач, возвышаясь над походной кроватью. Они находились в хирургической палате британской миссии в Канагаве, и ему удалось в основном остановить кровотечение. Тайрер сидел на стуле возле окна. Он и Струан появились в миссии около получаса назад. – Выпейте, и вы почувствуете себя лучше.

– Что это?

– Волшебный напиток – главным образом лауданум, это вытяжка из опиума и морфия моего собственного изготовления. Он снимет боль. Мне придется подлатать вас немного, но вы не волнуйтесь, я воспользуюсь эфиром, так что вы просто уснете.

Струан почувствовал, как его окатила холодная волна страха. Применение эфира в хирургии было недавним новшеством, его очень рекомендовали, но все же пока что оно считалось экспериментальным.

– Я… мне никогда не давали эфир и… и не делали операций, так что я… не думаю, чтобы я…

– Не тревожьтесь. Анестетики на самом деле вполне безопасны, если умело ими пользоваться. – Доктору Джорджу Бебкотту было двадцать восемь; двух метров ростом, он обладал под стать росту могучим сложением. – За последние пять-шесть лет мне много раз приходилось пользоваться эфиром и хлороформом, и они давали отличные результаты. Поверьте, вы ничего не почувствуете, и для больного это дар Божий.

– Это верно, мистер Струан, – сказал Тайрер, стараясь быть полезным и зная, что это у него все равно не получится. Его рану уже обработали йодом, зашили, перебинтовали и теперь он держал руку на перевязи, благословляя судьбу, что рана оказалась более-менее поверхностной. – Один приятель, с которым я познакомился в университете, рассказывал, что ему вырезали аппендицит, усыпив хлороформом, и ему не было больно ни капельки. – Он хотел, чтобы голос его звучал убедительно, но сама мысль о хирургической операции – и о гангрене, которая так часто наступала впоследствии, – пугала и его тоже.

– Не забывайте, мистер Струан, – спокойно продолжал Бебкотт, скрывая тревогу, – почти пятнадцать лет прошло с тех пор, как доктор Симпсон впервые применил хлороформ в хирургии, и это время мы не теряли даром. Я целый год ассистировал ему в Королевской больнице, прежде чем отправился в Крым. – Его лицо помрачнело. – Там я тоже многому научился. Ну да ладно, та война закончилась, и слава Богу. Наш добрый приятель лауданум, кроме всего прочего, вызовет у вас и эротические сновидения, если вам повезет.

– А если нет?

– Вам повезет. Вы оба – редкие счастливчики.

Струан вымученно улыбнулся, превозмогая боль.

– Нам повезло, что мы нашли здесь вас и очень быстро, уж это точно. – Инстинктивно доверяя Бебкотту, он выпил бесцветную жидкость и опять откинулся на спину, едва не потеряв сознание от боли.

– Пусть мистер Струан отдохнет немного, – сказал Бебкотт. – А вам лучше пойти со мной, мистер Тайрер, нам с вами еще предстоит кое-какая работа.

– Разумеется, доктор. Струан, могу я принести вам что-нибудь, сделать что-нибудь для вас?

– Нет… нет, спасибо. Вам… вам вообще незачем ждать.

– Не говорите глупостей, конечно же, я останусь с вами. – Тайрер, нервничая, вышел вслед за доктором и закрыл дверь. – С ним все будет в порядке?

– Не знаю. По счастью, самурайские мечи всегда чистые и режут что твой скальпель. Извините, я оставлю вас на минуту. Я здесь сегодня единственное официальное лицо и теперь, когда я сделал все, что мог, как врач, мне необходимо выполнить обязанности представителя Ее Королевского Величества. – Бебкотт являлся заместителем сэра Уильяма. Он отправил катер миссии через залив в Иокогаму, чтобы поднять тревогу, послал китайского слугу за местным губернатором, еще одного, чтобы тот выяснил, какой даймё, или князь, прошел через Канагаву пару часов назад, объявил боевую готовность отряду из шести солдат и налил Тайреру щедрую порцию виски. – Выпейте. Считайте, что это лекарство. Так вы говорите, убийцы что-то кричали, нападая на вас?

– Да, это… это было что-то вроде «соно… сонно-и-и-и».

– Мне это ни о чем не говорит. Ладно, будьте как дома, я вернусь через минуту. Мне нужно приготовиться. – Он вышел.

Рука Тайрера, на которую наложили семь швов, ныла. Хотя Бебкотт накладывал швы мастерски, Тайрер во время процедуры с трудом удержался от крика. Но все-таки удержался, и сознание этого доставляло ему удовольствие. Что порождало в нем отвращение, так это токи страха, продолжавшие сотрясать все его тело словно гальванические разряды и вызывавшие безумное желание бежать куда-нибудь без оглядки, бежать и не останавливаться.

– Ты трус, – пробормотал он, ужасаясь этому открытию.

Как и в операционной, в приемной так же резко пахло лекарствами, отчего его желудок был готов взбунтоваться в любой момент. Он подошел к окну и начал глубоко вдыхать свежий воздух, безуспешно пытаясь разогнать туман в голове, потом пригубил виски. Как всегда вкус показался ему резким и неприятным. Он заглянул в бокал. То, что он там увидел, было скверно, очень скверно. По телу его пробежала дрожь. Он заставил себя смотреть только на жидкость. Виски было золотисто-коричневым, и, вдыхая его аромат, он вспомнил свой дом в Лондоне, отца, отдыхающего после обеда у камина с глотком бренди в бокале, мать, вяжущую на спицах с самодовольным видом, двух их слуг, убирающих со стола, – всюду тепло, уют, покой; это напомнило ему о кофейне «Гэрроуэй» на Корнхилл, где он так любил бывать, теплой, шумной, безопасной, и об университете, дружеской компании студентов, проделках, увлекательных, но вполне безопасных. Безопасных. Раньше в его жизни не было места опасности, а теперь? Им опять начала овладевать паника. Господь милосердный, что я здесь делаю?

Они благополучно ускакали от самураев, но еще недостаточно отдалились от Токайдо, когда наполовину перерубленная передней ноги мышца лошади Струана дала о себе знать: несшееся во весь опор животное шарахнулось в сторону, и Струан полетел на землю. Падение причинило ему жестокую боль.

С огромным трудом, все еще слабея от страха, Тайрер помог Струану взобраться на своего пони, но ему едва удавалось поддерживать в седле своего более высокого и тяжелого спутника. Все это время его внимание было приковано к удалявшейся процессии, каждую секунду он ждал, что вот-вот появятся конные самураи.

– Вы сможете удержаться в седле?

– Да, думаю, что смогу. – Голос Струана звучал очень слабо, сам он сильно страдал. – Анжелика, ей действительно удалось спастись?

– Да, она ускакала. Эти дьяволы убили Кентербери.

– Я видел. Вы… вы ранены?

– Нет, пожалуй что нет. Я так не думаю. Просто глубокая царапина на руке. – Тайрер стащил с себя фрак, чертыхнувшись от внезапной боли. Рана представляла собой тонкий ровный порез на верхней части предплечья. Он кое-где стер платком кровь, потом перевязал им рану. – Ни вены, ни артерия не задеты… Но почему они набросились на нас? Почему? Мы же никому не делали ничего плохого!

– Я… я не могу повернуться. Этот сукин сын ранил меня в бок… Как… как это выглядит?

Очень осторожно Тайрер раздвинул края разрезанного фрака. И потрясенно замолчал. Рана оказалась гораздо длиннее и глубже, чем он ожидал увидеть, и к тому же разошлась от падения с лошади. Кровь толчками вытекала из нее, что напугало его еще больше.

– Выглядит неважно. Нам бы нужно побыстрее найти врача.

– Лучше… лучше всего… нам обойти это место кругом и… и вернуться в Иокогаму.

– Да, да, наверное, так. – Молодой человек поддержал Струана в седле и попытался сосредоточиться. Люди на Токайдо показывали на них пальцами. Его тревога усилилась. Канагава была недалеко; с того места, где они стояли, он мог видеть верхушки нескольких храмов. – Один из них должен быть наш, – пробормотал он, чувствуя мерзкий привкус во рту. Тут он увидел, что его руки в крови, и сердце его подпрыгнуло от испуга, потом подпрыгнуло еще раз, уже от облегчения, когда он сообразил, что это кровь Струана. – Мы поедем дальше.

– Что… вы сказали?

– Мы поедем дальше, в Канагаву. Это совсем рядом и путь свободен. Я вижу несколько храмов, одни из них непременно наш. Там обязательно будет поднят флаг. – По японской традиции иностранные миссии размещались на территории буддийских храмов. Только храмы и монастыри имели дополнительные комнаты и пристройки подходящего размера и в достаточном количестве, поэтому бакуфу распорядилось выделить часть их для чужеземцев, пока не будут построены отдельные резиденции.

– Вы сумеете не упасть, мистер Струан? Я поведу коня под уздцы.

– Да. – Струан посмотрел на свою собственную лошадь, которая жалобно заржала и снова попыталась пробежаться, но безуспешно: нога больше не служила ей. Кровь широкой лентой струилась по боку из жестокой раны. Лошадь остановилась, дрожа всем телом и пошатываясь. – Положите конец ее мучениям и давайте поедем.

Тайреру никогда раньше не доводилась убивать лошадь. Он вытер вспотевшие ладони. «Дерринджер» имел два ствола и заряжался с казенной части двумя новыми патронами, которые сразу совмещали в себе пулю, пороховой заряд и капсюль. Животное рванулось было прочь, но далеко отбежать не смогло. Секунду-другую он поглаживал ее по морде, успокаивая, потом вставил пистолет ей в ухо и нажал на курок. Его поразило то, как мгновенно она умерла. Поразил и на удивление громкий шум, который наделал маленький пистолет. Тайрер убрал его назад в карман.

Он опять вытер руки; все звуки вокруг провалились куда-то, он словно пребывал в каком-то трансе.

– Будет лучше всего, если мы не станем выезжать на дорогу, мистер Струан. Лучше нам держаться поодаль, как сейчас. Безопаснее.

Путешествие отняло у них больше времени, чем он думал, из-за многочисленных канав и ручьев, через которые им пришлось перебираться. Дважды Струан почти терял сознание, и Тайреру приходилось напрягать все силы, чтобы удержать его в седле и не дать снова упасть. Крестьяне, работавшие на рисовых полях, либо делали вид, что не замечают двух окровавленных путников, либо с открытой неприязнью смотрели на них некоторое время, а потом возвращались к работе, поэтому Тайрер просто посылал им проклятия и упорно шел дальше.

Первый храм оказался пустым, если не считать кучки перепуганных бритоголовых буддийских монахов в оранжевых одеяниях, которые, едва завидев их, торопливо скрылись во внутренних комнатах. Во дворе храма они нашли фонтан. Тайрер с благодарностью припал к прохладной воде, потом зачерпнул чашку снова и поднес Струану; тот выпил, хотя боль была такая, что он ничего не видел перед собой.

– Спасибо. Сколько… сколько нам еще?

– Совсем немного, – бодрясь, ответил Тайрер. Он совершенно не представлял, куда им двигаться дальше. – Мы вот-вот будем на месте.

У храма тропинка раздваивалась. Одна дорога вела к берегу и еще одному храму, возвышавшемуся над деревенскими домами, вторая уводила в глубь городских кварталов, где тоже стоял храм. Сам не зная почему, Тайрер свернул к берегу.

Некоторое время дорога петляла в лабиринте узких улочек, возвращалась назад, потом вновь поворачивала на восток – и нигде они не встретили ни души, только глаза, глаза повсюду следили за ними. Потом перед Тайрером неожиданно возникли главные ворота храма, «Юнион Джек», часовой в алом мундире, и он едва на заплакал от облегчения и гордости, потому что их тут же заметили, один солдат бросился к ним на помощь, второй побежал за сержантом караула и через считанные секунды перед ним уже высилась внушительная фигура доктора Бебкотта.

– Господь Всемогущий, что с вами случилось, черт подери?

Ответить на вопрос было нетрудно – рассказывать было почти нечего.

– Вы когда-нибудь раньше ассистировали на операции?

– Нет, доктор.

Бебкотт улыбнулся. Его лицо и манеры были мягкими, руки проворно двигались, раздевая полусонного Струана с такой же легкостью, как если бы он был ребенком.

– Ну, скоро попробуете, это будет полезный для вас опыт. Мне нужен помощник, а я здесь сегодня один. Вернетесь в Иокогаму к ужину.

– Я… я постараюсь.

– Вас, вероятно, будет тошнить – из-за запаха, главным образом, но вы не переживайте. Если будет рвать, пусть рвет в тазик, а не на пациента. – Бебкотт еще раз ободряюще посмотрел на Тайрера, между тем оценивая, спрашивая себя, насколько он может положиться на этого молодого человека, в чьих глазах читался ужас, закупоренный в душе, как в бутылке. Потом он опять опустил взгляд на Струана. – Теперь мы дадим ему эфир, а там и за работу. Вы говорили, что на пути сюда останавливались в Пекине?

– Да, сэр, на четыре месяца. Сюда я добирался через Шанхай и прибыл всего несколько дней назад. – Тайрер был рад возможности поговорить, это помогало ему отвлечься от пережитого кошмара. – В министерстве иностранных дел решили, что короткая остановка в Пекине и изучение китайских иероглифов поможет нам с японецким языком.

– Пустая трата времени. Если вы хотите говорить на нем – кстати, большинство из нас здесь называют его японским, по аналогии с китайским, – так вот, если вы хотите читать и писать на нем как подобает, китайские иероглифы вам не помогут почти ничем. – Он передвинул обмякшее тело в более удобное положение. – Насколько хорошо вы знаете японский?

Тайрер еще больше расстроился.

– Практически совсем не знаю, сэр. Так, несколько слов. Нам сказали, что в Пекине мы найдем японецкие, то есть японские учебники по грамматике и книги, но их там не оказалось.

Несмотря на то что последние события до крайности встревожили его, Бебкотт оторвался на минуту от своего больного и громко расхохотался.

– Учебники по японской грамматике – такая же редкая штука, как драконий… зуб, и, насколько мне известно, японских словарей не существует вовсе, за исключением словаря отца Альвиту 1601 года на португальском – я сам его никогда не видел, только слышал о нем – да еще словаря преподобного Прайни, над которым тот работает уже бог знает сколько лет. – Он осторожно снял со Струана белую шелковую рубашку, намокшую от крови.

– Вы знаете голландский?

– Опять же лишь несколько слов. Все ученики-переводчики, отправлявшиеся в Японию, должны были пройти шестимесячный курс, но министерство отправило нас с первым же пароходом. А почему именно голландский является официальным иностранным языком, которым пользуются японские чиновники?

– Он им и не является. Министерство иностранных дел ошибается, как ошибается в отношении многих других вещей. Но на данный момент это единственный из европейских языков, на котором говорят несколько бакуфу… я его сейчас приподниму слегка, а вы снимите с него сапоги, потом штаны, только аккуратно.

Тайрер подчинился, неуклюже орудуя здоровой левой рукой.

Теперь Струан лежал на хирургическом столе совсем голый. Рядом были разложены хирургические инструменты, баночки с мазями и флаконы с жидкостями. Бебкотт отвернулся, надел тяжелый непромокаемый фартук, и Тайрер вместо врача сразу увидел перед собой обыкновенного мясника. Его желудок сжался, и он едва успел добежать до таза.

Бебкотт вздохнул. Сколько сотен раз меня вот так выворачивало наизнанку, когда казалось, что уже и извергать больше нечего, а потом все равно рвало еще. Но мне нужен помощник, так что этому юноше придется повзрослеть.

– Подойдите сюда, мы должны действовать быстро.

– Я не могу, я просто не могу…

Доктор тут же заставил свой голос звучать грубо.

– Вы немедленно подойдете сюда и будете помогать, или Струан умрет, а прежде чем это случится, я вышибу из вас дух к чертовой матери!

С трудом переставляя ноги, Тайрер подошел и встал с ним рядом.

– Не сюда, ради Создателя. Становитесь напротив меня! Держите ему руки!

От прикосновения рук Тайрера Струан на короткое мгновение открыл глаза, потом скользнул назад в свой кошмар, кривя рот и что-то невнятно бормоча.

– Это я, – прошептал Тайрер, не зная, что еще сказать.

С другой стороны стола Бебкотт открыл небольшую бутылочку без этикетки и налил желтоватую маслянистую жидкость на толстую, сложенную в несколько слоев белую тряпицу.

– Держите его покрепче, – сказал он и прижал салфетку ко рту и носу Струана.

В тот же миг Струан почувствовал, что задыхается, и с неожиданной силой вцепился в салфетку, почти отодрав ее от лица.

Ради бога, да держите же его, – прорычал Бебкотт.

Тайрер опять схватил Струана за руки, забыв о своей ране, вскрикнул от боли, но сумел не разжать рук. От паров эфира его опять начало тошнить. Струан продолжал бороться ними, мотая головой, стараясь глотнуть воздуха, чувствуя, как его с головой затягивает в бездонную выгребную яму. Постепенно силы оставили его, и он затих.

– Отлично, – сказал Бебкотт. – Просто поразительно, откуда у больных иной раз берется такая силища. – Он перевернул Струана на живот, поудобнее устроил на столе его голову. Теперь стали видны подлинные размеры раны, которая начиналась на спине, шла вокруг бока под самыми ребрами и кончалась рядом с пупком. – Внимательно следите за ним. Если он шевельнется, тут же скажите мне. Когда придет время, дадите ему еще эфира… – Но Тайрер уже снова сгибался над тазиком. – Живее!

Бебкотт не стал его ждать, предоставив рукам заниматься своим делом. Он привык оперировать в условиях гораздо хуже этих. Крым, десятки тысяч умирающих солдат – в основном холера, дизентерия, оспа, а потом еще раненые, вой и стоны днем и ночью; и по ночам – Леди с Лампой, которая сумела сотворить порядок из хаоса, до нее безраздельно властвовавшего в военных госпиталях. Сестра Найтингейл, которая приказывала, уговаривала, угрожала, требовала, умоляла, но каким-то непостижимым образом все же осуществила свои новые идеи и вычистила грязь, прогнала безнадежность и ненужную смерть, и при этом в любой час ночи находила время навещать больных и страждущих; высоко подняв над головой свою лампу с масляным фитильком или свечой, она освещала себе путь, переходя от кровати к кровати.

– Не понимаю, как ей это удалось, – пробормотал он.

– Сэр?

Он вскинул глаза и увидел Тайрера с бледным лицом, недоуменно уставившегося на него. Он совсем забыл о нем.

– Я просто вспомнил Леди С Лампой, – объяснил он, позволяя рту говорить, чтобы успокоиться, но не давая этому разговору мешать его сосредоточенной работе над рассеченными мышцами и поврежденными венами. – Флоренс Найтингейл. Она приехала в Крым всего с тридцатью восемью сестрами милосердия и за четыре месяца снизила смертность с сорока человек из каждой сотни до, примерно, двух.

Тайрер знал эти цифры, их знал любой англичанин, знал и с гордостью понимал, что эта женщина была ни больше ни меньше как основополжницей современной профессии ухода за больными.

– Какой она была… я имею в виду как человек?

– Сущей Мегерой, если ты не поддерживал чистоту и не выполнял ее распоряжений. В остальном она была святой – в самом христианском смысле этого слова. Она родилась в Италии, во Флоренции – отсюда и ее имя, – хотя была англичанкой до мозга костей.

– Да. – Тайрер почувствовал теплоту, звучавшую в голосе хирурга. – Это чудесно. Просто замечательно. Вы хорошо ее знали?

Глаза Бебкотта ни на миг не отрывались от раны, и от его мудрых пальцев, которые прошли вглубь и обнаружили, как он и опасался, перерезанную кишку. Незаметно для самого себя он чертыхнулся. Осторожно начал искать второй конец. Зловоние усилилось.

– Вы упоминали голландский. Знаете почему некоторые японцы говорят на этом языке?

Сделав над собой чудовищное усилие, Тайрер оторвал взгляд от пальцев доктора и постарался сжать ноздри. Он вновь почувствовал неудержимый позыв к рвоте.

– Нет, сэр.

Струан шевельнулся. Бебкотт тут же произнес:

– Дайте ему еще эфиру… вот, правильно, не прижимайте слишком сильно… хорошо. Молодчина. Как вы себя чувствуете?

– Ужасно.

– Ладно, это ничего. – Пальцы снова принялись за поиски, действуя словно сами по себе, помимо воли доктора. Потом замерли. Бережно они вытянули наружу второй конец перерезанной кишки. – Вымойте руки и подайте мне иглу, которая уже с ниткой – вон там, на столе.

Тайрер подчинился.

– Хорошо. Спасибо. – Бебкотт начал шить. Очень умело и аккуратно. – Печень у него не пострадала, ушиблена немного, но порезов нет. Почка тоже в порядке. Итибан – по-японски это значит «очень хорошо». У меня есть несколько пациентов-японцев. В награду за свою работу я заставляю их учить меня словам и выражениям. Я могу помочь вам с учебой, если хотите.

– Я… это было бы замечательно – итибан. Извините, из меня такой плохой помощник.

– Вовсе нет. Я терпеть не могу заниматься этим в одиночку. Я… ну, мне делается страшно. Забавно, конечно, но это так. – На какое-то мгновение его пальцы заполнили собой всю комнату.

Тайрер посмотрел на лицо Струана – ни кровинки; всего час назад такое румяное и сильное, оно теперь вытянулось и стало зловещим; ресницы мелко подрагивали время от времени. Странно, подумал он, странно, каким невероятно голым Струан кажется сейчас. Два дня назад я даже не слышал его имени, а теперь мы связаны, как братья, теперь жизнь стала другой, она изменится для нас обоих, хотим мы этого или нет. И теперь я точно знаю, что он храбр, а я нет.

– Так вот, вы спрашивали о голландском, – произнес Бебкотт, едва слушая себя и целиком сосредоточившись на своей работе. – Примерно с 1640 года единственным чужеземным народом, с которым японцы имели контакты, не считая китайцев, были голландцы. Всем остальным было запрещено высаживаться в Японии, особенно это касалось испанцев и португальцев. Японцы не любят католиков, потому что те вмешивались в их политику где-то в 1600-х годах. В легендах говорится, что был момент, когда вся Япония чуть было не сделалась католической. Вы слышали что-нибудь об этом?

– Нет, сэр.

– Так вот, голландцев терпели по причине того, что они никогда не привозили сюда миссионеров, просто хотели торговать. – Он замолчал на мгновение, но его пальцы все так же продолжали накладывать маленькие аккуратные стежки. Потом его звучный голос снова загремел в маленькой комнате: – Поэтому нескольким голландцам, только мужчинам, никаких женщин, разрешили остаться, связав по рукам и ногам самыми жесткими ограничениями, и поселили их всех на созданном человеческими руками острове площадью три акра в бухте Нагасаки, который назывался Дэсима. Голландцы подчинялись любому закону, который вводили японцы, и приучились падать ниц перед кем нужно – изрядно тем временем богатея. Они привозили книги, когда им это разрешали, торговали, когда им это разрешали, и осуществляли торговлю с Китаем, которая всегда имела для Японии важнейшее значение – китайские шелка и серебро шли в обмен на золото, бумагу, лак, палочки для еды… вы, кстати, знаете, что это такое?

– Да, сэр. Я три месяца прожил в Пекине.

– Ах да, извините, я забыл. Ладно. Если верить голландским дневникам начала семнадцатого века, первый из сёгунов династии Торанага, сёгун для них то же самое, что для нас император, решил, что иностранное влияние противоречит интересам Японии, поэтому он наглухо закрыл страну и объявил, что отныне японцы не имеют права строить морские суда или покидать родные берега – любой, кто это делал, уже не мог вернуться назад, а если возвращался, его должны были тут же убить. Этот закон до сих пор в силе. – Его пальцы вдруг замерли, потому что тонкая нить оборвалась на очередном стежке. Он выругался. – Подайте мне другую иглу. Нигде не могу раздобыть приличного кетгута[4], хотя шелк здесь хороший. Попробуйте вдеть мне еще одну нить, только сначала вымойте руки, а потом вымойте их еще раз, когда закончите. Спасибо.

Тайрер был рад заняться чем-нибудь и отвернулся, но пальцы плохо его слушались. К горлу опять подкатывала тошнота, в голове стучал тяжелый молот.

– Вы говорили что-то… про голландцев.

– Ах да, ну так вот. Мало по малу, с большой осторожностью голландцы и японцы начали учиться друг у друга, хотя голландцам официально запрещалось учить японский язык. Десять лет назад бакуфу открыло школу, где японских детей учат голландскому… – Оба мужчины одновременно услышали топот бегущих ног.

Торопливый стук в дверь. Покрытый потом сержант-гренадер стоял на пороге, приученный никогда не входить в помещение во время операции.

– Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, но по дороге к нам топают четыре этих вонючих пенька. Похоже на депутацию. Все они самураи, все четверо.

Доктор продолжал шить.

– Лим с ними?

– Так точно, сэр.

– Проводите их в приемную и скажите Лиму, пусть он за ними поухаживает. Я выйду к ним сразу же, как только смогу.

– Слушаюсь, сэр. – Сержант последний раз взглянул стеклянными глазами на стол и исчез.

Доктор наложил еще один шов, завязал узел, обрезал нить, промокнул подтекающюю рану и принялся за новый.

– Лим – один из наших китайских помощников. Наши китайцы выполняют за нас бо́льшую часть работы, когда нужно поработать ногами – не то чтобы они говорили по-японски или… или заслуживали особого доверия.

– Мы… это было то же самое… мы обнаружили, что в Пекине все то же самое, сэр. Ужасающие лгуны.

– Японцы еще хуже, хотя, по-своему, сказать так тоже будет не верно. Они не то чтобы обманщики, просто правда для них очень подвижна и зависит от прихоти говорящего. Очень важно, чтобы вы научились говорить по-японски как можно скорее. У нас нет ни одного переводчика из наших собственных людей.

Тайрер посмотрел на него, разинув рот.

– Ни одного?

– Ни одного. Британский падре немного владеет их языком, но его мы использовать не можем: японцы люто ненавидят всех миссионеров и священников. Во всем Поселении есть только три человека, которые говорят на голландском: один голландец, один швейцарец, который сейчас служит у нас переводчиком, и один торговец из Капской провинции – ни одного англичанина. В Поселении мы общаемся со слугами на каком-то тарабарском варианте лингва франка, который называется «пиджин», как это делается в Гонконге, в Сингапуре и в других портах, открытых по договору с Китаем, а в делах прибегаем к услугам компрадоров, торговых посредников.

– В Пекине было то же самое.

Бебкотт уловил раздражение в его голосе, но почуял что-то большее – притаившуюся за ним опасность. Он поднял глаза и с первого взгляда понял, что Тайрер на грани нервного срыва, что в любую секунду его снова вырвет.

– Вы держитесь молодцом, – произнес он ободряюще, потом выпрямился, разминая затекшую спину. Пот тек по нему ручьями. Он снова склонился над столом. Очень бережно он заправил кишку в полость и начал быстро зашивать другой порез, продвигаясь к поверхности. – Как вам Пекин? – спросил он. Не потому, что ему было интересно – он просто хотел, чтобы Тайрер продолжал говорить. Лучше это, чем истерика, подумал он. Мне некогда нянчиться с ним, пока этот бедолага на столе не заштопан до конца. – Я ни разу там не был. Вам понравился город?

– Я, ну… да, да, очень. – Тайрер попробовал собраться с мыслями, борясь с дикой головной болью, от которой темнело в глазах. – Маньчжуры сейчас вполне присмирели, так что мы могли появляться где угодно совершенно спокойно. – Маньчжуры, кочевое племя из Маньчжурии, покорили Китай в 1644 году и теперь страной правила их династия Цин. – Мы могли ездить верхом повсюду без… без каких-либо проблем… китайцы были… не слишком дружелюбны, но… – Духота в комнате и тошнотворный запах стали невыносимы. Он согнулся пополам над тазом и его снова вырвало, потом, все еще чувствуя тошноту, он вернулся к столу.

– Извините.

– Вы рассказывали… про маньчжуров?

Тайреру вдруг захотелось закричать во все горло, что ему плевать на маньчжуров, на Пекин и вообще на все, захотелось убежать, скрыться от этой вони и собственной беспомощности.

– К дьяволу…

– Говорите со мной! Говорите!

– Мы… нам сказали, что… что обычно они очень грубы, высокомерны, и совершенно ясно, что китайцы их ненавидят смертельно. – Голос Тайрера звучал уныло, но чем больше он сосредоточивался на своем рассказе, тем дальше отступало это безотчетное желание бежать. Он неуверенно продолжил: – Э… похоже, все они боятся, что восстание тайпинов распространится за пределы Нанкина и захлестнет Пекин, и тогда настанет конец… – Он замолчал и внимательно прислушался. Привкус во рту был омерзительным, голова буквально раскалывалась на части.

– В чем дело?

– Я… мне показалось, я услышал какие-то крики.

Бебкотт напряг слух, но все как будто было тихо.

– Давайте дальше про маньчжуров.

– Ну, э-э… это восстание тайпинов. По слухам, за последние несколько лет были убиты или умерли от голода свыше десяти миллионов крестьян. Однако в Пекине все спокойно – конечно, сожжение и разграбление Летнего дворца британскими и французскими войсками два года назад по приказу лорда Элджина как воздаяние за зверства тоже явилось для маньчжуров уроком, который они не скоро забудут. Теперь они знают, что убийство британских подданных уже не сойдет им с рук. Наверное, сэр Уильям и здесь отдаст такой же приказ. Об ответных мерах.

– Если бы мы знали, против кого эти ответные меры проводить, уже давно бы начали. Но против кого? Нельзя же обстреливать Эдо из орудий только потому, что несколько неизвестных убийц…

Их прервали сердитые голоса за дверью: грубоватый английский сержанта и чей-то гортанный японский, споря, перекрывали друг друга. Затем дверь в операционную распахнулась, и они увидели самурая, а позади него еще двоих, которые грозно смотрели на сержанта, наполовину вытащив мечи из ножен. Два гренадера с ружьями наизготовку стояли в проходе. Четвертый самурай, старше остальных годами, вошел в комнату. Тайрер вжался спиной в стену, холодея от ужаса и заново переживая смерть Кентербери.

– Киндзиру! – проревел Бебкотт, и все замерли. Какое-то мгновение казалось, что старший из самураев, теперь окончательно взбешенный, выхватит меч и бросится на него. Но тут Бебкотт круто повернулся к ним: скальпель в огромном кулаке, забрызганные кровью руки и фартук – гигантская демоническая фигура. – Киндзиру! – снова приказал он и ткнул скальпелем в сторону двери. – Убирайтесь! Дэтэ. Дэтэ… додзо. – Он окинул их всех яростным взглядом, потом повернулся к ним спиной и продолжил шить и промокать рану. – Сержант, проводите их в приемную – вежливо!

– Есть, сэр. – Помогая себе жестами, сержант пригласил самураев следовать за ним; те сердито затараторили между собой. – Додзо, – сказал он, пробормотав: – Ну, пошли, пеньки поганые. – Он снова поманил их. Старший самурай повелительно махнул рукой остальным и степенно двинулся за сержантом. Те тут же поклонились и поспешили следом.

Бебкотт неуклюже вытер каплю пота с подбородка тыльной стороной ладони и вернулся к работе; голова ныла, спину и шею сильно ломило.

– Киндзиру означает «запрещено», «нельзя», – сказал он, заставив голос звучать спокойно, хотя сердце бешено колотилось в груди, как бывало с ним всякий раз, когда рядом находились самураи с обнаженными или даже наполовину обнаженными мечами, а у него в руках не было ни пистолета, ни ружья со взведенным курком. Слишком много раз его вызывали врачевать тела, над которыми поработал самурайский меч, вызывали как к европейцам, так и к ним самим – распри и поединки между самураями в Иокогаме, Канагаве и соседних селениях никогда не прекращались. – Додзо означает «пожалуйста», дэтэ – «выйдите». Когда разговариваешь с японцами, очень важно почаще повторять «пожалуйста» и «спасибо». «Спасибо» – это домо. Всегда говорите эти слова, даже если вы кричите на них. – Он посмотрел на Тайрера, который так и остался стоять у стены, дрожа всем телом. – В шкафу есть виски.

– Я… со мной все в порядке.

– Нет, не в порядке. Вы все еще в шоке. Плесните себе побольше. Пейте маленькими глотками. Как только я закончу, я дам вам чего-нибудь, чтобы вас больше не тошнило. Вам-не-о-чем-бес-по-коиться! Понятно?

Тайрер кивнул. По его лицу вдруг побежали слезы, которые он не мог остановить, и, едва отойдя от стены, он обнаружил, что с трудом переставляет ноги.

– Что… Что это со… мной? – всхлипнул он.

– Просто шок, не переживайте. Это пройдет. На войне это нормальное явление, а мы здесь на войне. Я скоро закончу. Потом мы разберемся с этими сукиными детьми.

– А как… как вы будете с ними разбираться?

– Не знаю. – В голосе доктора появилась натянутость. Он промокнул кровь с раны свежим квадратиком белой ткани из быстро убывающей стопки – шить оставалось еще много. – Полагаю, как обычно. Буду размахивать руками и кричать им, что наш посланник устроит им кровавую баню. Попробую выяснить, кто на вас напал. Они, разумеется, заявят, что знать ничего не знают о случившемся, что, вероятно, будет правдой – у меня такое чувство, что они вообще никогда ничего ни о чем не знают. Они не похожи ни на один другой народ, с которым мне приходилось встречаться. Уж не знаю, что это: глупы ли они, как пробки, или умны и скрытны до степени гениальности. Мы оказываемся не в состоянии проникнуть в их общество – наши китайцы тоже, – у нас нет союзников в их среде; сколько мы ни стараемся, мы не можем подкупить никого из них, чтобы он помогал нам. Мы даже не можем говорить с ними напрямую. Мы все так беспомощны. Ну как, вам лучше?

Тайрер выпил немного виски. Перед этим он, сгорая от стыда, вытер слезы, ополоснул рот и окатил голову водой.

– Не то чтобы очень… но спасибо. Я в порядке. Как там Струан?

Бебкотт ответил не сразу.

– Не знаю. Наверняка никогда ничего нельзя сказать до самого конца. – Он вновь услышал шаги за дверью, и сердце глухо стукнуло у него в груди. Тайрер побледнел. В дверь постучали. Она немедленно открылась.

– Господи Иисусе, – выдохнул Джейми Макфей, приковавшись взглядом к залитому кровью операционному столу и огромной зияющей ране в боку Струана. – С ним все будет в порядке?

– Привет, Джейми, – сказал Бебкотт. – Вы слышали о…

– Да, мы как раз едем с Токайдо, заглянули сюда наугад, разыскивая мистера Струана. Дмитрий остался снаружи. С вами все в порядке, мистер Тайрер? Эти ублюдки разрубили старину Кентербери на дюжину кусков и оставили их воронью… – Тайрер опять метнулся к тазу. Макфей обеспокоенно переминался с ноги на ногу у порога. – Ради Создателя, Джордж, мистер Струан поправится?

– Я не знаю! – вспылил Бабкотт, без конца ломавший голову над тем, почему некоторые пациенты остаются жить, а другие, с ранениями более легкими, умирают, почему одни раны нагнаиваются, а другие заживают. Чувство полного бессилия перед непостижимостью, непредсказуемостью исхода выплеснулось наружу с потоком злобных слов. – Он потерял пинты крови, я ушил ему перерубленную кишку, три рассечения, осталось еще три вены и две мышцы, рана закрыта, и один Господь знает, сколько гадости попало туда из воздуха, чтобы инфицировать ее, если именно это и является причиной осложнений или гангрены. Я не знаю! Черт меня подери, не знаю! А теперь выметайтесь отсюда к чертовой матери. Займитесь этими четырьмя пакостниками-бакуфу и узнайте, чьих это рук дело, клянусь Богом.

– Да, Джордж, конечно, извините, – пробормотал Макфей, не находивший себе места от тревоги за Струана и потрясенный этой вспышкой гнева у Бабкотта, который обычно был так невозмутим. Он торопливо добавил: – Мы постараемся… Дмитрий мне поможет… только мы уже знаем, кто это сделал: мы тут поднажали слегка на одного китайского лавочника в деревне. Получается чертовски странная штука: все эти самураи были из Сацумы и…

– Где это, черт возьми?

– Он сказал, это такое королевство на южном острове, рядом с Нагасаки, миль шестьсот или семьсот отсюда и…

– Так какого дьявола они делают здесь, спрашивается?

– Этого он не знал, но поклялся, что они собираются ночевать в Ходогайе – Филип, это что-то вроде почтовой станции на Токайдо, десяти миль отсюда не будет – и их король был с ними.

3

Сандзиро, правитель Сацумы, дородный бородатый мужчина сорока двух лет в голубой накидке из тончайшего шелка, владелец двух мечей, которые не имели цены, прищурившись, смотрел безжалостными глазами на своего самого доверенного советника.

– Так было это нападение полезно или вредно?

Оно было полезно, господин, – ответил Кацумата, понизив голос: он знал, что шпионы прячутся повсюду.

Двое мужчин были одни, они сидели на коленях друг перед другом в лучших комнатах одной из гостиниц в Ходогайе, придорожной деревне на Токайдо на расстоянии едва двух миль от Поселения, если двигаться в глубь острова.

– Почему? – В течение шести столетий предки Сандзиро правили Сацумой, самым богатым и могущественным княжеством во всей Японии – не считая владений его ненавистных врагов из клана Торанага, – и он продолжал столь же ревностно оберегать его независимость.

– Оно поссорит сёгунат с гайдзинами, – сказал Кацумата. Это был худощавый, крепкий, как сталь, человек, непревзойденный мастер владения мечом и самый знаменитый из всех сэнсэев – наставников, преподававших воинские искусства в Сацуме. – Чем больше эти псы станут ссориться друг с другом, тем быстрее они вцепятся друг другу в глотки; чем скорее это произойдет, тем лучше, потому что это поможет нам наконец опрокинуть Торанага и всех их приспешников и позволит установить новый сёгунат, с новым сёгуном, новыми чиновниками, в котором Сацума займет главенствующее место, а вы сами станете одним из членов нового родзю. – Родзю было вторым названием Совета пяти старейшин, который правил страной от имени сёгуна.

Одним из родзю? Почему только одним из пятерых, подумал Сандзиро. Почему не Главой Совета? Почему не сёгуном – мой род достаточно знатен для этого. Два с половиной столетия сёгунов из клана Торанага – этого больше чем достаточно. Нобусада, четырнадцатый в их ряду, должен стать последним – клянусь головой моего отца, он станет последним!

Нынешний сёгунат был учрежден военачальником Торанагой в 1603 году после победы в битве у Сэкигахары, где его войска собрали сорок тысяч вражеских голов. Сэкигахара дала Торанаге возможность устранить практически всякую оппозицию, и, впервые за всю историю, он покорил Ниппон, Землю Богов, как называли свою страну японцы, и объединил ее под своей властью.

Немедленно этот блестящий полководец и правитель, сосредоточивший в своих руках абсолютную светскую власть, с благодарностью принял титул сёгуна – высшее звание, какого дано достичь смертному, – от беспомощного императора, который утвердил его, утвердил законно, в качестве диктатора. Торанага быстро сделал власть сёгуна наследственной, тут же выпустив указ, что отныне все мирские вопросы будут находиться исключительно в ведении сёгуна, в то время как император останется главой духовной власти.

Последние восемь столетий император, Сын Неба, со своим двором жил в уединении в Императорском дворце в Киото. Лишь один раз в год выходил он из высоких стен, окружавших дворец, чтобы посетить священную обитель Исэ, но и тогда он был скрыт от посторонних глаз; люди никогда не видели его лица. Даже внутри дворцовых стен ширма отгораживала его ото всех, кроме самых близких родственников, как того требовали древние мистические протоколы, за соблюдением которых ревностно следили особые чиновники, передававшие свою должность по наследству.

Таким образом, любой военачальник, в чьих руках находились Дворцовые врата, единолично решал, кто в них войдет и кто выйдет; такой человек владел, по сути, самим императором и его ухом, а через них – его влиянием и властью. И хотя все японцы безусловно верили в божественное происхождение своего императора и почитали его как Сына Неба, ведущего свой род от богини Солнца – линия, не прерывавшаяся с начала времен, – по сложившейся исторической традиции император и его двор не держали своей армии и не получали иного дохода, кроме того, который назначал им военачальник, установивший свой контроль над вратами; сумма менялась ежегодно по прихоти этого человека.

На протяжении десятилетий сёгун Торанага, его сын, а потом внук правили мудрой, хотя и безжалостной рукой. При последующих поколениях хватка сёгунов ослабела, менее значительные чиновники стали забирать себе все бо́льшую и бо́льшую власть, постепенно тоже делая свои должности наследственными. Формально сёгун оставался верховным правителем, но вот уже больше века он являлся лишь марионеткой – правда, его всегда избирали исключительно из ветвей рода Торанага, как и всех членов Совета старейшин. Нынешний сёгун Нобусада был избран четыре года назад, когда ему исполнилось двенадцать лет.

И ему недолго осталось жить на этой земле, пообещал себе Сандзиро, возвращаясь мыслями к текущей проблеме, которая его тревожила.

– Кацумата, эти убийства, сколь бы похвальны они не были сами по себе, могут заставить гайдзинов зайти слишком далеко, а это было бы пагубно для Сацумы.

– Я не вижу никакого вреда, господин. Император хочет изгнать гайдзинов, как этого хотите вы, как этого хочет большинство даймё. То, что эти два самурая родом из Сацумы, также доставит удовольствие императору. Не забывайте, что ваше посещение Эдо увенчалось полным успехом.

Три месяца назад, действуя через посредников при императорском дворе в Киото, Сандзиро убедил императора Комэя лично подписать несколько «пожеланий», предложенных Сандзиро, и назначить его в сопровождение к императорскому посланнику, который должен был официально доставить свиток в Эдо и добиться его принятия сёгуном – «пожелание» императора, при условии, что оно попадало к тому, кому предназначалось, было крайне трудно проигнорировать. Последние два месяца он вел напряженные переговоры и, как ни выкручивались, какие отговорки ни придумывали старейшины и бакуфу, он возобладал над ними и теперь увозил с собой их письменное согласие на некоторые реформы, которые неизбежно должны были еще больше ослабить сёгунат. Важным было и то, что он заручился их официальным согласием отменить позорные Соглашения, подписанные вопреки желанию императора, изгнать ненавистных гайдзинов и полностью закрыть для них страну, как это было до незваного появления и насильственного вторжения в их воды кораблей Перри.

– Тем временем, как нам следует поступить с этими двумя глупцами, который нарушили строй и убили без приказания? – спросил Сандзиро.

– Любое действие, которое ставит бакуфу в затруднительное положение, полезно для вас.

– Я согласен, что гайдзины вели себя вызывающе. Эти подлые черви не имели никакого права находиться в такой близости от моей особы. Мое знамя и знамя императора были в первом ряду, они ясно запрещали это.

– Так пусть гайдзины пожинают плоды того, что сами же и посеяли: никто не звал их сюда, они высадились на наши берега силой и силой закрепились в Иокогаме. С теми людьми, что есть у нас сейчас, напав внезапно, среди ночи, мы без труда уничтожили бы их Поселение и сожгли окрестные деревни. Мы могли бы атаковать сегодня же, и тогда проблема гайдзинов была бы решена раз и навсегда.

– Иокогаму мы можем сровнять с землей, если нападение будет внезапным. Но их корабли недосягаемы для нас, мы не можем уничтожить их и их пушки.

– Это так, господин. И поэтому гайдзины немедленно нанесут ответный удар. Их флот обстреляет Эдо и разрушит его.

– Я согласен, и чем скорее, тем лучше. Но сёгунат оправится от этого нападения, а после Эдо гайдзины выступят против меня и нападут на мою столицу Кагасиму. Я не могу пойти на такой риск.

– Я думаю, что разрушение Эдо удовлетворит их, господин. Если Поселение сжечь, им не останется ничего, кроме как вернуться на свои корабли и отплыть назад в Гонконг. Когда-нибудь в будущем они могут вновь появиться здесь, но тогда, чтобы построить новое Поселение, им придется высадиться на берег крупными силами. И что еще хуже для них, им потребуются сухопутные войска, чтобы охранять его.

– Они повергли в прах Китай. Их военная машина неуязвима.

– Здесь не Китай, и мы не сладкоречивые китайцы с трусливыми сердцами, чтобы позволить этой падали выпустить из нас всю кровь или запугать нас до смерти. Они говорят, что хотят лишь одного: торговать. Хорошо, вы тоже хотите торговать, в обмен на ружья, пушки и корабли. – Кацумата тонко улыбнулся и добавил: – Я предлагаю следующее: если мы сожжем и разрушим Иокогаму – а мы, разумеется, представим дело так, будто нападение было совершено по просьбе бакуфу, по просьбе сёгуна, – то впоследствии, когда гайдзины вернутся, тот, кто будет править сёгунатом на момент их возвращения, с неохотой согласится выплатить им незначительную компенсацию, а в обмен на это гайдзины с радостью согласятся порвать нынешние позорные Соглашения и станут торговать на любых условиях, которые мы решим для них установить.

– Они нападут на нас в Кагосиме, – возразил Сандзиро. – Мы не сможем отразить их нападение.

– Наш залив опасен для кораблей, а не открыт и удобен, как в Эдо. У нас есть береговые батареи и голландские пушки, о которых никто не знает. Мы становимся сильнее с каждым месяцем. И потом, такой акт войны со стороны гайдзинов объединил бы всех даймё, всех самураев и всю страну в одну несокрушимую силу под вашим знаменем. Армии гайдзинов не могут победить на суше. Это Земля Богов, боги тоже придут к нам на помощь, – воодушевленно проговорил Кацумата. Ни в какую помощь богов он не верил, в очередной раз манипулируя Сандзиро, как делал это годами. – Божественный ветер, ветер камикадзе, разметал армаду кораблей монгола Кублай-хана шестьсот лет назад, почему не теперь?

– Верно, – сказал Сандзиро. – Боги заступились за нас тогда. Но гайдзины это гайдзины, подлости их нет предела, кто знает, какую еще хитрость они придумают? Глупо напрашиваться на нападение с моря, пока у нас не будет своих боевых кораблей, хотя я согласен, боги на нашей стороне и защитят нас.

Кацумата рассмеялся в душе. Богов нет, никаких, их не существует, как не существует рая или жизни после смерти. Глупо верить в иное, все гайдзины – глупцы, и их догма тоже глупа. Я верю лишь в то, о чем великий военачальник диктатор Накамура написал в своем предсмертном стихотворении: «Из ничего в ничего ухожу, замок в Осака и все, чего в жизни достиг, – лишь сон, привидевшийся во сне».

– Поселение гайдзинов сейчас для вас как никогда легкая добыча. Эти два юноши, ожидающие вашего приговора, указали нам путь. Я молю, чтобы вы последовали им. – Секунду он раздумывал, колеблясь, потом заговорил еще тише. – По слухам, господин, они являются тайными сиси.

Глаза Сандзиро сузились еще больше.

Сиси – люди высокого духа, называемые так благодаря своей храбрости и подвигам – были молодыми революционерами, которые стояли во главе невиданного доселе выступления против власти сёгуна. Они появились недавно, и предполагалось, что число их по всей стране не превышает полутора сотен.

Для сёгуната и большинства даймё они были безумными убийцами, бешеными псами, которых следовало уничтожить раз и навсегда.

Для большинства самураев, особенно рядовых воинов, они были верноподданными императора, ведущими смертельную войну со злом, стремящимися заставить кланы Торанага упразднить сёгунат и вернуть всю власть императору, у которого, как сиси с жаром утверждали, она была незаконно отнята военачальником Торанагой два с половиной столетия назад.

Для простых японцев, крестьян, торговцев, и в особенности для гейш из Плывущего Мира и домов Увеселения, сиси были героями из легенд, о которых слагались песни, по которым проливались слезы, которых обожали.

Все они были самураями, молодыми идеалистами, большинство происходили из ленных владений Сацумы, Тёсю и Тёса, некоторые фанатично ненавидели иностранцев, очень многие являлись ронинами – людьми-волнами, ибо были свободны, как волны, потому что лишились своего господина или же господин прогнал их за неповиновение или какое-либо преступление, заставив бежать из родного края, чтобы спастись от наказания; другие же отправились в изгнание добровольно, уверовав в новую безумную ересь, что для самурая может существовать долг превыше долга перед своим господином или перед своим родом – долг перед одним лишь правящим императором.

Несколько лет назад растущее движение сиси стало обретать форму небольших тайных групп, всецело посвящавших себя возрождению бусидо – древнего свода упражнений и обрядов, воспитывающих в самурае самодисциплину, чувство долга, чести, умение умирать, владеть мечом и другим оружием – искусство, о котором все давно забыли, если не считать нескольких сэнсэев, не давших бусидо умереть окончательно. Забыли, потому что два с половиной века в Японии, где раньше столетиями длилась одна непрерывная гражданская война, царил мир, поддерживавшийся жесткими законами сёгуната, запрещавшими всякие воинственные увлечения.

Мало-помалу сиси начали собираться вместе, обмениваться мнениями, строить планы. Школы мастерского владения мечом стали центрами недовольства. В среде сиси появились свои фанатики и радикалы, некоторые из них были хорошими людьми, некоторые – плохими. Но одна общая нить связывала их всех – все они являлись непримиримыми врагами сёгуната и выступали против открытия японских портов для чужеземцев и их торговли.

Преследуя свои цели, сиси на протяжении последних четырех лет время от времени устраивали нападения на гайдзинов и начали говорить вслух неслыханные вещи о всеобщем выступлении против законного правителя, сёгуна Нобусады, а также всесильного Совета старейшин и бакуфу, которые в теории выполняли его волю, а на самом деле самостоятельно регулировали все стороны жизни в стране.

Сиси выдвинули емкий лозунг – сонно-дзёи: Почитайте императора и изгоните варваров, и поклялись устранять любого, кто встанет у них на пути, чего бы им это не стоило.

– Даже если они сиси, – сердито сказал Сандзиро, – я не могу допустить, чтобы открытое неповиновение на глазах у сотен людей осталось безнаказанным, сколь похвально оно ни было – я согласен, что гайдзины обязаны были спешиться и пасть ниц, как предписывает обычай, и вести себя как цивилизованные люди. Да, они несомненно спровоцировали моих людей на нападение. Но это не служит оправданием для этих двоих.

– Я согласен, господин.

– Тогда дайте мне ваш совет, – раздраженно произнес Сандзиро. – Если они сиси, как вы говорите, и я уничтожу их или прикажу им совершить сеппуку, меня убьют еще до истечения месяца, сколько бы телохранителей меня ни окружало… не пытайтесь отрицать это, я знаю. Отвратительно, что мощь их так велика, хотя большинство из них всего лишь простые госи.

– Возможно, в этом и заключается их сила, господин, – ответил Кацумата. Госи стояли на низшей ступени самурайской иерархии. Обычно они происходили из семей обнищавших сельских самураев, немногим отличавшихся от крестьян-ополченцев старых дней, и почти не имели надежды получить образование, а вместе с ним и возможности продвигаться по службе, не могли надеяться, что их соображения и советы будут учтены или даже хотя бы выслушаны мелкими чиновниками, не говоря уже о даймё. – Им нечего терять, кроме своей жизни.

– Если у кого-то есть жалоба, я всегда готов выслушать, конечно же, я всегда готов выслушать. Особо одаренные юноши заслуживают и получают особое образование, наиболее достойные из них.

– Почему бы не позволить им повести сегодня ночью атаку на гайдзинов?

– А если никакой атаки не будет? Я не могу выдать их бакуфу – это неслыханно – или гайдзинам!

– В большинстве своем сиси всего лишь юные идеалисты, без мозгов или серьезных намерений. Часть из них просто разбойники и смутьяны, которые не нужны на этой земле. Однако некоторые из них могут оказаться весьма полезны, если правильно ими воспользоваться. Шпион донес мне, что старший из них, Сёрин, был в той группе, которая убила первого министра Ии.

– Со ка! Надо же!

Это случилось четыре года назад. Вопреки всем советам, Ии, стараниями и уловками которого сёгуном стал именно Нобусада, предложил, в нарушение всех приличий, брак между этим мальчиком и двенадцатилетней сводной сестрой самого императора, а также, что было хуже всего, обсудил с гайдзинами и подписал ненавистные Соглашения. О смерти его никто не сожалел, и меньше всех Сандзиро.

– Пошлите за ними.

В комнате для аудиенций прислужница подавала Сандзиро чай. Кацумата сидел рядом с ним. Вокруг стояли десять самураев из числа его личных телохранителей. Все были вооружены. Кроме двух юношей, сидевших на коленях перед даймё и чуть ниже, хотя их мечи лежали на татами так, что до них можно было легко дотянуться в любой момент. Их нервы были напряжены до предела, но ни тот, ни другой этого не показывали. Девушка поклонилась и вышла, пряча свой страх.

Сандзиро не заметил ее ухода. Он поднял с подноса маленькую изящную чашечку тончайшего фарфора, сделал глоток. Вкус чая показался ему превосходным, и в этот миг он наслаждался ощущением того, что правит сам, а не им правят другие. Он притворился, что разглядывает чашечку и восхищается тонкостью работы, но на самом деле внимание его было приковано к юношам. Они ждали с бесстрастными лицами, понимая, что их час настал.

Он ничего не знал о них[5], кроме того, что рассказал ему Кацумата: что оба служили у него госи, солдатами-пехотинцами, как и их отцы до них. Каждый получал ежегодное жалованье в один коку – мера сухого риса, около пяти бушелей, считавшаяся достаточной, чтобы прокормить одну семью в течение одного года. Оба были родом из деревень рядом с Кагосимой. Одному исполнилось девятнадцать, второму, который был ранен и сидел с перевязанной рукой, семнадцать. Оба посещали школу для избранных самураев, которую он основал двадцать лет назад для тех, кто с детства проявлял незаурядные способности. Обучение в школе велось глубже и шире, чем обычно, и включало изучение тщательно отобранных голландских руководств. Оба были прилежными учениками, оба были не женаты, оба посвящали все свободное время учебе и оттачиванию своего мастерства во владении мечом. Обоих когда-нибудь в будущем могло ждать повышение по службе. Старшего звали Сёрин Анато, младшего – Ори Риёма.

Молчание сгустилось.

Вдруг Сандзиро заговорил, повернув голову к Кацумате, словно никаких юношей не было перед ним:

– Если бы кто-то из моих людей, сколь бы ни выделялись они своими достоинствами, как бы их ни провоцировали и какого бы оправдания себе они ни находили, затеяли схватку, на которую я не давал разрешения, и эти люди остались бы потом досягаемы для меня, я бы непременно должен был покарать их самым строгим образом.

– Да, господин.

Он увидел, как сверкнули глаза его советника.

– Глупо выказывать неповиновение. Если бы такие люди хотели остаться в живых, их единственным спасением было бы бежать и стать ронинами, даже если бы им пришлось потерять при этом свое жалованье. Жаль было бы потратить их жизни впустую, окажись они достойными воинами. – Он перевел взгляд на юношей, внимательно их рассматривая. К своему удивлению, он ничего не прочел на их лицах, кроме все той же тяжелой бесстрастности. Его настороженность усилилась.

– Вы совершенно правы, господин. Как всегда, – добавил Кацумата. – Могло бы оказаться так, что такие люди, будучи избранными людьми чести, поняли бы, что нарушили вашу внутреннюю гармонию и что у вас нет иного выбора, кроме как жестоко наказать их. Тогда эти особые люди, даже в качестве ронинов, продолжали бы блюсти ваши интересы, возможно, даже способствовали бы их продвижению.

– Подобных людей не существует, – сказал Сандзиро, втайне радуясь, что его советник согласился с его решением. Он обратил свои безжалостные глаза на молодых людей. – Не так ли?

Оба юноши постарались выдержать этот взгляд, но это у них не получилось. Они опустили глаза. Сёрин, старший из двух, тихо произнес:

– Такие… такие люди есть, господин.

Молчание стало еще более гнетущим, пока Сандзиро ждал, когда и второй юноша выскажется перед ним. Ори чуть заметно кивнул, положил обе ладони на татами и поклонился еще ниже.

– Да, господин, я считаю так же.

Сандзиро был доволен: без всякой платы он заручился их верностью и приобрел двух шпионов в движении сиси, – отвечать за которых будет Кацумата.

– Такие люди были бы очень полезны, если бы они существовали. – Его голос звучал резко и непререкаемо. – Кацумата, немедленно напишите письмо бакуфу. Сообщите им, что два госи, чьи имена… – он задумался на мгновение, не обращая внимания на поднявшийся в комнате шорох, – поставьте любые, какие сочтете нужными… нарушили строй и убили нескольких гайдзинов сегодня днем за их вызывающе оскорбительное поведение: гайдзины были вооружены пистолетами, которые они навели на мой паланкин. Эти два человека, спровоцированные, как и все мои остальные люди, бежали, прежде чем их удалось схватить и связать. – Он опять посмотрел на юношей. – Что же касается вас двоих, вы явитесь сюда с первой ночной стражей и выслушаете свое наказание.

Кацумата быстро добавил:

– Господин, осмелюсь предложить, чтобы вы добавили в письме, что вы изгнали их, объявили ронинами, лишили их жалованья и назначили награду за их головы.

Два коку. Объявите об этом в их деревнях, когда мы вернемся. – Сандзиро повернулся к Сёрину и Ори и махнул рукой, отпуская их.

Оба юноши низко поклонились и вышли. Он с удовольствием отметил темные пятна пота на спинах их кимоно, хотя день отнюдь не был жарким.

– Кацумата, относительно Иокогамы, – тихо сказал он, когда они вновь остались одни. – Пошлите наших лучших шпионов, пусть выяснят, что там происходит. Прикажите им вернуться до наступления темноты. И прикажите всем самураям находиться в готовности к бою.

– Да, господин. – Кацумата не позволил улыбке искривить его губы.

* * *

После того как юноши вышли от Сандзиро и миновали все кольца телохранителей, Кацумата догнал их.

– Следуйте за мной. – Он провел их через лабиринт садов к боковой двери, которая не охранялась.

– Немедленно отправляйтесь в Канагаву, в гостиницу Полуночных Цветов. Этот дом безопасен, там вы найдете других друзей. Торопитесь!

– Но, сэнсэй, – возразил Ори, – сначала мы должны забрать наши запасные мечи, доспехи, деньги и…

– Молчать! – Кацумата сердито запустил руку в широкий рукав своего кимоно и передал им маленький кошелек с несколькими монетами в нем. – Вот, возьмите. Вы вернете мне вдвое больше за свою дерзость. На закате я пошлю людей в погоню за вами с приказом убить вас, если вы будете пойманы в пределах одного ри. – Ри составляло примерно одну лигу, то есть около трех миль.

– Да, сэнсэй. Прошу извинить меня за грубость.

– Ваши извинения не принимаются. Вы оба глупцы. Вы должны были убить всех четверых варваров, а не только одного – особенно девушку, потому что тогда все гайдзины сошли бы с ума от ярости! Сколько раз должен я повторять вам? Они не цивилизованные люди, как мы, и сморят на мир, религию и женщин иначе! Вы показали себя неспособными учениками! Вы оба глупцы! Вы хорошо начали бой, но не сумели довести его до конца, отбросив жалость и страх за свою жизнь. Вы проявили нерешительность! Поэтому оказались побежденными! Глупцы! – повторил он снова. – Вы забыли все, чему я учил вас. – Вне себя от гнева, он наотмашь ударил Сёрина по лицу тыльной стороной ладони. Удар был жестоким.

Сёрин тут же поклонился, бормоча смиренные слова прощения за то, что своим поведением нарушил ва, внутреннюю гармонию, сэнсэя. Низко склонив голову, он отчаянно пытался справиться с болью. Ори остался стоять прямо, как шест, ожидая второго удара. Пощечина оставила жгучий след на его лице. В тот же миг и он согнулся в поклоне, почтительно извиняясь и боясь хоть чуть-чуть приподнять голову, которая тут же наполнилась пульсирующей болью. Он был по-настоящему напуган. Однажды их товарищ по школе, лучший боси среди них всех, грубо ответил сэнсэю во время учебной схватки. Не колеблясь ни секунды, Кацумата вложил свой меч в ножны, напал на него с голыми руками, обезоружил, поверг на землю, сломал ему обе руки и навечно прогнал назад в его деревню.

– Пожалуйста, извините меня, сэнсэй, – произнес Сёрин с полной искренностью.

– Отправляйтесь в гостиницу Полуночных Цветов. Когда я пришлю послание, выполните то, что я потребую от вас, безотлагательно, второго шанса у вас не будет! Безотлагательно, вы меня поняли?

– Да, да, сэнсэй, пожалуйста, прошу вас извинить меня, – пробомотали они хором, подоткнули свои кимоно и унеслись прочь, благодарные судьбе за избавление: Кацумата страшил их больше, чем Сандзиро. Много лет он был их основным наставником, как в воинских, так, тайно, и в других искусствах: стратегии прошлого, настоящего и будущего; он объяснял им, почему бакуфу и все Торанага, сколько их ни было, не сумели выполнить свой долг, почему необходимы перемены и как их осуществить. Кацумата был одним из немногих сиси, носивших звание хатамото – удостоенного высоких почестей вассала, в любое время имевшего прямой доступ к своему господину. Этот высокий титул обеспечивал ему личное годовое жалованье в тысячу коку.

– Ииии, надо же, какой богатый, – прошептал Сёрин Ори, когда они впервые узнали об этом.

– Деньги – это ничто, ничто. Сэнсэй говорит, что когда у тебя есть власть, деньги становятся не нужны.

– Я согласен, но подумай о своей семье, о наших с тобой отцах, о деде, они могли бы купить себе немного земли и тогда им не пришлось бы трудиться на чужих полях – и не пришлось бы время от времени искать еще и дополнительную работу, чтобы заработать хоть что-нибудь сверх самого необходимого.

– Ты прав, – согласился Ори.

Сёрин в тот раз рассмеялся.

– Нам-то нет нужды беспокоиться, мы никогда не получим даже сотни коку, а если бы и получили, то все равно потратили бы свою долю на девушек и саке и стали бы даймё Плывущего Мира. Тысяча коку – это все деньги, какие есть в мире!

– Нет, это не так, – возразил Ори. – Не забывай, что говорил нам сэнсэй.

Во время одной из тайных встреч Кацуматы с группой избранных учеников и последователей он сказал:

– Доход Сацумы составляет семьсот пятьдесят тысяч коку и принадлежит нашему господину, даймё, который делит его так, как считает нужным. Это еще одна традиция, которая изменится при новом правлении. Когда великие перемены произойдут, доход любого владения будет распределяться Государственным советом, в который сможет войти любой разумный самурай, любого звания, высокого или низкого, и любого возраста, при условии, что он наделен необходимой для этого мудростью и доказал, что является человеком чести. Этот закон будет единым для всех княжеств, поскольку страна будет управляться Верховным государственным советом в Эдо или Киото, избранным на равной основе из достойных самураев – под руководством Сына Неба.

– Сэнсэй, вы сказали, любой? Могу я спросить, включает ли это и самураев из рода Торанага? – спросил Ори.

– Никаких исключений не будет, если человек достоин избрания.

– Сэнсэй, пожалуйста, расскажите про род Торанага. Кто-нибудь знает счет их подлинному богатству, может исчислить земли, которыми они действительно правят?

– После Сэкигахары Торанага забрал у мертвых врагов земли, приносящие ежегодно пять миллионов коку, почти треть всего богатства Ниппона, забрал для себя и своей семьи. Навечно.

Среди потрясенного молчания, которое последовало за этими словами, Ори произнес то, о чем подумал каждый из них:

– С таким богатством мы могли бы иметь самый большой флот в мире, столько боевых кораблей, пушек и ружей, сколько нам нужно, мы могли бы создать лучшую армию, вооруженную лучшими ружьями, мы могли бы вышвырнуть всех гайдзинов с нашей земли!

– Мы даже могли бы вести войну на их территории и расширить наши пределы, – тихо добавил Кацумата, – и смыть позор минувших дней.

Они сразу поняли, что он имел в виду тайро, военачальника Накамуру, непосредственного предшественника Торанаги на посту верховного правителя и его господина, великого крестьянина-генерала, который в те времена был стражем Дворцовых врат и поэтому, в знак признательности, получил от императора высочайший титул, на который только мог надеяться человек низкородный, титул тайро, означавший «диктатор» – не титул сёгуна, к которому стремился одержимо, но никогда не мог бы получить.

Подчинив себе всю страну, главным образом за счет того, что убедил своего главного врага Торанагу принести клятву вечной верности и покорности ему и его сыну-наследнику, Накамура собрал гигантскую армаду кораблей и начал широкую военную кампанию против страны Тёсон, или Кореи, как ее иногда называли, с целью пролить свет высокой культуры на эту землю и использовать ее как первую ступень на пути к Трону Драконов Китая. Но его армии потерпели в битвах неудачу и вскоре с позором отступили – как много веков назад, в прошлые эпохи, окончились столь же сокрушительным поражением две другие попытки японцев закрепиться на континенте. Трон Китая по сю пору оставался для Японии самым притягательным магнитом.

– Подобный позор должен быть смыт навсегда – как тот позор, который Сынам Неба пришлось вытерпеть по вине Торанага, узурпировавших власть Накамуры после его смерти, погубивших его жену и сына, сравнявших с землей их замок в Осаке и уже больше чем достаточно грабящих наследство Сына Неба! Сонно-дзёи!

– Сонно-дзёи! – откликнулись юноши. Глаза их горели.

Стемнело. Оба юных самурая выбивались из сил: страх гнал их вперед без остановки, и долгий путь совсем измотал обоих. Но ни тот, ни другой не хотел первым признаться в этом, поэтому они упорно продолжали бежать вперед, пока не достигли края леса. Теперь перед ними лежали покрытые водой рисовые поля, раскинувшиеся по обе стороны Токайдо, которая вела к окраине Канагавы, видневшейся невдалеке, и к дорожной заставе.

– Давай… давай остановимся ненадолго, – сказал Ори. Его измучила пульсирующая боль в ране, голова болела, грудь болела, но он не показывал виду.

– Хорошо. – Сёрин дышал так же тяжело, голова и грудь у него болели ничуть не меньше, но он рассмеялся. – Ты немощен, как старуха. – Он нашел сухой клочок земли и с удовольствием опустился на него. С большой осторожностью он начал изучать окрестности, пытаясь отдышаться.

Токайдо была почти пуста, передвижение по ночам обычно запрещалось бакуфу, и любой путник подвергался суровому допросу и жестоко наказывался, если не имел достаточно веского оправдания. Несколько носильщиков и последние из путников спешили к заставе у Канагавы, все остальные принимали горячую ванну или бражничали в безопасности гостиниц и постоялых дворов – их в этом придорожном селении было великое множество. По всей стране дорожные заставы закрывались с наступлением темноты и не открывались до рассвета и всегда бдительно охранялись местными самураями.

По ту сторону залива Сёрин увидел масляные фонари на набережной и в некоторых домах в Поселении, а также на кораблях, стоявших на якоре. Яркая луна, вполовину круга, поднималась над горизонтом.

– Как твоя рука, Ори?

– Хорошо, Сёрин. Мы уже отошли от Ходогайи больше чем на ри.

– Да, но я не буду чувствовать себя в безопасности, пока мы не дойдем до гостиницы. – Сёрин принялся разминать шею, пытаясь унять ноющую боль в ней и в голове. Пощечина Кацуматы изрядно оглушила его. – Когда мы сидели перед господином Сандзиро, я подумал, что нам конец. Я решил, что он приговорит нас к смерти.

– Я тоже. – Произнеся эти слова, Ори почувствовал приступ дурноты, рука невыносимо болела, как и ходившая ходуном грудь, лицо все еще горело от пощечины. Он рассеянно махнул здоровой рукой, разгоняя облако ночных насекомых. – Если бы он… я был готов схватить свой меч и отправить его в дальний путь, чтобы указать нам дорогу.

– Я тоже, но сэнсэй наблюдал за нами очень тщательно и убил бы нас, прежде чем мы успели бы шевельнуться.

– Да, ты снова прав. – Ори вздрогнул всем телом. – Его удар чуть не снес мне голову с плеч. Ииии, обладать такой силой, невероятно! Я рад, что он на нашей стороне, а не против нас. Это он спас нас, он один, он склонил господина Сандзиро к своему мнению. – Лицо Ори вдруг стало серьезным. – Сёрин, пока я ждал, я… чтобы укрепить себя, сложил свое предсмертное стихотворение.

Сёрин тоже посерьезнел.

– Могу я услышать его.

Да.

Клич сонно-дзёи на закате,

Ничего не потрачено зря.

В ничто – мой прыжок.

Сёрин задумался о стихотворении, смакуя про себя его красоту, равновесие слов и третий уровень их значения. Потом сказал с торжественным видом:

– Самурай поступает мудро, сложив свое предсмертное стихотворение. Мне это пока еще не удалось, но я обязательно сложу его, тогда весь остаток жизни станет лишь нечаянной прибавкой к тому, что должно быть и уже исполнено. – Он повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую, заводя вбок до предела, пока не захрустели позвонки и связки, и почувствовал себя лучше. – Знаешь, Ори, Сэнсэй был прав, мы действительно проявили нерешительность и потому потерпели поражение.

– Я замешкался, в этом он прав, я легко мог бы убить ту девушку, но ее вид парализовал меня на мгновение. Я никогда… ее невообразимые одежды, лицо, как некий странный цветок, с этим огромным носом, больше похожее на чудовищную орхидею с двумя огромными голубыми пятнами, увенчанную желтыми тычинками… Эти невероятные глаза, глаза сиамской кошки, тростник и солома под этой нелепой шляпой – так отвратительно и вместе с тем так… так притягательно. – Ори нервно рассмеялся. – Я был околдован. Нет сомнения, она – ками из краев, где всегда царит мрак.

– Сорви с нее одежды, и она окажется такой же, как все, но вот насколько притягательной, я… я не знаю.

– Я тоже подумал об этом. Интересно, на что бы это было похоже. – Ори на мгновение поднял глаза и посмотрел на луну. – Если бы мне довелось повалить ее на подушки, думаю… думаю, я стал бы пауком-самцом для этой паучихи.

– Ты хочешь сказать, что она убила бы тебя потом?

– Да. Если бы я познал ее, силой или нет, эта женщина убила бы меня. – Ори опять замахал рукой, прогоняя насекомых, которые начали по-настоящему досаждать им. – Я никогда не видел таких, как она… да и ты тоже. Ты ведь тоже это заметил, neh?

– Нет, все произошло так быстро, я пытался убить того большого урода с пистолетом, а потом она уже умчалась.

Ори не отрываясь смотрел на далекие огоньки Иокогамы.

– Я спрашиваю себя, как ее зовут, что она делала, когда добралась туда. Я никогда не встречал… она была так безобразна и вместе с тем…

Сёрин забеспокоился. Обычно Ори почти не обращал внимания на женщин, просто пользовался ими, когда это было ему нужно, позволял им развлекать его, прислуживать ему. Сёрин не помнил, чтобы, за исключением сестры, которую Ори обожал, тот когда-нибудь заговаривал хоть об одной из них.

– Карма.

– Да, карма. – Ори поправил повязку на ране, пульсирующая боль стала сильнее. Из-под повязки выступила кровь. – Но даже и в этом случае я не уверен, что мы потерпели поражение. Мы должны выждать, должны проявить терпение и посмотреть, что будет дальше. Мы всегда планировали напасть на гайдзинов при первой же возможности – я был прав, когда выступил против них в тот момент.

Сёрин поднялся.

– Я устал от серьезных разговоров о ками и о смерти. Со смертью мы и так встретимся, и очень скоро. Сэнсэй дал нам жизнь для сонно-дзёи. Из ничего – в ничто, но сегодня у нас есть еще одни вечер, которым мы можем насладиться. Горячая ванна, саке, ужин, потом настоящая Повелительница Ночи, мягкая, сладкопахнущая, влажная… – Он тихо рассмеялся. – Нежный цветок, а не орхидея, с прекрасным носом и нормальными глазами. Пойдем…

Он не договорил. С востока, со стороны Иокогамы, до них долетел звук выстрела сигнальной пушки корабля. Вслед за этим сигнальная ракета ненадолго осветила ночное небо.

– Они всегда так делают?

– Не знаю. – Впереди они едва могли разглядеть огни на первой заставе. – Лучше идти через поля, тогда мы сможем обойти стражу.

– Да. Нам следует перейти дорогу здесь и держаться поближе к берегу. С той стороны они вряд ли ожидают чьего-то появления, мы сможем избежать встречи с патрулями, да и гостиница ближе.

Низко пригнувшись, они перебежали через дорогу и свернули на одну из тропинок, которые пересекали поля, недавно засеянные озимым рисом. Вдруг они остановились. Со стороны Токайдо раздался конский топот и позвякивание уздечек. Оба юноши нырнули вниз, прижимаясь к земле, подождали мгновение, потом открыли рты от изумления. Из-за поворота легким галопом выехали десять драгун в мундирах, вооруженные карабинами, впереди скакал офицер.

Самураи у заставы на дороге тут же заметили их и крикнули, предупреждая остальных об опасности. Из хижин выскочили еще стражники и присоединились к ним. Скоро двадцать воинов выстроились позади заграждения, их офицер встал перед ними.

– Что будем делать, Ори? – прошептал Сёрин.

– Ждать.

Они увидели, как старший самурай поднял руку.

– Остановитесь! – выкрикнул он и коротко кивнул головой, как предписывал этикет при обращении вышестоящего к нижестоящим. – Имеете ли вы разрешение на проезд в ночное время? Если да, пожалуйста, предъявите ваши бумаги.

Ори обуяла ярость, когда он увидел неприкрытое высокомерие на лице офицера гайдзинов, который остановился шагах в десяти от заставы, крикнул что-то на своем странном языке и повелительным жестом приказал самураям убрать заграждение, не спешившись и не поклонившись в ответ, как того требовали приличия.

– Как вы смеете быть столь грубым! Уезжайте! – сердито выкрикнул самурай, не ожидавший подобного оскорбления. Он махнул драгунам рукой, показывая, чтобы они удалились.

Офицер гайдзинов отрывисто отдал какой-то приказ. Его люди тут же скинули карабины с плеч, навели их на самураев и после короткого второго приказа произвели дисциплинированный залп поверх голов. В следующую секунду они перезарядили карабины и на этот раз прицелились прямо в стражников – раньше, чем звук первого залпа успел замереть вдали, оставив после себя глубокое зловещее молчание, заполнившее все вокруг.

Сёрин и Ори не могли прийти в себя от удивления. Во все времена ружья заряжались порохом и пулей только с дула.

– Эти ружья заряжаются с казенной части, новыми патронами, – возбужденно зашептал Сёрин. Ни тот, ни другой никогда еще не видели этого самого последнего изобретения, лишь слышали о нем. Самураи на дороге были потрясены в равной степени. – Ииии, ты заметил, как быстро они перезарядились? Я слышал, солдат с таким ружьем может без труда произвести десять выстрелов против одного с обычным.

– Но ты обратил внимание на их дисциплинированность, Сёрин, и на выучку их лошадей, ведь те почти не шелохнулись!

Офицер гайдзинов вновь высокомерно показал рукой, чтобы им открыли путь. Вид его не вызывал сомнения, что если приказ не будет выполнен немедленно, все самураи умрут.

– Пропустите их, – распорядился старший самурай.

Офицер драгун с презрительной миной пришпорил лошадь, внешне не ведая страха, его хмурые солдаты двинулись следом, держа карабины наготове. Ни один из них не приветствовал стражников и не ответил на их вежливые поклоны.

– Я немедленно доложу об этом и потребую извинений! – звенящим голосом произнес старший самурай, взбешенный их оскорбительным поведением, но стараясь не показать этого.

Как только драгуны проехали, дорогу опять перегородили, а Ори прошептал, вне себя от ярости:

– Какие отвратительные манеры! Но что смог бы сделать начальник стражи против таких ружей?

– Он все равно должен был напасть на гайдзинов и постараться убить их, прежде чем умереть самому. Я бы не смог сделать того, что сделал этот трус, – я бы напал и встретил смерть, – сказал Сёрин, трясясь от злости.

– Да. Я полагаю… – Ори вдруг замолчал, и гнев его мигом улетучился при мысли, которая неожиданно пришла ему в голову. – Пойдем, – настойчиво зашептал он, – мы разузнаем, куда они направляются – может быть, нам удастся украсть у них несколько ружей.

4

Баркас с флагом королевского флота на корме выскользнул из вечернего полумрака и устремился к причалу Канагавы. В отличие от других причалов, которыми пестрел берег, этот был построен на редкость основательно из дерева и камня, щит на высоких столбах горделиво возвещал на английском и японском: «Собственность Ее Величества британской дипломатической миссии в Канагаве. Посторонним вход воспрещен». Баркас был битком набит морскими пехотинцами; матросы ловко орудовали веслами. Тонкая багровая полоса еще окаймляла горизонт на западе. По морю гуляла крупная зыбь, луна красиво вставала в темном небе, свежий ветер разгонял облака.

На самом конце причала баркас поджидал один из гренадеров, охранявших миссию. Рядом с ним стоял круглолицый китаец в длинном глухом халате под горло, в руке он держал шест с масляным фонарем.

– Суши весла! – крикнул боцман. Все весла были немедленно подняты, сидевший на носу матрос прыгнул на причал и закрепил носовой конец. За ним быстро, но без толкотни и шума, на причал выбрались морские пехотинцы, тут же построившиеся в оборонительный порядок с ружьями наготове, пока их сержант внимательно изучал местность. На корме сидел морской офицер. И Анжелика Ришо. Он помог ей сойти на берег.

– Добрый вечер, сэр, мэм, – сказал гренадер, отдавая честь офицеру. – Это вот Лун, он состоит при миссии помощником.

Лун во все глаза таращился на девушку.

– Доб'лая вечила, са', васа за моя ходить сильна быстла лаз-лаз, хейа? Мисси моя ходить ладна.

Охваченная тревогой, Анжелика нервно посматривала кругом. Она была в капоре и голубом шелковом платье с турнюром, на плечи была наброшена шаль того же цвета, которая изумительно оттеняла ее бледность и светлые волосы.

– Мистер Струан, как он себя чувствует?

– Не знаю, мэм, мисс, – доброжелательно ответил солдат. – Док Бабкотт, он лучший в этих водах, так что с беднягой все будет в порядке, ежели будет на то воля Божья. Он прямо страсть как обрадуется, увидев вас – все тут про вас спрашивал. Мы-то вас раньше утра и не ждали.

– А мистер Тайрер?

– Здоровехонек, мисс, рана пустяковая. Нам бы пора трогаться.

– Далеко идти?

– Ай-йа, нет далекий чоп-чоп ладна, – раздраженно проговорил Лун. Он поднял шест с фонарем и выставил его в ночь, что-то озабоченно бормоча на кантонском.

До чего наглый сукин сын, подумал офицер. Он был высокого роста, лейтенант королевского флота, звали его Джон Марлоу. Он и Анжелика двинулись следом. Морские пехотинцы тотчас же развернулись, прикрывая их со всех сторон, дозорные вышли вперед. – С вами все в порядке, мисс Анжелика? – спросил он.

– Да, благодарю вас. – Она плотнее закуталась в шаль, осторожно ступая в темноте. – Какой ужасный запах!

– Боюсь, это испражнения, которые здесь используют как удобрение, да еще отлив добавляет. – У Марлоу были песочного цвета волосы и серо-голубые глаза. В свои двадцать восемь лет он являлся капитаном двадцатиоднопушечного парового фрегата Ее Величества «Жемчужина». Правда, последнее время он исполнял обязанности флаг-адъютанта при адмирале Кеттерере, командовавшем военно-морскими силами в Японии. – Может быть, вам было бы удобнее в носилках?

– Благодарю вас, нет, все и так очень хорошо.

Лун шел чуть впереди по узким пустынным улочкам деревни, освещая им путь. Большая часть Канагавы лежала погруженная в глубокую тишину, хотя изредка они слышали шумный пьяный смех мужчин и женщин, доносившийся из-за высоких стен, в которых время от времени попадались маленькие дверцы с зарешеченными окошечками. На каждом шагу им встречалось множество разукрашенных вывесок на японском.

– Это постоялые дворы, гостиницы? – спросила она.

– Видимо, – осторожно ответил Марлоу.

Лун тихо хихикнул, услышав вопрос и ответ. По-английски он говорил совершенно свободно – язык он выучил в миссионерской школе. Однако, следуя приказу, тщательно скрывал это, всегда говорил только на пиджин, притворялся глупым и в итоге знал много секретов, которые имели огромную ценность и для него, и для руководителей его тонга, и для их общего вождя, Светлейшего Чена, Гордона Чена, компрадора компании Струана. Компрадор, обычно им был высокородный евразиец, являлся незаменимым посредником между европейскими и китайскими торговцами, он свободно говорил на английском и нескольких китайских диалектах, и к его рукам прилипало по меньшей мере десять процентов от каждой сделки.

А, заносчивая юная мисси, питающаяся чужой неудовлетворенной страстью, с бесконечным весельем размышлял Лун, знавший о ней много всего интересно, который же из этих дурнопахнущих круглоглазых первым распялит тебя на подушках и войдет в твои столь же дурнопахнущие Нефритовые Врата? К тебе в самом деле еще никто не прикасался, как ты притворяешься, или внук Зеленоглазого Дьявола Струана уже познал с тобой Облака, Пролившиеся Дождем? Клянусь всеми богами, великими и малыми, я узнаю это совсем скоро, потому что твоя горничная является дочерью третьей двоюродной сестры моей сестры. Я уже знаю, что твои короткие волоски неухожены и нуждаются в выщипывании, они такие же светлые, как на голове, и растут слишком густо, чтобы это могло понравиться цивилизованному человеку, но, полагаю, варвар этого просто не заметит. Ха!

Ай-йа, до чего интересна жизнь. Готов поспорить, это нападение и убийство доставят и дьяволам-варварам, и Пожирателям Нечистот с этих островов много неприятностей. Вот и чудесно! Пусть все они захлебнутся в собственных испражнениях!

Интересно получается, что внук Зеленоглазого Дьявола был так жестоко ранен, стало быть, скверный йосс всех мужчин этого рода простирается и на него; интересно, что новость об этом уже тайно летит в Гонконг с нашим самым быстрым курьером. Ах, до чего я мудр и предусмотрителен! Но, опять же, я родился в Срединном Царстве и потому, разумеется, стою выше них всех.

Однако встречный ветер для одного всегда надувает паруса другого. Это известие, несомненно, резко понизит стоимость акций «Благородного Дома». Зная об этом наперед, я и мои друзья получим большую прибыль. Клянусь всеми богами, я поставлю десятую часть своей прибыли на первую же лошадь на скачках в Счастливой Долине, которая побежит под четырнадцатым номером – сегодняшней датой по варварскому исчислению.

Хоу! – воскликнул он, вытянув вперед руку.

Центральные башенки храма темнели над улицами и переулками крошечных одноэтажных домов, стоявших каждый отдельно, но при этом кучками, как в сотах.

Два гренадера под началом сержанта охраняли ворота храма, хорошо освещенные масляными фонарями. Рядом с ними стоял Бабкотт.

– Привет, Марлоу, – произнес он с улыбкой. – Поистине неожиданное для меня удовольствие, мадемуазель, добрый вечер. В чем…

– Извините, доктор, – прервала его Анжелика. Она глядела на него снизу вверх, широко раскрыв глаза, пораженная размерами англичанина. – Но Малкольм… мистер Струан… мы слышали, он был опасно ранен.

– Он получил довольно неприятный удар мечом, но рана зашита и сейчас он крепко спит, – как можно более легким голосом произнес Бабкотт. – Я дал ему успокоительное. Я отведу вас к нему через секунду. В чем дело, Марлоу, зачем…

– А Филип Тайрер? – снова прервала его она. – Он… его тоже серьезно ранили?

– Просто поверхностная рана, мадемуазель, вы в данный момент ничего не можете для них сделать, оба приняли снотворное. Зачем здесь все эти морские пехотинцы, Марлоу?

– Адмирал решил, что вам понадобятся дополнительные силы на случай эвакуации.

Бабкотт присвистнул.

– Это настолько серьезно?

– Там как раз сейчас идет совещание. Адмирал, генерал, сэр Уильям вместе с французскими, германскими, русскими и американскими представителями и… э-э… нашей торговой братией, – сухо добавил Марлоу. – Я так полагаю, разговор идет жаркий. – Он повернулся к сержанту королевской морской пехоты. – Обеспечьте охрану миссии, сержант Кримп, я обойду посты позже. – Повернувшись к сержанту гренадеров, он добавил: – Пожалуйста, предоставьте сержанту Кримпу необходимую помощь: укажите, где расставить людей и так далее. Ваше имя, пожалуйста?

– Тауэри, сэр.

– Благодарю вас, сержант Тауэри.

– Не хотите ли вы пройти со мной? Чашку чая? – предложил Бабкотт Марлоу и Анжелике.

– Благодарю вас, нет, – отказалась она, стараясь сохранять вежливый тон, но уже снедаемая нетерпением. Ей не нравилось, как англичане заваривают чай и предлагают его сразу же, стоит подать им для этого малейший повод. – Но я бы хотела повидать мистера Струана и мистера Тайрера.

– Разумеется, безотлагательно. – Доктор уже понял, что она готова разрыдаться в любой момент, и решил, что сейчас ей действительно необходима чашка чая, возможно, с каплей бренди, успокоительный настой и потом – в кровать. – Боюсь, юный Филип пережил настоящий шок, бедняга. Должно быть, и для вас все это было ужасным потрясением.

– С ним все в порядке?

– Да, в полном порядке, – терпеливо ответил он. – Пойдемте, вы убедитесь сами. – Он повел их через внутренний двор. Стук копыт и звяканье уздечек остановили их. Обернувшись, они с удивлением увидели въезжающий во двор разъезд драгун. – Святый Боже, да это же Паллидар, – нахмурился Марлоу. – Что он тут делает?

Они наблюдали, как драгунский офицер отдал честь морским пехотинцам и гренадерам и спешился.

– Продолжайте, – сказал Паллидар, не замечая Марлоу, Бабкотта и Анжелику. – Эти чертовы джапские ублюдки попытались, черт возьми, загородить нам дорогу, клянусь Господом! Жаль только, что эти выблядки изменили свое в господа-бога-мать растреклятое решение, а то сейчас бы они у меня уже кормили червей, будь я проклят, и… – Он увидел Анжелику и замолчал, похолодев от ужаса. – Господи Иисусе! О… послушайте, я… я самым искренним образом извиняюсь, мадемуазель, я… э… я никак не предполагал, что здесь могут быть дамы… э… привет Джон, доктор.

– Привет, Сеттри, – сказал Марлоу. – Мадемуазель Анжелика, позвольте представить вам нашего просторечного капитана Сеттри Паллидара из восьмого драгунского полка Ее Величества. Мадемуа-зель Анжелика Ришо.

Она холодно кивнула, он деревянно поклонился.

– Я… э… приношу свои глубочайшие извинения, мадемуазель. Док, меня прислали для охраны миссии на случай эвакуации.

– Адмирал уже направил нас сюда для этой цели, – резко заметил Марлоу. – С отрядом морских пехотинцев.

– Теперь, когда мы прибыли, вы можете отпустить их.

– Пош… предлагаю вам запросить новых распоряжений. Завтра. Тем временем я как старший офицер беру командование на себя. Старший род войск, старина. Доктор, возможно, вы проводите леди навестить мистера Струана.

Бабкотт озабоченно посмотрел, как они, выкатив грудь, сверлили друг друга глазами. Оба офицера нравились ему. Внешне они оставались дружелюбными, но под этой маской скрывалась готовность драться насмерть. Эти два молодых бычка когда-нибудь сцепятся по-настоящему – да поможет им Бог, если ссора выйдет из-за женщины.

– Я увижу вас обоих попозже, – сказал он, взял Анжелику под руку и увел ее.

Оба мужчины проводили их взглядом. Потом подбородок Паллидара задрался кверху.

– Здесь вам не корабельная палуба, – прошипел он. – Это работа для армии, клянусь Богом.

– Черта с два!

– Вы что, вместе в манерами растеряли еще и мозги? За каким дьяволом вам понадобилось тащить сюда женщину, когда одному Господу Богу известно, что здесь может произойти?

– А за таким, что столь нужный всем мистер Струан изъявил желание повидать ее. Это, изволите ли видеть, оказалась весьма удачная мысль с лечебной точки зрения. Так что она сумела уговорить адмирала позволить ей приехать сюда сегодня же вечером вопреки моим настояниям, а он приказал мне сопровождать ее сюда и в целости и сохранности доставить обратно. Сержант Тауэри!

– Слушаю, сэр.

– Я принимаю общее командование до получения дальнейших распоряжений. Покажите драгунам, где они могут разместиться, и устройте их поудобнее. У вас найдется где поставить их лошадей? Достаточны ли запасы провизии?

– Так точно, сэр, места здесь полно. Вот со жратвой только туговато.

– А когда она была в достатке в этой Богом забытой стране? – Марлоу подозвал его поближе. – Передайте всем, – сказал он с угрозой, – никаких драк. Если что, каждый сукин сын, который окажется замешан, получит сто плетей – кто бы он ни был!

Бар клуба Иокогамы, самое вместительное помещение во всем Поселении и потому неизменное место всех собраний, сотрясался от людского рева, заполненный почти всеми принятыми в обществе обитателями Поселения – отсутствовали только те, кто упились в стельку или были очень больны. Собрание орало на разных языках, многие были вооружены, многие размахивали кулаками и кричали ругательства маленькой группе хорошо одетых людей, сидевших за столом на небольшом возвышении в дальнем конце бара; большинство из этих последних кричали что-то в ответ, генерал и адмирал были близки к апоплексии.

– Повторите это еще раз, и, клянусь Господом, я вызову вас прогуляться…

– Иди к черту, недоносок…

– Ет'война, Увильям должен бы…

– Развернуть армию и флот, черт подери, и обстрелять Эдо…

– Сравнять эту ихнюю паскудную столицу с землей, клянусь Богом…

– Кентербери должен быть отомщен, Вельям обязан…

– Верно! Увиллим во всем виноватый, Джон Кент, он же мне все равно как брат родной…

Послушайте, наконец. – Один из сидевших за столом принялся колотить деревянным молотком по столешнице, призывая всех к молчанию.

Это лишь еще больше распалило толпу торговцев, лавочников, содержателей гостиниц, игроков, конюхов, мясников, жокеев, моряков, людей без определенной профессии, которые жили на деньги, присылаемые с родины, парусных мастеров и портового отребья. Цилиндры, яркие пестрые жилеты, шерстяная одежда и белье, кожаные сапоги – от дорогих до изрядно потертых; горячий воздух был пропитан табачным дымом, тяжелым запахом немытых тел, прокисшего пива, виски, джина, рома, пролитого вина.

– Тише, ради Христа-Спасителя, дайте Увильяму сказать…

Человек с молотком прокричал:

– Меня зовут Уильям, черт побери! Уильям. Не Увильям, не Увиллим, не Вульем и не Выльем! Уильям Айлсбери, сколько раз должен я вам повторять! Уильям!

– Правильно, дайте Ульяму сказать, ну!

Три бармена, отпускавшие напитки за огромной стойкой, расхохотались.

– До чего жаркое дело эти собрания, народ прямо помирает от жажды, а, приятель? – весело крикнул один из них, протирая стойку грязной тряпкой. Бар был гордостью Поселения, его стойка была намеренно построена на фут длиннее, чем стойка бара шанхайского жокей-клуба, считавшегося до этого самым большим в Азии, и вдвое длиннее стойки бара гонконгского клуба. Стена за их спиной была уставлена рядами бутылок с вином, спиртными напитками, бочонками с пивом. – Дайте же бедолаге сказать, ради бога!

Сэр Уильям Айлсбери, человек с деревянным молотком, вздохнул. Он являлся британским посланником в Японии, старшим сотрудником дипломатического корпуса. Остальные представляли за столом Францию, Россию, Пруссию и Америку. Его терпение лопнуло, и он сделал знак молодому офицеру, стоявшему позади стола. Тот, явно готовый к этому, – как и люди за столом, – немедленно достал револьвер и выстрелил в потолок. Кусочки штукатурки посыпались на пол среди разом наступившего молчания.

– Благодарю вас. Итак, – начал сэр Уильям голосом полным сарказма, – если вы, джентльмены, угомонитесь на минутку, мы сможем продолжить. – Это был высокий представительный мужчина на исходе четвертого десятка, с худым лицом и торчащими ушами. – Я повторяю, поскольку принятое нами решение затронет всех вас, мои коллеги и я желали бы предварительно обсудить, как нам отреагировать на этот инцидент – обсудить вместе с вами. Если вы, друзья мои, не хотите слушать или если у вас спросят ваше мнение, а вы не поделитесь им с минимальным количеством бранных слов и выражений – мы рассмотрим все дело в узком кругу, а потом, когда решим, что же БУДЕТ ДАЛЬШЕ, то с удовольствием сообщим вам об этом.

Ворчливое недовольство в толпе, но никакой открытой враждебности.

– Прекрасно. Мистер Макфей, вы говорили?

Джейми Макфей стоял в первых рядах, Дмитрий рядом с ним. Поскольку Джейми возглавлял японское отделение компании Струана, крупнейшей в Азии, обычно именно он выступал от лица торговцев, кто имел собственные флоты вооруженных клиперов и торговых кораблей.

– Что же, сэр, мы знаем, что эти сацумы остановились на ночь в Ходогайе, это к северу отсюда, совсем недалеко, и их король вместе с ними, – сказал он, хмурясь, сильно встревоженный состоянием Малкольма Струана. – Его имя Садзирро, или как-то вроде этого, и я полагаю, нам сле…

Я голосую за то, чтобы окружить сегодня ночью этих ублюдков и вздернуть содомита! – крикнул кто-то.

Грянул гром аплодисментов, который скоро утих посреди нескольких невнятных чертыханий и призывов «ради бога, давайте дальше».

– Прошу вас, продолжайте, мистер Макфей, – устало произнес сэр Уильям.

– Нападение, как всегда, было неспровоцированным, Джона Кентербери подло и зверски убили, один Господь Бог знает, сколько времени уйдет на то, чтобы мистер Струан поправился. Но это первый случай, когда мы можем назвать убийц – по крайней мере, их король может это сделать, и так же верно как то, что Господь сотворил райские яблочки, этот король обладает достаточной властью, чтобы схватить этих мерзавцев и выдать нам, а также заплатить за урон… – Новые рукоплескания. – Они недалеко ушли, и с теми войсками, что у нас есть, мы сможем добиться у них правды.

Одобрительный рев и призывы к отмщению.

Анри Бонапарт Сератар, французский посланник в Японии, громко произнес:

– Я бы хотел обратиться к мсье генералу и мсье адмиралу с вопросом, что они думают на этот счет.

– У меня на кораблях пятьсот морских пехотинцев… – тут же выпалил адмирал.

Генерал Томас Огилви прервал его, твердо, но учтиво:

– Данный вопрос касается сухопутной операции, мой дорогой адмирал. Мистер Серятард… – Седеющий краснолицый англичанин тщательно исковеркал имя француза и употребил слово «мистер», чтобы оскорбление было полным, – в нашем распоряжении тысяча британских солдат в палаточных лагерях, два отряда квалерии, три батареи самых современных орудий, а также возможность вызвать еще восемь-девять тысяч британских и индийских пехотинцев со вспомогательными войсками с Гонконга в течение двух месяцев. – Он поиграл золотым галуном своего мундира. – Невозможно представить себе проблему, которую войска Ее Величества под моим командованием были бы не в силах разрешить самым оперативным образом.

– Я согласен, – кивнул адмирал, его голос потонул в одобрительных выкриках. Когда они утихли, Сератар мягко спросил:

– Значит, вы выступаете за объявление войны?

– Ничего подобного, сэр, – ответил генерал. Их неприязнь была взаимной. – Я просто сказал, что мы в состоянии выполнить все, что от нас потребуется, когда потребуется и когда мы будем обязаны это сделать. Я также склонен считать, что все решения по данному инциденту следует принимать посланнику Ее Величества совместно с адмиралом и мною без неподобающих дебатов и обсуждений.

Некоторые поддержали его, большинство же недовольно загудело, а кто-то крикнул:

– Это наше серебро и налоги идут в уплату за всю вашу шайку-лейку, так что мы в своем праве говорить, что и как. Про такую штуку, как парламент-то, слыхали, клянусь Богом?

– Нападение совершено и на французскую подданную, – горячась, повысил голос Сератар, – следовательно, затронута честь Франции. – Свист, улюлюканье, сальные замечания в адрес девушки.

Снова сэр Уильям прибег к помощи молотка, и это позволило Исайе Адамсону, исполняющему обязанности американского посланника, холодно заметить:

– Предложение объявить войну из-за этого инцидента – это чепуха, а затея с захватом или нападением на короля на их собственной суверенной территории – и вовсе полный идиотизм, типичное проявление имперских замашек и шовинизма. Первое, что нужно сделать, это сообщить обо всем бакуфу и попросить их…

– Доктор Бабкотт уже поставил их в известность в Канагаве, – с раздражением произнес сэр Уильям, – и они уже заявили, что ничего не знают о случившемся и, по всей вероятности, станут придерживаться своей обычной тактики, неизменно заявляя то же самое и впредь. Один британский подданный был зверски убит, другой – опасно ранен, наша восхитительная юная иностранная гостья, к нашему стыду, была напугана чуть не до смерти – эти действия, как правильно указал мистер Макфей и как я еще раз хочу подчеркнуть, впервые были совершены преступниками, личности которых мы можем установить. Правительство Ее Величества не оставит это безнаказанным… – На мгновение его голос покрыла ревущая волна приветственных выкриков, потом он добавил: – Единственное, что нам предстоит определить, это меру наказания, а также то, как мы должны действовать дальше и какие назначить сроки. Мистер Адамсон? – обратился он к американцу.

– Поскольку американцы не подвергались нападению, я воздерживаюсь от официальных рекомендаций.

– Граф Сергеев?

– Мой официальный совет, – осторожно произнес русский, – напасть на Ходогайю, разнести ее в клочья, и всех этих сацумов вместе с нею. – Граф был сильным, рослым мужчиной тридцати с небольшим лет, с благородным лицом и аккуратной бородой; он возглавлял посольство царя Александра II. – Сила, немедленная, могучая и беспощадная, – вот единственная дипломатия, которую японцы способны понять. Я почту за честь, если мой боевой корабль поведет это наступление.

Его слова были встречены неожиданным молчанием.

Я полагал, что ваш совет окажется именно таким, подумал про себя сэр Уильям. И я не так уж уверен, что вы ошибаетесь. Ах, Россия, прекрасная, поразительная страна, какой стыд, что мы враги. Лучшее время своей жизни я провел в Санкт-Петербурге. Но все равно вам не утвердиться в этих водах, в прошлом году мы остановили ваше вторжение на японские острова Цусимы, а в этом году мы не дадим вам украсть их Сахалин.

– Благодарю вас, любезный граф. Герр фон Хаймрих?

Пруссак был пожилым и говорил кратко и отрывисто.

– Я не могу советовать вам в этом вопросе, герр генеральный консул. Могу лишь официально сказать, что мое правительство сочло бы данный инцидент делом только вашего правительства, а не второстепенных сторон.

Сератар вспыхнул.

– Я не считаю…

– Благодарю вас за ваши советы, джентльмены, – твердо произнес сэр Уильям, прерывая ссору, готовую вспыхнуть между ними. В полученных вчера из министерства иностранных дел депешах говорилось о том, что Британия может вновь оказаться вовлеченной в очередную из бесконечных войн на континенте, на этот раз между воинственной кичливой Францией и стремящейся к новым захватам воинственной кичливой Пруссией, не говорилось только, на чьей стороне. Будь я проклят, если понимаю, почему все эти чертовы иностранцы, дьявол их забери, не могут вести себя как цивилизованные люди. – Прежде чем принять решение, – сухо заговорил он, – раз уж мы все собрались здесь и мне впервые предоставляется такая возможность, я думаю, нам следует сформулировать нашу проблему: Мы имеем законодательно утвержденные соглашения с Японией. Мы здесь для того, чтобы торговать, а не завоевывать новые земли. Нам приходится иметь дело с местной бюрократией, этими бакуфу, которые весьма напоминают губку: в один момент они притворяются всесильными, в другой – беспомощно пасуют перед их отдельными королями. Нам так и не удалось добраться до подлинного средоточия власти, тайкуна или сёгуна – мы даже не знаем, существует ли он на самом деле.

– Он должен существовать, – холодно вставил фон Хаймрих, – потому что наш знаменитый немецкий путешественник и врач доктор Энгельберт Кемпфер, который жил на Дэсиме с 1690 по 1693 год, выдавая себя за голландца, писал о своем посещении сёгуна в Эдо во время их ежегодного паломничества.

– Это не доказывает того, что он существует сейчас, – язвительно заметил Сератар. – Однако я согласен с тем, что сёгун у японцев есть, и Франция одобряет попытку прямого контакта.

– Ваша идея восхитительна, мсье. – Сэр Уильям покраснел. – И как же нам следует ее осуществить?

– Пошлите флот против Эдо, – тут же вставил русский, – потребуйте немедленной аудиенции, грозя в противном случае уничтожить город. Имей я в своем распоряжении такой прекрасный флот, как ваш, я бы сначала сравнял половину города с землей, а уже потом требовал бы аудиенции… даже лучше, я бы приказал этому тайкуну-сёгуну прибыть на рассвете следующего дня на борт моего флагмана и вздернул бы его. – Буря одобрительных выкриков.

– Это бесспорно один из действенных способов, – ответил сэр Уильям, – но правительство Ее Величества предпочло бы несколько более дипломатичное решение. Далее: мы практически не располагаем достоверной информацией о том, что происходит в этой стране. Я был бы признателен всем коммерсантам, если бы вы помогли нам собрать сведения, которые могли бы оказаться полезными для нас. Мистер Макфей, из всех торговцев вы должны быть наиболее информированным, вы можете что-то сказать?

– Ну, несколько дней назад, – начал Макфей, тщательно взвешивая слова, – один из наших японских поставщиков шелка сказал нашему китайскому компрадору, что некоторые из королевств – он употребил слово «княжества», а королей называл «даймё», наверное, так звучит «князь» по-японски – восстали против бакуфу, в особенности Сацума, и еще какие-то другие, Тоса и Тёсю…

Сэр Уильям заметил интерес, тут же вспыхнувший в глазах остальных дипломатов, и спросил себя, разумно ли было задавать такой вопрос при всех.

– Где они находятся? – спросил он.

– Сацума рядом с Нагасаки на Южном Острове, который японцы называют Кюсю, – сказал Адамсон, – но вот Тёсю и Тоса?..

– Ну, в общем так, ваша честь, – вызвался из толпы американский моряк, и англичане с удовольствием услышали его ирландский выговор. – Тоса – это часть Сикоку, большого такого острова во внутреннем море. Тёсю лежит далеко на западе, на главном острове, мистер Адамсон, сэр, прямо там, где пролив. Мы через этот пролив часто ходили, в самой узкой части там никак не более мили. Это лучший, самый короткий путь из Шанхая и Гонконга досюда. Туземцы зовут его пролив Симоносеки, и мы там разок покупали у них рыбу и воду в городке, только нас там не больно жаловали. – Много других голосов подтвердили его слова, заявляя, что тоже часто пользовались этим проливом, но никогда не знали, что тамошнее королевство называлось Тёсю.

– Ваше имя, пожалуйста? – обратился сэр Уильям к американцу.

– Пэдди О'Флагерти, боцман американского китобоя «Альбатрос» из Сиэтла, ваша честь.

– Благодарю вас, – сказал сэр Уильям, и мысленно пометил для себя, что нужно будет потом послать за О'Флагерти и расспросить его обо всем поподробнее, а также выяснить, существуют ли карты этого района, и если карт нет, то немедленно приказать флоту изготовить их. – Продолжайте, мистер Макфей, – повернулся он к торговцу. – Восстали, вы говорите?

– Да, сэр. Этот торговец шелком – уж не знаю, насколько ему можно верить, – сказал, что идет этакая борьба за власть против главного тайкуна, которого он называл сёгуном, а также против бакуфу и какого-то короля или, как они говорят, даймё по имени Торанага.

Сэр Уильям увидел, как глаза на почти азиатском лице русского сузились еще больше.

– Да, мой дорогой граф?

– Нет, ничего, сэр Уильям. Но не это ли имя правителя упоминал Кемпфер?

– Действительно, действительно. – Интересно, почему вы раньше не упоминали при мне, что знакомы с этими очень редкими, но весьма поучительными дневниками, которые были написаны на немецком языке; вы по-немецки не говорите, следовательно они должны существовать в русском переводе. – Возможно, «Торанага» и означает «правитель» на их языке. Пожалуйста, продолжайте, мистер Макфей.

– Это все, что тот парень рассказал моему компрадору, но я обязательно постараюсь разузнать побольше. А теперь, – произнес Макфей вежливо, но твердо, – будем мы разбираться с королем Сацумы в Ходогайе сегодня ночью или нет?

Табачный дым колыхнулся в наступившем молчании.

– Может кто-нибудь добавить что-либо – про это восстание японцев?

– До нас тоже дошли слухи о нем, – сказал Норберт Грейфорт, глава японского отделения компании «Брок и Сыновья», главного соперника компании Струана. – Но я полагал, это каким-то образом связано с их верховным жрецом, этим микадо, который, судя по всему, живет в Киото, это такой город рядом с Осакой. Я тоже наведу справки. Тем временем, касательно сегодняшней вылазки, я присоединяю свой голос к предложению Макфея: чем скорее мы приструним этих мерзавцев, тем скорее обретем мир и покой. – Он был выше Макфея ростом и открыто ненавидел его.

Когда крики одобрения утихли, сэр Уильям с видом судьи, выносящего приговор, произнес:

– Итак, произойдет следующее. Во-первых, никакого нападения сегодня ночью не будет, и…

Крики «Подавайте в отставку, мы и без вас обойдемся, клянусь Богом, давай, ребята, покажем этим ублюдкам… Мы не можем, без поддержки войск нам…»

– Успокойтесь и слушайте, клянусь Богом! – прокричал сэр Уильям. – Если у кого-то мозги съехали набекрень настолько, что он отправится сегодня ночью в Ходогайю, ему придется отвечать не только перед японским, но и перед нашим законом. Я запрещаю это! Завтра я официально потребую – потребую – от бакуфу, и от сёгуна, принести официальные извинения, принести немедленно, передать нам обоих убийц для суда и повешения и столь же незамедлительно выплатить денежное возмещение в размере ста тысяч фунтов стерлингов, а иначе пусть пеняют на себя.

Некоторые поддержали его, большинство – нет собрание закончилось, и народ ринулся к стойке бара, многие уже были готовы взорваться, по мере того как споры становились все более пьяными и горячими. Макфей и Дмитрий протолкались на свежий воздух.

– Господи, как здесь хорошо. – Макфей сдвинул шляпу на затылок и промокнул лоб платком.

– Можно вас на два слова, мистер Макфей?

Джейми обернулся и увидел Грейфорта.

– Разумеется.

– Наедине, если вам угодно.

Макфей нахмурился, потом прошел вдоль берега и причалов по наполовину пустынной набережной, отдалившись на достаточное расстояние от Дмитрия, который работал не на Струана, а торговал через компанию Купера-Тиллмана, одну из американских.

– Да?

Норберт Грейфорт понизил голос:

– Так как насчет Ходогайи? У вас здесь сейчас два корабля, у нас – три, и, между нами говоря, полным-полно крутых ребят. Большинство парней из торгового флота присоединились бы к нам. Оружия у нас достаточно, и мы могли бы прихватить с собой пушку-другую. Джон Кентербери был хорошим другом, Старику он всегда нравился, и я хочу, чтобы он был отомщен. Что скажете?

– Если бы Ходогайя была портом, я бы не колебался, но нам не под силу вторжение в глубь острова. Здесь не Китай.

– Вы боитесь этого пустомели в баре?

– Я никого не боюсь, – осторожно ответил Макфей. – Мы не можем провести успешную вылазку без поддержки регулярных войск, Норберт, это невозможно. Я жажду мести более, чем кто-либо.

Грейфорт убедился, что их никто не подслушивает.

– Раз уж вы заговорили сегодня об этом, а нам не слишком часто выпадает возможность побеседовать, мы слышали, что скоро здесь начнутся большие неприятности.

– Бунт?

– Да. Чреватый для нас очень большими проблемами. Свидетельств тому полно, самых разных. Последние месяц-два наши поставщики шелка ведут себя подозрительно, поднимают цены на сырец, тянут с поставками, задерживают выплаты и клянчат дополнительных кредитов. Готов поспорить, что и у вас то же самое.

– Да. – Эти два человека крайне редко говорили друг с другом о делах.

– Чего-то особенного помимо этого я назвать не могу, но многие из признаков те же, что и в Америке, где все это кончилось гражданской войной. Если то же самое произойдет и здесь, мы все получим хорошего пинка под зад. Без флота и войск нам крышка, нас тут просто-напросто перережут как цыплят.

После недолгой паузы Макфей спросил:

– Что вы предлагаете?

– Придется сидеть и ждать, чем все это кончится. С планом Крошки Вилли я на многое не надеюсь, так же, как и вы. Этот русский был прав насчет того, как нам следует поступить. Тем временем… – Грейфорт качнул головой в сторону моря, где стояли на рейде два клипера его компании и торговые суда: клиперы по-прежнему были гораздо быстроходнее на обратном пути в Англию по сравнению с паровыми судами, как колесными, так и винтовыми. – … мы держим все свои секретные гроссбухи и звонкую монету на кораблях, увеличили запасы пороха, ядер, шрапнели и заказали у янки два новейших десятиствольных пулемета Гатлинга, получим их сразу же, как только они будут готовы.

Макфей рассмеялся.

– Черт, вот те раз – мы тоже!

– Мы, конечно, слышали об этом, почему я и сделал заказ, и новых ружей мы получим вдвое больше против вашего.

– Кто вам рассказал об этом, а? Кто ваш соглядатай?

– Старушка Хаббард нашептала, – сухо ответил Грейфорт. – Послушайте, нам всем ясно, что эти изобретения, вместе с металлическими патронами, начисто изменили ход войны – это уже доказано количеством потерь в сражениях у Булл-Рана и Фредериксбурга.

– Поразительно, да. Дмитрий рассказывал мне об этом. По его словам, южане за один день потеряли четыре тысячи человек. Ужас. Ну и?

– Мы оба могли бы тоннами продавать это оружие японцам; я думаю, мы должны согласиться не делать этого. И вместе следить за тем, чтобы ни один сукин сын не ввозил их сюда, легально или контрабандой. Продавать джапам пароходы и иной раз пушки – это одно дело, но не многозарядное оружие и не пулеметы. Договорились?

Макфей был удивлен этим предложением. И заподозрил подвох. Однако он ничем не выдал своих мыслей и пожал протянутую руку, уверенный, что Норберт никогда не станет соблюдать этих условий.

– Договорились.

– Хорошо. Каковы последние новости о молодом Струане?

– Когда я видел его час назад, выглядел он неважно.

– Он умрет?

– Нет. Доктор заверил меня в этом.

Холодная улыбка.

– Откуда, черт побери, они могут знать наперед? Но если бы он умер, это могло бы стать концом «Благородного Дома».

– Ничто и никогда не в состоянии разрушить «Благородный Дом», Дирк Струан позаботился на этот счет.

– Не будьте так уверены. Дирк уже больше двадцати лет как мертв, его сын Кулум вот-вот последует за ним, и если Малкольм не выживет, кто тогда станет во главе компании? Не его же младший брат, которому всего десять лет. – В глазах его появился странный блеск. – Может, Старику Броку и семьдесят три, но ни ума, ни хватки он пока не растерял.

– Однако мы по-прежнему «Благородный Дом», а Кулум по-прежнему тайпэн, – добавил Макфей, не отказав себе в удовольствии загнать Грейфорту колючку под кожу. – А Старик Брок по-прежнему не стюард жокей-клуба в Счастливой Долине и никогда им не будет.

– Это скоро придет, Джейми, это и все остальное. Кулуму Струану уже не долго осталось контролировать выборы стюардов в жокей-клубе, а если его сын и наследник тоже сыграет в ящик, что ж, посчитай нас и наших друзей, и ты увидишь, что мы без труда соберем необходимое количество голосов.

– Этого не будет.

Выражение лица Грейфорта стало жестким.

– Может статься, Старик Брок вскоре почтит нас здесь своим присутствием – вместе с сэром Морганом.

– Морган в Гонконге? – Макфей постарался не выдать того, как ошеломила его эта новость. Сэр Морган Брок был старшим сыном Старика Брока и с большим успехом руководил конторой компании в Лондоне. Насколько Джейми знал, раньше Морган никогда не бывал в Азии. Если Морган вот так вдруг появился в Гонконге… какие новые козни затевает эта парочка на сей раз? – спрашивал он себя в тревоге. Морган специализировался на торгово-банковских операциях и искусно протянул шупальца Броков в Европу, Россию и Северную Америку, постоянно беспокоя клиентов компании Струана и ставя препоны на торговых путях «Благородного Дома». С тех пор как в прошлом году началась гражданская война в Америке, Макфей, вместе с другими директорами компании, стал получать тревожные донесения о неудачах в реализации обширных американских планов «Благородного Дома», как на Севере, так и на Юге, планов, в которые Кулум Струан вложил огромные суммы. – Если Старик Брок и его сын осчастливят нас своим приездом, можете не сомневаться, что мы почтем за честь накормить их ужином.

Грейфорт хохотнул, но как-то невесело.

– Не думаю, что у них будет время; разве что они захотят проверить ваши книги, когда мы вас проглотим.

– Это у вас никогда не получится. Если я услышу что-нибудь о восстании японцев, я дам вам знать. Пожалуйста, поступите таким же образом. А теперь, спокойной ночи. – С подчеркнутой вежливостью Макфей приподнял шляпу и зашагал прочь.

Грейфорт рассмеялся про себя. Он был в восторге: семена как будто легли в благодарную почву. Старик будет счастлив собрать урожай, подумал он, выдрав побеги с корнем.

Доктор Бабкотт устало двигался по полутемному коридору миссии в Канагаве. В руке он держал масляный фонарь; поверх его шерстяной пижамы был наброшен ночной халат. Где-то внизу часы пробили два раза. Он рассеянно опустил руку в карман и сверился со своими часами-луковицей, зевнул, потом постучал в дверь.

– Мисс Анжелика?

Через мгновение ее сонный голос спросил:

– Да?

– Вы просили сказать вам, когда мистер Струан проснется.

– А, благодарю вас. – Прошло еще несколько секунд, потом он услышал звук отодвигаемого засова, и Анжелика вышла к нему. Волосы немного в беспорядке, еще не окончательно проснувшаяся, в плотном халате, надетом на ночную рубашку. – Как он?

– Его подташнивает, и он как в дурмане, – ответил Бабкотт, провожая ее назад по коридору и вниз, в операционную, где находились палаты для больных. – Температура и пульс у него подскочили немного, но иного, разумеется, трудно было ожидать. Я дал ему наркотик, чтобы унять боль, но он крепкий молодой человек, и все должно быть в порядке.

Когда она побывала у Малкольма в первый раз, мертвенная бледность его черт поразила ее, а стоявшее кругом зловоние вызвало непреодолимое отвращение. Ей никогда раньше не доводилось бывать в больнице, или операционной комнате, или в настоящей больничной палате. Помимо чтения статей в парижских газетах и журналах о смерти, болезнях, о волнах чумы и других смертельных заболеваний – кори, оспы, тифа, холеры, пневмонии, менингита, коклюша, скарлатины и прочих, – которые время от времени прокатывались по Парижу, Лиону, другим городам, большим и малым, она не сталкивалась с болезнью лицом к лицу. Здоровье у нее всегда было отменное; ее дядя, тетя и брат были в равной степени благословенны.

Дрожа всем телом, она коснулась рукой его лба, убрав с лица намокшие от пота волосы, но не в силах вынести тяжелый смрад, окружавший его кровать, тут же отпрянула и торопливо вышла.

В соседней комнате спокойно спал Тайрер. К ее громадному облегчению здесь не пахло. Она подумала, каким приятным было во сне его лицо, тогда как лицо Малкольма выражало муку.

– Филип спас мне жизнь, доктор, – сказала она. – После мистера… мистера Кентербери я была… мне… я… меня парализовало, а Филип, он встал со своей лошадью на пути убийцы и дал мне время спастись. Я была… я не могу описать, как ужасно…

– Как выглядел тот человек? Вы могли бы узнать его?

– Не знаю, это был просто туземец, кажется, совсем молодой, но я, право, не знаю, определить их возраст так трудно, а он был… был первым, которого я увидела так близко. Он был одет в кимоно, за поясом торчал короткий меч, а длинный, весь в крови и снова поднятый, чтобы… – Ее глаза наполнились слезами.

Бабкотт успокоил ее, проводил в отведенную ей комнату, дал чаю с каплей лауданума и пообещал разбудить сразу же, как только Струан проснется.

И вот теперь он проснулся, думала она, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, к горлу подступает тошнота, голову начинает ломить и ее наполняют мерзкие картины. Я жалею, что приехала; Анри Сератар советовал мне подождать до завтра, капитан Марлоу был против этой поездки, все были против, так почему же я так страстно умоляла адмирала отпустить меня? Не знаю. Ведь мы всего лишь добрые друзья, мы не любовники, и не помолвлены, и не…

Или я начинаю любить его? Или мною руководила одна только бравада, стремление сыграть роль до конца, потому что весь этот ужасный день так похож на мелодраму Дюма, и не было на самом деле ни кошмара на дороге, ни бурлящего Поселения, ни записки Малкольма, которую принесли на закате: «Пожалуйста, приезжайте и навестите меня сразу, как только сможете», написанной доктором по его просьбе. И я была не настоящая, я просто актриса, играющая роль героини в какой-то пьесе…

Бабкотт остановился.

– Вот мы и пришли. Вы найдете его изрядно утомленным, мадемуазель. Я зайду на секунду, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, потом оставлю вас наедине на минуту или две. Он может впасть в забытье из-за наркотика, но вы не волнуйтесь. Если я вам понадоблюсь, я буду в операционной, это соседняя комната. Не переутомляйте его и не переутомляйтесь сами, и главное – ни о чем не тревожьтесь. Не забывайте, что вам сегодня тоже здорово досталось.

Она собралась с духом, изобразила на лице улыбку и вошла в комнату за ним следом.

– Хеллоу, Малкольм, мон шер.

– Хеллоу. – Струан был очень бледен, лицо его постарело, но взгляд очистился и просветлел.

Доктор с приятной улыбкой произнес несколько ничего не значащих фраз, прищурившись, внимательно посмотрел на него, быстро взял пульс, потрогал лоб, слегка кивнул в ответ каким-то своим мыслям, сказал, что состояние больного не внушает опасений, и вышел.

– Вы так прекрасны, – проговорил Струан, его обычно задорный голос звучал теперь чуть слышно. Он чувствовал себя странно: словно плыл куда-то и вместе с тем был накрепко прибит к кровати и влажному от пота соломенному матрацу.

Она подошла ближе. Тошнотворный запах никуда не исчез, как ни старалась она не замечать его.

– Как вы себя чувствуете? Мне так жаль, что вы ранены.

– Йосс, – ответил он, употребив китайское слово, которое означало неудачу, удачу и волю богов. – Вы так прекрасны.

– Ах, cheri, как бы я хотела, чтобы этого никогда не случилось, я так корю себя за то, что попросила вас об этой прогулке верхом. И зачем мне вообще захотелось увидеть эти Японии.

– Йосс. Сегодня… сегодня уже следующий день, не так ли?

– Да, нападение произошло вчера днем.

Ему казалось, что его мозг лишь с большим трудом способен переводить ее слова в понятную для него форму; столь же трудно было и ему самому составлять слова и произносить их. А ей приходилось все сильнее напрягать волю, чтобы остаться.

– Вчера? Будто целая жизнь прошла. Вы видели Филипа?

– Да, да я была у него вчера вечером, но он спал. Я зайду к нему сразу, как выйду от вас, cheri. Вообще-то мне уже пора, доктор сказал, чтобы я не утомляла вас.

– Нет, не уходите пока, пожалуйста. Послушайте, Анжелика, я не знаю, когда я… когда я буду готов к путешествию, поэтому… – Он почувствовал острую резь в животе, его глаза закрылись на мгновение, но боль отпустила его. Когда ее лицо снова возникло перед ним, он прочел на нем страх, но неправильно истолковал его. – Не волнуйтесь, Макфей позаботится, чтобы вас со… сопроводили назад в Гонконг в целости и сохранности, поэтому прошу вас, не волнуйтесь.

– Спасибо, Малкольм, да, я думаю, мне так и нужно сделать. Я отправлюсь туда завтра или через день. – Она увидела его мгновенное разочарование и торопливо добавила: – Разумеется, вы к этому времени будете чувствовать себя лучше и мы сможем поехать вместе, ах да, Анри Сератар передает свои соболезнования…

Она в ужасе замолчала, увидев, как его лицо искривилось от приступа дикой боли. Он попытался согнуться пополам, но не смог, внутренности его сжались, стараясь изгнать из тела тошнотворный яд эфира, который словно напитал собой все поры, каждую клеточку мозга, но все усилия были напрасны: желудок и кишечник уже опустели от всего, что только могло там находиться – каждый спазм отзывался невыносимой резью в швах, каждый новый приступ кашля надрывал их чуть больше, чем предыдущий, и только малое количество зловонной жидкости изошло из него после всех этих адских мук.

В панике она метнулась к двери, чтобы бежать за доктором, и принялась лихорадочно шарить по ней, отыскивая ручку.

– Все в порядке, Анже… Анжелика, – произнес голос, который она едва узнала. – Останьтесь еще… на мгновение.

Он увидел ужас на ее лице и снова ошибся, приняв его за проявление тревоги, глубокого сострадания – и любви. Страх покинул его, и он обмяк на подушке, собираясь с силами.

– Моя дорогая, я так надеялся, так горячо надеялся… конечно же, вы знаете, что я полюбил вас с самого первого взгляда. – Боль унесла с собой его силу, но полная уверенность, что он прочел в ее глазах именно то, о чем молил Господа все это время, наполнила его душу великим покоем. – Кажется, я не могу сейчас нормально соображать, но я хотел… увидеть вас… сказать вам… Господи, Анжелика, пока я не увидел вас снова, я боялся этой операции, боялся снотворного, боялся умереть, уснуть и больше не проснуться, мне еще никогда не было так страшно, никогда.

– Мне тоже было бы страшно… о, Малкольм, все это так ужасно. – Ее кожа сделалась липкой, голова болела еще больше, и она боялась, что ее вот-вот вырвет. – Доктор уверил меня и всех, что вы скоро поправитесь!

– Теперь, когда я знаю, что вы любите меня, это не имеет никакого значения. Если я умру, таков мой йосс, а в нашей семье мы знаем, что нам… что никто из нас не избежит своего йосса. Вы – моя счастливая звезда, венец моих желаний, я… понял это в самый первый миг. Мы поженимся… – Слова замерли у него на губах. В ушах зазвенело, глаза слегка затуманились, ресницы затрепетали – опиум начал действовать, и Струан заскользил вниз, в преисподнюю, где боль не то чтобы переставала существовать, но преображалась в невесомую безболезненность. – … Поженимся весной…

– Малкольм, послушайте, – быстро проговорила она, – вы не умрете, и я… alors[6], я должна быть с вами откровенна… – И тут слова хлынули из нее сплошным потоком. – Я пока что не хочу выходить замуж, я не уверена, что люблю вас, просто не уверена, вы должны набраться терпения, и в любом случае, люблю я вас или нет, мне кажется, я никогда не смогу жить в этом ужасном месте, или в Гонконге, если честно, я даже знаю, что не смогу, я не буду, это выше моих сил, я знаю, что умру здесь, сама мысль о том, чтобы жить в Азии, приводит меня в ужас, эта вонь, эти мерзкие люди. Я намерена вернуться в Париж при первой же возможности, там мой дом, и я никогда не вернусь сюда, никогда, никогда, никогда.

Но Малкольм не слышал ничего из того, что она говорила. Он витал в своих мечтах, не видя ее, и бормотал:

– … много сыновей, вы и я… так счастлив вашей любовью… молился… навсегда поселимся в Большом доме на Пике. Ваша любовь прогнала страх, страх смерти… я всю жизнь боялся смерти, она всегда так близко… близнецы, сестренка Мэри умерли такими маленькими, мой брат, отец на краю могилы… дедушка тоже умер жестокой смертью, но теперь… теперь… все по-другому… поженимся весной. Да?

Его глаза открылись. На мгновение он отчетливо увидел ее, увидел ее вытянувшееся лицо, заломленные руки, отвращение, и ему захотелось кричать: ради бога, в чем дело, это всего лишь больничная палата, да, я знаю, что одеяло намокло от пота и под меня натекло немного мочи и испражнений, и все кругом смердит, но это потому, что меня ранили, черт побери, меня только ранили, и вот теперь я зашит и снова здоров, снова здоров, снова здоров…

Но ни единого слова не слетело с его губ. Он увидел, как она сказала что-то, распахнула дверь и убежала, но это был всего лишь кошмар, и хорошие, добрые сны звали его за собой. Дверь закачалась на петлях, и звук, который она издавала, бесконечным эхо отзывался в его голове: снова здоров снова здоров снова здоров…

* * *

Она прислонилась спиной к двери в сад, жадно глотая свежий ночной воздух, пытаясь вернуть себе самообладание. Матерь Божья, укрепи меня, даруй покой этому человеку и позволь мне поскорее уехать из этого места.

Бабкотт приблизился к ней сзади.

– С ним все в порядке, не волнуйтесь. Вот, выпейте это, – произнес он сочувственно, протягивая ей опиат. – Это вас успокоит и поможет уснуть.

Она подчинилась. Вкус у жидкости не был ни противным, ни приятным.

– Он теперь мирно спит. Пойдемте. Вам тоже пора в постель. – Он помог ей подняться к себе. У двери в ее комнату он на секунду задержался. – Спите спокойно. Вы будете спать спокойно.

– Я боюсь за него. Очень боюсь.

– Не бойтесь. Утром ему будет уже лучше. Вот увидите.

– Благодарю вас, теперь со мной все хорошо. Он… мне кажется, Малкольм думает, что он умрет. Это возможно?

– Совершенно точно нет. Он молод и полон сил, и я уверен, скоро он будет здоровее прежнего. – Уже, наверное, в тысячный раз Бабкотт повторял эту затасканную фразу, скрывая правду: я не знаю, этого никто никогда не может сказать наперед, теперь он в руках Господа.

И однако в большинстве случаев он был убежден, что поступает правильно, давая надежду той, кого любят, и снимая с ее плеч бремя растущих тревог, хотя и признавал, что неправильно и несправедливо перекладывать на Господа Бога ответственность за то, будет больной жить или нет. Все равно, если ты беспомощен, если ты сделал все, что мог, и понимаешь при этом, что твоего умения и твоих знаний недостаточно, что еще ты можешь сделать, чтобы не потерять при этом рассудок? Скольких молодых людей, таких же, как этот, ты повидал на своем веку, скончавшихся к утру или на следующий день или благополучно поправившихся, если на то была воля Божья. А в ней ли дело? Мне кажется, на первом месте все же стоит недостаток знаний. А уже потом Божья воля. Если Бог вообще существует.

Он невольно поежился.

– Спокойной ночи, и ни о чем не тревожьтесь.

– Благодарю вас. – Она закрыла дверь на задвижку, подошла к окну и распахнула тяжелые ставни. Усталость накатилась на нее вязкой волной. Ночной воздух был теплым и ласковым, луна взошла уже высоко. Анжелика разделась и, с трудом шевеля руками, вытерлась насухо. Ее ночная рубашка намокла от пота и прилипла к телу. Она с удовольствием бы переоделась, но не захватила с собой второй на смену. Внизу под окном раскинулся сад, большой и весь прочерченный тенями: деревья там и здесь, крошечный мостик над таким же игрушечным ручейком. Легкий бриз ласковой рукой пробегал по верхушкам деревьев. Множество теней, черных в ярком лунном свете.

Некоторые из них время от времени меняли место.

5

Оба юноши заметили ее сразу же, как только она появилась из двери в сад в сорока шагах от них. Место для засады было выбрано удачно, отсюда они могли обозревать весь сад, а также главные ворота, караульное помещение и двух часовых, за которыми вели наблюдение. Они сразу же отползли поглубже в листву, пораженные ее появлением и еще больше тем, что по ее щекам струились слезы.

Что там случи… – начал было Сёрин и тут же умолк.

Пеший патруль из сержанта и двух солдат, первый, который должен был попасться в их ловушку, появился из-за угла самого дальнего строения и направился в их сторону по тропинке, тянувшейся вдоль стены. Оба японца приготовились, потом замерли неподвижно; их черные, плотно облегающие тело одеяния, покрывавшие их целиком – была оставлена только прорезь для глаз, – делали их почти невидимыми.

Патруль прошел в двух шагах от них, и сиси могли бы легко и безопасно напасть на него из засады. Сёрин как охотник, воин и предводитель в сражении, тогда как Ори скорее мыслитель и стратег, высказывался за то, чтобы напасть на первых же, кого увидят, но Ори решил, что они нападут лишь на патруль из одного или двух человек, если только не поднимется тревога и никто не помешает им проникнуть в оружейную комнату:

– Что бы мы ни делали на этот раз, мы должны действовать тихо, – говорил он перед вылазкой. – И осмотрительно.

– Почему?

– Это их миссия. По их обычаю это означает, что это их земля, их территория – она охраняется настоящими солдатами, поэтому мы вторгаемся в их владения. Если наш замысел удастся, мы напугаем их очень сильно. Если они поймают нас, значит, мы опять потерпим поражение.

Из своей засады они смотрели в спину удаляющемуся патрулю, отмечая, как тихо и осторожно двигались эти люди. Ори встревоженно прошептал:

– Мы никогда не видели таких раньше: эти солдаты очень хорошо обучены и дисциплинированы. В большом сражении нам придется трудно против них и их ружей.

– Мы всегда будем побеждать, – возразил Сёрин. – Тем или другим способом, но мы скоро раздобудем ружья, да и в любом случае бусидо и наше мужество сметут их, как ураган. Мы легко справимся с ними. – Он был очень уверен в себе. – Нам следовало уничтожить этот патруль и захватить ружья.

Я рад, что мы этого не сделали, подумал Ори, глубоко обеспокоенный. Раненая рука сильно болела, и, хотя он притворялся, что не чувствует боли, он понимал, что не сможет долго орудовать мечом.

– Если бы не наша одежда, они бы нас заметили. – Его взгляд вернулся к девушке.

– Мы легко могли бы убить всех троих. Легко. Потом захватили бы их карабины и снова перебрались бы через стену.

– Эти люди очень хорошие воины, Сёрин, они не похожи на тупоголовых торговцев. – Ори следил, чтобы его голос не выдавал его опасений, не желая обижать друга или задевать его чувствительную гордость. Он нуждался в качествах Сёрина не меньше, чем тот нуждался в его собственных – он не забыл, что на Токайдо Сёрин спас его от пули, которая неминуемо убила бы его. – Времени у нас много. До рассвета еще по меньшей мере две свечи. – Две свечи составляли примерно четыре часа. Он показал рукой на дверь. – Да и в любом случае она подняла бы тревогу.

Сёрин со свистом втянул в себя воздух, проклиная свою опрометчивость.

– Ииии, глупый! Я глупый. Ты прав снова прав. Прошу простить.

Теперь Ори обратил на нее все свое внимание. Что же такое есть в этой женщине, что она так тревожит меня и так завораживает? – спрашивал он себя.

Тут они заметили, что рядом с ней появился настоящий великан. Судя по той информации, которую они получили в гостинице, это и был тот знаменитый английский врач, который чудесным образом исцелял любого, кто просил его о помощи, будь то японец или его соотечественник. Ори многое бы дал, чтобы понять, что огромный англичанин говорил девушке. Она вытерла слезы, покорно выпила то, что он ей подал, потом он проводил ее назад в дом, закрыв и заперев за собой дверь.

– Поразительно… этот великан и эта женщина, – пробормотал Ори.

Сёрин искоса взглянул на него, уловив в голосе друга нотки, которые еще больше насторожили его. Он все еще злился на себя за то, что забыл о девушке, когда патруль оказался рядом. Он мог видеть только глаза Ори, и они ничего ему не сказали.

– Давай подберемся к оружейной, – нетерпеливо прошептал он, – или нападем на следующий патруль, Ори.

– Жди! – Очень осторожно, избегая резких движений, которые могли бы быть замечены, Ори поднес к лицу руку в черной перчатке – больше для того, чтобы успокоить боль, нежели отереть пот. – Кацумата учил нас терпению, Хирага сегодня вечером дал нам тот же совет.

Вечером, достигнув наконец гостиницы Полуночных Цветов, они к своей радости обнаружили, что Хирага, их друг и глава всех сиси княжества Тёсю, вызывавший всеобщее и огромное восхищение, тоже остановился там. Новость о нападении на Токайдо уже дошла до него.

– Момент для нападения был выбран как нельзя более удачно, хотя вы и не могли знать об этом, – с теплотой сказал им Хирага. Это был красивый мужчина двадцати двух лет, высокого для японца роста. – Оно станет тем прутом, который воткнется в осиное гнездо Иокогамы. Теперь гайдзины как рассерженные шершни, они обязательно выступят против бакуфу, которые не будут, не могут сделать ничего, что успокоило бы их. Если бы только гайдзины нанесли ответный удар по Эдо! Если бы они сделали так и разрушили город, это послужило бы нам сигналом к тому, чтобы захватить Дворцовые Врата! Едва лишь император будет свободен, все даймё восстанут против сёгуната и уничтожат его и всех Торанага. Сонно-дзёи!

Они выпили за сонно-дзёи и за Кацумату, своего спасителя, который был наставником большинства из них и служил делу сонно-дзёи тайно и мудро. Ори шепотом рассказал Хираге об их плане украсть карабины.

– Ииии, Ори, это хорошая мысль. И главное осуществимая, – задумчиво произнес Хирага, – если вы проявите терпение и выберете подходящий момент. Такое оружие может быть очень полезно в некоторых операциях. Лично мне ружья внушают отвращение. Удавка, меч или нож мне больше по душе: они надежнее, тише и нагоняют куда больше страха, кто бы ни был жертвой – даймё или варвар. Я помогу. Я дам вам план миссии и одежду ниндзя.

Глаза Ори и Сёрина загорелись.

– Вы можете раздобыть ее для нас?

– Конечно. – Ниндзя были тайной сектой мастерски подготовленных наемных убийц, действовавших почти исключительно под покровом ночи; черные одеяния, в которых они появлялись, помогали поддерживать в народе легенду об их способности становиться невидимыми. – Одно время мы собирались сжечь здание миссии. – Хирага рассмеялся и опорожнил еще одну бутылочку саке; подогретое вино делало его более разговорчивым, чем обычно. – Но потом решили, что будет полезнее просто держать ее под наблюдением. Часто я отправлялся туда переодевшись садовником или ночью в одежде ниндзя – удивительно, какие вещи можно там узнать, владея даже самым простым английским.

– Ииии, Хирага-сан, мы и не знали, что вы говорите по-английски, – произнес Ори, пораженный этим открытием. – Где вы научились их языку?

– Где еще можно научиться качествам гайдзинов, как ни у самих гайдзинов. Мой учитель был голландцем с Дэсимы. Он изучал языки и говорил на японском, голландском и английском. Мой дед послал прошение нашему даймё, полагая, что следует разрешить одному такому человеку прибыть в Симоносеки, за собственный счет, для преподавания голландского и английского в течение одного пробного года, потом, возможно, разрешить им торговать. Благодарю вас, – сказал Хирага Ори, который наполнил его чашечку. – Гайдзины так легковерны, но при этом так отвратительно любят деньги. Идет уже шестой год этого «эксперимента», а мы по-прежнему покупаем у них только то, что нам нужно, когда в состоянии заплатить их цену, – ружья, пушки, боеприпасы, картечь и некоторые книги.

– Как здоровье вашего почтенного деда?

– Он чувствует себя очень хорошо. Благодарю, что спросили. – Хирага поклонился в знак признательности. Их ответный поклон был ниже.

Какое счастье иметь такого деда, подумал Ори, такая защита и опора для всех поколений в семье – у нас все по-другому, нам каждодневно приходится бороться за выживание, мы постоянно голодаем, выбиваемся из сил, чтобы заплатить налоги. Что теперь подумают обо мне отец и дедушка: я – ронин, мое столь нужное семье содержание в один коку потеряно.

– Я почел бы за честь встретиться с ним, – сказал он. – Наш сёя не похож на него.

Вот уже много лет дед Хираги, зажиточный крестьянин из деревни неподалеку от Симоносеки и тайный сторонник сонно-дзёи, был сёей. Сёя, назначенный или потомственный староста одной или нескольких деревень, имел огромное влияние среди крестьян: он был облечен судебной властью и отвечал за исчисление и сбор налогов, и в то же время являлся их единственным защитником от произвола того феодала, на чьей земле стояла их деревня или деревни.

Земля находилась в собственности у фермеров и некоторых из крестьян, которые обрабатывали ее, но по закону не могли с нее уйти. Самураям принадлежало все, что производилось в их ленном владении, а также исключительное право на ношение оружия, но вот землей по закону они владеть не могли. Таким образом, и те и другие зависели друг от друга, из века в век раскручивая бесконечную спираль подозрительности и недоверия: соотношение того, какая часть урожая должна была пойти в этом году на уплату налога, а какая остаться, всегда являло собой невероятно тонкий компромисс.

Сёя и должен был сохранять это шаткое равновесие. К советам лучших из них, и в делах куда более серьезных, чем дела деревни, иногда прислушивался и их прямой господин, и тот, что стоял над ним, а порой и сам даймё. Дед Хираги и был одним из таких.

Несколько лет назад в знак благоволения со стороны даймё ему было позволено купить низший самурайский титул госи для себя и своих потомков – традиционный способ для всех владетельных князей, как правило, погрязших в долгах, получить дополнительный доход с достойных такой чести просителей. Даймё Тёсю не был исключением.

Хирага громко рассмеялся, вино ударило ему в голову.

– Меня выбрали, чтобы я ходил в школу этого голландца, и много раз я жалел об оказанной мне чести, потому что английский – очень трудный язык и звучит он омерзительно.

– А много вас ходило в эту школу? – спросил Ори.

В затуманенном саке сознании прозвучал сигнал опасности, и Хирага понял, что рассказывает гораздо больше, чем следовало бы знать его собеседникам. Сколько учеников Тёсю ходили в эту школу было делом Тёсю и являлось тайной; хотя Сёрин и Ори ему нравились и он восхищался ими, они по-прежнему оставались сацума, чужаками, которые лишь иногда были союзниками, часто же врагами и всегда потенциальными противниками.

– Всего три человека, мы учили английский, – сказал он, понизив голос, словно делился с ними секретом, и сократив настоящее число в десять раз. Внутренне держась настороже, он добавил: – Послушайте, теперь, когда вы стали ронинами, как я и большинство моих товарищей, мы должны сплотиться теснее, делая наше общее дело. Я планирую кое-что через три дня, вы могли бы помочь нам.

– Благодарим вас, но сначала мы должны дождаться известий от Кацуматы.

– Разумеется, он ваш вождь и наставник в Сацуме. Но в то же время, Ори, – рассуждал Хирага, – не забывайте, что вы ронины и будете ронинами до тех пор, пока мы не победим, помните, что мы – острие копья сонно-дзёи, мы выполняем всю работу, Кацумата же ничем не рискует. Мы должны – должны – забыть, что я тёсю, а вы оба сацума. Нам необходимо помогать друг другу. Ваш план продолжить сегодняшнее нападение на Токайдо и украсть ружья очень хорош. Если удастся, убейте одного или двух охранников внутри миссии, это почти наверняка выведет гайдзинов из себя! Если вы сумеете проделать это тихо и не оставите никаких следов – тем лучше. Годится все, лишь бы хорошенько раздразнить их.

Сведения, полученные от Хираги, позволили им без труда проникнуть в храм, пересчитать драгун и солдат и найти отличное место для засады. Потом неожиданно появилась девушка, следом за ней великан-доктор, потом они вернулись в дом, и с тех самых пор оба сиси не сводили одурманенного взгляда с двери, ведущей в сад.

– Ори, что мы будем делать теперь? – спросил Сёрин дрожащим от волнения голосом.

– Будем действовать по первоначальному плану.

Минуты проходили в тревожном ожидании. Когда отворились ставни во втором этаже и она появилась в окне, оба юноши поняли, что в их будущее прочно вошло нечто новое. Теперь она расчесывала волосы расческой с серебряной ручкой. Устало и равнодушно.

– В лунном свете она выглядит не так уродливо. Но посмотри на ее грудь, ииии, если упасть на такую, тебя тут же подбросит еще выше.

Ори не ответил, прикованный взглядом к образу в окне.

Вдруг на лице девушки отразилось замешательство, и она посмотрела вниз. Прямо на них. Хотя она никак не могла увидеть или услышать их, сердца у обоих гулко застучали в груди. Они ждали, затаив дыхание. Она опять устало зевнула. Еще несколько раз провела расческой по волосам, потом положила ее. Ори казалось, будто она так близко, что, стоит ему протянуть руку он сможет коснуться ее. В свете лампы, стоявшей на столе позади нее, Ори видел кружевную вышивку на шелковой ночной рубашке, набухшие соски под тонкой тканью и ту отрешенность на лице, которую заметил еще вчера – неужели это было только вчера? – и которая остановила его руку, готовую отнять у нее жизнь.

Последний взгляд на луну, невидящий и отстраненный, еще один полуприкрытый ладонью зевок, и она потянула ставни на себя. Но не закрыла их полностью. И не заперла.

Сёрин нарушил молчание и произнес вслух то, о чем оба они подумали в одно и то же мгновение:

– Влезть к ней было бы совсем нетрудно.

– Да, но мы пришли сюда, чтобы украсть оружие и посеять панику. Нам… – Ори замолчал, течение его мыслей вдруг приняло новое удивительное направление и впереди засверкала другая возможность, новый план, еще более заманчивый, чем первый.

– Сёрин, – прошептал он, – если бы ты заткнул ей рот, взял ее силой, но не убивал потом, просто оставил бы лежать без сознания, чтобы она смогла всем рассказать об этом, и начертал бы рядом знак, который связал бы нас с нападением на Токайдо, а потом мы вместе убили бы одного или двух солдат и исчезли бы с их ружьями или без – и все это на территории их миссии… Разве они не сошли бы с ума от ярости?

Короткий выдох с шипением вырвался из сжатых губ Сёрина, восхищенного красотой этого плана.

– Да, да, непременно. Но лучше все-таки перерезать ей горло и написать «Токайдо» ее кровью. Иди ты, я постерегу здесь, так безопаснее, – и когда Ори заколебался, он добавил: – Кацумата сказал, что причиной нашего поражения была нерешительность. В прошлый раз ты проявил нерешительность. Зачем повторять ту же ошибку снова?

Решение было принято в долю секунды, и Ори бегом бросился к зданию, легкая тень среди множества других теней. Он достиг стены, слился с нею и начал карабкаться наверх.

Снаружи караульного помещения один из солдат тихо произнес:

– Не оборачивайся, Чарли, но я, кажется, видел, как кто-то пробежал к зданию миссии.

– Господи, зови сержанта, только осторожно.

Солдат потянулся, притворяясь, что разминает затекшую спину, потом не спеша вошел в казарму. Там он быстро разыскал сержанта Тауэри, тихонько потряс его за плечо и, когда тот проснулся, повторил ему свой рассказ о том, что видел или думал, что видел.

– Как выглядело это чучело?

– Я только уловил какое-то движение, сержант – по крайней мере, так мне думается, – так что я вроде как бы и не уверен даже, может, это просто чертова тень какая или мне померещилось.

– Ладно, парень, пойду-ка я сам взгляну. – Сержант Тауэри разбудил капрала и еще одного солдата и расставил их по местам. Потом взял с собой двух остальных и вышел в сад.

– Это было примерно вон там, сержант.

Сёрин видел, как они приближались. Он ничего не мог предпринять, чтобы предупредить Ори, который уже почти добрался до окна, неразличимый в своем черном облачении на фоне стены. Он видел, как его друг уцепился за подоконник, приоткрыл пошире одну из ставен и исчез внутри. Ставня медленно вернулась на место. Карма, подумал он, и сосредоточил все свое внимание на той ситуации, в которой очутился сам.

Сержант Тауэри остановился посреди тропинки и теперь тщательно осматривал кусты и дом. Многие из ставен верхнего этажа были открыты или не заперты, поэтому он не обратил на них никакого внимания. Одна из них поскрипывала на легком ветру. Дверь в сад была заперта.

Через некоторое время он сказал:

– Чарли, возьмешь на себя ту сторону. – Он показал рукой туда, где прятался Сёрин. – Ноггер, ты осмотришь все напротив. Если там кто прячется, вытряхивайте его из кустов. И, черт подери, держите глаза открытыми. Примкнуть штыки! – Команда была исполнена мгновенно.

Сёрин ненамного вытащил меч из ножен – клинок тоже был зачернен перед ночной вылазкой, – потом встал в атакующую позицию, чувствуя, как сжалось все внутри.

* * *

Едва проскользнув в комнату, Ори проверил единственную дверь и убедился, что она закрыта на задвижку и что девушка крепко спит. Он извлек из ножен короткий меч, которым можно было пользоваться как кинжалом, и метнулся к кровати. Кровать была с балдахином, он впервые видел такую, все в ней было для него непривычно и удивительно: ее высота, тяжелая основательность, столбы, занавеси, простыни. На мгновение он попытался представить себе, что чувствует человек, когда спит на такой кровати, так высоко над полом, потому что все японцы спали на футонах – легких квадратных матрацах, набитых соломой, – которые раскладывали на ночь и убирали утром.

Сердце бешено колотилось в груди, и он старался дышать как можно тише, не желая пока будить ее, он не знал, что она приняла большую дозу снотворного. В комнате было темно, однако лунный свет приникал внутрь через неплотно прикрытые ставни, и он видел ее длинные золотистые волосы, рассыпавшиеся по плечам, округлость ее грудей, очертания бедер, проступавшие под тканью. Тонкий запах духов окутывал ее, он почувствовал, как у него закружилась голова.

В этот момент из сада донеслись приглушенные голоса и клацанье штыков… На какую-то долю секунды он испытал ужас. Ничего не видя перед собой, он поднял меч, чтобы прикончить ее, но она не шевельнулась. Ее дыхание осталось таким же ровным.

Он замер в нерешительности, потом бесшумно подошел к ставням и выглянул наружу. И увидел внизу солдат. Кого они заметили: меня, когда я бежал, или Сёрина? – в панике спрашивал он себя.

Если так, то я в ловушке; только это не имеет значения, я все еще могу совершить то, за чем сюда пробрался, а может быть, они сами уйдут – у меня два пути для отступления: дверь и окно. Терпение, всегда советовал Кацумата. Думай головой, спокойно жди, потом без колебаний наноси удар и спасайся, когда придет подходящий момент – он всегда приходит. Твое самое верное оружие – внезапность!

Его желудок сжался в тугой комок. Один из солдат направлялся как раз туда, где они прятались. Хотя Ори точно знал, в каком именно месте находится Сёрин, он все равно не мог разглядеть его. Затаив дыхание, он ждал, что будет дальше. Может быть, Сёрин отвлечет их. Что бы ни случилось, она умрет, пообещал он себе.

* * *

Сёрин смотрел на приближающегося солдата, безнадежно пытаясь придумать, как ему выбраться из западни, и проклиная Ори. Они наверняка заметили его! Если я убью эту гайдзинскую собаку, мне никак не успеть добраться до остальных: меня пристрелят. До стены тоже не добежать незамеченным.

Ори поступил глупо, изменив план; конечно, они его заметили. Говорил же я ему, что эта женщина нас погубит – он должен был убить ее еще там, на дороге… Может быть, этот варвар пройдет мимо и даст мне время добежать до стены.

Лунный свет вспыхивал и гас на длинном штыке, когда солдат осторожно прощупывал им кустарник, приподнимая ветви то тут, то там, чтобы заглянуть поглубже.

Ближе, еще ближе. Шесть футов, пять, четыре, три…

Сёрин оставался недвижим, маска на лице теперь практически закрывала ему глаза, он задержал дыхание. Солдат почти коснулся его, проходя мимо, потом двинулся дальше, остановился на мгновение, прошел еще несколько шагов, опять потыкал штыком в листву, отошел еще дальше, и Сёрин начал тихо дышать. Он чувствовал, как взмокла от пота спина, но знал, что теперь он в безопасности и через несколько секунд благополучно перемахнет через стену.

Со своего места сержант Тауэри мог наблюдать за обоими солдатами. Он свободно держал в руках ружье со взведенным курком, но пребывал в той же неуверенности, что и они, не желая поднимать ложную тревогу. Ночь была ясная, легкий ветер, яркий свет луны. Совсем нетрудно принять тень за врага в этой вонючей стране, подумал он. Господи, хорошо бы сейчас оказаться в добром старом Лондоне.

– Добрый вечер, сержант Тауэри. Что у вас тут происходит?

– Добрый вечер, сэр. – Тауэри ловко отдал честь. Это был драгунский офицер Паллидар. Он пересказал ему то, что услышал от солдата. – Может, это и была просто тень, но уж лучше проверить, береженого, как говорится, Бог бережет.

– Стоит вызвать еще людей, тогда мы убедимся, что…

В этот момент ближайший к месту засады солдат круто обернулся, выставив ружье перед собой.

– Сержант! – крикнул он, охваченный волнением и ужасом. – Здесь он, этот сукин сын!

Сёрин уже нападал на него, занеся длинный меч высоко над головой, но выучка спасла солдата в этот миг, и штык уверенно удержал Сёрина на расстоянии. Остальные тут же бросились к ним, Паллидар на бегу выхватил револьвер. Сёрин попробовал атаковать еще раз, и опять длина ружья со штыком не позволила ему приблизиться. Он поскользнулся, увернулся от ответного выпада и бросился напролом через кусты к стене. Молодой солдат ринулся за ним следом.

Береги-и-ись! – закричал Тауэри, когда увидел, как юноша вломился в кустарник, потеряв контроль над собой и одержимый одним слепым желанием убить.

Но солдат не услышал его окрика, он побежал дальше и погиб, пронзенный почти насквозь ударом короткого меча. Сёрин выдернул меч из груди поверженного врага, уверенный теперь, что спастись не удастся – англичане были уже в нескольких шагах от него.

– Наму амида буцу – Во имя Амиды-буцу, – выдохнул он сквозь собственный страх, посвящая дух свой Будде, и крикнул «Сонно-дзёи!» – не для того, чтобы предупредить Ори, но как свой предсмертный клич. Затем, со всей силой отчаяния, вонзил короткий меч себе в шею.

Ори видел бульшую часть того, что произошло, но не самый конец. Когда солдат закричал и вступил в поединок с Сёрином, он, обезумев, метнулся к кровати, уверенный, что она сейчас вздрогнет и проснется, но, к его изумлению, она даже не пошевелилась, продолжая дышать все так же ровно и спокойно. Поэтому он замер над девушкой, чувствуя, как дрожат колени, и ожидая, что ее глаза вот-вот откроются, подозревая какую-нибудь хитрость с ее стороны. Ему хотелось, чтобы она увидела его, увидела его меч, прежде чем он им воспользуется. Потом раздался пронзительный вопль «сонно-дзёи!», и он понял, что Сёрин окончил свой земной путь; вслед за этим из сада донесся еще какой-то шум. Но девушка по-прежнему лежала неподвижно. Его губы дрожа поползли в стороны, зубы оскалились, дыхание перехватило. Он вдруг почувствовал, что не в силах долее выносить это напряжение, поэтому зло потряс ее раненной рукой, не обращая внимания на боль, и приставил клинок к горлу, готовый в ту же секунду пресечь ее крик.

Она не пошевелилась и теперь.

Для него все это было похоже на сон; словно откуда-то со стороны он смотрел, как его рука трясет ее снова – и опять ничего. Тут он вдруг вспомнил, что врач дал ей какое-то питье, и подумал: это одно из этих лекарств, новых лекарств варваров, о которых нам рассказывал Хирага. Ори шумно вдохнул от изумления, пытаясь как-то уложить в голове это новое открытие. Для верности он потряс ее еще раз, но она лишь невнятно забормотала во сне и глубже уткнулась в подушку.

Он вернулся к окну. Какие-то люди выносили тело солдата из кустарника. Потом он увидел, как они вытащили на открытое место Сёрина, волоча его за одну ногу, словно тушу какого-нибудь животного. Теперь оба тела лежали рядом, до странности похожие друг на друга в смерти. К ним подходили еще солдаты, и он слышал, как из некоторых окон раздались громкие голоса: люди спрашивали, что случилось. Над телом Сёрина стоял офицер. Один из солдат сорвал с головы мертвого самурая черный тесный капюшон и маску. Глаза Сёрина были открыты, лицо искажено, рукоять короткого меча торчала из шеи. До Ори донеслись новые голоса, солдат внизу стало еще больше.

Он услышал шум внутри самого дома, шаги в коридоре. Его внутреннее напряжение выросло до предела. Уже, наверное, в десятый раз он убедился, что дверь надежно заперта и снаружи ее не открыть, затем отошел и спрятался за пологом кровати, достаточно близко, чтобы дотянуться до девушки при любом повороте событий.

Шаги стали громче. Стук в дверь. Полоса света под ней от масляной лампы или свечи. Стук повторился, более настойчивый на этот раз, послышались громкие голоса. Он поднял меч и приготовился.

– Мадемуазель, с вами все в порядке? – Это был Бабкотт.

– Мадемуазель! – крикнул Марлоу. – Откройте нам! – Снова удары в дверь, теперь уже изо всей силы.

– Это мое снотворное, капитан. Она была очень расстроена, бедняжка, и нуждалась во сне. Я сомневаюсь, что она проснется.

– Если не проснется, я сломаю дверь к чертям собачьим, но все равно осмотрю комнату. Ее ставни открыты, клянусь Богом! – Опять тяжелые удары в дверь.

Анжелика с трудом разомкнула веки.

– Que se passe-t-il?[7] Что это? – пробормотала она, не проснувшись окончательно.

– С вами все в порядке? Tout va bien?[8]

– Bien? Moi? Bien sur… Pourquoi? Qu'arrive-t-il?[9]

– Откройте нам дверь на минуту. Ouvrez la porte, s'il vous plait, c'est moi[10], капитан Марлоу.

Ворча что-то себе под нос и ничего не соображая, она села на постели. Потрясенный сжимая в руке меч, Ори смотрел, как он позволяет ей беспрепятственно перекатиться на край кровати и, покачиваясь, добрести до двери. Ей потребовалось некоторое время, чтобы отодвинуть засов и приоткрыть дверь; ручку она не отпустила, боясь потерять равновесие.

Бабкотт, Марлоу и морской пехотинец держали в руках свечи. Их пламя танцевало и потрескивало на сквозняке. Все трое уставились на нее, разинув рты. Ее ночная рубашка была очень французской, очень тонкой и прозрачной.

– Мы… э… мы просто хотели убедиться, что с вами все в порядке, мадемуазель. Мы… э… поймали человека, который прятался в кустарнике, – торопливо произнес Бабкотт, – пустяки, беспокоиться не о чем. – Он видел, что она не понимает почти ничего из того, что он говорит.

Марлоу оторвал остолбенелый взгляд от ее тела и заглянул через ее плечо в комнату.

– Excusez moi, мадемуазель, s'il vous plait[11], – смущенно пробормотал он на довольно сносном французском и осторожно протиснулся мимо нее, чтобы осмотреть комнату. Под кроватью ничего, кроме ночной вазы. Занавеси позади с этой стороны тоже никого не скрывали – Боже, какая женщина! Прятаться больше было негде: ни дверей, ни шкафов. Ставни скрипнули на ветру. Он широко распахнул их.

– Паллидар! Обнаружили там внизу еще что-нибудь?

– Нет, – откликнулся Паллидар. – Никаких следов кого-то еще. Вполне возможно, что он был здесь один и солдат заметил его, когда он бегал по саду. Проверьте, однако, все комнаты по этой стороне!

Марлоу кивнул и, чертыхнувшись, пробормотал себе под нос:

– А чем еще, по-твоему, я тут занимаюсь? – Позади него занавеси балдахина шевельнулись от легкого дуновения ветра, приоткрыв ноги Ори в черных таби, японских носках на толстой подошве. Свеча Марлоу затрещала и погасла и когда задвинул запор ставень и повернулся назад в комнату, он не заметил таби в густой тени за кроватью. Он вообще мало что замечал, кроме силуэта Анжелики в свете свечей у порога. Девушка так и не проснулась окончательно. Он мог видеть каждую частицу ее тела, и от этой картины у него захватило дух.

– Все нормально, – сказал он, смущаясь еще больше от того, что рассматривал ее, наслаждался ее красотой, когда она была совершенно беззащитна. Напустив на себя деловитый вид, он быстро прошагал к двери. – Пожалуйста, заприте дверь и… э… спите спокойно, – попрощался он, страстно желая остаться.

Еще больше сбитая с толку, она что-то невнятно пробормотала и закрыла за ними дверь. Они подождали снаружи, пока не услышали, как засов со скрежетом встал на место. Бабкотт нерешительно произнес:

– Сомневаюсь, что завтра она вспомнит даже то, что открывала нам дверь.

Морской пехотинец вытер пот, увидел, что Марлоу смотрит на него, и не удержался от широкой ухмылки.

– Чему это вы, черт подери, так радуетесь? – спросил Марлоу, прекрасно зная причину.

– Я, сэр? Я ничего, сэр, – тут же выпалил солдат; ухмылка исчезла, сменившись выражением туповатого простодушия. Дьявол забери этих офицеров, все они одинаковы, подумал он. Красавчик Марлоу пускает слюни, как и все мы, вон как гляделки-то повылезли, так бы, поди, и слопал ее вместе с кудряшками и всем, что у нее там ни есть под рубашкой. Надо же, черт, какая везуха: в жизни не видывал таких сисек! Ребятам рассказать, так ни за что не поверят, про сиськи-то. – Есть, сэр. Так точно, сэр. Нем как рыба, – с благочестивым видом пообещал он, когда Марлоу, хмуря брови, приказал ему держать язык за зубами насчет того, что они видели. – Вы правы, сэр. Еще раз, сэр: никому ни словечка, – заверил он молодого офицера и пошел за ним к следующей комнате, думая о той, что осталась за спиной.

Анжелика стояла, прислонившись спиной к двери, и пыталась разобраться в том, что происходит – так трудно выстроить все по порядку: человек в саду, что за сад, да ведь это был Малкольм, Малкольм в саду Большого Дома, нет, он внизу, раненый, опять не то, это же сон, а он говорил что-то про жизнь в Большом доме и о женитьбе… Малкольм, это он был тем мужчиной, который касался меня? Нет, он говорил мне, что умрет. Глупый, ведь доктор же сказал, что с ним все прекрасно, все говорят, что прекрасно, только почему прекрасно? Почему не хорошо, или отлично, или неплохо? Почему?

Она сдалась – желание заснуть пересилило все остальное. Луна сияла через щели в ставнях, Анжелика пошатываясь дотащилась через полосы бледного света до кровати и с удовольствием рухнула на пуховую перину. Со вздохом глубокого удовлетворения она до половины натянула на себя простыню и повернулась на бок. Через несколько секунд она уже спала.

Ори неслышно выскользнул из своего укрытия, поражаясь тому, что он до сих пор еще жив. Даже несмотря на то что он вжался в стену вместе с мечами, его нельзя было не обнаружить при любом мало-мальски прилежном осмотре. Он увидел, что дверь и ставни заперты, а девушка тяжело дышит, положив одну руку под подушку, а другую поверх простыни.

Хорошо. Она может подождать, подумал он. Сначала посмотрим, как мне выбраться из этой ловушки? Через окно или через дверь?

Ничего не увидев сквозь щели ставень он осторожно отодвинул запор и чуть-чуть приоткрыл одну половинку, потом другую. Внизу в саду все так же сновали солдаты. До рассвета оставалось почти три часа. Облака, густея, тянули к луне свои космы. Тело Сёрина бесформенной кучей лежало на тропе, напоминая подстреленного зверя. В первый момент Ори удивился, что ему не отрубили голову, потом вспомнил, что у гайдзинов не было обычая собирать головы врагов для подсчета или выставлять их на обозрение.

Трудно бежать этим путем и остаться незамеченным. Если они не ослабят бдительность, придется открыть дверь и попробовать выбраться через дом. Это означает, что дверь останется открытой. Лучше все же уходить через окно, если это будет возможно.

Он осторожно высунулся наружу и увидел под окном узкий уступ стены, который проходил и под другим окном, а потом поворачивал за угол – комната, в которой находился Ори, была угловой. Он почувствовал, как его охватывает возбуждение. Скоро облака полностью закроют луну. Тогда я убегу. Я выберусь отсюда! Сонно-дзёи! Теперь она.

Действуя бесшумно, он установил задвижку так, чтобы ставни были слегка приоткрыты, потом вернулся к кровати.

Его длинный меч оставался в ножнах, и он положил его рядом на смятое покрывало из белого шелка. Белое, подумал он. Белая простыня, белая кожа, белый цвет – цвет смерти. То, что нужно. На белом удобно писать. Что это будет? Его имя?

Он неторопливо стянул с нее простыню. Ночная рубашка не укладывалась в сознании: странный предмет одежды, предназначенный скрывать все и ничего. Руки, ноги, грудь такие большие в сравнении с теми немногими женщинами, которые делили с ним ложе. Ноги длинные и прямые, ни намека на привычную для него изящную изогнутость голени от многолетнего сидения на коленях. Вновь он уловил запах ее духов. Его взгляд скользил по ней, и он чувствовал, как в нем загорается желание.

С другими все было совсем не так. Он почти ничего не испытывал. Много легких и пустых разговоров и уверенный профессионализм. Его быстро доводили до оргазма, обычно после щедрых возлияний саке, чтобы был не так заметен их возраст. Теперь время принадлежало ему безраздельно. Она была юна – гостья из чужого мира. Боль в чреслах усилилась. И пульсирующий жар.

Ветер скрипнул ставнями, но это его не испугало, не ждал он опасности и изнутри дома. Все погрузилось в тишину. Она лежала на боку, чуть завалившись на живот. Мягкий уверенный толчок, потом другой, и она послушно перевернулась на спину, ее голова удобно лежала щекой на подушке, волосы рассыпались волнами. Глубокий вздох в уютных объятиях перины. Маленький золотой крестик на шее.

Он наклонился над ней и просунул кончик острого, как бритва, короткого меча под тонкие кружева на вороте рубашки, приподнял их чуть-чуть и развернул меч вертикально, натянув ткань. Материя легко разошлась и упала. До самых пят.

Никогда еще Ори не видел, чтобы женщина так открывала перед ним свои тайны. Страсть сдавила горло, не давая дышать. Пульсирующая боль в чреслах сделалась почти невыносимой. Крошечный крестик посверкивал. Во сне ее рука непроизвольно шевельнулась, лениво легла между ног и осталась там. Он поднял ее и убрал в сторону, потом развел тонкие щиколотки. Нежно.

6

Перед самым рассветом она пробудилась. Но не до конца.

Наркотик еще действовал, и сны не отпускали ее, странные неистовые сны, эротические, сокрушительные, волшебные, мучительно-чувственные, ужасные – никогда раньше она не видела таких и не переживала их столь сильно. Через наполовину открытые ставни она увидела кроваво-красное небо на востоке; причудливые фигуры облаков, казалось, повторяли фантастические образы, проплывавшие в ее голове. Когда она передвинулась, чтобы получше их рассмотреть, она почувствовала легкую боль внизу живота, но не обратила на нее внимания, а вместо этого застыла взглядом на небесной картине и позволила мыслям соскользнуть назад в сон, который необоримо манил ее к себе. На самом пороге сна она почувствовала, что лежит нагая, томно запахнулась в рубашку, натянула на себя простыню. И заснула.

Ори стоял рядом с кроватью. Он только что выбрался из теплой постели. Его одеяние ниндзя лежало на полу. Вместе с набедренной повязкой. Мгновение он смотрел на девушку, задумавшись о ней в последний раз. Как печально, подумал он. Все, что бывает в последний раз, – так печально. Он взял с кровати свой короткий меч и вытащил его из ножен.

В комнате на первом этаже Филип Тайрер открыл глаза. Обстановка была ему не знакома, потом он сообразил, что все еще находится в храме в Канагаве, и вспомнил, что вчерашний день был ужасным, операция – жуткой, его поведение во время нее достойно презрения.

– Бабкотт сказал, что я был в шоке, – пробормотал он. Язык с трудом ворочался в пересохшем, наполненном горечью рту. – Господи, может это служить мне оправданием?

Ставни в его комнате были приоткрыты, ветер пошевеливал их, скрипя петлями. Он мог видеть рассветное небо за окном. «Небо красное с утра, пастухам на ждать добра». Интересно, будет сегодня шторм или нет, спросил он себя, потом сел на походной койке и осмотрел перевязанную руку. Повязка была чистой, без свежих пятен крови, и он испытал огромное облегчение. Если не считать головной боли и легкого озноба, он снова чувствовал себя вполне здоровым.

– О господи, как жаль, что я не проявил себя получше. – Он попытался вспомнить, чем кончилась операция, но все в голове было так расплывчато и нечетко. Помню, я плакал. Плакать не хотелось, но слезы лились сами собой.

Усилием воли он прогнал от себя мрачные мысли. Потом выбрался из постели и настежь распахнул ставни; сегодня он снова твердо стоял на ногах и испытывал волчий голод. Под рукой оказался кувшин с водой, он побрызгал из него себе на лицо, ополоснул рот и сплюнул на кусты под окном. После этого сделал несколько глотков и почувствовал себя бодрее. В саду никого не было, в воздухе пахло гниющими растениями, обнажившимися на берегу после отлива. Из своего окна ему были видны часть стены храма и сад, но мало что еще кроме этого. Через просвет в деревьях он заметил караульное помещение и двух солдат рядом с ним.

Теперь он видел, что его уложили в постель в рубашке и длинных шерстяных кальсонах. Его разорванный, перепачканный кровью сюртук висел на стуле, рядом лежали его брюки и сапоги для верховой езды, все в грязи после бегства через рисовые поля.

Ладно, мне еще повезло, что я остался в живых. Он начал одеваться. Что со Струаном? И Бабкотт – скоро мне придется встретиться с ним.

Бритвы он не нашел, поэтому побриться не смог. Не было нигде и расчески. Ладно, это тоже пустяки. Он натянул сапоги. Из сада доносилось пение птиц, его ухо улавливало какое-то движение снаружи, редкие покрикивания японцев вдалеке, лай собак. Но не было звуков нормального города, английского города, просыпавшегося каждое утро от криков вроде «Горячие булочки!», «А вот водица, свежая водица!», «Устрицы из Колчестера, покупайте, покупайте» или «Только что из-под пресса, новая глава романа мистера Диккенса, всего один пенни, один пенни», «Покупайте „Таймс“, читайте все о грандиозном скандале вокруг мистера Дизраели, все о скандале…»

А что если меня теперь уволят со службы, спрашивал он себя, и сердце его сжималось при мысли о возвращении домой в бесчестье. Он уже видел себя всеми презираемым неудачником, с позором изгнанным из Ее Королевского Величества министерства иностранных дел, переставшим быть представителем величайшей империи, какую когда-либо знавал мир. Что подумает обо мне сэр Уильям? И что скажет она? Анжелика? Хвала Создателю, она благополучно доскакала до Иокогамы – захочет ли она знать меня после того, как услышит о моем недостойном поведении?

О боже, что же мне теперь делать?

Малкольм Струан тоже проснулся. Несколько секунд назад какое-то шестое чувство опасности, неясный шум снаружи разбудили его, хотя сейчас он чувствовал себя так, словно не спал уже много часов. Он лежал на походной кровати, помня о прошедшем дне, об операции, о том, что он жестоко ранен и что, скорее всего, не выживет. Каждый вдох отзывался резкой болью. Как и малейшее движение.

Но я не буду сейчас думать о боли, только об Анжелике и о том, что она любит меня… Вот только откуда взялся этот кошмарный сон? Мне снилось, что я ей противен и она убегает прочь. Ненавижу сны, потому что они неподвластны моей воле, ненавижу эту слабость и беспомощность, ведь я всегда был так силен, всегда воспитывался в тени моего героя, великого Дирка Струана, Зеленоглазого Дьявола. О, как бы я хотел, чтобы у меня были зеленые глаза, чтобы я был так же могуч. Он мой кумир, и я буду таким же, как он. Обязательно.

Как всегда, наш враг Тайлер Брок выслеживает нас, ждет удобного момента. Отец и мать стараются многое скрыть, но до меня, разумеется, доходят слухи, и я знаю больше, чем они думают. Старая А Ток, которая для меня больше чем мать, разве не вскармливала она меня, пока мне не исполнилось два года, не учила кантонскому диалекту и жизни вообще, не нашла мне мою первую девушку? Она шепотом пересказывает мне все сплетни и пересуды, то же самое делает мой дядя Гордон Чен, только он сообщает мне факты. «Благородный Дом» шатается.

Ладно, мы справимся с ними со всеми. Я справлюсь. Именно к этому меня готовили, именно для этого я трудился всю свою жизнь.

Он откинул одеяло в сторону и поднял ноги, чтобы встать – и не смог из-за боли. Попробовал еще раз, опять безрезультатно.

– Ничего, – сказал он себе слабым голосом. – Ничего страшного, я сделаю это позже.

Еще яиц, Сеттри? – предложил Марлоу.

Одного роста с драгунским офицером, он был не так широк в плечах. Оба являлись аристократами, сыновьями старших офицеров действительной службы, оба имели красивые мужественные лица, у Марлоу оно обветрелось несколько сильнее.

– Нет, спасибо, – отказался Сеттри Паллидар. – Два – это мой предел. Должен признаться, готовят здесь, по-моему, отвратительно. Я сказал слугам, что люблю яйца хорошо прожаренными, без этой слизи, но у них в головах песок вместо мозгов. Да и вообще, черт меня подери, не могу я есть яйца, когда они не лежат на кусочке доброго английского поджаренного хлеба. У них просто не тот вкус. Как вы думаете, чем все это кончится, я о Кентербери?

Марлоу помолчал в нерешительности. Они сидели в столовой зале миссии за большим дубовым столом, за которым могли бы разместиться двадцать человек и который был привезен из Англии специально для этой цели. Угловая комната была просторной и приятной, окна, распахнутые в сад, впускали в дом белесый рассвет. Им двоим прислуживали три слуги-китайца в ливреях. Стол был накрыт человек на шесть. Яичница с беконом на серебряных подносах, подогреваемых снизу свечами, запеченный цыпленок, холодный окорок и пирог с грибами, почти прогоркший говяжий бок, галеты, пирог с сушеными яблоками. Пиво, портер и чай.

– Посланник должен затребовать немедленных репараций и безотлагательной выдачи убийц, а когда начнутся неизбежные проволочки, он должен послать флот против Эдо.

– Лучше высадиться на берег – солдат у нас достаточно – и занять столицу, сместить их короля, как его бишь называют? Ах да, сёгун, а потом назначить нашего собственного правителя из местных и сделать Японию протекторатом. А еще лучше, для них же самих, сразу сделать ее частью империи. – Паллидар очень устал, он провел на ногах почти всю ночь. Его мундир был расстегнут, но сам он аккуратно причесался и был гладко выбрит. Он сделал знак одному из слуг. – Чайку, пожалуйста.

Аккуратно одетый молодой китаец понял его прекрасно, однако нарочно уставился на него с полным недоумением, желая повеселить остальных слуг.

– Хейа, масса? Чайя-ку? Зачем ваша гаварила чайя-ку, э? Чай хочит, хейа?

– О, да ладно, черт бы тебя побрал! – Паллидар устало поднялся со стула, подошел с чашкой к буфету и сам налил себе чаю, пока все слуги молча давились от хохота над тем, как этот высокомерный дьявол-варвар потерял лицо. Паллидар вернулся к столу, и китайцы стали внимательно слушать их разговор дальше. – Все это вопрос военной мощи, старина. И скажу вам откровенно, генерал будет чертовски расстроен потерей гренадера за жизнь какого-то вонючего убийцы, который вырядился как Али Баба. Он захочет – мы все захотим – отомстить, клянусь Богом.

– Насчет высадки ничего не могу сказать – флот, конечно же, способен проложить вам дорогу на берег, но мы не имеем никакого представления о том, сколько там самураев или насколько серьезное сопротивление они могут оказать.

– Ради бога, самураи там, не самураи, какая разница – мы сумеем с ними справиться, в конце концов, они всего лишь кучка отсталых туземцев. Разумеется, мы с ними справимся. Точно так же, как и с Китаем. Мне вообще непонятно, почему мы не аннексируем Китай и не покончим разом со всеми неприятностями там.

Все слуги слышали это, поняли каждое слово, и все трое поклялись, что когда Божественное Царство будет иметь корабли и пушки не хуже, чем корабли и пушки варваров, они помогут ткнуть всех варваров носом в их собственное дерьмо и преподадут им урок, который запомнят тысячи поколений. Все они с большой тщательностью были отобраны лично Светлейшим Ченом, Гордоном Ченом, компрадором «Благородного Дома».

– Васа хочит один кусочик сильна халосый яица, масса? – произнес самый храбрый из них, улыбаясь во весь рот и держа поднос со специально недожаренными яйцами перед самым носом Паллидара. – Оццень халосый.

Паллидар, сморщившись от отвращения, оттолкнул поднос от себя.

– Нет, спасибо. Послушайте, Марлоу… – Он замолчал, потому что открылась дверь и в комнату вошел Тайрер. – О, хеллоу, вы, должно быть, Филип Тайрер из миссии. – Он представился сам, представил Марлоу и продолжил с оживленным лицом: – Очень жаль, что вам так неповезло вчера, но я горжусь возможностью пожать вашу руку. И мистер Струан, и мисс Ришо сказали Бабкотту, что если бы ни вы, они бы погибли.

– Они так сказали? О! – Тайрер не мог поверить своим ушам. – Это… это случилось так быстро. В один миг все было нормально, а в следующий мы уже спасаемся бегством. Я перепугался до смерти. – Теперь, когда он произнес все это вслух, он почувствовал себя лучше, тем более что они отмахнулись от этого заявления, сочтя его за проявление скромности, помогли ему сесть и приказали слугам подавать его завтрак.

– Когда я зашел к вам ночью, вы спали как убитый, Бабкотт сказал нам, что дал вам снотворное, поэтому вы, наверное, еще не слышали о пойманном убийце.

У Тайрера похолодело в животе.

– Убийце?

Они рассказали ему о ночном происшествии. И об Анжелике.

– Она здесь?

Да, и как отважна эта леди.

На мгновение голову Марлоу заполнили мысли о ней. У него не было девушки, которой он отдавал бы предпочтение перед другими, ни дома, ни где-либо еще – так, несколько кузин, могущих составить подходящую партию, но ни одной истинной дамы сердца. И он впервые был рад этому обстоятельству. Может быть, Анжелика останется здесь, и тогда… и тогда мы посмотрим.

Его охватило волнение. Как раз перед тем как год назад они, дымя трубой, вышли из родного порта Плимута, его отец, капитан королевского флота Ричард Марлоу, сказал:

Тебе двадцать семь, сынок, и у тебя теперь свой корабль – пусть даже он больше похож на ночной горшок – ты старший сын в семье, и пришло тебе время жениться. Когда ты вернешься из этого похода на Дальний Восток, тебе уже будет за тридцать. Если удача будет и впредь сопутствовать нам, я к тому времени стану вице-адмиралом и… ну, я смогу выделять тебе немного больше денег, только, ради бога, не говори об этом своей матери или братьям и сестрам. Пора тебе принять решение! Как насчет твоей кузины Дельфи? Ее отец – офицер, пусть даже и в индийской армии.

Он пообещал отцу, что по возвращении сделает выбор. Теперь ему, возможно, не придется довольствоваться второй, третьей или четвертой кандидатурой в его матримониальном списке.

– Мисс Анжелика подняла тревогу в Поселении, потом настояла на том, чтобы вернуться сюда – мистер Струан попросил ее срочно увидеться с ним. Похоже, дела у него не слишком хороши. Если честно, ранение весьма серьезное, поэтому я привез ее. Она держалась как настоящая леди.

За столом повисло странное молчание; каждый знал, о чем сейчас думает другой. Молчание нарушил Филип Тайрер:

– Зачем этому убийце понадобилось забираться сюда?

Оба офицера уловили в его голосе нервную дрожь.

– Полагаю, для каких-нибудь новых пакостей, – ответил Паллидар. – Волноваться, впрочем, нет причин, мы поймали этого сукина сына. Вы видели сегодня утром мистера Струана?

Я заглянул к нему, но он спал. Надеюсь, с ним все будет в порядке. Операция прошла не слишком успешно, и… – Тайрер замолчал, услышав сердитые голоса снаружи.

Паллидар подошел к окну, остальные последовали за ним.

Сержант Тауэри кричал полуголому японцу с дальнего конца сада, подзывая его к себе:

– Эй ты, подойди сюда!

Японец, судя по всему, садовник, был молод и хорошо сложен. Он стоял шагах в двадцати от них. Весь его наряд состоял из набедренной повязки, на плече он держал охапку веток и палок, часть которых была обернута в грязную черную материю, и, неуклюже согнувшись, собирал другие. На мгновение он выпрямился, потом начал сгибаться и выпрямляться, как заводной, униженно кланяясь в сторону сержанта.

– Господи, этим содомитам просто неведомо чувство стыда, – скривившись, произнес Паллидар. – Даже китайцы так не одеваются… и индусы тоже. У него же вся срамота наружу.

– Мне говорили, они одеваются так даже зимой, некоторые из них, – сказал Марлоу, – похоже, они совсем не чувствуют холода.

Тауэри опять крикнул японцу и махнул рукой, приказывая подойти. Тот продолжал кланяться, быстро-быстро кивая, но вместо того, чтобы идти к англичанину, он, очевидно, неправильно истолковал его жест, послушно повернулся и с тем же полупоклоном засеменил прочь, направляясь к углу здания. Проходя мимо окна столовой, он на миг поднял на них глаза, потом снова раболепно согнулся пополам, выказывая полную покорность, заторопился дальше к помещениям, где жили слуги, почти скрытый листвой, и пропал из виду.

– Странно, – пробормотал Марлоу.

– Что?

– Да просто все эти поклоны и угодничание показались мне наигранными. – Марлоу повернулся и увидел белое как мел лицо Тайрера. – Господь милосердный, что с вами?

– Я… я… этот человек, мне показалось, что он… я не уверен, но, кажется, он был одним из них, одним из убийц на Токайдо, тот самый, которого подстрелил Струан. Вы не видели его плеча, оно не было перевязано?

Паллидар среагировал первым. Он выпрыгнул в окно, Марлоу, успевший схватить саблю, выпрыгнул следом за ним. Вместе они бросились к деревьям. Но никого не нашли, хотя обыскали все вокруг.

Солнце стояло уже высоко. Снова раздался мягкий стук в дверь, снова голос Бабкотта позвал из коридора: «Мадемуазель? Мадемуазель?» Голос звучал тихо, он не хотел будить ее понапрасну. Она не ответила. Анжелика, плотно закутавшись в пеньюар, застыла, как изваяние, посреди комнаты, едва дыша и не сводя глаз с запертой двери. Ее лицо было мертвенно бледным. Крупная дрожь опять начала сотрясать ее тело.

– Мадемуазель?

Она ждала. Через минуту шаги в коридоре затихли, она протяжно выдохнула, отчаянно пытаясь остановить дрожь, и опять принялась мерять шагами комнату: от окон с закрытыми ставнями к кровати, потом опять к окнам – она ходила так уже несколько часов.

Я должна принять решение, думала она в отчаянии.

Когда она проснулась во второй раз, не помня, как просыпалась в первый, голова у нее была ясной, и она осталась неподвижно лежать в смятых простынях, довольная тем, что уже не спит, отдохнувшая, проголодавшаяся, с нетерпением ожидающая первую за день и самую восхитительную чашку кофе со свежей хрустящей французской булочкой, которые шеф-повар французской миссии в Иокогаме выпекал каждое утро. Только я не в Иокогаме. Я в Канагаве, и сегодняшний день начнется с чашки отвратительного английского чая с молоком.

Малкольм! Бедный Малкольм, я так надеюсь, что ему лучше. Мы вернемся в Иокогаму сегодня же, там я сяду на ближайший пароход до Гонконга, а оттуда – в Париж… но, боже, что я видела во сне, что видела!

Ночные фантазии все еще были ярки в ее сознании, смешавшись с другими картинами: Токайдо, Кентербери с отрубленной рукой, Малкольм, такой странный, эти его слова о том, что они поженятся. Воображаемый запах хирургической палаты хлынул ей в ноздри, но она прогнала его из головы, зевнула и протянула руку за маленькими часами, которые лежали на прикроватном столике.

Шевельнувшись, она почувствовала, как ее больно кольнуло внизу живота. В первую секунду она приняла это за признак того, что месячные у нее опять начнутся раньше времени, потому что не всегда они приходили регулярно, однако тут же отбросила это предположение как невозможное.

Часы показывали десять часов двадцать минут. Они были отделаны ляпис-лазурью – подарок отца, он преподнес его ей в Гонконге восьмого июля, в день ее восемнадцатилетия, немногим более двух месяцев назад. Сколько всего произошло с тех пор, подумала она. О, я буду так счастлива уехать назад в Париж, к цивилизации, чтобы никогда не возвращаться сюда, никогда, никогда, ни…

Она вдруг поняла, что лежит под простыней почти нагая. К своему изумлению, она обнаружила, что ночная рубашка покрывала только ее руки и плечи, а спереди была распорота сверху донизу и скомкалась под ней. Она недоуменно приподняла оба края. Желая рассмотреть все получше, она выскользнула из постели, чтобы подойти к окну, но опять ощутила легкое жжение в промежности. И теперь, при свете дня, заметила на простыне предательский мазок крови и нашла ее следы у себя между ног.

– Как мои месячные могут…

Она принялась считать и пересчитывать дни, но получалась полная ерунда. Последнее кровотечение прекратилось две недели назад. Потом она заметила, что в добавление ко всему она еще и немного влажная внизу, а уж этого она никак не могла объяснить… тут сердце ее провалилось куда-то, и она едва не потеряла сознание, когда собственный мозг прокричал ей, что ее сны были вовсе не снами, а реальностью – ею овладели силой, пока она спала.

– Это невозможно! Ты сошла с ума – это невозможно, – ошеломленно выдохнула она, чувствуя, как стены душат ее, сжимаются вокруг нее. – О боже, пусть это будет сон, часть того сна. – Шаря перед собой руками, она добралась до кровати. Сердце тяжело стучало в висках. – Ты не спишь, это не сон, ты не спишь!

Она снова лихорадочно осмотрела себя, потом осмотрела еще раз, уже более тщательно. Ее знаний хватило, чтобы пропали последние сомнения насчет происхождения этой влаги и насчет того, что ее девственная плева порвана. Она не ошиблась. Ее изнасиловали.

Комната закружилась у нее перед глазами. О боже, я погибла, жизнь кончена, впереди лишь мрак и ужас, ибо ни один порядочный мужчина, ни один подходящий жених не назовет меня своей женой теперь, когда я осквернена, а брак – единственный способ для девушки подняться выше по социальной лестнице, обеспечить себе счастливое будущее, вообще какое-нибудь будущее, другого просто нет…

Когда смятение немного улеглось, и она снова смогла видеть и соображать, Анжелика обнаружила, что лежит поперек кровати. Дрожа и путаясь, она стала восстанавливать события этой ночи. Я помню, что заперла дверь на задвижку.

Она повернула голову к двери. Засов был на месте.

Я помню Малкольма, мерзкий запах в его комнате, помню, как выбежала от него, помню спокойно спящего Филипа Тайрера. Потом доктор Бабкотт дал мне питье, и я пошла наве…

Питье! О боже, меня одурманили! Если Бабкотт может даже оперировать, давая людям эти лекарства, то, конечно, все это вполне могло бы случиться, естественно, я была беспомощна, но что мне сейчас толку от этого объяснения! Это случилось! Что, если у меня будет ребенок!

Ее опять охватила паника. Слезы хлынули из глаз, и она едва не зарыдала в голос.

– Прекрати! – пробормотала она, прилагая все силы, чтобы взять себя в руки. – Прекрати! Тебе нельзя издавать ни звука, нельзя! Ты одна, больше никто не может тебе помочь, только ты, тебе необходимо сосредоточиться. Что ты теперь будешь делать? Думай! – Она несколько раз глубоко вдохнула, чувствуя, как ноет сердце, и попыталась заставить свой расстроенный мозг работать. Кто это был?

Дверь на запоре, значит, никто не мог войти в комнату через нее. Погоди минутку, смутно припоминаю… или это было лишь частью сна, перед тем как… кажется, я вспоминаю, что открывала дверь, открывала дверь Бабкотту и… и этому морскому офицеру Марлоу… потом заперла ее снова. Да, все правильно! По крайней мере, я думаю, что так все и было. Он еще говорил по-французски… да, говорил, но плохо, потом они ушли, и я заперла дверь на задвижку, я уверена, что заперла. Но зачем они стучались ко мне среди ночи?

Она вновь и вновь пыталась найти ответ, но безуспешно, не уверенная до конца, что все это действительно происходило на самом деле; ночные картины уплывали во мрак. Некоторые из них.

Сосредоточься!

Раз дверь заперта, значит он пробрался в комнату через окно. Она изогнулась на кровати и посмотрела туда: деревянный брусок, которым запирались ставни, валялся на полу под окном.

Значит, кто бы это ни был, он проник в комнату через окно! Кто же? Марлоу, этот Паллидар или даже сам добрый доктор – я знаю, что все они хотят меня. Кто знал, что я приняла снотворное? Бабкотт. Он мог сказать об этом остальным, но никто из них, конечно же, не осмелился бы на такое злодейство, не рискнул бы отвечать потом за то, что забрался ко мне из сада, потому что, разумеется, я буду кричать на каждом углу…

Крик, пронзительный и беззвучный, сотряс ее тело изнутри, предупреждая: будь осторожна. Твое будущее зависит от того, насколько осторожно и умно ты себя поведешь. Будь осторожна.

Ты уверена, что это действительно происходило сегодня ночью? Как же быть со снами? Возможно… нет, пока я не стану думать о них, но только врач может сказать мне наверняка, что со мной в действительности произошло, значит, идти следует к Бабкотту. Погоди, ты могла… ты могла надорвать этот крошечный кусочек кожи во сне, когда металась в кошмаре – ведь это был всего лишь кошмар, не правда ли? Такое случалось с некоторыми девушками. Да, но они по-прежнему оставались девственными, и это не объясняет того, что у тебя там все влажно.

Вспомни Жанетту из монастыря, бедную глупенькую Жанетту, которая влюбилась в одного из торговцев и позволила ему все, а потом возбужденно рассказывала нам об этом во всех деталях. Она не забеременела, но про нее стало известно настоятельнице и на следующий же день она исчезла из монастыря навсегда. Позже мы узнали, что ее выдали замуж за какого-то деревенского мясника, единственного мужчину, который согласился взять ее.

Я никому ничего не позволяла, но это мне не поможет, доктор мог бы дать точный ответ, но и это мне не поможет, да и сама мысль о том, что Бабкотт или любой другой врач заглянет мне в душу, наполняет меня ужасом, к тому же Бабкотт в этом случае узнает мою тайну. Как я могу доверить ему такой секрет? Если об этом станет известно… Я должна сохранить все в тайне! Но как, как тебе это удастся, и что потом?

Ответ на это я найду позже. Сначала надо решить, кто был этот дьявол. Нет, сначала смой с себя это зло, тогда мысли твои прояснятся. Ты должна ясно мыслить.

С отвращением она стряхнула с плеч рубашку и отшвырнула ее в сторону, потом помылась тщательно и глубоко, стараясь вспомнить все известные ей способы предотвращения беременности, которыми с успехом воспользовалась Жанетта. Затем она надела халат и расчесала волосы. Почистила зубы зубным порошком. И только потом подошла к зеркалу. Очень внимательно рассмотрела лицо. Ни единого пятнышка, синяка или царапины. Она развязала пояс халата. Никаких следов на руках, ногах и груди – соски немного покраснели. Она опять подняла глаза и заглянула глубоко в свое отражение.

– Никаких изменений, ничего. И вместе с тем все.

Тут она заметила, что маленький золотой крестик, который она носила всю жизнь, не снимая даже на ночь, пропал. Она тщательно обыскала кровать, заглянула под нее, осмотрела все вокруг. Его не оказалось ни в простынях, ни под подушками, ни в складках полога. Последняя надежда – кружева покрывала. Она подняла его с пола и прошлась по ним пальцами. Ничего.

И в этот момент она увидела три японских иероглифа, грубо начертанных на белом шелке покрывала кровью.

Солнечный свет играл золотыми гранями крестика. Ори смотрел на него, сжав в кулаке тонкую цепочку, завороженный.

– Зачем ты взял его? – спросил Хирага.

– Не знаю.

– Не убить эту женщину было ошибкой. Сёрин был прав. Это была ошибка.

– Карма.

Они сидели в безопасности в гостинице Полуночных Цветов. Ори принял ванну, побрился. Он смотрел на Хирагу, не пряча глаз, и думал, ты не мой господин – я скажу тебе только то, что захочу сказать, не больше.

Он поведал ему о смерти Сёрина и о том, что забрался к ней в комнату, что она крепко спала и его появление не разбудило ее, но не стал рассказывать остального, сказал только, что спрятался там и переждал опасность, а потом снял одежду ниндзя, понимая, что в ней его непременно схватят, завернул в нее свои мечи, соскользнул в сад, где едва успел собрать немного сухих веток, чтобы притвориться садовником, прежде чем его заметили, и как, даже после встречи с человеком с Токайдо, он все равно сумел убежать. Но ни слова больше о ней.

Как смогу я выразить на языке смертных и рассказать всем, что благодаря ей я почувствовал себя равным богам, что когда я широко раздвинул ее ноги и увидел ее, я опьянел от желания, что когда я вошел в нее, я вошел в нее как любовник, а не как насильник – не знаю почему, но это так – медленно, нежно, и ее руки обвились вокруг меня, она задрожала и прижалась ко мне, хотя так до конца и не проснулась, и держала меня так крепко, что я сдерживался и сдерживался, сколько мог, а потом излился в наслаждении невообразимом.

Я даже не подозревал, что это может быть так чудесно, так чувственно, приносить такое удовлетворение и самому ощущать такую полноту внутри. Другие были ничто по сравнению с ней. С нею я поднялся к звездам, но не по этой причине я оставил ей жизнь. Я очень много думал о том, чтобы убить ее. Потом – себя, там, в ее комнате. Но это было бы лишь проявлением себялюбия – умереть, достигнув вершины счастья, в таком мире с собой.

О, как я желал умереть. Но моя смерть принадлежит сонно-дзёи. Только сонно-дзёи. Не мне.

– Не убить ее было ошибкой, – снова повторил Хирага, прерывая течение мысли Ори. – Сёрин был прав, ее смерть помогла бы нам осуществить наш план лучше, чем что-либо другое.

– Да.

– Тогда почему?

Я оставил ее жить из-за богов, если боги существуют, мог бы сказать он, но не сказал. Боги вошли в меня и заставили сделать то, что я сделал, и я благодарен им. Теперь я исполнен. Я познал жизнь; все, что мне остается познать, это смерть. Я был у нее первым, и она запомнит меня навсегда, хотя для нее это был сон. Проснувшись, она увидит иероглифы, написанные моей собственной, а не ее, кровью, и она поймет. Я хочу, чтобы она жила вечно. Сам я умру скоро. Карма.

Ори спрятал крестик в потайной карман в рукаве кимоно и сделал еще несколько глотков освежающего зеленого чая, испытывая глубокое удовлетворение и неведомую доселе наполненность жизнью.

– Вы говорили, что готовите налет?

– Да. Мы намереваемся сжечь британскую миссию в Эдо.

– Хорошо. Пусть это произойдет поскорее.

– Это будет скоро. Сонно-дзёи!

В Иокогаме сэр Уильям сердито произнес:

– Скажите им снова, в последний раз, клянусь Богом, правительство Ее Величества требует немедленных репараций в размере ста тысяч фунтов стерлингов золотом за попустительство этому неспровоцированному нападению и убийству английского подданного – убийство англичан киндзиру, клянусь Богом! Мы также требуем выдачи нам этих убийц из Сацумы в течение трех дней, в противном случае мы примем надлежащие меры!

Он находился по другую сторону залива в небольшой душной комнате для аудиенций британской миссии в Иокогаме. По обе стороны от него расположились прусский, французский и русский посланники, оба адмирала, британский и французский, и генерал – все в равной степени раздраженные и негодующие.

Напротив них с торжественным видом восседали на стульях два местных представителя бакуфу, начальник самурайской стражи Поселения и губернатор Канагавы, в чьей юрисдикции находилась и Иокогама. Они были одеты в широкие штаны, кимоно и поверх них мантии с широкими, похожими на крылья плечами; мантии были перехвачены в талии поясами, за которые у каждого были заткнуты два меча. С первого взгляда было ясно, что все они чувствовали себя неловко и внутренне кипели от возмущения. На рассвете вооруженные солдаты с беспрецедентной злобой забарабанили прикладами в двери таможен Иокогамы и Канагавы, вызывая высших чиновников и губернатора в миссию для безотлагательной беседы, назначенной на полдень – спешка также до сих пор невиданная.

Меж двумя сторонами сидели переводчики: японец – на коленях, а швейцарец Иоганн Фаврод – скрестив ноги под собой. Их общим языком был голландский.

Встреча длилась уже два часа – английский переводился на голландский, голландский – на японский, тот – опять на голландский, потом на английский. Все вопросы сэра Уильяма понимались неправильно, оставались без прямого ответа или требовали многократного повторения; дюжиной различных способов «испрашивалась» отсрочка для того, чтобы «посоветоваться с вышестоящими властями о проведении рассмотрения и расследования», и «О да, в Японии рассмотрение весьма отличается от расследования. Его превосходительство губернатор Канагавы объясняет в деталях, что…», и «О, его превосходительство губернатор Канагавы желает подробно объяснить, что его юрисдикция не распространяется на Сацуму, которая является отдельным княжеством…», и «О, но насколько известно его превосходительству губернатору Канагавы обвиняемые с угрозами выхватили пистолеты и признаны виновными в несоблюдении древних японских традиций…», и «Сколько, вы говорили, иностранцев находились в этой группе и должны были пасть на колени?.. но наши обычаи…»

Скучные, долгие, запутанные лекции на японском, которые произносил губернатор, прилежно переводившиеся на отнюдь не беглый голландский, а потом переводившиеся еще раз на английский.

– И не церемоньтесь с ними, Иоганн. Все, как я сказал, слово в слово.

– Я так и переводил, сэр Уильям. Каждый раз. Но я уверен, что этот кретин переводит не точно – и то, что говорите вы, и то, что говорят джапы.

– Ради бога, мы все это знаем. Разве когда-нибудь было по-другому. Прошу вас, заканчивайте с этим.

Иоганн с предельной точностью перевел его слова. Японский переводчик вспыхнул, попросил объяснить ему значение слова «немедлен-ный», затем осторожно, в приличествующих выражениях выдал вежливый, приблизительный перевод, который, по его мнению, мог бы быть приемлем. Даже в этом случае губернатор с шумом втянул в себя воздух от такой неслыханной грубости. Молчание сгустилось. Его пальцы долго без остановки выбивали нервную дробь на рукоятке меча, потом он отрывисто произнес три или четыре слова. Их перевод оказался гораздо длиннее.

– Если отбросить все merde, – бодро объявил Иоганн, – губернатор говорит, что передаст вашу «просьбу» соответствующим инстанциям в соответствующее время.

Сэр Уильям заметно покраснел, адмирал и генерал покраснели еще больше.

– «Просьба», вон как? Скажи этому сукину сыну следующее: это не просьба, это требование! И еще добавь: Мы требуем немедленной аудиенции у сёгуна в Эдо через три дня! Три дня, клянусь Господом! И я, черт побери, прибуду туда на боевом корабле?

– Браво, – пробормотал едва слышно граф Сергеев.

Иоганн, не менее других уставший от этой бесконечной игры, придал словам английского посланника утонченную прямолинейность. Японский переводчик разинул рот и без всякой паузы разразился потоком желчного голландского, на который Иоганн с любезной улыбкой ответил двумя словами, мгновенно вызвавшими потрясенное и почти осязаемое молчание.

– Нан дзя? – Что это, что он сказал, сердито спросил губернатор, не заблуждаясь насчет враждебности этих слов и не скрывая своей собственной.

Взволнованный переводчик тут же с извиняющимся видом передал ему смягченный вариант того, что услышал, однако и этого было достаточно, чтобы губернатор в бешенстве разразился угрозами, уговорами, отказом и новыми угрозами, которые его переводчик изложил в такой форме, в какой, по его мнению, иностранцы хотели бы их услышать, потом, все еще не придя в себя, выслушал еще одну порцию и снова начал переводить.

– Что он говорит, Иоганн? – Сэру Уильяму пришлось повысить голос: японский переводчик без конца отвечал то губернатору, то чиновникам бакуфу, которые быстро переговаривались между собой и обращались к нему с вопросами. – Какого дьявола, о чем они все говорят?

Теперь Иоганн был счастлив. Он знал, что через несколько секунд встреча закончится и он сможет вернуться в Длинный Бар к своему обеду и шнапсу.

– Не знаю, кроме того, что губернатор повторяет, будто он в состоянии лишь передать вашу просьбу и так далее в соответствующую и так далее, но сёгун ни под каким видом не удостоит вас такой чести и так далее, потому что это противно их обычаям и так далее…

Ладонь сэра Уильяма с треском врезалась в стол. В наступившей от потрясения тишине он показал пальцем на губернатора, потом на себя.

– Ватаси… я… – Он ткнул пальцем в окно в направлении Эдо. – Ватаси иду в Эдо! – Он поднял три пальца. – Три дня, на боевом корабле, черт побери! – Он встал и стремительно вышел из комнаты. Остальные последовали за ним.

Он прошел через приемную в свой кабинет, подошел к горке с хрустальными графинами и налил себе виски.

– Никто не желает ко мне присоединиться? – беззаботно спросил он, когда все, кто присутствовал при беседе, окружили его. Механически он налил виски обоим адмиралам, генералу и пруссаку, кларета Сератару и солидную порцию водки графу Сергееву. – Полагаю, встреча прошла по плану. Сожалею, что она так затянулась.

– Я думал, вас сейчас удар хватит, – сказал Сергеев, залпом выпивая водку и наливая себе еще.

– Вот еще. Просто нужно было закончить встречу с подобающим драматическим эффектом.

– Стало быть, Эдо через три дня?

– Да, мой любезный граф. Адмирал, отдайте распоряжения, чтобы флагман в любой день был готов выйти в море с рассветом, посвятите несколько следующих дней приведению всего в образцовый порядок, палубы очистить и приготовить к боевым действиям, да не прячьтесь, пусть все видят; пушки зарядить, учебные тревоги для всего флота, и прикажите остальным кораблям быть в готовности сопровождать нас в боевом построении, если понадобится. Генерал, полагаю, пятисот алых мундиров должно быть достаточно для моего почетного караула. Мсье, согласится ли французский флагман присоединиться к нам?

– Разумеется, – ответил Сератар. – Конечно, я буду сопровождать вас, но предлагаю в качестве штаб-квартиры избрать французскую миссию, а солдатам надеть парадные мундиры.

– Без парадных мундиров. Это карательная операция, а не вручение верительных грамот – парадные мундиры мы оставим на потом. И первое предложение я тоже отклоняю. Был убит английский подданный, и – как бы это выразиться? – наш флот является решающим фактором.

Фон Хаймрих весело хмыкнул.

– Он бесспорно является решающим в этих водах, в данное время. – Немец взглянул в сторону Сератара. – Жаль, что у меня нет здесь дюжины полков прусской кавалерии, тогда мы поделили бы Японии, даже не икнув при этом, и разом покончили бы со всей их изворотливой тупостью и невоспитанностью, отнимающей такую кучу времени.

– Всего дюжины? – вежливо осведомился Сератар, сопровождая вопрос испепеляющим взглядом.

– Этого было бы достаточно, герр Сератар, на всю Японию – наши солдаты лучшие в мире… разумеется, после солдат Ее Королевского Величества, – любезно добавил он. – По счастью, Пруссия в состоянии позволить себе послать двадцать, даже тридцать полков в этот маленький уголок земли, и у нее еще останется более чем достаточно, чтобы справиться с любой проблемой, которая могла бы возникнуть у нас в любом другом месте, особенно в Европе.

– Н-да, ну что же… – вмешался сэр Уильям, видя, как лицо Сератара наливается кровью. Он допил свой виски. – Я отправляюсь в Канагаву, чтобы отдать кое-какие распоряжения. Адмирал, генерал, возможно, короткое совещание, когда я вернусь? Я поднимусь на борт флагмана. О, мсье Сератар, как нам быть с мадемуазель Анжеликой? Если хотите, я привезу ее с собой.

Она вышла из своей комнаты поздно днем и пошла по залитому мягким солнечным светом коридору, потом спустилась по главной лестнице в холл парадного входа. Сейчас на ней было вчерашнее длинное платье с турнюром, и она снова выглядела элегантной, более воздушной, чем когда-либо: волосы расчесаны и уложены в высокую прическу, глаза подведены. Тонкий запах духов и шелест нижних юбок.

Часовые у двери отдали честь и смущенно поздоровались с ней, пораженные ее красотой. Она с улыбкой кивнула им издалека и свернула к операционной. Китайский мальчик-слуга уставился на нее, разинув рот, потом испуганно проскользнул мимо.

Она уже дошла до двери, когда та неожиданно открылась. Из операционной вышел Бабкотт и остановился, увидев ее.

– О, здравствуйте, мисс Анжелика, честное слово, вы выглядите просто обворожительно, – проговорил он, едва не запинаясь.

– Благодарю вас, доктор. – Ее улыбка была доброй, голос звучал мягко. – Я хотела спросить… мы не могли бы поговорить… это недолго.

– Конечно. Входите. Будьте как дома. – Бабкотт захлопнул дверь операционной, усадил ее в лучшее кресло и прошел к себе за стол, в полном смятении от ее светящейся красоты, от того, как подчеркивала прическа безукоризненную линию ее длинной шеи. Веки у него покраснели, и он очень устал. Но с другой стороны, иной жизни я не знаю, подумал он, наслаждаясь видом своей гостьи.

– Это питье, которое вы дали мне вчера ночью, это было какое-то снотворное?

– Да, именно. Я сделал его довольно сильным, поскольку вы… вы были изрядно расстроены.

– Все это так неясно, так перепуталось, Токайдо, мой приезд сюда и встреча с Малкольмом. Это снотворное было очень сильным?

– Да, но не опасным для вас, ничего такого. Сон – это лучшее лекарство, а такой сон был бы наиболее полезным и глубоким. И, клянусь Юпитером, вы хорошо поспали, сейчас уже почти четыре. Как вы себя чувствуете?

– Все еще немного уставшей, благодарю вас. – Опять легкая, как тень, улыбка, проникавшая в самую его душу. – Как чувствует себя мсье Струан?

– Без изменений. Я как раз собирался навестить его еще раз, вы можете пойти со мной, если желаете. Дела у него обстоят неплохо, принимая во внимание все обстоятельства. О, кстати, этого парня поймали.

– Парня?

– Того самого, о котором мы рассказывали вам прошлой ночью. Он проник в сад.

– Я не запомнила ничего из вчерашней ночи.

Он рассказал ей о том, что случилось у ее двери и в саду, как один грабитель был застрелен, а второго заметили рано утром, но ему удалось скрыться, и, слушая его, она напрягала все силы, чтобы сохранить спокойствие на лице и не закричать вслух того, что кричал ее мозг: ты, сын Сатаны, со своим дурманящим отваром и своей бестолковостью. Два грабителя? Значит, один из них должен был прятаться в моей комнате, когда ты был там, а ты не сумел найти его и спасти меня, ты и этот второй идиот, Марлоу, вы оба виновны в равной степени.

Благословенная Дева Мария, дай мне силы, помоги отомстить им обоим. И ему, кем бы он ни был! Матерь Божья, об отмщении молю тебя. Но зачем ему понадобилось красть мой крест, ведь другие драгоценности остались нетронутыми, и эти иероглифы, почему он их написал и что они означают? И почему кровью, его кровью?

Она увидела, что он смотрит на нее, ожидая ответа.

– Oui?

– Я спросил, не хотите ли вы увидеться с мистером Струаном прямо сейчас?

– О! Да, да, пожалуйста. – Она тоже поднялась, полностью овладев собой. – О, боюсь, я пролила кувшин с водой на простыни. Вы не попросите горничную, чтобы она занялась ими?

Он рассмеялся.

– Горничных у нас здесь нет. Против джапских правил. Их работу выполняют мальчики-китайцы. Не беспокойтесь, как только вы вышли из комнаты, они тут же начали уборку… – Он замолчал, увидев, как она вдруг побледнела. – Что с вами?

На мгновение силы оставили ее, и она мысленно перенеслась назад в свою комнату, где терла и отмывала пятна, изнывая от страха, что они не сойдут. Но они сошли, и она вспомнила, как проверяла и перепроверяла это снова и снова, чтобы сохранить свою тайну, – ничего не осталось на простынях, ни семени, ни крови, ее тайна останется с ней навечно, если она будет сильной и не отступит от своего плана, она должна держаться плана, и должна вести себя разумно и осмотрительно, должна.

Бабкотт был поражен ее внезапной бледностью; ее пальцы нервно мяли ткань юбки. В одну секунду он оказался рядом с девушкой и мягко взял ее за плечи.

– Не тревожьтесь, вам нечего опасаться, совершенно нечего.

– Да, извините, – испуганно ответила она. Ее голова покоилась на его груди, она вдруг почувствовала, что плачет. – Я просто… мне… я вспомнила несчастного Кентербери.

Она смотрела на себя откуда-то сбоку, словно покинув свое тело, смотрела, как позволяет ему успокоить себя, твердо уверенная, что ее план был единственно верным, единственно мудрым: ничего не произошло. Ничего, ничего, ничего.

Ты будешь верить в это до следующих месячных. А потом, если они наступят, ты поверишь в это навсегда.

А если они не наступят?

Я не знаю, я не знаю, я не знаю.

7

Понедельник, 15 сентября

– Гай-дзины – низкие твари, не ведающие приличий, – изрек Нори Андзё, трясясь от гнева. Этот приземистый круглолицый человек в богатых одеждах был главой родзю, Совета пяти старейшин. – Они высокомерно отвергли наши учтивые извинения, которые должны были бы исчерпать этот случай на Токайдо, и теперь, какая наглость, официально просят аудиенции у сёгуна – каллиграфия ниже всякой хулы, слова выбраны неверно, да вот, почитайте сами, это только что принесли.

С плохо скрытым нетерпением он протянул свиток сидевшему напротив него Торанаге Ёси, своему главному противнику, который был гораздо моложе его годами. Они были вдвоем в одной из больших комнат для приемов в центральной башне замка Эдо, приказав всем своим телохранителям остаться за дверью. Их разделял низкий лакированный столик алого цвета с черным чайным подносом, на котором стояли изящные чашки и чайник из тонкого, как яичная скорлупа, фарфора.

– Что бы ни говорили гайдзины, это не имеет никакого значения. – Ёси встревоженно принял свиток, но читать его не стал. В отличие от Андзё, одет он был просто, и мечи за поясом были боевыми, а не церемониальными, которые использовались только для торжественных случаев. – Тем или ином способом мы должны добиться, чтобы они поступали так, как нам нужно. – Он был даймё Хисамацу, небольшого, но очень важного княжества неподалеку от Эдо, и являлся прямым потомком первого сёгуна из рода Торанага. По сделанному недавно «предложению» императора и вопреки яростному противодействию Андзё, он был только что назначен опекуном наследника, юного сёгуна, и занял свободное место в Совете старейшин. Ему исполнилось двадцать шесть лет. Высокий, с тонкими чертами лица, изящными руками и длинными пальцами. – Что бы ни случилось, их встреча с сёгуном не должна состояться, – заметил он. – Это подтвердило бы законность существующих Соглашений, которые пока еще не ратифицированы надлежащим образом. Мы откажем им в их оскорбительной просьбе.

