Дарья Кузнецова

Во имя Долга

Часть 1. Пленница

Мы не знали друг друга до этого лета,

Мы мотались по свету, земле и воде.

И совершенно случайно мы взяли билеты

На соседние кресла на большой высоте.

Сплин, «Моё сердце»

Рури-Рааш, пока известная как Евгения Горохова

— Привет, мышь! — возглас на пороге заставил меня вздрогнуть и вскинуться. — А что это ты делаешь в моём кабинете?

— Корреспонденцию принесли на подпись, — я изобразила вымученную виноватую улыбку. — Семён Дмитриевич, зачем вы так подкрадываетесь, у меня чуть сердце не остановилось!

— Я не подкрадываюсь, просто мышь — существо трусливое, — ухмыльнулся мужчина, плотоядно меня разглядывая и едва не облизываясь. Под этим взглядом я занервничала ещё сильнее.

— Ну, я пойду? — смущённо предложила я, с надеждой косясь на выход.

— Ну, пойди, — разрешил он и наконец-то перестал перегораживать плечами узкий проход, позволяя мне шмыгнуть наружу, к своему рабочему месту. Удалось даже исхитриться и проскользнуть, не касаясь его мундира.

Кто бы знал, как мне всё это надоело. Семь лет! И это не считая пяти лет подготовки; больше половины жизни. Изо дня в день, год за годом переступать через себя, прикидываться вот этой проклятой «мышью», общаться с этим… ничтожеством!

Но — ничего не попишешь, это важная и нужная работа, которую кто-то должен выполнять. В принципе, я уже давно привыкла, смирилась и, честно говоря, устроилась здесь довольно неплохо. А нюансы характера начальника — мелочи, от которых никто не застрахован. Да и не они портили мне сейчас настроение, заставляли дёргаться и нервничать.

Последние пару дней меня настойчиво преследовало ощущение пристального взгляда в спину. Своему чутью я привыкла доверять, и это означало только одно: пора уходить как можно скорее. Желательно сделать это сегодня же ночью, запросив эвакуацию в очередной сеанс связи, запланированный на четверть первого по станционному времени. Я уже и так неплохо попользовалась безалаберностью и ленью своего прямого начальника, пора и честь знать.

Этот самый начальник был одновременно моим проклятьем и самой большой удачей.

Какое отвращение он у меня вызывал, не передать словами. Как, ну как можно быть… таким? Я понимаю, на детях гениев природа отдыхает, но как у такого великолепного профессионала, как генерал Зуев, мог вырасти такой бездарный сын? Более того, я и в генерале разочаровалась: опуститься до того, чтобы хлопотать о тёплом местечке для этого кретина!

Семён Зуев был воплощением всего того, что я терпеть не могла в людях и в мужчинах в частности. Твердолобый, упрямый, безответственный, самоуверенный до тошноты, бабник, да ещё совершенно не способен держать язык на привязи. А как раздражали его потуги к остроумию, обычно сводившиеся к грубым вульгарным шуткам «ниже пояса»! И всё это только осложнялось великолепным экстерьером, добавлявшим мужчине гордости за себя, любимого.

При этом, что особенно злило, пах он именно сильным и опасным мужчиной; приятно пах, в общем. Но то были голые инстинкты, им не объяснишь, что помимо физической силы и уверенности в себе от самца требуются некоторые другие полезные качества. И этим самым инстинктам майор Зуев очень нравился, и это тоже раздражало, и тоже помогало в работе: дополняло портрет скромной блеклой девочки, смущающейся от каждого откровенного взгляда.

С профессиональной точки зрения от такого характера начальника я только выигрывала. Через его руки проходила уйма полезной и важной информации, к которым я имела свободный доступ. Но как можно быть таким ничтожеством, и рваться при этом на такое ответственное место?! Вот же… позор всего человечества! Скорее бы оказаться от него подальше.