– Я согласен с тем, что она оскорбительна, но тем не менее нам придется считаться с ней и решить, что делать с этим псом из Сацумы, Сандзиро. – Оба устали от этой новой проблемы с гайдзинами, которая вот уже в течение двух дней нарушала их ва, их внутреннюю гармонию, обоим нетерпелось поскорее закончить эту беседу: Ёси спешил вернуться в свои апартаменты внизу, где его ждала Койко, Андзё торопился на тайную встречу со знахарем.

День снаружи был солнечным и тихим, через открытые ставни легкий бриз заносил в комнату запах моря и плодородной почвы. Ничто не предвещало пока скорого наступления грозной зимы.

Но зима не за горами, думал Андзё; боль в кишечнике постоянно отвлекала его, мешая сосредоточиться. Я ненавижу зиму, это пора смерти, пора печали, печальное небо, печальное море, печальная земля, уродливая и промерзшая, голые деревья и холод, который выворачивает суставы, напоминая тебе о том, как ты стар. Андзё, даймё Микавы, было сорок шесть, и он уже начинал седеть. Он являлся средоточием власти родзю с тех самых пор, как четыре года назад был убит тайро Ии.

Тогда как ты, щенок, злобно подумал он, всего лишь два месяца в Совете и четыре недели как опекун – оба назначения политически вредны и опасны, оба состоялись вопреки нашим протестам. Пришло время подрезать тебе крылышки.

– Разумеется, ваш совет очень ценен для всех нас, – елейно произнес он, вовсе так не считая, как они оба хорошо понимали, потом добавил: – Вот уже два дня гайдзины готовят свой флот к сражению, войска открыто проводят боевую учебу, и завтра сюда прибывает их глава. Каково будет ваше решение?

– Оно останется тем же, что и вчера, их официальное послание ничего не меняет: мы направим им еще одно извинение «за это печальное недоразумение», приправив его сарказмом, который они никогда не поймут. Извинение будет послано от чиновника, имя которого они услышат в первый и в последний раз, и доставить его нужно перед тем, как главный гайдзин покинет Иокогаму. К извинению будет приложена просьба о дальнейшей отсрочке, необходимой для «сбора сведений». Если это не удовлетворит его и он прибудет в Эдо, один или с остальными, пусть их. Мы, как обычно, пошлем к ним в миссию для переговоров мелкого чиновника, чьи слова нас ни к чему не обязывают, и станем потчевать их жидким супом, не давая ни кусочка рыбы. Мы будем тянуть и тянуть время.

– Тем временем нам пора прибегнуть к нашему наследственному праву сёгуната и приказать Сандзиро передать нам убийц для наказания, безотлагательно заплатить за нанесенный ущерб, опять же через нас, безотлагательно… сложить с себя полномочия правителя Сацумы и жить, не выходя за пределы своего дома, безотлагательно. Мы прикажем ему! – хрипло произнес Андзё. – Вы не имеете опыта в высших делах сёгуната.

Сдерживая раздражение и жалея, что он не может заставить Андзё немедленно сложить с себя полномочия за глупость и невоспитанность, Ёси сказал:

– Если мы прикажем это Сандзиро, наш приказ не будет выполнен, следовательно, мы будем вынуждены начать войну, а Сацума слишком сильна и имеет слишком много союзников. Уже двести пятьдесят лет мы не вели ни одной войны. Мы не готовы к войне. Война…

В следующий миг в комнате повисло странное молчание. Оба мужчины невольно схватились за рукоятки мечей. Чашки и чайник задребезжали на подносе. Где-то далеко земля глухо заворчала, вся огромная башня слегка сдвинулась, потом еще и еще. Землетрясение продолжалось около тридцати секунд. Потом все стихло, так же внезапно, как и началось. С непроницаемыми лицами они ждали, наблюдая за чашками.

Второго толчка не последовало.

Еще минута – все тихо.

Новые минуты ожидания, во всем замке и в Эдо. Все живые существа затаили дыхание и ждали. Ничего.

Ёси сделал глоток чая из своей чашки, потом аккуратно поставил ее строго на центр блюдца, и Андзё позавидовал его самообладанию. В душе же Ёси царило смятение, и он думал: сегодня боги улыбнулись мне, но что будет во время следующего толчка, или следующего, или того, что придет после него – это может случиться в любой миг: сейчас, через одну свечу времени, сегодня днем или позже вечером, завтра. Карма!

Сегодня я уцелел, но скоро произойдет другое землетрясение, грозное землетрясение-убийца, подобное тому, во время которого я едва не погиб семь лет назад. Сто тысяч человек в одном только Эдо сгинули тогда под землей, в завалах и бесчисленных пожарах, которые всегда следуют за ним, не считая десятков тысяч унесенных в море гигантской волной цунами, которая внезапно обрушилась на город в ту ночь – все они утонули, и среди них моя чудесная Юрико, страсть моей жизни в ту пору.

Усилием воли он обуздал свой страх.

– Война была бы сейчас крайне неразумным решением. Сацума слишком сильна, войска Тоса и Тёсю открыто встанут на ее сторону. Мы недостаточно могущественны, чтобы сокрушить их в одиночку. – Тоса и Тёсю были княжествами далеко от Эдо, оба издревле считались врагами сёгуната.

– Самые влиятельные из даймё соберутся под наши знамена, если мы призовем их, а остальные последуют их примеру. – Андзё постарался скрыть, каких усилий ему стоило разжать пальцы на рукоятке меча. Он еще не окончательно пришел в себя от ужаса.

Ёси, хорошо подготовленный и всегда начеку, заметил этот промах и отложил его в своей памяти, чтобы использовать в будущем, довольный тем, что сумел заглянуть в сердце своего противника.

– Они не придут на наш зов, пока еще нет. Они станут медлить, громко заявляя о своей преданности нам и при этом скуля и жалуясь на всякие трудности, они не смогут помочь нам раздавить Сацуму. Они трусы.

– Если не сейчас, то когда же? – Ярость Андзё прорвалась наружу, подстегиваемая страхом и ненавистью к землетрясениям. Ребенком он пережил одно поистине ужасное: его отец у него на глазах превратился в пылающий факел, а потом он увидел обугленные трупы матери и двух братьев. С тех пор даже самый легкий подземный гул заставлял его заново переживать тот день, в ноздри ударял запах горелого мяса, в ушах стояли их вопли. – Рано или поздно, но мы должны привести эту собаку к покорности. Почему не сейчас?

– Потому что мы должны ждать, пока не будем лучше вооружены. Они – Сацума, Тоса и Тёсю – имеют современное оружие, немного пушек и ружей, мы не знаем сколько. И несколько пароходов.

– Проданных им гайдзинами вопреки желаниям сёгуната!

– Купленных ими благодаря проявленной сёгунатом слабости.

Лицо Андзё побагровело.

– Это не моя вина!

– И не моя! – Пальцы Ёси крепче сжали рукоять меча. – Эти княжества вооружены лучше нас, каковы бы ни были причины. Прошу прощения, но нам придется ждать. Плод, который представляет из себя Сацума, еще недостаточно сгнил, чтобы мы рискнули ввязаться в войну, которую нам своими силами не выиграть. Мы в одиночестве, Сандзиро – нет. – Его голос стал резче. – Но я согласен, что сведение счетов должно скоро состояться.

– Завтра я попрошу Совет отдать приказ, о котором говорил.

– Ради сёгуната, ради вас самих и всех ветвей рода Торанага я надеюсь, что остальные члены Совета послушают меня!

– Завтра мы это увидим… Голова Сандзиро должна торчать на шесте в назидание всем предателям.

– Я согласен, что Сандзиро отдал приказ убить этих людей на Токайдо только для того, чтобы поставить нас в трудное положение, – кивнул Ёси. – Это способно привести гайдзинов в неистовство. Наше единственное решение – это попытаться выиграть время. Возвращения нашего посольства из Европы теперь можно ожидать со дня на день, и тогда все наши затруднения должны разрешиться.

Восемью месяцами раньше, в январе, сёгунат отправил первую официальную делегацию из Японии в Америку и Европу. Она отбыла на пароходе с тайным поручением добиться пересмотра Соглашений – для родзю Соглашения были лишь «предварительными договоренностями между лицами, не имевшими надлежащих полномочий» – от правительств Англии, Франции и Америки, а также отменить или задержать дальнейшее открытие любых портов на японском берегу.

– Полученные ими приказы были ясны. К настоящему времени Соглашения, наверное, уже утратили силу.

– Итак, если не война, – зловеще произнес Андзё, – вы согласны, что пришло время отправить Сандзиро в дальний путь.

Молодой человек был слишком осторожен, чтобы согласиться открыто. Какие планы строит Андзё, спрашивал он себя, или, может быть, уже выстроил. Поправив мечи за поясом, он притворился, что обдумывает вопрос, находя при этом, что ему очень нравится его новое назначение. Вновь я в центре власти. Это правда, Сандзиро помог мне утвердиться здесь, но преследовал он лишь свои цели: уничтожить меня, сделав до конца ответственным в глазах всех жителей Ниппона за те проблемы, которые принесли с собой проклятые гайдзины, и превратив таким образом в главную мишень для проклятых сиси, а затем присвоить себе потом наши наследственные права, наши богатства и сёгунат.

Ладно, я знаю, что замышляют он и его гончий пес Кацумата, каковы его истинные намерения в борьбе с нами, а также намерения его союзников из кланов Тоса и Тёсю. У него ничего не выйдет, я клянусь в этом своими предками.

– Как бы вы устранили Сандзиро?

Лицо Андзё потемнело, когда он вспомнил заключительную жестокую ссору с даймё Сацумы всего несколько дней назад.

– Я повторяю, – высокомерно произнес тогда Сандзиро, – подчинитесь предложениям императора: немедленно созовите всех наиболее влиятельных даймё, смиренно попросите их образовать постоянный совет, который будет наставлять, реформировать и управлять сёгунатом, отмените свои позорные и никем не признанные договоры с гайдзинами, прикажите закрыть для них все порты, а если они не уйдут, немедленно изгоните их!

– Я еще раз напоминаю вам: только сёгунат имеет право определять внешнюю политику, любую политику вообще. Не император и не вы! Мы оба знаем, что вы обманули его, – отвечал ему Андзё, ненавидя его за его длинную родословную, легионы воинов, за его богатство и очевидное, брызжущее через край здоровье. – Эти предложения смешны и неосуществимы! Мы сохраняли мир два с половиной столе…

– Да, для возвышения рода Торанага. Если вы отказываетесь подчиниться императору, нашему законному господину и повелителю, тогда уйдите в отставку или свершите сеппуку. Вы избрали сёгуном мальчика, тайро Ии, этот изменник подписал «Соглашения» – только бакуфу виновно в том, что гайдзины здесь, значит это вина всех Торанага!

Андзё вспыхнул, едва не теряя рассудок после нескольких месяцев беспрерывного злобного издевательства и глумления, и схватился бы за меч, не будь Сандзиро под защитой императорского мандата.

– Если бы тайро Ии не обговорил условия этих Соглашений и не устроил их подписание, гайдзины пушками проложили бы себе путь на наш берег, и сейчас мы были бы унижены и покорены, как Китай.

– Голое предположение. Чепуха!

– Вы забыли, как был сожжен и разграблен Летний дворец в Пекине, Сандзиро-доно? Китай теперь практически расчленен, и китайцы больше не управляют своей страной. Вы забыли, что двадцать лет назад они отдали нашим главным врагам, британцам, один из своих островов, Гонконг, а сейчас это несокрушимый бастион? Что Тяньцзинь, Шанхай и Суатоу – порты, полученные гайдзинами по Договору, – стали теперь собственностью британцев, где те всем заправляют и делают что хотят? Предположим, они таким же способом захватили бы один из наших островов?

– Мы бы им не позволили. Мы не китайцы.

– Каким образом? Прошу прощения, но вы слепы и глухи, и мысли ваши витают в небесах. Год назад, когда только что закончилась последняя китайская война, при малейшей неосторожности с нашей стороны они направили бы все эти флоты и армии против нас и одержали бы здесь такую же победу. Только мудрость бакуфу остановила их тогда. Мы не смогли бы выстоять против их армад – или против их пушек и ружей.

– Я согласен: именно сёгунат виновен в том, что мы не готовы к войне, это вина всех Торанага. Уже много лет назад у нас должны были бы появиться современные пушки и корабли, мы знали об их существовании столько времени, разве голландцы не рассказывали нам десятки раз о всех их новых изобретениях, но вы засунули наши головы в ведра для ночных испражнений! Вы не выполнили своего долга перед императором. Самое большее, на что вы могли бы согласиться, это уступить им один порт, Дэсиму – зачем было отдавать этому американскому демону Таунсенду Харрису еще и Иокогаму, Хиродатэ, Нагасаки, Канагаву и позволять им открывать в Эдо свои возмутительные миссии! Сложите с себя полномочия и предоставьте тем, кто больше подходит для этого, возможность спасти Землю Богов…

Вспоминая об этом столкновении, Андзё покрылся потом, тем более что внутренне он сознавал справедливость многого из того, что говорил Сандзиро. Он достал из просторного рукава бумажный платок и отер им лоб и бритую часть головы, потом снова посмотрел на Ёси, завидуя его манере держаться, его красивому лицу, но прежде всего его молодости и неутомимости в любовных утехах, о которой ходили легенды.

Не так давно мне и самому было легко получить удовлетворение, ощущение мужской силы казалось делом обычным, подумал он, неожиданно упав духом и вновь чувствуя ноющую боль внизу живота, которая не прекращалась ни днем, ни ночью. Не так давно его детородный орган поднимался без всяких усилий, и извержения его были так обильны – теперь достичь этого стало невозможно даже с самым горячо желаемым человеком, не помогают ни искуснейшие ухищрения, ни дорогие притирания, ни лекарства.

– Сандзиро, возможно, считает, что нам до него не добраться, но это не так, – сказал он с непреложностью. – Поразмыслите и вы над этим, Ёси-доно, наш юный, но столь мудрый советник, как устранить его, или ваша голова может оказаться на пике гораздо скорее, чем вы думаете.

Ёси решил не обращать внимания на оскорбление и улыбнулся.

– Что советуют другие старейшины?

Андзё хохотнул, скривив рот.

– Они проголосуют так, как я скажу.

– Если бы вы не были родственником, я бы предложил вам удалиться от дел или свершить сеппуку.

– Какая жалость, что вы – не ваш славный тезка и не можете на самом деле отдать такого распоряжения, а? – Андзё тяжело поднялся. – Я сейчас же пошлю ответ гайдзинам, чтобы задержать их. Завтра мы проведем официальное голосование о том, чтобы поставить Сандзиро на место… – Он в гневе повернулся к телохранителю, услышав, что дверь распахнулась. Ёси уже наполовину выдернул меч из ножен. – Я приказал…

Часовой взволнованно пробормотал:

– Прошу простить, Андзё-сама…

Гнев Андзё мигом улетучился, когда он увидел юношу, который оттолкнул часового с дороги и быстро вошел в комнату. Следом за ним вошла девушка едва пяти футов роста. И он, и она были в богатых одеяниях, на лицах читалось оживление. Четыре вооруженных самурая сопровождали их, отстав на несколько шагов. Позади самураев шествовали наставница и придворная дама из числа приближенных. Андзё и Ёси тут же опустились на колени и низко поклонились, коснувшись лбом татами. Пришедшие поклонились в ответ. Кроме юноши, сёгуна Нобусады. И девушки, принцессы императорского двора Иядзу, его супруги. Им обоим было по шестнадцать лет.

– Это землетрясение, оно уронило мою любимую вазу, – возбужденно заговорил юноша, нарочито не замечая Ёси. – Мою любимую вазу! – Он махнул рукой, чтобы закрыли дверь. Его телохранители остались, как и женщины из окружения его жены. – Я хотел сообщить вам, что мне пришла в голову замечательная мысль.

– Примите мои сожаления по поводу вазы, господин. – Голос Андзё звучал мягко. – Вам пришла в голову мысль?

– Мы… я решил, что мы, моя жена и я, мы… я решил, что мы поедем в Киото, дабы увидеть императора и спросить его совета, что нам делать с гайдзинами и как вышвырнуть их из страны! – Юноша с радостной улыбкой посмотрел на свою жену, и она кивнула ему в счастливом согласии. – Мы отправляемся в следующем месяце – государственный визит!

Андзё и Ёси почувствовали, как в мозгу у них полыхнула молния, обоим захотелось прыгнуть вперед и придушить этого мальчишку за его скудоумие. Но оба сдержали этот порыв, привыкшие уже к его высокомерной тупости и вспышкам раздражительности. И оба в тысячный раз прокляли тот день, когда был задуман и осуществлен брак этих детей.

– Это очень интересная мысль, господин, – осторожно заговорил Андзё, незаметно наблюдая за девушкой и отмечая про себя, что сейчас все ее внимание сосредоточилось на нем и что хотя губы ее улыбались, глаза, как обычно, оставались серьезными. – Я передам это предложение Совету старейшин, и мы посвятим ему все наше время.

– Хорошо, – с важностью ответил Нобусада, худой, низкорослый молодой человек, который всегда носил гэта, сандалии, на толстой подошве, чтобы казаться выше своих пяти с половиной футов. Его зубы были выкрашены в черный цвет, как то предписывала придворная мода Киото, хотя в сёгунате и не было такого обычая. – Три или четыре недели должны быть достаточным сроком, чтобы все приготовить. – Он с хитрым видом улыбнулся своей жене. – Я ничего не забыл, Иядзу-тян?

– Нет, господин, – ответила она с милой улыбкой, – как вы можете забыть что-нибудь? – Ее тонкое изящное лицо был раскрашено в классическом стиле императорского двора: собственные брови тщательно выщипаны, вместо них по беленой коже нарисованы высокие черные дуги, зубы вычернены, густые волосы цвета воронова крыла убраны в высокую прическу и закреплены большими декоративными заколками. Пурпурное кимоно с богатым узором из осенних листьев, оби, широкий, тонко расшитый пояс, отливающий золотом. Принцесса императорского двора Иядзу, сводная сестра Сына Неба, ставшая супругой Нобусады шесть месяцев тому назад, чьей руки для него попросили, когда ей было двенадцать, с кем ее помолвили в четырнадцать и чьей женой она стала в шестнадцать. – Конечно, ваше решение – это решение, а не предложение.

– Разумеется, высокочтимая принцесса, – быстро сказал Ёси. – Но прошу простить меня, господин, такие важные приготовления не могут быть закончены за четыре недели, это невозможно. Осмелюсь посоветовать вам учесть, что скрытый смысл такого визита может быть неправильно истолкован.

Улыбка исчезла с лица Нобусады.

– Скрытый смысл? Советовать? Какой скрытый смысл? Неправильно истолкован кем? Вами? – грубо произнес он.

– Нет, господин, не мной. Я лишь хотел указать, что еще ни разу сёгун не отправлялся в Киото, чтобы обратиться к императору за советом, и что подобное событие может стать гибельным для вашего правления.

– Почему? – сердито спросил Нобусада. – Я не понимаю.

– Потому что, как вы помните, высший долг сёгуна, который он передает по наследству, состоит в том, чтобы принимать решения за императора, вместе с Советом старейшин и сёгунатом. – Ёси старался, чтобы его голос звучал мягко. – Это позволяет Сыну Неба проводить все свое время молясь богам за всех нас. И сёгунату надлежит следить за тем, чтобы мирская суета не нарушала его ва.

– То, что говорит Торанага Ёси-сама справедливо, муж мой, – раздался сладкий голосок принцессы Иядзу. – К сожалению, гайдзины уже нарушили его ва, как всем нам известно, поэтому испросить совета у моего брата, Подпирающего Главою Небо, несомненно, было бы проявлением одновременно вежливости и сыновней почтительности и не нарушило бы ничьих исторических прав.

– Да. – Юноша выкатил грудь. – Да будет так!

– Совет немедленно рассмотрит ваши пожелания, – сказал Ёси.

Лицо Нобусады исказила уродливая гримаса.

– Пожелания? – вскричал он. – Это мое решение! Можете сообщить им о нем, если желаете, но я его принял! Сёгун – я, а не вы! Я! Я принял решение! Я был избран, а вас они отвергли – все верные долгу даймё отвергли вас. Сёгун – я, родич!

Все пришли в ужас от такой несдержанности. Кроме девушки. Она улыбнулась про себя и подумала, не поднимая глаз: наконец-то моя месть начинает осуществляться.

– Это так, господин, – говорил между тем Ёси. Голос его звучал ровно, хотя кровь отхлынула от лица. – Но я являюсь опекуном и должен подать вам совет пересмотреть…

– Мне не нужны ваши советы! Никто меня не спрашивал, нужен ли мне опекун. Я не нуждаюсь в опекуне, родич, особенно в таком, как вы.

Ёси смотрел на юношу, который весь дрожал от гнева. Когда-то я был совсем как ты, холодно подумал он, безвольной куклой, которой можно было приказать одно, потом другое, которую можно было услать прочь от собственной семьи, чтобы его усыновила другая, женить, изгнать, едва не погубить шесть раз и все потому, что боги позволили мне родиться сыном моего отца, так же, как и ты, жалкий глупец, родился сыном своего. Между нами много общего, но я никогда не был глупцом, всегда был воином, всегда знал, что меня используют, и теперь между нами огромная разница. Я перестал быть куклой. Сандзиро из земли Сацума еще не знает об этом, но он своими стараниями сделал меня кукольником.

– Покуда я опекун, я буду охранять и защищать вас, господин, – сказал он. Его глаза скользнули по девушке, такой крошечной и хрупкой, внешне. – И вашу семью.

Она не встретилась с ним взглядом. Это было излишне. Оба поняли, что война объявлена.

– Мы рады быть под вашей защитой, Торанага-сама.

– А я нет! – взвизгнул Нобусада. – Вы были моим соперником, теперь вы ничто! Через два года мне исполнится восемнадцать, и тогда я буду править один, а вы… – Его трясущийся палец нацелился в бесстрастное лицо Ёси, все вокруг стояли потрясенные – кроме девушки. – Если вы не научитесь покорности, я… вы будете изгнаны на Северный остров навечно. Мы-отправляемся-в-Киото!

Он круто повернулся. Стражник поспешно распахнул дверь. Нобусада торопливо вышел, провожаемый поклонами. Принцесса Иядзу последовала за ним, потом вышли все остальные. Когда они вновь остались одни, Андзё вытер пот с шеи.

– Она… она источник всего этого… возбуждения и «блестящих идей», – едко проговорил он. – С тех пор как она прибыла, этот идиот поглупел еще больше, и отнюдь не потому, что етит ее каждую ночь до умопомрачения.

Ёси был глубоко изумлен тем, что Андзё произнес столь очевидную, хотя и опасную вещь вслух, но виду не подал.

– Чай? – предложил он.

Андзё кивнул с мрачной миной, снова завидуя его красоте, уверенной невозмутимости и силе. Кое в чем Нобусада не такой уж и дурак, подумал он. Я согласен с ним в отношении тебя, чем скорее убрать тебя с дороги, тем лучше, тебя и Сандзиро – от вас обоих жди беды. Интересно, не смог бы Совет проголосовать за то, чтобы ограничить твою власть опекуна или вовсе изгнать тебя? Ни для кого не секрет, что стоит этому глупому мальчишке увидеть тебя, как он сходит с ума от ярости – и она тоже. Не будь тебя, я сумел бы держать эту сучку в узде, сестра она там императору или нет. И подумать только, мало того что я сам в свое время выступал за этот брак, я еще довел до конца замысел тайро Ии, даже невзирая на сопротивление императора их союзу. Разве мы не отвечали отказом, когда он с неохотой предложил нам сначала свою тридцатилетнюю дочь, потом годовалого младенца, пока в конце концов он не уступил давлению и не согласился отдать за сёгуна свою сводную сестру?

Конечно, родственная связь Нобусады с императорской семьей укрепляет наши позиции против Сандзиро и других влиятельных даймё с окраин страны, а также против Ёси и всех тех, кто хотел, чтобы именно его избрали сёгуном. Эта связь станет могучим оружием в наших руках, как только она родит ему сына – это заодно смягчит ее и повыпустит из нее яд. Она уже давно должна была бы забеременеть. Врач мальчика увеличит ему дозу женьшеня или даст ему немного особого снадобья, чтобы увеличить его силу, ужасно быть таким неспособным в его возрасте. Да, чем скорее она понесет от него, тем лучше.

Он допил свой чай.

– Мы встретимся завтра на заседании Совета. – Оба небрежно поклонились друг другу.

Ёси вышел из комнаты и поднялся на стены башни. Ему был нужен свежий воздух и время, чтобы все обдумать. Внизу под собой он видел огромные каменные укрепления с тремя опоясывающими их рвами, один внутри другого, несокрушимые форпосты и подъемные мосты. Стены поражали своей чудовищной высотой. В замке свободно размещались пятьдесят тысяч самураев и десять тысяч лошадей, вместе с просторными павильонами, дворцами для избранных, преданных семей, – при этом в кольце внутреннего рва жили только семьи рода Торанага – и садами повсюду.

В центральной башне, над и под ним, находились наиболее охраняемые жилые помещения и святая святых – апартаменты правящего сёгуна, его семьи, придворных и вассалов. А также сокровищница. В качестве опекуна Ёси тоже жил здесь – нежеланный сосед, которого постарались отселить подальше, но все же в безопасности и со своей собственной стражей.

За внешним рвом начинался первый пояс княжеских дворцов, охранявших подступы к замку. Это были огромные, богатые, широко раскинувшиеся резиденции, за которыми тянулся пояс дворцов поскромнее, потом еще один – из совсем уже скромных. Каждый из даймё в стране имел здесь свой дворец. Место для каждого определил сам сёгун Торанага и приказал возвести их в соответствии с новым введенным им законом санкин-котай, второй резиденции.

«Санкин-котай, – говорил он, – требует от каждого даймё без промедления выстроить и постоянно содержать «приличествующую его званию» резиденцию под стенами моего замка, точно в том месте, какое я указал, где он, его семья и несколько старших вассалов будут жить постоянно – каждый дворец должен быть богатым и не иметь оборонительных укреплений. На один год из каждых трех даймё будет позволено, и предложено, вернуться в свой удел и провести там это время со своими подданными, но без жены, наложниц, матери, отца или детей, или детей его детей, или любого ближайшего родственника. Порядок, согласно которому все даймё будут уезжать или оставаться, также надлежит тщательно регулировать в соответствии с прилагаемым списком и указанием сроков…»

Слово «заложник» нигде не упоминалось, хотя взятие заложников, по приказу или предложенное добровольно как гарантия покорности, было древней традицией. Сам Торанага в детстве был заложником у диктатора Городы; а его собственная семья была потом в заложниках у преемника Городы Накамуры, его будущего союзника и господина; и Торанага, последний и самый великий из них, решил лишь расширить этот обычай до санкин-котай, чтобы надежнее держать всех в своих руках.

«В то же время, – писал он в своем Завещании, секретном документе, который показывали лишь избранным продолжателям рода, – всем последующим сёгунам вменяется в обязанность поощрять даймё к тому, чтобы они строили свои дворцы не скупясь, жили в роскоши, одевались богато и придавались дорогим увеселениям, дабы скорее лишить их ежегодного дохода со своих владений, получаемого в коку, каковой доход, согласно справедливой непреложной традиции, принадлежит только им и никому другому. Таким образом все они скоро станут опутаны долгами, сделаются еще более зависимыми от нас и, что самое главное, лишатся зубов – тогда как мы будем продолжать тратить умеренно и избегать ненужной роскоши.

Но и в этом случае некоторые княжества – Сацума, Мори, Тоса, Кии, например, – настолько богаты, что даже при всех огромных расходах остаток будет представлять собой слишком большую опасность. Поэтому время от времени правящий сёгун будет предлагать такому даймё преподнести ему подарок в виде нескольких ри новой трактовой дороги, или дворца, или сада, павильона для отдыха и развлечений, или храма, размеры каковых подарков, их сроки и частота поднесения указаны в следующем документе…»

– Как мудро, как дальновидно, – пробормотал Ёси. Каждый даймё оказался в шелковой сети, бессильный протестовать. И все это разрушено теперь глупостью Андзё.

Первая из «просьб» императора, представленных Сандзиро Совету до того, как Ёси стал его членом, состояла в отмене этого древнего закона. Андзё и остальные члены Совета тянули время, увиливали, спорили и, в конце концов согласились. Едва ли не на следующее утро кольца дворцов опустели от всех жен, наложниц, детей, родственников и воинов, а через несколько дней превратились в мертвый город, в котором для виду были оставлены лишь несколько мелких вассалов.

Наше самое главное преимущество утрачено навсегда, с досадой подумал Ёси. Как мог Андзё оказаться таким слабым и неспособным?

Он устремил свой взгляд за линию дворцов, скользя им по столице с миллионом душ, которые обслуживали замок и кормились от него – огромный город, прорезанный сетью мелких речушек с частыми мостами, в большинстве своем деревянными. Теперь в городе полыхало много пожаров – багровые цветы, неизменно распускавшиеся после любого землетрясения. Столбы дыма поднимались к небу повсюду до самого моря. Пламенем был охвачен и один из больших деревянных дворцов.

Ёси рассеянно отметил про себя, что этот дворец принадлежал даймё земли Саи. Хорошо. Саи сторонник Андзё. Семьи выехали, но Совет может приказать ему отстроить все заново и стоимость работ раздавит его раз и навсегда.

Забудь о нем, лучше думай о том, что послужит нам щитом от гайдзинов? Должно же существовать какое-то спасение от них! Все говорят, что они могут сжечь Эдо, но в замок им не прорваться, и в долгой осаде держать его они тоже не в состоянии. Я не согласен. Вчера Андзё снова рассказал старейшинам известную историю об осаде Мальты почти триста лет назад, как все турецкие армии не смогли изгнать шестьсот храбрых рыцарей из их замка. Андзё сказал тогда:

– У нас здесь десятки тысяч самураев, все они ненавидят гайдзинов, мы не можем не победить, они должны будут уплыть восвояси.

– Но ни у турок, ни у христиан не было пушек, – возразил Ёси. – Не забывайте, что сёгуну Торанаге удалось взять замок в Осаке с помощью пушек гайдзинов – этот сброд может проделать то же самое и здесь.

– Ну и что, когда это случится, мы уже давно будем находиться в горах, в полной безопасности. Тем временем каждый самурай, каждый мужчина, женщина и ребенок в стране – даже вонючие торговцы – стекутся под наше знамя и нападут на них, как саранча. Нам нечего опасаться, – презрительно добавил Андзё. – Замок в Осаке – совсем другое дело, там даймё воевал против даймё, это не было вторжением чужеземцев. Наш враг не может вести войну на суше. Войну на суше мы обязательно выиграем.

– Они сожгут и разрушат все вокруг, Андзё-сама. Нам нечем будет управлять. Наше единственное спасение в том, чтобы опутать гайдзинов паутиной, тонкой и прочной, как поступает паук со своей жертвой, которая гораздо крупнее его. Мы должны стать пауком, мы должны найти паутину.

Но они не вняли его словам. Так что же станет этой паутиной?

«Сначала постигни суть проблемы, – писал Торанага в своем Завещании, – тогда, вооружившись терпением, ты сможешь найти решение».

Суть нашей проблемы с иностранцами проста: как нам получить их знания, вооружение, корабли, богатства и торговать с ними на наших условиях, и при этом изгнать их всех из страны, отменить несправедливые соглашения и в будущем не позволить ни одному из них ступить на нашу землю без самых жестких ограничений?

Далее в Завещании говорилось: «Решение всех проблем для нашей страны может быть найдено в этих записях, или в книге Сунь-цзы «Искусство войны» – и в терпении».

Сёгун Торанага был самым терпеливым правителем в мире, подумал он, в миллионный раз преисполняясь благоговения.

Даже когда Торанага уже правил всей страной и неподвластным ему оставался лишь замок в Осаке – неприступная крепость, построенная его предшественником, диктатором Накамурой, – он ждал двенадцать лет, чтобы захлопнуть расставленную им ловушку с приманкой и начать его осаду. Замок находился в безраздельном владении госпожи Отибы, вдовы диктатора, ее семилетнего сына и наследника Иэмона, которому Торанага некогда принес священную клятву верности, и восьмидесяти тысяч фанатично преданных им самураев.

Два года осады, триста тысяч солдат, пушки с голландского капера «Эразм», принадлежавшего Андзин-сану, англичанину, который привел его в Японию, полк вооруженных мушкетами самураев, им же и обученных, сто тысяч убитых; Торанаге потребовалась вся его хитрость и коварство – главным ключом к замку стал предатель в его стенах, – прежде чем госпожа Отиба и Иэмон свершили сеппуку, дабы избежать пленения.

Потом Торанага оставил в замке свой гарнизон, заклепал пушки, уничтожил все мушкеты, распустил полк мушкетеров, запретил производство и ввоз огнестрельного оружия, сокрушил власть португальских священников-иезуитов и принявших христианство даймё, перераспределил земли, устранил всех врагов, сделал свое Завещание законом, издал запрет на все колеса, на строительство больших кораблей и со смиренным сожалением принял третью часть всех доходов для себя и своих ближайших родственников.

– Он сделал нас могущественными, – пробормотал Ёси. – Его Завещание дало нам силу и власть сохранять в стране мир и чистоту традиций в строгом соответствии с его первоначальным замыслом.

Я не могу подвести его.

Ииии, какой человек! Как мудро поступил его сын Судара, изменив имя династии на Торанага вместо подлинного родового имени Ёси, с тем, чтобы мы никогда не забывали об истинном источнике нашего могущества.

Что бы он сейчас посоветовал мне?

Во-первых, терпение, потом он процитировал бы Сун-цу: «Знай своего врага так, как ты знаешь себя самого, и тебе не страшны сто битв; если ты знаешь себя, но не знаешь врага, за каждую одержанную победу ты потерпишь также и поражение; если же ты не знаешь ни себя, ни врага, ты уступишь во всех битвах до единой».

Я знаю кое-что о своем противнике, но недостаточно.

Я снова благословляю отца за то, что он заставил меня понять ценность образования, за то, что долгие годы он приставлял ко мне многих разных и необычных учителей, как японцев, так и иностранцев. Печально, что у меня не было дара к изучению языков, поэтому учиться приходилось через посредников: голландские купцы учили меня истории мира, английский матрос помог проверить истинность того, что говорили голландцы, и открыл мне глаза – так же и Торанага использовал Андзин-сана в свое время, – и сколько их еще было.

Китайцы, которые рассказывали мне о науке управлять, о литературе, об «Искусстве войны» Сун-цу; старый французский священник-ренегат из Пекина, который провел у нас полгода, знакомя меня с Макиавелли, он кропотливо переписывал его труды китайскими иероглифами, за что ему было позволено жить во владениях отца и вволю наслаждаться утехами Ивового Мира, который он обожал; американский пират, высаженный со своего корабля на берег в Идзу, который рассказал мне о пушках, об океанах травы под названием прерии, об главной твердыне американцев, которую он называл Белый дом, и о войнах, в которых они уничтожали туземцев, населявших раньше те земли; русский эмигрант, бежавший из края страшного холода под названием Сибирь, он утверждал, что он князь, владелец десяти тысяч рабов, и рассказывал удивительные истории про какие-то города, которые он называл Москва и Санкт-Петербург; и все остальные – некоторые проводили со мной всего несколько дней, другие оставались на месяцы, но никто не пробыл дольше года, никто из них не знал, кто я такой, и мне тоже было запрещено им говорить, отец всегда был так осторожен и скрытен и так ужасен в гневе.

– Отец, – спросил он его как-то раз в самом начале, – когда эти люди уходят, что с ними случается дальше? Они все так напуганы. Чего им бояться? Ты ведь обещаешь им всем награду, правда?

– Тебе одиннадцать лет, сын мой. Поэтому я прощу тебе грубость твоего поведения, когда ты решился расспрашивать меня – один раз. В напоминание тебе о моем великодушии ты проведешь без пищи три дня, один, без провожатых, поднимешься на гору Фудзи и будешь спать без покрывала.

Ёси передернуло. В то время он еще не знал, что такое великодушие. Он едва не умер за те три дня, но исполнил все, что было ему приказано. В качестве награды за его самодисциплину и твердость духа отец, даймё земли Мито, сообщил ему, что его усыновляет семья Хисамацу и делает наследником этой ветви рода Торанага:

– Ты мой седьмой сын. Таким образом ты получишь собственное наследство и будешь несколько более высокого происхождения, чем твои братья.

Слушаюсь, отец, – сказал он, сдерживая слезы.

В то время он не знал, что его прочат в сёгуны, да никто и не говорил ему об этом. Потом, четыре года назад, когда сёгун Иэёси умер от оспы, а ему исполнилось двадцать два и он был готов, отец выдвинул его кандидатуру, но тайро Ии выступил против и победил – личная охрана Ии владела Дворцовыми Вратами.

Так сёгуном стал его двоюродный брат Нобусада. Сам Ёси, его семья, его отец и все их влиятельные сторонники оказались под строгим домашним арестом. Только когда Ии был убит, Ёси освободили и вернули ему его земли и титулы, ему и тем, кто остался в живых. Его отец умер, заключенный в стенах своего дома.

Я должен был стать сёгуном, подумал он уже в стомиллионный раз. Я был готов к этому и сумел бы остановить распад сёгуната, смог бы по-новому привязать к нему всех даймё и устранил бы проблему гайдзинов. Я должен был бы получить в жены эту принцессу, я никогда не подписал бы Соглашений и не позволил бы переговорам складываться не в нашу пользу. Я сумел бы договориться с Таунсендом Харрисом и начал бы новую эру осторожных изменений с тем, чтобы Япония смогла принять внешний мир в свою жизнь, двигаясь к этому своим шагом, а не понукаемая чужаками!

Однако пока что я не сёгун, Нобусаду избрали сёгуном по всем правилам, Соглашения существуют, принцесса Иядзу существует, существуют Сандзиро, Андзё и гайдзины бьют тараном в наши ворота.

Он поежился. Мне нужно быть еще осторожнее. Отравление ядами – древнейшее искусство; днем ли, ночью, в воздухе может просвистеть стрела; за стенами замка сотни наемных убийц-ниндзя, готовых продать свое мастерство кому угодно. Да еще эти сиси. На все это должен быть какой-то ответ! В чем он заключается?

Морские птицы, кружившие, перекликаясь между собой, над городом и замком, нарушили мозаику его мыслей. Он пристально посмотрел в небо. Ничто не предвещало смены погоды или бури, хотя это был месяц перемен, когда прилетают большие ветра и вместе с ними зима. Зима будет тяжелой в этом году. Пусть не такой голодной, как три года назад, но урожай собрали бедный, даже беднее, чем прошлой осенью…

Погоди-ка! Что там говорил сегодня Андзё? Это еще напомнило мне о чем-то?

Он повернулся и знаком подозвал одного из своих телохранителей, чувствуя, как его охватывает возбуждение.

– Приведите сюда этого соглядатая, рыбака, как его имя? Ах да, Мисамото. Тайно и без промедления доставьте его в мои покои – он содержится в караульном помещении Восточной стражи.

8

Вторник, 16 сентября

С первыми лучами солнца орудия флагмана с ревом салютовали сэру Уильяму одиннадцатью залпами, когда его катер подошел к трапу корабля. С берега ветер донес обрывки приветственных криков, все трезвое население собралось там, чтобы проводить флот, отплывающий в Эдо. Ветер набирал силу, море слегка рябило, небо покрывали редкие облака. Под свист боцманской дудки сэр Уильям торжественно поднялся на борт, Филип Тайрер за ним следом – остальные сотрудники миссии уже находились на сопровождающих их военных кораблях. Оба дипломата были во фраках и в цилиндрах. Тайрер держал руку на перевязи.

Они увидели адмирала Кеттерера, ожидавшего их на главной палубе, и рядом с ним Джона Марлоу. Оба офицера были в парадных формах – треуголки, синие мундиры с золотым позументом и пуговицами, белые рубашки, жилеты, панталоны и чулки, туфли с пряжками, до блеска начищенные сабли, – и у Филипа Тайрера сразу же мелькнула мысль: черт, каким красивым и элегантным и вместе с тем мужественным всегда выглядит Джон Марлоу в своем мундире, точно так же, как и Паллидар в своем. Дьявол меня забери, если у меня есть парадная одежда, вообще любая одежда, если уж на то пошло, чтобы соперничать с ними. В сравнении с ними я беден, как церковная крыса, даже еще не заместитель секретаря. Черт! Ничто так не льстит мужчине, как мундир, и не придает ему такого веса в женских глазах…

Он едва не налетел на сэра Уильяма, который остановился на верхней ступеньке, когда адмирал и Марлоу вежливо отдали ему честь, не обратив на Тайрера никакого внимания. Черт, подумал он, будь внимательнее, ты тоже на службе, тоже на побегушках у Великого Человека! Будь осторожен, стань просто частью окружающей обстановки, как все остальные, с того момента, когда ты прибыл вчера в Иокогаму, Крошка Вилли Винки ведет себя словно кот, которого ужалила в зад пчела.

– Доброе утро, сэр Уильям, добро пожаловать на борт.

– Благодарю вас. Доброе утро, адмирал Кеттерер. – Сэр Уильям приподнял шляпу, то же самое сделал за его спиной Тайрер, ветер играл фалдами их фраков. – Поднимайте паруса, если вам угодно. Остальные посланники находятся на французском флагмане.

Хорошо. – Адмирал сделал знак Марлоу.

Марлоу тут же отдал честь, подошел к капитану, стоявшему на открытом мостике чуть впереди единственной трубы и грот-мачты, и отдал честь еще раз.

– Адмирал передает вам свое почтение, сэр. Берите курс на Эдо.

Команды начали быстро передаваться по цепочке вниз, матросы трижды выкрикнули здравицу, через мгновения якоря с размеренным пением были подняты, а в тесной котельной тремя палубами ниже бригады кочегаров, голых по пояс, затянули свою песню и стали чаще подбрасывать уголь в топки, кашляя и хрипло, с присвистом вдыхая никогда не оседавшую угольную пыль. С другой стороны перегородки, в машинном отделении, главный механик поставил машину на «средний вперед», и огромные поршни начали вращать вал гребного винта.

Деревянный крейсер-фрегат военно-морского флота Ее Величества «Эвриал» водоизмещением три тысячи двести тонн был построен в Чатеме восемь лет назад и имел три мачты и одну трубу, а также гребной винт. Он нес тридцать пять пушек и обычно имел команду из трехсот пятидесяти офицеров, матросов и морских пехотинцев, к которым добавлялись девяносто человек кочегаров и работников машинного отделения. Сегодня все паруса остались на реях, палубы были подготовлены к бою.

Славный сегодня денек, адмирал, – говорил между тем сэр Уильям.

Они стояли на квартердеке, Филип Тайрер и Марлоу, молча поприветствовавшие друг друга, держались неподалеку.

– Пока что, – ворчливо согласился адмирал. Он всегда чувствовал себя скованно рядом со штатскими, особенно такими как сэр Уильям, который был старше его по званию. – Моя каюта внизу в вашем распоряжении, если пожелаете.

– Благодарю вас. – Морские чайки перекликались у них за кормой, то кружа, то вдруг стремительно падая к самой воде. Сэр Уильям некоторое время наблюдал за ними, пытаясь побороть в себе депрессию. – Благодарю вас, но я бы предпочел побыть на палубе. Полагаю, вы еще не знакомы с мистером Тайрером? Он наш новый ученик-переводчик.

Адмирал в первый раз взглянул на Тайрера.

– Добро пожаловать на борт, мистер Тайрер, кто-кто, а люди, говорящие на японском языке нам здесь наверняка понадобятся. Как ваша рана?

– Не слишком плохо, сэр, благодарю вас, – ответил Тайрер, спеша снова ретироваться в безвестность.

– Хорошо. Гнусное было дело. – Бледно-голубые глаза адмирала пробежали по морю и по его кораблю. Лицо с тяжелыми щеками было красным и обветренным, сзади на крахмальном воротнике лежала толстая складка кожи, наливавшаяся кровью по малейшему поводу. Несколько секунд он критично посматривал на дым, обращая внимание на его цвет и запах, потом фыркнул и смахнул несколько угольных пылинок со своего белоснежного жилета.

– Что-то не так?

– Нет, сэр Уильям. Уголь, который мы получаем здесь, никак нельзя сравнить с лучшим шанхайским или с добрым углем из Уэльса или Йоркшира. Слишком много шлаков. Он довольно дешев, когда нам удается разыскать его, но это бывает не слишком часто. Вы должны настаивать на увеличении поставок, это серьезная проблема для нас здесь, весьма серьезная.

Сэр Уильям устало кивнул.

– Уже настаивал, но, похоже, в здешних краях его совсем не добывают.

– Мерзкая штука, этот уголь, где бы его не добывали. Сегодня мы не можем поставить паруса, ветер нам прямо в лицо. Вспомогательные паровые машины идеально подходят для такого рода ситуаций и маневрирования вблизи от берега или для постановки судна в док. Поход до Эдо под парусом на лучшем военном корабле, или даже на чайном клипере, занял бы впятеро больше времени, к тому же нам не хватило бы места для безопасной смены галсов. Обидно все это.

Сэр Уильям пребывал в скверном настроении после бессонной ночи и посему тут же отреагировал на неучтивость и глупость адмирала, взявшего на себя труд пересказывать и без того очевидные вещи.

– В самом деле? – притворно удивился он. – Впрочем, скоро весь наш доблестный флот будет состоять из одних ночных горшков, парус изгонят навсегда – и делу конец.

Тайрер спрятал усмешку, увидев, как вспыхнул адмирал. Сэр Уильям надавил на больную мозоль всех офицеров Королевского флота: использование пароходов широко обсуждалось в лондонских газетах, которые с беспечной веселостью описывали флоты будущего как «ночные горшки различных размеров под командованием ночных горшечников различных размеров в мундирах соответствующего образца».

– В обозримом будущем этого не случится, а если говорить о походах на большие расстояния, блокадах или боевых флотах, этого не случится никогда. – Адмирал почти выплюнул эти слова. – Мы не сможем взять на борт достаточно угля, чтобы дойти из порта в порт и оставаться при этом военным кораблем. Паруса необходимы, чтобы экономить топливо. Гражданские мало что понимают в делах военно-морского строительства… – Это напомнило ему о нападках нынешнего правительства либералов на обсуждаемый в парламенте бюджет Королевского флота, и его кровяное давление подскочило еще выше. – А пока что, для охраны морских путей и поддержания безопасности всей империи краеугольным камнем правительственной политики должна стать способность Королевского флота поддерживать двухкратное превосходство в кораблях – деревянных или железных, парусных и паровых – над объединенными флотами двух следующих по значению держав и иметь самые мощные и лучшие машины, самые современные орудия, снаряды и взрывчатые смеси в мире.

– Мысль, достойная восхищения, но ныне устаревшая, практически неосуществимая и, боюсь, слишком дорогая, чтобы канцлер казначейства и правительство смогли ее переварить.

– Клянусь Богом, было бы лучше, если бы вы ошибались. – Складка над воротником заметно порозовела. – Мистеру Сквалыге Гладстону не худо бы разобраться, что́ надо поддерживать в первую очередь, а что во вторую, и поживее. Я говорил это раньше и сейчас скажу: чем скорее либералы вылетят из своих кресел и тори вернутся к власти, тем лучше! Не их это заслуга, но, благодарение Господу, Королевский флот пока еще имеет достаточно кораблей и огневой мощи, чтобы пустить ко дну любой французский, американский или русский флот в их собственных водах, если понадобится. Но предположим, что эти три вдруг объединятся против нас в грядущем конфликте… – Адмирал раздраженно повернулся и проревел во всю глотку, хотя Марлоу находился всего в нескольких шагах: – Мистер Марлоу! Передайте сигнал на «Жемчужину»! Она нарушает строй, черт подери!

– Есть, слушаюсь, сэр. – Марлоу тут же исчез.

Сэр Уильям посмотрел за корму, не заметив ничего предосудительного в расположении сопровождающих их кораблей, потом опять сосредоточился на беседе с адмиралом.

– Министр иностранных дел Рассел слишком умен, чтобы дать втянуть себя в такой конфликт. Пруссия объявит войну Франции, Россия останется в стороне, американцы слишком заняты своей гражданской войной, испанской Кубой и Филиппинами и принюхиваются в Гавайским островам. Кстати, я внес предложение аннексировать один или два из этих островов, прежде чем это сделают американцы, из них получатся очень удобные базы для пополнения запасов угля…

Марлоу, морщась от досады, направлялся к сигнальщику. Он не сводил глаз с «Жемчужины». Это был его корабль, трехмачтовый, однотрубный, с гребным винтом, двадцатиоднопушечный фрегат класса «Язон», водоизмещением две тысячи сто тонн, временно находящийся под командованием его первого помощника, лейтенанта Ллойда. Больше всего он хотел сейчас быть на его борту и перестать выполнять обязанности лакея при адмирале. Он передал сигнальщику послание, проследил, как тот подвязывает сигнальные флажки и прочитал ответ, прежде чем сигнальщик доложил:

– Он говорит: виноват, сэр-р.

– Как долго вы являетесь сигнальщиком?

– Три месяца, сэр.

– Вам следует не откладывая перечитать и вспомнить все коды. Послание гласило: «Капитан Ллойд с фрегата Ее Величества «Жемчужина» приносит свои извинения». Ошибетесь еще раз, я прослежу, чтобы вас подвесили за одно место.

– Так точно, сэр, виноват, сэр, – выпалил расстроенный юноша, бледнея.

Марлоу вернулся к адмиралу. К его облегчению ссора, готовая вот-вот разразиться между адмиралом и министром, похоже, так и не разразилась, и теперь они обсуждали варианты развития событий в Эдо и дальние последствия нападения на Токайдо. Ожидая, когда в их разговоре возникнет пауза, он украдкой посмотрел на Тайрера, приподняв бровь. Тот улыбнулся в ответ. Марлоу хотелось поскорее освободиться, чтобы иметь возможность порасспросить Тайрера о Канагаве и Анжелике. Ему пришлось уехать из Канагавы сразу же, как только туда прибыл сэр Уильям – это было три дня назад, – и он не имел информации из первых рук о том, что произошло там со времени его отъезда.

– Да, мистер Марлоу? – Адмирал выслушал послание и тут же проскрежетал: – Передайте еще одно послание: прибыть на борт флагмана на закате. – Он увидел, как Марлоу поморщился. – Вот-вот, мистер Марлоу. Подобное извинение не является достаточным за разболтанность в моем флоте. Или вы, может быть, думаете иначе?

– Никак нет, сэр.

– Поразмыслите над тем, кого следует назначить капитаном корабля вместо него – вы не в счет! – Адмирал Кеттерер повернулся к сэру Уильяму. – Так вы говорили? По вашему, мне… – Порыв ветра тенькнул натянутыми снастями, мачты и реи скрипнули. Оба офицера подняли головы на такелаж, потом осмотрели небо и море вокруг, пробуя ветер. Пока никаких признаков опасности, хотя оба знали, что погода в этом месяце непредсказуема и шторм в этих водах часто налетает внезапно. – Так вы говорили? По вашему мнению, туземные власти, эти бакуфы, не выполнят наших требований?

– Без той или иной формы давления – нет. В полночь я получил от них еще одно извинение с просьбой об отсрочке на месяц, чтобы они могли «проконсультироваться с верховной властью», и всякой прочей ерундой в том же духе – Бог мой, что-что, а вилять и тянуть время они умеют. Я отослал их чертова посланника назад с суровой отповедью и коротким, довольно грубым письменным требованием дать нам полное удовлетворение или пенять на себя.

– Совершенно правильно.

– Когда мы встанем на якорь у Эдо, не сможете ли вы произвести как можно больше приветственных залпов, дабы погромче обставить свое появление?

– Мы дадим королевский салют в двадцать один залп. Полагаю, эту экспедицию можно рассматривать как официальный визит к их королю. – Не поворачивая головы, адмирал рявкнул: – Мистер Марлоу, передайте приказ всем кораблям флота и спросите французского адмирала, не поступит ли он таким же образом.

– Слушаюсь, сэр. – Марлоу снова отдал честь и заспешил прочь.

– План для Эдо остается пока тем, на котором мы сошлись?

Сэр Уильям кивнул.

– Да. Я и мои люди сойдем на берег и поселимся в миссии – сотни солдат почетной стражи должно быть достаточно, это будут шотландские гвардейцы, их военная форма и волынки произведут наибольшее впечатление. Остальное все по утвержденному плану.

– Хорошо. – Адмирал встревоженно устремил взгляд вперед. – Мы увидим Эдо, когда обогнем вон тот мыс. – Его выражение лица стало жестче. – Побряцать оружием и дать несколько холостых залпов – одно дело, но я против того, чтобы обстреливать и жечь город без официального объявления войны.

– Будем надеяться, – осторожно сказал сэр Уильям, – что мне не придется просить лорда Палмерстона объявлять ее, или самому официально отвечать на ее объявление японской стороной. Полный отчет находится сейчас на пути в Лондон. Ответ, однако, мы получим лишь через четыре месяца, а посему, как обычно, нам придется самостоятельно распорядиться ситуацией наилучшим образом. Эти убийства должны прекратиться, бакуфу необходимо поставить на место, тем или иным способом. Момент сейчас для этого самый подходящий.

– Инструкции Адмиралтейства предписывают сохранять благоразумие.

– С той же почтой я послал срочную депешу губернатору Гонконга, извещая его о своих планах, спрашивая, на какие подкрепления в кораблях и солдатах мы могли бы рассчитывать в случае необходимости, и сообщая ему о состоянии мистера Струана.

– О? И когда это было, сэр Уильям?

– Вчера. У компании Струанов был здесь клиппер, мистер Макфей согласился, что дело не терпит ни малейших отлагательств.

– Весь этот инцидент, – ядовито заметил Кеттерер, – похоже, лишь прибавил Струанам известности, а вот о парне, которого убили, почти не упоминают, только и слышно: Струан, Струан, Струан.

– Губернатор является личным другом этой семьи, и сама семья… э… имеет очень хорошие связи и очень важна для торговых интересов Ее Величества в Азии и Китае. Очень.

– Мне они всегда казались бандой пиратов, торгующих опиумом, оружием, чем угодно, лишь бы это приносило прибыль.

– И то и другое – легальные предприятия, мой дорогой адмирал. Струаны – весьма достойное семейство, и у них есть весьма влиятельные друзья в парламенте.

На адмирала это не произвело никакого впечатления.

– Там тоже полным-полно олухов, клянусь Создателем, уж извините за резкое выражение. Чертовы идиоты, которые большей частью пытаются сократить ассигнования на флот и урезать число кораблей – несусветная глупость, когда Англия всецело зависит от морской мощи.

Я согласен. Для осуществления имперской политики нам необходим лучший флот и самые подготовленные и способные офицеры, – сказал сэр Уильям.

Марлоу, стоявший рядом с адмиралом, уловил в его словах не слишком завуалированную колкость. Быстрый взгляд на воротник начальника сзади подтвердил, что колючка вошла под кожу. Он приготовился к неизбежному.

– Имперская политика? Сдается мне, – резко произнес адмирал, – что Королевский флот большую часть времени проводит вызволяя гражданских лиц и торговцев из всяких там вонючих капканов, когда их собственная алчность или двурушничество заводит их туда, куда им, вперед всего, и соваться было нечего. А что до этих ублюдков, – его толстый короткий палец показал через левый борт на Иокогаму, – так худшей толпы мошенников и негодяев я в своей жизни еще не видел.

– Некоторые из них действительно таковы, большинство же – нет. – Подбородок сэра Уильяма пополз вверх. – Без торговцев и торговли не было бы ни денег, ни империи, ни флота.

Пресловутая багровая складка на шее стала лиловой.

– Это без флота не было бы никакой торговли, и Англия не стала бы величайшей державой на земле – самой богатой, самой великой империей, какую знавал мир, клянусь Богом.

Хрена с два, едва не крикнул ему в лицо сэр Уильям, но он знал, что если сделает это здесь, на квартердеке флагманского судна, адмирала хватит апоплексический удар, а Марлоу и каждый моряк, который его услышит, без чувств рухнут на палубу. Эта мысль развеселила его и поубавила в нем желчности, скопившейся после бессонных ночей, проведенных в тревожных раздумьях о происшествии на Токайдо и его последствиях, в итоге ответ его прозвучал вполне дипломатично: – Военно-морской флот – это старший род войск, адмирал. И многие разделяют ваше мнение. Полагаю, мы прибудем на место вовремя?

– Да, да, обязательно. – Адмирал расслабленно повел плечами, несколько смягчившись. У него болела голова от бутылки портвейна, которую он выпил после обеда, портвейну предшествовало сухое красное бордо. Корабль делал около семи узлов, это против ветра, что доставляло ему удовольствие. Он проверил походный порядок кораблей. Теперь фрегат Ее Величества «Жемчужина» держался строго за кормой, два десятипушечных колесных шлюпа следовали по левому борту. Французский флагман, трехмачтовый двадцатипушечный колесный фрегат с обшитым металлическими листами корпусом, небрежно болтался справа по борту. – Их рулевого следовало бы заковать в кандалы! А сам корабль не мешало бы заново покрасить, сменить такелаж, обкурить, чтобы избавиться от запаха чеснока, хорошенько выскоблить, черт подери, и протащить всю команду под килем. Вы не согласны, мистер Марлоу?

– Согласен, сэр.

Когда адмирал полностью удовлетворился осмотром, он снова повернулся к сэру Уильяму.

– Эти… эти Струаны и этот их так называемый «Благородный Дом», неужели они действительно так влиятельны?

– Да. Их торговый оборот огромен, с их могуществом в Азии, особенно в Китае, не может сравниться никто, кроме «Брока и Сыновей».

– Я, разумеется, видел их клиперы. Отменные красавцы, и все очень хорошо вооружены. – Адмирал добавил без экивоков: – Как перед Богом, надеюсь, они не сунутся сюда с опиумом или оружием.

– Лично я разделяю вашу точку зрения, хотя это и не противоречит существующему закону.

– Противоречит, если взять китайский закон. Или японский.

– Да, но есть ряд смягчающих обстоятельств, – устало проговорил сэр Уильям. Ему приходилось повторять все это уже десятки раз. – Я уверен, вам известно, что китайцы принимают только наличные деньги, золото или серебро, за чай, который мы должны импортировать, и больше ничего. Это очень печально.

– Тогда пусть торговцы, парламент и дипломаты сами распутывают ими же завязанные узлы. Последние двадцать лет флот Ее Величества только и делал, что насаждал в Азии несправедливые законы, обстреливал китайские города и порты, совершал всевозможные военные акции, гнусные акции, в моем представлении, с единственной целью поддержать торговлю опиумом – это пятно на нашей репутации!

Сэр Уильям вздохнул. Его инструкции от постоянного заместителя министра были ясны: «Ради всего святого, Оилли, вы впервые становитесь посланником, вам теперь придется одному отвечать за все, поэтому будьте осторожны, воздерживайтесь от поспешных, опрометчивых решений, не рубите с плеча, если только это не будет продиктовано необходимостью. Вы редкий счастливчик, телеграфная линия уже достигла Багдада, поэтому мы можем посылать и принимать депеши оттуда за невообразимо короткие семь дней, добавьте еще шесть с небольшим недель пароходом до Иокогамы через Персидский залив, Индийский океан, с заходом в Сингапур и в Гонконг, и наши инструкции будут у вас через два месяца – это неслыханно. Каких-нибудь десять лет назад на это уходило от года до года с четвертью. Поэтому если вам понадобятся наставления, а в них вы будете нуждаться все время, если вы разумный человек, то с нашего поводка вы соскочите месяца на четыре, и ваше благоразумие – это единственное, что будет защищать тогда вашу шею и нашу империю. Ясно?»

«Да, сэр.»

«Правило первое: с военным начальством обращайтесь аккуратно, в бархатных перчатках, и не прибегайте к давлению на них слишком часто, ибо ваша жизнь и жизнь всех англичан в вашем регионе зависит от них. Они склонны быть толстолобыми, что само по себе прекрасно, потому что нам, разумеется, нужно много таких ребят, которые пойдут на край света и дадут убить себя, защищая нашу… э… политику нашей империи. Не раскачивайте лодку, Япония значения не имеет, но находится в нашей сфере влияния, и мы затратили значительное время и деньги, не давая протиснуться туда русским, американцам и французам. Не растревожьте нашего японского гнездышка, у нас и без того забот хватает с непокорными индийцами, афганцами, арабами, африканцами, персами, карибийцами, китайцами, не говоря уже о чертовых европейцах, американцах, русских и так далее. Мой милый, милый Оилли, будьте дипломатом и не накормите нас дерьмом, а то!..»

Сэр Уильям еще раз вздохнул, запрятал поглубже свое раздражение и повторил то, что говорил уже десятки раз, – правду:

– Многое в ваших словах справедливо, но мы, к сожалению, должны быть практичны, без доходов, которые приносит чай и чайная торговля, вся британская экономика рухнет. Давайте же будем надеяться, что через несколько лет поля опиумного мака в нашей Бенгалии можно будет выжечь дотла. Пока же нам необходимо запастись терпением.

– Пока же я предлагаю наложить здесь эмбарго на всю торговлю опиумом, любым современным вооружением, современными боевыми кораблями и рабами.

– Насчет работорговли я, разумеется, согласен, она вне закона еще с тридцать третьего года! – Голос сэра Уильяма заметно напрягся. – Американцев давно об этом проинформировали. Что же касается остального, это будет решать Лондон.

Подбородок адмирала задрался еще выше.

– Что же, сэр, я наделен некоторой властью в этих водах. Можете принять к сведению, что я ввожу такое эмбарго с сего момента. До меня дошли тревожные слухи о том, что компания Струана заказала большую партию ружей и пушек для продажи, они уже продали здешним туземцам три или четыре парохода с пушками на борту, и джапы оказались слишком толковыми учениками, чтобы мне это нравилось. С завтрашней почтой я пошлю официальное донесение в Адмиралтейство с просьбой настоять на том, чтобы мои приказания получили силу закона.

Лицо посланника пошло пятнами, он потверже уперся ногами в палубу.

– Восхитительная идея, – произнес он ледяным тоном. – Я отправлю свою депешу с той же почтой. А пока что, вы не можете отдать такой приказ без моего одобрения, и до получения указаний из министерства иностранных дел статус кво останется статусом кво!

Оба их помощника побледнели. Адмирал уперся взглядом в сэра Уильяма, который был одного с ним роста. Любой из офицеров и большинство людей вообще сникли бы под этим взглядом, но сэр Уильям лишь не мигая посмотрел на него в ответ.

– Я… я подумаю над вашими словами, сэр Уильям. А сейчас извините, мне нужно заняться делами. – Адмирал повернулся и, громко топая, направился к капитанскому мостику. Марлоу на негнущихся ногах двинулся за ним. – Ради Создателя, Марлоу, перестаньте вы бегать за мной, как собачонка. Если вы мне понадобитесь, я вам крикну. Будьте там, где до вас можно докричаться!

– Слушаюсь, сэр. – Когда адмирал отошел достаточно далеко, Марлоу сделал выдох.

Сэр Уильям тоже выдохнул, промокнул вспотевший лоб и пробормотал:

– Я просто до жути рад, что не служу в Королевском флоте.

– Я тоже, – сказал Тайрер, пораженный мужеством посланника.

Сердце бешено колотилось в груди у Марлоу, он не выносил, когда на него орали, даже если это был адмирал, однако он не забыл о чести мундира:

– Я… э… прошу прощения, сэр, но флот чувствует себя очень уверенно в его руках, сэр, и в ходе этой экспедиции тоже. И мы все считаем, что он совершенно прав касательно продажи кораблей, пушек, ружей и опиума. Японцы уже строят свои корабли и изготовляют небольшие пушки, в этом году их первый железный пароход, трехсоттонный «Канрин Мару», добрался до Сан-Франциско. Капитан и вся команда – одни японцы. Они покорили океан. Это замечательное достижение для такого короткого срока.

– Да, да, я знаю. – Сэр Уильям ненадолго задумался о том, как пошли дела в Вашингтоне у японской делегации, отправившейся на этом пароходе, и какие новые козни затеет теперь против нашей славной империи президент Линкольн. Разве не очевидно, что мы нуждаемся в хлопке Конфедерации для наших ткацких фабрик в Ланкашире, которые разоряются одна за другой? В то же время разве мы не впадаем во все бо́льшую и бо́льшую зависимость от обильных поставок пшеницы, кукурузы, мяса и других товаров из Северных штатов? Его передернуло. Черт бы побрал эту войну! А также всех политиков, и Линкольна – первого. Это же надо сказать такое, и не где-нибудь, а в мартовской речи по случаю вступления на пост президента: «…эта страна принадлежит ее народу, и всякий раз, когда он устанет от своего правительства, он может воспользоваться своим конституционным правом, чтобы сменить его, либо своим революционным правом, чтобы распустить или свергнуть его…»

Звучит по меньшей мере как подстрекательство! Если эта идея распространится в Европе!.. Бог мой! Ужасно! Война с Америкой может вспыхнуть в любой день, уж определенно на море. Хлопок нам просто необходим.

Он пытался прийти в себя, испытывая огромное облегчение от того, что адмирал пошел на попятный, и все еще проклиная свою несдержанность. Ты должен быть более осмотрительным и не вправе терять голову из-за Эдо и своего глупого, высокомерного решения «отправиться туда через три дня, клянусь Богом, на военном корабле и встретиться с сёгуном, клянусь Богом!», словно ты сам Клайв Индийский[12]. До него ты еще не дорос. Это твоя первая поездка на Дальний Восток, и ты пока новичок. Безумие рисковать всеми этими людьми из-за нескольких убийств, безумие рисковать развязать полномасштабную войну. Но безумие ли?

Извините, нет.

Если бакуфу сойдет с рук это убийство, нападениям и дальше не будет конца, и мы будем вынуждены оставить Японию – пока союзный флот не вернется сюда, чтобы, пролив потоки крови, утвердить волю империи. Твое решение правильно, а вот то, как ты пришел к нему, – нет. Да. Но как это чертовски трудно, когда тебе не к кому обратиться, не с кем поговорить откровенно – кто из моего окружения достоин такого доверия. Слава богу, Дафна будет здесь уже через пару месяцев. Никогда бы не подумал, что мне может так не хватать ее и ее совета. Я жду не дождусь, когда снова увижу ее и моих мальчиков. Десять месяцев – большой срок. И я твердо знаю: то, что здесь нет мерзких лондонских туманов и беспросветного серого неба, порадует ее и доставит удовольствие, а уж дети как обрадуются. Несколько английских леди в Поселении нам бы никак не помешали, настоящих леди. Мы станем путешествовать по округе, и с нею Поселение станет домом.

Его взгляд остановился на мысе, который делался все ближе. За ним – Эдо и пушечный салют. Разумна ли эта затея? – в сомнении спрашивал он себя. Надеюсь, что да. Далее высадка на берег и переезд в миссию. Тебе придется проделать все это и приготовиться к завтрашней встрече. Тут тебе помощи ждать не от кого. Анри Сератар рассчитывает, что ты вернешься ни с чем, надеется на это. И русский тоже.

Но это ты, а не они, отвечаешь за все, и это твоя работа, к тому же не забывай: ты сам хотел, чтобы тебя направили «посланником» в какую-нибудь страну, в любую, в какую угодно. Это действительно так, но мне и в голову не могло прийти, что это будет Япония! Черт бы побрал наше министерство. В жизни я не оказывался в подобной обстановке: весь мой дипломатический опыт исчерпывается французским и русским отделами в Лондоне и императорским двором Санкт-Петербурга, да еще краткосрочными назначениями в славный Париж и в Монако, которые выхлопотали мне мои друзья; ни разу ни один военный корабль, ни один полк не попадались мне на глаза…

Марлоу тем временем натянуто говорил:

– Надеюсь, вы не попеняете мне, сэр, что я изложил вам свое мнение о позиции адмирала Кеттерера.

– О нет, что вы. – Сэр Уильям сделал над собой усилие, пытаясь прогнать тревогу. Я постараюсь избежать войны, но если ее не миновать, мы будем драться. – Вы совершенно правы, мистер Марлоу, и я, разумеется, считаю честью для себя работать с адмиралом Кеттерером, – сказал он и сразу же почувствовал себя лучше. – Наше расхождение во взглядах касается вопросов протокола. Да, но в то же время мы должны поощрять японцев к индустриализации и мореходству, один корабль или даже два десятка – не повод для беспокойства. Мы должны поощрять их. Мы здесь не для того, чтобы колонизировать их страну, но именно мы должны стать их учителями, не голландцы и не французы. Спасибо, что напомнили мне – чем сильнее наше влияние, тем лучше. – Он чувствовал в себе подъем. Ему редко представлялась возможность вот так свободно побеседовать с кем-то из молодых, но быстро продвигающихся по службе капитанов, а Марлоу произвел на него очень хорошее впечатление, и здесь, и в Канагаве. – Скажите, а все офицеры с таким презрением относятся к торговцам и штатским лицам?

– Нет, сэр. Но я не думаю, что многие из нас хорошо их понимают. У нас иная жизнь, иные ценности. Иногда это бывает для нас сложно. – Основное внимание Марлоу было приковано к адмиралу, который разговаривал с капитаном на мостике – вообще все стоявшие поблизости, кто спиной, кто боком, ощущали его присутствие. Солнце прорвалось сквозь неплотную завесу облаков, и в ту же секунду день как-то повеселел. – Служить во флоте это… ну, это всегда было единственным желанием в моей жизни.

– Служба во флоте ваша семейная традиция?

– Да, сэр, – тут же с гордостью ответил Марлоу. Мой отец – капитан, хотелось добавить ему, служит дома, как и его отец, мой дед, который был флаг-адъютантом при адмирале Коллингвуде на «Королевском Сюзерене» у Трафальгара. Все мои предки служили во флоте с тех самых пор, как у нас вообще появился флот. А до этого, как повествует легенда, они выходили в море на каперах из Дорсета, откуда происходит мой род, – мы живем там, в одном и том же доме, уже более четырехсот лет. Но он не сказал ни слова: полученное воспитание говорило ему, что это будет звучать как хвастовство. Он просто добавил: – Наша семья родом из Дорсета.

– А моя – с севера Англии, из Нортамберленда, мы живем там из поколения в поколение, – рассеянно произнес сэр Уильям, взгляд его все так же был устремлен на мыс, мысли заняты бакуфу. – Отец мой умер, когда я был еще молод, – он был членом парламента, имел деловые интересы в Сандерленде и Лондоне, занимался Балтийской торговлей и русскими мехами. Моя мать была русской, поэтому я вырос, зная два языка, и это поставило меня на первую ступеньку в министерстве иностранных дел. Она была… – Он спохватился как раз вовремя, удивляясь тому, что так разоткровенничался. Он собирался сказать, что она была урожденной графиней Свевской и доводилась родственницей Романовым, что она до сих пор жива и одно время являлась фрейлиной королевы Виктории. Мне действительно необходимо сосредоточиться – история моей семьи вовсе не их ума дело. – Э… а вы, Тайрер?

– Лондон, сэр. Отец – стряпчий, как и его отец до него. – Филип Тайрер рассмеялся. – После того, как я получил степень в Лондонском университете и сказал ему, что хочу поступить на службу в министерство иностранных дел, с ним едва удар не сделался! А когда я подал прошение назначить меня переводчиком в Японию, он заявил, что я совсем ополоумел.

– Возможно, он был прав. Вы здесь всего две недели, а вам уже, можно сказать, чертовски повезло, что вы остались в живых. Вы не согласны, Марлоу?

– Да, сэр. Это так. – Марлоу решил, что подходящий момент наступил. – Филип. Кстати, как себя чувствует мистер Струан?

– По выражению Джорджа Бабкотта, ни хорошо, ни плохо.

– От души надеюсь, что он все-таки поправится, – сказал сэр Уильям, ощутив внезапную резь в животе.

Когда он прибыл в Канагаву три дня назад, Марлоу встретил его катер у причала и рассказал ему все, что знал о Струане и Тайрере, о погибшем солдате, о самоубийстве одного японца и преследовании другого.

– Мы бросились следом за этим мерзавцем, сэр Уильям, Паллидар и я, но он как сквозь землю провалился. Мы прочесали все дома в округе, но ничего не нашли. Тайрер считает, что эти двое могут оказаться как раз теми, кто напал на них на Токайдо, убийцами. Однако он не уверен, в большинстве своем все они на одно лицо, вы не находите?

– Но если это и есть та самая парочка, зачем им было лезть на рожон и пробираться в миссию?

– Наверное, они боялись, что остались свидетели, которые могли бы их опознать, и хотели довести дело до конца, сэр. Это самое разумное объяснение, какое мы смогли придумать.

Они спустились с причала и торопливо зашагали по зловеще пустынным улочкам.

– Что с девушкой, мистер Марлоу?

– С ней как будто все в порядке, сэр. Просто потрясение.

– Хорошо. Слава богу, что все обошлось; французского посланника скрутило в спираль потуже комариной задницы, когда он услышал о «подлом оскорблении, нанесенном чести Франции и одной из ее подданных, которая к тому же находится под его опекой». Чем скорее она вернется в Иокогаму, тем лучше. О, кстати, адмирал просил передать вам, чтобы вы немедленно возвращались в Иокогаму. У вас будет много дел. Мы… э… мы решили нанести официальный визит в Эдо через три дня, на флагмане…

Марлоу возликовал в душе, услышав эту новость. Морские или сухопутные стычки были единственным верным и быстрым путем к получению адмиральских нашивок, которых он добьется для себя любой ценой. Старик будет гордиться мной, я наизнанку вывернусь, но получу адмиральский чин намного раньше Чарльза и Перси, моих младших братьев, тоже лейтенантов флота.

И теперь, стоя на палубе флагмана погожим солнечным днем, чувствуя, как палуба вибрирует под ногами от исполинской мощи паровых машин, он ощутил новый прилив радости.

– Оглянуться не успеете, сэр, как мы подойдем к Эдо. Ваше прибытие будет самым впечатляющим, такого они в своей жизни не видели. Вы получите убийц, компенсацию – вообще все, что пожелаете.

И Тайрер, и сэр Уильям уловили радостное возбуждение в его голосе, но сэр Уильям лишь почувствовал, как мурашки забегали у него по коже.

– Да. Ну, я, пожалуй, спущусь вниз ненадолго… нет, благодарю вас, мистер Марлоу, я знаю дорогу.

Оба молодых человека с огромным облегчением проводили его взглядом. Марлоу нашел глазами адмирала и убедился, что пока ему не нужен.

– Что произошло в Канагаве после того, как я уехал, Филип?

– Это было, ну, потрясающе… она была потрясающей, если вы об этом спрашиваете.

– Как это?

– Около пяти часов она сошла вниз и сразу направилась к Малкольму Струану. Она пробыла у него до самого ужина – как раз за столом я ее и увидел. Она показалась… показалась мне старше… нет, это слово тоже не вполне подходит, не старше, а как-то серьезнее что ли, чем раньше, словно кто-то управлял ее телом помимо ее воли. Джордж говорит, что она еще не вполне оправилась от шока. За ужином сэр Уильям сказал, что отвезет ее назад в Иокогаму, но она лишь поблагодарила его и отказалась ехать, сказала, что сначала должна быть уверена, что с Малкольмом все будет хорошо, и ни он, ни Джордж, никто из нас не смогли убедить ее уехать. Она почти ничего не ела и сразу же вернулась к нему в палату, оставалась с ним весь вечер и даже попросила устроить ей там постель, чтобы иметь возможность подойти к нему, если он ее позовет. По сути, следующие два дня, до вчерашнего, когда я вернулся в Иокогаму, она не отходила от него ни на шаг, и мы едва обменялись с ней десятком слов.

Марлоу скрыл тяжелый вздох.

– Должно быть, она любит его.

– Вот в этом-то и заключается главная странность. Я не думаю, что причиной этому любовь, и Паллидар тоже так не считает. Впечатление такое, будто она… ну, сказать «опустошена изнутри» было бы слишком сильно. Она, скорее, живет наполовину во сне, а рядом с ним, видимо, чувствует себя в безопасности.

– Господи милосердный! А что говорит наш Костолом?

– Он просто пожал плечами, когда мы спросили, и сказал, что надо подождать и не беспокоиться понапрасну и что она помогает Малкольму Струану лучше любых лекарств.

– Могу себе представить. Как он, если откровенно?

Большую часть времени как в дурмане – доктор дает ему свое питье. Сильно мучается, его много рвет и он ходит под себя какой-то жижей… не представляю, как она выносит всю эту вонь, хотя окна в палате постоянно открыты.

Мысль о том, что любой из них может получить такое тяжелое ранение и оказаться таким беспомощным, наполнила обоих страхом. Тайрер отвернулся и посмотрел вперед, чтобы глаза не выдали его. В глубине его души еще таились тягостные думы о том, что рана на руке пока не затянулась и еще может нагноиться и что по ночам его до сих пор мучают кошмарные видения: самураи, окровавленные мечи и она.

– Всякий раз, когда я заходил, чтобы проведать Струана – и, если честно признаться, увидеть ее, – продолжал он, – она отвечала мне лишь короткими «да», «нет», «не знаю», так что через некоторое время я сдался. Она… она все так же привлекательна.

Марлоу задумался: не будь Струана, так ли недосягаема была бы для него Анжелика? Насколько серьезным соперником может оказаться Тайрер? Паллидара он заранее сбросил со счетов: класс не тот – не может же ей в самом деле нравиться этот помпезный олух.

– Господи, смотрите! – воскликнул Тайрер.

Корабль обогнул мыс, и им открылась широкая панорама залива Эдо: справа – море до самого горизонта, слева – окутанный, как саваном, дымом кухонных костров огромный город и возвышающийся над ним замок. К их крайнему удивлению залив был почти пуст: ни паромов, ни сампанов, ни рыбацких лодок, которых в обычное время было здесь великое множество. Те немногие, что оставались, спешили к берегу.

Тайрер почувствовал глубокую тревогу.

– Будет война?

Помолчав недолго, Марлоу сказал:

– Ну, предупреждение они получили. Бульшая часть офицеров думает, что нет, полномасштабной войны пока не будет, на этот раз – нет. Так, отдельные стычки… – Потом, поскольку Тайрер ему нравился и он восхищался его мужеством, он открыл ему свои мысли: – Будут отдельные стычки и инциденты, малые и большие, некоторые из наших погибнут, другие обнаружат, что они трусы, третьи станут героями, большинство время от времени будет охватывать ужас, кого-то представят к награде, но мы, разумеется, победим.

Тайрер задумался над его словами, вспоминая уже пережитый им страх и слова Бабкотта, убедившие его, что первый раз всегда самый трудный, вспоминая, как храбро бросился Марлоу в погоню за убийцей, как ослепительна была Анжелика, и как чудесно быть живым, молодым, здоровым и уверенно стоять одной ногой на первой ступени лестницы, наверху которой его ждет пост министра. Он улыбнулся. Теплота его улыбки согрела и Марлоу тоже.

– В любви и на войне все средства хороши, не так ли? – сказал он.

Анжелика сидела у окна в больничной палате Канагавы, неподвижно глядя в пространство. Солнце время от времени пробивалось сквозь белые пушистые облака, похожие на пуховку из ее пудреницы. У носа она держала сильно надушенный платочек. Позади нее Струан лежал на постели, наполовину во сне, наполовину бодрствуя. В саду постоянно ходили патрули. После ночного нападения бдительность было удвоена, из лагеря под Иокогамой прибыли подкрепления; Паллидар временно исполнял обязанности начальника гарнизона.

Легкий стук в дверь заставил ее очнуться от грез.

– Да? – отозвалась она, пряча платок в ладони.

Это был Лим. Рядом с ним стоял китаец с подносом.

– Кушать для масса. Мисси кушать хочит, хейа?

– Поставьте туда! – приказала она, указав рукой на прикроватный столик. Она уже собиралась распорядиться, чтобы и ее поднос принесли сюда, как обычно, потом передумала, считая, что ничего страшного не случится, если она поест в другом месте. – Сегодня… сегодня вечером мисси кушать столовая. Твоя понимает, хейа?

– Понимаит. – Лим рассмеялся про себя, зная, что она пользуется платком, когда думает, что остается одна. Ай-йа, интересно, нос у нее такой же маленький и изящный, как и другая ее часть? Запах? Что это за запах, на который все они жалуются? Здесь пока нет запаха смерти. Следует ли мне сказать сыну тайпэна, что новости из Гонконга скверные? Ай-й-йа, нет, пусть он лучше сам узнает. – Понимаит. – Лим широко улыбнулся и вышел.

– Cheri?[13] – Механически она поднесла к его лицу чашку с куриным супом.

– Потом, спасибо, дорогая, – ответил Малкольм Струан, как она и ожидала. Голос его звучал слабо.

– Попробуй съесть немного, – настаивала она, как обычно, он снова отказался.

Она вернулась к своему стулу у окна и к своим мечтам… она снова дома, в Париже, в полной безопасности, в огромном особняке дяди Мишеля и ее обожаемой тети Эммы, высокородной англичанки, которая заменила ей мать и воспитала ее и ее брата, когда их отец так много лет назад уехал в Гонконг; Эмма устраивает званые обеды и совершает верховые прогулки по Булонскому лесу на своем знаменитом жеребце, предмете всеобщей зависти, чаруя многочисленных аристократов, выслушивая в ответ комплименты и принимая ухаживания, а потом, о, так изящно склоняется перед императором Луи Наполеоном, племянником Наполеона Бонапарта, и императрицей Евгенией, которые с благосклонной улыбкой кивают ей.

Ложи в театрах, Комеди Франсэз, лучшие столики у «Труа Фрэр Провансо», ее совершеннолетие, непрекращающиеся разговоры о ней как о главном открытии года, дядя Мишель, повествующий о своих приключениях за игорным столом и на скачках, шепотом рассказывающий рискованные анекдоты о своих друзьях из высшего света, о своей любовнице, графине Бофуа, такой прекрасной, обворожительной и преданной.

Все это, разумеется, не более чем мечты, ибо он всего-навсего один из младших заместителей в министерстве обороны, а Эмма, хотя и англичанка, да, но всего лишь актриса бродячей шекспировской труппы, дочь простого клерка, и у них нет таких денег, чтобы дать Анжелике все внешние атрибуты преуспеяния, столь необходимые ей в столице мира, нет денег на красивую лошадь или лошадиную пару с коляской, в которых она так отчаянно нуждалась, чтобы пробиться в настоящее общество, в подлинный высший свет, где можно встретить человека, который женится на ней, а не просто сделает ее своей содержанкой, чтобы вскоре бросить, перелетев на более юный, более свежий цветок.

– Пожалуйста, пожалуйста, ну, пожалуйста, дядя Мишель, это так важно!

– Я знаю, моя капусточка, – печально сказал он в день ее семнадцатилетия, когда она умоляла его купить ей заранее присмотренного мерина и подходящий костюм для верховой езды. – Я больше ничего не могу сделать, мне уже не к кому обратиться за услугой, я не знаю, кому еще можно попробовать выкрутить руки, каких ростовщиков еще можно уговорить дать мне ссуду. Я не знаю государственных тайн, которые можно было бы продать, у меня нет знакомых принцев, которых я мог бы возвести на престол. Я должен думать и о твоем младшем брате и о нашей дочери.

– Но пожалуйста, дядя, дорогой.

– У меня есть одна идея, последняя, и достаточно франков, чтобы оплатить скромный проезд на другой конец света к твоему отцу. Купить тебе кое-что из одежды, не больше.

Потом ей шили гардероб – у превосходной портнихи, – потом были примерка, подгонка, переделка и, о да, зеленое шелковое платье сверх первоначального заказа – дядя Мишель, конечно, не станет возражать, – потом захватывающее путешествие по железной дороге в Марсель, первое в ее жизни, потом пароходом до Александрии в Египте, дальше сушей до Порт-Саида, мимо Суэца и первых котлованов канала, который задумал мсье де Лессепс и который, как считали все знающие, разумные люди, являлся просто еще одним способом выкачать денежки из акционеров и посему никогда не будет достроен, а если и будет, то частично осушит Средиземное море, ибо его уровень выше, чем уровень моря на юге. Потом – дальше; и с самого начала – мольбами, уговорами, хитростью – все, как положено, первым классом: – На самом деле разница ведь такая крохотная, дорогой, дорогой дядя Мишель…

Сладко пахнущие ветра, новые лица, экзотические ночи и ясные дни – начало большого приключения, а на том конце этой радуги – красивый богатый муж, такой как Малкольм. И вот теперь все рухнуло из-за какого-то грязного туземца!

Почему я не могу просто думать о чем-нибудь хорошем, вдруг с болью спросила она себя. Почему все приятные мысли перетекают в плохие, плохие – в ужасные, и тогда я начинаю думать о том, что действительно произошло, и плачу.

Прекрати, приказала она себе, прогоняя слезы. Держи себя в руках. Будь сильной!

Прежде чем выйти тогда из комнаты, ты приняла решение: ничего не случилось, ты будешь вести себя как обычно, пока не наступят месячные. Когда они наступят – они наступят, – ты будешь в безопасности.

А если… если не наступят?

Не думай об этом. Господь не допустит, чтобы твое будущее было разорвано в клочья, это было бы несправедливо. Ты будешь молиться и останешься подле Малкольма, молясь и за него тоже, ты будешь изображать Флоренс Найтингейл, и тогда, возможно, ты выйдешь за него замуж.

Она повернула к нему голову, глядя поверх платочка. К ее удивлению он лежал с открытыми глазами и смотрел на нее.

– Запах все такой же отвратительный? – печально спросил он.

– Нет, cheri, – ответила она, довольная тем, что эта ложь звучала с каждым разом все искреннее и требовала все меньше усилий. – Немного супа, да?

Он устало кивнул, сознавая, что ему необходимо поесть, но что любая пища неизбежно извергнется обратно, терзая швы внутри него и снаружи, и боль, приходившая вслед за этим, снова заставит его стонать и корчиться, лишая достоинства, как бы он ни пытался справиться с ней. – Дью не ло мо, – пробормотал он кантонское ругательство. Кантонский был его первым языком.

Она поднесла чашку, он сделал глоток, она вытерла ему подбородок, и он выпил еще. Половина его существа хотела приказать ей уйти и не появляться, пока он снова не встанет на ноги, вторая половина смертельно боялась, что она уйдет и никогда не вернется.

– Извините за все это… я так счастлив, что вы здесь.

Вместо ответа она лишь нежно коснулась его лба: ей хотелось уйти, хотелось вдохнуть свежего воздуха, поэтому она боялась открыть рот. Чем меньше ты будешь говорить, тем лучше, решила она с самого начала. Тогда ты не угодишь в ловушку.

Она смотрела, как ее руки ухаживают за ним, помогают ему поудобнее устроиться на подушке, успокаивают его, и все это время возвращалась мыслями к привычной для себя жизни, в Гонконге или в Париже, большей частью в Париже. Ни разу не позволяла она себе останавливаться на полуяви-полусне той ночи. Днем – никогда, слишком опасно. Только ночью, заперев дверь на засов, одна, в безопасности своей кровати, открывала она плотину в своем сознании и выпускала неистовый поток мыслей и воспоминаний на свободу.

Стук в дверь.

– Да?

В комнату вошел Бабкотт. Она почувствовала, что краснеет под его взглядом. Почему мне кажется, что он всегда может прочесть мои мысли?

– Вот зашел проведать, как дела у моих пациентов, – бодро произнес он. – Ну-с, мистер Струан, как вы себя чувствуете?

– Примерно так же, благодарю вас.

Острый глаз Бабкотта подметил, что чашка с супом наполовину опустела, но рвоты еще не было, простыня была чистой. Хорошо. Он взял кисть Струана. Пульс учащенный, но ровнее, чем вчера. Лоб все еще липкий от пота, и температура пока держится, но и она упала по сравнению с вчерашним днем. Осмелюсь ли я надеяться, что он действительно выкарабкается? Его рот тем временем говорил, насколько лучше идут сегодня дела у больного, что все это заслуга юной леди, ее внимательный уход, что он тут ни при чем – каждый раз одно и то же. Да, но больше говорить почти нечего, так много еще остается в руках Господа, если Он вообще существует. Почему я всегда добавляю это слово? Если.

– Если дела и дальше пойдут так же хорошо, я думаю, нам нужно будет перевезти вас назад в Иокогаму. Может быть, завтра.

– Это не разумно, – тут же вырвалось у нее. Мысль о том, что она может лишиться своего убежища, напугала ее, и слова прозвучали резче, чем ей бы хотелось.

– Прошу прощения, но как раз наоборот, – мягко возразил Бабкотт, тут же стараясь успокоить ее, восхищаясь ее стойкостью и заботой о Струане. – Я не стал бы этого советовать, будь это связано с риском, но переезд в самом деле был бы наиболее разумным решением. дома мистеру Струану было бы гораздо удобнее, он получал бы больше помощи.

– Mon Dieu, что еще я могу делать? Он не должен уезжать, пока еще рано, рано.

– Послушайте, дорогая, – сказал Струан, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. – Если доктор полагает, что я могу вернуться, это и вправду было бы хорошо. Это освободило бы вас и все бы упростило.

– Но я не хочу, чтобы меня освобождали. Я хочу, чтобы мы остались здесь, чтобы все было так же, как сейчас, без… без всякой спешки. – Она чувствовала гулкие удары сердца в груди и понимала, что все это похоже на истерику, но переезд не входил в ее планы, она даже не задумывалась о нем. Дура, какая же ты дура. Ты должна была сообразить, что им, конечно же, придется перевезти его. Думай! Что ты можешь сделать, чтобы помешать этому?

Но оказалось, что мешать ничему не нужно. Пока разум ее метался в поисках решения, Струан говорил, что ей не из-за чего переживать, в Поселении гораздо лучше, там она будет в большей безопасности, да и ему будет спокойнее, там десятки слуг, а в фактории Струанов полным-полно комнат, и, если она пожелает, ей отведут комнату рядом с его апартаментами, и она сможет жить там, приходить или уходить, когда ей будет угодно, и к нему она будет иметь доступ в любое время дня и ночи.

– Прошу вас, не волнуйтесь, я хочу, чтобы вы тоже были всем довольны, – заверил он ее. – Вам там будет удобнее, я обещаю, а когда я поправлюсь, я…

Он схватился руками за живот, и его вырвало.

Вымыв его и дав ему снотворное, Бабкотт тихо сказал ей:

– В Поселении ему действительно будет лучше. Там у меня больше помощников, больше материалов, здесь почти невозможно содержать все в чистоте. Ему нужен… извините, но ему нужен более сильный помощник. Вы делаете для него больше, чем можете себе представить, но с некоторыми вещами его китайские слуги справятся лучше. Извините за прямоту.

– Вам не к чему извиняться, доктор. Вы правы, и я все понимаю. – Ее мозг лихорадочно работал. Комната рядом с комнатой Малкольма станет идеальным решением, и там будут слуги и будет во что переодеться. Я найду портниху и закажу ей красивые платья, рядом со мной всегда будет горничная, как того требуют приличия, и там я смогу все держать в руках – и Малкольма, и свое будущее. – Для меня важно лишь то, что лучше для него, – сказала она и добавила, понизив голос, потому что ей нужно было знать: – Сколько он еще пробудет вот так?

– Прикованным к постели и относительно беспомощным?

– Да. Пожалуйста, скажите мне правду. Прошу вас.

– Я не знаю. По меньшей мере две или три недели, возможно, дольше, и он будет не слишком подвижен месяц или два после этого. – Доктор бросил короткий взгляд на неподвижное тело на кровати. – Я бы предпочел, чтобы вы не говорили ему об этом. Это лишь понапрасну его расстроит.

Она кивнула в ответ своим мыслям, довольная и успокоившаяся: все устроилось как нельзя лучше.

– Не волнуйтесь, я не скажу ни слова. Я буду молиться, чтобы он скорее поправился, и обещаю помогать всем, что в моих силах.

Покидая ее, доктор повторял про себя снова и снова: боже, какая удивительная женщина! Будет Струан жить или умрет, ему уже повезло, что его так любят.

9

Салют из двадцати одного залпа со всех шести кораблей, пришедших с флагманом и стоявших теперь на якоре у Эдо, громовым эхо перекатывался над заливом и над городом. Весь личный состав флота охватило радостное возбуждение и чувство гордости от осознания своей мощи и того, что время расплаты пришло.

– Дальше этого нам идти не придется, сэр Уильям, – ликовал Филип Тайрер, стоя рядом с ним у борта; запах кордита ударял ему в голову. Город был неогляден. Затаился в молчании. Громада замка царила над ним.

– Посмотрим.

На капитанском мостике флагмана адмирал тихо говорил генералу:

– Это должно окончательно убедить вас, что наш Крошка Вилли всего лишь надувшийся попугай, одержимый манией величия. Королевский салют может идти ко всем чертям. Нам теперь лучше смотреть в оба, пока нас не обошли с флангов.

– Вы правы, клянусь Юпитером! Да. Я добавлю это к своему докладу, который ежемесячно отсылаю в военное министерство.

На палубе французского флагмана Анри Сератар попыхивал своей трубкой и смеялся вместе с русским посланником.

– Mon Dieu, мой дорогой граф, сегодня поистине счастливый день! Честь Франции будет восстановлена посредством обычного английского высокомерия. Сэр Уильям неминуемо потерпит поражение на переговорах. Ха, никогда еще коварный Альбион не был так коварен.

– Да. Отвратительно, что это их флот, а не наш.

– Но скоро ваши эскадры, и наши, заменят их здесь.

– Да. Так, значит, наше тайное соглашение принято? Когда англичане уйдут, мы забираем себе Северный остров, плюс Сахалин, Курилы и все острова, соединяющие Японию с русской Аляской, а Франция – все остальное.

– Принято. Как только Париж получит мой меморандум, я уверен, он будет ратифицирован на самом высоком уровне, тайно. – Сератар улыбнулся. – Когда образуется вакуум, наш долг дипломатов состоит в том, чтобы заполнить его…

Вместе с канонадой в воздухе над Эдо разорвался и повис великий страх. Все остававшиеся скептики присоединились к толпам людей, запружавших каждую дорогу, мост и улицу: жители покидали город, прихватив с собой те немногие пожитки, что могли унести на себе – разумеется, нигде никаких колес. Все ожидали, что разрывающиеся снаряды и ракеты, о которых они слышали, но которых никогда не видели, вот-вот прольют огонь с неба, и их город запылает и будет гореть, гореть, гореть, и они сгорят вместе с ним.

– Смерть гайдзинам, – было на устах у всех.

– Скорее… дайте дорогу… скорее! – кричали люди, то тут, то там вспыхивала паника, кого-то давили под ногами, сталкивали с мостов, втискивали в двери домов, большинство же стоически продолжало двигаться вперед, но всегда в противоположную от моря сторону. – Смерть гайдзинам! – повторяли они, оставляя свои жилища.

Великий исход начался сегодня утром, едва лишь флот успел поднять якоря в бухте Иокогамы, хотя наиболее дальновидные торговцы еще три дня назад потихоньку наняли лучших носильщиков и исчезли вместе со своими семьями и всеми ценностями, когда первые слухи о печальном происшествии – и о возмущении и требованиях иностранцев, которые за ним последовали – пронеслись по городу.

Только самураи в замке и гарнизоны наружных оборонительных укреплений и форпостов оставались на месте. И, как всегда и везде, отбросы городских улиц – как на четырех, так и на двух ногах – крались, принюхиваясь, среди незапиравшихся домов в поисках всего, что можно было бы украсть и потом продать. Крали очень мало. Мародерство считалось особенно страшным преступлением, и с незапамятных времен всех, кто нарушил этот закон, упорно преследовали и, поймав, распинали. Любая форма воровства каралась таким же образом.

В центральной башне замка сёгун Нобусада и принцесса Иядзу, дрожа, притаились за тонкой ширмой, обняв друг друга. Их стража, прислужницы и двор были готовы немедленно покинуть замок и ожидали только разрешения опекуна. Повсюду в замке воины готовили глубокую оборону, другие седлали лошадей и навьючивали на них наиболее ценное имущество. Старейшин для отправки в глубь страны вместе с самими владельцами сразу же, как только начнется обстрел или Совету донесут, что войска противника высаживаются на берег.

В зале Совета на спешно созванной встрече старейшин Ёси говорил:

– Повторяю, я не верю, что они нападут на нас крупными силами или об…

– А я не вижу никаких причин ждать. Оставить замок – разумное решение, они могут начать обстрел города в любой момент, – перебил его Андзё. – Первая канонада была предупреждением с их стороны.

– Я так не думаю. По моему мнению, с их стороны это было лишь высокомерное возвещение о своем прибытии. Ни один снаряд не разорвался в городе. Флот не станет обстреливать нас, и я повторяю, завтрашняя встреча произойдет, как и было условлено. На этой встрече…

– Как вы можете быть так слепы? Если бы мы были на их месте и вы командовали этим флотом и обладали такой сокрушительной мощью, неужели вы колебались бы хоть одно мгновение? – Андзё был вне себя от гнева. – Ну, отвечайте.

– Нет, разумеется, нет! Но они не мы, и мы не они, и только с этих позиций мы можем управлять ими.

– Ваш образ мыслей непостижим! – Андзё в отчаянии повернулся к трем другим членам Совета. – Сёгун должен быть доставлен в безопасное место. Мы также должны уехать, чтобы продолжать управлять страной. Это все, что я предлагаю – временное отсутствие. За исключением нашей личной охраны, все остальные самураи остаются, бакуфу остается. – Он снова обратил горящий взгляд на Ёси. – Вы можете остаться, если желаете. Сейчас мы будем голосовать: временное отсутствие одобрено!

– Подождите! Если вы сделаете это, сёгунат навсегда потеряет лицо, мы никогда больше не сможем контролировать даймё и их противодействие нам – или бакуфу. Никогда!

– Мы просто принимаем разумное решение! Бакуфу остается на месте. Как и все воины. В качестве главного члена Совета я имею право назначить голосование, поэтому голосуйте! Я голосую «за»!

– Я говорю «нет»! – сказал Ёси.

– Я согласен с Ёси-саном, – произнес Утани, низкорослый худой человек с добрыми глазами и высохшим лицом. – Я согласен, что, если мы уедем, мы навсегда потеряем лицо.

Ёси улыбнулся ему в ответ, Утани нравился ему – даймё земли Ватаса были старинными союзниками его клана, еще с времен, предшествовавших Сэкигахаре. Он перевел взгляд на двух других членов Совета, тоже глав кланов рода Торанага. Ни один из них не посмотрел ему в лицо. – Адати-сама?

Наконец Адати, даймё земли Мито, маленький шарообразный человечек, нервно произнес:

– Я согласен с Андзё-самой, что нам нужно уехать, и сёгуну, разумеется. Но я также согласен и с вами, что тогда мы можем многое потерять, даже если многое приобретем. Со всем уважением я голосую против!

Последний старейшина, Тояма, седой самурай на середине шестого десятка – глубокий старик по японским меркам, – с отвисшими щеками, потерявший один глаз на охоте, даймё земли Кии, отец юного сёгуна сказал:

– Меня совсем не беспокоит, останемся ли мы в живых или умрем и погибнет ли мой сын, нынешний сёгун – его место всегда займет другой. Но меня очень беспокоит то, что мы отступаем только потому, что гайдзины бросили якорь у нашего берега. Я голосую против отступления и за нападение, я голосую за то, чтобы спуститься к морю и, если эти шакалы сойдут на берег, убить их всех до единого, невзирая на их корабли, пушки и ружья!

– У нас здесь недостаточно войск для этого, – возразил Андзё. Его мутило от этого старика и его воинственности, которую он так нигде и не доказал. – Сколько раз мне нужно повторять: мы не имеем достаточно войск, чтобы удержать замок и помешать им высадиться крупными силами. Сколько раз мне нужно повторять: наши шпионы доносят, что у них на кораблях и в Поселении две тысячи солдат, вооруженных ружьями, и вдесятеро больше в Гонконге и…

– У нас здесь было бы больше чем достаточно самураев и их даймё, – гневно прервал его Ёси, – если бы вы не отменили санкин-котай!

– Таково было пожелание императора, переданное в письменном виде принцем его двора. У нас не было иного выхода, кроме как подчиниться. Вы подчинились бы точно так же.

– Да… если бы позволил вручить себе этот документ! Но я бы никогда его не принял, я бы отсутствовал сам или задержал бы принца, способов сотни, или договорился бы с Сандзиро, который подстроил все эти «просьбы», или попросил бы одного из наших сторонников при дворе передать императору прошение взять их назад, – резко парировал Ёси. – Любое прошение сёгуната должно быть удовлетворено – таков был закон испокон века. Мы по-прежнему контролируем суммы, выделяемые на содержание двора! Вы предали наши наследственные интересы!

– Вы называете меня предателем? – Все потрясенно смотрели, как рука Андзё сжалась на рукоятке меча.

– Я говорю, что вы позволили Сандзиро обвести себя вокруг пальца, – ответил Ёси, не шелохнувшись. Он оставался внешне спокоен и надеялся, что Андзё первым сделает роковое движение, тогда он сможет убить его и раз и навсегда покончить с его тупостью. – Не было еще случая, чтобы мы пошли против Завещания. Это было бы предательство.

– Все даймё, кроме ближайших родственников Торанага, желали этого! Все члены бакуфу согласились, родзю согласился, лучше было согласиться, чем заставлять всех даймё переметнуться в лагерь дальних князей и тут же выступить против нас, как непременно поступили бы в этом случае Сандзиро, все Тоса и Тёсю. Мы оказались бы в полной изоляции. Разве это не правда? – обратился он к остальным. – Нет?

– Разумеется, это правда, что я согласился, – тихо произнес Утани. – Но теперь я думаю, что это было ошибкой.

– Наша ошибка была в том, что мы не перехватили Сандзиро и не убили его, – сказал Тояма.

– Он находился под защитой императорского мандата, – напомнил ему Андзё.

Губы старика искривились, обнажив желтые зубы.

– Ну так и что?

– Все сацума поднялись бы против нас, и с полным основанием, к ним присоединились бы княжества Тоса и Тёсю, и мы развязали бы всеобщую гражданскую войну, которую сейчас не в состоянии выиграть. Голосуйте! Да или нет?

– Я голосую за нападение, только за нападение, – упрямо повторил старик. – Сегодня – при любой их попытке высадиться на берег, завтра – на Иокогаму.

Издалека донесся скерл волынок.

Еще четыре катера направились к причалу, три из них были битком набиты шотландскими пехотинцами, которые должны были присоединиться к своим товарищам, уже построившимся на берегу. Барабаны гремели, волынки нетерпеливо завывали. Сэр Уильям, Тайрер, Лун и три его помощника находились в последнем катере.

Когда они сошли на берег, капитан, командовавший отрядом, отдал честь.

– Все готово, сэр. Наши люди патрулируют этот причал и его окрестности. Морские пехотинцы сменят нас здесь через час.

– Хорошо. Тогда выдвигаемся к миссии.

Сэр Уильям со своей свитой уселся в карету, которую для них с таким трудом перевезли и на руках вытащили на берег. Двадцать матросов взялись за постромки. Капитан отдал приказ начать движение, и кортеж тронулся: флаги развевались, солдаты окружали их со всех сторон, впереди шествовал тамбурмажор двухметрового роста в великолепном мундире, замыкали процессию китайские носильщики из Иокогамы, которые, изрядно нервничая, волочили за собой тележки с тюками и чемоданами.

Узкие улочки между приземистыми одноэтажными лавками и домами были пугающе безлюдны. Как и неизбежное заграждение у первого деревянного моста, переброшенного через канал, заполненный гнилой водой. Как и следующее за ним. Из проулка выскочила собака, рыча и скаля зубы. Сильный пинок тут же подбросил ее в воздух и отшвырнул шагов на десять, после чего она поднялась и захромала прочь. Новые улицы и мосты, столь же пустынные. Однако продвижение кортежа к миссии было мучительным из-за кареты и из-за того, что все улицы были приспособлены исключительно для пешеходов. Карета снова застряла.

– Может быть, нам стоит пойти пешком, сэр? – спросил Тайрер.

– Нет, клянусь богом, я въеду в миссию в карете! – Сэра Уильяма душила злость на самого себя. Он забыл, какие узкие здесь улочки. В Иокогаме он тайно решил взять с собой карету просто потому, что колеса были запрещены, желая таким образом еще раз выразить бакуфу свое неудовольствие. Он выглянул в окно и крикнул:

– Капитан, если вам понадобится снести дом-другой, пусть это вас не останавливает.

Но до этого дело не дошло. Матросы, привыкшие обращаться с тяжелыми пушками в тесноте нижних палуб, добродушно чертыхаясь, поддергивали, подталкивали и наполовину проносили карету через все узкие места.

Миссия располагалась на небольшом возвышении в предместье Готэньяма, рядом с буддийским храмом. Это было двухэтажное, все еще не законченное строение в британском стиле, окруженное высокой стеной с воротами. Строительные работы начались уже через три месяца после подписания Соглашений.

Строительство шло мучительно медленно отчасти потому, что англичане настаивали на использовании привычных для них строительных материалов, например, стекла для окон и кирпича для несущих стен – их приходилось доставлять из Лондона, Гонконга или Шанхая, – а также на строительстве фундамента и других подобных элементов, которых японские дома, как правило, не имели, будучи деревянными, намеренно легкими в постройке и ремонте из-за частых землетрясений и по той же причине поднятыми над землей на столбах. Основные проволочки, однако, объяснялись нежеланием бакуфу иметь какие бы то ни было иностранные здания вне йокогамского Поселения.

Но даже недостроенная, миссия была заселена, и ежедневно на верхушку высокого флагштока взвивался британский флаг, вызывая еще большее раздражение у бакуфу и местных жителей. В прошлом году миссия была временно оставлена по приказу предшественника сэра Уильяма, после того как ронины ночью убили двух охранников у двери его спальни, чем привели британцев в бешенство и доставили огромную радость японцам.

– О, мы искренне сожалеем… – сказали бакуфу.

Но само место, отданное англичанам в бессрочную аренду – по ошибке, как заявляло бакуфу с тех самых пор, – было выбрано удачно. Вид, открывавшийся со двора миссии, был лучшим во всей округе, и отсюда они могли видеть флот, ставший на якорь в боевом порядке на безопасном удалении от берега.

Кортеж прибыл, ощетинившись ружьями, чтобы снова вступить во владение. Сэр Уильям решил переночевать в миссии, дабы приготовиться к завтрашней встрече и, суетясь, бегал туда-сюда, когда его остановил капитан, поднеся руку к треуголке.

– Да?

– Поднять флаг, сэр? Обеспечить охрану миссии?

– Немедленно. Все по плану, побольше шума: барабаны, волынки и так далее. На закате пусть волынщики проиграют отбой, и заставьте их и барабанщиков разок пройтись с музыкой взад-вперед.

– Слушаюсь, сэр. – Капитан подошел к флагштоку. Торжественно, под гром барабанов и скерл волынок «Юнион Джек» снова взлетел на верхушку мачты и заплескался там, наполняя души гордостью. В тот же момент, как было условлено заранее, с флагмана грянул приветственный бортовой залп. Сэр Уильям взял шляпу на отлет и вместе с остальными трижды прокричал здравицу королеве.

– Отлично, вот так-то лучше. Лун!

– Хейа, масса?

– Погоди-ка минутку, ты не Лун!

– Я Лун Два, масса, Лун Один приходить ночью, чоп чоп.

– Хорошо, Лун Два. Ужин на закате, ты делать каждый масса оч-чень удобный ладно.

Лун Два угрюмо кивнул, ему было крайне не по себе в таком уединенном месте, открытом для нападения, в окружении тысячи притаившихся враждебных глаз, на которые никто не обращал внимания, хотя почти каждый должен был чувствовать на себе их взгляд – поразительное легкомыслие. Я никогда не пойму варваров, подумал он.

В ту ночь Филип Тайрер не мог заснуть. Он лежал на одном из соломенных матрацев, брошенных поверх потертого ковра на полу, устало переворачиваясь с боку на бок каждые несколько минут. В его голове неприятно путались мысли о Лондоне и Анжелике, нападении, завтрашней встрече, ноющей боли в руке и сэре Уильяме, который весь день раздражался по пустякам. В маленькой комнате было холодно, этот холод напоминал, что скоро наступит зима. Застекленные окна выходили на большой, красиво спланированный парк позади здания миссии. Второй матрас в той же комнате предназначался капитану, но тот еще не вернулся с обхода.

Не считая возни собак, рыскавших в поисках пищи, и редкого мяуканья бродячих кошек, город был погружен в тишину. Время от времени он слышал далекое звяканье корабельных колоколов флота, отбивавших склянки, да гортанный хохот размещенных там солдат, и чувствовал себя спокойнее. Эти бойцы не знают себе равных, думал он. Мы здесь в полной безопасности.

В конце концов он встал, зевнул, на цыпочках подошел к окну, открыл его и облокотился на подоконник. Снаружи была сплошная темень, плотные облака заволокли все небо. Ни одной тени нельзя было различить, но он видел много шотландцев, патрулировавших сад с масляными фонарями. За забором с одной стороны в темноте проступали неясные очертания буддийского храма. На закате, когда волынки проиграли отбой и «Юнион Джек» был по обычаю спущен на ночь, монахи затворили тяжелые ворота храма, прозвонили в колокол, а потом наполнили ночь своим странным песнопением: «Ом-м-м мани-и-и падми-и-и хум-м-м…», повторяя эти слова снова и снова. На Тайрера пение подействовало успокаивающе, в отличие от многих других, которые встретили его свистом, улюлюканьем и грубыми криками монахам, чтобы те заткнулись.

Он зажег свечу, стоявшую у постели. Его часы показывали два тридцать. Снова зевнув, он подтянул одеяло, привалился к стене, подложив под спину жесткую подушку, открыл маленький дипломат со своими инициалами на тисненой коже – прощальный подарок его матери – и достал оттуда свою тетрадь. Читая глазами столбик японских слов и фраз, записанных им на слух, он вполголоса произносил их английский перевод. Перевернул страницу, следующую, потом еще одну. Потом проделал то же самое наоборот: читал английский перевод и произносил вслух японские слова. Он с удовольствием отметил, что не ошибся ни разу.

– Их так мало, я не знаю, правильно ли я их произношу, у меня так мало времени и я еще даже не начал изучать письмо, – пробормотал он.

В Канагаве он спросил у Бабкотта, где он мог бы отыскать лучшего учителя японского.

– Почему бы вам не поговорить с падре? – предложил Бабкотт.

Вчера он так и сделал.

– Ну конечно, мой мальчик. Только на этой неделе не получится, как насчет следующего месяца? Еще рюмочку шерри?

Господи, ну и здоровы́ же они здесь пить! Бывают пьяными бульшую часть дня, и уж обязательно к обеду. Падре бесполезен, к тому же от него разит до небес. Но какая удача это знакомство с Андре Понсеном!

Вчера днем он случайно встретил француза в одной из лавок в японской деревне, которая обслуживала Поселение. Эти лавки тянулись вдоль главной улицы деревни, находившейся в стороне от моря позади Хай-стрит, главной улицы Поселения, и примыкавшей к Пьяному Городу. Все лавки казались одинаковыми, все торговали одним и тем же набором местных товаров от снеди до рыбацкого снаряжения, от дешевых мечей до предметов старины. Он копался на полке с японскими книгами – бумага очень высокого качества, многие прекрасно отпечатаны и иллюстрированы гравюрами – и старался как-то изъясниться перед вежливо улыбавшимся во весь рот владельцем.

– Pardon, Monsieur, – сказал незнакомец, – но вам нужно назвать род книг, которые вас интересуют. – Ему было лет тридцать с небольшим. Чисто выбритое лицо с карими глазами и тонким галльским носом, вьющиеся каштановые волосы, хорошо одет. – Вам следует сказать: Ватаси хосии хон, ингэриш нихонго, додзо – Я бы хотел книгу, в которой есть английский и японский. – Он улыбнулся. – Разумеется, таких книг нет, хотя этот парень ответит вам с раболепной искренностью: А со дэсу ка, гомэн насай и так далее – Ах, очень жаль, сегодня у меня ее нет, но если вы придете завтра… Конечно, он не говорит вам правды, он говорит только то, что вы, по его мнению, хотите услышать – старейшая японская привычка. Боюсь, японцы вообще не слишком щедры на правду, даже между собой.

– Но, мсье, позвольте тогда спросить, как вам удалось выучить японский – совершенно очевидно, что вы свободно говорите на этом языке.

Человек приятно рассмеялся.

– Вы слишком добры. Нет, далеко не свободно, хотя я стараюсь. – Беспечно веселое пожатие плечами. – Терпение. Помогло еще и то, что некоторые из наших святых отцов говорят на нем.

Филип Тайрер нахмурился.

– Боюсь, я не католик, моя церковь англиканская, и… э… я ученик-переводчик при британской дипломатической миссии. Меня зовут Филип Тайрер, я только что приехал и пока еще не совсем здесь освоился.

– А, ну конечно, молодой англичанин с Токайдо. Пожалуйста, извините меня, я должен был бы узнать вас, мы все были в ужасе, когда услышали об этом происшествии. Позвольте представиться, Андре Понсен, уроженец Парижа, я негоциант.

– Je suis enchante de vous voir[14], – сказал Тайрер, легко переходя на французский, на котором говорил бегло, хотя и с чуть заметным английским акцентом. По всему миру, за пределами Британии, французский был признанным языком дипломатии, а также лингва франка для большинства европейцев, что делало знание его необходимым атрибутом каждого чиновника министерства иностранных дел – так же как и для всякого, кто считал себя человеком образованным. По-французски же он добавил: – Как вы думаете, возьмутся святые отцы обучить меня или хотя бы позволят мне посещать их занятия?

– Не думаю, чтобы кто-то из них вел занятия как таковые. Я мог бы спросить. Завтра вы отправляетесь вместе со флотом?

– О да, непременно.

– Я тоже. С мсье Сератаром, нашим посланником. Вы работали в миссии в Париже до приезда сюда?

– К сожалению, нет. В Париже я провел всего две недели, мсье, когда у меня был отпуск. Япония – мое первое назначение.

– О, но ваш французский превосходен, мсье.

– Боюсь, что нет, право, вы преувеличиваете, – произнес Тайрер, опять переходя на английский. – Я полагаю, вы тоже переводчик?

– О нет, всего лишь передприниматель, но иногда я стараюсь помочь мсье Сератару, когда его официальный переводчик с голландского бывает болен – я говорю по-голландски. Стало быть, вы желаете выучить японский как можно скорее, а? – Понсен подошел к полке и выбрал книгу. – Вам еще не попадалась одна из таких? Это книга Хиросигэ «Пятьдесят три станции на дороге Токайдо». Не забывайте, что начало книги там, где для нас конец, они пишут справа налево. Картины изображают придорожные станции до самого Киото. – Он полистал книгу. – Смотрите, вот Канагава, а вот Ходогайя.

Четырехцветные ксилографии были изумительны, превосходя все, что Тайреру доводилось видеть раньше, мельчайшие детали были выполнены с поразительной точностью.

– Они просто чудесны.

– Да. Автор умер четыре года назад. Очень жаль, потому что он действительно был чудом. Некоторые из их художников – поразительные мастера: Хокусай, Масанобу, Утамаро и еще с десяток других. – Андре рассмеялся и вытащил другую книгу. – Вот, это вещь для вас просто необходимая, введение в японский юмор и каллиграфию, как они называют свое письмо.

У Филипа Тайрера отвисла челюсть. Порнография была пристойной и абсолютно откровенной: страница за страницей мужчины и женщины в великолепных одеяниях – их обнаженные гениталии чудовищно увеличены и выписаны с величавой подробностью, до последнего волоска – совокуплялись энергично и изобретательно.

– О, мой бог!

Понсен громко расхохотался.

– А, значит, я познакомил вас с новым удовольствием. Как эротика эти книги уникальны, у меня их целая коллекция, я с радостью вам ее покажу. Они называются сюнга-э, другие – юкиё-э, картины Ивового Мира или Плывущего Мира. Вы еще не бывали ни в одном из их борделей?

– Я… я, нет… нет, я… я… э… не бывал.

– О, в таком случае, вы позволите мне быть вашим гидом?

Теперь Тайрер вспоминал их разговор и то тайное смущение, которое он испытал в тот момент. Он попытался изображать из себя светского человека под стать французу, но в то же время в ушах его не умолкая звучал суровый голос отца и многократно повторенное им напутствие: «Послушай, Филип, французы – народ подлый и верить им нельзя ни на грош. Парижане – первые подонки во всей Франции, а Париж, без сомнения, самый греховный город цивилизованного мира – похотливый, вульгарный и… французский!»

Бедный папа, подумал Филип, он ошибается насчет стольких вещей, но вряд ли его можно винить в этом: он жил во времена Наполеона и уцелел в кровавой бане Ватерлоу. Как ни велика была эта победа, она не могла не ужаснуть десятилетнего мальчишку-барабанщика. Неудивительно, что он никогда не простит, никогда не забудет, никогда не сможет принять новую эру. Ну да ладно, у папы своя жизнь, и как бы я ни любил и ни восхищался им за все, что он сделал, я должен прокладывать свой путь. Франция теперь почти наш союзник – нет ничего плохого в том, чтобы слушать и учиться.

Он покраснел, вспомнив, как ухватился за слова Андре – втайне стыдясь своего жадного влечения.

Француз объяснил, что в Японии бордели, лучшие из них, являлись местами большой и утонченной красоты, а про куртизанок, дам Плывущего или Ивового Мира, как их здесь называли, он без преувеличения мог сказать, что лучших он не встречал нигде в мире.

– Разумеется, существуют градации, и в большинстве городов есть и уличные проститутки. Но здесь у нас имеется наш собственный квартал удовольствий, он называется Ёсивара. Это снаружи ограды, по ту сторону моста. – Вновь приятный хохоток. – Мы называем его Мостом в Рай. О да, и вам следует знать, что… о, простите, я увлекся и мешаю вам делать покупки.

– Да нет, что вы, совсем нет, – тут же выпалил он. Сердце у него упало при мысли, что этот поток информации сейчас иссякнет и такая редкая возможность будет безвозвратно упущена, и он добавил на своем самом цветистом и изысканном французском: – Я счел бы для себя честью, если бы вы не отказали мне в любезности продолжать, нет, в самом деле, это так важно – узнавать новое, как можно больше нового, и учиться, а я боюсь, люди, в кругу которых я вращаюсь, с которыми беседую, не… к сожалению, не парижане, они большей частью скучноваты и лишены французской утонченности. В ответ на вашу доброту я могу предложить вам чашку чая или бокал шампанского в английской чайной или, возможно, что-нибудь более крепкое в отеле Иокогамы – сожалею, но я пока еще не член клуба.

– О, вы слишком добры, да, я с удовольствием принимаю ваше предложение.

С благодарным видом Филип подозвал лавочника и с помощью Понсена расплатился за книгу, удивившись про себя тому, как мало она стоила. Они вышли на улицу.

– Вы говорили об Ивовом Мире?

– В нем нет ничего грязного и отвратительного, как в большинстве наших борделей да и почти во всех борделях в любой другой части света. Здесь, как в Париже, но в еще большей степени, половой акт является формой искусства, столь же изысканной и неповторимой, как приготовление пищи. Его рассматривают, практикуют, наслаждаются им именно как искусством, без всякого… прошу извинить меня, без всякого англосаксонского «чувства вины», совершенно неоправданного.

Инстинктивно Тайрер напрягся и выкатил грудь. Какое-то мгновение он испытывал искушение поправить своего собеседника и указать ему, что существует огромная разница между «чувством вины» и здоровым отношением к морали и всем добрым викторианским ценностям. И добавить, что, к сожалению, французы никогда не обладали способностью к такому разграничению из-за своей склонности к распущенной жизни, сбивающей с истинного пути даже таких августейших особ, как принц Уэльский, который открыто считал Париж своим домом («Источник крайней озабоченности в самых высоких английских кругах, – гневно писал «Таймс». – Вульгарность французов не знает предела, взять хотя бы их дешевое стремление к показной роскоши и новые крайне предосудительные танцы, такие как, например, канкан, где, по рассказам заслуживающих доверия лиц, танцовщицы специально не надевают – их даже просят об этом! – никакого нижнего белья абсолютно»).

Но он промолчал, понимая, что будет лишь, как попугай, повторять слова своего отца. Бедный папа, подумал он снова, целиком переключая внимание на Понсена. Они шли по Хай-стрит, солнце приятно грело лица, воздух бодрил, все обещало прекрасный день назавтра.

– Но здесь, в Ниппоне, мсье Тайрер, – с радостью увлеченно продолжал француз, – существуют замечательные правила и традиции как для клиентов, так и для девушек. Например, они никогда не выставляются на показ все в один раз, за исключением самых низкосортных заведений, но даже и там вы не можете просто войти и сказать, я хочу вот эту.

– Не могу?

– О нет, она всегда имеет право отказать вам без всякой потери лица с ее стороны. Существуют особые протоколы – позже я могу объяснить подробнее, если вы пожелаете, – но каждый дом управляется мадам, которую зовут здесь мама-сан, «сан» – это суффикс, который означает «господин», «госпожа» или «мадам». И эта мама-сан больше всего на свете гордится элегантностью своего заведения и своих леди. Нет нужды говорить, что все дома разнятся в цене и утонченности. В самых лучших мама-сан осматривает вас, как ветеринар лошадь, это очень подходящее сравнение. Она старается убедиться, достойны ли вы того, чтобы почтить своей милостью ее дом и все, что он содержит – в сущности решает, в состоянии или нет вы оплатить счет. В этой стране хороший клиент может пользоваться огромным кредитом, мсье Тайрер, но да сжалится над вами Небо, если вы не заплатите или хоть раз опоздаете с оплатой, когда вам скромно представят счет. Каждый дом в Японии в этом случае ни под каким видом не позволит вам войти внутрь.

Тайрер нервно хохотнул над игрой слов.

– Как они все узнаю́т об этом, я не представляю, но узнаю́т. Отсюда до самого Нагасаки. Поэтому, мсье, в определенном смысле это рай. Мужчина может наслаждаться девушками в кредит целый год, если ему так удобнее. – Лицо Понсена неуловимо изменилось. – Но мудрый человек покупает контракт дамы и оставляет ее исключительно для своего собственного удовольствия. Они поистине так… так очаровательны и недороги, если учесть ту огромную прибыль, которую мы получаем при обмене денег.

– Вы… ну-у… вы именно это мне советуете?

– Да, советую, да.

Потом они пили чай. Потом шампанское в клубе, где Андре совершенно очевидно хорошо знали и принимали. Расставаясь, Андре сказал:

– Ивовый Мир заслуживает любви и внимания. Я почту за честь быть в нем одним из ваших проводников.

Филип поблагодарил его, зная, что никогда не воспользуется преимуществами этого предложения. Я имею в виду, а как же Анжелика? И ведь можно… можно заразиться одной из этих гнусных болезней, гонореей, к примеру, или французской болезнью, которую французы называют английской болезнью, а врачи зовут сифилисом, и которая, как упирал на это Джордж Бабкотт в разговоре со мной, процветает под любым именем во всех азиатских и индийских портах, открытых для иностранцев, «… или вообще в любом порту, если уж на то пошло, Филип. Я отмечаю здесь много случаев этой болезни среди японцев, и не всегда они заразились ею от европейцев. Если вы имеете такого рода наклонности, надевайте чехольчик; чехольчики, правда, не всегда безопасны, и большого добра от них ждать не приходится. Лучше вообще не стоит, если вы понимаете, о чем я говорю».

Филип Тайрер вздрогнул всем телом. С женщиной он был только однажды. Два года назад, после сдачи последних экзаменов они с друзьями-студентами устроили шумную попойку в пабе «Звезда и Подвязка» на Понт-стрит. «Пришло время, Филип, старина. Мы обо всем договорились, она сделает это за два пенса, ведь правда, Флосси?» Она разливала пиво у стойки, разбитная девчонка лет эдак четырнадцати. Соитие произошло второпях, в крохотной, пропахшей потом и еще бог знает чем комнатенке наверху – пенни ей и пенни хозяину паба. Несколько следующих месяцев он прожил в смертельном страхе, что заразился.

– В нашей Ёсиваре к нашим услугам более пятидесяти Чайных домиков, как их называют, или гостиниц, все они имеют лицензию и подчиняются властям, каждый день строятся новые. Но будьте осторожны, не ходите никуда в Пьяном Городе. – Пьяным Городом называлась менее презентабельная часть Поселения с низкосортными барами и дешевыми постоялыми дворами, лепившимися вокруг единственного европейского борделя. – Это место для солдат, матросов, неудачников, игроков, искателей приключений, вообще всякого сброда, они собираются там, потому что там их терпят. В каждом порту есть такие люди, потому что у нас еще нет полиции, нет законов об иммигрантах. Может быть, Пьяный Город и служит нам своего рода перепускным клапаном, но бывать там с наступлением темноты неразумно. Если вам дорога ваша записная книжка и личные вещи, не берите их туда. Мусуко-сан заслуживает лучшего.

– Что?

– А, очень важное слово. Мусуко означает «сын», или «мой сын». Мусуко-сан дословно означает Достойный Сын или господин Мой Сын, но на местном жаргоне – мужской член, или Мой Досточтимый Член, просто и хорошо. Девушек называют мусуме. Само по себе слово означает «дочь», или «моя дочь», но на языке Ивового Мира это влагалище. Вы говорите своей девушке: Конбанва, мусуме-сан. Добрый вечер, cherie. Но если вы скажете это с искоркой в глазах, она поймет, что вы имеете в виду: Как она? Как поживает твоя Золотая Ложбина, так китайцы иногда называют эту дорогу мужчины в рай – они очень мудры, эти китайцы, потому что стенки ее и впрямь выстланы золотом, она питается золотом и открыть ее может, так или иначе, только золото…

Тайрер откинулся на подушку, забыв о своей тетради. Мысли теснились в его голове. Прежде чем он осознал это, маленькая книжечка юкиё-э, которую он прятал в портфеле, оказалась открытой у него на коленях, а сам он увлеченно рассматривал картинки. Спохватившись, он захлопнул ее и убрал назад.

Что толку любоваться на грязные картинки, подумал он, снедаемый отвращением к самому себе. Свеча оплывала. Он задул пламя и улегся в темноте, ощущая знакомую боль внизу живота.

Какой же Андре счастливчик. Совершенно ясно, что у него есть любовница. Это должно быть восхитительно, даже если только половина из того, что он говорил, правда.

Интересно, смог бы и я заиметь такую же? Смог бы купить контракт? Андре уверял, что многие здесь так поступают, снимают маленький частный домик в Ёсиваре, о котором, если таково будет ваше желание, никто не узнает: «Ходят слухи, что у всех посланников есть любовницы-японки; сэр Уильям-то уж точно ходит туда по крайней мере раз в неделю – он думает, что для всех это тайна, но все шпионят за ним и смеются. Не ходит голландец, про которого говорят, что он импотент, и русский, который открыто предпочитает наведываться в разные дома…»

Стоит ли мне рискнуть, если это окажется мне по карману? В конце концов, Андре дал мне особый повод: «Чтобы быстро выучить японский, мсье, обзаведитесь спящим словарем – это единственный способ».

Однако его последней мыслью перед тем, как сон завладел им, было: интересно, почему это Андре был так добр ко мне, так разговорчив со мной. Редко француз ведет себя столь открыто с англичанином. Очень редко. И как странно, что он ни разу не упомянул об Анжелике…

Время близилось к рассвету. Ори и Хирага, вновь облаченные с головы до пят в одежду ниндзя, вышли из своего укрытия в строениях храма, откуда была хорошо видна вся миссия, и молча побежали вниз с холма, через деревянный мост, потом свернули в узкую улочку, добежали до ее конца, свернули в другую. Хирага бежал впереди. Их заметила бродячая собака, зарычала, бросилась им наперерез и умерла. Уверенная короткая дуга, которую описал меч Хираги, была почти неуловима глазу. Он заспешил дальше с обнаженным мечом в руке, почти не спотыкаясь в темноте, углубляясь все дальше и дальше в лабиринт городских улиц. Ори осторожно следовал за ним. Сегодня ночью его рана начала нагнаиваться.

У стены какой-то лачуги на безопасном перекрестке Хирага остановился.

– Здесь все тихо, Ори! – прошептал он.

Торопливо оба самурая выскользнули из одежды ниндзя, затолкали ее в мягкую котомку, которую Хирага нес за спиной, и переоделись в ничем не примечательные кимоно. С огромной тщательностью Хирага вытер меч куском шелка, который все самураи носили специально для этой цели, чтобы предохранить клинки от ржавления, потом убрал его в ножны.

– Готов?

– Да.

Хирага снова пустился в путь, уверенно выбирая дорогу, держась в тени, где это было возможно, останавливаясь перед каждым открытым пространством до тех пор, пока не убеждался, что им ничего не грозит, не видя ни души и ни с кем не сталкиваясь, потом бежал дальше, направляясь к их убежищу.

Они следили за миссией с раннего утра. Бонзы – буддийские монахи – делали вид, что не замечают их, после того как уверились, что эти двое не были ворами, и Хирага назвал им себя и свою цель: следить за гайдзинами.

Буддийские монахи фанатично ненавидели всех иноземцев, отождествляя их с иезуитами, которые до сих пор оставались их самыми ненавистными и грозными врагами.

– А, так вы сиси, тогда добро пожаловать вам обоим, – сказал один старый монах. – Мы никогда не забудем, что иезуиты погубили нас и что сёгуны из династии Торанага – наш бич.

С середины XV века до начала XVI португальцы были единственными в Европе, кто знал путь в Японию. Папским эдиктом все острова были отданы им в безраздельное пользование, и португальские иезуиты, единственные изо всех католических священников, получили право нести туземцам слово Христово. В течение нескольких лет они обратили в христианство столько даймё, и, естественно, всех их вассалов, что диктатор Горуда воспользовался этим как предлогом, чтобы вырезать тысячи буддийских монахов, которые в то время имели свои вооруженные отряды, считались влиятельной силой в стране и противостояли ему.

Тайро Накамура, унаследовавший его власть, расширил ее до огромных пределов и повел тонкую игру, поддерживая то монахов, то иезуитов, льстя, уговаривая, преследуя, убивая. Потом пришел Торанага.

Торанага, терпимо относившийся ко всем религиям, правда, не иноземного происхождения, заметил, что все обращенные в христианство даймё первоначально сражались на стороне его врагов у Сэкигахары. Три года спустя он стал сёгуном, а еще через два года отрекся от этого титула в пользу своего сына Судары, хотя и продолжал удерживать в своих руках реальную власть, что было старинной японской традицией.

В годы своего правления он жестоко преследовал иезуитов и буддистов и устранил или нейтрализовал всех князей-католиков. Его сын, сёгун Судара, еще туже затянул аркан, а сын Судары, сёгун Хиронага, завершил осуществление плана, с такой дальновидной осмотрительностью заложенного в Завещании, когда официально объявил христианство вне закона и запретил исповедовать его под страхом смерти. В 1638 году сёгун Хиронага разрушил последний оплот христианства в Симбаре, неподалеку от Нагасаки, где собрались восставшие против него несколько тысяч ронинов и тридцать тысяч крестьян со своими семьями. Всех, кто отказывался отречься от своей веры, немедленно распинали или предавали мечу, как обыкновенных преступников. Отступников набралось всего несколько человек. После этого он переключил все свое внимание на буддистов. Буквально через несколько дней он благосклонно принял в дар все их земли, сковав их таким образом по рукам и ногам.

– Мы рады вам, Хирага-сан, Ори-сан, – снова повторил старый монах. – Мы за сиси, за сонно-дзёи и против сёгуната. Вы можете свободно приходить и уходить по своему желанию. Если вам понадобится помощь, скажите нам.

– Тогда ведите счет количеству солдат, сколько их прибывает, сколько убывает, какие комнаты и кем заняты.

Оба молодых человека ждали и наблюдали целый день. С наступлением сумерек они облачились в одежду ниндзя. Дважды Хирага подходил к самой миссии, один раз он для пробы перелез через стену и попытался провести разведку внутри, но быстро отступил незамеченным, когда патруль британцев едва не столкнулся с ним.

– Ночью нам туда не пробраться, Ори, – прошептал он. – Да и днем тоже. Сейчас там слишком много солдат.

– Как ты думаешь, долго они тут пробудут?

Хирага улыбнулся.

– До тех пор, пока мы их не прогоним.

Теперь они почти достигли своего убежища, гостиницы, которая лежала к востоку от замка. Рассвет приближался, небо слегка посветлело, пелена облаков была тоньше, чем вчера. Улица впереди была пустынна. Мост тоже. Хирага уверенным шагом поднялся на него и вдруг остановился как вкопанный. Патруль бакуфу из десяти человек выступил из тени. Обе стороны тут же встали в оборонительно-наступательную позицию, положив руки на рукоятки мечей.

– Подойдите сюда и предъявите бумаги, удостоверяющие, кто вы такие, – выкликнул старший самурай.

– А кто вы такие, чтобы этого требовать?

– Вы видите наши значки, – сердито ответил самурай, вступая на поперечные деревянные доски моста. Остальные стражники развернулись в линию за его спиной. – Мы воины из земли Мито, девятый полк, стража сёгуна. Назовите ваши имена.

– Мы следили за вражеской миссией. Дайте нам пройти.

– По виду вы похожи на воров. Что в той котомке у вас за спиной, а? Кто вы такие!

Плечо у Ори горело огнем. Он уже заметил пресловутое изменение цвета кожи, но скрыл это от Хираги, как и пульсирующую боль, не прекращавшуюся ни на минуту. Голова у него болела, но он тут же сообразил, что терять ему нечего, а обрести он может смерть, достойную восхищения.

Сонно-дзёи! – проревел он неожиданно и бросился на самурая, вступившего на мост.

Остальные отступили немного, освобождая им место. Ори со всей силы рубанул сверху, мгновенно восстановил равновесие, когда удар был парирован, возобновил атаку, сделал ложный выпад, и на этот раз его удар достиг цели. Его противник умер, еще стоя на ногах, потом повалился на мост. Ори без промедления атаковал следующего, но тот отступил, потом другого, тот тоже отступил. Кольцо самураев начало сжиматься вокруг него.

– Сонно-дзёи! – прокричал Хирага и ринулся на помощь Ори. Вместе они оказались в центре свободного пространства.

– Назовите себя! – потребовал молодой воин с полной невозмутимостью. – Я – Хиро Ватанабэ и не хочу убивать или быть убитым неизвестным воином.

– Я сиси из Сацумы! – с гордостью провозгласил Ори, добавив вымышленное имя, как это обычно делалось в таких случаях. – Рияма Такагаки.

– А я из Тёсю, мое имя Сёдан Мото! Сонно-дзёи, – воскликнул Хирага и устремился на Ватанабэ, который отступил без всякого страха, как и остальные.

Я никогда не слышал ни об одном из вас, – процедил Ватанабэ сквозь зубы. – Вы не сиси, вы мразь.

Его выпад был парирован. Хирага, мастер владения катаной, длинным мечом, использовал силу и скорость этого удара, чтобы лишить своего противника равновесия, сделал шаг в сторону, его меч проскользнул под мечом молодого самурая и вонзился в его незащищенный бок. Хирага мгновенно извлек свой клинок, не останавливая его нанес удар в шею, обезглавивший противника, и закончил движение в безукоризненной атакующей стойке, прежде чем труп врага успел осесть на землю.

Последовало глубокое молчание.

– У кого вы учились? – спросил кто-то.

– Токо Фудзита был одним из моих сэнсэев, – ответил Хирага, каждой клеточкой своего тела готовый к тому, чтобы убить еще раз.

– Ииии! – Хирага назвал имя одного из наиболее почитаемых мастеров земли Мито, который погиб при землетрясении в Эдо в пятьдесят пятом году, унесшем сто тысяч жизней.

Они сиси, а люди Мито не убивают сиси, своих братьев, – тихо проговорил один из самураев. – Сонно-дзёи! –

Очень осторожно этот человек отодвинулся на шаг в сторону, не уверенный в других, держа меч наготове. Его товарищи посмотрели на него, потом друг на друга. Человек напротив него тоже отступил. Теперь в их линии образовался узкий проход, словно приглашавший сиси воспользоваться им, но мечи не опустились.

Хирага приготовился, ожидая подвоха, но Ори кивнул, забыв о боли – победа или смерть сравнялись для него в значении. Не спеша он вытер клинок и убрал его в ножны. Потом вежливо поклонился двум мертвым телам и пошел вперед, не глядя по сторонам и не оглядываясь.

Через мгновение Хирага последовал за ним. Так же медленно. Пока они не завернули за угол. Отсюда оба пустились бегом и остановились, только когда были уже далеко.

10

Пять представителей бакуфу неторопливо проследовали через ворота во внутренний двор миссии в своих паланкинах. Они опоздали на час. Перед ними шли самураи со знаменами, на которых были изображены их официальные гербы, со всех сторон из окружала стража. Сэр Уильям стоял на верху широкой лестницы, которая вела к представительному парадному входу в миссию. Рядом с ним находились французский, русский и прусский посланники – их помощники, Филип Тайрер и другие сотрудники миссии расположились чуть поодаль – и почетный караул из шотландских горцев и нескольких французских солдат, на которых настоял Сератар. Адмирал Кеттерер и генерал остались на борту флагмана, в резерве.

С большой церемонией японцы поклонились, сэр Уильям и все остальные приподняли шляпы. Они торжественно проводили японцев в большой зал для приемов, стараясь не показать, насколько нелепым они находили их наряд: маленькие черные лакированные шапочки, сидевшие посередине выбритой части головы и аккуратно подвязанные под подбородком, верхняя мантия с огромными плечами, разноцветные парадные кимоно из шелка, просторные штаны, сандалии на ремешках и толстые носки с отделенным от остальных большим пальцем – таби, – веер за поясом и неизменные два меча.

– В эти их шапчонки даже не помочиться толком, – заметил русский.

Сэр Уильям опустился на центральный из пяти стульев в окружении других посланников, с одного края вместе с ними сел Филип Тайрер, чтобы число участников со стороны европейцев тоже равнялось пяти. бакуфу сели на стулья напротив, переводчики расположились на подушках посередине. После продолжительного обсуждения участники переговоров сошлись на пяти охранниках с каждой стороны. Эти люди встали позади своих хозяев, с подозрением поглядывая друг на друга.

Следуя строгому протоколу противные стороны представились друг другу. Торанага Ёси был последним:

– Томо Ватанабэ, младший чиновник второго класса, – сказал он, изображая смирение, которого не испытывал, и занял наименее почетное место с краю. Его одежда была не так богата, как у остальных членов делегации, которые, вместе со всеми стражниками, получили приказ под страхом наказания относиться к нему как к самому незначительному из пяти чиновников.

Он устроился на стуле, чувствуя себя странно. Как отвратительны эти враги, думал он, как смешны и убоги эти их высокие шляпы, невообразимые сапоги и уродливые черные одежды из толстой материи – неудивительно, что от них так смердит!

Сэр Уильям сказал осторожно и просто:

– Английский подданный был убит самураями Сацумы…

К пяти часам европейцы были готовы взорваться, японцы же по-прежнему оставались вежливыми, улыбающимися, внешне невозмутимыми. Десятком различных способов их представитель заявлял, что… очень жаль, но их юрисдикция не распространяется на Сацуму, они ничего не знают об убийцах и о том, как их можно было бы изловить, но да, это происшествие достойно всяческого сожаления, но нет, они не представляют, как можно было бы получить репарации, но да, при определенных условиях вопрос о возмещении мог бы быть обсужден, но нет, сёгун пока в отсутствии, но да, сёгун был бы рад принять их, когда вернется, но нет, не в обозримом будущем, но да, мы немедленно подадим прошение назначить точный день, но нет, в этом месяце невозможно, потому что его нынешнее местопребывание никому не известно, но да, они выяснят это как можно скорее, но нет, следующая встреча и все другие встречи не должны проходить в Эдо, но да, в Канагаве, но очень жаль, не в этом месяце, возможно, в следующем, но нет, очень жаль, мы не имеем полномочий…

Каждый пункт приходилось переводить с английского на голландский, потом на японский. За этим обычно следовало пространное обсуждение. Затем ответ прилежно переводился на голландский и снова на английский с неизбежными наставлениями и всегда с вежливыми просьбами пояснить суть самых тривиальных деталей.

Ёси находил всю процедуру крайне интересной для себя. Он никогда еще не присутствовал при таком скоплении гайдзинов и ни разу не участвовал в переговорах, где низшие по званию, неслыханное дело, обсуждали вопросы политики, вместо того чтобы слушаться и подчиняться.

Трое из остальных четырех японцев были настоящими, хотя и незначительными чиновниками бакуфу. Все представились под вымышленными именами, общепринятая традиция на переговорах с иноземцами. Переодетый под бакуфу самозванец, тайно говоривший по-английски, сидел рядом с Ёси. Его звали Мисамото. Ёси приказал ему запоминать все и украдкой сообщать ему, если что-то важное не будет переведено правильно, в остальном же держать рот на замке. Это человек был преступником, ожидавшим смертной казни.

Когда Ёси послал за ним позавчера, Мисамото тут же пал ниц перед ним, трясясь от страха.

– Поднимись и сядь сюда. – Ёси показал веером на край платформы из татами, на которой сидел сам.

Мисамото мгновенно подчинился. Это был маленький человечек с узкими глазами-щелками, длинными сальными волосами и бородой. По его лицу струился пот. Одежда его была груба и почти превратилась в лохмотья, руки покрывали мозоли, а кожа приобрела цвет темного меда.

– Ты будешь говорить мне правду: чиновники, допрашивавшие тебя, доносят, что ты говоришь по-английски?

– Да, господин.

– Ты родился в Андзиро в провинции Идзу и побывал в стране, которая зовется Америкой?

– Да, господин.

– Как долго ты там пробыл?

– Почти четыре года, господин.

– Где именно в Америке?

– В Сан-Франциско, господин.

– Что такое Санфрансиска?

– Большой город, господин.

– Только там?

– Да, господин.

Ёси изучающе посмотрел на него, информация была нужна ему быстро. Он видел, что человек отчаянно пытается быть полезным, но в то же время смертельно боится, боится его и стражников, которые грубо втащили его в комнату и ткнули лицом в пол. Поэтому Ёси решил попробовать другой подход. Он отпустил стражу, встал и облокотился на подоконник, глядя на город.

– Расскажи мне, быстро, своими словами, что произошло с тобой.

– Я был рыбаком в деревне Андзиро в Идзу, господин, где и родился тридцать три года назад, – тут же начал Мисамото. Было видно, что этот рассказ он повторяет уже, наверное, в сотый раз. – Девять лет назад я вышел в море на своей лодке с шестью другими рыбаками. Мы были всего в нескольких ри от берега, но попали в неожиданно поднявшуюся бурю, которая вскоре превратилась в страшный ураган, он гнал нас перед собой на восток в открытое море тридцать дней или больше, нас снесло на сотни ри, может быть, на целую тысячу, господин. За это время трех моих спутников смыло за борт. Потом море успокоилось, но наши паруса были изодраны в клочья, кончилась вода и все запасы пищи. Мы втроем попытались рыбачить, но ничего не поймали, воды взять было негде… Один из нас сошел с ума. Он прыгнул в воду и поплыл к острову, который ему привиделся, и быстро утонул. Мы не видели ни земли, ни корабля, кругом одна вода. Много дней спустя последний из моих спутников, мой друг Исии, умер, и я остался один. Потом наступил день, когда я подумал, что уже умер, потому что увидел этот странный корабль, который двигался вперед без парусов и дымил, словно охваченный пожаром, но это был всего лишь колесный пароход, американский, следовавший из Гонконга в Сан-Франциско. Они спасли меня, накормили, обращались со мной как с одним из них – я был очень испуган, господин, но они поделились со мной водой и пищей, дали мне одежду…

– Этот американский корабль отвез тебя в этот город Сан? Что было дальше?

Мисамото рассказал ему, как его определили к брату капитана того судна, который содержал мелочную лавку для моряков, чтобы он учил язык и выполнял разную мелкую работу, пока власти не решат, что с ним делать. Он прожил с этой семьей около трех лет, работая у них в магазинчике и в порту. Однажды его отвели к важному чиновнику, которого звали Натоу, и подробно допросили, а потом сказали, что посылают его с военным кораблем «Миссури» в Симоду, где он будет переводчиком при консуле Таунсенде Харрисе, который уже находился в Японии, подготавливая Соглашения. К этому времени он уже одевался на западный манер и усвоил некоторые из их привычек и обычаев.

– Я согласился с радостью, господин, уверенный, что окажусь полезным здесь, особенно полезным для бакуфу. В девятый день восьмого месяца 1857 года по их летоисчислению, пять лет назад. господин, мы бросили якорь у Симоды в Идзу, моя родная деревня находилась совсем недалеко, чуть севернее, господин. Едва попав на берег, я добился отпуска на один день, чтобы навестить родные места, и сразу же направился, господин, к ближайшей заставе, чтобы разыскать ближайшего чиновника бакуфу, полагая, что меня примут с радостью из-за тех знаний, которые я приобрел… Но стражники… – лицо Мисамото исказилось от боли, – они не стали слушать меня, господин, не попытались понять… они связали меня и приволокли в Эдо… это было пять лет назад, господин, и с тех самых пор со мной обращались как с преступником, держа в заключении, хотя и не в тюрьме, а я все объясняю и объясняю, что я не соглядатай, а верный своей стране житель Идзу, и то, что случилось со мной…

Ёси с отвращением увидел, что по лицу человека побежали слезы. Он резко оборвал эти причитания.

– Прекрати! Ты знаешь или не знаешь, что закон запрещает покидать Ниппон без разрешения?

– Да, господин, но я ду…

– А знаешь ли ты, что по тому же закону любому, кто преступил его, какова бы ни была причина и кем бы ни был этот мужчина или женщина, запрещено возвращаться назад под страхом смерти?

– О да, господин, да, да, я знал об этом, но я не думал, что это включает и меня, господин. Я думал, я смогу принести пользу и мне будут рады, и меня ведь унесло в море не по моей воле. Это был ураган…

– Закон есть закон. Этот закон – хороший закон. Он сохраняет страну чистой. Ты считаешь, что с тобой поступили несправедливо?

– Нет, нет, господин, – торопливо произнес Мисамото, вытирая слезы в еще большем страхе и касаясь лбом татами. – Пожалуйста, извините меня, я умоляю вас о прощении, пожалуйста, из…

– Просто отвечай на вопросы. Насколько свободно ты говоришь по-английски?

– Я… я немного понимаю и говорю на американском английском, господин.

– Это тот же язык, на котором говорят здешние гайдзины?

– Да, господин, да, более или ме…

– Когда ты встречался с этим американцем Харрисом, ты был выбрит или нет?

– Нет, господин, я носил подстриженную бороду, как большинство матросов, господин, а волосы отпустил длинные, как у них, и заплетал их сзади в косичку, скрепляя смолой.

– Кого ты еще видел у этого гайдзина Харриса?

– Только его самого, господин, я пробыл там всего час или около этого, и одного из его помощников, я не помню имени.

Ёси вновь взвесил всю опасность своего плана: отправиться на переговоры переодетым, не спрашивая одобрения Совета, и использовать этого человека как шпиона, который сможет тайно подслушать, о чем будет говорить враг. Возможно, Мисамото уже шпион, шпион гайдзинов, мрачно подумал он, как считают все, кто его допрашивал. Нет сомнения, что он лжет, рассказ его звучит слишком уж гладко, глаза у него слишком хитрые и он становится похож на лисицу, если застать его врасплох.

– Очень хорошо. Позже я хочу узнать все, чему ты научился, все и… ты умеешь читать и писать?

– Да, господин, но по-английски – совсем немного.

– Хорошо. Ты можешь мне пригодиться. Если ты будешь исполнять все в точности и я останусь доволен, я пересмотрю твое дело. Если же ты подведешь меня, сколь бы незначителен ни был твой промах, ты-пожалеешь-что-совершил-его.

Он объяснил ему, что от него требовалось, приставил к нему учителей, и когда его охранники вчера доставили к нему Мисамото гладко выбритым, с волосами, уложенными как у самурая, и в одежде чиновника с двумя мечами, хотя это и были всего лишь рукоятки, торчавшие в пустых ножнах, он не узнал его.

– Хорошо. Пройдись, я хочу посмотреть.

Мисамото подчинился, и Ёси был поражен тем, как быстро этот человек освоил горделивую осанку воина, которую показал ему учитель, оставив подобающую ему смиренную и услужливую походку рыбака. Слишком быстро, подумал он, убежденный теперь, что Мисамото представлял из себя нечто большее, чем хотел показать.

– Ты ясно понимаешь, что от тебя требуется?

– Да, господин, клянусь, я не подведу вас, господин.

– Я знаю. Моя стража получила приказ убить тебя, если ты хоть на шаг отдалишься от меня, станешь вдруг неуклюжим или… несдержанным.

– Мы прервемся на десять минут, – устало произнес сэр Уильям. – Переведи им, Иоганн.

– Они спрашивают зачем? – Иоганн Фаврод, переводчик-швейцарец зевнул. – Прошу прощения. Похоже, они считают, что обсудили все вопросы и так далее, и так далее, и теперь могут передать ваше послание и так далее, и так далее, и встретиться снова в Канагаве, получив ответ сверху и так далее, и так далее, примерно через шестьдесят дней, как было предложено ранее, и так далее, и так далее.

– Дайте мне ваш флот на один день, – пробормотал русский, – и я живо разберусь с этими паскудниками и со всей это проблемой.

– Да уж, – согласился сэр Уильям и добавил на беглом русском: – извините, мой дорогой граф, но мы прибыли сюда, чтобы решить проблему средствами дипломатии, предпочтительно. – Затем на английском: – Проводите их туда, где они могут подождать, Иоганн. Итак, джентльмены? – Он поднялся, деревянно поклонился и первым прошел в гостиную. Проходя мимо Филипа Тайрера он бросил, не останавливаясь: – Побудьте с ними, держите глаза и уши открытыми.

Все посланники первым делом направились к высокому ночному горшку, стоявшему в углу приемной.

– Фу-у-уф, господи, – благодарно выдохнул сэр Уильям. – Я уже думал, мой чертов пузырь сейчас лопнет.

Вошел Лун, за ним следовали слуги с подносами.

– Хейа, масса. Чай-йа, сам'вича! – Он презрительно ткнул большим пальцем в направлении другой комнаты. – Такой же малтышки давать, хейа?

– Клянусь Богом, тебе стоило бы говорить потише. Вдруг кто-нибудь из них говорит на пиджине.

Лун тупо уставился на него.

– Что масса говорить?

– А, ладно.

Лун вышел, умирая про себя от хохота.

– Итак, джентльмены, как и ожидалось, прогресс равен нулю.

Сератар раскуривал трубку, беспечно наслаждаясь замешательством сэра Уильяма. Андре Понсен сидел рядом с ним.

– Что вы предлагаете делать, сэр Уильям?

– А каков будет ваш совет?

– Это британская проблема и лишь отчасти французская. Если бы мне пришлось заниматься ею целиком, я бы уже разрешил ее с обычной для французов стремительностью – в тот же день, когда она возникла.

– Но сначала, mein Herr, вам, разумеется, понадобился бы такой же прекрасный флот, – довольно резко произнес фон Хаймрих.

– Разумеется. В Европе их у нас довольно, как вам известно. И если бы политика императорской Франции была такова, что мы должны быть представлены здесь крупными силами, как наши английские союзники, мы имели бы у берегов Японии один-два своих флота.

– Да, следовательно… – Сэр Уильям устал. – Мне ясно, что ваш общий совет – держаться с ними жестко.

– Жестко и непоколебимо, – сказал граф Сергеев.

– Ja.

– Безусловно, – кивнул Сератар. – Я полагал, именно к этому решению вы уже и пришли, сэр Уильям.

Британский посланник пожевал бутерброд и допил свой чай.

– Хорошо. Тогда сейчас я объявлю сегодняшнюю встречу законченной, назначу повторную на завтра, на десять часов, с ультиматумом: аудиенция у сёгуна не позже чем через неделю, выдача убийц, выплата репарации или… С вашего общего одобрения, разумеется.

– У меня есть предложение, сэр Уильям, – сказал Сератар. – Принимая во внимание, что им, очевидно, сложно устроить эту встречу с сёгуном, почему не оставить ее на потом, когда прибудут подкрепления, и у нас появится действительный повод для встречи с ним. В конце концов, цель настоящей экспедиции – продемонстрировать нашу способность к исправлению зла, а не осуществлять политику империи, вашей или нашей.

– Разумно, – с неохотой признал пруссак.

Сэр Уильям задумался над причинами такого предложения, но не смог отыскать в нем ни изъянов, ни скрытых опасностей.

– Очень хорошо. Мы потребуем «скорейшей встречи» с сёгуном. Вы согласны?

Они кивнули.

– Извините меня, сэр Уильям, – вежливо вмешался Андре Понсен, – могу я предложить, чтобы о вашем решении им доложил я. Если вы возобновите встречу, а потом тут же ее закроете, это может быть истолковано как известная потеря лица. Да?

– Весьма мудрое замечание, Андре, – кивнул Сератар. Для всех остальных Понсен был лишь средней руки торговцем, который обладал некоторым знанием японских обычаев, мог худо-бедно изъясняться на японском, являлся его личным другом и, время от времени, переводчиком. На самом же деле Андре Понсен был высокооплачиваемым шпионом, которого наняли с целью вскрывать и нейтрализовывать любые происки британцев, немцев и русских на Японских островах. – А, сэр Уильям?

– Да, – задумчиво произнес Сэр Уильям. – Да, вы правы, Андре, благодарю вас, самому мне этого делать не стоит. Лун!

Дверь тут же отворилась.

– Хейа, масса?

– Приведи молодой масса Тайрер, быстро раз-раз! – Он повернулся к остальным. – Тайрер сделает это за меня. Раз уж это «британская проблема».

Вернувшись в зал для аудиенций, выходивший окнами на передний двор, Филип Тайрер приблизился к Иоганну со всем достоинством, на какое был способен. Чиновники бакуфу не обратили на него внимания и продолжали переговариваться. Ёси сидел чуть поодаль, Мисамото рядом с ним – из японцев хранили молчание только эти двое.

– Иоганн, сэр Уильям передает им свое почтение и объявляет, что сегодняшняя неудовлетворительная встреча откладывается. Они должны прибыть сюда снова, завтра в десять часов утра, с тем, что, как он ожидает, явится удовлетворительным разрешением сего недопустимого инцидента, а именно: с убийцами, денежной компенсацией и гарантиями скорейшей встречи с сёгуном. Или пусть пеняют на себя.

Иоганн побледнел.

– Прямо так и переводить.

– Да, слово в слово. – Тайрер тоже устал от всех этих бесконечных препирательств, постоянно напоминавших ему о страшной кончине Джона Кентербери, жестоком ранении Малкольма Струана и об ужасе, пережитом Анжеликой. – Переводите!

Он смотрел, как Иоганн передает короткий ультиматум на гортанном голландском. Японский переводчик вспыхнул и начал свой пространный перевод услышанного. Тайрер внимательно наблюдал за чиновниками, но так, чтобы это не было заметно. Четверо прилежно слушали, а вот пятый – нет, коротышка с узкими глазами и грубыми руками, покрытыми мозолями – руки остальных бакуфу были хорошо ухоженными. Снова этот человек начал что-то шептать на ухо самому молодому и красивому чиновнику, Ватанабэ, как делал это время от времени в течение всего дня.

Господи, как бы я хотел понимать, о чем они говорят, раздраженно подумал Тайрер, решительнее, чем когда-либо, настроившись на то, чтобы сделать все возможное и выучить язык быстро.

Когда потрясенный и смущенный переводчик умолк, наступило глубокая тишина, нарушаемая лишь свистящим всасыванием воздуха через стиснутые зубы, хотя лица у всех оставались бесстрастными. Во время перевода Тайрер заметил, как двое из чиновников украдкой бросили взгляд на Ватанабэ.

Почему?

Теперь они, казалось, ждали чего-то. Ватанабэ опустил глаза, прикрылся веером и пробормотал что-то. В ту же секунду его узкоглазый сосед неловко поднялся и что-то коротко сказал. Все поднялись, с облегчением вздохнув, и, без поклонов, молча вышли, Ватанабэ – последним, не считая лишь переводчика.

– Иоганн, на этот раз они все поняли как надо, – радостно произнес Тайрер.

– Да. И при этом изрядно взбеленились.

– Совершенно очевидно, что именно этого сэр Уильям и добивался.

Иоганн промокнул вспотевший лоб. Он был среднего роста, худой, сильный, с твердым, изрезанным морщинами лицом и темно-каштановыми волосами.

– Чем скорее вы станете переводчиком, тем лучше. Пора мне возвращаться домой, к своим горам и снегам, пока голова цела. Слишком много тут этих кретинов и слишком уж они непредсказуемы.

– Как переводчик, вы ведь пользуетесь многими преимуществами, – встревоженно проговорил Тайрер. – Узнайте обо всем первым.

– И к тому же разношу дурные вести! Все вести теперь дурные, mon vieux. Они ненавидят нас и ждут не дождутся, когда смогут выкинуть нас отсюда. Я подписал контракт с вашим министерством иностранных дел, подлежащий возобновлению по взаимному согласию. Так вот, срок контракта истекает через два месяца и три дня, и мой английский может идти к черту. – Иоганн подошел к буфету у окна и сделал большой глоток пива, которое заказал себе вместо чая. – Никакого продления, чем бы меня не соблазняли. – Он вдруг широко улыбнулся. – Merde, это единственное, что мне будет жаль здесь оставить.

Тайрер рассмеялся, глядя на его хитрое, как у гнома, лицо.

– Мусуме? Вашу девушку?

– Вы быстро учитесь.

Во дворе чиновники рассаживались по паланкинам. Вся работа в саду прекратилась, с полдюжины садовников замерли на коленях, уткнувшись головами в землю. Мисамото ждал рядом с Ёси, сознавая, что достаточно одной ошибки, и ему уже никогда не стоять прямо, и отчаянно надеясь, что благополучно прошел первое испытание. Так или иначе, я буду полезен этому ублюдку, думал он на английском, я буду служить ему, пока не смогу попасть назад на американский корабль, в мой рай, где я расскажу капитану, что эти подлые мерзавцы похитили меня из свиты Харриса…

Он поднял глаза и окаменел. Ёси пристально смотрел на него.

– Господин?

– О чем ты думал сейчас?

– Я надеялся, что был вам полезен, господин. Я… Оглянитесь, господин! – вдруг прошептал он.

Андре Понсен спускался по ступеням миссии, направляясь к Ёси. В тот же миг телохранители образовали заслон вокруг своего господина. Не испугавшись, Понсен вежливо поклонился и сказал на сносном, хотя и несколько нетвердом японском:

– Господин, пожалуйста, извините, могу передать послание от моего господина, французского повелителя, пожалуйста?

– Какое послание?

– Он говорит, пожалуйста, возможно, вам нравится видеть пароход внутри, машину, пушки. Смиренно просит пригласить вас и чиновников. – Понсен подождал. Единственной реакцией был повелительный взмах веера, приказывающий ему удалиться. – Благодарю вас, господин, пожалуйста, извините меня. – Он зашагал назад к миссии, уверенный, что не ошибся. На нижней ступеньке он заметил Тайрера, наблюдавшего за ним из окна зала для приемов, стиснул зубы, чтобы не чертыхнуться, и махнул ему рукой. Тайрер помахал ему в ответ.

Когда последний самурай покинул двор миссии, садовники осторожно вернулись к работе. Один из них вскинул лопату на плечо и захромал прочь. Хирага, голова которого была обмотана какой-то грязной тряпкой, в рваном и вымазанном землей кимоно, был очень доволен успехом своего переодевания. Теперь он знал, как, когда и где должно будет произойти завтрашнее нападение.

На обратном пути к замку, вновь в безопасности своего паланкина – с Мисамото, который, по его приказанию, сидел в дальнем углу, – Ёси предался свободному течению мыслей. Он был все еще поражен невоспитанностью, с которой их выпроводили; не взбешен, как остальные, просто терпелив: месть свершится, я сам выберу время и способ.

Приглашение взглянуть на машины боевого корабля, осмотреть его весь? Ииии, такой возможностью нельзя пренебречь. Опасно принимать такое предложение, но оно будет принято. Его глаза остановились на Мисамото, который неподвижно смотрел в узкое окошко. Нет сомнения, этот преступник Мисамото был пока что полезен ему. Переводчики поступают глупо, не давая точного перевода. Глупо со стороны русского угрожать нам. Глупо повели себя все они, проявив такую грубость. Слуга-китаец совершил глупость, когда назвал нас мартышками. Очень большую глупость. Что ж, я разберусь с каждым из них, с одними раньше, с другими позже.

Но как быть с их вождями и с их флотом?

– Мисамото, я решил не отсылать тебя назад в караульное помещение. В течение двадцати дней ты будешь жить с моими вассалами и будешь и дальше учиться вести себя как самурай.

Голова Мисамото немедленно коснулась пола паланкина.

– Благодарю вас, господин.

– Если останусь тобой доволен. А теперь, что произойдет завтра?

Мисамото заколебался, похолодев от ужаса. Первое правило выживания гласило: никогда не приноси самураю дурную весть, не открывай рта, держи все, что знаешь, при себе, но если тебя заставят сказать, говори любому только то, что он, по-твоему, хочет услышать. Совсем не так, как там, в Америке, в этом рае на земле.

Ответ очевиден, хотел выкрикнуть он, возвращаясь к своей привычке думать на английском – единственное, что не дало ему сойти с ума за годы его заточения, – если бы ты видел, как относятся гайдзины друг к другу в семье, где я жил, как они обращались со мной, слугой, конечно, но и в этом случае, как с человеком – я даже представить себе не мог, что ко мне могут так относиться; как каждый человек в их стране может ходить с высоко поднятой головой и иметь при себе нож или пистолет, исключая только большинство черных; с каким нетерпением они стараются решить одну проблему, чтобы скорее взяться за следующую – решить, если нужно, кулаком, пулей или пушками – и почти все они равны перед своим законом, и нет у них ни вонючих даймё, ни самураев, которые могут убить тебя когда им вздумается…

– Отвечай мне правду, всегда, если тебе дорога жизнь, – тихо произнес Ёси, угадав его опасения.

– Конечно, господин, всегда. – Замирая от ужаса, Мисамото подчинился и сказал, зажмурив глаза, словно прыгнул в пропасть: – Мне очень жаль, господин, но если они не получат то, что хотят, я думаю, они… они сравняют Эдо с землей.

Я согласен, но только в случае, если мы окажемся полными глупцами, подумал Ёси.

– Их пушки в состоянии сделать это?

– Да, господин. Замок они не разрушат, но город сожгут.

А это было бы глупой растратой запасов рода Торанага. Нам лишь пришлось бы заменить их всех: крестьян, ремесленников, куртизанок, торговцев, чтобы они продолжали обслуживать нас, как обычно.

– Тогда как бы ты дал им немного супа, но ни кусочка рыбы? – спросил Ёси.

– Прошу извинить меня, я не знаю, господин, не знаю.

– В таком случае подумай. И дай мне свой ответ на рассвете.

– Но… слушаюсь, господин.

Ёси откинулся на шелковые подушки и сосредоточился на вчерашнем заседании старейшин. В конце концов, Андзё принужден был отменить свой приказ об оставлении замка, ибо без неоспоримого большинства этот приказ все равно не имел бы силы – поэтому Ёси, как официальный опекун, наложил запрет на отъезд сёгуна.

Я победил на этот раз, но только потому, что этот упрямый старый дурень Тояма настоял на том, что голосует за свой безумный план нападения, и, таким образом, не проголосовал ни за меня, ни против меня. Андзё прав: обычно остальные двое голосуют вместе с ним против меня. Не потому, что признают его заслуги, а потому, что я – это я, тот Торанага, который должен был бы стать сёгуном вместо этого глупца-мальчишки.

Поскольку Ёси чувствовал себя в паланкине в безопасности – он был один, не считая Мисамото, который не мог знать его сокровенных мыслей, – он позволил своему разуму приоткрыть ячейку, помеченную «Нобусада», тайную из тайных, такую изменчивую, такую опасную и постоянно хранящуюся в его голове.

Как мне быть с ним?

Я не могу долее сдерживать его. Он беспомощен, как птенец, и сейчас попал в самые гибельные когти из всех, коготки принцессы Иядзу, шпионки императора, которая смертельно ненавидит сёгунат, расстроивший ее помолвку с обожаемым другом детства, с ее принцем, таким красивым и завидным женихом; сёгунат вынудил ее навсегда оставить Киото, всех своих родных и друзей, и выйти замуж за хилого мальчишку, чей орган, едва восстав, никнет, как знамя на летней жаре, и может на всю жизнь оставить ее бездетной.

Теперь она задумала этот государственный визит в Киото, чтобы поклониться императору – блестящий замысел, который нарушит тонкий баланс, поддерживавшийся веками: «Власть подчинять себе всю империю даруется императорским указом сёгуну и его наследникам, который назначается также главой Сыскного ведомства, следящего за исполнением законов. Таким образом, приказы, отдаваемые сёгуном всей стране, являются ее законами».

За первым визитом обязательно последует второй, подумал Ёси, и тогда править будет император, а не мы. Нобусада никогда не поймет этого, его взгляд затуманен ее коварными уловками.

Что же делать?

Вновь Ёси пустился в путь по исхоженной взад и вперед, но такой потайной для всех тропинке: он мой законный господин и повелитель. Я не могу убить его своей рукой. Его слишком хорошо охраняют, так что, убив его, я должен быть готов отдать и свою жизнь, а такой готовности у меня пока еще нет. Другие средства? Яд. Но тогда меня заподозрят, и с полным основанием, и даже если я смогу вырваться из пут, удерживающих меня в этих стенах – ведь я такой же пленник, как этот Мисамото, – страна будет ввергнута в нескончаемую гражданскую войну, в выигрыше останутся только гайдзины и, что хуже всего, я нарушу клятву верности, которую принес сёгуну, кто бы им ни был, и Завещанию.

Я должен позволить другим убить его для меня. Сиси? Я мог бы помочь им, но помогать врагам, которые поклялись уничтожить тебя самого, опасно. Есть еще и другая возможность. Боги.

Он позволил себе улыбнуться. «Удачу и неудачу, – писал сёгун Торанага, – везение и невезение следует оставить небу и естественному ходу вещей – они не из тех благ, которые можно вымолить у богов или сотворить самому с помощью хитроумия и прозорливости.

Будь терпелив, услышал он голос Торанаги, обращенный к нему. Будь терпелив.

Да, я буду терпелив.

Ёси закрыл эту ячейку до следующего раза и снова задумался о Совете? Что я скажу им? Сейчас они, конечно, уже знают, что я встречался с гайдзинами. Я буду настаивать на соблюдении в будущем одного абсолютного правила: мы должны посылать только умных людей на эти встречи. Что еще? Обязательно расскажу им о солдатах гайдзинов: все гигантского роста, в этих своих алых мундирах, коротких юбках и огромных шапках с перьями, каждый вооружен замковым ружьем, начищенным до блеска, – они заботятся о них так же, как мы о своих клинках.

Стоит ли мне говорить им, что эти враги глупы, не имеют понятия об утонченности и ими можно манипулировать, используя их собственные нетерпение и ненависть, – Мисамото сообщил мне достаточно, чтобы заключить, что они капризны и полны ненависти не меньше, чем любой из наших даймё? Нет, это я оставлю при себе. Но я скажу им, что завтра наша делегация не справится со своей задачей, если мы не изобретем отсрочки, на которую гайдзины с радостью согласятся.

Что же это будет?

– Этот посланный, Мисамото, – лениво произнес он, – высокий человек с большим носом, почему он говорил как женщина, использовал слова женской речи? Он что, наполовину мужчина наполовину женщина?

– Я не знаю, господин. Может быть, и так. На кораблях у них много таких, господин, хотя они это скрывают.

– Зачем?

– Не знаю, господин. Их трудно понять. Они не говорят о совокуплении так открыто, как мы, не обсуждают, какая поза лучше, или кто им нравится больше, мальчик или женщина. В отношении же того, что он говорит, как женщина: на их языке мужчины и женщины одинаково, то есть используют одни и те же слова, господин, не как японцы. Те немногие матросы, которые умели сказать несколько слов на нашем языке – я встречал таких, это были люди, побывавшие в Нагасаки, – все они говорили так же, как этот длинноносый, потому что единственными японцами, с кем они общались здесь, были шлюхи, они учили наши слова у шлюх. Они не подозревают, что наши женщины говорят не так, как мы, мужчины, господин, и используют другие слова, отличные от наших, как и пристало цивилизованным людям.

Ёси скрыл внезапно охватившее его волнение. Наши продажные женщины – их единственная реальная связь с нашим миром, подумал он. И своя шлюха, разумеется, есть у каждого из них. Поэтому в качестве одного из способов управлять ими, даже нападать на них, мы можем использовать тех, с кем они делят ложе, женщин или мальчиков.

– Я не отдам приказа своему флоту открыть огонь по Эдо без официального письменного приказа Адмиралтейства или министерства иностранных дел, – сказал адмирал, лицо его раскраснелось. – Мои инструкции требуют быть осмотрительным, так же как и ваши. Это не карательная экспедиция.

– Ради бога, произошло убийство, и мы обязаны отреагировать. Конечно же, это карательная экспедиция! – Сэр Уильям был зол не в меньшей степени. Только что пробили восемь склянок, полночь, они сидели за круглым столом в адмиральской каюте на флагмане. Кроме них за столом присутствовал лишь генерал Томас Огилви. Каюта была просторная, с низким потолком и тяжелыми балками, через кормовые окна были видны штаговые огни других кораблей. – Повторяю, по моему мнению, их можно сломить только силой.

– Клянусь Богом, заручитесь приказом, и я сломлю их. – Адмирал вновь наполнил свой бокал портвейном из почти пустого хрустального графина. – Томас?

– Благодарю. – Генерал протянул ему свой бокал.

Стараясь сдержаться, сэр Уильям произнес:

– Лорд Расселл уже отдал нам распоряжение вытребовать у бакуфу двадцать пять тысяч фунтов репараций за убийства, совершенные в миссии в прошлом году, когда погибли сержант и капрал, – он будет еще более возмущен этим новым инцидентом. Я знаю его, вы – нет, – добавил он, преувеличив немного для вящего эффекта. – Его одобрение я получу не раньше чем через три месяца. В этот раз мы должны получить полное удовлетворение, иначе убийства будут продолжаться. Без вашей поддержки я не могу маневрировать на переговорах.

– Я вас поддерживаю полностью, исключая лишь войну, клянусь Господом. Обстрел их столицы автоматически вовлекает нас в войну с ними. Сейчас мы не готовы к этому. Томас? Вы согласны со мной?

– Окружить деревню вроде Ходогайи, – осторожно произнес генерал, – уничтожить несколько сотен дикарей и заковать мелкого туземного царька в цепи – это совсем не то, что занять и удерживать этот огромный город и блокировать замок.

– Как же тогда быть с вашим заявлением, что «невозможно вообразить себе операцию, которую силы под моим командованием не в состоянии осуществить в кратчайшие сроки»! – заметил сэр Уильям, испепеляя его взглядом.

Генерал побагровел.

– То, что говорится при всех, как вам хорошо известно, имеет мало общего с практикой, как вам хорошо известно! Эдо – задача иного масштаба.

– Совершенно верно. – Адмирал осушил свой бокал.

– Тогда что вы предлагаете? – Молчание сгущалось. Ножка бокала сэра Уильяма вдруг хрустнула у него в пальцах, заставив всех вздрогнуть от неожиданности. – Черт! – воскликнул он. Это, однако, отвлекло его и до некоторой степени остудило его гнев. Небрежным жестом он взял салфетку и промокнул вино. – Я здесь посланник. Если я сочту необходимым отдать такой приказ, а вы откажетесь подчиниться, на что, разумеется, имеете право, я, как вы сами понимаете, подам прошение о вашей немедленной замене на этом посту.

Шея адмирала стала лиловой.

– Я уже представил все факты в Адмиралтейство. Но, пожалуйста, не поймите меня превратно: я более чем всегда готов искать отмщения за убийство Джона Кентербери и нападение на остальных. Если речь пойдет об Эдо, мне необходим только письменный приказ, как я уже говорил. Какая разница, сейчас или через три месяца, спешить нам некуда, эти дикари заплатят все, что с них причитается, этим городом или сотней других.

– Да, заплатят обязательно, клянусь Богом. – Сэр Уильям поднялся.

– Прежде чем вы уйдете, у меня есть для вас еще кое-какая важная информация: я не могу обещать, что флот сможет долго простоять на якоре, как сейчас. Мои корабли беззащитны, морское дно здесь мелкое, это чревато большими неприятностями, погода обещает испортиться, в Иокогаме мы в большей безопасности.

– Как долго вы еще сможете здесь находиться?

– День… не знаю, я не управляю погодой, которая в этом месяце очень изменчива, как вы, вероятно, и сами знаете.

– Да, я это знаю. Ну что же, позвольте мне откланяться. Прошу вас обоих прибыть к десяти часам на завтрашнюю встречу. Будьте добры, произведите салют на рассвете при поднятии флага. Томас, пожалуйста, переправьте на берег две сотни драгун и оцепите район вокруг пристани.

– Могу я поинтересоваться, зачем вам понадобились еще двести человек? – тут же спросил генерал. – Я уже высадил на берег целую роту.

– Возможно, я решу взять заложников. Спокойной ночи. – Он тихо прикрыл за собой дверь.

Двое оставшихся за столом долго смотрели на нее, не отрывая взгляда.

– Он это серьезно?

– Не знаю, Томас. Но с нашим достопочтенным, порывистым Уильямом, черт бы его побрал, Айлсбери, никогда ничего не знаешь наперед.

В глубокой темноте еще один отряд самураев в полном вооружении вышел из главных ворот замка, молча пробежал по опущенному подъемному мосту, затем по мосту через широкий ров и дальше, к британской миссии. Другие отряды стекались туда же. Более двух тысяч самураев расположились вокруг нее, и еще тысяча была готова выступить по первому приказу.

Сэр Уильям не спеша поднимался от причала вверх по пустынным улицам со своей охраной, офицером и десятью шотландцами. Он устал и находился в скверном расположении духа, все его мысли были о завтрашнем дне, он пытался найти какой-нибудь выход из тупика. Поворот за угол, потом еще один. В конце этой улицы начиналось открытое пространство, которое тянулось до самой миссии.

– Боже мой, сэр-р, посмотрите туда!

Холм был заполнен самураями, они стояли неподвижно и молча наблюдали за ними. Все в полном боевом снаряжении. Мечи, луки, копья, несколько мушкетов. Раздался легкий шум, и маленький отряд сэра Уильяма обернулся. Дорога позади них была перекрыта плотными группами столь же молчаливых воинов.

– Господи, – пробормотал молодой офицер.

– Да. – Сэр Уильям вздохнул. Это вполне мог бы быть один из вариантов решения, но тогда да поможет Господь каждому из этих несчастных – пушки флота ответят без промедления. – Давайте пойдем вперед. Скажите своим людям, чтобы были готовы драться, если это будет необходимо. Ружья с предохранителей снять.

Он первым шагнул вперед, вовсе не чувствуя в себе отваги, просто он как бы стал уже не он, а смотрел на себя и всех остальных откуда-то сверху. Ряды самураев образовали узкий проход, у начала которого стоял офицер. Когда сэр Уильям подошел на расстояние трех шагов, японец вежливо поклонился, как равный равному. Сэр Уильям увидел, как он сам с такой же вежливостью приподнимает шляпу и идет дальше. Солдаты последовали за ним – ружья наизготовку, пальцы на спусковых крючках.

Всю дорогу до самой вершины холма. То же молчание, те же неотрывные взгляды. Все дорогу до ворот миссии. Плотные ряды самураев, недвижимых, как изваяния. Но на переднем дворе не было ни одного. Двор и сады запружали шотландцы, все при оружии и готовые к бою, часть их взобралась на крышу и встала у окон. Солдаты отворили и тут же захлопнули за ними ворота.

Тайрер и все остальные сотрудники миссии ждали в холле, кто в ночной сорочке, кто полуодетый. Они обступили его.

– Бог мой, сэр Уильям, – сказал Тайрер за них всех, – мы уже с ужасом думали, что вас захватили.

– Как давно они здесь?

– Примерно с полуночи, сэр, – ответил один из офицеров. – Мы поставили часовых у подножия холма. Когда появился противник, эти ребята подали нам сигнал тревоги и отступили. Мы никак не могли предупредить вас или передать сигнал на корабли. Если они подождут до утра, мы сможем удержать это место, пока не прибудут подкрепления и флот не откроет огонь.

– Хорошо, – тихо ответил сэр Уильям. – В этом случае я предлагаю всем нам пойти спать. Оставьте несколько человек в карауле, остальные пусть ложатся.

– Сэр? – Офицер выглядел сбитым с толку.

– Если бы они хотели покончить с нами, они бы уже сделали это, без всей этой показухи и игры в молчанку. – Сэр Уильям увидел обращенные на него со всех сторон взгляды и почувствовал себя лучше, всю его подавленность как рукой сняло. Он двинулся вверх по лестнице. – Спокойной ночи.

– Но, сэр, не кажется ли вам… – Предложение осталось незаконченным.

Сэр Уильям устало вздохнул.

– Если вы хотите оставить всех людей на ногах, пожалуйста, оставляйте… если вам от этого будет легче.

В холл торопливо вошел сержант и объявил:

– Сэр, они все уходят! Эти коротышки мотают отсюда.

Сэр Уильям выглянул в окно на лестничной площадке: так и есть, самураи растворялись в ночной темноте.

В первый раз ему стало по-настоящему страшно. Он не ожидал, что они вот так вдруг исчезнут. Через какие-то мгновения тропа, ведущая с холма, была свободна, и пространство внизу опустело. Но он чувствовал, что они не ушли далеко, что каждая дверь, каждая из улочек поблизости сейчас заполнена врагами, и эти враги со спокойной уверенностью ждут, когда можно будет захлопнуть ловушку.

Слава богу, что остальные посланники и бульшая часть наших парней находятся в безопасности на кораблях. Слава богу, подумал сэр Уильям и начал подниматься дальше. Шаг его был достаточно тверд, чтобы ободрить тех, кто провожал его взглядом.

11

Четверг, 18 сентября

Гостиница Сорока Семи Ронинов стояла в грязном проулке недалеко от замка Эдо. От немощеной дороги ее отделяла высокая неприглядная с виду ограда, которая почти целиком скрывала ее от глаз прохожих. С улицы гостиница казалась бедной и ничем не примечательной. Внутреннее же ее убранство отличалось роскошью и богатством, а ограда была прочной. Заботливо ухоженные сады окружали широко раскинувшееся одноэтажное здание гостиницы, а также ее многочисленные отдельно стоящие домики с одной-единственной комнатой, поднятые невысоко над землей на низких столбах и предназначенные для особых гостей и уединения. Постоянными клиентами гостиницы были богатые купцы, но она также служила тайным приютом для некоторых из сиси.

Сейчас, перед самым рассветом, в гостинице было тихо: все клиенты, куртизанки, мама-сан, прислужницы и слуги мирно спали. Кроме сиси. Они бесшумно вооружались.

Ори сидел на веранде одного из маленьких домиков, спустив кимоно до пояса. С огромным трудом он менял повязку на простреленном плече. Рана воспалилась и теперь была огненно-красной, горела и на любое прикосновение отвечала пронзительной болью. Вся рука пульсировала, и он понимал, что ему срочно необходим врач. Однако, невзирая на это, он сказал Хираге, что приводить врача в гостиницу или самому идти к нему было опасно.

– Меня могут выследить. Мы не можем так рисковать, Эдо – главное убежище всех Торанага и тут слишком много шпионов.

– Я согласен. Возвращайся в Канагаву.

– Когда закончим дело здесь.

Его палец соскользнул и царапнул нагноившуюся рану, боль пронзила его до самых внутренностей. Пока можно не спешить, доктор еще успеет разрезать ее и выпустить яд, думал он, лишь наполовину веря в это. Карма. И если после вскрытия рана все равно будет продолжать нагнаиваться, это тоже карма. Он был так поглощен своим занятием, что не слышал, как через ограду в сад проскользнул ниндзя и подкрался к нему сзади.

Его сердце подпрыгнуло от страха, когда рука в черном зажала ему рот, чтобы он не мог крикнуть.

– Это я, – сердито прошептал Хирага, потом отпустил его. – Я мог бы убить тебя двадцать раз.

– Да. – Ори с трудом изобразил на лице улыбку и показал рукой. В кустах прятался другой самурай, стрела лежала на его поднятом луке. – Но охрану несет он, а не я.

– Хорошо. – Хирага приветствовал охранника и, смягчившись, стянул с головы маску. – Остальные внутри и готовы, Ори?

– Да.

– А как твоя рука?

– Прекрасно. – Ори судорожно хватил ртом воздух, и лицо его исказилось от боли, когда рука Хираги, как черная змея, метнулась вперед и сжала его плечо. На глазах выступили слезы, но он не проронил ни звука.

Ты будешь нам помехой. Тебе нельзя идти с нами сегодня – ты возвращаешься в Канагаву.

Хирага поднялся на веранду и вошел внутрь. Вне себя от отчаяния, Ори последовал за ним. Одиннадцать сиси сидели на тонком татами, все были вооружены. Девять соотечественников Хираги из Тёсю. Два новичка из земли Мори, из того самого патруля, который пропустил их вчера. Позже они убежали и вымолили у Хираги разрешение присоединиться к ним.

– Я не смог подобраться к храму или к миссии ближе чем на двести шагов, – устало сообщил им Хирага. – Поэтому мы не сможем сжечь ее и убить князя Ёси вместе с остальными бакуфу, когда они прибудут. Это невозможно. Мы должны устроить на него засаду где-то в другом месте.

– Извините меня, Хирага-сан, но вы уверены, что это был князь Ёси? – спросил один из людей Мори.

– Да, я уверен.

– Я по-прежнему не могу поверить, что он рискнул выйти из замка с небольшой охраной только для того, чтобы встретиться с какими-то вонючими гайдзинами, даже переодевшись. Он слишком умен и, без сомнения, знает, что является главной мишенью для сиси, не считая сёгуна, большей даже, чем предатель Андзё.

– Он вовсе не так хитер, я узнал его, однажды я оказался рядом с ним в Киото, поэтому я знаю его в лицо, – ответил Хирага, в глубине души не доверяя ни одному из самураев Мори. – Какая бы ни была тому причина, он мог рискнуть посетить миссию без охраны один раз, но не два. Я уверен, именно поэтому самураи бакуфу там сейчас кишмя кишат. Но завтра он снова выйдет из замка. Для нас это возможность, которую мы не можем упустить. Где бы мы могли устроить засаду? Знает кто-нибудь?

– Это зависит от количества самураев, которые будут сопровождать кортеж, – сказал опять один из Мори. – Если встреча вообще состоится, как того хотят гайдзины.

– Если? Ты думаешь, князь Ёси стал бы прибегать к уловке?

– Я бы прибег, будь я на его месте. Не зря ему дали прозвище Лисица.

– И как бы ты поступил?

Человек поскреб ногтями подбородок.

– Придумал бы какую-нибудь отговорку, перенес встречу.

Хирага нахмурился.

– Но если он все же отправится в миссию, как и вчера, в каком месте пути он был бы наиболее уязвим?

– При выходе из паланкина. На переднем дворе гайдзинов.

– Туда нам не пробраться, даже если мы предпримем отчаянный бросок, заранее обрекая себя на смерть.

Молчание стало еще более глубоким. Потом Ори тихо сказал:

– Чем ближе к воротам замка, тем спокойнее будут чувствовать себя его военачальники, следовательно, тем меньше телохранителей будет находиться в непосредственной близи от него и тем ниже будет их бдительность, на пути из замка… или при возвращении в него.

Хирага удовлетворенно кивнул и улыбнулся ему, потом сделал знак одному из своих соотечественников.

– Когда все проснутся, скажи маме-сан, пусть приведет Ори врача, тайно и без промедления.

– Мы ведь уже решили, что это рискованно, – тут же возразил Ори.

– Все, что имеет ценность, следует оберегать. Ваша идея безупречна.

Ори благодарно поклонился.

– Тогда мне лучше самому к нему пойти, neh?

С первыми лучами солнца Филип Тайрер наполовину бегом, наполовину шагом спустился к причалу с двумя шотландцами, сержантом и рядовым за спиной.

– Господь милосердный, Филип, двух человек охраны больше чем достаточно, – сказал ему сэр Уильям минуту назад. – Если джаппо затевают недоброе, всего нашего гарнизона не хватит, чтобы защитить вас. Мое послание должно быть доставлено адмиралу Кеттереру, и посланник – вы. До свидания!

Как и сэру Уильяму, ему пришлось пройти сквозь сотни хранящих молчание самураев, которые вновь собрались у миссии перед самым рассветом. Никто не угрожал ему и, казалось, даже не замечал его присутствия, удостаивая его самое большее коротким взглядом. Теперь впереди лежало море. Он ускорил шаг.

– Стой, кто идет, а то снесу голову к чертям собачьим, – произнес голос из белесой мглы, и он встал как вкопанный, неловко взмахнув руками.

– Разгрызи меня Бог, – ответил Тайрер, чувствуя, как от страха колотиться сердце. – Кто еще, черт подери, это может быть, по-вашему, если не я. У меня срочное послание к адмиралу и генералу.

– Виноват, сэр.

Тайрер быстро спрыгнул в катер, и матросы налегли на весла, держа курс на флагман. Он был готов плакать от радости, что выбрался из ловушки, в которую превратилась миссия, и всю дорогу подгонял гребцов, а потом взлетел по трапу, прыгая через две ступеньки.

– Привет, Филип! – Марлоу был вахтенным офицером на главной палубе. – Что там, дьявол меня задери, стряслось?

– Хеллоу, Джон, где адмирал? У меня к нему срочная депеша от сэра Уильяма. Наша миссия окружена целыми тысячами этих ублюдков.

– Господи! – Марлоу торопливо повел его вниз по трапу и к корме. – Как же, черт побери, тебе удалось выбраться?

– Просто спустился пешком. Они пропустили меня через свои ряды, не проронив ни словечка. Представляешь, ни один из них даже рта не раскрыл, просто расступились и дали мне пройти. Не боюсь признаться, что я чуть не рехнулся от страха, – они там повсюду, кроме территории самой миссии и причала.

Морской пехотинец, стоявший в карауле перед дверью каюты, отдал честь.

– Доброе утро, сэр.

– Срочная депеша адмиралу.

В тот же миг знакомый голос прорезал дверь каюты, как стальной клинок занавеску:

– Так давайте же ее сюда, Марлоу, ради бога! Депеша от кого?

Марлоу вздохнул и открыл дверь.

– От сэра Уильяма, сэр.

– Какого черта этот идиот натворил на… – Адмирал Кеттерер замолчал, заметив Тайрера. – О, вы его помощник, не так ли?

– Ученик-переводчик, сэр, Филип Тайрер. – Он протянул ему письмо. – Э, сэр Уильям шлет вам свое почтение, сэр.

Адмирал вскрыл пакет. Кеттерер был в длинной фланелевой ночной рубашке и мятом ночном колпаке, на носу сидели очки в тонкой оправе, которыми он пользовался при чтении. Поджав губы, он прочитал следующее:

Я почитаю за лучшее отменить ваше присутствие на сегодняшней встрече, так же как и присутствие генерала и всех министров. Мы полностью окружены сотнями, если не тысячами, до зубов вооруженных самураев. До этих пор они не предприняли никаких враждебных действий и не препятствовали никому покидать миссию, пока. Разумеется, японцы в полном праве располагать свои войска везде, где им заблагорассудится, – возможно, все это просто спектакль, имеющий целью вывести нас из равновесия. Из соображений безопасности, однако, я встречусь с бакуфу один – если они появятся, как мы того потребовали. (Если это случится, я подниму на мачте голубой вымпел и приложу все силы, чтобы известить вас о том, какой оборот принимают события.) Если бакуфу не появятся, я буду ждать еще день или два, потом, возможно, мне придется отдать приказ о позорном отступлении. Тем временем, если вы увидите, что флаг над миссией спущен, это будет означать, что она взята штурмом. В таком случае вы можете предпринимать любые действия, какие сочтете нужными. Остаюсь, сэр, вашим покорнейшим слугой…

Адмирал внимательно перечитал письмо, потом, приняв решение, распорядился:

– Мистер Марлоу, попросите капитана и генерала немедленно зайти ко мне. Передайте на все корабли следующий приказ: «Безотлагательно занять места по боевому расписанию. Всем капитанам прибыть на флагман в полдень». Далее, просигнальте всем посланникам просьбу не отказать в любезности появиться здесь у меня как можно скорее. Мистер Тайрер, позавтракайте чем-нибудь на скорую руку и будьте готовы отправиться назад с ответом через несколько минут.

– Но, сэр, вам не кажется, что…

Адмирал уже ревел во всю глотку на закрытую дверь:

– Джонсон!

Его денщик тут же появился на пороге.

– Цирюльник уже направляется к вам, сэр, ваш мундир заново отутюжен, завтрак готов, подадут сразу же, как только вы сядете за стол, овсянка горячая!

Взгляд Кеттерера упал на Марлоу и Тайрера.

– Какого дьявола вы еще ждете?

В Иокогаме катер Струанов – единственное во всей Японии судно такого размера с гребным винтом и паровой машиной – качнувшись, уперся бортом в причал. Свежий порывистый ветер поднял небольшую волну на море, сереющим под низко нависшими облаками. Джейми Макфей проворно поднялся по ступеням и быстро зашагал вдоль причала к двухэтажному зданию компании, которое горделиво возвышалось над остальными домами на Хай-стрит. Едва минуло восемь часов, но он уже успел побывать на почтовом пакетботе, появлявшемся здесь два раза в месяц, – корабль пришел на рассвете, – где забрал почту, депеши и свежие газеты, которые его слуга-китаец теперь выгружал из катера в тележку. Два конверта Макфей нес зажатыми в руке, один был вскрыт, другой запечатан.

– Доброе утро, Джейми. – Габриэль Неттлсмит выступил ему наперерез, отделившись от группы сонных торговцев, ожидавших, когда подойдут их катера и баркасы. Неттлсмит, низкий, круглый, неопрятный человечек, распространявший вокруг себя запах чернил, нестиранной одежды и сигар, которые он курил постоянно, являлся редактором и издателем «Иокогама гардиан», единственной газеты Поселения, одной из многих газет в Азии, принадлежавших дому Струанов, тайно или открыто. – Ну, что там?

– Много всего… будь так добр, зайди ко мне, позавтракаем вместе. Извини, сейчас должен бежать.

Даже в отсутствие флота гавань имела оживленный вид: катера сновали между полусотней торговых судов, другие облепили пакетбот, третьи спешили к нему или уже возвращались. Джейми прибыл на берег первым, для него это было делом принципа, а также давало известные преимущества в бизнесе, ибо цены на основные продукты, которых всегда не хватало, могли колебаться просто бешено, в зависимости от последних известий. Прямой путь от Гонконга до Иокогамы на паровом пакетботе занимал девять дней, с заходом в Шанхай – около одиннадцати, и это при хорошей погоде. Почта из дома, то есть из Англии, шла восемь-двенадцать недель, если позволяла погода и пираты, и дни ее прибытия всегда были днями общего оживления – для кого-то радостными, для кого-то ужасными, для кого-то чем-то средним между тем и другим, но, несмотря ни на что, всегда желанными, всегда долгожданными, всегда с жаром поминавшимися в молитвах.

Норберт Грейфорт, глава японского отделения компании «Брок и Сыновья», главного соперника компании Струана, все еще находился в сотне ярдов от берега. Он удобно расположился в середине баркаса, наблюдая за Макфеем в подзорную трубу; гребцы изо всех сил налегали на весла. Макфей знал, что на него смотрят, но сегодня это его не беспокоило. Этот сукин сын и так скоро все узнает, если уже не узнал, подумал он, испытывая страх, обычно ему не свойственный. Страх за Малкольма Струана, за компанию, за себя самого, за будущее и за свою ай-дзин – возлюбленную, которая столь же терпеливо, как и он, ждала встречи с ним в их крошечном домике в Ёсиваре за оградой, по ту сторону канала.

Он ускорил шаг. Трое или четверо пьяных лежали в канаве на Хай-стрит, похожие на старые мешки с углем, другие валялись тут и там по всему берегу. Он перешагнул через одного, избежал встречи с буйной компанией подвыпивших матросов с торгового корабля, ковылявших на нетвердых ногах к своим лодкам, взбежал по ступеням в просторный холл фактории Струанов, поднялся по лестнице на площадку второго этажа и прошел по коридору, который вел к анфиладе комнат, тянувшейся на всю длину товарного склада внизу и разбитой на несколько покоев.

Он осторожно открыл одну из дверей и заглянул внутрь.

– Хеллоу, Джейми, – произнес Малкольм Струан с постели.

– О, привет, Малкольм, доброе утро. Я не был уверен, что ты проснулся. – Он вошел, закрыв дверь за собой, отметил про себя, что дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и подошел к огромной кровати из тика под балдахином на четырех столбах, которая, как и вся остальная мебель, прибыла сюда с Гонконга или из Англии. Малкольм Струан полулежал, опираясь на подушки, с бледным вытянутым лицом – вчерашний переезд морем из Канагавы отнял у него еще больше драгоценных сил, хотя доктор Бабкотт дал ему лауданум и они постарались, чтобы его как можно меньше трясло и качало по дороге. – Как ты себя чувствуешь сегодня?

Струан лишь посмотрел на него в ответ, его голубые глаза словно выцвели и глубоко запали в потемневших глазницах.

– Новости с Гонконга неважные, да? – Слова были сказаны в упор, и их прямота лишила Макфея возможности как-то смягчить ответ.

– Да, извини. Ты услышал сигнальный выстрел? – Всякий раз, когда на горизонте появлялся пакетбот, начальник гавани давал выстрел из пушки, чтобы оповестить об этом Поселение – обычай, который соблюдался по всему миру, везде, где только имелись Поселения.

– Да, – ответил Струан. – Прежде чем ты расскажешь мне о плохих новостях, закрой дверь в ее комнату и дай мне горшок.

Макфей подчинился. С другой стороны двери находилась гостиная, а за ней – спальная, лучшая комната во всем здании, которую обычно оставляли исключительно для тайпэна, отца Малкольма. Вчера, по настоянию Малкольма и с ее счастливого согласия, там разместили Анжелику. Тотчас же эта новость разнеслась по всему Поселению, питая слухи и сообщения о том, что их Анжелика стала новой Леди с Лампой. Повсюду заключались пари на тот счет, ухаживала ли она за Струаном только как сестра милосердия, и не было ни одного мужчины, который не хотел бы поменяться с ним местами.

– Вы все рехнулись, – заметил Макфей некоторым из них в клубе прошлой ночью. – Бедняга в ужасном состоянии.

– Оглянуться не успеете, как он уже будет на ногах, – прервал его доктор Бабкотт.

– Клянусь Богом, это кончится свадебными колоколами! – воскликнул кто-то.

– Угощаю всех, – экспансивно выкрикнул другой. – Славно, у нас будет наша собственная свадьба, наша первая свадьба.

– У нас их тут было предостаточно, Чарли, вспомни-ка наших мусумей?

– Черт побери, эти не считаются. Я говорю о настоящей свадьбе, в церкви, чтобы все, как положено – потом крещение чтобы, все честь по чести, и…

– Разрази меня Бог, ты что, намекаешь, будто дело уже сделано?

– Люди говорят, на корабле по дороге сюда они были все равно как пара горностайчиков, не то чтобы я его виноватил…

– Клянусь Господом, Ангельские Грудки в ту пору еще и невестой-то ему не была! Только повтори это еще раз, конпраментируя ее честь, и я т-тя задену, клянусь Господом, в самый аккурат будет!

Макфей вздохнул, вспоминая: несколько пьяных оплеух, пара разбитых бутылок, потом обоих драчунов вышвырнули на улицу, но не прошло и часа, как они вползли обратно и были встречены приветственным смехом и шутками. Вчера ночью, перед тем как самому лечь спать, он осторожно заглянул сюда: Малкольм спал, она клевала носом в кресле у его кровати. Он разбудил ее, мягко коснувшись плеча.

– Будет лучше, если вы пойдете ляжете, мисс Анжелика. Он теперь не проснется до утра.

– Да, спасибо, Джейми.

Макфей смотрел, как она в полудреме сладко потянулась всем телом, словно молодая довольная кошечка. Ее волосы рассыпались по обнаженным плечам, талия платья была поднята высоко, и оно падало свободными складками, которые так нравились императрице Жозефине полвека тому назад и которые парижские модельеры опять пытались ввести в моду. Все ее существо пульсировало, напоенное столь притягательной для мужчин жизненной силой. Его собственные апартаменты располагались дальше по коридору. Он долго не мог уснуть в ту ночь.

Струан весь покрылся потом. Усилие, которое ему требовалось сделать, чтобы оправиться, было огромным. И ничтожным был результат этих адских мучений: никакого кала и лишь чуть-чуть мочи с кровью.

– Теперь, Джейми, что там за скверные новости?

– Ну, видишь ли…

– Ради бога, да говори же!

– Твой отец скончался девять дней назад, в тот самый день, когда пакетбот вышел из Гонконга прямо к нам, не через Шанхай. Похороны должны были состояться тремя днями позже. Твоя мать просит меня устроить твое возвращение, немедленно. Пакетбот отсюда с известием о твоем… о том, как тебе не повезло, прибудет в Гонконг не раньше, чем через четыре-пять дней. Мне очень жаль, – неловко добавил он.

Струан услышал только первое предложение. Новость не была неожиданной, и все же она резанула его так же яростно, как удар меча в бок. Он испытал огромную радость и глубокую печаль, эти чувства перемешались, его охватило возбуждение при мысли о том, что после стольких лет ожидания он по-настоящему сможет управлять компанией – не к этому ли его готовили всю его жизнь? – компанией, которая годами истекала кровью, которую годами спасала от развала его мать, мягко убеждая, уговаривая, направляя, поддерживая отца в трудные времена. А трудные времена никогда не проходили, главным образом потому, что отец пил – это было единственное, что помогало ему выносить дикие головные боли и приступы лихорадки Счастливой Долины, маль-арии, гнилого воздуха, таинственной смертельной болезни, которая была бичом первых поселенцев в Гонконге, но с которой теперь, иногда, удавалось справиться с помощью настоя из какой-то коры, который назывался хинин.

Не могу вспомнить ни одного года, когда на отца по-крайней мере дважды не нападала бы трясучка, приковывавшая его к постели на месяц, а то и больше; он терял сознание и бредил целыми днями кряду. Даже вливания бесценного настоя хинной корки, которую дед привез из Перу, не излечивали его полностью, хотя и не давали лихорадке убить его, возвращая к жизни, как и почти всех остальных, кто ею болел. Однако этот настой не помог бедной крошке Мэри, четыре годика ей тогда было, мне – семь, и с тех пор я постоянно помню о смерти, о ее значении и непреложной окончательности.

Он тяжело вздохнул. Хвала Создателю, ничто не коснулось моей матери, ни болезни, ни лихорадка, ни возраст, ни удары судьбы. Она все еще молода – ей нет и тридцати восьми – все так же стройна после семи детей, несгибаемая опора для всех нас, способная вынести любую бурю, любую катастрофу, даже яростную, незатухающую ненависть и вражду между нею и ее родным отцом, Тайлером Броком, будь он проклят… даже трагедию прошлого года, когда любимцы семьи, близнецы Роб и Данросс, утонули в море у Шек-О, где стоит наш летний дом. И вот теперь бедный отец. Столько смертей.

Тайпэн. Теперь я тайпэн «Благородного Дома».

– Что? Ты что-то сказал, Джейми?

– Я просто сказал, что мне очень жаль, тайпэн, и… и вот письмо от твоей матери.

Струан, с трудом подняв руку, принял конверт.

– Какой способ вернуться в Гонконг для меня самый быстрый?

– «Морское Облако», но клипер будет здесь не раньше чем через две-три недели. Те торговые суда, что стоят в заливе сейчас, медлительны, и не одно из них не пойдет в Гонконг раньше, чем через неделю. Пакетбот был бы быстрее всего. Мы могли бы устроить так, что он без задержки отправится в обратный путь, но он заходит в Шанхай.

После вчерашнего переезда, мысль об одиннадцатидневном путешествии по морю, скорее всего, бурному – возможно, они даже попадут в тайфун, – ужаснула Малкольма. Но и в этом случае он сказал:

– Поговори с капитаном. Убеди его идти прямо в Гонконг. Что еще пришло с почтой?

– Я еще не все просмотрел, но вот здесь… – Сильно встревоженный внезапной бледностью Струана, Макфей протянул ему номер «Гонконг обзервер». – Боюсь, ничего, кроме новых неприятностей: гражданская война в Америке набирает силу, идет с переменным успехом, десятки тысяч погибших – сражения у Шайло, Фэр-Оукс, в дюжине других мест, еще одно сражение у Булл-Рана, в котором армия северян потерпела жестокое поражение. С изобретением замковых ружей, пулеметов и пушек с нарезным стволом, война навсегда стала другой. Цены на хлопок взлетели до небес, флот северян по-прежнему блокирует все порты Юга. Очередная паника на фондовых биржах Лондона и Парижа, вызванная слухами о том, что прусские войска вот-вот вторгнутся во Францию. С тех пор как в декабре умер принц-консорт, королева Виктория еще не появлялась на людях – говорят, она тоскует так, что может умереть. Мексика: мы вывели оттуда свои войска теперь, когда стало ясно, что этот психопат Наполеон III решительно настроен сделать ее французским владением. Голод и бунты по всей Европе. – Макфей нерешительно помолчал. – Могу я принести тебе что-нибудь?

– Новый желудок. – Струан бросил взгляд на конверт, который сжимал в руке. – Джейми, оставь мне газету, просмотри почту, потом возвращайся? и мы решим, что нужно сделать здесь до того, как я уеду… – Раздался легкий шорох, и они оглянулись на дверь в соседнюю комнату, которая оказалась наполовину открытой. На пороге стояла Анжелика. Поверх ночной рубашки был наброшен элегантный пеньюар.

– Хеллоу, cheri, – тут же произнесла она. Мне показалось, я услышала голоса. Как ты себя сегодня чувствуешь? Доброе утро, Джейми. Малкольм, ты выглядишь гораздо лучше. Тебе нужно что-нибудь? Скажи, я принесу.

– Нет, спасибо. Входи. Присаживайся, ты выглядишь восхитительно. Тебе хорошо спалось?

– Не слишком, но это неважно, – ответила она, хотя спала превосходно. Благоухая духами, она с милой улыбкой коснулась его и селя рядом. – Позавтракаем вместе?

Макфей с заставил себя оторваться от нее взглядом и мыслями.

– Я вернусь, когда со всеми договорюсь и все устрою. Джорджа Бабкотта я предупрежу.

Когда дверь закрылась за ним, Анжелика провела ладонью по нахмуренному лбу Струана, и он поймал ее руку, с любовью глядя на нее. Конверт соскользнул на пол. Она подняла его. Слегка нахмурилась.

– Почему ты такой печальный?

– Отец умер.

Его печаль вызвала слезы у нее на глазах. Ей всегда было очень легко расплакаться, слезы появлялись почти что по желанию, и она с раннего детства знала, какое действие они оказывают на других, особенно, на ее тетю и дядю. Все, что ей для этого нужно было сделать, это вспомнить, как ее мама умерла, подарив жизнь ее брату.

– Но, Анжелика, – всегда говорила ей тетя страдающим голосом, – бедный крошка Жерар твой единственный брат, другого настоящего брата у тебя уже никогда не будет, даже если этот твой никчемный отец женится во второй раз.

– Я ненавижу его.

– Он не виноват в этом, бедный мальчик, его роды были ужасными.

– Мне все равно, он убил маман, убил ее!

– Не плачь, Анжелика…

И вот сейчас Струан повторял те же самые слова – слезы пришли легко, потому что ей действительно было жаль его. Бедный Малкольм, надо же, потерять отца – его отец был милым человеком, милым со мной. Бедный Малкольм, он старается быть мужественным. Ладно, скоро ты поправишься, и сейчас быть рядом уже гораздо легче: запах пропал, то есть почти пропал. Неожиданно в ее сознании возник призрак ее собственного отца: «Не забывай, что этот Малкольм скоро унаследует все: корабли, власть и…»

Я не стану думать об этом. Или… или о той, другой, вещи.

Она вытерла слезы.

– Ну вот, а теперь расскажи мне все.

Рассказывать особенно нечего. Отец умер. Похороны прошли много дней назад, и я должен немедленно возвращаться в Гонконг.

– Конечно, конечно, но не раньше, чем ты достаточно окрепнешь для этого. – Она наклонилась вперед и легко коснулась его щеки губами. – Что ты будешь делать, когда мы туда приедем?

После секундной паузы он твердо сказал:

– Я наследник. Я – тайпэн.

– Тайпэн «Благородного Дома»? – Она постаралась, чтобы ее удивление выглядело искренним, потом деликатно добавила: – Малкольм, дорогой, все это так ужасно, я говорю о твоем отце, но… но, по-своему, это ведь не было неожиданностью, нет? Папа рассказывал мне, что он уже долгое время был болен.

– Нет, это не было неожиданностью, ты права.

– Это так печально, но… тайпэн «Благородного Дома», даже при таких обстоятельствах позвольте мне первой поздравить вас. – Она присела перед ним в реверансе так же изящно, как присела бы перед королем, потом вернулась в кресло, довольная собой. Он как-то странно смотрел на нее. – Что?

– Просто ты заставляешь меня испытывать такую гордость, мне так чудесно с тобой. Ты выйдешь за меня замуж?

Ее сердце остановилось на мгновение, лицо вспыхнуло. Но разум приказал ей быть осмотрительной, не спешить с ответом, и она задумалась, быть ли ей серьезной, в тон его настроению, или дать волю тому безбрежному ликованию, которое захлестнуло ее после этого вопроса и своей победы, и заставить его улыбнуться.

– Л-ла! – воскликнула она с широкой улыбкой, лукаво посматривая на его и обмахиваясь носовым платком, как веером. – Да, я выйду за вас замуж, мсье Струан… – короткая пауза, и дальше скороговоркой: – но лишь при условии, что вы быстро поправитесь, будете подчиняться мне беспрекословно, поклянетесь лелеять меня сверх всякой меры, любить до самозабвения, выстроите нам замок на Пике в Гонконге и дворец на Елисейских Полях, приспособите целый клипер под наше брачное ложе, с детской, выложенной золотом, и подыщите нам загородное поместье в миллион гектаров!

– Не смейся, Анжелика, послушай, я говорю серьезно!

О, но и я говорю серьезно, подумала она, в восторге от того, что он улыбнулся. Нежный поцелуй, но на этот раз в губы, полный обещания.

– Вот вам, мсье, а теперь перестаньте дразнить эту беззащитную юную леди.

– Я не дразню тебя, клянусь в этом перед Богом. Ты-выйдешь-за-меня-замуж? – Сильные слова, но он был еще слишком слаб, чтобы сесть прямо или дотянуться до нее и привлечь к себе. – Пожалуйста.

Ее глаза все еще смеялись.

– Возможно. Когда вы поправитесь, и лишь при условии, что вы будете подчиняться мне беспрекословно, поклянетесь леле…

– «Беспрекословно», если это то слово, которое тебе нужно.

– Ах да, пардон. Беспрекословно… и так далее и так далее. – Снова чарующая улыбка. – Может быть, да, мсье Струан, но сначала мы должны узнать друг друга, потом мы должны договориться о помолвке, а потом, Monsieur le tai-pan de la Noble Maison[15], кто знает?

Радость охватила его, вытеснив все остальное.

– Так это «да»?

Ее глаза смотрели на него, заставляя его ждать. Со всей нежностью, на какую она была способна, она произнесла:

– Я всерьез подумаю над этим, но сначала вы должны обещать мне быстро поправиться.

– Клянусь, я поправлюсь.

Она снова вытерла глаза.

– А теперь, Малкольм, пожалуйста, прочти письмо своей матушки, а я пока посижу рядом.

Его сердце билось сильно и уверенно, подъем, который он испытывал, прогнал на время боль. Но вот пальцы слушались его хуже, и ему никак не удавалось сломать печать.

– Возьми, ангел мой, прочитай мне его, прошу тебя.

Она тут же сломала печать и пробежала глазами единственную страницу, исписанную единственным в своем роде почерком.

– «Мой возлюбленный сын, – прочитала она вслух. – С глубокой скорбью я должна сообщить тебе, что твой отец умер и теперь все наше будущее зависит от тебя. Он скончался во сне, несчастная душа, похороны состоятся через три дня, мертвые должны заботиться о мертвых, а мы, живые, должны продолжать нести свой крест, пока живем. Завещание твоего отца утверждает тебя как наследника и тайпэна, но, дабы иметь законную силу, передача власти должна быть осуществлена на особой церемонии в присутствии моем и компрадора Чена, как то предписывает завещание твоего любимого деда. Устрой наши японские дела, как мы договорились, и возвращайся сразу же, как только сможешь. Твоя преданная мать». Слезы опять наполнили ее глаза: она вдруг вообразила себя матерью, которая пишет своему сыну.

– Это все? Никакого постскриптума?

– Нет, cheri, больше ничего, просто «твоя преданная мать». С каким мужеством она держится. Как бы я хотела быть такой же сильной.

Забыв обо всем, кроме того, чем чреваты эти известия, она протянула ему письмо, подошла к окну, выходившему на гавань, и, вытирая слезы, открыла его. Воздух был прохладен и свеж, он унес с собой все неприятные запахи. Что ей делать теперь? Помочь ему побыстрее вернуться в Гонконг, подальше от этого мерзкого места. Подожди… одобрит ли его мать наш брак? Я не уверена. Одобрила бы я, будь я на ее месте? Я знаю, что не понравилась ей в те несколько раз, что мы встречались в Гонконге. Она была так высокомерна и недоступна, хотя Малкольм сказал мне, что так она держится со всеми, кроме домашних. «Потерпи, пока ты узнаешь ее получше, Анжелика, она такая замечательная и сильная…»

Дверь позади нее открылась, и в комнату без стука вошла А Ток, держа на ладони маленький поднос с чаем.

– Neh hoh mah, масса, – поздоровалась она с широкой улыбкой, показывая два золотых зуба, которыми очень гордилась. – Масса спит халосый, хейа?

– Прекрати эту ерунду с коверканьем слов, говори нормально, – свободно ответил Малкольм на кантонском наречии.

– Ай-и-йа! – А Ток была личной амой Струана, которая присматривала за ним с самого рождения, и не признавала ничьего авторитета. Она едва удостоила Анжелику взглядом, сосредоточившись целиком на Струане. Высокая и крепкая в свои пятьдесят шесть лет, она была одета в традиционную длинную белую рубашку и черные штаны, длинная косичка лежала на спине, символизируя, что она избрала работу амы в качестве своей профессии и потому поклялась до конца дней соблюдать непорочность и никогда не иметь собственных детей, дабы не делить меж ними свою преданность. Двое слуг-кантонцев вошли следом за ней с горячими полотенцами и водой для Струана. Громким голосом она приказала им закрыть дверь.

– Масса мыца, хейа? – произнесла она, со значением глядя на Анжелику.

Я вернусь попозже, cheri, – сказала девушка.

Струан не ответил ей, просто кивнул и улыбнулся, потом опять перевел взгляд на письмо, погруженный в свои мысли. Она оставила дверь приоткрытой. А Ток неодобрительно фыркнула, твердой рукой захлопнула ее, приказала обоим слугам, обтиравшим Малкольма в постели, поторапливаться и протянула ему чай.

– Спасибо, мать, – ответил он на кантонском, согласно обычаю называя этим почтительным именем того особого человека, который заботился о нем, носил на руках и оберегал его, когда он был еще совсем беззащитным.

– Плохие новости, сын мой, – заметила А Ток. Известие о кончине тайпэна уже облетело всю китайскую общину.

– Плохие новости. – Он сделал глоток чая. Вкус напитка был превосходен.

– После того как тебя помоют, ты почувствуешь себя лучше и мы сможем поговорить. Твой досточтимый отец давно опоздал на назначенное ему свидание с богами. Теперь он там, с ними, а ты – тайпэн, так что плохое перешло в хорошее. Попозже я принесу тебе сверх-особый чай, который я купила для тебя. Он вылечит все твои болезни.

– Спасибо.

– Ты должен мне серебряный тэйл за это чудодейственное лекарство.

– Одну пятидесятую часть.

– Ай-йа, по крайней мере половину тэйла.

– Ай-йа, двадцатую часть, мать. – Почти не задумываясь, он торговался с ней, однако вполне добродушно, – и если ты будешь спорить, я напомню тебе, что ты должна мне плату за полгода, выданную тебе вперед на похороны твоей бабушки – уже вторые ее похороны.

Один из слуг весело фыркнул за ее спиной, но она притворилась, что не услышала этого.

– Как прикажешь, тайпэн. – Она воспользовалась титулом, не упирая на это слово. Впервые за все время она употребила его, беседуя с Малкольмом, и теперь внимательно наблюдала за ним, ничего не упуская. Потом щелкнула пальцами двум слугам, тщательно и споро протиравшим его влажной губкой и полотенцами: – Пошевеливайтесь. Или моему сыну, тайпэну, весь день тут лежать и терпеть ваше неуклюжее копошение?

– Ай-йа, – неосторожно вырвалось у одного из них.

– Ты смотри у меня, безродный паскудник, – сладко проговорила она на диалекте, которого Струан не понимал. – Занимайся-ка лучше своим делом, и если ты порежешь моего сына во время бритья, я наведу на тебя Дурной Глаз. Обращайся с моим сыном как с императорским нефритом, или твой висячий плод обратиться в труху, и не слушай, о чем говорят те, кто выше тебя по происхождению!

– Выше меня? Ай-й-йа, старуха, да ведь ты же родом из деревни Нинь-Ток, где живет одно черепашье дерьмо, славное только своим умением пускать ветры.

– Тэйл серебром говорит, что вот эта вот цивилизованная женщина разделает тебя под орех пять раз из семи при игре в маджонг сегодня вечером.

– Идет! – тут же ответил слуга с издевкой, хотя А Ток и слыла признанным мастером этой игры.

– О чем это вы? – поинтересовался Струан.

– Так, обычная болтовня слуг, ничего важного, мой сын.

Закончив, они подали ему свежую накрахмаленную ночную рубашку.

– Спасибо, – поблагодарил их Струан, чувствуя себя значительно посвежевшим. Слуги вежливо поклонились и вышли.

– А Ток, запри ее дверь, тихо.

Она подчинилась. Ее острый слух уловил шелест юбок в соседней комнате, и она решила про себя быть впредь еще бдительнее. Любопытная чужеземная шлюха-дьяволица с кожей цвета жабьего брюха, чьи Нефритовые Врата с такой жадностью нацелились на господина, что цивилизованному человеку почти слышно, как они истекают соком…

– Зажги мне, пожалуйста, свечу.

– А? У тебя что, глаза болят, сын мой?

– Нет, глаза здесь ни при чем. Спички ты найдешь в бюро. – Спички, новейшее шведское изобретение, обычно держались под замком, ибо пользовались большим спросом, легко находили покупателя и потому имели склонность пропадать. Мелкое воровство в Азии имело характер повального увлечения. А Ток опасливо зажгла одну спичку, не понимая, почему они не вспыхивают, пока ими не чиркнешь сбоку по их особой коробке. Струан как-то раз объяснил ей почему, но она лишь пробормотала что-то о новых колдовских штуках этих дьяволов-варваров.

– Куда лучше поставить свечу, сын мой?

Он показал на прикроватный столик, где легко мог дотянуться до нее рукой.

– Вот сюда. А теперь оставь меня ненадолго.

– Но, ай-йа, нам необходимо поговорить, нужно столько всего продумать, рассчитать наперед.

– Знаю. Просто побудь снаружи у двери и не пускай никого, пока я не позову.

Ворча, она вышла. Долгие разговоры и лавина дурных вестей совсем лишили его сил. Однако он поднял свечу и, морщась от боли, установил ее на краю кровати. Потом откинулся на подушку и замер так на несколько мгновений.

Четыре года назад, в день его шестнадцатилетия, мать отвела его на Пик, чтобы поговорить с ним наедине:

– Теперь ты уже достаточно взрослый, чтобы узнать некоторые секреты «Благородного Дома». Секреты будут всегда. Часть из них мы с отцом будем держать в тайне от тебя до тех пор, пока ты на станешь тайпэном. Есть секреты, в которые я не посвящаю твоего отца, есть такие, которые я храню от тебя. Некоторыми я теперь буду делиться с тобой, но не с ним и не с твоими братьями или сестрами. Ни при каких обстоятельствах ни один человек не должен узнать эти секреты. Ни один. Ты обещаешь мне это перед Богом.

– Да, мама, я клянусь в этом.

– Первое: возможно, наступит день, когда нам понадобится передать друг другу личную или опасную информацию в частном письме – никогда не забывай: все, что написано, могут прочесть чужие глаза. Отныне всякий раз, когда буду писать тебе, я стану неизменно добавлять P. S. Я люблю тебя. Ты станешь делать то же самое. Всегда, не пропуская ни раза. Но если в конце письма не будет стоять P.S., значит, такое письмо содержит важную и тайную информацию, от меня тебе или от тебя ко мне только. Смотри! – Она зажгла сразу несколько спичек, прикрыв их от ветра заранее приготовленным листом бумаги, потом подержала их под этим листом, следя за тем, чтобы бумага не загорелась, а лишь пожелтела от жара. Она осторожно проводила пламенем под невидимыми строчками, и – о, чудо! – на листе проступило скрытое послание: «Поздравляю с днем рождения. Под твоей подушкой лежит вексель на предъявителя на десять тысяч фунтов. Храни его в тайне ото всех, распорядись им мудро».

– О, мама, он там лежит? Правда лежит вексель, на десять тысяч?

– Да.

– Ай-йа! Но как это у тебя получается? Эта тайнопись?

– Ты берешь чистое перо или ручку, аккуратно пишешь свое послание той жидкостью, которую я тебе дам, или молоком, и даешь написанному просохнуть. Если бумагу нагреть, как это сделала я, буквы появляются вновь. – Она чиркнула другой спичкой и с серьезным лицом подожгла лист с краю. Они в молчании смотрели, как он догорает на камнях. Она раздавила пепел своей крошечной ножкой в высоком ботинке. – Когда станешь тайпэном, не доверяй никому, – непонятно почему вдруг добавила она, – даже мне.

Теперь Струан подержал ее печальное письмо над пламенем свечи. Слова проступили на бумаге, он узнал ее почерк.

С сожалением сообщаю тебе, что твой отец умер, сквернословя и буйствуя, совершенно отупев от виски. Должно быть, он подкупил слугу, и тот украдкой притащил ему бутылку. Расскажу еще больше при личной встрече. Хвала Создателю, его мучения кончились, но это все вина Броков, моего проклятого отца и моего брата Моргана, которые не давали нам покоя и были причиной этих его приступов – последний удар случился с ним сразу после твоего отъеда, когда мы узнали – слишком поздно – подробности их тайного гавайского заговора против нас. Джейми передаст тебе кое-какие детали.

На мгновение он прекратил читать, чувствуя, как его мутит от ярости. Скоро, скоро все счеты будут сведены, пообещал он себе и продолжил чтение:

Остерегайся нашего друга, Дмитрия Сывородина. Нам стало известно, что он тайный агент этого революционера, президента Линкольна, а вовсе не южан, как он притворяется. Остерегайся Анжелики Ришо…

Его сердце вдруг шевельнулось от испуга.

Наши агенты в Париже пишут, что ее дядя Мишель Мишо был объявлен банкротом вскоре после ее отъезда и сейчас находится в долговой яме. Еще факты: ее отец якшается с сомнительными личностями, имеет очень значительные игорные долги и тайно хвастает своим ближайшим друзьям, что скоро станет представлять наши интересы во Франции – получила твое письмо от 4 числа, где ты рекомендуешь его кандидатуру, полагаю, по ее наущению, – этого не будет, он несостоятелен. Вот тебе еще один из его «секретов»: не пройдет и года, как ты станешь его зятем. Все это, разумеется, полнейшая нелепость. Ты еще слишком молод, чтобы жениться, и я не могла бы даже вообразить себе более неудачного выбора. По одиночке или вместе, но они раскидывают тебе сети, сын мой. Будь осмотрителен и берегись женского коварства.

Впервые в жизни он был в ярости на свою мать. Дрожащей рукой он сунул письмо в огонь, подождал, пока оно сгорит, потом одним ударом превратил в пыль обуглившийся лист, сбил пламя со свечи, отчего она, кувыркаясь, полетела на пол, и откинулся на спину, борясь с тошнотой. Сердце бешено колотилось в груди, разум не переставая кричал: как она смеет следить за Анжеликой и ее родными, не спросив меня! Как она смеет так ошибаться! Какие бы грехи они не совершили, Анжелика в них не виновата. Уж кто кто, а мать должна бы знать, что детей нельзя винить в грехах их отцов! Разве мой любимый дед не был еще хуже них, разве не был он убийцей, разве многим отличался от пирата, как и ее отец до сих пор? Какое низкое лицимерие! Не ее ума дело, на ком я собираюсь жениться. Это моя жизнь, и если я решил жениться на Анжелике в следующем году, так оно и будет. Мать ничего не знает о ней – а когда она узнает всю правду, она полюбит ее так же, как люблю ее я – иначе… Клянусь Богом, она…

– О, господи, – охнул он, когда боль начала рвать его на части.

12

Макфей поднял глаза от писем, документов и журналов, груды которых заваливали его рабочий стол.

– Как он? – встревоженно спросил Джейми, когда в кабинет вошел доктор Бабкотт. Бабкотт прикрыл за собой дверь. Кабинет был просторным, окна его выходили на Хай-стрит и на залив.

– Это была какая-то желудочная колика, Джейми. Боюсь, этого следовало ожидать. Бедняга. Я перевязал ему рану – он порвал несколько швов. И дал ему лауданум. – Бабкотт потер глаза, веки у него покраснели от усталости. Его фрак из толстого сукна протерся на рукавах и был во многих местах покрыт пятнами от химических реактивов и засохшей крови. – Сейчас я для него, пожалуй, больше ничего не могу сделать. Каковы последние новости с флота?

– Статус кво: корабли в боевом построении, все команды стоят по местам, миссия по-прежнему окружена, бакуфу скоро должны появиться.

– А что произойдет, если они не появятся?

Макфей пожал плечами.

– Я получил распоряжение как можно скорее доставить Малкольма в Гонконг – это крайне важно для него. Я могу поместить его на пакетбо…

– Я категорически запрещаю это, – отрезал Бабкотт; его голос прозвучал более раздраженно, чем ему хотелось. – Это было бы глупо и очень опасно. Очень опасно. Если они попадут в шторм, что более чем вероятно в это время года… в общем, сильная и продолжительная рвота разорвет все швы – это убьет его. Нет!

– Тогда скажите мне, когда это будет безопасно.

Доктор выглянул в окно. Вдалеке за мысом море сплошь покрывали белые барашки волн, в заливе оно было спокойнее. Небо затянули тучи. Он взвесил свою беспомощность против своих знаний.

– Как минимум, через неделю, возможно, через месяц. Бог знает, Джейми, я – нет.

– Если бы вы отправились с тем же пакетботом, это помогло бы?

– Ради бога, да нет же! Вы что, не расслышали, что я сказал? Нет. Нет! Ему нельзя двигаться. Девять дней на корабле прикончат его.

Лицо Макфея застыло.

– Какие шансы у Малкольма поправиться? Говорите как есть. Очень важно, чтобы я знал.

– По-прежнему хорошие. Температура у него более-менее нормальная, и нет никаких признаков нагноения. – Бабкотт снова потер глаза и зевнул. – Извините, я вовсе не хотел орать на вас. Я с полуночи на ногах, латал матроса и солдата, подравшихся в Пьяном Городе, а на рассвете был срочный вызов в Ёсивару, пришлось зашивать молодую женщину, которая попробовала с помощью ножа перейти в лучший мир. – Он вздохнул. – Ему бы очень помогло, если бы вы как можно меньше волновали его. Я бы сказал, что сегодняшний приступ, вероятнее всего, вызван именно плохими известиями.

Новость о кончине Кулума Струана и, следовательно, новом статусе Малкольма как тайпэна – известие огромной и срочной важности для всех их конкурентов – мигом облетела Поселение, и последствия ее живо обсуждались. В фактории Брока Норберт Грейфорт прервал заседание, чтобы откупорить первую бутылку шампанского из ящика, который он уже много недель держал охлажденным специально для этого случая – охлажденным в их новом, и очень прибыльном, ледовом погребе, который был устроен по соседству с товарным складом.

– Лучшая новость, какую мы слышали за последние несколько лет, – весело фыркнул он, обращаясь к Дмитрию, – и у меня припасено еще двадцать ящиков для званого ужина, который я устраиваю сегодня вечером. Тост, Дмитрий! – Он поднял свой граненый бокал – лучшее венецианское стекло, какое можно было купить за деньги. – Я пью за тайпэна «Благородного Дома»: со старым покончено, туда же дорога и новому, клянусь Богом. И пусть они обанкротятся еще в этом году!

– Я выпью с тобой, Норберт, за успех нового тайпэна и больше ни за что, – сказал Дмитрий.

– Посмотри в глаза реальности. Они устарели, мы идем им на смену. Когда-то, пока был жив Дирк Струан, у них хватало мужества и решительности, но теперь они ослабели. И Макфей тоже слабак – господи, да возьмись он помогать нам с большим рвением в ту ночь, когда убили Кентербери, будь он понастойчивее, поубедительнее, мы бы подняли на ноги все Поселение, весь флот, всю армию, мы бы изловили этого сацумского короля и вздернули ублюдка, а потом жили бы себе долго и счастливо.

– Согласен. Джон Кентербери будет отомщен, так или иначе. Бедолага, надо же как не повезло, – сокрушенно покачал головой Дмитрий. – Ты знаешь, что он оставил мне свой бизнес? – Кентербери владел одной из мелких торговых компаний, которая специализировалась на экспорте шелка и, в особенности, коконов и личинок шелкопряда – весьма и весьма прибыльное дело во Франции, где промышленное производство шелка, когда-то лучшее в мире, сильно пострадало от какого-то заболевания, поразившего гусениц. – Джон много раз говорил, что так и сделает, только я ему не верил. Он также назначил меня своим душеприказчиком – Крошка Вилли передал мне завещание, перед тем как уехать.

– Все самураи – мерзавцы, не за что им было убивать его вот так. А как насчет его мусуме? Старина Джон был без ума от нее. Она ведь носит его ребенка, не так ли?

– Нет, это оказалось пустыми слухами. В своем завещании он попросил меня позаботиться о ней, дать ей денег, чтобы она могла купить свой собственный домик. Я отправился повидаться с ней, но ее мама-сан Райко, эта старая упырица, сказала мне, что девушка вернулась в свою деревню, но она готова переслать ей любые деньги. Я заплатил, сколько Джон назначил, на том мы дело и покончили.

Норберт задумчиво допил свое вино, налил еще и почувствовал себя лучше.

– Ты и о самом себе должен заботиться, – тихо произнес он, считая момент подходящим. – Тебе нужно думать о будущем, а не о нескольких штуках шелка да каких-то там червях. Поразмысли о Большой игре, Американской игре. С нашими контактами мы можем закупить любое количество британского, французского или прусского оружия – мы только что подписали соглашение с Круппом, дающее нам исключительное право представлять его на Дальнем Востоке – и по ценам более привлекательным, чем вам предложит Струан, можем доставить его на Гавайи, для последующей отправки в… куда угодно, вопросов мы не задаем.

– За это я выпью.

– Все, что ты хочешь, – мы достанем это быстрее и дешевле. – Норберт опять наполнил бокалы. – Мне нравится «Дом Периньон», оно лучше, чем «Татт» – старый монах понимал толк в цвете и сахаре, и в отсутствии оного. Взять, к примеру, гавайский сахар, – добавил он осторожно, – я слышал, в этом году он так подскочит в цене, что станет почти что национальным достоянием, что для Севера, что для Юга.

Бокал Дмитрия замер на полдороге.

– То есть?

– То есть, между нами, «Брок и Сыновья» держат в горсти весь урожай этого года, то есть «Струану и Компании» не достанется и стофунтового мешка, так что твоя сделка с ними не состоится.

– Когда это станет известно всем? – Глаза Дмитрия превратились в щелки.

– Хочешь принять в этом участие? В нашей сделке? Нам бы пригодился достойный доверия агент в Штатах – и Северных, и Южных.

Дмитрий налил им обоим, с удовольствием ощущая прикосновение холодного стекла.

– В обмен на что?

– На тост: за падение «Благородного Дома»!

Тосты в этот момент провозглашались по всей Иокогаме, в правлениях компаний по всему Дальнему Востоку, и вообще везде, где велась торговля с Азией, ибо редко выпадал такой повод, как смерть тайпэна «Благородного Дома» и приход ему на смену нового. Среди тостов были торжественные, были мстительно-злорадные, одни поднимались за преемника, другие посвящали кости всего рода Струанов дьяволу, третьи содержали искренние молитвы о ниспослании им успеха и процветания, но все произносившие их думали об одном: как это известие повлияет на них самих, ибо, хотели они того или нет, компания Струанов была тем, чем была, «Благородным Домом».

Во французской миссии Анжелика чокнулась бокалами и осторожно пригубила шампанское; ее бокал был дешевым и едва приемлемым для такого случая, как и вино.

– Да, я согласна с вами, мсье Вервен.

Пьер Вервен был поверенным в делах, усталым лысеющим человеком сорока с небольшим лет.

– Первый тост требует второго, мадемуазель, – сказал он, вновь поднимая свой бокал и возвышаясь над ней. – Не только благополучия и долгих лет новому тайпэну, но за тайпэна – вашего будущего мужа.

– Ла, мсье! – Она поставила свой бокал на стол, притворяясь рассерженной. – Я рассказала вам об этом по секрету, потому что я так счастлива, так горда, но вы не должны упоминать об этом вслух, пока он, мсье Струан, не объявит о помолвке публично. Вы должны обещать мне.

– Конечно, конечно. – Голос Вервена звучал доверительно, но мысленно он уже набросал срочную депешу, которую отправит Сератару на борт французского флагмана в Эдо сразу же, как только она уйдет. Совершенно очевидно, что подобный союз открыл бы для Франции и французских интересов бесчисленные политические возможности и ходы. Бог мой, размышлял он, если у нас достанет ума, а нам его не занимать, мы сможем контролировать «Благородный Дом» посредством этой юной шлюшки, все достоинства которой сводятся к довольно милой мордашке, аппетитным грудкам, перезрелой невинности и попке, которая сулит ее мужу устойчивый кобелиный задор на месяц-другой. Как, дьявол меня забери, удалось ей заманить его в свои сети – если то, что она говорит, действительно правда. Если…

Merde, бедный парень должно быть из ума выжил, что решил остановить свой выбор на этой пустышке без гроша приданого и происхождения самого сомнительного, ведь она станет матерью его детей! Какой невероятный подарок судьбы для этой презренной свиньи Ришо, уж теперь-то он сможет выкупить все свои векселя.

– Мои самые искренние поздравления, мадемуазель.

Дверь распахнулась, и в кабинет, сгибаясь под тяжестью почты, вплыл Бой Номер Один миссии, пожилой, круглый китаец в полотняном халате, черных штанах и черной маленькой шапочке.

– Хейа, масса, все одинаковый поч'та, ладна! – Он плюхнул письма и посылки на богато украшенный стол, попялил глаза на девушку и, выходя, рыгнул.

– О боже, своими отвратительными манерами эти люди сведут с ума кого-угодно! Тысячу раз я говорил этому кретину, чтобы он сначала стучался! Извините, это займет у меня минуту. – Вервен быстро просмотрел письма. Два от его жены, одно от любовницы, все три отосланы два с половиной месяца назад: готов поспорить, и та и другая просят денег, с досадой подумал он. – Ага, четыре письма для вас, мадемаузель. – Многие граждане адресовали свои письма в ближайшую дипломатическую миссию. – Три из Парижа и одно из Гонконга.

– О, благодарю вас! – Она посветлела лицом, увидев, что два были от Колетты, одно от ее тетушки и последнее от отца. – Мы здесь так далеко от дома, вам не кажется?

– Париж – это весь мир, да, да, именно так. Ну что же, полагаю, вы захотите уединиться, чтобы прочесть их. Вы можете воспользоваться комнатой напротив через холл. А теперь, извините меня… – Вервен показал на заваленный стол и самоуничиженно улыбнулся, – государственные дела.

– Разумеется, благодарю вас. И спасибо за все ваши добрые пожелания, только умоляю, никому ни слова… – Она грациозно выскользнула из комнаты, уверенная, что через час ее чудесный секрет станет известен всем, нашептанный в одно ухо за другим. Разумно ли это? Думаю, что да, Малкольм ведь в самом деле сделал мне предложение, разве нет?

Вервен вскрыл свои письма, пробежал их глазами, быстро определил, что обе женщины просят денег, но других скверных новостей нет, тут же отложил их в сторону, чтобы перечитать и насладиться в полной мере на досуге, и начал свое донесение Сератару – с секретной копией Андре Понсену – в восторге от того, что может принести им такую добрую весть.

– Погоди минутку, – пробормотал он себе под нос, – а вдруг все это не больше, чем обычное преувеличение в духе Ришо – каков отец, такова и дочь! Безопаснее будет написать так: «Несколько минут назад мадемуазель Анжелика шепотом сообщила мне под большим секретом, что»… тогда министр сам сможет решить, как к этому относиться.

Через холл напротив, в уютной приемной, выходившей окнами на маленький сад в стороне от Хай-стрит, Анжелика опустилась на стул, предвкушая удовольствие. Первое письмо Колетты сообщало ей долгожданные новости о Париже, моде, скандальных романах и общих друзьях так восхитительно, что она залпом проглотила его, зная, что будет перечитывать все это еще много раз, особенно сегодня вечером, удобно устроившись в кровати, когда сможет до конца насладиться всеми подробностями. Она знала и любила Колетту почти всю свою жизнь – в монастыре они были неразлучны, поверяя друг другу свои надежды, мечты и самые сокровенные желания.

Второе письмо содержало дополнительную порцию известий, пересказанных самым жизнерадостным тоном, и кончалось рассказом о ее семейной жизни – одних с нею лет, Колетта уже год была замужем и уже родила сына: «Я снова беременна, дорогая моя Анжелика, мой муж в восторге, а я немножко волнуюсь. Как ты знаешь, первые роды были нелегкими, хотя доктор уверяет меня, что я успею достаточно окрепнуть. Когда ты вернешься? Я жду не дождусь…»

Анжелика сделала глубокий вдох и посмотрела в окно. Ты не должна так раскрываться, повторила она себе, едва не плача. Даже наедине с Колеттой. Будь сильной, Анжелика. Будь осторожной. Твоя жизнь изменилась, все измнилось – да, но лишь ненадолго. Не давай застать себя врасплох.

Еще один глубокий вдох. Следующее письмо потрясло ее. Тетя Эмма сообщала ей ужасное известие о банкротстве мужа и «…теперь мы бедствуем, а мой бедный, несчастный Мишель томится в долговой яме, и помощи ждать неоткуда! Нам не к кому обратиться, денег нет. Это ужасно, дитя мое, кошмар…»

Бедный милый дядя Мишель, думала она, беззвучно плача, какой ужас, что он так плохо разбирался в делах.

– Ну ничего, дорогая, любимая тетя-мама, – произнесла она вслух, охваченная внезапной радостью. – Теперь я смогу отплатить тебе за всю твою доброту. Я попрошу Малкольма помочь, он обязательно…

Подожди! Будет ли это разумно?

Размышляя над этим, она вскрыла письмо отца. К ее удивлению, внутри оказалось только письмо, без векселя на предъявителя, который она просила его прислать и который ожидала найти в конверте, вексель на те деньги, что она привезла с собой из Парижа и положила в банк «Виктория» – те самые, которые дядя так щедро выдал ей вперед под торжественное обещание, что она ни в коем случае не расскажет об этом его жене и что ее отец немедленно вернет эту ссуду, как только она прибудет в Гонконг, что Ришо, по его словам, уже сделал.

Гонконг, 10 сентября.

Привет, моя капусточка, надеюсь, все идет хорошо и твой Малкольм боготворит тебя так же, как и я, как и весь Гонконг. Ходят слухи, что его отец при смерти. Я буду держать тебя в курсе. Тем временем, пишу в спешке, потому что с отливом отбываю в Макао. Там открылась одна удивительная деловая возможность, настолько хорошая, что я временно заложил оставленные тобой в банке средства и внесу эти деньги за тебя как за РАВНОГО ПАРТНЕРА. Со следующей почтой я смогу выслать тебе в десятеро больше того, что ты просила, и расскажу тебе, какую замечательную прибыль мы получили – в конце концов, нам нужно подумать о твоем приданом, без которого… А?

Ее глаза отказались читать дальше, мысли пришли в смятение. О, боже мой! Что еще за деловая возможность? Неужели он поставил на карту все, что есть у меня в этом мире?

Было почти два часа дня, и Макфей устал. В желудке у него было пусто, а голову заполняли мрачные мысли. Он написал дюжину писем, подписал полсотни мелких счетов, оплатил десятки векселей, проверил записи в книгах за вчерашний день, которые показывали, что торговля идет на спад, выяснил, что все товары, заказанные в Америке, либо не будут поставлены, либо задерживаются, либо предлагаются по более высокой цене, и что все сделки в Канаде и Европе тоже в той или иной степени страдают от гражданской войны в Штатах. Ни одной радостной вести в донесениях с Гонконга – и много тревожных из отделения компании в Шанхае, хотя Альберт Мак-струан, ведавший там всеми делами, исполнял свою работу безукоризненно. Бог мой, если нам придется оставить Шанхай, это будет катастрофой, учитывая, сколько мы туда вложили.

Шанхай снова был охвачен волнением, и три иностранных концессии, управлявшиеся британцами, французами и американцами, полнились слухами о том, что армии мятежных крестьян огромного восстания тайпинов, стоявшие внутри и вокруг Нанкина – крупного города на юге, который восставшие захватили девять лет назад и сделали столицей своего государства, – опять выступили в поход. Вырезка из «Шанхай обзервер» гласила:

Два года назад, когда наши доблестные объединенные британо-французские войска, которым успешно помогала армия местных наемных солдат, организованная и оплаченная нашими торговыми князьями, как европейскими, так и китайскими, под командованием неустрашимого американца, солдата фортуны Фредерика Таунсенда Уорда, очистили наш край от мятежников в радиусе тридцати миль, мы все решили, что с этой угрозой покончено навсегда.

Теперь очевидцы сообщают, что несокрушимая армия из полумиллиона повстанцев, среди которых есть офицеры-европейцы, собралась, чтобы выступить против нас, а еще полмиллиона мятежников вновь двинутся на север к Пекину. Противостоящие им маньчжурские армии ненадежны и беспомощны, рекруты, набранные из китайцев, готовы взбунтоваться в любой момент, посему этого нашествия нам не пережить. Есть надежда, что правительство Ее Величества добьется от маньчжурских властей назачения капитана Чарльза Гордона командующим войсками мистера Уорда, к нашему прискорбию, раненного в сражении, и передаст в его ведение всю подготовку маньчжурских солдат. Ваш корреспондент считает, что этот шаг, как всегда, будет сделан чуть-чуть слишком поздно.

Нам необходима полностью оснащенная британская армия, расквартированная в Китае, которая будет находиться здесь постоянно – как бы ни осложнялась ситуация напряженной обстановкой в Индии после недавнего ужасного восстания туземцев-сипаев. Положение с торговлей остается катастрофическим, цены на шелк и чай достигли небывалого уровня. В большинстве районов на пятьсот миль в округе царит настоящий голод…

Новости из дома добавляли гнетущего настроения. Проливные дожди погубили едва не весь урожай, в Ирландии и других местах ожидался голод, хотя и не такой страшный, как Великий Картофельный Голод, унесший сотни тысяч жизней. Повальная безработица в Шотландии. Нищета в Ланкашире, где из-за эмбарго, наложенного северянами на хлопок с Юга, и блокады всех морских портов южан, встало большинство хлопкопрядильных фабрик, включая три, принадлежавших Струанам. Получая хлопок из Южных Штатов, Англия поставляла готовую материю всему миру. Клипер Струанов, битком набитый чаем, шелками и лакированными изделиями, бесследно пропал на пути в Лондон. На рынке ценных бумаг акции «Благородного Дома» сильно упали, а вот компании Брока поднялись после успешной доставки первого в этом сезоне чая.

Он получил очередное письмо от своей невесты, Морин Росс, с которой был помолвлен уже пять лет. Опять ничего успокоительного: «…когда я смогу приехать? Ты уже выслал билет? Ты обещал, что это Рождество будет последним, которое мы проведем в разлуке…»

– В это Рождество ничего не получится, девочка, – пробормотал он, раздраженно хмуря брови, как бы она ему ни нравилась. – Пока я не могу себе этого позволить, да здесь и не место для юной леди.

Сколько раз он писал и объяснял ей все это, зная, что на самом деле Морин и ее родители хотят, чтобы он работал на Струанов в Англии или Шотландии или, еще лучше, вовсе оставил бы «эту печально известную компанию и работал дома, как нормальный человек», зная, что сам он в действительности хотел, чтобы она расторгла их помолвку и забыла его, будучи в курсе, что большинство английских жен быстро начинали ненавидеть Азию, не выносили азиатов, ужасались Девам Веселья, чья доступность приводила их в ярость, с отвращением относились к азиатской пище и постоянно стенали в тоске по дому и родным, превращая жизнь своих мужей в нескончаемое мучение.

Знал он при этом и то, что ему Азия нравилась, что он любил свою работу, обожал свою свободу, ценил Ёсивару и никогда бы не уехал домой с легким сердцем. По крайней мере, подумал он, до того, как выйду на пенсию.

Единственным светлым пятном во всей почте были книги от Хатчарда на Пиккадилли: новое иллюстрированное издание наделавшей шуму книги Дарвина «О происхождении видов», несколько поэм Теннисона, недавно переведенный памфлет Карла Маркса и Фридриха Энгельса, под названием «Коммунистический манифест», пять номеров «Панча»[16] и – самый замечательный подарок – очередной выпуск альманаха «Круглый год». Это еженедельное издание было основано Чарльзом Диккенсом и содержало четырнадцатый эпизод его романа «Большие надежды», который планировался к выпуску в двадцати эпизодах.

Несмотря на всю свою занятость, Макфей, как и все остальные, получившие такой же экземпляр, запер дверь и жадно проглотил отрывок. Прочитав последнюю фразу, «продолжение в следующем выпуске», он вздохнул.

– Какую дьявольскую уловку выдумает мисс Хэвишем в следующий раз, злобная старая карга? Напоминает мне мать Морин. Надеюсь, для Пипа все сложится хорошо. Так или иначе, у него все должно получиться! Как я надеюсь, что добрый старый Диккенс подарит нам счастливый конец…

На мгновение он забыл о всех неприятностях и тревогах, восхищаясь этим человеком и его замечательной серией романов от «Оливера Твиста», который увидел свет более двадцати лет назад, и последовавших за ним «Николасом Никльби», «Дэвидом Копперфилдом» и дюжиной других до потрясающей «Повести о двух городах». Диккенс – величайший писатель в мире, тут и думать нечего.

Он поднялся и встал у окна, глядя на море и посылая добрые пожелания флоту у Эдо и пакетботу, которому теперь не придется ничего менять: он пойдет дальше своим обычным курсом на Шанхай, а не прямо в Гонконг с Малкольмом Струаном на борту. В душе вновь поднялась тревога за Малкольма и за будущее, все это почему-то быстро перемешалось с Пипом и мисс Хэвишем, и Макфей задумался, как Пипу удастся выпутаться из той передряги, в которой он очутился, и полюбит ли его эта девушка. Надеюсь, что полюбит, бедняжка. А как же моя собственная суженая, Морин? Пора, пора мне обзаводиться семьей…

Стук в дверь.

– Мистер Макфей. Могу я увидеть вас на минуту? – Это был Пьеро Варгаш, его помощник.

– Сейчас. – Чувствуя себя немного виноватым, он засунул выпуск альманаха под кипу бумаг, потянулся всем телом и отпер дверь.

Пьеро Варгаш был красивым, средних лет евразийцем из Макао, крошечного португальского анклава в сорока с небольшим милях к западу от Гонконга, сидящего, как прыщик, на выступе материкового Китая и находившегося под португальцами с 1552 года. В отличие от британцев, португальцы считали Макао во всем равным своей родине, поощряли своих переселенцев жениться на китаянках, рассматривали евразийское потомство как полноправных граждан страны, открыв для них свободный въезд в Португалию. Отношение британцев к смешанным бракам было резко отрицательным, хотя многие имели такие семьи. Детей их, однако, не принимали в обществе. По традиции эти дети брали себе фамилию отца, если родились в Шанхае, и фамилию матери, если родились в Гонконге.

С первого появления британцев в Китае, они находили очень удобным для себя нанимать в качестве менял и компрадоров наиболее сметливых уроженцев Макао, которые, в силу необходимости, говорили на английском, а также на различных диалектах китайского. Исключение составлял лишь «Благородный Дом». Его компрадором являлся баснословно богатый Гордон Чен, побочный сын основателя компании, Дирка Струана, от одной из его многочисленных наложниц, хотя и не от последней из них, легендарной Мэй-мэй.

– Да, Пьеро?

– Извините, что отвлекаю вас, сеньор, – сказал Пьеро на гладком сладкозвучном английском. – Кину-сан, наш поставщик шелка, просит о личной встрече с вами.

– О, зачем это?

– Ну, на самом деле вас хотят видеть два покупателя, которые пришли вместе с ним. Они из Тёсю.

– Вот как? – В Макфее проснулся интерес. Почти два года осторожных прощупываний со стороны даймё Тёсю, ленного владения, лежавшего далеко на западе, по берегам пролива Симоносеки, вылились в прошлом году в очень значительную сделку, одобренную главной конторой компании в Гонконге и подготовленную японским отделением: двухсоттонный колесный пароход с весьма секретным грузом: пушки, картечь, боеприпасы, оплаченную без всяких проволочек золотом и серебром, половина вперед, половина после доставки. – Проводи их сюда. Нет, подожди, будет лучше, если я встречусь с ними в нашей зале для торжественных приемов.

– Si, сеньор.

– Один из них тот же самый парень, который был здесь в прошлый раз?

– Сеньор?

– Молодой самурай, который немного говорил по-английски?

– Я не принимал участия в той беседе, сеньор, я находился в Португалии, в отпуске.

– Ах да, теперь я вспомнил.

Зала для приемов была просторной, с дубовым столом на сорок два человека в центре. Дубовые же буфеты и шкафы с серебряной посудой, выставочные ящики со стеклянными дверцами, сверкающие и ухоженные, некоторые из них с оружием, стояли вдоль стен. Макфей открыл один и вынул оттуда пояс с револьвером в пристегнутой кобуре. Он застегнул пряжку ремня у себя на поясе, убедившись, что револьвер заряжен и легко вынимается. Встречаясь с самураями, он взял себе за правило всегда быть при оружии, как и они.

– Вопрос лица, – говорил он своим подчиненным, – а также безопасности.

Для большего спокойствия он прислонил к спинке кресла ружье Спенсера и встал у окна лицом к двери.

Варгаш вернулся в сопровождении трех человек. Один из них был средних лет толстяк с елейным выражением лица и без мечей – Кину, их поставщик шелка. Двое других были самураями, один молодой, другой на вид старше сорока, хотя точно определить его возраст было трудно. Оба невысокого роста, худощавые, с суровым лицами и, как обычно, при мечах.

Японцы вежливо поклонились. Макфей заметил, что оба самурая тут же обратили внимание на его новое ружье с затвором. Он так же вежливо поклонился в ответ.

– Охайо, – произнес он. Доброе утро. Затем: – Додзо – пожалуйста, – показывая на стулья, стоявшие на безопасном расстоянии напротив.

– Добрый ут'ро, – сказал младший без улыбки.

– А, вы говорите по-английски? Отлично. Прошу вас, садитесь.

– Гаварить ма'ро, – добавил юноша. «Л» получалось у него как «р», потому что в японском языке не было звука «л»; так же неуклюже выходил у него звук «в». Он сказал несколько слов Варгашу на общем для них диалекте провинции Фукьен, потом оба самурая представились, добавив, что их прислал правитель Тёсю, господин Огама.

Я Джейми Макфей, глава представительства «Струана и Компании» в Ниппоне, и для меня большая честь встретиться с вами.

Варгаш опять перевел сказанное. Джейми терпеливо прошел через обязательные четверть часа расспросов о здоровье их даймё, их собственном здоровье, его здоровье и здоровье королевы, об общей ситуации в Тёсю, в Англии – ничего конкретного, одни лишь вежливые фразы. Чай был подан и выпит, восхищение выражено должным образом. Наконец молодой самурай заговорил о деле.

Варгашу потребовались огромные усилия, чтобы не выдать голосом охватившего его возбуждения.

– Они хотят купить тысячу ружей, заряжающихся с казенной части, и по тысяче латунных патронов на каждое ружье. Мы должны назвать справедливую цену и осуществить поставку за три месяца. Если мы уложимся за два месяца, они готовы заплатить премию – двадцать процентов.

Внешне Макфей оставался таким же спокойным.

– Это все, что они хотят купить в данный момент?

Варгаш перевел вопрос.

– Да, сеньор, но они просят тысячу патронов к каждому ружью. И маленького размера пароход.

Макфей подсчитывал в уме огромную прибыль, которую сулила эта сделка, но еще больше его занимали сейчас недавний разговор с Грейфортом и хорошо известная всем враждебность, с которой адмирал и генерал – сэр Уильям поддерживал их в этом – относились к продаже любого оружия на любых условиях. Помнил он и о различных убийствах. И о Кентербери, разрубленном на куски. И о том, что сам он лично не одобрял торговли оружием, за исключением тех случаев, когда это ничем не грозило британцам. А могут ли подобные сделки вообще считаться безопасными при такой воинственности этого народа?

– Пожалуйста, переведите, что я смогу дать им ответ через три недели. – Он увидел, как приятная улыбка сползла с лица молодого человека.

– Ответить… сичас. Нет три неде'ри.

– Нет ружей здесь, – медленно произнес Макфей, обращаясь непосредственно к нему. – Должен писать Гонконг, главный контора, девять дней туда, девять дней назад. Немного ружей с затворами там есть. Все остальные – Америка. Четыре или пять месяцев минимум.

– Нет понимай.

Варгаш перевел. Самураи заговорили между собой, купец отвечал на их вопросы с горячим подобострастием. Еще вопросы Варгашу, на которые тот ответил с вежливым достоинством.

– Он говорит, очень хорошо, он сам или другой чиновник из Тёсю вернется сюда через двадцать девять дней. Сделка должна храниться в тайне.

– Разумеется. – Макфей посмотрел на юношу. – Секрет.

– Хай! Сик'рет.

– Спросите его, как поживает тот, другой самурай, Сайто. – Он заметил, как они нахмурились, но ничего не смог прочесть по их лицам.

– Они не знают его лично, сеньор.

Дальше последовали прощальные поклоны, и Джейми остался один. Погруженный в свои мысли, он убрал ремень с револьвером назад в шкаф. Если я не продам им эти ружья, их продаст Норберт – что бы он там ни говорил про мораль.

Варгаш вернулся, очень довольный.

– Превосходная возможность, сеньор, но и большая отвественность.

– Да. Интересно, что ответит главная контора на этот раз.

– Узнать это не трудно, сеньор, причем очень быстро. Вам незачем ждать восемнадцать дней, разве главная контора не у вас наверху?

Макфей уставился на него.

– Черт меня подери, я ведь совсем забыл! Нелегко вот так сразу привыкнуть к мысли, что Малкольм теперь тайпэн, вершитель судеб компании. Вы правы.

Снаружи послышался нарастающий топот бегущих ног, дверь распахнулась.

– Простите, что врываюсь вот так, – с трудом выдавил из себя вконец запыхавшийся Неттлсмит. Его помятый цилиндр съехал набок. – Полагаю, вам следует об этом знать. Мне только что сообщили, что несколько минут назад на мачте миссии был поднят голубой сигнальный флаг… потом его спустили, подняли снова, а вслед за этим приспустили до половины мачты, где он и остался.

Джейми посмотрел на него, разинув рот.

– Какого дьявола все это может значить?

– Не знаю. Мне известно только одно: половина мачты обычно означает, что кто-то умер, не так ли?

Сильно встревоженный, адмирал снова навел бинокль на флагшток миссии. Остальные люди на квартердеке – капитаны других кораблей его флота, Марлоу, генерал, французский адмирал и фон Хаймрих – были озабочены не в меньшей степени, Сератар и Андре Понсен озабоченность лишь изображали. Полчаса назад, когда впередсмотрящий поднял тревогу, все они выскочили на палубу прямо из-за обеденного стола. Кроме русского посланника:

– Если вам угодно торчать на холоде, прекрасно. Я, черт возьми, не горю таким желанием. Когда с берега прибудет ответ: да, нет или война, будьте любезны, разбудите меня. Если начнете обстрел, я к вам присоединюсь…

Марлоу смотрел на толстую складку кожи над воротником адмирала, презирая его и жалея о том, что он сейчас не на берегу вместе с Тайрером или не на борту своего собственного корабля, «Жемчужины». В полдень адмирал заменил временно назначенного им капитана чужаком, неким лейтенантом Дорнфилдом – вопреки его совету. Вот ведь сукин сын, вы только поглядите, с каким, черт побери, высокомерием он подносит к глазам и наводит на берег свой бинокль – нам всем и так известно, что бинокли стоят очень дорого и выдаются исключительно адмиральским чинам. Проклятый ста…

– Марлоу!

– Слушаю, сэр.

– Нам нужно выяснить, какого дьявола там происходит. Вы отправляетесь на берег… нет, вы понадобитесь мне здесь! Томас, не будете ли вы так любезны послать в миссию одного из своих офицеров? Марлоу, отрядите вместе с ними сигнальщика.

Генерал тут же дернул большим пальцем своему адъютанту, который заспешил прочь; Марлоу не отставал от него ни на шаг. Сератар плотнее запахнулся в сюртук из толстой шерсти, спасаясь от леденящего ветра.

– Боюсь, сэр Уильям накрепко заперся в миссии.

– Помнится, вы уже излагали свое мнение сегодня утром, – резко ответил адмирал.

Совещание, на которое он пригласил посланников, прошло шумно и не привело ни к какому решению, за исключением «немедленного выступления большими силами» графа Сергеева.

– Каковыми, мой дорогой граф, – тут же едко указал адмирал, – мы на данный момент не располагаем, если вслед за обстрелом города нам понадобится занять его и окрестности.

Кеттерер поджал губы и гневно уставился на Сератара, они давно не любили друг друга.

– Я уверен, сэр Уильям найдет выход, но скажу вам честно, я спалю Эдо до тла, если увижу, что наш флаг падет, клянусь Богом.

– Я согласен с вами, – кивнул Сератар. – Это вопрос чести нации!

Лицо фон Хаймриха словно окаменело.

– Джапы не глупцы, в отличие от некоторых людей. Я не могу поверить, что они не станут считаться с той силой, которой мы сейчас располагаем.

Налетел неожиданный порыв ветра, заскрипев реями наверху, море еще больше потемнело, серые облака густели с каждой минутой. Все глаза повернулись на восток, к черной линии шквала на горизонте. Шквал двигался в берегу, угрожая кораблям, стоявшим на мелкой воде.

– Марлоу, пошлите… Марлоу! – проревел адмирал.

– Слушаю, сэр? – Марлоу бегом бросился к Кеттереру.

– Ради бога, держитесь поблизости, до вас не докричишься! Просигнальте на все корабли: «Приготовиться выйти в море. При быстром ухудшении погоды действовать самостоятельно по моей команде. Соединиться в Канагаве, как только позволят погодные условия». Вы, капитаны, возвращайтесь на свои корабли, пока еще есть возможность. – Они заспешили к трапу, радуясь возможности убраться подальше.

– Я тоже возвращаюсь на свой корабль, – сказал французский адмирал.

– Мы отправимся с вами, мсье адмирал. – Сератар повернулся к Кеттереру. – Благодарю вас за гостеприимство, адмирал Кеттерер.

– А как быть с графом Алексеем? Он ведь прибыл с вами, не так ли?

– Пусть себе спит. Русского медведя лучше не будить, n'est-ce pas[17]? – холодно заметил Сератар фон Хаймриху. Оба они прекрасно знали о заигрываниях Пруссии с русским царем с целью добиться нейтралитета России в случае любой конфронтации на Западе, что позволило бы Пруссии вести экспансию в Европе, осуществляя свою государственную политику, открыто направленную на объединение всех германоязычных народов в одну германскую нацию с Пруссией во главе.

Марлоу, спеша за сигнальщиком, увидел свой корабль, фрегат «Жемчужина», спокойно покачивающийся на якоре, и сердце его наполнилось тревогой. Он был готов выть с досады, что не стоит сейчас там, на капитанском мостике. Нахмурив брови, он опять посмотрел в сторону моря, оценивая взглядом линию шквала, тяжесть наливающихся свинцом туч, пробуя языком ветер и чувствуя в нем вкус и запах соли.

– Да, этот сукин сын задаст нам трепку что надо.

В зале для приема гостей британской миссии сэр Уильям в окружении офицера шотландцев, Филипа Тайрера и охранников, сидя в кресле, холодно смотрел, как три японских чиновника неторопливо рассаживаются напротив, а их телохранители занимают места за их спинами. На встречу прибыли седовласый старейшина Адати, даймё земли Мито, переодетый в самурая рыбак Мисамото и, наконец, коротконогий, с большим животом чиновник бакуфу, тайно говоривший по-голландски, чье секретное задание состояло в том, чтобы с глазу на глаз доложить Ёси, как протекала встреча и как вели себя остальные двое. По обыкновению, ни один из японцев не воспользовался своим настоящим именем.

Как и вчера, в миссию прибыли пять паланкинов – и с той же торжественностью, хотя количество охранников увеличилось. Два из них оказались пустыми, и это открытие странным образом встревожило сэра Уильяма. В добавление к тому, что самураи всю ночь беспрестанно рыскали вокруг храма и миссии, оно заставило сэра Уильяма послать флоту сигнал условной тревоги, приспустив вымпел до половины мачты. Он надеялся, что этот сигнал будет правильно понят Кеттерером.

На переднем дворе миссии Хирага, вновь переодетый садовником, был встревожен не меньше него, он встревожился еще больше, когда увидел, что Торанаги Ёси среди прибывших чиновников не оказалось. Это означало, что столь тщательно продуманный план нападения на Ёси из засады у самых ворот замка, когда он будет возвращаться назад, придется отменить. Он тут же постарался исчезнуть, но самураи охраны раздраженно приказали ему вернуться к работе. Кипя от возмущения, он подчинился, ожидая, когда представится возможность улизнуть.

– Вы опоздали на два часа, – ледяным тоном произнес сэр Уильям, давая первый орудийный залп по противнику. – В цивилизованных странах дипломатические встречи происходят в назначенное время, без опозданий!

Немедленно хлынул поток извинений, цветистых и совершенно пустых. Потом последовали обязательная церемония представления, сладкоречивые комплименты, изматывающая вежливость и свыше часа бестолковых словопрений: требования, которые невозмутимо откланялись, долгие споры, просьбы об отсрочке, выражение крайнего удивления, когда удивляться, казалось, было нечему, вопросы, которые приходилось повторять по нескольку раз, игнорирование фактов, закрывание глаз на правду, алиби, объяснения, размышления, извинения – и все это с предельной учтивостью.

Сэр Уильям уже был готов взорваться, когда, с большой торжественностью, старейшина Адати, извлек из рукава свиток с печатью и протянул его переводчику, который передал его Иоганну.

Всю усталость Иоганна как рукой сняло.

– Gott im Himmel![18] Это же печать родзю.

– А?

– Совета старейшин. Я ее ни с чем не спутаю – это такая же, какую получил посол Харрис. Вам лучше принять свиток, официально, я имею в виду, сэр Уильям, потом я прочитаю послание вслух, если оно на голландском, в чем я сомневаюсь. – Он подавил нервный зевок. – Вероятно, какой-нибудь новый фокус с целью протянуть время.

Сэр Уильям сделал все так, как подсказывал ему Иоганн, внутренне морщась от своей беспомощности и необходимости полагаться на наемных переводчиков-иностранцев.

Иоганн сломал печать и пробежал глазами документ. Его удивление было открытым:

– Оно на голландском, клянусь Богом! Опуская титулы, официальные клише и прочее, здесь говорится: «Совет старейшин, получив то, что представляется ему обоснованной жалобой, приносит извинения за… за проступок своих подданных и желает пригласить высокочтимого британского посланника и других аккредитованных посланников на встречу с Советом через тридцать дней, считая от сегодняшнего числа, в Эдо, когда и будет подана официальная жалоба, вопрос обсужден, необходимые действия предприняты и компенсация за вышеуказанное нарушение согласована. Подписано… Нори Андзё, главный министр».

Огромным усилием воли сэр Уильям удержал внутри рвущееся наружу ликование. Эта невероятная уступка давала ему ту самую возможность сохранить лицо, в которой он так отчаянно нуждался. И теперь, если ему удастся дожать их еще немного… Краем глаза он вдруг заметил широкую улыбку на лице Тайрера, и это мгновенно привело его в ярость. Не поворачивая головы, он прошипел:

– Прекратите улыбаться, чертов вы идиот, – и сразу вслед за этим добавил сердито: – Иоганн, скажите им, они получат мой ответ через три дня. Тем временем я хочу получить немедленную компенсацию – золотом, через три дня – в размере десяти тысяч фунтов стерлингов для семей сержанта и капрала, которые были убиты в этой миссии в прошлом году. Требование об этом возмещении подавалось им уже четыре раза!

После того как его слова были переведены, сэр Уильям увидел испуг на лице старика. Затем последовала продолжительная беседа между ним и чиновником бакуфу.

Иоганн устало доложил:

– Старик отказывается платить, используя их обычную отговорку: в этом «печальном происшествии», мол, виновен человек, служивший здесь, в миссии, который потом совершил сеппуку – самоубийство. Вины бакуфу он тут не видит никакой.

Так же устало сэр Уильям сказал:

– Ответь им, как мы обычно отвечали, клянусь Господом, что это они назначили сюда того человека, они настояли на том, чтобы мы его приняли, поэтому они несут за него полную ответственность – и самоубийство он совершил только потому, что был тяжело ранен, покушаясь на жизнь моего предшественника, и ему угрожало немедленное пленение! – Стараясь отбросить усталость, он наблюдал, как два чиновника переговариваются со своим переводчиком, а третий молча сидит и слушает, как делал это весь день. Возможно, он и есть тот, кто обладает реальной властью. Интересно, что случилось с теми двумя, которые присутствовали на встрече вчера, особенно меня интересует тот, что помоложе – тот самый, которого перед уходом остановил Андре Понсен. Какую новую пакость удумал Сератар, эта хитрая бестия?

Ставший довольно прохладным ветер подхватил качавшуюся ставню и ударил ею в окно. Один из часовых протянул руку за оконную перемычку, нащупал крюк и снова закрепил ее. Недалеко от берега виднелся флот, океан стал темно-серым, на волнах появились белые шапки. На горизонте сэр Уильям заметил линию надвигающегося шквала. Его тревога за корабли усилилась.

– Старик спрашивает, – перевел Иоганн, – примите ли вы три тысячи.

Лицо сэра Уильяма побагровело.

– Десять тысяч золотом!

Опять долгие переговоры, потом Иоганн промокнул вспотевший лоб:

– Mein Gott, они согласны на десять, выплата в два срока в Иокогаме. Первая – через десять дней, остальное – за день до встречи в Эдо.

После тяжелой, нарочито затянутой паузы сэр Уильям произнес:

– Через три дня я дам им ответ, приемлемы ли эти условия.

Шумное втягивание воздуха через сжатые зубы, еще несколько хитроумных попыток изменить три дня на тридцать, на десять, на восемь, разбившихся о каменное упорство англичан.

– Три.

Вежливые поклоны, и делегация удалилась.

Когда они остались одни, Иоганн радостно улыбнулся.

– В первый раз мы достигли какого-то прогресса, сэр Уильям, в самый первый раз!

– Да, ну что ж, посмотрим. Я не понимаю их совершенно. Они явно старались измотать нас. Но зачем? Какая им от этого польза? Свиток уже был у них, так почему, дьявол их подери, они не могли отдать его в самом начале и не покончить сразу с этой их трижды проклятой волокитой? Полнейший идиотизм! И зачем было присылать два пустых паланкина?

– Мне кажется, сэр, – заметил Тайрер, весь сияя, – что это просто одна из их характерных черт. Идти всегда окольным путем.

– Да, хорошо. Тайрер, будьте любезны, пройдите со мной. – Он направился в свой личный кабинет и, едва лишь дверь закрылась за ними, принялся злобно выговаривать молодому человеку: – Вас что, так ничему и не научили в министерстве? Где ваши мозги? Или их у вас никогда и не было? Неужели вы не в состоянии сообразить, что на дипломатических встречах лицо должно быть непроницаемым? У вас что, с головой не в порядке?

Тайрер был шокирован его злобным сарказмом.

– Извините, сэр, очень прошу простить меня, сэр, я просто так обрадовался вашей победе, что не смо…

– Это не была победа, идиот! Это была всего-навсего отсрочка, хотя и ниспосланная небом! – Облегчение, которое испытывал сэр Уильям теперь, когда встреча закончилась и, вопреки всем ожиданиям, принесла ему гораздо больше, чем он мог желать, подогревало его раздражительность. – Может быть, у вас в ушах плесень завелась? Или вы не слышали, как Иоганн сказал: «…то, что представляется обоснованной жалобой» – да ведь это самая большая лазейка, какую они могли для себя оставить, клянусь Богом! Мы добились отсрочки, только и всего. Но так получилось, что она прекрасно меня устраивает. И если встреча в Эдо состоится через тридцать дней, я буду крайне удивлен. В следующий раз, черт побери, не показывайте своих чувств, и если вы когда-нибудь станете переводчиком… вообще вам лучше поскорее выучить японский, или вы отправитесь у меня домой на следующем же пароходе с пометкой в послужном листе, которая обеспечит вам назначение к эскимосам до конца жизни!

– Слушаюсь, сэр.

Все еще не выпустив пар до конца, сэр Уильям увидел, как молодой человек вытянулся перед ним, стоически глядя ему в лицо, и спросил себя, что же так изменилось в нем. Тут он заметил выражение его глаз.

Где же я раньше видел этот взгляд – та же самая, почти неуловимая отчужденность, что и у молодого Струана? Ах да, ну конечно, теперь я вспомнил! В глазах молодых солдат, возвращавшихся с Крыма – и тех, что были целы и невредимы, и раненых, будь они союзниками или врагами. Война вырвала из них молодость, вытравила в них юношескую чистоту с такой бесстыдной быстротой, что после этого они навеки стали другими. И это всегда видно не по лицам, а именно по глазам. Сколько раз мне говорили: перед сражением – мальчишка, несколько минут или часов спустя – мужчина. Англичанин ли, русский ли, немец, француз или турок – разницы никакой.

Посему получается, что идиот-то я, а не этот молодой парень. Я забыл, что ему едва исполнился двадцать один, а за последние шесть дней его чуть было не убили и он пережил такое, что иному мужчине и за всю жизнь не выпадает. Или женщине, клянусь Создателем! Правильно, глаза той девушки смотрели точно так же. Какой я глупец, что не понял этого. Бедняжка, ей ведь, кажется, только-только минуло восемнадцать? Ужасно, когда приходится взрослеть так быстро. Мне повезло больше.

– Ну ладно, мистер Тайрер, – резко закончил он, завидуя ему, той храбрости, с которой он прошел крещение огнем. – Я уверен, что вы со всем справитесь. Эти встречи, кхм, они даже Иова выведут из себя, а? Полагаю, мы заслужили по бокалу шерри.

Хираге лишь с огромным трудом удалось выбраться из сада, миновав плотные кольца самураев, и вернуться незамеченным в гостиницу Сорока Семи Ронинов. Добравшись туда, намного позже условленного срока, он с ужасом обнаружил, что все уже ушли, чтобы занять место в засаде.

– Один из наших донес, – беспомощно объяснил Ори, – что кортеж вышел из замка точно таким же, что и вчера: те же знамена, те же пять паланкинов. Поэтому мы решили, что правитель Ёси будет в одном из них.

– Мы договорились, что все будут ждать.

– Они и ждали, Хирага, но если бы… если бы они не ушли тогда, когда ушли, они ни за что не успели бы добраться до места вовремя.

Хирага быстро переоделся в дешевое кимоно и заткнул за пояс свои мечи.

– Ты был у доктора?

– Мы, мама-сан и я, мы решили, что сегодня опасно. Завтра будет еще не поздно.

– Тогда встретимся в Канагаве.

– Сонно-дзёи!

– Отправляйся в Канагаву! Здесь ты для нас только помеха!

Хирага скользнул через ограду и начал пробираться к замку окольным путем, через узкие переулки, малохоженные тропинки и мосты. На этот раз ему повезло, и он ни разу не наткнулся на патруль.

Большинство из дворцов даймё за стенами замка пустовали. Умело прячась, он пробирался из одного сада в другой, пока не достиг пепелища, которое некогда было княжеским дворцом – три дня назад дворец сгорел во время землетрясения. Как и было условлено, его друзья-сиси собрались у рухнувших ворот, выходивших на главную улицу, которая вела к воротам замка. На месте их оказалось девять человек, а не одиннадцать.

– Ииии, Хирага, а мы уже думали, что ты не придешь! – прошептал самый младший из них, который был возбужден больше остальных. – Отсюда мы легко его убьем.

– Где самураи Мори?

– Мертвы. – Его двоюродный брат Акимото пожал плечами. Он был самым старшим среди них, имея за спиной могучие двадцать четыре года. – Мы пришли сюда каждый своим путем, но я был рядом с ними, и нас остановил патруль. – Он широко улыбнулся. – Я бросился в одну сторону, они – в другую, я видел, как один из них получил стрелу между лопаток и упал. Никогда не думал, что я могу бегать так быстро. Ладно, забудь о них. Когда Ёси пройдет здесь?

Их разочарованию не было предела, когда Хирага сообщил им, что их жертвы в кортеже не оказалось.

– Тогда что же нам делать? – спросил высокий, очень красивый юноша шестнадцати лет. – Лучшего места для засады, чем это, не найти: с полдюжины важных бакуфу в паланкинах проследовали мимо, и каждый почти без охраны.

– Это место имеет для нас слишком большую ценность, чтобы рисковать им без особой цели, – сказал Хирага. – Будем расходиться по одному. Акимото, ты пер…

Выставленный часовой издал предупредительный свист. Тут же все отступили глубже в кустарник, приникнув глазами к дырам в почерневшей ограде. Богато украшенный закрытый паланкин с восемью носильщиками и охраной из двенадцати самураев со знаменами показался в тридцати с небольшим шагах от них, неспешно двигаясь к воротам в замок. Улица была пустынна в обе стороны.

Мгновенно узнанный герб: Нори Андзё, глава Совета старейшин. Мгновенное решение.

– Сонно-дзёи!

Предводительствуемые Хирагой, они все как один бросились вперед, уничтожили два первых ряда стражников и ринулись к паланкину. Но в своем возбуждении сиси выскочили из засады на несколько секунд раньше, чем следовало бы, и это дало возможность остальным восьми самураям, тщательно отобранным, опытным воинам, прийти в себя. Завязалась схватка. В поднявшейся сумятице носильщики, визжа от страха, побросали свои шесты и бросились врассыпную – те из них, кто уцелел после первого яростного нападения, – и это дало Андзё время отодвинуть заднюю дверцу паланкина и выкатиться наружу, прежде чем меч Хираги насквозь пронзил стенки из мягкого дерева и подушку, на которой тот сидел секунду назад.

Выругавшись, Хирага выдернул меч, круто повернулся, защищаясь от набегавшего сзади телохранителя, убил его, парировав со страшным скрежетом его яростный удар, потом перепрыгнул через шесты к Андзё, который, дрожа, поднялся на ноги и теперь стоял с мечом в руке, прикрытый тремя охранниками. За спиной Хираги пятеро его друзей сражались с четырьмя самураями, один сиси был уже мертв, один, беспомощный, лежал на земле, смертельно раненный, а другой, пронзительно крича от охватившей его жажды крови, нерасчетливо атаковал своего противника, споткнулся о тело рыдающего в пыли носильщика и получил жестокий удар в бок. Прежде чем ранивший его самурай успел снова изготовиться к бою, другой сиси подскочил к нему, свирепо полоснул мечом, и голова самурая покатилась по земле.

Теперь их стало семеро против шестерых.

Акимото тут же прекратил свой поединок и бросился на подмогу Хираге, который атаковал Андзё и трех его телохранителей и с трудом вел неравный бой. Блестяще сделав ложный выпад, Хирага заставил одного из стражников потерять равновесие, пронзил его насквозь, выдернул меч и метнулся в сторону, увлекая за собой двух остальных, чтобы дать Акимото возможность добраться до Андзё.

В этот миг они услышали тревожный крик. Двадцать стражников замка появились из-за угла в пятидесяти шагах от них и тут же поспешили на помощь Андзё. Акимото замешкался на какую-то долю секунды, и это позволило телохранителю парировать яростный удар, который иначе неминуемо прикончил бы главу Совета. Тот отступил назад и бросился бежать навстречу подкреплению. Теперь преимущество его защитников над сиси было подавляющим.

До Андзё уже не добраться! Победить в схватке невозможно!

– Отступить! – крикнул Хирага, и, вновь как один человек, Акимото и четверо оставшихся в живых сиси, повторяя многократно отрепетированный маневр, прекратили свои поединки и бросились назад через обгоревшие ворота, Хирага последним. Тяжело раненный юноша, Дзёдзан, заковылял за ними следом. На мгновение самураи охраны растерялись. Потом они пришли в себя и, вместе с подоспевшим подкреплением, бросились в погоню, в то время как другие отрезали путь Дзёдзану. Он повернулся к своим врагам, высоко подняв меч и покачиваясь на слабеющих ногах; кровь хлестала из раны в боку.

Акимото возглавлял торопливое отступление через полуразрушенный дворец, путь был разведан ими заранее. Хирага замыкал короткую цепочку сиси; стражники нагоняли его. Он подождал, пока они добежали до первого завала, где Гота ждал в засаде, готовый поддержать его. Здесь он внезапно остановился, и они вдвоем, повернувшись лицом к преследователям, контратаковали их, безжалостно рубя направо и налево; в несколько секунд один стражник был смертельно ранен, другой сбит с ног; падая, он повалил третьего. В следующее мгновение оба сиси опять пустились наутек, уводя противника все глубже в лабиринт дворцовых построек.

Они едва не потеряли остальных, но вовремя заметили узкую щель в обгоревшей стене и проскользнули в нее. По ту сторону Акимото и еще один сиси ждали во второй засаде. Без колебания они бросились вперед с криком «Сонно-дзёи!» и прикончили первого из преследователей. Остальные, ошеломленные этим неожиданным нападением, остановились, чтобы перестроиться. Когда же они издали боевой клич и, перепрыгнув через тело своего товарища, миновали узкий проход, Акимото, Хираги и других сиси нигде не было видно.

Самураи тут же развернулись в линию и начали тщательно прочесывать местность. Небо, затянутое дождевыми облаками, грозно темнело над ними.

Андзё стоял перед почерневшими воротами в окружении стражников. Пятеро из его людей были убиты, двое – тяжело ранены. Тела двух мертвых сиси были уже обезглавлены. Третий сиси, беспомощный, лежал на земле, его нога была почти перерублена пополам, и он, сжав зубы от боли, держался за нее, пытаясь соединить обрубки вместе. Дзёдзана привалили спиной к стене. Начал накрапывать дождь.

Самурай, стоявший над юношей, снова повторил свои вопросы:

– Кто ты? Как твое имя, кто тебя послал, кто у вас главный?

– Я уже сказал вам, сиси из Тёсю, Тома Ходзё! Я был главным! Никто меня не посылал. Сонно-дзёи!

– Он лжет, господин, – сказал офицер, тяжело дыша.

– Разумеется, – кивнул Андзё, кипя от гнева. – Убейте его.

– Почтительно прошу позволить ему свершить сеппуку.

– Убейте его!

Офицер, крупный, похожий на медведя мужчина, пожал плечами и подошел к лежащему юноше. Стоя спиной к старейшине, он прошептал:

– Имею честь быть вашим секундантом. Вытяните шею.

Его меч пропел в воздухе, когда он нанес единственный удар. Соблюдая обычай, он поднял голову за пучок волос на макушке и показал ее Андзё.

– Я видел ее, – ответил Андзё, следуя установленному ритуалу. Его душила злоба на этих людей, осмелившихся напасть на него, осмелившихся перепугать его до смерти, его, главу родзю. – Теперь вон тот – он тоже лжец, убейте его!

– Почтительно прошу позволить ему свершить сеппуку.

Андзё уже собирался заорать на него, чтобы он изрубил этого убийцу в куски или сам свершил сеппуку, как вдруг почувствовал глухую враждебность, внезапно окружившую его со всех сторон. Привычный страх наполнил его душу: кому я могу доверять? Только пятеро из этих людей были его личными телохранителями.

Он притворился, что раздумывает над этой просьбой. Совладав с гневом, он кивнул, повернулся и зашагал к воротам замка под усиливающимся дождем. Его люди последовали за ним. Остальные кольцом окружили Дзёдзана.

– Ты можешь отдохнуть немного, сиси, – мягко произнес офицер, вытирая дождевые капли со своего лица. – Дайте ему воды.

– Благодарю вас. – Дзёдзан готовился к этому моменту с тех самых пор, когда он вместе с Ори, Сёрином и другими четыре года назад принес клятву «Чтить императора и изгнать чужеземцев». Собрав быстро тающие силы, он с трудом встал на колени и вдруг с ужасом осознал, что ему страшно умирать.

Офицер заметил его ужас, он ожидал его увидеть, поэтому быстро вышел вперед и опустился рядом с ним на корточки:

– Ты сложил свое предсмертное стихотворение, сиси? Прочти мне его, крепись, не поддавайся слабости, ты – самурай, и сегодняшний день не хуже любого другого, – тихо проговорил он, ободряя юношу, усилием воли прогоняя назад слезы, готовые навернуться на глаза. – Из ничего в ничто, один меч сражает твоего врага, другой сражает тебя. Прокричи свой боевой клич, и ты будешь жить вечно. Произнеси его: Сонно-дзёи… еще раз…

Все это время он готовился. Внезапно одним быстрым движением он выпрямился, и его меч тонкой струйкой воды плеснул из ножен, описав едва уловимый глазом полукруг – этот водоворот подхватил юношу и увлек его с собой в вечность.

– Ииии, – восхищенно протянул один из его людей. – Это было удивительное зрелище, Урага-сан.

– Сэнсэй Кацумата из земли Сацума был одним из моих учителей. – Голос его звучал хрипло, сердце колотилось в груди как никогда раньше. Но он был доволен, что исполнил свой долг самурая как подобает. Один из его людей поднял голову за пучок волос. Дождь, падавший на лицо, превращался в слезы, смывая настоящие. – Омойте голову и отнесите господину Андзё, чтобы он увидел ее. – Урага бросил короткий взгляд в сторону ворот замка. – Трусы внушают мне отвращение, – пробормотал он и зашагал прочь.

Той же ночью, когда все вокруг стихло, Хирага и его спутники осторожно выбрались из погреба, который был присмотрен ими заранее. Они скользнули в темноту и стали, каждый своим путем, пробираться к своему тайному убежищу.

Черное небо было затянуто тучами, сильный ветер хлестал по лицу редкими дождевыми каплями. Я не буду чувствовать холода, не подам виду, что промок, я самурай, приказал себе Хирага, следуя методике воспитания, принятой в его семье с тех пор, как он помнил себя. Точно так же я буду воспитывать и моих сыновей и дочерей – если в моей карме есть место для сыновей и дочерей, подумал он.

– Пора тебе жениться, – сказал ему отец год назад.

– Я согласен, отец. Я почтительно прошу вас изменить свое решение и позволить мне жениться на той, кого я выберу сам.

– Во-первых, долг сына подчиняться отцу; во-вторых, долг отца выбирать жен для своих сыновей и мужей для своих дочерей; в-третьих, отец Сумомо не дает своего согласия, она сацума, а не Тёсю; и наконец, как бы желанна она ни была, она не подходящая пара. Как насчет девушки из Ито?

– Пожалуйста, извините меня, отец, я согласен, что выбор мой несовершенен, но она из семьи самураев, получила воспитание самурая, и она владеет мной всецело. Я молю вас. У вас есть еще четыре сына – я же имею одну только жизнь, и поскольку мы, вы и я, оба согласны, что она должна быть посвящена сонно-дзёи, она, следовательно, будет недолгой. Подарите мне это как главное желание моей жизни. – Согласно обычаю, такое желание содержало в себе самую большую просьбу человека и означало, что если ее исполнят, обратившийся с ней уже не станет просить ни о чем другом никогда.

– Очень хорошо, – сердито сказал его отец. – Но не как главное желание твоей жизни. Ты можешь назвать ее невестой, когда ей исполнится семнадцать. Я с радостью приму ее в нашу семью.

Это было в прошлом году. Через несколько дней после того разговора с отцом он покинул Симоносеки якобы затем, чтобы вступить в полк воинов Тёсю в Киото, на самом же деле, чтобы объявить о своей приверженности сонно-дзёи, стать ронином и найти применение четырем годам тайной подготовки, духовной и физической.

Теперь шел девятый месяц. Через три недели Сумомо исполнялось семнадцать, но сейчас он настолько отступил от закона, что не могло быть и речи о безопасном возвращении домой. До вчерашнего дня. Отец написал ему: «Случилось невероятное, но наш правитель Огама обещал помиловать всех воинов, открыто принявших сонно-дзёи и готов возобновить выплату им содержания, если они немедленно вернутся, отрекутся от этой ереси и снова прилюдно поклянутся ему в верности. Я приказываю тебя воспользоваться этим предложением. Многие возвращаются».

Письмо опечалило его, едва не разрушив его решимость.

– Сонно-дзёи важнее, чем семья или даже правитель Огама, даже чем Сумомо, – говорил он себе снова и снова. – Правителю Огаме нельзя верить. Что же касается моего содержания…

По счастью, его отец был относительно зажиточным по сравнению с большинством других и благодаря своему отцу-сёе получил звание хиразамурая, третье по значению в самурайской иерархии. Выше стояли старшие самураи: хатомото и даймё. Ниже – все остальные: госи, асигару, сельские самураи и пешие воины, принадлежавшие к классу феодалов, но стоявшие ниже самураев. В звании хиразамурая отец получил доступ к низшим чиновникам, и образование, которое он дал своим сыновьям, было лучшим, какое только имелось.

Я обязан ему всем, подумал Хирага.

Да, и я послушно трудился, чтобы стать лучшим учеником в школе самураев, лучшим мастером меча и лучшим в английском языке. И я имею его разрешение и одобрение, так же как и разрешение нашего сэнсэя, главного учителя, принять сонно-дзёи, стать ронином, возглавить и организовать воинов Тёсю как острие борьбы за перемены. Да, но их одобрение было тайным, поскольку иначе оно непременно стоило бы моему отцу и сэнсэю их голов.

Карма. Я выполняю свой долг. Гай-дзины – мразь, в которой мы не нуждаемся. Нам нужно лишь их оружие, чтобы с его помощью убивать их.

Дождь усилился. И буря вместе с ним. Это обрадовало его, потому что делало встречу с патрулем менее вероятной. Мысли о ждущих его в конце пути ванне, саке и чистой одежде согревали его и придавали силы. То, что их нападение не удалось, не беспокоило его. Это была карма.

С самого детства его учителя и наставники укрепляли в нем уверенность, что враги и предатели окружают человека повсюду, пока это не стало для него нормой жизни. Он продвигался вперед с осторожностью, постоянно проверяя, не идет ли кто за ним следом, без всякой логики меняя направление и везде, где только можно, останавливаясь и всматриваясь в темноту, прежде чем идти дальше. Когда он достиг нужной улицы, силы вдруг оставили его. Гостиница Сорока Семи Ронинов и окружавшая ее ограда исчезли.

На ее месте остался лишь пустырь, мерзкий запах и дымящееся пепелище. Несколько тел, мужских и женских. Некоторые были обезглавлены, некоторые – разрублены на куски. Он узнал Готу, своего товарища сиси, по его кимоно. Голова мамы-сан торчала на пике, воткнутой в землю. К пике была прикреплена табличка: «Закон запрещает укрывать преступников и предателей». Официальная печать под ней принадлежала бакуфу, табличка была подписана Нори Андзё, главой родзю.

Хирага почувствовал, как в нем понимается ярость, но она была холодна как лед и лишь добавила новый слой к тем, что уже наросли внутри него. Проклятые гайдзины, подумал он. Это все их вина. Из-за них все это случилось. Мы будем отомщены.

13

Воскресенье, 28 сентября

Малкольм Струан медленно выбирался из сна, осторожно, одно за другим, проверяя свои ощущения. С тех пор как миновала пора детства, он многое узнал о душевной боли, потеряв двух братьев и сестру; он помнил боль, которую вызывали в нем пьянство отца и его с каждым разом все более страшные приступы ярости; боль, которую ему причиняли нетерпеливые учителя, его всепоглощающая потребность быть первым всегда и во всем, потому что однажды он станет тайпэном, и вечный страх, что он окажется недостойным этого звания, сколько бы он ни готовился, и ни учился, и ни надеялся, и ни молился, и ни работал день и ночь, каждый день и каждую ночь своей жизни – настоящего детства или мальчишечьих радостей, доступных другим, он не знал.

Но сейчас как никогда прежде он должен был испытывать со всех сторон степень своей пробужденности, зондировать глубину той физической боли, которую ему придется выносить сегодня как дневную норму, не считая внезапных приступов, от которых меркло в глазах – они наступали безо всякого предупреждения, их нельзя было ни вычислить, ни предугадать.

Сегодня только ноющая пульсирующая боль, но слабее, чем вчера. Сколько дней прошло с нападения на Токайдо? Шестнадцать. Шестнадцатый день.

Он позволил себе проснуться чуть больше. Нет, сегодня все определенно лучше, чем вчера. Комната не качалась перед глазами в белесых рассветных сумерках. Ясное небо, легкий ветерок, никакого шторма.

Два дня назад шторм прекратился. Он продолжался восемь дней с силой тайфуна, затем стих так же быстро, как и начался. Флот, стоявший у Эдо, распался в первый же день, ища спасения в открытом море. Первым снялся с якоря французский флагман. Он, единственный из всех военных кораблей, успел целым и невредимым добраться до Иокогамы. Ни один из других пока не вернулся. Тревожиться еще не было причины, однако все с беспокойством оглядывали горизонт, молясь и надеясь.

Во время шторма здесь, в Иокогаме, одно из торговых судов было выброшено на берег, несколько зданий пострадали, много катеров и рыбацких лодок пошли ко дну; в деревне и в Ёсиваре шторм перевернул все вверх дном, многие из палаток военного лагеря, разбитого на утесе, унесло ветром, но жертв там не было, как и в Поселении.

Нам больше чем повезло, думал Струан, сосредоточиваясь на центральной проблеме своего мироздания. Смогу ли я сесть?

Неловкая, опасливая попытка. Ай-йа! Больно, но не слишком. Упершись обеими руками, он подтолкнул себя выше и вот уже сел прямо, опираясь на ладони.

Терпеть можно. Лучше, чем вчера. Он подождал немного, потом наклонился вперед, осторожно убирая одну руку. Все еще можно терпеть. Он убрал из-под себя обе руки. Можно терпеть. Он медленно стянул одеяла в сторону и осторожно попытался спустить ноги на пол. Но это не получилось, боль, пронзившая внутренности, была слишком велика. Еще одна попытка – и снова неудача.

Ничего, потом попробую еще раз. Бережно, как только мог, он опустился назад на подушки. Едва лишь вес тела целиком перешел на спину, с уст его сорвался вздох облегчения:

– Ай-йа!

– Терпение, Малкольм, – говорил ему Бабкотт каждый день при каждом посещении – обычно он навещал его три-четыре раза ежедневно.

– К чертям терпение!

– Вы правы, конечно, но дела у вас и в самом деле идут прекрасно.

– И когда же я смогу встать?

– Прямо сейчас, если хотите. Но я бы не советовал.

– Как долго мне ждать?

– Подождите еще пару недель.

Малкольм выругался вслух, но во многом он был рад предоставленной ему отсрочке. Она давала ему больше времени, чтобы поразмыслить о том, как он собирается справляться со своим новым положением тайпэна, с матерью, с Анжеликой, с Макфеем и с неотложными деловыми проблемами.

– Как нам быть с ружьями для Тёсю? – спросил его Макфей несколько дней назад. – Это будет огромная сделка, которая станет развиваться и дальше.

– У меня есть одна идея. Предоставь это мне.

– Норберт, конечно, уже давно унюхал этих Тёсю своим длинным носом. Он обязательно сделает им более заманчивое предложение.

– Норберт и Брок могут идти к чертям! Их связи не так хороши, как наши, к тому же Дмитрий, Купер-Тиллман и большинство других китайских торговцев из числа американцев на нашей стороне.

– Но только не в гавайской сделке, – с досадой заметил Макфей.

В последнем письме, полученном десять дней назад – никаких новостей с тех пор, и пароход, доставлявший почту два раза в месяц, ожидался в Иокогаме не раньше, чем через пять дней, – Тесс Струан писала:

…Банк «Виктория» предал нас. Я полагаю они тайно поддерживали Моргана Брока в Лондоне щедрыми аккредитивами. С их помощью он так же тайно переманил на свою сторону или подкупил всех наших гавайских агентов, сделав корнер на рынке сахара и вытеснив нас совершенно. Хуже того, хотя у меня нет никаких доказательств, ходят слухи, что он установил тесный контакт с мятежным президентом Джефферсоном Дэвисом и владельцами хлопковых плантаций, предлагая им обменять весь урожай сахара на фьючерсные сделки по поставке хлопка английским ткацким фабрикам – этот проект превратит Тайлера и Моргана в самых богатых людей в Азии. ЭТОГО НЕ ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ! Я ума не приложу, что делать. Джейми, что вы предлагаете? Передайте это письмо моему сыну с той же настоятельной просьбой о помощи.

– И что же ты предлагаешь, Джейми?

– Мне нечего предложить, Маль… тайпэн.

– Если сделка состоялась, значит, она состоялась, и ничего тут не поделаешь. Скажем, она состоялась, не могли бы мы каким-нибудь образом перехватить этот хлопок по дороге?

Макфей ошеломленно заморгал.

– Пиратство?

– Если возникнет необходимость, – невозмутимо произнес Малкольм. – Старик Брок не стал бы колебаться, ему уже случалось заниматься этим в прошлом. Это одна из возможностей: весь хлопок поплывет в Англию на его кораблях. Вторая возможность: британский флот прорвет блокаду северян, и тогда мы все сможем получить столько хлопка, сколько нам нужно.

– Наш флот смог бы это сделать, если мы объявим войну Северным Штатам. Но это немыслимо!

– Не согласен. Ради бога, мы должны вступить в войну на стороне Дэвиса, хлопок американского Юга – кровь нашей экономики. Тогда южане победят. В противном случае они проиграют.

– Это верно. Но мы в равной степени зависим и от Севера.

– Как нам отобрать у него корабли? Должен же существовать какой-нибудь способ разорвать эту цепь. Если он не сможет перевезти груз, он банкрот.

– Как поступил бы Дирк?

– Взял бы его за горло, – тут же ответил Малкольм.

– Значит, до него нам и нужно добраться…

Где оно у него, это горло, и что из себя представляет? – снова спросил он себя, тихо лежа на кровати, заставляя свой мозг четко работать над этой проблемой и над всеми остальными. Анжелика? Нет, о ней я буду думать позже – но я знаю, что с каждым днем люблю ее все больше.

Благодарение Богу, я теперь могу писать письма. Обязательно нужно еще раз написать маме, если уж кто и знает уязвимое место Броков, так это она, разве Тайлер Брок не ее отец, а Морган не ее брат, но как она смеет издеваться над родственниками Анжелики? Может быть, мне стоит написать отцу Анжелики? Да, но не сейчас, времени впереди еще довольно.

Столько еще писем предстоит написать, потом нужно будет заказать книги из Англии, до Рождества осталось не так уж много времени, не забыть еще о благотворительном бале жокей-клуба в Гонконге, о ежегодном бале Струанов тоже пора подумать, встречи, назначенные на сегодняшний день: Джейми по крайней мере дважды, в полдень Сератар – что ему-то понадобилось? Что там еще на сегодня? Филип собирается зайти поболтать после завтрака… погодите минутку, нет, это не сегодня. Вчера сэр Уильям приказал ему возвращаться в Эдо, чтобы подготовить миссию к встрече с Советом старейшин через двадцать дней.

– Эта встреча действительно состоится, сэр Уильям? – спросил он, когда посланник навестил его. Поскольку флот больше не защищал миссию, а самураи развернули вокруг широкую, хотя и не открыто враждебную деятельность, сэр Уильям, подождав несколько дней для сохранения лица, счел за лучшее вернуться в Иокогаму, якобы для подготовки к принятию компенсации.

– Думаю, что да, мистер Струан. Возможно, не день в день, но да, церемония состоится примерно в это время, и тогда мы сделаем настоящий и очень большой шаг вперед. Если они выплатят первые пять тысяч фунтов, как обещали… что ж, это будет для нас очень хорошим знаком. Кстати, я так понимаю, у вас есть пароход, который сегодня отправляется в Гонконг, не смогу ли я уговорить вас позволить одному из моих сотрудников и кое-какой срочной почте отправиться вместе с ним – я вскоре ожидаю прибытия моей жены и двух сыновей, и мне необходимо заранее все подготовить.

– Конечно. Я упомяну об этом Макфею. Если вам понадобится место на любом из наших кораблей, чтобы встретить их, скажите лишь слово.

– Благодарю вас. Я планировал взять отпуск недели на две, когда они приедут. Здесь как-то тесно, начинаешь чувствовать себя словно взаперти, вы не согласны? Мне не хватает суматохи Гонконга. Поразительный город, хотя, черт меня подери, вряд ли на Уайтхолле понимают это! Изрядные порции доброго ростбифа, немного крикета или тенниса, театр или опера и несколько дней на скачках были бы мне сейчас весьма кстати. Когда вы возвращаетесь?

Когда?

Новость об этом кошмаре на Токайдо должна была достичь Гонконга неделю назад, если только пакетбот прорвался через шторм. Маму, наверное, хватил удар, хотя по ней никогда никто ничего не определит. Приедет ли она сюда на первом же корабле? Возможно, но для этого ей придется оставить без присмотра главную контору, а также Эмму, Розу и Дункана. Теперь, когда отец умер, а меня там нет, восемнадцать дней отсутствия для нее слишком большой срок. Но даже если она уже на борту и спешит сюда, у меня есть еще три-четыре дня, чтобы выстроить свою линию обороны. Странно это, думать о ней как о возможном враге, ну, если и не враге, то уже больше не друге. Хотя, может быть, она все-таки остается другом, каким была для меня всегда, именно другом, пусть и далеким, ведь все свое время она отдавала отцу и на нашу долю его приходилось немного.

– Здравствуй, сын, неужели бы я могла хоть когда-нибудь стать твоим врагом?

Он был поражен, увидев ее стоящей подле его кровати, и отца тоже, и это было странно, потому что он помнил, что его отец умер, только это, казалось, не имело никакого значения. Он быстро выскочил из постели, не чувствуя никакой боли, и вот он уже радостно болтает с ними в катере, который пересекает гавань Гонконга, небо над ними все в грозовых тучах, родители почтительно слушают и одобрительно кивают его мудрым планам, Анжелика сидит на корме, ее платье прозрачно, груди манят, теперь уже ничем не прикрытые, его ладони ложатся на них, опускаются ниже, вот она вся обнажена, ее тело извивается, прижавшись к нему, руки ласкают его лицо…

– Малкольм?

Вздрогнув, она пробудился. Анжелика сидела подле кровати и улыбалась ему; ее пеньюар из голубого шелка был богатым и пристойным. Сон растаял, остались лишь угроза и обещание, которые несло с собой ее тело и которые не затухая пульсировали в его подсознании.

– Я… о, я заснул, моя дорогая, но сон был о тебе.

– В самом деле? И что тебе снилось?

Он нахмурился, силясь вспомнить.

– Забыл, – произнес он, улыбаясь ей с подушки. – Помню лишь, что ты была прекрасна. Мне очень нравится твой пеньюар.

Она весело закружилась, чтобы он мог получше его рассмотреть.

– Его сшил тот портной, которого Джейми нашел для меня по твоей просьбе! Mon Dieu, Малкольм, я… мне кажется, он просто чудо… я заказала ему четыре платья, надеюсь, ты не будешь возражать… о, спасибо! – Она наклонилась и поцеловала его.

– Погоди, Анжелика, погоди секундочку. Смотри! – Он осторожно поднялся, превозмогая боль, убрал обе руки, на которые опирался, и протянул их ей.

– Это замечательно, cheri, – восхищенно воскликнула она, беря его руки в свои. – Ах, мсье Струан, я думаю, мне следует позаботиться о том, чтобы меня постоянно сопровождала горничная и я никогда больше не оставалась одна в вашей спальне.

С улыбкой она шагнула ближе, бережно положила руки ему на плечи, позволила его рукам обнять ее за талию и поцеловала его. Ее поцелуй был легким, сулил многое и ускользнул от его настойчивого требования большего. Без всякой задней мысли она коснулась поцелуем его уха, потом выпрямилась и не стала убирать его голову, которая покоилась у нее на груди, эта близость доставляла ей удовольствие – ему еще большее: мягкий шелк, с этим сверхъестественным, ни на что не похожим, особым теплом под ним.

– Малкольм, ты по-настоящему-по-настоящему серьезно решил, что хочешь жениться на мне? – Она почувствовала, как его руки сильнее сжали ее, а лицо дернулось от боли.

– Конечно. Я же столько раз тебе говорил.

– А как ты думаешь, как ты думаешь, твои родители… пардон, твоя матушка, она одобрит наш брак, да? О, я так надеюсь на это.

– Да, о да, она одобрит, одобрит обязательно.

– Можно мне написать папа́, я бы хотела рассказать ему?

– Разумеется, напиши когда захочешь, я тоже напишу ему, – хрипло произнес он, утонув с головой в ее нежности. Он поцеловал шелк ее пеньюара под губами – желание заставило его забыть о приличиях, – потом еще раз, горячее, и едва не выругался вслух, когда почувствовал, как она отстранилась, прежде чем это зашло слишком далеко. – Извини, – пробормотал он.

– Твое «извини» излишне, как и всякое англосаксонское чувство вины, моя любовь. Между нами это ни к чему, – мягко сказала она. – Я тоже хочу тебя. – Затем, следуя своему плану, она поменяла настроение, полностью владея собой, заражая его своим счастьем. – Теперь я превращаюсь в сестру Найтингейл.

Она взбила ему подушки и принялась поправлять постель.

– Сегодня мсье Сератар дает французский ужин, а завтра он устраивает вечеринку для всех. Андре Понсен дает маленький концерт из фортепианных произведений Бетховена – мне он нравится гораздо больше Моцарта, – будет также Шопен и новая пьеса одного молодого человека по имени Брамс. – За окном зазвонил церковный колокол, созывая прихожан на утреннюю службу, почти тотчас к нему присоединились другие; нежнее и мелодичнее остальных звучал колокол католической церкви. – Ну вот, – сказала она, помогая ему удобно лечь. – Сейчас я отправляюсь делать свой туалет и вернусь после Мессы, когда тебе тоже сделают туалет.

Он удержал ее руку.

– «Когда тебя вымоют». Ты удивительная. Я люблю те… – Внезапно они оба посмотрели на дверь: кто-то поворачивал ручку, пытаясь войти. Но дверь была заперта на задвижку.

– Я сделала это, когда ты спал. – Она весело хихикнула, как маленькая девочка, играющая в игру. Ручка опять задергалась. – Слуги всегда входят к тебе без стука, им нужно преподать урок!

– Масса! – раздался голос слуги из-за двери. – Чай-йа!

– Скажи ему, пусть уйдет и вернется через пять минут.

Струан, разделяя ее открытое удовольствие, громко распорядился на кантонском наречии, и они услышали, как китаец, ворча, удалился.

Она рассмеялась.

– Ты должен научить меня по-китайски.

– Я попробую.

– Как будет «я люблю тебя»?

– У них нет слова «любовь», как у нас.

Она расстроенно нахмурилась.

– Как это грустно!

Анжелика порхнула к двери, отодвинула запор, послала ему воздушный поцелуй и исчезла в своей комнате. Задвижка с ее стороны со щелчком встала на место.

Он не отрываясь смотрел на дверь, изнывая от желания. Потом его чуткое ухо уловило перемену в колокольном звоне: тот стал более настойчивым. Это напомнило ему: месса!

Сердце его сжалось. Я и не подумал об этом, о том, что она католичка. Мама не признает иной церкви, кроме англиканской: дважды по воскресеньям – под руку с отцом, и мы следом, друг за дружкой – вместе со всеми добропорядочными семьями Гонконга.

Католичка?

Ну и пусть, я… мне все равно. Она должна быть моей, сказал он себе; здоровая, жадная, пульсирующая боль внизу живота прогоняла острую резь из внутренностей.

– Я не могу иначе.

Этим днем четыре покрытых потом японских носильщика опустили окованный железом сундук на пол. За ними наблюдали три чиновника бакуфу, все очень низкого ранга, сэр Уильям, переводчики, офицер из армейского казначейства, меняла британской миссии, китаец по национальности, и Варгаш, который был приглашен присматривать за ним.

Все они находились в большом зале для приемов британской миссии, окна были открыты, и сэр Уильям с трудом удерживался от широкой улыбки. Очень церемониально один из чиновников извлек из складок кимоно причудливой формы ключ и отпер сундук. Внутри оказались мексиканские серебряные доллары, несколько тэйлов золота в брусках – весом около унции с третью – и несколько тэйлов серебра.

– Спросите, почему вся компенсация не выплачивается в золоте, как было условлено.

– Чиновник говорит, что они не успели собрать столько золота за такое короткое время, но это все чистые мексиканские доллары, законная валюта, и он просит вас дать ему расписку. – Слово «чистые» означало, что эти монеты не были подпилены или обкусаны кусачками – весьма распространенная практика, – чтобы сбыть их потом любому, кто недостаточно осторожен.

– Начинайте подсчет.

Лучась от счастья, меняла высыпал содержимое сундука на ковер. Его наметанный глаз тут же углядел обрезанную монету, Варгаш заметил еще одну, и еще. Их откладывали в сторону. Все глаза не отрываясь смотрели на ковер, на аккуратные, быстро растущие столбики монет. Пять тысяч фунтов были огромной суммой в те времена, когда оклад штатного переводчика составлял четыреста фунтов в год, из которых он еще платил за жилье. Меняла получал сотню (правда, изрядный процент всего, что проходило через его руки, тем или иным образом прилипал к ним), слуга в Лондоне – двадцать фунтов в год, и не было ни одного свободного места, солдат – пять пенсов в день, матрос – шесть, адмирал – шестьсот фунтов в год.

Подсчет был быстро закончен. Оба менялы дважды проверили вес каждого маленького слитка золота, затем – вес каждого столбика обрезанных монет, потом, быстро щелкая костяшками счет, определили общую сумму согласно текущему курсу.

Варгаш подвел итог:

– Получается следующее, сэр Уильям: четыре тысячи восемьдесят четыре фунта, шесть шиллингов и семь пенсов с фартингом чистой монетой, пятьсот двадцать фунтов ровно золотом, девяносто два фунта шестнадцать шиллингов подрубленными монетами – итого четыре тысячи шестьсот девяносто семь фунтов, два шиллинга и семь пенсов с фартингом.

– Простите, восемь пенсов, масса. – Китаец поклонился и покивал головой, отчего затряслась его косичка, длинная и толстая. Эту маленькую, сохраняющую лицо поправку он сделал по предварительному соглашению с Варгашем, решив, что сумма, которую его португальский коллега вычел в качестве их гонорара – два с половиной процента или сто семнадцать фунтов, восемь шиллингов и шесть пенсов на двоих, – была меньше, чем та, которую выкроил бы он, но все же приемлема за получасовой труд.

– Уберите все назад в сундук, Варгаш, – распорядился сэр Уильям, – и выдайте им расписку. Сделайте в ней помету, что недоплата будет начислена к последнему платежу. Иоганн, поблагодарите их и скажите, что мы ожидаем получения полной суммы, золотом, через девятнадцать дней.

Иоганн подчинился. Японский переводчик тут же начал переводить длинное заявление.

– Они просят об отсрочке, сэр, и…

– Никакой отсрочки. – Сэр Уильям вздохнул, отпустил остальных и приготовился скучать еще час. Он закрыл уши и задумался о своем, но вдруг с удивлением услышал, как Иоганн сказал:

– Они неожиданно перешли сразу к делу, сэр, речь идет о встрече в Эдо, сэр. Они просят, чтобы встречу отложили еще на тридцать дней, то есть всего получается на пятьдесят дней, считая от сегодняшнего… дословно это звучит так: сёгун к тому времени уже вернется из Киото, и он поручил Совету старейшин передать всем иностранным посланникам, что даст им аудиенцию в этот день.

Чтобы выиграть время и обдумать услышанное, сэр Уильям крикнул:

– Лун!

Китаец появился в тот же момент.

– Чай!

Подносы прибыли через несколько секунд. А также сигары, нюхательный и курительный табак. Скоро комната наполнилась дымом, все начали кашлять, а сэр Уильям тем временем продумывал варианты.

Во-первых и в-главных, я, вероятнее всего, имею дело с какой-нибудь мелкой сошкой, поэтому все, о чем мы договоримся, будет подлежать дальнейшему согласованию. Далее, в любом случае пятьдесят дней, без сомнения, растянутся на два месяца, даже три, но если мы добьемся аудиенции у высшей власти – разумеется, Британия возглавит делегацию посланников, – это будет серьезным, очень серьезным шагом вперед. Если разобраться, я готов ждать и три, даже четыре месяца. К тому времени я получу разрешение лорда Рассела на открытие военных действий, подкрепления с Гонконга и из Индии будут на пути сюда, адмирал получит свои чертовы полномочия и в нашем распоряжении окажутся достаточные силы, чтобы в случае необходимости занять, удержать и укрепить Эдо.

Я мог бы сказать, давайте встретимся, как планировали, а потом будет аудиенция с сёгуном. Это был бы наилучший вариант, но я чувствую, они не пойдут против воли этого их таинственного сёгуна и будут так или иначе тянуть, вилять и опять все запутают.

– Их представитель говорит, – перевел Иоганн, – поскольку мы пришли к согласию, мы прощаемся с вами.

– Я не давал никакого согласия. Отсрочка на тридцать дней невозможна по многим причинам. Мы уже договорились о встрече с Советом старейшин, которая состоится в назначенный день, а затем, десятью днями позже, мы с удовольствием встретимся с сёгуном.

После часа шумного всасывания воздуха, возмущенных молчаний, англосаксонской прямолинейности сэр Уильям дал уговорить себя, и стороны сошлись на компромиссном варианте: встреча с Советом старейшин состоится, как назначено, а встреча с сёгуном произойдет двадцатью днями позже.

Оставшись наедине с сэром Уильямом, Иоганн произнес:

– Они не станут этого придерживаться.

– Да, я знаю. Это не страшно.

– Сэр Уильям, срок моего контракта истекает через пару месяцев. Я не стану его возобновлять.

– Я не смогу обойтись без ваших услуг по крайней мере полгода, – резко заметил ему сэр Уильям.

– Пора мне отправляться домой. Скоро это место станет кровавой баней, и мне вовсе не хочется, чтобы моя голова торчала на пике.

– Я увеличу ваше жалованье на пятьдесят фунтов в год.

– Дело не в деньгах, сэр Уильям. Я устал. На девяносто восемь процентов все эти переговоры – sheiss[19]. У меня больше нет терпения, чтобы копаться в бочке навоза, отыскивая зернышко пшеницы!

– Вы нужны мне на эти две встречи.

– Они никогда не состоятся. Два месяца с небольшим, и я снимаюсь с якоря, в тот самый день, что стоит в контракте. Извините, сэр Уильям, но это окончательно, а теперь я пойду напьюсь. – Он ушел.

Сэр Уильям прошел через холл в свой кабинет, подошел к окну и окинул взглядом горизонт. Солнце клонилось к закату. Никаких признаков возвращающегося флота. Дай бог, чтобы все корабли уцелели. Иоганна так или иначе необходимо удержать. Тайрер будет готов не раньше чем через год, и это в лучшем случае. Кого мне найти на это время из тех, кому можно доверять? Черт бы все побрал!

Лучи умирающего солнца освещали скромно обставленную комнату. Работать с бумагами было уже трудно, поэтому он зажег масляную лампу, тщательно отрегулировал фитиль. На столе лежали пачки депеш, его номер альманаха «Круглый год», давно прочитанный от первой до последней страницы вместе со всеми газетами с последнего пакетбота, несколько номеров «Иллюстрейтед Лондон ньюз» и «Панча». Он взял в руки сигнальный экземпляр «Отцов и детей» Тургенева на русском языке, присланный ему другом при санкт-петербургском дворе вместе с английскими и французскими книгами, начал читать, но не смог сосредоточиться на чтении, отложил роман в сторону и начал второе за сегодняшний день письмо губернатору Гонконга, излагая подробности прошедшей встречи и запрашивая замену для Иоганна. В комнату неслышно вошел Лун, прикрыв за собой дверь.

– Да, Лун?

Лун подошел к его столу, помолчал нерешительно, потом осторожно заговорил, понизив голос:

– Масса, слышать беда, беда сколый на Эдо, в Балсой дом, балсой беда.

Сэр Уильям поднял глаза и пристально посмотрел на него. Большим домом китайские слуги называли их миссию в Эдо.

– Что за беда?

Лун пожал плечами.

– Беда.

– Когда беда?

Лун опять пожал плечами.

– Виски вода, хейа?

Сэр Уильям задумчиво кивнул. Время от времени Лун шепотом пересказывал ему разные слухи и со сверхъестественным постоянством оказывался прав. Сэр Уильям смотрел, как он бесшумно прошел к буфету и смешал ему виски с водой, как раз так, как он любил.

Филип Тайрер и капитан шотландцев в килте наблюдали тот же самый закат из окна второго этажа британской миссии в Эдо. Группы самураев, как обычно, располагались за стенами и на всех подступах к вершине холма. Оттенки темно-красного, оранжевого и коричневого у пустынного горизонта смешивались с полоской голубого неба, прижавшейся к самому морю.

– Хорошая завтра будет погода?

– Я мало чего знаю про здешнюю погоду, мистер Тайрер. Вот если бы мы были в Шотландии, я бы предсказал вам все тютелька в тютельку. – Капитан, тридцатилетний светловолосый вояка с такой выправкой, что казалось, будто он проглотил шомпол, рассмеялся. – Дождь, кое-где ливень… однако окей, в целом, не слишком скверно.

– Я никогда не бывал в Шотландии, но обязательно съезжу туда в следующий отпуск. Когда вы возвращаетесь домой?

Может быть, на следующий год или через год. Я здесь всего лишь второй год служу.

Их внимание опять обратилось к площади. Четыре рядовых-шотландца и сержант поднялись вверх по холму сквозь ряды самураев и вошли в железные ворота, закончив регулярный обход причала, где располагались катер и отряд морских пехотинцев. Самураи не пропадали ни на секунду. Они стояли вокруг миссии, иногда беседуя между собой, или собирались кучками у костров, которые разводили, когда становилось холодно; в их среде постоянно происходило движение. Ни одному британцу, солдату или работнику миссии не препятствовалось покидать ее или возвращаться обратно, хотя каждый подвергался напряженному, всегда молчаливому рассматриванию.

– Извините, я пойду повидаюсь с сержантом, еще раз проверю, на месте ли катер, на всякий случай, и отдам приказ закрываться на ночь. Ужин в семь, как обычно?

– Да. – Оставшись один, Тайрер подавил нервный зевок, потянулся и двинул рукой, чтобы унять легкую ноющую боль в ней. Его рана полностью затянулась, и ему уже не нужно было носить руку на перевязи. Мне чертовски повезло, подумал он, правда, никак не с Крошкой Вилли. Дьявольщина, надо же ему было прислать меня назад. Я ведь, кажется, должен готовиться стать переводчиком, а не тащить на себе всю работу. Черт, черт, черт! А теперь я пропущу концерт Андре, который мне так хотелось послушать. И Анжелика там обязательно будет.

Слухи о ее тайной помолвке облетели Поселение, точно фен[20], взбудоражив всех. Намеки, которые роняли ей или Струану, остались безрезультатными: ни подтверждения, ни опровержения, ни даже какого-либо ключа. В клубе пари заключались из расчета два к одному, что это факт, и двадцать к одному, что эта свадьба никогда не состоится.

– Струан не встает с постели и еле дышит, она католичка и, ради бога, Джейми, ты же знаешь его матушку!

– Принято! Ему с каждым днем все лучше, и вы не знаете его так, как знаю я. Десять гиней против двух сотен.

– Чарли, сколько ты поставишь против того, что парень уже нырнул в дамки?

– О, ради всего святого!

– Ангельские Грудки тебе не шлюха какая-нибудь, черт бы тя побрал!

– Тысяча к одному?

– Идет, клянусь Господом… золотая гинея!

К отвращению Тайрера и Паллидара, ставки и пари менялись ежедневно, касаясь все более интимных и подробных деталей.

– Ну и отребье же здесь собралось!

– Вы безусловно правы, Паллидар. Гнусные типы!

Ко всем этим непрекращающимся толкам и пересудам насчет Анжелики и Струана добавлялось еще больше рассуждений и предположений о силе и размахе прошедшего шторма и судьбе флота. Многие опасались, что он мог попасть в большую беду. Вообще прогнозы выстраивались довольно мрачные. Японские купцы нервничали сильнее, чем обычно, шепотом передавая слухи о восстаниях по всей Японии против или за бакуфу, о том, что таинственный микадо, считавшийся чем-то вроде верховного жреца всех японцев и державший в своих руках власть в Киото, приказал всем самураям напасть на Иокогаму.

– Чушь собачья, если хотите знать мое мнение, – говорили европейцы друг другу, но все больше ружей покупалось с каждым днем, и даже жены двух торговцев, единственные замужние женщины в Поселении, ложились спать, оставляя рядом с кроватью заряженные пистолеты. Пьяный Город, по слухам, превратился в настоящий вооруженный лагерь.

Затем, несколько дней назад, прямой акт войны: американское торговое судно, сильно потрепанное штормом, доковыляло до Иокогамы. Следуя из Шанхая в Иокогаму с грузом серебра, боеприпасов и оружия, чтобы затем двинуться дальше на Филиппины, взяв на борт опиум, чай и разные другие товары, оно было обстреляно береговыми батареями в проливе Симоносеки.

– Как же, обстреляли вас, еще чего не выдумай! – крикнул кто-то посреди взрыва возмущения в клубе.

– Так оно и было, черт побери, именно обстреляли! А мы к тому же шли, никого не трогая, что твои лютики на поляне! Эти ублюдки из Тёсю оказались довольно меткими стрелками – и какой только сумасшедший сукин сын продал им эти чертовы пушки? Снесли нам бом-брамселя, прежде чем мы успели сообразить, в чем дело, и попробовали уйти из-под обстрела. Мы, конечно, открыли ответный огонь, да у нас только и было что пара зачуханных пятифунтовок, черт бы их побрал, из них хоть в лоб пали, даже не зачешется. Мы насчитали у них не меньше двадцати пушек.

– Бог ты мой, два десятка пушек при толковых артиллеристах запросто смогут наглухо запереть Симоносеки, а ежели это случиться, мы здорово влипнем. Это самый быстрый и единственный безопасный путь сюда.

– Это верно! Проход во внутренние моря нам необходим, клянусь Богом!

– Куда, черт подери, запропастился наш флот? Они могли бы отправиться туда и посшибать все эти батареи к чертовой матери! А то, что станется с нашей торговлей?

– Да, где наш флот? Надеюсь, с ним ничего не случилось!

– А если случилось?

– Чарли, нам просто придется послать за другим…

Глупцы, подумал Тайрер, все, о чем они могут думать, это выпивка, деньги и «послать за флотом».

Слава богу, французский адмирал привез назад Андре Понсена. Я благодарю Господа за Андре Понсена, хотя он человек со странностями и не отличается постоянством, но это лишь потому, что он француз. Благодаря ему у меня уже есть два учебника, в которых полным-полно японских слов и выражений, а мой дневник до отказа напичкан всяким фольклором и местными обычаями. Мне назначена встреча с иезуитом, когда я снова вернусь в Иокогаму. Такой замечательный прогресс, а ведь мне так важно выучить японский как можно быстрее. И я уже не говорю о Ёсиваре.

Три посещения. Первые два предприняты вместе с Андре, третье – самостоятельно.

– Андре, я просто не могу высказать, как я ценю все то время, что вы посвящаете мне, и всю вашу помощь. Что же касается сегодняшней ночи, я буду вечно вам за нее благодарен, вечно.

Он сказал это после первого визита.

С наступлением сумерек, нервничая, краснея, истекая потом, почти не в состоянии вымолвить ни слова, но стараясь держаться «настоящим мужчиной», он вышел из Поселения следом за Андре, присоединившись к оживленной толпе мужчин, направлявшихся в сторону Ёсивары. Они миновали самурайскую стражу, вежливо приподняв цилиндры и получив в ответ небрежные поклоны, перешли через Мост в Рай и приблизились к высоким воротам в глухой деревянной ограде.

– «Ёсивара» означает «место, где растет тростник», – словоохотливо объяснял ему Андре. Оба они изрядно приободрили себя шампанским, но Тайреру это не помогло, даже наоборот: вино лишь усилило его тревогу и опасения. – Так назывался район в Эдо, отвоеванный у болота, где был выстроен обнесенный со всех сторон оградой квартал для публичных домов, первый в истории Японии. Выстроен по приказу сёгуна Торанаги два с половиной века назад. До этого бордели были в беспорядке разбросаны по всему городу. С тех пор, как рассказывают, все города, и большие и маленькие, имеют похожие кварталы, на каждый из них получено разрешение властей и все они строго контролируются. По традиции многие по-прежнему называются Ёсиварами. Видите вон там?

Над воротами виднелись изящно вытравленные на дереве китайские иероглифы.

– Они означают: «Страсть не дает покоя, выход ей должно найти».

Тайрер нервно рассмеялся. Перед воротами и внутри он заметил большое количество стражников. Вчера вечером, когда Андре предложил проводить его сюда – они тогда сидели в клубе и выпивали, – Тайрер упомянул одного торговца, который рассказал ему, что стражники поставлены там не столько следить за порядком, сколько не давать шлюхам сбежать.

– Получается, что на самом деле все они рабыни, не так ли?

Он был шокирован, увидев, как Понсен сердито вспыхнул.

– Mon Dieu, не считайте их шлюхами и не зовите их шлюхами в нашем понимании этого слова. Они не рабыни. Некоторые из них связаны договором на несколько лет, многие проданы родителями еще в юном возрасте, опять же на определенное количество лет, но их контракты одобрены бакуфу и все зарегистрированы. Они не шлюхи, они дамы Ивового Мира, и не забывайте об этом. Дамы!

– Извините, я…

Но Андре пропустил его извинение мимо ушей.

– Некоторых из них называют гейшами – девами искусства, – они обучены развлекать вас, петь и танцевать и играть в разные глупые игры. Гейши не для постели. Остальные… mon Dieu, я уже говорил вам, не думайте о них как о шлюхах, думайте о них как о девах наслаждения, обученных доставлять удовольствие, и это обучение длилось много лет.

– Простите, я не знал.

– Если вы будете обращаться с ними как подобает, они доставят вам удовольствие, практически любое, какое вы пожелаете, – если сами захотят этого и если деньги, которые вы платите, достаточны. Вы отдаете им деньги, которые не имеют никакого значения, они отдают вам свою молодость. Это неравная сделка. – Андре странно посмотрел на него. – Они отдают вам свою молодость и прячут слезы, которые вы им приносите. – Он залпом допил свое вино и уставился в пустой бокал, внезапно помрачнев и сразу как-то потухнув.

Тайрер вспомнил, как он, не поднимая глаз, снова наполнил бокалы, проклиная себя за то, что разрушил чувство легкой, безмятежной дружбы, такой ценной для него дружбы, обещая себе впредь быть осторожнее и гадая, чем мог быть вызван этот внезапный приступ ярости.

– Слезы?

– Их жизнь нельзя назвать хорошей, и все равно она не всегда бывает плохой. Для некоторых она может стать волшебной. Самые красивые и утонченные из них становятся знаменитыми, их добиваются для себя даже самые высокопоставленные даймё – короли – в стране. Они могут найти себе хорошего мужа, богатого купца, даже самурая. Но для наших дам Ивового Мира, предназначенных для нас, гайдзинов, – с горечью продолжал Андре, – нет иного будущего, кроме как открыть свой дом здесь же, пить саке и нанимать других девушек. Mon Dieu, обращайтесь с ними достойно, потому что, оказавшись здесь, они становятся нечистыми в глазах всех остальных японцев.

– Извините. Какой ужас.

– Да, никто даже не понима… – Взрыв пьяного хохота заглушил его слова. Клуб был полон людьми, разгоряченными, шумными. – Поверьте мне, этим кретинам все равно, им плевать на все это, всем до единого, кроме Кентербери, тот понимал. – Андре поднял глаза от остатков вина в бокале. – Вы молоды и чисты сердцем, вы пробудете здесь год или два и, как будто, хотите учиться, поэтому я подумал… здесь можно узнать так много… так много хорошего, – вдруг сказал он и ушел.

Это было прошлой ночью, и вот теперь они входили в ворота Ёсивары. Андре достал свой маленький пистолет.

– Филип, вы вооружены?

– Нет.

Андре передал пистолет подобострастному прислужнику, который выдал ему расписку и положил его вместе со многими другими.

– Никому не разрешено носить оружие внутри ограды – это правило соблюдается во всех Ёсиварах, даже самураи должны расстаться со своими мечами. On y va![21]

Перед ними по обе стороны широкой центральной улицы и отходивших от нее узких боковых стояли ряды аккуратных маленьких домиков, многие из которых представляли собой просто закусочные и крошечные бары, где можно было поесть или выпить; все дома были деревянными, с верандами и раздвижными панелями-содзи, затянутыми промасленной бумагой, все были подняты над землей на низких столбиках. Всюду яркие краски и россыпи живых цветов, шум и смех и множество фонарей, свеч, масляных ламп.

– Угроза пожара здесь огромна, Филип. Вся Ёсивара сгорела дотла уже в первый год, но через какую-то неделю жизнь тут опять била ключом.

На каждом из домов был начертан свой знак. Некоторые имели открытые двери и отодвигавшиеся в сторону окна-содзи. В этих окнах сидело и стояло много девушек, одетых богато или скромно в кимоно самого различного качества, в зависимости от престижности заведения. Другие девушки прогуливались, некоторые с цветными зонтиками, некоторые в сопровождении служанок, не обращая особого, а то и вовсе никакого внимания на пяливших глаза мужчин. В толпе сновали торговцы самым разным товаром и множество девушек-зазывал, громко превозносивших достоинства своих домов на лаконичном гортанном пиджине, каждая на свой лад, однако все перекрывала веселая, возбужденная болтовня и разговоры будущих клиентов, многих из которых узнавали в лицо, многие из которых уже имели здесь свои излюбленные места. Японцев не было, кроме стражников, слуг, носильщиков и массажистов.

– Никогда не забывайте, что Ёсивары – это места радости, плотских наслаждений, включая еду и питье, и что в Японии не существует такого понятия, как грех, первородный или какой-либо другой. – Андре расхохотался и повел его сквозь толпы людей, сохранявших, несмотря на оживленность, известный порядок, не считая нескольких пьянчуг, сцепившихся друг с другом. Этих быстро и добродушно растащили в стороны огромные опытные вышибалы, драчунов тут же усадили на стулья и вездесущие прислужницы поднесли им еще саке.

– Пьянство здесь поощряют, Филип, потому что пьяницы теряют счет деньгам. Но никогда не пытайтесь затеять ссору с вышибалой, вы даже представить себе не можете, как здорово они дерутся без оружия.

– В сравнении с Пьяным Городом здесь порядка не меньше, чем на Набережной регента в Брайтоне. – Какая-то шумливая девица схватила Тайрера за руку и постаралась затащить его в дверь.

– Саке, хейа? Дзиг-дзиг сир'на харосый, масса…

– Ийе, домо, ийе… – выпалил Тайрер – нет, спасибо, нет – и торопливо догнал Андре. – Бог мой, я насилу вырвался от нее.

– Это их работа. – Андре свернул с главной улицы, прошел между домами, повернул еще в один переулок, остановился перед неказистой дверью в ограде с грязной вывеской над ней и постучал. Тайрер узнал иероглифы, которые Андре показывал ему раньше: дом Трех Карпов. Крошечная решетка в двери скользнула в сторону. Глаза внимательно рассмотрели их. Дверь открылась, и Тайрер очутился в волшебной стране.

Маленький сад, масляные фонари и горящие свечи. Влажно поблескивающая дорожка из плоских серых камней, уложенных в зеленом мху, островки цветов, много карликовых кленов – кроваво-красные листья на том же зеленом фоне – бледно-оранжевый свет, пробивающийся через матовые содзи. Миниатюрный мостик через маленький ручей, шум водопада неподалеку. На веранде сидела на коленях женщина средних лет, мама-сан, в роскошном кимоно и с высокой красивой прической.

– Bon soir, мсье Фурансу-сан, – сказала она, положила обе ладони на пол веранды и поклонилась.

Андре поклонился в ответ.

– Райко-сан, конбанва. Икага дэсу ка? – Добрый вечер, как вы поживаете? – Корэ ва ватати но ломодати дэсу, Тайрер-сан. – Это мой друг, мистер Тайрер.

– А со дэсу ка? Тайра-сан? – Она низко поклонилась, Тайрер неловко поклонился в ответ, потом она сделал им знак следовать за ней.

– Она говорит, что Тайра – старинное японское имя, очень знаменитое. Вам повезло, Филип, большинство из нас довольствуются прозвищами. Я – Фурансу-сан, только так им удается выговорить слово «француз».

Они сняли туфли, чтобы не запачкать очень чистые и дорогие татами, потом сели в комнате, скрестив под собой ноги – Филип сидел так впервые, и ему было очень неудобно. Андре Понсен показал ему такояму, альков, где вывешивался особый свиток с иероглифами и помещалась композиция из живых цветов, менявши[ся каждый день, объясняя все в деталях, чтобы Тайрер мог по достоинству оценить качество содзи и дерева.

Подали саке. Прислужница была совсем юной, лет, наверное, десяти, с некрасивым лицом, но управлявшаяся с подносами умело и в полном молчании. Райко налила вино: сначала Андре, потом Тайреру, потом себе. Она сделала глоток, Андре осушил крошечную чашечку и протянул ее, чтобы ее наполнили снова, Тайрер последовал его примеру, находя вкус саке не неприятным, но пресным. Обе чашечки были немедленно наполнены, осушены и наполнены снова. Принесли еще подносы и еще кувшинчики с саке.

Тайрер скоро потерял счет чашечкам, но по телу разлилось приятное тепло, он забыл все свои тревоги и наблюдал и слушал разговор Андре и мамы-сан, не понимая почти ничего, лишь отдельные слова тут и там. Волосы Райко были черными и блестящими, с большим количеством красивых гребней в высокой прическе. Ее лицо было покрыто толстым слоем белого порошка, оно не было ни красивым, ни уродливым – просто непривычным. На розовом кимоно переплетались зеленые карпы.

– «Карп» по-японски кой, обычно это знак удачи, – объяснил ему Андре до прихода сюда. – Любовница Таунсенда Харриса, куртизанка из Симоды, которую бакуфу назначили развлекать его, звалась Кой, но, боюсь, ей это счастья не принесло.

– О? А что случилось?

– В истории, которую пересказывают друг другу здешние куртизанки, говорится, что он обожал ее и, уехав, оставил ей много денег, достаточно, чтобы она жила безбедно – она провела с ним около двух лет. Вскоре после того, как он вернулся в Америку, она просто исчезла. Вероятно, спилась и умерла или покончила жизнь самоубийством.

– Она так сильно любила его?

– Говорят, что в самом начале, когда бакуфу впервые заговорили с ней об этом, она наотрез отказалась быть с чужестранцем – это было неслыханное нарушение всех правил, не забывайте, что он был самым первым из тех, кому по-настоящему разрешили жить на японской земле. Она умоляла бакуфу выбрать кого-то другого, позволить ей жить в мире, говорила, что станет буддийской монахиней, даже клялась, что убьет себя. Однако они были упорны не меньше нее, умоляя ее помочь им решить проблему с этим гайдзином, неделями упрашивая ее стать его наложницей, преодолевая ее сопротивление им одним известными способами. Поэтому она согласилась, и они поблагодарили ее. А когда Харрис уехал, все отвернулись от нее – и бакуфу, и вообще все: «О, прошу прощения, но любая женщина, которая спала с чужестранцем, запятнала себя навеки».

– Как это ужасно!

– Да, в нашем представлении. И как грустно. Но запомните, это Страна Слез. Теперь Кой стала легендой, почитаемая и другими девами Ивового Мира, и теми, кто повернулся к ней спиной. Почитаемая за ее самопожертвование.

– Я не понимаю.

– Я тоже. Этого не понимает ни один из нас. Но им это понятно. Японцы понимают.

Как странно, вновь подумал Тайрер. Взять этот маленький домик, этого человека и эту женщину, ведущих между собой оживленную беседу наполовину на японском, наполовину на пиджине, весело смеющихся друг с другом; одна из них – мадам публичного дома, другой – клиент этого дома, но оба притворяются кем-то еще. Новые и новые бутылочки саке. Потом она поклонилась, встала и вышла.

– Саке, Филип?

– Спасибо. Здесь довольно мило, не правда ли?

После паузы Андре произнес:

– Вы – первый человек, которого я привожу сюда.

– О? Почему я?

Француз повертел в пальцах фарфоровую чашечку, допил последнюю каплю, налил еще, потом заговорил по-французски, мягко и с большой теплотой.

– Потому что вы первый человек, которого я встретил в Иокогаме, обладающий… потому что вы говорите по-французски, вы воспитаны, ваш мозг впитывает все как губка, вы молоды, почти вдвое моложе меня, а? Вам двадцать один, и вы не похожи на других, у вас чистая душа, и вы пробудете здесь несколько лет. – Он улыбнулся, плотнее опутывая его паутиной, говоря только часть правды, придавая ей нужную ему форму. – Если честно, вы первый человек из моих знакомых, который… ну, даже хотя вы англичанин и, по сути, враг Франции, вы единственный, кто, по моему мнению, каким-то образом ценит те знания, которые я здесь приобрел. – Смущенная улыбка. – Трудно объяснить. Может быть, потому, что я всегда хотел стать учителем, может быть, потому, что у меня никогда не было сына – я так и не женился – может быть, потому, что скоро мне придется переехать назад в Шанхай, может быть, потому, что мы в достаточной степени враги и, возможно… возможно, вы могли бы стать хорошим другом.

– Я почел бы за честь быть вашим другом, – тут же произнес Тайрер, попадаясь в расставленную сеть, завороженный этим голосом, – и я действительно считаю, всегда считал, что мы должны быть союзниками, Франция и Британия. Не врагами, а… – Содзи скользнула в сторону. Райко, сидя на коленях за перегородкой, поманила Тайрера. Его сердце подпрыгнуло.

Андре Понсен улыбнулся.

– Просто следуйте за ней и помните все, что я говорил вам.

Словно во сне, Филип поднялся и, пошатываясь, пошел за ней, ступая неслышно. Они миновали коридор, вошли в какую-то комнату, через нее попали на веранду, потом подошли к другой пустой комнате. Она знаком показала ему, чтобы он вошел, задвинула за ним содзи и оставила одного.

Затененная масляная лампа. Жаровня с углями, согревающая комнату. Тени, полутьма и пятна света. Футоны – маленькие квадратные матрацы, – выложенные в постель на полу, постель для двоих. Легкие пуховые покрывала. Две юкаты, цветных хлопчатобумажных халата с широкими рукавами, в которых японцы спали. Маленькая дверь вела в ванную комнату, там горела свеча и стояла высокая деревянная ванна, наполненная горячей водой, от которой поднимался пар. Сладкопахнущее мыло. Низкий табурет на трех ножках. Крошечные полотенца. Все, как предсказывал Андре.

Его сердце билось теперь очень часто, и он силился вспомнить дальнейшие наставления Андре, прогоняя пары саке.

Методично он начал раздеваться. Фрак, жилет, галстук, рубашка, тонкая шерстяная кофта под ней – каждый из этих предметов аккуратно сворачивался и нервно складывался в стопку. Неуклюже присев, он стянул с себя носки, с некоторым колебанием брюки и снова встал. На нем остались только длинные шерстяные кальсоны. Опять недолгое колебание, потом, смущенно пожав плечами, он снял и их и сложил, еще более тщательно. Его тело покрылось гусиной кожей, и он прошел в ванную.

Там он зачерпнул воды из бочки, как его научили, и вылил себе на плечи. Горячая вода приятно согревала озябшую кожу. Еще одна пригоршня, потом раздался звук отодвигаемой содзи, и он оглянулся.

– Господь милосердный, – пробормотал он чуть слышно.

Женщина была грузной, с толстыми руками, в короткой юкате, под которой не было ничего, кроме набедренной повязки. Она двинулась прямиком к нему с плоской улыбкой, знаком показала, чтобы он сел на табурет. В полном смущении он подчинился. Она тут же заметила заживающий шрам на его руке и шумно втянула в себя воздух, потом сказала что-то, чего он не понял.

Он натянуто улыбнулся.

– Токайдо.

Вакаримасу. – Я понимаю.

Потом, прежде чем он успел остановить ее, она вылила воду ему на голову – неожиданно, об этом его не предупреждали – и принялась намыливать и мыть его длинные волосы, потом тело. Пальцы ее были жесткими, опытными и настойчивыми, но она следила за тем, чтобы не потревожить рану. Руки, ноги, спина, грудь, потом она протянула ему кусок ткани, которым мыла его, и показала на промежность. Все еще не придя в себя от потрясения, он вымыл себя там и смиренно протянул тряпочку ей обратно.

– Спасибо, – пробормотал он. – То есть, простите, домо.

Окатив его водой, она смыла остатки мыла и показала на ванну.

– Додзо! – Пожалуйста.

Андре объяснял ему:

– Филип, просто запомните, что, в отличие от нас, у них принято мыться начисто до того, как вы ложитесь в ванну, чтобы другие могли пользоваться той же водой – это очень разумно, ибо не забывайте, что дрова стоят здесь больших денег, а времени на то, чтобы разогреть воду до достаточной температуры, уходит много, поэтому также не мочитесь в нее. И когда будете в ванной, не думайте о банщице как о женщине, она просто помощница. Она очищает вас снаружи.

Тайрер опустился в ванну. Вода была горячая, но не слишком, и он закрыл глаза, не желая смотреть, как женщина будет убираться в ванной после мытья. Господи, думал он, страдая, я никогда не смогу сделать этого с ней. Андре совершил огромную ошибку.

– Но… ну, я… э… не знаю, сколько мне… э… заплатить, или отдать девушке деньги сначала, или что?

– Mon Dieu, вы никогда не должны передавать деньги девушке из рук в руки, нигде, никогда и никому, это верх неприличия, хотя вы можете до хрипоты торговаться с мамой-сан, иногда с самой девушкой, но только после чая или саке. Перед тем как уйти, вы незаметно кладете их в такое место, где она их заметит. В доме Трех Карпов вы вообще не будете давать денег, это особое место – есть и другие такие же, – только для особых клиентов, одним из которых я являюсь. Они станут посылать вам счет, два или три раза в год. Но послушайте, прежде чем мы пойдем, вы должны поклясться Господом Богом, что оплатите счет сразу же, как только его принесут, и что вы никогда, слышите, никогда не приведете в этот дом кого-то еще и не станете ни с кем говорить о нем.

Филип дал требуемую клятву. Ему очень хотелось спросить, сколько это будет стоить, но он не осмелился.

– Этот… э… счет, когда его приносят?

– Когда мама-сан этого захочет. Я уже говорил вам, Филип, вы можете получать удовольствие целый год в кредит, при определенных обстоятельствах – разумеется, я выступаю вашим поручителем…

Горячая вода напоила теплом все его тело. Он едва слышал, как женщина шумно вышла, потом, некоторое время спустя, вновь вошла.

– Тайра-сан?

– Хай? – Да?

Она развернула полотенце. Разомлевший, в каком-то странном полусне, он выбрался из ванны – распарившиеся от воды мышцы плохо слушались его – и позволил ей вытереть себя. Детородный орган он опять вытер сам, обнаружив, что на этот раз ему было легче сделать это в ее присутствии. Расческа для волос. Сухая накрахмаленная юката. Она показала рукой на постель.

Его снова охватила паника. Дрожа всем телом, он заставил себя лечь. Она накрыла его, отвернула второе покрывало и опять вышла.

Его сердце стучало как молот, но ощущение, которое он испытывал, лежа в постели, было удивительно приятным: мягкий матрац, а сам он – чистый и благоухающий, уже много лет он не чувствовал себя таким чистым. Вскоре он немного успокоился, потом услышал, как содзи отодвинулась и снова закрылась, и испытал огромное облегчение, но тут покой покинул его окончательно. Девушка, которую он едва мог разглядеть в полутьме, была крошечной и гибкой, как ивовый прутик. Бледно-желтая юката, длинные волосы рассыпались по плечам. В следующий миг она уже сидела на коленях рядом с кроватью.

– Конбанва, Тайра-сан. Икага дэсу ка? Ватаси ва Ако. – Добрый вечер, господин Тайра. Хорошо ли вы чувствуете себя? Я Ако.

– Конбанва, Ако-сан. Ватаси ва Филип Тайрер дэсу.

Она нахмурила лоб.

– Ф… урри… ф. – Она несколько раз попыталась произнести «Филип», но у нее ничего не вышло, тогда она весело рассмеялась и сказала что-то, чего он не понял, закончив фразу обращением «Тайра-сан».

Он сел на постели, рассматривая ее. Сердце гулко стучало в груди. Он чувствовал себя беспомощным, и его совсем не влекло к ней. А она показывала рукой на кровать рядом с ним.

– Додзо? – Пожалуйста, можно мне?

– Додзо. – При свете свечи он не мог хорошенько разглядеть ее, понял лишь, что она молода, примерно его возраста, решил он; лицо гладкое и белое от пудры, белые зубы, красные губы, блестящие волосы, почти римский нос, глаза – два вытянутых эллипса, мягкая улыбка. Она легла в постель, устроилась там, повернулась и посмотрела на него. В ожидании. Смущение и неопытность парализовали его.

Господи Иисусе, как мне сказать ей, что я не хочу ее, никого сейчас не хочу, что я не могу, я знаю, что не могу, и я не буду, сегодня не буду, у меня не получится, я опозорюсь, а Андре… Андре! Что я скажу ему? Я стану всеобщим посмешищем, о господи, зачем я согласился?

Она протянула руку и коснулась его щеки. Он невольно вздрогнул.

Ако промурлыкала несколько нежных ободряющих слов, улыбаясь про себя при этом. Она знала, чего ожидать от этого ребенка, еще не ставшего мужчиной, Райко-сан хорошо подготовила ее к сегодняшней ночи:

– Ако, сегодня вечером наступит редкий момент в твоей жизни и ты должна запомнить каждую мелочь, чтобы утром за первой едой угостить нас подробным рассказом. Твой сегодняшний клиент – друг Француза, и второго такого не встретить в нашем мире – он девственнен. Француз говорит, что он так робок, что в это даже невозможно поверить, он будет напуган и, вероятнее всего, расплачется, когда его Благородное Орудие подведет его, он может даже обмочить постель с горя и расстройства, но ты не волнуйся, дорогая Ако, Француз уверяет меня, что ты можешь вести себя с ним совершенно обычно и что тебе не о чем беспокоиться.

– Ииии, я никогда не пойму гайдзинов, Райко-сан.

– Я тоже. Нет сомнения, они – странный народ, и невоспитанный, но, по счастью, многие из них весьма богаты, и раз уж наша судьба быть здесь, мы должны брать от нее все, что только можно. Запомни главное: Француз говорит, что это очень важный английский чиновник, который может стать нашим клиентом на долгий срок, поэтому добейся, чтобы он обязательно познал Облака, Пролившиеся Дождем, добейся как угодно, даже если… даже если тебе придется прибегнуть к Крайнему Средству.

– О ко!

– Речь идет о чести всего дома.

– О! Я понимаю. Раз так… Я непременно добьюсь того, о чем вы говорите.

– Я ничуть не сомневаюсь в тебе, Ако-тян, в конце концов, твой опыт в нашем Ивовом Мире насчитывает почти три десятилетия.

– Как вы думаете, его вкусы похожи на вкусы Француза?

– То есть нравится ли ему, когда его щекочут сзади и время от времени пользуются Жемчужинами Наслаждения? Возможно, тебе следует быть готовой к этому, но я прямо спросила Француза, имеет ли юноша склонность к мужчинам, и он заверил меня, что нет. Любопытно, почему Француз выбрал именно наш дом, чтобы впервые привести сюда своего друга, а не один из тех, которые он теперь стал посещать.

– Дом никак не был в этом виноват, никогда. Пожалуйста, гоните от себя такие мысли, Райко-тян. Для меня большая честь, что вы остановили свой выбор на мне, я сделаю все необходимое.

– Разумеется. Ииии, если вспомнить, что Дымящиеся Стебли гайдзинов обычно гораздо длиннее и крупнее, чем у цивилизованных людей, и что в большинстве своем гайдзины совокупляются удовлетворительно, хотя и без присущего японцам пыла, утонченности и стремления изведать пределы своих ощущений – один лишь Француз составляет в этом исключение, – можно было бы подумать, что они с радостью предаются этому занятию, как любые нормальные люди. Однако это не так. Их разум затянут паутиной, они почему-то считают, что совокупление есть не самое божественное наслаждение, данное нам в этой жизни, а некий тайный, религиозный обряд, несущий зло. Поистине странно.

Действуя теперь наугад, Ако придвинулась ближе, погладила юношу по груди, потом опустила руку ниже и с трудом удержалась от того, чтобы не расхохотаться вслух, когда он испуганно вздрогнул. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы вполне овладеть собой.

– Тайра-сан? – тихо проговорила она.

– Да, то есть хай, Ако-сан?

Она взяла его руку и положила под юкату себе на грудь, наклонилась к нему и поцеловала в плечо, предупрежденная о ране на руке, которую нанес ему храбрый сиси. Никакой реакции. Она теснее прижалась к нему. Зашептала, каким бесконечно храбрым, сильным и мужественным, каким могучим описала служанка его самого и его плод. Не прекращая при этом терпеливо ласкать его грудь, чувствуя, как он вздрагивает, все еще далекий, однако уже от страстного возбуждения. Прошли минуты. По-прежнему ничего. Она начала тревожиться. Пальцы порхали, легкие как бабочки, а он оставался все так же недвижим – руки, губы, все остальное. Нежные ласки, осторожно минующие рану, без подлинной интимности пока. Еще минуты. Ничего. Ею начало овладевать отчаяние. Но сильнее отчаяния был страх, что она может не выполнить своего долга. Кончиком языка она коснулась его уха.

Ага, первая маленькая награда: ее имя, произнесенное хриплым голосом, губы, целующие ее шею. Ииии, подумала она, успокаиваясь, и приникла губами к соску его груди. Теперь дайте только время и его невинность взорвется до небес, а потом я смогу заказать саке и буду спать до утра и забуду, что мне сорок три и я бездетна, помня лишь о том, что Райко-сан спасла меня от дома шестого разряда, в который меня должен был привести мой возраст и недостаток привлекательности.

Тайрер рассеянно наблюдал за самураями на площади перед миссией. Солнце коснулось горизонта. Мыслями его все настойчивее овладевала Ако, потом сменившая ее через две ночи Хамако. Потом она.

Фудзико. Позапрошлой ночью.

Он почувствовал, что его орган твердеет, и поправил его в брюках, зная, что отныне он навечно пленник этого мира, Плывущего Мира, где, как и говорил ему Андре, жизнь существовала лишь ради мгновения между прошлым и будущим, ради наслаждения, где можно было плыть, не заботясь ни о чем, подобно цветку на водной глади тихой реки.

– Эта река не всегда тихая, Филип. Какая она, Фудзико?

– О… э… а разве вы не видели ее, вы ее не знаете?

– Нет, я лишь рассказал Райко, какой тип девушки мог бы вам понравиться, сделав упор на «спящем разговорнике». Ну и как она?

Филип рассмеялся, чтобы скрыть свое полное смущение и смятение, в которые поверг его столь интимный вопрос, заданный с такой прямотой. Но Андре дал ему так много, что он решил вести себя «по-французски» и быть откровенным до конца, а потому отбросил в сторону предрассудки о том, что джентльмен не должен обсуждать или делиться с кем бы то ни было подобной сугубо личной информацией.

– Она… она моложе меня, маленькая, по сути совсем крошечная, не… не хорошенькая в нашем представлении, но потрясающе привлекательная. Если я ее правильно понял, она там недавно.

– Я имел в виду, в постели, как она в постели? Лучше прежних?

– О! Ну… э… вне всякого сравнения.

– Она была более пылкой? Чувственной? А?

– В общем, да… э… в одежде или без… что-то невероятное. Очень особенная. Я опять не знаю, как мне вас благодарить, я стольким вам обязан.

– De rien, mon vieux[22].

– Но это действительно так. В следующий раз… в следующий раз вы познакомитесь с ней.

– Mon Dieu, нет, таковы правила. Никогда никого не знакомьте с той, которая стала для вас «особенной», и в первую очередь это касается друзей. Не забывайте, что пока вы не поселите ее в ее собственном доме и не станете оплачивать все ее счета, она доступна всякому, у кого есть деньги, если захочет этого.

– О. Я и забыл, – сказал он, скрывая правду.

– Даже если она станет жить отдельно, она все равно может иметь любовника на стороне, если захочет. Кто об этом узнает?

– Да, пожалуй. – Ему стало еще больнее.

– Не влюбляйтесь, мой друг. Только не в куртизанку. Не питайте иллюзий на их счет, они созданы для удовольствия. Наслаждайтесь ими, пусть они вам нравятся, но не влюбляйтесь в них – и никогда не позволяйте им влюбляться в вас…

Тайрер зябко поежился, мучаясь от справедливости этих слов. Ему была ненавистна мысль о том, что она может быть с другим, может спать с кем-то еще, как спала с ним, ненавистно то, что все это было за деньги, ненавистна тянущая боль внизу живота. Бог мой, она действительно была неповторима, такая милая, светлая, очаровательно щебечущая без умолку, нежная, добрая, такая юная, и в доме она совсем недолго. Следует ли мне оставить ее для себя? То есть не следует, а смогу ли я? Я уверен, что Андре содержит собственный дом, где живет его, только его, девушка, хотя он никогда не говорил мне об этом, да я и не стал бы его расспрашивать. Господи, интересно, во что бы мне это обошлось? Наверняка больше, чем я мог бы себе позволить…

Не думай об этом сейчас! И о ней тоже.

Сделав над собой усилие, он сосредоточился на том, что происходило в саду под окном, но тянущая боль осталась. Часть отряда шотландцев строилась у флагштока, трубач и четыре барабанщика уже стояли по местам, готовые к церемонии спуска флага. Все как обычно. Пестрая группа садовников собиралась у ворот, где их должны были пересчитать, а потом отпустить. Низко склонив головы, они протрусили в ворота, затем сквозь ряды самураев и исчезли. Часовые закрыли железные ворота и задвинули тяжелые засовы. Как обычно. Под гром барабанов и звук трубы «Юнион Джек» медленно пополз вниз – «Да не зайдет никогда солнце в виду британского флага» – таков был закон для британцев по всему миру. Большая часть самураев теперь строем спускалась вниз, оставляя вокруг миссии лишь небольшой отряд на ночь. Как обычно.

По телу Тайрера пробежала дрожь.

Если все идет как обычно, почему я так нервничаю?

Садовники, работавшие в миссии, нестройной толпой прошли в свою лачугу, где спали каждую ночь. Лачуга примыкала с обратной стороны к буддийскому храму. Ни один из них не смел поднять глаза на Хирагу. Всех их предупредили, что их жизнь и жизнь всех их родных зависела от его безопасности.

– Остерегайтесь беседовать с теми, кого не знаете, – сказал он им. – Если бакуфу обнаружат, что я скрывался среди вас, вас ждет та же участь, что и меня, только вас распнут, а не убьют быстро и чисто.

Несмотря на их раболепные уверения, что пока он с ними, ему нечего опасаться, что он может доверять им, Хирага понимал, что его могут схватить в любой момент. После засады на Андзё десять дней назад большую часть времени он скрывался в Канагаве, в гостинице Полуночных Цветов. То, что нападение окончилось неудачей и все его товарищи, кроме одного, погибли, было кармой и ничем больше.

Вчера они получили письмо от Кацуматы, предводителя, хотя и тайного, всех сиси Сацумы, который находился теперь в Киото.

Срочно: через несколько недель сёгун Нобусада создаст неслыханный прецедент, прибыв сюда с государственным визитом к императору. Всем сиси предписывается немедленно собраться здесь, дабы составить план, как можно перехватить его, отправить в дальний путь, а затем захватить Дворцовые Врата.

Кацумата подписался своим кодовым именем: Ворон.

Хирага обсудил с Ори, как им поступить, и решил вернуться в Эдо, намеренный действовать в одиночку и любым способом уничтожить британскую миссию. Он был взбешен тем, что гайдзины, по его мнению, сумели обвести вокруг пальца и нейтрализовать Совет старейшин.

– Киото подождет, Ори. Мы должны во что бы то ни стало довести до конца нашу атаку на гайдзинов. Нам необходимо привести их в такую ярость, что они начнут обстрел Эдо. С сёгуном и Киото справятся другие. – Он хотел бы взять Ори с собой, но тот оказался совершенно беспомощен: его рана нагноилась, и ни один доктор не мог ему помочь. – Как быть с твоей рукой?

– Когда это станет невыносимо, я свершу сеппуку, – ответил Ори, язык его ворочался с некоторым трудом из-за саке, которым он пытался заглушить боль, – они втроем, он, Ори и мама-сан, собрались, чтобы выпить вместе в последний раз. – Не волнуйся.

– Нет ли какого-нибудь другого доктора, к которому можно было бы обратиться?

– Нет, Хирага-сан, – ответила Норико, мама-сан, крошечная женщина пятидесяти лет; голос ее звучал мягко. – Я даже посылала за корейским мастером иглоукалывания и за знатоком трав, оба они мои друзья, но их усилия ни к чему не привели. Есть, правда, еще этот великан гайдзин…

– Ты глупа, – вскричал Ори. – Сколько раз я должен повторять тебе? Это рана от пули, их собственной пули, и они видели меня в Канагаве!

– Пожалуйста, извините меня, – смиренно произнесла мама-сан, касаясь лбом татами, – прошу вас, не взыщите со старой головы за глупость. – Она поклонилась еще раз и вышла, не поднимая глаз. Но в глубине души она проклинала Ори за то, что он не показал себя настоящим сиси и не свершил сеппуку, пока Хирага был здесь – лучшего секунданта нельзя было и желать, – уменьшив таким образом ужасную опасность, которой подвергалась она сама и ее заведение. Весть о судьбе гостиницы Сорока Семи Ронинов обежала весь край на пятьдесят ри в округе и дальше – неслыханная жестокость: убить всех клиентов, куртизанок, слуг и посадить на пику голову мамы-сан.

Чудовищно, думала она, горя негодованием. Как может дом закрыть свои двери перед самураем, сиси он или нет? В старые времена самураи убивали гораздо чаще, чем сейчас, да, но это было много столетий назад и большей частью для этого был повод, и уж кого они никогда не трогали, так это женщин и детей. Это было в те годы, когда закон страны был справедлив, сёгун Торанага справедлив, его сын и внук справедливы, до того как продажность и мотовство стали нормой жизни для последующих сёгунов, и вместе с ними для всех даймё и самураев, чьи год от года растущие налоги вот уже больше века покрывают наше тело, как гной! Сиси – наша единственная надежда! Сонно-дзёи!

– Андзё должен умереть раньше, чем умрем мы, – возбужденно сказала она Хираге, когда, спустя два дня после нападения, он все же вернулся целым и невредимым. – Мы были в ужасе, опасаясь, что вас поймали и сожгли вместе с остальными. Все это было сделано по приказу Андзё, Хирага-сан, по его личному приказу – если хотите знать правду, он как раз возвращался от гостиницы, когда вы напали на него у ворот замка, он сам отдал этот приказ и смотрел на казнь, а потом оставил там своих людей в засаде, на случай если вы, сиси, вернетесь туда, ни о чем не подозревая.

– Кто предал нас, Хирага? – спросил тогда Ори.

– Самураи из Мори.

– Но Акимото сказал, что видел, как их догнали и убили.

– Это должен был быть один из них. Кто-нибудь еще выбрался из Эдо живым?

– Акимото. Он скрывался в другой гостинице весь день и всю ночь.

– Где он сейчас?

– Он занят, – ответила Норико. – Мне послать за ним?

– Нет. Я встречусь с ним завтра.

– Андзё должен кровью заплатить за гостиницу – он нарушил все обычаи!

– Заплатит. Как и весь родзю. Как и сёгун Нобусада. И Ёси.

В своих личных апартаментах высоко в главной башне замка Ёси слагал стихотворение. Он сидел за низким столиком в синем шелковом кимоно, на столике помещались масляная лампа и листы рисовой бумаги, кисти различной толщины, ванночка с водой для размягчения бруска черной туши, в центре которого уже образовалась крошечное углубление, заполненное манящей черной жидкостью.

Вечерние сумерки переходили в ночь. Снаружи доносился никогда не смолкавший гул города с миллионным населением. Несколько домов, как обычно, пылали, охваченные пожаром. Из замка под ним вверх поднимались успокаивающие звуки – разговор солдат, цокот копыт по каменным плитам, изредка гортанный смех, – они мешались с дымом и ароматами костров, на которых готовили пищу, и, приглушенные, проникали внутрь, через красиво отделанные бойницы для лучников в толстых стенах, еще не закрытые ставнями от ночного холода.

Это были его внутренние покои. Ничего лишнего. Татами, такояма, дверь-содзи перед ним была устроена и освещена так, что он мог видеть контур любой фигуры снаружи, тогда как внутрь заглянуть не мог никто.

За дверью находилась более просторная передняя, от которой коридоры вели в спальные покои, ныне пустовавшие, если не считать его вассалов, прислужниц и Койко, куртизанки, пользовавшейся его особым, редким расположением. Его семья – жена, два сына и дочь, наложница и ее сын – находилась в безопасности и под сильной охраной в его наследственном замке-крепости под названием Зуб Дракона в горах к северу от Эдо, примерно в двадцати ри от города. За передней была расставлена стража и помещались другие комнаты, тоже полные воинов, каждый из которых поклялся ему в личной верности.

Его кисточка опустилась в тушь. Кончик ее замер на мгновение над тонкой рисовой бумагой, потом твердой рукой он начертал:

Меч моих предков,

Когда его в руки беру,

Поеживается беспокойно.

На листе остались три коротких, плавных вертикальных строки иероглифов, сильных там, где они должны быть сильными, и мягких там, где мягкость подчеркнула бы графический образ, который они создавали – второго шанса подрисовать, изменить или исправить даже малейший изъян не оставалось никогда: текстура рисовой бумаги была такова, что она тут же вбирала в себя тушь и та становилась ее неотъемлемой частью, меняясь в цвете от черного до серого в зависимости от того, как использовалась кисть и сколько в туши содержалось воды.

С холодным вниманием он рассмотрел свое творение, расположение стихотворения и всей картины, которую образовывали оттенки черной каллиграфии на всем пространстве белого листа, форму и влажную матовую четкость его иероглифов.

Получилось хорошо, подумал он безо всякого тщеславия. Пока я не могу достичь большего – это почти предел моих способностей, если не сам предел. Что можно сказать о смысле стихотворения? Как его следует читать? А-а, это самый важный вопрос, вот почему оно настолько хорошо. Но достигну ли я с его помощью того, чего хочу?

Эти вопросы привели его к тому, что он вновь задумался о катастрофическом положении вещей – и здесь, и в Киото. Несколько дней назад прибыло известие о неожиданном, кровопролитном, но увенчавшимся успехом перевороте в Киото: войска Тёсю изгнали из города воинов Сацумы и Тосы, удерживавших там власть последние шесть месяцев на условиях шаткого перемирия. Правитель Тёсю Огама теперь держал в своих руках Дворцовые Врата.

Спешно созванное заседание Совета старейшин проходило бурно, Андзё едва не брызгал слюной от ярости.

– Тёсю, Сацума и Тоса! Всегда эти трое. Они – шелудивые псы, которых необходимо уничтожить! Не будет их, и вновь воцарится порядок.

– Это так, – согласился Ёси. – И я еще раз повторяю вам всем, мы должны приказать нашим войскам в Киото немедленно подавить эту смуту – любой ценой!

– Нет, нам придется выждать, наших сил там недостаточно.

Старик Тояма потер свой седой подбородок и сказал:

– Я согласен с Ёси-доно. Война – единственный путь. Мы должны объявить правителя Огаму вне закона!

– Невозможно! – сварливо пробурчал Адати за себя и за пятого старейшину. – Мы согласны с Андзё, нам нельзя рисковать, мы можем оскорбить всех даймё, толкнуть их к объединению против нас.

– Мы должны действовать без промедления! – повторил Ёси. – Мы должны приказать нашим войскам вернуть себе Врата, покончить с восстанием.

– Мы не имеем для этого достаточно сил, – упрямо твердил Андзё. – Мы будем ждать. Нужный момент еще не наступил.

– Почему вы не слушаете моего совета? – Ёси к этому времени был так зол, что это стало почти заметно. С усилием он взял себя в руки, зная что потерять выдержку и сорваться на крик было бы сейчас роковой ошибкой и навсегда настроило бы их против него. Разве не был он самым младшим, наименее опытным и наиболее подготовленным к этой должности среди них, разве не пользовался он наибольшим влиянием среди остальных даймё, разве не мог, при желании, единственный из всех старейшин, поднять свое знамя и ввергнуть всю страну в пучину гражданской войны, как это было до прихода сёгуна Торанаги? Разве не плевались все они, не чувствовали себя уязвленными, когда его назначили опекуном и членом Совета старейшин по «просьбе» императора, не спросив их мнения и совета, кто бы там ни манипулировал Сыном Неба? – Я знаю, что я прав. Разве я ошибся в отношении гайдзинов? Я прав и сейчас.

План, который он выстроил с целью убрать гайдзинов и их флот из Эдо, чтобы выиграть время и справиться сначала с внутренними проблемами, увенчался блестящим успехом. Он был прост: «С большой церемонией и притворным смирением мы передадим гайдзинам жалкие крохи выкупа, предложим в будущем встречу с Советом, которая будет отложена, потом отложена еще раз или отменена совсем, или даже при необходимости устроена с использованием подставных лиц, а в последний момент, когда их терпение истощится до предела, мы намекнем, что готовы устроить встречу с сёгуном, когда он вернется, которая также будет отложена, договоренность о ней пересмотрена и опять отложена, и никогда не состоится, или даже если и состоится когда-нибудь в будущем, то не принесет ничего, что не было бы нам угодно».

– Мы выиграли время, которое было нам так нужно, и открыли надежный способ вести с ними дела: использовать против них их собственное нетерпение, кормить их обещаниями, давать им много супа, но никакой рыбы, или, в крайнем случае, несколько тухлых кусочков, которые не нужны нам самим. Они удовлетворились предложенным, их флот отплыл навстречу шторму и, может быть, сгинул на дне моря. Ни один корабль до сих пор еще не вернулся в Иокогаму.

– Боги помогли нам с этим штормом, – произнес старик Тояма, – опять Божественный Ветер, ветер-камикадзе, рассеял врага, как это было с ордами Кублай-хана много веков назад. Когда мы станем изгонять их, все повторится снова, боги никогда не оставят нас.

Адати уже долго сидел, выпятив грудь.

– Это правда, я осуществил наш план безупречно. Гай-дзины податливы, как куртизанка пятого ранга.

– Гай-дзины – болячка на нашем теле, которая никогда не заживет, пока мы уступаем им в военной мощи и богатстве, – раздраженно произнес Андзё, ломая руки. – Они – язва, которая никогда на закроется, – ее можно лишь выжечь огнем, а мы пока не в состоянии сделать этого, пока еще нет. У нас еще нет средств для строительства кораблей и изготовления пушек. Нам нельзя распылять силы и приказывать войскам вновь занять Врата, время для этого еще не пришло. Не они наш главный враг сейчас и не Тёсю. Наш главный враг – сонно-дзёи и эти собаки сиси.

Ёси заметил, как сильно изменился Андзё после неудачного покушения на него: он стал гораздо более раздражительным, упрямым, его решимость ослабла, хотя это и не отразилось на его влиянии в Совете.

– Я не согласен, но если вы считаете, что у нас недостаточно сил, давайте отдадим приказ собрать войска по всей стране и покончим с окраинными правителями и со всеми, кто примкнет к ним!

– Война – единственный верный путь, Андзё-сама, – поддержал его Тояма. – Забудьте о сиси, забудьте о гайдзинах на время. Дворцовые Врата – прежде всего мы должны вернуть себе наши наследственные права.

– Мы сделаем это, правильно выбрав момент. Далее: визит сёгуна состоится, как было намечено.

После новых возражений Ёси Андзё опять взял верх, три голоса против двух, и, когда они остались наедине, злобно добавил:

– Я же говорил вам, Ёси-доно, они всегда будут голосовать за меня, у сиси никогда ничего не выйдет против меня, как не выйдет и у вас, как не выйдет ни у кого.

– Даже у сёгуна Нобусады?

– Он… он не враг и прислушивается к моим советам.

– А принцесса Иядзу?

– Она будет послушна… она будет послушна своему мужу.

– Она будет послушна своему брату, императору, пока не умрет.

Он был поражен, когда Андзё спросил с кривой улыбкой:

– Вы прелагаете несчастный случай? А?

– Я не предлагаю ничего подобного.

Ёси почувствовал, как мурашки забегали у него по спине, словно от холода. Он боялся, что этот человек становится очень опасным, чтобы оставлять его в живых. Андзё уже приобрел слишком большое влияние, чтобы его можно было нейтрализовать, старик был слишком дальновиден, его окружал целый рой вооруженных когорт, готовых и способных поглотить его, Ёси…

К двери приблизился силуэт, почти неслышно. Не раздумывая, он потянулся правой рукой к длинному мечу, лежавшему рядом, хотя и был уверен, что узнал ее. Фигура опустилась на колени. Тихий стук.

– Да?

Она с улыбкой отодвинула дверь в сторону и поклонилась, ожидая.

– Пожалуйста, входи, Койко, – сказал он, в восторге от этого неожиданного визита, который вмиг прогнал из его головы всех демонов.

Она подчинилась, закрыла дверь за собой и подбежала к нему, шурша своим длинным, с пестрым узором кимоно, снова опустилась на колени и прижалась щекой к его руке, тут же заметив стихотворение на листе бумаги.

– Добрый вечер, господин.

Он рассмеялся и нежно обнял ее на мгновение.

– Чему я обязан этим удовольствием?

– Я соскучилась по вам, – ответила она просто. – Можно мне посмотреть на ваше стихотворение?

– Разумеется.

Пока она изучала его произведение, он изучал ее – источник удовольствия для него, не иссякший за те тридцать четыре дня, что она провела в стенах замка. Удивительные одежды. Чистая кожа, белая, как яичная скорлупа, сияющие волосы цвета воронова крыла, подавшие до самой талии, когда она распускала прическу, изящный нос, зубы белые, как у него, а не вычерненные по моде двора.

– Глупости! – сказал ему его отец, как только он был в состоянии понять, о чем речь. – Почему мы должны чернить свои зубы только по той причине, что такова придворная мода, установленная много веков назад императором, чьи зубы были старыми и гнилыми и который посему объявил, что чернить зубы благороднее, чем иметь их белыми, как у зверей? И зачем пользоваться красками для губ и щек, как это делают некоторые до сих пор, если другой император хотел быть женщиной, а не мужчиной, и потому притворялся, что он женщина, а придворные подражали ему-ей, чтобы снискать расположение.

Койко исполнился двадцать один год, и она была таю. Это слово означало наивысший ранг, какого могла достичь гейша в Ивовом Мире.

Услышав перешептывания о ней, возбудившие в нем любопытство, Ёси несколько месяцев назад послал за ней, ее общество понравилась ему, и тогда, два месяца назад, он приказал ее маме-сан подготовить предложение на ее услуги. Как предписывал обычай, это предложение было отправлено на рассмотрение его жене. Жена написала ему из его родового замка Зуб Дракона:

Любимый муж мой, сегодня я заключила удовлетворительное соглашение с мамой-сан таю Койко из дома Глицинии. Господин, мы посчитали, что будет лучше оставить ее для вас полностью, нежели получить первоочередное право на ее услуги, это будет и безопаснее для вас, поскольку вы окружены врагами. Контракт возобновляется ежемесячно по вашему желанию, и оплата производится по истечении каждого месяца, это будет поддерживать ее услуги всегда на самом высоком уровне, какого только вы и вправе ожидать.

Ваша наложница и я довольны, что вы решили приобрести себе игрушку; мы были и постоянно остаемся в тревоге за ваше здоровье и безопасность. Позвольте мне поздравить вас с прекрасным выбором, ходят слухи, что Койко обладает действительно редкими достоинствами.

Ваши сыновья здоровы и счастливы, как и ваша дочь и я сама. Мы шлем вам нашу нескончаемую преданность и томимся в ожидании возможности увидеть вас. Пожалуйста, держите меня в курсе всех ваших решений, ибо я должна отдавать распоряжения нашему казначею, чтобы он откладывал средства…

Следуя принятым правилам, жена не упомянула в письме сумму, да это и не интересовало его, ибо в этом состояла главная обязанность супруги: управлять богатством семьи, сохранять его и оплачивать все счета.

Койко подняла глаза.

– Ваше стихотворение безупречно, Ёси-тян, – сказал она, хлопнув в ладоши. «Тян» было уменьшительно-ласкательной частицей, которую добавляли к имени человека близкие ему люди.

– Это ты безупречна, – сказал он, пряча удовольствие, которое ему доставило ее суждение. Помимо уникальных физических достоинств, ее превозносили в Эдо за качество ее каллиграфии, красоту ее стихов и тонкое понимание искусства и политики.

– Я обожаю ваш стиль письма, и стихотворение – оно великолепно. Я обожаю многогранность и сложность вашего ума, особенно то, как вы выбрали «Когда… беру» вместо, быть может, «Теперь… я взял», и «поеживается», когда человек менее значительный мог бы написать «ворочается» или более вульгарное «шевелится», которое придало бы стихотворению сексуальные оттенки. Но расположение вашего последнего слова, это окончательное «беспокойно»… ах, Ёси-тян, как мудро вы поступили, использовав это слово в самом конце, слово с глубинным смыслом, совершенное слово. Ваше творение великолепно, и его можно истолковать десятью разными способами.

– А как ты думаешь, что я в действительности хочу этим сказать?

Она прищурила глаза.

– Сначала ответьте мне, намерены ли вы сохранить его – хранить его открыто или втайне ото всех – или уничтожить.

– И каково же мое намерение? – спросил он, наслаждаясь ею.

– Если вы станете держать его на виду или притворитесь, что прячете или что его содержание – тайна для всех, значит, вы рассчитываете, что его прочтут, прочтут люди, которые тем или иным способом передадут его вашим врагам, как вы того и желаете.

– А что подумают они?

– Все, кроме самых проницательных, сочтут, что ваша решимость слабеет, ваши страхи начинают одолевать вас.

– А остальные?

Глаза Койко продолжали смотреть на него с тем же веселым озорством, но он заметил, что в них появился новый блеск.

– Из ваших главных противников, – осторожно заговорила она, – сёгун Нобусада поймет его так, что в глубине своей души вы согласны с ним в том, что недостаточно сильны, чтобы представлять для него настоящую угрозу, и он с радостью заключит, что чем дольше он ждет, тем с каждым днем легче и легче ему будет вас устранить. Андзё станет глодать зависть к вашему таланту поэта и каллиграфа, и он станет издеваться над словом «беспокойно», почитая его недостойным и выбранным неудачно, но стихотворение войдет глубоко в его душу, будет тревожить его, особенно если ему донесут, что вы держите его в секрете ото всех, пока он не отыщет в нем восемьдесят восемь скрытых значений, каждое из которых усилит его непримиримую враждебность к вам.

Ее откровенность поразила его.

– А если бы я сохранил его по-настоящему тайно?

Она рассмеялась.

– Если бы вы хотели сохранить его в секрете, тогда вы тотчас же сожгли бы его и ни за что не стали бы показывать мне. Жалко уничтожать такое совершенство, так грустно и печально, Ёси-тян, но необходимо для человека в вашем положении.

– Почему? Это всего лишь стихотворение.

– Я считаю, что это стихотворение особенное. Оно слишком совершенно. Такое искусство поднимается из глубоких колодцев внутри. Оно являет нам тайное. Обнажение сути – в этом и заключается цель и смысл поэзии.

– Продолжай.

Ее глаза словно поменяли цвет, когда она задумалась, как далеко она решится зайти, постоянно испытывая пределы своего разума, чтобы развлекать и возбуждать своего клиента, если именно это было ему интересно. Он заметил эту перемену, но причину ее не разгадал.

– Например, – безмятежно защебетала она, – неверные глаза могли бы заключить, что ваша самая потаенная мысль на самом деле подсказывала вам: «Власть моего предка-тезки, сёгуна Торанаги Ёси, вот-вот окажется в моих руках, и молит, чтобы я воспользовался ею».

Он смотрел на нее, а она ничего не могла прочесть в его глазах. Ииии, подумал он, потрясенный, пока все его чувства кричали ему об опасности. Неужели это так заметно? Может быть, эта юная барышня слишком проницательна, чтобы оставлять ее в живых.

– А принцесса Иядзу? Что она подумает?

– Она самая умная из всех, Ёси-тян. Но вы это и так знаете. Она сразу поймет смысл стихотворения, – если вы вообще вложили в него какой-то особый смысл. – Опять он ничего не увидел в ее глазах.

– А если это будет подарок тебе?

– Тогда эта недостойная женщина преисполнится радости, получив столь драгоценный дар, но окажется в затруднительном положении, Ёси-тян.

– В затруднительном положении?

– Оно слишком особенное, чтобы его дарить или в дар принимать.

Ёси оторвал взгляд от нее и посмотрел на свой труд очень внимательно. Это было все, чего он мог желать, ему никогда не удастся повторить такое совершенство. Потом он подумал о ней, с той же непреложностью. Он увидел, как его пальцы подняли бумагу со стихотворением и протянули ей, захлопывая ловушку.

Почтительно Койко приняла лист обеими рукми и низко поклонилась. С напряженным вниманием посмотрела на написанное, желая, чтобы начертанный образ целиком отпечатался в ее памяти, проник в нее, как тушь в бумагу, и остался там навеки. Глубокий вздох. Осторожно она поднесла угол листа близко к пламени масляной лампы.

– С вашего позволения, Ёси-сама, пожалуйста? – торжественно произнесла она, твердо глядя ему в глаза; ее рука не дрожала.

– Почему? – спросил он в удивлении.

– Для вас слишком опасно оставлять живыми подобные мысли.

– А если я откажусь отвечать?

– Тогда смиренно прошу простить меня, я должна буду принять решение за вас.

– Ну так принимай.

В тот же миг она опустила бумагу в огонь. Лист занялся и вспыхнул. Ловко поворачивая его в руках, она подождала, пока не остался гореть лишь крохотный кусочек, тогда она положила нерассыпавшиеся черные останки на другой лист и смотрела на пламя, пока оно не угасло. Пальцы у нее были длинными и тонкими, ногти – само совершенство. В молчании эти пальцы сложили лист с пеплом в бумажную фигурку огами и положили ее назад на стол. Лист бумаги теперь напоминал карпа.

Когда Койко снова подняла глаза на Ёси, они были наполнены слезами, и его сердце утонуло в нежности к ней.

– Мне так жаль, пожалуйста, извините меня, – сказала она срывающимся голосом. – Но слишком опасно для вас… так печально, что приходится губить подобную красоту, мне так хотелось сохранить ваш дар. О, как печально, но слишком опасно…

Он нежно обнял ее, понимая: то, что она сделала, было единственным выходом для него и для нее. Его поражала та проницательность, с которой она разгадала его первоначальное намерение: он намеревался спрятать стихотворение так, чтобы его нашли и передали всем, кого она назвала, и в первую очередь принцессе Иядзу.

Койко права, теперь я это вижу. Иядзу разгадала бы мой замысел и прочла бы мои подлинные мысли: ее влияние на Нобусаду должно исчезнуть, или я мертвец. Разве это не все равно что сказать: «Власть моего предка…» Если бы не Койко, моя голова могла бы торчать на их пике!

– Не плачь, маленькая, – тихо проговорил он, уверенный теперь, что ей можно доверять.

И все то время, что она позволяла ему успокаивать ее, потом разогревать ее ласками, потом сама разогревала его, Койко размышляла в своем третьем сердце, самом сокровенном, – первое было открыто всему миру, второе – только самым близким родственникам, третье же никогда, никогда, никогда не открывалось ни перед кем, – в этом самом потаенном месте своей души она молча вздыхала с облегчением, что прошла еще одно испытание, потому что именно испытанием это и было.

Слишком опасно для него хранить подобное свидетельство измены своему господину, но еще опаснее для меня владеть им. О да, мой прекрасный повелитель, тебя легко обожать, смеяться и играть с тобой, изображать экстаз, когда ты входишь в меня, и совершенно божественно вспоминать к концу дня, каждого дня, что я заработала один коку. Только подумай об этом, Койко-тян! Целый коку в день, каждый день, за то, что ты участвуешь в самой захватывающей игре на свете, подле самого славного имени на свете, с молодым, красивым, поразительным мужчиной высокой культуры, чей Упругий Стебель является лучшим из всех, какие тебе пока доводилось услаждать… и при этом зарабатывать такое богатство, больше, чем кто-либо, даже в былые времена.

Ее руки, губы, тело искусно отвечали ему, закрываясь, открываясь, открываясь еще больше, принимая его, направляя, помогая ему – тончайше настроенный инструмент, на котором он мог исполнить любую мелодию. Она позволила себе приблизиться к самому краю, безупречно изображая оргазм, притворяясь, что низвергается туда снова, но ни в коем случае не низвергаясь – слишком важно было сохранять силы и трезвость ума, ибо он был мужчиной с большими аппетитами – наслаждаясь этой борьбой, не торопя его к концу, но всегда увлекая вперед, вот уже удерживая его на краю, подталкивая в пропасть и тут же вытягивая обратно, подталкивая, вытягивая, держа на грани и, наконец, отпуская в пароксизме облегчения.

Теперь тишина. Его тело во сне придавило ее, что само по себе не было неприятным. Она стоически переносила это, не позволяя себе даже шевельнуться, чтобы не нарушить его покой, глубоко удовлетворенная своим искусством, как и он – она знала это – был удовлетворен своим. Ее последней, самой тайной, будоражащей мыслью было: интересно, как Кацумата, Хирага и их друзья-сиси истолкуют «Меч моих предков…»

14

Киото

Понедельник, 29 сентября

В нескольких милях к юго от Киото в сгущающихся сумерках шла яростная арьергардная схватка между отступавшими войсками Сацумы и воинами правителя Тёсю, князя Огамы, недавно вырвавшими из их рук контроль над Дворцовыми Вратами. Кацумата, тайный сиси и первый мастер меча Сацумы, повел в атаку сотню конных самураев, чтобы дать возможность князю Сандзиро и основным силам Сацумы отойти еще на несколько миль южнее. Противник значительно превосходил их численностью. Местность была открытая, ветер налетал резкими порывами, неся с полей тяжелый запах человеческих испражнений; небо зловеще темнело от собиравшихся грозовых туч.

В очередной раз Кацумата бросился со своими воинами вперед в неистовой попытке прорваться к знамени Огамы, который тоже сражался верхом. Они смяли передние ряды Тёсю, но подкрепления, поспешившие со всех сторон, чтобы защитить своего господина, оттеснили их с большими потерями после кровопролитной схватки.

– Все войска – вперед! – прокричал Огама, грузный суровый мужчина двадцати восьми лет в легких доспехах из бамбука и стали и в боевом шлеме; меч его был обнажен и запачкан кровью. – Обойти этих собак! Не замедлять движения! Я хочу получить голову Сандзиро!

Тут же адъютанты побежали во все стороны, чтобы передать его приказания.

В трех-четырех милях от места схватки князь Сандзиро и остатки его войск торопились к морю и Осаке. Там можно было найти корабли, которые перевезут их домой, на южный остров Кюсю, где они найдут надежное убежище в своей столице Кагосиме, расположенной в четырехстах морских милях на юго-запад.

Всего их набралось около восьмиста бойцов, хорошо вооруженных и фанатично преданных самураев, которым отчаянно хотелось повернуть назад и тоже вступить в битву с врагом – их жег стыд после понесенного поражения и изгнания из Киото неделю назад. Огама подготовил внезапное ночное нападение: он кольцом окружил их казармы и поджег их, нарушив все священные соглашения о мире.

С тяжелыми потерями воины Сацумы прорвались из города в деревню Фусими, где взбешенный Сандзиро собрал свои силы. Отряды Тёсю наступали им на пятки.

– Мы в ловушке.

– Господин, – сказал один из его военачальников, – я предлагаю повести немедленную контратаку на Киото.

– Слишком рискованно, – убежденно возразил Кацумата, – против нас очень много войск, они задавят нас численностью. Господин, вы оттолкнете от себя всех даймё и еще больше перепугаете двор. Я советую вам предложить Огаме перемирие, если он позволит нам отступить, сохраняя порядок.

– На каких условиях?

– Как одно из условий перемирия, вы согласитесь с тем, что его войска останутся хранителями Дворцовых Врат – именно его, а не Тосы, это еще больше углубит вражду между ними.

– Я не могу на это пойти, – ответил Сандзиро, дрожа от негодования, что позволил Огаме перехитрить его. – Но даже если бы я и согласился на такое, он все равно не уступит, с какой стати ему это делать? Мы в его руках. Он может мочиться нам всем на головы. Будь я на его месте, я атаковал бы нас еще до полудня.

– Да, господин, он так и поступит, если только мы не упредим его. С помощью уловки, о которой я говорил, это нам удастся: он не настоящий воин, как вы, и войска его не так воодушевлены, как наши, и хуже обучены. Он взял верх над нами только потому, что напал ночью как подлый предатель. Не забывайте, его союз с Тосой шаток. Он должен закрепить свое господство над Вратами, а сил, достаточных, чтобы справиться со всеми проблемами в течение последующих нескольких недель, у него нет. Сейчас ему необходимо навести порядок и получить подкрепление, не вызывая недовольства других даймё. А вскоре и бакуфу должны вернуться сюда с большими силами, чтобы вернуть себе Врата, ибо это их право владеть ими.

По указу Торанаги все даймё, посещавшие Киото, могли брать с собой лишь пятьсот человек охраны; все эти воины должны были жить, подчиняясь суровым ограничениям, в казармах, построенных отдельно для солдат каждого из владетельных князей и лишенных всяких защитных укреплений. Тот же указ позволял сёгунату держать в столице столько войск, сколько их было у всех остальных даймё, вместе взятых. За долгие века мира и покоя правительство бакуфу ослабило надзор за соблюдением этих законов. В последние годы даймё Тосы, Тёсю и Сацумы – опираясь на свое личное могущество – постоянно добивались от чиновников разрешения увеличивать число своих воинов, пока оно не выросло настолько, что их заставили отослать все дополнительные подкрепления домой.

– Огама не глупец, он никогда не даст мне уйти, – сказал Сандзиро. – Я бы не задумываясь насадил его голову на пику, окажись он в моей власти.

– Он не глупец, но им управлять можно. – Тут Кацумата понизил голос. – Вдобавок к Вратам, вы могли бы пообещать ему, что когда будет созвано собрание всех даймё страны, если оно будет созвано, вы поддержите его требование назначить его главой Совета старейшин.

– Никогда! – взорвался Сандзиро. – Он не может не знать, что я никогда не соглашусь на это. И, по-твоему, он должен верить подобной чепухе?

– Потому что он Огама. Потому что он укрепил свой пролив Симоносеки десятками пушек, сделанных на его уже переставшей быть тайной фабрике, построенной голландцами, и посему считает, справедливо считает, что может по своей воле препятствовать кораблям гайдзинов проходить через пролив, оставаясь при этом недосягаемым для них. Потому что в его представлении он единственный, кто способен осуществить желание императора изгнать из страны гайдзинов и вернуть императору его символическую власть. Так почему бы ему не замахнуться на главную награду – титул тайро? Диктатора?

– Страна будет разорвана смутой, раньше чем это случится.

– И последняя причина, по которой он мог бы согласиться на перемирие, заключается в том, господин, что прежде он никогда еще не владел Дворцовыми Вратами – разве он не выскочка, не узурпатор, разве его родословная не самая обычная, – с издевкой заметил Кацумата, – разве ее можно сравнить с такой древней и славной, как ваша. Еще одна причина: он примет перемирие, которое вы предложите, потому что вы предложите сделать это перемирие постоянным.

Под шум пораженных, негодующих голосов, Сандзиро пристально посмотрел на своего советника, ошеломленный объемом уступок, которые тот предлагал. Ничего не понимая, но слишком хорошо зная Кацумату, он отпустил всех остальных.

– Ну, что кроется за всем этим? – нетерпеливо спросил он. – Огама должен понимать, что любое перемирие продержится лишь до тех пор, пока я не окажусь в безопасности, укрывшись за своими горами, где я подниму на ноги всю Сацуму и двинусь на Киото, чтобы вернуть то, что принадлежит мне по праву, отомстить за оскорбление и получить его голову. Почему я слышу от тебя такую ерунду?

– Потому что вам грозит смертельная опасность, господин, грозит как никогда раньше. Вы в ловушке. Среди нас полно шпионов. Мне нужно время, чтобы найти корабли в Осаке, и у меня готов план сражения.

После долгой паузы Сандзиро произнес:

– Хорошо. Начинай переговоры.

К сему моменту переговоры длились уже шесть дней.

Все это время Сандзиро мирно оставался в Фусиме, но имел шпионов на всех дорогах, ведущих в Киото и из него. Как знак взаимного доверия, Сандзиро согласился занять позицию, менее удобную для обороны, а Огама отвел все войска, кроме небольшого отряда на пути отступления. Потом оба стали ждать, когда противник первым совершит ошибку.

Обладая теперь верховной властью в Киото, пусть и непрочной, Огама, опираясь на более чем тысячу самураев, как будто удовлетворился тем, что укреплял свои позиции, располагая к себе даймё и, в особенности, придворных, которые в целом и так были на его стороне. Их Огама побуждал встретиться с императором и попросить его составить «просьбу» о немедленной отставке Андзё и Совета старейшин, созвать собрание всех даймё, наделив это собрание полномочиями выбрать новый Совет старейшин – с ним в качестве тайро, – который правил бы страной до совершеннолетия сёгуна Нобусады. Это позволило бы одним ударом устранить всех приверженцев клана Торанага среди бакуфу.

К восторгу Огамы, ему передали, что новость о том, что его пушки обстреляли корабли гайдзинов, доставила императору огромное удовольствие и что вместе с предложенным Сандзиро перемирием и неслыханными уступками, на которые тот пошел, это известие еще больше укрепило его влияние при дворе.

– Предложение о перемирии принимается, – высокомерно объявил он вчера Кацумате. – Мы утвердим договор через семь дней, считая от сегодняшнего, здесь, в моих апартаментах. Затем вы сможете вернуться в Кагосиму.

Однако сегодня утром до них долетела ошеломляющая весть о предстоящем вскоре визите Сёгуна Нобусады в Киото. Сандзиро немедленно послал за Кацуматой.

– Что это нашло на Андзё и на Ёси, что они согласились на такое? Или они совсем из ума выжили? Что бы теперь ни случилось, они все равно окажутся в проигрыше.

– Я согласен, господин, но эта новость делает ваше положение здесь еще более опасным. Пока Огама удерживает Дворцовые Врата и, следовательно, контролирует доступ к императору, любой враг Огамы является врагом императора.

– Это очевидно! Но что же мне делать? Что ты предлагаешь?

– Немедленно отправить Огаме письмо с предложением о встрече через три дня для обсуждения последствий этого визита – новость должна была поразить его так же, как и любого даймё. Тем временем сегодня ночью, когда стемнеет, мы осуществим мой план сражения.

– Нам не удастся бежать так, чтобы Огама ничего об этом не узнал. Его шпионы повсюду, а войска совсем рядом. Стоит ему услышать, что мы сворачиваем лагерь, как он тут же нападет на нас.

– Да, но наш лагерь останется точно таким же, как сейчас, мы возьмем с собой только оружие – я смогу перехитрить его, я его знаю.

– Если это так, – сердито заметил Сандзиро, – то почему ты заранее не почувствовал, что он собирается внезапно напасть на нас?

О, но я знал о нападении, мог бы ответить Кацумата, просто меня больше устраивало то, что Вратами на время завладеет Огама. Разве мы не выскользнули из его ловушки без особого труда? Огама совершенно не способен справиться с двором, с враждебными ему даймё, с правителем Тосы, своим союзником, с визитом сёгуна Нобусады или с принцессой Иядзу – пусть даже Нобусада и не доберется до Киото, смерть его также будет поставлена в вину Огаме.

– Прошу простить меня, господин, – извинился он с притворным смирением. – Я занимаюсь выяснением того, почему ваши шпионы так подвели вас. Головы покатятся.

– Хорошо.

Вскоре после наступления темноты Кацумата послал специально обученных людей, которые без шума уничтожили ничего не подозревавший отряд Тёсю, поставленный наблюдать за ними. Затем, следуя боевому плану Кацуматы, весь полк Сандзиро, кроме Кацуматы и ста его воинов, быстрым маршем двинулся на юг с приказом оставлять по сто человек через каждые три ри, которые будут присоединятся к Кацумате по мере того, как он станет отступать следом за основными силами. Он был уверен, что если ему удастся прожить до утра, заманивая тёсю в непрекращающуюся схватку на дороге, то они, вероятнее всего, прекратят сражение и вернутся в Киото, чтобы не ослаблять свои позиции там, оставив преследовать их лишь небольшой отряд. Киото полнился разговорами, что союзники Огамы уже начали отпадать от него, разлад в стане врага подпитывался лживыми слухами, которые распространялись тайными друзьями Кацуматы.

Он был поражен, увидев Огаму во главе преследующих их войск, а также тем, что они нагнали их так быстро. Карма.

– Атака! – прокричал Кацумата и вновь развернул своего коня, обрывая притворное бегство. В следующий миг расстроенные ряды его всадников превратились в ровные упругие фаланги и яростно налетели на врага, который в беспорядке откатился назад. Холодный сырой воздух отяжелел от запаха пота, страха, крови, обжигавшего ему ноздри. Люди умирали справа и слева от него, свои, чужие, но он упрямо прорубался вперед, и вот путь к Огаме был почти свободен, однако его опять оттеснили, поэтому он выскочил из гущи схватки и пришпорил коня, уносясь прочь – по-настоящему отступая на сей раз; оставшиеся в живых самураи Сацумы последовали за ним. Из сотни воинов уцелело всего два десятка.

– Подтянуть резерв! Пятьсот коку за голову Кацуматы, – прокричал Огама, – тысячу за князя Сандзиро!

– Господин! – Один из самых опытных его военачальников показывал рукой вверх. В пылу сражения они не заметили, как темные тучи закрыли бо́льшую часть неба, их черные нити тянулись к луне. – Прошу простить, но обратная дорога в Киото трудна, и мы не знаем, возможно, эти хитрые собаки устроили впереди еще одну засаду.

Огама задумался на мгновение.

– Отставить резерв! Возьми пятьдесят всадников и преследуй их, пока не уничтожишь всех. Если принесешь мне любую из двух голов, я сделаю тебя генералом с жалованьем в десять тысяч коку. Прекратить сражение!

Его военачальники бросились в разные стороны, на ходу выкрикивая приказы. Огама вперил желчный взгляд в сгущающуюся тьму, поглотившую Кацумату и его людей.

– Клянусь предками, – процедил он сквозь зубы, – когда я стану тайро, Сацума будет протекторатом Тёсю, позорные Соглашения будут отменены и ни один корабль гайдзинов больше никогда не пройдет через мой пролив! – Он развернул коня, дал ему шпоры и, сопровождаемый своими личными телохранителями, радостно поскакал по направлению к Киото. Навстречу своей судьбе.

В тот же самый вечер во французской миссии в Иокогаме с огромным успехом шел званый ужин и фортепианный концерт, который Сератар устроил в честь Анжелики. Шеф-повар превзошел самого себя: свежевыпеченный хлеб, подносы с тушеными устрицами, холодный омар, креветки, от маленьких до огромных, местная рыба, запеченная с имбирем и чесноком, поданная с луком-пореем из его собственного сада, и яблочный пирог – сушеные яблоки из Франции приберегались им для исключительно особых случаев. Шампанское, «Ля Дусет» и потом еще «Марго» из его родной деревни, чем он немало гордился.

После ужина и сигар громкие аплодисменты возвестили о появлении у инструмента Андре Понсена, прекрасного пианиста, который, однако, выступал всегда с большой неохотой. Еще более громкие аплодисменты отмечали конец каждой пьесы, и теперь, почти в полночь, после трех вызовов на бис все встали и устроили ему настоящую овацию, едва лишь замер последний чарующий аккорд сонаты Бетховена.

– Упоительно…

– Великолепно…

– О, Андре, – чуть слышно прошептала Анжелика по-французски со своего почетного места рядом с роялем; музыка прогнала из ее головы тяжелые, мрачные мысли, не дававшие ей покоя. – Это было восхитительно, я вам так, так благодарна. – Ее веер очаровательно затрепетал, глаза и лицо были совершенны, новый кринолин на тонких обручах поверх множества юбок, низкий вырез, открытые плечи, присобранный в складки тонкий зеленый шелк каскадом поднимался к очень узкой талии.

– Merci, Mademoiselle, – ответил Понсен. Он встал и поднял свой бокал, не особенно пряча свой смелый взгляд. – A toi![23]

– Merci, Monsieur, – ответила она, потом опять повернулась к Сератару, которого окружали Норберт Грейфорт, Джейми Макфей, Дмитрий и другие торговцы, все в вечерних костюмах, шелковых рубашках с оборками, ярких жилетах и галстуках – некоторые в новых, большинство же в старых, наскоро выглаженных по причине ее присутствия на вечере. Несколько армейских и морских офицеров-французов в богато украшенных позументом мундирах, с парадными шпагами у пояса, которые добавляли им непривычного для здешних мест великолепия. Британские офицеры напоминали павлинов в ничуть не меньшей степени.

Две из трех других женщин Поселения, Мейбл Свонн и Виктория Ланкчерч, находились в переполненном зале, освещенном свечами и масляными лампами. Обе двадцати с небольшим лет, плотные, бездетные, жены торговцев, обе окосели от ревности; их мужья, потея, топтались возле них как привязанные.

– Вот и пора нам, мистер Свонн, – произнесла Мейбл, досадливо шмыгнув носом. – Да. С молитвою и спать, да чашечку доброго английского чая на ночь.

– Если ты утомилась, моя дорогая, вы с Викто…

– Нам пора!

– И ты тоже, Барнаби, – сказала вслед за ней Виктория Ланкчерч, ее йоркширский акцент был так же тяжел, как и ее бедра, – и выброси-ка грязные мыслишки из своей головы, покуда я тебя не вытянула ремнем по чему следует!

– Кто? Я? Какие-такие мыслишки?

– А вот такие мыслишки, про тебя да вон ту инпортную штучку, да смилуется над тобой Господь, – произнесла она с еще большей язвительностью. – Пошли уже!

Никто не хватился их, даже не заметил, что они ушли. Внимание всех было приковано к почетной гостье. Каждый пытался пробраться поближе к ней, а если уже стоял в кругу счастливчиков, старался отделаться от настойчивых локтей сзади и с боков.

– Отличный вечер, Анри, – говорила Анжелика.

– Своим успехом он обязан только вам. Вы озарили его своим присутствием, а в свете вашего сияния все кажется лучше. – Сератар привычно сыпал банальными комплиментами, думая про себя все это время: какая жалость, что ты еще не замужем и потому не созрела для связи с человеком утонченным. Бедная девочка, тебе придется выносить этого неискушенного быкообразного шотландца, пусть даже и богатого. Хотел бы я быть твоим первым настоящим любовником – учить тебя этой науке будет удовольствием для учителя.

– Вы улыбаетесь, Анри? – заметила она, вдруг почувствовав, что ей лучше быть поосторожнее с этим человеком.

– Я просто думал о том, как прекрасно складывается ваше будущее, и это наполнило меня радостью.

– Ах, вы так добры!

– Я думаю, что…

– Мисс Анжелика, простите мне мою смелость, в эту субботу мы устраиваем скачки, – вмешался Норберт Грейфорт, вне себя от того, что Сератар монополизировал девушку. Грубость министра, говорившего с ней по-французски, которого он не понимал, вызывала в нем отвращение, он вообще презирал его и все французское, за исключеием Анжелики. – Мы… э… включили в программу новый заезд… э… в вашу честь. Мы решили назвать его Кубок Эйнджел, а, Джейми?

– Да, – подтвердил Джейми Макфей, так же очарованный ею. Он и Грейфорт оба являлись Стюардами жокей-клуба. – Мы… ну, мы решили, что это будет последний заезд дня, и компания Струана выделяет призовые деньги: двадцать гиней за кубок. Вы согласитесь вручить приз, мисс Анжелика?

– О да, с удовольствием, если мистер Струан не будет возражать.

– О, разумеется. – Макфей уже спросил разрешения у Струана, но он и все, кто услышал эту фразу, тут же задумались над ее значением, хотя пари относительно помолвки уже не заключались. Даже в частной беседе Струан не дал ему никакого намека, хотя Макфей счел своим долгом рассказать ему о слухах.

– Не их поганого ума это дело, Джейми. Не их, и все.

Он согласился, но обеспокоенность его возросла. Капитан пришедшего торгового корабля, его старый друг, тайно передал ему письмо от матери Малкольма с просьбой о конфиденциальном донесении: «Я хочу знать все, что произошло со времени появления этой Ришо в Иокогаме, Джейми. Все: слухи, факты, сплетни, и мне нет нужды напоминать тебе, что это должно держаться в строгом секрете между нами».

Смерть и преисподняя, раздумывал Джейми, я принес священную клятву служить тайпэну, кто бы им ни был, а теперь его мать хочет… опять же она – мать и потому имеет право знать, не так ли? Вовсе не обязательно, да вот только миссис Струан имеет, потому что она – миссис Струан и… ну… ты привык делать то, что она хочет. Разве ты годами не выполнял все ее приказания, ее просьбы, ее предложения?

Ради всех святых, перестань обманывать себя, Джейми, ведь на самом деле это она долгие годы управляла Кулумом и всей компанией Струанов, но ни ты, ни другие просто не хотели открыто признавать этого?

– Правильно, – пробормотал он, потрясенный этой мыслью, которую так долго запихивал поглубже в тайники своего сознания. Почувствовав вдруг смущение, он торопливо взял себя в руки и попытался скрыть свой промах, но кругом все по-прежнему слушали одну только Анжелику.

Кроме Норберта.

– Что правильно, Джейми? – спросил он под шум разговора, улыбаясь своей непроницаемой улыбкой.

– Все, Норберт. Прекрасный вечер, а? – К его огромному облегчению Анжелика отвлекла их обоих.

Доброй ночи, доброй ночи, Анри, джентльмены, – произнесла она под общий протестующий гул. – Мне очень жаль, но я должна еще навестить своего больного, перед тем как лягу спать.

Она протянула руку. Сератар поцеловал ее с уже давно освоенной элегантностью, Норберт, Джейми и все остальные – неловко, и прежде чем кто-либо успел вызваться, Андре Понсен спросил:

– Может быть, вы позволите мне проводить вас до дома?

– Конечно, почему нет? Ваша музыка околдовала меня.

Ночь была прохладной и облачной, но достаточно приятной. Анжелика красиво набросила на плечи шерстяную шаль; нижняя оборка ее широкого кринолина, предоставленная своей участи, волочилась по грязным доскам деревянного тротуара, столь необходимого во время летних дождей, превращавших дороги в сплошные болота. В этот миг только крошечная частичка ее сознания волочилась по грязи вместе с несчастным куском материи.

– Андре, ваше искусство удивительно. О, как бы я хотела играть так же, как вы, – говорила она с полной искренностью.

– Это всего лишь практика, практика – и ничего больше.

Они не спеша шли к ярко освещенной фактории Струанов, дружески беседуя на французском. Андре отчетливо чувствовал на себе завистливые взгляды мужчин, направлявшихся через улицу в клуб – шумный, полный людей, манящий; он был согрет этой девушкой, не похотью, страстью или желанием, а просто ее компанией и ее счастливым щебетом, на который ему едва требовалось отвечать.

Прошлой ночью на «французском» ужине у Сератара в отдельном кабинете отеля Иокогамы он сидел рядом с ней и нашел ее молодость и напускную фривольность освежающими для себя. Ее любовь к Парижу и знание города, его ресторанов, театров, разговоры ее юных друзей и подруг, шутки про них и про прогулки пешком или верхом в Булонском лесу, вся будоражащая кровь атмосфера Второй империи наполнили его ностальгией, заставили вспомнить свои собственные студенческие дни и то, как сильно он скучал по дому.

Слишком много лет прожито в Азии, в Китае и здесь.

Любопытно, насколько эта девочка похожа на мою собственную дочь. Мари столько же лет, обе родились в одном и том же месяце, июле, те же глаза, тот же цвет волос, кожи…

Возможно, похожа на Мари, поправил он себя. Сколько лет прошло с тех пор, как я расстался с Франсуазой, оставив их обеих в пансионе недалеко от Сорбонны, который содержала ее семья и в котором я тогда снимал комнату? Семнадцать. А сколько лет прошло с тех пор, как я видел их в последний раз? Десять. Merde, мне ни в коем случае не следовало тогда жениться, сколь обворожительна ни была Франсуаза. Из нас двоих именно я во всем виноват, не она. То ж, по крайней мере, она снова вышла замуж и сейчас заправляет родительским пансионом. Но вот Мари?

Шум волн проник в его сознание, и он посмотрел на море. Над головой прокричала одинокая чайка. Недалеко от берега горели штаговые огни их флагмана, стоявшего на якоре, и это развеяло власть воспоминаний, вернув его к действительности и заставив сосредоточиться.

Какая ирония, что это девчурка становится теперь крайне важной пешкой в Большой игре – Франция против Британии. Да, но такова жизнь. Отложить мне все до завтра, или до послезавтра, или сдать карты прямо сейчас, как мы договорились, Анри и я?

– Ах, – говорила она, обмахиваясь веером, – я так счастлива сегодня вечером, Андре, ваша музыка дала мне так много, я вдруг снова почувствовала себя в опере, эти звуки уносили меня вверх и вверх, пока я не ощутила тонкий аромат Парижа…

Против своей воли он был зачарован. В чем тут дело? В ней самой, или она просто напоминает мне, какой могла бы сейчас стать Мари? Не знаю, но так и быть, Анжелика, сегодня я оставлю тебя на твоем счастливом воздушном шаре. Завтра будет еще не поздно.

Тут его ноздри уловили легчайший аромат ее духов, «Vie de Camille», напомнив ему о флаконе, который он с таким трудом выписал из Парижа для своей мусуме Ханы – Цветка, – и внезапно охватившее его озлобление как вихрем смело все его благородные побуждения.

Поблизости не было никого, кто мог бы их слышать, Хай-стрит лежала почти пустынная в обе стороны. Но он все равно понизил голос:

– Мне очень жаль, что приходится говорить вам все это, но мне стало известно кое-что, о чем вы должны знать. Не представляю даже, с чего мне следовало бы начать, но… ваш отец посетил Макао несколько недель назад, он очень крупно играл там и проиграл. – Понсен заметил, как мгновенно побледнело ее лицо. Его душа распахнулась навстречу ей, но он продолжал следовать плану, который они выработали с Сератаром. – Извините.

– Очень крупно, Андре? Как это нужно понимать? – Ее слова прозвучали чуть слышно, он видел, как она смотрит на него широко открытыми глазами, напряженно застыв в тени здания.

– Он потерял все: свое дело, ваши средства.

Она охнула.

– Все? Мои средства тоже? Но он не может?

– Мне искренне жаль, но может и уже сделал. Закон позволяет ему это – вы его дочь, вы не замужем, не говоря уже о том, что вы несовершеннолетняя, – он ваш отец и вправе распоряжаться и вами, и всем, что вам принадлежит, но вам, разумеется, это и так известно. Еще раз извините, мне очень жаль. У вас есть какие-нибудь еще деньги? – поинтересовался он, зная, что у нее не осталось ни гроша.

– Простите? – Она вздрогнула всем телом и постаралась заставить свой мозг мыслить ясно. Неожиданность, с которой ей открылось, что второй из ее самых ужасных страхов стал теперь реальностью и достоянием гласности, в клочья разодрала тот столь тщательно свитый кокон, в котором она пыталась спастись. – Откуда… откуда вам известно все это? – запинаясь, пробормотала она, слепо ища руками какую-нибудь опору. – Мои, мои средства принадлежат мне… он обещал.

– Он передумал. А Гонконг – та же деревня, в Гонконге нет секретов, Анжелика, ни там, ни здесь ничего нельзя утаить. Сегодня я получил послание с нарочным из Гонконга, от одного из деловых партнеров. От него я узнал детали – он был в то время в Макао и видел всю катастрофу своими глазами. – В голосе его слышалась дружеская озабоченность, таким и должен был быть голос друга, но говорил он только половину правды. – Он и я… мы… нам принадлежат некоторые из векселей вашего отца, он брал у нас деньги в прошлом году и до сих пор не вернул.

Новый страх пронзил ее.

– Разве… мой отец не платит по векселям?

– Н-нет, боюсь, что нет.

С болью в сердце она думала о письме своей тетушки и теперь знала точно, что деньги, которыми ссудил ее дядя, тоже не были возвращены, и он сейчас в тюрьме, потому что… возможно, он попал в тюрьму из-за меня, хотелось закричать ей. Она отчаянно пыталась держать себя в руках, молясь, чтобы все это оказалось сном. О Боже, о Боже, что же мне делать?

– Я хочу, чтобы вы знали, если я могу помочь, пожалуйста, только скажите мне.

Ее голос вдруг стал пронзительным.

– Помочь мне? Вы растоптали мой покой, если то, что вы говорите, правда. Помочь мне? Зачем вы рассказали мне все это именно сейчас, зачем, зачем, зачем, когда я была так счастлива?

– Лучше, если вы узнаете об этом прямо сейчас. И лучше от меня, чем от врага.

Ее лицо перекосилось.

– Врага, какого врага? С какой стати у меня должны быть враги? Я никому ничего не сделала, ничего, ничего, ниче… – Слезы хлынули у нее из глаз. Не в силах сдержаться, он на мгновение сочувственно обнял ее, потом положил руки ей на плечи и встряхнул.

Прекратите, – произнес он с напускной резкостью. – Ради бога, прекратите, неужели вы не видите, что я хочу помочь вам!

По другой стороне улицы к ним приближалось несколько мужчин, но он заметил, что все они шатаются и заняты только собой. Больше поблизости не было никого, только далеко позади них люди все так же спешили в клуб; тень здания прятала их от посторонних глаз. Он снова встряхнул ее, и она простонала:

– Вы делаете мне больно! – Но слезы прекратились, и она пришла в себя.

Отчасти пришла в себя, холодно подумал он; этот самый процесс повторялся для него уже, наверное, в сотый раз, различаясь всегда лишь степенью жестокости и искажения правды в отношении других невинных душ, которых ему нужно было использовать ради возвеличения Франции – и при этом насколько легче было иметь дело с мужчинами, чем с женщинами. Мужчин ты просто пинал промеж ног или обещал отрезать то, что там болтается, или втыкал иголки… Но вот женщины! Отвратительное это дело, обращаться с женщинами подобным образом.

– Вы окружены врагами, Анжелика. Столько людей не хотят, чтобы вы вышли замуж за Струана, его мать будет препятствовать этому всеми доступными ей…

– Я никогда не говорила, что мы собираемся пожениться, это… это слухи, слухи, ничего больше!

– Merde! Конечно, это правда! Он ведь уже сделал вам предложение, не так ли? – Он снова потряс ее, его пальцы сжимали ее плечи, как стальные скобы. – Не так ли?

– Мне больно, Андре… да, да, он сделал мне предложение.

Он протянул ей платок, сразу смягчившись.

– Вот, вытрите глаза, у нас мало времени.

Она смиренно подчинилась, опять начала плакать, потом одернула себя.

– Почему вы такой ужасны-ы-ый?

– Я – единственный настоящий друг, который у вас здесь есть – я целиком на вашей стороне, готов помочь, единственный верный друг, которому вы можете доверять, – я ваш единственный настоящий друг, клянусь вам, только я один могу вам помочь. – Обычно он с жаром добавлял «клянусь Господом Богом», но сейчас решил, что она уже крепко сидит на крючке, и оставил это на потом. – Лучше вам выслушать всю правду, пока никто об этом не знает. Теперь у вас есть время, чтобы подготовиться. Эта новость прибудет сюда не раньше чем через неделю; у вас есть время сделать вашу помолвку торжественной и официальной.

– Что?

– Струан ведь джентльмен, не так ли? – Ему потребовалось сделать над собой усилие, чтобы произнести это без издевки. – Английский… виноват, шотландский – в общем, британский джентльмен. Разве они не считают себя с гордостью людьми слова? А? Как только о помолвке будет объявлено официально, он уже не сможет взять свое слово назад, окажетесь вы нищей или нет – что бы ни сделал там ваш отец и что бы ни говорила его мать.

Я знаю, я знаю, хотелось кричать ей. Но я женщина, и я должна ждать, я ждала, и вот теперь стало слишком поздно. Или нет? О, Пресвятая Богородица, помоги мне!

– Я не… я не думаю, что Малкольм станет винить меня за моего отца или… или слушать свою мать.

– Боюсь, ему придется ее слушаться, Анжелика. Вы забыли, что Малкольм Струан тоже несовершеннолетний, каким бы большим тайпэном он ни был? Двадцать один ему исполнится только в мае будущего года. До тех пор она может налагать на него всевозможные юридические ограничения. По английскому закону она даже может объявить помолвку недействительной. – Он не был полностью в этом уверен, но это казалось ему разумным и было правдой в отношении французского закона. – Она может давить и на вас. Возможно, даже подаст на вас в суд, – добавил он с печальным лицом. – Струаны очень могущественны в Азии, это почти что их родовое владение. Она вполне смогла бы добиться, чтобы вас вызвали в суд, а вы знаете, что люди говорят о судья, любых судьях, а? Она могла бы сделать так, что вас приволокут к магистрату и обвинят в том, что вы кокетка, обманщица, просто нацелившаяся на его деньги, а то еще в чем-нибудь и похуже. Она могла бы нарисовать перед судьей очень неприглядную картину: ваш отец – игрок и пьяница, к тому же банкрот, ваш дядя сидит в долговой яме, сами вы – без гроша, искательница приключений; а вы слушали бы ее со скамьи подсудимых, не имея возможности защититься.

На ее лице появилось затравленное выражение.

– Откуда вы узнали про дядю Мишеля? Кто вы?

– Никакого фокуса тут нет, Анжелика, – небрежно ответил он. – Сколько французских граждан живет в Азии? Не много, второй такой, как вы, вообще нет, а люди любят сплетничать. Что до меня, то я Андре Понсен, китайский торговец, японский торговец. Меня вам нечего бояться. Мне от вас не нужно ничего, кроме дружбы и доверия, и я хочу вам помочь.

– Как? Мне ничто не поможет.

– Нет, это не так, – мягко возразил он, внимательно наблюдая за ней. – Вы ведь любите его, не правда ли? Дай вам шанс, вы были бы лучшей женой, какую может пожелать себе мужчина, разве нет?

– Да, да, конечно…

– Тогда подтолкните его, очаруйте, убедите его – любым способом, каким сможете, – официально объявить о вашей помолвке. Возможно, я смогу подсказать вам что-нибудь, направить вас. – Теперь, наконец, он видел, что она по-настоящему слушает его, действительно его понимает. Мягко он нанес свой coup de grace[24]. – Мудрая женщина, а вы мудры столь же, сколь и прекрасны, вышла бы замуж быстро. Очень быстро.

Струан читал, масляная лампа на столике у кровати давала достаточно света, дверь в ее комнату была приоткрыта. Его постель была удобной, и он с головой ушел в книгу. Его шелковая ночная рубашка подчеркивала цвет его глаз, лицо все еще оставалось бледным и худым, даже тени былой силы не было в нем. На столике рядом с лампой стоял снотворный настой, тут же лежали его трубка, табак и спички, стоял еще один стакан – с водой, в которую добавили немного виски. – Это пойдет вам на пользу, Малкольм, – сказал ему Бабкотт. – Лучшего лекарства на ночь для вас сейчас не найти, только разбавляйте побольше. Это лучше, чем опиумная вытяжка.

– Без нее я не могу уснуть всю ночь и чувствую себя ужасно.

– Сегодня уже семнадцатый день после ранения, Малкольм, вам пора остановиться. Остановиться по-настоящему. Плохо, если для сна вам будет необходимо лекарство. Лучше всего прекратить принимать его навсегда.

– Я уже пробовал сделать это раньше, и ничего не получилось. Я брошу его пить через день или два…

В комнате было тихо и уютно, тяжелые занавеси на окнах были задернуты на ночь, мирно тикали красивые щвейцарские часы. Время близилось к часу ночи. Книгу «Убийства на улице Морг» сегодня утром ему принес почитать Дмитрий.

– Думаю, тебе это понравится, Малк, – сказал он. – Это то, что люди называют «детективная повесть». Эдгар Аллан По – один из наших лучших писателей, извини, был им, он умер в сорок девятом, через год после «золотой лихорадки». Я меня есть собрание его книг и стихов, на случай если тебе понравится то, что я принес.

– Спасибо, ты очень любезен. Это славно, что ты так часто ко мне заходишь. Но почему сегодня ты так мрачен, Дмитрий?

– Плохие новости из дома. Моя семья… все очень скверно, Малк, все перепуталось, двоюродные братья, родные братья, дяди воюют по обе стороны. Черт, но тебе все это не интересно. Послушай, у меня есть много других книг, целая библиотека, если разобраться.

– Продолжай про свою семью, пожалуйста, – сказал он, чувствуя, как каждодневная боль просыпается внутри него. – Честно, мне это действительно интересно.

– Хорошо, как скажешь. Ну так вот, когда мой дед со своим семейством переехал из России, из Крыма, – я тебе говорил, что мы казаки? – они все поселились в небольшом местечке под названием Фар-Хиллз в Нью-Джерси и занимались там земледелием до самой войны 1812 года – деда на ней и убили, – это было прекрасное место и для разведения лошадей тоже, поэтому дела у нас шли очень хорошо. Бо́льшая часть семьи так и оставалась в Нью-Джерси, хотя двое из его сыновей перебрались на юг, в Ричмонд, штат Виргиния. Когда я служил в армии – о, лет пятнадцать назад, – это была просто армия американцев, не северян или южан. Я вступил в кавалерию и прослужил там пятнадцать лет, почти все время на юге. На юге и на западе. Индейские войны, если их можно было так назвать. Часть этого срока я провел в Техасе: год, пока он был еще республикой, помогая им отбиваться от индейцев, потом пару лет, когда в сорок пятом он стал новым штатом. Наш лагерь был разбит недалеко от Остина. Там я и познакомился со своей женой, Эмили – она тоже родом из Ричмонда, – ее папа был полковником интендантской службы. Знаешь, вокруг Остина красивые места, но еще более красивые места вокруг Ричмонда. Эмили… тебе подать что-нибудь?

– Нет, нет, спасибо, Дмитрий, боль сейчас пройдет. Продолжай, пожалуйста… когда… когда ты говоришь, мне гораздо легче.

– Конечно, хорошо. Моя Эмили – до замужества ее звали Эмили Клемм, – так вот, она доводилась дальней родственницей жене По, Виргинии Клемм. Правда, узнал я об этом только потом, но именно по этой причине и собрал его книги. – Дмитрий рассмеялся. – По был великим писателем, но еще более великим пьяницей и женолюбом. Похоже, все писатели шалопаи, пьяницы и распутники, возьми хоть Мелвилла – может быть, это и делает их писателями, я вот, к примеру, пока письмо напишу, так с меня сто потов сойдет. А ты?

– О, письма-то я писать могу – приходится, и дневник веду, как большинство людей. Так ты рассказывал об этом По?

– Я собирался сказать тебе, что он женился на Виргинии Клемм, когда ей было всего тринадцать лет – она доводилась ему также двоюродной сестрой, ты только представь себе! – и они жили потом долго и счастливо, но не слишком, если верить сплетням и тому, что писали в газетах, он был неугомонный сукин сын, хотя ее это, похоже, не беспокоило. Моей Эмили было не тринадцать, а восемнадцать, и уж кого-кого, а ее можно было назвать настоящей красоткой с Юга. Мы поженились, когда я уволился из армии и стал работать на Купера-Тиллмана в Ричмонде – они об ту пору собрались расширяться и занялись вооружением и боеприпасами для экспорта в Азию, а я как раз в этом хорошо разбирался, в оружии, да еще в том, как подстреливать индейцев и торговать лошадьми. Старый Джефф Купер прикинул, что ружья и другие товары, отправляемые из Норфолка, Виргиния, хорошо пойдут с опиумом на северном побережье Китая, а в Норфолк можно ввозить чай и серебро – да ты ведь знаешь Джеффа? Компании Купера-Тиллмана и Струана – старые друзья, а?

– Да, и я надеюсь, ими и останутся. Давай дальше.

– Больше особенно рассказывать нечего, хотя, с другой стороны, может, и наоборот. За долгие годы и другие родственники переехали и расселились по всему Югу. Моя мама была родом из Алабамы, у меня есть еще два брата и сестра, все младше меня. Билли теперь с северянами, Первый нью-джерсийский кавалерийский полк, а мой младший братишка Джанни – его так назвали в честь моего деда, Ивана Сывородина, – тоже в кавалерии, только в Третьем виргинском, скаутом в передовом дозоре. Все это чушь и дерьмо, эти двое знают, что война и драка – чушь и дерьмо, и оба добьются того, что их убьют, уж это как пить дать.

– Ты… ты собираешься вернуться?

– Даже не знаю, Малк. Каждый день я думаю: «да», каждую ночь я думаю: «да», и каждое утро – «нет». Не хочу убивать своих, на какой бы стороне я ни оказался.

– А почему ты уехал и выбрал этот богом забытый угол?

– Эмили умерла. Она заболела скарлатиной – случилась эпидемия, и она оказалась одной из тех, кому не повезло. Это произошло девять лет назад, у нас как раз скоро должен был родиться ребенок.

– Какое несчастье!

– Да. Ты и я, нам обоим досталось в этой жизни…

Струан был так поглощен своей книгой, что не слышал, как входная дверь в ее комнату открылась и закрылась, не слышал, как она на цыпочках прошла через комнату, не видел, как она на мгновение заглянула к нему, потом исчезла. Через секунду раздался едва слышный щелчок – закрылась дверь ее спальной.

Он поднял глаза, напряженно вслушиваясь. Уходя, она сказала, что заглянет к нему, но если он будет спать, будить его не станет. Или, если она слишком устанет, отправится прямиком в постель, тихо, как мышка, и увидится с ним утром.

– Не волнуйся, дорогая, – сказал он со счастливой улыбкой. – Веселись, отдыхай. Встретимся за завтраком. Спи крепко и помни, что я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, cheri. Спокойной ночи.

Книга лежала у него на коленях. С усилием он сел прямо и свесил ноги через край кровати. Это он еще мог вынести. Но не встать. Встать ему пока было все так же не под силу. Сердце тяжело стучало в висках; он почувствовал тошноту и лег. И все же немного лучше, чем вчера. Нужно пытаться, что бы ни говорил Бабкотт, угрюмо сказал он себе, потирая живот. Завтра попробую снова, три раза. Может быть, оно и к лучшему, что я не могу встать. Я бы захотел быть с ней. Господи, помоги мне, я бы не смог без этого.

Когда боль немного улеглась, он опять взялся за чтение, радуясь, что книга у него под рукой, но теперь она уже не так занимала его, мысли разбредались, и его разум принялся смешивать прочитанный рассказ с картинами, в которых ее готовились вот-вот убить, кругом какие-то трупы, он бросается, чтобы защитить ее, картины сменяют одна другую, становясь все более эротическими.