Весь день я провела в тревоге. Она заметно сгущалась и заставляла меня то и дело нервно озираться и кусать ногти, хотя на первый взгляд ничто не предвещало проблем. Рабочий день шёл как обычно; Зуев куда-то звонил, что-то читал, с кем-то общался, слонялся по кабинету. В общем, изображал бурную деятельность. Потом куда-то убежал, даже не закрыв за собой дверь, и вернулся часа через два, с довольным видом обнимая Хелен, девочку из картотеки: глупенькую, но очень красивую блондинку с умопомрачительной фигурой. Бросил мне на стол корреспонденцию к отправке и, вдруг остановившись на пороге кабинета, обернулся, как будто что-то вспомнив.

— И вот ещё, после конца дня не уходи, у меня к тебе… дело будет, — многообещающе улыбнулся он.

— Какого характера? — осторожно уточнила я, стараясь не смотреть в сторону жеманно хихикающей особы, без всякого стеснения пытающейся залезть ладошкой в брюки мужчины.

— Профессионального, — улыбка стала довольно-ехидной: той самой, которая бесила меня больше всего. — У нас тут все дела профессионального характера, — мечтательно добавил мужчина, с удовольствием прижимая красотку к себе. — Меня на два часа ни для кого нет! — сообщил он и, втолкнув спутницу в помещение, закрыл за собой дверь, замкнув все контуры защиты.

Хелен выплыла из кабинета заместителя начальника станции часа через два с половиной, лучащаяся сытым довольством и распространяющая вокруг себя характерные запахи, не оставляющие сомнений в том, чем эти двое занимались за закрытыми дверями. Томная, немного помятая и взъерошенная, она вызвала у меня замешанное на зависти отвращение.

Завидовала я ей не из-за Зуева, а из-за вот этой спокойной сытости и вальяжности. Как хорошо — жить в своё удовольствие и именно так, как тебе того хочется. Я и начальнику своему в этой связи завидовала не меньше: у него было всё, и для этого не надо было прикладывать никаких усилий.

У них у всех это было. Хорошо жить, когда не приходится выживать.

Мрачные мысли копошились в сознании где-то глубоко, на дне, не оформленные в слова и тщательно прикрытые другими заботами. Не только говорить, но и громко думать опасно. Мало ли, кто что подслушает?

Где-то через полчаса после ухода Хелен из кабинета вышел его хозяин. Благодушный, лоснящийся, довольный, с совершенным телом и обаятельной улыбкой. Мозгов бы ему, ну хоть немного, и был бы достойный восхищения мужчина! Лучше бы он их от отца унаследовал, а не внешность…

— Ну что, мышь, пришёл твой час, — радостно ухмыльнулся он, присаживаясь на край моего стола в опасной близости от меня. Очень хотелось съязвить что-нибудь на тему переоценки способностей и неприятия мной объедков, но пришлось смущённо отодвинуться и пролепетать:

— О чём вы, Семён Дмитриевич?

— Говорил же, вечером ты мне понадобишься для важного дела, — всё с тем же довольным видом сообщил он. — Пойдём, пойдём, а то я тебя на руках понесу. Мне не трудно, но ты чего доброго ещё в обморок от стыда грохнешься; оно мне надо, тебя в порядок приводить? И мне не надо, и тебе не надо, поэтому пойдём по-хорошему.

— Куда? — робко поинтересовалась я, судорожно прибирая на столе и нервно оправляя форму.

— Трахаться! — радостно сообщил он и заржал. Стало совсем противно, но я поспешно смутилась и возмущённо выдохнула:

— Семён Дмитриевич, как вы…

— Шучу, охота мне с тобой нервы тратить, — скривился мужчина. — Говорю же, важное дело есть, мне потребуется твоя помощь в одном вопросе. Всё, закончила копошиться? Отлично, пойдём.

И мы двинулись по коридору. Я торопливо, едва поспевая, семенила за широким шагом высокого мужчины и чувствовала, как внутри поднимается какой-то неоформленный, но яростный протест против… всего на свете. Это было похоже на готовящийся взрыв, в который должно было вылиться копившееся двое суток напряжение. Протест против вальяжно-сытой Федерации, против надоевшей тусклой маски, против необходимости каждую секунду контролировать своё поведение, а в особенности — против моего нынешнего спутника.