Через некоторое время он отложил книгу, отметив страницу закладкой, которую она ему подарила, закладкой из ее дневника. Интересно, что она пишет в нем. Я знаю, она ведет записи так же регулярно, как и любой другой. Обо мне и о ней? О ней и обо мне?

Теперь он чувствовал огромную усталость. Его рука потянулась к лампе, чтобы увернуть фитиль, и остановилась. Маленькая рюмка со сном внутри манила. Его пальцы дрожали.

Бабкотт прав, это мне больше не нужно.

Он решительно потушил свет, откинулся на спину и закрыл глаза, вознося молитву о ней, о своей семье, о том, чтобы его мать благословила их, а потом о себе. О Господи, помоги мне выздороветь – мне страшно, очень страшно.

Но сон не шел к нему. Когда он поворачивался или пытался устроиться поудобнее, боль прорезала внутренности, и он тут же вспоминал Токайдо и Джона Кентербери. Он завис в какой-то тяжкой полудреме, мозг его гудел от прочитанного: жуткое, леденящее кровь начало, а какова будет развязка? Добавляя сюда всевозможные картины. Все новые и новые, некоторые злые, некоторые прекрасные, некоторые совсем живые, любая попытка поменять положение расцветала на них багровыми пятнами боли.

Время шло, минул час или несколько минут, он не мог сказать точно, и тогда он выпил эликсир и блаженно расслабился, зная, что скоро будет парить в воздухе на тонком, прозрачном газе, ее рука на нем, его рука на ней… там, на ее груди… везде… ее руки в ответ столь же опытны, столь же желанны… не только руки.

15

Пятница, 3 октября

Едва лишь рассвело, Анжелика выбралась из кровати и присела за туалетный столик в эркере, выходившем окном на Хай-стрит и гавань. Она совсем измучилась. В запертом ящичке лежал ее дневник в обложке из тусклой красной кожи. Он тоже запирался. Из потайного места она извлекла ключ, отомкнула застежку, обмакнула ручку в чернила и написала, беседуя с дневником, словно со старым другом, – последние дни ей казалось, что дневник стал теперь ее единственным другом, только с ним она еще могла говорить откровенно:

Пятница, 3: еще одна тяжелая ночь, и я чувствую себя ужасно. Прошло четыре дня после того, как Андре сообщил мне ужасную весть о моем отце. С тех пор я была не в состоянии ни писать, ни делать что-либо, заперла все двери и «слегла», притворившись, что у меня жар. Лишь раз или два за день я выхожу навестить моего Малкольма, чтобы развеять его тревогу, все же остальное время не отпираю никому, кроме моей горничной, которую я терпеть не могу, правда, я согласилась встретиться с Джейми один раз и с Андре.

Бедный Малкольм, в первый день моей «болезни», когда я не появилась и не стала никому открывать, он чуть с ума не сошел от беспокойства и все настаивал, чтобы его отнесли на носилках в мой будуар и он смог увидеть меня хотя бы таким образом – даже если для этого пришлось бы выломать дверь. Мне удалось опередить его, я заставила себя пойти к нему и сказала, что со мной все хорошо, просто у меня сильно разболелась голова, и – нет, мне не нужен Бабкотт, а ему не стоит переживать из-за моих слез. Я объяснила ему по секрету, что у меня просто наступило «то самое время месяца» и кровотечение иногда бывало обильным, а иногда не наступало в срок. Он был невероятно смущен тем, что я упомянула про свои месячные! Просто невероятно смущен! Словно и не знал ничего об этом свойстве женского организма. Порой я совсем не понимаю его, хотя он так добр и заботлив, самый добрый и заботливый из всех, кого я знала. Еще одно расстраивает меня: если говорить правду, ему, бедному, не намного лучше, и каждый день он так страдает, что мне хочется плакать.

Матерь Божья, дай мне силы! – думала она. Ведь это еще не самое страшное. Я стараюсь не волноваться, но я в отчаянии. День приближается. Тогда я освобожусь от этого ужаса, но останется еще нищета.

Она начала писать снова.

В этом здании так трудно спрятаться и побыть одной, каким бы уютным и красивым оно ни было, но жизнь в Поселении просто ужасна. Ни парикмахерши, ни дамского портного (хотя у меня есть потрной-китаец, который просто изумительно копирует то, что уже существует), ни шляпника – я еще не спрашивала, можно ли здесь заказать туфли. Пойти некуда, заняться нечем – о, как я скучаю по Парижу, но как я теперь вообще смогу там устроиться? Согласился бы Малкольм уехать отсюда, если бы мы поженились? Никогда. А если мы не поженимся… где я найду денег даже на билет домой? Где? Я спрашивала себя тысячу раз и не находила ответа.

Ее задумчивый взгляд оторвался от бумаги и перешел на окно и на корабли в заливе. Как бы я хотела оказаться на одном из них, держа путь домой. Зачем, зачем только я сюда приехала? Я ненавижу это место… Что если… Если Малкольм не женится на мне, мне придется выйти замуж за кого-то другого, но у меня нет приданого, ничего нет. О боже, я надеялась, что все сложится совсем иначе. Даже если мне и удастся вернуться домой, у меня по-прежнему нет денег, бедная тетушка и дядя разорены. Колетта мне помочь не сможет, я не знакома ни с кем достаточно богатым или знатным, чтобы выйти за него замуж, или занимающим достаточно видное положение в обществе, чтобы можно было без опасений стать его любовницей. Я могла бы пойти на сцену, но и там необходимо иметь патрона, который будет подкупать директоров и драматургов, платить за все наряды, драгоценности, экипажи и роскошный особняк для вечерних приемов – разумеется, с патроном приходится спать, и по его прихоти, а не по своей, пока ты не станешь достаточно богатой и знаменитой, на что требуется время, а у меня нет ни нужных связей, ни друзей с такими связями. О господи, я совсем не знаю, как мне быть. Мне кажется, я сейчас опять расплачусь…

Она уронила голову на руки, и слезы хлынули из глаз. Анжелика старалась плакать не слишком громко, чтобы горничная не услышала ее рыданий и не начала горестно завывать во весь голос вместе с ней, устроив дикую сцену, как в первый день. Она сидела в ночной рубашке из кремового шелка, набросив на плечи бледно-зеленый пеньюар; нерасчесанные после сна волосы спутались. Комната была обставлена для мужчины, с огромной кроватью под пологом на четырех столбах – эти апартаменты были гораздо просторнее тех, что у Малкольма. С одной стороны располагалась та самая передняя, которая соединялась с его спальней и из которой другая дверь вела в столовую на двадцать человек с отдельной кухней. Обе эти двери были заперты. Туалетный столик являлся единственной фривольностью, которую она себе позволила; она распорядилась, чтобы его занавесили розовым атласом.

Когда слезы прекратились, она вытерла глаза и молча рассмотрела свое отражение в серебряном зеркале. Никаких морщин, чуть потемнели веки, и щеки едва заметно похудели. Внешне – никаких перемен. Она тяжело вздохнула и опять вернулась к дневнику:

Слезы просто не помогают: сколько я ни плачу, легче не становится. Сегодня я должна поговорить с Малкольмом. Просто должна. Андре сообщил мне, что пакетбот уже запаздывает на один день и известие о моей катастрофе непременно прибудет с ним. Или с ней. Я в ужасе от того, что сюда может приехать мать Малкольма – весть о его ранении должна была достичь Гонконга 24-го, это дает ей как раз достаточно времени, чтобы успеть на этот самый пакетбот. Джейми сомневается, что ей удастся приехать, слишком уж мал срок, чтобы она успела подготовиться к отъезду – остаются ведь другие дети, ее муж умер всего три недели назад и по нему все еще соблюдается глубокий траур, бедная женщина.

Когда Джейми был здесь, я в первый раз по-настоящему беседовала с ним наедине, он рассказал мне много всяких историй про других Струанов – шестнадцатилетнюю Эмму, тринадцатилетнюю Розу и десятилетнего Дункана, – большей частью печальных историй: в прошлом году два других брата Малкольма, близнецы Робб и Данросс семи лет, утонули, когда их лодка перевернулась совсем недалеко от берега; это произошло в местечке, которое называется Шек-О, у Струанов там летний дом и участок земли. А много лет назад, когда Малкольму было семь, другая его сестра, Мэри, умерла от лихорадки. Бедная крошка, ей было всего четыре годика. Я проплакала всю ночь, думая о ней и о близнецах. Умереть такими маленькими!

Джейми мне нравится, но он такой скучный, такой нецивилизованный – я хочу сказать, неотесанный, больше ничего, – он ни разу не был в Париже и только и может говорить что про свою Шотландию, да Струанов, да Гонконг. Интересно, могла бы я настоять, если… Она зачеркнула это и исправила на когда мы поженимся… Ее ручка замерла в нерешительности. Мы с Малкольмом станем проводить по нескольку недель в Париже каждый год – и наши дети будут воспитываться там. Разумеется, в католической вере.

Мы с Андре говорили об этом вчера, о том, что я католичка – он очень добр и снимает с моей души все проблемы и тревоги, как это неизменно делает его музыка, – и о том, что миссис Струан кальвинистская протестантка, и что мне следует говорить, если об этом зайдет речь. Мы тихо беседовали – о, я так рада, что он мой друг и предупредил меня об отце, – вдруг он приложил палец к губам, подошел к двери и распахнул ее. Эта старая ведьма А Ток, ама Малкольма, подслушивала и едва не ввалилась в комнату. Андре немного говорит на кантонском, и он отослал ее прочь.

Когда позже днем я встретилась с Малкольмом, он долго и смиренно извинялся. Это пустяки, сказала я, дверь была незаперта, моя горничная, как и подобает, находилась в комнате вместе со мной, но если А Ток хочется шпионить за мной, пожалуйста, скажи ей, пусть постучиться и входит. Признаюсь, я держалась несколько отчужденно и была холодна с Малкольмом, а он был готов буквально вывернуться наизнанку, чтобы угодить мне и успокоить, но именно такие чувства я сейчас испытываю, хотя, должна также признаться, и Андре советовал мне вести себя именно таким образом, пока о нашей помолвке не будет объявлено всем.

Мне пришлось попросить Андре – боюсь, именно пришлось – ссудить меня деньгами. Я чувствовала себя ужасно. Впервые в жизни я вынуждена была обращаться к кому-то с такой просьбой, но мне отчаянно нужны хоть какие-то деньги. Он был очень любезен и согласился принести мне завтра двадцать луидоров под мою подпись, этого хватит на неделю или две, чтобы покрыть случайные расходы – Малкольм как будто не замечает, что мне нужны деньги, а я не хотела просить у него…

У меня действительно почти не прекращается головная боль, потому что я беспрестанно ищу какой-нибудь выход из всего этого кошмара. Нет никого, кому я могла бы полностью довериться, даже Андре, хотя пока что мне не в чем его упрекнуть. С Малкольмом каждый раз, когда начинаю свою заранее отрепетированную речь, я, еще и рта не открыв, уже знаю, что мои слова прозвучат вымученно, грубо и ужасно, поэтому замолкаю.

«В чем дело, дорогая?» – спрашивает он.

«Нет, ничего», – говорю я, а потом, когда оставлю его и запру свою дверь, я плачу и плачу в подушку. Мне кажется, я сойду с ума от горя – как мой отец мог так лгать, так обманывать меня, украсть мои деньги? И почему Малкольм не может дать мне кошелек, не дожидаясь, пока я попрошу его об этом, или не предложит мне какие-то деньги, чтобы я могла сначала притвориться, что отказываюсь, а потом с радостью принять их? Разве это не обязанность мужа или жениха? Разве не долг отца защищать свою любимую дочь? И почему Малкольм все ждет и ждет и не объявляет о нашей помолвке? Неужели он передумал? О Боже, не допусти этого…

Анжелика перестала писать, потому что слезы полились снова. Одна из них упала на раскрытую страницу. Она опять вытерла глаза, сделала несколько глотков воды из стакана, потом продолжила:

Сегодня я поговорю с ним. Я должна сделать это сегодня. Единственной доброй вестью пока было то, что британский флагман ко всеобщей радости благополучно вернулся в гавань несколько дней назад (мы и в самом деле совершенно беззащитны здесь без военных кораблей). Флагман пострадал и потерял одну мачту, вскоре следом за ним вернулись и остальные корабли, кроме двадцатипушечного парового фрегата под названием «Зефир», на его борту было больше двух сотен. Может быть, с ним все-таки ничего не случилось, я надеюсь, что это так. Здешняя газета пишет, что еще пятьдесят три матроса и два офицера погибли в этом шторме, тайфуне.

Он был чудовищным, я еще никогда не видела такой сильной бури. Я дрожала от страха и днем и ночью. Мне казалось, что все здание сейчас так и унесет целиком, но оно оказалось таким же непоколебимым, как Джейми Макфей. Большинство туземных построек попросту исчезли, и было много пожаров. Фрегат «Жемчужина» тоже потерял мачту. Вчера принесли записку от капитана Марлоу: «Я только что узнал о вашей болезни, посылаю вам свои глубочайшие и самые искренние соболезнования, etc».

Я не уверена, что он мне нравится, слишком уж заносчив, хотя мундир выставляет его в самом выгодном свете и удачно подчеркивает его мужские достоинства – для чего, естественно, и придуманы тесные панталоны, точно так же, как мы одеваемся, стремясь показать грудь, подчеркнуть талию, приоткрыть щиколотки. Вчера вечером принесли еще одно письмо от Сеттри Паллидара, уже второе, новые соболезнования и т. д.

Мне кажется, я ненавижу их обоих. Всякий раз, когда я думаю о них, я вспоминаю об этой преисподней под названием Канагава и о том, что они не выполнили своего долга и не сумели защитить меня. Филип Тайрер по-прежнему находится в миссии в Эдо, но Джейми сказал, что, если верить слухам, Филип должен вернуться уже завтра или через день. Это очень кстати, потому что когда он приедет, у меня есть план, ко…

Глухой рев пушечного выстрела, эхом прокатившийся над Поселением, заставил ее вздрогнуть и перенести внимание на гавань. Палили из сигнального орудия. Далеко в море ему ответила другая пушка. Анжелика посмотрела поверх корабельных мачт флота на горизонт и там увидела пресловутый столб дыма, который поднимался из трубы приближающегося пакетбота.

Джейми Макфей, сжимая под мышкой плотно набитый полученной почтой портфель, повел незнакомца вверх по парадной лестнице фактории Струанов. Потоки солнечного света вливались в здание через высокие и изящные стеклянные окна. Оба мужчины были в суконных фраках и цилиндрах, хотя день был теплый. Незнакомец нес в руке небольшой чемоданчик. Ему было за пятьдесят. Приземистый, с уродливым бородатым лицом, он был на голову ниже Джейми, хотя и шире в плечах. Из-под шляпы торчали космы длинных седых волос. Они прошли по коридору. Макфей тихо постучал:

– Тайпэн?

– Входите, Джейми, дверь открыта. – Струан оторопело уставился на спутника Макфея, потом тут же спросил: – Мама тоже приехала, доктор Хоуг?

– Нет, Малкольм. – Доктор Рональд Хоуг прочел на его лице мгновенное облегчение, и это опечалило его, хотя он вполне понимал его причину. Тесс Струан в очень сильных выражениях высказалась об «этой французской потаскушке», пребывая в твердой уверенности, что та уже запустила свои когти в ее сына. Скрывая тревогу, которую в нем вызвала бледность и крайняя худоба Малкольма, он положил свой цилиндр на бюро рядом с чемоданчиком. – Она попросила, чтобы я осмотрел тебя, – произнес он глубоким доброжелательным голосом, – и выяснил, не смогу ли я чем-нибудь помочь, а также сопроводил тебя домой, если тебе вообще понадобится провожатый. – Почти пятнадцать лет Хоуг был семейным врачом Струанов в Гонконге и принял у Тесс четырех последних братьев и сестер Малкольма. – Как ты себя чувствуешь?

– Я… Доктор Бабкотт присматривает за мной. Я… я в порядке. Спасибо, что приехали, я очень рад вас видеть.

– Я тоже рад, что оказался здесь. Доктор Бабкотт прекрасный врач, лучше не найти. – Хоуг улыбнулся, при этом его маленькие матово-черные, как топаз, глазки спрятались еще глубже в складках морщинистого обветренного лица, и продолжил с самым невозмутимым видом: – Отвратительное путешествие, хвост тайфуна зацепил-таки нас, и был момент, когда мы чуть было не пошли ко дну. Всю дорогу я только тем и занимался, что чинил и латал матросов и нескольких пассажиров – переломы конечностей, большей частью. Двоих смыло за борт: один – китаец, пассажир четвертого класса, второй какой-то иностранец, мы так и не выяснили, кто он был на самом деле. Капитан сказал, что человек просто оплатил проезд в Гонконге, буркнув себе под нос какое-то имя. Почти все время он провел в своей каюте, потом один-единственный раз вышел на палубу, и – пуф! – волна его слизнула. Малкольм, ты выглядишь лучше, чем я ожидал после всех тех толков и пересудов, которые наводнили Колонию.

– Мне, пожалуй, лучше оставить вас наедине, – сказал Джейми. Он положил пачку писем на прикроватный столик. – Здесь ваша личная почта, книги и газеты я принесу попозже.

– Спасибо. – Малкольм посмотрел на него. – Что-нибудь важное?

– Два письма от вашей матери. Они лежат сверху.

Доктор Хоуг опустил руку в свой объемистый карман и извлек из него мятый конверт.

– Вот еще одно от нее же, Малкольм, оно было написано позже этих двух. Давай-ка лучше прочти его сейчас, а потом я взгляну на тебя, если позволишь. Джейми, не забудьте про Бабкотта.

Джейми уже сообщил ему, что Бабкотт сегодня утром ведет прием больных в Канагаве и что он пошлет за ним катер сразу же, как только они повидают Малкольма.

– Я еще зайду, тайпэн.

– Нет, подождите немного, Джейми, не уходите. – Струан вскрыл конверт, который передал ему Хоуг, и начал читать.

Когда Джейми поднялся на главную палубу пакетбота, его там встретил доктор Хоуг, сказал, что вся почта Струанов у него с собой, так что они могут отправляться на берег без промедления, и добавил в ответ на тут же прозвучавший вопрос и последовавший за ним вздох облегчения: – Нет, Джейми, миссис Струан на борту нет, но вот… вот здесь у меня письмо от нее для вас.

Это была скорее записка: «Джейми, выполняйте любые распоряжения доктора Хоуга, и начните присылать мне с каждой почтой подробные конфиденциальные донесения».

– Вы знаете, о чем здесь говорится, док?

– Да. Едва ли это было необходимо, но, с другой стороны, вы знаете эту леди.

– Как она?

Хоуг задумался на мгновение.

– Как обычно: внешне невозмутима, внутри вулкан. Когда-нибудь этот вулкан должен взорваться – ни один человек не может бесконечно долго носить в себе столько горя, столько страданий, ни один. Даже она. – Он спустился по трапу следом за Макфеем, вертя головой направо и налево. – Должен признаться, я рад, что мне представилась возможность посетить Японию… вы выглядите превосходно, Джейми. Это назначение определенно пошло вам на пользу. Давайте-ка прикинем, почти год уже прошел, не так ли, со времени вашего последнего отпуска? А теперь расскажите мне все: сначала об этом ужасном нападении… потом о мисс Ришо.

Когда катер достиг берега, доктор Хоуг знал все, что было известно Джейми.

– Только, пожалуйста, – добавил Джейми, волнуясь, – пожалуйста, не говорите Малкольму, что я рассказал вам об Анжелике. Она удивительный человек, и ей тоже пришлось пережить много ужасов; я действительно не думаю, что они спали вместе, эта тайная помолвка – пока что одна лишь болтовня, никто ничего толком не знает, но он без ума от нее – причем я его понимаю; если уж на то пошло, тут его поймет любой мужчина в Азии. Мне очень не по душе эта идея насчет отправки миссис Струан секретных донесений, объяснять почему, я полагаю, нет нужды. Впрочем, я уже составил одно такое – несколько разбавленный водой вариант, – и оно готово отправиться сразу же, как только пакетбот двинется в обратный путь. В первую очередь моя преданность должна принадлежать Малкольму, он тайпэн.

Теперь, наблюдая, как Малкольм Струан, лежа в кровати, читает привезенное Хоугом письмо, глядя на его изможденное лицо и вялое тело, он почувствовал, что уверенность покидает его. И остается молитва.

Струан поднял голову. Его глаза сузились.

– Да, Джейми?

– Ты хотел отдать какое-то распоряжение?

После паузы Малкольм кивнул.

– Да. Оставь записку во французской миссии – Анжелика сейчас там, она сказала, что собирается дождаться своей почты, – скажи, что из Гонконга прибыл старый друг, и я хочу ее с ним познакомить.

Макфей кивнул и улыбнулся.

– Будет сделано. Пошли за мной, если что-нибудь понадобится. – Он оставил их наедине.

Струан посмотрел на дверь, чувствуя, как защемило сердце. Выражение лица Джейми, когда он вошел и увидел его, было слишком красноречивым. Стараясь успокоиться, он вернулся к письму:

Малкольм, мой бедный дорогой сын.

Всего несколько слов в спешке: Рональд Хоуг немедленно отправляется на пакетбот, который я задержала, чтобы он успел попасть на него и ты смог получить наилучший уход и лечение. Я пришла в ужас, когда услышала про то, что эти подлые свиньи напали на тебя. Джейми сообщает, что этому вашему доктору Бабкотту пришлось оперировать – пожалуйста, напиши мне с любой срочной почтой, какая подвернется, и скорее возвращайся домой, где мы сможем заботиться о тебе как следует. Посылаю тебе свою любовь и молитвы, так же как и Эмма, Роза и Дункан. P.S. Я люблю тебя.

Он поднял глаза.

– Итак?

– Итак? Скажи мне правду, Малкольм. Как ты себя чувствуешь?

– Я чувствую себя ужасно, и я боюсь, что умру.

Хоуг опустился в кресло и свел кончики пальцев домиком.

– Первое понятно, второе не обязательно верно, хотя в это очень легко, очень-очень легко и очень-очень опасно поверить. Китайцы, к примеру, могут «делать умилати», могут одними мыслями довести себя до смерти, даже будучи в полном здравии – я видел, как это бывает.

– Господи, я не хочу умирать, у меня сейчас есть все, мне жить и жить. Я хочу жить и хочу поправиться так сильно, что и словами не выразить. Но каждую ночь и каждый день в какой-то момент мысль о смерти ударяет меня… это как самый настоящий удар кулаком.

– Какие лекарства ты принимаешь?

– Просто какое-то питье – в нем есть лауданум, чтобы я лучше спал. Боль совсем несносна, и я так мучаюсь.

– Каждую ночь?

– Да. – Струан добавил, словно извиняясь: – Он хочет, чтобы я прекратил его принимать, говорит, что я… что мне необходимо остановиться.

– Ты пытался?

– Да.

– Но не остановился?

– Нет, пока еще нет. Моя… моя воля, мне кажется, я утратил ее.

– Это одна из скверных сторон этого лекарства, каким бы ценным и замечательным оно ни было. – Он улыбнулся. – Впервые имя «лауданум» этой панацее дал Парацельс. Ты знаешь что-нибудь о Парацельсе?

– Нет.

– Я тоже, – со смехом признался Хоуг. – Как бы там ни было, мы передали название этой вытяжке из опиума. Жаль только, все ее производные вызывают привыкание. Но ты и сам знаешь об этом.

– Знаю.

– Мы сможем избавить тебя от этой привычки, это не проблема.

– Это проблема, я знаю об этом, а также и о том, что вы по-прежнему не одобряете нашей торговли опиумом.

Хоуг улыбнулся.

– Я рад, что ты произнес это как утверждение, а не как вопрос. Хотя, с другой стороны, ты ее тоже не одобряешь, ни один китайский торговец ее не одобряет, но вы все в ловушке. Ладно, довольно экономики, довольно политики, Малкольм. Далее, мисс Ришо?

Струан почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

– А теперь, черт побери, послушайте и запомните раз и навсегда: что бы ни говорила мать, я уже достаточно взрослый, чтобы разобраться в своих чувствах, и могу делать что хочу! Ясно?

Хоуг ответил ему добросердечной улыбкой.

– Я твой врач, Малкольм, а не твоя мать. Я также и твой друг. Подводил ли я тебя когда-нибудь, или любого другого из вашей семьи?

С видимым усилием Струан запихнул свой гнев поглубже, но не смог унять бешено колотящегося сердца.

– Простите, простите, но я… – Он беспомощно пожал плечами. – Извините.

– Это лишнее. Я не пытаюсь вмешиваться в твою личную жизнь. Твое здоровье зависит сейчас от многих факторов. Мне представляется, что она – один из главных. Отсюда мой вопрос. Я задал его по причинам лечебным, а не семейным. Итак, мисс Анжелика Ришо?

Струан хотел, чтобы голос его звучал спокойно и веско, но не справился со своим отчаянием и выпалил:

– Я хочу жениться на ней, и меня сводит с ума то, что я лежу здесь, как… лежу здесь беспомощный. Ради Создателя, ведь я не могу пока даже встать с кровати, не могу мочиться и… вообще ни черта не могу, ни есть, ни пить – что бы я ни делал, внутренности режет, как ножом. Я схожу с ума, и, сколько ни стараюсь, мне кажется, я не поправляюсь ни на йоту… – Он продолжал бушевать, пока не ослабел. Хоуг просто молча слушал его. Наконец Струан замолчал. Потом пробормотал еще одно извинение.

– Можно тебя осмотреть?

– Да… да, конечно.

С огромной осторожностью Хоуг обследовал его, приложил ухо к груди и послушал сердце, заглянул в рот, взял пульс, пристально рассмотрел рану и понюхал ее. Его пальцы нажимали на стенки живота, нащупывая внутренние органы, определяя серьезность поверждений: – Вот так больно… А так… Вот здесь болит меньше? – Каждое, даже самое легкое, нажатие исторгало из Малкольма стон. Наконец Хоуг выпрямился.

Струан первым нарушил молчание.

– Ну?

– Бабкотт просто замечательно справился с тем, что к настоящему времени уже прикончило бы нормального человека. – Слова Хоуга были взвешены и полны уверенности. – А сейчас мы попробуем провести один эксперимент. – Он мягко взял ноги Струана и помог ему сесть на краю кровати. Потом, обняв Малкольма рукой за плечи и с неожиданной силой приняв на себя большую часть его веса, он помог ему встать. – Осторожно!

Струан не мог пока стоять выпрямившись без посторонней помощи, но он получил впечатление того, что стоит, и это ободрило его. Через секунду-другую Хоуг бережно уложил его назад в постель. Сердце юноши тяжело стучало от боли, но он испытывал огромное удовлетворение.

– Спасибо.

Доктор грузно сел в кресло и тоже некоторое время приходил в себя, восстанавливая силы. Потом сказал:

– Сейчас я оставлю тебя, мне нужно распаковать вещи. Я бы хотел, чтобы ты отдохнул. После того, как я повидаюсь с Бабкоттом, я вернусь. Вероятнее всего, мы вернемся вместе. Тогда и поговорим. Хорошо?

– Да. И… спасибо, Рональд.

Вместо ответа Хоуг просто похлопал его по руке, взял свой чемоданчик и шляпу и вышел.

Когда Струан остался один, слезы побежали по его щекам, и с этими счастливыми слезами он уснул. Проснувшись, он почувствовал себя отдохнувшим, впервые посвежевшим и некоторое время лежал неподвижно, ликуя при мысли, что сумел встать с кровати – пусть с чьей-то помощью, но все же он стоял на ногах, а это уже неплохое начало – и что теперь, теперь у него есть настоящий союзник.

С кровати, где он лежал, слегка повернувшись на левый бок, ему было видно в окно море. Море он одновременно и любил и ненавидел, и никогда не чувствовал себя там спокойно, страшась его, потому что оно было своенравно и непредсказуемо, как в тот солнечный день, когда близнецы с боцманом на веслах отошли от берега на какую-то сотню ярдов и вдруг поднялась волна, перевернула лодку, они попали в течение, и оно увлекло их на дно, а ведь все трое умели плавать, близнецы вообще чувствовали себя как рыбы в воде, но оба погибли, выплыл только моряк. Шок, который они тогда испытали, опустошил его душу и едва не убил его отца. Его мать впала в ходячую кому, как это всегда бывало с ней в несчастье, повторяя беспрестанно: «на все воля Божья. Мы должны жить дальше.»

Я не стану сейчас думать о братьях, или о Дирке Струане, сказал он себе, радуясь, что он на берегу и в безопасности. Но все наше прошлое связано с морем, неразрывно, и наше будущее тоже. Разве наша главная сила не в наших клиперах и пароходах – и в Китае.

Япония – маленький рынок, интересный, но маленький, его никогда не сравнить с Китем. Нет сомнения, мы можем делать здесь деньги – выборочные поставки оружия, корабли и британские промышленные методы составят неплохой набор. Надо будет сказать Джейми, чтобы он доводил до конца сделку с Тёсю. Пусть они убивают друг друга; чем скорее начнут, тем лучше. То, что сэр Уильям, дрожа коленками, ходит вокруг да около, ожидая одобрения из Лондона, чтобы объявить войну, – глупость. Если бы я принимал решения, я бы приказал им выдать убийц, немедленно выплатить компенсацию, или уже завтра мы бы находились в состоянии войны и первым ее актом стало бы полное уничтожение Эдо. Я никогда, никогда не прощу этих ублюдков!

Горизонт манил к себе. Вскоре я должен буду вернуться в Гонконг, чтобы встать во главе компании. Через неделю или чуть больше. Спешить некуда. Времени довольно.

Который теперь час?

Поворачиваться и смотреть на часы было не нужно, высота солнца подсказывала ему, что сейчас примерно полдень, и он подумал, что обычно заказывал в это время славный кровавый ростбиф с густым соусом и поджаренной картошкой, и йоркширский пудинг, чашку или две нарезанного кубиками запеченого цыпленка с жареным рисом и овощами и другие китайские блюда, которые готовила А Ток и которые он ел с большим удовольствием – сколько бы его мать, братья, и сестры ни говорили, что они безвкусны, совершенно непитательны, наверняка отравлены и годятся только для язычников…

Негромкий звук. Анжелика, свернувшись калачиком, сидела в огромном кресле, в нем она казалась совсем маленькой. Все ее лицо было залито слезами, никогда еще он не видел ее такой несчастной.

– Господи, что случилось?

– Я… я погибла. – Слезы опять покатились по щекам.

– Ради бога, объясни, о чем ты говоришь!

– Это… оно пришло с сегодняшней почтой. – Она встала и протянула ему письмо, попробовала сказать что-то, но не смогла. Он вытянул руку, чтобы взять его, и так резко повернулся при этом, что едва удержался от стона.

Бумага была зеленого цвета, как и конверт, в правом углу стояло: «Гонконг, 23 сентября». Письмо на именном бланке Ги Ришо, главы компании «Братья Ришо» было написано по-французски; Струан на этом языке читал вполне сносно:

Дорогая Анжелика. Пишу в спешке. Сделка, о которой я писал тебе, окончилась не слишком удачно, мои португальские партнеры в Макао обманули меня, поэтому я понес большие убытки. Весь мой нынешний капитал исчез, и ты можешь услышать лживые слухи, распространяемые моими ненавистниками, что я не в состоянии найти новый кредит и поэтому, мол, компанию собираются пустить с молотка. Не верь им, наше будущее прекрасно, можешь не беспокоиться, я полностью контролирую ситуацию. Это письмо отправится с завтрашним пакетботом. Я взял билет на американский пароход «Либерти», который отправляется сегодня в Бангкок, где мне обещали предоставить кредит некие французские источники. Я напишу тебе оттуда, а пока остаюсь твоим преданным отцом.

P. S. К этому времени до тебя уже, наверное, дошла печальная, хотя и не ставшая неожиданностью, весть о кончине Кулума Струана. Мы только что получили известие о гнусном нападении японцев на Малкольма. От души надеюсь, что юноша ранен не слишком серьезно. Пожалуйста, пожелай ему от моего имени благополучия и передай, что я надеюсь на его скорейшее выздоровление

В голове Струана царило смятение.

– Так почему же ты погибла?

– Он… он забрал все мои деньги, – проговорила она сквозь слезы, – украл все мои деньги и потерял их тоже, он вор, и теперь, теперь у меня нет ничего в целом мире. Он украл все, что у меня было, о, Малкольм, что мне делать?

– Анжелика, Анжелика, послушай! – Она выглядела так сиротливо, так мелодраматично, что он едва не рассмеялся. – Ради всего святого, послушай, это не беда. Я могу дать тебе столько денег, сколько пона…

– Я не могу принимать деньги от тебя, – воскликнула она сквозь слезы. – Это против приличий!

– Почему, собственно? Ведь мы скоро поженимся, разве нет?

Рыдания прекратились.

– Мы… мы поженимся?

– Да. Мы… мы сегодня же объявим о помолвке.

– Но отец, он… – Она по-детски шмыгнула носом, вытирая слезы. – Я говорила с Андре, он уверен, что никакой сделки ни в Макао, ни в каком-то другом месте не было и в помине. Похоже, отец часто играл и, должно быть, просто проиграл все эти деньги. Он даже давал обещание, обещал Анри, Анри Сератару, что бросит играть и оплатит все свои счета… Все это знали, кроме меня, о, Малкольм, я даже не подозревала об этом, я чувствую себя так ужасно, что, наверное, умру, отец украл мои деньги, а ведь он клялся, что у него мои деньги будут в целости и сохранности! – Она снова зарыдала, подбежала к нему и упала на колени рядом с кроватью, зарывшись лицом в покрывало. Он нежно провел рукой по ее волосам, чувствуя себя очень сильным и уверенным. Дверь открылась, и в комнату вплыла А Ток.

– Убирайся, – заревел он. – Дью не ло мо! – Та бросилась вон.

По-настоящему напуганная, Анжелика сильнее вжалась в покрывало. Она еще ни разу не видела его в гневе. Он продолжал гладить ее волосы.

– Не волнуйся, дорогая, не переживай за отца, потом я подумаю, чем мы сможем помочь ему, а сейчас ты не должна расстраиваться, я забочусь о тебе. – Его голос звучал так нежно. Всхлипывания стали тише, огромная тяжесть упала с ее плеч: она открыла ему правду и рассказала об отце прежде, чем это сделали другие, – а он как будто совсем не расстроился.

Андре – гений, подумала она, слабея от облегчения. Он поклялся, что именно такой и будет реакция Малкольма: «Просто будьте откровенны с ним, Анжелика, расскажите Малкольму всю правду, что вы не знали, что ваш отец игрок, что сегодня вы впервые услышали об этом и это потрясло вас так, что не высказать словами, что ваш отец украл все ваши деньги – очень важно, чтобы вы употребили слова «украл» и «вор» – расскажите ему правду, покажите письмо и при достаточном количестве слез и нежности это привяжет его к вам навеки».

– Но, Андре, – возразила она с несчастным видом, – я не осмелюсь показать ему письмо отца. Просто не осмелюсь, он пишет в постскриптуме такие ужасные вещи…

– Смотрите! Без второй страницы постскриптум кончается словами: я надеюсь на его скорейшее выздоровление. Лучше и быть не может! Вторая страница? Какая вторая страница? Смотрите, она разорвана и никогда не существовала.

Гибкие пальцы Андре подклеили последний клочок восстановленной второй страницы на место.

– Ну вот, Анри, – сказал он и через стол подтолкнул лист к нему. – Читайте и судите сами.

Ему не составило никакого труда вновь собрать страницу из обрывков, которые он небрежно швырнул на ее глазах в корзину для мусора.

Они находились в кабинете Сератара, дверь была заперта. Страница гласила:

…и я также надеюсь – помнишь, мы говорили об этом? – что ты сумеешь в самом скором времени добиться помолвки и брака любыми средствами, какие будут необходимы… Он самый завидный жених и жизненно важен для нашего будущего, особенно твоего. Струан раз и навсегда решит все проблемы «Братьев Ришо». Ничего, что он британец, слишком молод или еще там что-нибудь, теперь он тайпэн компании Струана и сможет обеспечить нам безбедное будущее. Будь взрослой, Анжелика, сделай все необходимое, чтобы привязать его к себе, потому что твое будущее сейчас протерлось до ниток.

– Тут нет ничего особо страшного, – с колебанием заметил Сератар, – просто совет впавшего в панику отца, который хватается за соломинку. Струан, вне всякого сомнения, редкая партия для любой девушки, а Анжелика… кто стал бы винить отца?

– Все зависит от того, кто отец. Эта страница, если ею воспользоваться с умом и в нужное время, станет еще одним оружием против нее и, следовательно, против «Благородного Дома».

– Так вы полагаете, бедная девушка добьется своего?

– Мы должны приложить все усилия, чтобы это случилось. Теперь, когда у нас есть против нее улика, которой мы, при необходимости, можем воспользоваться, простая логика нашей политики требует, чтобы мы помогли ей. – Губы Андре сжались в тонкую линию. – Да и не думаю я, чтобы она была, как вы выразились, «бедной девушкой». Она сама готова заманить его в силок любыми средствами, какие будут необходимы. А?

Сератар откинулся на спинку красного кожаного кресла. Его рабочий кабинет выглядел убого, интерьер несколько оживляли писаные маслом картины малоизвестных французских художников, в числе прочих Мане, которые он время от времени покупал по дешевой цене через своего парижского агента.

– Она просто отвечает на любовь молодого человека. – Он швырнул листок назад. – Нет, мне не нравятся эти методы, Андре. Он недостойны вас. Посоветовав девушке отдать ему только половину письма, вы сами подтолкнули ее в болото полуправды.

– Макиавелли писал: «Государству необходимо прибегать ко лжи и полуправде, ибо люди созданы из лжи и полуправд. Даже государи». И уж конечно, по определению, все послы и политики. – Андре пожал плечами. Он бережно сложил письмо. – Возможно, нам и не придется его использовать, но это хорошо, что оно у нас есть, потому что мы представляем интересы государства.

– Использовать его? Каким образом?

– Того факта, что она разорвала его и…

– Но она не рвала, – потрясенно перебил его Сератар.

– Разумеется, – холодно ответил Андре. – Только это будет ее слово против моего, и кто, как вы думаете, выиграет это состязание? Того факта, что она разорвала вторую страницу и показала Струану только первую, должно быть достаточно, чтобы опорочить ее в его глазах. Это даст ему безупречный повод отречься от любого обещания жениться на ней, «поскольку он был обманут». Его мать? Знай она об этой страничке, она пошла бы на многие уступки для нас, чтобы заполучить ее, если сын станет настаивать на этом браке вопреки ее совету.

– Мне не по душе шантаж.

Андре вспыхнул.

– Мне не по душе многие из тех методов, к которым мне приходится прибегать для достижения наших, я повторяю, наших целей. – Он положил страницу, исписанную ровным, красивым почерком, в свой карман. – Пущенный по рукам в свете или опубликованный со всеми деталями, этот документ уничтожит Анжелику. В суде он будет равносилен приговору. Возможно, он лишь доказывает правду: что она искательница приключений, вступившая в заговор со своим отцом, который в лучшем случае может считаться беспутным игроком и скоро будет объявлен банкротом, как и ее дядя. Что же касается подталкивания ее куда-то, так я говорю ей лишь то, что она сама хочет знать и повторять. Чтобы помочь ей. Это ведь она оказалась в трудном положении, не я и не вы.

Сератар вздохнул.

– Печально. Печально, что она так запуталась.

– Да. Однако она запуталась, не так ли, и это нам на руку? – Губы Андре улыбнулись, но не глаза. – И на руку лично вам, мсье? При разумном подходе это гарантировало бы вам ее полную покорность и покладистость, не так ли, если бы ваше бесспорное очарование подвело вас, в чем я сомневаюсь.

Сератар не улыбнулся.

– А вы, Андре? Что вы собираетесь делать по поводу Ханы, вашего Цветка?

Андре резко вскинул на него глаза.

– Цветок умер.

– Да. И при таких странных обстоятельствах.

– Ничего странного, – сказал Андре, и глаза его вдруг стали холодными и неподвижными, как у рептилии. – Она покончила с собой.

– Ее нашли с перерезанным горлом, перерезанным вашим ножом. Мама-сан говорит, вы провели с ней ночь, как обычно.

Андре пытался понять, почему вдруг Сератар стал так настойчив в своих расспросах.

– Это так, но вас это не касается.

– Боюсь, что касается. Вчера местный чиновник бакуфу прислал официальный запрос на информацию по этому делу.

– Скажите ему, пусть пойдет и свершит сеппуку. Хана, Цветок, была особенной, да, она принадлежала мне, да. Я заплатил самую высокую цену, чтобы спать с ней, но она по-прежнему оставалась лишь частью Ивового Мира.

– Как вы столь справедливо заметили, люди созданы из лжи и полуправд. В жалобе говорится, что у вас с ней вышла жестокая ссора. Потому что она взяла себе любовника.

– У нас была ссора, да, я хотел убить ее, да, но не по этой причине, – пробормотал Андре, задыхаясь. – Правда… правда заключается в том, что у нее действительно были клиенты. Трое… в другом доме, но это было… это было до того, как она стала моей собственностью. Один из них… один из них заразил ее дурной болезнью, она передала ее мне.

– Mon Dieu, сифилис? – вымолвил Сератар, цепенея от ужаса.

– Да.

– Mon Dieu, вы уверены?

– Да. – Андре встал, подошел к буфету, налил себе коньяка и выпил. – Бабкотт подтвердил это месяц назад. Диагноз точен. Это могла быть только она. Когда я спросил ее об этом…

Она снова возникла у него перед глазами: они были в их маленьком домике в саду дома Трех Карпов, Хана смотрела на него снизу вверх, на безукоризненном овале ее лица застыло слегка встревоженное выражение. Ей было всего семнадцать лет, и ростом она не превышала пяти футов.

– Хай, гомэн насай, Фурансу-сан, пятно как васа, но год назад, мой пятно сукоси, мар'инький, хай, мар'инький, Фурансу-сан, сукоси, нет прахой, уходить совсем, – тихо прощебетала она с нежной улыбкой на обычной своей смеси японского и кусочков английского, неизменно выговаривая «р» вместо «л». – Хана говорит мама-сан. Мама-сан говорит доктор смотреть, он говорит нет прахой. Нет прахой пятно но патаму сто тор'ика начинать подуски спать и я мар'инький. Доктор говорить моритвы в храм и рикар'ство пить, брр! Тор'ка немножко недери потом все уходить совсем. – Она радостно добавила: – Все уходить совсем.

– Это никуда не «ушло совсем»!

– Почему сердица? Нет проха думать. Я моритвы в храм Синто как доктор говорить, много тэйров давать монах, я кэсать… – ее лицо весело сморщилось, – кусать бяка рикар'ство. Немнозка недери потом все проходить.

– Это не прошло. И не пройдет. Лекарства нет!

Она странно посмотрела на него.

– Все проходить, ты смотреть меня, мой без одезды, весь, скор'ка раз, neh? Конечно, все уходить совсем.

– Ради Христа, да не прошло это!

Она опять на секунду нахмурилась, потом пожала плечами.

– Карма, neh?

Он взорвался. Это потрясло ее, она тут же уткнулась головой в татами и принялась жалобно просить у него прощения:

– Нет прахой, Фурансу-сан, все уходить, доктор говорить, все уходить. Васа видеть этот доктор скора мозна, все уходить…

Снаружи, за стенами-содзи он слышал шепот и чьи-то шаги.

– Ты должна показаться английскому доктору! – Сердце, как молот, стучало в ушах. Он старался говорить внятно, понимая, что идти к врачу, любому врачу, бесполезно и что хотя иногда проявления болезни удавалось остановить, иногда удавалось, так же неотвратимо, как завтрашний рассвет, болезнь рано или поздно брала свое. – Ты что, не понимаешь? – пронзительно закричал он. – Лекарства нет!

Она лишь замерла, не отрывая лба от татами, дрожа, как покалеченный щенок, и повторяя монотонно:

– Нет проха, Фурансу-сан, нет проха, все уходить…

Сделав над собой усилие, он вернулся к действительности и вновь посмотрел на Сератара.

– Когда я расспросил ее об этом, она сказала, что ее вылечили год назад. Она поверила, конечно же, она поверила и считала, что излечилась. Я, о да, я кричал на нее, спрашивал, почему она не сказал ничего Райко-сан, а она пробормотала что-то вроде, чего было рассказывать, доктор сказал, что все прошло, и ее мама-сан сама сказала бы Райко-сан, если бы это было важно.

– Но это же ужасно, Андре. Бабкотт осмотрел ее?

– Нет. – Еще глоток коньяка, но он не ощутил его привычной крепости, потом заговорил торопливо, спеша наконец излить душу кому-нибудь: – Бабкотт сказал мне, что болезнь… он сказал, что на ранней стадии заразившаяся женщина может оказаться без всяких признаков совершенно, что она не всегда будет передавать тебе болезнь, не всякий раз, когда ты с нею спишь, один Господь знает, почему это так; но рано или поздно это неизбежно произойдет, если продолжать жить с ней, и как только появляется язва, тебе конец, хотя через месяц или около того язва, их может быть и несколько, пропадает и тебе кажется, что ты выздоровел, но ты не выздоравливаешь! – Вена, прочерчивавшая лоб Андре посередине, вздулась, пульсируя, и почернела. – Недели или месяцы спустя появляется сыпь, это вторая стадия. Она проявляется сильно или слабо, в зависимости бог знает от чего, и иногда вызывает гепатит или менингит, иногда остается, иногда проходит, сыпь, а почему, никто, кроме Христа, тебе не ответит. Последняя стадия, самая ужасная, наступает когда захочет, в любой момент, от нескольких месяцев до… до тридцати лет после заражения.

Сератар достал платок и промокнул лоб, молясь про себя, чтобы его миновал этот кошмар, думая о своих частых визитах в Ёсивару, о своей собственной мусуме, которую он теперь держал для себя одного, но никак не мог гарантировать, что никого больше у нее не было. Как можно доказать или опровергнуть это, если у нее существует тайная договоренность с мамой-сан, ведь их интересует только то, как содрать с тебя побольше?

– Ты имел полное право убить ее, – угрюмо произнес он. – И маму-сан.

– Райко тут не виновата. Я сказал ей, что ни одна из девушек здесь, во всей Ёсиваре, мне не подходит. Мне была нужна юная, не похожая на других, девственница или почти девственница. Я умолял ее найти мне цветок, объяснив в точности, что мне было нужно, и она исполнила мою просьбу: Хана-тян была всем, чего я только мог желать, – самим совершенством; она пришла из одного из самых дорогих домов в Эдо. Ты даже представить себе не можешь, как она прекрасна, была прекрасна…

Он вспомнил, как подпрыгнуло его сердце, когда Райко в первый раз показала ему Хану, весело болтавшую с другими девушками в соседней комнате.

– Вон та, Райко, в бледно-голубом кимоно.

– Я советую выбрать Фудзико или Акико, или одну из других моих дам, – сказала Райко. Когда ей было нужно, она хорошо говорила по-английски. – Со временем я найду вам еще кого-нибудь. Есть маленькая Сайко. Через год или два…

– Вон та, Райко. Она совершенна. Кто она?

– Ее зовут Хана, Цветок. Ее мама-сан говорит, что маленькая красавица родилась недалеко от Киото, ее дом купил ее, когда ей было три или четыре года, чтобы обучить ее как гейшу. – Райко улыбнулась. – По счастью, она не гейша – если бы гейша, ее бы вам не предложили, прошу прощения.

– Потому что я гайдзин?

– Потому что гейши служат для развлечения, а не для забавы на подушках, и, Фурансу-сан, прошу прощения, их по-настоящему трудно оценить, если не быть японцем. Учителя Ханы были терпеливы, но она не смогла развить необходимые умения, поэтому ее обучили для жизни на подушках.

– Я хочу ее, Райко.

– Год назад она стала достаточно взрослой, чтобы начать. Ее мама-сан устанавливала наилучшие цены – разумеется, только после того, как Хана соглашалась взять данного клиента. Только три клиента наслаждались ею. Ее мама-сан говорит, что она очень способная ученица, она разрешала ей опрокидываться на подушки только дважды в неделю. Одно лишь говорит против нее: она родилась в год Огненной Лошади.

– Что это означает?

– Вы знаете, мы измеряем время циклами по двенадцать лет, как и китайцы, каждый год носит имя какого-нибудь животного, Дракона, Змеи, Петуха, Быка, Лошади и так далее. Но каждый относится также к одной из пяти стихий: огню, воде, земле, железу и дереву, которые меняются цикл за циклом. Считается, что девушки, рожденные в Год Лошади и со знаком огня бывают… несчастливыми.

– Я не верю в предрассудки. Пожалуйста, говорите цену.

– Она Цветок наслаждения, не имеющий цены.

– Цена, Райко.

– Для того, другого дома, десять коку, Фурансу-сан. Для этого дома, два коку в год, а также стоимость ее собственного дома внутри моей ограды, оплата двух прислужниц и любых нарядов, какие она пожелает, и прощальный дар в пять коку, когда вам больше не понадобятся ее услуги – вся сумма должна быть положена на счет у нашего банкира-торговца рисом в Гъёкояме, под процент, который, до времени, когда вы расстанетесь, будет вашим – все это должно быть на бумаге, подписано и зарегистрировано у бакуфу.

По японским меркам сумма была просто огромна, на взгляд европейца – граничила с расточительством, даже с учетом крайне благоприятного курса обмена валют. Целую неделю он торговался, но сумел снизить цену лишь на несколько су. Каждую ночь сны о ней не давали ему покоя. Поэтому он согласился. Семь месяцев назад с соблюдением всех необходимых церемоний ее официально представили ему. Она официально согласилась принять его. Они оба поставили свои подписи под контрактом. Следующую ночь он провел с ней, и она оказалась всем, о чем он мечтал, что видел во сне. Смеющейся, веселой, не знающей устали, нежной, любящей.

– Она была подарена мне Богом, Анри.

– Дьяволом. Как и мама-сан.

– Нет, это не ее вина. За день перед тем, как я получил Хану, Райко сказала мне, официально – я как раз оформлял выплату денег, – что прошлое – это прошлое, она обещала лелеять Хану лишь как одну из своих девушек и следить за тем, чтобы Хану никогда не посещали другие мужчины и она оставалась только моей, начиная с того дня.

– Значит, это она убила ее?

Андре налил себе еще коньяку.

– Я… я попросил Хану назвать мне тех трех мужчин, ведь один из них мой убийца, но она сказала, что не знает их имен, а может, просто не захотела говорить. Я… я ударил ее по лицу, чтобы силой заставить ее, но она лишь всхлипнула, даже не закричала. Я был готов убить ее, да, но я любил ее и… тогда я ушел. Я был как бешеный пес, брел, ничего не соображая и ничего не видя перед собой, времени, наверное, было часа три или четыре ночи. Я забрел прямо в море. Может быть, я хотел утопиться, не знаю, точно не помню, но холодная вода отрезвила меня. Когда я вернулся в дом Трех Карпов, Райко и все остальные были в шоке, я ничего от них не добился. Хана лежала там, где я ее оставил. Только теперь она плавала в луже крови, в горле торчал мой нож.

– Значит, это было самоубийство?

– Так мне сказала Райко.

– Ты в это не веришь?

– Я не знаю, во что мне верить, – с болью в голосе произнес Андре. – Я знаю только, что вернулся туда, чтобы сказать ей, что я люблю ее, что болезнь – это карма, и она не виновата, не виновата, что я очень сожалею о том, что сказал то, что сказал, и сделал то, что сделал, и что все у нас будет как прежде, кроме того, что… кроме того, что когда это станет… станет заметно, мы вместе покончим с собой…

Анри пытался сосредоточиться – после услышанного его собственный разум тоже отказывался служить ему. Он никогда даже не слышал о доме Трех Карпов до того, как новость о смерти девушки облетела Поселение. Андре всегда так скрытен, подумал он, соглашаясь, впрочем, что это разумно, и он прав, меня это действительно никак не касалось, пока бакуфу не начали официальное расследование.

– Те три человека, эта твоя Райко знала, кто они и откуда?

Андре тупо покачал головой.

– Нет, а другая мама-сан отказалась назвать ей имена.

– Кто она? Как ее зовут? Где она сейчас? Мы сообщим о ней бакуфу, они могли бы заставить ее рассказать обо всем.

– Они не стали бы этим заниматься, с какой стати? Тот, другой дом – он оказался тайным местом встреч бунтовщиков, гостиница Сорока Семи Ронинов; примерно с неделю, назад его сожгли до тла, а голову мамы-сан выставили на пике. Пресвятая Богородица, Анри, что же мне теперь делать? Хана мертва, а я жив…

16

Вскоре после полудня доктор Хоуг уже сидел в катере, который держал курс на пристань британской дипломатической миссии в Канагаве. Бабкотт прислал записку, что не может покинуть Канагаву, потому что делает операцию в своей тамошней клинике, пообещав вернуться сразу же, как только освободится: «…извините, вряд ли это у меня получится раньше позднего вечера, вероятнее же всего, мне придется остаться здесь до завтрашнего утра. Я буду более чем рад, если вы пожелаете присоединиться ко мне, только будьте готовы остаться на ночь, потому что погода на море меняется быстро…»

На пристани их ждали гренадер и Лим в белом халате, просторных черных штанах, мягких тапочках и маленькой шапочке на макушке. Когда Хоуг выбрался из катера, Лим, зевнув, обозначил телом приветственный поклон.

– Хэйа, масса, Лим-ма, Номер Один Бой.

– Мы можем оставить «пиджин» для кули, Лим, – ответил Хоуг на сносном кантонском наречии, и глаза Лима тут же сползли к переносице. – Я – Мудрый Целитель Врач Ученый. – Таково было китайское имя Хоуга – значение двух иероглифов, ближайших по звучанию к кантонским слогам «хо» и «ге» – выбранное для него из целой дюжины других вариантов Гордоном Ченом, компрадором компании Струана, одним из его пациентов.

Лим тупо уставился на него, притворяясь, что ничего не понял, обычный и самый быстрый способ заставить потерять лицо чужеземного дьявола, который осмелился выучить несколько слов на языке цивилизованных людей. Ай-йа, подумал китаец, кто он, этот смердящий блудодей, этот гноепакостный краснорожий дьявол с бычьей выей, пожирающий матерей, эта жабообразная мартышка, которая набралась наглости говорить на нашем языке с видом столь гнусного превосходства…

– Ай-йа, – сладко проговорил Хоуг, – я также знаю много, очень много грязных слов, чтобы подробно описать мать какого-нибудь мерзкого сосуда похоти и все ее гноеточивые части, если этот крестьянин родом из утопающей в навозе и собачьей моче деревни даст мне к тому повод столь же невесомый, как моргнувшее веко, например, притворится, что не понимает меня.

– Мудрый Целитель Врач Ученый? Ай-йа, какое хорошее имя! – Лим коротко хохотнул. – И никогда за много лет не слышал я, чтобы чужеземный дьявол так хорошо говорил на языке мужчин.

– Хорошо. Ты скоро услышишь еще больше, если меня снова назовут чужеземным дьяволом. «Благородного дома» Чен выбрал мне имя.

– «Благородного дома» Чен? – У Лима отвисла челюсть. – Достославный Чен, у которого мешков с золотом больше, чем волос на шкуре быка? Ай-йа, какая дьявольская привилегия!

– Да, – согласился Хоуг, добавив не вполне правдиво: – И он также сказал мне, что, если вместо немедленного исполнения всех желаний, на какое вправе рассчитывать его друг, у меня возникнут хоть какие-нибудь отдающие дерьмом проблемы с любым из жителей Срединного Царства – будь он высок званием или низок, – мне достаточно лишь упомянуть при нем по возвращении имя этого мерзкого скотоложца.

– О-ко, Мудрый Целитель Врач Ученый, для нас действительно большая честь принимать вас в нашей бедной, пропахшей навозом лачуге.

Доктор Хоуг почувствовал, что достиг в глазах китайца необходимой степени величия, благословляя про себя своих наставников, главным образом благодарных пациентов, которые научили его по-настоящему важным словам и подсказали, как ему следует держаться в Срединном Царстве с определенными людьми и в определенных ситауациях. День был теплым и приятным, и вид небольшого городка понравился ему: храмы, виднеющиеся поверх невысоких крыш; рыбаки, закидывающие сети в заливе, квадраты рисовых полей, утыканные фигурками крестьян, спешащие во все стороны люди и нескончаемый поток путников на Токайдо вдалеке. К тому времени, когда они с притворно подобострастной помощью Лима достигли ворот миссии, Хоуг уже достаточно хорошо представлял, какова общая ситуация в Канагаве, сколько сегодня больных у Бабкотта и чего ему следует ожидать.

Джордж Бабкотт находился у себя в операционной, ему ассистировал японец, его последователь и ученик, приставленный к нему бакуфу для изучения западной медицины. Приемную снаружи заполняли жители Канагавы, мужчины, женщины и дети. Операция была неопрятной, больному ампутировали стопу:

– Бедняга – рыбак, нога у него попала между причалом и лодкой, чего никак не должно было случиться, боюсь, все дело в избытке саке. Когда я закончу с ним, мы сможем поговорить о Малкольме. Вы его уже видели?

– Да, можете не спешить. Славно видеть вас вновь, Джордж, могу я вам чем-нибудь помочь?

– Спасибо, я с благодарностью принял бы вашу помощь. Здесь у меня все в порядке, но вот если бы вы смогли просеять толпу снаружи? Посмотреть, кому из них нужна срочная помощь, кто может подождать. Можете лечить кого пожелаете. Тут рядом есть еще одна «операционная», хотя она немногим отличается от обычной палаты. Мура, дай мне пилу, – обратился он к своему помощнику, тщательно выговаривая английские слова, принял из его рук инструмент и начал пилить. – Всякий раз, когда приходится кого-нибудь срочно оперировать, график приема летит к чертям. В шкафчике там вы найдете обычные лекарства из тех, что больше успокаивают, чем лечат, йод и все остальное – традиционный набор медикаментов, болеутолители, горькие микстуры от кашля для добрых старушек и сладкие – для злых.

Хоуг вышел от него и оглядел ожидавших своей очереди мужчин, женщин и детей, глубоко пораженный царящим тут порядком, их терпением, вежливыми поклонами и отсутствием гама и толкотни. Он быстро определил, что ни у кого из них не было оспы, проказы, кори, тифа, холеры или любого другого из инфекционных заболеваний, которые были широко распространены почти везде в Азии. Вздохнув с немалым облегчением, он начал беседовать с каждым по отдельности и сразу натолкнулся на хмурое недоверие и подозрительность. По счастью, один из больных оказался странствующим каллиграфом и гадателем из Кантона по имени Чень Син, который, помимо прочего, немного говорил по-японски. С его помощью – Хоуга понадобилось представить ему как Наставника Великана-Целителя, и он пообещал китайцу особенно хорошее, самое последнее и новое лекарство от мучившего его частого сухого кашля – доктор открыл прием.

У некоторых пациентов он не обнаружил ничего серьезного. Несколько же человек оказались тяжело больны. Жар, лихорадка, дизентерия и прочее – некоторые болезни он мог определить, другие – нет. Сломанные конечности, раны и порезы от ножей и мечей, язвы. Одна молодая женщина, страдающая от сильных болей, пришла беременная, уже с большим животом.

Его опытный взгляд сразу сказал ему, что роды, уже четвертые у нее, будут трудными и что ее болезненное состояние вызвано в первую очередь тем, что она слишком рано вышла замуж, слишком подолгу работала на поле и таскала слишком большие тяжести. Он дал ей маленькую бутылочку с опиумным экстрактом.

– Скажи ей, когда срок наступит и терпеть станет невмоготу, пусть выпьет одну полную ложку.

– Полную ложку? Большую, маленькую, досточтимый Врач Ученый?

– Обычную ложку, Чень Син.

Женщина поклонилась.

– Домо аригато гозаймасито, – пробормотала она, с трогательной искренностью поблагодарив его, и вышла, поддерживая живот снизу обеими руками.

Детей приносили с жаром, простудой, нематодами, язвами, но вовсе не в таком плохом состоянии, как он думал, и ни одного случая малярии. Зубы почти у всех белые и крепкие, глаза ясные, вшей нет – все пациенты поразительно чистые и здоровые по сравнению с крестьянами из такой же китайской деревни. Ни одного курильщика опиума. По прошествии часа Хоуг уже с головой ушел в любимую работу. Он как раз только что закончил обкладывать лубками сломанную руку, когда дверь открылась и хорошо одетая девушка с миловидным лицом, поколебавшись секунду на пороге, вошла и поклонилась. Кимоно из голубого узорчатого шелка, оби зеленого цвета, большие гребни в уложенных волосах. Голубой зонтик от солнца.

Хоуг заметил, как вдруг сузились глаза Чень Сина. Девушка ответила на вопросы китайца, потом заговорила тихим голосом, очень стараясь убедить его в чем-то, хотя и явно нервничая при этом.

– Мудрый Целитель Врач Ученый, – начал Чень Син. Его речь постоянно прерывал сухой кашель, в котором Хоуг сразу же признал неизлечимую чахотку. – Эта госпожа говорит, что ее брату нужна важная помощь, почти мертвый. Она сильно умоляет вас пойти с ней – дом здесь рядом.

– Скажи ей, пусть его принесут сюда.

– К сожалению, боится его двигать.

– Что с ним случилось?

После новых вопросов и ответов, которые показались Хоугу больше похожими на торговлю, чем на что-то еще, Чень Син перевел:

– Ее дом только одна или две улицы снаружи. Ее брат… – он закашлялся, подбирая слово, – спит, как мертвый человек, но живой с безумным разговором и горячий. – Его голос стал более слащавым. – Она боится его двигать, досточтимый Мудрый Целитель Врач Ученый. Ее брат самурай, она говорит, много важные люди очень счастливые, если вы помогать брату. Я думаю, говорит правду.

Из гонконгских газет Хоуг знал о значении самураев как абсолютного правящего класса в Японии и о том, что любые меры, которые помогут завоевать их доверие и, следовательно, обеспечат их поддержку, способствуют укреплению британского влияния. Он внимательно посмотрел на девушку. Она тут же опустила глаза. Ее нервозность стала заметнее. На вид ей было лет пятнадцать-шестнадцать, и чертами лица она заметно отличалась от простых крестьян. Красивая нежная кожа. Если ее брат самурай, значит, и она тоже самурай, подумал он, заинтригованный.

– Как ее имя?

– Юки Итикава. Пожалуйста, торопиться.

– Ее брат важный самурай?

– Да, – ответил Чень Син. – Я буду провожать вас, не нужно бояться.

Хоуг громко фыркнул.

– Бояться? Мне? Чума на ваш страх! Подожди здесь. – Он прошагал к операционной и тихо открыл дверь. Бабкотт был очень занят, он удалял зуб мальчику с раздувшейся щекой, уперевшись коленом ему в грудь, убитая горем мать ломала руки и что-то лопотала рядом. Хоуг решил его не беспокоить.

У ворот сержант охраны вежливо остановил его и осведомился, куда он направляется.

– Я пошлю с вами пару своих ребят. Лучше перестараться, чем потом горевать.

Девушка постаралась отговорить их от того, чтобы брать с собой солдат, но сержант был непреклонен. В конце концов она согласилась и, нервничая еще больше, повела их вдоль улицы, потом свернула в один переулок, затем другой, третий. Жители деревни, которые попадались им по дороге, отводили глаза и торопливо уходили в сторону. Хоуг нес в руке свой докторский саквояж. Поверх крыш он все еще мог видеть храм, в котором размещалась миссия, это успокаивало его, и он был рад, что его сопровождали солдаты, понимая, что идти без них было бы опрометчиво. Чень Син шел рядом, помогая себе длинным посохом.

В этой юной леди кроется больше, чем она хочет показать, подумал он, сильно взволнованный этим своим приключением.

Еще одна узкая улочка. Она остановилась у двери в высокой ограде и постучала. Сначала открылось зарешеченное окошко, потом сама дверь. Увидев солдат, здоровый слуга толкнул было дверь назад, но она повелительным тоном приказала ему впустить их.

Сад за оградой был маленький, ухоженный, но не сказать чтобы роскошный. У ступеней, которые вели на веранду небольшого домика с панелями содзи, девушка разулась, сняв деревянные сандалии, и попросила их сделать то же самое. Хоуг неуклюже нагнулся и стал натужно стаскивать с себя высокие сапоги. Она тут же приказала слуге помочь ему, и тот мгновенно подчинился.

– Вам обоим лучше подождать здесь, – сказал Хоуг солдатам, стесняясь дырок на носках.

– Есть, сэр. – Один из провожатых проверил ружье. – Пойду только взгляну, что там у них сзади. Ежели что, кричите.

Девушка отодвинула в сторону панель-содзи. На футонах лежал Ори Риёма, сиси, участвовавший в нападении на Токайдо, простыня под ним намокла от пота, прислужница обмахивала его веером. Ее глаза широко раскрылись, когда она увидела Хоуга, а не досточтимого Врачюющего Великана-Целителя, как ожидала, и она немного отшатнулась, когда англичанин тяжело вступил в комнату.

Ори был без сознания, в коме – его мечи лежали на низкой подставке рядом, в такояме стояли свежие цветы. Доктор Хоуг присел перед ним на корточки. Лоб юноши был очень горячим, лицо пылало, жар достиг опасной черты. Причина стала ясна Хоугу сразу же, как только он снял повязку, покрывавшую плечо и верхнюю часть руки.

– Господи Иисусе, – пробормотал он, уловив носом пресловутый запах и увидев размеры вздувшейся от гноя багровой припухлости и черный цвет отмерших тканей – гангрена вокруг пулевого ранения.

– Когда его подстрелили?

– Она нет знает точно. Три или четыре недели.

Он еще раз посмотрел на рану. Потом, не обращая внимания на устремленные на него со всех сторон взгляды, вышел, сел на краю веранды и уставился в пространство.

Все, что мне сейчас нужно, это мой прекрасный гонконгский госпиталь с его прекрасно оборудованными операционными, мои чудесные сестры, усвоившие школу Найтингейл, и бочонок везения впридачу, и я мог бы спасти этого несчастного юношу. Проклятые ружья, проклятые войны, проклятые политики…

Господи святый, я пытался лечить огнестрельные ранения всю свою жизнь врача, терпя поражение в большинстве случаев – шесть лет с Ост-Индской компанией в кровавом Бенгале, пятнадцать лет в Колонии, годы «опиумной войны», год добровольцем в Крыму, самый кровавый из всех, в составе гонконгского госпитального отряда. Будь прокляты ружья! Господи, и кто их только выдумал!

Выпустив гнев наружу вместе с руганью, он, попыхивая, раскурил сигару и выбросил спичку. В тот же миг шокированный слуга бросился вперед и подобрал этот оскорбляющий глаз предмет.

– О, прощу прощения, – извинился Хоуг, не замечавший до сих пор безупречной чистоты дорожки и всего сада. Он глубоко затянулся, потом прогнал из головы все, кроме раненого юноши. Наконец он принял решение, поднял руку, готовясь отшвырнуть окурок, остановился и передал его слуге, который пошел его зарывать.

– Чень Син, скажи ей, мне очень жаль, но буду я оперировать или нет, я думаю, ее брат умрет. Мне очень жаль.

– Она говорит: «Если умирать – карма. Если нет помощь, он умирать сегодня, завтра. Пожалуйста, попробовать. Если он умирать, карма. Она просит помощь». – Чень Син тихо добавил: – Мудрый Целитель Врач Ученый, этот юноша важный. Важный попробовать, хейа?

Хоуг посмотрел на девушку. Ее глаза не мигая смотрели на него.

– Додзо, Хо Ге-сама, – произнесла она. Пожалуйста.

– Очень хорошо, Юки. Чень Син, скажи ей еще раз, я ничего не обещаю, но я попробую. Мне понадобится много мыла, много горячей воды в чашах, много чистых простыней, много простыней, разорванных на бинты и тампоны, полная тишина и кто-нибудь с крепким желудком в качестве помощника.

Девушка тотчас же указала на себя.

– Содзи симасу. – Я сделаю это.

Хоуг нахмурился.

– Скажи ей, это будет очень неприятно, много крови, много вони, жуткая картина. – Он наблюдал, как она внимательно выслушала китайца, потом ответила с явной гордостью:

– Гомэн насай, Хо Ге-сан, вакаримасэн. Ватаси самурай дэсу.

– Она говорит: «Пожалуйста, извинить, я понимаю. Я самурай».

– Я не знаю, что это значит для вас, милая юная леди, и я никогда не думал, что женщины могут быть самураями, но давайте приступим.

Хоуг быстро понял, что одним из главных качеств самурая являлось мужество. Ни разу она не замешкалась, пока он проводил чистку, срезая пораженные участки ткани, выпуская смердящий гной, ополаскивая рану; когда кровь, пульсируя, заструилась из задетой скальпелем вены, она промокала это место тампонами снова и снова, пока он не остановил ток и не устранил повреждение, – широкие рукава кимоно для горничной, в которое она переоделась, были закатаны и закреплены, чтобы не мешали ей, как и концы шарфа, которым она подвязала волосы, и то и другое быстро намокло от пота и перепачкалось в крови.

Целый час он работал без перерыва, мурлыча себе что-то под нос время от времени, наглухо перекрыв уши и ноздри для всего, что пыталось проникнуть к нему извне, сосредоточив все чувства на операции, которую ему приходилось повторять уже в тысячный раз, на тысячу больше, чем хотелось бы. Хоуг резал, шил, чистил, перевязывал. Наконец он закончил.

Он неторопливо потянулся, чтобы прогнать боль из затекшей спины, вымыл руки и снял с себя вымазанную в крови простыню, которая служила ему фартуком. Ори перед операцией положили на самый край веранды, а доктор встал около него с другой стороны, спустившись в сад:

– Не могу оперировать на коленях, Юки, слишком неудобно, – объяснил он девушке.

Все, что от нее требовалось во время операции, она исполняла без колебаний. Обезболивающее больному, которого Хоугу представили как Хиро Итикаву, давать не понадобилось, настолько глубока была его кома. Раз или два Ори вскрикнул, но не от боли, просто какой-то дьявол посетил его в кошмарных видениях. И раз или два он пробовал сопротивляться, но силы в нем не было.

Ори глубоко вздохнул. Доктор Хоуг встревоженно взял его за кисть. Пульс едва прощупывался, дыхание тоже было почти неуловимым.

– Ладно, – проговорил он себе под нос. – По крайней мере, пульс у него есть.

– Гомэн насай, Хо Ге-сан, – произнес мягкий голос, – аната кангаэмасу, хай, ийе?

– Она говорит: «Извините меня, досточтимый Мудрый Ученый, вы думаете да, нет?» – Чень Син закашлялся. На время операции он отошел подальше от веранды и встал к ним спиной.

Хоуг пожал плечами, глядя на нее, размышляя о ней, спрашивая себя, откуда она черпает такую силу, где она живет и что произойдет теперь. Она стала заметно бледнее, черты лица отвердели, подчиненные железной воле. Его глаза прищурились в улыбке.

– Не знаю. Он в Божьей воле. Юки, ты номер один. Самурай.

– Домо… домо аригато гозаймасита. – Спасибо. – Она низко поклонилась, коснувшись головой татами. В действительности ее звали Сумомо Анато, она была невестой Хираги и сестрой Сёрина, а не Ори.

– Она спрашивает, что ей теперь следует делать?

– Если речь о ее брате, то пока ничего. Пусть скажет прислуге, чтобы ему клали холодные полотенца на лоб и смачивали повязки чистой водой, пока не спадет жар. Если… как только жар спадет – надеюсь, это случится к утру, – юноша будет жить. Возможно. – Обычно за этим всегда следовал вопрос, как велика вероятность того, что он выживет. На этот раз такого вопроса он не услышал. – Ну, я пойду. Скажи ей, пусть пришлет за мной провожатого завтра рано утром… – если он еще будет жив, хотел он закончить, но решил промолчать.

Пока Чень Син переводил, он начал мыть инструменты. Девушка знаком подозвала к себе слугу и что-то ему сказала. «Хай», – ответил тот и поспешно удалился.

– Мудрый Целитель Врач Ученый, прежде чем вы уйдете, госпожа говорит, конечно, хотеть ванну. Да?

Доктор Хоуг уже собирался отказаться, но вместо этого поймал себя на том, что согласно кивает. И он не пожалел, что согласился.

В сумерках Бабкотт сидел на веранде миссии, с удовольствием потягивая виски. Он очень устал, но был доволен тем, как прошли операции. Бриз, тихо ласкавший сад, нес с собой приятный запах моря. Когда его глаза невольно нашли то место в кустарнике, где три недели назад был пойман и покончил с собой одетый с ног до головы в черное убийца, раздались мерные удары колокола в храме, и до него донеслось приглушенное расстоянием гортанное песнопение монахов: «Оммм мани-и падми-и хуммммм…» Он поднял глаза и увидел приближающегося к нему Хоуга.

– Боже милосердный! – вырвалось у него.

Хоуг вышагивал, облаченный в цветную, подпоясанную ремнем юкату, на ногах у него были тапочки-носки и японские деревянные сандалии. Под мышкой он сжимал большую, оплетенную соломой бутыль саке и улыбался во весь рот.

– Добрый вечер, Джордж!

– Вы выглядите очень довольным собой, где вы были?

– Больше всего мне понравилась ванна. – Хоуг поставил бутыль на буфет, плеснул себе в бокал виски. – Бог мой, в жизни не знал ничего лучше. Вы не поверите, как прекрасно я себя сейчас чувствую.

– Как она? – сухо спросил Бабкотт.

– Никакого секса, старина, меня просто выскребли начисто, засунули почти в кипящую воду, потом мяли, молотили и массировали, а потом переодели во все вот это. А мою собственную одежду тем временем постирали, отутюжили, почистили сапоги и сменили носки. Как в сказке. Она дала мне саке и вот эти… – Он порылся в рукаве и показал Бабкотту две овальные монеты и свиток, исписанный иероглифами.

– Бог мой, да вам щедро заплатили, это золотые обаны – на них вы можете пить шампанское по меньшей мере неделю! Сержант передал мне, что вас вызвали к больному на дом. – Они оба рассмеялись. – Это был какой-нибудь даймё?

– Вряд ли. Это был юноша, самурай. Не думаю, что бы я ему очень помог. Вы можете прочесть, что здесь написано?

– Нет, но Лим может. Лим!

– Да, масса.

– Бумага что?

Лим взял свиток в руки. Его глаза расширились, потом он внимательно перечел написанное еще раз и сказал Хоугу на кантонском:

– Здесь говорится: «Мудрый Целитель Врач Ученый оказал великую услугу. Именем всех сиси Сацумы, предоставьте ему любую помощь, о какой он попросит». – Лим показал на подпись, его палец дрожал. – Извините, господин, имя я не могу разобрать.

– Почему ты так напуган? – спросил Хоуг, тоже на кантонском.

Беспокойно поеживаясь, Лим объяснил:

– Сиси – это мятежники, бандиты, на которых охотятся бакуфу. Они плохие люди, хотя и самураи, господин.

– Что там такое, Рональд? – нетерпеливо спросил Бабкотт.

Хоуг рассказал ему.

– Бог мой, бандит? Что случилось?

Хоуг жадно плеснул себе еще виски и начал подробно описывать женщину, юношу, рану и то, как он срезал омертвевшую ткань.

– …похоже, беднягу подстрелили недели две-три назад, и…

– Господи всеблагой и милосердный! – Бабкотта вдруг осенило, и он вскочил на ноги. Хоуг вздрогнул от неожиданности и расплескал свое виски.

– Вы спятили? – раскипятился Хоуг.

– Вы можете показать дорогу туда?

– А? Ну… ну… да, наверное. А что…

– Пойдемте скорее. – Бабкотт бросился с веранды, крича на бегу: – Сержанта караула ко мне!

Маленький отряд спешил по узкой улочке: Хоуг впереди, все в той же юкате, но успевший переобуться в сапоги, следом Бабкотт, вместе с ним сержант и десять солдат, все при оружии. Редкие прохожие, некоторые с фонарями в руках, торопливо уступали им дорогу. В небе светила полная луна.

Они прибавили шагу. Пропустили поворот. Хоуг чертыхнулся, вернулся назад, огляделся и нашел-таки полускрытый проход на нужную им улицу. Они опять пустились бегом. Еще один поворот. Он остановился и вытянул руку. В двадцати шагах перед ними была та самая дверь в ограде.

Сержант и солдаты тут же бросились вперед, обогнав его. Двое прислонились спиной к стене, прикрывая остальных, четверо врезались плечом в дверь, мигом сорвав ее с петель, и весь отряд хлынул в ворота, Хоуг и Бабкотт за ними следом; оба врача уверенно держали в руках выданные им ружья, оба прекрасно умели с ними обращаться – общее для всех европейцев качество, без которого в Азии было не обойтись.

Вдоль по дорожке. Вверх по ступеням веранды. Сержант отодвинул содзи. Комната была пуста. Без колебаний он повел своих солдат в следующую, потом в следующую. Никаких признаков человеческого присутствия ни в одной из пяти сообщавшихся между собой комнат. Не найдя никого ни на кухне, ни в маленьком деревянном флигеле, они снова собрались в саду.

– Рассредоточиться, ребята. Джонс и Берк пойдут туда, вы двое – вон в ту сторону, вы двое – туда, а вы двое останетесь стеречь здесь, и, ради Создателя, всем глядеть в оба. – Солдаты парами углубились в сад, прикрывая один другого: урок, который преподал им первый ночной убийца, был хорошо усвоен. Осмотрели каждую пядь. Прошли вдоль всей стены, сняв ружья с предохранителей.

Ничего. Когда сержант вернулся назад, он был покрыт потом.

– Чтоб мне задавиться, сэр! Голо, как… Ни шепотка, черт побери, ни шороха. Вы уверены, что это то самое место, сэр?

Хоуг показал на темное пятно на веранде.

– Вот здесь я оперировал.

Бабкотт выругался и огляделся. Дом был окружен другими домами, но только крыши виднелись над оградой и ни одно окно не смотрело в эту сторону. Прятаться больше было негде.

– Должно быть, они исчезли сразу, как только вы ушли.

Хоуг вытер пот со лба, втайне радуясь, что она ускользнула и не попалась в ловушку. После того как его повели мыться, он, к своему глубокому сожалению, больше не видел ее. Прислужница передала ему деньги и свиток – и то и другое было аккуратно упаковано, – вместе с ними бутыль, сказала, что ее госпожа пришлет за ним завтра утром, и поблагодарила его.

Что же касалось ее брата, то тут Хоуга раздирали самые противоречивые чувства. Юноша был просто пациентом, он был врачом и хотел, чтобы сделанная им операция увенчалась успехом.

– Мне даже в голову не пришло, что этот парень мог быть одним из убийц. Правда, это ничего бы не изменило, я говорю об операции. По крайней мере, теперь мы знаем его имя.

– Ставлю тысячу обанов против гнутой пуговицы, что это не его имя. Мы даже не знаем, был ли он ее братом. Если он действительно сиси, как это утверждается в свитке, можете быть уверенны, что имя фальшивое; коварство и обман вообще почитаются японцами с незапамятных времен. – Бабкотт вздохнул. – Я тоже не могу утверждать наверняка, что это был тот самый дьявол с Токайдо. Просто интуиция. Какие у него шансы?

– Переезд никак не пошел бы ему на пользу. – Хоуг задумался на мгновение, такой приземистый и еще больше похожий на лягушку рядом с великаном Бабкоттом, хотя ни тот ни другой не замечали этой разницы в росте. – Я взглянул на него перед самым уходом. Пульс был слабый, но ровный. Мне кажется, я удалил бо́льшую часть мертвых тканей, но… – Он пожал плечами. – Я не поставил бы больших денег на то, что он выживет. Хотя, с другой стороны, кто знает, а? А теперь… теперь расскажите мне про то нападение во всех подробностях.

По дороге назад Бабкотт поведал ему все, что произошло на Токайдо. И рассказал о Малкольме Струане.

– Его состояние тревожит меня, но Анжелика, пожалуй, лучшая сиделка, какую ему можно было бы пожелать.

– Вот и Джейми сказал то же самое. Я согласен: ничто так не помогает больному, как присутствие очаровательной юной леди в его комнате. Малкольм чертовски похудел и пал духом, но он молод и всегда был самым сильным и стойким в семье, после своей матери. Если швы выдержат, с ним все должно быть в порядке. Я полностью доверяю вашему мастерству хирурга, Джордж, хотя для бедного парня это будет долгий и трудный путь. Он весьма привязан к этой девушке, не так ли?

– Да. И ему отвечают взаимностью. Счастливчик.

Некоторое время они шли молча. Хоуг нерешительно заметил:

– Я… ну, я полагаю, вам известно, что его мать решительно против того, чтобы он поддерживал отношения с этой юной леди, в любой форме.

– Да, я слышал об этом. Это станет большой проблемой.

– Так вы, стало быть, считаете, что у Малкольма серьезные намерения?

– Серьезнее некуда, он влюблен по уши. Она редкая девушка.

– Вы ее знаете?

– Анжелику? Не могу этого сказать, она не обращалась ко мне как к врачу, по-настоящему не обращалась, хотя, как вам известно, когда я видел ее, она была в ужасном состоянии. А вы?

Хоуг покачал головой.

– Мы встречались только на приемах, скачках – как говорится, в свете. С тех пор как она появилась месяца три-четыре назад, она была королевой на каждом балу, и с полным правом. Никогда не имел ее в числе своих пациентов – теперь в Гонконге есть французский доктор, вы можете себе представить? Но я согласен с тем, что она поразительно красива. Не обязательно идеальная жена для Малкольма, если таковы его намерения.

– Потому что она не англичанка? И не богата?

– И то, и другое, и еще много всего. Извините, но я просто не доверяю французам, скверная порода – такими уж они рождаются. Ее отец – лучшее тому подтверждение: обаятельный и галантный на поверхности, а чуть-чуть эту шелуху сдунешь – прохвост и негодяй, и чем глубже копаешь, тем больше видишь в нем мерзости. Уж простите, но я не стал бы выбирать его дочь в подруги своему сыну, когда он станет совершеннолетним.

Интересно, спросил себя Бабкотт, знает ли Хоуг, что мне известно о скандале, связанном с его именем: лет двадцать пять тому назад, когда молодой доктор Хоуг работал на ост-индскую компанию в Бенгалии, он женился на индусской девушке, презрев все условности и прямо высказанное ему неодобрение начальства, за что впоследствии был уволен и с позором отослан домой. У них родились дочь и сын, а потом его жена умерла – лондонский холод, туман и сырость были почти что смертным приговором для любого, кто родился индусом.

Люди такие странные, продолжал размышлять Бабкотт. Вот передо мной умный, храбрый, незаурядный англичанин, великий хирург, имеющий двух детей, которые наполовину индусы и потому не могут быть приняты в английском обществе, жалующийся на недостаточно благородное происхождение Анжелики. Какая глупость, и еще большая глупость – прятаться от правды.

Да, но и ты сам от нее не прячься. Тебе двадцать восемь, времени для женитьбы еще предостаточно, но встретишь ли ты еще когда-нибудь такую же волнующую женщину, как Анжелика, тем более что искать придется только здесь, в Азии, где ты проведешь всю свою жизнь, пока есть силы работать врачом.

Я знаю, что не встречу. По счастью, Струан, вероятно, женится на ней, так что и говорить тут не о чем. И я помогу ему, клянусь Богом!

– Возможно, миссис Струан, как любая мать, просто пытается оберегать свое чадо, – сказал он, зная, каким влиянием пользуется Хоуг в семействе Струанов, – и возражает только потому, что считает, будто он слишком рано связывает себя. Это можно понять. Он теперь тайпэн, и эта должность будет забирать всю его энергию. Но не поймите меня превратно, я считаю, что Анжелика вполне достойная юная леди, храбрая и воспитанная, и может стать замечательной спутницей жизни для любого мужчины, а Малкольму, чтобы справиться со всеми проблемами и заботами, понадобится близкий человек, способный его поддержать.

Хоуг уловил в его голосе скрытую страсть, отложил эту информацию в своей голове и не стал развивать тему дальше, перенесшись вдруг мыслями в Лондон, где его сестра и ее муж воспитывали его сына и дочь, и, как всегда, возненавидев себя за то, что уехал тогда из Индии, подчинившись условностям и тем самым убил ее, свою Арджуманд Прекрасную.

Я, должно быть, потерял разум, когда решился отвезти мою любовь в страну этих кошмарных зим, уволенный со службы, без гроша в кармане, без работы и с единственной перспективой – начать все с начала. Черт, мне следовало остаться и спорить с компанией до конца, со временем мои знания и опыт хирурга заставили бы их, заставили бы их принять меня назад и спасли бы нас…

Двое часовых у ворот отдали честь, когда они проходили мимо. В столовой был накрыт ужин на двоих.

– Скотч или шампанское? – спросил Бабкотт, потом позвал: – Лун!

– Шампанское. Вы позволите?

– Я сам. – Бабкотт откупорил бутылку, ожидавшую их в георгианском серебряном ведерке со льдом. – Ваше здоровье! Лун!

– И пусть все будут счастливы! – Бокалы со звоном соприкоснулись. – Изумительно! Как готовит ваш шеф-повар?

– Иногда неплохо, чаще – ужасно, но качество морских продуктов здесь превосходное: креветки маленькие, креветки большие, устрицы, дюжины видов рыбы. Куда, дьявол его забери, запропастился Лун? – Бабкотт вздохнул. – Трость плачет по этому шалопаю. Отругайте его, когда он появится, хорошо?

Но буфетная была пуста. Не было Луна и на кухне. В конце концов китайца нашли в саду рядом с одной из дорожек. Его отрубленная голова валялась поодаль. На ее месте была пристроена голова мартышки.

– Нет, госпожа, – ответила мама-сан в большом страхе. – Вы не можете оставить Ори-сана здесь на завтра, вы должны уйти на рассвете.

– Прошу прощения, – сказала Сумомо, – но Ори-сан останется, пока…

– Прошу прощения, но после нападения на главного министра Андзё сиси ищут повсюду, награда за информацию взлетела до небес, и смерть обещана любому, любому, кто окажется в доме, где они укрываются.

– Это приказ распространяется только на Эдо, а здесь Канагава, – заметила Сумомо.

– Прошу прощения, кто-то проговорился, – сказала мама-сан, поджав губы. Ее звали Норико, она была хозяйкой гостиницы Полуночных Цветов, они сидели на коленях друг напротив друга, на пурпурных подушечках в ее личных апартаментах, освещенных свечами, их разделял низкий лакированный столик с чайными принадлежностями, и она только что вернулась после бурной встречи с торговцем рисом, который давал деньги в долг и теперь поднял процент по ее закладной с тридцати до тридцати пяти, ссылаясь на шаткое положение государства. Паскудный пес, подумала она, вся кипя от злости, потом мысленно отложила эту проблему, чтобы заняться более серьезной, которая стояла перед ней сейчас. – Сегодня утром нам стало известно, что блюстители закона…

– Кто?

– Блюстители закона. Это особые патрули бакуфу, которые сами всех допрашивают, эти люди не знают жалости. Они прибыли ночью. Я думаю, что завтра они придут ко мне. Прошу прощения, на рассвете он должен уйти.

– Прошу прощения, вы будете держать его у себя, пока он не поправится.

– Я-не-осмелюсь-на-это! Только не после случая с гостиницей Сорока Семи Ронинов. Блюстители не щадят никого. Я не хочу, чтобы вот эта голова торчала на пике.

– То было в Эдо, а здесь Канагава. Это гостиница Полуночных Цветов. Прошу прощения, Хирага-сан стал бы настаивать.

– Здесь никто не может настаивать, госпожа, – резко ответила Норико. – Даже Хирага-сан. У меня есть свой собственный сын, о котором я должна заботиться, и мой дом.

– Это справедливо. А я должна заботиться о друге моего брата и союзнике Хираги. А также помнить о лице своего брата. Я имею полномочия заплатить его долги.

Норико уставилась на нее, разинув рот.

– Все долги Сёрина?

– Половину сейчас, половину, когда будет править сонно-дзёи.

– Идет, – сказала Норико, настолько ошеломленная этим словно с неба свалившимся обещанием денег, которые она уже и не надеялась получить, что даже не стала торговаться. – Но никаких докторов гайдзинов и только на неделю.

– Я согласна. – Девушка тут же запустила руку в рукав за кошельком в потайном кармане. Норико с шумом втянула в себя воздух, увидев золотые монеты. – Здесь десять обанов. Вы дадите мне расписку и его подробный счет. Разницу от половины суммы, как мы условились, вы получите перед нашим уходом. Где Ори-сан сможет чувствовать себя в безопасности?

Норико отругала себя за необдуманное согласие, но дав слово, она уже не могла взять его назад, не потеряв лица. Раздумывая, как ей следует поступить, она рассматривала девушку, сидевшую перед ней, Сумомо Анато, младшую сестру Сёрина Анато, сиси по прозвищу Неистовый – того мальчика, которого она так много лет назад посвятила в мир мужчин. Ииии, какая страсть, какой темперамент для таких юных лет, подумала она, ощущая приятную, хотя и неподобающую ей боль внизу. И какая редкая дева веселья вышла бы из его сестры. Вместе мы могли бы заработать целое состояние, через год или два она вышла бы замуж за даймё, а если она все еще девственна, какую цену я могла бы получить за ее услуги на подушках! Сёрин ничуть не преувеличивал, расхваливая ее красоту, классическая сацума – воспитанная как самурай во всех отношениях, если верить ему.

– Сколько вам лет, госпожа?

Сумомо удивленно вскинула на нее глаза.

– Шестнадцать.

– Вы знаете, как умер Сёрин?

– Да. Я буду отомщена.

– Это Хирага рассказал вам?

– Вы задаете слишком много вопросов, – резко заметила Сумомо.

Норико позабавил ее сердитый вид.

– В той игре, в которую мы с вами играем, хотя вы самурай, а я мама-сан, мы – сестры.

– О?

– Да-да, прошу прощения, в той очень серьезной игре, которую мы ведем, оберегая наших мужчин, прикрывая их щитом рассудительности от их храбрости или глупости в зависимости от того, с какой стороны вы на это смотрите, риск, которому мы подвергаем свои жизни, защищая их от них самих, заслуживает доверия с обеих сторон. Доверия кровных сестер. Поэтому: это Хирага рассказал вам о Сёрине?

Сумомо понимала, что положение ее непрочно.

– Да.

– Хирага ваш любовник?

Глаза Сумомо превратились в щелки.

– Хирага является… являлся моим женихом до того, как… до того, как покинул дом, чтобы служить сонно-дзёи.

Мама-сан удивленно моргнула.

– Самурай из Сацумы позволяет своей дочери стать невестой самурая из Тёсю – будь он сиси или нет, ронин или нет?

– Мой отец… мой отец не дал согласия. И моя мать тоже, хотя Сёрин дал. Я не одобрила того, кого они выбрали для меня.

– А, прошу прощения. – Норико опечалилась, очень хорошо зная, что это означало неослабное давление, заточение в стенах дома или даже что-нибудь еще хуже: – Вас изгнали из семьи?

Сумомо не шевельнулась, ее голос остался спокойным.

– Несколько месяцев назад я приняла решение последовать за моим братом и Хирагой-саном, чтобы избавить отца от такого стыда. Теперь я – ронин.

– Но это же безумие! Женщины не могут быть ронинами.

– Норико, – сказала Сумомо, доверяясь своей интуиции. – Я согласна, что мы должны стать кровными сестрами. – В ее руке возник тонкий кинжал.

Норико опять моргнула, она не увидела, откуда он появился. Она смотрела, как Сумомо уколола себе палец и протянула кинжал ей. Без колебания она сделала то же самое, и они соприкоснулись пальцами, смешав свою кровь, потом поклонились друг другу с торжественными лицами.

– Для меня это большая честь. Благодарю вас, Сумомо-сан. – Мама-сан с улыбкой протянула кинжал назад. – Теперь я самую-самую маленькую капельку самурай, да?

Нож исчез в ножнах, спрятанных в рукаве.

– Когда император вернет себе всю власть, он сделает самураями тех, кто этого достоин. Мы будем просить за вас, Хирага-сан, Ори и я.

Норико снова поклонилась, бормоча слова благодарности, ей очень понравилась эта мысль, но она была уверена, что это лежит за гранью осуществимого и ее века не хватит, чтобы увидеть то, чего нельзя было даже представить себе: день, когда сёгунат Торанаги перестанет существовать.

– От имени всего моего рода, благодарю вас. А сейчас саке!

– Нет, благодарю вас, прошу прощения, но сэнсэй Кацумата заставлял женщин, которые учились у него, отказываться от саке, говоря нам, что оно навсегда притупит наше мастерство и лишит руку верности при ударе. Пожалуйста, где сейчас Хирага-сан?

Пряча улыбку, Норико смотрела на нее.

– Кацумата? Великий сэнсэй? Вы учились у него? Сёрин говорил нам, что вы владеете мечом, ножом и сюрикэном. Это правда?

С головокружительной быстротой рука Сумомо нырнула в ее оби, появилась оттуда с сюрикэном и метнула маленький стальной кружок с пятью острыми, как бритва, лезвиями через комнату; тот со злобным «твакк» вонзился точно в середину одного из столбов. Сама девушка при этом едва шевельнулась.

– Пожалуйста, где сейчас Хирага-сан? – мягко спросила она.

17

Эдо

В эту ночь Хирага, двигаясь быстро и бесшумно, первым из своего маленького отряда перелез через частокол одного из княжеских дворцов во втором кольце, опоясывавшем снаружи стены замка, и бросился бегом через сад к заднему входу в дом. Сверху равнодушно светила луна. Шестеро сиси были в одинаковых коротких черных кимоно, предназначенных для ночных схваток, без доспехов, которые гремели и стесняли движения. Все были вооружены мечами, ножами и удавками. Все были ронинами из Тёсю, которых Хирага срочно вызвал из Канагавы для сегодняшнего нападения.

Раскинувшиеся вокруг главного дома казармы, конюшни и помещения для прислуги, в которых обычно размещалось пятьсот воинов, а также семья и слуги даймё, стояли зловеще пустые. Заднюю дверь охраняли всего двое полусонных часовых. Они заметили сиси слишком поздно, чтобы поднять тревогу, и умерли. Акимото переоделся в одежду одного из них, потом оттащил тела в кустарник и присоединился к остальным на веранде. Они ждали, застыв неподвижно, вслушиваясь в темноту. Никаких криков тревоги, при первом из которых они тут же были готовы ретироваться.

– Если нам придется отступить, не беда, – говорил Хирага в наступивших сумерках, когда все остальные прибыли в Эдо. – Достаточно того, что мы сумеем проникнуть так близко к замку. Цель сегодняшней вылазки – это ужас, убить и посеять ужас, чтобы все они думали, будто нет такого человека и нет такого места, до которого не добрались бы мы или наши шпионы. Ужас. Быстро туда и назад, как можно неожиданнее и никаких жертв с нашей стороны. Такая возможность, как сегодня, выпадает нечасто. – Он улыбнулся. – Когда Андзё и старейшины отменили санкин-котай, она вырыли могилу сёгунату.

– Мы подожжем дворец, брат? – радостно спросил Акимото.

– После того, как убьем его.

– А он кто?

– Он старый, волосы седые и их совсем немного, сам худой, маленького роста – Утани, один из старейшин родзю.

Они все ахнули, пораженные.

– Даймё Ватасы?

– Да. К сожалению, сам я его никогда не видел. А из вас кто-нибудь видел?

– Думаю, я узнаю его, – сказал восемнадцатилетний юноша. Одна сторона его лица была изуродована длинным глубоким шрамом. – Он щуплый, как дохлый цыпленок. Я однажды видел его в Киото. Стало быть, сегодня мы отправим в дальний путь старейшину, а? Даймё, а? Хорошо! – Он ухмыльнулся и почесал шрам, память о неудавшейся попытке Тёсю захватить Дворцовые Врата в Киото прошлой весной. – После сегодняшней ночи Утани уже никуда не будет бегать по ночам. Он выжил из ума, если решился спать за стенами замка да еще не сумел сохранить это в тайне! И без охраны? Глупец!

Дзёун, которому было семнадцать, всегда самый осторожный среди них, сказал:

– Извините меня, Хирага-сан, но вы уверены, что это не ловушка, в которую нас заманивают ложными сведениями? Ёси прозвали Лисом, а Андзё еще хитрее. За наши головы назначены большие награды, а? Я согласен с моим братом, как Утани может оказаться настолько глупым?

– Потому что у него здесь тайное свидание. Он любит мальчиков.

Они недоуменно уставились на него.

– Зачем ему понадобилось это скрывать от кого-то?

– Этот мальчик – один из тех, к кому ходит сам Андзё.

– Со ка! – Глаза Дзёуна заблестели. – Тогда, думаю, и я держал бы это в секрете. Но зачем красивому мальчику отдавать себя кому-то вроде Утани, когда у него уже есть могущественный покровитель?

Хирага пожал плечами.

– Деньги, что же еще? Нори скряга, Утани же щедр безмерно – разве его крестьяне не обложены налогами больше других во всем Ниппоне? Разве его долги не выросли до небес? Разве не известно всем, что он поглощает золотые обаны, как зернышки риса? Скоро, тем способом или иным, Андзё оставит этот мир. Возможно, этот смазливый мальчишка полагает, что Утани выживет и ему стоит рискнуть – Утани ведь пользуется влиянием при дворе, а? Коку! Почему же нет? Его семья, наверное, обнищала и утопает в долгах – разве не почти все самураи рангом ниже хиразамурая живут в бедности?

– Это так, – согласились они все.

– Это так со времени правления четвертого сёгуна, – с горечью сказал сиси со шрамом, – уже почти двести лет. Даймё забирают себе все налоги, продают звание самурая вонючим купцам и торговцам, с каждым годом все чаще и чаще, и по-прежнему урезают наше жалованье. Даймё предали нас, своих верных вассалов!

– Ты прав, – сердито произнес Акимото. – Мой отец должен наниматься к крестьянину простым рабочим, чтобы прокормить других моих братьев и сестер…

– У нашего остались только его мечи, дома нет, только жалкая хижина, – вставил Дзёун. – Мы так увязли в долгах, копившихся еще со времени прапрадеда, что уже никогда не сможем расплатиться. Никогда.

– Я знаю, как нужно расплачиваться с этой мразью, которая чтит только деньги: отменить все долги или убить их, – сказал другой. – Если даймё иногда платят свои долги таким образом, почему нам нельзя?

– Прекрасная мысль, – согласился Акимото, – но это будет стоить тебе головы. Лорд Огама расправится с тобой в назидание другим, чтобы его собственные ростовщики не перестали ссужать ему деньги под… что там теперь, налоги с княжества за четыре года вперед?

– Жалованье моей семьи, – сказал третий, – не менялось со времен Секигахары, а цена риса с тех пор поднялась в сотню раз. Нам следует стать торговцами или варить саке. Два моих дяди и старший брат расстались с мечами и занялись этим.

– Ужасно, да, но я тоже думал об этом.

– Даймё предали всех нас.

– Большинство из них, – поправил его Хирага. – Не все.

– Верно, – кивнул Акимото. – Ничего, мы сами выберем себе даймё, когда изгоним варваров и сокрушим сёгунат Торанаги. Новый сёгун даст нам вдоволь еды, нам и нашим семьям, и лучшее оружие, может быть, даже несколько ружей гайдзинов.

– Кто бы он ни был, ружья он оставит для своих собственных людей.

– Почему обязательно так, Хирага? Их хватит на всех. Разве Торанага не собирают от пяти до десяти миллионов коку ежегодно? Этого больше чем достаточно, чтобы вооружить нас как подобает. Послушай, если мы потеряемся в темноте, где мы встретимся потом.

– В доме Зеленых Ив, к югу от Четвертого моста, не здесь. Если пробраться туда будет слишком сложно, спрячьтесь где-нибудь, а потом возвращайтесь в Канагаву…

Сейчас, на веранде, пытаясь уловить ухом караулящую их в темноте опасность, наслаждаясь этим ощущением, Хирага улыбнулся – сердце его билось ровно и сильно, – чувствуя радость жизни и приближающуюся смерть, приближающуюся неотвратимо, с каждым днем. Через несколько мгновений они двинутся дальше. Наконец-то он может действовать…

Долгие дни он прятался в храме рядом с английской миссией, нетерпеливо ожидая, когда представится возможность поджечь ее, но вражеских солдат всегда оказывалось слишком много: самураев – вокруг миссии снаружи, чужеземных – внутри нее. Каждый день он переодевался садовником, разведывал, слушал, строил планы – так легко было убить того высокого варвара, который уцелел после нападения на Токайдо. Поразительно, что всего один варвар был убит из такой легкой добычи, какой являлись три мужчины и женщина.

А, Токайдо! Токайдо означает Ори, Ори означает Сёрин, а вместе они означают Сумомо, которой исполняется семнадцать в следующем месяце, и я не буду думать о письме отца. Не буду! Я не приму прощение Огамы, если мне придется отречься от сонно-дзёи. Сонно-дзёи указывает мне путь, и я пойду по нему до конца, к какой бы смерти он меня ни привел.

Только я остался теперь в живых. Ори умер или умрет завтра. Сёрина нет. А Сумомо?

Прошлой ночью слезы увлажнили его щеки, слезы, пришедшие вместе со сном, в котором была она, ее бусидо, ее огонь; запах, тело манили его и были потеряны для него навсегда. Он не мог спать, поэтому сел в позу лотоса, позу Будды, и прибег к дзэну, чтобы разум его взлетел навстречу покою.

Потом, сегодня утром, дар богов – тайное зашифрованное послание от мамы-сан Койко с известием об Утани, которая получила эти сведения, так же тайно, от прислужницы Койко. Ииии, радостно подумал он, интересно, что сделал бы Ёси, если бы узнал, что наши щупальца протянулись даже в его постель, обвились даже вокруг его Упругого Стебля?

Уверенный теперь, что их не обнаружили, он вскочил и подошел к двери, где пустил в дело нож, чтобы отодвинуть деревянный запор изнутри. Они быстро вошли. Переодетый Акимото остался на страже у двери. Остальные бесшумно последовали за Хирагой вверх по лестнице на женскую половину, путь был указан им заранее. Денег на дворец не пожалели: всюду лучшие сорта дерева, прекрасные татами, чистейшая промасленная бумага для содзи, тонко благоухающие свечи и масло в лампах. Поворот за угол. Ничего не подозревавший охранник тупо уставился на него. Его рот открылся, но никакой звук не успел вырваться наружу. Нож Хираги остановил его.

Он перешагнул через тело, прошел до конца коридора и остановился на мгновение, чтобы сориентироваться. Коридор заканчивался тупиком. По обе стороны тянулись стены из раздвижных панелей-содзи, за которыми были комнаты. В конце коридора располагалась только одна, больше и богаче всех остальных. Внутри горела масляная лампа, как и в некоторых других комнатах. До них доносились храп и тяжелое дыхание. Молча Хирага приказал Тодо и Дзёуну следовать за ним, а остальным встать на страже, и опять пошел вперед, похожий на ночного хищника. Звук тяжелого дыхания стал слышнее.

Кивок Дзёуну. Юноша тут же проскользнул вперед, присел у дальней двери, потом, по знаку Хираги, рывком отодвинул содзи. Хирага прыгнул в комнату, Тодо за ним следом.

Двое мужчин лежали лицом вниз на стеганных одеялах из гладкого шелка и футонах, их обнаженные тела соединились, юноша раскинул ноги и руки, старик накрыл его сверху, сжимая руками, яростно двигая телом, задыхаясь и ничего не видя и не слыша вокруг. Хирага встал над ними, перехватил свой меч, высоко поднял его клинком вниз и, сжимая рукоятку обеими руками, вогнал острие в спины тел чуть повыше сердца, пронзив их насквозь и пригвоздив к татами.

Старик хватил ртом воздух и умер мгновенно; его руки и ноги продолжали судорожно подергиваться после смерти. Юноша бессильно заскреб ногтями по шелку. Он не мог повернуться, не мог шевельнуть телом, только упирался руками и ногами и вертел головой, но все равно не мог увидеть, что произошло, не мог понять ничего, кроме того, что все его тело вдруг словно раскрылось и жизнь быстрым потоком вытекает из него. Вой ужаса собрался у него в горле, Тодо прыгнул вперед, накинул удавку, чтобы не выпустить его, – и опоздал на долю секунды. Крик оборвался и повис в ставшем теперь зловонным воздухе.

В то же мгновение он и Хирага круто повернулись к двери. Хирага вытянул руку с ножом. Тодо, Дзёун и те сиси, что оставалось в коридоре, замерли с поднятыми мечами, сердца бешено колотились в груди, все приготовились нападать, отступать, драться, прорываться сквозь противника, умирать, но сражаться и умирать с честью. Позади Хираги тонкие руки юноши цеплялись за горло, его длинные, совершенной формы крашеные ногти царапали кожу вокруг проволоки. Пальцы задрожали, остановились, судорожно затрепетали, остановились, затрепетали. И замерли неподвижно.

Тишина. Где-то шумно заворочался спящий, потом успокоился и снова уснул. По-прежнему никаких криков или сигналов тревоги. Постепенно сиси приходили в себя, пядь за пядью отступая от края пропасти, на котором стояли, тела их покрылись потом, в голове шумело, все чувства притупились. Хирага дал сигнал отходить.

Они тут же подчинились, кроме Дзёуна, который забежал в комнату, чтобы забрать меч Хираги. Он сел на мертвые тела верхом, но у него не хватило сил ни выдернуть меч одним рывком, ни извлечь его, раскачивая. Хирага махнул ему рукой, показывая, что сделает это сам, но и у него ничего не вышло. На низкой лакированный подставке лежали мечи убитых. Хирага взял один из них. У двери он оглянулся.

В чистом ровном свете масляной лампы оба тела напоминали одну чудовищную, многоногую, с человеческими головами стрекозу; смятые одеяла раскинулись как ее великолепные переливчатые крылья, его меч торчал, будто гигантская серебряная булавка. Сейчас он мог видеть лицо юноши – оно показалось ему очень красивым.

Ёси прогуливался по стене замка вместе с Койко, девушка едва доставала ему до плеча. Легкий холодный ветерок доносил к ним наверх тяжелый запах гниющих водорослей, обнажившихся с отливом. Ёси не замечал его. Вновь его глаза, моргнув, поднялись от города внизу к луне, и он засмотрелся на нее, погруженный в свои мысли. Койко терпеливо ждала. Ее кимоно было из тончайшего шантунгского шелка с исподним кимоно алого цвета; волосы, не убранные в прическу, падали до самого пояса. Его кимоно было простым, шелковым, но простым, и мечи простыми, простыми, но острыми.

– О чем вы думаете, господин? – спросила она, решив, что пришло время развеять его мрачное настроение. Хотя они были здесь совершенно одни, она понизила голос, хорошо зная, что нигде внутри замка нельзя было по-настоящему чувствовать себя в безопасности.

– Киото, – ответил он одним словом. Так же тихо.

– Вы будете сопровождать сёгуна Нобусаду?

Он покачал головой, хотя про себя уже решил отправится в Киото раньше торжественного кортежа – обманный жест получился у него с привычной естественностью.

Каким-то образом я должен остановить этого юного идиота и стать единственным связующим звеном между императором и сёгунатом, думал он; разум его осаждали окружавшие его со всех сторон трудности: изначальное безумие этого государственного визита; Андзё, чье влияние в Совете повлекло за собой его одобрение; Андзё с его ненавистью и интригами; ловушка, которой является для меня этот замок; многочисленные враги по всей стране, главные из которых Сандзиро, правитель земли Сацума, Хиро, правитель Тосы, и Огама, правитель Тёсю, последний теперь держит в своих руках Дворцовые Врата, принадлежащие нам по праву рождения. И вдобавок ко всем ним, словно волки, с чьих клыков капает слюна, выжидают удобного момента, чтобы наброситься на нас, гайдзины.

С ними нужно разобраться, навсегда. Этого мальчишку Нобусаду и принцессу необходимо нейтрализовать, навсегда.

Окончательное решение проблемы гайдзинов ясно: любым способом, какой мы только сможем изобрести, ценой любых жертв, мы должны стать богаче них и превзойти их вооружением. Это должно составить суть тайной политикой нашей страны, отныне и навсегда. Как достичь этого? Я пока не знаю. Но в политике мы должны убаюкивать их лестью, не давать им обрести устойчивость, используя их глупые представления против них самих, и призвать на помощь свои более высокие способности, чтобы надежно заключить их в кокон неуверенности и ложных представлений.

Нобусада? Тут тоже все ясно. Но не он представляет собой настоящую угрозу. Она. Беспокоится мне следует не из-за него, а из-за нее, принцессы Иядзу, она является подлинной движущей силой, стоящей позади него, и впереди.

Неожиданно возникшая в его мозгу картина принцессы с торчащим пенисом и Нобусады, наделенного женскими частями, заставила его улыбнуться. Из этого получилась бы замечательная сюнга, весело подумал он. Сюнга представляли собой эротические, ярко раскрашенные гравюры на дереве. Они были очень популярны и высоко ценились среди торговцев и владельцев лавок в Эдо. Вот уже более века они были запрещены сёгунатом как слишком вольные для представителей этого низшего сословия, к тому же их было слишком легко использовать для злого осмеяния тех, кто стоял выше на сословной лестнице. В незыблемой иерархии Ниппона, установленной тайро, диктатором Накамурой, а затем закрепленной на грядущие века сёгуном Торанагой, первыми шли самураи, вторыми – крестьяне, третьими – все люди искусства, мастера и ремесленники и последними – презираемые всеми купцы и торговцы, «пиявки на теле тружеников», как называло их Завещание. Презираемые потому, что все остальные нуждались в их умении и богатстве – больше всего богатстве. Особенно самураи.

Поэтому в правилах, некоторых правилах, допускались послабления. И в Эдо, Осаке и Нагасаки, где жили по-настоящему богатые купцы, сюнга, хотя и запрещенные официально, раскрашивались, вырезались и с веселой улыбкой производились лучшими художниками и граверами страны. В каждую эпоху художники, состязаясь друг с другом в борьбе за славу и богатство, продавали их тысячами.

Экзотические, откровенные, но всегда с гаргантюанскими гениталиями, увеличенными до уморительно огромных размеров, лучшие из сюнга в совершенстве передавали каждую деталь, влажную и подвижную. Столь же высоко ценились выполненные в стиле юкиё-э портреты ведущих актеров, чья распущенность была постоянным предметом сплетен и скандалов – женщины-актрисы не допускались законом, поэтому женские роли исполняли специально обученные актеры, оннагата, выше же всего ценились гравюры с изображением самых знаменитых куртизанок.

– Я бы хотел, чтобы тебя написал кто-нибудь. Жаль, что Хиросиге и Хокусай уже умерли.

Она рассмеялась.

– Какую позу я должна буду принять, господин?

– Только не в постели, – сказал он, захохотав вместе с ней. Смеялся он редко, и она была довольна этой победой. – Просто идущей по улице, с зонтиком от солнца, розовым и зеленым, и в твоем розово-зеленом кимоно с вышитым золотом карпом.

– Может быть, господин, вместо улицы, возможно, в саду вечером, собирающей светлячков.

– А, гораздо лучше! – Он улыбнулся, вспомнив те редкие дни своей молодости, когда летними вечерами его освобождали от занятий. Тогда он и его братья и сестры отправлялись в поля и охотились на светлячков с сетями из тонкого газа, а потом помещали крошечных насекомых в крошечные клетки и смотрели, как зеленоватый свет чудесным образом то вспыхивает, то гаснет, сочиняли стихи, смеялись и резвились без всяких забот, еще молодые.

– Таким я чувствую себя с тобой сейчас, – пробормотал он.

– Господин?

– Ты извлекаешь меня из меня самого, Койко. Все в тебе обладает этим даром.

Вместо ответа она коснулась его руки, не сказав ничего и сказав этим все, довольная его комплиментом. Все ее помыслы сосредоточились на нем, она старалась угадать, о чем он думает, чего желает, хотела быть совершенной для него.

Но эта игра утомляет, вновь подумала она. Этот клиент слишком сложен, слишком дальновиден, слишком непредсказуем, слишком величествен и его слишком трудно развлекать. Интересно, как долго он продержит меня. Я начинаю ненавидеть этот замок, ненавидеть эту жизнь в четырех стенах, скучаю по дому, звонкому смеху и непристойным шуткам других дев: Лунного Луча, Весенней Свежести, Лепестка и больше всего моей дорогой мамы-сан, Мэйкин.

Да, но я наслаждаюсь тем, что я в центре мира, обожаю свой коку в день каждый день, радуюсь тому, что я это я, служанка самого благородного господина, являющегося на самом деле всего лишь обыкновенным мужчиной и, как все мужчины, прежде всего капризным маленьким мальчиком, который только изображает из себя сложную натуру, которым можно вертеть, как любым другим, давая ему сладости или шлепая по попке, и который, если ты умна, решает сделать только то, что ты уже решила позволить ему сделать – что бы он сам ни думал на этот счет.

Ее смех зазвенел серебристыми переливами.

– Что?

– Вы даете мне радость, наполняете меня жизнью, господин. Мне придется называть вас Господин Даритель Счастья!

Теплота наполнила его.

– Значит, в постель?

– Значит, в постель.

Рука в руке они начали выходить из лунного света.

– Посмотри туда, – вдруг произнес он.

Далеко внизу загорелся один из дворцов. Языки пламени начали вырываться наверх, их становилось все больше, повалили клубы дыма. Теперь до них доносился еле слышный звон пожарных колоколов, и они могли разглядеть внизу крошечных, как муравьи, людей, снующих вокруг, потом образовались линии из новых муравьев, соединившие пожар с резервуарами для воды: «Самую большую опасность для нас представляет пожар, а не женщина, – с редким юмором записал сёгун Торанага в своем Завещании. – Против огня мы можем подготовиться, против женщины – никогда. Все мужчины и все женщины, достигшие брачного возраста, должны вступить в брак. Все жилища должны иметь резервуары с водой рядом с ними.

– Они ни за что не потушат его, не так ли, господин?

– Нет, не потушат. Полагаю, какой-нибудь болван опрокинул лампу или свечу, – сказал Ёси, поджав губы.

– Да, вы правы, господин, неуклюжий болван, – тут же повторила она, успокаивая его после того, как ощутила в нем неожиданную злость, причин которой не могла отыскать. – Я так рада, что вы отвечаете за подготовленность к пожару в этом замке, поэтому мы можем спать спокойно. С тем, кто сделал это, следует строго поговорить, кем бы он ни был. Интересно, чей это дворец?

– Это резиденция правителя Тадзимы.

– Ах, господин, вы продолжаете поражать меня, – произнесла Койко с трогательным восхищением, – как чудесно, что вы можете так быстро отличить один дворец от другого среди сотен и сотен, и с такого большого расстояния. – Она поклонилась, чтобы спрятать лицо, уверенная, что дворец принадлежал правителю Ватасы и что сейчас даймё Утани должен быть мертв и рейд удался. – Вы удивительный.

– Нет, это ты удивительная, Койко-тян. – Он улыбнулся ей сверху вниз, такой милой, такой крошечной, наблюдательной и опасной.

Три дня назад его новый шпион, Мисамото, постоянно стремящийся доказать свою ценность и преданность, сообщил ему о слухах, которые гуляли по казармам, насчет тайных свиданий Утани с красивым мальчиком. Он приказал Мисамото устроить так, чтобы этот секрет могла подслушать служанка Койко, которая обязательно должна была сообщить его либо своей хозяйке, либо их маме-сан, либо им обеим, если были верны и другие слухи: что эта самая мама-сан, Мэйкин, была ярой сторонницей сонно-дзёи и что она тайно позволяла сиси пользоваться ее домом в качестве убежища и места для встреч. Секрет Утани был бы передан сиси, которые немедленно воспользовались бы такой замечательной возможностью совершить столь громкое убийство. Почти два года его шпионы держали ее и ее дом под наблюдением, как по причине этих слухов, так и по причине растущей популярности Койко.

Но им ни разу не удалось наскрести хоть каких-нибудь улик, которые подтвердили бы эти предположения и позволили бы осудить женщин.

Но теперь – другое дело, думал он, наблюдая за бушующим пламенем, раз дворец горит, то Утани должен быть мертв, и теперь у меня есть подлинная улика: шепоток, зароненный в эту девушку, принес злой плод. Утани – большая победа для них. Какой был бы и я, даже еще в большей степени. Он едва заметно вздрогнул всем телом.

– Огонь пугает меня, – сказала она, неправильно истолковав эту дрожь и желая вернуть ему лицо.

Да. Пойдем, оставим этих людей их карме. – Рука об руку они ушли.

Ёси был так взволнован, что лишь с большим трудом сумел скрыть это. Интересно, какова твоя карма, Койко. Рассказала ли тебе прислужница о подслушанном ею секрете, после чего ты приказала ей сообщить все маме-сан, являясь одним из звеньев этой цепи?

Возможно, да, а возможно, и нет. Я не заметил в тебе никакой перемены, когда сказал «Тадзима» вместо «Ватаса», а я следил за тобой очень внимательно. Да, интересно. Конечно, ты под подозрением, всегда была под подозрением, зачем еще стал бы я выбирать тебя, разве это не добавляет остроты моим утехам в постели? Добавляет, и слухи о твоем искусстве ни в чем не расходятся с правдой. Воистину я более чем удовлетворен, поэтому я буду ждать. Но теперь тебя легко поймать в ловушку, прошу прощения; и еще легче будет вытянуть правду из твоей прислужницы, из этой не слишком умной мамы-сан и из тебя, красавица моя! Слишком легко, прошу прощения, когда я захлопну дверцу.

Ииии, это будет трудное решение, потому что сейчас, благодаря Утани, у меня появилась тайная и прямая ниточка к сиси, которая может помочь мне найти их, уничтожить или даже использовать их против моих врагов по своему желанию. Почему бы нет?

Заманчиво!

Нобусада? Нобусада и его Принцесса? Очень заманчиво! Он рассмеялся.

– Я так счастлива, что вы так счастливы сегодня вечером, господин.

Принцесса Иядзу плакала. Почти два часа она один за другим пускала в ход все приемы, о каких когда-либо читала или какие видела в книгах об искусстве борьбы на подушках, чтобы возбудить его, и хотя ей удалось сделать его твердым, он опять подвел ее, прежде чем смог достичь Облаков, Пролившихся Дождем. Потом, как обычно, слезы брызнули у него из глаз, и он закричал, задыхаясь от приступа нервного кашля, что это все ее вина. Как обычно, буря быстро улеглась, он смиренно попросил прощения, придвинулся поближе, чтобы поцеловать ее грудь, и уснул с соском во рту, свернувшись калачиком у нее на коленях.

– Это несправедливо, – плакала она, измотанная до предела и не в состоянии уснуть. Я должна иметь сына, иначе он может считать себя мертвецом, и я тоже, или, в самом крайнем случае, опозоренной настолько, что мне придется обрить голову и стать буддийской монахиней… о ко, о ко…

Даже ее придворные дамы не могли ничем помочь.

– Вы все сведущи в этих делах, большинство из вас замужем, должен же существовать какой-нибудь способ сделать моего господина мужчиной, – закричала она на них после нескольких недель безуспешных попыток, ужасаясь вместе с ними тому, что потеряла контроль над собой до такой степени. – Узнайте, как это сделать! Ваш долг все разузнать!

Несколько месяцев ее двор советовался с травниками, мастерами иглоукалывания, врачами, даже предсказателями, но все было напрасно. Сегодня утром она послала за своей первой дамой.

– Способ должен существовать! Что ты советуешь?

– Вам всего шестнадцать, досточтимая принцесса, – ответила дама, сидя перед ней на коленях, – и вашему господину шестнадцать, поэ…

– Но все уже к этому возрасту носят ребенка, даже гораздо раньше, почти все. Что это такое с ним или со мной?

– С вами ничего, принцесса, мы говорили вам много раз, врачи уверяют, что у вас нет никаких…

– А как насчет этого врача-гайдзина, того великана, о котором я слышала? Одна из моих фрейлин сообщила мне, что, по слухам, он чудесным образом излечивает самые разные болезни, может быть, он сумеет вылечить моего господина.

– О, прошу прощения, Высокочтимая, – вырвалось у пораженной дамы, – нельзя даже помыслить, чтобы он или вы обратились к гайдзину! Пожалуйста, наберитесь терпения, прошу вас. Чень Син, чудесный прорицатель, сказал нам, что терпение наверняка…

– Это можно было бы сделать тайно, дурья башка! Терпение? Я ждала целые месяцы! – взвизгнула она. – Месяцы терпения, а наследник моего господина даже не замерцал вдалеке! – Прежде чем она смогла остановиться, ее рука ударила женщину по щеке. – Десять месяцев терпения и пустых советов – это слишком много, никчемное ты создание, уходи! Уходи! Уходи навсегда!

Весь день она готовилась к сегодняшней ночи. Были приготовлены особые блюда, которые ему нравились, щедро приправленные женьшенем. Особое саке с женьшенем и истолченным в порошок рогом носорога. Особые духи, вызывающие сильное желание. Особые молитвы Будде. Особые подношения Аматэрасу, богине Солнца, бабушке бога Ниниги, который снизошел с Небес на землю, чтобы править Ниппоном и стал прапрадедом первого смертного императора Дзимму-Тэнно, основавшего их императорскую династию двадцать пять веков назад, и, следовательно, своей прямой прародительнице.

Но все оказалось напрасно.

Теперь настал самый глухой час ночи, и она молча плакала, лежа на своих футонах. Муж спал на своих рядом с ней, спал беспокойно, покашливая время от времени и иногда дергая рукой или ногой, его спящее лицо не было ей неприятно. Бедный глупый мальчик, подумала она, и сердце ее сжалось от боли, неужели это твоя карма умереть без наследника, как столь многие в твоем роду? О ко, о ко, о ко! Зачем я позволила уговорить себя на весь этот ужас, отказавшись от объятий моего возлюбленного принца?

Четыре года назад, когда ей исполнилось двенадцать, с восторженного одобрения ее матери, последней и самой любимой наложницы ее отца, императора Нинко, который скончался в год ее рождения, и с равно восторженного и обязательного согласия императора Комэя, ее старшего сводного брата, который унаследовал трон, она с радостью обручилась с другом своих детских игр, принцем Сугаварой.

Это случилось в тот год, когда бакуфу официально подписали Соглашения, открывавшие гайдзинам Иокогаму и Нагасаки, вопреки пожеланиям императора Комэя, большей части придворных и совету, открыто высказанному большинством даймё. В тот год сонно-дзёи стал боевым кличем. И в тот же самый год тогдашний тайро Ии предложил советнику императора, чтобы принцесса Иядзу стала женой сёгуна Нобусады.

– Прошу прощения, – сказал советник. – Невозможно.

– Очень возможно и крайне необходимо связать сёгунат с императорской династией и принести на землю более прочный мир и спокойствие, – ответил Ии. – История насчитывает множество случаев, когда Торанаги соглашались жениться на членах императорской семьи.

– Прошу прощения. – Советник был изнеженным, богато и тщательно одетым и причесанным, зубы его были вычернены. – Как вам хорошо известно, Ее Императорское Высочество уже помолвлена и выйдет замуж сразу же, как только достигнет зрелости. И, как вам так же хорошо известно, сёгун Нобусада тоже помолвлен с дочерью придворного из Киото.

– Прошу прощения, помолвки таких высоких лиц являются вопросом государственной политики и находятся в ведении сёгуната, как и всегда находились, – возразил Ии. Маленького роста, дородный, он имел несгибаемую волю. – Помолвка сёгуна Нобусады, по его собственной просьбе, расторгнута.

– А, прошу прощения, как печально. Я слышал, это была хорошая партия.

– Сёгун Нобусада и принцесса Иядзу одного возраста, им сейчас по двенадцать. Пожалуйста, доведите до сведения императора: тайро желает сообщить ему, что сёгун почтет за честь принять ее как жену. Они смогут пожениться, когда ей исполнится четырнадцать или пятнадцать.

– Я поговорю с императором, но, прошу прощения, я боюсь, что ваша просьба не будет удовлетворена.

– Я, безусловно, надеюсь, что Небо подскажет Сыну Неба, какое решение следует принять в столь важном деле. Гай-дзины стоят у наших ворот, сёгунат и династия должны быть укреплены.

– Прошу прощения, императорская династия не нуждается в укреплении. Что же до бакуфу, то исполнение пожеланий императора, без сомнения, укрепит мир.

– Соглашения должны были быть подписаны, – резко ответил Ии. – Корабли варваров и их оружие способны сокрушить нас, что бы мы ни заявляли во всеуслышание! Мы-без-за-щит-ны! Нас вынудили подписать их!

– Прошу прощения, это проблема и вина бакуфу и сёгуната – император Комэй не одобрял этих Соглашений и не желал, чтобы они были подписаны.

– Внешняя политика, любая светская политика, как тот брак, который я смиренно предлагаю, находится в абсолютном ведении сёгуната. Император… – продолжил Ии, тщательно подбирая слова, – … имеет главенствующее значение во всех остальных вопросах.

– «Остальных вопросах»? Несколько веков назад император правил всей страной, и этот обычай соблюдался тысячелетиями.

– Прошу прощения, мы живем сейчас, а не несколько веков назад.

Когда о предложении Ии, которое все противники бакуфу расценивали не иначе как оскорбление династии, стало известно, поднялась буря негодования. Не прошло и нескольких недель, как сиси убили тайро за его высокомерие, и об этом браке перестали говорить.

Пока не прошло два года и ей не исполнилось четырнадцать.

Не будучи еще женщиной, принцесса императорской семьи Иядзу, уже считалась, однако, совершенной поэтессой, могла читать и писать на классическом китайском, знала все дворцовые ритуалы, необходимые ей в будущем, и по-прежнему была влюблена в своего принца, отвечавшего ей взаимностью.

Андзё, крайне нуждавшийся в поднятии престижа сёгуната, угроза которому постоянно росла, снова встретился с главным советником, и тот повторил ему все, что уже говорил два года назад Ии. Андзё, в свою очередь, повторил то, что сказал тогда Ии, и к полному удивлению своего противника добавил:

– Благодарю вас за ваше мнение, но, прошу прощения, канцлер Вакура не согласен с вами.

Вакуре было сорок с небольшим лет, он имел высокий придворный ранг, хотя и не отличался особо знатным происхождением. Этот человек с самого начала встал во главе движения среди придворных средних рангов, которое выступало против Соглашений и было непримиримо настроено против всех чужеземцев. Как канцлер, он был одним из немногих, имевших доступ к особе императора.

Уже через несколько дней Вакура пожелал встретиться с принцессой.

– Я с радостью сообщаю вам, что Сын Неба просит вас согласиться на расторжение вашей помолвки с принцем Сугаварой и выйти вместо него замуж за сёгуна Нобусаду.

Принцесса Иядзу едва не лишилась чувств. При дворе просьба императора была равносильна приказу.

– Здесь, должно быть, какая-то ошибка! Два года назад Сын Неба воспротивился этому высокомерному предложению по причинам вполне очевидным. Вы сами выступаете против него, как и вообще все, – я не могу поверить, что Божественный стал бы просить о такой ужасной вещи.

– Прошу прощения, она не ужасна и вас о ней просят.

– Все равно я отказываюсь – я отказываюсь!

– Вы не можете, прошу прощения. Позвольте, я объясню, что…

– Нет, не позволяю! Я отказываюсь, я отказываюсь, я отказываюсь!

На следующий день он снова попросил у нее аудиенции, но она не приняла его, потом он просил еще раз и еще. Она оставалась все так же непреклонна.

– Нет.

– Прошу прощения, госпожа, – сказала ее первая дама, очень расстроенная. – Канцлер опять просит уделить ему мгновение вашего времени, чтобы объяснить, почему вас просят об этом.

– Я не приму его. Передай ему, что я хочу видеть своего брата!

– О, прошу прощения, высокочтимая госпожа, – в ужасе пролепетала Первая дама, опуская глаза, – пожалуйста, извините, но мой долг велит напомнить вам, что у Сына Неба нет родственников после того, как он взошел на трон.

– Я… конечно, прошу простить меня, я знаю. Я… я слишком измучена, пожалуйста, извините. – Даже при дворе только жена императора, его наложницы, мать, дети, его братья и сестры, а также лишь два или три советника имели право смотреть ему в лицо без особого разрешения. За исключением этих ближайших лиц, это не дозволялось никому. Он был богом.

Как и все императоры до него, с того самого момента, когда Комэй завершил все ритуалы, мистически соединявшие его дух с духом его недавно почившего отца, который в свое время так же соединил свой дух с духом своего отца, а тот – своего и так далее, по непрерывной линии, восходящей к самому Дзимму-Тэнно, он перестал быть смертным и стал божеством, Хранителем Священных Символов – Нитей с резными бусинами-магатама, Меча и Зеркала – Сыном Неба.

– Пожалуйста, простите меня, – смиренно молила Иядзу, ужасаясь своему невольному кощунству. – Мне очень жаль, я… Пожалуйста, попросите канцлера ходатайствовать перед Сыном Неба о том, чтобы Божественный уделил мне миг своего времени.

Теперь, сквозь слезы, Иядзу вспоминала, как много дней спустя она сидела на коленях перед императором и постоянно окружавшей его толпой придворных со склоненными головами. Она едва узнала его в церемониальном облачении – принцесса видела его впервые за много месяцев. Она просила и умоляла, без конца причитая и плача, на обязательном в таких случаях придворном языке, почти непонятным для посторонних, пока не обессилела.

– Ваше Императорское Величество, я не хочу покидать дом, я не хочу уезжать в этот мерзкий город Эдо на другом конце света, я умоляю позволить мне сказать, что мы одной крови, мы не какие-нибудь выскочки из военачальников Эдо… – Ей захотелось крикнуть: мы ведем свой род не от крестьян, которые не умеют говорить как положено, одеваться как положено, есть как положено, вести себя как положено, не могут ни читать, ни писать как положено, и от которых разит дайконом, но она не осмелилась. Вместо этого она сказала: – Я умоляю вас оставить все как есть.

– Первое: пойди и выслушай внимательно и спокойно, как подобает принцессе императорской семьи, все, что канцлер Вакура имеет сказать тебе.

– Я подчинюсь, Ваше Императорское Величество.

– Второе: я не позволю этого против твоей воли. Третье: вернись на десятый день, тогда мы будем говорить снова. Теперь иди, Иядзу-тян. – Это был первый в ее жизни случай, когда брат назвал ее так ласково.

Поэтому она выслушала Вакуру.

– Причины сложны, принцесса.

– Я привыкла к сложностям, канцлер.

– Очень хорошо. В обмен на эту помолвку бакуфу согласились навечно изгнать гайдзинов и отменить Соглашения.

– Но Нори Андзё заявил, что это невозможно.

– Это так. На данный момент. Но он согласился немедленно начать перевооружение армии и приступить к строительству непобедимого флота. Через семь, восемь, может быть, десять лет, он обещает, что мы будем достаточно сильны, чтобы диктовать им свою волю.

– Или через двадцать, пятьдесят или сто лет! Сёгуны из рода Торанага из века в век были лжецами, им нельзя доверять. Столетиями они держат императора в заточении, они захватили его власть. Как можно доверять им?

– Прошу прощения, на этот раз императора убедили довериться им. Если говорить правду, принцесса, мы не имеем над ними никакой земной власти.

– Тогда я была бы дурой, если бы отдала себя в заложницы.

– Прошу прощения, но я собирался добавить, что ваш брак привел бы к залечиванию давней вражды между императором и сёгунатом, что жизненно важно для поддержания спокойствия в государстве. Сёгунат в этом случае станет прислушиваться к советам императора и подчиняться его пожеланиям.

– Если они проникнутся духом послушания. Но каким образом к этому может привести мой брак?

– Разве двор, вашим посредством, не окажется в состоянии вмешиваться, даже контролировать действия этого юного сёгуна и его правительства?

– Контролировать? – переспросила она с возрастающим интересом. – От имени императора?

– Конечно. Разве этот мальчик – в сравнении с вами, Ваше Высочество, он еще ребенок, – разве этот мальчик мог бы иметь от вас секреты? Разумеется, нет. Конечно же, Сын Неба надеется, что вы, его сестра, станете его посредником. В качестве супруги сёгуна вы будете в курсе всех дел, а столь незаурядный человек, как вы, вскоре сумел бы собрать в своих руках все нити власти бакуфу, через того же сёгуна. После третьего сёгуна Торанаги среди них не было ни одной сильной личности. Разве не оказалось бы ваше положение идеальным для того, чтобы сосредоточить в своих руках всю реальную власть?

Она надолго задумалась над этим.

– Андзё и сёгунат не дураки. Они сумели бы догадаться обо всем этом.

– Они не знают вас, Ваше Высочество. Они полагают, что вы всего лишь тростинка, которую они смогут гнуть, ломать и использовать, как им угодно. Точно так же, как и этого мальчика Нобусаду, зачем же еще было выбирать его? Им нужен этот брак, да, чтобы поднять свой престиж; безусловно, этим они надеются сблизить двор и сёгунат. Разумеется, вы, простая девушка, стали бы послушной куклой в их руках и тайным проводником воли императора.

– Прошу прощения, но вы просите от женщины слишком многого. Я не хочу покидать свой дом или отступаться от моего принца.

– Император просит, чтобы вы сделали это.

– Снова сёгунат принуждает его торговаться, когда они должны лишь повиноваться ему, – со злостью проговорила она.

– Император просит, чтобы вы помогли ему привести их к повиновению.

– Пожалуйста, извините меня, я не могу.

– Два года назад, в худой год, – продолжал Вакура, взвешивая слова с той же осмотрительностью, – в год большого голода, в год, когда Ии подписал Соглашения, некоторые ученые бакуфу пытались отыскать в истории примеры низложения императоров.

Иядзу судорожно хватила ртом воздух.

– Они бы никогда не осмелились – только не это!

– Сёгунат это сёгунат, они всемогущи, пока что. Почему им не рассмотреть возможность устранения препятствия, любого препятствия? Разве он, когда его ва оказалась разрушенной, не задумывался даже о том, чтобы отречься в пользу своего сына, принца Сати?

– Слухи, – выпалила она. – Это не может быть правдой.

– Я полагаю, это была правда, принцесса, – серьезно произнес Вакура. – И теперь, если говорить правду, он просит вас – пожалуйста, вы поможете ему?

Иядзу была вне себя от горя, она понимала: что бы она ни ответила, разговор всегда будет возвращаться к этому «просит». Выхода нет. В конце концов ей придется уступить или стать монахиней. Ее рот открылся, чтобы произнести слова окончательного отказа, но этого не случилось. Что-то разделилось в ее сознании, словно часть его оказалась отрезанной, и, впервые в жизни, она начала мыслить по-иному, уже не девочка, но взрослый человек, и этот новый, еще не привычный для нее процесс, подсказал ей нужный ответ.

– Очень хорошо, – сказала она, решив отныне держать свои мысли при себе. – Я дам согласие, но при условии, что буду продолжать жить в Эдо так же, как я жила в императорском дворце.

Тот давний разговор и привел ее в тишину этой ночи, нарушаемую лишь ее сдавленными всхлипами.

Иядзу села на постели и вытерла слезы. Лжецы, с горечью подумала она, они обещали, но даже в этом они обманули меня. Нобусада тихо вздохнул и повернулся, не открывая глаз. В свете лампы, без которого он не мог заснуть, его лицо выглядело еще более мальчишеским, чем всегда, похожее скорее на лицо младшего брата, чем мужа, – такое юное, такое очень юное. Он был добрым, заботливым, всегда прислушивался к ее словам, следовал ее советам, не имел от нее секретов – все, как предсказывал Вакура. Но он не мог удовлетворить ее.

Мой любимый Сугавара, потерянный ныне навсегда – в этой жизни.

По ее телу пробежал озноб. Окно было открыто. Она подняла руку и оперлась ею на перемычку, едва замечая большой дворец внизу, который обрушился и теперь дымно догорал. По городу были разбросаны мерцающие огоньки других пожаров; лунный свет лежал на морской глади вдали – ветер пах гарью, первые лучи серебрили небо на востоке.

Ее тайная решимость не ослабела с того дня, когда она беседовала с Вакурой: посвятить эту жизнь сокрушению сёгуната, который разрушил ее счастье в этой жизни, вырвать власть у них из рук любой ценой, чтобы вернуть эту власть Божественному.

Я буду уничтожать, как уничтожили меня, думала она, слишком умудренная теперь жизнью, чтобы доверять такие мысли даже шепоту, падающему на дно колодца. Я молила не отсылать меня сюда, молила не заставлять меня выходить замуж за этого мальчика, и хотя он мне нравится, я ненавижу это проклятое место, ненавижу этих мерзких людей.

Я хочу вернуться домой! Я вернусь домой. Возвращение сделает эту жизнь терпимой для меня. Мы отправимся в Киото с визитом к императору, что бы ни говорил и ни делал Ёси, что бы ни говорил и ни делал кто угодно. Мы отправимся домой – и-мы-останемся-там!

Книга вторая

18

Понедельник, 13 октября

В солнечный, ослепительно яркий полдень десять дней спустя Филип Тайрер сидел за письменным столом на веранде миссии в Эдо и с удовольствием упражнялся в японской каллиграфии – кисточка, тушь и вода. Вокруг валялись десятки исписанных и отброшенных за ненадобностью листов рисовой бумаги, поразительно дешевой здесь в сравнении с Англией. Сэр Уильям отослал его в Эдо, чтобы он подготовил все к первой встрече со старейшинами.

Его кисточка вдруг замерла. Вверх по холму поднимались капитан Сеттри Паллидар и десять драгун в столь же безупречных мундирах. Когда они появились на площади, самураи, стоявшие там – их теперь было гораздо больше, чем раньше, – расступились, чтобы пропустить их. Легкие деревянные поклоны, на которые англичане отвечали таким же мимолетным и деревянным отданием чести – явно вновь установленный протокол. Часовые в алых мундирах, их число тоже значительно возросло, открыли железные решетчатые ворота и закрыли их снова, после того как драгуны, цокая копытами, въехали на передний двор, обнесенный высокой стеной.

– Хеллоу, Сеттри, – крикнул Тайрер, сбегая по ступеням, чтобы встретить его. – Боже мой, ваш вид – просто услада для больных глаз. Дьявольщина, откуда вы взялись?

– Из Иокогамы, старина, откуда же еще? Прибыли на корабле. – Пока Паллидар спешивался, один из садовников, с мотыгой в руке, уже торопливо семенил к нему, полусогнувшись в поклоне, чтобы принять коня под уздцы. Когда Паллидар заметил его, его рука потянулась к кобуре. – Убирайся прочь!

– С ним все в порядке, Сеттри. Это Юкия, он один из тех, кто уже давно тут работает, и всегда готов помочь. Домо, Юкия, – сказал Тайрер по-японски.

– Хай, Тайра-сама, домо. – Хирага нацепил бессмысленную улыбку на лицо, полускрытое широкой соломенной шляпой, поклонился, но не двинулся с места.

– Убирайся! – повторил Паллидар. – Извините, Филип, но мне не нравится, когда кто-нибудь из этих мерзавцев крутится возле меня, особенно с чертовой мотыгой в руке. Граймс!

Названный драгун тут же оказался рядом и грубо оттолкнул Хирагу в сторону, перехватив уздечку.

– Вали отсюда, джаппо! Пшел, ну!

Хирага послушно затряс головой, сохраняя на лице все ту же нарисованную улыбку, и отошел. Но остался поблизости, чтобы можно было без труда все слышать, подавляя в себе страстное желание немедленно отомстить за оскорбление – острой как бритва мотыгой, маленьким кинжалом, спрятанным в шляпе или голыми, но твердыми как сталь руками.

– Господи, зачем же вам понадобился корабль? – говорил между тем Тайрер.

– Для экономии времени. Патрули докладывают, что джаппо понаставили новых рогаток по всей Токайдо, и дорога запружена от Ходогайи до самого Эдо хуже, чем Пиккадилли в день рождения королевы. Посему все нервничают больше обычного. Имею депешу к вам от сэра Уильяма, он приказывает закрыть миссию, а вам вернуться в Иокогаму со всем персоналом. Я – ваш эскорт для поддержания лица.

Тайрер ошеломленно уставился на него.

– Но как же встреча? Я тут работал, как сам черт, чтобы все подготовить к сроку.

– Не знаю, старина. Вот.

Тайрер сломал печать на официальном послании.

Ф. Тайреру, эсквайру, британская дипломатическая миссия, Эдо: Настоящим уведомляю вас, что я договорился с бакуфу о переносе встречи с 20 октября на понедельник, 3 ноября. Во избежание излишних расходов на охрану, вам и всем сотрудникам предписывается немедленно вернуться с капитаном Паллидаром.

– Гип-гип, ура! Ну, Иокогама, держись теперь.

– Когда вы хотите ехать?

– Немедленно, говорит нам Великий Белый Отец, немедленно мы и уедем. Жду не дождусь. Что, если сразу после ланча, как вы на это смотрите? Проходите, присаживайтесь. Что новенького в Йокопоко?

– Ничего особенного.

Они не спеша вернулись на веранду и сели в кресла, Хирага передвинулся под ее дощатый навес, продолжая усердно работать мотыгой.

Паллидар закурил сигару.

– Сэр Уильям, генерал и адмирал еще раз насели на местного губернатора и бакуфу, клянясь, что выпустят им кишки и наделают из них подвязок, если те не представят нам убийц Кентербери – а теперь еще и Луна, чертовски жуткая история, кстати. Все, что они получили в ответ, это обычное кудахтанье и ах, просим прощения, мы следим за всеми дорогами и всеми тропинками, чтобы поймать их, просим прощения за задержку и неудобства! О, говорит сэр Уильям, так вы знаете, кто эти негодяи? О, нет, говорит джаппо, но если мы будем проверять все бумаги и следить за каждым, возможно, мы обнаружим их, мы мол делаем все возможное, пожалуйста, вы нам очень поможете, если будете лучше беречься от мятежников. Чушь собачья! Они давно могли бы их поймать, если бы захотели. Все они лжецы.

– Ужасно жаль Луна. Кошмар! Я был потрясен. С сэром Уильямом едва удар не сделался. По-прежнему никаких следов, которые подсказали бы, как убийцы проникли в нашу миссию в Канагаве?

– Ничего. Следов не больше, чем было в прошлый раз. – Паллидар заметил многочисленные листы с неуклюжими иероглифами, но ничего не сказал на их счет. Он расстегнул воротник. – Капрал, оставленный за старшего, был понижен в звании и вместе с другими двумя часовыми получил пятьдесят плетей на небрежение долгом. Глупо было не держать ухо востро после первого нападения. Но почему обезьянья голова?

Тайрер передернулся.

– Сэр Уильям думает, это потому, что Лун издевался над их делегацией на переговорах, называл их «мартышками», вот они и отомстили ему таким образом.

Паллидар присвистнул.

– Получается, что по крайней мере один из них, неизвестный нашим людям, тайно понимает английский или, самое меньшее, пиджин.

– Мы пришли к тому же выводу. – Сделав над собой усилие, Тайрер отбросил свой страх. – А черт с ним, со всем этим, я ужасно рад вас видеть. Что еще нового?

Паллидар лениво наблюдал за Хирагой.

– Генерал считает, что за увеличением застав на дорогах и передвижениями туземных войск кроется больше, чем может показаться на первый взгляд. Торговцы говорят, те джаппо, с кем они ведут дела, нашептывают им под большим секретом, будто все дороги из Эдо перекрыты и будто истинная причина кроется в том, что назревает гражданская война. Чертовски досадно, что мы ничего не можем знать наверняка. Нам следует самим заняться сбором информации, ведь в Соглашениях сказано, что мы можем свободно передвигаться по округе – генерал и адмирал в кои то веки согласились друг с другом, заявив, что мы должны действовать здесь так же, как в Индии: выслать патрули, а то и полк-другой, чтобы показать флаг, клянусь Богом, и связаться с некоторыми из их недовольных королей, чтобы использовать их против остальных. Пиво у вас есть?

– О, конечно, извините. Чен!

– Да, масса?

– Пиво чоп-чоп, – распорядился Тайрер, вовсе не уверенный в правильности такого воинственного подхода его друга. Старший садовник подошел ближе и, остановившись в саду напротив веранды, низко поклонился. К удивлению Паллидара Тайрер поклонился в ответ, хотя его поклон был едва заметным.

– Хай, Сикиса? Нан дэсу ка? – Да, Сикиса, чего ты хочешь?

Паллидар поразился еще больше, когда услышал, как японец спросил что-то, Тайрер бойко ответил ему, и между ними завязался оживленный разговор. Через некоторое время человек поклонился и ушел.

– Хай, Тайра-сама, домо.

– Бог мой, Филип, что все это значило?

– А? О, старик Сикиса? Он просто хотел узнать, можно ли садовникам заниматься садом позади здания. Сэр Уильям хочет иметь свежие овощи, цветную капусту, лук, брюссельскую капусту, картофель и… в чем дело?

– Так вы, стало быть, действительно говорите как джаппо?

Тайрер рассмеялся.

– Что вы, нет, до этого еще далеко, но я оказался заперт здесь на десять дней и мне было абсолютно нечем заняться, поэтому я ударился в зубрежку, стараясь заучить побольше слов и выражений. Сэр Уильям, конечно, строго предупредил меня, чтобы я не отлынивал от дела, но, по правде говоря, мне это и самому ужасно нравится. Способность общаться заряжает меня небывалой энергией. – Перед его мысленным взором тут же возникло лицо Фудзико, он вспомнил их разговор, часы, проведенные с ней, – последний раз десять дней назад, когда он вернулся в Иокогаму на один день и одну ночь. Ура сэру Уильяму, сегодня или завтра я снова увижу ее. Чудесно.

– Чудесно! – механически повторил он, широко улыбаясь. – О, – торопливо добавил он, спохватившись, – о… э-э… да, мне нравится пробовать говорить, читать и писать на их языке. Старый Сикиса дал мне много слов, в основном рабочих слов, и Юкия тоже. – Он показал на Хирагу, который все так же усердно мотыжил землю, держась поблизости. Он не знал, что Юкия было прозвищем и означало просто «садовник». – Он помогает мне с письмом, весьма сметливый парень для японца.

Вчера, во время урока письма, он проверил дошедшие до него слухи. С помощью слов и знаков, которые дал ему Понсен, он попросил его написать иероглифы для слов «война», сэнсо, и «скоро», дзики-ни. Потом составил из неуклюже написанных слов предложение: «Война, Ниппон, скоро. Пожалуйста?»

Он увидел, как внезапно изменилось лицо японца и прочел на нем удивление.

– Гай-дзин то нихон-го ка? – Чужеземцы и японцы?

– Ийе, Юкия. Нихондзин то нихондзин. – Нет, Юкия. Японцы и японцы.

Тот вдруг рассмеялся, и Тайрер увидел, насколько у него красивое лицо и как он не похож на других садовников, задумавшись, почему Юкия всегда казался ему гораздо более разумным, чем остальные, хотя, в отличие от британских, большинство японских рабочих умели читать и писать.

– Нихондзин цунэни сэнсо нихондзин! Японцы всегда воюют с японцами, – ответил Юкия, хохотнув еще раз, и Тайрер рассмеялся вместе с ним, чувствуя, что японец нравится ему все больше и больше.

Тайрер с хитрой улыбкой посмотрел на Паллидара.

– Ну же, какие новости? Ради бога, я не о деле. Как Анжелика?

Паллидар хмыкнул.

– О, так она вас интересует? – бесстрастно спросил он, от души смакуя про себя эту шутку.

– Совсем не интересует, – с той же невозмутимой миной ответил Тайрер, включаясь в игру, и они оба издали веселый смешок.

– Завтра празднуют помолвку.

– Счастливчик Малкольм! Слава богу, меня отзывают отсюда, изумительно! Было бы крайне жаль пропустить такой вечер. Как она?

– Все так же хороша. Мы пригласили ее в офицерскую столовую в качестве почетной гостьи. Она прибыла, прекрасная как богиня, в сопровождении министра лягушатников, помпезный осел, и этого парня, Андре Понсена, – мне не нравится ни тот, ни другой. Это был…

– Андре, вообще-то, очень славный… он много помогает мне с моим японским.

– Может, оно и так, но я ему не доверяю. В «Таймсе» появилась большая статья о назревающем европейском конфликте: Франция и, вероятно, Россия против Германии. Нас опять в него втянут.

– Да, без этой войны мы вполне могли бы обойтись. Так вы говорили?

Огромная улыбка.

– Вечер получился потрясающий. Протанцевал с ней один танец. Это было незабываемо. Полька – я танцевал, пока сердце не остановилось. Я прижал ее к себе, ну, не переступая рамки приличий, разумеется, и должен сказать, грудь у нее, как молоко с медом, а ее духи… – На мгновение Паллидар вновь пережил тот головокружительный момент: они в центре внимания на наспех построенной площадке для танцев, великолепные сверкающие мундиры, она – единственная женщина среди них, свечи и масляные лампы, страстно играет гвардейский оркестр, они танцуют и танцуют, идеальная пара, всех остальных снедает ревность. – Не боюсь признаться, что я завидую Струану.

– Как он, кстати?

– А? О, Струан? Чуть-чуть получше, как я слышал. Сам я его не видел, но говорят, он уже встает. Я спросил Анжелику, но она ответила только, что ему гораздо лучше. – Еще одна лучезарная улыбка. – За ним сейчас смотрит этот новый доктор Хоуг, их семейный врач. По слухам, он чертовски хорош. – Паллидар допил свое пиво. Тут другая кружка появилась рядом с ним заботами внимательного Чена, улыбающегося, круглого, копии Лима, тоже дальнего родственника компрадора компании Струана и тоже тайно собирающего для него информацию. – Спасибо. – Паллидар сделал глоток и одобрительно кивнул. – Черт, а приличное ведь пиво.

– Это местное. Юкия говорит, что японцы уже много лет его варят, самое лучшее делают в Нагасаки. Я так полагаю, они переняли секрет пива у португальцев столетия назад. Какие еще новости?

Паллидар задумчиво посмотрел на Тайрера.

– Что вы думаете о рассказе Хоуга про того убийцу? Об операции и таинственной девушке?

– Даже не знаю, что и думать. Мне казалось, я узнал одного из них, помните? Тот парень был ранен как раз в то же самое место. Все сходится. Жаль, что вы с Марлоу тогда не поймали его. Есть своя ирония в том, что один из наших вылечил его, чтобы он снова мог нас убивать. – Тайрер понизил голос, поскольку рядом всегда находились слуги и солдаты. – Между нами, старина, сэр Уильям посылает за дополнительными войсками из Гонконга.

– Я слышал то же самое. Скоро будет война, или нам придется вмешаться, когда они вцепятся в глотки друг другу…

Дергая сорняки и орудуя мотыгой, Хирага продолжал их внимательно слушать, и хотя он не понимал многих слов, главное он улавливал, и то, что он услышал, подтверждало его собственные наблюдения и усиливало его тревогу.

После того как они подожгли дворец Утани, он и его друзья без помех добрались до дома, в котором прятались. Тодо и остальные хотели вернуться с Канагаву на рассвете, сразу, как только откроются заставы, поэтому тут же ушли. Сам он, Дзёун и Акимото решили пока скрываться, каждый в своем месте, ожидая благоприятного момента, чтобы напасть на миссию.

В то же утро со зловещей, невиданной доселе быстротой бакуфу удвоили количество застав на Токайдо и усилили контроль на всех четырех основных дорогах, а также на все дорогах помельче и даже тропинках, ведущих из Эдо. В сочетании с повышенной бдительностью патрулей, это надежно заперло их в столице вместе со всеми остальными сиси и врагами сёгуната.

Четыре дня назад мама-сан Норико прислала письмо из Канагавы. Она извещала его, что после усилившихся гонений ей только сейчас представилась возможность сделать это, рассказывала ему об Ори, Сумомо и докторе-гайдзине и писала в конце:

Тодо и два других сиси так и не появились – они исчезли без следа. Мы знаем только, что они прошли первую заставу, больше ничего. Мы опасаемся, что их предали и вас тоже предают. Бегите, пока есть возможность. Ори крепнет с каждым днем, рана у него по-прежнему чистая. Для безопасности я отослала его поближе к Иокогаме – последнее место, где бакуфу станут его разыскивать. Ваша госпожа отказывается покинуть нас без вашего приказа – пришлите его незамедлительно, ибо я опасаюсь, что за моим домом следят. Если на нас нападут, ищите вестей у Райко в доме Трех Карпов в Иокогаме. Известие об убийстве Утани летит во все концы Ниппона, неся с собой ужас. Сонно-дзёи!

Он начал было писать ответ, но ее посланник был очень напуган.

– Пробраться сюда было ужасно трудно, Хирага-сан. Стражи на заставах приказывают всем раздеваться полностью, мужчинам, женщинам, даже детям, на случай, если письма спрятаны в набедренных повязках. Так случилось со мной, господин.

– Тогда как же тебе удалось пройти?

Слуга ткнул себя пальцем в зад.

– Я поместил письмо в узкую металлическую трубку, Хирага-сан. Я не хочу рисковать так еще раз, некоторые стражи очень хитры и знают все уловки контрабандистов. Пожалуйста, доверьте мне устное послание.

– Тогда передай своей хозяйке мою благодарность и надежды и скажи Сумомо-сан, чтобы она немедленно прибыла к Синсаку. – Хирага назвал тайное имя его отца, которое знала только она, это уверит ее, что приказ вернуться домой исходит от него. Он заплатил посланнику. – Будь осторожен.

– Карма.

Да, карма, подумал Хирага и снова начал прислушиваться к разговору гайдзинов, радуясь, что Ори жив, улыбаясь про себя шутке, что гайдзин действительно спас Ори, чтобы тот опять убивал гайдзинов, как сам он убьет этих двух. Во время их отступления, в суматохе поспешного отъезда я смог бы сделать это – если не обоих, то хотя бы одного из них, кто окажется ближе. Ииии, боги, если вы существуете, сколько вас ни есть, смотрите за Сумомо и оберегайте ее. Хорошо, что она воспротивилась воле родителей, хорошо, что добралась до дома моих родителей в Тёсю, хорошо, что она пришла в Канагаву, более чем хорошо, что она осмелилась сражаться вместе со мной – она будет достойной матерью моему потомству, если такова моя карма. Посему гораздо лучше ей отправится домой, где ей ничто не будет угрожать. Пусть лучше она будет в Тёсю, подальше от опасности…

Его уши уловили слово «Симоносеки». Офицер что-то быстро говорил и казался весьма взволнованным, и хотя большинство слов пролетали непонятыми, Хирага сообразил, что пушки обстреляли несколько кораблей в проливе, убили нескольких матросов, и что все гайдзины были в бешенстве, потому что пролив был жизненно важен для их морских перевозок.

Да, это так, подумал Хирага с угрюмым весельем, и именно по этой причине вы никогда не получите наш пролив. С теми пушками, что у нас есть уже сейчас, мы можем закрыть его и держать закрытым для любого флота варваров, а скоро наша оружейная фабрика, придуманная и построенная голландцами, будет отливать шестидесятифунтовки, по три орудия в месяц, вместе с лафетами!

Наконец-то ветер задул в нашу сторону: князь Огама, правитель Тёсю, единственный из всех даймё, повинуется желанию императора изгнать гайдзинов; по справедливости он и войска Тёсю прочно удерживают в своих руках ворота императорского дворца; Кацумата собирает всех сиси, чтобы устроить засаду по дороге в Киото и уничтожить сёгуна, которого непостижимым образом выманили из его логова; и теперь мы все плотнее сжимаем кольцо вокруг главной цитадели гайдзинов, Иокогамы…

Внезапно головы всех, кто находился на переднем дворе, повернулись в сторону запертых и охраняемых ворот, из-за которых донесся громкий окрик. Сердце Хираги стукнуло и провалилось куда-то. Офицер-самурай во главе патруля, несущего знамена бакуфу и личный герб Торанаги Ёси, громко требовал, чтобы его впустили, а солдаты в алых мундирах, стоявшие у ворот, так же громко говорили ему, чтобы он уходил. Сразу за спиной офицера, связанный, избитый, с поникшей головой, стоял Дзёун – его товарищ-сиси.

Трубач протрубил тревогу. Все солдаты, находившиеся на территории миссии, бросились по местам, некоторые в расстегнутых мундирах, другие без шляпы, но все с ружьями, полными патронными сумками и штыками; садовники разом рухнули на колени, уткнувшись головами в землю, – Хирага мгновение стоял, захваченный врасплох, потом торопливо последовал их примеру, чувствуя себя совершенно голым. Толпы воинов на площади начали угрожающе подтягиваться к воротам.

Стараясь унять дрожь, Тайрер поднялся на ноги.

– Что за дьявольщина там происходит?

С подчеркнутой медлительностью Паллидар произнес:

– Полагаю, нам следует это выяснить. – Он лениво поднялся с кресла, увидел в дверях капитана, командовавшего охраной миссии, который беспокойно расстегивал кобуру. – Доброе утро, я капитан Паллидар.

– Капитан Макгрегор. Рад, что вы оказались здесь, да, очень рад.

– Пойдемте?

– Да.

– Сколько у вас солдат?

– Пятьдесят человек.

– Прекрасно, больше чем достаточно. Филип, никаких оснований для беспокойства, – сказал Паллидар, чтобы ободрить его. Внешне капитан был спокоен, но и у него адреналин бежал по жилам, заставляя сердце биться чаще. – Вы здесь старший из официальных лиц, возможно, вам следует спросить у него, что ему нужно. Мы будем сопровождать вас.

– Да, да, очень хорошо. – Отчаянно стараясь выглядеть спокойным, Тайрер надел цилиндр, одернул фрак и сошел по ступеням. Все взгляды были прикованы к нему. Драгуны смотрели только на Паллидара, ожидая его распоряжений. В пяти шагах от ворот Филип остановился, оба офицера встали вплотную позади него. Какое-то мгновение он мог думать лишь о том, что ему нестерпимо хочется мочиться. В наступившем молчании он произнес, слегка запинаясь:

– Охайо, ватаси ва Тайра-сан. Нан дэсу ка? – Доброе утро, я мистер Тайрер, пожалуйста, что вы хотите?

Офицер, это был Урага, тот самый рослый бородатый воин, который подоспел на выручку Андзё, когда сиси устроили на него засаду около замка, гневно посмотрел на него, потом поклонился и задержал поклон. Тайрер поклонился в ответ, но совсем не так низко – этот совет дал ему Андре Понсен – и повторил:

– Доброе утро, что вы хотите, пожалуйста?

Офицер отметил его более чем неуважительный поклон и взорвался бурным потоком японского, который совершенно поглотил Тайрера, чье отчаяние нарастало. Те же чувства испытал и Хирага, потому что офицер просил немедленного разрешения на обыск здания и территории миссии и на проведение безотлагательного допроса всех работающих там японцев, поскольку существовала вероятность, что среди них скрываются убийцы и бунтовщики сиси:

– …вроде этого, – сердито закончил он, ткнув пальцем в Дзёуна.

Тайрер с трудом подбирал слова.

– Вакаримасэн. Додзо, ханаси во суру нороку. – Я не понимаю, пожалуйста, говорить медленно.

– Вакаримасэн ка? – Вы не понимаете? – с отчаянием переспросил офицер, потом повысил голос, полагая, как и большинство людей, что при разговоре с иностранцем громкость придает словам большую ясность и понятность, и повторил сказанное еще раз, причем теперь гортанный язык звучал еще более угрожающе. Он закончил словами:

– Это не займет много времени, и, пожалуйста, поймите, что это делается для вашей же безопасности!

– Прошу прощения, не понимаю. Пожалуйста, вы говорить английский или голландский?

– Нет, конечно, нет. Вам все должно быть ясно. Я хочу войти лишь ненадолго. Пожалуйста, откройте ворота! Это для вашей же безопасности! Послушайте, во-ро-та! Вот, смотрите, я покажу вам! – Он шагнул вперед, схватил один из прутьев решетки и потряс его, железные створки загремели. Внутри все нервно шевельнулись, со всех сторон защелкали предохранители, и Паллидар громко приказал:

– Поставить ружья на предохранители! Без моей команды не стрелять!

– Черт побери, я не знаю, о чем он говорит, – произнес Тайрер, чувствуя, как холодный пот сбегает по спине. – Понятно одно: он явно хочет, чтобы мы открыли ворота.

– Ну, этого он, черт подери, не дождется, открывать их мы не намерены, только не этому вооруженному сброду! Скажите ему, пусть уходит, скажите, это британская собственность.

– Это… – Тайрер подумал секунду, потому указал рукой на флагшток и на «Юнион Джек». – Это английский место… нет входить. Пожалуйста, уходить!

– Уходить? Вы сошли с ума? Я же объяснил, что это делается для вашей собственной безопасности. Мы только что поймали вот этого шелудивого пса и уверены, что еще один находится здесь или прячется поблизости. Откройте ворота!

– Прошу простить, не понимаю… – Новый поток японских слов обрушился на Тайрера, и он беспомощно огляделся вокруг себя. Тут на глаза ему попался Хирага, стоявший неподалеку. – Юкия, подойди сюда, – крикнул он по-японски. – Юкия!

Сердце Хираги едва не остановилось. Тайрер снова закричал на него. Изображая крайнюю степень ужаса, униженно согнувшись и спотыкаясь через каждый шаг, Хирага подбежал к Тайреру и уткнулся головой в землю у его ног, повернувшись спиной к воротам и почти целиком скрытый круглой широкополой шляпой.

– Что человек говорить? – спросил Тайрер.

Все чувства Хираги обострились до предела; притворяясь, что его трясет от страха, он тихо ответил:

– Это плохой человек… он хочет войти, чтобы… чтобы украсть ваши ружья.

– Ага, так, войти. Зачем?

– Он… он хочет сделать обыск.

– Нет понимать. Что значит «о-быск»?

– Обыск. Он хочет посмотреть ваш дом, везде.

– Да, понимаю входить. Зачем?

– Я же сказал вам, чтобы обыскать…

– Ты, садовник, – крикнул офицер, и Хирага дернулся, закипев от гнева. И тут, впервые в жизни, стоя здесь у всех на виду, на коленях перед гайдзином, зная, что под шляпой он носит грубую шапочку, сняв которую можно увидеть его выбритую посередине голову и самурайский узел волос на макушке, он вдруг почувствовал тошнотворный прилив страха.

– Ты, садовник, – снова крикнул офицер, громыхая воротами, – скажи этому идиоту, что я хочу только найти убийц… убийц-сиси!

В отчаянии Хирага тихо проговорил:

– Тайра-сама, этот самурай хочет войти, чтобы посмотреть на всех. Скажите ему, что вы уезжаете, а потом он может войти.

– Не понимаю. Юкия, иди туда! – Тайрер показал на ворота. – Скажи уходить, вежливо уходить!

– Я не могу. Я не могу, – прошептал Хирага, стараясь заставить свой мозг работать и борясь с тошнотой.

– Филип, – заговорил Паллидар, спину его мундира покрывали пятна пота. – Какого дьявола он пытается втолковать тебе?

– Я не знаю.

Напряжение нарастало, офицер снова загремел воротами, в очередной раз требуя впустить его, его люди начали подбегать и хвататься за прутья, чтобы помочь ему. Принужденный действовать, Паллидар подошел ближе. Холодно отдал честь. Так же холодно человек поклонился в ответ. Затем, медленно, Паллидар произнес:

– Это британская собственность. Я приказываю вам мирно удалиться или пенять на себя за последствия.

Офицер непонимающе посмотрел на него, потом словами и действиями дал ему понять, чтобы он отпер ворота – и побыстрее.

– Уходите! – Не поворачивая головы, Паллидар крикнул: – Только драгуны! Приготовиться дать залп!

В ту же секунду все десять драгунов как один бросились вперед, образовали две шеренги перед самыми воротами, одним движением первая шеренга опустилась на колено, все десятеро щелкнули предохранителями, послали патрон в патронник и прицелились. В разом наступившем молчании Паллидар медленно расстегнул кобуру револьвера.

– Уходите!

Неожиданно офицер захохотал. Его хохот подхватили остальные самураи. Только на площади их собралось несколько сотен, и Урага знал, что еще тысячи находятся поблизости и десятки тысяч прибудут сюда в течение часа. Но ни один из смеявшихся не видел, какую бойню способны учинить несколько стойких, дисциплинированных британских солдат с их простыми в обращении и быстро перезаряжающимися ружьями.

Смех замер так же внезапно, как и возник. Обе стороны ждали неизбежного теперь начала: кто первый? Лихорадочное возбуждение охватило всех. Это будет битва насмерть, си курару бэки, Господи Всемогущий, Наму Амида Буцу…

Хирага украдкой взглянул на Тайрера, прочел на его лице полную беспомощность и выругался, понимая, что в следующую секунду офицер должен будет отдать приказ атаковать миссию, чтобы сохранить лицо посреди этой нарастающей, как подземный гул, враждебности снаружи. Прежде чем он смог остановиться, отточенный за долгие годы инстинкт выживания толкнул его на риск, и он услышал свой шепот на английском – ни разу до этого он не давал Тайреру понять, что говорит на его языке:

– Позар'ста доверять… позар'ста говорить слова: Сэнчо… доз…

Тайрер уставился на него, открыв рот.

– А? Ты сказал «доверять»? А?

Понимая, что пути назад уже нет и надеясь, что внимание обоих офицеров, стоявших рядом, настолько приковано к происходящему снаружи, что они не услышат его, Хирага сбивчиво зашептал, едва понятно выговаривая слова, «л» он произносить так и не научился:

– Паза'рста тихо. Опасность! Притворица с'рава васы. Сказать Сэнчо, додзо сидзука ни… сказать с'рава! – Холодея от страха, с колотящимся сердцем он подождал, потом, чувствуя, что напряжение среди самураев у ворот достигло предела, снова зашипел по-английски, уже как приказ:

– Сказать с'рава сейчас! Быстро! Сэнчо… додзо сидзука ни… Сейчас сказать!

Едва соображая, что он делает, Тайрер подчинился.

– Сэнчо, додзо сидзука ни… – как попугай, в точности повторил он и эти слова, и те, которые последовали за ними, не представляя, что они означают, и пытаясь как-то уложить в голове, что этот садовник говорит по-английски и что это не сон. Через несколько секунд он увидел, что слова оказывают свое действие. Офицер криком приказал остальным успокоиться. Напряженность на площади спадала. Теперь офицер внимательно слушал его, время от времени вставляя «Хай, ваката» – Да, понимаю. Мужество Тайрера, вытекшее из него до капли, прихлынуло снова, и он сосредоточился на Хираге и его японском. Слова быстро закончились коротким «Домо».

Офицер тут же заговорил в ответ. Хирага подождал, пока он закончит.

– Покачать го'ровой, – прошептал он. – Сказать Ийе, домо, пок'раница быстро-быстро, назад домой. Приказать мне уходить тоза.

Уже лучше владея собой, Тайрер твердо покачал головой.

– Ийе, домо! – с важностью произнес он и, посреди благоговейного молчания, зашагал к миссии, остановился, вдруг смешавшись, повернулся и крикнул по-английски: – Юкия! Пойдем… о, черт, – он лихорадочно попытался вспомнить нужное японское слово, вспомнил и махнул ему рукой: – Юкия, исоги!

Хирага подчинился и торопливо засеменил вперед, все так же униженно горбясь. На верху лестницы, где только Тайрер мог его слышать, он склонился еще ниже, стоя спиной ко всем, кто наблюдал за ними, и сказал:

– Паза'рста приказать все люди, теперь нет опасность. Внутрь дома быстро паза'рста.

Тайрер послушно выкрикнул:

– Капитан Паллидар, скомандуйте людям отбой, всё… э… всё теперь успокоилось!

Когда Тайрер оказался внутри миссии, где его никто не мог видеть, его посеревшее от облегчения лицо стало хмурым.

– Кто ты такой, какого дьявола я им там наговорил, а?

– Объяснять потом, Тайра-сан. Самурай хотят обыскать, вас, все со'рдат, хотят забрать рузия, – спотыкаясь о слова, произнес Хирага, сам еще не окончательно пришедший в себя после пережитого страха. Теперь он стоял выпрямившись, глядя ему в глаза, не такой высокий, как англичанин, но так же весь в поту, зная, что еще не выбрался из ловушки. – Капитан очень з'рой, хочет рузия, забрать рузия, хочет искать… враги бакуфу. Вы говорить ему: «Нет, Капитан, киндзиру, запресено искать. Сегодня я и со'рдаты уходить совсем, тогда вы искать. Не сейчас, киндзиру. Мы будем с орузый, когда уходить. Киндзиру запресено останав'ривать нас. Спасибо. Я теперь готовица уходить Иокогама».

– Это я и сказал?

– Да. Паза'рста теперь снова нарузу, приказать мне, садовникам назад работать сердито. С'рово хатараки-масой, – проговорил Хирага слабым голосом. – Мы говорить потом, тайно, вы и я, да?

– Да, но не наедине, со мной будет офицер.

– Тогда нет говорить, просу просения. – Хирага опять почтительно согнулся и, пятясь, вышел из комнаты. Весь разговор занял всего несколько секунд. Снаружи он опять упал на колени перед Тайрером, все так же спиной к двору перед миссией.

Обеспокоенный, Тайрер шагнул на солнечный свет. Он увидел, что все по-прежнему стояли по местам и ждали.

Капитан Паллидар, и… э… капитан Макгрегор, отпустите людей, затем прошу присоединиться ко мне для совещания. Хатараки-масой! Икимасо! – Принимайтесь за работу! Живо! – закричал он на садовников, которые мгновенно подчинились.

Хирага, благодаря судьбу, поспешил укрыться в саду, пробормотав на ходу садовникам, чтобы они прикрыли его. Со всех сторон загремели зычные приказы офицеров и сержантов, и остановившийся мир начал вращаться снова.

Не замечая ничего вокруг, Тайрер стоял на веранде, наблюдая за Хирагой и не зная, что ему предпринять. Он был в ужасе от того, что этот человек явно шпионил за ними, и одновременно благословлял его за их спасение.

– Вы вызывали нас? – Голос капитана Паллидара вывел его из задумчивости.

– О! Ах да… пожалуйста, следуйте за мной. – Он провел их в своей кабинет, запер дверь и сообщил им то, что сказал японцам.

Оба офицера поздравили его.

– Чертовски впечатляюще, Филип, – заметил Паллидар. – Какое-то мгновение я был уверен, что сейчас начнется заваруха, и один Господь Бог знает, чем бы все это кончилось. Если начистоту, слишком уж много этих сукиных детей тут собралось – со временем они нас одолели бы. Со временем. Конечно, флот отомстил бы за нас, но наши трупы уже успели бы остыть, а от этой мысли становится чертовски скучно.

– Еще как скучно, – пробормотал Макгрегор, потом бросил взгляд на Тайрера. – Какие теперь будут распоряжения, сэр?

Тайрер нерешительно помолчал, пораженный тем, что ни один из них не слышал, как Хирага говорил по-английски, но весьма довольный своим приобретенным значением – Макгрегор впервые добавил «сэр», обращаясь к нему.

– Нам лучше всего выполнить распоряжение сэра Уильяма. Прикажите всем собирать вещи и… но пусть это не выглядит как позорное отступление, мы не можем позволить им заполучить наши ружья – какая наглость! – или дать им повод думать, будто мы удираем. Из ворот мы выйдем парадным маршем… э… под гром оркестра и с помпой.

– Замечательно. После того, как с должной церемонией спустим флаг.

– Отлично! Ну что же, мне, пожалуй… мне, пожалуй, стоит проверить, что все донесения упакованы и так далее.

– Позвольте предложить, сэр… – произнес капитан Макгрегор. – Я действительно считаю, что вы заслужили большой бокал шампанского – я уверен, у нас еще осталось несколько бутылок.

– Благодарю вас. – Тайрер просиял. – Возможно, мы… почему бы нам не «срастить концы у грота-браса». – Это было традиционное морское выражение, означавшее раздачу всей команде по чарке рома. – Кроме этого, нам всем следует сначала плотно позавтракать – покажем им, что нас не испугать и мы не торопимся.

– Я немедленно займусь всем этим, – сказал Макгрегор. – Чертовски здорово вы это придумали: позвать того садовника, чтобы он помог со словами; некоторые из них звучали почти совсем как английские. Но зачем они хотели обыскать миссию?

– Чтобы найти… чтобы искать врагов бакуфу.

Оба капитана недоуменно уставились на него.

– Но здесь нет никаких джаппо, кроме садовников, если они их имели в виду.

Сердце Тайрера подпрыгнуло, потому что это сразу ставило под подозрению Юкию, но он услышал, как Паллидар сказал:

– Вы ведь на самом деле не собираетесь разрешать им обыскивать миссию, не правда ли? Это, без сомнения, создало бы опасный прецедент.

Все его благодушие как рукой сняло, потому что Паллидар, разумеется, был прав.

– Черт, в тот момент я не подумал об этом!

Молчание нарушил Макгрегор.

– Возможно… возможно, перед тем, как мы оставим миссию, сэр, вы могли бы пригласить самурайского офицера пройтись тут кругом вместе с нами, осмотреть миссию. Ничего страшного, если мы его пригласим. Одновременно с этим он может заняться своими садовниками, или мы могли бы отпустить их перед нашим уходом, а потом запереть ворота.

– Идеальное решение, – с радостным видом кивнул Паллидар.

Хирага полол сорняки у бокового входа в миссию, рядом с открытым окном. Он был в грязи и поту, полуденное солнце по-прежнему жгло немилосердно. На переднем дворе грузили на повозки сундуки и чемоданы, запрягали лошадей, некоторые солдаты уже выстраивались в походное построение. Часовые патрулировали стену по всему периметру. Снаружи многочисленные самураи сидели на корточках под зонтиками от солнца или прогуливались, лица у всех были злобные.

Давай! – донесся голос Тайрера из комнаты внутри здания.

Хирага убедился, что его никто не видит, нырнул в кустарник и быстро открыл дверь. Тайрер торопливо провел его по коридору в комнату, выходившую окнами на передний двор, и запер дверь на задвижку. Солнечный свет просачивался через занавеси на закрытых окнах. Рабочий стол, несколько стульев, на столе свитки документов, папки с бумагами и револьвер. Тайрер сел за стол и показал рукой на один из стульев.

– Пожалуйста, садитесь. А теперь скажите мне, кто вы.

– Снача'ра, секрет, что я говорить анг'риски, да? – Хирага остался стоять в полный рост, в его фигуре было что-то угрожающее.

– Сначала скажите мне, кто вы такой, потом я решу.

– Нет, просу просения, Тайра-сан. Я по'резный вам, уже люди спасать. Бо’рсой по'резный. Правда, neh?

– Да, правда. Почему я должен держать это в секрете?

– Безопасный мне… вам тоза.

– Почему мне?

– Возможно, не мудро иметь… как вы говорить, ах да, секрет, который другой гайдзин не знать. Я очень помогать вам. Помогать учить язык, помогать про Ниппон. Я говорит вам правду, вы говорит мне правду тоза, вы помогает мне, я помогает вам. Какой возраст, поза'рста?

– Мне двадцать один.

Хирага скрыл свое удивление и улыбнулся из-под края широкой шляпы: так трудно угадать возраст гайдзинов, все они на одно лицо. Что же до оружия, которое его враг положил на стол, оно вызывало смех. Он мог бы убить этого глупца голыми руками, прежде чем тот успел бы прикоснуться к нему. Так просто убить его сейчас, так заманчиво, и места более подходящего не найти, отсюда так легко бежать, но, оказавшись снаружи, будет не так просто ускользнуть от самураев.

– Хранить секрет?

– Кто вы? Ваше имя не Юкия, ведь так?

– Обесцать секрет?

Тайрер набрал в грудь побольше воздуха, взвесил все последствия этого шага, в любом случае выходила полная катастрофа.

– Я согласен. – Его сердце гулко стукнуло и остановилось на мгновение, когда Хирага извлек откуда-то из края шляпы кинжал, и он отругал себя за опрометчивость, с которой пошел на такой риск. – Коготок увяз, всей птичке пропасть, – пробормотал он.

– Сто?

– Ничего.

Он смотрел, как Хирага уколол себе палец, потом протянул кинжал ему.

– Теперь вы паза'рста. – Тайрер заколебался, понимая, что за этим последует, но, уже приняв решение, пожал плечами и подчинился. Торжественно Хирага прикоснулся пальцем к пальцу Тайрера, смешав их кровь. – Я к'рянусь богами хранить секрет про вас. Вы сказать такза, паза'рста, с христианским богом, Тайра-сан.

– Клянусь Господом хранить в тайне правду о тебе, пока это будет в моих силах, – мрачно произнес Тайрер, размышляя, куда заведет его эта священная клятва. – Где вы выучили английский? В миссионерской школе?

– Хай, но я нет христианин. – Опасно рассказывать ему о наших школах в Тёсю, подумал Хирага, или о мистере Великая Вонь, голландце, нашем учителе английского, который говорил, что был священником, прежде чем стать пиратом. Не имеет никакого значения, правду я говорю этому Тайреру или ложь, он гайдзин, маленький начальник нашего самого могучего внешнего врага, и потому ему нельзя доверять, его надлежит использовать, ненавидеть и убить, когда в нем минет надобность. – Вы помогать безать?

– Кто вы? Откуда вы? Ваше имя не Юкия.

Хирага улыбнулся и опустился на стул.

– Юкия означать садовник, Тайра-сан. Моя фами'рия Икеда, – легко солгал он. – Накама Икеда, я кого офицер хотеть. Я двадцать два год.

– Почему?

– Потому что я и семья, из Тёсю, мы против бакуфу. Бакуфу забирать в’расть у императора и…

– Вы имеете в виду сёгуна?

Хирага покачал головой.

– Сёгун – это бакуфу, главный бакуфу. Он… – Хирага подумал мгновение, потом изобразил куклу на веревочке. – Понимает?

– Кукла?

– Да, кук'ра.

Тайрер удивленно моргнул.

– Сёгун кукла?

Хирага кивнул, чувствуя себя более уверенно теперь, когда начался разговор, напрягая память в поиске забытых слов.

– Сёгун Нобусада, ма'рчик, сиснадцать год, кук’ра бакуфу. Он зывет Эдо. Император зывет Киото. Сейчас император нет в'расть. Бо'рьса двести год назад сёгун Торанага забирать в'расть. Мы сразаца, брать в'расти у сёгун и бакуфу, давать назад император.

Тайрер, у которого болела голова от огромного напряжения – очень трудно понимать речь этого человека, – тут же сообразил, какое значение имеет для них эта информация.

– Этот мальчик сёгун. Сколько лет, пожалуйста?

– Сиснадцать год сёгун Нобусада. Бакуфу говорить что – он де'рает, – повторил Хирага, сдерживая раздражение, зная, что должен быть терпелив. – Император много в'расти, но нет… – Он поискал слово, не нашел его и поэтому начал объяснять по-другому: – император не как даймё. Даймё имеет самурай, орузые, много. Император нет самурай, нет орузые. Мозет никак заставить бакуфу подчиница. бакуфу иметь армии, император нет, вакатта?

– Хай, Накама, вакатта. – Тысяча вопросов теснились в голове, просясь на язык, и Тайрер понимал, что сидящий перед ним человек – кладезь, который должен быть вычерпан до дна, но делать это следует осторожно, и здесь для таких разговоров не место. Он увидел напряженную сосредоточенность на лице японца и спросил себя, сколько из того, что он говорил, Накама действительно понял, отметив про себя, что впредь ему надо стараться говорить помедленнее и как можно проще. – Сколько вас сражается против бакуфу?

– Много. – Хирага пришлепнул ладонью залетевшего в комнату комара.

– Сотни, тысячи? Что за люди, простые люди, садовники, рабочие, торговцы?

Хирага, недоумевая, посмотрел на него, сбитый с толку.

– Они ничто. То'рька слузыт самурай. То'рька самурай сразаца. То'рька самурай имеет орузые. Киндзиру другим иметь орузые.

Тайрер опять заморгал.

– Вы самурай?

Вопрос вызвал еще большее недоумение.

– Самурай сразаца. Я говорит сразаца с бакуфу, так? Накама самурай! – Хирага снял шляпу и стащил с головы грязную, мокрую от пота повязку, под которой оказалась характерная для всех самураев выбритая верхушка головы и собранные в тугой, особым образом перевязанный пучок волосы. Теперь, когда Тайрер мог хорошо видеть его лицо, впервые без широкополой соломенной шляпы, впервые всмотревшись в него по-настоящему, он заметил все те же твердые раскосые глаза обладателя двух мечей и иное строение лица, сильно отличавшее его от крестьян. – Когда сэнсо, капитан самурай, видеть меня так, я мертвый.

Тайрер кивнул, мысли его разбежались во все стороны.

– 'Регко мой убезать. Паза'рста, давать со'рдатский одезда.

Тайрер изо всех сил старался не выдать лицом охватившего его волнения и страха. Одна его половина отчаянно хотела вырваться отсюда, бежать куда-нибудь без оглядки, вторая алчно стремилась заполучить все знания этого самурая, ведь они могли бы стать, нет, станут, одним из главных ключей, которые отомкнут мир Ниппона и его собственное будущее, если правильно ими распорядится. Он уже готов был выпалить слова согласия, но вспомнил недавно полученный от сэра Уильяма выговор и, преисполнившись благодарности, промолчал, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями.

– 'Регко убезать, да? – нетерпеливо повторил Хирага.

– Не легко, но возможно. Очень рискованно. Сначала необходимо убедить меня, я должен быть уверен в том, что вас стоит спасать. – Тайрер заметил промелькнувший на лице японца гнев – может быть, гнев, смешанный со страхом, он не мог определить точно. Господи, самурай! Как жаль, что здесь нет сэра Уильяма, я абсолютно не представляю, что делать. – Не думаю, что я действительно смо…

– Паза'рста, – произнес Хирага умоляюще, зная, что это его единственный верный шанс вырваться из западни, но про себя думая: поспеши с согласием, или я убью тебя и попробую бежать через стену. – Накама клянется богами помогать Тайра-сан.

– Вы торжественно клянетесь своими богами, что правдиво ответите на все мои вопросы?

– Хай, – тут же ответил Хирага, пораженный тем, что Тайрер мог быть настолько наивен, чтобы задать подобный вопрос врагу или поверить его утвердительному ответу – конечно же, он не может быть настолько глуп? Какой бог или боги? Их не существует. – Богами я к'рянусь.

– Подождите здесь. Заприте дверь, открывать только мне.

Тайрер положил револьвер в карман, пошел и разыскал Паллидара и Макгрегора и отвел их в сторону.

– Мне нужна помощь, – прерывисто заговорил он. – Я узнал, что Юкия – один из тех, кого ищут эти самураи, выяснилось, что он, ну, инакомыслящий. Я хочу переодеть его солдатом и взять его с нами, тайно.

Оба офицера ошеломленно посмотрели на него. Потом Макгрегор произнес:

– Извините меня, сэр, но вы действительно полагаете, что это разумно? Я хочу сказать, бакуфу являются законным правительством, и если нас поймают…

– Нас не поймают. Мы просто наденем на него алый мундир и поставим в середину строя. А, Сеттри?

– Да, это могло бы сработать, Филип, но если его все-таки заметят и нас остановят, мы окажемся без весла на самой стремнине.

– У вас есть другие предложения? – спросил Тайрер. Страх и возбуждение нарастали в нем, и его голос нервно задрожал: – Я хочу вытащить его отсюда. Без его помощи мы, вероятнее всего, были бы все сейчас мертвы, и он окажется крайне полезен нам в будущем.

Офицеры беспокойно переглянулись, потом перевели глаза на Тайрера.

– Извините, это слишком опасно, – сказал Паллидар.

– Я-так-не-считаю! – отрезал Тайрер, у него мучительно болела голова. – Я хочу, чтобы это было сделано! Это вопрос огромной важности для правительства Ее Величества, так что говорить больше не о чем!

Макгрегор вздохнул.

– Слушаюсь, сэр, очень хорошо. Капитан, как насчет того, чтобы посадить его верхом?

– Как драгуна? Это смешно, садовник не сможет держаться в седле и управлять лошадью. Пусть уж лучше идет пешком, нужно поплотнее окружить его солда…

– Ставлю пятьдесят фунтов против медного фартинга, что этот олух не сможет шагать в ногу, он будет бросаться в глаза как шлюха в епископских подштанниках!

Тогда Тайрер предложил:

– А что, если мы всунем его в мундир, перебинтуем лицо и руки и понесем его на носилках – сделаем вид, что он болен.

Офицеры посмотрели на него, потом просияли.

– Здорово придумано!

– Даже лучше, – радостно добавил Паллидар, – мы притворимся, что у него какая-нибудь заразная болезнь: оспа, корь, чума! – Они дружно захохотали.

Самурайский офицер и несколько стражников, которые были допущены в опустевшую миссию обошли вслед за Тайрером, Макгрегором и четырьмя драгунами все здание. Их обыск был очень тщательным, они заглянули в каждую комнату, в каждый шкаф, даже на чердак. В конце концов офицер удовлетворенно кивнул. В холле стояли двое носилок, на каждых лежало по солдату, у обоих был жар, оба были перевязаны, один частично, другой, Хирага, полностью – голова, руки и ноги – все, что торчало из потемневшего от пота мундира.

– Оба очень больны, – сказал Тайрер по-японски, Хирага дал ему нужные слова. – У этого солдата оспа.

Одно упоминание об этой болезни заставило самурая побледнеть и отступить на шаг – в японских городах постоянно вспыхивали эпидемии оспы, хотя они и не были столь губительны, как в Китае, где от нее умирали сотнями тысяч.

– Об этом… об этом необходимо доложить, – пробормотал офицер, он и его люди прикрыли рты ладонью, поскольку считалось что заражение и распространение болезни происходит, когда здоровый человек вдыхает зараженный воздух, находясь рядом с больным.

Тайрер не понял его, поэтому просто пожал плечами.

– Человек очень больной. Нет подходить близко.

– Я не собираюсь подходить к нему, вы думаете я сумасшедший? – Высокий самурай вышел на веранду. – Послушайте, – тихо сказал он своим людям. – Не говорите ни слова об этом остальным на площади, а то может начаться паника. Вонючие чужеземные собаки. А пока что держите глаза открытыми, этот Хирага где-то здесь.

Они прочесали всю территорию миссии и осмотрели все постройки, всех ее работников и солдат, построенных в тени и нетерпеливо ожидающих, когда можно будет двинуться вниз к причалу, где их ждали баркасы. Наконец, полностью удовлетворенный осмотром, офицер с досадой поклонился и вышел из ворот. Снаружи толпились самураи, Дзёун, по-прежнему связанный, стоял в первых рядах, садовники, цепенея от ужаса, все так же сидели на коленях в один ряд, все без шляп, все голые. Когда он приблизился, они еще глубже уткнулись головами в землю.

– Встать! – сердито рявкнул он, с отвращением вспомнив, что когда он приказал им раздеться, ни у одного из них не оказалось ни выбритой сверху особым образом головы, ни ран от меча, ни порезов, ни каких-либо иных признаков, указывающих на принадлежность к самурайской касте, из чего он вынужден был заключить, что его жертва все еще прячется внутри или сумела ускользнуть. Теперь он был разозлен еще больше и, тяжело ступая, подошел к Дзёуну.

– Чтобы спрятаться, ронин Хирага либо полностью обрил себе голову, либо отпустил волосы, как у этого отребья. Укажи на него!

Дзёун стоял на коленях, сломленный, едва живой. Его били, потом приводили в сознание, снова били и снова приводили в себя по приказу Андзё.

– Кто из них Хирага, укажи!

– Его… его нет, нет здесь. – Юноша вскрикнул, когда железная нога офицера с тупым звуком врезалась в самое чувствительное место, потом еще раз; садовники мелко дрожали в смертельном страхе. – Его нет… нет здесь… – Еще один безжалостный удар. Беспомощный, вне себя от отчаянной, дикой боли, Дзёун показал пальцем на молодого мужчину, который рухнул на колени, вопя о своей невиновности.

– Заткните ему рот! – приказал офицер. Отведите его к судье, оттуда – в тюрьму и распните это отродье, уведите их всех, они все виновны в том, что укрывали его, уведите их всех!

Кричащих и умоляющих, их поволокли с площади. Молодой садовник, на которого указал Дзёун, пронзительно взвизгнул, что видел Хирагу не так давно возле миссии и что, если его отпустят, он покажет им где, но никто не обратил на его слова никакого внимания, и его крики, как и крики всех остальных, были быстро оборваны, самым жестоким образом.

Офицер вытер пот со лба, довольный тем, что выполнил полученный приказ. Он сделал глоток воды из фляжки, ополоснул рот, сплюнул, потом с наслаждением припал к горлышку.

Ииии, подумал он и передернулся. Оспа! Болезнь гайдзинов, которую к нам завезли из-за моря! Все мерзости приходят оттуда, гайдзинов необходимо вышвырнуть из страны и никогда больше не пускать. Сердито он наблюдал за строящимися музыкантами, марширующими солдатами, его мысли были заняты сиси, которого он искал.

Невозможно, чтобы этот садовник оказался знаменитым сиси, тем Хирагой, который участвовал в той схватке. Карма, что я и мои люди подоспели в тот день слишком поздно и не увидели его и тех, кто уже отступил. Нет, не карма, это Бог хранил меня. Если бы я увидел его, я не смог бы притвориться сегодня, что поверил Дзёуну. Где он, этот Хирага? Он где-то прячется. Господи, прошу, помоги мне.

Ииии, сколько странного в этой жизни. Я ненавижу гайдзинов, но при этом верю в их Бога Иисуса, хотя и тайно, как мой отец, и дед, и прадед – со времен, еще предшествовавших Секигахаре. Да, я верю в этого Бога Иисуса, единственное ценное, что пришло к нам из-за моря, а разве князья учителей-иезуитов не говорят, что вера придает нам силы и что когда у нас есть проблема, мы должны терзать и глодать ее постоянно, как собака гложет кость.

Хирага где-то прячется. Я обыскал все тщательно. Значит, он изменил свое обличие. Кем он теперь стал? Деревом? Кем?

За стенами продолжались приготовления к отъезду. Флаг дрогнул и пополз вниз. Заиграли трубы и барабаны. Всадники вскочили в седла. Носилки погрузили в крытую повозку. Ворота открылись, кавалеристы построились, впереди них этот гайдзин, у которого японское имя, вот они проехали мимо, двинулись дальше, вниз с холма и…

Повязки! Сознание офицера озарила яркая вспышка, и он все понял. Нет никакой болезни! Хитро, подумал он, охваченный волнением, но недостаточно хитро! Теперь, должен ли я пойти на открытое столкновение с ними и перехватить их на одной из узких улочек? Или мне следует отрядить шпионов, которые последуют за ним и не будут терять его из виду, пока он не приведет меня к остальным?

Я отряжу шпионов.

19

Вторник, 14 октября

Бал по случаю помолвки был в самом разгаре. Масляные лампы освещали заполненный большой зал клуба – Малкольм Струан снял все здание целиком и украсил его для сегодняшнего торжества. Все уважаемые жители Поселения получили приглашения и все были здесь, как и все свободные от службы морские и армейские офицеры, а снаружи Хай-стрит патрулировали солдаты и матросы, готовые воспрепятствовать проникновению на праздник пьяниц и нежелательных лиц из Пьяного Города.

Анжелика еще никогда не выглядела так восхитительно – кринолин, головной убор из перьев райской птицы и ослепительно сверкающее бриллиантовое кольцо, подарок Малкольма к помолвке. Звучал пульсирующий вальс Иоганна Штраусса-младшего, совершенно новый, только что полученный с дипломатической почтой из Вены. Андре Понсен вдохновенно исполнял его на фортепиано, ему уверенно помогал маленький оркестр морских пехотинцев, облачившихся в полную парадную форму по случаю праздника. Ее партнером был Сеттри Паллидар – то, что именно ему выпала честь представлять армию, было встречено одобрительным ревом, и всеобщей абсолютной завистью.

Виктория Ланкчерч и Мейбл Свонн тоже танцевали, их партнерами в этот раз были сэр Уильям и Норберт Грейфорт, их бальные карточки были заполнены сразу же, едва о торжестве стало известно. Несмотря на дородность, обе хорошо танцевали, обе прибыли на бал в платьях с кринолином, хотя их наряды и не могли сравниться с туалетом Анжелики ни роскошью, ни декольтажем.

– Все ж таки ты отвратительный скряга, Барнаби, – прошипела Виктория своему мужу. – Как хочешь, а у нас с Мейбл непременно должны быть новые украшения, даже если это будет стоить тебе всей твоей компании, клянусь Господом! И мы хотим шляпки чтоб как у нее, клянусь Господом!

– Чего?

– Вот именно, чего! Шляпки – видишь вон ту штуку у нее на голове? – Головной убор Анжелики окончательно добил обеих женщин. – Теперь эт'война, она против нас. – Однако их популярность возобладала над их ревностью, и теперь обе кружились в упоении, забыв обо всем на свете.

– Везучий сукин сын, – процедил сквозь зубы Марлоу, пожирая глазами своего соперника. Его синий мундир морского офицера сверкал новыми золотыми аксельбантами адъютанта, наряд дополняли белые шелковые панталоны и чулки и черные туфли с серебряными пряжками.

– Кто? – спросил Тайрер, проходя мимо с очередным бокалом шампанского, разгоряченный и взволнованный этим вечером и своим успехом: ему удалось незаметно вывезти Накаму, самурая, из Эдо и, с одобрения сэр Уильяма, поселить его у себя в доме как учителя японского языка. – Кто это сукин сын, Марлоу?

– Идите к черту – словно вы и так не знаете! – Марлоу широко улыбнулся. – Послушайте, я выдвинут представителем от флота. Следующий танец мой, и я умру, но покажу этому охламону, что почем.

– Дьявольщина, вы счастливчик! А что за танец?

– Полька.

– О, вот это да – вы сами это устроили?

– Боже милостивый, нет! – Полька, пришедшая из народных танцев Богемии, была еще одним недавним дополнением к бальному репертуару Европы, все с ума сходили по этому зажигательному танцу, хотя он и продолжал считаться рискованным. – Он стоит в программе! Вы разве не заметили?

– Нет, так и не заметил, голова слишком занята другими делами, – радостно ответил Тайрер; его буквально распирало от желания рассказать кому-нибудь, какую он проявил изобретательность, и еще больше о том, что сегодня ночью, сразу же, как только сможет, он отправится через Мост в Рай в объятия своей возлюбленной – жалея, что в обоих случаях с него взяли клятву хранить молчание. – Она танцует как мечта, не правда ли?

– Хей, юный Тайрер… – Это был Дмитрий Сывородин, весь в поту и изрядно навеселе, с кружкой рома, зажатой в кулаке. – Я попросил дирижера сыграть канкан. Парень сказал, что я уже пятый, кто подходит к нему с этой просьбой.

– Бог мой, так он сыграет? – потрясенно спросил Тайрер. – Однажды в Париже я видел, как его танцуют, – вы не поверите, но девушки не надели никаких панталон совершенно!

– Я верю! – Дмитрий грубо хохотнул. – Но Ангельские-то Грудки их сегодня надела, да и показать бы их не испугалась, клянусь Богом!

– Эй, послушайте… – вспыхнув, начал Марлоу.

– По́лно, Джон, он просто шутит. Дмитрий, вы невозможны! Дирижер, конечно же, не осмелится?

– Нет, если только Малк ему не кивнет.

Они посмотрели в другой конец большой комнаты. Малкольм Струан сидел вместе с доктором Хоугом, Бабкоттом, Сератаром и некоторыми из посланников и смотрел на танцевальный круг, не сводя глаз с Анжелики, которая волною кружилась под чарующую, смелую, современную музыку, не оставлявшую равнодушным никого из них. Его ладонь лежала на тяжелой трости, золотая печатка посверкивала, когда пальцы легонько отбивали счет. На нем был вечерний костюм из гладкого шелка, рубашка с высоким воротником, кремовый галстук с бриллиантовой заколкой, его сапоги из прекрасной кожи были выписаны из Парижа.

– Жаль, что он все еще так немощен, – пробормотал Тайрер, искренне сочувствуя ему, но при этом благословляя свою удачу.

Струан и Анжелика прибыли поздно. Он передвигался с огромным трудом, сгорбившись, несмотря на все старания держаться прямо, помогая себе двумя тростями, принимавшими на себя его вес. Анжелика, лучась от счастья, держала его под руку. Их сопровождал доктор Хоуг, заботливый и всегда начеку. Его приветствовали громкими криками, еще громче приветствовали ее, затем, с облегчением опустившись в кресло, он поприветствовал своих гостей и пригласил разделить торжественный ужин, который был накрыт на столах.

– Но прежде, друзья мои, – сказал он, – прошу вас поднять бокалы. Я пью за самую прекрасную девушку в мире, мадемуазель Анжелику Ришо, мою будущую невесту.

Гром поздравлений со всех сторон. Китайские слуги в ливреях подносили шампанское ящиками. Джейми Макфей добавил несколько радостных слов, и вечер начался. Вина из Бордо и Бургундии, особое шабли, очень любимое в Азии, коньяки, виски – все эксклюзивно импортировавшиеся домом Струана – джин, пиво из Гонконга. Австралийские запеченные говяжьи бока, несколько барашков, зажаренных целиком, пироги с курятиной, холодная соленая свинина, окорока, картофель из Шанхая, запеченный и фаршированный поджаренным беконом и маслом, а также пудинги и шоколад, новый продукт, вывозившийся из Швейцарии. После того как остатки ужина убрали и из зала вынесли семерых упившихся гостей, Андре Понсен занял свое место за роялем, и оркестр заиграл.

С большой церемонией по отношению к Малкольму сэр Уильям попросил для себя первый танец. Следом за ним был Сератар, потом другие посланники – за исключением фон Хаймриха, который слег с дизентерией, – адмирал и генерал; все они и остальные мужчины по очереди танцевали и с двумя другими женщинами. После каждого танца Анжелику окружали разгоряченные, широко улыбающиеся лица, а потом, обмахиваясь веером, она возвращалась назад к Малкольму, восхитительная со всеми, но при этом неизменно внимательная к нему. Всякий раз, когда ее приглашали, она поначалу отказывалась и только через некоторое время давала ему убедить себя:

– Но, Анжелика, я люблю смотреть, как ты танцуешь, моя дорогая, ты танцуешь так же грациозно, как делаешь все на свете.

Сейчас он наблюдал за ней, раздираемый между счастьем и отчаянием, ужасно мучаясь своим бессилием.

– Не переживай, Малкольм, – говорил ему доктор Хоуг сегодня вечером, стремясь успокоить его, когда обычная процедура одевания превратилась в настоящий кошмар боли и неуклюжести. – Это первый раз, когда ты встал с постели. Всего месяц прошел после ранения, поэтому не вол…

– Скажите мне это еще хотя бы раз, и я начну кровью харкать.

– Это ведь не только боль разрывает тебя на части. Это лекарство или отсутствие такового и сегодняшняя почта. Ты получил письмо от матери, не так ли?

Да, – ответил он в полной прострации и, полуодетый, сел на край кровати. – Она… в общем, она в бешенстве, не помню, чтобы она когда-нибудь была так сердита. Она совершенно против моей помолвки, моего брака… послушать ее, так Анжелика – сам дьявол во плоти. Она… – Слова, спотыкаясь, вываливались из него. – Она проигнорировала мое письмо, проигнорировала его и написала, вот, почитайте сами:

Ты сошел с ума? Еще и шести недель не прошло с тех пор, как умер твой отец, тебе нет еще двадцати одного, эта женщина нацелилась на твои деньги и нашу компанию, она дочь сбежавшего банкрота, племянница еще одного преступника и, Боже, помоги нам, католичка и француженка! Ты совсем выжил из ума? Ты говоришь, что любишь ее? Чепуха! Ты просто околдован. Ты немедленно прекратишь эту бессмыслицу. Ты-немедленно-прекратишь-эту-бессмыслицу! Она околдовала тебя. Совершенно очевидно, что с таким состоянием рассудка ты не можешь управлять компанией Струанов! Ты должен вернуться без этой особы сразу же, как только позволит доктор Хоуг.

– Когда я позволю это. Малкольм, ты сделаешь так, как она говорит?

– В отношении Анжелики – нет. Ничего, из того что она пишет, не имеет никакого значения, ничего абсолютно! Ясно, что она не читала моего письма, ей просто наплевать на меня. Дьявольщина, что мне делать?

Хоуг пожал плечами.

– То, что ты уже решил: ты обручишься и по прошествии должного срока женишься. Ты поправишься. Ты будешь много отдыхать, есть много супа и овсянки и прекратишь принимать снотворное и болеутоляющие. Две следующих недели ты проведешь здесь, потом вернешься и встретишь… – он доброжелательно улыбнулся, – свое будущее с уверенностью.

– Мне очень повезло, что у меня такой врач.

– Мне очень повезло, что у меня такой друг.

– Вы тоже получили от нее письмо?

– Да. – Сухой смешок. – Получил, раз уж ты напомнил об этом.

– Ну и?

Хоуг закатил глаза.

– Довольно сказано?

– Да. Спасибо.

Теперь, наблюдая, как она танцует – центр вселенского восхищения, и похоти, грудь по моде приоткрыта, и весьма смело, тонкие щиколотки завораживают и заставляют взгляд искать выше, под пышными юбками из абрикосового шелка, – он почувствовал, что твердеет. Хвала Создателю за это, подумал он, и озлобление почти полностью покинуло его, по крайней мере, хоть это у меня в порядке, но, Господи, я знаю, что не выдержу до Рождества. Слишком долго ждать.

Время близилось к полуночи, сейчас она потягивала шампанское и пряталась за своим веером, с привычным кокетством поигрывая им, дразня тех, кто обступил ее со всех сторон, потом отдала свой бокал, словно королева или богиня, одаряющая простых смертных, вежливо извинилась и скользящей походкой вернулась к своему креслу подле Струана. Рядом собралась оживленная группа: Сератар, сэр Уильям, Хоуг, другие посланники и Понсен.

– Ла, мсье Андре, ваше исполнение великолепно. Не правда ли, Малкольм, дорогой?

– Да, великолепно, – произнес Струан, чувствуя себя скверно и стараясь скрыть это. Хоуг внимательно посмотрел на него.

Она продолжала по-французски:

– Андре, где вы прятались последние несколько дней? – Она взглянула на него поверх веера. – Если бы мы были в Париже, я была бы готова поклясться, что у вас появилась новая дама сердца.

– Всего лишь работа, мадемуазель, – непринужденно ответил Понсен.

Потом по-английски:

А, печально. Париж осенью особенно чудесен, он пьянит почти так же, как весной. О, подожди, пока я покажу его тебе, Малкольм. Мы обязательно должны провести там один сезон.

Она стояла рядом с ним и почувствовала, как его рука легко легла ей на талию, она опустила свою руку ему на плечо и стала поигрывать его длинными волосами. Его прикосновение нравилось ей, его лицо было красивым, он был красиво одет и кольцо, которое он подарил ей сегодня утром, крупный бриллиант в окружении бриллиантов помельче, привело ее в восторг. Она опустила на перстень глаза, покручивая его, восхищаясь игрой камня, гадая, сколько оно стоит.

– Ах, Малкольм, тебе понравится Париж. Если попасть в сезон, это просто удивительный город. Мы могли бы?

– Почему же нет, если тебе хочется.

Она вздохнула – ее пальцы пристойно ласкали ему шею – и сказала, словно какая-то мысль только сейчас пришла ей в голову:

– Возможно, как ты думаешь, cheri, как ты думаешь, мы могли бы провести там медовый месяц – мы танцевали бы все ночи напролет.

– То, как вы танцуете – истинный восторг для глаз, мадемуазель. В любом городе, – заметил Хоуг, потея и чувствуя себя неудобно в слишком тесном вечернем костюме. – Я был бы рад сказать то же самое о своем умении танцевать. Могу я предло…

– Вы совсем не танцуете, доктор?

– Много лет назад, во время службы в Индии, я танцевал, но бросил, когда умерла моя жена. Она действительно любила танцы настолько самозабвенно, что мне они теперь не доставляют никакого удовольствия. Чудный вечер, Малкольм. Могу я предложить, чтобы мы остановились на этой мажорной ноте?

Анжелика бросила на него острый взгляд, улыбка увяла на ее губах, она прочла на его лице озабоченность, перевела взгляд на Малкольма и увидела, что тот совсем обессилел. Как ужасно, что он такой больной, подумала она. Черт!

– Еще рано, – храбро заявил Малкольм, мучительно желая лечь, – не правда ли, Анжелика?

– Должна признаться, я и сама действительно устала, – тут же ответила она. Ее веер закрылся, она положила его, улыбнулась ему, Понсену и остальным и приготовилась уйти. – Может быть, мы выскользнем незаметно, а вечер пусть продолжается…

Они вполголоса извинились перед теми, кто был рядом. Все остальные притворились, что не заметили их тихого исчезновения, но после нее в зале осталась пустота. У самой двери Анжелика вдруг спохватилась.

– О-ля-ля, я забыла веер. Я догоню тебя, мой дорогой.

Она торопливо вернулась. Понсен перехватил ее.

– Мадемуазель, – сказал он по-французски, – полагаю, это ваше.

– А, вы так добры. – Она приняла веер, в восторге от того, что ее замысел удался и что Андре оказался достаточно наблюдательным, как она и надеялась. Когда он склонился над ее рукой и легко прикоснулся к ней губами, она прошептала по-французски:

– Я должна увидеть вас завтра.

– Миссия, в полдень, спросите Сератара, его не будет на месте.

* * *

Она расчесывала волосы перед зеркалом, все еще напевая мелодию последнего вальса, который танцевала. Какой из них был лучшим? – спросила она себя. Лучший танец? Это легко, Марлоу и полька. Лучше, чем Паллидар и вальсы, – вальс нужно танцевать только с тем, кого любишь больше всех на свете, тогда можно позволить музыке кружить тебе голову, наполняя душу обожанием и томлением, подхватывать и уносить тебя ввысь на легком облаке, трепещущую от пробуждающейся страсти. Я чувствую сегодня все это, сегодня лучший день в моей жизни, я обручена с прекрасным человеком и любима им до самозабвения.

Этот день должен был бы стать лучшим, но не стал.

Странно, что я по-настоящему наслаждалась сегодняшним балом и сейчас еще могу действовать и думать спокойно, хотя день, которого я ждала, уже миновал, у меня задержка и я, вероятно, ношу ребенка насильника и должна от него избавиться.

Она смотрела на свое отражение и словно видела перед собой другого человека. Рука со щеткой двигалась уверенно, расчесывая спутавшиеся кое-где пряди, кожу головы приятно покалывало, а она поражалась, что все еще жива и внешне не изменилась после всех этих несказанных мук.

Любопытно. Каждый следующий день после первого давался ей все легче.

Почему так?

Не знаю. Впрочем, ладно. Завтрашний день разрешит проблему с этой задержкой, хотя, возможно, все начнется даже сегодня ночью, и мне больше не нужно будет бояться и плакать, плакать и снова бояться. Десятки тысяч женщин оказывались в той же ловушке, что и я, и все же выбирались из нее без вреда для себя. Несколько глотков лекарства, и все становится как раньше, и никто ничего не знает. Кроме тебя и Бога! Кроме тебя и доктора, или тебя и повивальной бабки – или ведьмы.

Довольно на сегодня, Анжелика. Уповай на Господа и на Благословенную Богоматерь. Благословенная Богоматерь защитит тебя, ведь ты невинна. Ты открыто помолвлена с замечательным человеком, как-нибудь ты выйдешь за него замуж и будешь жить долго и счастливо. Завтра… завтра начнутся все где и как.

Позади нее А Со готовила постель, собирая с нее чулки и белье. Платье с кринолином уже висело на особой вешалке вместе с двумя другими, полдюжины новых повседневных платьев лежали все еще завернутые в большие пакеты из рисовой бумаги. Через открытое окно в комнату залетали смех, пьяное пение и музыка из клуба, которые как будто и не думали стихать.

Она вздохнула, всем сердцем желая вернуться туда. Щетка задвигалась энергичнее.

– Мисси хотеть ч'то, хейа?

– Нет. Хочу спать.

– Доблой ночи, мисси.

Анжелика заперла за ней дверь. Дверь в апартаменты Струана была закрыта, но не заперта. По заведенному порядку, как только она заканчивала свой туалет, она стучалась к нему, потом входила и целовала с пожеланием спокойной ночи, иногда обменивалась с ним двумя-тремя фразами и возвращалась назад, оставляя дверь приоткрытой на случай, если ночью ему станет плохо. Такое теперь случалось нечасто, хотя, с тех пор как неделю назад он прекратил принимать снотворное, он проводил ночи беспокойно, почти не спал, однако ее никогда не тревожил.

Анжелика опять присела к зеркалу, и ей понравилось то, что она там увидела. Ее пеньюар был шелковым, весь в кружевах и очень парижский – сшитая здесь копия того, что она привезла с собой:…и поверь, Колетта, мастерство и быстрота, с которой выполняет заказы этот китайский портной, просто невероятны, написала она сегодня днем, чтобы успеть отправить письмо с завтрашним пакетботом.

Теперь я могу скопировать все что угодно. Пожалуйста, вышли мне какие-нибудь образцы, или вырезки из «Паризьен» или «От кутюр» с последними моделями, или что-нибудь удивительное – мой Малкольм так щедр и так богат! Он говорит, что я могу заказать себе ВСЕ, ЧТО ТОЛЬКО ПОЖЕЛАЮ!

А мое кольцо!!!! Бриллиант, а вокруг него еще четырнадцать поменьше. Я спросила, как же ему удалось достать его и где в Иокогаме, но он просто улыбнулся. Я в самом деле должна быть поосторожнее и не задавать глупых вопросов. Колетта, все складывается поистине чудесно, только я очень волнуюсь за его здоровье. Он так медленно поправляется и ходит очень плохо. Но при этом становится настойчивее, бедняжка, и мне приходится быть осторожной… Сейчас я должна одеваться к балу, но я еще вернусь к этому письму. А пока шлю тебе свою вечную любовь.

Как счастлива должна быть Колетта, ее беременность – дар Божий.

Остановись! Довольно, или ужас и слезы вернутся опять. Отложи эту проблему в сторону. Ты решила, что́ тебе делать и в том и в другом случае. Если ты беременна, значит, ты прибегнешь ко второму плану – что еще ты можешь сделать?

Пробкой от духов она рассеянно коснулась груди и за ушами, слегка поправила кружева. Легкий стук в дверь.

– Малкольм?

– Входи… я один.

Неожиданно для нее, он оказался не в постели, а в своем кресле. Красный шелковый халат, глаза странные. В ту же секунду какой-то инстинкт заставил ее насторожиться. Она, как обычно, заперла дверь и подошла к нему.

– Не устал, любовь моя?

– Нет, и да. Когда я вижу тебя, у меня перехватывает дыхание. – Он протянул к ней руки, и она подошла ближе, сердце ее учащенно забилось. Его руки дрожали. Он притянул ее к себе, начал целовать ей пальцы, руки, грудь. В первый момент Анжелика не сопротивлялась, наслаждаясь его обожанием, желая его. Она наклонилась к нему, поцеловала и позволила гладить и ласкать себя. Потом, чувствуя, что жар накатывает слишком быстро, она опустилась на колени рядом с креслом, наполовину разорвав его объятия.

– Мы не должны, – прерывисто прошептала она. Ее сердце стучало так же гулко, как и его…

– Я знаю, но мне необходимо, я так хочу тебя… – Его горячие дрожащие губы нашли ее губы, прижались к ним, ее губы ответили. Теперь его рука гладила ее по бедру, разжигая все сильнее огонь в ее чреслах, потом эта сладостная мучительница передвинулась выше, еще выше, и Анжелике захотелось большего, но она погнала себя прочь от манящего края и опять отстранилась, шепнув: «Нет, cheri». Однако на этот раз он удивил ее, оказавшись гораздо сильнее, чем она думала, его вторая рука удержала ее в любовных тисках, голос и губы становились все настойчивее, убедительнее, ближе, ближе, но тут, забыв обо всем, он слишком резко повернулся, и боль сразила его.

– О господи!

– Что случилось? С тобой все в порядке? – испуганно спросила она.

– Да, кажется, да. Господь Всемогущий! – Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя, его пыл охладел, пронзенный сумасшедшей болью; ноющая же боль в чреслах осталась, и та, другая боль, казалось, лишь усиливала ее. Его руки еще держали ее, еще дрожали от нетерпения, но сила ушла из них.

– Боже, извини…

– Не надо извиняться, дорогой. – Когда, благодаря судьбу, она почувствовала, что дыхание возвращается к ней, Анжелика встала и налила ему холодного чая, который он всегда держал подле кровати. Сердце ее еще не успокоилось, разбуженные чресла ныли и горели огнем, ей, как и ему, не хотелось останавливаться, но на знала, что должна остановиться: еще несколько минут, и она уже не смогла бы удержаться; ей было необходимо найти способ защитить себя, защитить его, защитить их обоих – из глубины сознания поднялся голос, громко выкрикивающий литанию: «мужчина никогда не женится на своей любовнице; ничего до брака – все что угодно после»; эти слова в нее вбивали с тех пор, как она могла понять их смысл. – Вот, – пробормотала она, протягивая ему чашку.

Она опустилась на колени и долго смотрела на него: глаза закрыты, лицо в поту, халат тоже в темных пятнах. Через мгновение бо́льшая часть ее собственной тревоги и беспокойства растаяла бесследно. Она положила руку ему на колено, и он накрыл ее своей.

– То, то, что мы живем так близко, плохо для нас, Малкольм, – мягко сказала она, с нежностью глядя на него, любя его, но не будучи по-настоящему уверенной в своей любви. – Нам обоим трудно, cheri, я тоже хочу тебя и тоже тебя люблю.

После долгой паузы он с трудом произнес тихим, полным боли голосом:

– Да, но… но ты можешь помочь.

– Но нам нельзя, не раньше, чем мы поженимся, пока еще нет, мы не должны, не сейчас.

Вдруг вся боль и отчаяние сегодняшнего вечера, когда ему пришлось сидеть и на протяжении всего бала терпеливо смотреть, как другие обнимают ее в танце, вожделеют ее, а он едва в состоянии ходить, хотя месяц назад он твердо знал, что как танцор мог дать фору любому из них, вся эта невысказанная мука поднялась в нем и вздыбилась, как гребень волны.

Почему не сейчас! – хотел закричать он ей, какое значение могут иметь месяц или два? Ради всего святого… ну хорошо, я приму это, да, замуж приличная девушка должна выходить девственной, или она блудница, я соглашусь, что джентльмен не должен настаивать на своем до брака, я принимаю это! Но, ради Создателя, есть же другие способы.

– Я знаю, мы… мы не можем сейчас, – хрипло проговорил он, – но… Анжелика, но, пожалуйста, помоги мне… пожалуйста.

– Но как?

Снова слова заклокотали у него в горле: Господи, да так, как это делают девушки в известных домах, ласкают тебя, доводят до конца – ты что думаешь, занятие любовью сводится к тому, чтобы раскинуть ноги и лежать, как кусок мяса, – самые простые вещи, которые эти девушки проделывают без всякого стыда и задирания носа, и потом радуются за тебя вместе с тобой, «Хей, твоя тепель одинаковый халасо, хейа?»

Но он знал, что никогда не скажет ей всего этого. Его воспитание совершенно исключало это. Как объяснить все это леди, которую ты любишь, когда она так молода и неискушенна, или так эгоистична, или просто ничего об этом не знает. Неожиданно правда пахнула ему в лицо чем-то прогорклым. Что-то изменилось, переродилось в нем.

Совсем другим голосом он сказал:

– Ты совершенно права, Анжелика, это трудно для нас обоих. Извини. Наверное, будет лучше всего, если ты переедешь назад во французскую миссию, пока мы не вернемся в Гонконг. Теперь, когда я начинаю поправляться, мы должны заботиться о твоей репутации.

Она посмотрела на него, широко открыв глаза, встревоженная такой резкой переменой.

– Но, Малкольм, мне удобно там, где я сейчас, и я рядом, если понадоблюсь тебе.

– О да, ты нужна мне. – Его губы тронула тень ироничной улыбки. – Я попрошу Джейми, чтобы он обо всем договорился.

Она заколебалась, застигнутая врасплох, не уверенная, как ей следует вести себя дальше.

– Если ты этого хочешь, cheri.

– Да, так будет лучше всего. Как ты сказала, жить так близко друг к другу трудно для нас обоих. Спокойной ночи, любовь моя, я очень рад, что бал тебе понравился.

Волна ледяного холода прокатилась по ней с головы до ног, но снаружи или изнутри, она не могла сказать. Она поцеловала его, готовая откликнуться на его страсть, но никакой страсти не было. Что же так изменило его?

– Пусть тебе приснится прекрасный сон, Малкольм, я люблю тебя. – По-прежнему ничего.

Ладно, подумала она, мужчины так подвержены смене настроений, и порой их трудно понять. Улыбаясь, словно ничего не произошло, она отперла дверь, послала ему нежный воздушный поцелуй и прошла в свою комнату.

Он смотрел на дверь. Она осталась слегка приоткрытой. Как обычно. Но ничто в их мире уже не будет, как прежде. Приоткрытая дверь и ее близость уже не искушали его. Его чувства изменились, словно кто-то перекроил их и сшил заново. Он не знал почему, но ему было очень грустно и он чувствовал себя очень старым; какой-то глубокий инстинкт подсказывал ему, что как бы он ни любил ее, как бы ни старался физически, она никогда за всю их совместную жизнь не сможет полностью удовлетворить его.

Опираясь на трость, он с трудом поднялся на ноги и, стараясь не шуметь, доковылял до бюро. В верхнем ящике хранилась маленькая бутылочка лекарства, которую он припрятал для тех ночей, когда сама мысль о сне становилась невозможной. Одним глотком он допил остатки. Тяжело передвигая ноги, дотащился до кровати. Скрипнув зубами, лег и вздохнул, чувствуя, как боль покидает его. То, что он прикончил остатки дарящего ему покой напитка ничуть его не беспокоило. Чен, А Ток или любой из слуг сможет достать ему еще, когда бы он ни попросил. В конце концов, разве не компания Струана снабжала опиумом часть Китая?

Со своей стороны двери Анжелика стояла, прислонившись спиной к стене, в полном смятении, не зная, вернуться ли ей назад или оставить все как есть, пока все еще не так плохо. Она слышала, как он подошел к бюро и открыл ящик, но не представляла зачем, слышала скрип кроватных пружин и его протяжный вздох облегчения.

Это все из-за боли и из-за того, что нам нельзя, сейчас нельзя, подумала она, заново успокаивая себя и подавляя нервный зевок. И еще потому, что ему пришлось неподвижно просидеть весь бал, когда сам он лучший партнер из всех, с кем я когда-либо танцевала, – разве не это впервые привлекло меня к нему в Гонконге, выделив из всех остальных?

Нет ничего плохого в том, что он хочет любви, и не моя вина, что он так сильно ранен. Бедный Малкольм, он просто совсем измучился. Завтра он забудет об этом неприятном случае, и все опять будет чудесно, а мне сейчас действительно лучше переехать, ведь я должна думать и о другом. Все будет хорошо.

Она скользнула в кровать и быстро уснула, но сны ее тут же заполнили странные чудища с перекошенными лицами младенцев, визжащие от хохота и дергающие ее за подол, «мамма… мамма», а на простынях она писала собственной кровью, струившейся с кончика пальца, которым она пользовалась как ручкой, выводя снова и снова три иероглифа – те самые, с белого покрывала, глубоко врезавшиеся ей в память; она до сих пор не могла набраться храбрости, чтобы спросить Андре или Тайрера, что они означают.

Что-то рывком выдернуло ее из сна. Ночные видения исчезли. Встревоженно приподнявшись, она взглянула на дверь, наполовину ожидая увидеть там его. Но его там не было, и до нее донеслось его тяжелое ровное дыхание, поэтому она опять улеглась на подушки и подумала: это был ветер или ставень хлопнул.

Mon Dieu, я устала, но как волшебно я провела время на балу. И какое очаровательное кольцо он мне подарил.

Мурлыча под нос польку и завидуя успеху Джона Марлоу, вполне уверенный, что и сам бы мог справиться не хуже, Филип Тайрер, полутанцуя, приблизился к двери дома Трех Карпов в узеньком, пустынном переулке и размашисто постучал. Здесь Ёсивара казалась погруженной в дрему, но совсем неподалеку в домах и барах на главной улице бурлило веселье, ночь только начиналась, полная мужского хохота и грубого пения, к которому примешивался пиджин, женский смех и, время от времени, теньканье самисэна[25].

Зарешеченное окошечко в двери открылось.

– Масса, сто?

– Пожалуйста, говорите по-японски. Я Тайра-сан, и у меня здесь свидание.

– А, это так? – спросил здоровенный слуга. – Тайра-сан, eh? Я извещу маму-сан. – Окошечко захлопнулось.

Тайрер остался ждать у двери, барабаня пальцами по старым деревянным доскам. Весь вчерашний день и всю ночь он вынужден был провести с сэром Уильямом, объясняя ему ситуацию с Накамой и миссией, определяя вместе с ним образ жизни для его учителя – он испытывал чувство вины, скрыв тот крайне важный факт, что японец немного говорил по-английски. Но он дал клятву, а данное слово связывало англичанина крепче всяких пут.

Под конец сэр Уильям согласился, что Накама может открыто ходить как самурай – в прошлом сыновья из самурайских семей прикреплялись на короткое время к французской и британской миссиям, так же как и японские помощники Бабкотта. Но сэр Уильям приказал, чтобы он не носил и не имел с собой мечей на территории Поселения. Это правило касалось всех самураев вообще, исключение составляли лишь охранявшие Поселение стражники в тех редких случаях, когда они под началом офицера обходили территорию изнутри, получив предварительное согласие англичан. Далее, этот Накама должен был одеваться неброско и держаться подальше от таможни и караульного помещения самурайской стражи, и вообще как можно меньше попадаться на глаза: если его обнаружат и бакуфу потребуют его выдачи, это будет целиком его вина и его немедленно передадут в их руки.

Тайрер послал за Накамой и объяснил ему, что сэр Уильям согласился. К тому времени он уже слишком устал для Фудзико.

– А теперь, Накама, мне нужно послать записку, и я хочу, чтобы вы отнесли ее. Пожалуйста, напишите иероглифы, означающие: «Пожалуйста, устройте…»

– «Устроить», паза'рста?

– Договориться или подготовить. «Пожалуйста, подготовьте свидание на завтрашний вечер с…» для имени оставьте пропуск.

Хираге понадобилось немного времени, чтобы выяснить в точности, что от него требуется и зачем. В отчаянии, Тайрер вдруг обнаружил, что называет ему имя Фудзико и дом Трех Карпов.

– А, Три Карпа? – сказал Хирага. – Со ка! Дать записка мама-сан, без осыбки, устроить вы видеть мусуме завтра, да?

– Да, пожалуйста.

Накама показал ему, как пишутся нужные иероглифы, и Тайрер переписал их своей рукой, очень довольный собой, и аккуратно подписал послание своей подписью, которую Хирага придумал для него, и вот теперь он был здесь, у ворот.

– Ну, где вы там, давайте же быстрее! – бормотал он, нетерпеливо пританцовывая и уже чувствуя себя мужчиной.

Через некоторое время окошечко открылось снова. Он увидел лицо Райко.

– А, добрый вечер, Тайра-сан, вы, конечно, хотите, чтобы мы говорили по-японски, – произнесла она с улыбкой и легким поклоном, после чего на Тайрера излился весело журчащий поток японского, в котором он ничего не разобрал, кроме имени Фудзико несколько раз. Поток окончился словами «прошу прощения».

– Что? О, вы просите прощения? Почему прощения, Райко-сан? Добрый вечер, я имею свидание Фудзико… с Фудзико.

– А, прошу прощения, – терпеливо повторила она, – но Фудзико занята сегодня вечером, и не освободится даже на короткое время. Прошу прощения, но я ничего не могу сделать, она передает вам свои сожаления, разумеется, и, прошу прощения, но все мои остальные дамы также заняты. Очень сожалею.

Опять он не уловил всего. Однако суть дошла до него. Расстроенный сверх всякой меры, Тайрер понял, что Фудзико здесь нет, но не понял причины.

– Но письмо, вчера… мой человек с письмом, Накама, он приносить, да?

– О да! Накама-сан принес его, и, как я сказала ему, я думала, что все будет чудесно, но, прошу прощения, сейчас мы не можем принять вас. Очень сожалею, Тайра-сан, спасибо, что помните о нас. Доброй ночи.

– Подождите, – крикнул Тайрер по-английски, увидев, что окошечко начало закрываться, потом добавил умоляюще: – Вы сказали, что ее нет там… здесь, да? Погодите, пожалуйста, Райко-сан. Завтра… извините… завтра, Фудзико, да?

Райко печально покачала головой.

– А, прошу прощения, завтра тоже невозможно, меня, право, расстраивает то, что приходится говорить вам это. Я очень надеюсь, что вы все правильно понимаете, прошу прощения.

Тайрер был в ужасе.

– Нет завтра? Следующий день, да?

Она помолчала, улыбнулась, слегка поклонилась еще раз:

– Возможно, Тайра-сан, возможно, но, прошу прощения, я ничего не могу обещать. Пожалуйста, попросите Накаму-сана прийти сюда днем, и я скажу ему. Вы понимаете? Пришлите Накаму-сана. Доброй ночи.

Тайрер некоторое время тупо смотрел на глухую дверь, выругался с досады и сжал кулаки, желая разбить что-нибудь. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя после этого огромного разочарования, потом он повернулся и понуро побрел прочь.

Хирага наблюдал за ним через маленькое смотровое отверстие в стене. Когда Тайрер исчез за поворотом, он, глубоко задумавшись, вернулся по выложенной каменными плитами тропинке, петлявшей по саду. Сад производил обманчивое впечатление большого и просторного; маленькие домики с непременными верандами, как в гнездах, сидели каждый в окружении своих зарослей кустарника.

Но он миновал их все, углубился в заросли и постучал в одну из планок ограды. Она бесшумно отошла в сторону. Слуга, впустивший его, низко поклонился, он кивнул и зашагал по тропинке к домику, ничем не отличавшемуся от остальных. Большинство гостиниц или домов веселья имели потайные двери и места, где можно было спрятаться, или тайные ходы к соседям, а те из них, которые смели принимать у себя сиси, уделяли таким вещам особое внимание – ради собственной безопасности. Эта часть дома Трех Карпов отводилась для очень редких гостей, здесь имелась своя кухня и свои прислужницы, но куртизанки были те же. На веранде он сбросил гэта – деревянные сандалии – и отодвинул содзи.

– Что он сделал? – спросил Ори.

– Покорно удалился. Странно. – Хирага в сомнении покачал головой и сел напротив Ори, коротко кивнул в ответ на глубокий поклон Фудзико. Вчера, доставив письмо Тайрера, с согласия Райко, столь же довольной, сколь и удивленной его прихотью, он нанял Фудзико на сегодняшнюю ночь.

– Могу я спросить почему, Хирага-сан? – спросила Райко.

– Просто чтобы досадить Тайре.

– Ииии, я думаю, он расстался здесь со своей невинностью, когда был с Ако. Потом он попробовал Мейко, потом Фудзико. От Фудзико у него глаза съехали на нос.

Он рассмеялся тогда вместе с Райко, мама-сан нравилась ему, но когда он увидел Фудзико, он был озадачен тем, что его враг нашел эту девушку привлекательной. Наружность у нее была самая обыкновенная, волосы обыкновенные, все в ней было обыкновенным, кроме глаз, непривычно больших. Он, однако, скрыл свое мнение и поздравил Райко с тем, что она приобрела такой цветок: Фудзико выглядела шестнадцатилетней, хотя на самом деле ей было тридцать два и уже шестнадцать лет она была девой веселья.

– Благодарю вас, Хирага-сан. – Райко улыбнулась. – Да, она действительно ценное приобретение, гайдзины почему-то любят ее. Но, пожалуйста, не забывайте, что этот Тайра наш клиент и что гайдзины не похожи на нас. Они склонны выбирать для себя какую-нибудь одну даму. Прошу вас, поощряйте его, гайдзины богаты, а я слышала, он большой чиновник и, возможно, пробудет здесь несколько лет.

– Сонно-дзёи.

– Это вы сами устроите. Вы собираете их головы, обещайте мне только, что не здесь, я тем временем прибираю к рукам их богатство.

– Вы позволите Ори остаться?

– Ори-сан – любопытный юноша, – нерешительно заговорила она, – очень сильный, очень сердитый, очень беспокойный – порох. Я боюсь его. Я могу спрятать его на день-два, но… но, пожалуйста, держите его в узде, пока он мой гость, хорошо? В Ивовом Мире забот хватает и без того, чтобы еще и искать их на свою голову.

– Хорошо. У вас есть какие-нибудь новости от моего двоюродного брата Акимото?

– Он в безопасности в Ходогайе. Чайный домик Первой Луны.

– Пошлите за ним. – Хирага извлек золотой обан из потайного кармана в рукаве. Он заметил, как заблестели ее глаза. – Этого хватит, чтобы заплатить любому посыльному, покрыть расходы на проживание здесь Ори и Акимото и оплатить услуги Фудзико на завтра, разумеется.

– Разумеется. – Монета, весьма щедрая плата, исчезла в ее рукаве. – Ори-сан может оставаться до тех пор, пока я не решу, что ему пора двигаться дальше, прошу прощения, тогда он уйдет, вы согласны?

– Да.

– Далее, мне очень жаль, сиси, но я должна сказать вам, что здесь вас подстерегает очень большая опасность. Это сейчас рассылается на все заставы. – Райко развернула квадратный плакатик, размером примерно фут на фут, с ксилографией. Это был портрет. Его портрет. Надпись гласила: «бакуфу предлагают награду в два коку за голову этого ронина-убийцы из Тёсю, скрывающегося под многими именами, одно из которых Хирага».

– Бака! – процедил Хирага сквозь зубы. – Он действительно похож на меня? Как это возможно? Я никому никогда не заказывал своего портрета.

– Да и нет. У художников долгая память, Хирага-сан. Один из самураев, участвовавших в схватке, возможно? Если только вас не предал кто-то, кто близок к вам. Плохо также то, что важные люди разыскивают вас. Андзё, конечно, но теперь еще и Торанага Ёси.

У него все похолодело внутри, и он сразу задумался, означает ли это, что таю Койко была предана или сама является предательницей.

– Почему он?

Райко пожала плечами.

– Хотите вы этого или нет, но именно он – голова змеи. Сонно-дзёи, Хирага-сан, но смотрите не приведите наших врагов бакуфу сюда, я хочу, чтобы моя голова оставалась у меня на плечах.

Всю ночь Хирага тревожился из-за гравюры с его портретом и решал, что ему теперь делать со всем этим. Он принял от Фудзико вновь наполненную чашечку саке.

– Этот Тайра поражает меня, Ори.

– Зачем тратить на него время? Убей его.

– Позже, не сейчас. Наблюдая за ним и за ними всеми, испытывая их, стараясь угадать их реакции, я словно сижу за шахматной доской, где правила постоянно меняются. Это страшно увлекательно, когда привыкнешь к их вони.

– Сегодня ночью мы должны были сделать то, что я хотел сделать: убить его и перенести тело к караульному помещению, чтобы вся вина пала на них. – Ори раздраженно провел правой рукой по колючей щетине, уже покрывшей выбритую часть головы и лицо; его левое плечо было забинтовано и руку он все еще носил на перевязи. – Завтра меня опять побреют, и я опять буду больше чувствовать себя самураем – у Райко есть цирюльник, которому она может доверять, – но, буду я выбрит или нет, Хирага, это вынужденное безделие сводит меня с ума.

– А твое плечо?

– Рана чистая. Она чешется, но чешется как здоровая. – Ори поднял руку примерно до половины. – Дальше пока не идет, но я каждый день приподнимаю ее чуть-чуть повыше. Будет трудно пользоваться ею в схватке. Карма. Но этот гайдзин Тайра: если бы мы убили его, ни нам, ни дому ничто бы не грозило, ты говорил, он настолько скрытен, что не сказал бы никому, куда он пошел.

– Да, но мог и сказать, и вот этого-то я как раз и не понимаю. Они непредсказуемы. Они постоянно меняют свои решения, говорят одно, потом делают совершенно противоположное, но не по расчету, не так, как это делаем мы, совсем не так.

– Сонно-дзёи! Его смерть безумно разъярила бы гайдзинов. Мы должны сделать это в следующий раз, когда он придет сюда.

– Да, мы это сделаем, но позже – сейчас он для нас слишком ценен. Он откроет нам их секреты, подскажет, как победить их, убивать их сотнями или тысячами, после того, как мы используем их, чтобы сокрушить и уничтожить бакуфу. – Хирага снова вытянул руку с чашечкой для саке. Фудзико тут же наполнила ее, улыбнувшись ему. – Я побывал даже в комнате вождя всех анг'ричан, стоял в пяти шагах от него. Я в центре власти гайдзинов! Если бы я только мог получше говорить на их языке. – Он был слишком осторожен, чтобы открыть Ори подлинную глубину своих знаний или то, как он убедил Тайрера тайком вывезти его из миссии, не говоря уже об этой девушке, сидевшей рядом.

Наполняя их чашки весь вечер, улыбаясь, вся внимание и готовность услужить, никогда не прерывая их, она с живым интересом слушала их разговор, оставаясь внешне безучастной. На языке у нее вертелась целая сотня вопросов, но она была слишком хорошо обучена, чтобы задать хоть один.

– Просто слушайте, улыбайтесь и притворяйтесь туповатыми, этакими пустыми игрушками, – без устали наставляла их всех мама-сан, – и скоро они сами расскажут вам все, что вы хотите знать. Слушайте, улыбайтесь, все подмечайте, льстите им, дарите им радость и делайте их счастливыми, только тогда они становятся щедрыми. Никогда не забывайте, что радость равна золоту, а золото – ваша единственная цель и единственная защита.

– В Эдо, – говорил Хирага, – этот Тайра показал себя довольно храбрым, сегодня ночью – трусом. Фудзико, каков он в постели?

Улыбнувшись, она скрыла свое удивление тем, что кто-то может быть настолько неделикатен.

– Как любой молодой мужчина, Хирага-сан.

– Это понятно, но какой он из себя? Пропорция соблюдена: высокий человек, высокое копье?

– Ах, прошу извинить меня, – она опустила глаза и заставила свой голос звучать кротко, – но дамам Ивового Мира предписано никогда не обсуждать одного клиента с другим, кто бы он ни был.

– Наши правила распространяются и на гайдзинов? А? – спросил Хирага.

Ори коротко хохотнул.

– Ты ничего не добьешься от нее, ни от одной из них, я уже пытался. Пришла Райко-сан и отругала меня за эти расспросы! «Гай-дзины или нет, это древнее правило Ёсивары остается в силе, – сказала она. – «Мы можем говорить в общем, но о любом отдельном клиенте – Бака-не!» Она действительно не на шутку разозлилась.

Оба мужчины расхохотались, но Фудзико видела, что в глазах Хираги не было и тени веселья. Притворившись, что ничего не заметила, спеша успокоить его и в то же время гадая, как ей придется ублажать его сегодня, она сказала:

– Прошу прощения, Хирага-сан, но мой опыт невелик, с молодыми ли, со старыми или с теми, что посередине. Однако большинство сведущих дам говорят, что большой размер не гарантирует удовлетворения ни ему, ни ей, но что молодые мужчины всегда самые лучшие клиенты, доставляющие наибольшее удовольствие.

Она рассмеялась про себя этой изрядно затасканной лжи. Хотела бы я однажды сказать вам всю правду: что вы, молодые люди, наихудшие из всех клиентов, требуете больше всех, а даете меньше. Вы безнадежно нетерпеливы, ваша энергия неиссякаема, вам нужно входить много раз, вы изливаете реки эссенции, но редко остаетесь довольными впоследствии и редко бываете щедрыми. Хуже всего то, что, как бы девушка ни старалась избежать этого, она может влюбиться в кого-нибудь из вас, а это ведет к еще большим несчастьям, загубленной жизни и чаще всего кончается самоубийством. Старики в двадцать раз лучше.

– Некоторые юноши, – произнесла она, отвечая без ответа, – невероятно застенчивы, как бы богато они не были одарены.

– Интересно. Ори, я все не могу поверить, что этот Тайра просто смиренно отвернулся от двери.

Ори пожал плечами.

– Смиренный или нет, он должен был умереть сегодня, я лучше бы спал тогда. А что еще ему оставалось делать?

– Да все. Он должен был вышибить дверь ногами – назначенное свидание есть назначенное свидание, и то, что Райко не приготовила для него замену, еще больше усугубило нанесенное ему оскорбление.

– Дверь и ограда слишком крепкие, даже для нас.

– Тогда ему следовало выйти на главную улицу и позвать пять, или десять, или двадцать своих людей, привести их с собой и выбить эту дверь – он большой чиновник, в миссии все офицеры и солдаты подчинялись ему. Это уж точно заставило бы Райко ползать перед ним на коленях целый год, а то и больше, и обеспечило бы ему любые услуги, которых он пожелает и когда пожелает – нам, возможно, тоже пришлось бы спасаться бегством. Я бы именно так и поступил, будь я таким важным чиновником, как он. – Хирага улыбнулся, и Фудзико подавила нервную дрожь. – Это вопрос лица. При этом они очень хорошо понимают лицо. Они бы защищали эту их дурацкую миссию до последнего человека, а потом их флот разрушил бы Эдо до основания.

– Разве не этого мы добиваемся?

– Этого. – Хирага рассмеялся. – Но не когда ты безоружен и не смеешь поднять головы, как садовник, – я действительно чувствовал себя голым! – Еще одна чашечка саке. Хирага посмотрел на Фудзико. Обычно, даже хотя выбранная им на сегодня девушка не казалась ему особенно привлекательной, его нормальная реакция мужчины и саке пробудили бы в нем страсть. Но сегодня все было по-другому. Это была Ёсивара гайдзинов, она спала с ними и потому была запятнана в его глазах. Может быть, Ори захочет ее, подумал он, и улыбнулся ей, чтобы сохранить ей лицо. – Закажи что-нибудь поесть, а, Фудзико? Лучшее, что могут приготовить в этом доме.

– Будет исполнено, Хирага-сан. – Она торопливо вышла.

– Послушай, Ори, – шепотом заговорил Хирага, чтобы никто не мог их подслушать. – Здесь очень опасно. – Он показал ему сложенный лист бумаги.

Ори был потрясен.

– Два коку? Это будет огромным искушением для кого угодно. Портрет похож на тебя, не в точности, но стражник на заставе мог бы тебя остановить.

– Райко сказала то же самое.

Ори посмотрел на него.

– Дзёун был художником, хорошим художником.

– Я уже думал об этом. И все спрашивал себя, как им удалось схватить его и сломить его мужество. Он знает многие секреты сиси, знает о намерении Кацуматы устроить засаду на сёгуна.

– Отвратительно, что он позволил захватить себя живым. Совершенно очевидно, что в наши ряды проник предатель. – Ори вернул ему портрет. – Два коку – большое искушение для любого, даже для самой преданной мамы-сан.

– Я подумал то же самое.

– Отрасти бороду, Хирага, или усы, это поможет.

– Да, это поможет. – Хирага был рад, что голова у Ори опять заработала, его советы всегда были ценными. – Странное это чувство – знать, что такой портрет гуляет по дорогам.

Ори нарушил наступившее вслед за этим молчание.

– Через день или два, сразу же, как только смогу, я отправлюсь в Киото и найду Кацумату, чтобы предупредить его о Дзёуне. Его необходимо предупредить.

– Да, хорошая мысль, очень хорошая.

– А что будешь делать ты?

– Я в безопасности среди гайдзинов, более безопасного места мне сейчас не найти, покуда Тайра меня не выдаст. Акимото в Ходогайе, я послал за ним, когда он придет, мы решим, что делать.

– Хорошо. Тебе безопаснее попробовать пробраться в Киото немедленно, прежде чем эти портреты разошлют по всей Токайдо.

– Нет. Тайра – слишком редкая возможность, чтобы упустить ее. Я спрячу там мечи на всякий случай.

– Раздобудь револьвер, он не так заметен. – Ори засунул правую руку под юкату, приподнял ткань над плечом и поскреб ногтями повязку.

Хирага был поражен, когда увидел у него на шее маленький золотой крестик на тонкой золотой цепочке.

– Зачем ты надел это?

Ори пожал плечами.

– Это доставляет мне удовольствие.

– Избавься от него, Ори, этот крест связывает тебя с убийством на Токайдо, с Сёрином и с ней. Зачем лишний раз подвергать себя ненужной опасности.

– Многие самураи – христиане.

– Да, но она может опознать этот крест. Это безумие – так рисковать. Если хочешь носить крест, достань себе другой.

После паузы Ори произнес:

– Мне нравится этот.

Хирага прочел в его глазах непреклонность, мысленно обругал его, но решил, что его долг защищать движение сиси, защищать сонно-дзёи, и момент для этого настал.

– Сними-его!

Кровь бросилась Ори в лицо. Раздвинувшиеся в полуулыбке губы не дрогнули, но он понимал, что ему брошен вызов. Выбор перед ним стоял простой: откажись и умри или подчинись.

Комар зазвенел рядом со щекой. Он оставил его без внимания, не желая делать резкого движения. Медленно его правая рука потянула за цепочку, порвав ее. Цепочка и крест исчезли в кармане его рукава. Потом он положил обе ладони на татами и низко поклонился.

– Вы правы, Хирага-сан, это был неоправданный риск. Прошу вас, примите мои извинения.

Хирага молча поклонился в ответ. Только после этого он расслабил мышцы, а Ори выпрямился. Оба знали, что с этого момента отношения между ними изменились. Навсегда. Они не стали врагами, просто перестали быть друзьями: всегда союзники, но друзья – никогда. Никогда вообще. Ори взял свою чашечку с саке и поднял ее, приглашая Хирагу выпить; он с удовольствием отметил, что сдерживал кипевший в нем гнев настолько хорошо, что пальцы его совсем не дрожали.

– Благодарю вас.

Хирага выпил вместе с ним, подался вперед и налил им обоим.

– Теперь Сумомо. Пожалуйста, расскажи мне о ней.

– Я почти ничего не помню. – Ори открыл свой веер и взмахами его прогнал комара от лица. – Мама-сан Норико рассказала мне, что Сумомо возникла, как дух из леса, со мной на носилках и не рассказала ей почти ничего, кроме того, что врач гайдзинов разрезал рану, а потом снова ее зашил. Она заплатила половину долгов Сёрина и уговорила ее спрятать меня. Все время, пока она ждала вестей из Эдо, Сумомо почти не разговаривала, только расспросила про Сёрина, про то, что с ним случилось. Когда вернулся посыльный с твоим ответом, она тут же отправилась в Симоносеки. Единственная новость, которую она мне рассказала, была та, что Сацума готовится к войне и что ваши батареи в Тёсю опять обстреляли корабли гайдзинов в проливе, заставив их повернуть.

– Хорошо. Ты все поведал ей о Сёрине?

– Да. Она серьезно расспрашивала меня, а потом, когда я закончил свой рассказ, сказала, что будет отомщена.

– Она оставила какую-нибудь записку или письмо у мамы-сан?

Ори пожал плечами.

– Мне она ничего не оставляла.

Возможно, у Норико есть что-нибудь, подумал Хирага. Ладно, это может подождать.

– Она выглядела хорошо?

– Да. Я обязан ей жизнью.

– Да. Настанет день, когда она захочет получить с тебя этот долг.

– Возвращая долг ей, я возвращаю долг тебе и почитаю сонно-дзёи.

Некоторое время они сидели в молчании, гадая, о чем сейчас думает другой, думает по-настоящему.

Вдруг Хирага улыбнулся.

– Сегодня в Поселении был шумный праздник, много этой их ужасной музыки и большая пьянка – такой у них обычай, когда мужчина соглашается жениться. – Он одним глотком опорожнил свою чашку. – Хорошее у них здесь саке. Один из торговцев – тот самый гайдзин, которого ты ранил на Токайдо, – собирается жениться на этой женщине.

Ори, огорошенный посмотрел на него.

– На женщине с крестом? Она здесь?

– Я видел ее сегодня вечером.

– Вот как, – пробормотал Ори, словно разговаривая сам с собой, потом допил свое саке и налил им обоим. Немного вина незамеченным пролилось на поднос. – Она выходит замуж? Когда?

Хирага пожал плечами.

– Не знаю. Я видел их сегодня вместе, он ходит, помогая себе двумя палками, как калека, – твой удар сильно ранил его, Ори.

– Хорошо. А… а женщина, как она выглядела?

Хирага рассмеялся.

– Невообразимо, Ори, более нелепого наряда не придумать. – Он описал ее кринолин. И прическу. Потом встал и изобразил ее походку. Вскоре оба мужчины едва не покатывались на татами от хохота.

– …груди торчат вот по сю пору, голые! Как раз перед тем как прийти сюда, я заглянул в окно. Мужчины открыто обнимали ее, она и мужчина обнимали друг друга, кружась в каком-то подобии танца прямо перед всеми, под ужасный рев этих их инструментов – как можно называть это музыкой?! – подбрасывая юбки так, что нога открывалась до половины, и эти кружевные белые штаны до самых щиколоток. Я бы ни за что не поверил, если бы не увидел своими глазами, но она переходила от мужчины к мужчине, как дешевая блудница, которая отдается за один сэн, и они все хором подбадривали ее. А этот дурень, который собирается жениться на ней, он просто сидел в кресле и улыбался во весь рот, ты только вообрази себе! – Он начал наливать, но бутылочка оказалась пуста. – Саке!

Дверь тотчас же скользнула в сторону, прислужница, не поднимаясь с колен, приблизилась с двумя новыми бутылочками, наполнила их чашки и так же удалилась. Он рыгнул, саке начинало действовать на него.

– Они вели себя как звери. Без своих пушек и кораблей они не достойны даже презрения.

Ори выглянул в окно, устремив взгляд к морю.

– Что такое? – Хирага вдруг насторожился. – Опасность?

– Нет, нет, ничего.

Хирага беспокойно нахмурился, вспомнив, как чутко Ори улавливал все, что происходило снаружи.

– Мечи у тебя здесь есть?

– Да, Райко стережет их для меня.

– Я ненавижу, когда мои мечи не заткнуты у меня за пояс.

– Да.

Какое-то время они пили в молчании, потом им принесли пищу, маленькие тарелочки с вареной рыбой, рисом, суши и сасими и португальское блюдо под названием «темпура» – рыба и овощи, обваленные в рисовой муке и обжаренные в масле. До того как португальцы появились здесь примерно в 1550 году, первые европейцы у их берегов, японцы не знали техники жарения.

Насытившись, они послали за Райко, похвалили угощение, отказались от услуг Фудзико, после чего мама-сан поклонилась и оставила их.

– Ты можешь идти, Фудзико. Завтра я буду здесь вскоре после заката.

– Да, Хирага-сан. – Фудзико очень низко поклонилась, довольная, что ее отпускают без дальнейшей работы, поскольку Райко уже сказала ей, что оба вечера были щедро оплачены. – Благодарю вас за то, что вы оказали мне честь, выбрав меня.

– Разумеется, ничего из того, что ты слышишь или видишь, никогда не будет упомянуто этому Тайре, или другому гайдзину, или вообще кому-нибудь.

Она вскинула голову, пораженная.

– Разумеется, нет, Хирага-сама. – Когда она увидела его глаза, сердце ее глухо стукнуло. – Разумеется, нет, – повторила она чуть слышно, коснулась лбом татами и, глубоко напуганная, оставила их.

– Ори, мы рискуем, когда разговариваем при этой женщине.

– Мы рискуем с любой из них. Но она никогда не осмелится, как не осмелятся и остальные. – Ори помахивал веером, отгоняя ночных насекомых. – Прежде чем мы уйдем, мы договоримся с Райко о цене, за которую Фудзико поместят в дом низкого разряда, где она будет слишком занята, чтобы причинять нам неприятности и окажется далеко от всех гайдзинов и бакуфу.

– Хорошо. Это хороший совет. Цена, правда, может оказаться высокой, Райко сказала, что Фудзико по непонятной причине пользуется огромной популярностью среди гайдзинов.

– Фудзико?

– Да. Странно, neh? Райко говорит, в постели их привычки так отличаются от наших. – Хирага увидел, как искривилась улыбка Ори. – Что?

– Ничего. Мы можем продолжить беседу завтра.

Хирага кивнул, осушил последнюю чашку, потом поднялся, снял с себя накрахмаленную юкату, которые все дома и гостиницы обычно предоставляли своим клиентам, и переоделся в самое обычное кимоно жителя деревни, надел на голову грубую шапочку и круглую соломенную шляпу, потом взвалил на плечо пустую корзину разносчика.

– Ты чувствуешь себя в безопасности в таком виде?

– Да, если не заставят раздеваться, и у меня есть вот это. – Хирага показал ему два пропуска, выданные ему Тайрером, один на японском, другой на английском. – Стражники у ворот и на мосту бдительны, и солдаты патрулируют Поселение по ночам. Комендантского часа нет, но Тайра предупредил, чтобы я был осторожен.

Ори с задумчивым видом протянул ему оба пропуска назад.

Хирага убрал их в рукав.

– Доброй ночи, Ори.

– Да, доброй ночи, Хирага-сан. – Ори поднял глаза и как-то странно посмотрел на него. – Я бы хотел знать, где живет эта женщина.

Хирага прищурился.

– Вот как?

– Да. Я бы хотел знать где. Точное место.

– Вероятно, я смогу это выяснить. А потом?

Молчание сгустилось. Ори напряженно думал: сегодня вечером я еще не знаю, жаль, но всякий раз, когда я отпускаю свой разум на свободу, я вспоминаю ту ночь и бесконечено нарастающее блаженство, испытанное внутри нее. Если бы я убил ее тогда, это положило бы конец всему, но пока я знаю, что она жива, я одержим ею. Она преследует меня, как наваждение. Это глупо, глупо, но я околдован. Она отвратительна, воплощенное зло, я знаю это, и все же я околдован и твердо знаю, что, пока она жива, она будет вечно преследовать меня.

– А потом? – повторил Хирага.

Ори не дал ни одной из этих мыслей отразиться на своем лице. Он посмотрел на Хирагу, глаза в глаза, и пожал плечами.

20

Среда, 15 октября

Андре Понсен оторопело моргнул.

– Вы беременны?

– Да, тихо ответила она. – Видите ли, это…

– Но это же чудесно, все получается просто замечательно! – воскликнул он, и его шок сменился огромной улыбкой, потому что Струан, образец британского джентльмена, совратил невинную леди и теперь не смог бы избежать скорого брака и остаться при этом джентльменом. – Мадам, позвольте мне поздравить ва…

– Тише, Андре, нет, не позволяю, и, пожалуйста, не так громко, у стен есть уши, особенно в миссиях, разве нет? – прошептала она, наблюдая за собой словно со стороны, пораженная тем, что ее голос оставался таким спокойным и что она чувствовала себя такой невозмутимой и с такой легкостью смогла ему признаться. – Видите ли, к сожалению, отец ребенка не мсье Струан.

Улыбка исчезла с его лица, потом вернулась назад.

– Вы, конечно, шутите, но зачем такие шу…

– Просто выслушайте меня, прошу вас. – Анжелика пододвинула свой стул ближе к нему. – Меня изнасиловали в Канагаве…

Он ошеломленно смотрел на нее, пока она рассказывала ему, что, по ее мнению, с ней случилось, что она решила делать, как скрывала весь этот ужас с тех самых пор.

– Боже мой, бедная Анжелика, бедное дитя, какой кошмар, – только и смог пробормотать он, глубоко потрясенный. Еще один кусочек мозаики встал для него на место: сэр Уильям, Сератар и Струан решили по возможности ограничить круг людей, посвященных в историю с хирургической операцией, проведенной доктором Хоугом в Канагаве, особенно держа ее в секрете от Анжелики; оба врача согласились, что это будет разумно в медицинском отношении. «Зачем волновать ее понапрасну? Она и без того достаточно переживает из-за этой истории на Токайдо».

Пока нет причин говорить ей об этом, встревоженно подумал Андре, изумляясь горькой иронии произошедшего.

Он взял ее ладонь и принялся поглаживать ее, заставляя себя забыть о своих собственных заботах и тревогах и сосредоточиться на ней. То, что он видел ее здесь, в своем кабинете, сидящую рядом с ним, такую просветленно-спокойную и серьезную – ясные глаза, воплощение чистоты и невинности, всего лишь несколько часов назад первая красавица лучшего бала, который когда-либо знавала Иокогама, – придавало ее рассказу ощущение полной нереальности.

– Это действительно произошло? Было на самом деле?

Она подняла руку, словно давала присягу в суде.

– Я клянусь в этом, как перед Богом. – Теперь руки ее лежали у нее на коленях, одна поверх другой. Бледно-желтое дневное платье с турнюром, крошечный оранжевый капор и зонтик.

Он покачал головой, не в силах собраться с мыслями.

– Все это кажется невозможным.

За свои зрелые годы он был действующим лицом многих подобных трагедий в жизни мужчин и женщин: в некоторых он участвовал по приказу свыше, в некоторые сам забредал ненароком, многие подготовил и приблизил своими руками, оборачивая большинство из них, если не все, на пользу делу: Франции – революции, свободе, равенству, братству, императору Луи Наполеону – кто бы или что бы ни было в моде на тот момент – и в первую очередь на пользу себе.

Почему же нет? – подумал он. Что Франция сделала для меня, что она сделает для меня? Ничего. Но эта Анжелика: либо у нее сейчас начнется истерика – ее спокойствие нереально, – либо она из тех женщин, порочных от рождения, которые с блеском извращают любую правду, стремясь к своей цели, Андре знавал нескольких, либо она как те другие, которых ужас толкнул за грань своего естества и превратил в не по годам расчетливых и хладнокровных женщин.

– Что?

– Мне нужно устранить это препятствие, Андре.

– Вы имеете в виду аборт? Вы же католичка!

– Вы тоже. Это дело останется только моим и Господа.

– А как быть с исповедью? Вам придется исповедаться. В это воскресенье вы должны пойти и…

– Это останется между мною и священником, а потом Господом. Сначала необходимо устранить саму проблему.

– Это противно законам божеским и человеческим.

– И совершалось на протяжении столетий с незапамятных времен. – В ее голосе появились резкие нотки. – Обо всем ли вы сами рассказываете на исповеди? Прелюбодеяние ведь тоже против законов божеских, не так ли? Убийство тоже против всех законов. Не так ли?

– Кто говорит, что я кого-то убивал?

– Никто, но более чем вероятно, что убивали или были причиной смерти. Мы живем в жестокое время. Андре, мне нужна ваша помощь.

– Вы рискуете обречь себя на вечное проклятие.

Да, и я пролила реки слез, мучаясь из-за этого, угрюмо подумала она, сохраняя невинное выражение глаз, ненавидя его и то, что была вынуждена довериться ему.

Сегодня утром она рано проснулась и лежала в постели, размышляя, заново обдумывая свой план, и вдруг поняла, что должна возненавидеть всех мужчин. Мужчины – первопричина всех наших бед, отцы, мужья, братья, сыновья, священники – священники хуже всех, многие из них всем известные прелюбодеи и извращенцы, лжецы, которые используют Церковь для своих мерзостных целей, хотя правда и то, что некоторые из них – святые. Священники и прочие мужчины правят нашим миром и делают его невыносимым для женщин. Я ненавижу их всех, кроме Малкольма. К нему я не испытываю ненависти, пока еще нет. Я не знаю, люблю ли я его по-настоящему – я не знаю, что такое любовь, – но он нравится мне больше, чем любой другой мужчина, которого я встречала в своей жизни, и я понимаю его.

Что же до остальных, хвала Господу, мои глаза открылись наконец! Она смотрела на Андре, доверчивая и умоляющая. Будь ты проклят за то, что мне приходится отдавать свою жизнь тебе в рабство, но, благодарение Богу, я теперь вижу тебя насквозь. Малкольм и Джейми правы: все, чего ты хочешь, это или диктовать свою волю дому Струанов, или сокрушить его. Это проклятие, что мне вообще приходится довериться мужчине. Если бы только я была в Париже, или даже в Гонконге, нашлись бы десятки женщин, к которым я могла бы тайно обратиться за необходимой помощью, но здесь таких нет. Эти две ведьмы? Невозможно! Они явно ненавидят меня и являются врагами.

Она позволила нескольким слезинкам появиться на глазах.

– Пожалуйста, помогите мне.

Он вздохнул.

– Я поговорю с Бабкоттом сегодня утро…

– Вы с ума сошли? Немыслимо обращаться к нему, мы не посмеем. Как и к Хоугу. Нет, Андре, я продумала все очень тщательно. Ни один из них не подойдет. Мы должны найти кого-нибудь еще. Какую-нибудь мадам.

Он опять уставился на нее, открыв рот, ошеломленный этим спокойным голосом и логикой.

– Вы имеете в виду маму-сан? – запинаясь, выговорил он.

– Кто это?

– О… это женщина, японка, которая, которая содержит местные дома терпимости, заключает контракты на услуги девушек, договаривается о ценах, назначает девушек. И так далее.

Она нахмурила лоб.

– Я не подумала об одной из них. Зато я слышала, что здесь есть один такой дом, дальше по дороге.

– Бог мой! Вы говорите о доме Озорницы Нелли… в Пьяном Городе? Я бы не пошел туда и за тысячу луидоров.

– Но разве этот дом содержит не сестра миссис Фортерингилл? Знаменитой миссис Фортерингилл из Гонконга?

– Откуда вы о ней знаете?

– О боже, Андре, разве я похожа на тупоголовую ханжу-англичанку? – раздраженно вскинулась она. – Каждая европейская женщина в Гонконге знает о заведении миссис Фортерингилл для юных леди, хотя все притворяются, что им ничего не известно, и никогда не говорят о нем открыто, к тому же все, кроме разве что самых глупых, знают о том, что их мужья посещают китайские бордели или имеют любовниц-китаянок. Какое лицемерие. Даже вы поразились бы, услышав, о чем беседуют леди в уединении своих будуаров или когда поблизости нет мужчин. В Гонконге я услышала, что ее сестра открыла дом здесь.

– Это не то же самое, Анжелика, здешний дом обслуживает матросов, пьяниц, людей без определенных занятий – отбросы общества. Озорница Нелли вовсе не сестра ей, она просто заявляет так, вероятно, платит определенную мзду за пользование именем.

– О! Так куда же вы ходите? Развлекаться?

– В Ёсивару, – ответил он и объяснил, поражаясь в душе этому разговору и тому, что он тоже может быть столь откровенен.

– Есть у вас особое место, особый дом? Такой, где вы в хороших отношениях с мамой-сан?

– Да.

– Отлично. Пойдите сегодня вечером к вашей маме-сан и раздобудьте то, что они пьют в таких случаях.

– Что?

– Бог мой, Андре, будьте разумны, будьте серьезны! Все это очень серьезно, и если мы не сможем разрешить эту проблему, я никогда не стану владелицей «Благородного Дома» и потому никогда не смогу содействовать… определенным интересам. – Она увидела, что удар попал в цель, и осталась еще больше довольна собой. – Пойдите туда сегодня и попросите у нее лекарство. Не спрашивайте его у своей девушки, вообще не говорите ни с кем из девушек, они, скорее всего, о нем не знают. Спросите patronne, маму-сан. Вы можете сказать ей, что у девушки задержка.

– Я не знаю, есть ли у них такое лекарство.

Она добродушно улыбнулась.

– Не будьте глупым, Андре. Конечно же, оно у них есть, обязательно должно быть. – Ее правая рука принялась вытягивать пальцы левой перчатки. – Как только эта проблема будет решена, все пойдет чудесно, и мы поженимся на Рождество. Кстати, я решила, что будет лучше, если я съеду от Струанов, пока мы не поженимся, – силы мсье Струана прибывают теперь с каждым днем. Сегодня я переберусь в миссию.

– Разумно ли это? Лучше оставаться с ним рядом.

– При обычных обстоятельствах, да. Нужно, правда, думать о приличиях, но более важно то, что после лекарства я наверняка буду неважно себя чувствовать день или два. Как только это будет позади, я решу, следует ли мне вернуться. Я знаю, что могу положиться на вас, друг мой. – Она встала. – Завтра, в то же время.

– Если я ничего не достану, я пришлю вам записку.

– Нет. Будет лучше, если мы встретимся здесь в полдень. Я знаю, что могу положиться на вас. – Она улыбнулась ему своей самой милой улыбкой.

У него зазвенело в ушах, и от этой улыбки и от того, что, как бы ни разворачивались события, она теперь навсегда прикована к нему.

– Эти иероглифы, – произнес он, – те, что были написаны на простыне, вы их помните?

– Да, – ответила она, удивленная столь внезапным переходом. – Почему вы спрашиваете?

– Не могли бы вы начертить их для меня? Возможно, я узнаю их, они могут означать что-нибудь.

– Они были начерчены на покрывале, не на простыне. Его… его кровью. – Она сделала глубокий вдох, протянула руку, взяла ручку и обмакнула ее в чернила. – Я забыла сказать вам об одной вещи. Когда я проснулась, маленький крестик, который я носила с самого детства, исчез. Я обыскала все, но нигде его не нашла.

– Он украл его?

– Я так полагаю. Но больше не взял ничего. Там были еще драгоценности, но их он не тронул. Их нельзя назвать слишком дорогими, но они стоили больше, чем крест.

Он представил ее неподвижно лежащей там на постели: ночная рубашка распорота от горла до самого низа, рука насильника срывает цепочку, до или после, крестик поблескивает в лунном свете, он раздвигает ей ноги… – картина быстро стала зримой и эротической, и он почувствовал пульсирующую боль внизу живота. Его взгляд заскользил по ней, когда она наклонилась над столом, не замечая его вожделения.

– Вот, – сказала она, протягивая ему лист бумаги.

Он долго смотрел на него; солнечный луч посверкивал на золотой печатке, которую он носил всегда, не снимая. Иероглифы не говорили ему ни о чем абсолютно.

– Сожалею, но они лишены смысла. Они даже не выглядят как китайские – китайские или японские, иероглифы все пишутся одинаково. – Внезапно ему в голову пришла какая-то мысль, он перевернул листок и охнул. – Токайдо – вот что они означают! – Его лицо побелело. – Вы просто срисовали их вверх ногами. Токайдо увязывает все воедино! Он хотел, чтобы вы знали, хотел, чтобы все Поселение знало. Так бы оно и случилось, расскажи вы кому-нибудь о том, что произошло с вами! Но зачем ему это понадобилось?

Ее пальцы, дрожа, поднялись к вискам.

– Я… я не знаю. Возможно… я не знаю. Он… он теперь уже, наверное, умер, мсье Струан ранил его… конечно же, он должен быть мертв.

Андре нерешительно помолчал, беспокойно взвешивая доводы за и против.

– Раз уж у нас так много общих секретов, и мне ясно, что вы умеете их хранить, сожалею, но я должен открыть вам еще один. – Он рассказал ей про Хоуга и операцию. – Это была не его вина, Хоуг никак не мог знать о том, кого он лечит. В этом есть своя ирония, но оба врача порекомендовали не говорить вам об этом, чтобы не расстраивать вас.

– Это из-за Бабкотта и его напитка со мной произошло то, что произошло, – проговорила она чуть слышно, и от звука ее голоса холодок пробежал у него по коже. – Стало быть, этот человек жив?

– Мы не знаем. Хоуг считает, что шансов у него было мало. Зачем этому дьяволу понадобилось раскрывать перед всеми свое злодейство, Анжелика?

– Есть еще какие-нибудь секреты, касающиеся этого кошмара, которые вам известны, а мне нет?

– Нет. Так почему он захотел, чтобы все узнали? Бравада?

Долгое время она стояла и смотрела на иероглифы, написанные ею. Стояла неподвижно, только грудь размеренно поднималась и опускалась вместе с ее дыханием. Потом, не проронив больше ни слова, она вышла. Дверь тихо закрылась за ней.

Он удивленно покачал головой, потом взгляд его вернулся к бумаге.

Тайрер сидел в маленьком бунгало, примыкавшем к британской миссии, которое он делил с Бабкоттом, и упражнялся в каллиграфии вместе с Накамой – под таким именем он знал Хирагу.

– Пожалуйста, скажите мне, как по-японски будет: сегодня, завтра, послезавтра, на следующей неделе, на следующий год, все дни недели и все месяцы года.

– Да, Тайра-сан. – Хирага тщательно проговаривал японское слово и смотрел, как Тайрер записывает латинскими буквами, как оно звучит. Потом Хирага вписывал иероглифы в специально оставленные пробелы и снова смотрел, как Тайрер копирует их. – Вы харосый уценик. Всегда сохраняйте один порядок, когда писать, 'рег'кий, тогда нет забывать.

– Да, я начинаю понимать. Спасибо, вы очень помогаете мне, – учтиво ответил Тайрер. Ему нравилось писать, читать, учиться – и учить в ответ, он заметил, что Накама необычайно сообразителен и схватывает все на лету. Он прошелся вместе с ним по списку слов и, когда добился нужного результата, сказал: – Хорошо. Благодарю вас. Теперь, пожалуйста, пойдите к Райко-сан и подтвердите мое свидание на завтра.

– «По'твирдить», паза'рста?

– Убедиться. Убедитесь, что мое свидание будет.

– А, понимаю. – Хирага поскреб подбородок, уже потемневший от однодневной щетины. – Я пойду сейчас по'твирдить.

– Я вернусь после второго завтрака. Пожалуйста, будьте здесь. Мы сможем попрактиковаться в разговорной речи, и вы расскажете мне еще что-нибудь о Японии. Как мне сказать это по-японски? – Хирага дал ему нужные слова. Тайрер записал их на слух в тетрадь, теперь уже целиком исписанную словами и фразами, и повторил несколько раз, пока не остался удовлетворен. Он уже собирался отпустить Накаму, но тут, вдруг вспомнив о чем-то, спросил: – Что такое «ронин»?

Хирага подумал мгновение, потом объяснил так просто, как только мог. Но ни слова не сказал о сиси.

– Значит, вы – ронин, вне закона?

– Хай.

Тайрер с задумчивым видом поблагодарил его и отпустил. Он подавил зевок. Прошлую ночь он спал плохо, весь его мир перевернулся с ног на голову из-за неожиданного отказа Райко.

Черт бы побрал Райко, черт бы побрал Фудзико, думал он, надевая цилиндр и готовясь отправится по Хай-стрит в клуб, где он завтракал. К чертям это изучение японского, к чертям вообще все, мои головные боли и то, что я никогда не выучу этот ужасно трудный язык. – Не будь смешным, – произнес он вслух. Конечно, ты его выучишь, у тебя есть Накама и Андре, два прекрасных учителя, сегодня ты устроишь себе хороший ужин с бутылкой шампанского и в компании какого-нибудь весельчака, а потом – в кровать. И не проклинай Фудзико, скоро ты опять будешь засыпать в ее объятиях. О боже, я так надеюсь на это!

День стоял ясный, в заливе было тесно от кораблей. Торговцы стекались к клубу.

– О, здравствуйте, Андре! Рад вас видеть, не откажетесь разделить со мной завтрак?

– Благодарю вас, не сегодня. – Понсен даже не остановился.

– Что случилось? С вами все в порядке?

– Ничего не случилось. Как-нибудь в другой раз.

– Завтра? – Это не похоже на Андре, он никогда не был таким резким. Черт, а я как раз хотел спросить у него, что мне следует…

– Я присоединюсь к вам, Филип, если позволите, – сказал Макфей.

– Ну конечно, Джейми. Вы выглядите так, словно встали с изрядного похмелья, старина.

– Так оно и есть. Вы выглядите не лучше. На одном ведь балу-то веселились.

– Да уж. Как Малкольм?

– Ему не так жарко. Как раз о нем, помимо прочего, я и хотел потолковать с вами. – Они нашли столик и сели. В переполненном зале было душно, в воздухе плавали космы сизого дыма.

Они расположились за столиком в углу, китайские слуги подносили подносы с жареной говядиной, пирогами с курицей, с рыбой, рыбным супом, корнуэльскими пирогами с яблоками, йоркширскими пудингами, солониной, карри и чашами с рисом для ветеранов китайской торговли, а также виски, ром, джин, портер, шампанское, белое и красное вино и кружки с пивом. Рядом с каждым местом лежали мухобойки.

Макфей пришлепнул муху.

– Хотел попросить вас поговорить с Малкольмом, как бы по своей инициативе, скажите ему, было бы здорово, если бы он как можно скорее вернулся в Гонконг.

– Но, Джейми, я уверен, что он и так вернется, и без всяких подсказок с моей стороны. Он не станет слушать меня, с какой стати? А в чем дело?

– В его матери. Боюсь, это уже ни для кого не секрет. Не говорите ничего, но она пишет с каждой почтой и приказывает мне заставить его вернуться – я, черт подери, ничегошеньки не могу тут поделать, он просто-напросто не слушает меня, а когда известие о вчерашнем бале и его официальной помолвке достигнет Гонконга… – Макфей закатил глаза. – Ай-й-йа! Дерьмо будет хлюпать отсюда до самого Эдо.

Несмотря на серьезный тон Макфея, Тайрер расхохотался.

– Оно уже хлюпает, кругом такая вонища, какой еще никогда не было. Сад миссии по колено утопает в новом слое свежайших испражнений.

– О? – Шотландец нахмурился и потянул носом. – Не заметил. Как сегодня карри? – спросил он соседа.

– Острое, Джейми. – Сосед, это был Ланкчерч, выплюнул кусочек куриной косточки на посыпанный опилками пол. – Я взял добавки.

Тайрер махнул рукой, подзывая одного из официантов, но улыбающийся во весь рот парень нарочно сделал вид, что не замечает его.

– Эй, дью не ло мо, человек! – раздраженно крикнул Макфей. – Карри сильно быстро, хейа!

Крепкое китайское ругательство было встречено торговцами и купцами взрывом хохота, свистом и улюлюканьем и вызвало укоризненные взгляды со стороны падре из батальона шотландских горцев, который обильно завтракал в компании англиканского капеллана драгун и их собственного пастора.

Тарелка с кровавым ростбифом звонко шлепнулась на стол перед Макфеем.

– Карри, масса, оц-цень сильно быстлый, хейа? – произнес молодой слуга, улыбаясь до ушей.

Сморщившись, Макфей оттолкнул от себя тарелку.

– Это же ростбиф, черт тебя подери! Карри, ради бога, принеси карри!

– Я буду пирог с курицей, – торопливо проговорил Тайрер.

Ворча что-то себе под нос, слуга вернулся на кухню и, едва только дверь закрылась за ним, скорчился от хохота посреди невообразимого шума, жара и суеты, царивших там.

– «Благородного Дома» Фэй взорвался, как бочонок с шутихами, когда я сунул ростбиф под его толстый круглый нос, притворившись, что думал, будто это карри. Ай-й-йа, – взвизгнул он, держась за живот от смеха. – Я чуть не кончил. Издеваться над чужеземными дьяволами еще веселее, чем спать с женщиной!

Другие захохотали вместе с ним, пока главный повар не подался вперед и не дал ему затрещину.

– Слушай внимательно, маленький грязный паскудник – и вы все тоже, – не задевайте чужеземных дьяволов из «Благородного Дома», пока «Благородного Дома» Чен не скажет, что это можно делать. А сейчас быстро отнеси «Благородного Дома» Фэю его карри, да смотри не плюй в тарелку, а то я накормлю тебя паштетом из тех жалких орехов, что болтаются у тебя между ног.

– Ай-йа, плевать в пищу чужеземных дьяволов дело обычное, почтенный главный повар, – пробормотал юноша, удивляясь, как это голова не оторвалась у него после такого удара; он прихватил также тарелку с куриным пирогом и поспешил выполнить приказание.

Тарелка с карри и чаша с рисом бухнулись на стол перед Макфеем.

– Карри, масса, ваша хотеть хейа ладна. – Юноша заторопился прочь, выругавшись про себя. Голова болела, но он был доволен собой, потому что, хотя он и не посмел ослушаться главного повара, он все же засунул в карри свой грязный большой палец и держал его там всю дорогу от самой кухни.

– Грубый ублюдок, – заметил Макфей. – Ставлю десять долларов против прогоревшего флеша, что этот сукин сын плюнул в тарелку, пока нес ее сюда.

– Если вы так уверены, зачем было кричать на него? – Тайрер принялся разрезать свой пирог с толстой корочкой, сделанный под пирог «Мелтон-Моубрей»[26].

– Ему без этого нельзя, им всем без этого нельзя, а также без хорошего пинка под зад. – Макфей с аппетитом принялся уписывать желтоватое, кашеобразное карри из баранины и картофеля, на поверхности которого плавали кружки жира. – Дальше, я слышал, вы тайком вывезли из Эдо самурая, который немного говорит по-английски.

Тайрер едва не подавился куском пирога.

– Какая ерунда!

– Тогда чего вы так побагровели, ради бога? Вы же разговариваете со мной, Макфеем «Благородного Дома»! Полно вам, Филип, как вы можете надеяться удержать это в секрете здесь, в Поселении? Вас подслушали. – От горячего карри на лбу у него выступили капельки пота, время от времени он отгонял мух взмахом руки. – Ну и острая же штука, жарит так, что того и гляди муди отвалятся, хотя вкусно. Хотите попробовать?

– Нет, спасибо.

Макфей с радостным видом продолжал налегать на блюдо. Потом, между двумя полными ложками карри, голос его вдруг отвердел, хотя он по-прежнему сохранял доверительную манеру. – Если вы не побеседуете со мной открыто об этом парне, старина, с глазу на глаз – даю слово, дальше это не пойдет, – и не поделитесь всем, что он вам сообщил, я объявлю об этом прямо здесь и сейчас вон ему. – Он ткнул ложкой, указывая на Неттлсмита, редактора газеты «Иокогама гардиан», который уже с интересом поглядывал на них. Немного карри упало с ложки на скатерть. – Если Крошка Вилли сначала прочтет о вашем секрете в газете, он устроит вам такое, чего вы еще никогда не видели.

Тайрер больше не чувствовал себя голодным. Нервно сглотнув, он произнес:

– Я… это правда, мы помогли одному противнику режима бежать из Эдо. Это все, что я могу сказать. В данный момент он находится под защитой Ее Величества. Сожалею, большего сообщить не имею права, официальные предписания.

Макфей окинул его проницательным взглядом.

– Под защитой Ее Величества, стало быть, а?

– Да, сожалею. Закрытый рот мух не ловит, больше ничего не могу вам сообщить. Государственная тайна.

– Занятно. – Макфей доел свою порцию и крикнул, чтобы ему принесли еще одну. – Но я в ответ обещаю ни единой душе об этом не рассказывать.

– Извините, с меня взяли клятву, что я буду хранить молчание. – Тайрер тоже потел – обычное дело в Азии, кроме зимних и весенних месяцев, а также потому, что его секрет был раскрыт. Но он все равно был доволен тем, как вел разговор с Джейми, без сомнения, самым значительным из торговцев Иокогамы. – Я уверен, вы понимаете меня.

Макфей доброжелательно кивнул, сосредоточившись на своем карри.

– Понимаю, старина, и очень хорошо. В ту же секунду, как я управлюсь, Неттлсмит получает эксклюзивный материал.

– Вы не посмеете! – Тайрер был шокирован. – Государственная та…

– Чушь это собачья, а не государственная тайна, – прошипел Макфей. – Во-первых, я вам не верю. Во-вторых, даже если это так, мы имеем право знать: государство – это мы, клянусь богом, а не кучка болтунов-дипломатов, которые из пустого мешка не сумеют выбраться, даже если заработают грыжу от натуги.

– Эй, послушайте…

– Я слушаю. Поделитесь со мной, Филип, или читайте об этом в дневном выпуске. – Ангельски улыбаясь, Макфей подобрал остатки соуса последним кусочком хлеба и проглотил его. Он рыгнул, отодвинул свой стул от стола и начал подниматься. – Пеняйте на себя.

– Подождите.

– Все? Вы соглашаетесь рассказать мне все?

Тайрер деревянно кивнул.

– Если вы поклянетесь хранить это в тайне.

– Хорошо, но не здесь. В моем кабинете будет спокойнее. Пойдемте. – Проходя мимо Неттлсмита, он спросил: – Что новенького, Гэбриел?

– Читай дневной выпуск, Джейми. В Европе скоро война, в Америке ужас что творится, здесь заваривается каша.

– Все как обычно. Ну что же, до…

– Добрый день, мистер Тайрер. – Неттлсмит, задумчиво почесываясь, окатил его испытующим взглядом хитрых глаз, потом опять повернулся к Макфею. – У меня есть сигнальный экземпляр последней главы «Больших надежд».

Джейми остановился как вкопанный, Филип тоже.

– Я тебе не верю, клянусь господом!

– Десять долларов и обещание дать эксклюзивный материал.

– Какой еще материал?

– Когда у тебя таковой будет. Я тебе верю на слово. – Его проницательный взгляд опять скользнул по Тайреру, который постарался не поморщиться.

– Сегодня днем, Гэбриел? Без обмана?

– Да, на один час, чтобы ты не мог переписать ее – это мой эксклюзивный материал. Я воспользовался почти всеми одолжениями, какими мне обязаны на Флит-стрит, чтобы ее приоб…

– Украсть. Два доллара?

– Восемь, но первый час за Норбертом.

– Мое последнее слово: восемь – и я читаю первым.

– Плюс эксклюзивный материал. По рукам. Ты джентльмен и человек ученый, Джейми. Я буду у тебя в три.

Через открытое окно Тайрер слышал, как корабельный колокол в конторе начальника гавани пробил восемь склянок. Он дремал, забросив ноги на свой рабочий стол, забыв о дневных упражнениях в каллиграфии. Ему не нужно было смотреть на часы, стоявшие на каминной полке. Разум подсказал ему, что сейчас четыре часа пополудни. На кораблях начинается первая дневная полувахта, длящаяся два часа, от четырех до шести, потом наступит вторая – от шести до восьми, а потом возобновятся обычные четырехчасовые вахты до четырех часов пополудни завтрашнего дня. Марлоу объяснил ему, что полувахты были изобретены для того, чтобы вахтенные сменялись по скользящему графику.

Он зевнул и открыл глаза, думая про себя: немногим больше полугода назад я даже не слышал о каких-то там полувахтах и никогда не поднимался на военный корабль, а теперь я измеряю время по корабельным склянкам с такой же легкостью, как по часам.

Часы на каминной полке пробили четыре раза. Минуту в минуту. Через полчаса меня ждет у себя сэр Уильям. Эти швейцарцы действительно умеют делать хронометры лучше, чем мы. Куда, дьявол его подери, запропастился Накама? Неужели он удрал? Он должен был вернуться еще несколько часов назад. И какого черта понадобилось от меня сэру Уильяму? Дай бог, чтобы он не узнал о моем секрете. Надеюсь, он просто хочет, чтобы я переписал еще какие-нибудь депеши. Проклятье на мой почерк, надо же ему было оказаться лучшим во всей миссии, я ведь вроде бы должен работать переводчиком, а не клерком! Черт, черт, черт!

Он устало поднялся, прибрался на столе и начал мыть руки в тазу, оттирая тушь с пальцев. Стук в дверь.

– Войдите.

Позади Хираги стояли сержант в алом мундире и солдат, оба со штыками на ружьях, оба злые. Хирага был весь в синяках, растрепанный, с серым от гнева лицом и почти голый, шляпа пропала, тюрбан пропал, кимоно превратилось в лохмотья. Сержант толкнул его вперед, держа штык наготове, и отдал честь.

– Мы поймали его, когда он лез через стену, сэр. Ну и пришлось же нам повозиться, пока он утихомирился. У него пропуск, подписанный вами. Он настоящий?

– Да, да, настоящий. – Ужасаясь случившемуся, Тайрер шагнул вперед. – Он наш гость, сержант, гость сэра Уильяма и мой. Он учитель японского.

– Учитель, вон как? – хмуро буркнул сержант. – Ну что же, скажите этому сукину сыну, что учителя не лазят через стены, не пытаются удрать, не носят волосы как у самураев, не пугают честных людей и не дерутся, как целый выводок уличных котов: у одного из моих людей сломана рука, а у другого – нос. Поймаем его за этим делом еще раз, уж не будем так церемониться. – Оба солдата вышли, тяжело топая сапогами.

Тайрер закрыл за ними дверь, бросился к буфету и принес стакан воды.

– Держите.

Хирага покачал головой, его душил гнев.

– Пожалуйста. Может быть, вы хотите саке или пива?

– Ийе.

– Пожалуйста… э, садитесь и расскажите мне, что произошло.

Хирагу прорвало, и он начал скороговоркой объяснять ему на японском.

– Гомэн насай, ингэ'риш додзо. – Извините, пожалуйста, по-английски.

С усилием Хирага перешел на английский и, кипя от злобы, с долгими паузами между словами рассказал:

– Много стразник на ворота и мост. Я ходить через бо'рото, ходить через воду, через стену. Эти со'рдаты виде’ри меня. Я стоять, пок'раница, сунуть руку за пропуск, они бросать на зем'ря. Драца, но очень много. – Потом хлынул еще один поток японских проклятий и обещаний отомстить.

Когда он умолк, Тайрер произнес:

– Мне очень жаль, но вы сами виноваты… – Он невольно дернулся назад, когда Хирага круто повернулся к нему. – Прекратите это! – сердито сказал он. – Этот солдат был прав. Самураи пугают людей! Сэр Уильям говорил вам, чтобы вы были осторожны, я тоже. Мы же просили вас быть осторожным.

– Я был вежлив, делал только то, что было правильно! – возмутился Хирага по-японски. – Эти невоспитанные обезьяны напали на меня, я собирался достать пропуск, его было трудно найти. Обезьяны, я убью их всех!

Сердце Тайрера бешено колотилось в груди, он ощущал во рту сладковато-горький привкус страха, поднявшийся туда из самого нутра.

– Послушайте, мы должны решить эту проблему вместе, быстро. Когда сэр Уильям услышит обо всем этом, он может вышвырнуть вас из Поселения! Вы и я должны решить это, понимаете?

– Ийе! Что такое «рисыть», паза'рста?

Тайрер с радостью услышал «пожалуйста» и постарался совладать со своим страхом. Ясно, что этот парень так же опасен, жесток и горяч, как любой самурай в Японии. Хвала Создателю, что он не вооружен.

– «Решить» означает «прийти к пониманию». Мы должны решить эту проблему, должны, вы и я, решить, как сделать, чтобы вы жили здесь спокойно. Понимаете?

– Хай. Со дэсу ка! Вакаримасу. Тайра-сан, я, мы рисыть проб'рема. – Хирага обуздал свой гнев. – Паза'рста, что пред'рагать? Пропуск нет харосый д'ря со'рдат. Рюди, который меня видеть, ненавидеть. Как рисыть этот де'ро?

– Во-первых… во-первых, есть добрая старая английская традиция. На тот случай, когда приходится решать трудную проблему. Мы пьем чай.

Хирага недоуменно посмотрел на него. Тайрер позвонил в колокольчик и приказал Чену принести чаю. Чен, бой номер один, окинул Хирагу недоверчивым взглядом; прежде чем войти, он спрятал за спиной грубый тесак.

Пока они ждали, Тайрер вернулся за свой стол и с серьезным видом уставился в окно. Он отчаянно жаждал услышать от Хираги о Фудзико, но был слишком хорошо воспитан, чтобы прямо задать столь щекотливый вопрос. Черт бы побрал этого парня, думал он, он должен был бы сам обо всем рассказать, зная, как я тревожусь и переживаю, а не заставлять меня ждать. Нужно научить его вести себя по-английски, нужно научить его держать себя в руках, солдаты были совершенно правы. Нужно сделать из него английского джентльмена. Но как? А тут еще этот чертов Джейми, который оказался дьявольски умен.

После завтрака он отправился вместе с Макфеем в его контору, где его уговорили выпить рюмочку коньяка, а потом, буквально через несколько минут, он обнаружил, что выложил шотландцу все, что знал.

– Ну, Филип, это была блестящая мысль, – сказал ему Макфей с искренним энтузиазмом. – Наш парень может стать настоящей золотой жилой, если задавать ему правильные вопросы. Он говорил, откуда он родом?

– Из Тёсю, кажется, он так сказал.

– Я бы хотел побеседовать с ним наедине.

– Если он встретится с вами, тогда и другие обязательно все узнают, и эта новость… эта новость будет у всех на устах.

– Если я знаю, знает и Норберт, и готов поспорить, что и бакуфу тоже – они не дураки. Сожалею, но здесь секретов нет, сколько раз должен я напоминать вам об этом?

– Хорошо, я спрошу у него. Но только если я буду присутствовать при вашей беседе.

– Ну вот это уж совсем необязательно, Филип, у вас столько дел. Я бы не хотел, чтобы вы понапрасну теряли время.

– Да или нет!

Макфей вздохнул.

– Вас не переспоришь, Филип. Ладно, будь по-вашему.

– И еще если я получу для чтения последнюю главу, бесплатно, скажем, завтра. Вы договоритесь об этом с Неттлсмитом.

Макфей резко заметил:

– Если мне приходится платить сумасшедшую сумму в восемь долларов, вы тоже должны внести часть.

– Тогда никакой беседы, и я сам проинформирую сэра Уильяма. Он улыбнулся про себя, вспомнив кислую мину на лице Макфея, а потом негромкое «чай, масса, сильна быстла лаз-лаз» прервало его мысли и вернуло к Накаме. Чен поставил поднос, теперь он пришел без тесака, но тот лежал поблизости, сразу за дверью.

В торжественном молчании Тайрер наполнил две чашки, добавил молоко и сахар и с благоговением пригубил обжигающую, почти черную жидкость.

– Вот так-то лучше.

Хирага в точности повторил его действия. Ему потребовалась вся его сила воли, чтобы не вскрикнуть, ошпарившись, и удержать во рту то, что на вкус показалось ему самым омерзительным пойлом, какое он когда-либо пробовал в своей жизни.

– Хорошо, а? – произнес Тайрер с широкой улыбкой, допивая свою чашку. – Еще?

– Нет, нет, спасибо. Анге'рийская традиция, да?

– Английская и американская, да, не французская. Эти французы. – Тайрер пожал плечами. – У них нет вкуса.

– А, со ка? – Хирага уловил в его тоне легкую издевку. – Французы не одинаковый как анге'рийский? – спросил он с притворным простодушием, спрятав свою ярость подальше и оставив ее на будущее.

– Бог мой, нет, мы совсем не как они. Они живут на континенте, мы же – островная нация, как и вы. Разные обычаи, разная пища, правительство, вообще все; ну и, конечно, Франция – более мелкая держава в сравнении с Британией. – Тайрер добавил и размешал еще одну ложку сахара, с удовлетворением отметив, что гнев его собеседника словно растворился в воздухе. – Очень разные.

– О, так? Анге'рийский и французы воевали есть?

Тайрер рассмеялся.

– Десятки раз на протяжении столетий, а в других войнах – союзники: мы были союзниками в последнем конфликте. – Он коротко рассказал ему о Крыме, потом о Наполеоне Бонапарте, Французской революции и нынешнем императоре Луи Наполеоне. – Он племянник Бонапарта и абсолютный шут. Бонапарт шутом не был. Это один из самых больших злодеев, когда-либо рождавшихся на свет божий, он повинен в смерти сотен и сотен тысяч. Если бы не Веллингтон, не Нельсон и не наши солдаты, он правил бы всем миром. Вы понимаете все это?

Хирага кивнул.

– Не все с'рова, но понимаю. – Однако он ухватил суть, и от услышанного голова его пошла кругом, хотя он никак не мог сообразить, почему великого генерала должны считать злодеем. – Паза'рста, продо'рзать, Тайра-сан.

Тайрер продолжал свой урок истории еще некоторое время, потом прервал его и начал подводить Накаму к главному:

– Теперь о вашей проблеме. Когда вы покидали Ёсивару, у вас не возникло никаких затруднений со стражниками там?

– Нет, притвори'рся носить овочи.

– Это хорошо, о, кстати, вы видели Райко-сан?

– Да. Фудзико нет возмозный завтра.

– О. Ну ладно. – Тайрер небрежно пожал плечами, умирая в душе.

Но Хирага заметил его огромное разочарование и несколько мгновений упивался им. Сонно-дзёи, хмуро подумал он. Ему самому пришлось купить услуги Фудзико, но это не огорчило его. Райко-сан сказала: «Раз уж вы платите хорошо, хотя и не столько, сколько гайдзины, я согласна. Но он должен спать с ней послезавтра. Я бы не хотела, чтобы он нашел себе другую…»

– Накама-сан, – говорил между тем Тайрер, – единственное, что вы можете сделать, чтобы по-настоящему спокойно жить здесь, это никогда не выходить отсюда. Я больше не буду посылать вас в Ёсивару. Вы должны поселиться здесь, внутри миссии.

– 'Ручче, Тайра-сан, я жить в деревне, найду надезный дом. Внутри ограды бо'рьса безопасный. Каждый день я приходить, когда рассвет и'ри когда вы хотеть, учить и учица. Вы очень харасо сэнсэй. Это ресыть проб'рем, да?

Тайрер замешкался с ответом: с одной стороны, он не хотел больше спускать японца с поводка, с другой, не хотел, чтобы тот постоянно был слишком близко.

– Да, если вы сначала покажете мне, где точно вы поселитесь, и не покинете этого места, не предупредив меня.

Подумав секунду, Хирага кивнул.

– Я сог'расен. Паза'рста, вы говорить со'рдаты, я харасо зыть здесь и в деревне?

– Да, это я сделаю. Уверен, что сэр Уильям согласится.

– Спасибо, Тайра-сан. Говорить со'рдаты тоза, если нападать опять, я доставать катана.

– Даже думать не смейте! Я запрещаю это, сэр Уильям запретил это! Никакого оружия, никаких мечей!

– Паза'рста, вы говорить, со'рдаты нет нападать, паза'рста.

– Хорошо, я скажу им, но если вы появитесь здесь с мечами, вас убьют, они вас застрелят!

Хирага пожал плечами.

– Паза'рста, нет нападать. Вакатта?

Тайрер не ответил. Вакатта являлось высокомерной формой вакаримасу ка: Вы понимаете?

– Домо. – Со сдерживаемой яростью, которую Тайрер ощущал почти физически, Накама снова поблагодарил его и сказал, что вернется на рассвете, чтобы проводить его к своему временному пристанищу в деревне, а потом будет готов ответить на любые вопросы, какие он пожелает задать. Он сухо поклонился. Тайрер так же сухо поклонился в ответ. Японец повернулся и вышел. Только тогда Тайрер увидел лиловые пятна кровоподтеков, сплошь покрывавшие его спину и ноги.

В ту ночь ветер стал порывистым, море покрылось крупной рябью.

Флот, вытянувшийся на рейде в удобном заливе, был готов отойти ко сну; первая ночная вахта, заступившая в восемь, уже стояла по местам. Свыше пяти десятков человек томились в корабельных камерах за разные провинности, а шестеро из них, испытывая различные степени страха, своими руками готовили кошки-девятихвостки для пятидесяти плетей, назначенных им на рассвете за поведение, наносящее ущерб порядку и военной дисциплине: одному за то, что пригрозил сломать шею содомиту-боцману, троим за драку, одному за кражу чарки рома и одному за то, что обругал офицера.

Девять погребений в море должны были состояться с восходом солнца.

Все больничные отсеки на кораблях были переполнены больными дизентерией, поносом, крупом, коклюшем, скарлатиной, корью, венерическими заболеваниями, людьми с грыжами, сломанными руками или ногами и так далее – обычное дело; исключение составляли четырнадцать человек на флагмане, у которых определили оспу – эти представляли собой серьезную опасность. Для исцеления большинства недугов рекомендовались кровопускания и поистине дикие чистки желудка – в массе своей врачи были также и цирюльниками, – и лишь немногим счастливчикам доставалась настойка доктора Коллиса, изобретенная им во время Крымской кампании и на три четверти снизившая смертность от дизентерии: шесть капель темной, настоянной на опиуме жидкости, и ваш кишечник начинал успокаиваться.

По всему Поселению люди готовились к ужину и той части дня, которая следовала за ним и которую все предвкушали с особым нетерпением: вечерней беседе, обсуждению слухов или новостей дня – благодарение богу, завтра прибывает пакетбот, – когда можно было вполне насладиться теплой товарищеской атмосферой, шутками и громким смехом по поводу сочных скандалов и недавнего бала, разговорами о том, что трудности в торговле растут и обстановка становится все напряженнее, о том, быть или не быть войне, или о последней книге, которую кто-то прочел, новом забавном анекдоте или стихотворении, которые кто-то придумал, или рассказами о штормах, землях, покрытых льдом, знойных пустынях, путешествиях в отдаленные уголки империи – Новая Зеландия, Африка, Австралия были едва изучены, если не считать прибрежных районов, – или на Дикий Запад Америки и Канады, рассказами о калифорнийской «золотой лихорадке» сорок восьмого года или посещениях Испанской, Французской или Русской Америки – Дмитрий однажды проделал долгий путь по наименее изведанным западным морям от Сан-Франциско до Русской Аляски. Каждый рассказчик повествовал об удивительных зрелищах, которые наблюдал, о девушках, которых пробовал, или о войнах, которым был свидетелем. Доброе вино и напитки покрепче, трубки и табак из Виргинии, несколько рюмок на посошок в клубе, потом молитвы и сон.

Обычная ночь для империи.

Некоторые устроители вечерних приемов отдавали предпочтение пению хоралов или чтению поэзии и отрывков из какого-нибудь популярного романа, а у Норберта Грейфорта, где собралась тесная компания его ближайших друзей, поклявшихся хранить тайну, сегодня ночью проходило чтение последней главы «Больших надежд», которую он уворовал-таки у Неттлсмита за выделенный ему час, посадив переписывать ее всех своих клерков, все пятьдесят человек.

– Если об этом станет известно, вы будете уволены все до единого, – пригрозил он им.

В клубе все так же горячо обсуждали прошедший бал и прикидывали, как бы устроить еще один.

– Почему бы нам не сделать это событие еженедельным, а? По мне, так Ангельские Грудки может подкидывать каблучком свои юбки и показывать панталончики хоть каждый день вместе с озорницей Нелли Фортерингилл…

– Прекрати звать ее Ангельскими Грудками, клянусь святыми угодниками, а не то!..

– Ангельские у нее грудки и есть, Ангельскими Грудками она и будет!

Под свист, улюлюканье и подбадривающие крики началась драка. Заклады были приняты, и противники, Ланкчерч и Гримм, еще один торговец, встали носками на линию и попытались вышибить друг из друга дух.

Через дорогу, ближе к морю, почти прямо напротив клуба, стояло большое одноэтажное кирпичное здание британской миссии, с флагштоком во дворе, с английскими садиками, обнесенное, как и все наиболее важные строения, оградой, которую можно было защищать. Сэр Уильям уже оделся к ужину, как и его почетный гость адмирал; оба были вне себя от бешенства.

– Проклятые ублюдки! – выругался адмирал, подходя к буфету, чтобы налить себе еще одну основательную порцию виски. Его и без того красное лицо было теперь еще краснее, чем обычно. – Непостижимый народ.

– Абсолютно. – Сэр Уильям отшвырнул свиток в сторону и уперся гневным взором в Йоганна и Тайрера, стоявших перед ним. Час назад этот свиток прибыл с посыльным от японского губернатора, который прислал его по поручению бакуфу. «Очень срочно, прошу прощения». Вместо голландского, как это было принято, послание оказалось написанным иероглифами. С согласия Сератара Йоганн привлек к работе одного из иезуитских миссионеров, француза, и представил черновой перевод, который Тайрер тут же переложил на правильный английский. Послание было от Совета старейшин, внизу стояла подпись Андзё:

Я сношусь с вами через это послание. По приказу сёгуна, полученному из Киото, предварительно назначенная через девятнадцать дней встреча с родзю и встреча в тот же день с сёгуном должны быть отложены на три месяца, поскольку Его Величество не вернется до того времени. Посему я предварительно направляю вам это извещение, чтобы впоследствии назначить совещание для обсуждения деталей. Выплата второй половины дара должна быть отложена на тридцать дней. С уважением и покорностью довожу до вашего сведения.

– Йоганн, – спросил сэр Уильям ледяным тоном, – как вы считаете, нельзя ли расценить сие послание как необычайно грубое, невежливое и совершенно гнусное?

– Полагаю, примерно так оно и есть, сэр Уильям, – осторожно проговорил швейцарец.

– Ради самого Христа, я потратил целые дни, споря, угрожая, недосыпая по ночам, пересматривая все заново, пока они не поклялись головой сёгуна, что мы встретимся с ними пятого ноября, шестого – с сёгуном, и вот вам пожалуйста! – Сэр Уильям одним глотком опрокинул содержимое бокала себе в рот и поперхнулся, после чего отводил душу пять минут кряду на английском, французском и русском, пока все остальные, восхищенно раскрыв глаза, внимали его живописнейшим ругательствам.

– Совершенно справедливо, – заметил адмирал. – Тайрер, налейте сэру Уильяму еще джина.

Тайрер мгновенно подчинился. Сэр Уильям извлек платок, высморкался, взял понюшку табаку, чихнул и высморкался еще раз. – Чума на них всех!

– Что вы предлагаете, сэр Уильям? – спросил адмирал, заботясь, чтобы его лицо не выдало восторга, который он испытывал, наблюдая за новым унижением своего противника.

– Естественно, я отвечу без промедления. Пожалуйста, прикажите флоту отбыть завтра в Эдо и обстрелять из пушек те портовые постройки, которые я укажу.

Голубые глаза адмирала прищурились.

– Думаю, нам стоит обсудить это наедине. Джентльмены! – Тайрер и Йоганн тут же повернулись, чтобы выйти.

– Нет, – жестко ответил сэр Уильям. – Йоганн, вы можете идти и, прошу вас, подождите за дверью. Тайрер – мой личный помощник, он останется.

Шея адмирала покраснела, но он не сказал ни слова, пока дверь не закрылась.

– Вам прекрасно известна моя точка зрения на бомбардировку. Пока не прибудет приказ из Англии, я-не-отдам-такого-приказа, если только меня не атакуют.

– Ваша позиция делает переговоры невозможными. Сила исходит только из жерл наших пушек, не из чего более!

– Я согласен, мы расходимся с вами лишь во времени.

– Это мне решать, когда момент настал, а когда нет. Хорошо. Если так, то будьте добры, прикажите произвести небольшую канонаду, двадцать ядер по целям, которые я укажу.

– Черт побери, нет! Или я не ясно выразился? Когда прибудет приказ, я спалю всю Японию, если понадобится, но не раньше.

Сэр Уильям вспыхнул.

– Ваше нежелание содействовать политике Ее Величества даже в самых мелких вопросах не поддается описанию.

– А мне кажется, что подлинная проблема заключается в стремлении некоторых лиц к самовозвеличиванию. Какое значение могут иметь несколько месяцев? Никакого, кроме осмотрительности!

– Осмотрительность может идти к черту, – сердито отрезал сэр Уильям. – Разумеется, мы получим инструкции действовать так, как, я повторяю, я и советую! Вот тянуть время – это действительно неосмотрительно. С завтрашней почтой я направляю просьбу о замене вас офицером, который более вас настроен блюсти интересы Ее Величества и подготовлен к сражениям!

Адмирал побагровел. Лишь очень немногие знали, что за всю свою карьеру он ни разу не участвовал ни в одной стычке ни на суше, ни на море. Когда дар речи вновь вернулся к нему, он сказал:

– Это, сэр, является вашим правом. Тем временем, пока не прибудет моя замена или ваша, я командую вооруженными силами Ее Величества в Японии. Доброй ночи, сэр. – Дверь с треском захлопнулась за ним.

– Грубый чурбан, – пробормотал сэр Уильям и тут к своему удивлению заметил Тайрера, стоявшего чуть позади, где он не мог его видеть, и парализованного этой словесной перепалкой. – Вам лучше держать рот на замке. Этому-то вас обучили?

– Да, сэр, безусловно, сэр.

– Хорошо, – сказал сэр Уильям, откладывая на потом мысли о гордиевом узле, в который сплелись бакуфу, родзю и непреклонность адмирала. – Тайрер, налейте себе шерри. Судя по вашему виду, вы в нем нуждаетесь, и вам, наверное, стоит присоединиться к нам за ужином, раз уж адмирал отклонил мое приглашение. Вы играете в нарды?

– Да, сэр, благодарю вас, сэр, – кротко ответил Тайрер.

– Да, пока не забыл, что это еще там за драка, о которой я слышал? Ваш ручной самурай против британской армии?

Тайрер пересказал ему детали и принятое им решение, но умолчал об угрозе своего сэнсэя раздобыть мечи, чувствуя себя еще более виноватым от того, что скрывал факты от посланника.

– Я бы хотел удержать его, с вашего согласия, разумеется. Он очень хороший учитель, и думаю, будет нам весьма полезен.

– Сомневаюсь в этом, и гораздо важнее, чтобы у нас здесь больше не возникало подобных осложнений. Невозможно предугадать, что еще выкинет этот парень, он вполне может оказаться гадюкой в нашем гнезде. Я приказываю ему покинуть миссию завтра же.

– Но сэр, он уже дал мне кое-какую очень ценную информацию. – Тайрер почувствовал внезапный прилив отчаяния и выпалил. – Например, он сообщил мне, что сёгун всего лишь мальчик, ему едва исполнилось шестнадцать, и он просто кукла в руках бакуфу, а настоящая власть принадлежит их императору – он несколько раз называл титул микадо, – который живет в Киото.

– Боже Всемогущий! – взорвался сэр Уильям. – Неужели это правда?

Тайрер чуть было не рассказал ему про английский язык Накамы, но сумел удержаться.

– Пока еще не знаю, сэр, у меня не было времени расспросить его по-настоящему, его очень трудно разговорить, но да, я думаю, он сказал мне правду.

Сэр Уильям смотрел на него во все глаза, мозг его лихорадочно работал, оценивая со всех сторон эту информацию.

– Что еще он вам рассказал?

– Я, по сути, только начал, и на это уходит много времени, как вы понимаете. – Тайрер говорил со все нарастающим возбуждением. – Но он рассказал мне о ронинах. Это слово означает «волна», сэр, их называют ронинами, потому что они свободны, как волны. Они все самураи, но по разным причинам оказавшиеся вне закона. Большинство из них являются противниками бакуфу, как Накама; они считают, что бакуфу узурпировали власть мидако, простите, микадо, как я говорил.

– Погодите минутку, потише, потише, Тайрер. Времени у нас довольно. Так, ну-ка еще раз, что такое ронин?

Тайрер объяснил ему.

– Бог ты мой! – Сэр Уильям задумался на мгновение. – Значит, ронины – это самураи, которых объявили вне закона потому, что их король впал в немилость, или их объявил вне закона их собственный король за некие преступления, подлинные или мнимые, или они стали отщепенцами добровольно и собираются в банды, чтобы свергнуть центральное правительство марионетки-сёгуна?

– Да, сэр. Он говорит: незаконное правительство.

Сэр Уильям допил остатки джина, кивая в ответ каким-то своим мыслям. Он был поражен и радостно взволнован, прокручивая все это в своей голове.

– Получается, что Накама – ронин, или то, что вы называете инакомыслящий, или то, что я бы назвал революционер?

– Да, сэр. Извините меня, сэр, могу я присесть? – дрожащим голосом произнес Тайрер, страстно желая выплеснуть всю правду об этом человеке и страшась сделать это.

– Конечно, конечно, Тайрер, простите, что не предложил этого сразу, но сначала налейте себе еще шерри, а мне принесите бокал джина. – Сэр Уильям посмотрел ему вслед, в восторге от своего помощника, но при этом несколько обеспокоенный. Годы общения с дипломатами, шпионами, полуправдами, ложью и самой наглой дезинформацией подавали ему тревожные сигналы: от него что-то скрывают. Он принял свой бокал. – Спасибо. Возьмите вон тот стул, он самый удобный. Ваше здоровье! Должно быть, вы очень хорошо говорите по-японски, раз сумели столько разузнать за такое короткое время, – небрежным тоном произнес он.

– Нет, сэр, сожалею, это не так, но я трачу на изучение языка все свое время. С Накамой это, ну, большей частью терпение, жесты, несколько английских слов и японские слова и фразы, которые мне дал Андре Понсен, он оказывает мне огромную помощь, сэр.

– А Андре известно то, что рассказал вам этот человек?

– Нет, сэр.

– Ничего ему не говорите. Ничего совершенно. Еще кто-нибудь знает?

– Нет, сэр, кроме Джейми Макфея. – Тайрер сделал глоток шерри. – Он уже знал немного и, ну, он очень убедителен и… в общем, он вытянул из меня про сёгуна.

Сэр Уильям вздохнул.

– Да, Джейми убедителен, чтобы не сказать больше, и всегда осведомлен гораздо лучше, чем говорит.

Он откинулся на спинку удобного вращающегося кожаного кресла, потягивая свой джин и обдумывая со всех сторон эту новую бесценную информацию, уже перестраивая свой ответ на сегодняшнее грубое послание, прикидывая, как далеко он может пойти и насколько можно доверять сведениям Тайрера. Как всегда в подобных обстоятельствах, он вспоминал прощальное напутствие постоянного заместителя министра.

– Касательно Накамы, – сказал он. – Я соглашусь с вашим планом, Филип… вы позволите мне называть вас Филип?

Тайрер зарделся от удовольствия при этом внезапном и неожиданном комплименте.

– Конечно, сэр, благодарю вас, сэр.

– Хорошо, спасибо. На данный момент я соглашусь с вашим планом, но, ради Создателя, будьте осторожны с ним, не забывайте, что все убийства европейцев были совершены ронинами, за исключением несчастного Кентербери.

– Я буду осторожен, сэр Уильям. Не волнуйтесь.

– Выудите из него все, что можно, но не говорите никому и передавайте мне всю информацию немедленно. Ради бога, будьте осторожны, всегда имейте под рукой револьвер и, если заметите в нем хотя бы малейший признак агрессивности, кричите во все горло, стреляйте в него или заковывайте в кандалы.

Следующей за британской миссией стояла американская, потом шли голландская, русская, немецкая и последней французская, и в ней в тот вечер, в своей комнате, Анжелика одевалась к столу с помощью А Со. Ужин, который Сератар давал ей и Малкольму, чтобы отпраздновать их помолвку, должен был начаться через час. После ужина будет музыка.

– Но не играйте слишком долго, Андре, скажите, что вы устали, – заранее предупредила она Понсена. – Пусть у вас останется побольше времени на ваше поручение, хорошо? Мужчины такие счастливчики.

Она и радовалась, и огорчалась тому, что переехала. Так разумнее, лучше, думала она. Через три дня я смогу вернуться обратно. Новая жизнь, новая…

– Сто плохо, мисси?

– Ничего, А Со. – Анжелика заставила себя не думать о том, что ей вскоре предстоит вынести, и поглубже запрятала свой страх.

Совсем недалеко на той же улице, в лучшем месте на берегу стояла фактория Струана, ярко освещенная, как и фактория компании «Брок и Сыновья» по соседству: в обоих зданиях многие клерки и менялы еще продолжали работать. Сегодня Малкольм Струан расположился в апартаментах тайпэна, которые были гораздо больше и удобнее тех, что он занимал до сих пор, и сейчас с трудом облачался в вечерний костюм.

– Что ты посоветуешь, Джейми? Черт меня побери, если я знаю, что мне делать с матушкой и ее письмами; да только это моя растреклятая проблема, а не твоя – тебе от нее тоже достается, не так ли?

Джейми Макфей пожал плечами.

– Все это ужасно трудно для нее. С ее точки зрения она права, она ведь только желает тебе добра. Думаю, она смертельно боится за твое здоровье: ты так далеко, и она не может приехать. И из Иокогамы делами компании заниматься нельзя, все сосредоточено в Гонконге. Через несколько дней «Китайское Облако» прибудет сюда из Шанхая, потом сразу же возьмет курс в Гонконг. Ты вернешься вместе с ним?

– Нет, и, пожалуйста, довольно об этом, – резко произнес Струан. – Я скажу тебе, когда мы, Анжелика и я, соберемся уехать. Я от всей души надеюсь, что на «Китайском Облаке» не будет матери – это явилось бы последней каплей. – Струан наклонился, чтобы натянуть сапоги, но не смог, боль была слишком сильна. – Извини, ты не мог бы помочь? Спасибо. – Потом у него вырвалось: – В Христа Бога мать ети эту немощность, она доводит меня до иступления.

– Могу себе представить. – Макфей скрыл свое удивление. Впервые за все годы он услышал от Струана такое крепкое выражение. – Со мной было бы то же самое, нет, не то же самое, еще в тысячу раз хуже, – мягко добавил он, с симпатией глядя на него, восхищаясь его мужеством.

– Когда мы поженимся и все это ожидание закончится, когда все уляжется и утрясется, я буду в полном порядке. – Струан с трудом воспользовался ночной вазой, это было всегда болезненно, и увидел в моче кровь. Вчера, когда она появилась снова, он сказал об этом Хоугу, и Хоуг ответил: ничего страшного.

– Тогда почему у вас такой встревоженный вид?

– Вовсе не встревоженный, Малкольм, просто озабоченный. С такими серьезными ранениями внутренних органов при заживлении следует уделять внимание любым мелочам…

Струан закончил с вазой, доковылял до кресла у окна и с благодарностью опустился в него.

– Джейми. Мне нужна от тебя услуга.

– Конечно, все что угодно. Что я могу для тебя сделать?

– Не можешь ли ты… ну… мне необходима женщина. Не мог бы ты договориться с кем нужно в Ёсиваре.

Джейми был поражен.

– Я… да, полагаю, да. – Потом он добавил: – А разумно ли это?

Порыв ветра загремел ставнями, нагнул деревья и пробежал по садам, ероша кусты и клумбы, со стуком сбросил несколько непрочно державшихся черепичных плашек на землю, распугав крыс, которые копошились в кучах мусора, валявшихся прямо посреди Хай-стрит, и облепили берега вспухшего зловонного канала, служившего Поселению канализацией.

– Нет, – ответил Малкольм.

В полумиле от фактории Струана, рядом с Пьяным Городом, в ничем не примечательном домике японской деревни Хирага голым лежал на животе, ему делали массаж. С виду дом был самым обычным: выходящий на улицу фасад обветшал, похожий на все остальные, вытянувшиеся по обе стороны узкой грунтовой дороги; каждое из этих строений служило домом, складом и в дневное время лавкой. Внутри же, как и во многих домах, принадлежавших купцам позажиточнее, все сверкало чистотой, полировкой, здесь было просторно, чувствовалась заботливая рука. Это был дом сёи, деревенского старосты.

Молодая, двадцати с небольшим лет, массажистка была слепой, крепкого телосложения, с добрым лицом и мягкой улыбкой. По древней традиции, соблюдавшейся почти во всей Азии, слепые люди имели своего рода монополию на это искусство, хотя существовали массажисты и с нормальным зрением. Опять же по древней традиции, слепые люди были неприкосновенны и могли чувствовать себя в полной безопасности.

– Вы очень сильный человек, самурай-сама, – произнесла она, нарушив молчание. – Те, с кем вы сражались, должны быть мертвы или ранены.

Некоторое время Хирага не отвечал, наслаждаясь сильными надавливаниями ее мудрых пальцев, которые отыскивали на его теле сжавшиеся в плотные узлы мышцы и расслабляли их.

– Возможно.

– Пожалуйста, позвольте мне предложить, у меня есть немного особого масла из Китая, которое поможет быстро залечить ваши раны и ушибы.

Он улыбнулся. Это был распространенный прием получения с клиента дополнительных денег.

– Хорошо, используй его.

– О, но вы улыбаетесь, почтенный самурай! Это не хитрость, чтобы заработать побольше денег, – тут же добавила она, пока ее пальцы продолжали разминать его спину. – Секрет масла передал мне мой дедушка, который тоже был слепым.

– Как ты узнала, что я улыбнулся?

Она рассмеялась, и звук ее смеха напомнил ему жаворонка, порхающего в рассветных потоках воздуха.

– Улыбка начинается во многих частях вашего тела. Мои пальцы слушают вас – ваши мышцы и иногда даже ваши мысли.

– И о чем же я думаю сейчас?

– О сонно-дзёи. А, я была права! – Снова этот смех, который приводил его в замешательство. – Но не бойтесь, вы ни единым словом не выдали себя, хозяева ничего никому не говорили, я не скажу, но мои пальцы говорят мне, что вы редкий мастер владения мечом, лучший из всех, кому я делала массаж. Вы определенно не бакуфу, следовательно, вы должны быть ронином, ронином по собственному выбору, поскольку вы гость в этом доме и, следовательно, сиси, первый сиси, который посетил нас. – Она поклонилась. – Вы оказали нам честь. Если бы я была мужчиной, я бы посвятила свою жизнь сонно-дзёи.

Твердым как сталь кончиком пальца она специально надавила на нервный центр и почувствовала, как по его телу пробежала болевая дрожь. Ей было приятно, что она могла помочь ему больше, чем он представлял себе.

– Прошу простить меня, но это точка очень важна, она вернет вам молодость и ваши соки буду течь не иссякая.

Он крякнул, боль раздавливала его, прижимая к футонам, но была странно приятной.

– Твоя бабушка тоже была массажисткой?

– Да. В моем роду по крайней мере одна девочка из каждого второго поколения рождается слепой. В этой жизни была моя очередь.

– Карма.

– Да. Говорят, что теперь в Китае отцы или матери нарочно ослепляют одну из своих дочерей, чтобы она получила работу на всю свою жизнь, когда вырастет.

Хирага никогда раньше не слышал об этом, но поверил в возможность такого и вспыхнул от негодования.

– Мы не китайцы и никогда ими не будем, а однажды мы покорим Китай и цивилизуем его.

– Ииии, прошу простить, что я нарушила вашу гармонию, господин, пожалуйста, извините меня, о, очень прошу простить меня. А, уже лучше, еще раз простите, мне очень жаль, пожалуйста, извините меня. Вы говорили, господин… цивилизовать Китай? Как это хотел сделать диктатор Накамура? Это возможно?

– Да, однажды это станет возможным. Нам предначертано владеть Троном Дракона, так же как тебе предначертано делать массаж и не болтать лишнего.

Она опять мягко рассмеялась.

– Да, господин.

Хирага вздохнул, когда ее палец отпустил нажатую точку, оставив вместо боли глубокое, успокаивающее, теплое свечение. Значит, всем известно, что я сиси, подумал он. Сколько времени пройдет, прежде чем меня предадут? Почему бы нет? Два коку – это целое состояние.

Найти это убежище было нелегко. Когда он вошел в деревню, его окружило пораженное молчание, ибо вот стоял самурай, самурай без мечей, выглядевший как дикарь. Улица мигом опустела, за исключением тех, кто оказался рядом с ним, все они попадали на колени и замерли, ожидая своей участи.

– Ты, старик, скажи, где у вас тут ближайший рёкан – гостиница.

– У нас нет гостиницы, господин, в ней нет нужды, господин, – пробормотал старый лавочник. Подстегиваемый страхом, он бестолково затараторил дальше: – в ней нет нужды, потому что наша Ёсивара совсем рядом, она больше, чем многие города, там десятки мест, где вы можете остановиться, больше сотни девушек, не считая прислужниц, три настоящих гейши и семь учениц, это в той стороне…

– Довольно! Где дом вашего сёи?

– Вон там, господин.

– Где, идиот? Встань и покажи мне дорогу.

Все еще кипя от гнева, он последовал за ним по улице, испытывая огромное желание выдавить глаза, следившие за ним из каждой щели, и раздавить шепот, поднимавшийся у него за спиной.

– Мы пришли, господин.

Хирага взмахом руки отпустил его. Вывеска снаружи открытой лавки, в которой лежало полно всевозможных товаров, но не было ни одного человека, гласила, что это был дом и контора Ити Рёси, сёи, торговца рисом и банкира, агента Гъёкоямы в Иокогаме. Гъёкояма были зайбацу – это слово означало семейный бизнес, состоявший из тесно связанных в одну систему предприятий, – и обладали огромной властью в Эдо и Осаке как оптовые торговцы рисом, пивовары, винокуры и в первую очередь банкиры.

Он взял себя в руки. С большой осторожностью и вежливостью он постучал, присел на корточки и стал ждать, стараясь не замечать боль от побоев, которые получил в драке с патрулем из десяти солдат. По прошествии некоторого времени в открытую лавку вышел мужчина средних лет с волевым лицом, сел на колени и поклонился. Хирага поклонился в ответ, как равному, сказал, что его зовут Накама Отами и упомянул, что его дед тоже был сёей, не говоря где именно, но рассказав достаточно, чтобы его собеседник убедился в том, что это правда, потом, заметив, что в деревне нет рёкана, где можно было бы остановиться, он осведомился, не окажется ли у сёи комнаты для платящего гостя, которая была бы не занята на данный момент.

– Мой дед тоже имеет честь вести дела с зайбацу Гъёкоямы – его деревни продают через них весь свой урожай, – вежливо сказал он. – Вообще-то я бы хотел просить вас отправить им в Осаку мое денежное поручение и был бы признателен, если бы вы ссудили мне немного денег под его залог.

– Эдо ближе, чем Осака, Отами-сан.

– Да, но Осака удобнее для меня, чем Эдо, – ответил Хирага, не желая рисковать: в Эдо информация могла бы просочиться к бакуфу. Он поймал на себе оценивающий взгляд сёи, холодный и без тени страха, и спрятал поглубже свою ненависть, ибо даже даймё приходилось быть осторожными, когда они имели дела с кланом Гъёкояма или их агентами, даже Огаме, правителю Тёсю. Все знали, что Огама должен им огромные суммы, и доходы за несколько будущих лет были уже отданы в залог в качестве обеспечения этих займов.

– Моя компания почитает за честь служить старым клиентам. Пожалуйста, как долго вы желали бы пробыть в моем доме?

– Несколько дней, если это не причинит вам неудобств. – Хирага рассказал ему о Тайрере и о проблеме с солдатами, но только потому, что был уверен, что новость об этом уже опередила его.

– Вы можете остаться по меньшей мере на три дня, Отами-сан. Прошу прощения, но вы должны быть готовы уйти быстро в случае неожиданной облавы, днем или ночью.

– Я понимаю. Благодарю вас.

– Пожалуйста, извините меня, но я бы хотел получить документ, подписанный этим Тайрой, или еще лучше предводителем всех гайдзинов, который приказывал бы мне открыть для вас мой дом, если или когда бакуфу появятся здесь.

– Я позабочусь об этом. – Хирага поклонился в знак признательности, пряча раздражение, которое вызывали в нем все эти ограничения. – Благодарю вас.

Сёя приказал прислужнице подать чай и письменные принадлежности и смотрел, как Хирага составляет поручение, в котором тот просил снять указанную сумму со счета Синсаку Отами, тайного условного имени его отца. Хирага подписал его и поставил свою печать, после чего подписал и поставил печать на расписке для Рёси, который согласился выдать вперед половину суммы под обычные два процента в месяц на три месяца, необходимые для доставки документа в Осаку и свершения сделки.

– Вы хотите получить деньги наличными?

– Нет, спасибо, у меня еще есть несколько обанов, – преувеличивая, ответил Хирага, у которого их осталось всего два. – Пожалуйста, откройте мне счет и вычитайте из него плату за комнату и пищу, мне понадобится одежда, мечи, и не могли бы вы найти мне массажистку.

– Конечно, Отами-сан. Относительно одежды, слуга покажет вам то, что у нас есть. Выбирайте что пожелаете. Что же до продающихся у нас мечей, – Рёси пожал плечами, – те, что у меня есть, всего лишь игрушки для гайдзинов и едва ли достойны вашего внимания, но вы можете взглянуть на них. Возможно, я смогу достать вам подходящие. А сейчас я покажу вам вашу комнату и ваши отдельные вход и выход – дом охраняется днем и ночью.

Хирага последовал за ним. Рёси ни слова не сказал о его наготе или синяках, не задал ни единого вопроса.

– Добро пожаловать в мой бедный дом, это честь для нас, – сказал он и оставил его одного.

Вспомнив, как это было сказано, Хирага вдруг почувствовал, как мурашки побежали у него по коже – внешне так вежливо и почтительно, но со смертельной угрозой в глубине.

Отвратительно, подумал он, отвратительно, что нас, самураев, держат в нищете продажные даймё, сёгуны, бакуфу и заставляют брать в долг у этих низкородных зайбацу, которые не представляют из себя ничего, кроме грязных алчных торговцев, но ведут себя так, словно их деньги дают им власть над нами. Клянусь всеми богами, когда император вернет себе власть, мы сведем все счеты, купцы и зайбацу заплатят…

В тот же миг он почувствовал, что ее пальцы замерли.

– В чем дело, господин? – испуганно спросила массажистка.

– Ничего, ничего. Пожалуйста, продолжай.

Ее пальцы подчинились, но теперь их прикосновение стало иным, и в комнате появилась напряженность.

Это была комната на восемь циновок, с футонами, набитыми пухом, татами высокого качества и сёдзи, недавно обклеенными новой промасленной бумагой. В нише такоямы стояли масляная лампа, икебана, и висел маленький свиток с избражением широкого пейзажа: единственным жилищем на нем был крошечный домик в бамбуковой роще с еще более крошечной фигуркой женщины, одиноко стоящей на пороге и вглядывающейся в даль – рядом были написаны строки любовного стихотворения.

Ждет,

Слушая, как дождь

Мерно стучит о дождь.

Так одинока, так полна надежды на возвращение своего возлюбленного.

Хирага начал погружаться в сон, когда дверь отодвинулась в сторону.

– Извините меня, господин. – Слуга опустился на колени и сказал встревоженно: – Прошу простить, но снаружи стоит простолюдин, который заявляет, что знает вас, просит пустить его к вам, очень жаль, что приходится беспокоить вас, но он очень настойчив и…

– Кто он? Как его имя?

– Он… не назвал себя, и вас он не спрашивал по имени, господин, просто повторял: «Скажите самураю: Тодо брат Дзёуна».

В следующее мгновение Хирага уже был на ногах. Накинув на себя юкату, он попросил массажистку прийти завтра в это же время и отпустил ее, переместился поближе к двум мечам, которые взял на время, пока сёя не найдет ему лучшие, и опустился на колени лицом к двери, готовый наступать или обороняться.

– Пришли его сюда и проследи, чтобы нам не мешали.

Худой, грязный молодой крестьянин в рваном кимоно смиренно просеменил по коридору и опустился на колени перед дверью.

– Благодарю вас, господин, благодарю вас, что впустили меня, – пролепетал юноша, потом поднял голову, и лицо его осветилось широкой бессмысленной улыбкой; у него не было передних зубов. – Благодарю вас, господин.

Хирага гневно воззрился на него, потом охнул от изумления:

– Ори? Но… но это невозможно! – Он вгляделся повнимательнее и увидел, что зубы спереди были просто зачернены как часть нового облика, но при тусклом свете создавали полную иллюзию выбитых. Однако нельзя было ошибиться в том, что Ори больше не выглядел как самурай: узел волос на макушке был срезан и все волосы по бокам и сзади были грубо обстрижены до длины двухнедельной щетины, покрывавшей теперь некогда выбритую часть его головы.

– Как так? – беспомощно спросил он.

Ори ухмыльнулся и пересел ближе к нему.

– Бакуфу ищут ронинов, а? – прошептал он, чтобы его не могли услышать те, кто, как они оба знали, сейчас их подслушивают. – Я не стал от этого меньше самураем, зато теперь я могу пройти любую заставу, а?

Воздух с шипением вырвался изо рта восхищенного Хираги.

– Ты прав. Это ты блестяще придумал, сонно-дзёи не зависит от прически. Так просто – мне бы это никогда не пришло в голову.

– А вот мне пришло вчера ночью. Я тут все думал над твоей проблемой, Хирага, и…

– Осторожно. Здесь меня зовут Накама Отами.

– А, вон оно как! Хорошо. – Ори улыбнулся. – Я не знал, как тебя называть, поэтому и воспользовался вымышленным именем.

– Тодо и остальных нашли?

– Нет, о них по-прежнему нет никаких известий. Должно быть, они мертвы. Мы слышали, что Дзёуна казнили как обыкновенного преступника, но до сих пор не знаем, как им удалось его поймать.

– Зачем было приходить сюда, Ори? Это слишком опасно.

– Не в таком виде, и не ночью, а мне нужно было проверить нового Ори и увидеть тебя. – Он смущенно провел ладонью по коротким волосам, почесывая кожу под ними; его лицо было гладко выбрито. – Ощущение ужасное, я чувствую себя грязным, каким-то опустившимся, но ладно, теперь я беспрепятственно смогу добраться до Киото. Я отправлюсь туда через два дня.

Хирага недоуменно смотрел на его голову, все еще не придя в себя от поразительной перемены.

– Уже если что и способно сделать твое путешествие безопасным, то эта уловка сделает его таким, за исключением того, что теперь все самураи станут принимать тебя за простолюдина. Как ты сможешь носить мечи?

– Когда мне понадобятся мечи, я надену шляпу. А так у меня есть вот это. – Ори сунул здоровую руку в рукав и извлек оттуда двухствольный «дерринджер».

Лицо Хираги вновь радостно осветилось.

– Ииии, великолепно! Где ты его раздобыл?

– Фудзико. Она продала его мне вместе с коробкой патронов. Один из клиентов подарил ей его, когда уезжал из Йокогмы. Ты только вообрази себе! Какая-то шлюха низкого разряда обладает таким сокровищем.

Хирага осторожно взял пистолет, взвесил его на руке, прицелился, потом приподнял защелку, чтобы посмотреть на два бронзовых патрона, аккуратно сидевших в стволах.

– Ты, без сомнения, смог бы убить двух человек, прежде чем убили бы тебя, если бы стоял достаточно близко.

– Хватит и одного, чтобы появилось время убежать и раздобыть какие-нибудь мечи. – Ори, прищурившись, посмотрел на Хирагу. – Мы слышали про солдат. Я захотел убедиться, что с тобой все в порядке. Бака! Мы отправимся в Киото вместе и оставим это место собакам, пока не сможем вернуться с большим подкреплением.

Хирага покачал головой и рассказал ему, что произошло на самом деле, потом о разговоре с Тайрером и об открытии, что между англичанами и французами существует вражда, возбужденно добавив:

– Это один из клиньев, который мы можем вбить между ними. Мы сделаем так, что они станут драться друг с другом, пусть они сами убивают друг друга, а? Я должен остаться, Ори. Это только начало. Мы должны узнать все, что они знают, научиться думать как они, тогда мы сможем их уничтожить.

Ори нахмурился, перебирая в голове доводы за и против – хотя он и не простил Хираге того, что тот заставил его потерять лицо и снять ее крест, он, однако, должен был защищать сонно-дзёи.

– В таком случае, если ты станешь нашим шпионом, тебе нужно будет во всем походить на них и вгрызаться в их общество подобно клещу, изображать из себя друга гайдзинов, даже носить их одежду. – В ответ на ошеломленный взгляд Хираги он добавил: – А почему бы нет? Это еще больше защитит тебя, и им будет легче принять тебя к себе, neh?

– Но почему они вообще должны принимать меня?

– Они не должны, но они глупы. Тайра будет твоим главным орудием. Он сможет договориться об этом, приказать. Он мог бы настоять на этом.

– С какой стати?

– В обмен на Фудзико.

– А?

– Райко дала нам ключ: гайдзины не такие, как мы. Они предпочитают спать всегда с одной и той же женщиной. Помоги Райко понадежнее завлечь его в их сети, тогда он станет твоим ручным псом, потому что ты будешь его незаменимым посредником. Завтра скажи ему, что даже хотя ты очень зол на солдат, это была не его вина. Поэтому с огромным трудом ты проник в Ёсивару и договорился, что Фудзико будет ждать его завтра вечером и «прошу прощения, Тайра-сама, мне было бы легче устраивать эти свидания, если бы у меня была настоящая европейская одежда, чтобы проходить через заставы и так далее». Давай ему девушку или не давай, подцепи его на этот крючок и крути им как хочешь. А?

Хирага тихо засмеялся.

– Лучше тебе остаться здесь и не ходить в Киото, твой совет слишком ценен.

– Кацумату необходимо предупредить. Теперь, эта чужеземная женщина?

– Завтра я узнаю точно, где она живет.

– Хорошо. – Ветер усилился, и порыв пробежал по дому, потрескивая бумагой на деревянных рамах; пламя масляной лампы затанцевало. Ори смотрел на него. – Ты ее видел?

– Нет еще. Слуги Тайры, мерзкое китайское отребье, не говорят ни на одном языке, который бы я понимал, поэтому у них я ничего не смог выяснить, но самое большое здание в Поселении принадлежит тому человеку, чьей женой она должна стать.

– Она живет там?

– Я не уверен, но… – Хирага вдруг замолчал: новая неожиданная мысль ворвалась в его сознание. – Послушай, если они меня примут, я смогу бывать где угодно, смогу выведать все об их обороне, подниматься на борт их военных кораблей и…

– И в одну из ночей, – тут же продолжил Ори, опережая его, – нам, возможно, удалось бы захватить один из них или потопить.

– Да. – Лица обоих осветились при этой мысли, пламя лампы трепетало, отбрасывая причудливые тени.

– Если будет подходящий ветер, – тихо сказал Ори, – южный ветер, как сегодня, с помощью пяти или шести сиси и нескольких бочонков масла, заранее расположенных на нужных складах… даже это не обязательно: мы сможем изготовить зажигательные заряды и устроить пожар в Ёсиваре. Ветер погонит пламя на деревню, а с нее огонь перекинется на Поселение и сожжет его до тла! Neh?

– А корабль?

– В суматохе мы на веслах подберемся к самому большому. Мы бы могли это сделать с легкостью, neh?

– Не с легкостью, но какая победа!

– Сонно-дзёи!

21

Четверг, 16 октября

– Войдите! А, доброе утро, Андре, – сказала Анжелика с теплотой, выдававшей ее обеспокоенность. – Вы очень пунктуальны. У вас все хорошо?

Понсен кивнул, закрыл дверь маленькой комнатки на первом этаже французской миссии, соединявшейся с ее спальней и служившей ей будуаром, вновь поражаясь ее внешнему спокойствию и способности говорить о пустяках. Он вежливо склонился над ее рукой, легко коснулся ее губами, потом сел напротив. Комнатка была бедной, несколько старых стульев, кушетка, письменный стол, оштукатуренные стены, несколько дешевых написанных маслом картин современных французских живописцев Делакруа и Коро.

– Армия приучила меня: пунктуальность в ряду добродетелей стоит на втором месте после святости.

Она улыбнулась его шутке.

– Л-ла! Я и не знала, что вы служили в армии.

– Меня призвали на год в Алжир, когда мне было двадцать два года, после университета – ничего особенно выдающегося, просто помогал подавить одно из их нескончаемых восстаний. Чем скорее мы полностью покончим с подстрекателями и аннексируем всю Северную Африку, сделав ее французской территорией, тем лучше. – Он рассеянно махнул рукой, отгоняя мух, и внимательно посмотрел на нее. – Вы выглядите еще прекраснее, чем всегда. Ваше… ваше состояние идет вам.

Ее глаза потеряли свой цвет и холодно блеснули, как кремень. Она плохо провела последнюю ночь: кровать в этой неопрятной, жалкой комнатке была неудобной. В самый глухой предрассветный час ее тревоги взяли верх над ее самообладанием, и она сильно разнервничалась по поводу того, что так поспешила, оставив свои апартаменты рядом со Струаном и весь тамошний комфорт. С восходом солнца настроение у нее не улучшилось, и ею опять овладела та же всепоглощающая мысль: мужчины – причина всех ее бед. Месть будет сладостна.

– Вы имеете в виду мое будущее состояние замужней женщины, да?

– Разумеется, – ответил он после едва уловимой паузы, и она спросила себя, что с ним такое и почему он был так груб и выглядел так отрешенно, совсем как вчера вечером, когда музыка звучала, словно заводная, без той страстности, какую он обычно вкладывал в нее. Под глазами у него образовались темные круги, и черты лица как бы заострились.

– Что-нибудь случилось, мой дорогой друг?

– Нет, дорогая Анжелика, ничего, ничего совершенно.

Лжец, подумала она. Почему все мужчины так много лгут, и другим, и самим себе?

– Все получилось удачно?

– Да и нет.

Он знал, что она сгорает от нетерпения и тревоги, и ему вдруг захотелось заставить ее скорчиться от боли, захотелось посильнее раздуть сжигавшее ее пламя, чтобы она закричала в страшных муках и заплатила ему за Хану.

Ты сошел с ума, подумал он. Анжелика здесь ни при чем. Это правда, но из-за нее вчера вечером я пошел в Трех Карпов и увиделся с Райко, и пока мы беседовали на нашей смеси японского, английского и пиджина, я вдруг почувствовал, что та, другая, ночь была всего лишь отвратительным кошмаром и что в любой момент здесь сейчас появится Хана, и я увижу смех, притаившийся в ее глазах, мое сердце поплывет, как всегда, и мы оставим Райко и будем мыться вместе в ванне, играть там, поужинаем вдвоем и не торопясь займемся любовью. И когда я осознал всю правду, осознал, что Хана ушла навсегда, а мои внутренности и мозг пожирают черви, плодящиеся беспрестанно, меня едва не вырвало.

– Райко, я должен знать, кто были эти три клиента.

– Прошу прощения, Фурансу-сан, я уже говорила раньше: ее мама-сан мертва, слуги дома разбежались, гостиница Сорока Семи Ронинов сгорела.

– Должен же быть какой-нибудь способ разы…

– Нет никакого. Очень жаль.

– Тогда расскажите мне правду… правду о том, как она умерла.

– С вашим ножом в ее горле, прошу прощения.

– Она сделала это? Харакири?

Райко ответила все тем же терпеливым голосом, тем самым голосом, который пересказывал ту же самую историю и давал одни и те же ответы на одни и те же вопросы уже в десятый раз:

– Харакири – это древний способ, почетный способ, единственный способ искупить зло. Хана предала вас и нас, владельцев, клиентов и саму себя – такова была ее карма в этой жизни. Что тут еще можно сказать. Прошу прощения, не тревожьте ее покой. Ее сороковой день после дня смерти, ее день ками, когда человек возрождается или становится ками, уже прошел теперь. Пусть ее ками, ее дух, упокоится. Прошу прощения, не заговаривайте о ней снова. А сейчас, какую другую вещь я могу сделать для вас?

Анжелика сидела прямо на своем стуле, как ее учили сидеть с самого детства, встревоженно наблюдая за ним. Одна рука лежала у нее на коленях, другой она отгоняла мух. Дважды она спрашивала: «Что вы хотите сказать этим «да и нет»?», но он ее не слышал, словно пребывал в каком-то трансе. Перед самым ее отъездом из Парижа, ее дядя был в таком же состоянии, и тетушка сказала ей:

– Оставь его в покое. Кто знает, какие демоны поселяются в голове у мужчины, когда его донимают беды и заботы.

– А какие беды его сейчас донимают, тетя-мама?

– Ах, cherie, вся жизнь превращается в одну сплошную беду, когда того, что ты зарабатываешь, не хватает на то, что нужно. Налоги разоряют нас, Париж стал помойной ямой, полной алчных распутников. Франция опять ворчит, как просыпающийся вулкан, франк дешевеет с каждым месяцем, хлеб вздорожал в два раза за последние полгода. Оставь его, несчастного человека, он делает все, что в его силах.

Анжелика вздохнула. Да, несчастный человек. Завтра я сделаю все, что смогу, и поговорю с Малкольмом, он распорядится заплатить его долги. Такой хороший человек не должен сидеть в долговой яме. Да и что у него там могут быть за долги? Несколько луи…

Она заметила, что Андре пришел в себя и смотрит на нее.

– Да и нет, Андре? Что это значит?

– Да, у них есть такое лекарство, но нет, вы пока не можете его получить, потому что вам…

– Но почему, почему они…

– Mon Dieu, наберитесь терпения, тогда я смогу рассказать вам все, что услышал от мамы-сан. Вы пока не можете его получить, потому что его нельзя принимать раньше, чем на тридцатый день, потом еще раз на тридцать пятый, кроме того, это лекарство – настой из трав – необходимо каждый раз готовить заново, чтобы оно было свежим.

Его слова не оставили камня на камне от ее простого плана: Андре должен был прямо сейчас дать ей настой или порошок, полученный им вчера ночью, она бы немедленно приняла его и отправилась в постель, притворившись, что у нее ваперы. Voila! Легкая боль в животе, и через несколько часов, самое большее через день, все было бы в полном порядке.

На мгновение она почувствовала, как весь ее мир скручивается в тугую спираль, но ей опять удалось взять себя в руки. Прекрати это! Ты одна. Ты героиня, попавшая в западню, которую расставили для тебя силы зла. Ты должна быть сильной, тебе приходится сражаться в одиночку и ты-можешь-победить-их-всех!

– Тридцать дней? – полузадушенно проговорила она.

– Да, и прием нужно будет повторить на тридцать пятый. Вы должны все точно подсчитать и…

– А что происходит потом, Андре? Оно действует быстро или как?

– Ради бога, дайте же мне закончить. Она сказала, что да, обычно оно действует сразу же. Иногда бывает, что второй раз пить его необязательно.

– А такого, что я могла бы принять прямо сейчас, нет?

– Нет. Такого лекарства нет.

– Но это-то, оно действует каждый раз? Она подтвердила это?

– Да, – ответила Райко, когда я задал ей тот же самый вопрос. – Девять раз из десяти. Если лекарство не оказывает нужного действия, существуют другие способы.

– Вы имеете в виду врача?

– Да. Лекарство обычно срабатывает, но оно очень дорогое. Я должна заплатить его изготовителю до того, как он даст его мне. Ему необходимо купить травы, вы слышите…

Андре вновь сосредоточился на Анжелике.

– Мама-сан сказала, что оно дает нужный результат, но дорого стоит.

– Дает результат? Всякий раз? И не опасно?

– Всякий раз и не опасно. Но стоит дорого. Ей придется заплатить аптекарю вперед, он должен раздобыть свежие травы.

– О, – произнесла она безмятежно, – тогда, пожалуйста, заплатите за меня, и вскоре я верну вам в три раза больше.

Его губы сжались в тонкую линию.

– Я уже ссудил вам двадцать луи. Я не богатый человек.

– Но сколько может стоить немного лекарства, Андре, самого обыкновенного лекарства? Конечно же, оно не может быть чрезмерно дорогим?

– Она сказала, для такой девушки, которой нужна такая помощь, тайная помощь, какое значение может иметь цена.

– Я согласна, дорогой Андре. – Анжелика отмахнулась от этой проблемы с теплой и дружеской улыбкой, но сердце ее ожесточилось против него за подобное торгашество. – Через тридцать дней я смогу заплатить сколько нужно, из того содержания, которое Малкольм обещал мне, но и в любом случае я уверена, я знаю, что вы сумеете достать его, такой добрый и разумный человек, как вы. Благодарю вас, мой дорогой друг. Пожалуйста, передайте ей, что сегодня ровно восьмой день после того, как у меня должны были начаться месячные. Когда лекарство будет у вас?

– Я уже сказал вам, за день до тридцатого дня. Мы сможем забрать его или послать кого-нибудь за ним накануне.

– А… а недомогание? Как долго оно продлится?

Андре чувствовал глубокую усталость, неловкость, а теперь еще и страшно злился от того, что позволил втянуть себя в эту историю, какие бы многочисленные и устойчивые преимущества она не сулила в будущем.

– Она сказала мне, это зависит от девушки, ее возраста и того, делалось ли это раньше. Если нет, все должно пройти легко.

– Но сколько дней я не смогу вставать с постели?

– Mon Dieu, она не говорила, а я не спрашивал. Я не спрашивал. Если вас интересуют детали, напишите мне список вопросов, и я постараюсь принести вам ответы. А теперь, если позволите… – Он поднялся. Она тут же дала своим глазам наполниться слезами.

– О, Андре, благодарю вас, мне так жаль, вы так добры, что помогаете мне, и мне очень жаль, что я вас расстроила. – Она всхлипнула и с удовольствием увидела, что он в тот же миг растаял.

– Не плачьте, Анжелика, вы меня не расстроили, это не ваша вина, просто… Примите мои извинения, все это должно быть так ужасно для вас, но, пожалуйста, не тревожьтесь, я принесу лекарство, когда настанет срок, и помогу всем, что в моих силах. Напишите мне ваши вопросы, и через несколько дней я дам вам на них ответы. Простите, я… я неважно себя чувствую последнее время…

Она с притворным состраданием принялась успокаивать его, а когда он ушел, взвесила все, что узнала от него, глядя на Хай-стрит через засиженные мухами занавеси, но не видя ничего.

Тридцать дней? Ладно. Я спокойно смогу прожить этот срок, ничего еще не будет заметно, думала она вновь и вновь, стараясь вселить в себя уверенность. Еще двадцать два дня значения не имеют.

Чтобы удостовериться еще раз, она достала свой дневник и начала считать. Потом пересчитала снова и остановилась на том же дне. Седьмое ноября. Пятница. День святого Теодора. Кто он? Я буду зажигать ему свечи каждое воскресенье. Не стоит помечать этот день в дневнике, подумала она, зябко поежившись. И все-таки поставила маленький крестик в углу страницы. Как быть с исповедью?

Бог понимает. Он понимает все.

Я могу подождать, но что, если…

Что, если лекарство не поможет, или Андре заболеет, пропадет или его убьют, или мама-сан предаст меня или произойдет еще что-нибудь: ведь препятствий тысячи?

Эти мысли глодали ей сердце. Они убивали в ней решимость. Настоящие слезы увлажнили ее щеки. Потом вдруг она вспомнила то, что однажды сказал ее отец, много-много лет назад в Париже, как раз перед тем, как он бросил ее и ее маленького брата…

– Да, он бросил нас, – громко сказала, впервые в жизни произнеся вслух правду. – Бросил. Mon Dieu, после всего, что я знаю о нем теперь, вероятно, это было и к лучшему. Он продал бы нас; меня бы, во всяком случае, уже давно продал.

Ее отец повторил слова своего идола, Наполеона Бонапарта:

– Мудрый генерал всегда заранее подготовит линию отступления, откуда потом сможет нанести сокрушительный удар, который приведет его к победе.

Где же моя линия отступления?

Тут в ее сознании всплыло нечто, что несколько недель тому назад говорил Андре Понсен. Она улыбнулась, и все тревоги разом оставили ее.

Филип Тайрер своим самым красивым почерком заканчивал переписывать черновой вариант ответа сэра Уильяма родзю. В отличие от всех предыдущих посланий сэр Уильям на этот раз посылал оригинал на английском языке с копией на голландском, которую должен был подготовить Йоганн.

– Все, Йоганн, готово. – Он закончил написание буквы «Б» в словах «Сэр Уильям Айлсбери, К.О.Б.»[27] затейливым росчерком.

– Scheiss in mein Hut! – Лицо Йоганна расплылось в улыбке. – В жизни не видел такого почерка. Неудивительно, что сэр Уильям хочет, чтобы вы переписывали все его донесения в Лондон.

– Сигата га най! – механически произнес Тайрер. – Это не важно.

– А вы действительно работаете над ним, над японским-то, а?

– Да, работаю, и между нами, только ради бога не говорите Вилли, мне это ужасно нравится. Что вы думаете о его замысле?

Йоганн вздохнул.

– С этими джаппо думать без толку. Ежели хотите знать мое мнение, так у него, по-моему, от всех этих японских околичностей в голове повреждение сделалось.

Послание гласило:

Его Превосходительству Нори Андзё, эсквайру, главе родзю. Я получил ваше послание от вчерашнего дня и довожу до вашего сведения, что оно отвергается полностью. Если вы не выплатите оговоренную часть компенсации за убийство двух британских солдат в срок, означенная сумма будет учетверяться за каждый просроченный день.

Я с сожалением узнаю, что вы совершенно определенно не являетесь хозяевами собственного времени. Я немедленно исправлю для вас эту ситуацию. Через двенадцать дней, считая от сегодняшнего, я отправлюсь в Киото на флагмане в сопровождении всей эскадры, которая встанет на якорь в Осаке. Затем с эскортом кавалерии и обязательными шестидесятифунтовыми пушками нашей королевской артиллерии для произведения королевских салютов, я и все остальные посланники незамедлительно проследуем в Киото, дабы заступиться за вас перед его юным величеством, сёгуном Нобусадой лично или, если его не окажется на месте, перед Его Императорским Высочеством, императором Комэем лично, с обещанием воздать полные королевские почести салютом в двадцать один залп. Пожалуйста, поставьте их в известность о нашем скором прибытии. (подписано) Ее Королевского Величества министр и посол, сэр Уильям Айлсбери, К.О.Б….

– Император? Какой император? – с отвращением произнес Йоганн. – У них только и есть что этот мидако ли, микадо, как-то так его зовут, и он всего лишь вроде мелкого Папы без всякой реальной власти, не как, скажем, Пий IX, который во все сует свой нос, закрывает глаза на всякие безобразия, играет в политику и, как и все Gottverdampt католики, хочет, чтобы мы опять жарились на кострах!

– Полно вам, Йоганн, не все они такие плохие. Теперь английские католики получили право голоса и могут даже избираться в парламент, как любой другой человек.

– Чума на католиков. Я швейцарец, и мы ничего не забыли.

– Тогда почему вся личная охрана Папы состоит из одних швейцарцев?

– Они продались католикам. – Йоганн пожал плечами. – Давайте мне черновик депеши, да я примусь за работу.

– Сэр Уильям говорит, что вы отказываетесь возобновлять свой контракт.

– Пора мне двигаться дальше и расчистить место тем, кто помоложе да поумнее. – Йоганн вдруг широко улыбнулся. – Вам.

– Это не смешно. Пожалуйста, пришлите сюда Накаму, я думаю, он в саду.

– Не доверяйте этому ублюдку. Лучше смотрите за ним в оба, Филип.

Интересно, подумал Тайрер, что сказал бы Йоганн, если бы узнал о нем всю правду.

Хирага открыл дверь.

– Хай, Тайра-сан?

– Икимасо, Накама-сэнсэй, старина, хай? Давайте пойдем, хорошо? – спросил Тайрер, радостно улыбаясь и все еще удивляясь перемене, произошедшей с японцем.

Когда Хирага появился сегодня утром на рассвете, исчезли грязь и лохмотья и, самое удивительное, самурайская прическа – его короткие волосы теперь были похожи на волосы почти любого крестьянина или торговца. В своем аккуратном, накрахмаленном, но самом обычном кимоно, новой шляпе от солнца, висевшей на завязках за спиной, в новых таби и сандалиях он был похож на сына преуспевающего купца.

– Бог мой, Накама, вы выглядите потрясающе, – вырвалось у Тайрера, – эта прическа идет вам.

– Ах, Тайра-сан, – нерешительно заговорил Хирага с притворной кротостью, следуя плану, который наметили они с Ори. – Я думай, вы сто мне говорить, помогать мне бросить самурай, перестать быть самурай. Скоро идти назад Тёсю, стану крестьянин, как дед, и'ри пиво варить, и'ри саке.

– Перестать быть самураем? Это возможно?

– Хай. Возмозный. Паза'рста, нет хочу бо'рса говорить, да?

– Хорошо. Но это мудрое решение, поздравляю.

Хирага невольно пробежал ладонью по голове, коротко обстриженные с боков волосы с непривычки вызывали зуд.

– Скоро во'росы растут, Тайра-сан, как у вас будут.

– Почему бы нет? – Тайрер носил свои от природы вьющиеся волосы длинными, почти до плеч. В отличие от большинства он тщательно следил за их чистотой: над его кроватью всегда висела кружевная салфетка, на которой его мать вышила: «Превыше чистоплотности только благочестие». – Как ваши синяки?

– Я забыва'р их.

– Я забыл о них.

– А, спасибо, я забы'р о них. Есть хоросая новости, Тайра-сан. – Хирага подробно рассказал ему о том, как он ходил в Ёсивару и договорился о Фудзико на сегодняшнюю ночь. – Она васа, весь ночь. Хоросо, neh?

На мгновение Тайрер лишился дара речи. Он порывисто пожал Хираге руку.

– Спасибо. Мой дорогой друг, спасибо. – Он откинулся на спинку стула, вытащил свою трубку и предложил кисет Хираге, который отказался, с трудом удерживаясь от смеха. – Это замечательно. – Разум Тайрера, обгоняя его, устремился к ночному свиданию, сердце колотилось, чресла охватил жар. – Бог мой, замечательно!

С усилием он прогнал из головы все эти сиюминутные эротические мысли и сосредоточился на сегодняшних делах.

– Вы нашли, где будете жить в деревне?

– Да. Паза'рста, мы ходить сейчас, да?

По дороге туда, где жили японцы, Тайрер, неизменно следя за тем, чтобы их голоса звучали тихо и чтобы они не говорили по-английски рядом с прохожими, продолжал осторожно прощупывать Хирагу, добывая из него алмазы информации, среди прочих имена сёгуна и императора. Когда они подошли к жилищу сёи, он осмотрел лавку и крошечную жалкую комнатку рядом с ней, где якобы остановился Хирага. Потом он привел его назад в миссию, совершенно довольный и успокоившийся.

– Вы обратили внимание, что теперь, когда вы перестали выглядеть как самурай, вас едва замечают на улице, даже солдаты?

– Да, Тайра-сан. Вы мозете помогать мне, паза'рста?

– Все что угодно. Что вы хотите?

– Я хочет пробовать носить васа одезды, стать бо'рса как гайдзин, да?

– Отличная идея!

Когда они вернулись в миссию, Тайрер поспешил к сэру Уильяму и взволнованно передал ему имена сёгуна и императора.

– Я подумал, вы захотите их знать немедленно, сэр. Я разузнал еще кое-что: думаю, я понял его правильно, но он говорит, что все японцы, даже даймё, должны получить разрешение, чтобы посетить Киото, где живет император.

– Кто такие даймё?

– Так они называют своих королей, сэр. Но все, даже они, обязаны иметь разрешение, чтобы посетить Киото, он говорит, что бакуфу, а это, по сути, другое название сёгуната, вроде их государственной службы, боятся открыть туда свободный доступ всем. – Поначалу Тайрер старался сохранять спокойствие, но слова так и рвались из него. – Если это правда и если сёгун сейчас там, а император там постоянно, и если все власти придержащие сейчас там, тогда, отправившись туда, сэр, не шагнете ли вы тем самым через голову бакуфу?

– Вдохновенное логическое заключение, – благожелательно произнес сэр Уильям с удовлетворенным вздохом, он пришел к тому же выводу задолго до того, как Тайрер закончил свое объяснение. – Филип, думаю, я внесу изменения в послание. Возвращайтесь через час, вы очень хорошо поработали.

– Благодарю вас, сэр. – Потом он рассказал ему о новом Накаме и его новой стрижке. – Я тут подумал, что если бы нам удалось уговорить его надеть европейский костюм, он начал бы становиться все более и более податливым – разумеется, продолжая учить меня японскому, пока я учу его английскому.

– Очень разумная мысль, Филип.

– Благодарю вас, сэр, я сразу же этим займусь. Могу я послать счет к нашему меняле для оплаты?

Это несколько омрачило хорошее настроение сэра Уильяма.

– Лишних денег у нас нет, Филип, а казначейство… Очень хорошо. Но только один комплект. Вы отвечаете за то, чтобы счет был скромным.

Тайрер торопливо вышел и теперь, закончив работу над посланием, он собирался отвести Хирагу к китайскому портному, который жил дальше по улице.

На Хай-стрит было не очень многолюдно в это время дня, большинство мужчин находились в бухгалтериях своих контор, отдыхали после обеда или сидели в клубе. Несколько пьяниц сгрудились с подветренной стороны причалов, прячась от резкого ветра. На сегодня был назначен футбольный матч, флот против армии на армейском плацу, и Тайрер с нетерпением предвкушал это событие, но не встречу с Джейми Макфеем после посещения портного, на которую ему пришлось согласиться.

– Он глава представительства компании Струана в Японии, Накама-сан. Каким-то образом он узнал про вас и про то, что вы немного говорите по-английски. Ему можно доверять.

– Со ка? Струан? Человек, который женится?

– О, слуги рассказали вам о бале, устроенном в честь помолвки? Нет, мистер Макфей всего лишь их главный торговец. Женится не он, а мистер Струан, тайпэн. Вот его здание, склад, конторы, жилые апартаменты.

– Со ка? – Хирага изучил факторию взглядом. Трудно взять штурмом или пробраться вовнутрь, подумал он. Окна нижнего этажа зарешечены. – Этот Струан, также его женщина, они жить здесь?

Тайрер тотчас же подумал о Фудзико и рассеянно ответил:

– Струан живет здесь, насчет ее я не уверен. В Лондоне это здание нельзя было бы даже сравнить с обыкновенными домами, тысячами и тысячами домов. Лондон – самый богатый город в мире.

– Богаче, чем Эдо?

Тайрер рассмеялся.

– Богаче чем двадцать, чем пятьдесят Эдо, как мне сказать это по-японски?

Хирага перевел, его острые глаза подмечали все – он не поверил про Лондон, как не верил многому из того, что рассказывал ему Тайрер, считая, что тот лжет нарочно, чтобы запутать его.

Теперь они проходили мимо ряда приземистых строений, служивших миссиями, осторожно переступая через мусор, разбросанный повсюду.

– Почему разный ф'раги, паза'рста?

Тайрер хотел практиковаться в японском, но всякий раз, когда он заговаривал на этом языке, Хирага отвечал по-английски и тут же задавал новый вопрос. Все же он объяснил, показывая на флаги рукой:

– Это дипломатические миссии, вот эта русская, американская, вон там французская, а вон та прусская. Пруссия является сильной державой на континенте. Если бы я хотел сказать это…

– А, просу прочения, у вас есть карта васа мир, паза'рста?

– О да, я с радостью покажу ее вам.

Отряд солдат приблизился и промаршировал мимо, не обратив на них никакого внимания.

– Этот люди из Пруссия, – Хирага тщательно выговорил новое слово, – они тоже воевать против французский?

– Иногда. Они, без сомнения, воинственный народ, всегда с кем-нибудь воюют. У них только что появился новый король, и его главный сторонник, большой суровый князь по имени Бисмарк, пытается собрать всех, кто говорит по-немецки, в одну великую нацию и…

– Пазарста, просу прочения, Тайра-сан, нет так быстрый, да?

– А гомен насай. – Тайрер повторил только что сказанное, но медленнее, потом ответил на новые вопросы, не уставая поражаться их количеству, а также глубине и широте пытливого ума своего протеже. Он снова рассмеялся. – Мы должны заключить соглашение, один час о моем мире на английском, один час о вашем на английском, а потом один час разговора на японском. Хай?

– Хай. Домо.

Четыре всадника, направлявшихся к ипподрому, обогнали их, поздоровались с Тайрером и с любопытством посмотрели на Хирагу. Тайрер ответил на их приветствия. На дальнем конце Хай-стрит у заставы выстроившиеся в очередь носильщики с дневной партией товаров и продуктов начали проходить через таможню под бдительным присмотром самурайской стражи.

– Нам лучше поспешить, мне не хочется оказаться в этой толпе, – сказал Тайрер. Он перешел на другую сторону улицы, стараясь не вступить в конский навоз, и вдруг остановился и помахал рукой. Они проходили мимо французской миссии, Анжелика стояла у своего окна на первом этаже, отодвинув занавеси в строну. Она улыбнулась и помахала ему в ответ. Хирага сделал вид, что не заметил ее испытующего взгляда.

– Это и есть та леди, на которой женится мистер Струан, – сказал Тайрер и двинулся дальше. – Прекрасна, не правда ли?

– Хай. Это ее дом, да?

– Да.

– Доброй ночи, мистер Макфей. Все на замке.

– Спасибо. Доброй ночи, Варгаш. – Макфей подавил зевок и вернулся к записи в своем дневнике – последняя работа за день. Его рабочий стол был чист, не считая еще не прочитанных газет за две недели; поднос для входящих бумаг пустовал, зато поднос с исходящими был переполнен: ответы на бульшую часть полученных сегодня писем, заказы, составленные и подписанные коносаменты – вся эта груда ожидала, когда ее заберут на рассвете с началом нового рабочего дня.

Варгаш рассеянно почесал блошиный укус, привычное дело в Азии, и положил ключ от кладовой на стол.

– Принести вам еще одну лампу?

– Нет, спасибо, я почти закончил. До завтра.

– Завтра должны прийти тёсю насчет оружия.

– Да, я не забыл, спокойной ночи.

Теперь, когда эта часть первого этажа совершенно опустела, Макфей почувствовал себя лучше: одиночество не угнетало его, наоборот, ему нравилось быть предоставленным самому себе и он всегда ощущал спокойствие и уверенность, когда оставался один. За исключением Варгаша, все клерки, менялы и другие работники имели свою лестницу и комнаты в дальнем конце складского помещения. Дверь, через которую сообщались эти две секции здания, запиралась каждый вечер. Только А Ток и их личные слуги оставались в этой, передней, части; здесь размещались конторы и рабочие кабинеты, кладовая, где хранились все ружья, бухгалтерские книги, сейфы со всей наличностью компании в мексиканских серебряных долларах, золотых тэйлах и японских монетах и, этажом выше, их апартаменты.

Почтовый день всегда был напряженным и кончался поздно, сегодня еще позже, чем обычно, потому что, едва получив от Неттлсмита последнюю часть «Больших надежд», он бросился наверх и разделил выделенный ему час с Малкольмом Струаном, страница за благословенной страницей. Потом Джейми снова спустился к себе, восхищенный и глубоко удовлетворенный тем, что все так хорошо сложилось для Пипа и девушки и что в следующем номере альманаха будет объявлено название новой эпопеи Диккенса.

Высокие напольные часы приятно потикивали. Макфей быстро писал четким, разборчивым почерком:

М. С. был взбешен письмом своей матери, полученным с сегодняшней почтой (Пароход «Свифт Уинд», прибыл с опозданием на день, один человек смыт за борт во время шторма по выходе из Шанхая, кроме этого, корабль с большим трудом прорвался через пролив Симоносеки, где береговые батареи выпустили по нему около двадцати ядер, не причинив, правда, вреда, хвала Создателю!) Мой ответ на ту канонаду, которую миссис С обрушила сегодня на меня, был изрядно умазан медом (она еще не слышала о бале, это будет взрыв, который сметет все от Гонконга до Явы), но я сомневаюсь, чтобы он успокоил сии бурные воды.

Я сообщил ей, что А. переехала во французскую миссию, но думаю, что это ни черта не будет значить для миссис С., хотя М. С. тревожился весь день из-за того, что А не навестила его, и опять накричал на А Ток, вконец испортив ей настроение, – она, разумеется, испортила его всем остальным слугам, ай-йа!

Должен заметить, что, невзирая на всю ту боль, которую он испытывает, М. С. оказался гораздо умнее, чем я представлял себе: он прекрасно понимает бизнес в целом, механизм международной торговли и теперь разделяет мою убежденность, что в этой стране сокрыт огромный потенциал. Мы обсудили проблему Брока и согласились, что отсюда ничего сделать нельзя, но он займется ими сразу же по возвращении в Гк. Он опять отказался от предложения вернуться с пакетботом – Хоуг выжидает и мне не союзник, он говорит, что чем дольше Малкольм будет отдыхать, тем лучше – переезд по бурному морю может сильно повредить ему.

Имел первую встречу с этим японцем Накамой (имя, должно быть, вымышленное), он явно не так прост, как хочет казаться. Самурай, ронин, стоящий вне закона, который немного говорит по-английски, который готов обрезать волосы, потому что решил отказаться от самурайства, который хочет носить нашу одежду, не может быть человеком обыкновенным, и за ним надо смотреть в оба. Если хотя бы половина из того, что он говорит, правда, тогда мы сделали – с помощью Тайрера, благослови его Господь, – серьезный шаг вперед в плане нашей осведомленности о положении здесь. Жаль, что Накама совершенно не разбирается в бизнесе, его единственная полезная информация заключалась в том, что главным деловым центром Японии является Осака, а не Эдо, посему у нас появляется еще больше причин добиваться по возможности скорейшего открытия этого города. Накаму, без сомнения, следует приручать и…

В ставни легонько постучали. Он взглянул на часы – почти десять. Опоздали на час. Впрочем, ладно: азиатское время отличается от нашего.

Без всякой спешки он поднялся, сунул маленький револьвер в боковой карман своего сюртука, подошел к двери, которой пользовался только он один, и отпер ее. Снаружи стояли две женщины, закутанные в плащи с капюшонами, и слуга-мужчина. Все трое поклонились. Он знаком пригласил женщин войти, дал несколько монет слуге, который поблагодарил его, еще раз поклонился и переулком пошел назад, к Ёсиваре.

Макфей снова запер дверь.

– Хейа, Неми, ты все такая же хорошенькая, neh? – Он улыбнулся и обнял одну из них.

Девушка ответила ему лучезарной улыбкой из-под капюшона, ее глаза искрились, уже целый год она была его мусуме и шесть последних месяцев он содержал ее.

– Хейа, Дзами-сан, у вас харасо, хейа? Эта мусуме моя сестра, Сидзука. Харосенький, neh?

Вторая девушка нервно откинула капюшон, натянуто улыбнулась. Джейми протяжно выдохнул – Сидзука была такой же юной, как Неми, такой же привлекательной и благоухающей. – Хай! – сказал он, и оба почувствовали облегчение от того, что она успешно прошла первое испытание. Впервые Макфею пришлось договариваться о девушке для кого-то другого. Смущаясь, он объяснил Неми, что мама-сан должна понять: девушка нужна самому тайпэну, поэтому она должна быть особенной. Обеим девушкам было по двадцать с небольшим лет, они едва доставали ему до плеча, обе теперь чувствовали себя более свободно, хотя прекрасно понимали, что главное испытание еще впереди.

– Сидзука, я рад тебя видеть. Тайпэн очень мужчина, – мягко сказал он, потом повернулся к Неми, похлопывая себя по боку в том месте, где был ранен Струан. – Она понимать про рану, neh?

Неми кивнула, ее белые зубы блеснули.

– Хай, я объяснить, Дзами-сан! Додзо, снимать п'рась здесь и'ри наверху?

– Наверху.

Макфей проводил их наверх по огромной лестнице, ярко освещенной лампами. Неми что-то бойко тараторила новой девушке, которая во все глаза смотрела по сторонам. Он ввел в обычай время от времени посылать за Неми, чтобы она проводила ночь здесь, слуга возвращался перед самым рассветом, чтобы отвести ее назад в маленький домик, который он купил для нее на территории ее дома, гостиницы Сладоточивой Радости. В десять золотых соверенов обошлись ему пять лет аренды этого домика после многих дней торговли и жарких споров. Еще десять пошли в уплату за ее контракт на тот же срок плюс дополнительные расходы на новое кимоно раз в месяц, прическу, личную служанку, которую кормили за его же счет, и саке.

– Но, мама-сан, что, если пожар сжигать дом совсем, хейа? – спросил он, в ужасе от того, что соглашается на столь непомерную цену, хотя необычайно выгодный курс валют приносил им в большинство месяцев четыреста процентов прибыли – это означало, что почти каждый европеец мог держать лошадь, а то и две, и поглощать сколько угодно шампанского, а также, самое важное, это гарантировало Джейми, что текущие расходы Неми не превысят нескольких фунтов в год.

Мама-сан была шокирована.

– Строить как новый. Вы п'ратить по'ровина цены, справед'ривый, neh?

Неми, присутствовавшая на заключительных переговорах, рассмеялась.

Много заркий огонь в доме, Дзами-сан, много зиг-зиг, neh?

Достигнув верхней площадки, Макфей радостно обнял ее еще раз, безо всякой причины, просто потому, что она действительно стоила каждого фартинга этих денег, даря ему столько удовольствия и столько покоя. На площадке стояло большое кресло с высокой спинкой. Неми сняла плащ и капюшон, сказав второй девушке, чтобы она сделала то же самое и оставила их там. Под плащами оказались аккуратные красивые кимоно и красивые высокие прически – серые куколки, превратившиеся в ярких бабочек. Довольный собой, он постучал в дверь.

– Войдите.

Малкольм Струан сидел в кресле, зажав меж пальцами дымящуюся сигару, элегантный в своем ночном халате, но нервничающий.

– Привет, Джейми.

– Добрый вечер, тайпэн. – Обе девушки поклонились с великим почтением. Макфей даже не подозревал, что почти все о Малкольме Струане – так же как и о нем и о большинстве гайдзинов – было широко известно в Ёсиваре и служило предметом постоянных и оживленных пересудов: его огромное богатство, то, что он недавно стал тайпэном, обстоятельства его ранения и приближающаяся женитьба. – Это Сидзука, она останется с тобой. Слуга вернется за ней перед самым рассветом – все, как я тебе говорил. Я постучу сначала. Она может оказаться немного робкой, но, ну, это не страшно. Это моя мусуме, Неми, я… э… я подумал, что в первый раз будет лучше привести сюда и ее тоже, тогда все будет проще.

Обе девушки опять поклонились.

– Хейа, тайпэн, – сказала Неми, полностью владея собой, в восторге от того, что видит его, и абсолютно уверенная в своем выборе. – Сидзука сестра мой, харасо мусуме, хейа! – Она энергично кивнула и легонько подтолкнула Сидзуку вперед. Та нерешительно приблизилась к Малкольму, опустилась на колени и снова поклонилась.

– Я буду у себя, если понадоблюсь.

– Спасибо, Джейми.

Макфей тихо прикрыл дверь и прошел дальше по коридору. Его апартаменты были чистыми, мужскими и удобными. Три комнаты: гостиная, спальня, еще одна спальня – все с каминами, и ванная. На буфете их ждала нарезанная ветчина, свежий хлеб и ее любимое лакомство – свежеиспеченный яблочный пирог, яблоки были привезены из Шанхая. Саке в чаше с горячей водой и виски «Лок Лей» из собственного винокуренного завода Струанов, которое она обожала.

Едва лишь Джейми закрыл дверь на задвижку, как Неми приподнялась на цыпочки и жадно поцеловала его.

– Нет видеть сесть день, снача'ра кровать, потом мыца! – сказала она, изменяя обычный порядок. Его сердце забилось быстрее, хотя он никуда не торопился.

Она взяла его за руку, отвела в спальню и несильно толкнула на кровать, потом опустилась на колени, чтобы снять с него сапоги, и начала раздевать его, щебеча без умолку на своем едва понятном пиджине, рассказывая ему, что Ёсивара вся охвачена бурной деятельностью, Плывущий Мир процветает, не стоит беспокоиться о Сидзуке, она дорогая, но самая лучшая, и что это еще за слухи ходят всюду о войне и, пожалуйста, нам не нужна война, только бизнес, и у меня появилось новое кимоно со счастливыми рыбами карп по всей ткани, которое, ну, немножко дорогое, «но итибан, Дзами-сан, вы понравица очень. Кровать!»

Он послушно забрался под полог. Ночь была изумительной, не жаркой и не прохладной. Она развязала оби, кимоно соскользнуло на пол, вслед за ним нижнее кимоно и то, что было под ним. Совершенно нагая, без всякого чувства вины или стыда за свою наготу, как все мусуме, – одна из многих характеристик, отличавших их, и одна из тех, которые Макфей и все остальные гайдзины находили столь поразительными и достойными зависти, – Неми вынула заколки из волос, тряхнула головой, и они упали черной волной, доставая ей до талии. Потом она торжественно прошла в ванную для первого восторга этого вечера.

Она села на унитаз, дотянулась до цепочки сливного бачка и потянула. Вода с ревом устремилась в фарфоровую чашу и, как всегда, она радостно захлопала в ладоши.

Увидев это сооружение в первый раз, девушка не поверила своим глазам.

«Куда вода уходить?» – спросила она, подозрительно прищурившись. Джейми объяснял и рисовал ей картинки, но она все равно не верила ему, пока он не показал ей все трубы и не отвел ее в сад, где она увидела круглый люк отстойного резервуара – все трубы, баки для воды, котлы, унитазы, раковины, сливы и три ванны были привезены из Англии, Гонконга и Шанхая, где уже начиналось производство многих вещей для огромных рынков Индии и Азии.

Она стала умолять его позволить ей показать это своим подругам. Он с гордостью согласился, потому что это был первый опыт такого рода во всей Японии, к неудовольствию сэра Уильяма и ярости Норберта Грейфорта; по этому образцу теперь были изготовлены около дюжины работающих и неработающих копий, хотя лишь некоторые из них имели и горячую, и холодную воду: все только самое лучшее и современное, другими словами, британское, для компании Струана.

Посему экскурсии для немногих избранных по ознакомлению с ванной комнатой Дзами-сана стали самой вожделенной достопримечательностью в Иокогаме гайдзинов. Возбужденно тараторящие мусуме, похожие на стайку экзотических птиц, кланялись, с шумом втягивали в себя воздух, и дергали за цепочку под изумленное оханье и хлопанье в ладоши.

Неми вымыла руки. С довольным вздохом она скользнула к нему под покрывало.

Филип Тайрер лежал, совсем обессилев и почти засыпая. Фудзико некоторое время удобно лежала под ним, придавленная его весом, потом начала осторожно выбираться.

– Ийе, мацу. Нет, не двигайся… подожди, – забормотал он.

– Я просто хочу принести полотенце, Тайра-сан. Полотенце, вы понимаете?

– А, ах да. Понимаю, полотенце. Ты оставайся, я принесу…

– О нет, я бы потеряла лицо, это моя обязанность. Отпустите меня, пожалуйста… нет-нет, не будьте упрямым или непослушным.

Она коротко хохотнула, когда он прильнул к ней и замер, не отпуская, но она была опытна и хорошо знала свое ремесло и просто ждала. Теперь в маленькой комнатке было тихо. Ночь снаружи была ясной. Ветер шелестел ветвями деревьев и кустарника. От раздвижных окон тянуло прохладой, пока еще не зябкой и приятной. Танцующий огонек масляной лампы.

Через мгновение она выскользнула из-под него, не нарушив его покоя, и прошла в маленькую ванную с высокой, до краев наполненной горячей водой деревянной ванной, которая стояла на деревянной решетке, куда стекала вода, когда вынимали затычку. Душистое мыло, ночная ваза, свежие полотенца. Она быстро воспользовалась сначала влажным полотенцем, потом сухим.

Когда она вернулась, в руках у нее было горячее полотенце; она обтерла его тело губкой, потом вытерла насухо. Все это время глаза его были плотно закрыты, и он едва не постанывал от удовольствия, одновременно смущаясь тем, что это она так ухаживала за ним, а не он за ней.

– Ах, Фудзико-тян, ты удивительна.

– Нет, для меня это удовольствие, – сказала она, давно уже перестав смущаться или удивляться странным привычкам чужеземцев: тому, что они редко мылись, обычно мучительно стеснялись и переживали из-за любовных утех, были поразительными собственниками и, как правило, приходили в ярость, узнав, что у нее бывают другие клиенты – какая глупость! чем были они сами, как не клиентами? – или, вспыхнув, отворачивались, когда она раздевалась, чтобы доставить им удовольствие, прикрывали себя чем-нибудь, раздевшись только до половины, предпочитали совокупляться в темноте, когда каждому известно, как это волнует: видеть, рассматривать и наблюдать, или багровели от смущения, когда она прибегала к самым простым вариациям, чтобы избавить их от скучного однообразия или продлить и усилить моменты единения с богами – время Облаков, Пролившихся Дождем.

Нет, гайдзины совсем не похожи на нас. Они почти всегда предпочитают Первую Позицию с Нетерпением, иногда еще Ловлю Курочки или Время Цветения Вишни, и не дают мне никакой возможности показать свое искусство; или когда, при свете, я располагаюсь так, чтобы поиграть с Одноглазым Монахом во многие игры, способные пробудить его, как, например, Близко и Далеко, Прыжок Через Дракона, Весенняя Посадка Риса, Кража Меда, которых потребовал бы и оценил самый неопытный юнец, гайдзин дергается в сторону, твердо, но нежно притягивает меня к себе, целует в шею, крепко обнимает и мямлит что-то невнятное.

Она пробормотала:

– Теперь я буду массировать вас, пока вы не уснете.

– Не понимаю. Что сказала?

– Массировать, Тайра-сан. Вот так.

– А, теперь понимаю. Массировать, спасибо.

Ее пальцы были нежны и чудесны, и он медленно уплывал куда-то, не смея поверить своему счастью, гордясь продемонстрированной им мощью и тем, что она в полном экстазе кончила как минимум три раза, пока он не иссяк – и это ничего, что Райко предупредила его, что завтра Фудзико должна была пойти в свою деревню недалеко от Эдо, чтобы повидать больного деда, «…но только на несколько дней, Тайра-сан».

– О, прошу прощения, Райко-сан. Пожалуйста, сколько много день не будет?

– Сколько дней она будет отсутствовать. Всего три.

– А, благодарю вас. Сколько дней она будет отсутствовать? – повторил Тайрер – он заранее попросил ее и Фудзико всегда поправлять его.

Три дня. Это даст мне время прийти в себя. Бог мой, еще никогда мне не было так хорошо, как сегодня. Интересно, что случится, когда родзю получит наше послание. Я уверен, что мой совет правилен и что Накама говорит правду – Господи, мне есть за что благодарить его: сэр Уильям прямо-таки лучился, а что до Фудзико…

Убаюканный ее прикосновениями, он обмяк, и в его сознании начали вращаться, как в калейдоскопе, Накама, Фудзико, то, что он в Японии и все так необычно, он учит японский, бесконечные слова и фразы выскакивают вперед, неопрятные, неотточенные еще. Футоны были жесткие, и привыкнуть к ним было трудно, но он чувствовал себя удобно, лежа на животе, наслаждаясь ее близостью. Боже, как я устал. Мысль о «других клиентах» невыносима, подумал он. Я должен сделать ее моей, только моей. Завтра я попрошу Андре помочь мне.

Не поворачиваясь, он вытянул руку и положил ладонь ей на бедро. Гладкая шелковистая кожа.

Где бишь я остановился? Ах да, родзю. Мы покажем этим содомитам что почем. Но ведь надо же какая чертовщина: обстрелян пакетбот в Симоносеки – нам просто необходимо сделать пролив безопасным, а если чертовы бакуфу не добьются этого своими силами, значит, нам придется самим убирать оттуда эти батареи. Не забыть об осторожности, беседуя на эту тему с Накамой, он ведь тоже родом из Тёсю, это надо помнить. Интересно, мог бы я использовать его в качестве посредника? И если родзю не разберется с этими дьяволами из Сацумы, нам опять же придется раздавить их самим. Какая беспардонная наглость со стороны даймё заявлять, что он не в состоянии найти убийц Кентербери: эти ублюдки выскочили из его собственных рядов, черт подери, я сам видел, как они отрубили руку Кентербери и кровь брызнула…

Ее пальцы замерли.

– Что случилось, Тайра-сан?

Прежде чем он успел сообразить, что делает, он уже сжимал ее в объятиях, стремясь прогнать из головы Токайдо, а потом, когда дрожь утихла, он лег на спину, потянув ее за собой, и прижался к ней, ощущая всем телом ее мягкую теплоту, любя ее, испытывая огромную благодарность за то, что он с ней, ожидая, пока зло уползет назад в свою черную дыру.

Она лежала тихо и тоже ждала, думая только о том, что все это еще раз доказывает, какой гайдзины странный народ и что понять их невозможно. Ей было удобно лежать так, расслабленно прижавшись к нему, и она была рада, что первого взрыва он достиг как подобает, что ее клиент удовлетворен и посему она может спокойно считать, что заработала свою дополнительную плату.

Распределяя их свидания сегодня утром, Райко сказала ей, что повышает ей плату: «с Тайрой, только с ним, потому что тебе предстоит дополнительная работа. Помни, он мог бы стать крупной рыбой для тебя, Фудзико, твоим покровителем на долгое время, гораздо лучшим, чем Кен-тер-бери-сан, если мы будем осторожны и ты доставишь ему удовольствие. Француз говорит, что он важный чиновник, поэтому трудись усердно, чтобы он остался доволен. Говори только по-японски, никакого пиджина, стань его наставницей, ободряй его и помни, что он до смешного стеснителен и неискушен, и никогда не упоминай Кен-тер-бери. Мы притворимся, что тебе нужно отлучиться на несколько дней, но ты не волнуйся, назавтра у меня есть для тебя два клиента: днем – гайдзин и цивилизованный человек ночью…»

Заимев щедрого покровителя на год или два, я смогла бы быстро расплатиться с долгами, и жизнь стала бы гораздо приятнее, чем сейчас, когда я вынуждена принимать любого клиента, какой только изъявит желание, подумала она, потом с удовлетворением отвлеклась от настоящего, как всегда старалась делать, когда была с клиентом, и мысленно перенеслась в будущее, где жила счастливо со своим богатым мужем-крестьянином и четырьмя или пятью сыновьями. В ее сознании возникла картина их сельского дома в окружении многочисленных рисовых полей, на которых зеленели обильные всходы зимней или весенней посадки, обещая еще один богатый урожай; ее свекровь добра и довольна ею, бычок или два привязаны к плугу, цветы в маленьком саду…

– Ах, Фудзико. Спасибо тебе, ты такая чудесная!

Она теснее прижалась к нему и сказала, как он был могуч – настоящий мужчина.

– Что? – сонно спросил он. Одна из ее рук ответила, интимно коснувшись его, и он заворочался. – Нет, Фудзико, пожалуйста, сначала спать. Нет… пожалуйста, потом…

– Ах, но такой сильный мужчина, как вы… – забормотала она, спрятала подальше свою скуку и прилежно продолжила.

Ори зевнул и оторвал глаз от потайного отверстия.

– Я видел довольно, – прошептал он. – Это просто поразительно.

– Я согласен, – кивнул Хирага, тоже понизив голос. – Ужасно. То, как Фудзико принимала его, ниже всякой хулы. Бака!

– На месте Тайры я бы потребовал назад свои деньги.

– Безусловно. Бака! Она полночи не могла его подготовить, а что до него… только Первая Позиция один раз и это постоянное «скорее, скорее»! Десять толчков и пуф-ф, Порхнул через Луну, как утка.

Ори пришлось зажать рот рукой, чтобы удержаться от смеха, потом он осторожно приклеил маленькие кусочки бумаги на те отверстия, которые они проделали в дальнем углу панели-содзи. Вместе они скользнули в кусты, миновали потайную калитку в ограде и добрались до жилища Ори.

– Саке!

Полусонная служанка поставила перед ними поднос, разлила вино по чашечкам и, шаркая ногами, засеменила прочь; ей все еще было трудно не взирать с удивлением на их головы. Они выпили за здоровье друг друга и снова наполнили чашки, комната была небольшая и приятная, горели свечи, в соседней комнате уже были приготовлены спальные футоны. На низких лакированных подставках лежали мечи – Райко пошла на нарушение закона Ёсивары, запрещающего появление в ней с оружием, потому что они были сиси, потому что она видела портрет Хираги и потому что они оба поклялись сонно-дзёи не поднимать оружия против кого-либо из ее дома или против ее клиентов, кто бы они ни были, и прибегнуть к мечам только для зашиты.

– Я не могу поверить, Хирага, чтобы Тайру обманули ее притворные Моменты Единения с Богами, один за другим, прямо вот так! Ее актерская игра была ужасной. Неужели он настолько глуп?

– Это очевидно. – Хирага рассмеялся и энергично потер голову с боков и сзади. – Ииии, с копьем такого размера он действительно должен был бы заставить ее пищать от восторга… интересно, все гайдзины так устроены?

– Какая разница – в его случае этот щедрый дар пропал впустую.

– Никакой утонченности, Ори! Может быть, мне следует подарить ему книгу о ночных утехах на подушках, как девственной невесте, а?

– Лучше убить его и их всех и сжечь Поселение.

– Будь терпелив, мы это сделаем, времени еще много.

– Он – идеальная мишень, и это еще одна удобная возможность, – настаивал Ори, в голос его прокрались напряженно звенящие нотки.

Хирага посмотрел на него, и вся теплота разом исчезла из их беседы.

– Да, но не сейчас. Пока он слишком важен.

– Ты сам говорил, что, если бы мы сумели достаточно их разозлить, они обстреляли бы Эдо, а это было замечательно для нашего дела.

– Ты прав, но мы можем подождать. – Хирага ничем не выдал своей тревоги, успокаивая Ори, желая добиться от него послушания. – Тайра отвечает на все мои вопросы. Например, никто не говорил нам, что гайдзины дерутся между собой, как бешеные псы, хуже, чем даймё до Торанаги – голландцы ведь скрыли это от нас, а?

– Все они лжецы и варвары.

– Да, но должны существовать еще сотни кусочков информации, подобных этому, которые подскажут нам способ, как вертеть чужеземцами и диктовать им нашу волю. Мы должны узнать все, Ори, и тогда, после того как мы станем частью новых бакуфу, мы натравим германцев на русских, на французов, на англичан, на американцев…

Хирага поежился, вспомнив то немногое, что Тайрер рассказал ему об этой гражданской войне, ее сражениях и жертвах, о всех современных ружьях и пушках и сотнях тысяч вооруженных людей, которые участвуют в ней, о сказочной необъятности земель гайдзинов.

– Сегодня вечером он сказал мне, что военный флот англичан правит всеми океанами мира, что по их закону он вдвое сильнее, чем объединенные флоты двух следующих по значению держав, сотни боевых кораблей, тысячи пушек.

– Ложь. Он преувеличивает, чтобы испугать тебя. Он и все они хотят, чтобы мы боялись, ты так же, как все остальные. Он тоже хочет заполучить наши секреты!

– Я даю ему только то, что он, по моему мнению, должен знать. – Хирага раздраженно рыгнул. – Ори, нам необходимо узнать о них все! Эти собаки покорили бульшую часть мира – сокрушили Китай и сожгли Пекин, а французы в этом году стали правителями Кохинхина[28] и готовятся подчинить себе Камбоджу.

– Да, но французы использовали одних туземных князей против других, как британцы в Индии. Здесь же Япония. Мы не такие, как они, это Земля Богов. Даже все пушки мира не помогут им завоевать нас. – Лицо Ори исказила гримаса. – Даже если они льстивыми посулами привлекут некоторых даймё на свою сторону, даже тогда, мы, оставшиеся, уничтожим их.

– Без пушек и знаний – нет.

– Без пушек – да, Хирага-сан.

Хирага пожал плечами и налил им саке. Многие сиси разделяли слепую веру Ори и забыли Сюнь-цзы: «Знай врага своего, как знаешь самого себя, и ты победишь в ста сражениях». – Надеюсь, ты прав. Тем временем я постараюсь выведать столько, сколько смогу. Завтра он обещал позволить мне взглянуть на карту мира – он называл ее «ат'рас».

– А откуда ты знаешь, что она не будет ложной, поддельной?

– Это маловероятно. Такая вещь, как карта, должна быть настоящей. Возможно, мне даже удастся раздобыть копию, мы могли бы отдать ее перевести, и еще некоторые из их школьных учебников. – Хирага загорелся. – Тайра сказал, у них есть новые способы счета, которые преподаются в обыкновенных школах, и астрономические измерения под названием «до'р-го-та» и «сци-ро-та», – английские слова дались Хираге с трудом, – которые каким-то образом указывают им путь в океанах с фантастической точностью, в тысяче ри от земли. Бака, что я знаю так мало! Бака, что я не могу читать по-английски!

– Научишься, – сказал Ори. – Мне это не суждено. Ты станешь частью нашего нового правительства – я же никогда.

– Зачем говорить такое?

– Я поклоняюсь сонно-дзёи, я уже сложил свое предсмертное стихотворение и произнес его вслух. Я прочел его Сёрину, в ночь нападения на Токайдо. Бака, что он дал убить себя так рано. – Ори допил свое саке, разлил последние капли и заказал новую бутылочку. Прищурившись, он посмотрел на Хирагу. – Я слышал, ваш князь Огама обещает прощение любому сиси, который при всех отречется от сонно-дзёи.

Хирага кивнул.

– Мой отец написал мне об этом. Это ничего не значит для нас – для сиси из Тёсю.

– Ходят слухи, что Огама захватил Врата и владеет ими единолично. Говорят даже, что его войска опять сражаются с сацумами.

– Многие даймё выбирают неверный путь время от времени, – ровным тоном произнес Хирага; ему не нравилось, какой оборот принимает этот разговор. Он заметил, что, подвыпив, Ори становится гораздо более раздражительным и задиристым. Сегодня вечером Райко опять предупредила его, что Ори ведет себя как курящийся вулкан. – Мы все давно согласились, что никакие поступки или проступки наших наследственных правителей нас не связывают.

– Если Огама владеет Вратами, он мог бы вернуть власть императору и сделать сонно-дзёи реальностью.

– Может быть, он так и сделает, может быть, уже сделал.

Ори осушил свою чашечку.

– Я буду рад покинуть Иокогаму. Здесь воздух отравлен. Лучше тебе пойти в Киото вместе со мной. Это гнездо лжецов может заразить тебя.

– Без меня ты будешь в большей безопасности на дороге в Киото. Даже без моих волос меня могут узнать.

Неожиданный порыв ветра зашелестел соломой на крыше и стукнул полуоткрытым ставнем. Они метнули туда молниеносный взгляд, потом вернулись к вину. Саке расслабило их, но не остановило глубинных токов души, не развеяло мыслей о смерти и о сети, все туже стягивавшейся вокруг них, или о готовящейся засаде на сёгуна Нобусаду, о Сёрине и Сумомо, но больше всего о том, как быть с этой чужеземной девушкой? Хирага пока не заговаривал о ней, Ори тоже о ней еще не спрашивал, но оба ждали, оба кружили около этого главного вопроса, обоим нетерпелось начать, хотя ни тот, ни другой еще не решили твердо, как собираются поступить.

Ори нарушил молчание.

– Когда Акимото прибудет завтра, как много ты собираешься рассказать ему?

– Все, что мы знаем. Он отправится в Киото вместе с тобой.

– Нет, пусть лучше останется, тебе пригодится здесь лишний меч.

– Зачем?

Ори опять только пожал плечами.

– Два – лучше, чем один. А теперь, – тон был категоричным, – расскажи мне, где она.

Хирага описал ему здание. В точности.

– Я не заметил решеток ни на окнах, ни на боковой двери. – Весь день он размышлял, что ему делать с Ори: если Ори ворвется в здание и убьет ее, то независимо от того, останется он жив или умрет, все Поселение придет в бешенство и их злоба изольется на каждого японца, какой только окажется под рукой. – Я согласен, что она подходящая цель для сонно-дзёи, но не сейчас, когда я вхожу к ним в доверие и узнаю столь многие из их секретов.

– Такой верный удар должен быть нанесен незамедлительно. Кацумата сказал, что нерешительность равносильна поражению. Все эти секреты мы можем почерпнуть из книг.

– Я уже сказал: я не согласен.

– Сразу же, как только я убью ее, мы, все трое, подожжем Ёсивару, а вместе с ней и Поселение, и отступим в поднявшейся суматохе. Мы сделаем это через два дня, считая от сегодняшнего.

– Нет.

– А я говорю – да! Два или три дня, не больше!

Хирага подумал об этом, и об Ори, взвесив все еще раз очень тщательно с ледяной холодностью. Затем снова принял решение:

– Я-запрещаю-это.

Непререкаемость этих слов ледяной волной окатила Ори. Во второй раз за столько же дней. И оба раза из-за нее.

В комнате теперь не раздавалось ни звука. Оба сидели с бесстрастными лицами. Снаружи был слышен шум ветра. Он немного стих. Время от времени он похрустывал промасленной бумагой, наклеенной на содзи. Ори пригубил саке, кипя от гнева, он принял бесповоротное решение, но никак не показывал этого, зная, что, если бы обе его руки были так же сильны, как и раньше, и сам он оставался бы так же проворен, он уже готовился бы нырнуть за своим мечом и парировать атакующий удар, который, в случае его неподчинения, был бы неизбежен.

Ладно. В открытой схватке, даже если бы я был совершенно здоров, Хирага все равно первым бы нанес мне удар. Следовательно, он должен быть устранен с моего пути иным способом.

С твердостью, не уступающей твердости его нового врага, который решил во что бы то ни стало помешать ему, Ори пообещал себе, что не нарушит первым молчания и не потеряет таким образом лицо. Напряженность между ними стремительно нарастала. Через несколько секунд она сделалась невыносимой, вздыбилась…

Звук бегущих ног. Содзи скользнула в сторону. Райко была бледна как мел.

– Патрули бакуфу из Сыскного ведомства стоят на мосту и у ворот. Вы должны уйти. Торопитесь!

Оба пришли в ужас, забыв обо всем остальном. Они схватили мечи.

– Они заглянут в Ёсивару? – спросил Ори.

– Да, по двое и по трое, такое уже случалось, гайдзинов они обходят, но нас – нет. – Ее голос дрожал, как и ее руки.

– Есть отсюда безопасная дорога через рисовые поля?

– Она ведет куда угодно и никуда, Ори, – ответил вместо нее Хирага, который вчера разведал этот путь, как один из вариантов при отступлении. – Местность кругом плоская, ни одного укрытия на целое ри. Если они блокируют ворота и мост, они поставят своих людей и там тоже.

– Как насчет территории, где живут гайдзины, Райко?

– Поселение? Туда они никогда не заходят. Вы дол… – Она круто обернулась, испугавшись еще больше. Оба сиси наполовину выдернули мечи из ножен. В комнату вбежала бледная служанка.

– Они на нашей улице, обыскивают все дома подряд, – всхлипнула она.

– Предупреди остальных.

Девушка умчалась. Хирага постарался заставить свой мозг работать.

– Райко, где у тебя твое убежище, твой тайный погреб?

– У нас нет такого, – ответила она, ломая руки.

Вдруг Ори змеей подскользнул к ней, и она отшатнулась в страшном испуге.

– Где тайный ход в Поселение? Быстро!

Райко едва не лишилась сознания, увидев, как передвинулись его пальцы на рукоятке меча, и хотя он не угрожал ей прямо, она знала, что находится на волосок от смерти.

– Я… в Поселение? Я… я не уверена, но… но много лет назад, мне говорили… я давно забыла о нем, – дрожа, забормотала она, – я не уверена, но… но, пожалуйста, тихо следуйте за мной.

Держась рядом, они выскользнули из дома вслед за ней и углубились в кусты, не обращая внимания на ветви, цеплявшиеся за одежду и словно старавшиеся помешать им. Луна светила по-прежнему ярко, ныряя высоко в небе меж быстро бегущими облаками, которые ветер рвал на длинные космы. Подойдя к скрытой части забора между ее гостиницей и соседней, Райко нажала узловатый выступ на деревянной поверхности. Одна планка со скрипом повернулась на деревянных петлях, грязных и давно не использовавшихся.

Не беспокоя бражничавших клиентов, она прошла через этот сад в его дальний конец, через ворота попала в следующий, потом, обойдя его вдоль задней стены, прошла мимо низкого кирпичного строения, служившего сейфом для ценных вещей во время пожаров, туда, где располагались большие хранилища для воды, или колодцы – хранилища наполнялись дождевой водой и ежедневными вереницами водоносов.

Задыхаясь от быстрой ходьбы, она показала рукой на деревянную крышку одного из колодцев.

– Кажется… кажется, это здесь.

Хирага отодвинул крышку в сторону. Грубые заржавевшие железные скобы были вколочены в стену из глиняных кирпичей, образуя лестницу. Никаких признаков воды внизу. Все еще испуганная, она прошептала:

– Мне сказали, что он ведет в подземный ход… я не уверена, но мне говорили, что тоннель проходит под каналом, но вот в каком месте он выходит, я не знаю. Я совсем забыла о нем… мне нужно идти…

– Подожди! – Ори преградил ей дорогу, взял камень и уронил его в колодец. Ему ответил громкий всплеск воды внизу. – Кто все это сделал?

– Бакуфу, мне сказали, когда строили Поселение.

– Кто рассказал тебе о нем?

– Один из слуг… я не помню, кто именно, но он их видел… – Все трое оглянулись и посмотрели в сторону главной улицы. Оттуда донеслись сердитые голоса. – Я должна вернуться… – Она исчезла тем же путем, что и пришла.

Сиси с тревогой вгляделись в непроглядную темень внизу.

– Если подземный ход построили бакуфу, Ори, он может оказаться ловушкой для людей вроде нас.

В одном из домов неподалеку кто-то начал ругаться по-английски:

– Какого черта вам нужно… ну-ка назад!

Ори засунул свой длинный меч за пояс. Двигаясь неловко из-за раненного плеча, он перелез в колодец и начал спускаться. Хирага последовал за ним, задвинув крышку на место.

Чернота, казалось, становилась еще чернее с каждой ступенькой, потом ноги Ори снова обрели твердую опору.

– Осторожно, думаю, это всего лишь уступ. – Его голос звучал сдавленно и отозвался из глубины зловещим эхо.

Хирага на ощупь подобрался к нему и встал рядом. В кармане рукава у него хранилось несколько спичек, и он, чиркнув, зажег одну.

– Ииии, – возбужденно протянул Ори, – где ты достал такие?

– В миссии они валяются повсюду: эти собаки настолько богаты, что просто оставляют их где попало. Тайра сказал, что я могу брать сколько мне нужно. Смотри! – В свете догорающей спички они увидели вход в тоннель. Он был сухим, высотой в человеческий рост. В десяти футах ниже них в колодце стояла вода. В нише они обнаружили старую свечу. Хираге понадобилось три спички, чтобы зажечь ее. – Пошли.

Подземный ход вел вниз. Через пятьдесят шагов стало сыро, пол под ногами превратился в вязкую грязь, местами попадались лужи. Тухлая вода стекала по грубой крепи, дерево гнило и выглядело ненадежно. По мере того как они продвигались вперед, воздух становился все более зловонным, дышать стало трудно.

– Мы можем подождать здесь, Ори.

– Нет, не останавливайся.

Они покрылись потом, отчасти из-за страха, отчасти из-за духоты. Пламя затрещало и погасло. Выругавшись, Хирага зажег свечу и прикрыл пламя ладонью; огарок остался совсем крошечный. Он с трудом продвигался вперед, уровень воды поднимался. Крыша над их головой по-прежнему уходила вниз, вода поднялась выше колен. Ори поскользнулся, но устоял на ногах. Еще двадцать или тридцать шагов, вода все так же поднималась. Теперь она была им по пояс, свод крепи понемногу прижимался к их головам. Вперед. Свеча начала гаснуть. Снова вперед.

Хирага, ругаясь, смотрел на пламя.

– Лучше нам вернуться и переждать на сухом месте.

– Нет, продолжай идти, пока свеча не погаснет.

Впереди тоннель загибался в темноту, свод опускался, не доставая до воды совсем немного. Борясь с тошнотой, Хирага снова побрел вперед, дно под ногами было скользким. Еще несколько шагов. Его голова уперлась в дощатый свод. Еще шаг, и тут свод слегка поднялся.

– Уровень воды снижается, – объявил он, слабея от облегчения, и пошел быстрее; мерцающая полутьма воняла невыносимо. Поворот, свод поднялся еще выше. Снова вперед. Как раз перед тем, как свеча затрещала и погасла уже навсегда, они увидели сухую землю у края тоннеля и колодец, один конец которого вел наверх, а другой вниз.

Хирага ощупью пробрался вперед, ничего не видя перед собой.

– Ори, я у края тоннеля. Слушай, я брошу вниз камень. – Прошло несколько секунд, прежде чем камень, отскакивая от стен, глухо плюхнулся на дно. – Ииии, он должен уходить вниз футов на сто, а то и больше, – сказал он, и его желудок скверно заворочался.

– Зажги еще одну спичку.

– У меня осталось всего три. – Хирага зажег одну. Они увидели ржавые, ненадежные скобы, уходившие вверх, больше ничего. – Как ты узнал, что Райко известно про этот подземный ход?

– Просто вдруг пришло в голову. Тут должен был оказаться какой-нибудь тоннель… я бы построил такой, будь я на их месте. – Голос Ори звучал хрипло, он тяжело дышал. – Они могут поджидать нас наверху, в засаде. Они затолкают нас назад, или нам придется прыгать.

– Да.

– Давай скорее, я не могу здесь. Поднимайся!

Так же торопясь выбраться отсюда, Хирага поправил длинный меч за поясом. Ори нервно отступил, схватившись за рукоятку своего меча. Оба тут же встали лицом друг к другу: спасение, возможно, было рядом, но ничего еще не было решено между ними.

Спичка погасла.

В темноте они больше не могли видеть друг друга. Не думая, оба сразу отступили подальше от опасного края, прижавшись спиной к стене. Хирага, более искушенный воин, упал на одно колено, положив руку на рукоять, готовый одним ударом перерубить Ори ноги, если тот нападет, напряженно вслушиваясь, чтобы не пропустить звук извлекаемого из ножен меча.

– Хирага! – царапнул его из темноты голос Ори, отступившего еще глубже в тоннель, где он не мог его достать. – Я хочу, чтобы она умерла, я стану преследовать ее ради сонно-дзёи и себя самого. Ты хочешь остаться. Разреши эту проблему.

Хирага молча выпрямился.

– Сам решай ее, – прошипел он и тут же бесшумно поменял место.

– Я не могу. Я не могу решить ее, я уже пытался.

Хирага колебался, ожидая подвоха.

– Сначала положи свои мечи на землю.

– А потом?

– Дальше: поскольку ты одержим ею превыше сонно-дзёи, ты никогда не появишься рядом со мной в Иокогаме при оружии, ты завтра же отправишься в Киото и все расскажешь Кацумате, он главный из сиси Сацумы. Когда ты вернешься, мы это сделаем – все, как ты сказал.

– А если я не вернусь?

– Тогда я сделаю это один и сам выберу время.

Голос из темноты заскрежетал еще сильнее.

– Но она может уехать, сбежать, neh? Что, если она уедет до моего возвращения?

– Я позабочусь о том, чтобы быть в курсе всех ее передвижений, и тотчас же извещу тебя. Если ты не сможешь прибыть вовремя, я сам приму решение. Она и ее муж, если они к тому времени поженятся, могут уехать только в Гонконг. Ты – или мы – можешь последовать за ней туда. – Он слышал тяжелое дыхание Ори и ждал, готовый отразить внезапное нападение, зная, что не может доверять Ори, пока она жива и находится рядом, но полагая, что на данный момент это наилучший план. Убить его было бы большой потерей. Мне нужна его мудрость. – Ты согласен?

Он ждал. И ждал. Потом услышал:

– Да. Что еще?

– Последнее: этот крест, ты сейчас же бросишь его в колодец. – Хирага услышал внезапный злой свистящий вдох. Молчание нарастало.

– Я согласен, Хирага-сан. Пожалуйста, примите мои извинения.

Потом его острый слух уловил легкий шорох разворачиваемой ткани, что-то пролетело мимо него, и за спиной раздался звук металла, тенькнувшего о каменную стену колодца, почти тут же проглоченный им. Звук мечей, которые кладут на землю.

Хирага зажег спичку. Действительно, Ори теперь стоял беззащитный. Хирага тут же метнулся вперед, Ори в панике бросился бежать, но Хирага лишь забрал его мечи. Прежде чем спичка погасла, ему хватило времени бросить и их в колодец.

– Пожалуйста, повинуйся мне, Ори. Тогда тебе нечего боятся. Я пойду первым, подожди, пока я не окликну тебя сверху.

Скобы были источены ржавчиной, некоторые из них шатались. Подъем был трудным. Затем, далеко вверху, он с благодарностью увидел отверстие колодца, открытое небу, и песчинки звезд меж облаков. Ночные звуки, ветер и море. Он начал карабкаться дальше, но уже осторожнее. Ему потребовалась собрать все силы, чтобы тихо подтянуться на каменный венец колодца и оглядеться вокруг.

Заброшенный колодец стоял неподалеку от ограды и канала за ней, на пустыре, поросшем сорняками и заваленном мусором. Недалеко плескалось море. Развалившиеся дома, глубокие рытвины на грунтовой дороге. Глухое ворчание собаки, рыскавшей поблизости в поисках пищи. Ветер донес до него грубые голоса, распевающие какую-то лихую песню. Теперь Хирага понял, куда привел их подземный ход. Они были в Пьяном Городе.

22

Пятница, 17 октября

В свете занимающегося дня в замке Эдо Мисамото – переодетый самураем рыбак и шпион Ёси, – дрожа всем телом, сидел на коленях перед встревоженным Советом старейшин. Английская копия ответа сэра Уильяма тряслась у него в руке. Рядом с ним сидел, цепенея от ужаса, чиновник бакуфу.

– Говори, рыбак! – повторил Андзё, глава старейшин. В холодном приемном зале стояла напряженная тишина. – Ничего, если ты не понимаешь все английские слова, мы хотим знать, точно ли перевел чиновник бакуфу это послание. Так ли все говорится в послании гайдзинов? Точно так?

– Э-э, да, более или менее, да, господин, – пробормотал Мисамото, напуганный так сильно, что едва мог говорить. – Все, как господин чиновник… более или менее, господин… более… или…

– У тебя что, морские водоросли вместо языка, рыбий помет вместо мозгов? Отвечай нам скорее! Князь Торанага говорит, что ты можешь читать по-английски – так читай! – Час назад Андзё был разбужен дрожащим чиновником бакуфу, который принес ответ сэра Уильяма на голландском и английском. Андзё спешно созвал заседание Совета, на котором чиновник только что повторил свой перевод голландского текста. – Что говорится в этой бумаге на английском?

– Видите ли, господин, да, это, э-э… – Голос Мисамото замер, у него снова перехватило горло от страха.

Отчаявшись добиться от него ответа, Андзё посмотрел на Ёси.

– Это ничтожество с рыбьими мозгами ваш шпион, – произнес он с точно выверенной холодностью. – Вы придумали вызвать его сюда, пожалуйста, заставьте его говорить.

– Скажи нам, что говорится в письме, Мисамото, – доброжелательно произнес Ёси, внутренне почти слепой от гнева и отчаяния. – Никто не причинит тебе вреда. Скажи своими словами. Правду.

– Видите ли, господин, здесь все более или менее, как… более или менее, как доложил господин чиновник, господин, – запинаясь, начал Мисамото, – но это, это письмо, я не знаю всех слов, господин, но некоторые из них… ну, ну… – Его лицо перекосилось от ужаса.

Ёси подождал мгновение.

– Продолжай, Мисамото, не бойся, говори правду, какова бы она ни была. Никто не тронет тебя. Нам нужна правда.

– Видите ли, господин, предводитель гайдзинов… – Мисамото запнулся. – Он говорит, что собирается в Осаку через одиннадцать дней, как сказал чиновник, но не… но не с церемониальным визитом… – Он съежился под их пронзительными взглядами, перепуганный настолько, что теперь у него текло из носа и слюна изо рта сбегала на подбородок, потом выпалил: – Он вовсе не доволен, на самом деле он сильно разозлен, и он собирается… собирается в Осаку со своим флотом, собирается идти в Киото с пушками, шестидесятифунтовыми пушками, множеством кавалерии и солдат, чтобы встретиться с Сыном Неба и с сёгуном… он даже назвал их по именам, господин, император Комэй и мальчик-сёгун Нобусада.

Все ахнули, даже стражники, обычно невозмутимые и, как подразумевалось, ничего не слышащие. Мисамото уткнулся головой в татами и замер, не отрывая лба от пола.

Ёси показал рукой на чиновника бакуфу, который побледнел, и все внимание обратилось на него.

– Это так?

– Церемониальный визит, господин? Для ваших августейших ушей это должно быть правильным переводом… варвары грубы и неотесаны в выборе слов, и то, что они написали, должно, я искренне верю в это, быть правильно истолковано как церемониальный, государственный визит, и…

– Говорится ли тут про «пушки и кавалерию» и тому подобное?

– В принципе, господин, это пи…

– Да или нет? – почти прокричал Ёси, и все ошеломленно посмотрели на него.

Чиновник сглотнул, пораженный тем, что ему, впервые в его жизни, приказывают отвечать так прямо, и уже совершенно потрясенный тем, что его в чем-то обвиняют и что обычные правила, манеры и гладкость слога дипломатии не принимаются во внимание.

– Я с сожалением довожу до вашего сведения, что в принципе такое упоминается там, но подобная дерзость совершенно очевидно является ошибкой и…

– Почему ты не перевел все точно?

– Для августейших ушей, господин, необходимо толкование…

– Названы ли имена августейших особ? Да или нет?

– Их имена содержатся в послании, но…

– Правильно ли написаны иероглифы их имен?

– Насколько может показаться, господин, иероглифы представляются написанными пра…

– Напиши точный перевод того, что говорится в послании, немедленно. – Колючие слова прозвучали тихо, но притаившаяся за ними жестокость ударила по каждому, многократно отразившись от голых каменных стен. – Точный! Все дальнейшие послания от них или к ним делай столь же точными. Точными! Одна ошибка, и твоя голова окажется в мусорной яме. Убирайся! Мисамото, я очень доволен тобой, пожалуйста, подожди снаружи.

Оба мужчины поспешно вышли. Мисамото проклинал свою горькую судьбу и тот день, когда он согласился сопровождать Перри в Японию, полагая, что бакуфу с радостью примут его, оценив его уникальные знания, и отвалят ему целое состояние. Чиновник же клялся, что отомстит Ёси и этому лживому рыбаку прежде, чем Совет исполнит свой приговор, которого он, как разумный и чтущий незыблемые правила чиновник, не мог избежать.

Ёси первым нарушил молчание. Его мозг лихорадочно работал, определяя следующий ход в этом нескончаемом конфликте.

– Мы ни при каких обстоятельствах не можем допустить их визита в Киото при оружии! Это лишний раз доказывает то, о чем я твержу постоянно: нам нужны люди, говорящие на английском, переводчики, которым мы можем доверять, которые будут сообщать нам, что действительно говорится в их гнусных посланиях!

– Это необязательно, – проскрежетал Тояма. Его тяжелые обвисшие щеки тряслись от возмущения. – Дерзость гайдзинов оскорбительна так, что в нее нельзя поверить, она равнозначна объявлению войны. На подобную наглость и высокомерие можно ответить только кровью. – По рядам телохранителей пробежал шорох. – Это объявление войны. Хорошо. Через три или четыре дня я сам поведу войска в неожиданную атаку на Поселение и покончу с этой бессмыслицей раз и навсегда.

– Это было бы бака. Мы не смеем. Бака! – повторил Андзё больше для стражи, чем для кого-то еще: один из них вполне мог быть тайным поклонником сиси или приверженцем сонно-дзёи. – Сколько раз должен я напоминать вам: пока никаких нападений, даже неожиданных.

Тояма покраснел еще больше.

– Ёси-сан, – заговорил он, – мы могли бы раздавить их и сжечь Иокогаму, neh? Могли бы, neh? Я не в силах вынести такой позор, это уже слишком!

– Вы правы, конечно. Мы могли бы разрушить Иокогаму, с легкостью. Но Андзё-доно верно сказал – их флот неуязвим для нас. Я предлагаю продолжать делать все как раньше, – спокойно произнес Ёси, отнюдь не испытывая этого спокойствия, – мы будем кормить их жидким супом, не давая ни кусочка рыбы: мы предложим им встречу с Советом старейшин через тридцать дней, позволим им добиться сокращения этого срока до восьми дней и станем оттягивать встречу, насколько это будет возможно.

– Я встречусь с этими собаками только на поле битвы.

Ёси подавил в себе раздражение.

– Я уверен, вы поступите так, как решит родзю, но у меня есть предложение: пусть на этой встрече вас представляет подставное лицо: Мисамото.

– А? – Они все уставились на него.

– Он будет идеальной подменой.

– Этот глупый рыбак никогда не смо… – начал Андзё.

– Одетый в церемониальное облачение, обученный правильно носить его, восемь дней дают нам достаточно времени. Он уже сейчас выглядит как самурай, хотя ведет себя не как самурай. По счастью, он не глуп и так напуган, что сделает все, что мы ему прикажем, и самое главное: он будет говорить правду, которой нам очень недостает. – Ёси увидел, как Андзё покраснел. Остальные притворились, что ничего не заметили.

– А что потом, Ёси-сан?

– Дальше: мы проведем встречу здесь, в замке.

– Об этом не может быть и речи! – отрезал Андзё.

– Разумеется, сначала мы предложим Канагаву, – раздраженно сказал ему Ёси, – потом дадим им уговорить нас принять их здесь.

– Об этом не может быть и речи, – повторил Андзё, и все остальные согласно кивнули.

– Предложив замок в качестве приманки, мы сможем опять оттянуть встречу, может быть, даже на целый месяц – их любопытство изгложет их, – и мы допустим их только на внешнюю территорию. Почему не в замке? Все предводители гайдзинов по собственной воле в нашей власти? Мы могли бы взять их в заложники, их присутствие дает нам десятки возможностей еще больше спутать их по рукам и ногам.

Они ошеломленно посмотрели на него.

– Взять их в заложники?

– Это возможность одна из многих, – терпеливо сказал Ёси, зная, что ему понадобятся союзники в предстоящем противоборстве. – Мы должны использовать против них хитрость, шелковые нити и их собственные слабости, не войну – до тех пор, пока не выстроим столь же сильный флот.

– До тех самых пор? – вспыхнул Адати. Этот круглый человечек был самым богатым из них, и его родословная Торанаги была столь же знатна, как и у Ёси. – Вы действительно считаете, что нам придется иметь дело с этими собаками, пока мы не будем иметь флота под стать их флоту?

– Или достаточно крупных пушек, чтобы не подпускать их к нашим берегам. Нам нужен лишь мешок или два золота, и они, давя и толкая друг друга, бросятся продавать нам то, с помощью чего мы очистим от них наши моря. – Ёси нахмурился. – До меня дошли слухи, что некоторые посланники Тёсю уже пытаются купить у них ружья.

– Грязные собаки! – Тояма сплюнул от злости. – Вечно эти Тёсю. Чем скорее мы покончим с ними, тем лучше.

– А также с Сацумой, – пробормотал Андзё под общий одобрительный гул и посмотрел на Ёси. – И остальными!

Ёси сделал вид, что не понял намека своего противника. Ничего, подумал он, день близится.

– Мы сможем справиться со всеми врагами, по одному за раз – не когда они вместе.

– Я голосую за то, – грубо сказал Тояма, – чтобы мы приказали всем дружественным даймё немедленно увеличить налоги и вооружаться. Я начинаю завтра же.

– «Посоветовали» – более удачное слово, – осторожно заметил Адати и осушил свою чашку с чаем. Изящные цветы украшали лакированные подносы, стоявшие перед каждым из них. Он подавил зевок, ему было скучно и не терпелось вернуться в постель. – Пожалуйста, продолжайте излагать ваш план, Ёси-доно; как мы можем голосовать, пока не узнаем всех деталей?

– В утро встречи Андзё-сама, к несчастью, заболеет, о, нам очень жаль. Поскольку родзю будет не в полном составе, мы не сможем принять каких-либо окончательных решений, но мы их выслушаем и попытаемся достичь компромисса. Если компромисса достичь не удастся, тогда мы с подобающей учтивостью согласимся «представить все их пожелания на рассмотрение полного Совета как можно скорее» и станем тянуть и тянуть время, сводя их с ума, чтобы первыми допустили ошибку они, а не мы.

– С какой стати им соглашаться на новую отсрочку? – спросил Андзё, радуясь, что ему не придется сидеть нос к носу с этими гайдзинами, не доверяя Ёси и гадая, где тут кроется подвох.

– Эти псы уже доказали нам, что предпочитают вести переговоры, нежели драться, они трусы, – ответил Ёси. – Хотя они легко могли бы сломить нас, ясно, что у них не хватает мужества сделать это.

– А что если они не согласятся, и эта наглая английская обезьяна осуществит свою угрозу и отправится в Киото? Что тогда? Как бы ни складывались обстоятельства, этого мы не можем допустить!

– Я согласен, – произнес Ёси так, словно подвел некий важный итог, и все напряглись. – Это означает, что будет война – война, которую мы обязательно со временем проиграем.

– Лучше сражаться, как подобает мужчинам, – тут же изрек Тояма, – чем стать рабами, как китайцы, индийцы или другие варварские племена. – Старик, прищурившись, посмотрел на Ёси. – Если они высадятся, вы проголосуете за войну?

– В тот же миг! Любая попытка вооруженной высадки – в любом месте – будет пресечена.

– Хорошо. Тогда я надеюсь, что они высадятся.

– Война была бы для нас очень плохим исходом. Я думаю, они согласятся на переговоры, и мы сможем увести их от этого безумного решения. – Голос Ёси стал резче. – У нас есть такая возможность, если мы будем вести себя достаточно разумно. Тем временем мы должны сосредоточиться на более важных делах, таких как Киото и возвращение себе контроля над Вратами, таких как враждебные даймё и как нам раздобыть достаточно золота, чтобы закупить оружие и модернизировать и довооружить наши войска – и войска наших верных союзников – и не позволить Тёсю, Тосе и Сацуме вооружиться самим; эти изменники прикрываются лживыми обещаниями поддержать нас только затем, чтобы скорее напасть на нас.

– Изменник Огама должен быть объявлен вне закона, – сказал Тояма. – Почему мы не сделаем этого и не вернем себе наши Врата?

– Напасть на него сейчас было бы бака! – с досадой ответил ему Андзё. – Это лишь толкнуло бы Сацуму и Тосу в его объятия, вместе со всеми, кто сейчас сидит и выжидает. – Его передернуло, у него болел желудок, болело сердце, и китайский целитель, к которому он тайно обратился по поводу этих постоянных болей, ничем не смог ему помочь. – Мы примем следующее решение: Ёси-доно, пожалуйста, составьте ответ гайдзинам для одобрения его на завтрашнем заседании Совета.

– Непременно. Только хотел бы я знать, кто раскрывает им наши секреты. Кто является шпионом гайдзинов? Впервые они упомянули о «юном» сёгуне и назвали его по имени, а также назвали имя императора. Кто-то предает нас.

– Мы бросим на его поиски всех наших шпионов! Хорошо. И мы встретимся завтра утром, как обычно, рассмотрим ваш вариант ответа гайдзинам и примем решение по вашему плану. – Глаза Андзё превратились в щелки. – И сделаем заключительные приготовления к отправлению сёгуна Нобусады в Киото.

Кровь отхлынула от лица Ёси.

– Мы уже десять раз обсуждали это. На нашей последней встре…

– Его визит состоится! Он отправится по северной дороге, а не по Токайдо вдоль берега. Так безопаснее.

– Как опекун я возражаю против этого визита по причинам, уже неоднократно изложенным мною – по любой дороге!

– Моему сыну лучше быть в Киото, – сказал Тояма. – Скоро у нас начнется война. Наши воины не смогут долго сдерживаться.

– Я говорю: нет войне и нет визиту. И то и другое уничтожит нас, – сердито возразил Ёси. – В тот момент, когда сёгун склонится перед императором, как это сделает Нобусада, наше положение станет безнадежным на все времена. В Завещании говорится, что…

– Завещание не будет служить нам руководством в данном вопросе, – прервал его Андзё.

– Завещание Торанаги – наш единственный якорь и не может быть…

– Я не согласен!

Гневные слова заклокотали у Ёси в горле, но он сдержался и начал подниматься, чтобы уйти, однако тут же сел обратно, услышав, как Андзё сказал:

– Есть еще один, последний вопрос, по которому мы должны принять решение сегодня: немедленное назначение нового старейшины вместо Утани.

Все члены Совета вдруг напряженно замерли. После ужасной смерти Утани – огонь не уничтожил полностью комнату, в которой его и юношу пронзили мечом, – а также после того, как попытки бесчисленного количества соглядатаев и солдат найти и схватить убийц ни к чему не привели, старейшины стали спать менее спокойно. Особенно Андзё, все еще не оправившийся окончательно от недавнего покушения, которое едва не закончилось его смертью. Кроме Ёси, время от времени находившего в Утани союзника, никто из старейшин не сожалел ни о его смерти, ни о том, как он умер, и меньше всех Андзё, который был потрясен, узнав в погибшем юноше своего возлюбленного, и еще больше возненавидел Утани за то, что тот тайком крал у него это его нечастое удовольствие.

– Давайте проголосуем сейчас же.

– Столь важный вопрос следует отложить на завтра.

– Прошу прощения, Ёси-сама. Сейчас самое время.

Адати кивнул.

– Пока Совет остается неполным, мы не можем принимать важных решений. Кого вы предлагаете?

– Я официально предлагаю князя Зукумуру, правителя земли Гай.

Несмотря на все свое самообладание, Ёси ошеломленно охнул – этот даймё был недалек умом, доводился Андзё родственником и слыл его открытым сторонником.

– Я уже высказывал свое неодобрение по его поводу, есть по меньшей мере десяток более достойных кандидатов, – тут же произнес он. – Мы ведь согласились на Гене Тайре.

– Я не соглашался. – Андзё улыбнулся одними губами. – Я лишь сказал, что внимательно рассмотрю его кандидатуру. Я это сделал. Зукумура – более подходящий выбор. Теперь мы будем голосовать.

– Я не считаю, что голосовать сейчас разумно или при…

– Голосуйте! Как главный канцлер я имею право назначить голосование! Голосуйте!

– Я голосую против! – сказал Ёси, впиваясь горящим взглядом в двух остальных старейшин.

Адати спрятал глаза, просто сказал:

– Гай были союзниками Мито еще со времен Секигахары. Я голосую за.

Тояма пожал плечами.

– Как вам будет угодно.

Ёси яростно полоснул деревянным мечом, удерживая двух своих противников на расстоянии, пот струйками сбегал по его лицу, потом метнулся назад, развернулся и атаковал снова. Оба противника, опытные воины, мгновенно ушли с линии атаки, наседая на него с двух сторон. Им было приказано победить в этой схватке и объявлено, что в случае поражения каждый проведет месяц в казармах и лишится платы за три месяца.

Одни из них с замечательным искусством сделал ложный выпад, раскрывая Ёси для другого, но Ёси был готов: он низко пригнулся, меч противника свистнул у него над головой, а его собственный врезался в грудь нападавшему с такой силой, что треснул и переломился – будь клинок настоящим, он почти рассек бы этого человека надвое. Получивший удар выбыл из борьбы.

В тот же миг первый уверенно бросился на Ёси, чтобы покончить с ним, но Ёси вдруг не оказалось там, где он должен был бы находиться: почти распластавшись на полу, он выбросил вперед ногу, прибегнув к удару карате. Его противник взвыл от боли, когда твердое как камень ребро стопы Ёси врезалось ему в мошонку, и, корчась, упал на пол. Увлекаемый яростью и адреналином, Ёси прыгнул на распростертого самурая, занеся высоко над головой треснувшую рукоять, готовый вонзить деревянный стержень в горло побежденного. Но он сдержал смертельный удар в волоске от его шеи – сердце колотилось в груди, Ёси был в экстазе от своего искусства и самообладания, от того, что не проиграл на этот раз – победа не значила ничего. Его разбушевавшаяся ярость улеглась в тот же миг.

Удовлетворенный, он отбросил сломанную рукоять и начал постепенно раскручивать тугую спираль, свернувшуюся внутри него; зал для упражнений был гол и лишен ненужной роскоши, как и остальные помещения замка. Все трое тяжело дышали от долгого напряжения, человек на полу все еще извивался от боли, перекатываясь с боку на бок. Тут Ёси в ошеломлении услышал, как кто-то за его спиной тихо захлопал в ладоши. Он гневно обернулся – по заведенному им обычаю никто и никогда не приглашался на эти тренировочные занятия, где можно было оценить уровень его мастерства, определить его слабые стороны и измерить его звериную жестокость в схватке, – но и этот его гнев рассеялся так же быстро.

– Хосаки! Когда ты приехала? – спросил он, стараясь отдышаться. – Почему не послала кого-нибудь известить меня о своем приезде? – Улыбка погасла на его лице. – Случилась беда?

– Нет, господин, – с огромной радостью ответила его жена, сидя на коленях у двери. – Никакой беды, просто меня переполняет удовольствие от того, что я вижу вас. – Она низко поклонилась. Ее юбка и куртка для верховой езды из прочного зеленого шелка выглядели скромно и были помяты и запачканы грязью с дороги, как и зеленая накидка на теплой подкладке и широкая шляпа, подвязанная под подбородком; короткий меч был заткнут за оби. – Пожалуйста, простите, что я проскользнула сюда вот так, без приглашения и не переодевшись, но, видите ли, мне не терпелось увидеть вас, а сейчас я еще больше довольна, что поступила так, ибо теперь знаю, что вы владеете мечом еще лучше, чем прежде.

Он скрыл свой восторг, потом подошел ближе и испытующе посмотрел ей в лицо.

– Действительно ничего не случилось?

– Нет, господин. – Она просияла, глядя на него с открытым обожанием. Белые зубы, черные раскосые глаза на классическом лице, которое не было ни привлекательным, ни обыкновенным, но которое навсегда отпечатывалось в памяти. Все в ней было исполнено огромного достоинства.

– Ёси, – сказал его отец, когда ему было семнадцать лет, – я выбрал тебе жену. Она Торанага и родовитостью равна тебе, хотя и представляет менее значительную ветвь Митовара. Ее зовут Хосаки, на древнем языке это слово означает «зернышко пшеницы», символ плодородия и изобилия, а также «наконечник копья». Думаю, она не подведет тебя ни в одном из этих качеств…

И она не подвела, с гордостью подумал Ёси. У нас уже два прекрасных сына и дочь, а она все так же сильна и здорова, всегда разумна, тверда в управлении нашими финансами и, большая редкость для жены, ее довольно приятно иной раз повалить на подушки, хотя она и не так страстна, как моя наложница или те партнерши, которых я беру для удовольствия, особенно Койко.

Он принял сухое полотенце от того из двух воинов, который оставался на ногах, и махнул рукой, отпуская обоих. Человек молча поклонился и помог другому, все еще страдающему от боли, хромая, выйти из зала.

Ёси опустился на колени рядом с женой, вытирая полотенцем пот.

– Итак?

– Здесь не безопасно, neh? – тихо спросила она.

– Полной безопасности не найти нигде.

– Во-первых, – произнесла она уже нормальным голосом, – во-первых, Ёси-тян, мы позаботимся о вашем теле: ванна, массаж, потом беседа.

– Хорошо. Тут нам есть о чем поговорить.

– Да. – Она с улыбкой поднялась и, снова перехватив его испытующий взгляд, заверила его: – Это правда, в Зубе Дракона все хорошо: ваши сыновья здоровы, ваша наложница и ее сын счастливы, ваши военачальники и вассалы бдительны и хорошо вооружены – все, как бы вы пожелали. Я просто решила нанести вам короткий визит, поддавшись внезапному капризу, – сказала она для подслушивающих ушей, – мне только нужно было повидать вас и поговорить об управлении замком.

А также залучить тебя в постель, красавец мой, думала она в глубине сердца, подняв на него глаза. Ее ноздри наполнял исходивший от него запах мужчины, она остро чувствовала его близость и, как всегда, до боли жаждала ощутить его силу.

Пока ты далеко, Ёси-тян, я могу оставаться спокойной бульшую часть времени, но рядом с тобой… Ах, тогда это бывает очень трудно, хотя я и притворяюсь, о, как я притворяюсь, и прячу свою ревность к другим, и веду себя так, как должна вести примерная жена. Но это не означает, что я, как и все жены, не испытываю дикой ревности, иногда доходящей до иступления, когда мне хочется убить или, еще лучше, покалечить всех этих девок, когда я мечтаю о том, чтобы меня желали и овладевали мной с такой же страстью.

– Вы были вдали слишком долго, муж мой, – нежно произнесла она, желая, чтобы он взял ее прямо сейчас, на полу, где они возились бы так, как, в ее представлении, возятся разохотившиеся молодые крестьяне и крестьянки.

День близился к середине; легкий ветер расчистил небо от облаков. Они находились в самых внутренних покоях: три комнаты с татами на полу и ванная комната в том месте, где стена стояла углом. Она наливала ему чай, изящно, как всегда. С самого детства она изучала чайную церемонию, как и он, но она теперь была Сэнсэем и сама учила других чайной церемонии. Они вымылись, и им обоим сделали массаж. Двери были заперты, стража расставлена, прислужницы отпущены. Он сидел в накрахмаленном кимоно, она угощала его в легком, развевающемся ночном кимоно, распустив волосы.

– Думаю, после нашего разговора, я отдохну. Тогда моя голова прояснится к сегодняшнему вечеру.

– Ты ехала весь день?

– Да, господин. – Путешествие и в самом деле было трудным, она мало спала и меняла лошадей через каждые три ри, что составляло около девяти миль.

– Сколько времени занял у тебя путь?

– Два с половиной дня; я привела с собой только двадцать самураев под началом капитана Исимото. – Она рассмеялась. – Массаж действительно был очень кстати, и ванна. Но прежде…

– Почти десять ри в день? Почему таким скорым маршем?

– Большей частью для моего удовольствия, – безмятежно ответила она, зная, что времени впереди довольно, чтобы рассказать ему дурные вести. – Но прежде, Ёси-тян, чай для вашего удовольствия.

– Спасибо. – Он выпил зеленый, с тонким ароматом чай из тыквообразной чашки эпохи династии Мин и поставил ее на место, наблюдая и выжидая, зачарованный ее искусством и спокойствием.

После того как она налила им снова, сделала глоток и поставила свою чашку на место, она сказала тихо:

– Я решила прибыть сюда безотлагательно, потому что до меня дошли тревожные слухи и мне нужно было убедить себя и ваших военачальников, что вы в добром здравии, – слухи о том, что вы в опасности, что Андзё настраивает Совет против вас что покушение сиси на него и убийство Утани являются частью нового большого подъема движения сонно-дзёи, что грядет война, как внутренняя, так и внешняя, и что Андзё и далее продолжает предавать вас и весь сёгунат. Он не должен был отпускать сёгуна и его жену из императорской семьи на поклонение в Киото.

– Все это правда или отчасти правда, – ответил он с тем же спокойствием, и ее лицо потемнело. – Дурные вести разлетаются, как на крыльях ястреба, Хосаки, neh? Все еще больше осложняется из-за гайдзинов. – Он рассказал ей о своей встрече с чужеземцами и о Мисамото, своем шпионе, потом более подробно об интригах внутри замка, но не о своем подозрении, что Койко связана с сиси: Хосаки никогда не поймет, как Койко возбуждает меня и насколько это осознание опасности усиливает мои чувства и ощущения, делает ее гораздо более волнующей для меня, подумал он. Моя жена лишь посоветует немедленно удалить Койко, провести дознание и наказать ее и не оставит меня в покое, пока это не будет исполнено. Он закончил тем, что рассказал ей о вражеском флоте, стоящем у порога, письме сэра Уильяма и его угрозе и о сегодняшнем заседании Совета.

– Зукумура? Старейшина? Этот дряхлый тупица? Разве один из его сыновей не женат на племяннице Андзё? Конечно же, старый Тояма не стал голосовать за него?

– Он просто пожал плечами и сказал: «Он или кто другой, не имеет значения, у нас скоро будет война. Назначайте кого хотите».

– Значит, в лучшем случае голоса разделятся три к двум против вас.

– Да. Теперь Андзё не обуздать. Он может делать все, что пожелает: расширить голосованием свою власть, стать тайро – любую глупость, какая придет ему в голову, вроде этого идиотского переезда Нобусады в Киото. Ёси почувствовал, как у него опять что-то сжалось в груди, мешая дышать, но он взял себя в руки, радуясь возможности поговорить откровенно – насколько откровенно он вообще мог говорить с кем-то – и доверяя ей больше, чем кому бы то ни было.

– Варвары оказались такими, какими вы их представляли себе, господин? – спросила она. Все в них поражало ее: «знай своего врага, как знаешь себя самого…». Книга Сюнь-цзы была одним из первых учебников для Хосаки, ее четырех сестер и трех братьев, наряду с занятиями воинскими искусствами, каллиграфией и чайной церемонией. Ее и сестер их мать и тетушки сосредоточенно обучали также управлению землей и деньгами, передавая им практические навыки обращения с мужчинами всех сословий, что имело первоочередное значение для их будущего. Она так и не преуспела в воинских искусствах, хотя достаточно умело обращалась с ножом и боевым веером.

Ёси рассказал ей все, что смог вспомнить, не забыв и того, что Мисамото поведал ему о гайдзинах, живущих в той части Америк, которая звалась Калифорнией – иногда ее еще называли Страной Золотой Горы. Ее глаза сузились, но он этого не заметил.

Когда он закончил свой рассказ, у нее еще оставалась тысяча вопросов, но она оставила их на потом, не желая утомлять его.

– Вы помогаете мне так наглядно все представить, Ёси-тян, вы удивительно наблюдательны. Какое вы приняли решение?

– Никакого пока… Как жаль, что отца больше нет в живых, мне не хватает его совета – и совета матери.

– Да, – сказала она, радуясь про себя, что его родители умерли: отец – два года назад, главным образом от старости, подстегнутой строгим заточением, на которое обрек его Ии, – ему было пятьдесят пять лет, мать – в прошлом году во время эпидемии оспы. Оба они сделали ее жизнь несчастной, при этом прочно удерживая Ёси в тенетах родительской любви; отец, по ее мнению, не выполнял своего долга перед семьей, принимая большей частью неразумные решения, а мать всегда оставалась для нее самой раздражительной, придирчивой, капризной свекровью из всех, каких она знала, и относилась к ней хуже, чем жены трех его братьев.

Единственная умная вещь, которую они сделали в своей жизни, заключалась в том, что они согласились на предложение моего отца выдать меня замуж за Торанагу Ёси. За это я им благодарна. Теперь я управляю Зубом Дракона и всеми нашими землями, которые перейдут к моим сыновьям сильными, нераздробленными, достойными сёгуна Торанаги, правителя страны.

– Да, – повторила она. – Так жаль, что их больше нет. Я поклоняюсь их алтарю каждый день и молю о том, чтобы оказаться достойной их доверия.

Он вздохнул. После смерти матери он ощущал вокруг себя пустоту более глубокую, чем после смерти отца, которым он восхищался, но которого при этом боялся. Всякий раз, когда перед ним возникала проблема или он был напуган, он знал, что может пойти к ней и она утешит, направит его, даст ему новые силы.

– Карма, что мама умерла такой молодой, – печально произнес он.

– Да, господин, – сказала она, понимая его печаль и с полным спокойствием принимая ее, ибо таковыми, разумеется, были чувства всех сыновей, чьим первым долгом было слушаться и почитать свою мать превыше всех на свете всю свою жизнь. Я никогда не смогу заполнить эту пустоту, не больше, чем жены моих сыновей смогут заполнить пустоту, которая останется после меня.

– Что ты посоветуешь, Хосаки?

– У меня слишком много мыслей для такого слишком большого количества проблем, – встревоженно произнесла она, пытаясь мысленным взором охватить всю мозаику опасностей, грозивших ему со всех сторон. – Я чувствую себя никчемной. Позвольте мне тщательно все обдумать, сегодня вечером и завтра. Возможно, я смогу предложить что-нибудь, что даст вам ключ к тому, как вы должны поступить; затем, с вашего позволения, я на следующий день отправлюсь домой, чтобы и далее укреплять наши оборонительные рубежи – необходимость этого ясна уже сейчас. Вы должны указать мне, что следует сделать. А пока несколько соображений из тех, что сразу пришли мне в голову; вы можете поразмыслить над ними: усильте бдительность своей стражи и потихоньку собирайте войска – все ваши войска.

– Я уже принял такое решение.

– Этот гайдзин, который подошел к вам после встречи, француз, как вы говорите, я предлагаю вам воспользоваться преимуществами его приглашения и своими глазами увидеть военный корабль изнутри, очень важно, чтобы вы сами все увидели, возможно, даже сто́ит притвориться, что вы стали их другом, тогда, может быть, вам удастся использовать их против англичан, neh?

– Я уже решил сделать это.

Она улыбнулась про себя и еще больше понизила голос:

– Как бы это ни было трудно, Андзё должен быть устранен навсегда, чем скорее, тем лучше. Поскольку сейчас весьма вероятно, что вы не сможете помешать сёгуну и принцессе отбыть в Киото, – я согласна, что она – с ее точки зрения, оправданно, – является шпионкой двора, марионеткой и вашим врагом, – вам необходимо тайно покинуть замок сразу же вслед за ними и поспешить в Киото более короткой Токайдо, чтобы оказаться там раньше их… вы улыбаетесь, господин?

– Просто потому, что ты радуешь меня. А когда я прибуду в Киото?

– Вы должны стать доверенным лицом императора. У нас есть друзья при дворе, которые помогут вам. Затем, один возможный вариант из дюжины: вы заключаете тайное соглашение с правителем Тёсю Огамой и оставляете ему контроль над вратами… – она нерешительно замолчала, увидев, как Ёси вспыхнул, – но только до тех пор, пока он открыто поддерживает вас против Сацумы и Тосы.

– Огама никогда не поверит, что я буду соблюдать условия такой сделки, да я и не стал бы, но мы должны вернуть себе Врата любой ценой.

– Я согласна. Но, скажем, заключительной частью вашей договоренности могло бы стать следующее: если он согласится объединить свои силы с вашими для неожиданного нападения на правителя Сацумы князя Сандзиро, время этого нападения вы назначите сами, то после разгрома Сандзиро Огама возвращает вам Врата, а взамен получает Сацуму.

Ёси нахмурился еще больше.

– Очень трудно победить Сандзиро на суше, когда он прячется в своих горах. Даже сёгун Торанага не стал нападать на Сацуму после Секигахары, просто принял от них прилюдные выражения покорности, клятвы верности и держал их в узде из шелка. Мы не можем осуществить нападение с моря. – Он задумался на мгновение. – Это мечта, а не реальная возможность. Слишком сложно, – пробормотал он. – Хотя, с другой стороны, кто знает? Дальше.

– Устраните Нобусаду на пути в Киото – такой шанс выпадает раз в жизни, – произнесла она совсем тихо.

– Никогда! – воскликнул он, шокированный внешне и ужасаясь про себя тому, что она думала так же, как и он, или, еще хуже, прочла его самые сокровенные мысли. – Это было бы изменой Завещанию, моей чести, всему, чего стремился достичь сёгун Торанага, я принял его как своего господина и повелителя и обязан соблюсти клятву.

– Разумеется, вы правы, – тут же заговорила Хосаки, успокаивая его и уже склонившись в низком поклоне. Она ждала такой реакции и была готова к ней, но ей было нужно произнести это вслух вместо него. – Это было бака с моей стороны. Я полностью согласна. Прошу простить…

– Хорошо! Никогда не помышляй и не говори об этом вновь.

– Разумеется. Пожалуйста, простите меня. – Она замерла в поклоне на положенное время, бормоча извинения, потом наклонилась вперед и снова наполнила его чашку, затем села прямо, опустив глаза, и стала ждать, когда он попросит ее продолжать. Нобусаду должен был бы устранить твой отец, Ёси, спокойно думала она, меня поражает то, что ты так и не понял этого. Твой отец и твоя мать, – которая должна была подать ему правильный совет, не исполнили своего долга, когда этот глупый мальчик был выдвинут сёгуном в обход тебя предателем Ии. Ии запер нас под домашним арестом, разрушил наш мир на целые годы, едва не погубил нашего старшего сына за те месяцы, когда нас охраняли так строго, что мы все умирали от голода. Все мы знали, что Ии так поступит, задолго до того, как это произошло. Необходимость устранить Нобусаду всегда была так очевидна: каким бы отступническим и низким ни выглядел этот замысел, это был единственный способ обезопасить наше будущее. Если ты не задумаешься над этим, Ёси, я сама найду…

– Это была дурная мысль, Хосаки. Ужасная!

– Я согласна, господин. Пожалуйста, примите мои смиренные извинения. – Ее голова снова коснулась татами. – Это было глупо. Я даже не знаю, откуда пришла ко мне такая глупость. Конечно, вы правы. Возможно, так получилось, потому что я расстроена опасностями, которые вас окружают. Пожалуйста, господин, вы позволите мне удалиться?

– Через мгновение, да, а пока… – Несколько умиротворенный, он показал ей знаком, чтобы она налила еще чая, все еще не придя в себя от того, что она осмелилась произнести вслух подобное святотатство, даже в беседе с ним.

– Могу я упомянуть еще об одной мысли, прежде чем уйду, господин?

– Да, при условии, что она не будет так же глупа, как последняя.

Она едва не рассмеялась этой колючке капризного, сердитого мальчика, которая не нарушила даже самых отдаленных защитных рубежей ее сердца.

– Вы говорили, господин, и очень мудро, что самая насущная и важная загадка гайдзинов, которую необходимо разрешить, это как потопить их корабли и удержать их пушки подальше от наших берегов, neh?

– Да.

– А нельзя ли устанавливать пушки на баржи?

– Э? – Он нахмурился, отвлеченный от Нобусады этом новым поворотом в их беседе. – Я полагаю, что можно, а почему ты спрашиваешь?

– Мы бы могли выяснить это у голландцев, они помогут нам. Возможно, мы смогли бы построить оборонительный флот – не важно, что он будет неуклюжим и неповоротливым, – и поставить баржи на якоре так далеко от берега, как только получится, на стратегических подходах к нашим наиболее важным районам, таких, например, как пролив Симоносеки, и одновременно укрепить устья всех наших гаваней – по счастью, их очень немного, neh?

– Это могло бы быть осуществимо, – допустил он, подобная мысль не приходила ему в голову. – Но у меня нет достаточного количества денег или золота, чтобы закупить все пушки, необходимые для наших береговых батарей, не говоря уже о том, чтобы построить такой флот. Или достаточно времени, знаний и богатства, чтобы построить оружейные заводы и выпускать свои собственные пушки – нет и людей, которые управляли бы ими.

– Да, это правда, господин. Вы так мудры, – согласилась она. Потом, опечаленная, набрала в грудь побольше воздуха. – Все даймё живут в бедности и тонут в долгах, мы не меньше, чем остальные.

– А урожай? – резко спросил он.

– Прошу простить за дурные вести, он ниже, чем в прошлом году.

– Насколько ниже?

– Примерно на треть.

– Это ужасная новость, и как раз тогда, когда мне нужен дополнительный доход! – Его пальцы сжались в кулак. – Все крестьяне бака.

– Прошу прощения, это не их вина, Ёси-тян, дожди приходили либо слишком поздно, либо слишком рано, солнце тоже. В этом году боги не улыбнулись нам.

– Нет никаких богов, Хосаки-тян, но есть карма. Карма, что урожай так плох, тебе придется поднять налоги в любом случае.

В ее глазах блеснули слезы.

– В Кванто настанет голод, прежде чем соберут следующий урожай, а если это случится у нас, в самой богатой рисом земле во всем Ниппоне, что будет с остальными? – На них нахлынули воспоминания о голоде, поразившем страну четыре года назад. Он унес тысячи жизней, и еще десятки тысяч сгинули в эпидемиях, которые неизбежно следовали за ним. А во время Великого Голода двадцать лет назад погибли сотни тысяч человек. – Поистине это Страна Слез.

Он рассеянно кивнул. Потом заговорил, и его голос был властным:

– Ты увеличишь налоги на одну десятую часть, все самураи будут получать на одну десятую часть меньше. Поговори с ростовщиками. Они могут увеличить нам ссуду. Все деньги будут потрачены на вооружение.

– Конечно. – Потом осторожно добавила: – Наше положение пока еще лучше, чем у большинства: заложен только урожай будущего года. Но будет трудно занять деньги под обычный процент.

– Что я знаю об этом и какое мне дело до процентов, – раздраженно бросил он, – добейся самого низкого, какого сможешь. – Его лицо стало жестче. – Может быть, пришло время предложить Совету выправить «процент», как это сделал мой прадед.

Шестьдесят с небольшим лет назад тогдашний сёгун, раздавленный долгами своего отца, в залог под которые был отдан урожай за много будущих лет, как и у всех даймё, и изведенный все возрастающим высокомерием и заносчивостью купеческого сословия, в один день объявил, что все долги отменяются и все будущие урожаи свободны от залога.

За два с половиной столетия после Секигахары к этой крайней мере прибегали четырежды. Она вызывала хаос по всей стране. Страдания среди всех сословий были огромны, особенно тяжело приходилось самураям. Торговцы рисом и наиболее крупные ростовщики мало что могли сделать. Многие разорились. Некоторые свершили сеппуку. Остальные попрятались, где только могли, захлебываясь вместе со всеми в одном общем озере боли.

До следующего урожая. Тогда землепашцам понадобились купцы, а всем людям – рис, и посему, с большой осторожностью, стали заключаться сделки о продаже и редкие, а потому очень дорогие, деньги одалживались крестьянам на семена и орудия труда под залог будущего урожая, и снова, но с огромным смирением, деньги и кредит стали предлагаться самураям под залог их ожидаемого дохода на жизнь и развлечения, шелка и мечи. Вскоре расточительство стало общей болезнью всех самураев. С еще большей осторожностью вернулись к делу ростовщики. Вскоре их опять пришлось задабривать: статус самурая с неохотой предлагался и с благодарностью приобретался для некоторых сыновей из их сословия, и вскоре все опять было как раньше, и целые феоды оказывались сданными в ломбард.

– Возможно, вам и следует это сделать, господин. – Ростовщики внушали ей такое же отвращение, как и ему. – У меня есть тайные запасы риса на случай голода, ваши люди будут жить впроголодь, но не умрут.

– Хорошо. Обменяй все на ружья.

– Прошу простить, сумма не будет значительной, – мягко сказала она ему, до глубины души поражаясь его наивности, и быстро добавила, чтобы отвлечь его: – Тем временем налоги не дадут тех денег, которые запросят гайдзины.

– Тогда придется обратиться к ростовщикам, – резко ответил он. – Сделай все, что будет необходимо. Я должен получить ружья.

– Да. – Она позволила молчанию сгуститься, потом, медленно, изложила ему давно продуманный план: – Несколько слов, оброненных вами перед отъездом из дома, навели меня на мысль, господин. Тот маленький золотой рудник в наших северных горах. Я предлагаю увеличить число работников.

– Но ты же много раз говорила мне, что рудник уже раскопан до предела и с каждым годом дает все меньший доход.

– Это так, но вы заставили меня понять, что наши рудокопы не много смыслят в этом деле, и я подумала: там, где есть одна жила, могут оказаться и другие, если у нас будут опытные старатели, которые сумеют отыскать их. Возможно, наши методы устарели. Среди гайдзинов могут оказаться такие люди.

Он посмотрел на нее.

– Как так?

– Я разговаривала с Воняющим Стариком, – это было прозвище пожилого голландца, который много лет назад был купцом на Дэсиме. Его удалось уговорить стать одним из учителей Ёси, а потом, даря ему прислужниц, молодую наложницу и много саке, его удерживали до тех пор, пока возвращение к своим не потеряло для него всякий смысл. – Он рассказал мне о невиданном нашествии людей за золотом в Страну Золотой Горы, о которой вы упоминали. Это было всего тринадцать лет назад, гайдзины всех народов стекались туда, чтобы украсть богатство у земли. Кроме этого, несколько лет назад было еще одно такое же нашествие в страну далеко к югу от нас – он называл ее Землей Ван Димена. В Иокогаме должны быть люди, которые участвовали хотя бы в одном из них. Опытные старатели.

– А если они существуют? – Ёси задумался о Мисамото.

– Я думаю, вам следует предложить им безопасный проезд и половину золота, которое они найдут за один год. Как мне говорили, в Поселении много американцев и искателей приключений.

– Ты хочешь, чтобы гайдзины ходили по нашей земле, шпионили в наших краях? – медленно проговорил он.

Она покачала головой, потом наклонилась вперед, зная, что полностью завладела его вниманием.

– Вновь вы подсказали решение, Ёси-тян. Предположим, вы вступите в переговоры, тайно, с самым богатым торговцем в Иокогаме, тем самым, которого, как вы мне говорили, вы подозреваете в том, что он собирается продать ружья Тёсю, – я согласна, мы любой ценой должны добыть ружья и современные пушки и помешать нашим врагам приобрести их. Предположим, вы предложите ему право на разработку вашего золота, исключительное право. Со своей стороны он берет на себя все вопросы его разведки и добычи. Вы согласитесь принять только одного или двух старателей, без оружия, и конечно же за ними будет установлен тщательный надзор. В обмен на свое исключительное право этот купец поставляет вам определенное количество пушек и ружей в долг, в счет вашей половины найденного в будущем золота, и соглашается продавать ружья и пушки только вам. И никогда Тёсю, Тосе или Сацуме. Вы улыбаетесь, господин?

– А нашим посредником будет Мисамото?

– Без вашей дальновидности, с которой вы нашли и обучили его, все это было бы невозможно. – Она произнесла эти слова с глубочайшим почтением и села прямо, втайне удовлетворенная, слушая его замечания и свои ответы, зная, что он быстро запустит ее план в действие, что они как-нибудь раздобудут эти ружья и что он никогда, никогда, никогда не тронет припрятанный ею рис. Потом, совсем скоро, она сможет притвориться усталой и попросит у него разрешения отдохнуть: «Вы тоже должны отдохнуть, господин, после такой чудесной, хотя и изнурительной тренировки…»

Разумеется, он должен отдохнуть, такой прекрасный мужчина, как он, подумала она. А потом – много взвешенных комплиментов, кроткая просьба позволить ей размять его уставшие плечи, понемногу ее массаж будет становиться все более интимным, потом вздох-другой, и, не успев оглянуться, он сблизится с ней так, как она только может пожелать. Сблизится так же, как с Койко.

Днем Койко, как предписывали приличия, испросила у Хосаки позволения навестить ее, поклонилась ей и поблагодарила, и выразила надежду, что ее услуги приятны великому повелителю, и сказала, что для нее большая честь быть среди его домашних даже на короткое время. Они поговорили немного, и потом она удалилась.

Какая красавица, подумала Хосаки без ревности или зависти. Время от времени Ёси имеет право на игрушку, как бы дорого она ни обходилась. Их красота так хрупка, так недолговечна, и жизнь их полна печали – воистину вишневый цвет, опадающий с Дерева Жизни. Мир мужчины настолько физически привлекательнее, чем наш. Ииии, иметь возможность перелетать с цветка на цветок, не зная страданий и забот.

Если бы наказание за самую малую вольность в поведении с нашей стороны не было столь мгновенным и жестоким, женщины задумывались бы об этом гораздо чаще. Разве не так? Почему бы и нет? Если действовать осторожно.

Иногда, когда Ёси был в отъезде, мысль о такой огромной опасности и немедленной смерти становилась для нее почти непреодолимым афродизиаком. Глупо, за столь мимолетное наслаждение. Или нет?

Она ждала, наблюдая за ним, тепло светясь изнутри, обожая жизнь, самую захватывающую из всех игр, пока разум его гудел, переполненный вариантами ее плана и тем, как ему использовать свое творение, Мисамото.

Я примусь за дело немедленно, думал он. У Хосаки хороший ум, и она очень удачно составляет мои мысли в единое целое. Но, ииии, выговорить такое про мальчишку было в высшей степени бака, насколько оправданным государственным актом ни казалось бы подобное действие. Женщины лишены всякой утонченности.

Этим же утром в Поселении, перед самым рассветом, Джейми Макфей поцеловал Неми на прощанье, и вместе они прошли по коридору к спальне Малкольма Струана. Он тихо постучал. Дверь тотчас же открылась, и юная девушка, Сидзука, вышла к ним, осторожно закрыла дверь за собой, загадочно улыбнулась и что-то зашептала Неми, которая взяла Макфея за руку и торопливо увлекла его к лестничной площадке.

– Что? Плохие новости, хейа? – нервно спросил Макфей – прежде чем дверь закрылась, он успел заметить Струана, глубоко спящего на огромной кровати, но ему показалось, что все было в порядке. Неми не обратила на него никакого внимания, продолжая расспрашивать девушку.

Теряя терпение, Макфей повторил:

– Неми, что? Что плохо?

Она нерешительно взглянула на шотландца, потом, пролив на него поток напевных извинений на японском, одернула себя и просияла:

– Нет п'роха, Дзами-сан, вас придет Ёсивара за'тра, да нет? – Она надела свой плащ и начала спускаться по лестнице, но он остановил ее.

– Что плохо, Неми? – спросил он, подозрительно прищурившись.

Мгновение она пристально смотрела на него снизу вверх, потом выпустила в него новую порцию японского и пиджина, из которой он ничего не понял. Наконец она пожала плечами.

– С'кр'т, вакаримасу ка?

– С'кр'т? Ийе, ради бога. Что за с'кр'т, хейа?

– С'крет, Дзами-сан, хай?

– А, секрет, вон что! Вакаримасу! Секрет какой?

Она облегченно вздохнула и лучезарно улыбнулась.

– С'крет, харосый! С'крет, Дзами-сан, Сидзука, Неми. Хай? Хай?

– Хай. Мы хранить секрет. Теперь говори.

Новый водопад непонятного японского и пиджина, пока они надевали верхние накидки, потом, в отчаянии от того, что ей никак не удается объяснить все, как нужно, или от того, что ей вообще приходится что-то объяснять, Неми шутливо изобразила много всяких движений и прошептала:

– Сидзука харосый, работать харосый весь ночь.

– Тайпэн хорошо?

Ее брови взлетели вверх.

– Хай, Дзами-сан, Сидзука харосый!

Все его дальнейшие расспросы вызвали только новые поклоны и улыбки обеих девушек, поэтому он поблагодарил Сидзуку, о плате он уже договорился – «тайпэна кридит очень си'р'на харосый», заверила его мама-сан. В последний раз Неми взяла с него клятву хранить их тайну. Ждавший внизу слуга отвел их в Ёсивару.

Встревоженный без всякой причины, хотя и уверенный, что ему не сказали всей правды, он на цыпочках вернулся в комнату и встал у постели, но Струан спал крепко, дыша спокойно и ровно, поэтому он оставил его и отправился в свой кабинет, где окунулся в работу.

До самого начала одиннадцатого.

– Здравствуйте, доктор, входите, рад вас видеть, что новенького?

Лицо Хоуга было мрачным.

– А Ток послала за мной, и я только что осмотрел Малкольма, вот что новенького. Я бы хотел, черт побери, чтобы вы спрашивали меня, прежде чем… о, ради бога, Джейми, – быстро добавил добрый приземистый доктор, увидев, как тот вспыхнул, – я знаю, что он сам попросил вас устроить это, я просто надеялся, что вы догадаетесь сначала посоветоваться со мной: я нахожу чертовски очевидным, что было бы чертовски опасно и чертовски смешно пробовать так скоро после такого ранения, когда половина ваших внутренностей залатана и грозит разорваться в любой момент… – Он замолчал и опустился на стул. – Извините, но мне было необходимо выговориться.

– Это нормально… что, плохи дела?

– Не знаю, немного крови в моче и сильные боли в паху. Похоже, она была очень энергична, он совершенно потерял голову, и, по его словам, когда он достиг пика, его живот весь сжался от спазма, а потом его скрутило от боли. Бедняга, хотя он сейчас очень страдает, он все же сказал мне, что она стоила этого.

– Он так сказал?

– Да, и присовокупил некоторые детали… не проговоритесь, что я рассказал вам, ладно? Я дал ему болеутолитель, поэтому он проспит еще час-другой. Я вернусь попозже. – Хоуг вздохнул и поднялся с угрюмой улыбкой. – Я получил еще одну записку от миссис Струан, а вы?

– И я, опять все то же самое. Теперь вы прикажете ему вернуться в Гонконг?

– Я ничего не могу ему приказывать. Он уедет, когда захочет уехать; ради всех святых, у нас ведь сейчас сезон бурь. Он поступает разумно, оставаясь здесь, – разве что в Гонконге произойдет нечто крайне важное.

– Причин найдутся десятки, все ведь решается там, здесь ему, по сути, делать нечего.

Хоуг пожал плечами.

– Я согласен, что Гонконг был бы лучше. Я планировал вернуться вместе с пакетботом, но после вчерашней ночи, думаю, я подожду еще несколько деньков, понаблюдаю его.

– Пожалуйста, заберите его вместе с собой на пакетбот.

– Я уже предложил ему это и получил в ответ довольно невежливое «нет». Забудьте об этом, Джейми, нет ничего плохого в том, что он отдохнет здесь подольше, а тяжелый переезд по морю сильно повредил бы ему, возможно, даже убил бы. Кстати, я слышал, в следующий вторник может состояться еще один бал с Ангельскими Грядками в качестве почетной гостьи.

– Малкольм ничего не говорил мне об этом.

– Устраиваемый под покровительством посла Сератара, человека сомнительной знатности, отца всех французов. Ну что ж, мне пора. Держите меня в курсе, если Малкольм обратится к вам с подобной просьбой еще раз, посоветуйтесь сначала со мной, частным образом.

– Хорошо. Спасибо, доктор.

Позже постучал Варгаш.

– Сеньор, А Ток говорит, что тайпэн хочет вас видеть.

Поднимаясь по лестнице, Джейми вдруг почувствовал, как у него неприятно сжался желудок: он попробовал представить себя на месте Малкольма.

– Сеньор Макфей! – крикнул Варгаш снизу в лестничный проем. – Извините меня, но только что прибыли самураи из Тёсю, по поводу заказа на ружья, сеньор.

– Я сейчас же вернусь.

Макфей постучался и открыл дверь.

– Хеллоу, тайпэн, – мягко произнес он. Струан сидел в кровати, опершись на подушки, глаза его смотрели странно, на лице застыла тусклая улыбка. – Как ты сегодня?

– Ты виделся с Хоугом?

– Да.

– Хорошо, тогда ты знаешь, что я остался ею очень доволен и… в общем, спасибо, Джейми. Она ужасно помогла, хотя… – Струан нервно усмехнулся, – хотя финал меня крепко встряхнул. Потрясающее тело. Все было просто здорово, однако не думаю, что мне понадобится повторный сеанс, пока я не поправлюсь по-настоящему. Она определенно… э… протолкнула запруду на реке. – Снова короткий нервный смешок. – Я даже не представлял, Джейми, сколько силы может таиться в такой крохе и сколько… ну, ты понимаешь, neh?

– Конечно. Так все прошло как надо?

На секунду Струан замешкался, потом твердо ответил:

– Да, даже еще лучше… я хочу, чтобы ты удвоил ей плату.

– Непременно. – Макфей уловил в его голосе подспудную тревогу, и сердце его раскрылось ему навстречу. Ему было ясно: что бы ни случилось на самом деле, сделка Малкольма с Сидзукой была тайной. Если он хочет, чтобы так оно все и оставалось, прекрасно. Не мое это дело. Что сделано, то сделано. Просто еще один секрет добавится ко всем остальным. – Я рад, что все прошло хорошо.

– Лучше, чем хорошо. Девушка говорила что-нибудь?

– Только то, что она… э… прилежно трудилась всю ночь, чтобы, ну, стараясь, чтобы тебе было хорошо.

Раздался жизнерадостный стук в дверь, и в комнату вплыла Анжелика, вся цветущая, живое воплощение здоровья, в новом шикарном наряде: бледно-лиловом платье, зонтик от солнца, шляпка с перьями, перчатки, легкая шаль на плечах.

– Здравствуй, моя любовь, привет, Джейми, как вы сегодня себя чувствуете? О, Малкольм, я так довольна, что вижу тебя. – Она наклонилась к кровати и нежно поцеловала его. – О, cheri, как я по тебе скучала.

Едва открылась дверь, сердца у обоих мужчин чуть не выскочили из груди. Макфей ужасно занервничал, глаза его тут же пробежались по постели и по всей комнате, отыскивая пресловутые признаки. Но все выглядело чисто и аккуратно, белоснежные простыни и наволочки, менявшиеся ежедневно. – Всё эта струановская чистоплотность, доходящая порой до полного абсурда, подумал он; нет, ведь это надо: каждый день – свежая рубашка! Смех да и только, более чем достаточно менять ее раз или два в месяц; с другой стороны, он знал, что эта привычка была заведена еще Дирком Струаном, а все, что ни делал тайпэн, становилось законом для Тесс Струан и, следовательно, для всей ее семьи. Малкольм был свежевыбрит, в чистой ночной рубашке, окна были распахнуты навстречу морскому бризу, который бесследно уносил с собой запах духов. Он задышал спокойнее, потом услышал, как Анжелика сказала: «Я виделась с доктором Хоугом», – и обоих мужчин опять едва не хватил удар.

– Милый мой бедняжка, – продолжала она почти без остановки, – он сообщил мне, что ты провел скверную ночь, несчастный ты мой, и не сможешь пойти сегодня на вечеринку к сэру Уильяму, поэтому я подумала, что загляну к тебе просто так и посижу с тобой до обеда.

Еще одна обворожительная улыбка, покорившая их обоих, и девушка расположилась в высоком кресле. Струан лежал, слабея от любви к ней, и душу ему переворачивало чувство вины. Я, должно быть, сошел с ума, когда захотел, чтобы какая-то шлюха заменила мне любовь моей жизни, подумал он, купаясь в ее щедро изливавшейся теплоте, борясь с искушением выплеснуть всю правду о Сидзуке и молить ее о прощении.

Ночь началась совсем неплохо. Сидзука, улыбаясь, разделась и прижалась к нему, лаская и возбуждая его. Он тоже, играя, касался ее, испытывая гордость и нетерпение. Занять привычное положение, лежать сверху и двигаться было больно и неудобно, поэтому он остался сидеть в кресле, и все уже понемногу начинало получаться, как вдруг перед его внутренним взором возникло лицо Анжелики, и ее присутствие, как волна, захлестнуло его с головой, незваное и нежеланное. Вся его мужская стать вмиг исчезла, и сколько Сидзука ни старалась, сколько ни старался он сам, вернуть ее не удавалось.

Они отдохнули и попробовали снова; боль теперь стала ужасной, и на нее накладывался отчаянный, бессильный гнев и потребность доказать, что он мужчина. Новые ласки, новые попытки – она была хорошо обучена и умело пользовалась своими руками, губами, телом, однако ничто не затрагивало в нем тех струн, которые в разной степени пробуждает в нас вожделение и похоть, но особенно любовь с ее необъяснимой тайной. Кроме того, что бы она ни делала, ни ему, ни ей не удавалось прогнать призрак Анжелики. Или победить боль.

В конце концов она сдалась; ее юное тело лоснилось от пота, и она тяжело дышала от долгого напряжения всех сил.

– Гомэн насай, Тайпэн, – прошептала она, потом еще раз и еще, извиняясь перед ним, но в душе пряча ярость и чуть не плача от его бессилия, ибо раньше ей всегда удавалось добиваться результата; она ждала, что он в любую минуту пошлет за слугами, которые побьют ее и вышвырнут из дома за то, что она не смогла вызвать в нем желание; так поступил бы на его месте любой цивилизованный человек. Но больше всего остального ее терзал вопрос: как она объяснит свое поражение маме-сан. Призываю Будду в свидетели: во всем виноват он, этот мужчина, а не я!

– Гомэн насай, гомэн насай, – продолжал выговаривать ее рот.

– Это все то происшествие, – промямлил он, презирая себя, мучаясь от дикой боли, и рассказал ей все про Токайдо и про свои раны, хотя и знал, что она не поймет английских слов, раздавленный охватившим его отчаянием. Когда эта буря утихла и слезы его высохли, он заставил ее лечь рядом, остановил ее новые попытки и дал ей понять, что она получит двойную плату, если сохранит все в тайне.

– Секрет, вакаримасу ка? – молил он ее.

– Хай, тайпэн, вакаримасу, – радостно согласилась она, нашла лекарство, которое он попросил, потом устроилась рядом, поглаживая его, пока он не уснул.

– Малкольм… – сказала Анжелика.

– Да? – тут же ответил Струан, собираясь с мыслями. Сердце его гулко стучало, напоминая, что он допил последние остатки снотворного, которое оставил ему Хоуг, и что надо будет попросить А Ток достать еще – всего на день, ну, может, чуть дольше. – Я тоже так рад тебя видеть.

– И я. Как тебе нравится мое новое платье?

– Оно изумительно, как и ты сама.

– Ну что же, я пойду, тайпэн, – вставил Макфей, видя, каким счастливым стал Струан, и радуясь за него, хотя все еще потея. – Ребята из Тёсю внизу – так я с ними двигаюсь дальше?

– Как мы решили. Хорошо, еще раз спасибо, Джейми. Дай мне знать, как пойдет это дело.

– Малкольм, – поспешно произнесла Анжелика, – пока Джейми здесь… помнишь, ты просил меня напомнить тебе, когда мы соберемся все вместе, о моем… небольшом содержании.

– Ах да, конечно. Джейми, – начал он со щедрым видом, когда она взяла его за руку, и ее открытое удовольствие низринуло минувшую ночь во тьму забвения – навечно, в упоении подумал он. Этой ночи никогда не было! – Заноси расписки моей невесты на мой счет, – распорядился он, и это слово отдалось в нем счастливой болью. – Ангел мой, просто подписывай счета, все, что ты захочешь, Джейми позаботится о них.

– Спасибо, cheri, это чудесно, но, пожалуйста, не могу ли я получить немного денег?

Малкольм расхохотался, Джейми тоже улыбнулся.

– Они здесь не нужны, расплачиваться наличными совсем не обязательно. Никто из нас не носит с собой денег.

– Но, Малкольм, я х…

– Анжелика, – сказал он, и его голос зазвучал тверже. – С помощью расписок мы расплачиваемся за все, в клубе или в любом магазине Поселения. Так поступают все, даже в Гонконге, как ты, разумеется, помнишь. Это не дает возможности продавцам обманывать нас, и ты всегда знаешь, где и сколько потратил.

– Но у меня всегда были с собой деньги, cheri, свои собственные деньги, чтобы оплачивать свои счета, – сказала она, внешне демонстрируя полную искренность, – и, поскольку мой отец… ну, ты понимаешь.

– Оплачивать свои собственные счета? Какой ужас. Как такое могло прийти тебе в голову? Для порядочного общества это что-то неслыханное. Вот что, ни о чем не тревожься, – произнес он, улыбаясь ей, – это все мужские заботы. Расписки все отлично здесь решают.

– Может быть, у французов все по-другому, мы всегда держим при себе наличные и…

– Как и мы в Англии, или в любом другом месте, но в Азии все просто подписывают счета. Если ты хочешь что-то купить, что угодно, просто распишись за этот товар – даже лучше: нужно изготовить для тебя твою личную печать, о, мы подберем тебе изумительное китайское имя. – Он имел в виду маленькую печатку, обычно прямоугольный кусочек слоновой или иной кости, нижнюю поверхность которого покрывали затейливо вырезанные китайские иероглифы, обозначавшие звуки, из которых состояло имя владельца. Прижав ее сначала к подушечке с тушью, а потом к бумаге, можно было получить уникальный отпечаток, который почти невозможно было подделать. – Джейми позаботится об этом.

– Спасибо, Малкольм. Но тогда, ну, можно мне открыть свой счет, cheri, знаешь, я очень хорошо умею распоряжаться деньгами.

– Я не сомневаюсь, что это так, а сейчас не забивай всем этим свою очаровательную головку, когда мы поженимся, я устрою все по твоему желанию, но здесь в этом счете нет никакой надобности.

Она почти не слышала того, что говорила, развлекая Струана сплетнями из французской миссии, газетными сообщениями и тем, что ее парижская подруга написала ей о великолепном особняке – в Франции их называли «отелями» – на Елисейских Полях, принадлежавшем одной графине, который скоро будет выставлен на продажу так недорого, роняя в его сознание зерна их славного будущего, заставляя его смеяться, ожидая, когда он устанет и его начнет клонить в сон, и тогда она оставит его, чтобы пообедать в клубе с французскими офицерами, потом покататься с ними и с несколькими морскими офицерами-англичанами верхом на скаковом кругу ипподрома, потом будет сиеста, а потом она будет готовиться к приему у сэра Уильяма – почему бы ей в самом деле не пойти туда? Но сначала она вернется, чтобы пожелать спокойной ночи своему будущему супругу.

Все так чудесно и так ужасно, голова ее больше всего была занята новой дилеммой: как раздобыть наличные. Что мне делать? Я должна иметь деньги, чтобы расплатиться за лекарство, эта свинья Андре Понсен не станет мне их одалживать, я знаю, что не станет. Будь он проклят и будь проклят мой отец, укравший мои деньги! И будь проклят он, с Токайдо, пусть ад навеки проглотит его душу!

Прекрати это и сосредоточься. Помни, что ты одна и потому должна сама решать свои проблемы!

Единственная ценность, которая у меня есть, это кольцо, подарок Малкольма, а его я не могу продать, просто не могу. О Господи, все шло так хорошо, я официально помолвлена, Малкольм поправляется, Андре помогает мне, но лекарство такое дорогое, а у меня нет денег, настоящих денег, о Боже, Боже, что же мне делать?

Слезы побежали у нее из глаз.

– Боже милостивый, Анжелика, что случилось?

– Просто… просто я так несчастна, – всхлипнула она и зарылась лицом в простыни на его постели, – так несчастна, что… что Токайдо случилось, и тебя ранили, и я… мне тоже больно – это несправедливо.

Десятивесельный катер сэра Уильяма спешил через лениво перекатывающиеся валы к флагману, стоявшему на рейде Иокогамы; матросы изо всех сил налегали на весла. Сэр Уильям был один в своей каюте, он стоял, ловко справляясь с изрядной килевой качкой, в сюртуке, визитке и цилиндре. Море было чистым; небо на западе темнело, облака уже стали серыми, но пока не было никаких явных признаков шторма. Когда катер подвалил к борту флагмана и все весла поднялись вертикально, он вскочил на трап и поднялся на главную палубу, где рев волынок возвестил о его появлении на корабле.

– Добрый день, сэр. – Лейтенант Марлоу ловко отдал честь. – Сюда, прошу вас. – Они прошли мимо рядов тускло поблескивавших пушек до квартердека – главная палуба и ванты напоминали потревоженный улей: пушки закреплялись, канаты сматывались в бухты, проверялись паруса, из трубы поднимался столб дыма, – поднялись по трапу, спустились по другому на вторую батарейную палубу, миновали матросов, задраивавших люки и убиравших такелаж, и подошли к каюте адмирала на корме. Марлоу постучал, и морской пехотинец, стоявший на часах у двери, сделал на караул.

– Сэр Уильям, сэр.

– Ну так открывайте дверь, Марлоу, ради бога.

Марлоу пропустил сэра Уильяма в каюту и приготовился закрыть за ним дверь.

– Марлоу, останьтесь здесь! – приказал адмирал.

Просторная каюта занимала всю корму корабля – множество маленьких морских окон, большой стол и морские кресла, прикрепленные к полу, маленькая койка и туалет, большой буфет с графинами из граненого хрусталя. Адмирал и генерал полупривстали, отдавая дань вежливости, и снова опустились на место. Марлоу остался стоять у двери.

– Благодарю вас, что прибыли так быстро, сэр Уильям. Бренди? Шерри?

– Бренди, благодарю вас, адмирал Кеттерер. Неприятности?

Краснолицый адмирал гневно посмотрел на Марлоу.

– Не откажите в любезности, мистер Марлоу, бренди для сэра Уильяма. – Он бросил на стол лист бумаги. – Депеша из Гонконга.

После обычных цветистых приветствий депеша гласила:

Вы немедленно проследуете с флагманом и четырьмя или пятью боевыми кораблями в порт Бочисэ, к северу от Шанхая (координаты на обороте), где сейчас располагается главный пиратский флот Ву Сюнь Тёя. Неделю назад целый рой джонок этого пирата, высокомерно подняв его флаг – Белый Лотос – перехватил и потопил пакетбот Ее Величества «Бонни Сэйлор» неподалеку от залива Мирс к северу от Гонконга, где гнездятся эти пираты. Флот, находящийся здесь, займется заливом Мирс – вам же предписывается уничтожить Бочисэ и пустить ко дну все суда, кроме рыбацких, если главарь, предположительно, это Чу Фан Тёй, откажется спустить флаг и отдать себя в руки правосудия Ее Величества.

По завершении сего направьте один корабль с донесением сюда и возвращайтесь в Иокогаму, где вы, как обычно, передадите себя в распоряжение слуг Ее Величества. Ознакомьте сэра Уильяма с настоящей депешей и, пожалуйста, передайте ему вложенный конверт. Примите и проч., Стансхоуп, кавалер ордена Бани 2-й степени, губернатор Дальнего Востока.

P. S. «Бонни Сэйлор» пропал со всем экипажем, семьдесят шесть офицеров и матросов, десятью пассажирами, среди них англичанка, жена здешнего торговца, грузом золота, опиума и риса на десять тысяч гиней. Чу Фан Тёй имел наглость доставить к дому правительства мешок, содержавший судовой журнал и сорок три пары ушей с письмом, в которым извинялся, что собрать остальные не представилось возможным. Женских среди них мы не нашли и опасаемся худшего в ее отношении.

– Ублюдки, – пробормотал сэр Уильям, и ему стало еще больше не по себе при мысли о том, что, поскольку все азиатские воды кишели пиратами, особенно к северу от Сингапура до самого Пекина, а флоты Белого Лотоса были самыми многочисленными и печально известными из них, эта женщина легко могла оказаться его собственной женой, которая должна была с недели на неделю прибыть в Гонконг из Англии с тремя из его детей. – Вы уходите с отливом?

– Да. – Адмирал подтолкнул к нему через стол конверт. Сэр Уильям сломал печати:

Дорогой Вилли, следующий пакетбот доставит звонкую монету на оплату расходов миссии. Между нами, Вилли, извини, но в данный момент я не могу выделить тебе никаких дополнительных войск, как и кораблей. Может быть, весной. Мне приказано вернуть корабли и войска в Индию, где власти опасаются повторения бунта пятилетней давности. В добавление к этому, Пенджаб опять волнуется, пираты стали сущей чумой в Персидском заливе, а чертовы кочевники в Месопотамии опять перерезали телеграф – сейчас формируется новый экспедиционный корпус, чтобы покончить с ними раз и навсегда!

Как там этот бедняга Струан? В парламенте неминуемо будут заданы вопросы о «неспособности защитить наших подданных». Известие об этой вашей катастрофе на Токайдо должно достичь Лондона в течение следующих двух недель, добавьте еще два с лишним месяца на ответ. Я верю, что они одобрят жесткие ответные меры и пришлют нам деньги, войска и корабли для выполнения их приказов. Гонконг кипит от возмущения по поводу этого нападения. Мать Струана беснуется как ненормальная, и все эти китайские торговцы (какими бы богачами не сделала их эта подлая торговля опиумом, они все равно остаются отбросами общества) схватились за оружие, а их заблудшая, тенденциозная, вечно копающаяся в мусоре пресса требует вашей отставки. Было ли когда-нибудь иначе? – как сказал бы Дизраэли. Пишу в спешке, с Богом, ваш Стансхоуп, К.О.Б., губернатор.

Сэр Уильям сделал большой глоток из бокала, надеясь, что его лицо не выдаст его тревоги.

– Славное бренди, адмирал.

– Да, это из моих личных запасов, самое лучшее, в вашу честь, – ответил адмирал, взбешенный тем, что Марлоу налил сэру Уильяму добрых полбокала и не воспользовался обычным, второсортным, которое он держал для посетителей. Дубина стоеросовая, подумал он, должен ведь был сообразить – нет, никогда ему не выйти в адмиралы.

– Как быть с Осакой?

– О, Осака? Сожалею, но вам придется отложить визит туда до моего возвращения. – Улыбка была почти неприкрытой.

– И когда это случится? – Ощущение, что палуба уходит у него из-под ног и он тонет, стало сильнее.

– Шесть или семь дней, в зависимости от ветра, чтобы добраться до указанного места, два-три дня в Бочисэ, думаю, этого должно быть достаточно. Потом придется еще загрузиться углем в Шанхае… о, я бы сказал, что, если не будет иных распоряжений, я снова встану в виду Иокогамы через… – Адмирал осушил свой бокал с портвейном и налил себе еще. – Я должен вернуться недели через четыре, может быть, пять.

Сэр Уильям допил бренди, и это помогло ему побороть дурноту.

– Лейтенант, вы не будете так любезны? Благодарю вас.

Марлоу вежливо принял его бокал и вновь наполнил его лучшим адмиральским коньяком, пряча свое отвращение к тому, что его используют как лакея, и сытый по горло этим назначением в адъютанты. Как бы он хотел вернуться на свой фрегат, встать на своем квартердеке и руководить ремонтом корабля, сильно потрепанного штормом. Одно, по крайней мере, хорошо: я наконец-то побываю в какой-никакой стычке, с удовольствием подумал он, мысленно рисуя себе нападение на пиратское убежище: огонь, грохот, все пушки палят.

– Видите ли, адмирал, – заговорил сэр Уильям, – если мы не сможем осуществить нашу угрозу, мы потеряем лицо, утратим инициативу и поставим себя в крайне опасное положение.

– Это была ваша угроза, сэр Уильям, а не наша. Что до лица, то вы придаете ему слишком большое значение, а что касается опасности – я так полагаю, вы говорите об опасности для Поселения, – чертнязьми, сэр, эти японские дикари не осмелятся ни на что сколь-нибудь серьезное. Они, в общем-то, не беспокоили вас в миссии в Эдо, не станут по-настоящему беспокоить вас и в Иокогаме.

– Когда флот уйдет, мы будем беспомощны.

– Не совсем так, сэр Уильям, – холодно заметил генерал. – Армия представлена здесь определенными силами.

– Совершенно верно, – согласился адмирал, – но сэр Уильям абсолютно прав, указывая, что именно Королевский флот является залогом мира. Я планирую взять с собой четыре корабля, сэр, не пять, и оставляю один фрегат на месте. Этого должно быть достаточно. «Жемчужину».

Прежде чем Марлоу смог остановиться, у него вырвалось:

– Извините меня, сэр, но на корабле все еще устраняются значительные повреждения.

– Я очень рад узнать, что вы следите за состоянием моего флота, мистер Марлоу, и что вы держите уши открытыми, – произнес адмирал, сопровождая свои слова испепеляющим взглядом. – «Жемчужина» со всей очевидностью не может участвовать в этой экспедиции, поэтому вам лучше всего вернуться на борт и проследить, чтобы она была в первоклассном мореходном состоянии, готовая выполнить любую задачу завтра, к заходу солнца, или вы лишитесь корабля.

– Есть, сэр, – ухнул Марлоу, отдал честь и пулей вылетел из каюты.

Адмирал громко хмыкнул и сказал генералу:

– Хороший офицер, но молоко еще на губах не обсохло – прекрасная военноморская семья: два брата тоже офицеры, а отец – капитан флагманского корабля в Плимуте. – Он посмотрел на сэра Уильяма. – Не волнуйтесь, к завтрашнему дню его фрегат поставит новую мачту и будет полностью пригоден – он лучший из моих капитанов, только, ради бога, не говорите ему, что слышали это от меня. Он будет охранять вас до моего возвращения. Если у вас больше ничего нет ко мне, джентльмены, я сейчас же выхожу в море – прошу прощения, что не могу присоединиться к вам за ужином.

Сэр Уильям и генерал осушили свои бокалы и встали.

– С Богом, адмирал Кеттерер, да поможет он вам благополучно вернуться и не потерять ни одного человека, – искренне пожелал ему сэр Уильям; генерал присоединился к его пожеланиям. Потом выражение лица посланника стало твердым.

– Если я не получу никакого удовлетворения от бакуфу, я отправлюсь в Осаку, как намечалось. На «Жемчужине» или без нее, во главе армии или нет, но, клянусь Богом, я обещал быть в Осаке и Киото, и я там буду.

– Лучше подождать, когда я вернусь, лучше проявить благоразумие, лучше не клясться Господом, решаясь на столь необдуманный поступок, сэр Уильям, – резко заметил адмирал. – Бог может судить иначе.

В тот же вечер, перед самой полуночью, Анжелика, Филип Тайрер и Паллидар вышли из британской миссии и направились вдоль Хай-стрит к фактории Струана.

– Л-ла, – объявила она со счастливым видом, – шеф-повар сэра Уильяма определенно скромен в своем искусстве!

Они все были в вечерних нарядах и хором рассмеялись, потому что пища была обильной, по-английски добротной и на вкус просто отменной: жареный говяжий бок, подносы со свиными колбасками и свежие крабы, доставленные из Шанхая в холодной кладовой пакетбота как часть дипломатического отправления и потому не подлежавшие таможенному досмотру и обложению пошлиной. Их подавали с вареными овощами, печеным картофелем, тоже привезенным из Шанхая, с йоркширским пудингом, за которыми последовали яблочные пироги и сладкие пироги с мелко нарубленным изюмом и миндалем. Все это запивалось кларетом «Пуйи Фюме», портвейном и шампанским в таком количестве, какое только могли вместить в себя двадцать человек гостей.

– А когда мадам Ланкчерч запустила крабом в своего мужа, я думала, что умру, – проговорила она, захлебываясь от смеха, но Тайрер, смущенный этим, заметил:

– Боюсь, некоторые из так называемых торговцев и их жен склонны вести себя шумно. Пожалуйста, не судите о всех англичанах или англичанках по их поведению.

– Совершенно справедливо. – Паллидар сиял от радости. Он был в восторге от того, что ему тоже было позволено проводить ее, сознавая к тому же, что рядом с его великолепным парадным мундиром и шляпой с перьями поношенный сюртук Тайрера, его старомодный и слишком большой шелковый галстух и цилиндр выглядели еще более похоронно. – Ужасные люди. Без вашего присутствия вечер был бы кошмарным, тут и думать нечего.

На Хай-стрит и в ее боковых улочках было еще полно торговцев, клерков и других людей, понемногу пробиравшихся к дому на нетвердых ногах или просто прогуливавшихся, изредка можно было увидеть пьяного, уснувшего под одним из масляных фонарей, освещавших улицу по всей ее длине. Время от времени им попадались группки японских рыбаков с сетями, веслами и бумажными фонариками, которыми они освещали себе дорогу: одни поднимались от берега, на который вытаскивали на ночь свои лодки, другие брели из деревни вниз, чтобы выйти на ночной лов.

Перед парадным входом фактории Струана она остановилась и протянула руку для поцелуя.

– Благодарю вас и спокойной вам ночи, дорогие друзья, пожалуйста, не обременяйте себя ожиданием, один из слуг может проводить меня до миссии.

– Даже не помыслю об уходе, – тут же сказал Паллидар, беря ее за руку и на мгновение удерживая ее ладонь в своей.

– Я… мы будем рады подождать, – заверил ее Тайрер.

– Но я не знаю, пробуду я там час или несколько минут, это будет зависеть от того, как себя чувствует мой жених.

Однако они настаивали, и она поблагодарила их, проскользнула мимо вооруженного ночного стража в ливрее и поднялась по лестнице, в пышном кринолине, сняв шаль и держа ее в опущенной руке, все еще приятно взволнованная вечером и тем обожанием, которое окружало ее.

– Привет, дорогой, просто зашла пожелать тебе спокойной ночи.

Струан встретил ее в элегантном халате красного шелка, наброшенном поверх свободной рубашки и брюк. На ногах у него были мягкие сапоги, у горла – галстук. Он легко поднялся из кресла: элексир, который А Ток дала ему полчаса назад, приглушил боль.

– Я уже много дней так хорошо себя не чувствовал, дорогая. Немного покачивает, но в остальном прекрасно… как ты очаровательна.

В свете масляной лампы его изможденное лицо показалось ей необыкновенно красивым, и сама она выглядела для него более желанной, чем когда-либо. Он положил руки ей на плечи, чтобы обрести равновесие, собственное тело и голова казались ему до странности легкими, кожа под его ладонями была нежной и теплой. Ее глаза танцевали, и он с любовью посмотрел на нее сверху вниз и поцеловал. Нежно поначалу, потом, когда она ответила, со все большим наслаждением, ощущая ее вкус и ту радость, с которой она приняла его.

– Я люблю тебя, – тихо проговорил он между поцелуями.

– Я люблю тебя, – ответила она, веря в это и слабея от наслаждения. Она была так счастлива тем, что он, похоже, и в самом деле чувствовал себя гораздо лучше, что губы его были сильными и жадными, и руки сильными и жадными, но знавшими предел своим исканиям, предел, который ей, в каком-то полубреду, вдруг захотелось отбросить.

– Je t'aime, cheri… je t'aime…[29]

Мгновение они стояли в объятиях друг друга, потом с силой, которую он и не подозревал в себе, он поднял ее на руки и снова опустился в большое кресло с высокой спинкой, посадив ее к себе на колени; губы их соприкасались, одна его рука обвилась вокруг ее тонкой талии, другая покоилась на ее груди; шелк платья словно усиливал ощущение теплоты под полунакрывшей ее ладонью. Удивление заполнило его. Он изумлялся тому, что вот сейчас каждая ее частичка сокрыта от него и под запретом, а прошлой ночью все покровы были сброшены и столь же юная свежесть открыто предлагалась ему, но именно сейчас, а не тогда, он испытывает такое блаженство и такое возбуждение, каких еще не знал в своей жизни, в то же время полностью контролируя свои чувства и уже не жаждая лихорадочного удовлетворения своей страсти.

– Как странно, – пробормотал он и подумал, нет, не так уж и странно: лекарство притупило боль. Но не все остальное, не мою любовь к ней.

– Cheri?

– Странно, что ты так нужна мне сейчас, а я все же могу ждать. Не долго, но я могу ждать.

– Пожалуйста, не долго, пожалуйста. – Ее губы снова нашли его губы, в этот миг только он царил в ее мыслях, поднявшийся снизу жар наглухо запаял ее память, похоронив в ней, как в сосуде, все ее тревоги, не оставив ни одной проблемы. Ни одной для них обоих. Вдруг снаружи, где-то совсем близко, грохнул выстрел.

Их настроение разлетелось вдребезги. Она выпрямилась у него на коленях и, даже не успев еще сообразить, что делает, поспешила к приоткрытому окну. Внизу она увидела Паллидара и Тайрера – черт, я совсем забыла про них, подумала она. Оба ее провожатых стояли спиной к морю, потом они повернулись, и теперь их внимание было приковано к Пьяному Городу.

Она высунулась из окна и посмотрела вдоль улицы, но разглядела лишь неясную группу людей в дальнем конце, ветер доносил приглушенные обрывки их криков.

– Похоже, это пустяки, просто Пьяный Город… – сказала она. Выстрелы и драки, даже дуэли, не были редкостью в этой части Иокогамы. Потом, с пылающим лицом, но чувствуя при этом странный озноб во всем теле, она вернулась к креслу и посмотрела на Малкольма. С легким вздохом опустилась на колени, взяла его руку и прижала ее к своей щеке, положив голову ему на колени, но его нежность и пальцы, игравшие ее волосами и поглаживавшие шею, уже не прогоняли терзавших ее демонов. – Мне пора идти, моя любовь.

– Да. – Его пальцы продолжали все так же размеренно гладить ее шею.

– Я хочу остаться.

– Я знаю.

Струан увидел себя словно со стороны: безупречный джентльмен, спокойный, уравновешенный, вот он помогает ей подняться, ждет, пока она приводит в порядок лиф платья и волосы и накидывает на плечи шаль. Потом, рука в руке, медленно идет с ней к лестнице, где позволяет ей уговорить его не ходить дальше, разрешая слуге проводить ее вниз. У двери она обернулась, махнула рукой, любяще прощаясь с ним, он помахал ей в ответ, и она вышла.

Он вернулся в спальню и разделся, как ему показалось, без всяких усилий, дал слуге стянуть с себя сапоги. Потом без посторонней помощи улегся в кровать и откинулся на подушки, в мире с самим собой и со всей вселенной. Голова ясная, тело легкое, расслабленное.

– Как себя чувствует мой сын? – шепотом спросила А Ток с порога.

– Он в Стране Мака.

– Хорошо, хорошо. Там мой сын не будет знать боли.

Слуга задул лампу и вышел.

Дальше по Хай-стрит французский часовой в мундире столь же неряшливом, как и его манеры, открыл Анжелике дверь миссии.

– Bonsoir, мадемуазель.

– Bonsoir, мсье. Доброй ночи, Филип, доброй ночи, Сеттри. – Дверь закрылась за ней, и она прислонилась к ней на секунду, чтобы прийти в себя. Восторг вечера улетучился. Вместо него в голове собиралась толпа призраков, требующих ее внимания. В глубокой задумчивости она прошла через холл к своей комнате, увидела свет под дверью Сератара. Она остановилась и, решив вдруг, что сейчас, наверное, самый подходящий момент, чтобы попросить его о ссуде, постучала и вошла.

– О! Андре! Привет, извините меня, я думала, здесь мсье Анри.

– Он все еще у сэра Уильяма. Я просто заканчиваю депешу по его просьбе. – Андре сидел за столом Сератара, обложившись со всех сторон бумагами. Депеша касалась компании Струана, их возможной сделки с даймё Тёсю и возможной помощи, которую возможная жена-француженка могла бы оказать встающей на ноги французской оружейной промышленности. – Хорошо провели время? Как ваш жених?

– Ему гораздо лучше, благодарю вас. Ужин был подан преобильный, если вы любите плотную пищу. Ах, как чудесно было бы оказаться в Париже, да?

– Да. – Бог мой, она соблазнительна, подумал он, и эта мысль напомнила ему о мерзкой заразе, поедающей его изнутри.

– Что с вами? – спросила она, испуганная его внезапной бледностью.

– Ничего. – Он натужно прокашлялся, пытаясь справиться с охватившим его ужасом. – Просто легкое недомогание, ничего страшного.

Он показался ей таким ранимым, таким беспомощным, что она вдруг решила довериться ему еще раз, закрыла дверь, села рядом и все ему рассказала.

– Что мне делать, Андре? Мне негде взять денег… что я могу предпринять?

– Вытрите слезы, Анжелика, ответ так прост. Завтра или на следующий день я поведу вас делать покупки, – начал он; его состояние не мешало ему совершенно спокойно справляться с обыденными проблемами его работы. – Вы попросили меня сопровождать вас, помните? Чтобы помочь вам выбрать подарок для мсье Струана по случаю вашей помолвки? Золотые запонки с жемчугом и жемчужные серьги для себя. – Его голос погрустнел. – Но, боже, какая жалость, где-то по пути назад из лавки ювелира вы потеряли одну пару. Мы все обыскали, но, увы, напрасно. Ужас! – Его светло-карие глаза встретились с ее глазами. – Тем временем мама-сан тайно получает свои деньги; я позабочусь, чтобы пара, которую вы «потеряете», с лихвой покрыла стоимость лекарства, и все расходы.

– Вы просто чудо! – воскликнула она и обняла его. – Чудо! Что бы я без вас делала? – Она обняла его еще раз, еще раз поблагодарила и, буквально танцуя, выпорхнула из комнаты.

Он долгое время смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Да, это покроет стоимость лекарства, и мои двадцать луидоров, а также, если мне понадобится, и другие расходы, подумал он, испытывая странное беспокойство. Бедная пустышечка, как же легко тобою вертеть. Ты даешь все глубже и глубже затянуть себя в этот гибельный водоворот. Неужели ты не понимаешь, что теперь ты становишься воровкой, хуже того, ты – преступница, готовая на мошенничество с заранее обдуманным намерением.

А ты, Андре, ты сам – соучастник преступления.

Он рассмеялся, смех вышел скверный, рот скосило набок. Докажите! Станет ли она рассказывать суду об аборте, станет ли мама-сан свидетельствовать против меня? Поверит ли суд рассказу дочери и племянницы преступника скорее, чем моему?

Нет, но Господь будет знать правду, а ты скоро предстанешь перед ним.

Да, и он будет знать, что мне случалось поступать гораздо хуже. И я намерен совершить еще много зла.

Слезы побежали по его лицу.

* * *

– Ай-йа, мисси, – проворчала А Со, пытаясь помочь раздеться Анжелике, которая не желала стоять спокойно, потому что самая большая на данный момент проблема была решена и радостное настроение опять вернулось к ней. – Мисси!

– О, ну ладно, только поторопись, пожалуйста. – Анжелика встала у кровати, продолжая напевать с закрытым ртом свою веселую польку. В теплом свете лампы комната выглядела женственнее и уютнее, чем днем, стеклянное окно было слегка приоткрыто, решетчатые ставни заперты.

– Мисси халосый влемя хейа? – А Со ловко принялась развязывать завязки кринолина у нее на талии.

– Хорошо, спасибо, – вежливо ответила Анжелика. А Со не особенно ей нравилась. Это была женщина средних лет с широкими бедрами, прислужница, а не настоящая ама.

– Но она такая старая, Малкольм, – пожаловалась Анжелика, впервые увидев ее, – не мог бы ты найти мне кого-нибудь помоложе и посимпатичнее, кто много смеется!

– Ее выбрал Гордон Чен, наш компрадор, ангел мой. Он гарантирует, что ей во всем можно доверять, она знает, как расчесывать твои волосы, мыть тебя, умеет ухаживать за твоими европейскими нарядами, и она – мой подарок тебе, пока она с тобой здесь, в Японии…

Завязки ослабли, и кринолин упал на пол, потом А Со сделала то же самое с нижней юбкой и наконец убрала каркас из металлических и костяных обручей, который придавал кринолину его форму. За ним последовали длинные панталоны, шелковые чулки, короткая рубашечка и тугой корсет из китового уса, который ужимал ее двадцатидюймовую талию до восемнадцати дюймов и модно приподнимал ее бюст. Когда китаянка распустила шнуровку корсета, Анжелика издала глубокий вздох облегчения, переступила море ткани, с размаху плюхнулась на кровать и, как маленькая девочка, позволила раздеть себя окончательно. Она послушно подняла руки, и ночная рубашка в цветочек легким облаком окутала ее.

– Садица, мисси.

– Нет, не сегодня, А Со, мои волосы могут подождать.

– Ай-йа, завтла нет халосый! – А Со помахала щеткой для волос.

– О, ну ладно. – Анжелика вздохнула, выбралась из кровати, села у туалетного столика, после чего А Со вынула заколки и принялась расчесывать ей волосы. Ощущение было очень приятным. О, как Андре умен! С ним все всегда так просто – теперь я могу получить столько денег, сколько мне нужно, о, какой же он умный.

Время от времени легкий морской бриз поскрипывал ставнями. В ста ярдах от них, по ту сторону променада, волны накатывались на берег и отступали, шурша галькой, потом накатывались снова с приятным мерным звуком, обещавшим еще одну тихую ночь, которой все в Поселении были рады. Флот отплыл на закате. Все, кто не был пьян или прикован к постели, проводили корабли взглядом с разной степенью тревоги. Все пожелали им попутного ветра и скорейшего возвращения. Все, кроме японцев. Ори был одним из них, сейчас он приник глазами к щели в одной из ее ставен, надежно укрытый высокими кустами камелии, которые в изобилии росли здесь, посаженные по распоряжению Сератара, страстного садовода.

Ори устроился в этой засаде, поджидая Анжелику, задолго до полуночи. Время тянулось медленно. Он без конца строил и перестраивал планы, доводя себя до изнеможения, вновь и вновь нервно проверял, легко ли вынимается из ножен короткий меч и на месте ли «дерринджер», спрятанный в рукаве его рыбацкого кимоно. Но когда он увидел ее, приближающуюся к миссии в компании двух других гайдзинов, всю его усталость как рукой сняло.

В первое мгновение он раздумывал, не выскочить ли ему из засады и не убить ли их, но потом отказался от этой глупости, понимая, что вряд ли сумеет убить всех троих и часового, прежде чем убьют его самого. Да и в любом случае, хмуро подумал он, это помешало бы моему плану овладеть ею еще раз, перед смертью, а потом сжечь Поселение. Без меня и моих постоянных напоминаний Хирага никогда не сделает этого. Он слишком слаб теперь – гайдзины отравили его разум. Если сам Хирага Несгибаемый может покориться им так быстро, чего ждать от других? Император прав, что ненавидит гайдзинов и желает, чтобы их изгнали!

Поэтому Ори обуздал свой гнев и отступил поглубже в свое укрытие, никуда не спеша, стараясь учесть любую неожиданность. Через окно не влезть, если только она не отопрет ставни. Задняя дверь не охранялась, можно попробовать через нее, и там есть куда поставить ногу, чтобы добраться до второго этажа, если она не откроется. Он видел процедуру раздевания во всех деталях, стоя в каких-нибудь двух шагах от обеих женщин, по другую сторону стены. Теперь ее укладывали в постель; горничная хлопотала вокруг своей юной хозяйки. Его нетерпение стало почти невыносимым.

До того сегодня вечером один из смешанных патрулей солдат и матросов, которые каждую ночь обходили Поселение, следя за порядком, неожиданно окликнул его на узкой улочке позади Хай-стрит. Он остановился без всякого страха: в Поселении не было комендантского часа и никакая его часть не была закрыта для японцев, хотя они предусмотрительно держались подальше и предпочитали не испытывать терпение гайдзинов. К несчастью, сержант грубо сунул фонарь прямо ему в лицо, и Ори резко отшатнулся. Спрятанный под одеждой короткий меч со звяканьем упал на землю, «эй ты, ублюдок коротконогий, ты ведь знаешь, что кинжалы и все такое запрещены, киндзиру».

Хотя Ори и не понял его слов, само правило и наказание за его нарушение были всем хорошо известны. Он тут же подхватил свой меч и бросился бежать; сержант выстрелил ему вдогонку, но пуля с отвратительным «транггг» ударилась в черепицу, не причинив ему вреда, а он перемахнул через низкую стену и затерялся в лабиринте улиц и домов. Патруль не стал утруждать себя преследованием, просто прокричал ему вслед несколько проклятий. Ношение ножа считалось небольшим проступком, заслуживавшим только избиения на месте и конфискации оружия.

Ори некоторое время просидел в укрытии, потом присоединился к группе рыбаков, спускавшихся к морю, вернулся назад, перелез через ограду миссии и быстро нашел для себя безопасное место. Убедившись, что его никто не видел, он скорчился и приготовился ждать.

Сегодня утром он притворился, что готов покинуть Ёсивару и отправится в Киото, как того потребовал Хирага.

– Как только я встречусь там с Кацуматой, я пошлю тебе записку, – сказал он, нарочно стискивая зубы. – Проследи, чтобы девушка не убежала!

– Она женщина тайпэна, поэтому каждый шаг ее известен и найти ее нетрудно, – так же холодно ответил ему Хирага. – Будь осторожен, на Токайдо опасно: патрули Сыскного ведомства и стражники на заставах будут очень бдительны.

– Лучше бы нам почитать сонно-дзёи, лучше бы ты позволил мне остаться, лучше бы мы сожгли Иокогаму; Акимото прибывает сегодня, мы легко могли бы это сделать.

– Мы сделаем это, когда ты вернешься. Если ты останешься сейчас, ты совершишь ошибку, эта женщина отняла у тебя голову и сделала тебя опасным, для тебя самого, для твоих друзей и для сонно-дзёи.

– А как насчет тебя, Хирага? Гай-дзины отняли у тебя твою голову, ты судишь теперь как они.

– Нет. Говорю тебе в последний раз.

Не боясь еще сильнее разозлить Хирагу, Ори выпалил:

– Ты видел, какая мразь эти гайдзины, пьяные, отвратительные, дерутся между собой, как звери, копошатся в грязи Пьяного Города – и об этих людях ты хочешь узнать больше? стать, как они?

– Уходи!

С той же злостью Ори взял свой короткий меч и «дерринджер». По совету Райко он смешался с ежедневной процессией слуг, отправлявшихся на рынок в Канагаву, где покупались лучшие продукты и лучшее саке. Вместе с ними он прошел через заставы у Ёсивары и у Поселения; люди из Сыскного ведомства все еще мелькали среди стражников, заставляя их нервничать не меньше, чем крестьян. На полпути к Канагаве, пока движение на дороге еще оставалось плотным, он, не привлекая ничьего внимания, выскользнул из толпы и пробрался к берегу. Там он подкупил рыбака, который отвез его на своей лодке к дальнему концу Поселения, рядом с Пьяным Городом, и спрятал его до темноты.

Я все делаю правильно, думал он с полной убежденностью, легкий ветер с моря разгонял ночных насекомых. Эта женщина – идеальная мишень для сонно-дзёи. Что бы там ни говорил Хирага, у меня, наверное, никогда уже не появится другой возможности сбросить ее чары. Да, она околдовала меня. Должно быть, она ками, лесной дух, женщина-волчица, возродившаяся в обличии гайдзинов, ни одна другая женщина, будучи девственной и одурманенной лекарством, не смогла бы принимать мужскую плоть с такой страстью, ни одна не смогла бы заставить мужчину испытать то, что испытал я, или поселить во мне желание, которое доводит меня до исступления.

Сегодня она станет моей во второй раз. Потом я убью ее. Если мне удастся бежать – карма. Если не удастся – карма. Но она умрет от моей руки.

Пот стекал по его лицу и спине. Он снова сосредоточился, наблюдая за девушкой через щель: она была так близко, что, не будь стены, он мог бы дотянуться до нее рукой. Она забралась на постель; ночная рубашка ничего не скрывала. Служанка увернула фитиль в лампе, оставив лишь маленький теплый огонек.

– Спокойной ночи, мисси.

– Спокойной ночи, А Со.

Радуясь, что осталась одна, Анжелика уютно устроилась под покрывалом, наблюдая за причудливыми тенями, которые отбрасывало танцующее на сквозняке пламя лампы. Ее голова удобно покоилась на руке. До Канагавы она никогда не боялась темноты и быстро погружалась в сон, чтобы проснуться свежей и отдохнувшей. После Канагавы все изменилось. Теперь она требовала, чтобы ночник горел возле нее всю ночь. Сон приходил трудно. Вскоре неотвязные мысли завели ее в лабиринт диких предположений. Руки невольно потянулись к груди. Не стала ли ее грудь чуть полнее, чем вчера, а соски более чувствительными? Да, да, так и есть… нет, это все мое воображение. А живот? Он как будто стал круглее? Нет, мне показалось, и все же…

И все же разница во мне огромна, как между жизнью на земле до Рождества Христова и после него, и по меньшей мере один раз в день я гадаю, кто бы это был: мальчик или девочка? Или дьявол, похожий на своего отца. Нет, мой ребенок не мог бы быть дьяволом!

Дьявол. Это напоминает мне, что сегодня пятница, и через два дня я должна идти в церковь и снова исповедоваться. Сколько я их ни повторяю, слова не становятся легче. Как я теперь ненавижу исповедь, как отвратителен мне отец Лео, такой толстый, грубый, пропахший табаком, развратный старик. Он похож на исповедника тети Эммы в Париже – древнего шотландца, от которого всегда разило виски и чей французский был так же сален, как его сутана. Мне повезло, что ни она, ни дядя Мишель не были фанатиками, просто обычными католиками, ходившими в церковь по воскресеньям. Интересно, как она сейчас и бедный дядя Мишель. Завтра же я поговорю с Малкольмом…

Дорогой, чудесный Малкольм, он был таким милым сегодня вечером, таким сильным и мудрым, и, о, как я хотела его. Я так рада, что могу говорить с ним, какое счастье для меня, что тетя Эмма отказалась учить французский, поэтому мне пришлось выучить английский. Поразительно, как она смогла прожить в Париже столько лет, не зная ни слова по-французски, и что это нашло тогда на дядю Мишеля, что он женился на ней и обрек себя на такие муки? Хотя я люблю их обоих, но одевается она так безвкусно, а он такой обыкновенный.

Любовь! Так он мне всегда отвечал, и она тоже; и еще то, что они встретились, когда он отдыхал летом в Нормандии. Она была актрисой в бродячей шекспировской труппе, он – мелким чиновником. Это была любовь с первого взгляда, всегда говорили они, и рассказывали мне, какой она была красавицей и как красив был он. Потом они вместе убежали, поженились через неделю – все было так романтично, только с тех пор они не были особенно счастливы.

А мы будем, Малкольм и я. О да, и я буду любить Малкольма, как должна любить мужа современная жена, у нас будет много детей, они будут воспитываться в католической вере, он не станет возражать, он ведь тоже не фанатик: «Честное слово, нет, Анжелика. Разумеется, свадьба пройдет по протестантскому обряду, мать даже слушать не захочет ни о чем ином, в этом я уверен. После мы можем устроить и католическую церемонию, тайно, если ты пожелаешь…»

Ничего, что она будет тайной, эта церемония и будет их настоящим бракосочетанием – не как первая. Святая Мать Церковь примет наших детей в свое лоно, бо́льшую часть года мы все будем жить в Париже, он будет любить меня, я буду любить его, и мы будем восхитительно заниматься любовью, думала она, и ее сердце приятно застучало, когда она отпустила свои мысли на свободу. Погружаясь все глубже и глубже в прошлое. И тогда, поскольку вечер прошел чудесно и она чувствовала себя чудесно и в полной безопасности, она позволила приятным обрывкам того сна вернуться к ней.

Отчетливых воспоминаний у нее не осталось. Боль и негодование растворили в ее сознании наслаивающиеся одно на другое эротические видения. Легкое жжение, превратившееся потом во всепроникающее тепло. Осознание, но без осознания. Ощущение, но без ощущения, сильных рук, сжимающих ее в объятиях, никогда ранее не испытанная чувственность и раскрытость, охватившие ее; голова, тело, жизнь – упоительно свободные, и можно отбросить всякую сдержанность, наслаждаться каждым мгновением, потому что это был… просто сон.

Но действительно ли я проснулась, или почти проснулась, и только притворялась потом, что еще сплю, спрашивала она себя снова и снова, всякий раз сотрясаемая дрожью. Проснувшись по-настоящему, я не могла бы отвечать ему так бесстыдно – конечно же, нет, – но сон был таким явственным и, находясь во власти этого сна, я чувствовала, как сметающая все на своем пути буря уносит меня, заставляя желать еще, и еще, и…

Она услышала, как открылась и закрылась наружная дверь, а потом с легким скрежетом повернулась ручка на двери в ее спальню. Анжелика обернулась в смятении и увидела Андре Понсена, который молча открыл дверь, молча закрыл ее за собой, запер на задвижку и прислонился к ней спиной. На губах его застыла насмешливая улыбка.

Ей вдруг стало страшно.

– Что вам нужно, Андре?

Он долго не отвечал, потом подошел к кровати и опустил на нее неподвижный взгляд.

– По… поговорить, а? – тихо произнес он. – Нам ведь есть о чем, а? Поговорить… или… или что?

– Я не понимаю, – ответила она, понимая все слишком хорошо, и сердце ее болезненно сжалось, когда она заметила тревожный блеск в его глазах, где всего несколько минут назад видела одно лишь сочувствие. Но она заставила свой голос звучать спокойно, проклиная себя за то, что не заперла дверь – здесь в этом никогда не было нужды, кругом всегда было полно слуг и сотрудников миссии, и никто не осмелился бы войти к ней без разрешения. – Пожалуйста, вам не…

– Мы должны поговорить… насчет завтрашнего дня и быть… быть друзьями.

– Дорогой Андре, пожалуйста, уже поздно, что бы это ни было, это может подождать до завтра, извините, но вы не имеете никакого права входить сюда, не постучав… – В следующий миг она в панике отползла на другую сторону кровати: он сел на край и протянул к ней руку. – Прекратите или я закричу!

Его смех был тихим и колючим.

– Если вы закричите, дорогая Анжелика, сюда сбегутся слуги, и я отопру дверь и скажу им, что вы пригласили меня сюда, вы хотели встретиться со мной наедине, чтобы обсудить вашу потребность в деньгах, наличных деньгах, для проведения аборта. – Снова кривая ехидная усмешка. – А?

– О, Андре, не будьте таким, пожалуйста, уходите, прошу вас… если вас кто-нибудь увидит… пожалуйста.

– Сначала… сначала поцелуй.

Она вспыхнула.

– Убирайтесь, как вы смеете!

– Заткнись и слушай, – хрипло прошептал он, его рука поймала ее кисть и сжала ее, словно в тисках. – Я смею все. Если я захочу получить больше, чем поцелуй, ты с радостью дашь мне это или пеняй на себя. Без меня все обнаружится, без меня…

– Андре… пожалуйста, отпустите меня. – Как она ни пыталась, она не могла вырвать у него свою руку. Криво усмехнувшись, он отпустил ее. – Вы сделали мне больно, – сказала она, едва не плача.

– Я не хочу делать тебе больно, – сдавленно проговорил он, собственный голос казался ему чужим. Он знал, что это безумие быть здесь и делать то, что он делает, но после ее ухода его вдруг охватил такой ужас, что он перестал что-либо соображать, ноги сами собой привели его сюда, чтобы силой заставить ее… что? Разделить с ним его медленную смерть. Почему бы нет?! – пронзительно кричал его мозг. Это ее вина, она выставляет напоказ свои груди, свою бесстыдную чувственность, не дает мне забыть! Она ничем не лучше уличной девки, может быть, ее никто и не насиловал, разве она не нацелилась заполучить Струна и его миллионы любой ценой? – Я… я твой друг, разве я не помогаю тебе? Поди сюда, один… один поцелуй не большая плата.

– Нет!

– Кровь Христова, дай мне это с радостью, или я перестану помогать тебе, а через день или два сообщу обо всем Струану и Бабкотту, анонимно. Ты этого хочешь? А?

– Андре, пожалуйста… – Она затравленно оглянулась вокруг, ища, куда бы убежать. Бежать было некуда. Он подвинулся ближе на кровати и протянул руку к ее груди, но она оттолкнула ее и начала сопротивляться, драться с ним, полоснула ногтями, целясь в глаза, но он скрутил ее так, что она не могла даже шевельнуться, а она боялась позвать на помощь, понимая, что попала в ловушку, что погибла и должна будет уступить ему. Вдруг чья-то рука бешено заколотила в ее ставни.

Этот неожиданный грохот вырвал Андре из его безумия, а она пронзительно закричала от страха. В ужасе он спрыгнул с кровати, бросился к двери, отпер ее и ту, что вела в коридор, потом метнулся назад к окну и распахнул его. За считанные секунды он отпер ставни и толкнул их наружу. Никого. Там никого не было. Только кусты, качающиеся на ветру, и шум моря; на променаде за оградой не видно ни одного человека.

Из темноты возник спешивший на крик часовой.

– Что здесь происходит?

– Это я у вас должен спросить, солдат, – ответил Андре, сердце его скрежетало, слова неуклюже вываливались изо рта. – Вы видели кого-нибудь, что-нибудь? Я проходил мимо двери мадемуазель и услышал, или подумал, что услышал, как кто-то стучится в ее ставни. Быстро, осмотрите тут все кругом!

За его спиной в комнату торопливо вошел Пьер Вервен, поверенный в делах. Он был в халате, наброшенном поверх ночной рубашки, ночной колпак съехал набок, в руке он держал свечу, пламя ее металось на сквозняке. У порога столпились еще люди.

– Что происходит… о, Андре! Какого дьявола… что тут творится? Мадемуазель, вы кричали?

– Да, я… он… – запинаясь проговорила она, – Андре был… он… кто-то постучал в ставни, а Андре, ну, он…

– Я как раз проходил мимо ее двери, – сказал Андре, – и сразу ворвался сюда… разве не так, Анжелика?

Она опустила глаза, теснее прижимая к себе покрывало.

– Да, да, это правда, – кивнула она, боясь и ненавидя его, но стараясь скрыть это.

Вервен подошел к Андре, стоявшему у окна, и выглянул наружу.

– Может быть, это был ветер. Случается, что тут налетают неожиданные шквалы, а ставни не то чтобы совсем новые. – Он потряс одну из них. Она в самом деле непрочно болталась на петлях и громко загремела. Он высунулся и крикнул часовому: – Хорошенько обыщи все кругом, потом вернешься и доложишь мне. – Он закрыл и запер ставни, потом запер окно. – Ну вот! Теперь беспокоится не о чем.

– Да, да, но… – К глазам подступили слезы облегчения.

– Mon Dieu, мадемуазель, бояться больше нечего, не плачьте, вы в полной безопасности, вам нечего беспокоиться, уверяю вас. – Вервен снял свой ночной колпак и растерянно почесал лысину. Потом с благодарностью заметил А Со среди тех, кто стоял у двери, и с важным видом сделал ей знак приблизиться. – А Со, ты спать здесь, с мисси, хейа?

– Да, масса. – А Со торопливо ушла за постелью, и все стали понемногу расходиться.

– Я побуду с вами, Анжелика, пока она не вернется. – Старик зевнул. – Вероятно, вы оба ошиблись, и это был просто ветер. Кому взбредет в голову колотить в ставни, а? Благодарение Богу, в Поселении нет этих отвратительных уличных мальчишек и нищих, которые стали бы выкидывать всякие такие шутки или шарить по карманам! Не иначе как ветер, а?

– Я уверен, что вы правы, – сказал Андре, страх его прошел, но остались мучительные опасения, что кто-то был снаружи и все видел – он заметил щель в ставне, но больше ему в глаза ничего не бросилось. – Вы не согласны, Анжелика?

– Я… я, возможно, да, – пробормотала она, до крайности взволнованная и еще не поборовшая окончательно своего страха: перед ним и перед этим внезапным стуком. Как же тогда это объяснить? Был это человек или просто Богом ниспосланный ветер – истинный дар Божий? Ветер или нет, человек или нет – мне все равно, решила она про себя. Мне все равно, я избежала худшего, завтра же я перееду назад к Малкольму, здесь я больше не осмелюсь оставаться, я не должна здесь оставаться, слишком близко к Андре, слишком опасно. – Звук был такой, словно кто-то стучал, но… но я могла и ошибиться. Это мог быть внезапный… внезапный порыв ветра.

– Я уверен, что это был ветер, – убежденно произнес Вервен. – У меня ставни тоже стучат, все время меня будят. – Он прокашлялся и сел, благожелательно прищурившись на Андре, чье лицо все еще было белым как мел. – Вы можете идти, друг мой. Выглядите вы совсем неважно, как будто, Господи сохрани, у вас печень схватило.

– Может быть… может быть, так оно и есть. Я… я определенно чувствую себя не очень хорошо. – Андре взглянул на Анжелику. – Извините, – сказал он, не отрываясь глядя ей в глаза, голос спокойный и мягкий, внешне опять тот же старый Андре, вся отчужденность, похоть, жестокость исчезли без следа. – Спокойной ночи, Анжелика, вам больше нечего бояться, никогда. Мсье Вервен совершенно прав.

– Да… Да, благодарю вас, Андре. – Она натянуто улыбнулась, и он вышел. Она смотрела на него пристально, стараясь прочесть правду на самом дне его глаз. Она увидела в них одно лишь дружелюбие, ничего больше. Но она не доверяла тому, что видела. И все равно она понимала, что ей придется помириться с ним, принять его неизбежные извинения – притворившись, что она все забыла, и согласившись, что сегодняшнее нападение было просто вспышкой безумия, – после чего они снова станут друзьями. С виду.

Она вздрогнула всем телом. В самой глубине своего существа она теперь осознала, что чего бы он ни потребовал, она рано или поздно должна будет ему это дать. Пока он жив.

Ори дрожал, скорчившись рядом с перевернутой рыбацкой лодкой на галечном берегу. В двадцати шагах от него шумел прибой, волны накатывались и с шипением отступали.

– Ты полный бака, – выдохнул он, вся его ярость была целиком направлена против него самого. Прежде чем он сообразил, что делает, он замолотил рукой в ставни, а потом, ужасаясь совершенной им глупости, бросился прочь, перемахнул через ограду, разыскал весло, которое использовал для отвода глаз, взвалил его на плечо и вприпрыжку помчался через дорогу, слыша за спиной голоса гайдзинов. Его никто не остановил.

Хирага должен быть прав, подумал он, чувствуя дурноту. В голове у него все перепуталось, сердце ныло, в плече пульсировала боль и теплая струйка крови стекала из раны, разошедшейся во время его стремительного бегства. Может быть, эта женщина действительно лишила меня разума. Ведь это безумие – барабанить по ставням, какая мне от этого польза? И какая разница, если кто-то другой повалит ее на подушки? Почему это должно так бесить меня, заставлять кровь шуметь в ушах? Я не владею ею и не хочу владеть, что мне за дело, если какой-то гайдзин возьмет ее, силой или нет? Некоторым женщинам потребна своя мера жестокости, чтобы почувствовать возбуждение, как и многим мужчинам… э, погоди-ка, так неужели было бы лучше, если бы она тогда сопротивлялась, а не приняла меня со страстью, хотя и была совершенно одурманена лекарством – или притворялась, что была?

Притворялась?

Мысль об этом только сейчас впервые пришла ему в голову. Душившая его злоба немного отпустила его, хотя сердце продолжало колотиться и тупая боль в висках не утихала. Могло ли так быть, что она притворялась? Ииии, это возможно, ее руки обнимали меня, и ее ноги сомкнулись у меня за спиной, и тело ее двигалось так, как никто и никогда не двигался подо мной – на подушках все партнерши ведут себя чувственно, стонут, вздыхают, иногда проливают несколько слезинок, и ты постоянно слышишь: «О, какой вы сильный, как вы измучили меня, никогда раньше мне не выпадала радость быть с таким мужчиной…», но каждый клиент знает, что эти слова живут лишь на поверхности, затверженные наизусть как часть их многолетнего обучения, ничего больше, и потому лишены всякого смысла.

Она была совсем другой, каждый миг тогда был исполнен значения для меня. Притворялась она, что спит, или нет – не важно. Вероятно, притворялась, женщины полны коварства. Мне все равно, я не должен был колотить в ставни, как очумелый дурак, я выдал им свое присутствие и укрытие и, возможно, навсегда лишил себя шанса проникнуть туда снова!

Его злость опять прорвалась наружу. Кулак врезался в деревянный борт лодки.

– Бака! – проскрежетал он, ему хотелось крикнуть это во весь голос.

Шорох гальки под ногами. Насторожившись, он скользнул глубже в тень; луна светила над его головой с гибельной яркостью. Потом он услышал голоса приближающихся рыбаков, болтающих между собой, и снова обругал себя за то, что не был более внимателен. Почти тотчас же бедно одетый рыбак средних лет обошел лодку с кормы и остановился.

– Берегись! Кто ты, незнакомец? – сердито воскликнул он, подняв как дубинку короткую мачту, которую нес с собой. – Что ты тут задумал?

Ори не шевельнулся, просто свирепо смотрел на него и на двух других рыбаков, которые подошли и встали рядом с первым. Один из них тоже был в летах, второй оказался юношей, немногим старше самого Ори. Оба держали в руках весла и рыболовные снасти.

– Таких вопросов не задают тем, кто стоит выше тебя, – проговорил он. – Где твои манеры?

– Кто ты, ты не саму… – Старик испуганно осекся, увидев, что Ори вскочил на ноги, в его руке мгновенно появился меч и клинок грозно наполовину выехал из ножен.

– На колени, мразь, пока я не вырезал ваши, бака, сердца – я не стал меньше самураем от того, что у меня короткие волосы!

Рыбаки тут же попадали на колени и уткнулись головами в гальку, жалобно бормоча извинения: повелительный тон и то, как Ори держал короткий меч, не оставляли места для сомнений.

– Замолчите! – прорычал Ори. – Куда вы направлялись?

– Рыбачить, господин, на пол-лиги от берега, пожалуйста, простите нас, но… ну, в темноте… и волосы ваши не…

– Заткнись! Спускайте лодку на воду. Шевелитесь.

Очутившись в безопасности в море, где соленый воздух остудил ему голову и его слепая ярость улеглась, Ори оглянулся и посмотрел на Поселение. Окна все еще горели во французской и британской миссиях, в фактории Струана и в клубе, который Хирага показал ему. Вдоль praia[30] горели масляные фонари, он заметил свет в нескольких окнах других домов и складов; Пьяный Город, как обычно, всю ночь бурлил, винные лавки не закрывались практически никогда.

Но все его внимание было приковано к французской миссии. Почему? – раз за разом спрашивал он себя. Почему мной должна была овладеть… ревность, да, именно так это называется. Безумная ревность. Ревновать из-за постельных утех! Бака!

Это все из-за того, что рассказал мне Хирага: «Тайра говорит, их обычай похож на наш для людей из высшего сословия: мужчина не роняет на подушки женщину, на которой женится, до свадьбы…», из чего вытекает, что этот тайпэн не ляжет с ней, и, поскольку она обещана, никто другой тоже не имеет на это права. Ударил ли я по ставням, чтобы помешать тому человеку взять ее или я сделал это, чтобы защитить ее?

Или все дело лишь в том, что я не хочу, чтобы кто-то другой насладился ею, прежде чем я сам смогу сделать это во второй раз – получается еще глупее: как я мог бы узнать об этом? Может быть, это потому, что я стал для нее первым? Никто, кроме тебя, не обладал этой женщиной – достаточно ли этого, чтобы та ночь чем-то отличалась от других? Помнишь, китайцы всегда считали девственность самым сильным возбуждающим средством между Небом и Землей. Не поэтому ли я сделал то, что сделал?

Нет. Это был внезапный порыв. Я верю, что она женщина-волчица, которую необходимо уничтожить – предпочтительно после того, как я опрокину ее на подушки еще раз, – только так я смогу вырваться из паутины ее чар.

Но как и когда? Только в эти дни, другой возможности у него не будет.

Слишком опасно прятаться в Поселении или Ёсиваре. Хирага непременно услышит, что я не ушел. Если он найдет меня, я мертвец. Могу я рискнуть задержаться здесь еще на три дня, а потом, если мне не удастся добраться до нее, поспешить в Киото, и чтобы Хирага ничего не узнал? Безопаснее уйти сейчас. Так что же?

– Ты, старик, где ты живешь?

– Вторая улица, пятый дом, господин, – запинаясь, пробормотал рыбак. Все они были сильно напуганы, давно сообразив, что это, должно быть, один из тех ронинов, которые прятались в Поселении, скрываясь от людей из Сыскного ведомства Торанаги.

23

Воскресенье, 19 октября

Ясным, бодряще-прохладным утром церковные колокола призывали христиан в церковь.

– Черт побери, не слишком-то много верующих в Иокогаме, – заметил Джейми Макфей Струану. У Макфея ныли спина и плечи, церковь и предстоящая служба не вызывали в нем радости, по нему, так ничего не было лучше сурового шотландского пресвитерианства, в котором он вырос. – Не то что бы я сам по-настоящему регулярно сюда захаживал, нет, уже давно нет, – добавил он, внутренне очень настороженный, поскольку не знал, как еще поведет себя Струан после жестокой ссоры, вышедшей у них накануне. – Матушка моя, вот она строга на этот счет, только держись, три раза по воскресеньям!

– Как и моя, хотя моя ходит в англиканскую, – тяжело согласился Струан. Он шагал медленно, с трудом, и сильно горбился, опираясь на свои трости. Вместе с ними группы людей стекались к церкви, которая стояла на Хай-стрит, несколько в глубине, окруженная своим собственным садом, на лучшем участке земли, выходящем на море. – Церковь, однако, красивая. Придает Иокогаме ощущение постоянства.

Церковь Святой Троицы, которую торговцы между собой часто называли куда менее возвышенным именем, была гордостью Поселения. Она была освящена в прошлом году епископом Гонконгским. Шпиль был высок, и колокол звонил благозвучно, напоминая всем экспатриантам о доме – таком бесконечно далеком. Дерево, штукатурка и кирпичи из Шанхая. Аккуратные садики и маленькое кладбище всего с семью могилами: болели в Иокогаме мало – в отличие от Гонконга с его эпидемиями и малярией, смертельной лихорадкой Счастливой Долины, – все семеро умерли от несчастных случаев, кроме одного, скончавшегося от старости. Два десятка лет работы в Азии имели за своей спиной немногие, а люди преклонного возраста встречались и того реже.

Колокол вновь зазвонил, пока еще не настойчиво; времени, чтобы занять места, больше чем достаточно – скамья «Благородного Дома» стояла в первом ряду. Мне понадобится вся помощь, какой я только смогу заручиться, лихорадочно думал Струан, не отличавшийся особой набожностью, но всегда искренне веривший в Бога. Я рад, что эта церковь наша в большей степени, чем других торговцев.

Земля и само строение были приподнесены в дар англиканской церкви всеми торговцами. Все они с энтузиазмом проголосовали за сбор денег на церковь уже через четыре часа после того, как клуб Иокогамы открыл свои двери, в тот самый день, когда было основано Поселение, – проголосовали по настоянию Макфея и распоряжению Тесс Струан, которая гарантировала взнос в половину стоимости. Она также обязалась предоставить колокол, который и был отлит в новой литейной мастерской в Гонконге. Когда Тайлер Брок услышал об этом, он, дабы ни в чем не уступать своей дочери, которая стала для него чужой и которую он теперь люто ненавидел, заказал в Лондоне витражное окно и скамьи из доброго английского дуба.

– Церковь в воскресенье – это нормально, раз в месяц, говаривал отец, правда, когда мамы не было поблизости. – Струан слегка улыбнулся. – Когда он был моложе, он так же часто ходил в церковь, как и она теперь… – Он замолчал на секунду, чтобы перевести дыхание, и посмотрел на море. Оно было серо-голубым и неспокойным, по небу были разбросаны редкие кучевые облака. С дюжину или около того торговых кораблей уютно покачивались на рейде, в подавляющем большинстве английские, один американский, один русский, почтовый пароход, прибывший вчера, французский колесный флагман, лениво переваливавшийся с боку на бок на якоре, двадцатиоднопушечный паровой фрегат Ее Величества «Жемчужина», все еще без фок-мачты. – Как-то голо без флота, нет?

– Голо и есть. Сегодня не многие пропустят молитву. – Макфей покрутил головой, чтобы прогнать ноющую боль в шее.

– Как ты думаешь, долго их еще не будет?

– Я бы сказал, с месяц… доброе утро, миссис Ланкчерч. – Оба учтиво приподняли шляпы, Струан несколько неуклюже, когда она проплыла мимо, в капоре и платье в турнюром. Муж, потея, волочился следом, лицо его потемнело от синяков.

– Дьявольщина, что это с ним такое?

– Драка, – осторожно ответил Макфей, все еще пытаясь разобраться в настроении Струана: он не видел его и не беседовал с ним со вчерашнего дня, только сегодня утром получил короткую записку, в которой Малкольм предлагал ему присоединиться к нему по дороге в церковь. Струан двинулся дальше, и Макфей подстроился с ним в ногу. – Похоже, что он, Дмитрий и еще несколько человек решили вчера наведаться в Пьяный Город, кутнуть в субботний вечер.

– Ты имеешь в виду, помахать кулаками?

– Боюсь, основная идея заключалась именно в этом. Дмитрий… ну, он сказал, что они великолепно провели время.

Струан заметил, как вдруг блеснули глаза Макфея.

– А, так ты там тоже был, Джейми? – сухо спросил он, потом улыбнулся.

Макфей увидел эту улыбку и испытал огромное облегчение.

– В общем, да, тайпэн, да, я тоже прогулялся с ними за компанию… но только присмотреть за Дмитрием, чтобы он в беду не попал.

– Ну и как Дмитрий, уберегся? – спросил Струан, ощутив вдруг острую зависть.

– Ага, вот только… а, ладно, тайпэн, мы действительно знатно повеселились.

– Эх, везет же тебе! Ну давай, Джейми, выкладывай все!

Джейми услышал и увидел то открытое дружелюбие и ту товарищескую теплоту, которые, как он боялся, были потеряны для него навсегда, и радостно просиял, разом забыв о своих болях, озлоблении и тревогах за будущее.

– В «Быке и Петухе» устроили отличный поединок, лучшего кулачного боя я здесь еще не видел. У них там теперь новый ринг и новое пиво из Нагасаки, получше будет даже нашего темного хайлендского! Два армейских секунданта вышли против двух наших ребят, Чандлера Сайкса и Старика Блади.

– Это еще кто такой?

– Один из наших отставных моряков, отличный канонир, зовут его Чарли Бент, он списался на берег с «Нетающего Облака» – тот самый канонир, который разметал по волнам боевую джонку Ву Фан Тёя для твоего батюшки в сорок третьем году. Теперь его прозвали Старик Блади[31], потому что он присматривает за скотобойней. Ну так вот, я всю дорогу ставил только на него, тайпэн, и выиграл двадцать пять фунтов. Потом мы завалились во «Дворец Йокопоко» – это самая большая таверна в Пьяном Городе, в основном для армейских, моряки ходят к «Отцу Туку», и да не соберутся никогда и те и другие в одном месте. – Он рассмеялся. – Проиграл там десятку в рулетку, да еще пятерку в кости. Потом глазом не успел моргнуть, как началась чудовищная потасовка: торговцы против всех остальных. Мне показалось, мы взяли верх. Потом – домой и спать, хотя… э… некоторые направились к Озорнице Нелли.

– Ты тоже?

– Ну-у… да, но только за тем, чтобы пропустить бокальчик на ночь: у нее лучшее и самое дешевое шампанское во всей Иокогаме.

– А девушки?

Макфей снова захохотал.

– Ничто и никогда не сравниться с Учреждением миссис Фортерингилл для юных леди в Гонконге! У Нелли около дюжины пташек, большинство попали к ней через Гонконг из Истэнда, некоторые из австралийского Сиднея, дочери сосланных преступниц, которые отбыли свой срок, а потом решили остаться. Все они немного грязноваты и не в моем вкусе. – Заметно повеселев, он раскланялся с прохожими и неосторожно добавил: – Со всеми моими потребностями более чем хорошо справляется Неми. – Макфей взглянул на Струана и увидел вытянувшееся лицо. – Все в порядке, тайпэн?

– Да-да, конечно, – ответил Струан; он вдруг почувствовал острую зависть к силе и мужской стати своего спутника, но не возненавидел его за это, только себя. – Это невыносимо быть вот таким, Джейми, я ненавижу это свое состояние! Ненавижу его! Господи, до чего же тяжело дается человеку терпение. Я знаю, ничего другого мне просто не остается. – Он натянуто улыбнулся. – Неми? О да, она показалась мне славной девушкой. Хорошенькая. – С громадным усилием Малкольм оторвался мыслями от Сидзуки и своего поражения, от отчаянной потребности преуспеть в том же с Анжеликой, обойти все мели, ждущие его впереди, и справится с надвигающейся бурей, которую обязательно поднимет его матушка. Ладно, не все сразу. Настройся на то, чтобы отсидеть сначала церковную службу, а потом дотянуть через остаток дня до шести часов, когда А Ток принесет тебе лекарство: «Не хочешь ли принять немного перед тем, как пойдешь в свой храм, сын мой?»

«Нет, спасибо, мать, один раз в день достаточно. Доктор сказал, что я должен быть осторожен.»

«Что могут понимать в этом чужеземные дьяволы?»

«Ай-йа, я сам чужеземный дьявол».

«Ай-йа, это так, но ты мой сын…»

А Ток, старая хлопотунья, вечно суетится и всюду сует свой нос. Но с другой стороны, я могу доверять ей. Не будет никакого вреда, если принимать лекарство по чуть-чуть, один раз в день. Я могу бросить это в любой момент, в любой момент, уверял он себя. В течение дня я могу обойтись без него, хотя оно очень помогает. Нужно что-то решать с письмом от матери, я должен написать ей с завтрашней почтой. Обязательно.

Ее письмо передал ему лично в руки особый курьер, как всегда родственник их компрадора, Гордона Чена. В нем опять не оказалось постскриптума со словами «Я люблю тебя». И снова тайное послание привело его в ярость:

Малкольм, ты совсем рехнулся? Бал по случаю помолвки? После того, как я тебя предупредила? Почему, скажи на милость, ты совершенно игнорируешь мои письма и мои настойчивые призывы вернуться? Если бы не медицинский отчет доктора Хоуга, который я получила вчера вместе с этим невероятным известием, я бы заключила, что, помимо ужасных ран, нанесенных мечом, ты еще и головой сильно ушибся. Я потребовала, чтобы наш губернатор принял самые жесткие меры против этих зверствующих дикарей и немедленно передал преступников в руки королевского правосудия! Если он этого не сделает, я лично предупредила его, что все могущество «Благородного Дома» обратится против его администрации!

Довольно об этом. ЖИЗНЕННО ВАЖНО, чтобы ты без промедления вернулся в Гонконг для окончательного решения трех вопросов – разумеется, я готова простить твой проступок, ты пока еще очень молод, тебе пришлось пережить ужасные вещи и ты попал в когти поразительно умной и хитрой женщины. Я благодарю Бога за то, что силы твои прибывают с каждым днем. Судя по отчету доктора Хоуга, ты, по счастью, несомненно будешь в состоянии вынести переезд домой к тому моменту, когда получишь это письмо (я дала наставление доктору Хоугу вернуться вместе с тобой и он лично отвечает передо мной за твою безопасность). Я заказала вам обоим места на пакетботе – два места без нее, специально.

Необходимо, чтобы ты вернулся БЫСТРО И ОДИН: во-первых, чтобы официально стать тайпэном. Твой дед оставил особые инструкции, в письменном виде, в соблюдении которых ты ДОЛЖЕН поклясться, прежде чем будешь ЗАКОННО признан тайпэном дома Струанов, что бы я или твой отец ни оставляли тебе по завещанию. Прежде чем твой отец скончался, в твое отсутствие, мой сын, он заставил меня принести требуемую клятву, я также поклялась ему в том, что возьму и с тебя клятву в соблюдении тех же условий. Это должно быть сделано без промедления.

Во-вторых: потому что мы должны немедленно решить, как нам отразить наступление Тайлера Брока на «Благородный Дом» – я уже упоминала раньше, что он заручился полной поддержкой банка «Виктория» и сегодня угрожает лишить нас права выкупа имущества, представленного в обеспечение наших долговых обязательств. Если он преуспеет в этом, мы будем разорены. Гордон Чен предложил решение, но оно связано с громадным риском, не может быть изложено на бумаге и требует подписи и участия тайпэна. Мой сводный брат «сэр» Морган Брок только что прибыл в Гонконг и хвастает всюду своим дворянством, которое получил лишь потому, что сумел уговорить своего бездетного тестя усыновить его, что тот и сделал, после чего, очень кстати и почти сразу же, скончался.

Уж не помогли ли бедняге? Да простит меня Господь, но я бы не усомнилась в этом. И он, и Тайлер Брок открыто заявляют, что к Рождеству они сокрушат нас и станут хозяевами нашей стюардской ложи на ипподроме в Счастливой Долине. Вчера проходили выборы нового стюарда. Следуя пожеланиям твоего деда и от твоего имени я опять забаллотировала его. Да простит меня Господь, но я ненавижу своего отца так сильно, что почти теряю рассудок.

Третье: ловушка, в которую ты угодил! Я ушам своим не поверила, когда услышала про этот «бал», пока известие о нем не подтвердилось. Я надеюсь и молю Господа, что к настоящему моменту твое здравомыслие вернулось к тебе и ты понял, что с тобой случилось. По счастью, ты, разумеется, не можешь жениться без моего согласия и уж конечно не на католичке, дочери беглого растратчика (выданы ордеры на его арест за неуплату долгов). Я совершенно искренне понимаю тебя. Гордон Чен объяснил, как легко такому юноше, как ты, запутаться, поэтому не отчаивайся. У нас есть план, который вытащит тебя из ее паутины и убедительно докажет тебе, что она просто – извини, сын, но я должна называть вещи своими именами, – просто распутница.

Когда ты женишься, твоя жена должна быть англичанкой, девушкой богобоязненной, ни в коем случае не еретичкой, леди из приличной семьи, воспитанной и принятой в ОБЩЕСТВЕ, достойной того, чтобы стать твоей женой, и располагающей приличным приданым и качествами, которые помогут тебе в будущем. Когда придет время, недостатка в подходящих леди, из которых ты сможешь выбрать, не будет.

С этой же почтой я написала доктору Хоугу, а также Джейми Макфею, сообщив ему, как я потрясена тем, что он позволил случиться всей этой глупости с помолвкой. Я с нетерпением жду, что смогу обнять тебя через несколько дней. Твоя любящая мать.

Почти тотчас же в его комнату вбежал Макфей. Его лицо было белым как мел.

– Ей сообщили!

– Знаю. Ничего страшного.

– Господи Иисусе, Малкольм, от этого не отмахнешься, просто заявляя «ничего страшного»! – выпалил Макфей в величайшем возбуждении, его слова едва можно было разобрать. Он протянул ему письмо, которое держал в дрожащей руке. – Вот, почитай сам.

Письмо, безо всякого приветствия, только подпись внизу: «Тесс Струан».

Если вы не представите удовлетворительного объяснения, почему вы разрешили моему сыну (хотя он и должен стать тайпэном, вы не можете не знать, что он пока еще несовершеннолетний) быть помолвленным, не заручившись сначала моим согласием, которое, как вы ДОЛЖНЫ знать, никогда не было бы дано в отношении столь неподходящей пары, вы перестанете возглавлять наше отделение в Японии к концу этого года. Временно оставьте вместо себя мистера Варгаша и возвращайтесь вместе с моим сыном на пакетоботе для решения этого вопроса.

Струан сердито сунул бумагу обратно ему в руки.

– Я пока не собираюсь возвращаться в Гонконг – поеду туда, когда сам сочту нужным.

– Святый Боже, Малкольм, если она приказывает нам вернуться, нам лучше так и сделать. Есть причины, по…

– Нет! – вспыхнул Малкольм. – Понятно? НЕТ!

– Ради всех святых, да посмотри же ты наконец правде в глаза, – вспылил в ответ Макфей. – Ты несовершеннолетний, она сейчас управляет компанией, и управляла ею много лет. Мы обязаны подчиняться ее приказам и…

– Я не обязан подчиняться ее приказам, вообще ничьим приказам. Убирайся!

– Никуда я не уйду! Неужели ты не видишь: то, что она просит, разумно и сделать это нетрудно. Мы можем вернуться сюда через две-три недели, рано или поздно тебе все равно понадобится ее согласие, ясно, что лучше всего попытаться получить его сейчас, у тебя все прояснится, и нам работать будет легче, и…

– Нет! И… и я отменяю ее распоряжения: я приказываю тебе. Я тайпэн дома Струанов!

– Черт, ты должен знать, что я не могу пойти против нее!

У Струана едва не подогнулись колени на ходу при воспоминании о той жуткой боли, которая пронзила низ живота, когда он неосторожно дернулся, выкарабкиваясь из глубокого кресла, вскочил на ноги и заорал на Макфея:

– Слушай, ты, в-три-господа-бога-душу-мать, я напоминаю тебе о твоей священной клятве служить тайпэну, тайпэну, черт подери, кто бы он ни был, тайпэну, а не его…твою так и эдак, матери! Вспомнил?!

– Но разве ты не…

– Кого ты собираешься слушаться, Джейми? Меня или мою мать? – Между ними разгорелась яростная перепалка, оба разозлились еще больше, оба орали друг на друга, но Малкольм взял верх. Сражение было неравным с самого начала. Пункт о безусловном подчинении тайпэну был вписан в каждый приказ о назначении на должность, подписывался и подтверждался клятвой перед Богом, в соответствии с требованиями их основателя.

– Хорошо, я согласен! – яростно процедил Макфей сквозь зубы. – Но я тре… виноват, я прошу дать мне право написать ей и изложить ей твои новые распоряжения.

– Сделай это, с этим же пакетботом, и когда будешь писать, сообщи ей, что тайпэн приказывает тебе остаться здесь, что только я один могу уволить тебя, что я и сделаю, клянусь Господом, если ты дашь мне к тому хотя бы малейший повод, и что если я хочу быть помолвленным, младший я там член семьи или нет, это мое дело. – Потом он, вытянув вперед руку, вернулся к креслу, согнувшись от боли почти пополам.

– Бог мой, тайпэн, – слабым голосом произнес Макфей, – она уволит меня, хотите вы этого или нет. Мне конец.

– Нет. Нет, если я не отдам такого распоряжения, это записано в своде наших основных правил.

– Возможно. Но нравится тебе это или нет, она может превратить мою жизнь, да и твою тоже, в сплошную муку, что бы ты ни говорил.

– Нет, ты лишь выполняешь мою волю. Ты не нарушаешь закона Дирка, а именно его слово она чтит превыше всего на свете, – сказал Малкольм, вспоминая бесчисленные случаи, когда мать упоминала имя Дирка Струана его отцу, ему, его братьям и сестрам по вопросам бизнеса, морали или самой жизни. И разве и отец, и мать не говорили мне тысячу раз, что я стану тайпэном после него, и все, в первую очередь дядя Гордон, принимали это. Любые формальности могут подождать, она просто использует это как еще один предлог, чтобы взнуздать меня. Господи, ведь я всю жизнь готовился к этой должности, я знаю, как вести себя с матерью, и понимаю, что здесь не так. Я тайпэн, клянусь Богом, а теперь… теперь извини, я… мне нужно работать.

Едва оставшись один, он криком вызвал к себе А Ток.

Ай-йа, в тот раз мне действительно было необходимо лекарство, оно действует так превосходно, и оно спасло меня от боли и душевных мук, вернуло мне мужество, а потом подарило мне столько прекрасных минут с Анжеликой. Ах, мой ангел, она снова вернулась в свои комнаты по соседству, хвала Создателю, такая близкая, сладостная, теплая, только руку протяни, но увы, и… Господи, как бы я хотел, чтобы при мыслях о ней у меня не начиналась эта тянущая боль в чреслах, вслед за которой приходит та, другая, боль, а ведь сейчас еще и утро не прошло, и мне предстоит вытерпеть сначала эту скучную проповедь, потом обед и больше восьми часов до следующего…

– Я сожалею о вчерашнем, – услышал он голос Макфея. – Очень сожалею.

– А я нет, вчерашний день вытащил все недосказанное на свет божий и расставил все точки над «и», – произнес он с удивившей Макфея силой. – Теперь у компании есть настоящий глава. – Я согласен, отец не справлялся и последние несколько лет провел в беспробудном пьянстве, мать делала все, что было в ее силах, но этого не хватало, чтобы удерживать нас впереди Брока. – Мы снова должны откровенно признать: они сейчас сильнее, богаче и разумнее нас, и нам крупно повезет, если мы переживем теперешний шторм. Возьми Японию – Япония едва окупает расходы.

– Да, если говорить о быстром обороте, но в перспективе она станет для нас прибыльной.

– Нет, если ты и дальше будешь вести дела, как вел их до сих пор. Япошки не покупают у нас никаких выгодных товаров. Мы покупаем шелка и шелкопрядов, кое-какие лакированные безделушки, что еще? Ничего ценного. Промышленности у них нет, и, похоже, не очень-то она им и нужна.

– Верно, но ведь и Китай не сразу раскрылся, понадобились годы. А там у нас есть треугольник опиум-тяй-серебро.

– Это так, но Китай – другое дело. Китай – древняя цивилизация, страна большой культуры. У нас там есть друзья и, как ты сам сказал, сложившаяся торговая модель. Я считаю, если мы хотим выжить, нам необходимо ускорить здесь ход событий, или мы закрываемся.

– Как только сэр Уильям разберется с бакуфу…

– Чума на это! – Тон Струана стал резким. – Я устал торчать в кресле, словно привязанный, и меня уже мутит, когда я слышу со всех сторон, что нам, мол, необходимо дождаться, когда сэр Уильям прикажет флоту и армии заняться своим делом. В следующий раз, когда состоится встреча с бакуфу, я хочу на ней присутствовать – или еще лучше: устрой мне сначала личную встречу с ними.

– Но, тайпэн…

– Сделай это, Джейми. Я так хочу. И сделай это быстро.

– Я не знаю, как это возможно.

– Спроси у этого ручного самурая Филипа Тайрера, Накамы. Или еще лучше: договорись о тайной встрече, тогда и Филип не будет скомпрометирован.

Макфей уже передал ему все, что выведал у Накамы.

– Это хорошая мысль, – сказал он совершенно искренне и, глядя на эту выставленную вперед челюсть и огонь в глазах, почувствовал, как у него теплеет на душе. Может быть, наконец-то, подумал он, появился человек, который сумеет заставить крутиться нужные колеса. – Я поговорю с Филипом после церкви.

– Когда уходит следующий корабль в Сан-Франциско?

– Через неделю, торговое судно конфедератов «Леди Саванны». – Макфей из осторожности понизил голос: мимо проходила группа торговцев. – Наш заказ для Тёсю отплывает вместе с ним.

– Кому мы могли бы доверить отправиться на нем с особым поручением? – спросил Струан, приступая к осуществлению своего плана.

– Варгашу.

– Нет, он нужен здесь. – Струан опять остановился, ноги мучительно ныли, потом доковылял до низкой стены у края променада главным образом для того, чтобы отдохнуть, а также чтобы их никто не подслушал. – Кому еще? Человек должен быть толковый.

– Его племяннику, Педрито. Он сообразительный парень, больше похож на португальца, чем Варгаш, почти ничего китайского в лице, свободно говорит на португальском, испанском, английском и кантонском. Хорошо считает. Его могли бы одинаково хорошо принять и на Севере и в Конфедерации. Что ты задумал?

– Забронируй для него место на этом корабле. Я хочу, чтобы он отправился с этим заказом, который мы учетверим, а также с зака…

– Четыре тысячи ружей? – Макфей ошеломленно уставился на него.

– Да, также пошли письмо на оружейную фабрику с завтрашним пакетботом, пусть они его там ожидают. Пакетбот как раз успеет к отходу калифорнийского парохода из Гонконга.

– Но первый взнос золотом, который мы получили, покрывает всего двести ружей, – неуверенно произнес Макфей, – нам же придется расплатиться сразу за весь заказ, такова политика всех оружейников. Тебе не кажется, что мы превысим свой кредит?

– Некоторым так могло бы показаться. Мне нет.

– Даже с поставкой двух тысяч – адмирал буквально рвет и мечет, требуя прекратить всякую торговлю оружием и опиумом… я знаю, что он не вправе требовать этого по закону, – торопливо добавил Макфей, – но если он захочет, он все равно может задержать такой груз, сославшись на требования национальной безопасности.

– Он не найдет их и не услышит про них, пока не будет уже слишком поздно, – ты окажешься слишком умен для этого. Тем временем составь сопроводительное письмо к заказу, и сними с него копию для пакетбота – сделай это сам, Джейми, чтобы никто не видел, – в письме попроси фабрику отнестись к этой партии с особым вниманием, но предложи также, чтобы они сделали нас своими единственными агентами в Азии.

– Мысль замечательная, тайпэн, но я решительно советую не увеличивать заказ.

– Закажи пять тысяч ружей и особо подчеркни, что мы заключим сделку на самых привлекательных для них условиях. Я не хочу, чтобы Норберт перебежал нам дорогу. – Струан двинулся дальше, боль стала сильнее. Даже не оглядываясь на Макфея, он знал, о чем тот сейчас думает, и сказал, колюче:

– Совершенно не обязательно сначала советоваться с Гонконгом. Сделай, как я говорю. Я подпишу заказ и письмо.

После паузы Макфей кивнул.

– Как скажешь.

– Хорошо. – Он уловил несогласие в голосе Макфея и решил, что подходящий момент настал. – Мы меняем нашу политику в Японии. Они здесь любят убивать, а? Если верить этому Накаме, многие из их королей готовы восстать против бакуфу, которые явно не относятся к числу наших друзей. Хорошо, мы поможем им сделать то, чего они хотят. Мы станем продавать им то, что им нужно: оружие, несколько кораблей, даже оружейный завод или два, во все увеличивающихся количествах – за золото и серебро.

– А что, если они повернут эти ружья против нас?

– Одного раза будет достаточно, чтобы преподать им урок, как это было в любом другом месте на земле. Мы будем продавать им мушкеты, немного новых ружей, но не пулеметы, не крупные пушки и не современные боевые корабли. Мы собираемся предложить покупателю то, что он хочет покупать.

Анжелика опустилась на колени, устроилась в крошечной исповедальне, насколько ей позволяли это пышные юбки, и начала обряд. Латинские слова у нее сливались друг с другом, как это обычно бывает с теми, кто не умеет ни читать, ни писать на языке, а лишь с детства затвердил обязательные молитвы и ответы, постоянно их повторяя:

– Простите меня, святой отец, ибо я согрешила…

По другую сторону перегородки отец Лео стал более внимателен, чем обычно. Как правило, он слушал кающихся вполуха, исполненный печали, уверенный, что все они лгут, в грехах своих не сознаются и прегрешения их велики, но не более велики, чем в других Поселениях Азии – и епитимьи, которые он накладывал, выполнялись ими не от чистого сердца, а то и вовсе не выполнялись.

– Итак, дитя мое, ты согрешила, – произнес он своим самым приятным голосом. По-французски он говорил с тяжелым акцентом. Этому дородному, бородатому португальскому иезуиту и поборнику веры было пятьдесят пять лет, двадцать семь из них он носил духовный сан и в целом был доволен теми крохами жизни, которые, как он судил, Господь ронял ему со своего стола. – Какие же грехи ты совершила на этой неделе?

– Я один раз забыла попросить прощения у Мадонны в своих молитвах перед сном, – ответила она с полным спокойствием, следуя своему договору с Богоматерью, – и имела много дурных мыслей и снов, и испугалась, и забыла, что я в руках Божьих…

В Канагаве, на следующий день после той ночи – как только она смогла здраво мыслить и нашла способ, как ей спастись от катастрофы, – она, плача, встала на колени перед маленьким распятием, которое всегда возила с собой.

– Матерь Божья, нет нужды объяснять, что произошло и как тяжко согрешили против меня, – рыдая, молилась она со всей истовостью, на какую была способна, – или что мне не к кому обратиться, что мне отчаянно нужна твоя помощь, что я, конечно же, не могу никому открыться, даже на исповеди, я не смею признаться в том, что случилось. Я не смею, ибо это разрушит мой единственный шанс…

Поэтому на коленях я молю тебя, пусть мы заключим договор: когда я скажу на исповеди: «Я один раз забыла попросить прощения у Мадонны в своих молитвах перед сном», это на самом деле будет означать, что исповедуюсь и сознаюсь во всем, что рассказала тебе и чему ты сама была свидетельницей, вместе с малым количеством невинной лжи, к которой я могу… к которой мне придется прибегнуть, чтобы защитить себя. Я молю тебя простить мне эту просьбу и взываю к тебе о помощи, ибо больше мне не к кому обратиться. Я знаю, ты простишь меня, и знаю, что ты поймешь, потому что ты Матерь Божья и женщина, ты поймешь и отпустишь мне этот грех…

Через решетчатую перегородку ей был виден профиль отца Лео, и она чувствовала запах вина и чеснока, исходивший у него изо рта. Она вздохнула, всем сердцем возблагодарила Мадонну за ее помощь ей.

– Простите меня, святой отец, ибо я согрешила.

– Эти грехи не кажутся мне такими тяжкими, дитя мое.

– Благодарю вас, святой отец. – Она подавила зевок, приготовившись принять свою обычную, скромную епитимью, потом перекреститься, получить отпущение грехов, поблагодарить священника и уйти. Второй завтрак в клубе с Малкольмом и Сератаром, сиеста в моих прекрасных апартаментах рядом с апартаментами Малкольма, ужин в русской мис…

– Какого рода дурные мысли посетили тебя?

– О, просто то, что я нетерпелива, – ответила она, не думая, – и не поручаю себя спокойно промыслу Божьему.

– Нетерпелива в отношении чего?

– О… ну, нетерпелива со своей горничной, – в смятении проговорила она, захваченная врасплох, – и что… что мой жених не так здоров и не так хорошо себя чувствует, как мне бы хотелось.

– Ах да, тайпэн, прекрасный молодой человек, но внук великого врага истинной церкви. Рассказывал ли он тебе о нем? О своем деде, Дирке Струане?

– Кое что, святой отец, некоторые истории, – ответила она, встревоженная еще больше. – Касательно моей горничной, я была нетер…

– Малкольм Струан – достойный молодой человек, не похожий на своего деда. Ты просила его перейти в католичество?

Кровь отхлынула от ее лица.

– Мы говорили об этом, да. Такой… такой разговор – дело очень деликатное, и тут, конечно, нельзя спешить.

– Да, воистину это так. – Отец Лео слышал, как она судорожно вздохнула после его вопроса, и почувствовал ее тревогу. – И я согласен, что это ужасно важно, и для него, и для тебя. – Он нахмурился, его опыт подсказывал ему, что эта девушка многое скрывает от него – не то чтобы в этом было что-то необычное, подумал он.

Он уже собирался оставить эту тему, но тут вдруг осознал, что здесь перед ним открывается самим Богом посланная возможность сразу и спасти заблудшую душу, и открыть прибыльное предприятие – жизнь в Иокогаме, в отличие от его любимой и счастливой Португалии, была серой и скучной, делать было почти нечего, кроме как ловить рыбу, пить, есть и молиться. Церковь его была маленькой и обветшавшей, паства – редкой и нечестивой, Поселение – настоящей тюрьмой.

– Такой разговор может быть деликатным, но его не должно прекращать. Его бессмертная душа в абсолютной и страшной опасности. Я буду молится за твой успех. Твои дети будут воспитываться в католической вере – разумеется, он уже согласился?

– О, мы беседовали и об этом тоже, святой отец, – сказала она с напускной легкостью, – разумеется, наши дети будут католиками.

– Если они не будут ими, ты обречешь их на вечное проклятие. И твоей бессмертной душе оно будет грозить в равной степени. – Он с удовольствием увидел, как она содрогнулась. Хорошо, подумал он, один удар по Антихристу во имя Господне. – Это должно быть официально оговорено еще до брака.

Сердце ее быстро стучало, голова болела от тревожного предчувствия, которое она старалась не выдать своим голосом: вера ее в Бога и дьявола, жизнь вечную и вечное проклятие была абсолютна.

– Благодарю вас за ваш совет, святой отец.

– Я поговорю с мистером Струаном.

– О нет, святой отец, пожалуйста, не надо, – вдруг запаниковала она, – это было бы… я считаю, это было бы очень неразумно.

– Неразумно? – Он снова поджал губы, рассеянно почесывая бороду, кишевшую вшами, которые населяли и его волосы, и древнюю сутану, и быстро заключил, что возможный подвиг, которым могло бы стать обращение Струана, являлся наградой, заслуживающей того, чтобы подождать и хорошенько поразмыслить.

– Я буду молиться, чтобы Господь наставил меня и чтобы Он направлял и тебя тоже. Но не забывай, что ты несовершеннолетняя, как и твой жених. Я полагаю, в отсутствие твоего отца, твоим опекуном официально будет считаться мсье Сератар. Прежде чем любой брачный обряд может быть свершен и узаконен, необходимо получить разрешение. И эти, а также другие вопросы должны быть улажены, дабы душе твоей не было нанесено вреда. – Он широко улыбнулся, весьма удовлетворенный. – А теперь, во искупление грехов, ты к следующему воскресенью прочтешь десять «Богородиц» и дважды послания святого Иоанна, и продолжай молиться о том, чтобы Господь указал тебе путь.

– Спасибо, святой отец. – Она с благодарностью перекрестилась, ладони у нее вспотели, и склонила голову, чтобы получить его благословение.

– In nomine Patri et Spiritu Sancti, absolvo tuum[32]. – Он перекрестил ее. – Молись за меня, дитя мое, – произнес он, словно подводя черту, и закончил обряд, мысленно уже начиная свой диалог с Малкольмом Струаном.

* * *

В вечерних сумерках Тайрер сидел, скрестив ноги, напротив Хираги в крошечной отдельной комнатке столь же крошечного ресторана, полускрытого домом сёи, деревенского старосты. Они были единственными посетителями, и для Тайрера это был первый настоящий японский ужин, которым его угощал японец. Он успел проголодаться с обеда и теперь был готов отведать что угодно.

– Спасибо, что пригласить меня, Накама-сан.

– Это удовольствие для меня, Тайра-сан. Позвольте сказать, что ваше произношение становится лучше. Пожалуйста, кушайте.

На низком столике, разделявшем их, прислужница расставила много маленьких тарелочек с различными блюдами, и горячими, и холодными, на красивых лакированных подносах. Панели-содзи, татами на полу, маленькие раздвижные окна, открытые сгущавшимся сумеркам, масляные лампы, дающие приятный мягкий свет, цветочная композиция в углу. Рядом с их комнаткой находилась еще одна такая же, а снаружи этих двух – остальной ресторан, с виду обычный коридор со скамеечками по бокам, выходивший в переулок рядом с главной улицей деревни, жаровня с углями для приготовления пищи, бочонки с саке и пивом, повар и три прислужницы.

Хирага и Тайрер сидели, ослабив пояса, в свободных кимоно, предназначавшихся для сна и отдыха, – Тайрер наслаждался этим непривычным для него комфортом, Хирага же с облегчением скинул с себя европейскую одежду, в которой проходил весь день. Оба вымылись, и им сделали массаж в бане неподалеку.

– Пожалуйста, кушайте.

Тайрер принялся неуклюже орудовать палочками. В Пекине в посольстве ему отсоветовали пробовать любую китайскую пищу: «…если только вам не хочется отравиться, старина. Эти содомиты и в самом деле едят собак, пьют змеиную желчь, вылавливают из супа насекомых, любых, и все до одного верят – нет, это поразительно! – что если оно спинкой смотрит в небо, значит, его можно есть! Брр!»

Хирага показал ему, как правильно держать палочки.

– Вот.

– Спасибо, Накама-сан, очень трудно. – Тайрер рассмеялся. – Толстый нет стану кушать этими.

– Я не стану толстым, кушая ими, – подсказал Хирага. Он еще не устал поправлять ошибки Тайрера, обнаружив вдруг, что ему нравится учить его. Тайрер оказался способным учеником, обладавшим поразительной памятью и веселым нравом, и был очень важен для него самого: неиссякающий источник информации.

– А, извините: я не стану толстым, кушая ими. Что эти… прошу прощения, что это за еда?

– Это то, что мы называем темпура, рыба, обжаренная в жидком тесте.

– Прошу прощения, что есть «жидкое тесто»? – Тайрер внимательно выслушал Хирагу, не понимая многих слов, но уловив суть, точно так же, как и его учитель, он был уверен в этом, пропускал английские слова. Мы больше говорим по-английски, чем по-японски, подумал он, морщась про себя, но ладно. Накама великий учитель, и мы, похоже, прекрасно все устроили: без него меня бы здесь не было, вероятно, даже не было бы в живых, и уж конечно я никогда не приобрел бы такого лица, какое имею теперь в глазах Марлоу, Паллидара и Крошки Вилли Винки, не говоря уже о той бесценной информации, которой он меня снабжает. Тайрер улыбнулся. Ему доставляло удовольствие, что он мог теперь в мыслях называть сэра Уильяма его прозвищем, а ведь всего несколько дней назад он дрожал при одном упоминании о нем. – О, теперь я понимаю. Жидкое тесто! У нас тоже есть жидкое тесто.

– Нравится вам эта еда, Тайра-сан? – спросил Хирага, переходя на английский.

– Да, спасибо. – Когда мог, Тайрер всегда старался отвечать по-японски. – Благодарный за все, массаж, ванна, теперь копой, простите, теперь покой и радость.

Некоторые блюда показались ему поразительно вкусными, темпура и якитори, маленькие, на один укус, кусочки курицы, поджаренные на огне, со сладковато-соленым соусом. Анаго оказалось жаренным угрем с теплым сладко-острым соусом, который ему особенно понравился. Суши, ломтики сырой рыбы различного цвета и текстуры на маленьком колобке из риса, ему поначалу было трудно заставить себя проглотить, но когда он макнул их в таинственный соленый соус, называвшийся сой или соя, они стали вполне съедобными. В конце концов, подумал он, отец советовал мне пробовать все: «Сын, раз уж ты настаиваешь на этой драматичной идее стать переводчиком японского языка, я советую тебе с головой погрузиться в их образ жизни, есть то что они едят и так далее – не забывая, что ты английский джентльмен, имеющий определенные обязанности и свято чтущий долг перед короной, империей и Господом Богом…»

Интересно, что бы сказал старик про Фудзико. Она несомненно часть их образа жизни. Лицо Тайрера внезапно осветилось улыбкой, и он показал палочкой.

– Что это?

– О, простите, Тайра-сан, это плохая манера показывать тонким концом палочки. Пожалуйста, пользуйтесь другим концом. Это васаби. – Прежде чем Хирага смог остановить его, Тайрер подхватил горошину зеленой пасты и съел ее. Тут же во рту у него вспыхнул настоящий пожар, он беспомощно охнул, из глаз хлынули слезы, он почти ослеп. Со временем пламя улеглось, он протер глаза, тяжело дыша.

– Мой Бох, – произнес Хирага, копируя Тайрера и стараясь не рассмеяться. – Васабэ не кушать, просто к'расть ма'рен'кий – простите, c'рово очень трудный мне – просто к'расть немного в соя, де'рать острый.

– Моя ошибка, – выдохнул Тайрер, у которого на миг перехватило горло. – Мой Бог, эта штука смертельна, хуже, чем чили! Следующий раз я осторожный.

– Вы очень хороший д'ря че'ровек, который начинает, Тайра-сан. И вы учите японский тоже быстро, очень хорошо.

– Домо, Накама-сан, домо. То же и у вас с английским. – Довольный комплиментом японца, Тайрер сосредоточился на том, чтобы как можно ловчее управляться с палочками. Следующий кусочек, который он попробовал был тако, нарезанные щупальца осьминога. Ему показалось, что он жует осклизлую резину, даже хотя он добавил немного сои и васаби. – Это очень вкусно, мне это очень нравится.

Я умираю от голода, думал он. Я бы съел еще тройную порцию этого цыпленка, еще одну чашку риса, еще два десятка этих креветок-темпура, а Хирага ест как младенец. Ладно, зато меня угощает самурай, еще и недели не прошло, как он помог нам выбраться из миссии в Эдо без международного инцидента, и неполных шесть недель с того дня, когда я впервые встретил Андре, а я уже немного говорю на японском, уже знаю об их обычаях больше, чем многие из торговцев, которые живут здесь с самого начала. Если так пойдет и дальше, через несколько месяцев меня официально назначат переводчиком, и я получу шанс рассчитывать на официальное жалованье: четыреста фунтов стерлингов в год! Ура, или банзай, как воскликнул бы японец. При нынешнем обменном курсе я вполне могу позволить себе еще одну лошадь, но прежде…

Его сердце забилось сильнее.

Прежде всего я куплю контракт Фудзико. Накама пообещал помочь, поэтому сложностей не возникнет. Он обещал. Может быть, мы начнем прямо сегодня – благодарение Богу, Фудзико вернулась от своей бабушки. Наверное, не стоило бы затевать такое в воскресенье, ну да ладно. Карма.

Он вздохнул. Беседуя с Андре и Накамой, он открыл для себя это слово и тот чудесный способ, который превращал его в панацею от всех событий, хороших и плохих, над которыми ты был не властен.

– Карма!

– Что, Тайра-сан?

– Ничего. Еда вкусная.

– Еда вкусная, – повторил Хирага вслед за ним. – Хорошо, спасибо, я дово'рный. – Он крикнул, требуя еще пива и саке. Содзи скользнули в сторону, и заказ появился на подносе, который внесла девушка с веселым лицом, улыбнувшаяся Хираге во весь рот и застенчиво – Тайреру. Почти не думая о том, что делает, Хирага потрепал ее пониже спины.

– Как бы тебе понравилось сделать это Поверх Горы?

– Ииии, какой вы проказник! Поверх Горы? О нет, это не для меня, и не Под Горой, но за золотой обан я могла бы Поиграть на Флейте!

Оба рассмеялись этой шутке – золотой обан был непомерной ценой, столько могла бы запросить за такую услугу куртизанка первого разряда. Девушка налила Хираге саке, наполнила кружку Тайрера и вышла.

– Что она говорить, Накама-сан?

Он улыбнулся.

– Прошу простить, трудно об'яснить, нет с'ров достаточно еще. Просто шутка, мужчина-женщина шутка, вы понимаете?

– Вакаримасу. Церковь сегодня, вы нравится? – С одобрения сэра Уильяма и живейшего благоволения преподобного Майклмаса Твита он тайком провел Хирагу на хоры. В своей новой европейской одежде, сшитой на заказ китайским портным с обычной для них невероятной быстротой, и в касторовом цилиндре Хирага походил на евразийца и не привлек ничьего внимания. За исключением Джейми Макфея, который незаметно ему подмигнул.

– Церковь хороший, и ваши об'яснять тоже, – ответил Хирага, но внутри себя он все еще пытался просеять услышанное от Тайрера и до конца разобраться в его рассказе, а также в том поразительном зрелище, которое представляло из себя это скопление взрослых мужчин и двух преотвратных на вид женщин: они все пели, как один человек, вставали, садились, с торжественной серьезностью гудели себе под нос молитвы, склоняли головы перед этим их очень странным Богом, который, как объяснил ему после службы Тайрер, оказывается был на самом деле сразу тремя людьми: Отцом, его Сыном, которого распяли, как обыкновенного преступника, и еще ками.

– Со ка? – озадаченно произнес тогда Хирага. – Значит, Тайра-сан, женчина по имени Мадонна, которая не Бог, имеет сын Бог, но она не Бог и пада'ра на подушки с ками, который не Бог, а как хатамото у Бог с кры'рьями, который не муж, муж, который тоже не Бог, но отец есть, значит, отец ее сына есть дед, neh?

– Нет, никаких подушек не было. Видите ли…

Он опять выслушал его и притворился под конец, что понял, чтобы поподробнее расспросить Тайру о вражде двух церквей, потому что еще раньше заметил, что женщины Ори на службе не было, и спросил у Тайры почему. Две церкви, одинаково могущественные, постоянно воюют между собой! А Ори хотел, чтобы я бросил все это. Бака!

А когда, после долгого напряжения, от которого у него заныла голова, он понял причину этого раскола и масштабы вызванной им к жизни ненависти, массовых убийств и всеобщих войн, он окончательно убедился, что в некоторых вещах гайдзины совершенно безумны, но оч-чень уязвимы: весь разлад произошел только из-за того, что триста с небольшим лет тому назад один старый бонза по имени 'Рютер решил по другому понять какой-то малозначительный пункт учения, изобретенного другим бонзой не то за четырнадцать, не то за пятнадцать столетий до него. Этот человек, ясно, что тоже спятивший, объявил, помимо всего прочего, что нужно стремиться к бедности, а если ты еще и не знал женщин, то, после смерти, отправлялся в какое-то непонятное место, которое называлось Небеса, где не было ни саке, ни еды, ни женщин, а ты был птицей.

Варвары – невероятный народ. Кто захочет попасть в такое место? Любой мог бы сразу понять, что старый бонза был всего-навсего еще одним честолюбивым, вечно недовольным дураком, которому, после того как он целую жизнь изображал непорочность, просто захотелось открыто иметь жену или наложницу, как любому обычному разумному бонзе или человеку.

– Тайра-сан, – произнес он слабым голосом, – нужно ванна, массаж, саке, вы тоже, потом кушать. Поза’рста, за мной ходить.

Поначалу он встревожился, что пригласил его. Теперь староста деревни, сёя, узнает, что он мог говорить по-английски.

– Ииии, как чудесно говорить на языке гайдзинов, жаль, что я не могу, Отами-сан! – весело профырчал сёя с открытым восхищением. – Позвольте сказать вам еще раз, что я поддерживаю сонно-дзёи, и тоже приставил своего самого смышленого сына к гайдзинскому бонзе, приказав ему притвориться, будто он обратился в эту их смехотворную веру, чтобы он мог выучить их язык и повадки.

– Вы позаботитесь о том, чтобы слуги ничего не разболтали?

– Вас будут оберегать, как члена моей семьи. Для большей безопасности я предлагаю вам снять весь ресторан и приказать этому Тайре говорить в бане только по-японски. Вы говорите, учится быстро?

– Очень.

– Ваши секреты похоронены в моей груди. Сонно-дзёи!

Хирага хмуро усмехнулся, вспоминая горячность, с которой сёя повторил за ним этот клич, не веря ему ни капли. Интересно, что бы он сделал, если б узнал о нашем плане сжечь всю Иокогаму. Обделался бы в штаны. Но даже еще не успев сменить их, побежал бы к бакуфу и расквасил бы себе лоб о землю, торопясь услужить им и предать меня. Бака!

Тайрер все еще жадно наедался. Хирага, хотя и был голоден, ел мало, следуя общепринятому в Японии обычаю и своей подготовке, приучившей его довольствоваться малым, ибо голодных дней выпадало больше, чем сытых, мужественно переносить холод и боль, ибо тяжелых дней выпадало больше, чем легких, и холодно бывало чаще, чем тепло, так что лучше быть готовым заранее. Меньше – это всегда лучше, чем больше. Кроме саке. И женщин. Он улыбнулся.

– Саке! Тайра-сан, кампай!

Принесенная бутылочка быстро опустела. Он наливал и наливал Тайреру, делая вид, что выпивать за здоровье друг друга – важная японская традиция. Вскоре Тайрер уже взахлеб рассказывал ему о войнах гайдзинов, могуществе Британской империи, о товарах, которые они производили, и их количествах. Из-за искренности Тайрера – возможной искренности – и из-за его «Клянусь, как перед Богом, это правда!» Хирага решил принимать на веру всю его информацию, какой бы пугающей или невероятной она ни была, до тех пор, пока не получит доказательства обратного. Тот час, который он провел, изучая школьный атлас Тайрера и карты, по-настоящему потряс его.

– Но, поза'рста, как может такой ма'ренький страна, как Анг'рия, править сто'рька многие?

– Причин полно, – ответил Тайрер. Он чувствовал внутри тепло и раскованность, был доволен собой и, забыв на мгновение о своем правиле пользоваться только простыми словами и мыслями, простодушно продолжал: – У нас лучшее образование – лучшее обучение, вы понимаете? – лучшее происхождение, порода, мудрая и благожелательная королева и уникальная, совершенно особая форма правления, наш парламент, который предоставил нам лучшие на земле законы и свободы. В то же время на нас благословение Господне, мы остров-крепость, наши моря защищают нас, наши флоты контролируют морские торговые пути, поэтому мы могли в мире и спокойствии развивать свои умения, изобретать и экспериментировать; мы больше всех торгуем, следовательно, у нас больше капитала, Накама-сан, больше денег, чем у кого бы то ни было… и мы очень здорово умеем «разделять и властвовать» – это древний закон римлян… – Тайрер рассмеялся и прикончил бутылочку, – и, что самое главное, я уже говорил вам об этом, у нас вдвое больше пушек, кораблей и огневой мощи, чем у двух следующих по силе держав: половина всех кораблей в мире – британские, с британскими командами и британскими канонирами.

Так много слов и идей, которые мне не понятны, думал Хирага. Голова у него шла кругом. Римляне? Кто они?

Если хотя бы половина, нет, даже сотая часть того, что говорит Тайра, правда, тогда у нас уйдут десятилетия на то, чтобы догнать их. Да, подумал он, но со временем мы с ними сравняемся. Мы тоже остров. И у нас преимущество перед ними: наш остров – это Земля Богов. Если брать один на один, мы крепче, сильнее, лучше умеем драться, у нас есть дисциплина и больше мужества, и главная причина, по которой мы рано или поздно победим, заключается в том, что мы не боимся умереть!

Ииии, уже сегодня я вижу такие способы вертеть ими, которые несколько дней назад мне даже в голову не приходили.

– Хонто, – пробормотал он.

– «Хонто», Накама-сан? Истина? Что истинно?

– Просто думать, что вы говорить. Так много истины. Паза'рста, вы говорить раньса… Кампай!

– Кампай! Пора ходить Ёсивара, neh? – Тайрер подавил довольный зевок, устав от вопросов, но чувствуя себя превосходно.

– Я нет забывать, Тайра-сан. – Хирага скрыл усмешку. Он уже устроил так, что Фудзико будет занята сегодня вечером. – Кончить саке, пос'редний вопрос, потом идти. Паза'рста, вы говорить раньса про масына, который де'рать масына? Как возмозный?

Тайрер с энтузиазмом взялся объяснять, говоря, что британцы шли впереди всех в том, что он называл «промышленной революцией»:

– Паровой двигатель, железные дороги, стальные и железные корабли, прядильные машины, сёялки, массовое производство, жатки – все это наши изобретения, шестидесятифунтовые пушки, подводные лодки, анестетики, новые лекарства, навигация – четыре года назад мы проложили первый телеграфный провод через Атлантику, тысяча лиг или даже больше, – с величественным видом перечислял он, решив не упоминать, что не прошло и месяца, как кабель перегорел, и вместо него пришлось прокладывать новый. – Мы изобрели генераторы электричества, газовое освещение…

Скоро у Хираги закружилась голова от напряженной сосредоточенности и от отчаянного желания понимать все, когда он не понимал почти ничего, а также и от того, что он никак не мог взять в толк, зачем такому большому чиновнику, как Тайра, отвечать на любой вопрос, который задает ему враг, ибо, разумеется, они были врагами.

Я должен учить английский быстрее, должен. И я выучу.

Он услышал легкий стук в дверь, и содзи отодвинулась.

– Пожалуйста, извините меня, Отами-сан, – сказала прислужница, – но сёя умоляет вас уделить ему мгновение вашего времени.

Хирага коротко кивнул, сказал Тайреру, что сейчас вернется, и последовал за девушкой сначала в пустынный переулок, а затем на многолюдную улицу. Несколько прохожих, которые как будто заметили их, вежливо поклонились ему так, как кланяются купцу, а не самураю, следуя распоряжению сёи. Хорошо.

Сёя ждал его во внутренней комнате, сидя на коленях перед столом, его рука удобно отдыхала на специальной подставке. Рядом с ним клубком свернулась кошка. Он поклонился.

– Прошу простить, что потревожил вас, Отами-сан, но на случай если этот гайдзин понимает наш язык лучше, чем хочет показать, я подумал, что нам будет спокойнее говорить здесь.

Хирага нахмурился, сел на корточки и поклонился в ответ, весь внимание.

– Да, Рёси-сан?

– Есть несколько вещей, которые вам следует знать, Отами-сама. – Человек с жестким выражением лица налил зеленый чай в маленькие чашечки из миниатюрного железного чайника. Чай был превосходным, таким же редким, как и чашечки из тонкого, как яичная скорлупа, фарфора, ароматный и с тонким вкусом. Дурные предчувствия Хираги усилились. Сёя сделал еще один глоток, потом достал из рукава свиток и развернул его. Это была еще одна копия плаката с оттиском его портрета: «бакуфу обещают награду в два коку за этого мятежника-убийцу, известного под многими именами, одно из которых Хирага…»

Хирага взял его в руки, притворяясь, что видит в первый раз. Потом безразлично хмыкнул и вернул назад.

Старик поднес уголок свитка к пламени свечи. Оба смотрели, как бумага сворачивается и обращается в пепел, оба понимали, что с коротко подстриженными волосами и быстро густеющей наверху щеткой Хирагу практически невозможно опознать.

– Бакуфу превращаются в демонов, когда преследуют наших храбрых сиси.

Хирага кивнул, но не сказал ничего, выжидая.

Сёя рассеянно погладил кошку, и она тихо замурлыкала.

Говорят, князь Ёси направляет посланника к главному гайдзину, чтобы купить ружья. Нет сомнения, что повелитель такого высокого ранга предложит более высокие цены, чем… чем посланники Тёсю. – Он деликатно добавил:

– Гай-дзины будут продавать тому, кто даст больше.

Хирага слышал о том, что самураи из Тёсю побывали в «Благородном Доме», от Райко – почти все в Ёсиваре знали об этих переговорах, – и он был уверен, что знай он их настоящие имена, они наверняка оказались бы из тех, кого он знал лично или был знаком с их семьями. Всего лишь год или около того назад его сводный брат, ходивший в ту же самую английскую школу в Симоносеки, был среди тех, кого послали приобрести первую сотню ружей. Любопытно, подумал Хирага, что они обратились в ту же самую компанию и принадлежит она этому тайпэну, который скоро будет мертв, и он, и его женщина, и вся эта помойная яма зла. – Гай-дзины не знают, что такое честь.

– Отвратительно. – Еще глоток чая. – В замке Эдо поднялась большая суета. Говорят, сёгун и принцесса императорского дома намерены отправиться в Киото через неделю или две.

– Зачем им это? – спросил Хирага с напускным безразличием, которое не обмануло никого из них.

Старик коротко хохотнул.

– Я не знаю, Отами-сан, но это очень необычно, чтобы сёгун решил теперь вот покинуть свое логово и проехать много опасных миль с целью посетить логово многих своих врагов, когда, с самого начала, он неизменно посылал туда одного из своих прихвостней. – Кошка лениво потянулась, и он пощекотал ей живот, добавив задумчиво: – Родзю увеличивают налоги во всех землях, которыми правят Торанаги, для оплаты любого количества пушек и ружей, которое удастся закупить – указ не распространяется на Сацуму, Тосу и Тёсю.

Хирага почувствовал в словах сёи подспудный гнев, хотя внешне он никак не проявился, как не проявилось и его собственное удивление: «Для чего же еще существуют крестьяне и купцы, как не для того, чтобы платить налоги?»

– Если только Сын Неба не сможет воспользоваться своей властью, данной ему свыше, бакуфу снова ввергнут Ниппон в бесконечную гражданскую войну.

– Я согласен.

Интересно, насколько ты действительно согласен, старик, думал Хирага. Он отложил в сторону эту вопрос и задумался о том, как столкнуть бакуфу и Торанагу Ёси с их пути. Акимото должен немедленно отправиться в Эдо в дом Глицинии, мы уже несколько дней не получали известий от Койко и ее мамы-сан – возможно, нам следует пойти туда вме…

– Последнее, похоже, что ваш друг-сиси, Ори-сан, не ушел в Киото, как было условлено.

Глаза Хираги стали стеклянными, как у змеи. Сёя подавил в себе нервную дрожь. Тут же почувствовав это, кошка одним мягким движением перевернулась и подняла голову, настороженно глядя на него. Хирага нарушил молчание.

– Где он?

– В той части Поселения, где живут, пьют и совокупляются низкородные гайдзины.

Незадолго до полуночи Андре Понсен постучал в дверь дома Трех Карпов. Привратник тут же впустил его. Райко тепло приняла его, и скоро они уже пили саке и обсуждали последние новости Ёсивары и Поселения – она была для него таким же богатым источником информации, как и он для нее – на своей привычной смеси японского и английского.

– …и патруль блюстителей закона из Сыскного ведомства обыскивал каждый дом, Фурансу-сан! Словно мы стали бы прятать у себя преступников! Это против правил Ёсивары. Мы знаем, что нужно делать, чтобы наши чашки с рисом не опустели: поддерживать покой и избегать неприятностей. Блюстители все еще стоят у главных ворот, пожирая взглядом каждого, кто проходит мимо. – Райко замахала веером, вспомнив, как едва не попалась, и жалея о том, что когда-то пригласила сиси воспользоваться услугами ее дома. Пора уже им всем отправиться куда-нибудь в другое место, подумала она, и блюстителям, и сиси, как бы мне ни нравился Хирага. – Как бы я хотела, чтобы они ушли.

– Каких преступников ищут? – спросил Андре.

– Предателей, ронинов обычно. Только любой, кто против них, уже предатель. Ронины, они их обычные жертвы.

– Бакуфу? Можно бакуфу выбросить вон? Переворот?

Она тихо рассмеялась, опорожнила бутылочку и открыла другую.

– Бакуфу как вши в тюрьме: ты убиваешь тысячу и только освобождаешь этим место для ста тысяч. Нет, бакуфу и сёгунат – это Ниппон и будут с нами вечно.

– Сегодня Тайра-сан здесь?

Она покачала головой.

– Девушка, которую он хотел, была занята. Я предложила ему другую, но он отказался и ушел. Странно, neh? Он во многом странный, этот молодой человек, хотя, возможно, станет хорошим клиентом. Благодарю вас за то, что вы привели его в мой бедный дом.

– Этот японский сэнсэй, учитель, самурай, который Тайра находил, кто он, Райко?

– Я не знаю, прошу прощения. Но мы слышали, что он родом из Эдо и живет в Поселении, в деревне.

– Тайра-сан, он говорит Фудзико про него?

– Она никогда не упоминала об этом, хотя, с другой стороны, я ее и не спрашивала. В следующий раз… возможно, к следующему разу я буду знать, Фурансу-сан.

Андре не поверил ей, но не стал расстраиваться. Когда она будет готова, подумал он, она расскажет мне.

– Лекарство. О нем договорились?

– Конечно, моя цель в жизни – делать все, что в моих силах, дабы помочь почитаемому клиенту.

Он достал пару жемчужных серег и положил их на стол. Ее глаза заблестели. Она не сделала никакой попытки взять их, но он был уверен, что она тут же мысленно взвесила их, определила их качество, стоимость и цену, за которую их можно перепродать.

– Я попросил дать эти как подарок, – учтиво сказал он, и она мило улыбнулась, притворяясь, что чувства переполняют ее, хотя уже сообразила, что оплата будет произведена драгоценностями, которые нельзя предлагать к продаже в Иокогаме. Ее пальцы дрожали, когда она потянулась за серьгами. Он опередил ее, взял их со стола и сделал вид, что внимательно рассматривает.

План, предложенный им Анжелике, сработал замечательно. Слуги «Благородного Дома» прочесали все улицы шаг за шагом и ничего не нашли. Ее тревога и слезы были искренними, и она прошептала ему на ухо:

– О, Андре, правильно ли я поступила? Малкольм так сильно расстроился – я понятия не имела, что они такие дорогие.

– Но он же сам предложил вам расписываться за все, что вам понравится, не так ли? Не ваша вина, что вы не спросили о цене – запонки ведь ему понравились, верно?

– Да, но, Андре…

– Там еще достаточно останется сверху на случай, если возникнет надобность в деньгах, такой кредит позволит справиться с любой непредвиденной случайностью, Анжелика.

Андре улыбнулся про себя и обратил все свое внимание на Райко.

– Стоит много раз цены лекарства.

– Цена, за которую их купили, безусловно. Но я должна буду послать их в Ёсивару в Эдо или в Нагасаки. Продать будет трудно, но, пожалуйста, не волнуйтесь, я помогу вам избавиться от нежелательного ребенка.

– Не моего, – резко произнес он.

– А, прошу прощения, пожалуйста, извините меня, – затараторила она, веря ему. Хорошо, я боялась, что это его ребенок, сказала она себе, испытывая громадное облегчение. Мне не нужны новые осложнения с этим человеком. – Это меня не касается.

– Просто помогаю подруге друга. В Пьяном Городе.

– Пожалуйста, извините меня, мне очень жаль.

Он улыбнулся одними губами.

– Вы знаете жемчуг. Эта ценность пятьдесят раз стоит цены лекарства.

Ее улыбка осталась такой же любезной, а голос ласковым, но внутри она заскрежетала зубами.

– Я отдам оценить их. Конечно, они стоят больше, чем лекарство.

– Конечно.

Он раскрыл ладонь, и она взяла их. Жемчужины были почти черными, жемчужины Морского острова. Она прикоснулась ими к зубам, чтобы определить, холодные ли они, как должны быть, потом осторожно надкусила, но ее зубы не оставили на жемчуге ни вмятины, ни царапины. Убедившись теперь, что они настоящие и стоят дорого, она спросила с нежностью:

– Цена, старый друг?

– Цена такая: все лекарство, даже если первый раз не поможет. Что нужно, если питье не поможет, понимаете? Что нужно… все, что нужно, чтобы остановить развитие ребенка. Да?

– Да, – радостно согласилась она, зная, что это будет замечательная сделка. – Гарантированное… устранение, прерывание.

– Плюс двадцать золотых обанов, – добавил он и с восторгом увидел, как ее лицо исказила гримаса подлинного ужаса, хотя эта сумма не составляла и трети того, что она выжмет за серьги при продаже – оправа стоила недорого, но он настоял, чтобы ювелир-китаец использовал лишь самые лучшие жемчужины. Райко издала протяжный стон, потом выругалась, и они принялись торговаться без конца, наслаждаясь этим поединком, зная, что истинная стоимость лекарства и советов врача почти ничего не значила для мамы-сан. Вскоре они уже приблизились к заключению сделки, и тут, как-то вдруг, настроение ее изменилось, она странно посмотрела на него, жалея и печалясь за этого человека, который ей нравился, и подумала: следует ли мне вмешиваться в чужую карму?

– Что? – с подозрением спросил он.

– Дайте мне подумать немного, Фурансу-сан.

Позже, совершенно другим голосом, теплым и мягким, как в те старые дни, когда он был ее первым клиентом и щедро напоил и накормил весь дом, чтобы отпраздновать его открытие, она сказала:

– С тех пор как мы встретились, много воды протекло под многими мостами, много было радости и смеха в нашем Плывущем Мире и, как всегда бывает в этой жизни, также печали и целое озеро слез, не по моей вине. Я вдруг вспомнила, что последний раз мы так торговались из-за контракта Ханы.

Его лицо превратилось в маску.

– Не говорить про Хану.

– Ах, прошу прощения, но я бы как раз хотела, пожалуйста, потому что, возможно, у меня есть решение для нее.

– Решения нет, – зло отрезал он. – Вылечиться нельзя, Хана мертва, Хана не имеет отношения к жемчужинам!

– Это так. Пожалуйста, успокойтесь и слушайте. Возможно, – мягко заговорила она, – возможно, мне удалось бы найти другую Хану, похожую на нее, но такую, у которой уже есть китайская болезнь.

– Нет возможно, – выпалил он, шокированный. – Болезнь очень плохая, очень скверная, уродливая.

– Да, перед концом, – терпеливо продолжала она. – Много раз бывало так, что ничего не проявлялось долгие годы. Вы еще не уродливы, по вам ничего не заметно, Фурансу-сан, могут пройти годы, пока это произойдет. Это зависит от вашей кармы. Стоит мне поискать такую?

Он открыл было рот, но ничего не сказал и лишь покачал головой.

– Послушайте, если бы я смогла найти новую Хану, тогда, если…

– Нет возможно!

– …если она понравится вам, а вы понравитесь ей, вы могли бы быть вместе до тех пор, пока… пока сами не решите… – Райко пожала плечами. – Не думайте о будущем, сегодня есть сегодня, и это главное правило нашего Плывущего Мира. Вы бы держали девушку здесь, я выстроила бы для вас новый дом, прежний мы, естественно, разрушили, вы обращались бы с ней как с Ханой, во всем, та же цена контракта, те же деньги каждый месяц на одежду и жилье, и она будет только вашей.

Ее взгляд уперся в него, проникая вглубь, и он понял, что она сейчас заглядывает к нему в самую душу, видит, как он извивается в лихорадочной, внезапно проснувшейся надежде и всем сердцем жаждет принять то, что избавит его от пытки – новость о его карме распространилась со скоростью света, теперь каждый дом закрывал перед ним свои двери, вежливо, о, очень вежливо, но все же закрывал, только Пьяный Город оставался открытым, – избавит от пытки, но при этом навсегда станет дамокловым мечом над его головой. И что еще хуже, вожделение в нем не пропадало, но наоборот усиливалось, желание иметь женщину превратилось в какую-то одержимость, которая однажды, две ночи назад, уже толкнула его на грань безумия с Анжеликой, не то чтобы после того случая он перестал желать ее, нет, он вожделел ее еще сильнее, чем прежде, и знал, что если облегчение не придет, он предпримет еще одну попытку и на этот раз добьется своего. Матерь благословенная, помоги мне, я не хочу заражать и ее тоже.

– Есть и еще одна возможность, – говорила между тем Райко, не сводя с него испытующего взгляда. – Мы можем обсудить ее позднее. Сейчас Хана.

– Не-надо-о-Хане!

– Я должна это сделать, Фурансу-сан. Сейчас. Вы хотели узнать, как она умерла, neh? – Райко увидела, как зрачки его глаз расширились, а дыхание почти остановилось. – После того как вы выбежали в ночь, а она, плача, поведала мне о причине, я была так же потрясена, как вы, и приказала ей убираться из дома и прокляла ее, хотя она была мне все равно что родная дочь. Конечно, вы были правы, и вы должны были бы убить ее, а не просто ударить, перед тем как уйти, вы правы, и, конечно, ее мама-сан должна была рассказать мне все, и она сама должна была рассказать мне сразу же, ка…

– Говорите, говорите медленно… больше медленно.

– Пожалуйста, извините меня, но очень трудно медленно, она должна была рассказать мне сразу же, как только узнала об этом. Я была вне себя и оставила ее, чтобы попробовать догнать вас, но вы уже скрылись из виду. Потом одна из прислужниц… это была Мейко. Мейко ворвалась ко мне и сказала, что Хана попыталась свершить харакири…

На лице Райко выступил пот. Это ни в коем случае не была первая попытка самоубийства, к которой она имела отношение. За сорок пять лет жизни в качестве ученицы, куртизанки, мамы-сан она видела их десятки, она даже родилась в Ивовом Мире, ее мать была опытной куртизанкой второго ранга. Многие попытки были успешными, к ножу прибегали редко, чаще принимали яд или бросались в воду, были и двойные самоубийства влюбленных пар, мужчина при этом всегда оказывался нищим, даже самурай. Но ни одна из них не была так ужасна, как то, что сделала с собой Хана.

Когда она вбежала в ней в комнату, она нашла девушку в агонии, плачущую и беспомощную, ее шея была располосована сразу в нескольких местах, но ни одна артерия или вена не были перерезаны, а дыхательное горло было только слегка задето. Немного воздуха, пузырясь, вырывалось из раны, которая кровоточила сильно, но все же недостаточно. Она скорчившись лежала на футонах, нож был рядом с ней, но ее рука никак не могла сжать его, и всякий раз, когда она пыталась поднять его, он выскальзывал у нее из ладони, а она не перставая плакала, в горле у нее клокотало, она давилась кровью, отрыгивала, умоляла простить ее и вскрикивала: «Помогите мне… помогите мне… помогите мне…»

– У нее не осталось никакого желания жить, Фурансу-сан, – печально проговорила Райко. – Я видела слишком многих, чтобы ошибаться на этот счет. Если бы она выжила после этой попытки, она повторяла бы ее снова и снова, до бесконечности. В этом мире, и уж точно в нашем, иногда действительно наступает время, когда лучше и разумнее уйти. Мы же обрываем страдания животных – будет правильно принести такое же облегчение и человеку. Поэтому мы помогли ей. Мы успокоили ее и вытерли кровь, потом усадили, и у нее было время произнести Наму Амида Буцу, потом я поднесла нож к ее горлу, и Хана с миром в сердце упала на него. Вот как она умерла.

– Вы… вы убивать… часть… часть убивать ее?

– Это был мой долг как ее мамы-сан, – просто сказала Райко. Опять она нерешительно помолчала, вздохнув. Не нужно больше проливать слезы. Я давно их уже выплакала. Ни одной не осталось. Сколько раз, когда я была в ее возрасте и когда жизнь и то, как мне приходилось зарабатывать свой рис, становились мне ненавистны, задумывалась я над таким же избавлением, однажды даже перерезала себе запястья, только мама-сан вовремя пришла на помощь и спасла меня, а потом, когда я поправилась, нещадно меня избила. Но она была права, моя мама-сан, как и я была права, потому что она знала, что у меня это было не серьезно, не как у Ханы, и я теперь даже не помню лица того мальчика, к которому она не пустила меня, помню только, что он был поэтом. – Перед смертью Хана попросила меня еще раз извиниться перед вами за нее. Молить, чтобы вы простили ее.

– Вы… вы… прощаете, прощаете?

Какой странный вопрос, изумленно подумала она.

– Та Хана была как прошлогодний цвет вишни, развеянный ветром, нет нужды прощать или не прощать. Всего лишь лепесток Ивового Мира. Она существовала и не существовала. Вы понимаете?

Он кивнул в смятении, не понимая всех слов, но понимая, что она сделала и почему. Он ненавидел ее и благословлял ее, испытывал облегчение, грусть, желание растаться с жизнью, был полон надежды.

– Три человека, три, кто до меня. Кто?

– Я не знаю, простите. Знаю только, что они были японцы. Честно, – сказала она ему, глядя на него чистыми глазами. Эти имена были похоронены на дне ее самого потаенного сердца, ожидая, когда придет необходимость воспользоваться ими для или против бакуфу. – Относительно этих. – Она раскрыла ладонь. Жемчужины притягательно поблескивали в свете масляной лампы. – Давайте договоримся, что я отдаю вам третью часть того, что выручу от продажи, а также все лекарства и все, что еще может понадобиться. Треть будет… – Она замолчала, потому что подруга из Пьяного Города вдруг встала на свое место.

Лекарство предназначено для той женщины, которая должна выйти замуж за тайпэна, волнуясь, сказала она себе. Разве не про нее говорили, что она потеряла вчера какие-то драгоценности, только я не придала этому никакого значения. Это должна быть она, жемчужины подтверждают это… и если это она, ииии, аборт должен совершаться втайне от него и без его согласия, иначе посредником, без сомнения, был бы Дзами-сан, а не Фурансу-сан.

– Треть будет справедливо, – закончила она и собралась добавить высокомерно, для молодой чужеземной женщины, которая выходит замуж за тайпэна, но, увидев, что Фурансу-сан угрюмо смотрит в свою чашку, решила подождать и не открывать ему без надобности, что докопалась-таки до ответа, для кого он старается.

Ииии, какой прибыльной обернулась сегодняшняя ночь, радостно подумала она. Правда о том, что такая важная госпожа тайно избавилась от ребенка, которую можно похоронить в себе или рассказать, могла бы иметь громадную ценность для самой госпожи, до или после того, как она выйдет замуж, или для этого тайпэна, богатого, как князь Адати, правитель Мито, до или после того, как он женится, или даже для одного из его многочисленных врагов.

Дальше: с помощью Хираги я добилась того, что этот Тайра накрепко прилип к Нефритовым Вратам Фудзико – не пойму, что в этой девушке так привлекает к ней Круглоглазых? И последнее, но не менее важное, представилось решение для Фурансу-сана, моего драгоценного шпиона-гайдзина.

Райко хотелось закричать от радости, но, с обычной своей осторожностью, она сохранила на лице самое скромное, искреннее выражение.

– Треть? Фурансу-сан?

Он поднял на нее холодные глаза, кивнул в знак согласия.

– Вы сказали госпоже, что есть риск?

– Какой риск? Райко говорит лекарство хорошее большинство раз.

– Так и есть, в большинстве раз. Не если питье не поможет, мы… давайте не станем сейчас переживать из-за этого. Будем надеяться, что Будда улыбнется ей и ее карма – легко избавиться от бремени, чтобы потом наслаждаться хорошими сторонами жизни. – Она не мигая посмотрела на него. – И ваша тоже. Neh?

Он молча посмотрел на нее вместо ответа.

24

Четверг, 6 ноября

Дражайшая Колетта: Промчались недели, и завтра мой особый день, – писала Анжелика, светясь от ожидания, – я чувствую себя так хорошо, что едва могу поверить в это. Я сплю чудесно, щеки мои порозовели, все осыпают меня комплиментами, и фигура у меня стройна как никогда… Никаких признаков, ничего, подумала она. Ничего. Груди немножко побаливают, но это просто воображение, а завтра все кончится.

Она сидела за бюро в своих апартаментах, выходящих окнами на залив, высунув кончик языка между губами, слишком осторожная, чтобы написать что-то, что хоть как-то могло бы ее скомпрометировать. Какое счастливое предзнаменование, что моя новая жизнь начинается в его день.

Завтра день святого Теодора, он мой новый святой, мой ангел-хранитель. Видишь ли, Колетта, по браку я становлюсь британкой (не англичанкой, потому что Малкольм шотландец и только отчасти англичанин), а святой Теодор один из их столь немногочисленных святых. Он тоже стал британцем (он был грек) двенадцать столетий назад и поднялся до сана епископа Кентерберийского…

Ее ручка со стальным пером замерла на этом слове, ибо это имя вызвало призраков из тумана прошлого, но она отгородилась от них, и они снова опустились в свои темные глубины.

…это означает, что он стал как бы Папой Британских островов. Он реформировал Церковь, изгнал злодеев, положил конец языческим церемониям, был таким святым и добрым, особенно к женщинам, дожил до восьмидесяти восьми лет – поразительно! – и вообще был чудесным человеком истинной церкви. Я отмечаю этот день тем, что устрою себе особый пост, а потом через три дня званый ужин!

Отец Лео рассказал мне о нем. Брр! Он мне по-настоящему не нравится, от него так пахнет (в исповедальне мне приходится пользоваться платком с ароматическим шариком – ты бы упала в обморок, дорогая Колетта). В прошлое воскресенье у меня были ваперы, и это воскресенье я тоже наверняка пропущу. Ты помнишь, как мы проделывали это, когда были в школе, хотя я так никогда и не узнаю, как нам удавалось избежать выговора.

Мысли о Колетте, школе, Париже отвлекли ее на мгновение, и она посмотрела в окно на океан, штормовой и тускло-серый, резкий ветер поднимал волны с пенным гребнем, которые, шурша галькой, с громким шипением набегали на пляж в ста шагах от нее, по другую сторону променада. Торговые суда стояли на якоре, шлюпки разгружались и загружались, единственный боевой корабль, фрегат «Жемчужина», великолепный со своей новой мачтой и заново покрашенный, шел на парах к месту своей стоянки, только что возвратившись из Эдо.

Но Анжелика по-настоящему не видела ничего этого, взор ее заволокла розовая пелена будущего, которое обещал ей ее разум. Здесь, в ее покоях, было тепло и тихо, никаких сквозняков, оконные рамы плотно подогнанны, в камине пылает огонь, Малкольм Струан уютно дремлет в высоком кресле красного бархата, бумаги, письма, накладные лежат у него на коленях и расспыались возле ног. Смежная дверь открыта. Ее дверь в коридор не заперта. Это был их новый обычай. Они оба согласились, что так безопаснее, в будущем им еще хватит времени, чтобы побыть вдвоем.

Иногда он заходил к ней утром и вел свои дела из ее будуара до полудня, когда засыпал ненадолго перед обедом; иногда он оставался у себя, а в некоторые из дней неловко спускался по лестнице в кабинет на первом этаже. Он неизменно говорил, что всегда рад ее видеть там, но она понимала, что это была простая вежливость. Внизу было царство мужчин. Она была в восторге от того, что он работает – Макфей сказал ей, что с тех пор, как «тайпэн взял бразды правления в свои руки, все трудятся с большим усердием, у нас зреют большие планы и наша компания гудит, как пчелиный рой…»

Такое же настроение было и у нее. Никакого страха перед завтрашним днем. Наоборот, она с нетерпением ждала встречи с Андре сегодня вечером во французской миссии. Вместе они придумали предлог, и завтра она снова перееедет туда на три дня, пока ее комнаты у Струана перекрашивают и шьют новые занавеси на окна и новый полог для кровати из шелков, которые она выбрала на складе компании.

– Но, Ангел мой, – заметил Струан, – мы пробудем здесь еще лишь несколько недель, этот расход, право, вовсе не…

Ее смех и поцелуй заставили его изменить свое мнение. Ла, я начинаю любить его и обожаю эту игру в то, чтобы все получалось по-моему.

Она улыбнулась и вернулась к письму:

Колетта, дорогая, во мне столько энергии, сколько никогда еще не было. Езжу верхом каждый день, правда, не загород, из-за чего Поселение кажется мне тесноватым, но много кругов галопом на ипподроме с Филипом Тайрером, Сеттри (Паллидаром), он, кстати, лучший наездник, какого я вообще когда-либо видела, иногда с французскими и английскими офицерами-кавалеристами, не забываю и бедного Марлоу, который все больше и больше кажется мне милейшим человеком и чудесным кавалером, но вот всадник он, боюсь, никудышный. Три дня назад они все трое отбыли в Эдо, где сэр Уильям и министры должны иметь ВСТРЕЧУ с туземным кабинетом и их королем, который называется СЕГУН.

Малкольм поправляется, правда, так медленно, ему все еще трудно ходить, но он такой удивительный – кроме тех дней, когда приходит почта (дважды в месяц), в эти дни он бывает страшно зол на все и на всех, даже на меня. И все это только потому, что с каждой почтой он получает письма от своей матери (я начинаю ненавидеть ее), которая очень сердится, что он остается здесь, а не возвращается в Гонконг. А три дня назад все было еще хуже, чем всегда. Прибыл один из клиперов «Благородного Дома», на этот раз еще с один письмом и устным приказом вернуться, который передал капитан: «Я был бы благодарен вам, сэр, если бы вы поднялись на борт сразу же, как только мы перевезем весь наш особый груз на берег – мы имеем распоряжение сопроводить вас и доктора Хоуга в Гонконг без промедлений…»

Я никогда в жизни не слышала таких выражений, колетта! Я подумала, что с бедным Малкольмом сейчас сделается удар. Капитан сник и быстро ретировался. Я опять стала умолять Малкольма седлать, как она хочет, но… он просто глухо прорычал, «мы поедем, когда я решу поехать, клянусь Богом. Больше не заговаривай со мной об этом!» В Иокогаме ОЧЕНЬ скучно, и я действительно с радостью бы вернулась в Гонконг, к цивилизации.

Чтобы убить время, я прочитала все, что только смогла найти (я с удивлением обнаружила, что газеты, помимо моды и парижской жизни, оказывается, содержат еще массу всего интересного, и, читая их, я поняла, какая я легкомысленная).

Но я должна быть готова ко всем званым вечерам, которые мне придется давать в доме своего мужа, занимать его важных гостей, а также их жен. Поэтому я намереваюсь разузнать все о торговле, опиуме, чае, хлопке, шелкопрядах… Но в этом деле нужно быть ОЧЕНЬ осторожной. Когда я в первый раз попробовала заговорить об одной статье, касавшейся ужасного состояния шелковой индустрии во Франции (что и объясняет, почему японские шелкопряды так ценятся), Малкольм сказал: «Эти заботы не для твоей хорошенькой головки, ангел мой…» Я не могла вставить НИ ОДНОГО слова, даже обиняком, более того, он пришел в настоящее раздражение, когда я сказала, что «Благородный Дом» мог бы открыть шелковую фабрику во Франции…

О, дражайшая Колетта, как бы я хотела, чтобы ты была здесь и я могла бы излить тебе свое сердце. Я скучаю по тебе, скучаю по тебе, скучаю по тебе.

Стальное перо, вделанное в костяную ручку, начало ставить кляксы. Она аккуратно высушила его и вытерла кончик, изумляясь тому, как это легко: перо снова стало, как новое. Всего несколько лет назад все пользовались гусиными перьями, и ей бы пришлось отыскивать специальный ножик, чтобы очинить новое перо, расщепить кончик, и его хватило бы не больше чем на страницу-две, тогда как этих митчелловских ручек, производившихся промышленным способом на фабрике в Бирмингеме, хватало на много дней, и они выпускались разных размеров, чтобы вы могли подобрать такую, которая больше подходит вашему почерку.

Позади нее Струан пошевелился, но не проснулся. Во сне лицо у него совсем здоровое, подумала она. Чистое и сильное…

Дверь открылась, и в комнату вплыла А Со.

– Мисси, ваша обед хочит здеся или внизу, хейа?

Струан тут же проснулся.

– Твоя хозяйка будет есть здесь, – коротко распорядился он на кантонском. – Я буду обедать внизу, в нашей большой столовой, и скажи повару, ему лучше позаботиться о том, чтобы стол был исключительным.

– Слушаюсь, тайпэн. – А Со заторопилась прочь.

– Что ты сказал ей, Малкольм?

– Только то, что ты обедаешь здесь, я буду внизу. Я пригласил Дмитрия, Джейми и Норберта. – Он залюбовался ее силуэтом на фоне окна. – Ты выглядишь потрясающе.

– Спасибо. Могу я присоединиться к вам? Мне бы очень хотелось.

– Извини, нам нужно поговорить о делах.

С большим усилием он поднялся, и она подала ему две его трости. Перед тем как взять их, он обнял ее, и она позволила своему телу вздохнуть, прижавшись к нему, пряча свою злость, что ее опять оставляют взаперти – идти некуда, делать нечего, кроме как снова взяться за перо или почитать еще что-нибудь и ждать. Скука, скука, скука.

* * *

Лун Два разрезал первый из больших и толстых яблочных пирогов на четыре части, выложил на тонкие оловянные тарелки, щедро полил сверху густыми взбитыми сливками и подал на стол четырем торговцам.

– Боже милостивый, где, дьявол меня забери, вы их раздобыли? – спросил Норберт Грейфорт, а Дмитрий, перекрывая его, произнес с тем же благоговением: «Чтоб я сдох».

– Сливки? – Макфей рыгнул. – Пардон. Поздравления от тайпэна.

Дмитрий поднял на ложку основательный кусок.

– Последний раз я ел сливки в Гонконге, полгода назад, черт побери, это здорово. Новая монополия «Благородного Дома»?

Малкольм улыбнулся.

– Наш последний клипер несколько дней назад тайком привез сюда трех коров. Ночью мы перевезли их на берег и с помощью армейского квартирмейстера спрятали их среди лошадей – не хотелось, чтобы их увели или чтобы джаппо задавали вопросы на таможне. Теперь они день и ночь под охраной. – Он не смог скрыть своего удовольствия тем эффектом, который произвели свежие сливки после изрядных порций говядины, печеного картофеля со свежими овощами, пирога с местным фазаном, французского и английского сыров с пивом, «Шато О’Бирон» разлива сорок шестого года, прекрасным «Шабли» и портвейном. – Мы собираемся развести целое стадо, если они привыкнут к здешнему климату, и построить молочную ферму как дочернее предприятие нашей молочной фермы в Гонконге – изначально это была идея Джейми, ну и, разумеется, продукт сможет купить каждый.

– По обычным «благородным» ценам? – саркастически осведомился Норберт, явно раздраженный тем, что ему не донесли заранее об этом новом начинании Струана.

– Цены включают прибыль, но вполне разумную, – ответил Струан. Он рапорядился, чтобы коров срочно доставили с Гонконга, едва только прибыл сюда. – Добавки, Дмитрий?

– Спасибо, великолепный пирог, Малк!

– Какие новости из дома? – спросил у него Джейми, чтобы разрядить напряженность, возникшую между Струаном и Норбертом Грейфортом.

– Новости ни к черту. Ужас. Обе стороны сходятся стенка на стенку, а с нарезными ружьями и дальнобойной артиллерией… черт, такого количества убитых еще никогда не было, боюсь, Новый Свет обезумел.

– Весь мир обезумел, дружище, – сказал Норберт. – Но война – это хороший бизнес для тех, кому везет, с этим не поспоришь, – потом добавил с единственной целью разозлить Струана: – Компания Брока предложит вам столько гавайского сахара, сколько вам понадобится, по разумным ценам.

– Интересно будет познакомиться хоть с чем-то разумным, – с улыбкой заметил Дмитрий. Он знал об огромных убытках, ожидавших компанию Струана из-за этого трюка с сахаром, который провернули Тайлер и Морган Брок, но лишь пожал про себя плечами. В их войну я не вмешиваюсь, у меня от своей голова болит. Господи, иже еси на небеси, как же она закончится? – Война никогда не приносила добра народу. Дьявольщина, она обойдется в чудовиищную сумму. Вы слышали, что Линкольн только что протащил свой растреклятый подоходный налог через Конгресс, чтобы было чем платить за войну?

Все три других ложки замерли на весу.

– Какова ставка?

– Три цента с доллара, – с отвращением произнес он, и все они рассмеялись.

– Ты уверен?

– Я только сегодня узнал, из специального выпуска, прибывшего с «Красоткой Калифа».

– Три процента? Вам чертовски повезло, Дмитрий, – сказал Джейми; его тарелка почти опустела. – Я ожидал пятнадцать.

– Ты рехнулся? Началась бы революция.

– Она у вас уже идет. В любом случае три процента – это столько же, сколько платим мы, но вы будете платить их только три года, так… э… погодите, – остановил их Макфей, повышая голос, – так обещал Линкольн, клялся, что налог будет введен всего на три года, если Конгресс примет его законопроект. Я читал об этом в последнем выпуске «Фриско кроникл». Три года.

Верно, но ты знаешь этих чертовых политиков, Джейми, стоит им хоть раз протащить налог через Конгресс, или Парламент, они его уже никогда не снимут. Черт бы побрал этих конгрессменов, у всех у них рыльце в пушку, у всех до единого. Три процента – это только начало.

– Вот тут ты прав, – начал Норберт с такой же досадой, потом повернулся к Луну: – Да, мне еще кусочек, и побольше сливок. Ты прав насчет проклятых налогов! Подлец Питт, это он, сукин сын, первым придумал подоходный налог и обещал то же самое, а потом отказался от своих слов, как и Линкольн откажется. Политики все лгуны, в кого ни ткни, а уж Роберта Пиля вообще нужно бы кнутом высечь.

– Роберт Пиль, тот самый парень, который основал полицию, их ведь так и зовут «бобби»? – спросил Дмитрий, поднося ко рту еще одну ложку со сливками.

– Ага, он самый. «Бобби» были хорошей идеей, хотя не он один все это придумал, и нам бы они здесь пригодились, тут и думать нечего, но подоходный налог? Чудовищно!

– Пиль был хорошим премьер-министром, – сказал Малкольм. – Он…

Норберт нарочно перебил его.

– Во время наполеоновских войн мы платили этот налог дважды, оба раза недолго, пока как будто все справедливо, а потом его отменили навсегда в пятнадцатом году, сразу после Ватерлоо, навсегда, клянусь Господом, но разве не этот мокрозадый Пиль снова ввел его в сорок первом, семь пенсов с фунта, три процента, как говорил Джейми? И тоже только на три года. Разве он не отрекся от своих слов, как и все сукины дети, которые шли за ним следом? Налог останется навсегда, и, двадцать гиней против гнутого фартинга, Линкольн отречется точно так же. Вы влипли, Дмитрий, старина. И мы тоже, благодаря Пилю. Тупой ублюдок, – добавил он назло Струану, хотя в душе и соглашался с его оценкой правления Пиля в целом.

Хорошее настроение Струана быстро улетучивалось.

– Бренди, Лим, потом закрывать дверь!

Лим щедро разлил коньяк по круглым бокалам и удалился вместе с четырьмя другими слугами в ливреях.

Норберт рыгнул.

– Сливки были хороши, юный Малкольм. А теперь, чему мы обязаны удовольствием такого пира?

Настроение за большим столом изменилось. Стало глубже.

– Тому, что касается всех торговцев. Я о сэре Уильяме и о том, что нас отстранили от встреч с сёгуном и бакуфу.

– Я согласен, этого содомита нужно приструнить. За всю свою жизнь я не слышал ничего подобного!

– Да, – сказал Струан. – По самой меньшей мере в делегацию должен был войти хотя бы представитель от нас.

– Правильно, – хмуро кивнул Дмитрий, его голова была занята в первую очередь домом. Один брат уже убит. Вот-вот начнутся голодные бунты. – Наш парень в общем-то ничего, но он янки. Я предложил ему назначить меня заместителем, но он похоронил эту идею под кучей дерьма, собственного. Что у тебя на уме, Малк?

– Общая депутация, которая добьется, чтобы этого больше не повторилось, немедленная жалоба губернатору и…

– Стансхоуп – сука, – сказал Норберт и желчно улыбнулся. – Но он сделает все, чего захочет твоя мама.

– Он не наша марионетка, если ты на это намекаешь, – ответил Струан, его взгляд был холоден, как и тон.

– Марионетка или нет, уволит ли он Крошку Вилли? – спросил Дмитрий.

– Нет, – сказал Струан. – Это может решить только Лондон. Моя идея заключается в том, что если Уильям не согласится, чтобы мы участвовали во всех последующих переговорах, тогда мы посоветуем Стансхоупу объявить наше участие своей политикой – это он, безусловно, может сделать, в конце концов, это мы платим налоги, мы ведем переговоры с китайцами, почему здесь нельзя? Совместными усилиями мы могли бы добиться этого. Норберт?

– Этот выродок ради спокойной жизни согласится на что угодно, только толку от этого не будет ни на грош. – Выражение его лица стало жестким. – Наша проблема упирается не в Уильяма. Есть еще адмирал. Нам нужен новый адмирал. Это поважнее, чем отпихнуть в сторону Уильяма. Это ведь он отказывается обстрелять этих ублюдков, как должен был бы. Он, а не Уильям – любой дурак это поймет. – Норберт допил бренди и налил себе еще, не закрывая рта и делая вид, что не замечает, что его грубость глубоко задела Струана и вызвала раздражение Макфея. – Еще раз поздравляю по поводу сливок, а вот бренди-то не ахти. Позволь, я пришлю тебе бочонок нашего «Наполеона»?

Струан с усилием сдержал себя.

– Почему же нет? Возможно, он окажется лучше. А твое решение нашей проблемы?

– Мое решение всем хорошо известно, – хрипло ответил Норберт. – Потребовать выдачи убийц Кентербери и выплаты компенсации и, если они не почешутся, через три дня сравнять Эдо с землей. Сколько раз мне нужно это повторять? Но идиоты, которые собрались у нас здесь, никак не решатся на обычные карательные меры – единственное, что способны понять здешние дикари, вообще любой враг, если уж на то пошло. А пока флот не начнет действовать как нужно, каждому из нас здесь, черт побери, угрожает опасность, клянусь Богом!

Молчание затянулось. Макфей сидел с бесстрастным лицом, глубоко встревоженный тем, что Струан дал втянуть себя в ссору с человеком, который был гораздо старше и опытнее его, опечаленный тем, что ответ Норберта не стал частью первого залпа Струана в этой беседе, и возмущенный и расстроенный тем, что его не посвятили заранее в цель этой встречи и лишили таким образом возможности дать несколько предварительных советов.

– Так-то оно, может, и так, Норберт, но ты согласен, что ты, Дмитрий и тайпэн, как представители большинства, должны увидеться с Крошкой Вилли сразу же, как он вернется?

– Увидеться с ним можно, только это ничего не изменит. – Норберт хлебнул еще бренди, чувствуя себя лучше теперь, когда они опять разошлись по разные стороны. – Я знаю, что сказали бы мистер Брок, настоящий тайпэн, и сэр Морган: Тайлер Брок сказал бы, обильно сдабривая свою речь простыми англосаксонскими выражениями, что адмирал – гнилое полено в поленнице, Уильям – маленький высокомерный ублюдок, который никогда не станет другим, что он лично встретится со Стансхоупом, который и сам такой же болван, и с первой же почтой напишет нашим друзьям в парламенте, чтобы они закатили такой скандал, от которого чертям тошно станет. – Говоря все это, он закурил сигару и продолжил сквозь сизый дым, не скрывая издевки. – А потом он добавит, что, хоть наши друзья и могущественнее, чем ваши, и достигнут они большего, чем ваши, заниматься этим все равно что в мешок пердеть и ждать, пока полный не будет, потому что полгода на это уйдет, это как пить дать, так что он скажет, «подымай-ка зад со своего в-три-господа-бога-мать просиженного кресла, ты там за все в ответе, клянусь Богом, ты и решай эту свою проблему, а не то жди меня в Япониях, и уж тогда головы покатятся».

Струан почувствовал волну злости, и вместе с ней со дна души поднялся дремлющий там страх – так всегда случалось, когда он слышал имя Тайлера Брока, читал о нем в газетах или видел его на улицах Гонконга или на скачках.

– Тогда каков же ответ?

– У меня нет ответа. Если бы был, я бы это уже давно сделал, клянусь Богом. – Норберт грубо рыгнул. – Как ваш секретный джаппо и его рудная концессия, которую вы никогда не получите.

Стуран и Макфей уставились на него, разинув рот.

Две недели назад Варгаш взовлнованно прошептал, что к нему подошел один из их поставщиков шелка, выступавший посредником князя Оты, который хотел тайно встретиться с тайпэном, «чтобы обсудить предоставление компании Струана исключительной концессии на добычу золота в его владениях, которые включали в себя большую часть Кванто, района, охатывавшего почти все равнины и горы вокруг Эдо – концессии в обмен на товар: оружие.

– Лучше быть не может, – сказал Струан. – Если это честное предложение, оно может стать для нас решающим прорывом! А, Джейми!

– Если честное, то да, абсолютно!

– Вот, посмотрите, здесь их полномочия. – Варгаш показал им лист рисовой бумаги высокого качества, исписанный иероглифами, похожими на китайские, с двумя затейливыми печатями. – Вот это печать князя Оты, а эта печать принадлежит одному из родзю, князю Ёси. Есть два условия: встреча должна состояться в Канагаве и все должно держаться в полном секрете от бакуфу.

– Почему? И почему Канагава? Почему не здесь?

– Они просто сказали, что встречу придется провести именно в Канагаве, хотя и пообещали прийти ночью в миссию, где и могла бы состояться беседа.

– Это может обернуться ловушкой, тайпэн, – заметил Джейми. – Не забывай, что именно там убили Луна, а эти убийцы…

Радостное возбуждение Малкольма съежилось от всколыхнувшихся воспоминаний. Но он заставил себя не думать об этом.

– Там есть солдаты, они защитят нас.

– Они гарантировали, – вставил Варгаш, – что их чиновники придут без оружия, особо подчеркнув лишь необходимость хранить все в тайне, сеньор.

– Это слишком рискованно для вас, тайпэн, – продолжал настаивать Джейми. – На встречу пойду я с Варгашем, который будет переводчиком.

– Прошу прощения, сеньор Макфей, но они хотят говорить лично с тайпэном. Похоже, что переводчик не понадобится – с ними будет человек, который говорит по-английски.

– Это слишком опасно, тайпэн.

– Да, но возможность слишком хороша, чтобы упускать ее, Джейми, ничего подобного никогда и никому из нас не предлагалось. Если мы сумеем заключить такую сделку, нам на руку, что она будет тайной, мы сделаем громадный шаг вперед. Каковы условия, Варгаш?

– Они не сказали, тайпэн.

– Ладно, прими их приглашение, и чем скорее мы встретимся, тем лучше. Одно условие: со мной также будет мистер Макфей. Джейми, мы отправимся на лодке, распорядись о паланкине для меня в Канагаве.

Беседа была короткой и на удивление прямолинейной. Два самурая. Один, назвавшийся Ватанабэ, говорил на смеси английского и американского сленга с американским акцентом.

– Князю Оте нужны два разведчика-старателя. Чтоб дело знали. Они могут ходить где угодно по его земле – с провожатыми. Без оружия чтобы. Он гарантирует безопасный переезд, дает им хороший сухой дом, где жить, еду, столько саке, сколько они смогут выпить и женщин, хоть отбавляй. Контракт на год. Вам отходит половина золота, которое они найдут, вы бесплатно поставляете все снаряжение и инструмент и надсмотрщиков, чтобы учить его людей, если они чего-то найдут. Продажа тоже на вас. Если все пойдет успешно, он заключает новый контракт на второй год, и третий, и больше, если «Благородный Дом» будет играть честно. Согласны?

– Люди должны вести разведку только золота?

– Конечно, золота. Князь Ота говорит, у него уже есть один маленький рудник, может, рядом еще есть, а? Вы берете на себя продажу. Люди должны быть толковыми, обязательно чтоб побывали в Калифорни или в Австрали, на тамошних россыпях. Согласны?

– Согласны. Потребуется время, чтобы найти людей.

– Сколько?

Две недели, если такие найдутся здесь, в Поселении, шесть месяцев, если придется везти их из Австралии или Америки.

– Чем скорее, тем лучше. Дальше: сколько ружей есть у вас на продажу прямо сейчас?

– Пять.

– Князь Ота покупает их, и все ружья, о которых вы договорились с Тёсю, когда они прибудут. По той же цене.

– Они уже обещаны. Мы можем поставить другие.

Князь Ота хочет эти ружья Тёсю, он хочет их. Он платит ту же цену. Все ружья Тёсю, понятно? И все другие, какие сможете достать. Вы продаете ему только в Ниппоне, только ему, понятно? То же самое с пушками и кораблями – всеми, какие сможете достать. Он платит золотом. Чем больше найдете, тем больше вашего.

Ни Малкольму Струану, ни Макфею не удалось заставить этого человека хоть в чем-то пересмотреть свою позицию. В конце концов Струан согласился, и они договорились о новой встрече через месяц, к которой Струан подготовит простой контракт с указанием их гарантий, а также сведения о двух разведчиках. После того как самураи ушли, они поздравили друг друга и:

– Джейми, ты найдешь их в Пьяном Городе. Ради всех святых, поторопись, и будь осторожен, чтобы Норберт ничего не разнюхал.

– Можешь положиться на меня.

Через несколько дней Макфей нашел двух опытных старателей, американца и корнуольца, работавшего когда-то на оловянных рудниках у себя на родине. Оба они промышляли золото недалеко от Саттерс-Милл в Калифорнии и на россыпях Андерсонз Крика в Австралии. Завтра эти люди должны были представить им окончательный перечень необходимого оборудования и инструментов и обговорить детали своих контрактов, и вот теперь Струан и Макфей с ужасом слушали, как Норберт говорил:

– Я заключил эту сделку, юный Малкольм, она заключена, можешь забыть о ней и об этих бродягах-рудокопах тоже, они подписали контракт с «Броком и Сыновьями» на пять лет.

– Что ты сделал? – охнул Струан.

Норберт рассмеялся.

– Ранняя пташка и червяка первым съест, старина. Я предложил сделку на более выгодных условиях и уже отправил их в Эдо к самураю Ватанабэ. И где этот ублюдок так наловчился говорить на американском английском? Он вам не рассказывал? Ну ладно. Пятьдесят на пятьдесят для всего золота, которое мы отыщем, – хорошая сделка. – Его смех стал еще более презрительным. – Что до Уильяма, так я повидаю его, как только он вернется, чего же не повидать. Дмитрий, буду рад видеть тебя рядом, я договорюсь обо всем. – Он посмотрел на Струана, и его верхняя губа поползла вверх. – Поскольку тебя здесь не будет, я возьму с собой Джейми.

– Что?

Норберт опять рыгнул.

– Я ведь вроде слышал, что твоя матушка приказала тебе возвращаться в Гонконг со следующим же пароходом?

Джейми вспыхнул.

– Эй, послушай-ка, Норберт…

– Не вмешивайся, Джейми, – прорычал Струан. – Норберт, я бы посоветовал тебе выбирать слова более осмотрительно.

– Это так, разлюбезный мой юноша. Разве мне не правильно доложили, что она с нетерпением ждет тебя назад, приказала тебе возвращаться не мешкая, что твоему капитану как раз и было велено тебя доставить?

– Это не твое, черт подери, дело! Советую тебе…

– Все, что происходит в Иокогаме, мое, черт подери, дело! – Распаляясь, перебил его Норберт. – И мы не слушаем советов ни от кого из компании Струана, и меньше всего от молодого щенка, у которого еще молоко не просохло!

Макфей вскочил на ноги, а Струан схватил свой бокал с бренди и выплеснул его содержимое в лицо Норберту.

– Господь Всемогущий…

– Возьми свои слова обратно, Норберт, – прокричал Струан; Дмитрий и Макфей оторопело взирали на них, пораженные внезапностью случившегося, – возьми их обратно, или я требую удовлетворения, клянусь Богом!

– Пистолеты на рассвете? – с издевкой спросил Норберт: все получилось даже лучше, чем он надеялся. Он резко дернул к себе скатерть, чтобы вытереть лицо, хрустальные бокалы полетели на пол. – Прошу прощения за беспорядок, но вы оба свидетели, что я не говорил ничего, кроме правды, клянусь Спасителем!

– Ты приносишь извинения – да или нет?

Норберт оперся обеими руками на стол, свирепо глядя сверху вниз на Малкольма Струана, который не мигая смотрел на него в ответ, бледный от гнева.

– Тебе действительно приказали вернуться, тебе действительно двадцать, поэтому в глазах закона ты младший член семьи, а это и означает, что молоко еще не просохло. Все это правда, и вот тебе еще одна: я мог бы продырявить тебе голову пулей или отрубить ее, даже если одну руку мне привяжут за спину, ты и стоять-то прямо не можешь, так как ты собираешься драться, а? – проговорил он полным презрения и насмешки голосом. – Ты калека, юный Малкольм, и это святая правда! И еще одна правда: твоя ма управляет компанией Струана, управляет ею много лет, и она загоняет ее в гроб – спроси Джейми или любого, кто достаточно честен, чтобы сказать тебе правду! Ты можешь называть себя тайпэном, но ты не тайпэн, ты не Дирк Струан, ты не тайпэн, и никогда не будешь им! Тайлер Брок – тайпэн, и, клянусь Богом, мы станем «Благородным Домом» еще до Рождества. Дуэль? Ты сошел с ума, но если ты этого хочешь, я в любое время к твоим услугам. – Он вышел, хлопнув дверью.

– Я, я бы хотел, чтобы вы оба были моими секундантами, – произнес Малкольм, дрожа от ярости.

Дмитрий, шатаясь, поднялся на ноги.

– Малк, ты спятил. Дуэли запрещены законом, но ладно. Спасибо за обед. – Он ушел.

Струан тяжело дышал, сердце мучительно ныло. Он поднял глаза на Макфея, который смотрел на него так, словно видел впервые в жизни.

– Да, это сумасшествие, Джейми, но, с другой стороны, Норберт лучший в компании «Брок и Сыновья», он обскакал тебя и…

– Мне жаль, что…

– Мне тоже. Но есть еще одна правда: я никому не говорил об этих старателях. Варгаш просто ничего о них не знал, значит, утечка прошла через тебя. Лучше тебя у нас в компании никого нет, но Норберт нас здесь похоронит. Пуля в лоб этому ублюдку – самый надежный способ договориться с ним или с любым из Броков, будь они все прокляты.

После паузы Макфей сказал:

– Мне жаль, что я подвел тебя, да, жаль, очень, но… но, извини, я не хочу участвовать ни в какой дуэли или в вашей вендетте. Это безумие.

Струан побледнел еще больше.

– Давай поговорим о тебе. Либо ты сдержишь свою священную клятву помогать мне, клянусь Богом, либо тебе действительно конец. У тебя три дня.

Утром того же дня Сеттри Паллидар и эскадрон драгун во главе процессии вступили на мост, перекинутый через первый ров замка Эдо.

Стуча копытами, они проехали меж рядами невозмутимых самураев в одинаковых кимоно, стоявших плечом к плечу, тысячи других были выстроены вдоль всей дороги по обе стороны, миновали подъемный мост, проехали под опускной решеткой и мимо тяжелых, обитых железными листами ворот. Впереди следовали их проводники, группа самураев, которые несли десятифутовые знамена с гербом родзю, тремя переплетенными цветами вишни.

Позади драгун шли полсотни шотландцев, предводительствуемые своим оркестром из двадцати человек и гигантом-дирижером, волынки ревели, за ними следовала группа министров и их помощников, все верхом, министры в парадных мундирах – треуголки с поднятыми полями, парадные шпаги, плащи или сюртуки, защищавшие их от холодного бриза, – кроме русского, который ехал в казачьем мундире и накидке на лучшей лошади во всей Японии, кауром жеребце, за которым ухаживали два десятка конюхов, отвечавших за него своей жизнью. Филип Тайрер и Иоганн сопровождали сэра Уильяма, Андре Понсен – Сератара. Рота английских пехотинцев в алых мундирах замыкала шествие.

Две маленьких пушки на фурах с лошадьми и пушкарями остались по ту сторону моста. Это стало предметом многодневных споров перед встречей: сэр Уильям настаивал, что церемониальные пушки при посещении царственных особ являлись традиционным знаком уважения, бакуфу – что любое оружие гайдзинов запрещено законом и будет оскорблением для их почитаемого сёгуна. После недели нетерпеливых препираний сэр Уильям пошел на компромисс: пушки останутся перед мостом и королевский салют не будет произведен, пока родзю единогласно не дадут обещанного официального разрешения на это.

– Боеприпасы на берег доставлять нельзя, просим прощения…

Эта серьезное препятствие было преодолено с помощью французского адмирала. Во время одной из бесконечных бесед он подвел свой флагман поближе к берегу и принялся выпускать один бортовой залп за другим, целясь не слишком точно; ядра и бомбы перелетали Поселение и ложились на рисовые поля, не причиняя никакого вреда, но смертельно напугав всех японцев, до которых доносились звуки канонады и разрывов.

– Если мы не можем доставить боеприпасы на берег, – любезно пояснил сэр Уильям, – тогда нам придется произвести королевские салюты таким вот образом, с моря. О, мы просили его использовать холостые заряды, но, я полагаю, где-то он нас недопонял, языковой барьер, знаете ли, поэтому, прошу прощения, если он не рассчитает и ядра упадут на город, вы сами будете виноваты. Мне придется подробно объяснить все это вашему императору Комэю, поскольку канонада и наличие ружей у солдат для полных королевских почестей является лишь знаком уважения, которым мы хотим почтить вашего сёгуна и, когда мы увидим его, вашего императора Комэя, визит к которому в Киото я откладывал трижды, идя вам навстречу, но каковой сразу же будет вновь мною назначен, едва лишь мой флот вернется с подкреплениями после разгрома прибрежного Китая, населенного гнусными пиратами, набравшимися наглости напасть на беззащитное британское судно!

Сопротивление бакуфу пало. Посему все ружья были заряжены и все солдаты предупреждены, что, хотя стычка не исключена, ни при каких обстоятельствах и под угрозой самого тяжкого наказания ни один японец не должен быть спровоцирован.

– Как насчет фрегата Ее Величества «Жемчужина», сэр Уильям? – спросил генерал на последнем коротком совещании.

– Он доставит меня и делегацию в Эдо, потом вернется сюда на тот случай, если наши хозяева решат неожиданно атаковать Поселение в наше отсутствие – он сможет прикрыть эвакуацию.

– Боже милостивый, сэр, если у вас есть опасения, что такое возможно, зачем так рисковать собой? – встревоженно проговорил генерал. – Остальные министры, ну, невелика потеря, но вы, сэр, если что-нибудь случится с вами, получится международный инцидент. В конце концов, сэр, вы представляете империю! Вы не должны рисковать своей особой.

– Это часть моей работы, генерал.

Сэр Уильям улыбнулся про себя, вспомнив, как хладнокровно, даже буднично прозвучал тогда его ответ и как генерал кивнул с мудрым видом, приняв его за чистую монету, словно он мог ответить как-то иначе. Бедолага совершенный олух, но, с другой стороны, такими их делает работа, в этом можно не сомневаться, весело подумал он, потом отбросил все посторонние мысли, целиком сосредоточившись на замке и на предстоящей встрече, которая стала кульминацией многих месяцев переговоров и которая не на словах, а на деле придаст законность Соглашению и открытию указанных в нем портов. И это чудо сотворили те самые несколько французских ядер, хмуро думал он. Черт бы побрал Кеттерера, но слава богу, что его операция в Китае прошла успешно, судя по донесениям, и что он скоро будет здесь. Если он может обстрелять китайский берег, что мешает ему сделать то же самое здесь, черт бы его побрал!

И черт бы побрал этот замок.

Издалека он не производил особого впечатления, но чем ближе они подъежали, тем громаднее он становился, охваченный восемью кольцами похожих на бараки строений, которые образовывали наружные линии обороны. Потом перед ними вырос сам замок, изящный и с красивыми пропорциями, отметил он про себя, со рвом почти в двести шагов шириной; уходящие ввысь стены имели толщину тридцать-сорок футов и были сложены из огромных гранитных блоков. Даже наши шестидесятифунтовки не продырявят такие, с восхищением подумал он. А внутри один Господь Бог знает сколько укреплений, окружающих центральную башню. И единственный способ попасть внутрь – это через ворота, эти или другие, или же через стены, атакой в лоб, а мне бы очень не хотелось отдавать такой приказ. Обложить и взять измором? Одному Богу известно, сколько у них тут кладовых и сколько защтников можно здесь разместить. Тысячи.

За воротами дорога заворачивала на узкую площадку, свободно простреливавшуюся лучниками, которые столпились у бойниц или расположились на парапетах в тридцати футах над их головами. Ворота перед ними были открыты и вели в новый двор, из которого еще одни укрепленные ворота вели в третий – было ясно, что все это повторялось и далее, образуя целый лабиринт проходов, которые в конечном счете вели к центральной башне, но всегда оставляли враждебный отряд во власти защитников замка над ними.

– Спешиваемся здесь, сэр Уильям, – доложил Паллидар, подъезжая и отдавая честь. Он командовал эскортом. С ним подошли пешие самурайские офицеры, они указывали на массивную дверь, которую как раз отворяли.

– Хорошо. Вам ясно, что вы должны делать?

– О да. Но у меня столько же надежд, сколько у грешников в аду, прикрыть вас от нападения или с боем вырваться отсюда, даже против луков и стрел.

– Я не планирую, что нам придется с кем-то драться, капитан. – Сэр Уильям улыбнулся. Он повернулся в седле и дал знак спешиться. – Вот уж замок так замок, а?

– Лучше любого, о котором я читал или слышал, – нервничая, ответил Паллидар. – Мощнее всего, что выстроили крестоносцы. Рядом с ним великий замок рыцарей святого Иоанна на Мальте показался бы крошечным. Защищать его одно удовольствие, а вот если бы мне пришлось атаковать его, особой радости я бы не испытал.

– Я подумал о том же. Филип! – крикнул сэр Уильям, – спросите кого-нибудь, где тут можно помочиться.

Тайрер торопливо подошел к одному из самурайских офицеров, вежливо поклонился и шепотом спросил у него. Самурай хмыкнул и махнул рукой на неброскую ширму.

– Там стоят ведра, сэр, и мне кажется, он сказал, что в углу большинства комнат есть по ведру, на случай если кому-то приспичит.

– Хорошо. Всегда лучше всего сделать это перед встречей, но и в этом случае, крепкий пузырь – самое большое благо для дипломата. – После того как сэр Уильям, обильно, и остальные министры оправились, он повел их через дверь: Сератар, граф Сергеев, фон Хаймрих, ван де Тромп, Адамсон и новое лицо, прибывшее с последним пакетботом, бюргермайстер Фриц Эрлихер от Гельветической конфедерации – Швейцарии – бородатый гигант из их столицы Берна, который говорил на французском, английском, немецком, голландском и многих немецких диалектах. Филип Тайрер и Иоганн держались рядом, Андре Понсен шел вместе с Сератаром.

Приемный зал имел форму квадрата сорок на сорок шагов с высоким массивным потолком из толстых балок. Он был очень чистым, по нему свободно гулял ветер, окнами служили проделанные в стенах бойницы. Вдоль стен с бесстрастными лицами замерли самураи. Два ряда стульев по полдюжине в каждом стояли лицом друг к другу в дальнем конце. Множество дверей. Их встретили одни только слуги. Тщательно одетый, хотя и низкого ранга чиновник бакуфу без поклона показал им на стулья, когда слуги внесли маленькие подносы, и сказал на голландском:

– Пожалуйста, садитесь пить чай.

Сэр Уильям увидел, что Иоганн увлеченно беседует со своим швейцарским министром, и раздраженно произнес:

– Филип, спросите-ка у этого парня, где же Совет старейшин, где родзю.

Пряча волнение, чувствуя, что все глаза обращены на него и испытывая сильное желание еще раз вернуться к ведру, Филип подошел к чиновнику и подождал, пока тот поклонится. Чиновник стоял неподвижно и просто смотрел на него, поэтому он проговорил резким тоном:

– Где ваши манеры? Поклонитесь! Я князь в своей стране и представляю этих высоких повелителей!

Человек вспыхнул и низко поклонился, бормоча извинения, и Тайрер остался крайне доволен тем, что у него хватило предусмотрительности выспросить у Накамы несколько ключевых фраз. Он с еще более повелительным видом оборвал излияния чиновника:

– Где твои хозяева, где родзю?

– А, прошу прощения, пожалуйста, извините меня, господин, – запинаясь, пробормотал японец. – Они просят, чтобы вы подождали здесь, чтобы… э… чтобы выпить чаю.

Тайрер понял не все слова, но уловил суть.

– А после чая?

– Я почту за честь проводить вас к месту встречи, – ответил человек, из осторожности не поднимая глаз.

Опять, к огромному облегчению Тайрера, он понял. Пересказывая все услышанное сэру Уильяму, он чувствовал, как по спине у него стекает холодный пот и понимал, что пока ему везет.

Сэр Уильям фыркнул и повернулся к остальным.

– Черт меня подери, если мы должны чего-то ждать, а, джентльмены? Они опаздывают, хотя было оговорено, что мы сразу приступим к переговорам. Черт меня подери, если я намерен ждать или пить их жалкую пародию на чай. Хорошо, – сказал он и добавил ко всеобщему одобрению: – Филип, скажите этому парню, мы пришли, чтобы встретиться с родзю. Именно этого мы и хотим сейчас. Прямо сейчас.

– Как… э… как сильно вы… э… хотите, чтобы это прозвучало, сэр?

– Ради всех святых, Филип, если бы я хотел, чтобы вы были велеречивы и дипломатичны, я был бы велеречив и дипломатичен. Забота переводчика в точности перевести то, что сказано, а не давать собственную интерпретацию чужих слов.

– Великий господин говорит: он хотеть видеть родзю сейчас. Немедленно!

Чиновник был шокирован: подобная прямота была верхом невежливости, неслыханным оскорблением, он оказался в крайне трудном положении. Полученные им инструкции были ясны: гайдзины проведут в ожидании достаточный для потери лица период, примерно половину свечи, потом мы дадим тебе знать и ты проводишь их в наше присутствие. Он быстро затараторил:

– Разумеется, я провожу вас сразу же, как только вы освежите себя чаем, и все готово, чтобы принять вас наилучшим образом, но, очень жаль, прошу прощения, это просто невозможно некоторое время, поскольку августейшие особы еще не облачились в подобающие церемониальные одежды, поэтому пока никак нельзя удовлетворить неожиданную просьбу вашего господина, переводчик-сан.

– Пожалуйста, сказать снова, не быстро, – нервно проговорил Тайрер, утонувший в этой тираде. Новый водопад японских слов. – Сэр Уильям, кажется, он говорит, что нам придется подождать.

– Вот как? Почему?

– Мой господин спрашивает почему ждать?

Снова японский, которого Тайрер не понял, поэтому чиновник перешел на голландский, и в разговор вступил Эрлихер, вызвав этим еще большее раздражение сэра Уильяма и остальных министров. Через некоторое время Эрлихер сказал:

– Похоже, сэр Уильям, что родзю не, как вы это говорите, ах да, они не вполне готовы, но когда они приготовятся, нас отведут в зал для аудиенций.

– Пожалуйста, скажите этому, этому парню прямо, чтобы он отвел нас туда не мешкая, что мы прибыли вовремя, что встречи на высоком уровне всегда проводятся вовремя, потому что у обеих сторон есть и другие важные государственные дела, которыми необходимо заниматься, как я объяснял уже пятьдесят раз! И скажите ему, пусть пошевеливается!

Эрлихер просиял и передал слова сэра Уильяма без всяких церемоний. И сколько чиновник ни изворачивался, ни юлил и под конец ни умолял, он все же вынужден был поклонился и, так медленно, как только возможно, вывел их через дверь и повел по коридору, послав вперед себя слугу, чтобы предупредить Совет о поразительной наглости гайдзинов.

Еще один коридор, и затем, на другом его конце, самурай открыл огромные двери, чиновник упал на колени и коснулся головой пола. Четыре человека в безукоризненных шелковых одеяниях, с мечами за поясом восседали на креслах в глубине зала для аудиенций на небольшом возвышении. Среднее кресло пустовало. Перед ними, на более низком уровне – все министры сразу же заметили это – стояли шесть кресел для каждого из министров, а между ними сидел на коленях официальный переводчик. Около ста самурайских офицеров полукругом сидели на коленях лицом к двери, и, когда сэр Уильям вошел, все самураи в зале поклонились. Четыре родзю нет.

Сэр Уильям и все остальные вежливо ответили на поклоны, потом приблизились к помосту и заняли свои кресла.

– Ни при каких обстоятельствах министры цивилизованных государств не опускаются на колени и не касаются лбом пола, – заявил перед встречей сэр Уильям, – каковы бы ни были ваши обычаи, делаете вы это сами или нет, дальнейшему обсуждению этот вопрос не подлежит!

Филип Тайрер, ставший теперь знатоком поклонов благодаря Накаме, заметил, что каждый раз, когда старейшина наклонял голову, его поклон был поклоном вышестоящего нижестоящему. Ну и пусть, подумал он, взволнованный и восхищенный, мы в их святая святых. Когда же прибудет сёгун, чтобы занять пустующее кресло? Мальчик? Интересно, как он выглядит и…

Один из старейшин заговорил. Вздрогнув от неожиданности, Тайрер узнал в нем молодого чиновника, который принимал участие еще в первой встрече в британской миссии, а вместе с ним – нервного смуглолицего человека, сидевшего рядом, который не проронил тогда ни слова, но внимательно наблюдал за всем своими узкими глазами.

Почему двое старейшин встретились с нами, не объявив, кто они такие? – спрашивал он себя. Погодите минутку, разве молодой чиновник не представился как Томо Ватанабэ, да, точно, так он и сказал, «младший чиновник второго разряда». Имя явно вымышленное. Но зачем? И к чему этот обман?

Встревоженный, Тайрер отложил поиск ответов на потом и стал внимательно слушать. Он не понял почти ничего. Накама предупредил его, что так и случится, пояснив, что, вероятно, будут употребляться слова придворной речи, большинство из которых, как и многие самые обычные японские слова и фразы, имели иные, часто несовпадающие с общепринятыми значения.

Он переключил свое внимание на других. Третий старейшина был круглым, пухлолицым, с маленькими женоподобными ручками, а вот последний действительно выглядел старым: седовласый, с высохшим лицом и глубоким шрамом на левой щеке. Ростом все едва доходили до пяти с половной футов. Их мантии с широкими, похожими на крылья плечами, просторные штаны и маленькие лакированные шапочки, подвязанные под подбородком, и в первую очередь их неподвижное достоинство придавали им очень внушительный вид.

Теперь на голландском заговорил японский переводчик:

– Родзю, Совет старейшин сёгуната, приветствует иноземных представителей и желает, чтобы они предьъявили свои документы, как было оговорено.

Сэр Уильям вздохнул, завороженный пустым креслом.

– Ну, хорошо, Иоганн, давайте начнем. Скажите им, не следует ли нам подождать, пока сёгун почтит нас своим присутствием?

Его слова перевели на голландский, потом на японский, потом последовало долгое обсуждение и наконец молодой старейшина, Ёси, произнес ответ, который медленно и слово в слово перевели на голландский, потом на английский.

– Если взять главное, опуская обычный пустопорожний треп, сэр Уильям, их представитель говорит, что сёгун и не ожидался на этой встрече, она проводится только с родзю. Сегун должен быть потом.

– Мы договаривались иначе, и я снова довожу до их сведения, что верительные грамоты министра вручаются только главе государства, в настоящем случае сёгуну, поэтому мы не можем вести дальнейшие переговоры.

Опять утомительная процедура перевода, и потом, к неудовольствию министров:

– Старейшина говорит, что сёгуну пришлось срочно отправиться в Киото, и сожалеет, что он будет лишен удовольстия видеть вас и так далее, но вы можете вручить верительные грамоты родзю, потому что сёгун уполномочил Совет принять их.

Перевод туда, перевод сюда, раздражение сэра Уильяма начало проступать краской у него на лице, переходя в настоящую злость, новые длительные обсуждения с обеих сторон, еще больше времени потеряно, потом чиновник на коленях подал ему свиток, плотно исписанный иероглифами, с большими, важного вида печатями. Этот джаппо обращается с ним так, словно в руках у него Святой Грааль, подумал сэр Уильям.

– Филип, вы можете это прочесть?

– Я, нет, прошу прощения, сэр.

– Ничего страшного. – Сэр Уильям вздохнул и повернулся к остальным министрам. – Все это крайне не по протоколу.

– Да, – холодно произнес фон Хаймрих.

– Неприемлемо, – соглсился граф Алексей Сергеев.

– Опасный прецедент, – заметил Адамсон.

– Это действительно очень необычно, – сказал Сератар по-французски, – и они ведь обещали нам сёгуна. Мы могли бы, только на эту встречу, согласиться с их просьбой, а, друзья мои? – Он тщательно скрывал свое собственное раздражение, и тон его был мягким и вкрадчивым, как посоветовал ему тихим шепотом из-за спины Андре Понсен, едва они вошли в зал, добавив: – Будьте осторожны, Анри, старейшина, говорящий от имени Совета, – тот самый чиновник бакуфу, которому я… мы предложили после первой встречи, осмотреть военный корабль, помните? Mon Dieu, я еще тогда подумал, что он важная птица, но чтобы он оказался одним из старейшин! Если нам удастся привлечь его на сторону Франции, это было бы замечательным успехом нашей политики…

Граф Сергеев говорил между тем:

– Согласившись, мы создадим печальный прецедент.

– Это будет только на эту встречу. Да?

– Ерунда все это, чего нам ветер у коровы под хвостом ловить, – сказал швейцарец Эрлихер. – Давайте продолжать.

Возник спор. Тайрер слушал министров, но внимание его было приковано к старейшинам, только так, чтобы это не бросалось в глаза. Они поражали его воображение, и он хотел воспользоваться этой редкой возможностью, чтобы за минимум времени узнать о них как можно больше. С ранних лет отец внушал ему: «Во время любой встречи, всегда наблюдай за ладонями и ступнями своего оппонента, они выдают его вернее всего, глаза тоже и лица, да, но их обычно легко контролировать. Сосредоточься! Наблюдай, только осторожно, иначе те признаки, которые подскажут тебе, что он или она думают на самом деле, окажутся смазанными. Помни, сын мой, все преувеличивают, все в определенной степени лгут.»

Руки и ноги смуглого старейшины с бегающими глазами постоянно подергивались, такие мелкие нервные движения, руки же и ноги молодого старейшины не двигались почти совсем. Время от времени, как и на предыдущей встрече, Тайрер видел, как первый, которого он окрестил Юркоглазым, шепотом говорил что-то молодому старейшине, выступавшему от всех родзю – только ему. Почему? спрашивал себя англичанин. И почему Юркоглазый не принимает участия ни в одном из их обсуждений, словно для остальных он не существует, и не сводит глаз с министров и переводчиков.

Сэр Уильям неожиданно указал на пустое кресло.

– Если сёгуна не ждали на сегодняшней встрече и родзю состоит из пяти человек, почему мы видим здесь незанятое кресло?

Перевод туда, обратно, туда, обратно. Потом:

– Он говорит, что президент их Совета, князь Андзё, только что заболел и не может присутствовать, но это не имеет значения, они имеют полномочия провести встречу. Пожалуйста, давайте продолжать.

Фон Хаймрих, в пику Сератару, сказал на безупречном французском:

– Разве это не делает нашу встречу недействительной, разве они сами не воспевали без конца «единодушную» природу этого Совета? Пять человек. Это вполне может быть еще одна коварная ловушка, которой можно было бы воспользоваться в будущем, чтобы отрицать правомочность всего, что будет здесь решено. – Вновь начался спор.

Один только сэр Уильям хранил молчание. Он старался, чтобы его лицо не выдало его гнева и тревоги. Ясно, что нас снова надули. Что же делать? Потом услышал свой собственный твердый голос:

– Очень хорошо, мы примем их полномочия как действительно исходящие от сёгуна, но только на эту встречу. Мы поставим в известность свои правительства, что предварительные договоренности не были соблюдены, и мы отправимся в Киото сразу же, как только это станет возможным, чтобы подобающим образом вручить наши верительные грамоты вашему сёгуну и императору Комэю с более чем подобающим эскортом.

Иоганн начал переводить сказанное на голландский, а граф Сергеев пробормотал:

Браво, только так и надо разговаривать с этими выблядками!

Фон Хаймрих и ван де Тромп, голландец, тихо выразили свое согласие, а Сератар, Адамсон и Эрлихер – возражения.

Переводчик-японец открыл рот и громко сказал, что уверен в том, что ослышался. Иоганн заверил его, что он все понял правильно. На время этого длительного обмена сэр Уильям отключил свой слух, внимательно наблюдая за лицами родзю, когда они слушали переводчика. В разной степени на всех них отразилась тревога. Хорошо, подумал он.

– С обычными длиннотами, сэр Уильям, но на этот раз солидно нагрузив ответ вежливыми извинениями, он говорит, что увидеть сёгуна в Киото не будет возможным, погода очень немилосердна в это время года, но они обещают, что как только он вернется и так далее и так далее.

Сэр Уильям невесело усмехнулся.

– Скажи им: немилосердная погода или нет, мы нанесем визит императору в самом ближайшем будущем, подчеркни это Иоганн. Только на этой основе согласны мы продолжать встречу.

Родзю выслушали это с каменным молчанием.

По очереди, первым сэр Уильям, затем остальные, министры вставали, называли свое имя, звание и страну, которую представляли, и вручали свои верительные грамоты. Грамоты принимались с большим достоинством. Каждый раз родзю кланялись в ответ, почтительно.

– Теперь, – сказал сэр Уильям, подняв подбородок, – я перехожу ко второму вопросу настоящей встречи: правительство Ее Величества вновь подтверждает, что в пятницу, 12 сентября, в год сей 1862 от Рождества Христова, английский джентльмен был подло убит среди белого дня самураями из отряда Сацумы под командованием их короля Сандзиро. Двое других были ранены. Правительство Ее Величества требует, чтобы убийцы были выданы или публично наказаны по японским законам, чтобы было выплачено возмещение в размере ста тысяч фунтов стерлингов золотом, опубликовано извинение и публично дана гарантия, что подобное больше никогда не повториться. Следующее: второй и последний платеж в размере пяти тысяч фунтов стерлингов золотом, как возмещение за убийство сержанта Ганна и капрала Роупера в нашей миссии в прошлом году, просроченный уже на несколько недель, должен быть выплачен золотом в течение трех дней, или сумма его будет удваиваться с каждым последующим днем…

Сэр Уильям давал Иоганну время дословно перевести это, но не допускал обсуждения, пока не закончил весь список. Следом за ним Адамсон потребовал возмещения за убийство служащего американской миссии, и последним поднялся русский министр.

Граф Сергеев, позвякивая многочисленными медалями и наградами на мундире с золотым позументом, сказал:

– Русский офицер и один солдат с военного корабля «Гуденев» были зарублены насмерть в Иокогаме 16 февраля прошлого года, – потом добавил, приведя в полное смятение остальных министров: – В качестве репараций государь и самодержец российский Александр II требует Курильские острова.

Пока это переводили, сэр Уильям нагнулся и любезным тоном прошептал по-русски:

– Остроумная шутка, граф Алексей, ибо правительство Ее Величества, разумеется, никогда не согласится на подобное вторжение в нашу сферу влияния.

– Возможно. Возможно, и нет. В Европе опять назревает война. Скоро нам придется разобраться, кто наши друзья, а кто враги.

Сэр Уильям весело хмыкнул.

– Для некоторых стран это всегда проблема. У Соединенного Королевства нет постоянных врагов. Только постоянные интересы.

– Справедливо, дорогой друг, но вы забыли добавить «нет и постоянных друзей». К тому же теперь, имея Владивосток, мы стали тихоокеанской державой.

– Державой от моря до моря? Мечта всех царей, а?

– Почему бы нет? Лучше мы, чем другие, – со значением произнес граф Алексей, потом пожал плечами. – Курилы? Если не их, какие-нибудь другие острова – просто чтобы защитить Владивосток.

– Мы должны обсудить ваше «любопытное» присутствие на Тихом океане в более подходящих условиях. Мое правительство питает к нему огромный интерес.

Сератар, не понимавший по-русски и взбешенный тем, что не участвует в этом коротком разговоре, холодно сказал по-французски:

– Я полагаю, сэр Уильям, вы хорошо осведомлены об интересах Франции.

– Как всегда, мсье, интересы доблестных союзников занимают первоочередное место в планах министерства иностранных дел Ее Величества.

– Сэр Уильям, – устало сказал Иоганн, – старейшина говорит… он просто повторяет их предыдущую позицию, что Сацума им не подчиняется, они не знают, кто убийцы, и считают, что любые претензии должны предъявляться к Сацуме непосредственно, разумеется, по правильным каналам.

– Каким правильным каналам?

Перевод туда, перевод обратно:

– Он говорит, через них, что они снова передадут вашу просьбу Сацуме.

– Это не просьба, клянусь Богом. Мы сделаем еще одну попытку, последнюю, подчеркните это, Иоганн, попробуем подобраться с другой стороны. Спросите: наказывают ли они убийц, и скажите переводчику, что я хочу услышать да или нет. Только одно слово.

Перевод туда, перевод обратно:

– Он говорит, сэр Уильям, что при определенных обсто…

– Убийство, ради всех святых! Да или нет! Филип, скажите это по-японски!

У Тайрера похолодело внутри. Он был занять тем, что наблюдал, как смуглолицый старейшина опять что-то шептал на ухо молодому, однако храбро вскочил на ноги.

– Досточтимые господа, пожалуйста, извините мой скверный японский, но мой повелитель спрашивает, пожалуйста, если убийство, вы убиваете убийственного человека, да или нет, пожалуйста.

Молчание. Старейшины посмотрели на Ёси, который неподвижно смотрел на Тайрера, поигрывая веером. Сидевший рядом что-то прошептал ему, и он кивнул.

– Наказание за убийство – смерть.

– Он говорит, да, сэр. За убийство, наказание – смерть, – перевел Тайрер, выучивший ключевые слова у Накамы, который также объяснил ему японский уголовный кодекс и его суровость.

– Скажите ему, что я благодарю его.

– Мой повелитель благодарит вас, господин.

– А теперь спросите его: правильно ли требовать возмещения за такое преступление, Да или нет?

– Господин, пожалуйста, извините меня, но… но… я… – Тайрер замолчал, его разум вдруг обратился в один чистый лист. – Извините, сэр Уильям, я не знаю, как сказать «возмещение».

В разговор тут же вклинился Андре Понсен:

– Нужное слово баккин, сэр Уильям, и оно малоизвестно, пожалуйста, вы позволите мне попробовать?

– Давайте.

– Досточтимые господа, – сказал Понсен с глубоким поклоном, и Тайрер благословил его за то, что он пришел к нему на помощь и спас его лицо. – Пожалуйста, мой повелитель спросить правильно ли, смиренно спросить справедливости и платы за голову для семьи, за убийство, штраф против Сацумы?

– Против Сацумы – да, – ответил Ёси с мимолетной улыбкой.

Андре облегченно вздохнул.

Он говорит, да, сэр Уильям, но возмещение должно быть востребованно именно с Сацумы. – Прежде чем сэр Уильям успел задать свой новый вопрос, Понсен на своем лучшем, заранее отрепетированном японском – и к громадному удивлению Тайрера – начал излагать придуманную им формулу, позволявшую всем сохранить лицо:

– Досточтимые господа, от имени моего повелителя, смиренно предлагаю родзю возмежно расстрометь, о, пожалуйста, извините, возможно рассмотреть родзю давать в долг Сацуме первую выплату, пятую часть. Это вы предлагать сейчас, дает время получать остальное Сацума, получить остальное с Сацумы. Пожалуйста?

На этот раз все они увидели вспыхнувший в глазах молодого старейшины интерес. Он тут же начал шепотом совещаться с остальными. Андре заметил, что Тайрер, хмуря брови, смотрит на него, и чуть-чуть качнул головой, молча прося его не вмешиваться. Через мгновение Ёси сказал:

– Возможно, мы могли бы предложить двадцатую часть с выплатой через сто дней под залог неоспоримого долга Сацумы.

– Досточтимые господа…

– Что, дьявол меня забери, он говорит, Филип, и старейшина тоже?

– Одну секунду, сэр Уильям, – перебил его Андре самым любезным тоном, желая раздавить его на месте. – Досточтимые господа, мой повелитель рекомендовал бы десятую часть через шестьдесят дней. Прошу простить, пожалуйста, извините плохое произношение, но смиренно, очень смиренно молить да. – С огромным облегчением Понсен увидел, что они возобновили обсуждение и рискнул еще раз. – Извининте, сэр Уильям, но как подтвердит вам Филип, я предложил им рассмотреть выплату денег вперед от имени Сацумы, которая, как они говорят, по закону должна уплатить любое возмещение.

– Черт, вы это сказали? И они согласны? – Сэр Уильям уставился на него, всю его усталость и усталость всех остальных как рукой сняло. – Отлично придумано: если они согласятся на это, тогда я мог бы пойти на компромисс, а? Вы согласны? – Из любезности он повернулся, чтобы узнать их мнение. Позади него Тайрер протяжно присвистнул. Он понял почти все, что говорил по-японски Понсен, то, как он манипулировал старейшиной и министром, и маленькое, хотя очень важное отличие в английском переводе. Это у Андре здорово получилось. Но что он задумал, его это идея или Сератара? Юркоглазый опять доверительно зашептал что-то молодому старейшине, который сразу посмотрел на министров. Получилось почти так, будто…

В один миг словно пелена спала с его глаз, и все вокруг опять обрело четкие контуры. Даже более того, теперь он видел старейшин как бы прямо перед собой, не искоса, не затуманенным взором человека, мнящего себя «культурным»; он увидел в них людей не менее культурных, чем он, таких же простых или сложных, но именно людей, а не диковинных, таинственных или странных джаппо, которыми Накама, Фудзико, даже Андре, каждый по-своему справедливо, возмущались.

Господь Всемогущий, Юркоглазый понимает по-английски, едва не закричал он в восторге. Это единственное объяснение, а еще одно заключается в том, что он шпион родзю и такой же старейшина, как я, почему другие и не обращают на него внимания во время обсуждений. Что еще? Он должен быть шпионом Ватанабэ, потому что шепчет только ему на ухо – необходимо выяснить их настоящие имена и расспросить о них Накаму. Ватанабэ самый могущественный из этой компании, исполняющий обязанности президента. Отсутствующий президент? Нужно будет уточнить и его настоящее имя тоже. Что еще? Где это Андре…

Он отвлекся от своих мыслей, услышав, что Ёси обратился к переводчику. Голос стал заметно резче. Переводчик тут же встрепенулся, и его голландский перевод был в двадцать раз короче. Иоган перевел, стараясь скрыть свое изумление:

– Родзю соглашается, что в этом случае будет справедливо обратиться за возмещением к Сацуме, что да, сто тысяч кажутся им разумной суммой за человека благородного происхождения, хотя они не могут сказать, что правитель Сацумы посмотрит на это так же. Как дружеский жест по отношению к британцам и внешним народам, родзю выплатит вперед десятую часть от имени Сацумы, пока официальные прошения британцев направляются в Сацуму. Что же касается просьбы русского министра, то японская земля – это японская земля и… полагаю, правильно будет сказать «неприкосновенна» и не подлежит размену, как и его собственная родина.

Не привлекая внимания, сэр Уильям накрыл рукой руку графа Алексея, готового уже вскочить с кресла, и тихо произнес по русски:

Оставьте это пока, Алексей, – потом громко обратился к Иоганну, собираясь продолжать переговоры, чтобы сократить срок и повысить сумму: – Отлично. Иоганн, пожалуйста, скажите… – Он запнулся, потому что Тайрер быстро прошептал:

– Извините, сэр, предлагаю принять это немедленно, но вы обязательно должны выяснить их имена.

Со стороны могло бы оказаться, что Тайрер даже не открывал рта, потому что сэр Уильям продолжил почти без паузы и абсолютно с тем же выражением лица:

– Иоганн пожалуйста, скажите им, что их предложение принимается правительством Ее Величества в духе той же дружбы. В отношении министра двора Санкт-Петербурга, я уверен, он дополнительно проконсультируется со своим правительством, которое, без сомнения, согласится удовлетвориться денежной компенсацией. – Не давая графу Алексею вставить ни слова, он продолжил скороговоркой: – Теперь о нашей следующей серьезной проблеме, проливе Симоносеки: все иностранные правительства протестуют против обстрела береговыми батареями их кораблей, мирно проходящих через этот пролив. – Сэр Уильям повторил даты и имена кораблей, ставшие уже предметом оживленной переписки.

– Они говорят, что передадут вашу жалобу, сэр Уильям, с обычным: мы, мол, не имеем власти над Тёсю.

– Иоганн, скажи: в духе дружбы, отмечающем сегодняшнюю встречу, позвольте мне заметить, что иностранным правительствам трудно, если не невозможно, вести дела с бакуфу, которые, очевидно, не имеют никакой власти над своими различными королевствами или государствами. Возникает вопрос: что же нам делать? Обращаться непосредственно к сёгуну, который подписал наши Соглашения, или к императору Комэю?

– Законным правительством Ниппона является сёгунат, верховным правителем сёгуната является сёгун, который правит от имени…

– Очень хорошо: скажите, исходя из того, что нападений больше не будет и что наши самые серьезные претензии будут доведены до сведения даймё Тёсю, мы, в духе установившейся дружбы, примем их позицию как исходную для новой встречи через сто дней.

Еще час уверток и маневрирования.

– Родзю соглашается на вторую встречу через сто пятьдесят шесть дней здесь, в Эдо, и желает объявить настоящую встречу оконченной.

– Хорошо, – сказал сэр Уильям, подавляя зевок, – не могли бы мы, пожалуйста, получить сейчас их имена, сначала устно, а затем с правильными иероглифами на документе, которым мы обменяемся в течение трех дней для подтверждения наших официально достигнутых соглашений.

Перевод туда, обратно, незначительные изменения, наконец:

– Сэр Уильям, он говорит, вы получите бумагу через неделю, переводчик назовет вам их имена и сегодняшняя встреча окончена.

Каждый из старейшин кивал коротко и бесстрастно, когда называлось его имя:

– Князь Адати, правитель земли Мито; князь Зукумура, правитель земли Гай; князь Ёси, правитель земли Хисамацу… – Тайрер с восторгом увидел, что Юркоглазый, чье имя было названо последним, покрылся потом, руки и ноги его сжимались и подергивались, а его поклон был далеко не так надменен, как три других – …князь Кии, правитель земли Зукоси.

– Пожалуйста, передайте им нашу признательность. Согласно предварительной договоренности, я теперь отдам приказ о произведении королевского салюта.

– Князь Ёси говорит, что, к сожалению, один из членов Совета отсутствует. По предварительному соглашению необходимо единодушное согласие всего родзю на стрельбу из любых пушек.

Хорошее настроение сэра Уильяма рассыпалось в прах. Все министры были шокированы.

– А как насчет достигнутых соглашений? – резко спросил он. – Для них тоже требуется единодушное одобрение?

Снова цепочка переводов стала разматываться в оба конца, посреди заметно возросшего напряжения и встревоженного бормотания министров. Затем Иоганн, смущаясь, доложил:

– Князь Ёси говорит, что данный состав имеет полномочия от сёгуна и от президента принять верительные грамоты, выслушать и дать рекомендации. Они единодушно будут рекомендовать урегулирование всех проблем, как договорились. По предварительному соглашению, для произведения салюта из пушек требуется единогласное решение всех старейшин, поэтому, к сожалению, они не вправе разрешить его.

Настало нездоровое молчание, когда сэр Уильям и все остальные поняли, в какую ловушку они угодили. На этот раз выбора нет, подумал он, чувствуя, как все сжимается у него внутри.

– Капитан Паллидар!

– Есть, сэр? – Паллидар приблизился сзади, чувствуя, как сердце вдруг заскрежетало в груди, понимая вместе со всеми, кто сидел сейчас перед родзю, что у сэра Уильяма нет иного выхода, кроме как отдать приказ произвести салюты, любой ценой, или тот же самый предлог будет использован, чтобы отказаться от всего, чего они достигли сегодня.

Он с безукоризненной четкостью отдал честь.

– Слушаю, сэр?

В этот момент Сератар заговорил своим самым гладким и дипломатичным голосом:

– Сэр Уильям, я уверен, что сегодняшние договоренности заключались от чистого сердца, будут выполнены и вы можете принять их. Я рекомендую, чтобы вы сделали это, мы все рекомендуем, а, джентльмены? – сказал он, вызвав общее облегчение этим спасительным маневром. – И также рекомендую, при данных обстоятельствах, обойтись без салютов. Вы согласны, сэр Уильям, от нашего имени?

Сэр Уильям угрюмо раздумывал.

К еще большему удивлению всех, Сератар величественным тоном добавил:

– Андре, скажи им, от имени Франции я выступлю поручителем первого платежа.

Прежде чем сэр Уильям успел что-дибо произнести, Андре уже кланялся:

– Мой повелитель говорит, досточтимые господа, он счастлив родзю дают бумагу через неделю, согласен давать долг Сацума первые деньги через семьдесят день. Говорит также, Франция, как друг Ниппона, имеет честь для себя давать личное поручительство британскому министру за первую выплату. Также он будет честь приветствовать всех или один из родзю любое время лично на корабль или любое место. Смиренно благодарю вас, досточтимые господа.

Прищурившись, Ёси сказал:

– Поблагодари своего повелителя. Встреча окончена.

Самурайский офицер выкрикнул: «Кэрэй!» – приветствие, и каждый самурай поклонился, замерев в этом положении, пока родзю поднимались на ноги и со сдержанной вежливостью кланялись в ответ. Сэру Уильяму и всем остальным оставалось только последовать их примеру. Ёси первым прошел к скрытой в стене двери позади возвышения, и члены Совета быстро исчезли. Все самураи тотчас же выпрямились и опять уперлись в гайдзинов враждебными, подозрительными взлядами.

– Очень удовлетворительная встреча, сэр Уильям, – благосклонно проговорил Сератар на французском, беря его под руку и стараясь снова отвлечь. – Отличная работа.

– Ваши хозяева в Елисейском дворце намочат штаны с досады на вас, когда мы попросим десять тысяч золотом, – сказал сэр Уильям, слегка уязвленный, но не слишком, исключая пушечный салют, он седлал гигантский шаг вперед. – Впрочем, намочат или нет, это был великолепный жест, Анри, пусть и дорогой.

Сератар рассмеялся.

– Ставлю двадцать гиней, что они заплатят.

– Идет! Вы отужинаете с нами в миссии? – Они двинулись к выходу, не обращая внимания на высокомерные воинственные взгляды.

– Благодарю вас, нет. Поскольку дела наши здесь завершены, я отправлюсь в Иокогаму прямо сейчас, а не завтра, времени достаточно, и море спокойное. Зачем дожидаться «Жемчужины», поднимайтесь к нам на мой флагман, поужинаем по дороге, а?

– Спасибо, но подожду до завтра. Хочу проследить, чтобы все наши ребята благополучно вернулись на транспортные суда.

Позади них, оставшийся незамеченным в толчее, Филип Тайрер ждал Андре, который присел на колено, чтобы поправить пряжку на туфле, и который потом, не подозревая, что Тайрер наблюдает за ним, шепотом начал разговор с японским переводчиком. Тот помолчал нерешительно, потом кивнул и поклонился: «Домо».

Андре повернулся и поймал на себе пристальный взгляд Филипа. На какую-то долю секунды он растерялся, потом улыбнулся, подходя к нему.

– Ну, Филип, все прошло замечательно, не правда ли? По-моему, вы справились отлично, и мы, без сомнения, помогли им понять друг друга.

– Я не справился совсем, а вы спасли сегодняшний день. И мое лицо, за что вам огромное спасибо. – Тайрер, беспокойно хмурясь, двинулся следом за всеми. – Но все равно, хотя вы и блестяще вывели нас из тупика, то, что вы сказали по-английски, отличалось от того, что вы говорили по-японски, ведь правда?

– Не настолько уж и отличалось, mon ami, чтобы иметь какое-то значение.

– Не думаю, что сэр Уильям с этим согласится.

– Может быть, вы правы, может быть, нет. Может быть, вы ошиблись. – Андре деланно рассмеялся. – Никогда не стоит лишний раз волновать министра, а? В закрытый рот и гадость никакая не залетит.

– В большинстве случаев, да. А что вы говорили этому переводчику?

– Я поблагодарил его. Mon Dieu, мой пузырь меня прикончит, а как ваш?

– То же самое, – кивнул Тайрер, уверенный, что Андре лжет насчет переводчика. Но, с другой стороны, почему ему и не лгать? – думал он со своей новой, только сегодня открывшейся ему точки зрения. Андре враг, если не враг, то противник, и каждый нюанс должен был пойти на пользу и представить в выгодном свете Сератара, Францию и Андре. Что ж, все честно, как будто. О чем он стал бы тайно просить? Передать послание, да, но какое? Какое тайное послание? О чем бы я попросил тайно? – Вы попросили личной встречи с князем Ёси, а? – произнес он, решив рискнуть. – Для себя и мсье Сератара.

Выражение лица Андре Понсена не изменилось, но Тайрер заметил, что костяшки пальцев правой руки, сжимавшие парадную шпагу, побелели.

– Филип, – натянуто произнес он, – я был вам добрым другом с самого вашего приезда, помогал вам взяться за японский, представлял вас всем, а? Я не вмешивался в ваши дела с этим вашим припрятанным самураем – Накамой, а? – хотя я слышал, по секрету, что у него есть и другие имена. Я не…

– Какие другие имена? – спросил Тайрер, вдруг занервничав непонятно почему. – Что вы знаете о нем?

Андре продолжал говорить, словно Тайрер и рта не раскрывал:

– Я не пытался расспросить его или вас о нем, хотя и предупреждал вас насчет японцев, всех японцев. Времени достаточно, вы еще можете рассказать мне о нем, если захотите, как друг. Помните, мы с вами по одну сторону, Филип, мы слуги, а не господа, мы друзья, мы в Японии, где гайдзины по-настоящему должны помогать друг другу, – как я вам помог, когда познакомил с Райко, которая привела вас к Фудзико, а? Славная девушка Фудзико. Лучше вам развить в себе немного галльского реализма, Филип, лучше держать тайную информацию в тайне, лучше вам поберечься вашего Накамы и помнить то, что я говорил уже раз десять: в Японии существуют только японские решения проблем.

В тот же день незадолго до заката Ёси спешил по полутемному каменному коридору в главной башне замка. Теперь он был в своем отличительном кимоно с двумя мечами, поверх был наброшен плащ с капюшоном для верховой езды. Через каждые двадцать шагов на стене горели масляные факелы, вставленные в железные кронштейны рядом с нишами и бойницами для лучников, которые также служили окнами. Пламя факелов трепетало на ветру, гулявшем по коридору. Воздух снаружи был прохладным. Коридор кончался винтовой лестницей. Она вела в его личные коюшни внизу. Ёси начал быстро спускаться по ступеням.

– Стой! Кто… а, прошу прощения, господин! – Часовой поклонился.

Ёси кивнул и двинулся дальше. По всему замку солдаты, конюхи, слуги готовились ко сну или к ночному дежурству, следуя всеобщему, одинаковому во всех странах обычаю ложиться спать с наступлением темноты. Только люди с достатком могли позволить себе свет по ночам, чтобы видеть, читать или играть.

– Стой! А, прошу прощения, господин! – Этот часовой поклонился, потом следующий, и следующий.

Во дворе перед конюшнями двадцать человек личной охраны ожидали его, стоя у голов своих лошадей. Среди них был и Мисамото, рыбак, мнимый самурай и старейшина. Теперь он был одет бедно, как простой пеший солдат, напуганный и без оружия. Тут же стояли два закрытых паланкина, особенно легких и предназначенных для быстрых переездов. Каждый был укреплен на двух шестах, концы которых были приторочены к сбруе двух оседланных лошадей впереди и сзади. Копыта всех лошадей были обмотаны мягкими тряпками, и все это являлось частью плана, который он задумал вместе с Хосаки еще несколько дней назад.

Крошечное окошечко одного из паланкинов скользнуло в сторону. Он увидел, как оттуда выглянуло лицо Койко. Она улыбнулась, кивком поприветствовала его. Окошечко закрылось. Его рука крепче сжала меч. Готовый ко всему, он отодвинул ее дверцу достаточно широко, чтобы убедиться, что это была действительно она, и он не ошибся, что она находилась в паланкине одна. Когда он был совсем еще мальчиком, отец вколотил в него первый закон выживания, слово за словом: «Если тебя застанут врасплох, предадут неожиданно для тебя или убьют неожиданно для тебя, значит, ты не выполнил своего долга передо мной и перед самим собой. Вина будет лежать только на тебе, потому что ты не сумел проверить все лично и заранее учесть любую случайность. Поражению нет оправдания, кроме кармы, а богов не существует!»

Он коротко и ободряюше улыбнулся ей. Задвинув ее дверцу, он убедился, что второй паланкин свободен и он может воспользоваться им, если понадобится. Удовлетворенный, он дал знак садиться в седло. Это было проделано почти совершенно бесшумно, и он опять остался доволен – он приказал, чтобы оружие и сбруя не звякали при движении. Последняя молчаливая проверка – нет, никакой опасности он не чувствовал. Его новое ружье торчало в чехле у седла, патронная сумка была полной; остальные ружья висели за плечами четырех самых преданных стрелков его охраны. Одним движением он беззвучно вскочил в седло. Еще один взмах рукой. Авангард и знаменосец с его личным знаменем тронулись первыми. Он – следом, за ним оба паланкина; остальные пристроились сзади, образовав арьергард.

Они продвигались вперед быстро и почти неслышно. По проходу они подъехали к следующему укреплению, в противоположной стороне от главных ворот и главных путей замка. Все часовые, попадавшиеся на пути, пропускали их не останавливая. Вместо того чтобы свернуть в лабиринт самого замка, они направились к большому зданию на северной стороне, примыкавшему к одному из основных укреплений. Снаружи здание усиленно охранялось. Как только стражники узнали Ёси, высокие двери распахнулись, пропуская их внутрь. Внутри был большой крытый манеж для занятий верховой ездой с утрамбованным земляным полом, высоким сводчатым потолком и вторым ярусом для тех, кто приходил посмотреть. Несколько факелов, тут и там. Двери закрылись за всадниками.

Ёси легким галопом выехал вперед и быстро проехал под арку в дальнем конце манежа, мимо стойл и кладовых для сбруи. Все помещения были пусты. Пол здесь был выложен каменными плитами, в воздухе стоял тяжелый запах навоза, мочи и пота. Дальше опять шла утрамбованная земля, и следующая арка вывела их на внутренний манеж, размером поменьше. На другом его конце он увидел еще один арочный проход, тускло освещенный. Ёси тронул пятками бока своей уверенно ступающей лошади, подгоняя ее, потом вдруг натянул поводья.

Окружавший их со всех сторон второй ярус был заполнен стоявшими в молчании лучниками. Ни один из них не держал стрелу на луке, но все внизу знали, что они трупы, если будет отдан приказ.

– А, Ёси-сама, – донесся сверху грубый голос Нори Андзё, и Ёси в первый момент никак не мог разглядеть его в полутьме. Потом он увидел его. Андзё был без доспехов, он сидел в глубине яруса рядом с лестницей. – На встрече сегодня днем вы не говорили нам, что собираетесь покинуть замок с отрядом вооруженных людей, как… как кто? Как какие-нибудь ниндзя?

Гневный шорох прошел по рядам воинов Ёси, но сам он рассмеялся, и это разрядило напряженность, и наверху, и внизу.

– Не как ниндзя, Андзё-сама, хотя, несомненно, так тихо и незаметно, как только возможно. Полезно проверять, как несет охрану стража замка, никого не предупреждая об этом. Я ведь не только опекун сёгуна, но и хранитель замка тоже. А вы? Чему я обязан этим удовольствием?

– Так вы просто проверяете, как хорошо охраняется наш замок?

– Я убиваю трех голубей одной стрелой, да, – ответил Ёси. Веселость исчезла из его голоса, и каждый почувствовал, как холодок пробежал у него по спине, гадая, почему трех и что он хотел этим сказать. – А вы? Зачем столько лучников? Может быть, для засады?

Грубый хохот запрыгал меж стропил, еще больше подталкивая всех к той черте, за которой нервы не выдерживали. Руки крепче сжали оружие, хотя никто не сделал открыто враждебного жеста.

– Засада? О нет, не засада – почетный караул. Как только я услышал о том, что вы запланировали выезд с обмотанными копытами у лошадей… эти люди собрались здесь лишь для того, чтобы почтить вас, и показать, что не все мы спим, что замок в хороших руках и хранитель ему не нужен. – Он рявкнул приказ. Лучники тотчас же спустились по лестницам и выстроились в две шеренги вдоль всей длины манежа так, что Ёси и его люди оказались между ними. Они официально поклонились. Ёси и его воины поклонились в ответ так же торжественно. Но это ничего не изменило, западня по-прежнему могла быть захлопнута в любой момент. – Вам понадобились ружья, чтобы проверить, как охраняется замок?

– Наш Совет предписал всем даймё вооружаться современным оружием, – ответил Ёси. Голос его звучал спокойно, но сам он был в ярости от того, что его замыслы кто-то выдал и что он не учел в них возможность засады. – Это первые из моих новых ружей. Я хочу, чтобы мои люди привыкли носить их с собой.

– Мудро, да, очень мудро. Я вижу, у вас тоже есть одно. Князю Ёси приходится самому брать с собой ружье? – с издевкой осведомился Андзё.

Вскипев от гнева, Ёси посмотрел на ружье в чехле, ненавидя все огнестрельное оружие и благославляя мудрость своего тезки, который запретил его производство и ввоз в страну в тот же день, как стал сёгуном. Разве не это больше, чем что-либо, обеспечило нам мир на два с половиной столетия, хмуро подумал он. Ружья – это оружие подлецов и трусов, достойное одних только смердящих гайдзинов, оружие, которое способно убивать за тысячу шагов, так что ты можешь никогда и не узнать, кого ты убил или кто убил тебя, оружие, которым любой дурак, низкородный, маньяк, грязный вор, мужчина или женщина может воспользоваться совершенно безнаказанно против кого угодно, даже самого могущественного повелителя, или безукоризненно обученного мастера меча. Да, и теперь даже я должен носить с собой ружье – гайдзины вынудили нас к этому.

Полные презрения и насмешки слова Андзё звенели у него в ушах. Он выдернул ружье из чехла, сдвинул предохранитель, как показал ему Мисамото, поднял его, нажал на курок и, мгновенно посылая патроны в патронник, с оглушительным грохотом выпустил пять пуль в стропила; ружье едва не вырвалось у него из рук, дергаясь при каждом выстреле с неожиданной силой. Все бросились в рассыпную, даже его собственные люди, нескольких сбросили с седел испуганно попятившиеся лошади, Андзё и его охрана распластались на полу, ожидая новых выстрелов, на этот раз смертельных, каждый человек был ошарашен быстротой стрельбы.

В глубоком молчании все ждали, затаив дыхание. Потом, поскольку других выстрелов не последовало и они поняли, что Ёси лишь показывал возможности ружья, обе шеренги лучников торопливо, но с опаской, снова выстроились вокруг его людей, которые тем временем наводили порядок в своих рядах. Андзё и его телохранители поднялись на ноги.

– Что все это значило? – прокричал он.

Со всей безмятежностью, на какую он был способен, стараясь унять бешено колотящееся в груди сердце, Ёси продолжал поглаживать свою лошадь, успокаивая ее. Он поставил ружье на предохранитель и положил его поперек седла, скрывая свой восторг произведенным эффектом, а также то, что он не меньше остальных был поражен силой нового оружия – ему доводилось стрелять по мишеням из мушкетов, заряжавшихся с дула, и старинных дуэльных пистолетов, но из нарезных ружей, заряжавшихся патронами с казенной части – никогда.

– Я хотел показать вам ценность одного из них. В определенных обстоятельствах они лучше, чем меч, особенно для даймё. – Он с удовлетворением услышал, что его голос звучит спокойно. – Например, когда вы попали в засаду несколько недель назад, вам бы пригодилось такое, neh?

Мелко дрожа, Андзё старался совладать со своим гневом, совершенно убежденный теперь, что он в огромной опасности, что жизнь его висит на волоске, и в равной степени уверенный, что если он отдаст приказ арестовать Торанагу, пули изрешетят его – во имя всех богов, где и как эта собака научилась стрелять и почему мне не донесли, что он стал мастером этого дела?

И то, что ему напомнили о засаде сиси, было еще одним публичным оскорблением, поскольку все знали, что он не выказал храбрости, а бросился бежать, ни разу не скрестив мечи с теми, кто напал на него, и потом, когда раненные сиси были захвачены в плен, он приказал убить их позорным способом.

– При определенных обстоятельствах, Ёси-сама, определенных, но я сомневаюсь, чтобы ваше ружье или любые другие имели какую-то ценность сегодня вечером. Я сомневаюсь в этом. Могу я спросить о ваших сегодняшних намерениях? Собираетесь ли вы осмотреть наши наружные линии обороны и вернуться? Или один из ваших «голубей» – это отъезд в другое место?

Оба знали, что Ёси не обязан отчитываться в своих передвижениях внутри или за пределами замка.

– Это зависит от того, что я увижу снаружи, – резко ответил он. – Возможно, я приму решение вернуться в свои владения на день или два, а, возможно, и нет – разумеется, я немедленно извещу вас о своих планах.

– Совет почувствует ваше отсутствие даже на несколько дней. Дел так много, если вас не будет, нам придется самим принимать все решения.

– Как мы выяснили сегодня днем, нам пока не предстоит принимать каких-то крупных решений; по счастью, ни один вопрос большой важности не может быть урегулирован без всех пяти старейшин.

– Существует проблема договоренности с гайдзинами.

– С ней мы тоже разобрались сегодня днем.

Заседание Совета после ухода гайдзинов в кои-то веки было радостным, все от души смеялись над тем, как враг потерял лицо, довольные, что гайдзинов опять удалось провести. Андзё, Тояма и Адати поздравили его с умелым ведением переговоров и с его верным пониманием гайдзинов. Зукумура говорил мало, лишь время от времени бормотал что-то скудоумное.

Андзё весело фыркнул:

– Согласие заплатить им вперед жалкие крохи, чтобы избавиться от них и от их кораблей здесь в Эдо, пока мы приводим Сацуму к покорности, было очень тонким ходом, Ёси-сама. Очень. В то же время мы на неопределенный срок отодвинули угрозу их визита в Киото; и они согласились, что вся вина целиком лежит на Сацуме.

– Значит, мы объявляем Сацуме войну? – спросил Тояма. – Хорошо!

– Нет, не войну, есть другие способы посадить эту собаку на цепь. – Андзё чувствовал себя очень уверенно, получив очередное донесение своих шпионов. – Вы были правы в отношении гайдзинов, Ёси-сама. Было безмерно интересно наблюдать, как их вражда друг к другу прячется так неглубоко под их отвратительной внешностью. – Он и Тояма следили за переговорами через бумажную стену позади возвышения, которую специально сделали прозрачной с одной стороны. – Отвратительно. Мы могли чувствовать их вонь даже оттуда. Омерзительно. Я приказал отмыть потом весь зал и уничтожить стулья, на которых они сидели.

– Отлично, – сказал Адати. – У меня мурашки по спине бегали все время, пока я сидел там. Ёси-сама, могу я задать вопрос об этой обезьяне Мисамото, он действительно передавал вам все, что говорили гайдзины, все абсолютно? До меня не доносилось ни слова?

– Не все, – ответил он им, – достаточно, чтобы дать мне кое-какие предварительные наметки, но только когда они говорили по-английски. Мисамото сказал, что большую часть времени они говорили на другом языке, он думает, что на французском. Это подтверждает еще одно: нам необходимы переводчики, которым можно доверять. Я предлагаю немедленно открыть языковую школу для наших самых одаренных сыновей.

– Школу? Какую школу? – промямлил Зукумура. Никто не обратил на него внимания.

– Я не согласен. – Обвислые щеки Тоямы затряслись. – Чем ближе наши сыновья будут к гайдзинам, тем больше заразы проникнет в них.

– Нет, – возразил Андзё, – мы будем лично отбирать учеников в нее, нам необходимы доверенные люди, говорящие на языках варваров. Мы голосуем: бакуфу получат приказ немедленно основать школу для изучения языков. Согласны? Хорошо, далее, письмо гайдзинам: мы продолжим применять тактику Ёси-самы, за день до назначенного срока мы известим их, что он прибудет «так скоро, как только возможно». Согласны?

– Простите, нет, – сказал он, – мы должны сделать как раз обратное. Мы должны отослать письмо вовремя, день в день, и произвести второй платеж, который у нас вымогают, также в срок.

Они недоуменно уставились на него, а Зукумура проборомтал:

– Письмо?

– Нам необходимо не давать гайдзинам обрести равновесие. Они будут ожидать, что мы снова начнем тянуть время, поэтому мы не станем этого делать, и тогда они поверят, что новая встреча через сто пятьдесят шесть дней тоже состоится, как назначено, чего, разумеется, не произойдет. Вот ее-то мы непременно будем оттягивать и оттягивать и надеяться, что сведем их всех с ума. – Они рассмеялись вместе с ним, даже Зукумура, который не понял, почему они хохочут, но захохотал все равно, и еще громче, когда Ёси сказал им, сколько раз он едва мог удержаться от смеха, видя, как их нетерпение разрушает их и без того зыбкую позицию на переговорах. – «Без своей свирепой собаки хозяин слаб, как щенок перед человеком с палкой».

– Что? Человек с палкой? – спросил Зукумура, тупо щурясь; глаза у него были как у дохлой трески. – Какая собака?

У Ёси сразу испортилось настроение при мысли, что теперь ему придется терпеть этого недоумка вечно. Несмотря на это, он объяснил, что без мускулистой руки, на которую опирались бы их жалобы, и без решимости воспользоваться ею, враги были беспомощны.

– Без мускулистой руки? Не понимаю, Ёси-сама. Что за рука?

– Сила, – нетерпеливо произнес Андзё. – Сила! Их пушки и их корабли, Зукумура. А, ладно!

Старик Тояма проговорил, яростно сверкая глазами:

– Пока у них нет их флота, мы должны выжечь их, как скверну. Их заносчивость не поддается описанию, манеры их грубы, а что до их предводителя… я рад, что мне не пришлось присутствовать там, Ёси-сама, думаю, я бы не выдержал. Давайте сожжем их всех, не медля.

– Кого? Сожжем кого?

– Помолчите, Зукумура, – устало одернул его Андзё, – просто голосуйте, когда я вам скажу. Ёси-сама, я согласен с вашими доводами. Мы пошлем письмо в срок и выплатим вторую часть денег, которые они вымогают у нас, как договорились. Все голосуют за? Хорошо. Далее: теперь, когда мы разобрались с гайдзинами, а сёгун и принцесса благополучно следуют Северной дорогой, у нас почти не осталось дел на ближайшую неделю или около того.

– То, что им позволили уехать, было неверным решением, и эта ошибка еще будет преследовать нас, – сказал Ёси.

– В этом вы ошибаетесь. Пожалуйста, подготовьте план, ваши соображения, как привести к покорности этого пса Сандзиро и Сацуму. Я голосую за то, чтобы мы встретились через две недели, если не случится ничего чрезвычайного…

Позже, возвращаясь в свои покои, Ёси перебрал в голове все возможные ситуации, которые могли бы потребовать его присутствия в Эдо, и ни одна из них не показалась ему вероятной, даже второе, скрытное, переданное шепотом приглашение посетить французский военный корабль, которое он ни принял, ни отклонил, но оставил открытым на последующие недели, не было срочным, поэтому он решил запустить в действие план, выработанный им и его женой Хосаки. Теперь же Андзё и его лучники преграждали ему дорогу.

Что предпринять?

– Доброй ночи, Андзё-сама, – сказал он, приняв решение. – Как всегда, я буду держать вас в курсе. – Скрывая беспокойство и чувствуя себя совершенно голым, он пришпорил своего коня, направляясь к арке. Никто из лучников не шевельнулся, ожидая приказа. Его люди и оба паланкина последовали за ним, как и он ощущая себя беззащитными.

Андзё проводил их взглядом. Он был в бешенстве. Если бы не эти ружья, я приказал бы арестовать его, как и собирался. По какому обвинению? Государственная измена, заговор против сёгуна! Но Ёси никогда не предстал бы перед судом, о нет, прошу прощения, какие-нибудь дураки убили бы его, когда он попытался бы бежать от правосудия.

Внезапная острая резь в животе заставила его судорожно нашарить рукой сиденье. Бака доктора! Целительное средство должно существовать, они просто не могут найти его, сказал он себе, потом обрушил новые проклятия на Ёси и его людей, которые исчезли в дальнем арочном проходе.

Ёси теперь дышал свободнее, липкий пот страха больше не холодил ему спину. Он пустил лошадь рысью, углубляясь в лабиринт укреплений, минуя скудно освещенные коридоры, еще стойла для лошадей и кладовые для упряжи, пока наконец не очутился перед задней стеной. Она была обшита деревом. Его люди спешились и загли факелы от тех, что горели на стенах.

Кнутом он показал на выступ сбоку. Его адьютант соскочил с лошади и резко потянул за него. Целая часть стены распахнулась им навстречу, открыв вход в тоннель, достаточно высокий и широкий, чтобы два всадника могли ехать по нему рядом. Он тотчас же тронул лошадь пятками. Когда паланкины и последний из его воинов въехали в тоннель и дверь опять закрылась, он облегченно вздохнул. Только тогда убрал он ружье в чехол.

Если бы не ты, Ружье-сан, с теплотой подумал он, я, возможно, был бы трупом или по меньшей мере пленником. Иногда я вижу, что ружье действительно бывает лучше меча. Ты заслуживаешь имени – это был древний обычай религии синто: давать имена особым мечам или оружию или даже камням и деревьям. Я назову тебя «Нори», что может также означать «морская водоросль» и будет игрой слов от «Нори Андзё», пусть это напоминает мне о том, что ты спасло меня от него и что одна из твоих пуль принадлежит ему, в сердце или в голову.

– Ииии, господин, – сказал капитан охраны, подъезжая к нему. – Ваша стрельба была истинным наслаждением для глаз.

– Благодарю вас, но вам и всем людям было приказано хранить молчание, пока я не разрешу говорить. Вы лишаетесь должности. Отправляйтесь в арьергард. – Пав духом, самурай заторопился прочь. – Вы, – обратился Ёси к его заместителю, – вы теперь капитан. – Он повернулся в седле и двинулся дальше, возглавляя кавалькаду.

Воздух в тоннеле был затхлым. Это был один из многих тайных ходов, превращавших замок в настоящие соты. На строительство замка с его тремя рвами и уносящейся ввысь главной башней ушло всего четыре года – по предложению сёгуна Торанаги пятьсот тысяч человек, не требуя с него никакой платы, с гордостью трудились день и ночь, пока он не был закончен.

Пол тоннеля уходил вниз и поворачивал то в одну, то в другую сторону, стены местами были высечены в камне, местами грубо выложены кирпичом, потолок был подперт в некоторых местах, но выглядел надежно, было видно, что за его состоянием следили. Все время вниз, но совершенно безопасно. На стенах заблестели капли воды и воздух стал прохладнее – Ёси понял, что он подо рвом. Он плотнее запахнулся в плащ, этот тоннель он ненавидел и едва не задыхался от клаустрофобии – память о тех временах, когда тайро Ии почти полгода держал Ёси, его жену и сыновей под арестом в комнатах, похожих на темницы. Это было не так давно. Никогда больше я не стану узником, поклялся он тогда, никогда.

Через некоторое время пол начал подниматься, и они достигли конца тоннеля, который привел их внутрь некоего дома. Это было тайное убежище, принадлежавшее верному вассалу клана Торанага; его предупредили заранее, и он встретил Ёси у выхода. Успокоенный тем, что здесь его не поджидали новые неприятности, Ёси сделал знак авангарду выдвинуться вперед.

Ночь была чудесной, и они легкой рысью ехали через город малоизвестными тропинками, пока не оказались на окраине, у первой заставы на Токайдо. Там враждебно настроенные стражники в миг стали покладистыми, увидев знамя с гербом Торанаги. Они торопливо раздвинули рогатки, поклонились, пропуская их, и опять перекрыли дорогу, каждого из них снедало любопытство, но ни один не был достаточно глуп, чтобы задавать вопросы.

Недалеко за заставой была развилка. Боковая дорога, петляя, убегала на север, в глубь острова, к далеким горам и через три-четыре дня обычной езды привела бы их в его замок, Зуб Дракона. Авангард радостно повернул в ту сторону, к дому – не только к его, но и к своим собственным домам: большинство из них не видели свои семьи, невест или друзей большую часть года. Проехав поллиги по этой дороге, они приблизились к деревне, в которой имелся горячий источник и озерцо чистой пресной воды. Здесь Ёси крикнул: «Стража!», – знаком приказывая им вернуться.

Новый капитан эскорта подъехал к нему и едва не произнес, «Господин?», натягивая поводья, но вовремя спохватился. Он замер в ожидании.

Ёси показал рукой на гостиницу, словно принял неожиданное решение.

– Мы остановимся там. – гостиница носила название «Семь Времен Счастья». – Больше не нужно хранить молчание.

Двор был чистым, аккуратным, выстланным плитняком. Тотчас же хозяин, прислужницы и слуги поспешили им навстречу с фонарями, кланяясь и стараясь услужить, благоговея перед величием их ожидаемого гостя. Прислужницы окружили паланкин, чтобы позаботиться о Койко, пока владелец, аккуратный, лысеющий, худощавый старик, хромающей походкой провожал Ёси в свой лучший и самый обособленный дом. Он был отставным самураем, инэдзином, который решил расстаться со своим самурайским пучком волос и стать содержателем гостиницы. В тайне он по-прежнему был хатамото – привелегированным самураем, – одним из многих шпионов Ёси, которые наводняли окрестности Эдо и все подходы к Зубу Дракона. Недавно назначенный капитан, сознавая всю меру отвественности, которая легла на его плечи, сопровождал их с четырьмя самураями, за ними шли Мисамото и два самурая, охранявших его.

Капитан быстро убедился, что жилище безопасно. Потом Ёси расположился на веранде, сидя на подушечке лицом к ступеням; капитан и остальные самураи сели на колени позади него, держась настороже. Он обратил внимание, что девушка, подававшая чай, была свежа лицом и выбрана удачно, отчего чай показался ему еще вкуснее. Когда он вполне пришел в себя после дороги, он жестом отослал прислужниц и слуг.

– Пожалуйста, приведи их сюда, Инэдзин, – приказал он.

Через несколько секунд Инэдзин вернулся. С ним шли двое старателей-гайдзинов: один высокий, другой приземистый, оба исхудавшие, жилистые на вид, оба бородатые, в грязной грубой одежде и помятых фуражках. Ёси с любопытством, смешанным с отвращением, рассматривал их, видя в них больше животных, чем людей. Оба заметно нервничали. Они остановились у ступеней, глядя на него, разинув рот.

Капитан тут же приказал: «Поклонитесь!» – и, когда они не шелохнулись, лишь тупо глядя на него и не понимая, чего от них хотят, прорычал двум самураям: – «Научите их манерам!»

Через мгновение оба разведчика стояли на коленях, уткнувшись лицом в грязь, и проклинали себя за глупость, что согласились на такую опасную работу.

– Какого хрена, Чарли, – говорил тот, что пониже, рудокоп из Корнуолла, в Пьяном Городе несколько дней назад после их встречи с Норбертом Грейфортом, – чего нам тут терять? Как есть нечего! Все одно с голодухи помрем, денег нет, работы нет, в долг нам больше не дают – даже мой кореш бонза, надо же ведь, до чего дожились, во всем Йокопоко нету ни одного бара, где нас угостили бы пивком, пустили ночевать или дали хоть хлеба кусок, не говоря уж о том, чтоб перепихнуться за так. И на корабль не пролезть. Застряли мы тут, как… а скоро, глядишь, и 'встралицкие бобби сюда пожалуют, или твои из Фриско[33], тут нам и каюк: сначала брастлеты, а там и вздернут, меня за то, что трахнул из-за куста по башке парочку чертовых старателей, больно раскудахтавшихся, что все, мол, тут кругом ихнее, а тебя за то, что обчистил пяток банков, да народу при этом пострелял.

– Ты доверяешь этому ублюдку Грейфорту?

– Где ж это твоя честь, старый ты хрен в подштанниках! Мы ж ему что за нами записано отдали, так? Он сделал все, как обещался, чистый жельтмен, так? Дал нам двадцать два фунта заплатить, что нужно, чтоб мы в каталажку не загремели, еще двадцатку в банк поклал на когда вернемся, все лопаты, порох и прочее добро представил, сколько надобно, да еще клятвенный контракт перед священником, что нам следоваит две части из каждых пяти, которые мы в Йоко переправим, так? Все, как обещался, так? Он же жельтмен, да только все жельтмены – народ склизкий.

Оба грубо захохотали, потом второй сказал:

– Это ты, черт подери, прав.

– Мы теперь разведчики, так? Если золотишко там есть, кто ж, кроме нас, его найдет, а? В землях джаппо, где мы будем кругом одни, так? Нешто нам не припрятать мешочек-другой, а? А там уж с собой прихватим как-нибудь, так? Прорва жору, винища целый год, затрахайся хоть вусмерть, собственная тебе Ёсивара и ни гроша платить не надо, и первая рука в джаппском золоте? По мне, так я согласный, а ежели ты не…

– Дайте им сесть прямо, бить не надо. Мисамото!

Мисамото тут же опустился на колени. Как только гайдзины увидели его, оба почувствовали себя немного спокойнее.

– Это те самые люди, с которыми ты встретился вчера в доке?

– Да, господин.

– Они знают тебя как Ватанабэ?

– Да, господин.

– Хорошо. Они ничего не знают о твоем прошлом?

– Нет, господин, я сделал все, как вы приказали, все и…

– Ты сказал, что английскому тебя научили матросы в Нагасаки?

– Да, господин.

– Хорошо. Теперь, скажи им сначала, что с ними будут хорошо обращаться и бояться не надо. Как их имена?

– Слушайте, вы оба, это большой босс, сам князь Ота, – сказал Мисамото, называя Ёси так, как ему было приказано; оба старателя легко понимали его грубый американский сленг. – Я ведь предупреждал вас, ублюдков, чтобы вы кланялись пониже, а не то вас заставят. Он говорит, с вами должны хорошо обращаться, и хочет знать ваши имена.

– Я Джонни Корнуоллец, а он Чарли Янки, и пока что нам не давали ни есть, ни пить, чтоб мне провалиться!

Точно, как только мог, Мисамото перевел их имена.

– Ты ничего не расскажешь им про меня или про то, чем ты занимался с тех пор, как я забрал тебя из тюрьмы, – помни, у меня везде есть уши, и я узнаю.

– Я не подведу вас, господин. – Мисамото низко поклонился, пряча свою ненависть, отчаянно желая угодить и опасаясь за свое будущее.

– Да. – На мгновение Ёси задумался о нем. За те два с небольшим месяца, что прошли после того, как он взял Мисамото к себе на службу, рыбак изменился неузнаваемо, внешне. Теперь он был гладко выбрит, верхушка головы тоже была выбрита и волосы уложены как у самурая. Принудительная чистота очень благотворно сказалась на его внешности, и даже хотя его нарочно одевали в одежду самурая низшего класса, он выглядел как самурай и носил теперь свои два меча так, словно с ними родился. Мечи по-прежнему были поддельными: одни только рукояти, торчавшие в пустых ножнах.

Пока что Ёси был доволен его работой, а когда он увидел его в облачении и шапочке старейшины, он был поражен, не узнав его в первый момент. Это хороший урок, нужно запомнить его, подумал он в ту минуту: как легко казаться тем, кто ты не есть на самом деле!

– Для тебя же будет лучше, если ты не совершишь ошибки, – сказал он и обратился к двум воинам, которые всюду сопровождали Мисамото. – Вы оба отвечаете за безопасность этих двух людей. Госпожа Хосаки предоставит дополнительную охрану и проводников, но вы оба отвечаете за успех этого предприятия.

– Да, господин.

– Что же до этого лже-Ватанабэ, – мягко произнес он, но все почувствовали непреложность его слов, – с ним должно обращаться как с самураем, хотя и низшего ранга, но если он ослушается правильных приказов или попытается сбежать, вы свяжете ему руки и ноги и приволочете его ко мне, где бы я ни находился. Вы оба отвечаете за это.

– Да, господин.

– Я не предам вас, господин, – пробормотал Мисамото, посерев лицом, часть его ужаса передалась и двум рудокопам.

– Скажи этим людям, что им ничего не угрожает. А также, что ты будешь их помощником и учителем, ни у кого из вас нет причин бояться, если вы будете послушны. Скажи им, я надеюсь на быстрый успех их поисков.

– Большой босс говорит, вам нечего бояться.

– Тогда чего ты сам чуть в штаны не намочил?

– Свои побереги, паскуда. Я… я буду над вами главный, так что смотри, как разговариваешь.

– Сам смотри, а не то, когда останемся втроем, мы тебе скормим то, чего у тебя там между ног болтается. Где, черт подери, жор, где выпивка, где красотки, которых нам обещали?

– Все получите вскоре, и советую быть повежливее с этими… ребятами, – осторожно проговорил Мисамото. – Они как коты, которым пчела под хвост залетела. И большой босс к тому же говорит, что лучше вам побыстрее найти золото.

– Ежели золото есть, так мы его сможем найти, Вотинаби, старый хрен. А ежели его нет, так и нет, пра-ально, Чарли?

– Извините меня, господин, они благодарят вас за вашу доброту, – перевел Мисамото, забыв на время о своих страхах. Он вдруг сообразил, что если он будет сопровождать их, то первым узнает о золоте. – Они обещают постараться найти сокровище как можно быстрее. Они почтительно спрашивают, нельзя ли им поесть и попить и когда они могут начать.

– Проследи, чтобы они хорошо усвоили: награда ждет того, кто терпелив, вежлив и усерден в работе. Обучи их правильным манерам, как нужно кланяться и так далее. Ты отвечаешь за это.

Когда Мисамото почтительно поклонился, Ёси сделал знак своему адьютанту, который вынес две короткие накидки, специально сшитые Хосаки. Они были похожи на жилеты с завязками. На груди и спине были пришиты квадраты светлого шелка, на которых тушью было написано: «Этот гайдзин является личным вассалом и разведчиком недр, под моей защитой, ему позволено, при наличии официальных проводников и надлежащих документов, вести разведку в любом месте моих владений. Всем приказывается помогать ему в этой работе». На каждом квадратике стояла его печать.

– Скажи им, что они должны носить это постоянно, тогда они смогут беспрепятственно передвигаться по моим землям, объясни, что здесь написано.

Снова Мисамото не задумываясь подчинился и показал старателям, как надевать эти накидки. Став осторожнее, они избразили терпение и покорность, чуждые их природе и воспитанию.

– Чарли, – прошептал корнуоллец, подтягивая завязки. Он говорил, едва шевеля губами, как большинство бывших заключенных – он отработал четыре тяжелых года в австралийской пустыне за незаконный захват чужих участков. – Коль выложил пенни, так полезай в карман и за растреклятым фунтом.

Американец неожиданно усмехнулся, чувствуя себя свободнее.

– Надеюсь, добра там будет больше, чем на фунт, старина…

Ёси наблюдал за ними. Когда он был удовлетворен, он сделал знак Мисамото.

– Забери их с собой и подожди во дворе.

Как только они ушли, правильно поклонившись на этот раз без посторонней помощи, он отослал всех, кроме Инэдзина, на такое расстояние, чтобы никто не мог слышать их беседы.

– Садись, старый друг. – Он показал на ступени, где старику было удобнее – его левое бедро было раздроблено при падении с лошади, и он не мог сидеть на коленях. – Хорошо. Ну, что нового?

– Все и ничего, господин. – Три века Инэдзин и его предки служили этой ветви Торанага. Как хатамото он не страшился говорить правду – в этом состояла его обязанность: – Земля была обработана усердно и унавожена как полагается, урожай зреет, но крестьяне говорят, что в этом году будет голод даже здесь, в Кванто.

– Насколько жестоким будет голод?

– Чтобы спокойно пережить этот год, нам понадобится рис из других мест, а в других местах будет еще хуже.

Ёси вспомнил то, что Хосаки уже рассказала ему, и остался очень доволен ее дальновидностью и бережливостью. И он был очень рад, что у него есть такой вассал, как Инэдзин, – редко найдешь человека, которому можно было бы доверять безоговорочно, еще реже найдешь такого, кто говорил бы правду, правду, основанную на истинных фактах, а не на стремленни к собственному возвышению.

– Дальше?

– Все верные самураи горят нетерпением, взирая на тупик, в который зашло противостояние бакуфу и мятежных внешних правителей Сацумы, Тёсю и Тосы, их самураи также недовольны, главным образом из-за обычных проблем: плата за службу, установленная столетие назад, обрекает их на все большие тяготы, все труднее выплачивать проценты по неуклонно растущим долгам и покупать рис и пищу по ценам, которые увеличиваются и увеличиваются. – Инэдзину хорошо были знакомы эти проблемы, ибо большинство его родственников – они так и остались самураями – жили в крайней нужде. – Каждый день сиси набирают новых сторонников, если не открытых, то, безусловно, тайных. Крестьяне послушны, как им и положено, чего не скажешь о купцах, но все, исключая лишь большинство купцов Иокогамы и Нагасаки, хотят изгнания гайдзинов.

– А сонно-дзёи?

После недолгого молчания старик сказал:

– Как многие вещи на этой земле, господин, этот боевой клич отчасти правилен, отчасти нет. Все японцы презирают гайдзинов сильнее, чем китайцев, сильнее, чем корейцев, все хотят, чтобы они ушли навсегда, все почитают Сына Неба и верят, что его желание изгнать их является правильной политикой. Из двух десятков людей, прибывших сюда с вами сегодня, двадцать, я думаю, поддержали бы эту часть сонно-дзёи. Как и вы поддерживаете ее, при условии, что именно сёгунату будет принадлежать светская власть для выполнения его пожеланий, в соответствии с порядками, установленными сёгуном Торанагой.

– Совершенно справедливо, – согласился Ёси, но в самой глубине сердца он знал, что если бы он обладал на тот момент верховной властью, он никогда бы не допустил подписания самого первого Соглашения, тогда императору незачем было бы вмешиваться в дела сёгуната, и он никогда не позволил бы, чтобы Сына Неба окружали люди с подлыми мыслями, которые обманывали бы его.

Но все равно, в противоположность сонно-дзёи, если бы у него была власть, сейчас он сам пригласил бы некоторых гайдзинов в страну, пока у него было время. Но только на своих условиях. И только для торговли тем, что ему было нужно. Только имея корабли и пушки, как у них, думал он, можем мы запретить им ступать на нашу землю, изгнать их из наших морей и наконец выполнить наше историческое предначертание – возвести императора на Трон Дракона Китая. А затем, с их миллионами солдат и нашим бусидо, мы заставим весь мир гайдзинов склонится перед нами. – Продолжай, Инэдзин.

– Мало что можно сказать, чего вы уже сами не знаете, господин. Многие боятся, что юный сёгун никогда не станет мужчиной, многих тревожит его менее чем разумный Совет, многие потрясены, что вашему мудрому предостережению против его визита в Киото в качестве просителя не вняли, многие сожалеют, что вы не контролируете родзю, чтобы провести необходимые перемены: сделать бакуфу неподкупными, разумными и остановить распад.

– Сегун есть сёгун, – сердито сказал Ёси, – и все обязаны поддерживать его и его Совет. Он наш господин и как таковой должен пользоваться полной поддержкой.

– Я полностью согласен, господин, я лишь стараюсь как можно лучше передать вам настроения самураев. Очень немногие хотят, чтобы бакуфу и сёгунат перестали существовать. И всего лишь горстка тупоумных верит, что император в состоянии править Ниппоном без сёгуната. Даже среди сиси немногие по-настоящему считают, что с сёгунатом необходимо покончить.

– И что же?

– Решение очевидно: каким-то образом сильная рука должна захватить власть и править, как правил сёгун Торанага. – Инэдзин шевельнул ногой, придавая ей более удобное положение. – Пожалуйста, извините меня за стариковское многословие. Позвольте сказать, какая это честь для меня, что вы посетили этот дом.

– Спасибо, Инэдзин, – задумчиво ответил Ёси. – Нет новостей о том, что какие-то даймё собирают силы против нас?

– Призыва в армию никто не объявлял, господин, в этих краях нет, хотя я слышал, что Сандзиро всю Сацуму заставил работать на войну.

– А Тёсю?

– Нет еще, но Огама снова усилил свой гарнизон, удерживающий Врата, и увеличил число береговых батарей на Симоносеки.

– А! Его голландские оружейники?

Инэдзин кивнул.

– Шпионы доносят мне, что они готовят его канониров и выпускают четыре пушки в месяц для нового арсенала Тёсю. Они немедленно отправляются на редуты. Скоро пролив станет неприступным.

Это и хорошо, и плохо, подумал Ёси, хорошо, что это еще один козырь, плохо, что он в руках врага.

– Огама планирует усилить обстрел проходящих судов?

– Мне говорили, что пока нет. Но он приказал своим батареям уничтожить все корабли гайдзинов и запереть пролив навсегда, если он пошлет им кодовое слово. – Инэдзин наклонился вперед и тихо сказал: – «Багровое Небо».

Ёси охнул.

– То же самое, каким пользовался сёгун Торанага?

– Так мне шепнули?

Разум Ёси напоминал стремительный водоворот. Означает ли это, что, как и мой предок, Огама собирается начать столь же неожиданное наступление сразу по всей стране, поставив себе ту же цель – верховная власть?

– Ты можешь раздобыть доказательства?

– Со временем. Но таково кодовое слово на настоящий момент. Что же касается подлинного плана Огамы. – Инэдзин пожал плечами. – Врата теперь принадлежат ему. Если бы он сумел уговорить Сандзиро принести ему клятву верности…

Воцарилось молчание.

– Ты очень хорошо поработал.

– Еще один любопытный факт, господин. Князь Андзё болен животом. – Глаза Инэдзина засветились еще ярче, когда он увидел мгновенно проснувшийся в Ёси интерес. – Друг одного друга, которому я доверяю, сообщил мне, что он тайно приглашал к себе китайского доктора. Эта болезнь – болезнь разложения и исцелиться от нее нельзя.

Ёси хмыкнул, отчасти от удовольствия, отчасти потому, что в сердце вонзилась ледяная игла тревоги, не заразился ли и он такой же – кто знает как и откуда – или она уже сидит у него внутри и ждет, чтобы повалить его.

– Как долго он проживет?

– Несколько месяцев, может быть, год, не больше. Но вы должны быть вдвойне бдительны, господин, потому что сообщивший мне это говорит, что пока тело гниет изнутри без всяких внешних изъянов, мозг остается вполне здоровым, просто становится опасно и неумолимо настойчивым в некоторых вещах.

Как то глупое решение позволить принцессе добиться своего, подумал Ёси. Голова его гудела от всего услышанного.

– Дальше?

– Дальше, господин, касательно тех сиси, которые напали и убили князя Утани и его возлюбленного. Их возглавлял тот же самый сиси из Тёсю, который устроил засаду на князя Андзё – Хирага.

– Тот самый, чей портрет был разослан на все заставы?

– Да, господин, Резан Хирага, по крайней мере, так назвал его захваченный в плен сиси перед смертью. Вероятно, имя вымышленное. Другое из его имен – Отани.

– Вы схватили его? – спросил Ёси с надеждой.

– Нет, господин, пока нет, и, к сожалению, мы совершенно потеряли его след, так что он должен быть где-то в другом месте. Возможно, в Киото. – Инэдзин еще больше понизил голос. – Ходят слухи, что сиси готовят еще одно нападение в Киото. Говорят, что многие теперь собираются там. Многие из них.

– Что за нападение? Убийство?

– Никто не знает пока. Возможно, еще одна попытка переворота. Мне донесли, что главарь всех сиси под кличкой Ворон разослал всем приказ прибыть в Киото. Я пытаюсь выяснить, кто он.

– Хорошо. Тем или иным способом сиси необходимо уничтожить. – Ёси задумался на мгновение. – Нельзя ли было бы обратить их ядовитое жало против Огамы или Сандзиро, истинных врагов императора?

– Трудно, господин.

– Ты выяснил, кто сообщил сиси об Утани? О его тайном свидании?

После паузы Инэдзин сказал:

– Это была прислужница госпожи, господин. Она шепнула маме-сан, которая шепнула им.

Ёси вздохнул.

– А госпожа?

– Похоже, что госпожу не в чем упрекнуть, господин.

Ёси вздохнул еще раз, довольный, что Койко оказалась незамешанной в этом деле, но в глубине не убежденный окончательно.

– Прислужница сейчас с нами – я займусь ею. Проследи, чтобы мама-сан ничего не заподозрила, ею мы займемся, когда я вернусь. Вы обнаружили второго шпиона, того, который снабжает сведениями гайдзинов?

– Полной уверенности пока нет, господин. Мне сообщили, что имя предателя, настоящее или мнимое, Ори, полного его имени я не знаю, но он сиси из Сацумы, служил в охране Сандзиро, один из двух убийц с Токайдо.

– Позорно убить только одного, когда четверо были такими легкими мишенями. Где этот предатель сейчас?

– Где-то в Поселении Иокогамы, господин. Он стал тайным доверенным лицом и юного английского переводчика, и того француза, о котором вы мне говорили.

– А, и его тоже. – Ёси подумал мгновение. – Заткните этому Ори рот немедленно. – Инэдзин поклонился, принимая приказ. – Дальше?

– На этом кончается мой доклад.

Спасибо. Ты очень хорошо поработал. – Ёси допил чай, погруженный в свои мысли. Свет луны отбрасывал причудливые тени.

Старик нарушил молчание:

– Ваша ванна готова, господин, и вы, должно быть, голодны. Все готово.

– Спасибо, но ночь ясная, поэтому я отправлюсь немедленно. В Зубе Дракона меня ждет много дел. Капитан!

Все быстро собрались – Койко и ее прислужница торопливо переоделись обратно в дорожное платье, и она села в паланкин. С надлежащей почтительностью Инэдзин, его домашние, прислужницы и слуги с поклонами проводили гостя в дорогу.

– А как же быть со всей едой, которую мы приготовили? – робко спросила его жена, крошечная, круглолицая женщина, тоже самурайского происхождения. Она спешно, но как того требовал долг, приобрела по огромной цене разные деликатесы, чтобы предложить господину достойное его угощение во время его неожиданного визита – этот единственный ужин стоил им прибыли больше чем за три месяца.

– Мы съедим ее. – Инэдзин провожал кортеж глазами через спящую деревню, пока он не исчез из виду. – Я был рад повидать его, большая честь.

– Да, – ответила она, как подобало жене, и вошла следом за ним в дом.

Ночь была безоблачной, луна в небе освещала им путь. За деревней грунтовая дорога уходила на север, петляя по лесу от деревни к деревне, которые встречались через каждые несколько миль. Всю эту местность Ёси знал с детства, исходил ее вдоль и поперек. Кругом было тихо. Никто не выходил на дорогу в такой глухой ночной час, кроме разбойников, ронинов или высшей знати. Они перешли вброд ручей, местность здесь была более открытая. На другой стороне он отдал приказ остановиться и подозвал к себе капитана.

– Господин? – спросил капитан.

К их возрастающему волнению, Ёси повернулся в седле и показал на восток и на юг, назад к побережью.

– Я меняю свой план, – объявил он так, словно это решение было принято внезапно, а не обдумывалось много дней. – Сейчас мы направимся в ту сторону, к Токайдо, но минуем первые три заставы, потом, сразу после рассвета, выезжаем на дорогу.

Спрашивать, куда они следуют, было излишне.

– Форсированный марш, господин?

– Да. Больше никаких разговоров. Поезжайте вперед! – Сто двадцать лиг, десять или одиннадцать дней, подумал он. Потом Киото и Врата. Мои Врата.

25

Йокогама

Ближе к вечеру того же дня Хирага нырнул в тень покосившейся лачуги на краю Пьяного Города, где его поджидал маленький грязный матрос. Матрос нервничал и постоянно озирался вокруг.

– Доставай денюжки, приятель, – сказал он. – Они у тебя с собой ли, а?

– Да. Рево'рвер, паза'руста.

– Давеча ты был прямо щеголь, теперь ты оборванец и только. – На лице его появилось недоверчивое выражение, взгляд стал подозрительным; за поясом у него торчал кривой нож, еще один был спрятан в ножнах на предплечье. Когда Хирага в первый раз заговорил с ним на берегу, он был в костюме, который выхлопотал ему Тайрер. Сегодня он оделся в грязный шерстяной халат чернорабочего, грубые штаны и ободранные ботинки. – Че за игру ты затеял?

Хирага пожал плечами, не понимая его.

– Рево'рвер, паза'руста.

– Револьвер говоришь? Что ж, револьвер он и есть. – Маленькие бегающие глазки зыркнули по сторонам, охватив весь поросший бурьяном, заваленный мусором пустырь между Пьяным Городом и японской деревней – местные называли его Ничейной Землей – нет, похоже, их никто не видел. – Где монета? – угрюмо спросил он. – Деньги, ради Христа, «мексиканцы»!

Хирага сунул руку в карман халата. Одежда была куплена специально для сегодняшней встречи, все в ней казалось ему неудобным и диковенным. Три мексиканских доллара сверкнули на его ладони. – Рево'рвер, паза'руста.

Матрос нетерпеливо достал из-за пазухи «кольт» и показал ему.

– Получишь его, когда я получу деньги.

– Пу'ри, паза'руста?

В грязной тряпке, извлеченной из кармана штанов, оказалась дюжина патронов.

– Сделка есть сделка, а мое слово – это мое слово. – Матрос протянул руку за деньгами, но прежде чем он успел коснуться их, ладонь Хираги закрылась.

– Нет краденный, да?

– Конечно, не краденный, ну, давай, ради бога!

Хирага разжал кулак. Матрос алчно схватил монеты и внимательно осмотрел их, проверяя, не фальшивые ли они и не обкусаны ли края, и все время его мелкие глазки метались туда-сюда. Убедившись, что монеты в порядке, он передал «кольт» и поднялся на ноги.

– Смотри, чтоб тебя с ним не сцапали, приятель, а то болтаться тебе в петле, конечно же, он краденый. – Матрос осклабился и юркнул прочь, как крыса, которую напоминал больше всего.

Хирага, пригнувшись, добрался до японской деревни, где почувствовал себя в относительной безопасности – безопасно тут было лишь до тех пор, пока пьяницы и подонки из Пьяного Города не решали поискать, чем бы можно было поживиться у соседей. Ни полиция, ни часовые деревню не охраняли. Случалось, морской или армейский патруль проходил по ее главной улице, но эти люди редко принимали сторону японцев при любых потасовках.

У Хираги ушло много дней на то, чтобы устроить эту покупку, естественно, он не мог обратиться за помощью к Тайреру. Ни у кого в Ёсиваре пистолета не было. Райко дрожащим голосом объяснила ему:

– Они есть только у гайдзинов, Хирага-сан, тысяча извинений. Цивилизованному человеку грозит большая опасность, если его поймают с таким оружием.

Акимото сказал с ухмылкой:

– Если мой двоюродный брат хочет револьвер, так достань ему револьвер, Райко! Ты же все можешь, neh? А вместо платы я возьму тебя в постель и денег не попрошу… – Он увернулся от подушки, которой Райко запустила в него, весело рассмеявшись вместе с ним.

– Ах, Хирага-сан, прошу простить, – сказала Райко, обмахиваясь веером, – я умоляю вас убрать этого озорника подальше от нас, две из моих девушек уже потребовали день отдыха, чтобы остудиться после его вторжения…

Когда они остались одни, Акимото произнес серьезным тоном:

– Возможно, тебе следует обдумать все еще раз, отказаться от револьвера. Позволь мне попробовать, может быть, я сумею уговорить Ори встретиться с нами здесь.

Хирага покачал головой, радуясь компании своего добродушного брата.

– У Ори есть пистолет, он воспользуется им против нас сразу же, как только увидит. Я испробовал все способы выманить его из Пьяного Города, и у меня ничего не получилось. Если я устрою на него засаду с револьвером, там же, все будет выглядеть так, будто это сделал какой-нибудь гайдзин. В любой день он может попытаться добраться до этой девушки еще раз, и тогда мне здесь конец.

– Может быть, он устанет ждать. Каждому человеку в деревне было приказано высматривать его, и ни один не должен помогать ему проникнуть туда с моря.

– Кто осмелится доверять деревенщине?

– Тогда, если раздобудешь револьвер, дай я это сделаю, – тяжело произнес Акимото. Он был гораздо крупнее Хираги. Увидев по прибытии, как неузнаваемо изменился его брат, он тоже остриг свои волосы под простолюдина.

Со временем Хирага улучил момент и заговорил с матросом на берегу, сказавшись китайским купцом из Гонконга, который был здесь проездом. Они заключили сделку, его единственным условием было то, что револьвер не должен быть краденым. Но он знал, что тот все равно будет краденым…

Акимото ждал его в их жилище в одном из деревенских переулков, который они теперь снимали помесячно.

– Ииии, брат, пожалуйста, извини меня, – захохотал он, – сразу видно, что ты достал его, но ты выглядишь так нелепо в этой одежде, если бы наши друзья-сиси могли тебя видеть…

Хирага пожал плечами.

– Так я могу сойти за любого из рабочих, которые нанимаются к гайдзинам, их там полно со всей Азии. Все гайдзины и кули одеваются так в Пьяном Городе. – Он уселся поудобнее: штаны натерли ему в промежности. – Не могу понять, как они могут все время носить такую толстую одежду, тесные штаны и эти их тесные сюртуки, а когда жарко, ииии, это просто ужас, пот с тебя льет ручьями. – Пока они так беседовали, он проверил, исправен ли «кольт», взвесил его на руке, прицелился. – Тяжелый.

– Саке?

– Спасибо, потом я, пожалуй, отдохну до заката. – Он зарядил револьвер, быстро выпил несколько чашечек саке и лег, довольный собой. Его глаза закрылись. Он начал медитировать. Обретя покой, он почувствовал, как тело его уплывает куда-то и не стал его удерживать. Через мгновение он спал. На закате он проснулся. Акимото все так же сидел на страже. Хирага выглянул из крошечного окошка. – Ни дождя, ни шторма сегодня ночью не будет, – сказал он, потом вытащил шейный платок и повязал его вокруг головы: он видел, что так их носили многие низкородные гайдзины и моряки.

Акимото вдруг объял страх.

– А теперь?

– Теперь, – ответил он, пряча револьвер за поясом, – теперь Ори. Если я не вернусь, ты убьешь его.

Большинство жителей деревни не узнали его на улице, те же немногие, что узнали, нервно поклонились ему как гайдзину, не как самураю, повинуясь полученному приказу. В своем европейском наряде для большинства гайдзинов он был просто еще одним евразийским или китайским торговцем из Гонконга, Шанхая или Манилы, качество его одежды и то, как он держал себя, красноречиво говорили о его высоком положении и достатке. «Но никогда не забывайте, Накама-сан, – постоянно предупреждал его Тайрер, – каким бы богатым вы не выглядели, галстук, добротный сюртук и брюки не защитят вас от оскорблений или чего похуже со стороны всякого сброда, если вы отправитесь один в Пьяный Город или вообще куда-нибудь».

Когда он в первый раз отправился на поиски Ори, сразу после того, как сёя рассказал ему, что Ори его ослушался, он ворвался в Пьяный Город в том костюме, который заказал для него Тайрер. Почти сразу же к нему пристала буйная компания пьяниц, которые с руганью и насмешками окружили его, а потом набросились с кулаками. Только мастерство, с которым он владел карате, все еще неизвестным для гайдзинов искусством борьбы без оружия, спасло его, и он, кипя от гнева, отступил, разбив головы двум и покалечив третьего из обидчиков.

– Установите точно, где находится Ори! Немедленно, – приказал он сёя. – Что он делает и как живет!

На следующий вечер сёя нарисовал ему грубую карту:

– Дом стоит вот здесь, на этом углу, выходящем к морю, рядом с какими-то пристанями. Это дом, где пьют и спят самые низкие люди. Ори-сан снимает комнату, за которую, как мне сказали, платит вдвое. Очень плохое это место, Хирага-сан, там всегда полно злых людей. Туда нельзя идти, не выработав особого плана. Это важно, чтобы он ушел?

– Да. Пока он здесь, вашей деревне грозит опасность.

– Со ка!

Через два дня сёя сообщил ему, что накануне ночью дом Ори сгорел, на пожарище нашли останки трех мужчин.

– Мне сказали, что «туземец» был одним из них, Хирага-сан, – небрежно заметил сёя.

– Жаль, что это загаженное место не сгорело целиком, и все гайдзины вместе с ним.

– Да.

Так жизнь опять потекла спокойно. Хирага продолжал проводить время с Тайрером, довольный тем, что может учиться и учить. Он не представлял, какой важной и обширной являлась его информация для Тайрера, сэра Уильяма и Джейми Макфея. Полдня он провел с Тайрером на борту британского фрегата. То, что он увидел, потрясло его и еще более укрепило его решимость узнать правду о том, как эти люди, которых он презирал, смогли изобрести и построить такие удивительные машины и военные корабли, как столь презренный народ, живущий на крошечном островке, меньше Ниппона – опять же, если верить Тайреру на слово, – смог сосредоточить в своих руках поистине сказочное богатство, необходимое для того, чтобы иметь столько кораблей, армий, фабрик и, одновременно, править всеми морскими путями и большой частью мира гайдзинов.

В тот вечер он напился до бесчувствия, разум его потерял всякие ориентиры, в один миг возносясь в поднебесную высь, в следующий – падая в бездонную пропасть; твердое зерно его веры в абсолютную неуязвимость бусидо и Земли Богов оказалось между гранитными жерновами реальности.

Большинство вечеров он обычно проводил с Акимото в Ёсиваре, или в их временном пристанище в деревне, строя планы и делясь с ним знаниями гайдзинов, хотя и скрывая глубину своей тревоги. При этом он не забывал все туже затягивать сеть вокруг Тайрера, играя с ним: «Ах, тысяча извинений, Фудзико контракт занимать многий-многий неде'ри, Райко си'рна торговаца, контракт дорогой, она много к'риент иметь, много, тысяча извинений, она занятой сегодня, завтра, мозет…»

Чуть больше двух недель назад, к ярости Хираги, сёя обнаружил, что Ори не сгорел при пожаре: –…и о, прошу прощения, Хирага-сан, но мне сообщили, что Ори-сан стал неожиданно богат и тратит деньги, как даймё. Теперь он занимает несколько комнат в другом питейном доме.

– Ори разбогател? Как такое возможно?

– Прошу прощения, я не знаю, господин.

– Но вы знаете, где находится его новый дом?

– Да, господин, вот, вот карта, прошу прощения, ч…

– Ладно, – в бешенстве прервал его Хирага, – сегодня ночью сожгите дом снова.

– Извините, Хирага-сан, это уже не так легко сделать. – Внешне сёя был полон раскаяния, внутри же был взбешен не меньше Хираги, поскольку его первое и безотлагательное решение проблемы сумасшедшего ронина не привело к цели, за которую он заплатил. – Это уже не так легко сделать, потому что дом стоит отдельно и, похоже, что теперь у него много телохранителей, телохранителей гайдзинов!

С ледяной рассудительностью Хирага перебрал в уме возможные последствия. С одним из деревенских рыбаков, который продавал свой улов в Пьяном Городе, он послал Ори медоточивое письмо, в котором писал, с каким восторгом он узнал, что Ори жив и не погиб в том ужасном пожаре, как он слышал, а также что он стал преуспевающим человеком, и не могли бы они встретиться в Ёсиваре сегодня вечером, поскольку Акимото тоже хочет обсудить с ними дела сиси огромной важности.

Ори ответил письмом без промедления. «Ни в Ёсиваре, ни в любом другом месте и не раньше, чем наш план сонно-дзёи будет осуществлен, девушка мертва, а Поселение сожжено. Если до этого времени ты, Акимото или какой-нибудь другой предатель приблизится, вы будете застрелены».

– Он знает, что пожар не был случайным, – сказал Акимото.

– Разумеется. Откуда он мог взять деньги?

– Только украсть их, neh?

Ответ на другие послания приходил тот же. Попытка отравления не удалась. Поэтому он купил револьвер и разработал план. Теперь время настало, и сегодняшняя ночь подходила как нельзя лучше. Последние лучи уходящего солнца осветили ему дорогу через Ничейную Землю и вдоль зловонных улиц, изрытых опасными колдобинами. Те немногие люди, что попадались ему навстречу, едва удостаивали его взглядом, только, ругаясь, кричали, чтобы он убирался с дороги.

Ори не глядя сунул руку в маленький мешочек с монетами на столе рядом с кроватью и вытащил одну. Это оказался обрезанный «мексиканец», стоивший теперь половину своей обычной цены. Хотя и в этом случае он превышал условленную цену в пять раз, он протянул его голой девушке. Ее глаза загорелись, она сделала книксен, снова и снова униженно бормоча слова признательности.

– Та, ты прямо истинный жельтельмен, милый.

Он отсутствующим взглядом наблюдал, как она, виляя всем телом, влезает в свое старое изношенное платье, поражаясь тому, что он здесь; все вызывало в нем отвращение: и эта комната, и кровать, и дом, и место, и бледное, костистое чужеземное тело и обвислые ягодицы, которые в его фантазиях укрощали огонь, доводивший его до безумия, но в действительности лишь сделали его потребность еще более острой, ни в коей мере не сравнившись с ее телом.

Женщина теперь не обращала на него никакого внимания. Работу свою она сделала, осталось только пробубнить привычные слова благодарности, соврать про его мужскую силу – в его случае, пожалуй, и не соврать, потому как недостаток в размере он восполнял пылом и неутомимостью, – и убраться отсюда, сохранив свое сокровище, без долгих хлопот. Платье свисало с ее худых голых плеч, волочась по протертому до ниток ковру, покрывавшему частично пол из грубых досок. Рваные нижние юбки, под ними – ничего. Гладкие прямые каштановые волосы и густые румяна. Она выглядела сорокалетней, а ей было девятнадцать, уличная девчонка, родившаяся в Гонконге от неизвестных родителей и проданная в дом Уанчай восемь лет назад своей приемной матерью.

– Хочешь, чтоб я пришла зафтра? Заф-тра?

Он пожал плечами и показал рукой на дверь; рана его зажила и рука была совсем здорова, к ней уже никогда не вернется былая сила или быстрота в обращении с мечом, но она годилась, чтобы выстоять против среднего бойца, и с нею можно было стрелять. Его «дерринджер» лежал на столе, он всегда держал его рядом.

Девушка выдавила улыбку и, пятясь, пошла к выходу, бормоча свои «спасибо» и радуясь, что все обошлось без побоев и всяких там гнустностей, которых, как она боялсь, ей придется от него натерпеться.

– Не волнуйся, Герти, – напутствовала ее мадам. – Китайцы, они как любые другие, иногда чуть-чуть с причудами, но этот сукин сын богат, так что просто дай ему, чего он захочет, давай не кобенясь, он богат, поэтому давай хорошо. – Ей не пришлось заниматься ничем особенным, кроме того, что стоически выносить его лихорадочно частые удары и издавать обязательные стоны притворного удовольствия.

– Та еще раз, милый. – Она вышла, «мексиканец» был припрятан в грязном лифе, который едва прикрывал ее плоские висящие груди, другую монету, в двадцать раз меньше той достоинством, она зажала в руке.

На площадке перед дверью стоял Тайми, грубый моряк-евразиец смешанной, но преимущественно китайской крови. Он захлопнул дверь и схватил ее.

– Пасть не открывай, шлюха пакостная, – прошипел он, разжимая ее ладонь, потом обругал ее на китайском и гортанном английском за скудность заработка: – Ай-й-йа, почему ты не доставила удовольствия хозяину? – Он влепил ей пощечину, и она, спотыкаясь, полуспустилась-полуслетела с лестницы, но оказавшись в безопасности внизу, повернулась и разразилась еще более злобными проклятиями в его адрес.

– Все скажу ма Фортерингилл про тебя, она тебе кишки выпустит!

Тайми плюнул ей вслед, постучал и приоткрыл дверь.

– Мусуме хорошо, хозяин, хейа? – елейно спросил он.

Ори сидел за старым столом у окна. На нем была грубая рубашка и короткие штаны, руки и ноги оставались голыми, его короткий меч-нож торчал в ножнах у пояса. Мешочек с деньгами лежал на столе. Он увидел, как узкие глаза словно приковались к нему взглядом. Он небрежно достал еще одного «мексиканца» и бросил ему. Широкоплечий моряк ловко поймал монету, отсалютовал по-военному и довольно ухмыльнулся, несколько оставшихся зубов были сломаны и пожелтели.

– Спасибо, хозяин. Жор нести? – Он потер свой толстый живот. – Жор, вакаримасу ка? – Обяснялись они с помощью языка жестов и кое-какого пиджина, и он был его главным телохранителем. Еще один вел наблюдение внизу, в баре. Третий стоял на улице.

Ори покачал головой.

– Нет, – ответил он, используя одно из выученных им слов, потом добавил: – Пива, – и махнул ему рукой, чтобы он уходил. Оставшись один, он устремил взгляд в окно. Стекло было с трещиной и засижено мухами, один угол отсутствовал. Окно выходило на грязный фасад еще одной ветхой деревянной харчевни, стоявшей напротив, в каких-нибудь десяти шагах. Воздух был влажным, отчего кожа была липкой, и по ней пробежали мурашки, когда он вспомнил потное тело женщины, тесно прижатое к нему, и никакого шанса на цивилизованную японскую ванну потом, хотя он легко мог бы вымыться в деревне – всего пара сотен шагов от него через Ничейную Землю.

Но попав туда, ты рискуешь встретиться с Хирагой и его шпионами, которые ждут, подумал он, Хирага, Акимото и вся эта деревенщина, которые заслуживают, чтобы их распяли, как обыкновенных преступников, за то, что они постарались помешать моему великому замыслу. Мразь! Все до одного. Они осмелились попробовать сжечь меня заживо, посмели отравить рыбу – ииии, карма, что кошка утащила кусок, прежде чем я успел поймать ее, и через мгновение умерла в судорогах вместо меня.

С тех пор он ел мало и только рис, который готовил сам в горшке на жаровне с небольшим количеством тушеного мяса или рыбы, приготовленным для всех остальных постояльцев. В качестве дополнительной меры предосторожности он заставлял Тайми пробовать рыбу и мясо у него на глазах.

Пища здесь гнусная, само место гнусное, женщина была гнусная, и я смогу продержаться еще лишь несколько дней, прежде чем сойду с ума. Тут его взгляд упал на мешок с деньгами. Губы растянулись, обнажая зубы в злобной улыбке.

В ту ночь, когда сгорело его первое убежище, он спал на топчане в крошечном убогом закутке в дальнем конце бара, на который ушли его последние деньги. Задолго до того, как проснулись остальные, его чувство опасности, отточенное с самого детства в двух десятках пожаров, подало сигнал и вырвало его из сна, он увидел, что языки пламени уже лижут деревянную лестницу наверх, увидел, как еще одна выдолбленная тыква, наполненная маслом и с горящей тряпкой у горлышка, влетела в бар.

Обезумевшая собака запрыгала вниз по ступеням и присоединилась к двум кошкам, метавшимся в поисках выхода. Они начали носиться по бару, прыгая на стойку, натыкаясь на бутылки со спиртным, бутылки падали на каменные плиты пола и разбивались, давая новую пищу огню. С переполненного этажа наверху донеслись вопли и страшный шум. Полуголые люди в панике устремились вниз и на улицу, пламя лизало им руки, ноги.

Лестница занялась и вспыхнула. Внезапно огромный язык огня взметнулся вверх по сухим, как порох, стенам и перилам. Жар в баре стал слепящим, раскаленный воздух устремился ввысь, и поднятый им ветер превратил огонь в ревущего неукротимого убийцу. Косяки входной двери вдруг яростно запылали, пламя почти целиком закрыло проход. Новые толпы людей, обезумев, с воплями ринулись вниз по лестнице, в панике давя и спотыкаясь друг о друга, второпях накинутая одежда на некоторых уже горела. Какие-то минуты прошли после поджога, но огонь уже стал безраздельным властелином, и дом был обречен.

Ори оставался в своей каморке, приученный к пожарам, он не испугался. Прижавшись к полу, он избегал клубящегося дыма, рот его уже был прикрыт смоченной в пиве тряпкой. Путь отступления в случае любой опасности был автоматически просчитан им сразу же, как только он вошел в комнату. Безопасность всегда лежала в способности не поддаваться панике, а на этот раз еще и в прыжке через маленькое, закрытое ставнями окно в противоположной стене бара, в стороне от горящей лестницы, которое выходило в темный переулок.

Ори уже приготовился к броску, когда увидел дородного владельца в ночной рубашке и колпаке, который вместе другими насмерть перепуганными людьми старался пробиться вниз. Под мышкой он крепко сжимал железный сундучок. Этот человек яростно оттолкнул еще одного беднягу с дороги прямо в огонь, но лишь затем, чтобы тот же огонь в следующую секунду превратил его в вопящий факел. Лестница рухнула, отрезав путь всем, кто еще оставался наверху, и хозяин вместе с двумя другими несчастными полетел вниз, в пылающие обломки. Сундучок вылетел из его беспомощных рук и покатился по полу. Один сильно обожженный мужчина, пошатываясь, выбрался из огня и захромал к двери. Пламя жадно поглотило владельца и двух остальных и, казалось, так же жадно потянулось к сундучку.

Без колебания Ори босился сквозь огонь, подхватил сундучок и метнулся к окну. Гнилые ставни разлетелись в стороны, и он очутился на свежем воздухе в переулке. Тут же пригнувшись, он припустил к ограде напротив, перемахнул через нее и, не поднимая головы, заскользил через бурьян и мусор Ничейной Земли к покинутому колодцу.

Добежав до него, он осторожно оглянулся, грудь его ходила ходуном. Пламя, пожирающее постоялый двор, взметнулось в небо. Люди сновали вокруг, крича и ругаясь. Два человека выпрыгнули из окон второго этажа. Другие поливали из ведер соседние дома и постройки, громким ревом призывая остальных себе на помощь.

Его никто не заметил.

Пока шум прикрывал его, он разыскал сломанный ломик и вскрыл им сундучок, не обращая внимания на рой комаров и других ночных насекомых, облепивших его. При виде сокровища внутри его затрясло. Он быстро затолкал два мешочка с монетами в карманы своих коротких штанов, еще один – за пазуху. Потом с огромной тщательностью закопал примерно еще дюжину и в другом месте сделал то же самое с сундучком.

Все следующее утро он бродил по Пьяному Городу, пока не нашел более уединенно стоящий постоялый двор, подальше от пепелища. Десять «мексиканцев» в руку владельца и вес того, что еще оставалось в мешочке, доставили ему быстрое и услужливое внимание и большую комнату, которую он сам выбрал. Владелец, мужчина с глубоко посаженными, ярко-голубыми глазами – совсем как у нее, подумал Ори, и мысль эта откликнулась острой болью внизу живота, показал на мешок:

– С таким добром тебе свою башку не уберечь, желтолицый кенгуренок.

Ори не понял слов. Однако вскоре их смысл стал ясен ему, и тогда появился Тайми. Понял он и то, что, если Тайми будут хорошо платить, и владельцу тоже, Ори может считать себя в безопасности и здесь, и на улице, а в его отсутствие комната его будет неприкосновенна. В качестве дополнительной меры предосторожности, сознавая опасность того, что он доверился этим людям, Ори с помощью знаков и терпения дал им понять, что эти два мешочка были лишь малой частью его богатства, которое надежно охранялось в укромном месте в деревне и которое он готов был щедро тратить на свою защиту и на все остальное, что ему понадобится.

– Ты хозяин, чего надо – говори, получишь. Меня зовут Бонзер, я австралиец. – Как почти все в Пьяном Городе, он постоянно почесывался из-за блох и вшей, зубов у него осталось мало, и они торчали в разные стороны, и от него воняло. – Хозяин. Это означает итибан. Номер один. Вакаримасу ка?

– Хай, домо.

Дверь открылась, и это вывело его из задумчивости. Тайми принес ему высокую кружку пива.

– Хозяин, я сейчас пойду пожру. – Он прокашлялся. – Жор, кушать, вакаримасу ка?

– Хай. – Пиво утолило жажду Ори, но не принесло ему покоя и его никак нельзя было сравнить с пивом, которое подавали в деревне. Или дома в Сацуме, или в Ёсиваре, или в гостинице Полуночных Цветов в Канагаве. Или в любом другом месте.

Я, должно быть, схожу с ума, подумал он, хмуря лоб в недоумении. Эта гайдзинская шлюха с кожей цвета жабьего брюха и пахнущая рыбой была хуже, чем самая мерзкая старая ведьма, которая у меня была когда-либо, и все же я дважды испытал Облака, Пролившиеся Дождем и хотел еще и еще.

Что в них есть такого? Что это, их голубые глаза, белая кожа, светло-каштановые волосы на лобке? В этом сегодняшняя шлюха почти не отличалась отличалась от нее, во всем остальном – да. Его пальцы бессознательно поигрывали золотым крестиком, который он носил на шее. Губы искривились в усмешке. Тогда, в подземном ходе он обманул Хирагу. Кусочек металла, который он выбросил, был последним из его золотых обанов. Я рад, что сохранил ее крест, он не дает мне забыть. И он очень пригодился мне в другом: эти глупые гайдзины думают теперь, что я христианин. Что такое скрыто в их женщинах, что превращает меня в безумца?

Это карма, решил он наконец, карма, что нет никакого ответа, никогда не будет никакого ответа, кроме… кроме как послать ее дальше в вечность.

Он представил, как стискивает руками ее шею, его член глубоко погружен в нее, и по коже пробежал озноб и чресла вновь стянула пульсирующая боль, словно у него ничего не было только что. Вновь комната качнулась, поплыла и стала давить, давить на него… Он спустил ноги на пол, сунул в карман свой «дерринджер», надел короткую кожаную куртку и спустился вниз.

– Хозяин? – Тайми кашлянул и поднялся от тарелки, на которую был навален рис с мясным рагу, собираясь сопровождать его, но Ори, махнув рукой, усадил его на место, знаком показал второму человеку, чтобы тот охранял комнату наверху, и вышел.

Хирага сразу же заметил его. Он был на другой стороне этой многолюдной грязной улочки, где сидел на скамейке снаружи грязного бара. Перед ним стояла выдолбленная горлянка с пивом, к которой он не притронулся, а вокруг него не смолкал людской гомон: люди пили, стояли, лежали мертвецки пьяные на скамейках, брели к себе в ночлежные дома или на постоялые дворы, направлялись в любимый бар или игорное заведение, которые лепились друг к другу, образуя трущобы под стать, если не хуже, иным в Лондоне. Эти люди являли собой разноязыкую массу, состоявшую из европейцев, азиатов, евразийцев, профессиональных рабочих и тех, кто брался за любую, какая подворачивалась. Каждый был вооружен по меньшей мере ножом и одет примерно так же, как сам Хирага. Здесь были отдыхавшие после рабочего дня парусные мастера, приказчики корабельных лавок, механики из ремонтных мастерских – новая профессия, рабочие десятков специальностей, связанных с кораблями. С нищими и бродягами здесь мешались пекари, мясники, пивовары, ростовщики и все остальные, кто обслуживали эту часть Иокогамы и питались за ее счет, по общему согласию отдельно от деревни и Города Толстосумов, как называли здесь ту часть, где жили комерсанты.

«В Пьяном Городе, – объяснил ему Тайрер, – живет, наверное, душ сто пятьдесят, надолго там мало кто задерживается. Правил у них немного. Главное – каждый сам за себя, но горе тому, кого поймают за воровством, тут же соберется толпа и изобьет до полусмерти. Закона они не знают, кроме армейских и военно-морских патрулей, которые ищут дезертиров или просто стараются поддерживать порядок, разнимая драки и усмиряя бунты. Пивные и джинные погреба – с джином поосторожнее, от этого пойла нутро гниет и оно может вас прикончить, если не побережетесь, – они открыты до тех пор, пока есть клиенты, как и игорные притоны. Не советую в них заходить, как и к Ма Фортерингилл, она люто ненавидит японцев из-за нашей Ёсивары – благослови ее Господь! – которая сбивает ей цены. В дальнем конце, рядом с Южными воротами у Хог-Лейн находится самый худший квартал Пьяного Города. Я там никогда не был и вам советую держаться от этого места подальше, там влачат существование самые опустившиеся из всех. Курильщики опиума, нищие, бродяги, мужчины-проститутки. Скотобойня. Кладбище. Болезни. И полчища крыс…»

То немногое, что Хирага понял, вызвало в нем желание, еще более сильное, увидеть все своими глазами. Сегодня ему впервые представилась такая возможность. За исключением нескольких вялых проклятий, которые могли относиться к кому-угодно, его никто не беспокоил, и он без труда следовал за Ори, небо темнело, но было еще достаточно светло.

Его жертва брела к берегу, похоже, без всякой цели и без телохранителей, о которых его предупредили. Волнение Хираги подскочило выше. Теплая рукоятка револьвера оставляла приятное ощущение в ладони. Пальцам мучительно хотелось сжать ее, навести ствол и нажать на курок, чтобы покончить с этой угрозой его будущему среди гайдзинов и потом начать хладнокровное отступление в безопасное место через Ничейную Землю или вдоль берега к миссии.

Теперь они приближались к маленькой главной площади рядом с променадом и берегом, вокруг которой теснились бары, харчевни и постоялые дворы, сражавшиеся друг с другом за клиентов. Это был самый дальний конец Поселения, самая узкая его часть, зажатая между морем и загибающейся оградой, в которой были проделаны Южные ворота. Как и у Северных ворот, ограда была высокой и крепкой и заходила в море. Выйти отсюда можно было только через перегороженные и охранявшиеся Южные ворота.

Площадь была запружена народом. В основном это были британские солдаты, матросы и моряки с торговых кораблей, немного французов, американцев, русских и евразийцев. Ори аккуратно протолкался сквозь них и встал на краю променада. Взгляд его был устремлен в море. На море поднялись трехфутовые волны, вода была черной и грязной. К северу, в полумиле от них, он увидел, как зажигаются огни в торговых домах и во французской миссии. И на верхнем этаже фактории Струанов, которая, вместе с факторией Броков, возвышалась над остальными на берегу.

Сегодня? Должен ли я попытаться сегодня?

Ноги сами понесли его в ту сторону. Вдруг раздался глухой подземный гул и такой шум, будто скорый поезд, грохоча колесами, устремился на них где-то там, внизу, всего в нескольких футах от поверхности. Земля сдвинулась, и, вместе с остальными на площади, он покачнулся, слабея от дурноты, и упал на четвереньки, вцепившись в землю, которая затряслась, поднялась, опустилась и замерла. Мгновение тишины. Потом чей-то всхлип, крики, проклятия, потом все разом оборвалось: ударил второй толчок. Вновь земля осела назад, не так страшно, как в первый раз, но все же достаточно страшно, и тряслась, и тряслась, и вздымалась, и дрожала, и опять замерла. С крыши посыпалась черепица. Люди, кто бегом, кто ползком, заспешили подальше от дома. Снова тишина, которую можно было почти потрогать руками: молчали люди, молчали чайки, молчали звери. Земля ждала, все ждало. Прижимаясь к земле, бормоча молитвы, проклятия, молитвы. Ждали.

– Ну что, ради бога, кончилось что ли? – выкрикнул кто-то.

– Да…

– Нет…

– Погодите, мне ка…

Снова глухое и грозное ворчание. Кто-то завыл от страха. Гул нарастал, земля повернулась, вскрикнула и опять успокоилась. Несколько лачуг рухнуло. Раздались крики о помощи. Никто не шевельнулся.

Снова все затаили дыхание. Ждали. Стоны, молитвы, всхлипы, мольбы, проклятия. Ждали следующего толчка. Большого толчка. Секунды, минуты – ничего.

Пока что.

Мгновения, превратившиеся в томительную вечность ожидания. Потом внутреннее чутье подсказало Ори, что все кончилось, и он поднялся на ноги, первым на площади. Сердце танцевало в груди от того, что он не погиб на этот раз, что остался жив и невредим и благополучно возродился вновь, при этом инстинктивно он был готов к следующей опасности, к немедленному броску прочь от огня: пожары после землетрясений были обычным и самым главным испытанием для всех. Каждое землетрясение становилось чьим-то возмездием, и вторым рождением для все остальных – с незапамятных времен именно так воспринимали его все жители Земли Богов, которую называли также Землею Слез.

Внезапно в животе у Ори началось свое землетрясение, сердце провалилось куда-то. На другом конце площади, поверх массы все еще распростертых людей, многие из которых рыгали, кашляли и чертыхались, он увидел Хирагу, тот стоял и смотрел на него. Шагах в пятидесяти позади Хираги самурайская стража тоже была уже на ногах – некоторые стражники с любопытством поглядывали на них обоих.

Почти в тот же момент, когда Ори почувствовал, что землетрясение прошло, и вскочил, Хирага и самураи механически сделали то же самое, испытывая в точности такое же экстатическое облегчение и перерождение. Хирага даже не понял, что он на ногах, пока не увидел Ори, приковавшегося к нему взглядом. Его лицо потемнело. Он тотчас же зашагал к нему. Площадь быстро оживала, люди шумно поднимались на ноги или стояли, пошатываясь. Ори бросился бежать, не разбирая дороги, но перепуганные сердитые люди, некоторые истерически хохоча, другие громко славя Господа, преграждали ему путь – как и Хираге – с криками:

– Что за бес в тебя вселился…

– Ты, черт подери, смотри, кого толкаешь…

– Эй, да он же чертов джаппо…

Потом кто-то проревел:

– Пожар! Смотрите!

Вместе со всеми Ори посмотрел на север. На другом конце променада полыхал дом. Он узнал в нем двухэтажную факторию Струана. Возможно, соседнее здание. Отчаянно работая локтями, Ори вырвался из толпы.

Хирага постарался протиснуться за ним, но в этот момент рядом рухнул винный погребок, люди метнулись в его сторону, сбили его с ног, едва не затоптав. Пихаясь и толкаясь, он поднялся на ноги посреди этой кутерьмы. В этой части площади люди бесцельно топтались вокруг, не давая ему пройти. На короткое мгновение он увидел Ори, потом обломки бара вспыхнули, толпа вновь отхлынула и поглотила его.

Когда Хирага обрел равновесие, Ори уже превратился в едва различимую тень, и сколько сил он ни прикладывал, чтобы проложить себе путь туда, где видел его в последний раз, он почти не продвигался вперед и лишь злил толпу:

– Куда лезешь, в господа бога мать… Э, да это еще один джаппо… Ну-ка врежь ему, сукину сыну, чтоб знал в другой раз…

К тому времени когда он утихомирил их, отступил и обошел площадь кругом, протолкавшись к ее краю, Ори не бежал вдоль улицы в сторону пожара, как он ожидал увидеть, и не пробирался туда же вдоль берега, но пропал, словно его и не было.

В фактории Струана Джейми Макфей среди тревожных криков и воплей «Пожар!» несся в полумраке вверх по лестнице. В руке его качался масляный фонарь. Всю лестницу освещала одна только люстра со свечами, которая все еще пьяно покачивалась после подземных толчков. Он выбежал на верхнюю площадку, бросился по коридору и рывком распахнул дверь Струана.

– Тайпэн, ты в порядке?

Комната была погружена во мрак, только на занавесях танцевали зловещие отблески пожара. Струан лежал на полу, оглушенный, наполовину одетый к ужину. Он мотал головой, пытаясь обрести ясность мысли. Обе масляных лампы разбились, открытый фитиль одной из них горел, потрескивая, на пропитанном маслом ковре, скрытый от них массивным бюро.

– Кажется, да, – охнул он. – Должно быть, я ударился головой, когда потерял равновесие. Господь Всемогущий, Анжелика!

– Держи руку, давай-ка я помогу тебе…

– Сам управлюсь, загляни к ней, Джейми!

Джейми попробовал ручку их общей двери. Заперта на задвижку с той стороны. В этот миг ковер вспыхнул, Струан пополз в сторону, чертыхаясь от боли, но прежде чем огонь успел распространиться, Джейми затоптал его. Торопясь помочь Струану отодвинуться подальше, он грубо потащил его за собой.

– О господи, полегче, Джейми!

– Извини, извини, я не…

– Ладно. – Струан тяжело дышал, в боку, на который он неловко упал всем телом, кололо невыносимо, сюда добавлялись пульсирующая боль в животе, там, где ее раньше не было, и привычное жжение под зажившим, но еще очень чувствительным шрамом. – Где горит?

– Не знаю, я был внизу, ко…

– Потом – Анжелика!

Джейми выбежал в коридор и закашлялся от дыма, который валил из дальнего конца коридора. Он постучал в ее дверь, потом подергал ручку – опять заперто изнутри. Его плечо врезалось в дерево рядом с косяком, и дверь распахнулась. В будуаре ее не было, одна масляная лампа лежала на боку, зажженная, масло из нее капало на накрытое салфеткой бюро, другая валялась на полу разбитая, всюду лужицы масла. Он погасил горящий фитиль и вбежал в спальню. Она сидела на большой кровати белая, как ее пеньюар, глаза не мигая смотрели на качающийся масляный светильник, который горел несообразно ярко и весело.

– С вами все в порядке, Анжелика?

– О, Джейми… – осторожно произнесла она, ее голос звучал словно откуда-то издалека. – Да, в порядке, я как раз, как раз лежала, собираясь одеваться к ужину, и тут комната вдруг начала раскачиваться. Я, я подумала, что я сплю, потом разбились лампы и… mon Dieu, больше всего меня испугал звук, проиозведенный домом, который вдруг сдвинулся с основания… О, а Малкольм…

– Одевайтесь побыстрее, как можно быстрее. Торо…

Зазвонил пожарный колокол у конторы начальника гавани совсем рядом, заставив их вздрогнуть. Почувствовав вдруг неладное, она уловила запах дыма, услыхала приглушенные крики снаружи, увидела зарево через занавеси на окне и охнула, закрыв рот рукой:

– Мы горим?

– Беспокоиться пока нет причины, но вам лучше одеться как можно быстрее и перейти в соседнюю комнату, я отопру дверь. – Он торопливо вышел. Она выскользнула из кровати. Под пеньюаром у нее были панталоны и короткая рубашка на косточках. Она торопливо вступила в кринолин, уже разложенный для нее, и взяла шаль.

– С ней все хорошо, тайпэн, – услышала она голос Джейми после того, как он отпер дверь к Струану. – Уже одевается, давай я помогу тебе спуститься вниз…

– Когда она будет готова.

Джейми хотел было сказать что-то, потом передумал, оба еще помнили о том, как сцепились за обедом, и ни тот, ни другой пока не собирались идти на компромисс. Он открыл окно. В саду и на улице внизу толпились их клерки и слуги, Варгаш среди них, подходили зеваки и люди из разных миссий, но пламени он нигде не увидел.

– Варгаш! – крикнул он. – Где у нас пожар?

– Мы не уверены, сеньор, похоже, это просто часть крыши. Люди с брандмейстером уже там, а вот у Брока весь верхний этаж полыхает.

Джейми не мог видеть соседнего здания, поэтому он поспешил в будуар Анжелики и отодвинул занавеси. Огонь прочно завладел частью фасада фактории Броков, двухэтажного здания, похожего на их собственное, там, где должны были располагаться спальни главных покоев. Из открытых окон валили клубы дыма. Он увидел цепочки людей, передающих ведра с водой и пытающихся затушить огонь, Норберт Грейфорт руководил их действиями – пожарные команды Брока тренировались Норбертом так же часто и безжалостно, как и сам он тренировал пожарных Струана. Подстегиваемое свежим бризом, пламя вместе с дымом тянулось через проулок к ним.

Не хватало только, чтобы их проклятый пожар оставил и меня погорельцем, желчно подумал он и высунулся из окна.

– Варгаш, – прокричал он, – давай людей с водой сюда, наверх. Пусть поливают эту сторону! Когда нам ничего не будет угрожать, помогите Норберту. – Надеюсь этот сукин сын сгорит, и вся компания Брока вместе с ним, это бы на все времена разрешило проблему этой глупой дуэли.

Других пожаров он отсюда не видел, кроме одного в дальнем конце променада в Пьяном Городе и двух в Ёсиваре. Запах горящего дерева, масла, ткани и смолы, которой промазывали крышу, перекрывал все остальное, хотя от бриза на губах оставался вкус морской соли. Его внимание вернулось к безжалостным языкам пламени, которые жадно тянулись к ним от фактории Брока. Ветер подталкивал их все ближе. Он смотрел на них не мигая, пытаясь загасить усилием воли. Он боялся огня – ферма, на которой он родился, сгорела до тла однажды холодной зимней ночью, когда он был еще ребенком, его отец, по обыкновению в стельку пьяный, и младший братишка погибли в огне, сам он едва уцелел с матерью и сестрой; они потеряли почти все и скоро оказались в работном доме, и потянулись жестокие годы – их спас оттуда Кемпбелл Струан, родственник Дирка Струана, на чьей земле трудился его отец.

– Варгаш! Поживее, ради Христа!

– Мы идем, сеньор!

Теперь вся улица была забита людьми, каждый был готов помочь советом и делом, некоторые, громко переругиваясь и понукая друг друга, образовали цепочку и начали передавать к дому полные ведра от громадного пожарного резервуара с морской водой, устроенного рядом, группы солдат выскакивали из палаток и присоединялись к толчее. Самураи бежали к ним на помощь от Северных ворот – любой пожар был угрозой и для них тоже. К югу, по другую сторону канала, ярко пылал один из домов Ёсивары, ветер доносил оттуда крики и тревожный перезвон, но тому пожару, похоже, не дали перекинуться на другие дома, посему большой опасности он не представлял и, благодарение Богу, вспыхнул далеко от того места, где жила Неми.

Пот струйками стекал у него по спине. Его подташнивало от облегчения, что со Струаном ничего не случилось. С самого обеда он сидел один на один с тяжелыми мыслями у себя в кабинете, в ярости от того, что о его поисках старателей стало известно, вне себя от тревоги по поводу дуэли и своего будущего. Ни разу он даже вообразить себе не мог, что окажется вовлеченным в подобную ссору или что будет принужден оставить «Благородный Дом», уехать из Японии, находясь в добром здравии и не пострадав от какого-то несчастного случая – он собирался удалиться от дел не раньше чем через пять лет, в зрелые сорок четыре года, после двадцати пяти лет преданной службы в компании, в которой он поднялся, ступень за ступенью, на самый верх. Теперь, когда Малкольм отстранился от него, а Тесс Струан была на него в зла, его дальнейшее продвижение, его выход на пенсию, все его будущее оказалось под угрозой.

Что же делать, тревожно спрашивал он себя, и тут подземные удары перевернули весь мир с ног на голову, заново вколотив в его сознание мысль о непрочной хрупкости его жизни, и тогда, после того, как толчки прекратились и он, шатаясь, встал на ноги, его мышцы и память о том, чем он и его семья обязаны Струанам, погнали его наверх в страхе за Малкольма – в конце концов, он отвечал за него, а этот юноша сейчас немногим отличался от инвалида. Извини, Малкольм, Норберт прав, всем заправляет твоя мать. Не будь ты ранен, ты поспешил бы в Гонконг по первому ее зову, ничего этого не случилось бы, ты бы потихоньку брал бразды правления в свои руки, а через год ты бы…

– Джейми… вы не могли бы застегнуть?

Он тупо повернулся. Анжелика стояла на пороге, спиной к нему, придерживая спереди лиф низко декольтированного платья, расстегнутый сзади. В первую секунду он едва не заорал на нее: «Вы с ума сошли, бросайте это чертов маскарад, ради всех святых, мы же горим!» Но он промолчал, лишь торопливо застегнул верхнюю пуговицу, набросил на плечи шаль и быстро провел ее в соседнюю комнату, где она тут же бросилась в раскрытые объятия Струана. Группа людей пронеслась мимо открытой двери с полными ведрами.

– Вам лучше бы выйти, сэр… – крикнул один из них.

– Пора, тайпэн, хорошо?

– Да. – Малкольм пошел к двери так быстро, как только мог. С его двумя тростями он двигался медленно – катастрофически медленно, если бы им действительно грозила опасность, это понимали все трое, и Струан больше, чем кто-либо. Теперь над их головами, на чердаке, загрохотали тяжелые шаги, запах дыма стал сильнее, добавив тревоги.

– Джейми, выведи Анжелику, я сам понемногу спущусь.

– Обопрись на меня и…

– Ради бога, делай, что говорят, потом вернешься, если будет нужно!

Джейми вспыхнул. Он взял ее под руку, и они заспешили вниз по лестнице; по дороге их обгоняли люди с пустыми ведрами, другие, пошатываясь от тяжести, поднимались наверх с полными.

Оставшись один, Струан тут же проковылял к комоду, пошарил там под одеждой и достал маленькую бутылочку, которую А Ток заново наполнила сегодня днем. Он одним глотком выпил половину коричневатой жидкости, закрыл бутылочку пробкой и опустил ее в карман сюртука, издав протяжный вздох облегчения.

Анжелика мигом спорхнула вниз и выбежала в парадную дверь. Свежий воздух был упоителен.

– Варгаш! – крикнул Джейми. – Присмотрите за мисс Анжеликой.

– Непременно, сеньор.

– Прошу вас, позвольте мне, сеньор, – величественно произнес Пьер Вервен. – Я провожу мадемуазель Анжелику в нашу миссию – там она сможет подождать в безопасности.

– Спасибо. – Джейми бросился назад в дом.

Теперь она могла видеть, что и их крыша горела, пока не слишком сильно, но совсем недалеко от их апартаментов. Пламя с фактории Броков продолжало лизать их стену. Хорошо обученные борьбе с огнем самураи, подоткнув кимоно и обмотав рот, чтобы не дышать дымом, приставили лестницы к одной из стен. Некоторые взобрались на них, а другие криком и знаками показывали людям Струана, чтобы они подносили ведра сюда; ведра быстро передавали тому, кто стоял на самом верху, и этот человек выплескивал воду туда, где от нее было больше всего пользы. Сердитый язык огня потянулся в его сторону, но японец пригнулся, прикрыл лицо и вцепился в лестницу, а потом возобновил свой поединок с огнем. Она затаила дыхание, думая, как силен и храбр этот человек и как беспомощен стал Струан, как мало мог он сделать, чтобы защитить ее в случае опасности, как он все больше и больше превращался в обузу, в инвалида, делаясь с каждым днем все раздражительнее и все скучнее. Что же ждет меня в будущем? Дрожь пробежала по ее телу.

– Вам нечего бояться, мадемуазель, – сказал Вервен по-французски, колпак с кисточкой прикрывал его лысину. – Пойдемте, вы в полной безопасности. Землетрясения здесь вполне обычное дело. – Он взял ее под руку и повел по улице сквозь толпы людей, наблюдавших за пожаром или боровшихся с огнем.

Ори заметил ее сразу же, как только она вышла на улицу.

Он стоял с краю толпы на выходе из переулка рядом с французской миссией, неподалеку от Северных ворот. Его одежда и фуражка простого поденщика немногим отличались от одежды тех, кто стоял вокруг него, делая его почти неотличимым от них. Отсюда ему была видна большая часть променада, фасад фактории Струана и улочка рядом с ним, которая вела сюда с главной улицы японской деревни.

Он отвел от нее взгляд и оглядел все вокруг, отыскивая Хирагу или Акимото, уверенный, что они уже где-то здесь, рядом, или скоро будут. Сердце его все еще гулко стучало после его отчаянного бегства через Пьяный Город и деревню. Как только он увидел пожар у Струана и открытый участок променада, он сразу понял, что обречен быть пойманным, если побежит в ту сторону по улице или берегом, и у него не было времени, чтобы вызвать Тайми, который мог бы сопровождать его или прикрывать с тыла.

Не то чтобы я решился довериться этим собакам, подумал он. Сердце забилось еще быстрее от того, что она была так близко.

До нее было не больше двадцати шагов.

Те, кто увидели ее, приподняли шапки и негромко пробормотали слова приветствия, на которые она рассеянно ответила. Ори легко мог отступить назад, где она бы его не заметила, но он остался стоять, где стоял, просто снял шапку, как остальные, и посмотрел на нее. Короткая борода, волевое лицо, любопытствующие глаза, волосы подстрижены коротко, но аккуратно. Ее взгляд проплыл по нему, но она не увидела его по-настоящему, не видел его и Вервен, который с приятной улыбкой говорил что-то по-французски.

Они прошли в нескольких шагах от него. Ори подождал, пока они войдут во французскую миссию – сейчас она никем не охранялась, все помогали на пожаре, – и тяжело зашагал назад по переулку. Как только он убедился, что его никто не видит, он перелез через ограду миссии, как проделывал это раньше, и спрятался в том же месте под ее окном. Сегодня ставни были не заперты и открыты. Как и дверь в ее комнату. Через нее был виден коридор, и он заметил, как они вошли в комнату напротив. Дверь осталась приоткрытой.

Теперь, когда его никто не видел, Ори проверил свой «дерринджер» и убедился, что короткий меч легко вынимается из ножен. Потом он сел на корточки, глубоко вдохнул и начал думать. С того момента, как он увидел Хирагу, он действовал, слепо доверившись своим инстинктам. Дальше так уже не годится, сказал он себе.

Теперь я должен разработать план. И быстро.

Открытые ставни притягивали к себе, как магнит. Он скользнул через подоконник в комнату.

26

– Почему вам не переночевать сегодня здесь, мадемуазель и мсье Струан? Места у нас довольно, – сказал Вервен.

Время близилось к ужину, и они сидели в большой гостиной французской миссии и пили шампанское. Джейми только что пришел. Он сообщил, что их пожар потушен, серьезного ущерба нет, только в ее покоях налили много воды и слегка пострадали комнаты Струана.

– Если хотите, вы можете расположиться в моих комнатах, тайпэн, – предложил Джейми. – Я улягусь где-нибудь, а мисс Анжелика может занять комнату Варгаша.

– В этом нет никакой нужды, Джейми, – ответила Анжелика. – Мы можем остаться здесь, ни к чему кого-то беспокоить. Я все равно завтра собиралась переезжать сюда. Да, cheri?

– Пожалуй, мне было бы удобнее в своих собственных апартаментах. Они в порядке, Джейми?

– О да, в полном. Мисс Анжелика, не хотите ли тогда занять мои комнаты?

– Нет, Джейми, я здесь прекрасно переночую.

– Хорошо, тогда вопрос решен, – сказал Струан. Взгляд его был странен, и он чувствовал себя очень усталым; опиум еще действовал, приглушая боль, но не глубинную ненависть, которую породил в нем Норберт Грейфорт.

– Мсье Струан, мне не нужно говорить, что мы будем счастливы, если и вы останетесь, – любезно настаивал Вервен. – У нас сейчас есть где разместиться: министр и его помощники в Эдо и пробудут там несколько дней.

– О! – Анжелика была потрясена и не сумела скрыть этого. Завтра Андре должен был забрать лекарство. Они все недоуменно воззрились на нее. – Но Андре говорил мне, он говорил мне, что они все вернуться самое позднее завтра утром, после сегодняшней встречи с сёгуном.

– Это зависит от пунктуальности сёгуна и от того, как пройдет встреча, а наши здешние хозяева являют собой образец пунктуальности для всего остального мира. – Вервен весело фыркнул собственной шутке, добавив напыщенно: – Никогда нельзя загадывать, как пройдут встречи на государственном уровне. Они могут занять день, могут занять и неделю. Еще бренди, мсье Струан?

– Спасибо, да, бла…

– Но Андре сказал, что встреча назначена на сегодняшнее утро и что они вернутся самое позднее завтра. – Она с трудом сдерживала слезы, готовые заструиться по щекам.

– Дьявольщина, в чем дело, Эйнджел? – раздраженно спросил Струан. – Это что, так важно, когда они вернутся?

– Это… нет, нет, но, но я, я просто терпеть не могу, когда кто-нибудь скажет что-нибудь, а это неправда.

– Вероятно, ты ошиблась. Смешно расстраиваться из-за таких пустяков. – Струан сделал большой глоток из своего бокала. – Ради бога, Эйнджел!

– Возможно, они вернутся и завтра, мадемуазель, – сказал Вервен, всегда и везде дипломат. Глупая корова, пусть даже у нее восхитительные грудки и аппетитные губки, словно это имеет какое-то значение. – Ладно, оставим это, – добавил он с самой елейной своей улыбкой, – ужин подадут не позже чем через час. Мсье Макфей, вы присоединитесь к нам, bien sur?[34]

– Благодарю вас, нет, мне уже пора. – Макфей задержался у двери. – Тайпэн, мне… э… мне прийти за вами?

– Я в состоянии пройти две сотни шагов без чужой помощи, – вспылил Струан. – Абсолютно в состоянии! – «И нажать на проклятый курок сегодня ночью или когда-угодно», – хотел он крикнуть ему вслед.

Как раз перед тем как они пришли сюда, Норберт Грейфорт решил сделать передышку: пожар у Броков был почти ликвидирован, и он вышел на улицу. Струан не заметил его. Джейми стоял рядом с ним и отдавал распоряжения Варгашу и пожарным, доктор Хоуг и доктор Бабкотт поблизости оказывали помощь тем, кто получил ожоги или сломал себе руку или ногу.

Эликсир А Ток оказал свое обычное магическое действие, и Струан чувствовал себя хорошо и уверенно, хотя несколько странно, и его, как всегда, клонило в сон, он грезил: «уснуть и видеть сны, быть может», сны о любви, о соединении с той японской девушкой или с Анжеликой со все нарастающей страстью, их потребность так же велика, как и моя, и принимает все более эротичные формы. Потом, резко, его вырвали назад в злую реальность настоящего.

– Привет, Джейми. Вот ведь сукин сын, а?

– А, Норберт, – сказал Струан, его эйфория помогла ему быть вежливым. – Думаю, что…

Норберт нарочито не замечал его.

– По счастью, Джейми, наши конторы, склады, товары и сейфы не пострадали – я знаю, ты будешь рад это слышать. Только мои апартаменты. – Потом он сделал вид, что только сейчас заметил Струана, и его голос стал громче и насмешливее, чтобы его могли слышать и другие. – Так-так-так, провалиться мне на месте, если это не юный тайпэн «Ох Какого Благородного Дома» собственной персоной. Добрейший тебе вечерок, парень, выглядишь ты что-то неважно – молоко все вышло?

Все добродушие Струана как рукой сняло. Сквозь опиумный туман до его сознания дошло, что он противостоит злу и его враг сейчас находится перед ним.

– Нет, чего не скажешь о ваших манерах.

– Манеры – не наша сильная масть, парень. – Норберт рассмеялся. – Да, мы не пострадали, дружок. Даже наоборот, наше новое рудное предприятие делает нас «Благородным Домом» в Японии, а к Рождеству и Гонконг будет нашим. Так что топай-ка ты домой, Малкольм.

– Меня зовут Струан, – произнес он, видя себя высоким, сильным и всемогущим, не замечая никого вокруг и того, что Джейми и Бабкотт пытались вмешаться. – Струан!

– А мне нравится юный Малкольм, юный Малкольм.

– В следующий раз, когда вы назовете меня так, я назову вас не знающим своей матери ублюдком и снесу вам башку не дожидаясь ваших секундантов, клянусь Богом.

После этих слов вокруг них выросла стена глухого молчания, заключив их в себе, как в колодце. Потрескивание пламени и мягкий дразнящий шелест ветра только подчеркивали его бездонную глубину. Новость о вызове, брошенном за обедом, разнеслась по Поселению за считанные минуты, и все ждали, каков будет следующий ход в этой игре, годами исподволь назревавший с тех самых пор, как дед Малкольма, Дирк Струан, погиб, так и не выполнив своей клятвы: убить Тайлера Брока.

Мозг Норберта Грейфорта напряженно работал. Снова он взвесил свое будущее и свое положение в компании Брока, тщательно продумывая следующий шаг – ставки были огромны. Платили ему хорошо, пока он слушался приказов. Последнее письмо Тайлера Брока открыло двери в рай, без обиняков предлагая ему «загнать Малкольма Струана на самый край, покуда он больной, раненый и не под защитой этой чертовой кошки, моей дочери, да проклянет ее Господь на веки вечные! Тебя ждут пять тысяч гиней в год на срок десять лет, ежели этот юнец будет раздавлен в лепешку, покуда он в этих Япониях, можешь идти на любые меры, какие захочешь».

Через шесть дней Норберту исполнялся тридцать один год. К сорока, обычный возраст для выхода на пенсию, средний китайский торговец уже считался стариком. Десять лет по пять тысяч в год составляли поистине княжескую сумму, которой хватит и ему и всем его поколениям, хватит на то, чтобы купить себе место в парламенте, стать дворянином, эсквайром, имеющим собственное поместье, жениться на молодой леди, которая принесет в приданое хороший кусок доброй земли в Сюррее.

Сделать выбор было нетрудно. Он приблизил свое лицо к лицу Струана и с удовольствием увидел боль под натянутой кожей – одного роста с ним теперь, когда Струан горбился, опираясь на трости.

– Слушай, юный Малкольм, ты плеснул мне бренди в лицо на обед, так можешь поцеловать мою задницу на ужин.

– Вы-сэр-не-помнящий-своей-матери-ублюдок!

Его противник рассмеялся жестоким издевательским смехом.

– Ты еще больший ублюдок, не знающий своей матери, если разобраться, ты…

Бабкотт вклинился между ними, рядом с его огромной фигурой они стали казаться карликами.

– Прекратите это, вы оба, – сердито приказал он, – оба, слышите! Это общественное место, а подобные ссоры должно улаживать наедине, как то приличествует джентльменам.

– Какой он, к черту, джен…

– Наедине, как джентльмены, Малкольм, – повысил голос Бабкотт. – Норберт, чего вы добиваетесь?

– Я дуэли не выбирал, но если этот ублюдок хочет именно этого, так тому и быть! Сегодня, завтра, чем скорее, тем лучше.

– Не сегодня, не завтра и не в какой другой день, дуэли запрещены законом, а я буду у вас в конторе в одиннадцать. – Бабкотт посмотрел на Струана, понимая, что никто здесь не в состоянии помешать им драться, если таково будет их обоюдное желание. Он увидел расширенные зрачки, и это одновременно опечалило и взбесило его. И он, и Хоуг уже давно определили у него пристрастие к наркотику, но что бы они ни делали, что бы ни говорили, он оставался глух к их увещеваниям, не дали результата и попытки помешать ему доставать лекарство. – С вами я увижусь в полдень, Малкольм. Тем временем, оставаясь пока что старшим британским чиновником в Иокогаме, я приказываю вам обоим не общаться друг с другом и не нападать друг на друга, частным ли образом или на людях…

Ладно, черт с ним, с этим Бабкоттом, думал теперь Струан, чувствуя себя еще более уверенно; бренди чудесно смешивалось с опиатом. Завтра или на следующий день ты пошлешь Джейми, нет, пошлешь Дмитрия к Норберту – не Джейми, ему больше нельзя доверять. Мы встретимся возле скакового круга, и «Благородный Дом» устроит Норберту благородные похороны и проклятому Броку тоже, если он сюда когда-нибудь заявится, клянусь Богом! Они, видно, оба забыли, что ты был первым стрелком из револьвера во всем Итоне и дрался на дуэли с тем мерзавцем Перси Квиллом за то, что он назвал тебя китайцем. И убил его, за что и был выслан, хотя историю замяли – это обошлось отцу в несколько тысяч гиней. Норберт получит все, что ему причитается…

Какое-то движение в комнате отвлекло его. Только что вошел Сератар, и все окружили его, приветствуя. Позади него стоял Андре Понсен. Сквозь туман в голове он слышал, как Сератар говорил, что встреча в Эдо закончилась быстро, после того как «мы вышли из тупика и предложенные Францией компромиссы были приняты, поэтому оставаться там уже не было нужды…»

Его уши вдруг перестали слушать, а глаза сосредоточились на Андре. Высокий, подтянутый, с резкими чертами, красивый француз улыбался Анжелике, которая улыбалась ему в ответ с выражением такого счастья на лице, какого он не видел уже несколько дней. Ревность начала овладевать им, но он прогнал от себя эти мысли. Это не ее вина, подумал он устало, и не Андре, она достойна того, чтобы ей улыбаться, а из меня сейчас компаньон никудышный и я вообще больше не я, мне просто до смерти осточертела эта боль и эта беспомощность. Господи, но я люблю эту женщину и она нужна мне больше жизни.

Он с трудом поднялся на ноги, извинился и поблагодарил их за гостеприимство. Сератар был как всегда очаровательно любезен.

– Но вы, конечно же, останетесь? Мне так жаль, что случился пожар, в море мы совсем не почувствовали землетрясения, нас даже не качнуло. Не тревожьтесь за свою невесту, мы с восторгом будем принимать ее у себя, мсье, столько времени, сколько будет необходимо, чтобы навести порядок в ваших апартаментах. Излишне говорить, что мы рады видеть вас в любое время. – Он проводил их до двери: Анжелика настояла на том, чтобы взять Струана под руку и проводить его до дома.

– Я и сам дойду прекрасно, ангел мой, – сказал Струан, с любовью глядя на нее.

– Разумеется, любовь моя, но это доставит мне удовольствие, – ответила она: теперь, когда Андре вернулся, ее опять переполняли сострадание и забота. Еще лишь несколько часов, и потом я свободна.

Ужин прошел с огромным успехом. Анжелика лучилась. Сератар был доволен собой после победы в Эдо и потчевал их рассказами о своих подвигах в Алжире, где он руководил покорением новых земель перед назначением сюда. Вервен постоянно пытался завладеть ее вниманием, чтобы в героическом духе поведать о своих достижениях в прошлом. Все они были разгорячены ее обществом и обилием вина, бутылка бургундского на человека, с шампанским перед ужином, чтобы обострились вкусовые ощущения, и теперь, чтобы съеденное улеглось в желудке. Затем Андре Посен начал рассказывать скабрезные истории о Гонконге, Шанхае и Цзюлуне, где местные крестьяне время от времени всерьез верили, что к ним опять вернулась Пенисная Чума, страшная болезнь, при которой означенный отросток исчезал, втягиваясь назад в тело, поэтому все мужчины привязывали к нему тонкую бечевку, другой конец которой прочно закрепляли у себя на шее, чтобы предотвратить катастрофу.

– О, это невозможно, Андре, вы просто несносны! – воскликнула она, обмахиваясь веером, посреди общего смеха и его горячих возражений, что все это чистая правда, уверенная, что теперь ей пора покинуть их. Она допила свой второй высокий бокал шампанского, которое так чудесно ложилось на предыдущие три фужера «Шато д’Арсен», сама уже немного захмелевшая и получившая облегчение от того, что Андре вернулся, как обещал, и удовольствие поговорить весь вечер по-французски, что заставило ее забыть о привычной осторожности. – А теперь я оставляю вас наедине с вашими сигарами, коньяком и рискованными анекдотами!

– Но лишь на мгновение, – сказал Сератар. – Андре собирается сыграть нам.

– Сегодня нет, – ответил Андре, чуть слишком поспешно. – Если не возражаете, у меня остались кое-какие бумаги, которые мне необходимо подготовить к завтрашнему дню, извините.

– Это может подождать, сначала удовольствие – дела оставим на потом, – произнес Сератар в виде шутливого приказа. – Сегодня мы непременно дожны послушать музыку, чтобы вечер был законченным, что-нибудь романтическое для Анжелики.

– Дайте же ему отдохнуть немного, Анри, – сказала она. Щеки ее порозовели от вина, и она была в восторге от того, что Андре так явно стремился отправиться за обещанным лекарством. – Вы и так достаточно долго отрывали его от его бизнеса, в конце концов, он же не чиновник министерства.

– Андре с огромным удовольствием сыграет для нас.

– А, так значит Андре всегда должен слушаться приказов, да? Тогда я должна повелеть вам, мсье министр, отпустить его на этот раз… и меня тоже, мне пора в кровать. – Она поднялась на ноги, ощущая легкую слабость в коленях. Они окружили ее, громко протестуя. – Но я здесь завтра и по крайней мере на три следующих дня. – Она протянула руку Андре, улыбнувшись ему особой улыбкой. – Теперь вы свободны и можете идти, я повелеваю вам охранять наши интересы.

– Вы можете положиться на меня, Анжелика.

– Последний бокал…

Она дала уговорить себя взять бокал с собой, и они проводили ее, чтобы убедиться, что окна и новые ставни в ее будуаре и в спальне крепко заперты.

– После того как вы были здесь в прошлый раз, мы решили заменить все ставни в миссии. – Вервен снова повторил то, что уже говорил ей раньше за столом, его редкие пряди лежали косо, и он пьяно улыбался. – Даже во время шторма на прошлой неделе ни одна не стучала. – Все глаза отметили прозрачный зеленый пеньюар и ночную рубашку, разложенные на постели, которая была зазывно приоткрыта плотнотелой горничной, мрачно наблюдавшей за ними и явно ожидавшей, когда они уйдут. Приглушенный свет ламп, размытые в алкогольном тумане очертания делали комнату еще более манящей, а ее еще более обольстительной.

Новые неохотные пожелания спокойной ночи и приятных сновидений, и потом женщины остались одни, заперев на засов дверь в коридор. А Со раздела ее, расчесала ей волосы и убрала платье с кринолином в глубокий шкаф, где висела другая одежда, а белье уложила в комод, и все это время Анжелика со счастливым видом напевала про себя, довольная, что осталась здесь, успокоенная насчет завтрашнего дня, ликуя в душе, что ей так легко удалось остаться одной и что пожар и землетрясение не только не причинили вреда никому из них и не помешали ее плану, но даже наоборот все упростили.

Я помирю Малкольма и Джейми, это плохо, что они отдалились друг от друга, думала она в приятном возбуждении, жажда еще давала себя знать, но совсем не сильно и вина было довольно. Как я благодарна Богу за Андре. Интересно, как выглядит эта Ёсивара и его девушка. Я попрошу его рассказать мне о ней, и мы сможем вместе смеяться…

– Спокойной ночи, мисси. – Слова А Со прервали течение ее мыслей. Китаянка грузно направлялась к софе в будуаре. Последний раз, когда ее горничная спала там, даже с закрытой дверью в спальню, храп ее был оглушительным и еще больше растревожил ее.

– Нет, А Со, нет спать здесь! Ты уходить, вернуться чоп чоп с кофе, утром, хейа?

Женщина пожала плечами.

– Спокойной ночи, мисси.

Анжелика заперла за ней дверь и в теплом свете, наконец-то совершенно одна, в мире и покое, лениво закружилась, мурлыча про себя мотив вальса. Через мгновение ухо ее уловило приглушенные звуки фортепиано. А, это Анри, подумала она, узнавая его манеру. Он хорошо играет, лучше, чем Вервен, но с Андре его не сравнить. Шопен. Мягкий, тонкий, романтичный.

Она раскачивалась в такт чудесной мелодии, потом заметила себя в высоком зеркале. Секунду-другую она рассматривала себя, поворачиваясь то одной, то другой стороной, потом приподняла груди, как они это часто делали с Колеттой, выпячивая их так и эдак, чтобы посмотреть, в каком положении они выглядели более обворожительно, в каком – менее.

Глоток шампанского, шипучие пузырьки покалывали язык, музыка и вино кружили голову. Внезапный взволнованный порыв, и она уронила пеньюар с плеч, потом медленно потянула ночную рубашку все выше и выше, заигрывая с отражением в зеркале, восхищаясь ногами, лоном, бедрами, грудью и вот уже совершенной наготой той, другой особы, принимая то одну позу, то другую, пользуясь скомканной рубашкой, чтобы скрыть и чтобы обнажить.

Еще один глоток шампанского. Потом она обмакнула в вино палец и смочила им напрягшиеся соски – она читала, что так делали великие парижские куртизанки, используя иногда сладкое «Шато д’Икем» там и в других местах. Любопытно, что две наши самые знаменитые куртизанки в столице мира – англичанки.

Она хохотнула про себя, вся во власти ночи, музыки и вина. Когда я рожу одного или двух сыновей, и мне будет, скажем, двадцать один и у Малкольма появится любовница, а я буду готова для своего особого, неповторимого любовника, именно это я сделаю в первую очередь – для его удовольствия и для своего, а перед этим – для удовольствия Малкольма.

Еще глоток, потом еще, потом остальное, томно слизнув последнюю каплю, потом, глядя в зеркало, она пробежала язычком по бокалу, играя с ним. Снова короткий хохоток. Она поставила бокал на туалетный столик, он покатился и упал на ковер, но она не заметила этого, слух ее был настроен только на Шопена и его томящуюся в самой глубине страсть – глаза не отрываясь смотрели в зеркало, теперь отраженный образ был совсем рядом, бесстыдно близко.

Она лениво подалась вперед и увернула фитиль лампы, тени стали мягче, потом отодвинулась немного. Девушка в зеркале все еще оставалась там, очаровательная, полная неги и сладострастия. Пальцы ожили словно сами по себе и отправились путешествовать по телу, скользя, поглаживая, сердце забилось быстрее, трепеща от растущего наслаждения. Глаза закрылись. Она представила Малкольма, высокого, сильного, очень сильного, сладкопахнущего, вот он ведет ее в спальню, кладет поверх покрывал, ложится рядом, такой же нагой, как она, его пальцы всюду порхают по ней, лаская.

Ори тихо открыл дверь шкафа в соседней комнате, бесшумно прошел вперед и теперь стоял глубоко в тени рядом с полутокрытой дверью, наблюдая за ней. Сердце тяжело стучало у него в ушах. Ему было легко спрятаться среди коробок и висящих платьев и кринолинов, легко было скользнуть еще дальше вглубь, сделавшись невидимым, когда горничная открыла дверцу шкафа и потом опять закрыла ее. Легко было услышать, как запираемый засов звякнул в последний раз, и определить, когда Анжелика осталась по-настоящему одна.

В полутьме спальни она лежала на простынях, глаза закрыты, мелко вздрагивая время от времени, лицо в тени, часть тела в тени, тени танцевали, когда движение воздуха в комнате играло крошечным огоньком. Ему казалось, что он ждет целую вечность. Беззвучно он вступил из тьмы на порог. Дверь со щелчком закрылась за ним. Далекая музыка оборвалась. Ее глаза открылись, посмотрели в его сторону, и она увидела его.

Какое-то чувство подсказало ей, что это был он – убийца с Токайдо, отец ребенка, которому никогда не суждено родиться, надругавшийся над ней, но не оставивший в памяти никакой боли или ощущения насилия, лишь эротические фантазии, сон, перемешавшийся с явью – и что она был беззащитна и сегодня ночью он убьет ее.

Оба замерли, едва дыша. Неподвижные, как изваяния. Оба ждали, когда шевельнется другой. Потрясенная, она видела этого юношу, ненамного старше ее самой, чуть выше ростом, меч в ножнах на поясе, правая рука на рукояти, аккуратные короткие борода и волосы, широкие плечи, узкие бедра, грубая рубашка, короткие широкие штаны, сильные икры и ноги, крестьянские сандалии. Лицо в тени.

Это еще один сон, конечно же, это сон, и нечего бояться…

Озадаченно нахмурившись, она оперлась головой на руку, показав ему другой рукой, чтобы он вышел на свет.

Этот жест на мгновение вызвал в нем то же нереальное, похожее на сон состояние, что и у нее, его ноги послушно шагнули вперед, и когда она увидела это словно высеченное из камня лицо, такое непривычное и чужое, эти темные глаза, наполненные таким желанием, она открыла рот, чтобы спросить: «Кто ты, как тебя зовут», но он подумал, что она собирается закричать, и в панике прыгнул к ней, обнаженный клинок, дрожа от напряжения, замер у ее горла.

– Нет, пожалуйста, – ахнула она, вжавшись в подушку, а когда он не понял, покачала головой, цепенея от ужаса. Глаза умоляюще смотрели на него, каждая частичка ее пронзительно кричала: «Ты умрешь, на этот раз спасения нет!» – Нет… пожалуйста.

Испуг соскользнул с его лица и, стоя над ней, чувствуя в груди те же громоподобные удары сердца, что и она, он приложил палец к губам, предупреждая ее, чтобы она хранила молчание, не кричала и не двигалась.

– Ийе, – хрипло прошептал он, добавив: – Нет!

Капля пота скатилась по его щеке.

– Я… я не издам ни звука, – пробормотала она, плохо соображая от ужаса. Она потянула на себя покрывало, чтобы прикрыть живот. Он тут же рывком отбросил его назад. Сердце ее остановилось. Но в ту же секунду она поняла, какой-то первобытный инстинкт, до сей поры спавший в ее сознании, подтолкнул ее, вывел в иную плоскость, и она почувствовала, как ею овладевает новое знание. Ужас начал понемногу отступать. Какие-то голоса словно проснулись и зашептали внутри нее: Будь осторожна, мы сумеем направить тебя. Следи за его глазами, не делай резких движений, сначала меч…

С колотящимся сердцем она посмотрела ему в глаза и приложила палец к губам, как это только что сделал он сам, мягко показала на клинок и жестом попросила убрать его.

Он был как взведенная пружина, ожидая в любую секунду, что она метнется к двери и закричит, он знал, что без труда сможет заставить ее замолчать, но это не входило в его план: она должна была броситься к двери, когда этого захочет он, а не она, и тогда уже кричать и кричать, чтобы разбудить врага, потом он полоснет мечом один раз и убедится, что она мертва, а затем станет ждать и, когда они прибегут, он крикнет: «Сонно-дзёи», повернет меч против себя и, плюнув в их лица, умрет. Таков был его план – один из многих, которые он рассмотрел: взять ее силой, потом убить ее, потом себя или просто тихо убить ее сразу же, как он должен был сделать в первый раз, убить, невзирая на владевшую им теперь страсть, оставив, как и раньше, надпись «Токайдо» на простынях, и бежать через окно. Но она вела себя совсем не так, как он ожидал. Взгляд неотрывно устремлен на него, рука показывает, чтобы он убрал клинок, небесно-голубые глаза просят, не умоляют, в них напряжение, но ужаса теперь нет. Загадочная, пугающая полуулыбка. Почему?

Клинок не шелохнулся.

«Будь терпелива», шептали ей голоса…

Она вновь показала, чтобы он убрал острие, без спешки, внушая ему взглядом, чтобы он подчинился. Его глаза сузились еще больше. С усилием они оторвались от ее лица и заметались по ее телу, но ее глаза неумолимо притягивали его взгляд к себе. Что он замышляет? Он настороженно опустил меч и ждал, готовый нанести удар.

Он стоял рядом с кроватью. Со спокойной неторопливостью ее руки начали расстегивать его рубашку, потом замерли. В свете лампы на его шее блеснул крест, ее крест. Неожиданность, с которой утраченное навсегда чудесным образом вернулось к ней, наполнила ее странным ликованием и, словно во сне, она смотрела, как ее пальцы коснулись его, чуть подрагивая. Непонятно почему, но ей доставило удовольствие то, что он взял этот крестик с собой и носит его – частица ее с ним навечно, как и частица его была навсегда с ней, – но даже крест, ее крест, не отвлек ее.

Она осторожно сняла рубашку с плеч, спустила вниз правый рукав, мягко стянула его через короткий меч, который он крепко сжимал, готовый в любой момент пустить в ход. Ее пристальный взгляд заскользил по нему, по ране на плече, только что зажившей, мускулистому телу. Вернулся к ране.

– Токайдо, – тихо произнесла она, не как вопрос, хотя он понял ее именно так.

– Хай, – пробормотал он. Он смотрел и ждал, задыхаясь от страсти. – Хай.

Снова блеснул крест.

– Канагава?

Он кивнул, едва дыша, зачарованный ею, и она с радостью убедилась, что была права с самого начала, и теперь, когда он стоял перед ней почти голый, она больше верила в успех плана, который поднялся из самых глубин ее и поглотил весь ее разум. Она протянула руку и коснулась пояса, все так же глядя ему в глаза, и почувствовала, как он чуть уловимо задрожал. Жаркий ток пробежал по ней при этой победе.

«Не бойся, – говорили голоса. – Продолжай…»

Ее пальцы нашли пряжку. Расстегнули ее. Пояс упал, ножны вместе с ним. Широкие штаны соскользнули на пол. Под ними он носил набедренную повязку. Стиснув зубы, он неимоверным усилием заставил себя стоять неподвижно, слегка расставив ноги, равномерно распределив на них вес тела, удары собственного сердца сотрясали его, глаза были прикованы к ее глазам.

«Продолжай, – шептали голоса, – не бойся…»

Вдруг образ его, запутавшегося в паутине, которую мириады поколений женщин до нее, беззащитных в такой же мужской западне, помогали ей ткать, неожиданно подстегнул ее решимость, все ее ощущения обострились, она как бы слилась с ночью, став ее частью, но при этом отдельной частью, и могла видеть словно со стороны себя и его. Ее пальцы развязали тесемку, и он предстал перед ней в первозданной наготе.

Она никогда не видела мужчину таким. Если забыть о ране, он был безупречен. Как и она сама.

Какое-то мгновение он еще продолжал сдерживать свою страсть, потом вся его воля улетучилась, он швырнул меч на постель и накрыл ее, но она захлопнулась под ним, словно устрица в раковине, и дернулась в сторону, он тут же отскочил назад, схватив меч прежде, чем до него могла бы добраться она, но она не сделала такой попытки, просто лежала рядом, глядя на него: он сидел на коленях, держа меч наготове – еще один фаллос, направленный на нее.

Все в той же круговерти сна и яви, она покачала головой, говоря ему, чтобы он положил меч, забыл о нем, лег рядом с ней.

– Не нужно спешить, – мягко сказала она, зная, что он не поймет слов, только жесты. – Ляг сюда. – Она показала ему куда. – Нет, будь нежен. – Она показала ему как. – Поцелуй меня… нет, не так жестоко… нежно.

Она показывала ему все, что хотела, что хотел он, устремляясь вперед, отступая. Скоро возбуждение охватило ее и тогда, когда они наконец соединились, она взорвалась, увлекая его на самую вершину и потом, вместе с собой, в пропасть.

Когда ее частое, прерывистое дыхание стало немного спокойнее и уши опять смогли воспринимать звуки извне, музыка все еще звучала, но далеко-далеко. Никаких звуков, которые говорили бы об опасности, только его дыхание, такое же прерывистое, как и ее собственное, тело легкое, идеально слившееся с ее телом. Словно было предназначено именно для нее. Вот этого она никак не могла понять – как или почему его тело казалось ей созданным именно для нее. Или как и почему могла она испытывать такое возбуждение, пережить такой экстаз. Он шевельнулся, размыкая объятия.

«Нет, – быстро сказали ей голоса, – удержи его, не позволяй ему двигаться, берегись, опасность еще не позади, не отступай от плана…»

Ее руки крепче сжали его.

Они проспали около часа, и когда она проснулась, он лежал рядом с ней, тихо дыша. Его лицо во сне было юным и безмятежным, одна рука крепко сжимала меч, другая касалась креста, который он носил с такой естественностью.

Это был мой самый первый подарок, говорила мне маман, я получила его в первый день своей жизни и не снимала с тех самых пор, только цепочка менялась. Он теперь его, или мой, или наш?

Его глаза открылись, и дрожь пробежала по ее телу.

В первый миг он не мог сообразить, где он, не сон ли все это, потом он увидел ее, все такую же прекрасную, все такую же желанную, все так же рядом с ним, ее странная полуулыбка омывала его с головы до ног. Завороженный, он протянул руку к ней, и она откликнулась на его прикосновение, чтобы слиться с ним снова, но теперь уже без ярости и спешки. Только чтобы продлить.

Потом, в совершенном полусне, он хотел сказать ей, как бесконечны были его Облака, Пролившиеся Дождем, как он восхищался ею и был благодарен ей, погруженный в глубокую печаль, оттого что должен был прервать ее жизнь, эту ее жизнь. Но не грустя о том, что его собственная смерть была близко. Теперь благодаря ей он умрет исполненный, ее смерть освятит справедливое дело Сонно-дзёи.

А, подумал он с внезапной теплотой, в ответ на такой дар, может быть, принести ей равный ему дар, самурайский дар, самурайскую смерть: никаких криков ужаса, в один миг жива, в другой – мертва. Почему бы нет?

Обретя с этим полный покой, сжимая в руке обнаженный меч, он позволил себе соскользнуть в черное пространство, не наполненное никакими сновидениями.

Ее пальцы коснулись его. Он тут же проснулся, готовый защищаться или нападать, крепко сжимая меч. Он увидел, как она показала на зашторенное, с закрытыми ставнями окно, приложив палец к губам. Снаружи приближался чей-то свист. Звук стал громче, потом начал затухать.

Она вздохнула, склонилась над ним, тесно прижалась, поцеловала в грудь, потом, так радостно, показала на часы на туалетном столике: четыре пятнадцать утра, и снова на окно. Она выскользнула из кровати и знаками дала ему понять, что он должен сейчас одеться и уйти и вернуться ночью, что ставни будут незаперты. Он замотал головой, притворяясь, что дразнит ее, и она подбежала к нему – тени и ее тело под прозрачной рубашкой привели его в восхищение – опустилась на колени подле кровати и зашептала, умоляя его:

– Пожалуйста… пожалуйста…

Его дух смутился. Никогда в жизни он не видел подобного выражения на женском лице, позволявшего видеть такую глубину страсти, которая была вне его понимания – он не знал слова «любовь», его не было в японском языке. Эта страсть, подобно высокой волне, накрыла его с головой, но не отвлекла от его решения.

Так легко изобразить согласие, готовность уйти, вернуться ночью. Пока он одевался, она была рядом с ним, помогая ему, отпуская его с неохотой, желая, чтобы он остался, заботясь о нем и защищая его. Приложив палец к губам, почти как девочка, она отодвинула занавеси, неслышно открыла окно, отперла ставни и украдкой выглянула наружу.

Воздух был чист. Тьма посерела перед рассветом. Небо в мелких облаках. Море спокойное. Она не услышала и не увидела никакой опасности, только вздохи волн на песчаном берегу. Вдоль Хай-стрит только редкие ниточки дыма напоминали о пожарах. Кругом ни души, Поселение мирно спало.

Он встал позади нее и понял, что момента лучше не будет. Его рука подняла клинок, костяшки пальцев побелели. Но он не нанес удар, потому что, когда она повернулась к нему, нежность и тревога за него, читавшиеся на ее лице, лишили его решимости, это и та страсть, которая все еще владела им. Она быстро поцеловала его, потом высунулась снова и посмотрела в обе стороны, чтобы убедиться, что все спокойно.

– Нет, пока нет, – тревожно прошептала она, заставляя его подождать, ее рука на его талии.

И когда она была уверена, она снова повернулась к нему еще раз поцеловала его, потом показала, что ему нужно торопиться. Он молча перешагнул через подоконник, и как только он оказался в саду, она захлопнула ставни, запор, клацнув, встал на место, и тишину ночи прорезал ее сумасшедший вопль:

– Помогииииитеееее…

Ори был парализован. Но лишь на мгновение. В слепой ярости он вцепился в ставни, ее непрекращающиеся крики и сознание, что его одурачили, привели его в исступление. Пальцы, превратившиеся в когти, распахнули одну ставню, почти сорвали ее с петель. В эту секунду первый из французских часовых выбежал из-за угла с ружьем наизготовку. Ори увидел его и среагировал первым, он выхватил «дерринджер» и нажал на курок, но промахнулся с обоих стволов, потому что раньше никогда не стрелял; пули царапнули кирпичную стену и с визгом улетели в ночь.

Часовой не промахнулся ни в первый раз, ни во второй, ни в третий, и у себя в комнате Анжелика, скорчившись у стены и зажав уши руками, возликовала. Одинокая, не знающая, что думать, что делать, не соображающая, плачет она или смеется, он поняла только одно: она победила, и теперь она в безопасности и отомщена. И все это время ее внутренние голоса ликовали вместе с ней: «Ты победила, умница, ты была чудесна, изумительна, ты великолепно довела свой план до конца, теперь ты в безопасности, он больше не страшен тебе, ты освободилась от него навсегда!»

– Навсегда? – всхлипнула она.

«О да, ты жива, он мертв, конечно, за все нужно платить, но не переживай, не бойся…»

Платить? Что… О боже, я забыла про крест, мой крест все еще у него!

Посреди нарастающего шума и беготни снаружи и громовых ударов в ее дверь из коридора ее начала бить дрожь. Яростная и неукротимая.

27

Пятница, 7 ноября

Днем фрегат Ее Величества «Жемчужина» возвратился из Эдо. Он шел под всеми парусами и, появившись в оживленной гавани Иокогамы, стремительно полетел к месту своей обычной стоянки. Флаг сэра Уильяма развевался на топе мачты, другие сигнальные флажки немедленно требовали к борту его катер, но они оказались лишними, поскольку его баркас уже ждал на рейде; рядом с ним покачивался паровой катер Струана – Джейми нетерпеливо поглядывал на фрегат с кормы. Все на берегу, кто заметил «Жемчужину», остановились посмотреть, удастся ли ее капитану справиться со своим высокомерным броском, порывистый ветер и высокая скорость под парусами делали его маневр весьма рискованным. Носовая волна была высокой, море чистым. В последнюю секунду корабль развернулся против ветра и встал, дрожа всем корпусом; его бушприт оказался точно над буем, отмечавшим место стоянки, как раз с подветренной стороны. Тут же опрятно одетые матросы сбросили веревочные канаты на швартовочную тумбу, закрепив судно, пока другие карабкались наверх, чтобы свернуть паруса.

Совсем не плохо, с гордостью подумал Джейми, потом крикнул:

– Полный вперед, подойти к борту. – Он должен был первым успеть к трапу, чтобы перехватить сэра Уильяма, как приказал Малкольм. – Быстрее, Тинкер, ради Христа!

– Есть, слушаюсь, сэр-р. – Тинкер, рулевой Струана, улыбнулся беззубой улыбкой, уже открыв дроссели на полную мощность. Он был старым моряком, седеющие волосы были заплетены сзади в короткую косичку, тело покрывала татуировка, раньше он служил помощником боцмана на одном из их клиперов. Тинкер с ревом промчался мимо восьмивесельного катера сэра Уильяма к досаде его матросов, добродушно выпустил в их сторону длинную струю черной от табака слюны, показал им торчащий средний палец и в гордом одиночестве подвалил к борту фрегата. Джейми вспрыгнул на трап. На главной палубе он приподнял шляпу, приветствуя дежурного офицера, гардемарина со свежим лицом.

– Разрешение ступить на борт, послание для сэра Уильяма.

Гардемарин вернул приветствие.

– Разумеется, сэр.

– В чем дело, Джейми, что там, черт побери, стряслось на этот раз? – крикнул сэр Уильям с капитанского мостика; рядом с ним стояли Филип Тайрер и капитан Марлоу.

– Прошу прощения, сэр, в Поселении поднялась некоторая сумятица, и мистер Струан подумал, что мне следует ввести вас в курс дела со всеми деталями.

– Вы можете воспользоваться моей каютой, сэр Уильям, – предложил Марлоу.

– Благодарю вас. Вам лучше пройти туда вместе со мной, в конце концов, вы «адмирал, командующий нашей морской обороной», хотя бы и временно.

Марлоу рассмеялся.

– Что что, а уж адмиральское жалованье мне бы никак не помешало, сэр, если уж не сам чин, хотя бы и временно.

– Кто бы из нас от него отказался! Пойдемте, Филип, вы тоже. – Они последовали за ним, Марлоу последним. Перед тем как покинуть мостик, он подозвал к себе своего старшего помощника.

– Машинному отделению поднять пар, все пушки вычистить, смазать, приготовить к бою, команде приготовиться занять боевые места.

Они расселись в небольшой, спартанского вида каюте на корме с койкой, отдельным гальюном и столом для карт.

– Итак, Джейми?

– Во-первых, сэр Уильям, тайпэн и все торговцы хотят поздравить вас с успехом, достигнутым на встрече.

– Благодарю вас. Что за сумятица?

– Возникли неприятности: сегодня рано утром какой-то джаппо попытался вломиться в спальню Анжелики во французской миссии, часовые стреляли в него, убили наповал. Доктор Хоуг и доктор Бабкотт бы…

– Боже милосердный, она пострадала? Он коснулся ее?

К их обдегчению Джейми покачал головой.

– Нет, сэр, она сказала, что услышала, как он возился со ставнями, и начала кричать во все горло и…

– Так, значит, там все же был кто-то, в тот, прошлый, раз! – вырвалось у Тайрера. – А вовсе не ветер гремел ставнями!

– Мы все склоняемся к тому же мнению. – Джейми быстро продолжал: – Вызвали Бабкотта и Хоуга. Она была в шоке, он не причинил ей вреда, как я уже говорил, но ее всю трясло. Они осмотрели убитого, и Хоуг тут же заявил, что это был тот самый джаппо, которому он сделал операцию в Канагаве… – Филип Тайрер охнул, и Марлоу бросил на него быстрый взгляд. – … он же, как мы подозреваем, был одним из убийц Кентербери, и он же мог быть тем джаппо в нашей миссии в Канагаве, которого тогда пытались поймать капитан Марлоу и Паллидар.

– Черт возьми меня совсем! – Сер Уильям посмотрел на Тайрера, который сидел с белым лицом. – Как вы думаете, вы могли бы узнать его, Филип?

– Не знаю, не думаю. Малкольм, возможно, смог бы, я не знаю.

Разум сэра Уильяма подгонял его вперед: если это тот самый человек, тогда получается, что оба предполагаемых убийцы мертвы, и каким образом это может повлиять на наше требование о компенсации?

– Французская миссия, да? Поразительно, как это они подстрелили этого негодяя, охрана у них и в лучшие времена была поставлена просто ужасно, а из ружей они стреляют еще хуже. Но почему этот человек оказался там, он охотился за ней или что?

– Мы не имеем представления, сэр. Оказалось также, что он католик – по крайней мере, на нем был крест. Ко…

– Это любопытно! Но… но погодите-ка, Анжелика там? Я почему-то думал, что она переехала назад в факторию Струана.

– Так оно и было, но ее покои пострадали при пожаре. Я забыл упомянуть, после землетрясения, сэр, у нас вспыхнул небольшой пожар, у нас и также у Норберта. Фра…

– Жертвы есть?

– Нет, сэр, благодарение Богу, ни у нас, ни где-то еще в Поселении, насколько нам известно. Французы предложили приютить ее у себя, но…

– А Малкольм Струан тоже там ночевал?

Джейми вздохнул от этих постоянных вопросов.

– Нет, сэр, он ночевал у нас в фактории.

– Получается, что здание не слишком пострадало.

– Нет, сэр, к счастью, нет. И во всем Поселении особых разрушений нет, хотя Норберт потерял большую часть своего верхнего этажа.

– Ну, это должно было доставить вам удовольствие. Значит, девушка цела и невредима, злодей мертв, так из-за чего же шум?

– Я как раз пытался рассказать вам, сэр, – сказал Джейми и торопливо продолжил, не давая теперь сэру Уильяму прерывать его постоянными вопросами. – Кое-какие олухи из Пьяного Города, поддержанные, к стыду своему вынужден заметить, некоторыми нашими торговцами из тех, что поглупее, решили, что каждый джаппо в деревне виноват в случившемся, поэтому пару часов назад собралась толпа и начала избивать всех, кого им удавалось найти, на шум сбежались самураи, у которых только что дым из ушей не валил, войска и флотские ребята вышли против них, так что теперь они стоят там друг напротив друга, обе стороны вооружены, к обеим прибывают подкрепления и настроение у всех портится с каждой минутой. Часть нашей кавалерии тоже там, генерал взял на себя командование, он нахохлился, как петух, и собирается устроить нечто вроде атаки Летучей Бригады при Балаклаве.

Чертов идиот, подумал сэр Уильям.

– Я немедленно отправляюсь на берег.

– Я пошлю с вами отряд морских пехотинцев, сэр, – сказал Марлоу. – Вестовой!

Дверь каюты открылась в ту же секунду.

– Слушаю, сэр?

– Капитана морской пехоты и десять человек пехотинцев с сигнальщиком к трапу главной палубы. Быстро! – Потом к Джейми: – Где разыгрались волнения, точное место?

– У южной окраины деревни, рядом с Ничейной Землей.

– Сэр Уильям, я буду стоять наготове. Если что, воспользуйтесь моим сигнальщиком и вы можете приказать открыть заградительный огонь.

– Благодарю вас, но я сомневаюсь, что нам понадобится поддержка с моря.

Джейми сказал:

– Другая проблема заклю…

– Когда будем в катере. – Сэр Уильям был уже на полпути к главной палубе. – Мы сядем в ваш, он быстроходнее. Держите курс на причал Пьяного Города.

Через считанные мгновения катер Струана несся вперед на полной скорости, морские пехотинцы сгрудились на корме, сэр Уильям, Джейми и Тайрер расположились с относительным комфортом в каюте в средней части.

– Ну, Джейми, вы говорили о еще одной проблеме?

– Речь пойдет о не слишком ручном самурае мистера Тайрера, Накаме. – Джейми бросил короткий взгляд на Филипа. – Часть толпы набросилась на него, но он вырвался, раздобыл где-то какие-то мечи и начал обороняться, подрезал одного пьянчугу, австралийца, но не сильно, и, наверное, прикончил бы остальных, если бы они не разбежались. Некоторые из них достали пистолеты, бегом вернулись и едва не разнесли его в клочья, поэтому он отступил и укрылся в дервенской лавке. Мы думаем, с ним там могут быть еще самураи, и там собралась примерно дюжина маньяков, они окружили дом и готовятся линчевать его.

Сэр Уильям открыл рот от возмущения.

– Толпа линчевателей? Здесь, у меня?

– Да, сэр. Я пытался уговорить их оставить его в покое, но они просто послали меня… Изначально Накама был не виноват, сэр Уильям, я видел его на Хай-стрит, в чем в чем, а уж в этом я уверен.

– Хорошо, – произнес сэр Уильям, не разжимая зубов. – По счастью, у нас один закон для богатых и для бедных и для всякого, кто находится под нашей защитой. Если его линчуют, мы линчуем линчевателей. Я устал от Пьяного Города, этого отребья и их дурацкой чепухи. До прибытия назначенных сюда бобби из Лондона, мы образуем свою собственную полицию. Я – начальник. Джейми, вы будете временным заместителем начальника полиции вместе с Норбертом, таким же заместителем – тоже временным.

– Ни за что на свете, сэр Уиль…

– Тогда останется один Норберт, – сладко проговорил сэр Уильям.

– Черт подери, ну хорошо, – согласился Джейми, очень недовольный. Он понимал, что берется за неблагодарную работу. – Норберт, говорите? Вы слышали уже о Норберте и тайпэне?

– А что с ними такое?

Джейми рассказал ему о ссоре и о вызове.

– Ставят пять к одному, что они тайком встретятся как-нибудь на рассвете, и один из них кончит очень-очень мертвым.

Сэр Уильям возвел глаза горе и сказал устало:

– Стоило мне отлучиться на три дня, и все полетело к чертям. – Он ненадолго задумался. – Филип, вы прикажете им обоим завтра первым делом явиться ко мне в кабинет. – Тон его голоса изменился, и Тайрер и Макфей поморщились, настолько он стал ядовитым: – Намекните обоим заранее, что им будет лучше набраться разума, укоротить норов, внимательно выслушать и принять за руководство мои смиренные пастрыские наставления. Рулевой! Разгоните же вы эту чертову посудину, ради самого Господа!

– Есть, есть, сэр-р…

– Вы захватили мой портфель, Филип?

– Да, сэр. – Филип возблагодарил Небо, что не забыл это сделать.

Хирага смотрел сквозь щели в забаррикадированной двери дома-лавки сеи на орущих, злобных людей, вооруженных мушкетами и пистолетами. Пот тек по его лицу. Он задыхался от гнева и был изрядно напуган, хотя и скрывал это от других. Кровь из легкой раны в спине пятнала его рубашку – он скинул свой сюртук еще тогда, когда вбежал сюда, чтобы найти какие-нибудь мечи. Сёя, нервничая, стоял рядом с ним безоружный, если не считать остроги для ловли рыбы – только самураи могли носить оружие, ослушание каралось смертью.

Вместе с ними в ловушке оказался седеющий асигару, пеший солдат, который смотрел на Хирагу с благоговением и недоумением: с благоговением потому, что никогда не видел, чтобы кто-то так умел владеть мечом, и потому что юноша явно был сиси; с недоумением потому, что он был в одежде гайдзинов, отрастил волосы, как у них, и, судя по всему, жил с ними в Поселении, однако тоже подвергся этим беспричинным нападениям.

Вонючие гайдзины, думал он, велика беда: бака ронин попытался ограбить дом, да и то неудачно – всякому ясно, что убитый был просто вором-ронином и вовсе девушка была ему не нужна, какой цивилизованный человек станет желать хоть одну из них? Этого глупца справедливо убили за его нахальство, никто не пострадал, так к чему все эти избиения? Бака гайдзины!

– Можно ли выбраться через задний выход? – спросил он.

Сея покачал головой, лицо его было пепельно-серым. Такие большие беспорядки возникли впервые, никогда еще столько гайдзинов не буйствовало сразу. И он оказался в беде по самое горло: разве не дал он приют этому сиси? Даже тот сумасшедший ронин побывал в его доме, а он не доложил о них, как был обязан сделать – не только о них, но о любых незнакомцах?

– Теперь нам не миновать расследования бакуфу, – простонала его жена час тому назад, – нас непременно вызовут к ним давать показания. Блюстители закона все еще не ушли. Мы потеряем все, включая наши головы, Наму Амида Буцу! – Она с их старшей дочерью покупала овощи на рынке, когда первая толпа пронеслась по деревне, выкрикивая угрозы, переворачивая лотки и ящики, с руганью набрасываясь на покупателей и толкая их, и они в панике прибежали домой.

– Прошу прощения, господин, – сумел выговорить сёя, – мы окружены, на той улице тоже стоят гайдзины.

Помимо дюжины человек, осадивших их, большая часть жителей Поселения собралась по обе стороны Ничейной Земли. Многие пришли туда сначала просто поглазеть и позабавиться от нечего делать, но теперь и они взбудоражились, слушая крики кучки зачинщиков, требовавших мести. Позади них на главной улице деревни стояли два десятка самураев с Северных ворот, охранявшие деревню. Перед ними выстроились самураи с Южных ворот. Никто из самураев не обнажил мечей, но все держали руки на рукоятках, офицеры впереди. То же самое можно было сказать и о противостоящих им войсках: солдаты держали ружья наготове, дюжина кавалеристов сидела в седлах, ожидая приказа, генерал был тут же – все уверенно и шумно напрашивались на драку.

Снова старший японский офицер прокричал поверх общего гама, чтобы гайдзины расходились, и снова генерал повелительно крикнул, вызвав одобрительный рев толпы, что приказывает самураям разойтись. Ни одна сторона не понимала другую, да и не стремилась понять.

Хирага едва мог слышать генерала среди криков на английском и японском. Идиот, подумал он, кипя от злости, но все же не такой идиот, как этот сумасшедший Ори. Хорошо, что его убили, очень хорошо! Глупо было делать то, что он сделал, ничего из этого не вышло, кроме беды, глупо! Мне следовало бы убить его еще тогда, когда я поймал его с крестом на шее, или в тоннеле.

Когда ее крики о помощи нарушили тишину ночи и сразу вслед за ними раздались ружейные выстрелы, он и Акимото прятались в переулке рядом с факторией Струана, устало ожидая появления Ори, надеясь перехватить его; они не видели, как Анжелика перешла во французскую миссию, поэтому полагали, что он где-то поблизости, может быть, даже внутри фактории.

В суматохе, которая последовала за этим, они слились с толпой полуодетых мужчин, стекавшихся к миссии; оба были в рабочей одежде поденщиков и никто не обратил на них внимания.

С изумлением Хирага и Акимото увидели, что сюда же прибыли оба доктора, а потом, через некоторое время, тело Ори выволокли на свет. Хирага тут же сделал знак Акимото, и они нервно скользнули обратно в ночь. Едва они добрались до своего убежища в деревне, как Хирага взорвался:

– Пусть Ори возродится в следующей жизни смердящим гайдзином, а не самураем! Его глупость растревожит осиное гнездо. Немедленно возвращайся в Ёсивару, воспользуйся тоннелем и спрячься там, пока я не пришлю кого-нибудь или сам не приду тебя разыскать.

– А ты?

– Я теперь один из них, – ответил он с кривой улыбкой. – Тайра мой заступник, как и глава всех гайдзинов, все знают это, поэтому мне ничего не грозит. – Но я ошибся, с досадой подумал он. Настроение гайдзинов снаружи стало еще более воинственным.

Пару часов назад, как только «Жемчужина» появилась на горизонте, он вышел из деревни и зашагал по Хай-стрит к британской миссии с целым листом переведенных фраз, которые Тайрер попросил подготовить к его возвращению. Он шел, погруженный в свои мысли, ему не терпелось поскорее услышать из первых рук о встрече в Эдо, как вдруг перед ним замелькали перекошенные от ярости лица гайдзинов, и он, вздрогнув, посмотрел вокруг себя.

– Это Тайреров джаппо…

– Он же вроде тоже самурай…

– Эй, обезьяна, твоя самурай, хейа…

– Он точно похож на того сукина сына…

– Господи Иисусе, а ведь верно… и волосы также подстрижены…

– Мы тебе покажем, как лезть к нашим женщинам…

Без предупреждения кто-то толкнул его в спину, сбив с ног. Цилиндр покатился с его головы и под громкий хохот был втоптан в грязь. Остальные принялись пинать его, налетая в спешке друг на друга. Это дало ему секундную передышку, и, используя свою молодость и превосходство в силе и ловкости, он поднялся на ноги, прорвался сквозь них и бросился бежать. Они тяжелой трусцой пустились за ним в погоню.

По переулку рядом с факторией Струана он добежал до деревни, самурайская стража спешила сюда же от ворот с обеих сторон, чтобы выяснить, что проиходит. Другие люди отрезали его от дома, где он скрывался с Акимото и где он спрятал свой револьвер, поэтому он влетел в лавку сеи, схватил первые попавшиеся под руку мечи и, круто обернувшись, напал на своих преследователей. Его неистовая атака застала их врасплох, они бросились врассыпную, трое упали, одного из них он ранил, остальные отбежали подальше. Откуда-то из глубины улицы раздался выстрел из мушкета, пуля пролетела мимо, не задев его, отовсюду стали стекаться все новые вооруженные люди, и в начавшейся потасовке, где самураи перемешались с гайдзинами, его и каким-то образом очутившегося рядом асигару оттеснили назад в лавку.

Грохнул выстрел, трое японцев пригнулись, и прилетевшая ниоткуда пуля разбила красивую вазу. В задней части дома тихо плакал ребенок, но на него тут же шикнули, и он замолчал.

Крики снаружи стали громче. Ланкчерч, изрядно нагруженный и в обычном для себя полуденном коньячном тумане, проревел:

– Давайте подожжем их… выкурим этих ублюдков…

– Ты спятил? Все Йокопоко может заго…

– Выкурим их, клянусь Господом! У кого есть спички?

Когда катер Струана стукнулся бортом о причал Пьяного Города, все высыпали из него и побежали к площади, морские пехотинцы впереди. Они увидели спины самураев, стоявших напротив этой части толпы. Капитан тут же приступил к осуществлению их плана. По его команде его люди образовали клин, держа ружья наготове, и ринулись вперед в просвет между двумя стенками, а потом повернулись, угрожая острием жителям Пьяного Города, которые попятились и разделились на две группы, встревоженно крича. Тайрер подбежал к самурайскому офицеру, которого так же встревожило неожиданное появление хорошо обученных, дисциплинированных солдат, поклонился и громко крикнул по-японски:

– Пожалуйста, господин, все люди стоять здесь спокойно, пожалуйста, приветствовать мой господин, повелитель всех гайдзинов.

Ошеломленный самурай механически ответил на поклон Тайрера, и, когда он выпрямился, сэр Уильям, раскрасневшийся после непривычной для него пробежки, остановился на мгновение и повернулся к нему лицом. Тайрер тут же поклонился ему, крикнув: «Кэрэй!» Офицер и все его люди подчинились, сэр Уильям поклонился в ответ, и к самураям снова вернулось самообладание.

Не медля ни секунды, сэр Уильям повернулся и вошел в клин, который медленно продвигался вперед, тех, кто стоял к ним ближе всех, морские пехотинцы отпихивали ружьями.

– С дороги! Назад… назад! – кричал молодой капитан, его железы выбрасывали в кровь все новые и новые порции адреналина.

Он шел позади самого острия клина и, когда ему показалось, что дорогу им очищают недостаточно быстро, крикнул: – Примкнуть штыки!

Как один человек, морские пехотинцы отступили на два шага, примкнули штыки и наставили их на толпу. Каждый из них выбрал себе мишень, каждый превратился в стальной зубец готовой закрутиться смертоносной машины, которая была известна на весь мир и всему миру внушала страх.

– Приготовиться к атаке!

Сэр Уильям, Тайрер и Макфей затаили дыхание. Вместе со всеми остальными. Мгновенная тишина. Потом злой дух, живущий в любой толпе, бесследно растаял, и она рассыпалась на отдельных людей, которые бросились бежать во все стороны.

Капитан не стал ждать.

– Ружья к ноге, следовать за мной! – Он бегом повел свой маленький отряд к деревне, где собрались большинство торговцев, солдаты, дюжина кавалеристов и самураи – все они пока не замечали сэра Уильяма и его морских пехотинцев.

Вновь был образован клин, но когда они приблизились сзади к орущей массе, до них донесся голос генерала, кричавшего:

– В последний раз приказываю вам разойтись или я вышвырну вас… – Голос потонул в реве толпы, которая явно была готова взорваться. Капитан решил, что времени терять нельзя.

– Стой! Один выстрел поверх голов, Огонь!

Залп мгновенно сдул с толпы шум и ярость, и все тут же посмотрели в их сторону, даже драгуны, которых он застал врасплох, как и всех остальных. Кто-то круто обернулся, кто-то пригнулся, и в полной тишине сэр Уильям, красный от гнева, вышел на пространство, разделявшее враждующие стороны. Дальше по улице Ланкчерч и остальные замерли, словно громом пораженные. Ланкчерч держал в руке вторую зажженную тряпку, готовясь бросить ее вслед за первой, которая уже горела на веранде у деревянной стены дома, пламя разрасталось. При виде сэра Уильяма и морских пехотинцев вся компания брызнула в боковые улочки и стремглав понеслась назад к дому.

Все глаза были устремлены на сэра Уильяма. Он покрепче насадил на голову цилиндр и достал из кармана лист бумаги. Громким скрежещущим голосом он начал:

– Я зачитываю вам закон Ее Величества об охране общественного спокойствия и порядка: если данное незаконное собрание не разойдется немедленно, каждый мужчина, женщина или ребенок подлежит аресту… – Его следующих слов не было слышно из-за поднявшегося ропота и проклятий, однако толпа в ту же секунду начала таять.

Закон об охране общественного спокойствия и порядка 1715 года был принят парламентом после якобитского восстания, которое удалось подавить одной только безжалостной жестокостью. Новый закон был призван пресекать на месте любые противозаконные проявления недовольства. Он давал магистратам и мировым судьям право и вменял в обязанность зачитывать данный Акт любой группе людей, если в ней было более двенадцати человек и она представляла собой угрозу спокойствию в королевстве; собравшихся закон обязывал выслушать и подчиниться. Любой, кто оставался на месте по прошествии трех четвертей часа, подлежал немедленному аресту, заключению в камеру и, при доказанной вине, приговаривался либо к смертной казни, либо к пожизненной высылке по желанию Ее Величества.

Сэру Уильяму не пришлось дочитывать документ до конца. Улица опустела, остались только солдаты, генерал и самураи.

– Филип, поговорите с ними, скажите, чтобы, пожалуйста, шли домой. – Он мгновение наблюдал, как Филип подходит к ним, кланяется, как офицер кланяется в ответ. Славный парень, подумал он, потом повернулся и холодно посмотрел на генерала, раскрасневшегося и в поту.

– Доброе утро, Томас.

– Доброе утро, сэр. – Генерал отдал честь. Безукоризненно четко, но лишь потому, что вокруг были солдаты.

Сэр Уильям не стал приподнимать в ответ свой цилиндр. Боже, какой идиот, думал он.

– Приятный денек, ну? – небрежно проговорил он. – Предлагаю вам отпустить своих солдат.

Генерал сделал знак офицеру-кавалеристу, который втайне был очень доволен, что сэр Уильям появился вовремя, зная не хуже него, что японцы ни в чем не виноваты и что ему давно следовало бы дать приказ своим всадникам оттеснить толпу торговцев назад. Ну и сброд, подумал он, просто толпа распоясавшихся подонков.

– Сержант! – крикнул он. – Всех людей назад в казармы, потом разойтись. Исполняйте!

Солдаты начали строиться. Тайрер поклонился самурайскому офицеру в последний раз, весьма довольный собой, потом стал наблюдать, как они засеменили вдоль по улице к своим Северным воротам.

– Чертовски эффектная картина, Филип, вы здорово управились, – сказал Джейми Макфей.

– О? Да я как будто ничего и не сделал, – ответил Тайрер, изображая робкую застенчивость.

Джейми Макфей фыркнул. Он был в поту, сердце колотилось в груди, все это время он был уверен, что вот сейчас кто-нибудь нажмет на курок или выхватит меч.

– Черт, я уже думал нам конец. – Он бросил взгляд на сэра Уильяма, тот был погружен в односторонний разговор с генералом, который теперь побагровел еще больше. – Крошка Вилли задает перцу этому недоумку, – тихо произнес он с улыбкой. – Вот ведь дубина!

– Он… – Тайрер не договорил, их внимание привлек шум на улице. Самураи со всех ног бежали к одной из лавок на восточной стороне, которая была объята пламенем. – Боже милостивый, это же дом сеи… – В следующую секунду он уже бежал, Макфей – за ним по пятам.

Несколько самураев прыгнули на веранду и начали сбивать огонь, пока остальные торопились к большим бочкам с водой и кольцом ведер, которые стояли через определенные промежутки по всей деревне как раз на случай такой опасности. К тому времени, когда Тайрер и Макфей добежали до дома, пожар уже был почти потушен. Еще полдюжины ведер воды и последние языки пламени зашипели и погасли. Наружная стена лавки сгорела полностью. Внутри они увидели сею и рядом с ним асигару, пешего солдата. Оба они тут же вышли на веранду. Сея опустился на колени и поклонился, асигару поклонился. Они пробормотали слова благодарности. К изумлению Макфея, Хирага, человек, которого он и Тайрер знали только как Накаму, бесследно исчез. Но прежде чем кто-то из них успел открыть рот, офицер начал допрос сеи и пешего самурая.

– Как начался огонь?

– Чужеземец бросил в стену горящую тряпку, господин.

– Собачье дерьмо, все они! Ты составишь донесение и объяснишь причину этих беспорядков. К завтрашнему дню, сёя.

– Слушаюсь, господин.

Офицер, мужчина тридцати с небольшим лет с отметинами оспы на лице, прищурившись, заглянул в лавку.

– Где второй?

– Господин?

– Второй человек. Японец, которого загнали сюда гайдзины, – раздраженно произнес он. – Отвечай быстрей!

Асигару почтительно поклонился.

– Прошу простить, господин, здесь больше никого не было.

– Я отчетливо видел, как он вбежал сюда, он был при мечах. – Он повернулся к своим людям. – Кто видел его? – Все они смущенно посмотрели на него и покачали головами. Его лицо покраснело. – Обыскать дом немедленно! – Обыск был тщательным, но нашли только семью сеи и его слуг. Их выгнали на веранду, где они попадали на колени, поклонились и остались сидеть на коленях. Они отрицали, что видели кого-нибудь. Короткое замешательство, потом Тайрер и Макфей, потеряв от изумления дар речи, увидели, как офицер вдруг вышел из себя и напустился на семью сёи.

Асигару и воины стоически вытянулись по стойке смирно и замерли, как изваяния, все остальные уткнулись головами в землю, дрожа, пока он осыпал их ругательствами. Без всякого предупреждения офицер подступил к асигару и наотмашь хлестнул его по лицу тыльной стороной ладони. Тот остался стоять неподвижно, изо всех сил пытаясь сохранять бесстрастное выражение под обрушившимся на него градом ударов и обвинений. Офицер что-то крикнул пронзительно, сёя мгновенно поднялся на ноги и встал рядом, не делая никаких попыток уклониться, пока самурай в исступлении бил и его по лицу с той же жестокостью; женщины и дети против воли морщились при каждом ударе, но головы не поднимали.

Расправа прекратилась так же внезапно, как и началась. Оба человека низко поклонились, лица их побагровели и опухли. Сея снова опустился на колени. Офицер церемонно поклонился в ответ, ярость его пропала бесследно. Его люди построились, и он повел их к Северным воротам, словно все произошедшее только что было самым обычным делом на свете. Через несколько секунд, когда это правильно было сделать, сёя встал, женщины и дети вошли в дом, а он начал руководить восстановлением стены. Жители деревни вернулись к прерванным делам.

– Какого дьявола все это значило? – спросил Макфей.

– Не знаю, – ответил Тайрер. Оба были потрясены увиденной жестокостью и той апатичной безропотностью, с которой она принималась. – Я разобрал лишь отдельные слова – похоже, это связано с Накамой, кажется, все они заявили, что его здесь не было.

– Но это невозможно… Я точно знаю, что он был в этой хижине. Я сам его видел. – Макфей промакнул вспотевший лоб. – Кроме того, зачем было сносить все это от того ублюдка? Он же сумасшедший. И поглядите на них теперь: ведут себя так, будто ничего не случилось. Почему?

– Не знаю… Может быть, Накама сумеет объяснить. – Тайрера передернуло. – Одно вам скажу. Будь я проклят, если захочу оказаться в их власти. Хоть когда-нибудь.

– Привет, Эйнджел, как ты себя чувствуешь?

– Здравствуй, дорогой, я, мне гораздо лучше, спасибо. – Анжелика тускло улыбнулась вошедшему Струану. Он закрыл за собой дверь. Она сидела опершись на подушки в своей спальне во французской миссии; полдень давно прошел, и солнце мягко заглядывало в окно, оставляя на занавесях тень часового, постоянно находившегося теперь снаружи.

Ранним утром, когда Струан примчался – приковылял – к ее постели, она отказалась переезжать, сколько он ее ни уговаривал, владея собой достаточно хорошо, чтобы не забыть: ей во что бы то ни стало нужно остаться здесь, потому что сегодня вечером Андре Понсен доставит лекарство, которое очистит ее ото зла. Нет, не зла, да, зла, хотелось кричать ей, Андре очистит меня ото зла, которое я ношу в себе, и ото зла, которое я совершила.

– О, Mon Dieu, Малкольм, со мной все в порядке и я не хочу переезжать!

– Пожалуйста, не плачь, дорогая, прошу тебя.

– Тогда оставь все как есть, Малкольм. Все в порядке, я в полной безопасности, я всегда была в безопасности, и доктор Бабкотт дал мне что-то, чтобы унять эту дрожь, не правда ли, доктор?

– Правильно, Малкольм, – кивнул Бабкотт, – и, пожалуйста, не волнуйтесь, с Анжеликой все в совершенном порядке, проснувшись, она будет здорова-здоровехонька. Лучше не тревожить ее сейчас. Не переживайте.

– Но я, черт подери, как раз переживаю!

– Вечером, возможно, ей можно будет вер…

– Нет, – всхлипнула она, и слезы побежали по ее щекам, – не сегодня, может быть, завтра.

Хвала Создателю за слезы, снова подумала она, глядя, как Малкольм приближается к ее кровати, зная, что это Небом посланное оружие против мужчин, почитавшееся всеми за слабость, было могучим щитом. Его улыбка была радостной, но она заметила темные круги у него под глазами, что показалось ей странным, и почувствовала в нем усталость.

– Я забегал сегодня еще раз, но ты спала, и я не захотел тебя беспокоить.

– Ты никогда не смог бы меня побеспокоить. – Его тревога за нее, его любовь была так открыта, так глубока, что ей пришлось стиснуть зубы, чтобы сидеть тихо и не выпалить ему беспомощно всей правды. – Не треовжься, мой самый дорогой, скоро все будет чудесно, я обещаю.

Он сел в кресло рядом с кроватью, рассказывая ей о едва не поднявшемся бунте и о том, как быстро сэр Уильям сумел остановить его. – Он во многом хороший человек, – говорил он ей, думая про себя: но не во всем. Его и Норберта предупредили, что завтра утром им обоим надлежит предстать перед ним. Они тотчас тайно встретились:

– Крошке Вилли нечего совать сюда свой чертов нос, – согласился Норберт с язвительной миной, – пусть у него голова болит о японцах и о том, как поскорее вернуть флот! Послушай, этот грабитель, я слышал, ты опознал в нем одного из убийц старины Кентербери, второго ублюдка с Токайдо?

– Нет. Я думаю, это был кто-то другой, хотя у него действительно огнестрельная рана. Хоуг сказал, что именно его он оперировал в Канагаве.

– Почему он оказался у ее окна, а?

– Не знаю… это странно. Просто хотел что-нибудь украсть, наверное.

– Странно, что и говорить. И католик к тому же. Странно…

Струан увидел, что Анжелика ждет, когда он продолжит, и спросил себя, не следует ли ему сейчас открыто обсудить с ней этот предмет, все почему, связанные с этим человеком, узнать, что думает она, поделиться своими соображениями, но она выглядела такой хрупкой, такой беззащитной, что он решил дождаться другого дня и другого раза – поганец мертв, кем бы он ни был, и дело с концом.

– Когда я вернусь после ужина, я принесу последний выпуск «Иллюстрейтед Лондон ньюс», там есть огромная статья о новинках лондонской моды…

Анжелика слушала его вполуха, избегая смотреть на часы на каминной полке, которые с тихим изящным «тик-так» отсчитывали минуты. Андре сказал ей, что вернется из Ёсивары около девяти часов, что она должна приготовить к этому времени чайник теплого зеленого чая и что-нибудь сладкое закусить, потому что состав может иметь очень неприятный вкус. А также несколько полотенец, и было бы лучше всего, если она не станет принимать больше снотворного настоя Бабкотта.

Она взглянула на часы. Шесть сорок пять. Как долго тянется это ожидание, подумала она, начиная волноваться. Тогда внутренние голоса ожили снова. «Не тревожься, – шептали они, – часы пролетят быстро, а потом ты будешь свободна, не забывай, что ты победила, Анжелика, ты была такой храброй, такой умной, ты сделала все как нельзя лучше; не тревожься ни о чем, ты осталась жить, а он умер, и это был единственный способ, которым ты, или любая женщина, могла сохранить себе жизнь; скоро ты станешь свободна, от него, от этого, и все, что было раньше, останется в памяти лишь как дурной сон…»

Я стану свободна, слава Богу, слава Богу.

Чувство пьянящего облегчения нахлынуло на нее. Она улыбнулась ему.

– Как ты красиво выглядишь, Малкольм. Твой вечерний костюм безупречен.

Теплота ее голоса в одно мгновение заставила его забыть о своем мрачном настроении, сплошной ужас окружал его со всех сторон – кроме нее. Он просиял.

– Ах, Эйнджел, если бы не ты, моя голова, наверное, разлетелась бы на куски. – Сегодня он очень долго и тщательно выбирал подходящий шелковый костюм и полусапоги из мягчайшей оленьей кожи, снежно-белую рубашку с оборками и белый же галстук с рубиновой заколкой, которую отец подарил ему на его последний, двадцатый, день рождения 21 мая. Только шесть месяцев еще, и тогда я свободен, подумал он, свободен делать все, что захочу. – Ты – единственное, что не дает мне сойти с ума, ангел мой, – сказал он, и его улыбка прогнала последних из ее демонов.

– Спасибо, мой дорогой. Разлетелась бы на куски? Почему?

– А, просто бизнесс, – небрежно ответил он, избегая серьезного разговора. – Проклятые политики портят нам рынки, одержимые обычным для них стремлением к личной власти, деньгам, продвижению наверх. Всегда и всюду одно и то же, возьми любую страну, веру, знамя. В общем и целом, впрочем, «Благородный Дом» стоит крепко, благодарение Богу, – заверил он ее, не останавливаясь на кризисе, который грозил им с гавайским сахаром, и все сильнее сжимавшейся руке Брока на рынках «Благородного Дома» и его источниках финансирования.

Вчера он получил открыто враждебное письмо от банка «Виктория», центрального банка Гонконга, подконтрольного Броку. Это была копия письма, направленного Тесс Струан, директору-распорядителю, «Струан и Ко». На его копии стояло: М. Струану, эсквайру, Иокогама, только для информации:

Мадам! Настоящим я лишь еще раз напоминаю вашей компании о ее постыдной задолженности, и слишком большом количестве долговых обязательств, опирающихся на сомнительные активы и постыдные прибыли, большая часть каковых обязательств подлежит к оплате 31 января, а также уведомляю вас, мадам, в очередной раз, что выплату по всем вышеуказанным крайне неблагородным обязательствам, принадлежащим банку, необходимо произвести точно в срок. Имею честь оставаться вашим, мадам, покорнейшим слугой.

Черт с ними, с этими вшивыми ублюдками, с уверенностью подумал он, я найду способ перехитрить и их, и всех Броков. Убийство Норберта станет хорошим началом. У нас отличные управляющие и сотрудники, наш флот по-прежнему самый лучший и наши капитаны преданы нам.

– Не обращай внимания на Броков и всякие слухи, Эйнджел, мы сумеем с ними справиться, всегда справлялись. С началом гражданской войны в Америке наши прибыли взлетели вверх невероятно. Мы помогаем Югу вывезти хлопок через блокаду северян для наших фабрик в Ланкашире и везем обратно весь порох, боеприпасы, ружья, пушки, какие только способен произвести Бирмингем, половину для Юга, половину для Севера – вместе со всем остальным, что наши фабрики могут изобрести и предоставить: паровые машины, прессы, туфли, корабли, сургуч. Британия – гигантский производитель, Анжелика, более половины всех промышленных товаров в мире изготовлены у нас. А потом у нас есть еще торговля чаем и поставка бенгальского опиума в Китай, невиданный урожай собран в этом году – у меня есть идея, как закупить индийский хлопок, чтобы восполнить недопоставки из Америки, и вместе со всеми нашими обычными грузами… Англия самая богатая и самая процветающая страна на свете, и ты прекрасна.

– Благодарю вас, добрый сэр! Je t'aime – я действительно люблю тебя, Малкольм, я знаю, я очень трудное создание, но это так, и я буду тебе чудесной женой, я обещаю и…

Он тяжело поднялся из своего кресла и заткнул ей рот поцелуем – крепкий запах сигар и помады был мужественным и приятным. Руки, обнимавшие ее, были мускулистыми и сильными, одна скользнула ей на грудь, и она почувствовала ее тяжелую огрубелость, жесткие губы с едва уловимым привкусом бренди. Полная противоположность ему.

«Забудь о нем», – зашептали голоса.

Я не могу, пока еще нет.

Склоняться над ней вот так было чудовищным напряжением на его раненную спину и мышцы живота, поэтому он с усилием выпрямился, хотя с радостью овладел бы ею сейчас, согласись она на это, несмотря на любую боль.

– Чем скорее мы поженимся, тем лучше, – сказал он, уверенный, что почувствовал, как ее губы, грудь и тело ответили на его ласки.

– О да, пожалуйста, да.

– На Рождество. Это уже в следующем месяце.

– Как ты думаешь… присядь, дорогой, отдохни немного. Не следует ли нам обсудить… когда мы должны вернуться в Гонконг?

– Я, я еще не решил. – Радостная безмятежность оставила его, когда он подумал о встрече с матерью.

– Может быть, нам следует отправиться на следующей неделе и…

– Не раньше, чем я буду здоров. – И перестану принимать болеутолитель, подумал он, и внутри у него все заскрежетало, тогда я смогу справиться с ней, с Броком и с этим проклятым банком. Перед самым приходом сюда он принял вторую дозу за день раньше, чем обычно.

Я выпью еще одну перед сном, тогда начну завтрашний день с полными силами. Отныне одна доза в день – и все. Сегодня у меня все равно не получилось бы начать – тут и прошлая ночь, и ссора с Норбертом, и… в общем, вчерашний день выдался совсем ни к черту.

– Не ломай над этим свою очаровательную головку.

– Но я так волнуюсь за тебя. Малкольм, я бы ни в коем случае не хотела ни во что вмешиваться, но я и вправду волнуюсь за тебя. И есть одна вещь, о которой, я чувствую, я должна сказать, – осторожно произнесла она. – Эта размолвка между тобой и Джейми. Не могу ли я чем-нибудь…

Она замолчала, увидев его неожиданную улыбку.

– С Джейми теперь все в порядке, дорогая. Это сегодняшняя хорошая новость. Сегодня я послал за ним, и он извинился, что был так упрям. Он даже повторил свою клятву поддерживать меня во всем. Во всем.

– О, это чудесно. Я так рада.

Он как раз собирался идти сюда, когда Джейми Макфей попросил принять его.

– Извини, что прерываю, но я хотел разогнать туман, постараться помириться и в последний раз отговорить тебя от этой дуэли: Норберт точно попытается убить тебя.

– Извини, но это не твое дело, и я точно попытаюсь убить его. Я согласен, что это хорошая мысль – разогнать туман раз и навсегда: Джейми, будешь ли ты повиноваться мне как тайпэну или ты забираешь назад свою священную клятву?

– Да, я буду повиноваться тайпэну, как я поклялся.

– Хорошо. После того как мы завтра побываем у сэра Уильяма, тайно спроси у Норберта, устроит ли его следующая среда – да, Джейми, я знаю, что это его день рождения. Скаковой круг, позади трибун, на рассвете. Ты отвечаешь головой, что это останется в тайне, не говори ничего даже Дмитрию.

– Если ты убьешь его, тебе придется тут же покинуть Японию.

– Я подумал об этом. Наш клипер «Штормовое Облако» будет стоять на рейде. Мы поднимемся на него и возьмем курс в Гонконг. Там я смогу, ну, уладить все дела, что бы ни случилось.

– Меня с души воротит от всего этого.

– Понимаю, но это не имеет значения. Ты помнишь свою клятву и будешь держать ее?

– Да.

– Спасибо, Джейми. Давай снова будем друзьями…

Сквозь марево охватившего его возбуждения он услышал слова Анжелики: «О, как я счастлива, что все так получилось», – и ему пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы не выпалить ей тут же новость о том, что он назначил день дуэли, день, когда наконец-то начнется его собственная месть дому Броков. Эйнджел и так скоро узнает и будет гордиться мной, с уверенностью подумал он.

– Так что не надо переживать из-за Джейми, дорогая, или из-за Гонконга. Вообще не из-за чего.

– Малкольм, милый, пожалуйста, могу я написать твоей маме? – спросила она, понимая, что должна начинать готовить поле битвы для сражения с этим противником. Андре предупредил ее, что власть Тесс Струан в компании была огромна, и столь же велико было ее влияние на Малкольма, его брата и сестер, напомнив ей, что Малкольм еще не достиг совершеннолетия, следовательно, без согласия матери брак не сможет состояться еще долгие месяцы, а без ее благосклонного отношения может не состояться вообще. Как будто мне нужно напоминать об этом, подумала она. – Я хочу заверить ее в своей вечной любви и пообещать, что стану самой лучшей невесткой на всем белом свете.

Он счастливо улыбнулся этой ее мысли.

– Отлично! Я тоже напишу ей, и мы отправим оба письма вместе. – Он взял ее руку в свою. – Такой ошеломляюще красивой женщине, как ты, просто нельзя быть еще и такой же заботливой и доброй. Я знаю, она полюбит тебя так же сильно, как я тебя люблю.

Хирага повторил еще раз:

– Когда гайдзин убегать, сёя говорить мне уходить быстро – он очень бояться самурай, очень бояться.

В это я могу поверить. – Тайрер шевельнулся на стуле.

Хирага, сидевший напротив, чувствовал себя так же неловко. Гостиная маленького бунгало на территории миссии, которое Тайрер делил с Бабкоттом, была обставленна скромно: несколько стульев, два рабочих стола; горшочки и баночки с различными мазями и притираниями, стоявшие на полках вдоль одной из стен, наполняли комнату больничным запахом. Окна были открыты, и, хотя ночь была теплой, Хирага зябко ежился: он еще не пришел в себя после того, как его едва не схватили. Как только гайдзины бросились наутек, открыв ему путь к спасению, он сказал сее и асигару: «Вы знаете, что случится, если меня здесь поймают! Лучше молчать, лучше молчать и получить несколько пощечин, которые скоро забудутся, чем оказаться в тюрьме, откуда ни один из нас, включая вашу жену и детей, не выйдет живым. Сонно-дзёи!»

– Но я не понимаю, – говорил между тем Тайрер, – почему этот офицер, который только что был нормальным человеком, вдруг превратился в зверя, а потом так же быстро опять стал нормальным, и все вокруг притворились, что ничего не произошло.

Хирага вздохнул.

– Все очень просто, Тайра-сан. Капитан уверенный, что асигару 'рзот… уверенный, что нет говорить правду, и сёя нет говорить правду, и люди нет говорить правду, поэтому он бить их, чтобы сохранить лицо – нет говорить правду самурай очень п'рохой, против закона, потому очень п'рохой. Наказание правильный, поэтому все 'частливый, бо'р'са нет проб'рем.

– У них – может быть, – угрюмо произнес Тайрер, – зато у нас проблем хватает. Сэр Уильям очень недоволен, и по поводу того мерзавца, которого пристрелили, и по поводу вас.

– Я нет проб'рем, я нет нападать, 'рюди нападать на меня.

– Извините, Накама, но дело не в этом. Он говорит, что вы являетесь раздражающим элементом, лишним осложнением для нас, извините, но он прав. Властям скоро будет известно, что вы здесь, если они уже об этом не знают. Тогда они потребуют, чтобы мы выдали вас, мы не сможем этого избежать, и рано или поздно нам придется согласиться.

– Паза'руста? Нет понимать.

Тайреру понадобилось несколько попыток, чтобы более простыми словами объяснить суть сказанного, потом он добвил:

– Сэр Уильям просил меня передать вам, что вам лучше всего скрыться, исчезнуть, пока еще есть возможность.

Сердце Хираги почти остановилось. Все время после того, как он выбрался из западни в деревне, он лихорадочно пытался придумать способ свести на нет неизбежные последствия этого бунта и того, что его видели. Самурайский офицер, без сомнения, поймет, что какой-то сиси свободно разгуливает по Поселению. Никакого решения ему в голову не пришло кроме того, что он должен продолжать прятаться здесь. Попытаться бежать сейчас было еще более опасно. Самураи значительно усилят бдительность, а если они поняли, что он и есть тот самый Хирага, который изображен на портрете…

Ему хотелось закричать во все горло, разум его был совершенно расстроен той быстротой, с которой сменялись события после предательства Ори, и глубиной охватившей его паники и страха. Потом до его сознания вновь стали доходить звуки извне, и он услышал ключевое слово в бормотании Тайрера насчет того «как ему жаль, что он должен потерять такого ценного союзника в его стремлении узнать о Японии как можно больше, но, похоже, нет никакого способа избежать этого…»

Голова его прояснилась.

– Есть мыс'рь, Тайра-сан, – мягко заговорил он. – П'рохо д'ря меня уходить сейчас, я обязательно мертвый. Хочу помогать инге'рийский друзья, хочу быть ценый союзника, очень ценый друг. Я знаю про даймё Сацума, знаю секреты Сацума. Сойа дава'р мне маного… простите, дава'р мне много информаций. Я мозна объяснить, как де'рать Сацума пас'русный, мозет, дазе бакуфу пас'русный. Я хочу помагать. Спросите сэр Уи'рьям: я давать информаций, выручать гайдзин, вы выручать меня и давать информаций, чест'ный обмен. Друзья, neh?

Тайрер взволнованно обдумал это предложение: сэр Уильям, конечно, согласится, но только если информация окажется действительно ценной и только если он получит ее, расспрашивая Накаму лично. Это означает… о боже, я не могу!

– Мне придется раскрыть Вилли секрет, что вы говорите по-английски. Этого никак не избежать, а я просто не могу выложить ему, что скрывал такую жизненно важную информацию, меня точно выгонят. Я не могу так рисковать, только не теперь, когда Вилли в таком гнусном настроении! – Пусть уж лучше Накама уходит, пока моя голова не оказалась на плахе, а сам он не стал международным инцидентом. – Извините, – в отчаянии произнес он. – Это невозможно.

– А, просу просчения, мозет, есть способ, – сказал Хирага и сделал последний гамбит, чтобы выиграть время. – Есть вести от Фудзико – ииии, вы де'рать бо'р'сой успех у нее, теперь она думает вы самый 'ручий друг. Мама-сан говорит, очень жа'рь, но Фудзико вчера начинаца зенский бо'реть, каздый месяц бо'реть, поэтому не мозет вас принимать один, два день. – Он заметил тут же мелькнувшее на лице Тайрера разочарование, которое быстро сменилось выражениями сначала покорности, потом радостного ожидания.

От облегчения у него закружилась голова, и он слегка расслабился, в который раз поражаясь, что человек, не говоря уже о таком важном чиновнике как Тайра, может позволять себе так открыто показывать свои внутренние чувства другому, тем более врагу. Поистине эти варвары – невероятный народ.

– Вот, – продолжил он, протягивая ему веер с написанными на нем иероглифами, который она приготовила по его просьбе. – Это стихотворение, Фудзико писать: «Считаю часы, очень грустный. Тороп'рю часы, когда твое солнце сиять на мне, тогда нет грустный, остановица время». – Он наблюдал, как Тайрер бережно берет веер в руки, довольный своим выбором слов, хотя каллиграфия у нее была отвратительной. Тем не менее, подумал он, мой замысел, похоже, сработал как нельзя лучше. – Про г'равный гайдзин есть п'ран, но снача'ра, встреча с сёгун, Тайра-сан, встреча бы'р харосый, да?

Акимото громко захохотал. Смех его был так заразителен, что Хирага захохотал вместе с ним.

– Ииии, Хирага-сан, это была блестящая мысль так обвести вокруг пальца этого гайдзина! Блестящая! Саке, принесите еще саке!

Они бражничали в своей отдельной комнате в доме Трех Карпов, окна-содзи были закрыты от ночных насекомых. Тонкие веточки клена с осенними багряными листьями, стоявшие в зеленой вазе, украшали нишу. Масляные лампы. Их мечи лежали на подставке рядом с ними, и, когда прислужница вышла и они наполнили и осушили маленькие чашечки, Акимото спросил:

– Что было дальше?

– После того как маленькая рыбка Тайра заглотила наживку, мы пошли поклониться самому Великому Окуню, который в один присест слопал обе. Я сказал ему, что скрыл от Тайры, что я немного знаю английский, которому меня обучали голландцы на Дэсиме…

– И это не было ложью, – сказал Акиомото и снова наполнил их чашечки. Он ходил в ту же школу для одаренных детей самураев Тёсю в Симоносеки, но не был отобран для обучения в языковых классах, вместо этого ему было приказано изучать морское дело гайдзинов и его учителем стал отставной капитан-голландец. – Бака, что я так и не выучился говорить ни на голландском, ни на английском. Что сказал предводитель всех гайдзинов?

– Не слишком много. Тайра притворился, что удивлен не меньше него, как мы заранее условились. Мне было нетрудно отвлечь его разными малозначительными сведениями о Сацуме, Сандзиро и его крепости в Кагосиме, об истории этой земли и так далее, – небрежным тоном ответил Хирага, хотя на самом деле встреча прошла для него совсем на так легко. Вопросы были глубокими, и он обнаружил, что ему трудно убеждать этого человека в том, что его притворная откровенность была искренней. Стремясь во что бы то ни стало получить разрешение остаться, он рассказал ему гораздо больше, чем хотел бы, не только о политическом положении внешних правителей Сацумы и Тосы, но и о своем собственном княжестве Тёсю, и даже о сиси.

Он почувствовал новый приступ дурноты, вспомнив неподвижный взгляд этих холодных, голубых, похожих на рыбьи глаз, которые непостижимым образом выдавливали из него нужную информацию, и в заключение резкое: «Я подумаю и решу, позволено ли вам будет остаться еще на несколько дней. Завтра мы проведем еще одну беседу. Тем временем, вы, ради безопасности, поселитесь в миссии».

– Лучче я жить у сёя, сэр Уи'рьям-сама.

– Вы переберетесь в миссию сегодня же и будете жить с мистером Тайрером, покидая Поселение только с его или с моего разрешения. Выходя на улицу, вы должны быть предельно осторожны и не вызывать раздражения никого из наших людей. Вы должны подчиняться беспрекословно или вас отведут к Северным воротам… немедленно!

Он снова изобразил полное смирение и униженно залепетал слова благодарности, но внутри весь кипел от злости на грубость и невоспитанность этого человека, и злость эта не улеглась до сих пор, еще больше укрепляя его решимость осуществить план Ори и сжечь Поселение, когда он сам решит, что момент для этого наступил. Пусть все боги, если они существуют, проклянут гайдзинов.

– Саке! – предложил Акимото, струйка слюны стекла у него изо рта на подбородок.

– Да, спасибо. – Его лицо исказила гримаса гнева. – Ори! Бака, что он умер прежде, чем я смог убить его.

– Да, но все же он мертв, как и Сёрин. Одни неприятности от них обоих, как, впрочем, и от всех сацума. Мужчин, – торопливо добавил он, вспомнив о сестре Сёрина Сумомо, – не женщин.

– Сацума трудный народ, я согласен, – мрачно произнес Хирага. – Что же до Сумомо, то я не знаю, куда посылать за вестями о ней, где она сейчас, благополучно ли добралась до дома, на это у нее могли уйти недели, и еще недели пройдут, пока придет ответ от отца. Я могу ничего не услышать о ней два, может быть, три месяца.

– Ты попросил Кацумату присмотреть за ней. Он расставит своих соглядатаев отсюда и до Киото. Кто-кто, а уж она сможет позаботиться о себе. Ты скоро услышишь о ней. – Акимото раздраженно почесал промежность. Его тревожило то, что Хирага выглядел таким обеспокоенным. – Ты же понимаешь, что мы здесь все равно что заперты. Бакуфу усилили патрули блюстителей закона, и те появляются здесь и уходят когда захотят. Все мамы-сан нервничают, а после сегодняшних беспорядков Райко… она не разрешит нам долго здесь оставаться.

– Пока мы платим, мы будем жить здесь. И до тех пор, пока никто не знает о тоннеле, мы всегда при необходимости можем ускользнуть морем. Будь проклят Ори!

– Забудь о нем, – нетерпеливо сказал Акимото. – Что нам делать?

– Ждать. Гай-дзины дадут нам убежище – Тайра позаботится об этом.

– Из-за Фудзико? Ииии, он сумасшедший. Что он находит в этой дешевой шлюхе? Никак не могу этого понять. Ведь она всего-навсего дешевая шлюха, ничего больше. – Акимото рассмеялся и провел ладонью по жесткой щетине на голове. – Надо будет попробовать ее как-нибудь. Просто посмотреть, нет ли в ней чего-то особенного, даже хотя она и запачкана.

– Попробуй сегодня, если хочешь, Тайра сегодня ею не пользуется.

– Райко уже нашла ей других клиентов – жадность ее не знает предела.

– Да, но за Фудзико уже заплачено.

– Что?

– Мы заново договорились, что Райко не станет никому предлагать Фудзико, пока мы не согласуем этого между собой так, чтобы она была у меня под рукой для Тайры сразу же, как только мне это будет нужно. Попробуй ее, если хочешь, она достаточно дешево стоит.

– Хорошо, мне пригодятся все деньги, какие у меня остались, Райко выжала из меня плату вперед, ворча, что мне и так был предоставлен большой кредит. – Акимото ухмыльнулся и осушил бутылочку в свою чашку. – Я хочу подкупить одного из рыбаков, чтобы он отвез меня к фрегату – возможно, мне удастся уговорить их позволить мне подняться на один из боевых кораблей, если я притворюсь, что продаю рыбу. Тем или другим способом, но я должен заглянуть внутрь машинного отделения.

Хирага почувствовал, как заворочался его желудок, вспомнив о своем собственном посещении корабля.

Может быть, удастся уговорить Тайру взять меня туда еще раз вместе с тобой. Я могу притвориться, что ты сын богатого купца из Тёсю, кораблестроителя, который очень хочет вести с ними дела, но все дела должны держаться в секрете от бакуфу. В секрете? Как долго останется секретом наше пребывание здесь? По телу его пробежала дрожь. – Прохладная сегодня ночь, – сказал он, чтобы скрыть свой страх.

Акимото снова вежливо притворился, что ничего не заметил.

В нескольких метрах от них в своей комнате Райко закончила накладывать косметику на лицо и одевалась к вечеру. Она остановила свой выбор на новом розовом кимоно. Большая цапля украшала его спину, вышитая золотой нитью. Долгие месяцы она заглядывалась на него. И вот теперь оно принадлежало ей, она заплатила за него из той прибыли, которую принесла ей на редкость удачная продажа жемчужных серег. Они оказались даже еще более ценными, чем она считала вначале.

Ииии, радостно думала она, ками и боги, которые заботятся о мамах-сан, были милостивы ко мне в тот день. Очень удачная сделка, слошная прибыль, за вычетом доли Фурансу-сана. Деньги за лекарство едва стоили того, чтобы о них говорить, хотя она в своих официальных книгах поставила солидную сумму в графе расходов. Она улыбнулась про себя. Стоимость трав была мизерной, но знания, какое растение взять и кто мог сорвать его, в какое именно время года и как приготовить настой – а-а, эти знания могли стоить сколько угодно.

– Эта гайдзинская принцесса будет чудесным, долгосрочным помещением средств, – пробормотала она себе под нос, довольная тем, что она увидела в своем высоком, в полный рост, зеркале. Это было единственное современное зеркало во всей Ёсиваре, подарок от клиента, привезенный специально для нее из Англии. Ее лоб пошел морщинами, когда она слегка нахмурилась, вспомнив о нем: Кентерберри, тот самый гайдзин, которого убили на Токайдо эти глупцы Ори и Сёрин. Бака! Он был хорошим клиентом и чрезвычайно высоко оценил мои услуги, когда я нашла ему идеальную любовницу, Акико, которую теперь зовут Фудзико – очень удобно для нас, что наши инге'рийские гайдзины редко делятся между собой своими женщинами, предпочитают совокупляться тайком, всегда с одной женщиной и держат ее в секрете от других в нашем Плывущем Мире, который весь основан на благоразумии и умении хранить тайну.

Тайра ничего не знает, Фудзико получила новую жизнь и нового любовника. Всем хорошо.

– Госпожа? Пришел гайдзин Фурансу-сан.

– Хорошо. – Райко проверила, все ли компоненты лекарства на месте, и положила его рядом со столиком. Когда она решила, что Андре ждет ее именно столько, сколько нужно, не слишком мало и не слишком долго, она послала за ним. – А, Фурансу-сан, добро пожаловать в мой скромный дом. – Она наполнила крошечные, как наперстки, чашечки своим лучшим саке и сказала, подняв свою: – Вы выглядите очень хорошо.

– Ваше здоровье! Десять тысяч лет жизни, – вежливо ответил Андре.

Они поговорили о погоде, о том, как идут дела, и потом перешли к первому вопросу.

– Ваш выбор серег оказался еще более утонченным, чем я думала, ваша доля вдвое превышает ту сумму, которую вы просили.

Его глаза расширились.

– Господи, так много?

– Да. – Она налила еще саке, радуясь за них обоих своему умению вести дела, потому что, разумеется, после того, как сделка была окончательно заключена между ними, вопрос точного выполнения ее условий стал вопросом лица. – Мой банк, Гъёкояма, нашел клиента, китайского торговца шелком и опиумом из Шанхая, который посещал Канагаву. – Она опять улыбнулась. Потом добавила деликатно: – Он дал понять, что готов приобрести столько подобных безделушек, сколько я смогу предложить.

Его улыбка была под стать ее собственной. Он осушил свою чашечку, подставил ее, чтобы она наполнила ее снова, и произнес:

– За будущие безделушки!

– Дальше, есть…

– Прежде чем дальше, Райко. Почему он платил так много?

– В тяжелые времена мудрый человек вкладывает часть своего богатства в крошечные вещи, которые он может спрятать в рукаве. Он не дурак, я и сама подумывала о том, чтобы оставить их себе по той же причине.

Он взглянул на нее с новым интересом.

– Какие тяжелые времена в Китае?

– Он сказал, что весь Китай охвачен восстанием, повсюду голод, гайдзины ведут в Шанхае меньше дел, чем обычно, хотя теперь, когда английский флот опустошил побережье Мирса и потопил много пиратов Белого Лотоса, морские пути некоторое время будут безопасными и торговля вверх и вниз по Янцзы весной оживится. Ииии, Фурансу-сан, я слышала, англичане потопили сто джонок и убили тысячи пиратов, многие деревни сожжены до тла. – Ее страх был явным. – Их способность убивать ужасна.

Она задрожала всем телом, зная, что, хотя японцы презирали китайцев как людей слабых, они делили с ними один общий великий страх: страх перед гайдзинами, и были одержимы одним стремлением: навеки закрыть для них свои земли.

– Когда корабли гайдзинов вернутся, они нападут на нас?

– Да, Райко, если бакуфу не выплатят установленных сумм. Будет война, да. Не здесь, не в Иокогаме. В Эдо.

Некоторое время она рассматривала свою чашечку, раздумывая, как она могла бы еще больше обезопасить себя и обратить это в выгоду, больше чем когда-либо убежденная, что каким-то образом она должна быстро отделаться от Хираги и Акимото, прежде чем станет известно, что она причастна к катастрофе с Ори, что она укрывала его и их, каким бы праведным ни было сонно-дзёи. Волна тревожного предчувствия качнула ее, и она принялась обмахиваться веером, пожаловавшись на слишком крепкое саке. – Карма, – произнесла она вслух и стряхнула с плеч то, что «может быть», оставив только то, что «есть».

– Теперь, еще одна хорошая новость: есть девушка, которую я хотела бы вам представить.

Андре показалось, что сердце его замерло на мгновение, когда же оно снова забилось, его удары стали слабее, чем раньше.

– Представить когда?

– Желаете вы увидеть ее до того, как мы обсудим деловую сторону, или после?

– До, после, какая разница. Заплачу что спросите, если понравится. – Опять по-галльски безразличное пожатие плечами и голое, кричаще обнаженное отчаяние.

Оно ее это совсем не тронуло. Почему оно должно меня трогать, подумала она. ян, изголодавшийся по инь – суть нашего мира, и без этого голода наш Плывущий Мир камнем пошел бы на дно.

Странно, что одержимость, с которой ян стремится соединиться с инь – туда и обратно, тараня ворота, больше боли, чем удовольствия, отчаянно желая закончить, отчаянно желая продолжать, если закончит, то всегда ему мало, если не закончит, то стонет в ночи – странно, что одержимость эта так мимолетна; инь никогда не знает такой алчности. В этом женщины благословенны, хотя боги, если боги существуют, жестоко обошлись со всеми смертными.

Трижды я пыталась уйти вперед своего пути, всегда потому, что мой инь желал владельца одного особенного для меня яна – будто ян не всегда более-менее одинаков – всегда выбор мой был бесполезен и не приносил ничего, кроме горя, не имел будущего и дважды моя страсть осталась безответной. Как глупо! Зачем? Никто не знает.

Ладно. Теперь жаркое томление иня можно загасить так легко, а мама-сан вообще может играть с ним. Легко можно заплатить за ян, или прибегнуть к харигата, или пригласить к себе в постель одну из дам. Фудзико, например, которая как будто любит такое разнообразие и чей поцелуй может быть небесным.

– Райко знает меня, да? – говорил Андре, и она подумала, воистину это так. – Я знаю Райко. – Воистину это не так. – Мы старые друзья. Старые друзья всегда помогают старым друзьям. – Верно, верно, но ты и я не старые друзья, не в том особом смысле, который эти слова имеют для азиатов, и никогда не будем ими. Ты – гайдзин.

– Фурансу-сан, старый друг, – сказала она. – Я устрою встречу, вы и эта дама, – сказала она.

Он почувствовал слабость во всем теле и постарался не показать этого.

– Да. Благодарю вас.

– Это будет скоро. Последнее: лекарство. – Она опустила руку рядом со столиком. Небольшой сверток был аккуратно завязан в квадрат простого шелка и выглядел нарядно, как дорогой подарок. – Слушайте внимательно. – Снова ее наставления были ясны и понятны. Она заставила его повторять их, пока не убедилась, что он запомнил все правильно.

– Райко-сан, пожалуйста, говорить правду, лекарство опасное, да, нет?

– Ииии, правду? Разве я не серьезный человек? Я Райко Трех Карпов. Разве я уже не говорила вам? Конечно, оно может быть опасным и, конечно, оно не опасное! Это обычная проблема, которая постоянно случается у всех девушек, и лечение редко бывает проблемой. Ваша принцесса молода и здорова, поэтому все должно пройти легко, без всяких проблем.

– Принцесса? – Его черты стали жесткими. – Вы знаете, для кого это?

– Догадаться было нетрудно. Сколько в Поселении женщин, достаточно дорогих для вас, чтобы вы взялись им помогать? Не тревожтесь, старый друг. Тайна со мной остается тайной.

Помолчав немного, он спросил:

– Какая проблема возможна?

– Боль в животе и никакого результата, просто сильное недомогание. Тогда мы должны будем попробовать еще раз, с более сильным лекарством. Если и оно не сработает, тогда есть другой способ.

– Какой?

– Об этом еще будет время поговорить. – Райко со спокойной уверенностью похлопала рукой по свертку. – Тут должно быть все, что ей понадобится.

28

– Вы понимаете, Анжелика?

– Да, Андре, – ответила она, не сводя глаз с шелкового свертка. Ее спасение лежало у него на столе. Они разговаривали вполголоса, хотя дверь кабинет была закрыта от посторонних ушей.

Его часы пробили десять раз.

Он с сомнением посмотрел на нее.

– Мама-сан сказала мне, что было бы лучше, если бы ваша горничная осталась с вами.

– Это невозможно, Андре. Нельзя доверять А Со или еще кому-то – разве вы не объяснили ей этого?

– Да, но она так сказала. – С другой стороны коридора до них доносились приглушенные голоса и смех мужчин за обеденным столом, который она только что покинула – Сератар, Вервен, Дмитрий и несколько французских офицеров – сказав, что устала и хочет лечь пораньше. Направляясь в свои комнаты, она, по предварительной договоренности, случайно увидела Андре в его кабинете. – Нам… нам нужно проверить, все ли тут на месте.

Он не сделал никакой попытки развязать сверток. Вместо этого он нервно теребил шелковый кончик.

– Если А Со не будет, чтобы помочь, кто… кто уберет… бутылочки и травы и… вы же не можете оставить их на столе, и кто приберет за вами?

На мгновение в голове у нее все перепуталось, потому что она, какая глупость, не подумала заранее, как справиться с этой проблемой.

– Я, мне не понадобится помощь, не будет… ничего, кроме бутылочек и трав… и полотенец. Я не могу доверять А Со, это же очевидно, что я не могу доверять ей, и вообще никому, только вам. Помощь мне не понадобится. – Ее нетерпение приступить к лечению и навсегда покончить с этим перекрывало все тревоги и опасения, роившиеся вокруг нее. – Не тревожтесь, я запру дверь на задвижку и… и скажу ей, что встану поздно и чтобы она меня не беспокоила. Я, это ведь должно кончиться через несколько часов, к рассвету, да?

– С Божьей помощью, да, так мне сказала мама-сан. Я все же думаю, что вам следует рискнуть и оставить А Со.

– У вас словно разум помутился, да, определенно. Вы единственный, кому я могу доверять. Рано утром постучите ко мне, вот так. – Она стукнула по столу три раза, потом еще один. – Я открою только вам. – Она нетерпеливо развязала шелк. Внутри оказались две бутылочки с пробками и пакет трав. – Я выпью одну бутылочку прямо сейчас, а потом…

– Mon Dieu, нет, – сказал он и усталым жестом остановил ее. Нервы у него были на пределе, как и у нее. – Вы должны сделать все в правильном порядке, Анжелика. Сначала вам нужно положить травы настаиваться в горшочек с горячей водой, который вы приготовили. После этого выпейте одну бутылочку, выпейте залпом и не пугайтесь, если у питья окажется противный вкус, запейте его зеленым чаем с медом или заешьте конфетой.

– У меня есть несколько швейцарских шоколадок, которыми меня угостил мсье Эрлихер, они подойдут?

– Да, конечно. – Он достал носовой платок и вытер им вспотевшие руки, его воображение рисовало ему яркие картины, одна ужаснее другой. – Когда настой будет чуть теплым, скажем, через полчаса, выпейте по глоточку половину – вкус у него тоже будет неприятным. Потом расслабьтесь и ждите, лягте спать.

– Наступит какая-нибудь реакция, почувствую ли я сразу что-нибудь?

– Нет, я уже говорил вам, нет! Мама-сан сказала, что, как правило, ничего не происходит в течение нескольких часов – это должно быть похоже на… на сильную колику в животе. – Чем больше он говорил об этом, тем меньше ему нравилось, что он оказался замешанным в это дело. А вдруг что-то пойдет не так? Mon Dieu, надеюсь, второго раза не потребуется, подумал он, чувствуя тошноту, и постарался выбросить из головы все плохое, и избавиться от смущения и говорить сухо и бесстрастно, как врач.

– Это должно быть похоже на колику в животе, – сказал он, потея еще больше. – Это начало, Анжелика, колика. Я повторю еще раз: выпейте первую бутылочку, потом по глотку выпейте половину настоя, половину, помните, вы должны все сделать в правильной последовательности – расслабьтесь и постарайтесь уснуть, чем спокойнее вы будете, тем легче все пройдет. Когда… э… колики начнутся, залпом проглотите содержимое последней бутылочки, съешьте меду или шоколадку, затем выпейте остаток настоя – пейте маленькими глоточками, не залпом. Колики станут сильнее, и потом, потом должно начаться… мама-сан сказала, что это будет похоже на обильные месячные, поэтому… поэтому держите наготове… полотенце. – Он снова отер руки платком. – Душно здесь сегодня, не правда ли?

– Здесь холодно, и вовсе ни к чему так нервничать. – Она откупорила одну из бутылочек и понюхала ее. Ее носик сморщился. – Хуже чем парижский уличный туалет в августе.

– Вы уверены, что запомнили последовательность.

– Да, да. Не волнуйтесь, я…

Стук в дверь заставил их вздрогнуть. Она поспешно схватила бутылочки и пакет с травами и сунула их в свою сумочку.

– Войдите, – отозвался Андре.

Дверной проем заслонила гигантская фигура доктора Бабкотта.

– А, Анжелика, слуга сказал мне, что вы здесь. Я просто заскочил в надежде увидеть вас на секунду. Добрый вечер, Андре.

– Добрый вечер, мсье.

– Ах, доктор, право, я хорошо себя чувствую, – сказала она, вдруг забеспокоившись под его пронизывающим взглядом. – Нет никакой нужды…

– Я лишь хотел измерить температуру, послушать пульс и посмотреть, не нужно ли вам успокоительное. Всегда лучше проверить. – Она начала протестовать, но он добавил твердо и доброжелательно: – Лучше проверить, Анжелика, всегда безопаснее проверить, это займет одну минуту.

– Ну что же, тогда пойдемте. – Она пожелала Андре спокойной ночи и пошла по коридору к своим комнатам. А Со ждала в ее будуаре.

– А Со, – вежливо сказал Бабкотт по-кантонски, – пожалуйста, вернитесь, когда я позову вас.

– Разумеется, досточтимый доктор. – Она послушно вышла.

– Я не знала, что вы говорите по-китайски, Джордж, – заметила Анжелика, когда он сел рядом с ней и начал считать частоту ее пульса.

– Это был кантонский, у китайцев нет единого языка, Анжелика, они говорят на сотнях различных языков, хотя форма письма только одна и все они ее понимают. Любопытно, да?

Как глупо рассказывать мне то, что я и так знаю, нетерпеливо подумала она. Ей хотелось закричать ему: «Ну быстрее же, ради бога»! Словно я никогда не была в Гонконге, словно и Малкольм, и все остальные не говорили мне этого сотни раз, словно я забыла, что ты – причина всех моих несчастий.

Я выучился ему, когда жил в Гонконге, – рассеянно продолжал он, щупая ее лоб и держа пальцы на кисти. Он отметил, что пульс учащен и лоб чуть-чуть влажен от пота – ничего страшного, если учесть, что ей пришлось пережить. – Несколько слов здесь, несколько слов там. Проработал пару лет в Главной больнице – нам бы никак не помешало иметь такое же прекрасное заведение здесь. – Кончики его пальцев по-прежнему легко касались ее пульса. – Китайские доктора верят, что существует семь уровней сердцебиения или пульсов. Они утверждают, что могут чувствовать их, нажимая сильнее и сильнее. Это их главный диагностический метод.

– А что вам говорят мои семь сердец? – спросила она, подчинившись внезапному порыву. Ей нравилась теплота его целительных рук, и, несмотря на свою ненависть, она жалела, что не может довериться ему. Никогда и ни у кого она не встречала таких рук и не испытывала такого замечательного ощущения, которое словно излучалось из них, успокаивая ее.

– Я не слышу ничего, кроме отменного здоровья, – ответил он, гадая, есть ли какая-то доля правды в этой теории семи пульсов. За годы, проведенные в Азии, он не раз был свидетелем удивительной проницательности китайских врачей и замечательных исцелений, несмотря на изобилие предрассудков и суеверной чепухи. Этот мир непонятен, но еще более непонятны в нем люди. Он снова заглянул ей в лицо. Его серые глаза смотрели на нее очень прямо и с участием. Но в глубине их плавали тени, и она их заметила.

– Тогда, тогда что же вас тревожит? – спросила она, вдруг испугавшись, что он определил ее подлинное состояние.

Он поколебался секунду-другую, потом опустил руку в карман и достал оттуда пакетик из шелковой бумаги. В пакетике лежал ее золотой крестик.

– Это ваше, я полагаю.

В страшном смятении она уставилась на крест, губы ее пересохли и не шевельнулись, хотя разум подсказал ей немедленное «нет» и безразличное пожатие плечами, которые в тот же тошнотворный миг были заменены на:

– Я, я действительно… потеряла такой, вы уверены, что это мой, где вы нашли его?

– Он висел на шее несостоявшегося грабителя.

– На шее? Как… как странно, – услышала она свой голос, видя себя как бы со стороны, словно она была не она, а кто-то другой, и голос ее был голосом другого человека, заставляя себя сохранять спокойствие, хотя ей хотелось кричать во всю силу легких, потому что она поняла, что снова оказалась в тисках, пока ее мозг лихорадочно подыскивал приемлемое объяснение. – У него на шее?

– Да, я снял его с тела. Не придал ему никакого значения в тот момент, кроме того, что этот человек оказался обращенным католиком. Потом, совершенно случайно, я увидел надпись, она едва заметна. – Короткий нервный смешок. – Зрение у меня поострее, чем у Хоуга. «Анжелике от мамы, 1844».

Ее губы произнесли:

– Бедная мама, она умерла, родив моего брата, всего четыре года спустя. – Она видела, как ее пальцы берут распятие и подносят к глазам, как она, щурясь, рассматривает его в свете масляной лампы, не в состоянии отчетливо разобрать написанное, проклиная эту надпись. Потом инстинкт подтолкнул ее, и она сказала, словно бросилась головой в омут: – Я потеряла его или думала, что потеряла, на, на Токайдо, может быть, в Канагаве, в ту ночь, когда приехала к Малкольму, помните?

– О да. Тяжелая ночь, очень тяжелая, и день тоже тяжелый. – Бабкотт поднялся нерешительно. – Я, я подумал, что следует вернуть его вам.

– Да, да, благодарю вас, я рада, что он нашелся. Так рада, но, пожалуйста, присядьте, не уходите еще, – сказала она, хотя очень хотела, чтобы он ушел. – Кто он был, этот человек, и как он мог найти его? И где?

– Этого мы никогда не узнаем, теперь уже нет. – Бабкотт посмотрел на нее. – Малкольм говорил вам, что, по нашему мнению, он был одним из тех дьяволов-убийц с Токайдо, хотя ни он, ни Филип не могли утверждать этого наверняка.

Несмотря на весь ужас, который она испытывала, корчась в этой новой ловушке, она почувствовала необоримый порыв расхохотаться с истерике и заявить: «Он не был дьяволом, только не со мной, только не в первый раз, он оставил мне жизнь в тот первый раз и перестал быть дьяволом, когда я изменила его. Он не убил меня, хотя я знаю, что он собирался это сделать, я знаю, что собирался, как раз перед тем, как я заставила его уйти… Дьявол, нет, но и в этом случае он заслуживал смерти, он должен был умереть…»

Mon Dieu, я даже все еще не знаю его имени, я была в таком смятении, что забыла спросить… должно быть, я схожу с ума, если начинаю думать о таких вещах.

– Как его звали?

– Никто не знает. Пока. Король Сацумы мог бы назвать его имя сейчас, когда он мертв, но оно, вероятнее всего, будет вымышленным. Все они такие лжецы – нет, это не совсем так, просто то, что мы называем ложью, для них, похоже, является нормой жизни. Вероятно, он нашел этот крест в Канагаве. Вы не помните точно, когда вы его хватились?

– Нет, не помню. Это случилось, когда я уже вернулась сюда… – Вновь она перехватила его пытливый, вопрошающий взгляд, и в голове у нее заметался крик: «Сказал ему мой пульс или пульсы о моем действительном состоянии?» – Он нашелся. Хорошо, слава Богу. Даже не знаю, как мне вас благодарить, но почему он носил его, почему не продал, вот чего я не могу понять.

– Я согласен, это очень странно.

Молчание нарастало.

– А что думает доктор Хоуг?

Бабкотт посмотрел на нее, но она не смогла прочесть в его глазах, что он думал на самом деле.

– Я у него не спрашивал, – ответил он, – не обсуждал этого ни с ним, ни с Малкольмом. – Он опять заглянул ей в лицо, и серый цвет его глаз словно стал глубже. – Хоуг человек Струана, и он, ну, его чашку с рисом держит в своих руках Тесс Струан. Сам не знаю почему, но я подумал, что мне сначала следует поговорить с вами.

Опять молчание. Она отвернулась, не доверяя себе. Ей очень хотелось по-настоящему положиться на него, хотелось довериться кому-то, кроме Андре, то, что он все знал, уже само по себе было достаточно плохо, но она была больше чем уверена, что это невозможно. Она должна держаться своего плана: она была одна, она должна спасать себя в одиночку.

– Может быть… – произнесла она, – нет, конечно же, он должен был найти мой крестик в Канагаве, должно быть, он увидел меня там и… и… возможно… – Она замолчала, потом торопливо продолжила, уводя его за собой, придумывая на ходу: – возможно, он сохранил его как память обо мне, чтобы… я, право, не знаю, чтобы что?

– Чтобы причинить вам вред, моя дорогая, это очевидно, – неловко произнес он, – чтобы овладеть вами, любой ценой убить вас. Извините, но это, должно быть, и есть правда. Сначала я, как и все остальные, подумал, что он всего-навсего обыкновенный бандит или ронин, как здесь говорят, но ваше распятие изменило все это. Как только я обнаружил, что оно принадлежит вам… должно быть, все произошло, как вы говорите: он увидел вас на Токайдо, они оба последовали за Малкольмом и Филипом в Канангаву с целью расправиться с ними, вероятно, чтобы те не могли их опознать. Потом он снова увидел вас, нашел крест и оставил у себя, потому что он был ваш, последовал за вами сюда и попытался вломиться к вам, чтобы, еще раз прошу прощения, овладеть вами, чего бы ему это ни стоило. Не забывайте, что подобному человеку было бы легко потерять голову от такой особы, как вы, и стать… стать одержимым.

То, как он сказал это, яснее ясного показало ей, что он тоже во власти ее чар. Хорошо, хорошо и то, что он понял правду, подумала она, едва не теряя сознание от пьянящего чувства, что еще одна опасность успешно преодолена. Мысли ее вернулись к маленьким бутылочкам и завтрашнему дню, который принесет ей очищение, и тогда для нее начнется новая жизнь и будущее ее будет чудесно.

– Японцы – любопытный народ, – говорил он между тем. – Непохожий на нас. Но непохожий прежде всего в главном: они не боятся смерти. Иногда кажется, что они ищут ее. Вам повезло, очень повезло, что вы остались живой и невредимой. Ну, мне пора.

– Да, и спасибо, спасибо вам. – Она схватила его руку и прижала ее к щеке. – Вы скажите Малкольму и доктору Хоугу? Тогда об этом можно будет больше не вспоминать.

– Малкольма я оставлю вам. – На секунду он задумался, не попросить ли ее помочь им справиться с его пристрастием к опиуму, но решил, что время пока терпит, да и в любом случае это была его забота, а не ее. Бедная Анжелика, у нее и так проблем хватает. – Что же до Хоуга, какое до этого дело ему или всем кумушкам и длинным языкам Иокогамы? Это их не касается, как и меня, а?

Он увидел ее чистые глаза, которые улыбались ему с сияющего лица, прозрачную кожу – все ее существо излучало молодость и здоровье вместе с магнетической, неосознанной чувственностью, которая постоянно окружала ее и которая, вопреки всем его медицинским прогнозам, стала еще сильнее. Поразительно, подумал он, до глубины души удивленный ее способностью так быстро восстанавливать физические и душевные силы. Мне остается только жалеть, что я не знаю ее секрета, не знаю, почему некоторые люди словно расцветают под ударами судьбы, которые сломили бы большинство других.

Внезапно доктор в нем умер на время. Я не могу винить этого ронина, или Малкольма, или любого, кто сходит по ней с ума, я тоже хочу ее.

– Любопытная вышла история с вашим крестом, – сдавленно произнес он, стыдясь своих мыслей. – Но, с другой стороны, вся жизнь – это лишь собрание любопытных совпадений, не правда ли? Спокойной ночи, моя дорогая, спите сладко.

Внезапная резь в животе когтями выдрала ее из уродливого сна, наполненного плавучими тюрьмами и ревущими демонами с глазами навыкате, все женщины – с раздувшимися от беременности животами, мужчины – с рогами, они хватают и тащут ее прочь от Тесс Струан, которая стояла над Малкольмом на страже, подобно злобной упырице. Вторая колика последовала быстро и окончательно пробудила ее к реальности и к тому, что происходит.

Облегчение от того, что боли начались, стерло в ее памяти долгие часы гнетущей тревоги, ибо ей казалось, что прошла вечность, прежде чем она смогла уснуть. Сейчас часы показывали самое начало пятого. Последний раз она смотрела на них в два тридцать. Еще одна колика, сильнее предыдущих, прошла сквозь нее и заставила сосредоточиться на том, что еще нужно было сделать.

Дрожащие пальцы открыли вторую бутылочку. Опять она поперхнулась от омерзительного вкуса жидкости и едва не извергла ее обратно, но сумела удержать в себе, взяв в рот ложку меда. Желудок ее не переставая крутило от отвращения.

Она откинулась на подушку, судорожно дыша широко открытым ртом. Ей казалось, что от живота во все стороны распространяется огонь. Через мгновение из нее хлынул пот. Потом жар прошел, оставив ее обессиленной, промокшей, едва дышащей.

Ожидание. Как и прежде, ничего. Одно лишь сладковато-горькое, тошнотворное беспокойство, которое, после первых часов изматывающего ожидания, перетекло в тревожный сон. Смятение охватило ее.

– Матерь Божья, сделай так, чтобы это сработало, молю тебя, сделай так, – бромотала она сквозь слезы.

Она подождала еще. По-прежнему ничего. Минуты шли.

Потом, в первый раз такого не было, совершенно иного качества боль вдруг пронзила ее, согнув почти пополам. Еще раз. Она едва сдержалась, чтобы не застонать. Новый приступ, пока еще терпимо. Она вспомнила про вторую половину настоя, села и поднесла к его губам. Вкус был отвратительный, но не такой отвратительный, как у жидкости в бутылочках.

– Слава Богу, это последнее, – пробормотала она и сделала еще глоток. Потом еще. После каждого глотка, она клала в рот кусочек шоколада…

Новые колики, более сильные на этот раз. Ритм их участился. Не волнуйся, подумала она, все происходит именно так, как предсказывал Андре. Мышцы живота начали ныть от постоянных сокращений. Еще несколько глотков, еще колики и потом она проглотила последнюю каплю. Баночка с медом была почти пуста – съеден последний кусочек шоколада, но теперь даже шоколад не смог избавить ее от противной горечи во рту. Сквозняк из-под двери в будуар колыхнул пламя в масляной лампе на прикроватном столике, и тени на стенах ожили и затанцевали. Она стоически вытянулась на постели и стала наблюдать за ними, держась обеими руками за живот, который словно пронзали огненные стрелы, мышцы напрягались и расслаблялись, с каждым разом становясь все более напряженными, собираясь в узлы под ее пальцами.

– Смотри на тени, думай о хорошем, – прошептала она. – Что ты видишь?

Корабли и паруса, крыши Парижа, собачий шиповник и, о, смотри-ка, а вон там гильотина, нет, не гильотина, а беседка, увитая розами, боже, да ведь это же наш деревенский домик под Версалем, куда мы выезжали весной и летом, когда подрастали, мой брат и я, милая маман уже давно скончалась, отец уехал один Бог знает куда, тетя и дядя любят нас, но они не могут заменить нашей дорогой…

– O Mon Dieu! – охнула она, когда первый из приступов адской боли вспорол ей живот, потом вскрикнула при следующем спазме и лихорадочно затолкала себе в рот угол простыни, чтобы заглушить вырывавшиеся из нее крики, которые в противном случае согнали бы к ее запертой двери всю миссию.

Потом начался озноб. Ледяные колья вонзались в ее внутренности. И опять дикая боль, в двадцать раз хуже самых болезненных коликов во время месячных. Ее тело выгибалось дугой, руки и ноги судорожно подергивались, когда волны нечеловеческих мук прокатывались от ее лона до головы.

– Я сейчас умру… я сейчас умру, – стонала она. Зубы ее впивались в ткань простыни, заглушая крики, вырывавшиеся с новыми спазмами, которые сменялись ознобом, накатывались и отступали, накатывались и отступали, а потом прекратились. Как-то вдруг.

В первый момент она подумала, что действительно умерла, но вскоре ощущения вернулись к ней, и она увидела, что комната перестала кружиться, фитиль в лампе едва теплится, но не погас, и услышала тиканье часов. Стрелки показывали пять сорок.

Она с трудом поднялась с постели, чувствуя себя ужасно. Отражение в ручном зеркале напугало ее. Посеревшее лицо, волосы мокрые от пота, губы обесцвечены лекарством. Она сполоснула рот зеленым чаем, сплюнула в ночную вазу и задвинула ее обратно под кровать. Потом мрачно стянула с себя грязную рубашку, мокрым полотенцем протерла лицо и шею так хорошо, как только смогла, расчесала волосы и снова легла, обессиленная, но чувствуя себя лучше после всех этих трудов. Только тогда она заметила красный мазок на своей ночной рубашке, небрежно брошенной на вытертый ковер.

Быстрый осмотр подтвердил, что кровь сочится. Она подвязала чистое полотенце между ног и, уже на рассвете, легла опять, едва не утонув в матрасе от усталости. Тепло разлилось по всем ее членам. Кровь пошла обильнее.

29

Воскресенье, 9 ноября

– Светлейший Чен приказал рассказывать вам все, что так или иначе может затрагивать тайпэна, Старшая Сестра, – нервничая, начала А Со. – Позапрошлой ночью у Золотистого Лобка начались месячные, и о…

– А, так вот почему она слегла в постель и отказывается видеть моего сына, – сказала А Ток. Они сидели в ее комнате в дальнем конце коридора, подальше от любопытных ушей. – Он весь день вел себя как младенец, у которого режутся зубы, а сегодня утром еще хуже, пора нам возвращаться домой.

– Да. Но слушайте дальше: она говорит, что это ее месячные, но я знаю ее дни, как свои собственные. Мне кажется, что это невозможно. Обычно они у нее, как и у всякой юной цивилизованной девственницы, наступают регулярно, хотя… – А Со нервно теребила край своей рубашки, – хотя теперь я припоминаю, что в последний раз их было очень мало, почти как если бы она пропустила их.

Старуха рыгнула и сунула в рот зубочистку.

– Пропустила ли, или их было мало, или начались не в срок – невелика новость. Она так переживает из-за ран моего сына, и нас здесь со всех сторон окружают кровожадные дикари, так что я не вижу в этом ничего странного. – На столике между ними стояли несколько чашек с остатками ее обеда: сладко-кислый суп, нарезанные свежие овощи, обжаренные на сильном огне, посыпанная имбирем рыба с соевым соусом, кусочки свинины в соусе из черных бобов, креветки с чесноком, рис. – Это обычное дело, Младшая Сестра.

– Что здесь необычно, так это то, что когда вчера утром я принесла ей чай и горячей воды, чтобы умыться, мне пришлось сильно стукнуть несколько раз, чтобы разбудить ее, и она не пустила меня в свою комнату, только крикнула грубо «Убирайся!» этим своим вульгарным голосом, а потом… – А Со многозначительно понизила голос, – … всего через несколько минут, Большой Острый Нос, из других чужеземных дьяволов, которых наши чужеземные дьяволы называют Лягушатниками, он тихо постучал вот так. – А Со стукнула три раза, потом четвертый. – Она его тут же впустила!

А Ток изумленно заморгала глазами.

– Тут же? Его? Лягушатника? Она его впустила, а тебя нет? Ты видела его?

– Да, но он меня не видел.

– Ай-й-йа! Ты поступила разумно. Продолжай, Младшая Сестра! – сказала А Ток, готовая теперь не пропустить ни слова. – Продолжай.

Он пробыл там несколько минут, потом вышел, в руках у него были какие-то вещи, завернутые в кусок коричневого шелка. Как вор самой темной ночью. Но он не видел, что я подсматривала за ним. – А Со опять замолчала. Как и все китайцы, она обожала первой рассказывать секреты и сплетни. – … Даже когда я пошла за ним следом.

– Клянусь всеми богами, большими и малыми, ты пошла за ним? – А Ток налила два бокала мадеры, которую они смаковали. – Долгой жизни, Младшая Сестра, пусть твои Нефритовые Врата никогда не доставят тебе неприятностей. Продолжай, продолжай!

– Он спустился к берегу, сел в лодку с веслами и поплыл в море. Через некоторое время я увидела, как он уронил что там у него было в море.

– Нет!

– Да. Потом он приплыл обратно. Но меня не видел, ни разу.

– Что же это могло бы быть?

А Со наклонилась к ней ближе.

– Когда мисси меня впустила, я внимательно все оглядела. Ее постель и ночная рубашка промокли от пота насквозь, а она сама выглядела так, словно у нее была лихорадка Счастливой Долины. Ее личные полотенца были мокрыми, тяжелее, чем обычно. Она приказала мне убрать все, принести горячей воды и никого не впускать, даже тайпэна. Как только я сделала все, что было надобно, она опять нырнула в кровать и уснула.

– В этом ничего странного нет. Но вот Острый Нос – другое дело! – с мудрым видом заметила А Ток. – Это как ослиный помет, снаружи сияет, но все равно дерьмо. Ясно, что он от чего-то избавился по ее просьбе.

А Со нерешительно спросила:

– Ваш Почтенный Сын, есть ли возможность, что он лежал с ней?

А Ток фыркнула.

– Я уверена, что он пытался, но Золотой Лобок не позволяет его Небесному Стеблю насладиться срыванием замка с ее ворот, хотя и выставляет грудь при любой возможности. Я слышала, как он во сне простонал ее имя, бедный. Это отвратительно, будь она цивилизованной девушкой, мы бы договорились о цене, и дело с концом.

А Со смотрела, как А Ток задумчиво отломила палочками кусочек головы полусъеденной рыбы, чисто обсосала кость и сплюнула ее в свою чашку. Молодая женщина с радостью разделила бы с ней остатки обеда, их повар был не так хорош, как у А Ток.

– Так вы довольны своим поваром? – спросила она с невинным видом.

– У него начинает получаться. Этот пес родом из моей деревни, поэтому задатки у него были. Я обучаю его, разумеется. – А Ток досадливо поморщилась. – Непостижимо, Младшая Сестра. Как императрица чувствует себя сегодня?

– Раздражительна, как обычно. Месячные продолжаются, они обильнее, чем всегда. Целитель Великан приходил осмотреть ее сегодня утром, но она не приняла его, сказал мне, чтобы я отослала его. Есть еще…

– Мой сын уже видел ее?

– Она примет его сегодня днем.

– Хорошо, сегодня из-за нее его язык жалит его старую Мать, как змея. Острый Нос и Золотистый Лобок в тайном заговоре? Тут что-то нечисто, ох нечисто. Держи глаза и уши открытыми, Младшая Сестра.

– Есть еще кое-что. – А Со выкатила глаза от возбуждения. Она сунула руку в карман и выложила на столик пробку от маленькой бутылочки. Нижняя ее часть была пурпурно-черной. – Я нашла это под кроватью, когда нагнулась за ночным горшком.

Морщинистое лицо А Ток еще больше сморщилось от изумления.

– Ну и что?

– Понюхайте ее, Старшая Сестра.

А Ток подчинилась. Запах был едкий, смутно знакомый.

– Что это?

– Я не могу утверждать наверняка… но мне показалось, что это пахнет как Темень Луны. Я думаю, что в бутылочке с этой пробкой была Темень Луны… с другими травами.

Старуха разинула рот.

– Изгоняющий настой? Чтобы вызвать выкидыш? Невозможно! С какой стати ей это делать?

– Очень плохое лицо для вашего сына, если его назовут отцом до свадьбы, а? Вы же знаете, как эти чужеземные дьяволы все время кричат о свадьбе, сканадалах, непорочности, чтобы никакого совокупления до свадьбы – и мужчина всегда виноват, какая глупость! Плохое лицо для вашего сына. А потом придется отвечать еще перед Тай-тай Тесс, а также этим ее хитрым, злым и мстительным чужеземным дьявольским богом.

Обе женщины содрогнулись. А Ток понюхала пробку еще раз.

– Ты думаешь, что Острый Нос выкинул бутылочку в море?

– Я не нашла также чайник: он мог бы пригодиться ей для заварки трав, которые идут впридачу к бутылочке, она перед этим как раз просила принести ей горячей воды и еще меда.

– Чтобы перебить вкус! Ай-й-йа! – А Ток удрученно заметила: – Мой сын… совсем потерял голову из-за этой женщины.

– Что нам делать?

– Ты поступила правильно, что рассказала мне. Мы немедленно напишем Светлейшему Чену и отправим ему эту пробку с первой же почтой. Он выяснит, права ты или нет, и потом решит, что делать. – Дрожащей рукой А Ток налила еще по бокалу вина им обеим. – Держи глаза широко открытыми, будь нема как рыба, я сделаю то же самое – ни слова ни ей, ни моему сыну, вообще никому, пока мы не получим от него указаний, как нам поступать дальше.

Малкольм Струан, тяжело опираясь на трости, ковылял через Хай-стрит, направляясь к фактории Струана. Небо затянули облака, с моря дул легкий ветер, день был холодный, и гнетущая его тревога исчезла. Исчезла, потому что он увидел Анжелику и убедился, что она чувствует себя хорошо и выглядит прелестнее, чем когда-либо, хотя она была бледной и невыспавшейся. Он пробыл у нее лишь несколько минут, не желая утомлять ее.

Группа торговцев верхом на лошадях вежливо остановилась, пропуская его, приветственно подняв кнутовища своих плеток.

– Добрый вам день, тайпэн, – сказал Ланкчерч, хмурый, как и все остальные. – Вы будете в клубе на закате?

– А что стряслось? – спросил Струан.

Ланкчерч дернул большим пальцем в сторону двухмачтового парохода с низким черным корпусом, который стоял на якоре в заливе рядом с фрегатом Марлоу. На нем резвевался флаг компании «Брок и Сыновья».

– Вон он, и новости, которые он привез. Норберт созвал совещание: только торговцы, без сэра Уильяма.

– Я собирался сделать то же самое. На закате, хорошо, я там буду, – отрывисто произнес Малкольм. «Океанская Ведьма» – все крупные корабли Брока имели в своих названиях слово «ведьма», так же как Струаны использовали слово «облако», – неожиданно прибыла вчера поздно вечером с последними новостями, почтой и свежими гонконгскими газетами. – Потрясающая глупость!

Самые большие редакционные статьи во всех газетах были посвящены адмиралу Кеттереру и его флоту, который весьма успешно атаковал пиратские гнезда в заливе Мирс и вокруг него и теперь находился на пути в Шанхай, где должен был заправиться углем. «Гардиан» крупным злым шрифтом излагала суть проблемы:

В донесении губернатору адмирал Кеттерер указал, что они понесли некоторые потери, когда их обстреляли китайские береговые батареи, оснащенные современными пушками – пушками, отлитыми в Бирмингеме, доставленными в Гонконг и приобретенными, честным путем или подпольно, Ву Сун Тёем, предводителем флотов «Белого Лотоса», который, к сожалению, не был ни схвачен, ни убит.

Поражает то, что на основании этого незначительного инцидента (пушки были заклепаны высадившимся на берег отрядом морских пехотинцев) адмирал рекомендовал, чтобы вся торговля любым оружием и всем опиумом была объявлена противозаконной и на нее было немедленно наложено эмбарго во всей Азии, особенно в Китае и Японии, с введением строжайших мер против любых нарушений.

Этому неправомерному вмешательству в законную торговлю, этому бессовестнейшему перекладыванию вины на всех китайских торговцев, известных своей честностью, своей неустрашимостью в раздвижении пределов империи и ее укреплении, беззаветной преданностью Ее Величеству и тем, что они всегда ставят родину выше личной выгоды, должен быть выражен самый решительный протест.

Редакция хотела бы задать адмиралу вопрос: кто предоставляет налоги для содержания величайшего военного флота, какой когда-либо знавал этот мир (и достойным восхищения членом которого он, без сомнения, является, хотя и находится в очевидном заблуждении относительно жизненно важных интересов короны), без которого наша империя перестанет существовать? Только и всегда не покладающие рук торговцы и их торговля…

– Кеттерер просто чертов идиот, – сказал Струан. – В этом Норберт прав. Возможно, теперь у сэра Уильяма откроются глаза и он незамедлительно потребует его замены. Мы здесь сами должны разбираться с джаппо, а Кеттерер пальцем не шевельнет, пока не поставит все точки над «и».

– Эт'верно, нам здесь нужен парень решительный, – согласился Ланкчерч. – А у Кеттерера конец обвис, как мокрая веревка.

– Эй, Чарли, – откликнулся другой торговец, – пиратов-то он раздавил, когда получил приказ, и здесь сделает то же самое. Ну, подождем мы несколько месяцев, спешить-то куда, а? Тайпэн, – обатился он к Струану с обеспокоенным видом, – можем мы узнать, как себя чувствует мисс Эйнджел?

– С ней все хорошо, все хорошо теперь.

– Слава богу!

Новость о том, что она слегла в постель, молнией облетела вчера Поселение, а когда стало изветно, что она отказалась принять Бабкотта, Хоуга и даже тайпэна, тревога возросла:

– Господи, это все лягушатская стряпня, она отравилась… Нет, она заразилась ихней нутряной хворью… Ради Создателя, нет у лягушатников никакой нутряной хвори, одни только вши… Вши у нас у всех есть… Я слышал, это холера…

Все Иокогама облегченно вздохнула сегодня в полдень, когда министр Сератар огласил официальный бюллетень, что она в добром здравии, просто страдает от легкого временного недомогания – быстро разнесся шепоток, что у нее просто месячные.

– Моя невеста чувствует себя хорошо, – повторил Малкольм. С гордостью.

– Ну, вот и отлегло, – сказал Ланкчерч. – Вы слышали, что «Ведьма» уходит с вечерним отливом?

Малкольм взглянул в море, и тревога вернулась к нему. Вчера вечером, когда он впервые услышал о прибытии судна, его внезапно охватила тошнотворная паника, что Тайлер Брок или Морган Брок находятся на борту. Только после того, как Джейми заверил его, что это не так, ясность мысли вернулась к нему.

Почему, черт побери, Тайлер Брок нагоняет на меня такой ужас, даже сейчас? Я мог понять это, когда был маленьким, но сейчас Тайлер ненамного выше меня ростом, хотя все такой же урод: лицо грубое, постоянно сквернословит, огромный живот торчит, а единственный глаз всегда налит кровью. Какое это имеет значение? В Гонконге полно таких, как он, многие даже уродливее. Многие такие же враги. Но они не пугают меня. Он всегда был нашим врагом, и нам всякий раз удавалось держать его в узде – удавалось Дирку, моему отцу, удавалось матери, удается до сих пор, и я тоже должен… Господь Всемогущий, я ненавижу этого сукина сына за все то горе, что он причинил матери и нашей семье.

Он глубоко вдохнул и сосредоточился на «Океанской Ведьме».

– Она должна сняться с якоря не раньше, чем через два дня.

– Слухи говорят иное.

– Но почему? Зачем ей понадобилось так быстро оборачиваться?

– Не знаю, только слухи, вроде бы верные.

– Это мы скоро узнаем. Всего доброго! – Малкольм выкинул из головы дурные предчувствия и двинулся дальше. Перед ним высилась фактория Струанов, а позади нее был виден шпиль церкви Святой Троицы. Он посетил раннюю службу сегодня утром и помолился за Анжелику и за то, чтобы силы вернулись к нему, после чего почувствовал себя лучше. Но пусть Бог проклянет всех Броков на веки вечные, даст мне поскорее убить Норберта и…

– Тайпэн!

Вздрогнув, он пробудился от грез и оглянулся. Филип Тайрер спешил к нему от британской миссии.

– Извините, но мы все просто хотели справиться о здоровье мисс Анжелики?

– Чудесно, она чувствует себя чудесно, – ответил Малкольм. Теперь, за спиной Тайрера, он увидел сэра Уильяма, который наблюдал за ним из окна на первом этаже. Он махнул тростью и неловко задрал руку с торчащим вверх большим пальцем, министр махнул ему в ответ. Как раз перед тем как сэр Уильям отошел от окна, он заметил рядом с ним фигуру еще одного человека. – О, это ваш ручной самурай, Накама?

– Кто? Ах да, да, это был он. С ней действительно все в порядке?

– С ней все очень хорошо, благодарю вас.

– Хвала Создателю за это, мы все перепугались насмерть! – Филип Тайрер просиял. Здоровый, румяный, сильный, он возвышался над Струаном, но только потому, что тот теперь ходил и стоял ссутулившись. – Вы и сами выглядите гораздо лучше.

– Хотелось бы, чтобы это было правдой, Филип. – Вдруг Малкольма кольнула зависть, и он спросил резко: – Я слышал, Накама рассказывает вам много всякой всячины, вам и сэру Уильяму?

Улыбка на лице Филипа погасла.

– Да, пожалуй, да.

– Договоренность была такая, что вы должны держать Джейми и меня в курсе. Насчет всего. А?

– Ну-у… да, да. Но сэр Уильям… он пытается выяснить политическую обстановку в Японии, и…

– Государственная политика и бизнес – это как две перчатки из одной пары, Филип. Может быть, вы заглянете к нам завтра, перед обедом? Я бы с удовольствием узнал нечто новенькое. – Он натянуто улыбнулся. – Будте добры, передайте сэру Уильяму мои наилучшие пожелания, увидимся завтра.

Он захромал по улице, злясь на себя за желчный тон, до смерти уставший передвигаться таким образом, потом начал подниматься по лестнице фактории в свои апартаменты. Его спина и живот тревожно ныли. Не больше, чем обычно, с раздражением подумал он, и это не причина, чтобы набрасываться на Филипа. Он просто хотел быть любезным. Ну да ладно, немного эликсира А Ток, и я снова буду в полном порядке. Приглашу Филипа на ужин и…

– Тайпэн!

– О, привет, Джейми. – Малкольм остановился на середине лестницы. – Ты слышал, что «Океанская Ведьма» отправляется раньше срока? Возможно, с вечерним отливом сегодня.

– А! А я как раз собирался сказать тебе об этом. До меня дошли слухи, я попробовал выяснить у Норберта, но он сейчас занят. Как Анжелика?

– Прекрасно, – рассеянно ответил Малкольм. – Нам следует подготовить почту к отправлению на тот случай, если «Ведьма» и правда сегодня выйдет в море.

– Все будет готово. Я заберу твои письма сразу же, как только узнаю, что слухи подтвердились. – Джейми нахмурился, заметив, как Малкольм растревожен чем-то.

Пошли кого-нибудь к Анжелике, у нее тоже есть почта. – Ее письмо к его матери, которое писалось и переписывалось, пока оба они не остались довольны. Хорошее получилось письмо, подумал он.

– Она действительно была в порядке, тайпэн?

– Обворожительна. – Малкольм улыбнулся, на миг забыв о боли, забыв о «Ведьме». Она выглядела так великолепно, лежа в кровати, свежая, хотя и несколько бледноватая, веселая, внимательная и такая довольная, что он пришел. – Она сказала, что завтра к вечеру встанет на ноги, Джейми. Почему бы нам не устроить роскошный ужин, здесь, а? Мы и, скажем, Дмитрий, Бабкотт, Марлоу, если будет свободен, и Паллидар, они оба славные ребята, хотя и увиваются за ней как щенята.

– Как насчет Филипа и сэра Уильяма?

– Филип да, но без сэра Уильяма… нет, лучше вычеркнуть их обоих. Как насчет графа Сергеева, он умеет развеселить компанию?

– Если ты пригласишь его, то тогда непременно придется приглашать всех министров – в этом случае, сэра Уильяма за дверью, пожалуй, не оставишь.

– Ты прав. Сделаем проще, пригласим их в другой вечер.

– Я распоряжусь, – сказал Макфей, радуясь, что между ними снова воцарилась дружба. Вместе они вошли в его комнаты. Их привели в полный порядок после пожара, хотя легкий запах дыма еще оставался. – Как быть с Кеттерером?

– Он должен охранять наши интересы, или его здесь не будет. – Малкольм сел за свой стол, начал собирать в пачку те письма, которые хотел отправить. – Матушка к тому времени уже повидается с губернатором и разберется с ним.

– Да.

Малкольм резко вскинул глаза, уловив в его голосе странную интонацию. Помолчав секунду, он сказал:

– Странно, мы так уверены в том, что она это сделает, и совсем не уверены в том, что я смогу уговорить ее согласиться на мой брак.

– Даже не знаю, что ответить на это, тайпэн, – печально произнес Макфей, – если это вопрос.

Малкольм медленно кивнул. Он видел перед собой это волевое, обветренное лицо, крепкое сильное тело и спрашивал себя, будет ли и он так же силен, когда ему исполнится тридцать девять – через девятнадцать лет. – Ты получил от нее еще одно письмо?

– Да. Боюсь, «Океанская Ведьма» не принесла с собой ни одной доброй вести.

– О? Присядь, Джейми. Что она пишет?

– Извини, но… в общем, она повторила свой приказ, чтобы я помог доктору Хоугу немедленно сопроводить тебя в Гонконг, подтвердив, что я уволен с первого числа следующего месяца.

– Можешь забыть об этом. Ты написал ей, как я сказал тебе, что ты подчиняешься приказам тайпэна, моим приказам, а не ее?

– Да.

– Хорошо. Я написал ей то же самое, так что говорить больше не о чем. Твое письмо и мое, должно быть, рассердили ее. – Малкольм закурил сигару и заметил, что пальцы у него дрожат. – Ты никогда не курил?

– Нет, попробовал один раз, и мне не понравилось.

– Выкинь из головы всю эту чепуху с увольнением. Какие еще плохие новости?

– Я собрал для тебя всю корреспонденцию и вырезки, когда ты будешь готов их прочесть. Дела кругом идут просто паршиво. Мы потеряли «Летучее Облако» – корабль уже слишком надолго опаздывает в Сан-Франциско.

Проклятье! – «Летучее Облако» принадлежал к их флоту клиперов, один из двадцати двух кораблей. На длинных океанских маршрутах клиперы, трехмачтовые короли морей, были гораздо быстрее, чем неуклюжие пароходы, которым приходилось брать на борт и экономить уголь. Груз его состоял из чая, шелка и пряностей – эти товары, дорогие сами по себе, теперь, из-за войны в Америке, поднялись в цене астрономически, особенно если их удавалось сбыть южанам. – Страховка не покроет убытков, не так ли?

– Боюсь, что нет. Никогда их не покрывала, даже Ллойдовская. Они могут даже объявить это актом войны. Там военная зона.

– Ай-йа! Это влетит нам в копеечку. Чертовски жалко команду. Капитаном на нем был Карадок, не так ли?

– Да. Должно быть, они попали в ураган – сообщали сразу о нескольких в районе Гавайских островов, хотя в этом году они пришли позже. Вторым помощником там служил мой двоюродный брат, Дункан Макгрегор.

– О, очень жаль. – Еще больше расстроенный, Струан бросил взгляд на бюро, где его ждал эликсир. Интересно, не проглотили ли те же штормы и «Леди Саванны» вместе с юным Педрито Варгашем и нашим заказом на пять тысяч ружей, рассеянно подумал он. Это напомнило ему. – Те пушки в заливе Мирс, они ведь не через нас были проданы, нет?

– Насколько я знаю, нет, – сказал Джейми, обычный ответ на подобный вопрос. Оба знали о крупных сделках на поставку оружия с китайскими торговцами, которые всегда представляли правительство маньчжуров. Что случалось дальше, после доставки груза в Кантон или Шанхай, было совсем другим вопросом.

Малкольм думал: я готов поставить пятьдесят «мексиканцев» против доллара, что они прошли через нас, тем или иным способом. Он был посвящен в один из внутренних секретов компании Струана: существовали зыбкие дружественно-враждебные отношения между «Благородным Домом» и живущими на море «Белыми Лотосами» Ву Тёями, начатые его дедом и продолженные его отцом. Как быть мне? Что мне с ними делать, спросил он себя, и вдруг Иокогама разом смертельно опротивела ему, и его охватило страстное нетерпение принять мантию и все секреты его деда и встретиться с матерью лицом к лицу. – Через неделю или чуть больше, – пробормотал он.

– Тайпэн?

– Нет, ничего. Что еще, Джейми?

Джейми начал обычную литанию о падении цен на товары, которые они продавали, и о повышении цен на товары, которые им приходилось покупать, о прибавке за риск, которой требовали их матросы: многие из них были англо-американцами по происхождению и их насильно вербовали на бродяжничающие, мародерствующие военные корабли как Севера, так и Юга.

– Я мог бы продолжать вечно, тайпэн. Россия и Франция опять лезут в драку, поэтому Европа опять сидит на пороховой бочке. По всей Индии мусульмане и индусы убивают, режут друг друга, сжигают посевы. Весь мир сошел с ума. – Он нерешительно помолчал. – Более срочное: банк «Виктория» снова написал о долговых обязательствах за нашей подписью, которые они имеют. Срок оплаты истекает…

– Я все это знаю, и они могут идти к черту. Этот банк под каблуком у Брока, они спустили нас в сточную канаву, финансируя финт Брока с гавайским сахаром, они открыто намерены разорить нас. Пусть все они катятся к чертям собачьим. – Голос Малкольма сел. В животе разрасталось дерево боли. – Я, пожалуй, закончу сейчас всю эту бумажную работу на случай, если «Ведьма» уйдет с отливом. Почему ей приказали обернуться так быстро?

Джейми подумал мгновение, потом пожал плечами.

– Не знаю, но я согласен: любая новость, имеющая отношение к Броку, это плохая новость.

Собрание в клубе очень скоро сбилось в обычную орущую, сыплющую ругательствами, злобную массу людей. Атмосфера быстро накалялась, ибо все много пили, много говорили, никто никого не слушал и всех смыкала друг с другом одна-единственная тема:

– Да проклянет Господь все правительства сразу, всех трижды растреклятых сборщиков налогов, сколько их ни на есть, всех толстозадых адмиралов и генералов, которые не знают своего вонючего места и не делают чего им положено, а это, стало быть, слушать деловых людей да делать, что мы, черт возьми, скажем, вот вам и весь в тригоспода бога мать сказ!

– Пра-ально ты им врезал, Ланкчерч. Я, значица, предлагаю…

Что там собирался предложить этот человек, никто так и не услышал, потому что слова его потонули в сумасшедшем реве, который поднялся, когда несколько голосов крикнули:

– Давайте вынесем Коршке Вилли вотум недоверия…

Норберт Грейфорт, отчаявшись добиться проку, протолкался через толпу из угла бара, где он начал собрание, и направился к Малкольму Струану, который сидел у двери, Джейми рядом с ним. Дмитрий окликнул его:

– Ну что, конца не видно, Норберт?

– Чего ты хочешь Дмитрий? Все будут решать тайпэны, как всегда решали. Пойдем-ка. Джейми, ты и… – Норберт собирался воткнуть Малкольму еще одну иголку, назвав его «юным Струаном», но вспомнил очень недвусмысленную и ядовитую угрозу сэра Уильяма не провоцировать его на людях или пенять на себя. Больше того, он чувствовал, как письмо Тайлера Брока прожигает ему карман. Он опустил глаза на Малкольма и сказал вежливо: – Не будете ли вы оба добры присоединиться ко мне – пара слов наедине, а? Ты тоже, Дмитрий.

Малкольм ожидал, что Норберт просто пройдет мимо с коротким кивком.

– Конечно. Где? Снаружи?

– В моем кабинете, если вам угодно.

Они вышли за ним следом. Все держались настороже.

– Это правда, что «Океанская Ведьма» отплывает с отливом? – спросил Малкольм.

– Да.

– Почему так быстро, Норберт? – поинтересовался Дмитрий.

– Приказ Тайлера. – Норберт заметил, как на лицо Струана легла тень при этом имени, и улыбнулся про себя.

Его временный кабинет находился на первом этаже, пока ремонтировался сильно пострадавший от огня верхний этаж. Главная лестница вся почернела, крыша кое-где провалилась, но дыры были затянуты парусиной.

– Да, этот сукин кот наделал тут дел, хотя чего там, пожар есть пожар, такое с каждым случается. По счастью, как я говорил, сейфы остались целыми, и книги тоже, и склад. – Он указал рукой на кожаные кресла. – Располагайтесь.

На буфете стояли бокалы и бутылки: виски, коньяк, джин, выдержанное вино, шампанское уже на льду. Его китайский бой номер один был тут же, готовый прислуживать им. Их настороженность возросла.

– Чего желаете?

– Шампанского, – ответил Малкольм, остальные поддержали его. Он теперь чувствовал себя прекрасно, эликсир, как всегда, не только приглушал боль, но и ободрял его, помогая держаться так, словно никакого ранения не было. Когда все фужеры были наполнены, Норберт сделал жест рукой слуге, тот поклонился и оставил их.

– Ваше здоровье! – Они без особого энтузиазма вернули тост. Он сел на край своего стола, высокий, худой, уверенный в себе. – Здесь нас никто не слышит, – начал он. – Во-первых, мы, все, кто здесь, мы представляем три крупнейших компании, мы должны составить совместную жалобу Крошке Вилли, не то чтобы от нее было много толку, и адмиралу – мы все согласны, что он тормозит дело. Не вижу причин, Дмитрий, почему бы и тебе не высказать ему все, компании Купера-Тиллмана здесь есть чего терять, как и нам тоже. В то же время мы должны начать кампанию в парламенте, Струан и мы, чтобы решить вопрос с Японией раз и навсегда – либо мы раздавим джаппо и поставим их на место, либо мы уходим отсюда.

– Мы не уйдем из Японии, – сказал Малкольм, и Макфей вздохнул немного свободнее.

– Мы тоже, – сухо ответил Норберт, – это всего лишь уловка, чтобы обмануть этих несчастных ублюдков в парламенте. – Он взял папку с безупречно аккуратного стола и достал из нее одинарный лист бумаги. – Это тайное донесение из Лондона, прибывшее с «Океанской Ведьмой» от одного из наших тамошних сторожевых псов, оно датировано 16 сентября.

– Это чертовски быстро, – сказал Джейми за всех них.

– Мы шагаем в ногу со временем, Джейми. Тайлер говорит, чтобы я поделился частью его с вами тремя. Я буду читать: «Вчера премьер-министр и лорд-казначей частным образом договорились увеличить в следующем бюджете налог на чай на четыре пенса за фунт, пенни на пинту пива, шиллинг на все бренди и привозные вина, удвоить налог на табак… – Они все разинули рот. – … удвоить ввозную пошлину на хлопок…»

– Черт подери! – не выдержал Дмитрий. – Это же сумасшествие! Хлопок и табак – единственные доходные культуры на всем Юге! Если они сделают это, что станется с нашей войной и с вашими чертовыми фабриками в Ланкашире?

– У нас нет ткацких фабрик, хотя они есть у Струана. Слушайте дальше: «Чтобы заткнуть рот некоторым влиятельным фракциям по обе стороны парламента, они собираются отдать приказ о предании огню всех наших плантаций опиума в Бенгалии, а чайные планта…»

– Господи Иисусе! – Струан был в ужасе, Джейми побагровел, Дмитрий был в шоке. – Тогда как же мы будем торговать в Китае, черт побери? Опиум за серебро за…

– Парламенту ровным счетом насрать на наш «божественный треугольник», – хмуро сказал Норберт, – как и на Азию, на Китай и на торговлю, им нужно одно – остаться у власти. Они хотят насадить вместо опиума чай. – Он убрал лист назад в папку и снова сел на стол, прекрасно сознавая, что трое его гостей дорого бы дали, чтобы удостовериться в правдивости документа и прочитать его целиком. – Старик сказал сообщить вам, что у нас есть осведомитель в кругах, близких к премьер-министру, все, что он нашептывал раньше, всегда оказывалось правдой, я готов поклясться в этом перед Богом. Он справедливо говорит, что нам обязательно нужно убрать эту гнусную парочку к чертям собачьим, и побыстрее. Дмитрий, вы должны надавить на них со своей стороны. Тайлер говорит, все, что необходимо, мы сделаем, и просит тебя сделать то же самое. Договорились?

– Договорились, – кивнул Дмитрий. – Господи, я не могу в это поверить.

– Я верю. – Струан поднял бокал, гадая, где здесь кроется ловушка Тайлера Брока. – Чтоб им гореть в аду.

Они торжественно выпили вместе с ним. Норберт вновь наполнил бокалы. Он повернулся к Струану, и выражение лица его стало жестким.

– Далее: все здесь посвящены в нашу дуэль. Мне секунданты не нужны, и мы договорились о среде, на рассвете. Сожалею, но сегодня я отплываю с «Океанской Ведьмой», сожалею, приказ Тайлера – поэтому среда отпадает. Я предла…

– Зачем откладывать, света и сейчас довольно. – Слова вырвались у Малкольма прежде, чем он смог остановить их, и он был доволен, что отреагировал так быстро и твердо, хотя ему вдруг показалось, что в голове его вот-вот лопнет что-то. Молчание становилось гнетущим. Джейми побледнел.

– Не сейчас. – С блестящими глазами и пряча довольную усмешку, Норберт повернулся к Джейми и Дмитрию, официальным секундантам. – Я предлагаю отложить дуэль, согласно джентльменскому соглашению, до времени моего возвращения, примерно через три недели, а? Потом она может состояться хоть на следующий день, когда угодно.

– Это более удачная идея, тайпэн, – сказал Джейми. – Да?

Через мгновение натянутая струна в голове Струана ослабла.

– Прекрасно, – сказал он, ни обрадованный, ни разочарованный, просто довольный, что еще раз бросил перчатку. Он не заметил, как Дмитрий и Макфей скрыли свое облегчение. Они допили шампанское и откланялись.

Когда он остался совершенно один, Норберт достал письмо Тайрера и перечитал его, ладони его его покрылись потом. Первая часть касалась информации их шпиона. Письмо заканчивалось: «Подымай свою задницу на „Океанскую Ведьму“ и отправляйся с первым отливом, только ты, больше никаких пассажиров. Захвати с собой свои тайные гроссбухи, контракт с джаппо на совместную добычу золота и всю наличность, какая есть. Встречаемся в Шанхае, тайно – туда «Ведьма» и направится первым делом, хотя в манифесте стоит прямо в Гонконг, – Морган, я и ты, как можно быстрее и тайно, чтоб никто не пронюхал. Когда вернешься в Иокогаму, может статься, что кровать твоя встанет в комнате растреклятого Малкольма Струана, да, и эта его красотка будет облизывать тебя с головы до ног, ежели такое у тебя желание – она скоро тоже пойдет с молотка. Мы только что узнали, что ее отец сбежал и из Бангкока тоже, как и из Гонконга, опять мошенничество и подлоги, на это раз на него насели лягушатские чиновники. Они его поймают, потом суд и гильотина – лягушатники, они не как наши лилейные бобби с мокрыми штанами. Миссис шлет наилучшие пожелания.

30

Киото

Воскресенье, 16 ноября

Уже давно стемнело, когда Ёси и его телохранители, безмолвные и переодетые в неприметную одежду простых солдат, устало пробирались по пустынным улочкам спящей древней столицы, в которой императоры и императорский двор жили веками.

Город строился на китайский манер, с прямыми улицами, которые под прямым углом пересекали поперечные улицы, в центре широко раскинулся Запретный Дворец и его сады и постройки. Только крыши были видны позади его высоких стен – шесть врат в стенах. Ёси тщательно избегал приближаться к нему, не желая встречаться с патрулями Огамы и самураями, охранявшими Врата, и когда он появился, неожиданно для всех, в казармах резиденции сёгуната, он сразу же прошел в свои личные покои и вскоре с благодарностью погрузился в горячую ванну, которая могла вместить восьмерых.

– Сколько у меня воинов в Киото, Акэда? – спросил он. Ноющая боль во всем теле от форсированного марша начала понемногу истекать из него.

С хмурым лицом старый генерал опустился в воду рядом с ним, ванна была метр в глубину. Ванная комната находилась во внутреннем кольце оборонительных укреплений, все прислужницы были отпущены, снаружи выставлены часовые.

– Восемьсот два человека, из которых восемьдесят больны или выздоравливают от ран, все принесли вам присягу, все достойны доверия, все имеют лошадей. Плюс те восемнадцать, что вы привели с собой, – ответил он своим скрипучим голосом, слова, как гравий, терлись и скрежетали друг о друга. Как только Ёси прибыл, Акэда удвоил охрану. Это был жилистый хатамото, вассал, чей род служил клану Торанага много поколений. Сейчас он командовал их гарнизоном в Киото. – Недостаточно, чтобы защитить вас.

– Здесь я в безопасности. – По закону, установленному Завещанием, это была единственная резиденция в Киото, которую можно было защищать, вмещавшая при необходимости пять тысяч человек. Все остальные даймё могли иметь с собой не более пятисот человек, и в любое время в Киото могли находиться не более десяти даймё сразу, их прибытие и отъезд жестко контролировались. Время и слабые Советы старейшин привели к тому, что число воинов сёгуната сократилось до тысячи и меньше. – Вы сомневаетесь в этом?

– Внутри наших стен нет. Прошу простить, я имел в виду снаружи.

– Союзники? На скольких даймё я могу рассчитывать?

Акэда раздраженно пожал плечами.

– Вы поступили совершенно неправильно, подвергнув себя такому риску и пустившись в путь с таким малочисленным отрядом. Еще опаснее было вам приезжать в Киото. Если бы вы предупредили меня, я мог бы встретить вас и сопроводить сюда. Будь ваш отец жив, он бы запретил столь опас…

– Но моего отца нет в живых. – Губы Ёси сжались в тонкую твердую линию. – Союзники?

– Если бы вы подняли свой собственный стяг в Киото, господин, именно свой и ничей другой, большинство даймё и самураев поспешили бы встать рядом с вами, здесь и по всей стране. Их было бы больше чем достаточно, чтобы силой утвердить все, что вы хотели бы утвердить.

– Это можно было бы расценить как измену.

– А, прошу простить, но правда обычно всегда бывает изменой на вашем уровне, господин, и ее очень трудно услышать. – Старое обветренное лицо сморщилось в улыбке. – Правда, если вы поднимете знамя сёгуната – почти никто; те даймё, которые находтся здесь, не объединятся против князя Тёсю Огамы, пока он удерживает в своих руках Врата.

– Сколько самураев здесь у Огамы?

– Говорят, больше двух тысяч, все отборные воины, все удобно размещены в укрепленных казармах вокруг дворца, рядом с чисто символической охраной, которая выставлена у наших врат. – Акэда улыбнулся, увидев, как сузились глаза Ёси. – О, все знают, что это против закона, да только никто не напомнил ему об этом и никто ему не воспрепятствовал. Он потихоньку собирал их здесь по десять, по двадцать человек с тех самых пор, как вышвырнул отсюда эту старую лисицу Сандзиро, Кацумату и его сацумских самураев. Вы знаете, что они бежали на лодке в Кагосиму? – Он скользнул глубже в воду. – По слухам, у Огамы еще от двух до трех тысяч самураев Тёсю в пределах десяти ри.

– А?

– Он все крепче прибирает Киото к рукам, с каждым днем чуть больше, его патрули контролируют все улицы, за исключением банд сиси, которые время от времени затевают драки с любым, кто, по их мнению, недостаточно уважительно относится к сонно-дзёи, особенно с нами и со всеми, кто считаются союзниками сёгуната. Они дураки, потому что мы ничуть не меньше ненавидим гайдзинов, их подлые Соглашения и хотим выкинуть их из страны.

– Сиси здесь много?

– Да. По слухам, они затевают какое-то безобразие. Неделю назад несколько сиси сцепились с патрулем Огамы, открыто называя Огаму предателем. Он пришел в бешенство и с тех самых пор пытается выследить их и уничтожить. Есть…

Стук в дверь прервал его. На пороге появился начальник стражи.

– Извините меня, князь Ёси, посланник князя Огамы стоит у ворот, он просит вас принять его.

Ёси и его генерал ошеломленно уставились на него.

– Как он может знать, что я приехал? – зло спросил Ёси. – Последние пятьдесят ри мы проскакали переодетыми. Я не входил в Киото до самой темноты, мы миновали заставы и не встретили ни одного патруля. Здесь, должно быть, есть соглядатай.

– Здесь внутри шпионов нет, – проскрежетал Акэда. – Клянусь своей головой, господин. Снаружи им нет числа, они повсюду, шпионы Огамы, сиси и других, а вас не так трудно узнать.

– Капитан, – произнес Ёси, – скажите, что я сплю и меня нельзя беспокоить. Попросите его вернуться утром, когда он будет принят с должными почестями.

Капитан поклонился и приготовился уйти.

– Прикажите всему гарнизону быть в полной боевой готовности!

Когда они остались одни, Ёси спросил:

– Вы думаете, Огама осмелится напасть на меня здесь? Это было бы объявлением войны.

– Пределы его смелости меня не касаются, господин. Я забочусь только о вашей безопасности. Сейчас я отвечаю за вас.

Горячая вода разогрела теперь суставы Ёси, и он обмяк, на мгновение целиком отдавшись во власть этого тепла. Он был рад, что Акэда взял командование на себя, присутствие старого воина успокаивало его, хотя его высказывания не влияли на его мнение. Он не ждал, что его присутствие будет обнаружено так скоро. Ладно, думал он, мой план все еще выполним.

– Кто является прикормленным псом Огамы, его посредником при дворе?

– Принц Фудзитака, первый двоюродный брат императора – брат его жены является императорским камергером.

Воздух с шипением вырвался из уст Ёси, и генерал кивнул с досадой.

– Трудно разорвать эту нить, разве что рассечь мечом.

– Немыслимо, – коротко ответил Ёси и подумал: если нет реально осуществимого плана. В любом случае глупо говорить такие вещи вслух, даже наедине. – Какие новости о сёгуне Нобусаде и принцессе Иядзу?

– Их ожидают через неделю, и…

Ёси резко повернул к нему голову.

– Они будут не раньше, чем через две-три недели.

Голос старика заскрежетал, как ножом по железу:

– Принцесса Иядзу приказала кортежу вернуться на Токайдо и двигаться кратчайшим путем в явном нетерпении увидеть своего брата и уговорить своего мужа поклониться ему вопреки всем традициям, чтобы скорее похоронить сеугнат и передать его Огаме.

– Даже здесь, старый друг, следует сдерживать свой язык.

– Я слишком стар, чтобы тревожиться об этом теперь, теперь, когда ваша шея зажата в тисках Огамы.

Ёси послал за прислужницами, которые принесли полотенца и вытерли обоих мужчин и помогли им одеть свежие юката. Он поднял свои мечи.

– Разбудите меня на рассвете, Акэда. У меня много дел.

Перед самым рассветом в южных предместьях, там, где река поворачивала на юг к Осаке и морю, в двадцати с небольшим ри, где большие и малые улицы и переулки тянулись и пересекались вкривь и вкось, разительно отличаясь от строгой планировки самого города, где стоял тяжелый запах испражнений, грязи и гниющих овощей, Кацумата, главный сиси Сацумы и доверенное лицо князя Сандзиро, внезапно пробудился, выскользнул из-под покрывала и встал в полутемной комнате, напряженно прислушиваясь, с мечом наготове.

Ни один звук не предвещал опасность. Снизу слышалась приглушенная возня слуг и прислужниц, разжигавших огонь, резавших овощи, готовивших пищу на день. Его комната располагалась на втором этаже, под потолочными балками, в этой гостинице Шепчущих Сосен. Где-то вдалеке залаяла собака.

Что-то не так, подумал он.

Он неслышно отодвинул содзи. Вдоль коридора располагались другие комнаты, три из них были заняты другими сиси, по два человека в комнате. Последняя по коридору была отведена женщинам гостиницы.

С одной стороны имелось небольшое окошко, выходившее на передний двор. Внизу он не заметил никакого движения. Его взгляд снова пробежался по двору, воротам, улице за ними. Ничего. Еще раз. Ничего. Потом что-то тускло сверкнуло, он больше почувствовал это, чем увидел. Тут же он отодвинул остальные двери и прошипел кодовое слово. Мгновенно все шесть мужчин вскочили на ноги, забыв о сне, и поспешили следом за ним с мечами в руках вниз по шаткой лестнице, через кухню и в заднюю дверь. Тут же через ограду в соседний сад, отступая слаженно и четко, потом в следующий, опять через ограду и в переулок. Они пробежали вдоль него и быстро свернули в проход между двумя приземистыми лачугами. В конце этого тупика он повернул налево и осторожно приоткрыл дверь. Копье бдительного стража угрожающе замерло в футе от его шеи.

– Кацумата-сан! Что случилось?

– Кто-то предал нас, – тяжело дыша проговорил Кацумата и сделал знак юноше из Тёсю, такому же суровому, как он сам, твердому как сталь, но вдвое его моложе, девятнадцать лет. – Обойди кругом, смотри, потом вернись назад. Тебя не должны увидеть или поймать!

Юноша исчез. Остальные последовали за Кацуматой через грязный вход в саму хибару. Внутри было много комнат, это сторение соединялось с соседними по обе стороны, и еще сиси. Двадцать человек, все вооружены, большинство из них начальники небольших отрядов, все встретили его на ногах, готовые сражаться или отступать – среди них была Сумомо, сестра Сёрина и невеста Хираги. Они молча собрались, ожидая дальнейших распоряжений.

Когда Кацумата и его люди покидали гостиницу, никто из слуг и прислужниц не обратил никакого внимания на их стремительное отступление, продолжая заниматься своими делами, словно ничего не случилось. Все замерли спустя несколько секунд, когда патруль Огамы ворвался через переднюю дверь и бросился по комнатам, поднимая постояльцев и девушек и маму-сан, в то время как другие взлетели вверх по лестнице, чтобы обыскать комнаты наверху. Сверху раздались удивленные, испуганные, протестующие крики и жалобные завывания женщин, занимавших теперь четыре комнаты, в которых минуту назад спали сиси – опять же часть тщательно продуманного плана Кацуматы.

В поднявшейся суматохе раздавались яростные крики мамы-сан, и сколько взбешенный офицер Огамы ни ругался и ни требовал указать ему, куда подевались бродяги-ронины, молотя по лицу нескольких слуг, он ничего не добился. Все дрожали и громко заявляли о своей невиновности.

– Ронины? В моем уважаемом, законопослушном доме? Никогда в жизни! – кричала мама-сан.

Но когда патруль ушел и все они оказались в безопасности, мама-сан разразилась проклятиями, ее девушки разразились проклятиями, слуги разразились проклятиями, призывая гнев богов на голову шпиона, который их предал.

– Кацумата-сан, кто это был? – спросил Такэда, плотный, почти без шеи двадцатилетний юноша из Тёсю – родственник Хираги – сердце его все еще гулко стучало после того, как они едва не попались в западню.

Кацумата пожал плечами.

– Карма, если мы найдем его, карма, если не найдем. Это лишь доказывает то, что я вколачиваю в каждого из вас: будьте готовы к предательству, мгновенному отступлению, мгновенной схватке, не доверяйте ни мужчине, ни женщине, кроме отмеченных кровью сиси и сонно-дзёи. – Все собравшиеся в тесной маленькой комнатке кивнули.

– Как быть с князем Ёси? Когда мы нападем на него?

– Когда он окажется по эту сторону стен. – Весть о неожиданном прибытии Ёси пришла ночью, слишком поздно, чтобы успеть перехватить его.

– Но, сэнсэй, у нас же есть последователи внутри, – сказал Такэда. – Конечно же, именно там его легче всего застать врасплох, когда он чувствует себя в безопасности и стража его спит.

– Стража Ёси никогда не спит. Никогда не забывай об этом. Что же касается наших людей среди тех, кто с ним и кто находится внутри, им приказано сохранять спокойствие и не выдавать себя, их присутствие там и их информация имеют слишком большую ценность, чтобы ими рисковать. В том маловероятном случае, если сёгун Нобусада уцелеет после нашей засады, они пригодятся нам еще больше.

Его слова были встречены угрюмыми улыбками многих, руки крепче стиснули рукояти мечей. Засаду планировалось устроить в сумерках, через пять дней в Оцу, последнем придорожном городке перед Киото. Лишь очень немногие гостиницы как вдоль Северной дороги, так и вдоль прибрежной Токайдо считались подходящими местами отдыха для таких августейших особ с их многочисленными охранниками, прислужницами и слугами, поэтому угадать, где кортеж будет останавливаться на ночь, не составляло труда. И заранее расставить шпионов.

Десять сиси получили это равносильное самоубийству задание и уже находились в Оцу, готовясь. Каждый из ста семи сиси, прятавшихся сейчас в разных убежищах по всему Киото, умолял включить его в эту группу. По предложению Кацуматы они тянули жребий. Высокая честь выпала трем сиси из Тёсю, трем из Сацумы и четырем из Тосы, все они уже расположились вокруг места засады, гостиницы Многих Цветов.

– Ииии, – возбужденно прошептала девушка, Сумомо, – всего пять дней, и сонно-дзёи станет реальностью. Бакуфу никогда не оправятся от такого удара.

– Никогда! – Кацумата улыбнулся ей. Сумомо ему нравилась, лучшая из его учениц-женщин, как Хирага был лучшим среди мужчин, кроме него Ори, – он восхищался ее храбростью, силой и ловкостью. Она тоже вызвалась для участия в засаде, но он запретил ей, считая ее слишком ценным оружием, чтобы потерять в этом крайне рискованном предприятии. Он был рад, что оставил ее здесь, отменив полученный ею приказ Хираги возвращаться в дом его отца. Она доставила ему последние вести из Эдо: подтвердив слухи о том, что после переговоров отношения между бакуфу и гайдзинами несколько смягчились, сообщив о неудачном нападении на главного министра Андзё и успешном покушении на Утани и сожжении его дворца. И, что было очень важно, подтвердила, что противостояние Андзё и Торанаги Ёси становится все более явным. «Я не знаю, откуда взялась эта информация, – шепотом передала она ему, – но мама-сан сказала, что источник ее вам известен».

Она также сообщила подробности о смерти Сёрина. Но не знала, что сталось дальше с Ори и Хирагой, кроме того, что рана Ори заживала и оба скрывались в Поселении Иокогамы, и с Акимото – Хирага каким-то удивительным образом стал доверенным лицом одного чиновника-гайдзина.

– Ты права, Сумомо, бакуфу никогда не оправятся, – сказал Кацумата. – А наш следующий сокрушительный удар покончит с сёгунатом Торанага навечно.

Сразу же вслед за успешным устранением сёгуна Нобусады – принцесса Иядзу не должна была пострадать, чего бы это ни стоило, – сиси осуществят массированное нападение на резиденцию Огамы, чтобы убить его, и одновременно с этим Кацумата и остальные захватят ворота, подняв знамя сонно-дзёи и объявив, что власть вернулась к императору, после чего все верные даймё и самураи соберутся, чтобы поклониться ему.

– Сонно-дзёи, – тихо произнесла она, охваченная ликованием, как и все они.

Кроме Такэды. Он неуютно пошевелился.

– Я не уверен насчет того, чтобы убивать Огаму. Он хороший даймё, хороший военачальник, он помешал Сандзиро захватить власть, помешал правителю Тосы захватить власть, он единственный даймё, который выполняет наказ императора изгнать гайдзинов. Разве он не закрывает пролив Симоносеки? Только наши пушки противостоят кораблям гайдзинов, только воины Тёсю стоят на переднем крае битвы с ними, а?

– Это так, Такэда, – ответил один известный сиси из Сацумы. – Но о чем нам напомнил сэнсей Кацумата? О том, что, захватив власть, Огама стал другим. Если бы он почитал императора и теперь, когда Врата в его руках, ему было бы просто провозгласить сонно-дзёи и передать всю власть императору. Именно так поступим мы, когда Врата станут нашими.

– Да, но…

– Очень просто, Такэда. А что сделал он? Использовал свою власть только для того, чтобы заставлять двор делать то, что ему угодно. Он хочет стать сёгуном. И не меньше.

Многие согласно забормотали, а потом заговорила Сумомо:

– Пожалуйста, извините меня, Такэда, но Огама стал большой угрозой. Вы все знаете, что я из Сацумы, как и сэнсэй Кацумата, мы согласны, что Сандзиро тоже сделал что-то хорошее, но ничего для сонно-дзёи. Поэтому он должен отказаться от власти, с радостью или против воли, и он уйдет… уйдет. То же самое с Огамой. Да, он сделал кое-что хорошее, но теперь он делает плохое. Истина заключается в том, что ни один даймё, овладевший Вратами и настолько приблизившийся к тому, чтобы стать сёгуном, не отдаст эту власть добровольно.

– Может быть, нам стоит направить петицию Огаме? – предложил Такэда.

– Пожалуйста, извините меня, но петиция ничего не даст, – возразила она. – Когда Врата станут нашими – чтобы предотвратить гражданскую войну и впредь избавить любого даймё от подобного искушения, – когда Врата станут нашими, мы должны пойти дальше, мы должны попросить императора отменить сёгунат, бакуфу и всех правителей.

Среди изумленного шума, которым было встречено столь смелое предложение, Такэда выпалил:

– Это сумасшествие. Если не будет сёгуната и даймё, кто будет править? Наступит хаос! Кто выплачивает нам жалованье? Дайме! Правителям принадлежат все коку риса и…

– Дай ей закончить, Такэда, – перебил его Кацумата, – потом скажешь все, что хочешь сказать.

– Извините, Такэда, но это идея Хираги-сан, не моя. Хирага говорил, что в будущем даймё будут лишь номинальными правителями, достойные из них, что власть будет осуществляться через советы самураев всех званий, на равной основе, которые будут определять все, от размера жалованья до того, кто из даймё достоин править землей и кто будет ему наследовать.

– Это никогда не сработает. Это плохая мысль, – сказал Такэда.

Многие не согласились с ним, большинство было на ее стороне, но Такэду это не убедило. Потом она спросила:

– Сэнсэй, это плохая мысль?

– Это хорошая мысль, если бы все даймё согласились, – ответил Кацумата, очень довольный, что его ученье приносит такие плоды, что они, как и следовало, приходят к мысли о будущем общего согласия. Он сидел на корточках, вместе со всеми остальными, говорил мало, мысли его были заняты недавним побегом. Под маской спокойствия в нем клокотала ярость, он был взбешен этим новым покушением на свою жизнь, которое едва не достигло цели.

В этот раз они подобрались слишком близко, думал он, чувствуя вкус желчи во рту. Сеть затягивается все туже. Кто же предатель? Он должен находиться сейчас в этой комнате. Из всех сиси только эти знали, что я проведу эту ночь в Шепчущих Соснах. Предатель должен быть здесь. Кто же он – или даже она? Кто? – Продолжай, Сумомо.

– Я лишь хотела добавить… Такэда-сан, вы из Тёсю, как и Хирага-сан, другие из Тосы, сэнсэй и я из Сацумы, другие из других владений, но мы прежде всего сиси, и долг наш стоит выше семьи, выше рода. При новом порядке это будет законом – первым законом для всего Ниппона.

– Ну, если такое будет законом… – Один из них почесал в затылке. – Сэнсэй, когда Сын Неба вновь станет у власти, что мы тогда действительно будем делать? Мы? Все мы?

Кацумата взглянул на Такэду.

– Что ты думаешь?

– Меня не будет в живых, поэтому мне все равно, – обычным тоном ответил Такэда. – Сонно-дзёи достаточно для одной жизни, и этому делу я старался помочь.

– Кто-то из нас должен остаться в живых, – сказал Кацумата, чтобы стать частью нового руководства. А сейчас есть более важный вопрос: Торанага Ёси. Как уничтожить его?

– Когда бы он ни вышел из своего убежища, мы должны быть готовы, – сказал кто-то.

– Разумеется, – раздраженно заметил Такэда, – но он будет окружен телохранителями, и я сомневаюсь, что нам удастся до него добраться. Сэнсэй сказал, чтобы мы не задействовали наших сторонников внутри. Значит, убить его придется снаружи, а это будет очень трудно.

– Полдюжины нас с луками на крышах домов?

– Жаль, что у нас нет пушек.

Они сидели в светлеющей комнате, погруженные каждый в свои мысли, думая о том, что Ёси был бы завидной добычей. Но на первом месте стояли пять дней, потом нападение на Огаму – единственный способ захватить Врата.

– Женщине было бы легче проникнуть в бастион сёгуната, neh? – заметила вслух Сумомо. – А оказавшись внутри… – Она улыбнулась.

Облака затянули небо. День был пасмурный. Но несмотря на это, широкие улицы у стен казарм сёгуната были полны горожан, которые продавали и покупали на рынке напротив главных ворот; здесь же можно было видеть и буддийских монахов в оранжевых одеяниях, державших в вытянутых руках неизменные чашки для пожертвований, а также самураев, степенно вышагивающих поодиночке или группами. Среди последних выделялись патрули Огамы, на одежде каждого воина был вышит герб их княжества. Кацумата, Сумомо и еще полдюжины сиси прогуливались в толпе, переодетые и в широких конических шляпах. Их окружали домохозяйки, прислужницы, слуги, подметальщики улиц, сборщики фекалий, носильщики и уличные торговцы, ростовщики, писцы и прорицатели, самураи и люди высокородные передвигались в паланкинах и верхом, но нигде не было видно ни одной повозки на колесах.

Все, кто проходил в ворота сёгуната, открытые днем, но охранявшиеся многочисленной стражей, вежливо кланялись в соответствии со своим положением и не мешкая проходили вперед. Невероятная новость о том, что опекун наследника прибыл тайно, как простой путник, мгновенно облетела весь город – и это вместе с грядущим приездом, неслыханное в веках дело, самого великого сёгуна, правителя всей страны, фигуры, окутанной почти таким же покровом таинственности, как и Сын Неба, про него даже говорили, что он был даже женат на одной из сестер Божественного – это было для горожан больше, чем они могли вынести.

Тут же самураи принялись озабоченно проверять и приводить в порядок свое оружие и доспехи; даймё и их наиболее доверенные советники задрожали, услышав это известие, оценивая свои собственные позиции и решая, что им делать и как избежать любых бесповоротных действий, когда случилось неизбежное: князь Ёси столкнулся с князем Огамой.

Всякое движение на улице снаружи укрепленных казарм сёгуната прекратилось, когда из ворот появилась тяжело вооруженная процессия. Впереди развевались знамена Ёси, солдаты плотными рядами окружали закрытый паланкин, еще большее количество воинов следовало позади него, замыкая шествие. В один миг все, до кого досягал глаз, пали ниц, все самураи замерли, потом склонились в глубоком поклоне, пока кортеж не прошел. Только когда Ёси и его охрана совсем исчезли из виду, люди на улице вернулись к какому-то подобию нормальной жизни. Кроме Кацуматы и его спутников, которые осторожно последовали за процессией.

В полумиле от них похожий кортеж воинов в полных доспехах, загибаясь змеей, вышел из ворот главной резиденции Тёсю, впереди несли знамена Огамы. Этот кортеж был встречен с еще большим почтением. В паланкине сидел Огама. Он за несколько дней был предупрежден о прибытии своего врага, точно так же он следил и за продвижением сёгуна Нобусады. Его советники рекомендовали перехватить и уничтожить Ёси за пределами Киото, но он отказался: «Лучше, если он станет пешкой в моих руках. Оказавшись здесь, где он сможет спрятаться, куда бежать?»

Детали срочной встречи, о которой он попросил, были урегулированны между их советниками. Было решено, что она состоится во внутреннем дворе пустующих нейтральных казарм, равноудаленных от обеих резиденций. Каждая сторона возьмет с собой сотню воинов. Только двадцать из них будут верхом. Огама и Ёси прибудут в защищенных от стрел и копий паланкинах. Каждого будет сопровождать один советник. Они прибудут одновременно.

Через мгновение шпионы уже спешили во дворец, к группам сиси и к даймё с поразительной новостью о том, что два самых опасных человека в Ниппоне появились на улицах с колоннами вооруженных охранников в один и тот же миг. Один из шпионов быстро разыскал Кацумату и сообщил ему о месте, где была назначена встреча, и к тому времени, когда самураи Огамы и Ёси прошагали в ворота пустых казарм, Кацумата и с ним тридцать человек уже расположились неподалеку в надежде, что им представится возможность для самоубийственной атаки.

Сто квадратных метров внутреннего двора были обнесены легкой деревянной стеной, которую нетрудно было разрушить, одноэтажные казармы и вместительные стойла для лошадей тоже были выстроены из дерева, потемневшего от времени. Охранники с обеих сторон заняли свои позиции, пока другие принесли четыре раскладных стула и акууратно поставили их в центре свободного пространства.

Оба князя вышли из паланкинов в одно время, подошли к стульям и сели. Затем рядом с ними сели генерал Акэда и Басухиро, главный советник Огамы. Басухиро был образованным самураем на середине четвертого десятка, с узкими глазами. Его род из поколения в поколение возглавлял аппарат чиновников Тёсю. Они официально поклонились. Потом взгляды двух вождей встретились.

Ёси был двумя годами младше Огамы и высок ростом в противоположность приземистому и плотному правителю Тёсю. Лицо Ёси было гладко выбрито, контрастируя с тяжелой иссиня-черной бородой Огамы. Его родословная была знатнее, хотя род Огамы не уступал его роду в древности и был равно знаменит. Оба правителя стоили один другого в жестокости, честолюбии и скрытности.

Они неспешно обменялись обязательными комплиментами и вежливыми вопросами, играя в слова, важидая, когда можно будет начать – их руки небрежно лежали на рукоятях мечей.

– Ваше прибытие – приятный сюрприз для нас, князь Ёси.

– Мне пришлось приехать самому, дабы убедиться, что дикие слухи, дошедшие до меня, не соответствуют действительности.

– Слухи?

– В числе прочих то, что войска Тёсю препятствуют законным представителям сёгуната занять свои позиции вокруг Дворцовых Врат.

– Это необходимая мера для защиты Божественного.

– Отнюдь не необходимая и противозаконная.

Огама рассмеялся.

– Божественный предпочитает, чтобы его защищал я, а не вероломный Совет старейшин, который подписал Соглашения с гайдзинами вопреки его пожеланиям и продолжает заключать с ними договоренности вопреки его пожеланиям, вместо того чтобы изгнать их, как он просил. – Он сделал знак Басухиро. – Пожалуйста, покажите князю Ёси.

Свиток, подписанный императором, «просил правителя Тёсю принять на себя командование Вратами до урегулирования прискорбного недоразумения с гайдзинами».

– Божественному не пристало брать на себя управление делами мирскими. Таков закон – я должен просить вас сложить с себя командование.

– Закон? Вы говорите о законе Торанаги, законе сёгуната, насажденном силой первым из вас и лишившем императора его древних, Небом дарованных прав управлять страной.

Губы Ёси сжались в тонкую твердую линию.

– Небо даровало императору право представительствовать перед богами за нас, смертных, решать любые вопросы жизни духовной. Мирские же дела всегда находились в ведении смертных, в ведении сёгунов. Император навечно даровал сёгуну Торанаге и его потомкам право решать все вопросы мирской жизни.

– Я повторяю, императора принудили согласиться и…

– А я повторяю, что это закон нашей страны, который поддерживал в ней мир два с половиной столетия.

– Он больше не действителен. – Огама помахал документом. – То, что предыдущий император вынужден был даровать, нынешний император отменил по доброй воле.

Голос Ёси зазвучал мягче и убийственнее.

– Временная ошибка. Совершенно ясно, что Сын Неба был введен в заблуждение плохими советами недовольных честолюбцев, как он скоро сам осознает.

– Вы обвиняете меня? – Руки всех четверых сжались на рукоятях мечей.

– Я лишь указываю на то, князь Огама, что ваш лист бумаги был получен посредством ложной информации, а не в сосответствии с законом. Подпирающего Главою Небо окружают и всегда окружали честолюбивые мужчины и женщины. Вот почему он навечно передал сёгуну Торанаге и последующему сёгунату прерогативу направлять его во всех де…

Громовой хохот прервал его на полуслове, и у каждого внутри этих глухих стен нервы напряглись еще больше.

– Направлять? Вы сказали, направлять? Божественного должны направлять Андзё Нори, Тояма, Адати, а теперь еще и этот слюнявый полудурок Зукумура? Эти ни на что не годные дураки, которые по своей прихоти могу остановить любое ваше решение и заключают с подлыми гайдзинами, вопреки советам всех даймё, глупые договоренности, обрекающие Страну Богов и всех нас на гибель? – Его лицо исказила злобная гримаса. – Или он должен ожидать просветляющего слова от этого мальчика Нобусады, который подскажет, как нам вытащить зад из костра.

– Вы и я, нам не нужно ждать, Огама-доно, – гладко произнес Ёси, понимая, что его главное оружие – это спокойствие. – Давайте обсудим это наедине – только вы и я.

Огама пристально посмотрел на него. Легкий ветерок поднялся и зашелестел знаменами.

– Когда?

– Сейчас.

Не ожидавший такого ответа Огама заколебался. Потом взглянул на Басухиро. Маленький сухой человечек улыбнулся одними губами.

– Я бы сказал, что важные дела следует обсуждать открыто, господин, не то чтобы мой скудоумный совет мог принести большую пользу. Частные договоренности могут иной раз быть неправильно истолкованны любой из сторон – это было правило вашего досточтимого отца.

Огама перевел взгляд на Ёси.

– Этот визит сёгуна к императору, чтобы поклониться ему, «попросить совета», первый за все время правления рода Торанага, он ведь подрывает саму основу возведенного вами здания, а? Хуже того, он, подобно темному облаку, омрачает любую будущую договоренность Сына Неба с… с будущими правителями, поскольку, разумеется, править будут смертные, а?

– Наедине, Огама-доно.

Огама раздумывал, темные глаза его спрятались еще глубже в суровое обветренное лицо. Против своей воли, несмотря на ясное осознание того, что этот человек потенциально был единственным во всей стране, кому, возможно, удалось бы собрать достаточно сил, чтобы помешать ему достичь поставленной цели, он наслаждался этим поединком и был рад встретиться с ним лицом к лицу. Он махнул рукой, отпуская Басухиро, который подчинился немедленно, хотя и с явным неодобрением. Акэда поклонился и тоже отошел, насторожившись еще больше и в любую секунду ожидая предательства, о котором он предупреждал.

– Со ка?

Ёси слегка подался вперед и понизил голос, его губы едва шевелились на тот случай, если Басухиро, расположившийся неподалеку, мог читать по губам.

– Совет проголосовал четырьмя голосами против моего одного за этот визит сёгуна. Разумеется, этот визит является большой ошибкой, Андзё не может и не хочет видеть этого. Нынешний Совет проголосует так, как он пожелает, по любому вопросу. Нобусада – безвольная кукла, пока он не достигнет совершеннолетия, через два года, тогда формально он сможет многое изменить и создать много проблем, если у него будет такое желание. Отвечает ли это на все ваши вопросы?

Огама нахмурился, пораженный тем, что его противник так откровенен с ним.

– Вы сказали «наедине», Ёси-доно, что вы хотите сообщить мне наедине, что, конечно же, я предам своим советникам впоследствии, как сделаете и вы?

– Кое-какие секреты, которые правителям лучше хранить между собой, нежели… – намеренно добавил Ёси, – доверять их некоторым вассалам.

– А? Что это значит?

– У вас есть шпионы – вассалы – за моими воротами, neh? Как иначе могли бы вы узнать, что я приехал, когда приехал? Конечно же, вы не думаете, что у меня нет здесь своих людей, и шпионов в ваших стенах?

Лицо Огамы помрачнело.

– Какие секреты?

– Секреты, которые мы должны оставить при себе. Например, то, что Андзё очень болен и проживет не больше года или в самом крайнем случае вынужден будет уйти с поста к этому времени. – Ёси заметил, как в глазах Огамы тут же сверкнула искорка живого интереса, который ему не удалось полностью скрыть. – Если вы хотите получить доказательства, я мог бы сказать вам, как ваши шпионы могут раздобыть подтверждение.

– Хорошо, благодарю вас, – произнес Огама, отложив эту информацию в голове, чтобы заняться этим немедленно, не дожидаясь ничьего совета. – Я бы хотел иметь возможность подтвердить столь приятное известие. Ну и что?

Ёси заговорил еще тише.

– В течение этого года – если бы мы стали союзниками – будет легко сделать так, что вас назначат старейшиной. Тогда вместе мы могли бы одобрить три остальные кандидатуры.

– Я сомневаюсь, что мы когда-нибудь сможем прийти к солгашению, Ёси-доно, – сказал Огама с кривой усмешкой, – ни по составу Совета, ни по тому, кто из нас станет тайро, правителем.

– А, но я буду голосовать за вас.

– Почему вам нужно быть таким глупым? – без обиняков спросил Огама. – Вы же должны понимать, что я незамедлительно разрушу ваш сёгунат.

– В том виде, в котором он сейчас существует, да. Я согласен, что мы должны это сделать. Я бы хотел сделать это прямо сейчас. Обладай я властью, я бы разрушил его прямо сейчас и провел бы реформы, прислушиваясь к голосу совета всех даймё, даже внешних правителей. – Он увидел, что Огама поражен еще больше, и понял, что набирает очки. – Но я не могу, я должен ждать, пока Андзё уйдет в отставку или умрет.

– Почему не дождаться этого раньше, чем позже, а? Если он сидит, как гнойный чирей у вас на заднице, проткните его! Вы ведь оба находитесь в замке Эдо, а?

– Это вызвало бы гражданскую войну, которой я не хочу, не хочет ни один даймё. Я согласен, что сёгунат и бакуфу должны быть перестроены радикально, ваши взгляды и мои очень схожи между собой. Без вашей поддержки я не смог бы осуществить реформы. – Ёси пожал плечами. – В это трудно поверить, но это мое предложение.

Его собеседник сказал:

– Убрав с дороги Андзё, вы могли бы делать все, что вам угодно. Вы могли бы соблазнить Сандзиро и этого дурака из Тосы, может быть, их обоих, а? Если бы вы трое объединились против меня, возможно, со мной было бы покончено и с моим княжеством тоже. Затем вы разделите их, и вот вы у власти. – Его губы сложились в улыбку, которая не была улыбкой. – Или более вероятно, они останутся вместе и разделят вас.

– Гораздо более вероятно. Так почему не выбрать власть для нас, а не для них? Во-первых, мы могли бы разгромить Тосу.

Снова короткий жестокий смех.

– Это будет нелегко, учитывая, что Сандзиро с его сацумскими легионами готов немедленно прийти Тосе на помощь; он ни в коем случае не может позволить нам раздавить Тосу, потому что тогда он останется один и мы двинемся против него. Он ни за что не позволил бы даже мне разгромить его, что я мог бы сделать со временем, не говоря уже о том, чтобы допустить союз между нами. Их невозможно разделить, хотя они и ненавидят друг друга. В конце концов мы разбили бы их, но не один из нас не в состоянии вести длительную войну – и уже никак, пока гайдзины находятся на наших берегах и готовы поработить нас.

– Оставим пока гайдзинов, скажу только, что я выступаю против Соглашений, хочу, чтобы все гайдзины были изгнаны, хочу – всеми своими силами – выполнить просьбу императора, хочу видеть в Совете новых старейшин и распустить бо́льшую часть бакуфу.

Снова Огама пристально посмотрел на него, едва в состоянии поверить своим ушам.

– Такие тайные мысли, смертельные мысли, выражаемые так открыто, не долго останутся секретом. Если они правдивы.

– Они правдивы. Они выражаются наедине, между нами. Я рискую с вами, да. Но есть цель: Ниппон. Я предлагаю тайный союз: вместе мы могли бы держать в руках всю власть. Вы хороший военачальник, вы владеете проливом Симоносеки, ваши пушки не смогут остановить корабли гайдзинов до тех пор, пока мы не приобретем или не построим такой же флот и не сделаем наши армии современными. Корабли, пушки и огнестрельное оружие гайдзинов – вот все, что нам нужно. И вы достаточно сильны и достаточно умны, чтобы понимать проблемы, стоящие перед нами.

– Какие же?

– Главных пять: слабый, глупый, устаревший сёгунат, поддерживаемый еще более глупыми бакуфу; вторая: страна разделена; третья: гайдзины и наша потребность перевооружиться, прежде чем их корабли, пушки и ружья превратят нас в рабов, как они превратили в рабов китайцев; четвертая: как уничтожить всех сиси, чье влияние растет, несмотря на их малочисленность. И наконец пятая: принцесса Иядзу.

– С четырьмя я согласен. Но почему она проблема?

– Нобусада – ребенок, капризный и простодушный, да, и я думаю, таким он и останется. С другой стороны, она сильна, образована и хитра, хитра далеко не по своим годам.

– Но женщина, – раздраженно оборвал его Огама, – без армии, кошелька, и как только она станет матерью, вся ее энергия будет расходоваться на сыновей. Вы видите пожар в бочке с водой.

– Но предположим, что ее муж – импотент.

– Что?

– Именно это нашептывают мне его доктора. Предположим также, что он совершенно околдован ею, – поверьте мне, эта девушка наделена умом и хитростью волчицы-ками! Этот визит – ее идея, первый шаг ее плана: отдать его, а вместе с ним и весь сёгунат, в цепкие руки придворных лизоблюдов, которые не имеют никакого опыта в мирских делах, которые введут Божественного в заблуждение и погубят нас всех.

– Это ей никогда не удастся, – едко возразил Огама, – какая бы она ни была умная, ни один даймё не примет такого безумия.

– Шаг первый: этот визит, шаг второй: сёгун делает дворец своей постоянной резиденцией. Начиная с этого момента, поддержанные просьбами императора, просьбами ее брата, решения будут нисходить через ее приспешников, один из которых – ваш принц Фудзитака.

– Я не верю в это!

– Естественно, он в этом не сознается. Через некоторое время, весьма скоро, я смогу представить вам доказательства того, что он действует не за вас, а против вас. – Ёси следил, чтобы его голос звучал тихо и был полон искренности. – Как только Нобусада постоянно осядет в этих стенах, она будет править. Вот почему она проблема.

Огама вздохнул и выпрямился на стуле, снова взвешивая все, что говорил ему его противник, многое из сказанного было правдой, и раздумывая, насколько он может доверять ему. Тайный союз, бесспорно, открывал новые возможности, если цена, которую ему предложат за него будет достаточно высока.

– Решение этой проблемы заключается в расторжении брака, – высоким голосом произнес он. – Императора просили дать на него свое согласие, а? Возможно, император будет счастлив попросить о его расторжении. Одним ходом вы нейтрализуете ее, возвращаете себе поддержку многих, кто негодует по поводу этого брака, считая его наглостью со стороны Торанага… не мое мнение, – поспешно добавил он, увидев, как вспыхнуло на миг лицо Ёси, не желая пока открытого столкновения: так много еще предстоит услышать и решить.

После секундного молчания Ёси кивнул.

– Хорошая мысль, Огама-доно. Мне она не пришла в голову. – И в самом деле не пришла. Чем больше он думал об этом, тем в большее возбуждение приводили его те побеги, которые даст это зерно. – Это должно стать первоочередным делом. Отлично.

У края двора лошадь заржала тревожно и прянула. Оба князя смотрели, как солдат, державший ее под уздцы, успокаивал ее, Огама спрашивал себя в своем самом потаенном сердце, должен ли будет он, после того как устранит Ёси, а затем, даже не икнув, Нобусаду, всех остальных Торанага и их союзников, и станет сеугном, должен ли будет он тогда унаследовать и эту принцессу императорской семьи. У меня никакая женщина проблемой не станет, она будет метать сыновей так быстро, что даже боги улыбнутся.

– Так в чем же заключается ваше предложение? – спросил он. Голова у него кружилась от чудесных приемуществ, которые может открыть для него временный союз.

– Мы заключаем тайное соглашение с сегодняшнего дня объдинить силы, влияние и сообща выработать планы, в первую очередь, следующие: первый, раздавить сиси, второй, нейтрализовать Андзё и Сандзиро, правителя Сацумы, третий, внезапно напасть на Тосу. Как только Андзё умрет или уйдет в отставку, я предложу вас старейшиной вместо него и гарантирую ваше назначение. Одновременно с этим подаст в отставку Зукумура, и его место займет другой, чью кандидатуру мы согласуем заранее. Три к двум. Тояму я оставлю, Адати будет заменен тем, кого вы назначите. Я голосую за то, чтобы вас избрали главой Совета.

– В чине тайро.

– Быть главным министром Совета старейшин, этого достаточно.

– Возможно, и нет. В обмен на что?

– С сегодняшнего дня Тоса и Сацума рассматриваются как враги. Мы выделим все необходимые войска для совместного внезапного нападения на Тосу сразу же, как только настанет подходящий момент. Княжество его разделим между собой.

– Поскольку он внешний правитель, его земли должны отойти к внешнему правителю.

– Возможно, возможно и нет, – небрежно ответил Ёси. – Вы соглашаетесь никогда не объединяться с Тосой и Сацумой против меня или сёгуната. Если, мне следовало бы сказать «когда», Сацума и Тоса порознь или вместе нападут на вас, я клятвенно обещаю немедленно поддержать вас крупными силами.

– Дальше? – бесстрастно спросил Огама.

– Вы соглашаетесь не объядиняться ни с кем против меня, как я соглашаюсь не объединяться ни с кем против вас.

– Дальше?

– С сегодняшнего дня, не поднимая шума, каждый своим путем, мы начинаем работать над расторжением брака.

– Дальше?

– Последнее: Врата. Вы соглашаетесь, что законные, полноправные силы сёгуната возвращают себе контроль над ними с завтрашнего рассвета.

Лицо Огамы потемнело.

– Я уже показал вам, что я являюсь законным и полноправным представителем Божественного.

– Я уже заметил вам, что, хотя документ, безусловно, подписан правильно, сама подпись, к сожалению, была получена в результате неудачного совета.

– Прошу прощения, нет.

– Врата должны вернуться под контроль сёгуната.

– Тогда нам мало о чем остается говорить.

Ёси вздохнул. Его глаза превратились в щелки.

– Печально, но тогда вы получите новую просьбу от императора – оставить Врата и покинуть Киото со всеми своими людьми.

С точно такой же холодностью Огама посмотрел на него в ответ.

– Я сомневаюсь в этом.

– Я, Торанага Ёси, гарантирую это. Через шесть или семь дней сёгун Нобусада и его супруга разместятся во дворце. Как опекун я имею к нему прямой доступ – и к ней. Они оба увидят справделивость моих доводов, относительно Врат и еще многого другого.

– Чего другого?

– Передача Врат не должна быть для вас проблемой, Огама-доно. Я дам гарантии не праздновать это как ваше поражение, я «с благодарностью приму ваше добросердечное приглашение принять командование над ними», не стану укреплять их против вас. В чем же сложность? Ведь Врата – это большей частью символ. Я официально уведомляю вас: для сохранения мира и поддержания порядка в стране сёгунат должен занять там свое место.

Огама колебался, не видя выхода. Ёси легко мог бы добиться, чтобы ему направили еще одну такую «просьбу», которую ему придется принять и исполнить.

– Я дам вам ответ через месяц.

– Прошу прощения, полдень шестого дня, считая от сегдняшнего, – крайний срок.

– Почему?

– Через пять дней Нобусада прибудет в Оцу. К вечеру шестого дня Нобусада проедет через Врата. Я прошу передать их мне, передать на время, до этого срока. – Это было сказано так мягко и так вежливо.

Их взгляды встретились. Уклончиво, но так же вежливо, Огама произнес:

– Я подумаю обо всем этом, Ёси-доно.

Затем он поклонился, Ёси поклонился, оба они прошли к своим паланкинам, и все на площади облегченно вздохнули, что пытке их настал конец и что резни, которой все ожидали, не произошло.

31

Пятница, 21 ноября

Придорожная деревня Оцу бурлила с самого утра, охваченная беспрерывно нарастающим возбуждением. В радостном ожидании, к которому примешивался страх, заканчивались последние приготовления к прибытию и остановке здесь на ночь невозможно августейших особ, сёгуна Нобусады и принцессы Иядзу. Уже несколько недель жители подметали улицы, чистили все дома, лачуги, другие постройки – крыши, стены, колодцы, сады приводились в безукоризненный вид дюйм за дюймом, – меняли черепицу, содзи, татами, веранды, а гостиница Множества Цветов, лучшая и самая большая во всем Оцу, все еще находилась в состоянии, близком к панике.

Состояние это наступило с того момента, когда стало известно, что Богоравные Путешественники отклонили предложение остановиться в замке Сакамото неподалеку, который принадлежал сёгунату и украшал собой эту местность еще до Секигахары, и выбрали вместо него гостиницу.

– Все должно быть безупречно! – завывала хозяйка, преисполненная одновременно благоговения и ужаса. – Все, что не будет безупречно, будет караться отсечением головы или, самое меньшее, поркой кнутом, кто бы ни был виноват: мужчина, женщина или ребенок! Предания о великой чести, оказанной нам в одну эту ночь, останутся в памяти людей на века – обо всех наших успехах или промахах! Сам высокий государь сёгун! Во всей славе! Его супруга, сестра Божественного! О ко…

Поздно днем, с лицом, укрытым прозрачной тканью, в окружении стражников и советников, полностью заслонявших его от посторонних глаз, сёгун Нобусада торопливо прошел от своего паланкина в ворота и дальше, в отделенную для него часть гостиницы, вместе с принцессой и их свитой личных телохранителей, слуг, фрейлин и прислужниц. Спальные покои и ванную комнату сёгуна, святая святых, окружали сорок традиционных одноэтажных строений на столбах по четыре комнаты в каждом, многие из крытых веранд соединялись между собой лабиринтом приятных глазу дорожек и мостиков, переброшенных через небольшие изящные пруды и ручьи, которые сбегали с крошечных гор. Все это было обнесено высокой и плотной живой изгородью из тщательно подстриженных шишконосных деревьев с густой пирамидальной кроной.

Комната была теплой и безукоризненно чистой, с новыми татами и до блеска начищенными жаровнями с углем. Нобусада отшвырнул свою шляпу с вуалью и дорожную накидку в сторону, усталый и недовольный. Как всегда, в паланкине было неудобно, и его всю дорогу трясло.

– Мне здесь уже не нравится, – раздраженно бросил он их камергеру, чья голова касалась пола рядом с головами целой толпы прислужниц. – Тут так тесно, и пахнет скверно, и у меня болит все тело! Ванна готова?

– О да, господин, все как вам угодно.

– Ну вот, наконец-то и Оцу, господин, – весело произнесла принцесса Иядзу, величаво вплывая в комнату в сопровождении нескольких фрейлин, – завтра мы прибываем домой, и все будет чудесно. – Она сбросила свою огромную, тоже с вуалью, шляпу и накидку. Прислужницы, не поднимаясь с колен, подползли, чтобы собрать их. – Завтра мы будем дома! Дома, господин! Проехать мимо нескольких придорожных деревень не останавливаясь стоит того, neh?

– О да, Иядзу-тян, если вы так считаете, – ответил он и улыбнулся ей, быстро заражаясь ее бьющим через край ликованием.

– Вы познакомитесь со всеми моими подругами, двоюродными сестрами, тетушками, дядями, старшей сестрой и крошкой младшей сестрой, с моим дорогим сводным братом Сати, ему исполняется девять в этом году… – она закружилась от счастья, – и сотнями менее близких родственников, а через несколько дней вы встретитесь с императором, и он примет вас как брата и решит все наши проблемы, и с того момента мы будем жить в покое и радости. Здесь холодно. Почему ничего не готово? Где ванная?

Их камергер – представительный мужчина пятидесяти лет с редкими зубами и обвисшими щеками – находился здесь уже целый день с высланным вперед авангардом специальных прислужниц и поваров, чтобы подготовить их покои и особую пищу и фрукты, запася в достатке полированный рис, который один только подходил для нежного желудка сёгуна и которого потребовала принцесса. Великолепные цветочные композиции, изготовленные Мастером икебаны, в изобилии украшали комнаты. Он снова поклонился, проклиная ее про себя.

– Дополнительные жаровни для обогрева готовы, Ваше Императорское Высочество. Ванна готова, вас ждет легкий полдник, в точности такой, как вы и сёгун Нобусада приказали, ужин тоже. Это будет самый роскошный…

– Ёмико! Наша ванна!

Тут же ее главная фрейлина вывела ее из комнаты и повела по коридору, другие фрейлины и прислужницы роились возле нее, как пчелы вокруг матки. Нобусада гневно уставился на камергера и топнул своей крошечной ножкой.

– Я должен стоять тут и ждать? Покажи мне, где ванна, и пошли за массажисткой, я хочу, чтобы мне потерли спину, немедленно. И позаботься, чтобы не было шума, – я запрещаю шум!

– Да, господин, капитан отдает такой приказ ежедневно, и я незамедлительно пришлю массажистку в ванную. Сако будет та…

– Сако? Она хуже Мэйко, где Мэйко?

– Прошу прощения, она больна, господин.

– Скажите ей, чтобы поправилась! Скажите, пусть к закату будет здорова. Неудивительно, что она больна. Я сам чувствую себя больным! Это отвратительное путешествие! Бака! Сколько дней мы уже в дороге? Оно должно длиться по меньшей мере пятьдесят три дня, а так получается меньше чем… к чему вся эта спешка?..

Капитан эскорта ждал камергера в саду. Ему было за тридцать – бородатый воин, прекрасно подготовленный, известный мастер меча. К нему бегом приблизился его адьютант.

– Охрана везде выставлена, господин.

– Хорошо. После стольких дней все уже сами должны знать, что делать, – сказал капитан. Голос его звучал устало и нервно. Оба были в легких дорожных доспехах, надетых поверх туник с гербом сёгуната и широких коротких штанов, в шляпах, за поясом у каждого два меча. – Всего один день, и тогда у нас начнутся настоящие проблемы. Я до сих пор не могу поверить, что Совет и опекун разрешили столь опасное предприятие.

Адьютант выслушивал это каждый день.

– Да, капитан. По крайней мере, мы будем в наших собственных казармах, и нас будут сотни.

– Недостаточно, сколько бы ни было, все равно недостаточно, нам вообще не стоило уезжать. Но мы уехали, и карма есть карма. Проверь остальных людей и убедись, что вечернее расписание караула составлено правильно. А потом скажи главному конюху, чтобы взглянул на мою кобылу, возможно, у нее треснуло копыто… – В Японии того времени не знали о подковах для лошадей. – Она едва не села на задние ноги, когда мы проходили заставу. Потом вернись и доложи. – Человек заторопился исполнять приказание.

Капитан был удовлетворен больше, чем обычно. Обход гостиницы, заключенной в высокую ограду из гигантского бамбука, тянувшуюся по всему периметру, и особенно этой ее части, обнесенной живой изгородью с единственными воротами, убедил его, что покои сёгуна защищать было легко, что все остальные путники были выдворены из гостиницы на эту ночь, что стража знала пароль и понимала свою первостепенную обязанность: никому нельзя было приближаться к сёгуну и его супруге без приглашения ближе чем на пять метров, и вообще никому и никогда с оружием, исключение составляли опекун, старейшины и он сам, а также любые охранники, сопровождавшие его. Закон этот был хорошо известен, наказанием за приближение с оружием была смерть, как для нарушителя, так и для небдительного стража – если только сёгун не прощал их лично.

– А, камергер! Есть какие-нибудь изменения в планах?

– Нет, капитан. – Старик вздохнул и промакнул лоб, щеки его тряслись. – Августейшие особы моются сейчас, как обычно, затем они отдохнут, как обычно, на закате примут настоящую ванну, и им будет сделан массаж, как обычно, после чего они поужинают, как обычно, поиграют в го, как обычно, и потом лягут в постель. Все в порядке?

– Здесь, да. – В любой момент в распоряжении капитана на этом участке площадью около двухсот квадратных метров находился гарнизон из ста пятидесяти самураев. Отряд из десяти человек охранял единственный вход: красивый мостик через ручей, от которого тропинка вела к высоким украшенным столбам и таким же красивым воротам. По всему периметру живой изгороди через каждые десять шагов стояли часовые. Ночью их сменят свежие люди из числа еще шестисот воинов, расположившихся в казармах сразу за главными воротами гостиницы или в соседних гостиницах неподалеку. Патрули осторожно обходили сад и изгородь, ступая беззвучно, ибо шум и явное присутствие самураев приводили в ярость принцессу и, следовательно, ее мужа.

Небо над ними хмурилось, холодное, подернутое пеленой солнце еще не коснулось горизонта, в вышине ветер играл густеющими облаками. Было холодно, и все сулило еще более холодный вечер и ночь. Слуги зажигали фонари в кустах, свет их уже отражался в водоемах и влажно поблескивал на камнях, облитых водой специально для этого несколько минут назад.

– Здесь прекрасно, – сказал капитан. – Нет сомнения, это лучшая гостиница, хотя большинство других тоже были хорошие. – Впервые в своей жизни он отправился в такое путешествие. Все свои годы он провел внутри или неподалеку от замка Эдо, вместе или рядом с Нобусадой, а до него – с предыдущим сёгуном. – Прекрасно, да, но я все же предпочел бы, чтобы сёгун и его супруга остановились в замке Сакамото, а не здесь. Вам следовало настоять.

– Я пробовал, капитан, но… но она решила так.

– Я буду рад, когда мы окажемся в наших собственных казармах, когда они расположатся за стенами дворца, и обрадуюсь еще больше, когда мы и они благополучно вернемся домой в замок Эдо.

– Да, – ответил камергер, в глубине души устав от бесконечных придирок, капризов и ворчания своего господина и своей госпожи. С другой стороны, подумал он, чувствуя, как ноет спина, как хочется самому лечь в ванну и чтобы ему тоже сделали массаж, томясь по ласковому вниманию своего юного друга, с другой стороны, я, наверное, тоже стал бы таким, если бы был вознесен так высоко над людьми, если бы со мной так носились с самого рождения и если бы мне было всего шестнадцать. – Могу я спросить у вас пароль, капитан?

– До середины ночи пароль «Голубая Радуга».

В двухстах метрах от них на восточной окраине деревни, в конце переулка недалеко от заставы Оцу и Токайдо стоял старый, полуразвалившийся крестьянский дом. Внутри предводитель посланных сюда для засады сиси, юноша из Тёсю по имени Сайго, грозно смотрел на хозяина, его жену, четырех детей, отца, мать, брата и прислужницу, которые кучей сбились в углу и сидели на коленях, дрожа от страха. Это была единственная комната в доме, здесь семья жила, ела, работала и спала. Несколько тощих кур нервно кудахтали в деревянной клетке.

– Помните, что я говорил вам. Вы ничего не знаете, ничего не видели.

– Да, господин, конечно, господин, – лепетал старик.

– Закрой рот! Повернитесь спиной, лицом в угол, и закройте глаза, все до одного. Завяжите себе глаза поясами!

Они подчинились. Мгновенно.

Сайго было восемнадцать. Высокий, могучего телосложения, с резкими красивыми чертами лица, он был одет в короткую темную тунику и штаны, похожие на те, что носили самураи в гостинице, но без доспехов. Два меча и соломенные сандалии довершали его наряд. Убедившись, что крестьяне ничего не видят и послушны ему, он сел возле двери, выглянул наружу через порванную оконную бумагу и стал ждать.

Он отчетливо видел заставу и караульные помещения. Солнце еще не зашло, поэтому застава была еще открыта для тех, кто возвращался поздно. У него и у его людей ушло много дней на то, чтобы найти это место, идеально подходящее для их целей. Задняя дверь выходила в лабиринт улочек и тропинок, ничего не могло быть лучше на случай неожиданного отступления. Сегодня днем, едва лишь кортеж сёгуна миновал заставу, он внезапно захватил этот дом.

Шаги. Его рука легла на меч, потом расслабилась. В дом молча вошел еще один юноша, потом еще один – с другой стороны. Вскоре к ним присоединились еще семь человек. Один встал на страже снаружи дома, другой – на углу переулка, там, где он выходил на Токайдо. Одиннадцатый человек прятался в деревне, он был курьером, который помчиться с радостной вестью об успехе в Киото к Кацумате, и это будет сигналом для нападения на Огаму и захвата Дворцовых Врат. Все сиси были сильными молодыми людьми, одетыми как и он, без доспехов и гербов, в прошлом госи – самураи низшего ранга – теперь ронины, все более или менее одного возраста, от девятнадцати до двадцати двух. Только восемнадцатилетний Сайго и семнадцатилетний Тора, его первый помощник, были моложе. Холод, проникавший через порванную бумагу окон, вызывал дрожь, – холод и то напряжение, в котором они пребывали.

Знаками он показал им, чтобы они проверили свои мечи, сюрикены и другое смертоносное оружие – слова не были нужны во время этой процедуры. Все, что можно было спланировать, было уже решено за эти дни. Они все согласились, что это должно произойти в молчании. Он выглянул в окно. Круг солнца касался горизонта, небо было чистым. Пора.

Он торжественно поклонился им, и они поклонились ему.

Его внимание опять вернулось к крестьянам.

– Три человека останутся снаружи, – грубо сказал он. – Если хоть один из вас шевельнется до того, как я вернусь, они сожгут дом и все постройки.

Старик снова всхлипнул.

Сайго махнул рукой остальным. Они вышли следом за ним. Часовые снаружи и на углу присоединились к ним. Теперь пути назад не было. Те, кто были буддистами, произнесли последнюю молитву перед алтарем, те, кто исповедовали синтоизм, зажгли последнюю благовонную палочку и таким образом соединили дух свой с ниточкой дыма, которая символизировала зыбкость и эфемерность жизни. Каждый написал свое предсмертное стихтворение и пришил на грудь своей туники. С гордостью каждый написал, откуда он родом, только имена были указаны вымышленные.

Выйдя в переулок, они разделились на пары, каждая пошла в свою сторону. Скоро все заняли свои места, спрятавшись в высоком бурьяне рядом с бамбуковой оградой позади гостиницы так, чтобы можно было видеть друг друга, Сайго у юго-восточного угла. Крепкая ограда высотой три метра была сделана из толстых бамбуковых шестов, заостренных наверху. К этому времени тени уже начали расплываться в наступающих сумерках.

Они ждали. Сердца тяжело стучали в груди, ладони вспотели, малейший шорох казался им вражеским патрулем. Во рту у каждого странный крепкий привкус. Приступы режущей боли в чреслах. Где-то рядом в траве настойчиво заскрипел сверчок, подзывая подругу. Сайго вспомнил свое предсмертное стихотворение:

Сверчок, что песнь так радостно поет, –

Не долог его век.

Так лучше радостью его наполнить, чем печалью.

Он почувствовал, что взгляд его туманится, как туманилось небо над ним. Так прекрасно быть таким счастливым и при этом испытывать такую печаль.

Из-за ограды до них доносились голоса слуг, прислужниц, иногда самураев, стук металлических тарелок: кухня располагалась недалеко от них. Откуда-то издалека долетали звуки самисена и голос певицы. Ожидание. Пот катился по лицу Сайго. Потом он услышал приближающийся, едва уловимый шорох кимоно, и шепот девушки: – «Голубая Радуга»… «Голубая Радуга». Тишина. Снова лишь обычные звуки гостиницы.

Он тут же сделал знак Торе рядом с ним. Юноша неслышно обошел все остальные группы, передал им эти слова и вернулся. По знаку Сайго каждая пара нашла лестницы, которые они изготовили заранее и с большой тщательностью замаскировали и спрятали в бурьяне, приставила их в ограде. Он снова посмотрел на небо. Когда последний луч солнечного света погас, он подал новый знак, и все они, как один человек, вскарабкались по лестницам наверх, перелезли через ограду и спрыгнули на землю, вскопанную и мягкую, тут же присели и замерли в заботливо подстриженном кустарнике, не шевелясь, но готовые к немедленной атаке в лоб.

Непостижимо, но тревоги пока никто не поднял. Они осторожно подняли головы. Впереди, в шестидесяти шагах от них, стояли бунгало, отведенные для сёгуна. Только соломенные крыши виднелись поверх высокой толстой изгороди, крыши большого спального павильона и бань чуть возвышались над остальными. Главный вход оказался довольно далеко от них, его ворота все еще были открыты. Все в точности, как они ожидали. Кроме стражников, их оказалось гораздо больше, чем они рассчитывали. Желчь поднялась к горлу, и во рту загорчило.

Справа от них находились постройки главной кухни, там дымились огромные котлы, меж ними сновали повара и помощники – кухня тоже охранялась. Слева и вокруг изгороди были разбросаны дома для гостей, каждый в своем саду с ручьями и мостиками, к каждому вела ухоженная дорожка, петлявшая среди подстриженных кустов. Там царила тишина, и ни один дом не был освещен изнутри, только на веранде горел одинокий фонарь. Их сердца опять болезненно сжались, ибо они надеялись, что эти дома будут заняты и смогут служить им прикрытием и отвлекать противника.

Карма, подумал Сайго. Даже в этом случае мы расположились там, где хотели, и правильно угадали позиции врага, у нас хороший план, и мы знаем пароль. За две предыдущие недели, представляясь простым путником-самураем, он нашел подходящую Деву Веселья и, завладев ее чувствами, добился того, что вскоре она тайком провела его по всей гостинице – они побывали даже там, где должны были остановиться богоравные путешественники.

– Почему бы нет? – прошептал он тогда. – Кто узнает? До их приезда еще много дней – ах, ты так прекрасна. Давай соединимся там, где возлягут сёгун и сестра Сына Неба – будет о чем потом шепотом рассказывать нашим внукам, а? Мне кажется, я никогда не оставлю тебя…

Также легко было найти прислужницу в бане, которая тайно боготворила сиси, и убедить ее, что она ничем не рискует, подслушав и прошептав несколько слов в черноту ночи.

Он почувствовал, как Тора тронул его за руку. Юноша встревоженно указал пальцем. Из дальних ворот вышел патруль. Он начал обходить территорию гостиницы. Фонари проливали на землю маленькие лужицы света. Патруль обязательно пойдет в их сторону и окажется совсем рядом. Его сигнал, крик ночной птицы, передал приказ остальным.

Они тотчас присели еще ниже и, скрытые листвой, пригнули головы, едва дыша. Патруль приблизился, потом прошел мимо, не заметив их – в точности, как предсказывал Кацумата, когда предложил им план нападения: «Поначалу вам будет легко слиться с темнотой. Никогда не забывайте, что на вашей стороне внезапность. Вашего появления там никто не будет ждать. Кто осмелился бы покушаться на жизнь сёгуна, когда его окружает такое множество воинов? В придорожной деревне? Невозможно! Помните, если вы будете действовать скрытно, внезапно и со свирепой быстротой, двоим или троим из вас удастся проникнуть сквозь скорлупу к ядру, а будет достаточно и одного».

Сайго смотрел в спину удаляющемся врагам. Удивительное сияние наполнило каждую клеточку его тела, и вся его уверенность вернулась к нему. Подождав еще немного, когда патруль скрылся за углом, он дал знак своим группам выдвигаться на заранее указанные позиции. Невидимые за густым кустарником, четыре человека скользнули вправо от него, двое влево. Когда все заняли свои места, он глубоко вдохнул, чтобы унять биение сердца. Новый крик ночной птицы дал приказ начинать.

Тотчас же крайняя пара сиси справа от него выскользнула из кустов на дорожку, поправляя завязки штанов, и не спеша двинулась прочь, обняв друг друга, как это делают влюбленные. Через несколько мгновений их заметили стражники у ближайшей изгороди.

– Остановитесь, вы двое!

Оба юноши подчинились, и один из них крикнул:

– «Голубая Радуга», «Голубая Радуга», господин сержант, – и оба рассмеялись, притворяясь смущенными, что их увидели, потом повернулись и, рука в руке, двинулись дальше.

– Стойте! Кто вы такие?

– Ах, прошу прощения, просто друзья, вышедшие на ночную прогулку, – сказал первый юноша своим самым мягким, самым нежным голосом. – «Голубая Радуга», разве вы забыли наш пароль?

Один из самураев рассмеялся и заметил:

– Если капитан поймает вас «гуляющими» в кустах так близко отсюда, вас ожидает больше чем «Голубая Радуга», и обе пары ваших ягодиц узнают удары другого рода!

Снова оба юноши изобразили веселый смех. Все так же не спеша они зашагали прочь, не обращая внимания на более требовательные приказы остановиться. Наконец сержант прокричал:

– Вы двое. Подойдите сюда, немедленно!

Они на секунду повернулись к нему лицом, крикнув жалующимся голосом, что нет ведь ничего дурного в том, что они делают. Сайго и остальные, прикрытые этим отвлекающим маневром, переползли тем временем на исходные позиции для рещающего броска. Дрожа от возбуждения, что их не заметили, они передохнули мгновение, понимая, что это прикрытие почти исчерпало себя. Крик ночной птицы, который издал Сайго на этот раз, был достаточно громким, чтобы оба юноши его услышали.

Без колебаний они притворно расхохотались и, не разжимая рук, весело припустили прочь от стражников, словно играя с ними. Тропинка неосторожно вывела их в круг света, и это позволило самураям в первый раз хорошенько их рассмотреть. С криком ярости сержант и еще четыре человека бросились за ними. Часовые у дальних главных ворот вглядывались в темноту, пытаясь понять, что происходит, а те стражи у изгороди, которые могли видеть их, подзывали к себе стоявших рядом, все они были начеку.

Обоих сиси быстро окружили. Спина к спине, подняв мечи, они стояли в центре круга, осыпаемые градом вопросов, и не было уже ничего женоподобного в их боевой стойке и в том, как раздвинулись их губы, обнажив крепко стиснутые зубы.

Взбешенный, сержант сделал шаг вперед. Юноша, стоявший напротив него, приготовился. Его правая рука метнулась в рукав, в ней сверкнул сюрикэн, и, прежде чем сержант успел пригнуться или отскочить в сторону, пятиконечная стальная звездочка глубоко вонзилась ему в горло, и он упал, захлебываясь собственной кровью. Оба сиси прыгнули вперед и заработали мечами, но ни одному не удалось вырваться из круга, и хотя они сражались мужественно, ранив трех самураев, они не могли равняться силой с остальными, которые старались разоружить их и захватить живыми, но не могли.

Меч вонзился в поясницу одному из юношей, и он вскрикнул, раненный тяжело, но все же недостаточно, чтобы убить его на месте. Второй круто повернулся, спеша к нему на помощь, и в этот миг получил смертельный удар и, умирая, повалился на землю. «Сонно-дзёи», – выдохнул он. Пораженный ужасом, его товарищ услышал его, сделал последнюю беспомощную попытку сразиться со своим противником, потом вдруг повернул меч к себе и упал на него.

– Разыщите капитана, – сказал самурай, тяжело дыша, кровь струилась из глубокой раны у него на плече. Один из них убежал, а остальные обступили тела. Сержант еще издавал булькающие звуки, но жизнь быстро истекала из него. – Ему мы ничем не можем помочь. Никогда не видел, чтобы кто-то так быстро метал сюрикэн. – Один воин нагнулся и перевернул оба трупа на спину. – Смотрите-ка, предсмертные стихотворения! Сиси, так и есть, – ииии, оба из Сацумы! Они, должно быть, сумасшедшие.

– Сонно-дзёи! – тихо пробормотал другой. – Это не сумасшествие.

– Безумие, произносить такое вслух, – предупредил его асигару с твердым лицом. – Если офицер услышит тебя…

– Послушайте, эти проклятые собаки знали пароль, здесь прячется предатель! – По-настоящему встревожившись, они посмотрели друг на друга.

Справа от них люди на кухне стояли как громом пораженные, не понимая, что происходит. Многие самураи оставили свои посты у живой изгороди и теперь в изумлении рассматривали тела, открыв нападашим ту самую лазейку, на которую рассчитывали Кацумата и Сайго.

Сайго снова крикнул птицей. Два самых сильных его бойца справа от него выскочили из кустов и побежали к дальнему юго-восточному углу изгороди. Их почти тут же заметили. С громкими проклятиями два самурая бросились им наперерез, пока остальные спешили к ним на помощь. Вновь началась жестокая схватка; темнота была для нападавших неоценимым союзником. Один из защитников пронзительно закричал и рухнул на колени, вцепившись в свою почти перерубленную руку. Новые часовые были отвлечены от изгороди прямо перед Сайго, и как раз перед тем как самураи готовились окружить обоих сиси, те, не сговариваясь, отскочили назад, повернулись и, будто бы потеряв голову от страха, помчались со всех ног к бамбуковой ограде рядом с кухней, далеко от Сайго и трех последних пар. На бегу они размотали с пояса веревки с маленькими крючьями на конце. Подбегая, они ловко бросили их через ограду, зацепились крючьями меж шестов и начали карабкаться наверх. Их преследователи удвоили усилия.

К этому моменту все внимание было приковано к этим двоим. Стражники у входа и у дальнего конца живой изгороди, по-прежнему не зная точно, что происходит, и видя лишь двух ронинов, которые проникли на территорию и теперь пытаются убежать через ограду, бросились вперед, чтобы перехватить их. Другие выбежали за бамбуковую стену и заспешили вдоль нее, чтобы поймать их с той стороны.

Один из сиси добрался до верха, но прежде чем он успел перевалиться на другую сторону, в темноте фыркнул нож и пронзил его, и он полетел назад в кусты. Его товарищ отпустил веревку и спрыгнул к другу. Ему хватило времени лишь увидеть, как тот погрузил собственный короткий меч себе в горло, чтобы избежать пленения, прежде чем на него самого обрушился град ударов. Он отскочил в сторону, обернулся и начал сражаться с огромной силой, но его быстро разоружили и прижали к земле четыре самурая.

– Теперь говори, кто ты? – спросил самурай, тяжело дыша. – Как твое имя и что за игру ты затеял?

– Сонно-дзёи… повинуйтесь своему императору, – ответил тот, задыхаясь, и опять попытался вырваться из их рук, но не смог. Другие самураи собирались вокруг него, и теперь он был уверен, что выполнил свою часть плана, и мог бы постараться удержать их здесь еще немного. Плена он не боялся, потому что в ворот его кимоно была зашита трубочка с ядом, и он легко мог дотянуться до нее зубами. – Я Хироси Исии из Тосы, и я требую встречи с сёгуном.

Из своего укрытия Сайго и еще пять человек слышали слова своего соратника, но все их внимание было сосредоточено на изгороди перед ними и на воротах вдалеке. Несколько часовых, поначалу оставшихся на месте, теперь присоединились к остальным и обступили обреченного сиси, и вот наконец-то путь был свободен.

– Нападение!

Все шестеро вскочили на ноги и бросились вперед, Сайго и Тора – острие клина. Они покрыли, наверное, половину расстояния, прежде чем раздался тревожный крик и самураи, окружавшие тела первой отвлекающей группы, побежали назад, отрезая их от изгороди. В тот же миг Исии удвоил усилия, пытаясь вырваться, он изворачивался и кричал, чтобы отвлечь тех, кто держал его, но в лицо ему врезался тяжелый кулак, и он потерял сознание.

– Вы двое оставайтесь здесь, – прерывисто дыша, сказал самурай, который начал допрос, облизывая ссадины на костяшках. – Не убивайте этого сына собаки, он нам понадобится живым. – Морщась от боли, он поднялся на ноги и захромал к другим из-за глубокой раны на бедре.

Некоторые из защитников догоняли шестерых сиси, которые по-прежнему бежали напрямик к живой изгороди, загибавшейся от них в обе стороны.

Пора! – приказал Сайго.

Немедленно пара справа от него повернулась и встала в оборонительную стойку с сюрикенами в руках. Набегавшие самураи осторожно замедлили шаг, прыгая влево, вправо, уворачиваясь, потом бросились на них, сюрикены не пролетели мимо, но никого не ранили достаточно серьезно и завязалась новая схватка, шесть самураев против них двоих.

От главных ворот гостиницы спешили подкрепления, другие самураи бежали от того места, куда их заманила первая пара сиси, все они, и защитники, и нападавшие, сбегались к главной цели – входу в логово сёгуна. Когда люди у главных ворот, к своему ужасу, увидели, что живая изгородь и ее ворота остались совершенно без охраны – хотя сами ворота были заперты, – а Сайго и с ним три человека бегут быстро и находятся уже недалеко от изгороди, они свернули, чтобы оказаться между сиси и воротами, предоставляя другим атаковать нападавших, и со всех ног помчались, чтобы защитить ворота. Позади Сайго и Торы два их товарища нападали, отступали, по-прежнему прикрывая их со спины. Оба были ранены, но и два самурая корчились на земле от боли. Четверо против двоих, и другие совсем недалеко.

– Пора! – приказал Сайго, и пара слева отделилась от них и помчалась к воротам. Не было никакого сомнения, что им удастся достичь их раньше защитников, и это заставило самураев, преследовавших Сайго, тоже поменять направление и поспешить в ту сторону. Сайго и Тора тут же обернулись и вступили в схватку. Их свирепый натиск кончился мгновенной гибелью двух самураев и помог быстро справиться с двумя оставшимися – только Сайго и Тора, хотя и дышали тяжело, еще не были ранены.

Сайго немедленно приказал:

Вперед!

– Оба сиси пропели «сонно-дзёи» и, превозмогая боль, бросились, чтобы поддержать атаку на ворота, увлекая за собой еще больше самураев. Сайго и Тора воспользовались этим и опять изо всех сил рванули к изгороди.

Первая пара сиси, стремившаяся к проходу, достигла узкой тропинки и подбежала к воротам. Один из них навалился на них, пытаясь распахнуть. В этот миг стрела со злобным «твакк» вонзилась в деревянную створку, в следующую секунду оба нападавших были ранены и скоро утыканы еще несколькими стрелами, которые выпустили по ним лучники из подкрепления. Они вскрикнули, бессильно попытались надавить на ворота еще раз и умерли, стоя на ногах. Вторая пара выскочила на дорожку. Один бросился навстречу самураям, другой ринулся к воротам, споткнулся о тела товарищей и умер, пронзенный четырьмя стрелами. Его друг врезался в гущу подбегавших самураев и был быстро убит. С начала нападения прошли считанные минуты.

Теперь путь к тропинке, ведущей к воротам, был свободен. Через несколько секунд самые быстрые из защитников окажутся у входа, и тогда Сайго и Торе, которые почти добежали до изгороди и вот-вот должны были повернуть к воротам, уже ни за что не достичь своей цели. Поэтому самураи замедлили шаг, лучники не спеша прицелились, уверенные в победе. К их огромному удивлению, вместо того чтобы повернуть вдоль изгороди, Сайго и Тора неслись прямо на нее, не сворачивая, и с разбегу, бок о бок, прыгнули вперед.

Сила и точность прыжка позволили им прорваться сквозь нее. За предыдущие дни Сайго обнаружил, что хотя ветви тесно переплелись, сами стволы деревьев отстояли друг от друга на полметра, и он заключил, что при правильном рассчете им удастся продраться сквозь нее.

Им это удалось, успешно, хотя паутина веток иссекла им в кровь лицо и руки. Оба воина очутились как раз там, где планировал Сайго, – на извилистой тропинке рядом с верандой, которая вела к банному павильону. В первое мгновение они никого не увидели, потом несколько пораженных ужасом прислужниц и слуг появились в дверях и исчезли. Сайго безмолвно бросился вперед по тропинке, взбежал по ступеням и повернул за угол веранды. Два встревоженных чиновника возникли словно из ниоткуда, безоружные и неготовые, одним из них был камергер. Сайго поразил мечом обоих, убив камергера на месте и ранив его спутника, и побежал дальше. Тора добил второго, перепрыгнул через тела и поспешил за ним следом.

Вдоль веранды, за угол и прыжок сквозь тонкие содзи в ванную комнату. Полуголые прислужницы уставились на них, онемев от страха: окровавленные мечи, лица в царапинах и крови, кимоно изодраны и тоже запачканы кровью. Воздух был теплым, сладко пахнущим влажным.

Сайго заревел от ярости. Наполнявшаяся из естественного горячего источника мелкая ванна, от которой поднимался пар, была пуста, пустовали и четыре деревянных парильных кабинки, пусты были и все массажные столы, кроме одного. На нем лежала крошечная нагая девушка, и он в один миг вобрал в себя взглядом каждую деталь ее тела: шок в глазах, приоткрытый рот, вычерненные зубы, густые иссиня-черные волосы скручены и повязаны белоснежным полотенцем, еще полотенца под ней, маленькие груди, руки и ноги, темно-коричневые соски, нежные, зовущие изгибы ее тела, золотистую кожу, порозовевшую после горячей ванны, умащенную и благоухающую, и слепую полуголую массажистку, которая неподвижно стояла над ней и напряженно вслушивалась, склонив голову набок.

Как легко было бы убить эту девушку и всех их, но ему было приказано не причинять принцессе вреда ни в коем случае, чего бы это ни стоило. И однако ярость от того, что его обманули – ибо момент был выбран идеально, сведения их были верными и распорядок дня сёгуна в дороге никогда не менялся – была так сильна, что ему показалось, будто голова его сейчас разлетиться на куски. Эта ярость сменилась вожделением, и дрожь пробежала по его телу. Всем существом он хотел ее, сейчас, быстро, со звериной жестокостью, сначала жена, потом муж, смерть им обоим, но прежде он вывернет ей ноги наружу.

Губы поползли в стороны, обнажив зубы, и он метнулся вперед. Прислужницы бросились врассыпную, одна потеряла сознание, прицесса судорожно вздохнула и осталась лежать неподвижно, оцепенев от ужаса. Но его одержимость сёгуном отвлекла его, он пронесся мимо, подскочил к двери-содзи, проломился сквозь нее и снова, с Торой рядом за спиной, уверенно побежал вперед по верандам к спальному павильону и своей жертве, сады справа, комнаты слева – уже не разумный человек, а обезумевший зверь, алчущий крови. Открытые двери-содзи, лица мелькают в них. Прислужницы, юноши, фрейлины, слуги, привлеченные шумом, одетые или полуодетые для сна или ванны, глядели на них, открыв рот.

Ни одного стражника в этих комнатах. Пока.

Никакого сопротивления. Пока.

Осталось миновать еще несколько комнат, дверей, лиц, и потом он повернет в последний раз и пробежит по последней веранде. Предчувствие победы охватило Сайго, потому что впереди была восхитительная настланная дорожка, сад по обе стороны и больше никаких комнат с охранниками, о которых надо тревожиться, а в конце – спальные покои сёгуна, где он сам и его куртизанка тайно провели одну ночь.

Все его чувства были обострены до предела, чтобы уловить притаившуюся опасность. Тора, не отставая, бежал следом в нескольких шагах от него – топот ног, звуки воинов, приближавшихся к врагу. Еще одна комната позади. Осталась только еще одна дверь, последняя опасность. В двери показались лица, врач и какой-то кашляющий юноша потрясенно уставились на него, в следующий миг он уже повернул за угол, и вместе с Торой они ринулись в последнюю атаку.

Вдруг оба сиси остановились. Сердца их упали. Впереди из дверей убежища вышли офицер и три самурая и встали, ожидая их с обнаженными мечами. Миг колебания, и Сайго бросился навстречу смерти, своей или их, Тора рядом, та же решимость в глазах – только эти четыре человека отделяли их от сёгуна, находившегося под их защитой.

– Сонно-дзёи!

Капитан выдержал первый натиск, парировал удар, и их мечи сомкнулись, потом он скользнул в сторону и с поворотом рубанул по Сайге, в то время как два других самурая атаковали Тору. Последний самурай оставался в резерве, как ему было приказано. Сайго отвел его клинок и снова полоснул мечом, но промахнулся. Последовал град свирепых ударов и контрударов. Сайго сражался с полным самообладанием, успех был так близок, он теснил своего противника, чувствуя в себе нечеловеческую силу, и меч его, словно сам по себе, искал уязвимую плоть врага, как через несколько секунд он найдет и уничтожит мальчика-сёгуна…

Позади его глаз полыхнула ослепительная вспышка, в висках застучали тяжелые молоты, и он вдруг снова увидел того врача и того мальчика рядом с ним и вспомнил, как кто-то говорил ему, что, по слухам, юный сёгун часто и сухо покашливает – никаких его изображений, конечно, не было, и ни один из сиси, конечно, никогда не видел его в лицо. «Если вы не застанете его в ванной, – говорил Кацумата, – вы узнаете его по черненым зубам, кашлю, его близости к принцессе, качеству его одежд – помните, ни он, ни принцесса не выносят близкого присутствия охранников».

С огромной, удесятеренной силой, взвыв, как дикий зверь, Сайго атаковал Капитана, который поскользнулся на полированных досках и оказался, на короткий миг, беспомощным. Но Сайго не нанес смертельного удара, вместо этого он круто повернулся, стремясь добраться до мальчика, и четвертый самурай увидел ту возможность, которой ему было приказано ожидать. Его меч глубоко вонзился в бок Сайго, но Сайго не даже почувствовал, что ранен, и бессильно рубанул по призраку сёгуна перед собой, потом еще раз и еще, и в последнем выпаде мягко скользнул на пол, уже мертвый, но еще не сознавая этого.

Капитан вскочил на ноги, напал сбоку на Тору, пронзил его, а затем, как опытный мясник, выдернул меч и одним ударом обезглавил.

– Сделай с ним то же самое, – задыхаясь, приказал он, показав на Сайго. Грудь его ходила ходуном, воздуха не хватало, но он со всех ног бросился назад к веранде. На углу к нему с тяжелым топаньем подбежали стражники от ворот, их возглавлял его первый помощник. Он обрушился с руганью на него и на них всех, оттолкнул с дороги и побежал дальше, бросив на ходу: – Всем, кто нес сейчас охрану, приказываю встать на площади перед гостиницей, без оружия и ни коленях. Вам тоже!

Сердце его все еще бешено колотилось, он был в ярости и еще не оправился от паники. Перед самым закатом Нобусада послал за ним в большом раздражении:

– Удалите всех стражников за изгородь. Смешно держать их здесь, комнатки и без того такие маленькие и ужасные! Разве вы беспомощны, совсем не в состоянии сделать безопасной эту отвратительную маленькую гостиницу? Неужели мы должны купаться со стражниками, спать со стражниками, есть, пока они смотрят на нас? Уходите, сегодня я запрещаю всем стражникам находиться здесь!

– Но, господин, я должен наста…

– Вы ни на чем не будете настаивать. Сегодня ночью ни одного охранника по эту сторону изгороди. Разговор окончен!

Капитан ничего не мог поделать, но, с другой стороны, о чем было тревожиться? Разумеется, гостиница и так надежно охраняется.

Когда первые приглушенные звуки нападения донеслись до него, он, в полном удовлетворении, совершал последний обход изгороди изнутри в сопровождении четырех человек – изгородь, кроме всего прочего, хорошо поглощала всякий шум снаружи. К тому времени, когда он достиг ворот и выглянул из них, он с ужасом увидел, как четыре человека бегут к изгороди, а еще два атакуют ворота. Первая его мысль была о сёгуне, и он побежал к банному павильону, но камергер крикнул оттуда:

– Что происходит?

– Нас атакуют какие-то люди, заберите сёгуна из ванны…

– Его там нет, он у врача…

Еще один рывок в безумной тревоге мимо банного павильона во внутренние покои. Они были пусты, перепуганная служанка сказала ему, что повелитель находится в одной из комнат на соседней веранде. Он вышел и тут же увидел двух воинов, бегущих к ним с обнаженными мечами. Теперь он уже никак не смог бы защитить сёгуна, но в голове мелькнула мысль, что раз эти двое нападают на них здесь, возможно, они проскочили мимо его повелителя…

Он знал, что не будет по-настоящему жив, пока не найдет его живым. Это не заняло много времени. Нобусада заходился в кашле и крике, все еще перепуганный до полусмерти, все суетились вокруг него, только усиливая сумятицу. Капитан быстро узнал, что принцесса не пострадала, хотя тоже была в истерике. Паника его улеглась. Не обращая внимания на гнев Нобусады, он начал отдавать распоряжения, и в голосе его слышался такой лед, что сердце ушло в пятки у каждого солдата поблизости:

– Курьера сюда и с ним четырех человек, срочно отправить вперед донесение. Исключая тех, кто стоял в карауле эту смену, всем стражникам собраться здесь, бегом, всем расположиться на территории гостиницы, пятьдесят человек – вокруг спальных покоев, по два – на каждом углу каждой веранды. Десять человек будут постоянно находиться при особе повелителя, пока он и она не будут благополучно препровождены во дворец.

Поздним утром следующего дня, внутри дворцовых стен, Ёси быстро шел через наружное кольцо садов. Моросил мелкий дождь. Рядом с ним шагал генерал Акэда.

– Это страшно рискованно, господин, – говорил он, опасаясь, что в каждой заросли и в каждом отдельном кусте, как бы аккуратно они ни были подстрижены, могут прятаться враги.

Оба они были в легких доспехах и при мечах – большая редкость здесь, куда не допускался ни один самурай и где было запрещено любое оружие. Запрет этот не распространялся только на правящего сёгуна и четырех человек его обязательной охраны, главу Совета и опекуна наследника.

Близился полдень. Они опаздывали и совсем не замечали окружавшей их красоты, озера и мостики, покрытые цветами кусты и деревья, которые подстригали и холили на протяжении столетий. Всякий раз, когда им попадался садовник, он падал ниц и не поднимался, пока они не исчезали из виду. Для защиты от дождя поверх доспехов они надели плетеные из соломы накидки. Дождь с небольшими перерывами лил все утро. Ёси прибавил шагу.

Не в первый раз он спешил на тайную встречу в стенах дворца – безопасную как будто, но никогда не безопасную по-настоящему. Так трудно договориться о действительно безопасной встрече где бы то ни было, со шпионом, осведомителем или противником, почти невозможно сохранить ее в тайне, всегда приходится остерегаться засады, яда, притаившегося в укромном месте самурая с луком или мушкетом. То же самое относилось к любому даймё. Он знал, что его собственный фактор безопасности был очень низок. По сути настолько низок, что его отец и дед научили его принимать как данность, что в их карме не было места смерти от старости.

– Где-где а здесь нам опасность не грозит, – ответил он. – Было бы немыслимо нарушить перемирие в этих стенах.

– Да, но только не для Огамы. Он лжец, мошенник, его следует скормить стервятникам, а голову насадить на пику.

Ёси улыбнулся и почувствовал себя лучше. С тех пор как среди ночи прибыло ужасное известие о нападении сиси на гостиницу в Оцу, он находился в таком нервном напряжении, какого еще не знал – большем, чем когда после смерти дяди сёгуном вместо него назначили Нобусаду, большем, чем когда тайро Ии арестовал его, его отца и их семьи и отправил гнить в жутких каменных мешках. Он приготовил к форсированному маршу двести человек, которые должны были встретить кортеж у заставы Киото, а на рассвете тайно послал Акэду к Огаме, чтобы рассказать ему обо всем, что произошло, и объяснить, почему большой отряд снаряженных для войны солдат покидал его крепость.

– Передай Огаме все, что нам сообщили, и ответь на любые его вопросы, мне не нужны ошибки, Акэда.

– С моей стороны их не будет, господин.

– Хорошо. Затем передай ему письмо и попроси немедленного ответа. – Ёси не сказал Акэде, что содержится в письме, и генерал не спрашивал. А когда Акэда вернулся, Ёси спросил: – Расскажи мне в точности, что он сделал.

– Огама прочитал письма два раза и сплюнул, дважды выругался, швырнул его своему советнику, Басухиро, который прочел его с каменным, грязным, щербатым лицом, по которому ничего нельзя понять, и сказал: «Возможно, нам следует обсудить это наедине, господин». Я сказал им, что подожду, подождал, потом, через разумный промежуток времени, Басухиро вышел и сказал: «Мой господин согласен, но он придет вооруженным и я буду вооружен.» Что все это означает, господин?

Ёси рассказал ему, и старик побагровел.

– Вы попросили его встретиться с ним наедине? И никакой охраны, кроме меня? Это безумие. Только потому, что он говорит, что возьмет с собой одного Басухи…

– Довольно! – Ёси понимал, что опасность велика, но ему снова приходилось рисковать, он должен был получить ответ на свое предложение относительно Дворцовых Врат, а потом, когда он уже собирался уходить и один из бесчисленных шпионов сёгуната передал ему содержание некоторых разговоров между сиси Кацуматой и другими в гостинице Шепчущих Сосен, он поздравил себя с тем, что договорился о встрече.

– Вот он!

Огама стоял в тени широко раскинувшегося дерева, под которым была назначена встреча, Басухиро рядом с ним. Оба явно были настроены подозрительно, ожидая предательства, но не так заметно нервничали, как Акэда. Ёси предложил, чтобы Огама вошел через Южные Врата, сам он воспользуется Восточными, оставив паланкин и охрану снаружи, гарантируя им безопасное передвижение. По окончании встречи они все вчетвером выйдут из Восточных Врат.

– Итак! – произнес Огама после церемонных приветствий. – Горстка сиси проходит сквозь сотни стражников, как кинжал сквозь кучу навоза, и они успевают побывать в ванной Нобусады, увидеть голышом его жену и добраться до его постели, пока их удается переловить. Десять человек, вы говорите?

– Трое были ронинами из Тёсю, те двое, что пробрались через изгородь, были из Тёсю, один из них – предводитель. – Ёси еще не вполне оправился от испуга, который охватил его при известии об этом нападении, и сейчас спрашивал себя, посмеет ли он обнажить меч и воспользоваться редкой возможностью сразиться с Огамой один на один – Басухиро не представлял для него физической угрозы, с Акэдой или без него. Так или иначе, Огама нужен мне мертвым, думал он, но не сейчас. Не когда две тысячи тёсю удерживают Врата, а я, по сути, у них в плену. – Все они умерли, не причинив никому вреда, за исключением нескольких охранников, те из них, что были только ранены, недолго проживут на этой земле. Я слышал, вы предложили всем ронинам Тёсю амнистию? – спросил он, и голос его стал резче. Вновь он спросил себя, не приложил ли Огама руку к этому плану, который был продуман безупречно и, если уж говорить откровенно, должен был бы увенчаться успехом. – Невзирая на то, сиси они или нет?

– Да, – ответил Огама, губы его улыбались. – Все даймё должны сделать то же самое. Это быстрый и простой способ установить контроль над всеми ронинами, сиси они или нет. Они зараза, которой следует положить конец.

– Я согласен. Амнистия не остановит их. Могу я спросить, сколько ваших ронинов уже воспользовались вашим предложением?

Огама грубо захохотал.

– Ясно, что не те, которые участвовали в нападении! Один или два человека пока что, Ёси-доно. Сколько их там всего? Сотня? Не больше двух сотен, из которых двадцать или тридцать человек могут оказаться из Тёсю? Тёсю или нет, какая разница. – Его лицо стало жестким. – Я не готовил это нападение, если вы об этом думаете, и не знал о нем. – Холодная улыбка вернулась. – Немыслимо вынашивать в голове такую измену. А? Сиси легко растоптать, если бы вы и я захотели этого, но их лозунг подавить не так просто, если его в самом деле стоит подавлять. Власть должна вернуться к императору, гайдзины должны быть изгнаны. Сонно-дзёи – хороший клич, а?

– Я мог бы многое сказать в ответ, Огама-доно, но союзникам не следует дразнить друг друга. Мы союзники? Вы согласны?

Огама кивнул.

– В принципе да.

– Хорошо, – сказал Ёси, внутренне поражаясь тому, что Огама согласился на его условия. – В течение года вы станете главой Совета старейшин. С полудня я расставлю своих людей у Дворцовых Врат. – Он повернулся, чтобы уйти.

– Все, как вы сказали. Кроме Врат.

Вена на лбу Ёси вздулась.

– Но я же сказал, что мне нужны Врата.

– Очень жаль. – Рука Огамы не сжала крепче меч, хотя стопы его ног передвинулись в более удобную боевую стойку. – Тайные союзники – да, война с Тоса – да, с Сацумой – да, Врата нет. Прошу прощения.

Мгновение Ёси Торанага стоял молча. Он посмотрел на него. Огама без страха встретил его взгляд, ожидая, готовый сражаться, если придется. Потом Ёси вздохнул, смахнул рукой дождевые капли с края своей широкополой шляпы.

– Я хочу, чтобы мы были союзниками. Союзники должны помогать друг другу. Возможно, у меня есть выход компромисс, но сначала я хочу поделиться с вами кое-какой особой информацией: Кацумата здесь, в Киото.

Кровь бросилась Огаме в лицо.

– Невозможно, мои шпионы донесли бы мне.

– Он здесь и находится здесь уже несколько недель.

– Никого из людей Сандзиро нет в Киото, и уж точно здесь не может быть этого человека. Мои шпионы со…

– А, извиините, – мягко прервал его Ёси, – он здесь, тайно, не как проводник и шпион Сандзиро, по крайней мере не открыто. Кацумата – сиси, сэнсэй сиси, и он возглавляет сиси здесь, его кодовое имя Ворон.

Огама посмотрел на него, разинув рот.

– Кацумата предводитель сиси?

– Да. И немного больше. Задумайтесь на мгновение: разве он не является для Сандзиро самым доверенным, самым старым советником и тактиком? Разве он не перехитрил вас, действуя от имени Сандзиро, с тем фальшивым перемирием, а потом напал на вас у Фусими и позволил Сандзиро ускользнуть? Разве это не означает, что правитель Сацумы Сандзиро тайно является подлинным главой сиси и что все их убийства – лишь часть общего плана свергнуть всех нас, вас в особенности, чтобы стать сёгуном?

– Это всегда было целью Сандзиро, конечно, – ответил Огама, ослепленный на миг; многие доселе необъяснимые случайности теперь обретали для него смысл. – Если он управляет и всеми сиси тоже… – он замолчал, внезапно взбешенный тем, что Такэда никогда не говорил ему этого. Почему? Разве Такэда не мой шпион, не мой вассал, тайно сохраняющий мне верность? – Где Кацумата сейчас?

– Один из ваших патрулей едва не накрыл его в гостинице Шепчущих Сосен несколько дней назад.

Лицо Огамы покраснело от злости, и он чуть было не сплюнул.

– Он был там? Мы слышали, что там ночуют сиси, но мне и в голову не приходило… – У него снова перехватило горло от гнева: значит Такэда не предупредил его, что его заклятый враг находился у него в руках. Почему? Ладно, с Такэдой свести счеты нетрудно. Сначала Кацумата. Я не забыл, что Кацумата разрушил мой план внезапного нападения на Сандзиро. Если бы не Кацумата, Сандзиро был бы мертв, я был бы правителем Сацумы, и мне не было бы никакой нужды разговаривать с Торанагой Ёси – он стоял бы предо мной на коленях. – Где он сейчас? Вы знаете где?

– Я знаю их убежище, где он был вчера ночью, возможно, он будет там и сегодня ночью тоже. – Ёси тихо добавил: – В Киото сейчас более ста сиси. Они уже планируют напасть на вас большим отрядом.

Холодок пробежал по спине Огамы. Он понимал, что не существует верной защиты от фанатика-убийцы, не боящегося умереть.

– Когда?

– Это должно было состояться завтра, как стемнеет, при условии, что нападение на сёгуна прошло успешно. Затем, как только вы будете мертвы, они с помощью сторонников среди ваших солдат захватили бы Врата.

Огаме пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы не сообщить Ёси, что завтра с наступлением темноты он тайно встречается с Такэдой – идеальный момент для неожиданного нападения.

– А теперь, когда сёгун остался жив?

– Согласно сведениям, которые я получил, руководители встречаются сегодня, чтобы принять решение. Теперь вы официально возглавляете список их жертв, после Нобусады и меня.

– Почему? – возбужденно выпалил Огама. – Я поддерживаю имеператора, поддерживаю борьбу против гайдзинов.

Ёси сдержал улыбку, очень хорошо зная ответ.

– Давайте объединим силы сегодня ночью. Мне известно место их встречи, где должны собраться Кацумата и большинство их вожаков – в той части города действует комендантский час с рассвета до заката.

Огама шумно выдохнул.

– А цена?

– Сначала вот еще информация, которая серьезно затрагивает нас обоих. – Огама с возрастающим беспокойством выслушал подробности о встрече старейшин с сэром Уильямом и другими министрами, о шпионе Ёси Мисамото, об угрозе сэра Уильяма произвести здесь вооруженную высадку, как только вернется флот, и о том, как на время удалось снять эту угрозу и решить вопрос с выплатой.

– Их флот не пройдет через мой пролив Симоносеки, если я отдам такой приказ.

– Они могут пойти длинным путем вокруг Южного острова.

– Долгий путь, короткий путь, не вижу разницы. Если они высадятся в Осаке или рядом, я или мы уничтожим их.

– В первый раз. С огромными потерями, но да, гайдзины будут отброшены. Однако два дня назад я получил тайное донесение из департамента бакуфу здесь, которое ведает информацией по Китаю. – Он достал свиток. – Вот, прочтите сами.

– О чем тут говорится? – резко спросил Огама.

– О том, что йокогамский флот, посланный в карательную экспедицию за нападение на один-единственный британский корабль, обратил в пустыню двадцать лиг китайского побережья к северу от Шанхая. Они сожгли все деревни и потопили все суда.

Огама сплюнул.

– Пираты. Пиратские гнезда. – Он много знал об этой местности. В прошлом Тёсю и Сацума сделали своей исторической, хотя и тайной, политикой посылку воинов в набеги на китайские берега, которые безжалостно грабили прибрежные деревни от Шанхая и южнее, через Гонконг и дальше, до Тайваньского пролива. Китайцы называли их вако, пираты, и ненавидели и боялись их так сильно, что китайские императоры столетиями запрещали любым японцам высаживаться на их берегах, и вся торговля между двумя странами должна была осуществляться через неяпонцев.

– Пираты да, но эти подонки не трусы. Не так давно армия этих же самых гайдзинов разгромила весь Китай во второй раз просто так, в назидание, сожгла императорский Летний дворец и Пекин. Мощь их флотов и армий внушает благоговение.

– Это Ниппон, не Китай. – Огама пожал плечами, не готовый к открытому разговору и не желая раскрывать свои планы обороны Тёсю. Но он думал: мои берега скалисты и неровны, на них трудно высаживаться и их очень легко защищать, и скоро они станут неприступными, когда все батареи будут стоять на своих местах и будет закончено строительство укреплений и бункеров для моих солдат. – И мы не китайцы.

– Я полагаю, что нам нужен мир между всеми даймё, чтобы выиграть время, чтобы водить гайдзинов за нос, узнать секреты их пушек, их ружей, их кораблей и как так получается, что один грязный островной народец, их страна меньше нашей, стал самым богатым в мире и правит большей его частью.

– Вранье. Небылицы, распространяемые с целью испугать здесь тех, кто трусит.

Ёси покачал головой.

– Я думаю иначе. Сначала мы должны многое узнать, тогда мы сможем сокрушить их, сейчас мы не можем этого сделать.

– Можем. Это Земля Богов. В Тёсю у меня уже есть одна пушечная фабрика, скоро будут и другие. Сацума имеет три маленьких парохода, начала строить верфь, скоро их будет много. – Его лицо перекосилось. – Мы можем разгромить Иокогаму и этот флот, а к тому времени, когда сюда придут другие, мы будем готовы.

Злобность и сила его ненависти поразили Ёси, но он скрыл свое удивление, втайне ликуя, что разожженный им огонь выгнал наружу еще одну слабость, которую он мог использовать.

– Я согласен. И я всегда говорю то же самое. Вот видите, Огама-доно, – сказал он, словно испытал огромное облегчение, – мы думаем об одном и том же, хотя, возможно, с разных позиций. Мы раздавим их, но со временем, мы должны сами выбрать нужный момент, получить их знания и позволить им самим предоставить нам средства заклепать их пушки и их головы. – Его голос стал тверже. – Через год мы с вами будем контролировать Совет и бакуфу. Через три или четыре мы сможем купить много ружей, пушек и кораблей.

– А чем платить? Гай-дзины алчны.

– Один способ – это уголь для их кораблей. Другой – золото. – Ёси посвятил его в свои замыслы относительно новых рудников.

– Умно, – сказал Огама, губы его искривились в странной усмешке. – В Тёсю у нас есть уголь, железо и дерево для кораблей.

– И уже одна оружейная фабрика.

Огама рассмеялся хорошим смехом, Ёси рассмеялся вместе с ним и понял, что сделал большой шаг вперед.

– Верно, и мои батареи становятся сильнее с каждым месяцем. – Дождь усилился, Огама поправил накидку и добавил многозначительно: – Как и моя решимость открывать огонь по вражеским кораблям, когда я пожелаю. Это вся ваша информация, Ёси-доно?

– На данный момент. Позвольте дать вам совет немного ослабить хватку на проливе – вы в любом случае можете играть с ними, как кошка с мышкой. Да, на данный момент у меня все, но как союзнику вам будут передаваться самые разнообразные сведения, которые получают только люди особо привелегированные.

– Как союзник я и ожидаю получать привелегированную информацию. – Огама кивнул, наполовину в ответ собственным мыслям. Он оглянулся на Басухиро, потом передумал советоваться с ним – Ёси прав, подумал он, вожди должны иметь свои секреты. – Мы поговорили достаточно. Кацумата: я спросил цену. Нападение общими силами сегодня ночью.

– А что предложил бы очень близкий и ценимый союзник?

Огама потянулся, чтобы прогнать тянущую боль из напряженной шеи и плеч, ожидая этого вопроса – несмотря на всю его браваду и бахвальство он был далеко не дурак. Времени довольно, чтобы внести изменения в любое предложение, подумал он, хотя ни один из нас не унизится до того, чтобы потерять лицо и начать торговаться, как презренные торговцы рисом в Осаке.

– Вы можете поставить своих людей охранять Врата на один месяц, по двадцать человек только на каждые из шести Врат, две сотни моих людей будут расположены поблизости, – Огама улыбнулся, – не настолько близко, чтобы это было оскорбительно для вас. Любой, кто входит и выходит, будет получать разрешение от вашего офицера, охраняющего Врата, как это и положено, который предварительно и без шума посоветуется с моим… моим связным офицером, прежде чем разрешения будут выданы.

– Посоветуется?

– Посоветуется, как это и должно быть между почтенными союзниками, чтобы можно было легко прийти к обоюдному согласию. – Безмятежная улыбка исчезла. – Если больше двадцати ваших воиновпоявятся у Врат, мои люди займут их и все договоренности отменяются. Согласны?

Выражение глаз Ёси стало будничным. К чему угрозы, и так ясно, что любая попытка обмана как с той, так и с другой стороны разом положит конец всем договоренностям.

– Я бы предпочел сорок человек на каждые Врата – мы можем обговорить детали, как поменять стражу, не создавая проблем, и я буду владеть Вратами до тех пор, пока сёгун Нобусада и принцесса Иядзу остаются во дворце.

Огама заметил перемену.

– Сегун Нобусада, да. Но не принцесса Иядзу, которая… которая может остаться внутри навсегда, а? Сорок? Очень хорошо, сорок на каждые Врата. Разумеется, ее брат, Сын Неба, не станет пересматривать свой меморандум, свою просьбу ко мне взять на себя защиту Врат от его врагов.

– Сын Неба есть Сын Неба, но я сомневаюсь, чтобы такая отмена последовала, пока войска сёгуната осуществляют свое историческое право.

Огама тут же сбросил маску.

– Давайте мы с вами оставим весь этот вежливый обмен колкостями и скажем все как есть: я соглашусь на сохраняющее вам лицо урегулирование вопроса о Вратах в обмен на Кацумату и все остальное – ваши люди станут почетной стражей, вы можете выставить там свои знамена, и я согласен со многим из того, что вы говорили, да, со многим, но я не прекращаю свою борьбу против «исторических прав», против сёгуната или против бакуфу… – он замолчал и, поскольку он действительно хотел получить то, что ему предлагалось, сделал еще одну уступку, – … против нынешнего сёгуната и бакуфу, Ёси-доно. Пожалуйста, извините мою прямоту, было бы хорошо, если бы мы стали союзниками, я не ожидал, что это окажется возможным или что я смогу согласиться на какие-то из ваших предложений.

Ёси кивнул, стараясь не выдать своего ликования.

– Я счастлив, что мы можем достичь согласия, и скажу вам с такой же прямотой, мы можем договориться о больших изменениях и о маленьких. Например, – добавил он небрежно, – если бы такой меморандум поступил от императора, он оказался бы подложным.

Теперь улыбка Огамы была искренней, и он почувствовал, что достиг идеального компромисса.

– Хорошо. А теперь Кацумата.

* * *

Нападение на дом, где скрывались сиси, началось за несколько часов до рассвета. Внезапность была полной. Кацумата, все его ближайшие помощники и другие были внутри. И Сумомо.

Впервые двое часовых почуяли опасность, когда совсем рядом, на той же улице, раскисшей от дождя, одна из хижин вдруг вспыхнула ярким пламенем и до них донеслись приглушенные крики ее обитателей и ближайших соседей. Тотчас же эти мужчины и женщины – все они были тайно подсажены сюда бакуфу – начали запружать улицу, усердно избражая панику, эта отвлекающая уловка помогла незаметно приблизиться атакующему отряду. Когда часовые направились в ту сторону, чтобы посмотреть, в чем дело, из темноты шорхнули стрелы и сразили их. Прежде чем умереть, один из них взвыл, поднимая тревогу.

В тот же миг главные силы атакующих хлынули из темноты и окружили весь этот квартал убогих лачуг. Большую их часть составляли люди Огамы, по его просьбе Ёси согласился, сказав, что пришлет символических четыре десятка человек, все отборные воины, под началом Акэды.

Через считанные секунды в руках у многих из наступающей группы зажглись факелы. Они отчасти осветили нужный им дом, спереди и сзади, и туча стрел влетела в каждую щель, в каждое уязвимое место. Затем, неожиданно для всех, четыре самурая Ёси, вооруженные ружьями, бегом выдвинулись на свои позиции, двое позади дома и двое перед ним, и произвели несколько залпов через бумажные стены.

На мгновение установилось глубокое молчание; самураи, сиси, и все обитатели соседних трущоб были поражены в равной степени – никто никогда не слышал столь быстрой стрельбы. Потом молчание лопнуло, и все, кроме нападавших, бросились искать укрытие, а из дома донеслись крики и стоны раненых. Хижина по соседству с той, где вспыхнул пожар, тоже загорелась, огонь быстро перекинулся на следующую, потом на следующую, еще на следующую, и вскоре весь дальний конец переулка превратился в огненный ад, из которого многие семьи так и не сумели выбраться.

Капитан Огамы, руководивший нападением, не обратил никакого внимания на пожар, угрожавший только обитателям хижин, и послал вперед первую штурмовую группу, не приняв совет Ёси поджечь дом и предоставить его стрелкам спокойно отстреливать сиси, когда те начнут выскакивать из укрытия. Сразу четыре воина Огамы пали, когда сиси предприняли яростную вылазку, неожиданно выпрыгнув в центральную дверь и боковые окна им навстречу. Завязалась общая схватка и здесь, и на задворках, где нападавшие сдерживали еще один бешеный натиск осажденных, люди размахивали мечами, натыкаясь друг на друга в полутьме, теснота и глубокая жидкая грязь сковывали движения. Двое сиси прорвались через кордон, и тут же были убиты другими самураями, поджидавшими в засаде. За новым залпом по дому последовала еще одна отчаянная попытка нескольких сиси прорваться – безнадежное предприятие, ибо за первым кольцом самураев их ждало второе, а потом и третье. Дым от пожара начал накрывать и атакующих, и атакованных, мешая дышать.

Прозвучал приказ Акэды. Его люди с факелами подбежали к дому и побросали их на крышу и внутрь через содзи, быстро отступив, чтобы очистить место для своих товарищей с ружьями. Вновь загремели выстрелы, и еще несколько человек упали, когда новый отряд сиси выскочил, чтобы присоединиться к орущей и вопящей рукопашной. Сырой ночной воздух быстро наполнился запахами дыма, испражнений, крови, огня, горелого мяса и смерти. Дождь утих и теперь лишь моросил легонько.

Под надежной защитой личных телохранителей Огама и Ёси наблюдали за всем с командной позиции, удаленной от пожара и схватки. Оба были в доспехах и при мечах, у Ёси на плече висело его ружье. Рядом с ними стояли несколько чиновников бакуфу. Вдруг они с удивлением увидели в яростной сумятице, как один сиси прорвался через оцепление и бросился бежать вдоль по улице, а потом свернул в переулок, незамеченный наступающими самураями Тёсю.

– Это Кацумата! – крикнул Огама, но крик его потонул в оглушительном грохоте, ибо Ёси, не колеблясь ни секунды, прицелился и выстрелил, перезарядил ружье и выстрелил снова. Человек с воплем покатился по земле, Огама и все, кто стоял рядом, отпрянули, не ожидая, что Ёси сам примет участие в охоте. Ёси не спеша снова прицелился в человека, беспомощно корчившегося в грязи. Пуля отбросила тело назад. Последний, исполненный муки вой, и оно замерло неподвижно.

– Это не Кацумата, – разочарованно произнес Ёси.

Огама выругался, он не так хорошо видел в темноте. Он оторвал взгляд от тела и посмотрел на ружье, свободно лежавшее в руках Ёси, подавив нервную дрожь.

– Вы хорошо умеете этим пользоваться.

– Научиться нетрудно, Огама-доно, очень нетрудно. – С осторожной беспечностью Ёси послал новый патрон в патронник, вполне уверенный, что это первое ружье, которое Огама видит в своей жизни. Он захватил его и своих стрелков нарочно, чтобы произвести на него впечатление, вывести из равновесия и заставить еще раз хорошенько подумать, прежде чем предпринимать какие-либо попытки покушения на его жизнь. – Убивать вот так – отвратительно, трусливо и позорно.

– Да, да это так. Пожалуйста, могу я взглянуть на ружье?

– Разумеется. – Ёси поставил его на предохранитель. – Это американское – самое новое, заряжается с казенной части. Мне скоро доставят пять тысяч таких же. – Уголки его губ раздвинулись в улыбке, когда он вспомнил о том, что перехватил заказ Огамы. – Мой предок поступил мудро, когда запретил все ружья, – любой может воспользоваться таким, чтобы убить, в упор или издалека, даймё, купец, грабитель, ронин, крестьянин, женщина, ребенок. Мой предок поступил очень мудро. Жаль, что мы не можем поступить так же, но гайдзины сделали это невозможным.

Ружье показалось Огаме чем-то чужим, непривычным, тяжелее меча, смазанное, смертоносное, и это странным образом усилило то возбуждение, которое вызывал в нем этот рейд, картины смерти, крики и шум кровавого сражения и сознание того, что по донесениям шпионов Кацумата действительно находился внутри, и потому, теперь уже скоро, голова его ненавистного врага будет торчать на пике. От всего этого к горлу некстати подкатила теплая волна, и он ощутил во рту тошнотворно сладкий привкус.

Хорошо убивать вот так, не подвергая себя опасности, подумал он, пальцы его поглаживали ствол, но Ёси снова прав. В неверных руках… все другие руки будут неверными. Пять тысяч? Ииии, тогда с ним будет очень трудно справиться. Я заказал всего двести пятьдесят – где он берет деньги, его земли почти так же сильно придавлены долгами, как и мои… ах да, я забыл, в обмен на разработку золотых рудников. Мудро. Я сделаю то же самое. В чем заключается его тайный план? Есть ли и у него тоже «Багряное Небо»? Если Ёси получит пять тысяч ружей, я должен получить десять. Сегодня он привел с собой сорок человек. Почему сорок? Должно ли это было напомнить мне, что я согласился на сорок стражников у каждых Врат? Сорок стрелков без труда смогут расправиться с моими двумя сотнями, если те не будут так же вооружены.

– У вас есть здесь еще? – спросил он.

Ёси решил быть откровенным.

– В данный момент нет.

Огама с задумчивым видом вернул ему ружье, и его внимание опять сосредоточилось на хижинах.

Шум сражения стихал, шум пожаров становился громче, все больше и больше жителей старались потушить их, выстраиваясь в линии, передававшие ведра с водой. Крыши атакованного дома и двух соседних уже полыхали. Новый отряд сиси, многие уже были ранены, покинул горящее строение и завязалась еще одна ожесточенная схватка. Ёси сказал:

– Кацуматы среди них нет.

– Возможно, он попытался прорваться через заднюю дверь.

Там, за домом, куда не досягал их взор, пять сиси уже лежали в грязи мертвые вперемешку с восемью самураями Огамы, и шестеро были ранены. Другая схватка между тремя сиси и десятью самураями Огамы близилась к своему неизбежному концу. Последний клич «сонно-дзёи», и все трое бросились навстречу своей смерти. Тридцать самураев из Тёсю, расположенные в несколько рядов, ждали нового прорыва. Через рваные дыры в содзи, клубясь, поднимался дым. Офицер подозвал к себе одного из самураев.

– Доложи капитану, что произошло здесь, и спроси, должны ли мы ждать или войти?

Солдат убежал.

Перед домом сражение закончилось, как и все остальные. Последние трое сиси храбро встретили свою смерть. Еще двенадцать сиси были мертвы, семнадцать самураев Тёсю и один из людей Ёси лежали там и повсюду бесформенными грудами. Четырнадцать раненых, трое сиси беспомощные, обезоруженные и еще живые. Капитан выслушал донесение.

– Передай офицеру, пусть ждет и убивает всех, кого мы выгоним на его сторону. – Он крикнул отряду, который держал в резерве: – Очистите комнаты, пока еще есть время. Убейте любого, кто откажется сдаться, но не раненных.

Самураи бросились к двери. Внутри раздались короткие крики, ответные крики, потом все стихло. Один из солдат показался на пороге, кровь текла из жестокой раны на бедре. – Полдюжины раненых, много тел.

– Вынесите их, пока не рухнула крыша.

Тела и раненых положили в ряд перед Ёси и Огамой, чиновники были тут же, неподалеку. Факелы отбрасывали причудливые тени. Двадцать девять трупов. Одиннадцать безнадежно раненых. Кацуматы не было среди них.

– Где он? – в ярости заорал Огама на старшего чиновника, Ёси был так же зол, никто не знал точного числа врагов в доме, когда началось сражение.

Чиновник упал на колени.

– Господин, я клянусь, что он был там раньше и никуда не выходил.

Огама шагнул к ближайшему из раненых сиси.

– Где он?

Тот с ненавистью посмотрел на него, превозмогая боль.

– Кто?

– Кацумата! Кацумата!

– Кто? Я не знаю… не знаю никакого… Кацуматы. Сонно-дзёи, предатель! Убей меня, и покончим с этим.

– Подожди немного, – процедил Огама сквозь зубы. Он задал свой вопрос каждому из раненых. Заглянул во все лица – Кацуматы не было. Не было и Такэды. – Убейте их всех.

– Позвольте им умереть с честью, как самураям, – сказал Ёси.

– Конечно. – Они оба оглянулись: крыша дома с грохотом обвалилась, стены рухнули, подняв снопы искр и увлекая за собой примыкавшие к ним лачуги. – Капитан! Погасите огонь. Здесь должен быть погреб, какое-то укрытие, если только этот ошметок навоза действительно знает свое дело. – Огама отошел в сторону, вне себя от ярости, ему казалось, что его обманули.

Старший чиновник нервно поднялся с колен и бочком пододвинулся ближе к Ёси.

– Извините меня, господин, – прошептал он, – но женщины здесь тоже нет. Здесь где-то должно быть у…

– Какой женщины?

– Она была молода. Из Сацумы. Она была с ними уже несколько недель. Мы полагаем, что она была подругой Кацуматы. Мне очень жаль, но Такэды здесь тоже нет.

– Кого?

– Сиси из Тёсю, за которым мы установили наблюдение. Возможно, он был шпионом Огамы – его видели входящим в главные покои Огамы за день до того, как сорвалось наше предыдущее нападение на Кацумату.

– Кацумата точно находился здесь и эти двое?

– Точно, господин. Все трое, господин.

– Значит, тут есть погреб или потайной ход.

Они нашли его на рассвете. Деревянный люк покрывал узкий лаз, только-только протиснуться, который выходил на поверхность далеко от дома, в заросшем сорняками саду, который окружал пустую хижину. Огама в бешенстве пнул замаскированную крышку.

– Бака!

– Мы назначим цену за голову Кацуматы. Особую цену, – сказал Ёси. Он тоже был зол. Эта неудача нанесла явный урон тем отношениям, которые он с таким трудом завязал и развивал по своей схеме. Но он был слишком умен, чтобы упоминать Такэду, или эту женщину – она не имела значения. – Кацумата должен все еще быть в Киото. Бакуфу получат приказ найти его, схватить или принести нам его голову.

– Моим сторонникам будет приказано то же самое. – Огама немного успокоился. Он тоже думал о Такэде, пытаясь угадать, к добру или нет был его побег. Он поднял глаза на подошедшего капитана. – Да?

– Вы желаете сейчас увидеть головы, господин?

– Да. Ёси-доно?

– Да.

Раненым сиси было позволено умереть с честью и не мучиться долее. Их обезглавили согласно ритуалу, головы омыли и выставили в один ровный ряд. Сорок. Опять это число, беспокойно подумал Огама. Это знамение? Он, однако, скрыл свою тревогу. Все лица были ему незнакомы.

– Я видел их, – официально произнес он. Рассвет был затуманен мелким дождем.

– Я видел их, – произнес Ёси так же торжественно.

– Наденьте головы на пики: двадцать перед моими воротами и двадцать перед воротами князя Ёси.

– А надпись, господин? – спросил капитан.

– Ёси-доно, что бы вы предложили?

После короткого молчания, понимая, что его подвергают очередному испытанию, Ёси сказал:

– Две надписи могли бы гласить: «Эти бандиты, ронины, были наказаны за преступления против императора. Да убоятся все неправедных поступков». Удовлетворит ли это вас?

– Да. А подпись? – Оба понимали, что этот вопрос очень важен и разрешить его трудно. Если бы Огама поставил только свою подпись, это подразумевало бы, что он является законным хозяином Дворцовых Врат; подпись одного Ёси означала бы, что Огама находится у него в подчинении, формально это было справедливо, но об этом не могло быть и речи. Печать бакуфу означала бы то же самое. Печать императорского двора явилась бы несвоевременным вмешательством в светские дела.

– Мне кажется, мы придаем этим глупцам слишком большое значение, – сказал Ёси, изображая крайнее презрение. Его глаза прищурились, когда поверх плеча Огамы он увидел, как из-за дальнего угла грязной, покрытой лужами улицы показались Басухиро и несколько стражников и бегом направились к ним. Он перевел взгляд на Огаму. – Почему просто не выставить их головы на пиках прямо здесь? Зачем оказывать им лишние почести, вешая табличку? Те, кто хотят знать, и так быстро все узнают и одумаются. Neh?

Огама остался доволен этим дипломатичным решением.

– Отлично. Я согласен. Давайте встретимся вечером и… – Он замолчал, увидев спешащего к ним Басухиро, запыхавшегося и покрытого потом. Он шагнул ему на встречу.

– Курьер из Симоносеки, господин, – доложил Басухиро, тяжело дыша.

Лицо Огамы превратилось в маску. Он принял свиток и подошел к одному из факелов. Все глаза устремились на него, когда он распечатал его – Басухиро вежливо держал над ним зонт.

Это было послание от военачальника, командовавшего проливом. Оно было написано весемь дней назад, курьеры день и ночь мчали его сюда как документ первоочередной важности:

Господин, вчера возвращающийся вражеский флот, состоявший из флагмана и семи других боевых кораблей, все пароходы, некоторые с угольными баржами на буксире, вошел в пролив. Следуя вашим распоряжениям не подвергать обстрелу боевые вражеские корабли без вашего письменного приказа, мы пропустили их. Мы могли бы потопить их все. Наши голландские советники подтверждают это.

Когда армада пошла, паровой фрегат под французским влагом высокомерно вернулся и стал выпускать один бортовой залп за другим по четырем батареям на восточном конце пролива, уничтожив их и их пушки, после чего удалился. Я вновь воздержался от ответного огня в соответствии с вашим приказом. В случае нападения в будущем, прошу вашего разрешения потопить атакующее судно.

Смерть всем гайдзинам, хотелось закричать Огаме. Он ослеп от гнева: весь флот был у него в руках, как Кацумата, и избежал его мести – как Кацумата. Хлопья вспенившейся слюны собрались в уголках рта.

– Подготовьте новые распоряжения: обстреливать и уничтожать любой и все боевые корабли противника.

Басухиро, все еще пытаясь отдышаться, произнес:

– Позвольте предложить на ваше рассмотрение, господин, фразу «если их будет больше четырех одновременно». Вы всегда хотели сохранять неожиданность.

Огама вытер рот и кивнул, сердце его заколотилось при мысли о том, сколько кораблей он мог бы сразу уничтожить. Дождь усилился, и тяжелые капли забарабанили по зонту. Позади Басухиро он увидел Ёси и других офицеров. Они ждали и наблюдали за ним. Мгновение он раздумывал, отнестись ли ему к Ёси как к врагу или как к союзнику, последствия возвращения флота, эта наглая выходка и собственное бессилие выводили его из себя, мешая сосредоточиться.

– Ёси-доно! – Он знаком подозвал его и вместе с Басухиро отошел еще дальше. – Прочтите это, пожалуйста.

Ёси быстро пробежал глазами послание. Несмотря на все самообладание, лицо его побледнело.

– Флот направляется вверх по Внутреннему морю к Осаке? Или они повернут на юг к Иокогаме.

– На юг или нет, следующие боевые корабли в моих водах будут разнесены в щепки! Басухиро, немедленно отправь людей в Осаку и…

– Подождите, Огама-доно, – быстро проговорил Ёси, стараясь выиграть время, чтобы все обдумать. – Басухиро, что вы посоветуете?

Маленький человечек тут же ответил:

– Господин, на данный момент исходите из того, что это Осака и нам необходимо, вместе, немедленно приготовиться к защите города. Я уже спешно выслал шпионов, чтобы как можно точнее определить, куда следует флот.

– Хорошо. – Огама дрожащей рукой вытер с лица дождевые капли. – Весь их флот в моем проливе… Я должен был бы находиться там.

– Для вас более важно охранять императора от его врагов, господин, – сказал Басухиро, – и ваш командующий был прав, что не открыл огонь по одному кораблю. Конечно же, это была уловка с целью разведать ваши силы. Он поступил правильно, не раскрыв им вашей обороны. Теперь западня готова, если вы пожелаете захлопнуть ее. Поскольку только один вражеский корабль вернулся, обстрелял несколько легких целей и торопливо удалился, я заключаю, что командующий их флотом был напуган, не был готов атаковать или высаживать войска, чтобы начать войну, которую мы выиграем.

– Да, выиграем. Хитрость? Я согласен. Ёси-доно, – решительно заговорил Огама, – нам необходимо покончить с этим и начать войну. Внезапное нападение на Иокогаму, высадятся они в Осаке или нет.

Ёси не смог сразу ответить, ему чуть не стало плохо от внезапно охватившей его тревоги, которую он постарался скрыть. Восемь военных кораблей? Это на четыре больше, чем их отправилось к Китаю, значит, гайдзины усилили свой флот. Зачем? Чтобы отомстить за сацумские убийства на Токайдо, но в особенности за обстрел Огамой их кораблей. И они поступят так же, как в Китае. Тот корабль гайдзинов был потоплен в тайваньском проливе, но они разорили побережье Китая в сотнях лиг от того места.

Что является для них самой легкой мишенью в Ниппоне? Эдо.

Может быть, Огама понял это, и его секретный план заключается в том, чтобы просто спровоцировать гайдзинов? Если бы я был предводителем гайдзинов, я бы уничтожил Эдо. Они не знают этого, но Эдо неотделим от нашего сёгуната. Если придет конец Эдо, придет конец и сёгунату Торанага, и тогда Земля Богов будет отдана на растерзание.

Следовательно, это будет предотвращено любой ценой.

Думай! Как загнать в бутылку гайдзинов, и Огаму, чей ответ состоит в том, чтобы положить под их меч наши головы – не свою.

– Я согласен с вашим мудрым советником, мы должны приготовиться оборонять Осаку, – начал он, чувствуя, как крутит желудок. Потом его тревога за безопасность Эдо выплеснулась наружу. – Направятся они в Осаку сейчас или позже, их военный флот вернулся. Если мы не будем очень осторожны, нам не избежать войны!

– Довольно мы осторожничали. – Огама наклонился ближе к нему. – Я говорю так: высадятся они в Осаке или нет, мы вскроем этот зловонный нарыв у себя на мошонке и уничтожим Иокогаму. Немедленно! Если вы откажетесь это делать, прошу прощения, я сделаю это сам.

Сноски

1

Ничего, и завтра никуда не денется. Но, мой бог, мадемуазель, какой же отвратительный запах (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Благодарю вас, мсье, вы очень любезны (фр.).

3

Дорогой (фр.).

4

Нити, изготовляемые из кишок мелкого рогатого скота для применения в хирургии. Рассасываются в тканях через несколько недель.

5

Мера сыпучих тел, равная 36,35 л.

6

В общем (фр.).

7

Что происходит? (фр.)

8

Все хорошо! (фр.)

9

Хорошо? У меня? Конечно… Почему вы спрашиваете? Что происходит? (фр.)

10

Откройте дверь, прошу вас, это я (фр.).

11

Прошу прощения… позвольте (фр.).

12

Роберт Клайв (1725–75) – британский генерал и государственный деятель в Индии.

13

Дорогой? (фр.)

14

Очень приятно с вами познакомиться (фр.).

15

Мсье тайпэн «Благородного Дома» (фр.).

16

Известный юмористический журнал, основанный в 1841 году.

17

Не так ли? (фр.)

18

Господи, отец небесный! (нем.)

19

Дерьмо (голл.).

20

Сухой ветер, дующий в Альпах.

21

Теперь – вперед! (фр.)

22

Не за что, старина (фр.).

23

За тебя! (фр.)

24

Последний удар, которым рыцарь в поединке добивал противника, чтобы избавить его от мучений (фр).

25

Японский музыкальный инструмент, напоминающий гитару, с очень длинным узким грифом и струнами, по которым ударяют пластинкой.

26

Английский пирог со свининой и анчоусным соусом, первоначально выпекавшийся в г. Мелтон Моубрей, графство Лестершир.

27

Кавалер ордена Бани 2-й степени.

28

Южный Вьетнам.

29

Я люблю тебя, милый… я люблю тебя… (фр.)

30

Набережная (порт.).

31

От англ. Bloody – кровавый, окровавшенный.

32

Во имя Отца и Святого Духа, отпускаю тебе грехи твои (лат.).

33

Сокращенное название Сан-Франциско.

34

Разумеется (фр.).

Content

Джеймс Клавелл
Гайдзин. Том 1

Предисловие автора

Книга первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Книга вторая

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Сноски