Пять лет в его компании! Уму непостижимо, как я его ещё не придушила! Кажется, я уже не просто презирала его, а в полном смысле ненавидела; хотя поначалу даже испугалась, выяснив фамилию нового начальника. Наслышана я была про генерала Зуева, очень наслышана, и опасалась, что сын пошёл в отца, тем более, внешне они были очень похожи. Некоторое время держалась в стороне: проверяла, присматривалась, собирала информацию, и в итоге разочаровалась совершенно.

Майор в двадцать восемь — это, мягко говоря, стремительная карьера. Причины для повышений были невразумительные, да и послужной список исключительно на должностях замов и помощников добавлял подозрений. Складывалось впечатление, что начальники просто хотели избавиться от такого работника, не заработав при этом проблем, поэтому ловко подсовывали его с повышением в другие отделы. И, присмотревшись поближе, я очень хорошо их поняла. Ссориться с генералом — себе дороже, а работать с этим кошмаром ни одному нормальному специалисту не захочется.

У нас он удивительным образом задержался. Впрочем, чего удивительного? Начальник станции — бывший сослуживец Зуева-старшего, по слухам обязанный ему жизнью. Надо думать, папа попросил в счёт долга.

Сейчас, впрочем, личные качества майора волновали меня мало. Гораздо важнее было понять, куда именно он меня тащит. Неужели устал от своих многочисленных красоток, и решил попробовать чего-нибудь новенького в моём лице? Нет, вряд ли; не с его переборчивостью и богатством выбора, за ним едва не вся женская часть населения станции готова была бегать. С той же Хелен я ни в какое сравнение не шла.

Мучилась неизвестностью я недолго: мы спустились к стыковочным модулям и двинулись по одному из коридоров к располагающемуся там кораблю. При ближайшем рассмотрении это оказалась небольшая комфортабельная яхта. Единственное просторное помещение совмещало в себе рубку, кают-компанию, камбуз и, вероятно, спальню. Посередине — два больших мягких дивана, полукольцом охватывающих круглый столик, впереди на возвышении — пульты управления и два кресла. Вдоль одной стены — пищеблок, вдоль другой — какие-то шкафы и стеллажи.

— Давай, давай, шустрее ногами перебирай, — мужчина слегка подтолкнул меня в спину к креслам и, пока я устраивалась, уселся сам. — Видишь ли, я решил организовать себе отпуск, — жизнерадостно сообщил он, пробуждая яхту. Рычаги управления ткнулись ему в ладони, и перед нами на обзорном экране открылась чёрная бездна с искорками далёких звёзд. — А то работаешь-работаешь, а жизнь проходит мимо. А ты просто потом вернёшь яхту на место, чтобы она на Земле не маячила, угу? — мужчина бросил на меня весёлый взгляд.

И вот тут моё чутьё наконец-то взвыло: на Землю мне точно не было нужно, ни сейчас, ни потом. Да и… странное что-то мелькнуло во взгляде моего начальника, очень неожиданное и непривычное.

Тонкая отравленная игла впилась в шею мужчины прежде, чем я успела окончательно осмыслить своё положение.

— Ах ты, сучка! — не злой, а даже как будто восторженный возглас. Дальше было непонятное смазанное движение, вспышка боли в голове и темнота.

Семён Зуев.

Как же мне всё это надоело!

Никогда не думал, что безделье бывает столь утомительным. Впрочем, утомляло меня не столько безделье, сколько необходимость тратить уйму времени на абсолютно бесполезную деятельность.

Я поднялся с кресла, прошёлся от стола к стене и от стены к окну, разминая ноги. Потянулся, закинув руки за голову, разглядывая великолепный вид на галактику — с окраины и немного сверху. Потрясающее качество изображения: я же знаю, что кабинет находится посреди станции, со всех сторон — другие помещения, да и вид в окрестностях не столь восхитительный. Но полная иллюзия, что смотришь в окно, даже дух захватывает от вида этой звёздной круговерти.

Несколько секунд стоял, любовался и думал о постороннем. Например, о том, как давно не был на Земле. Семь лет, даже почти восемь. Последний раз когда варькин дориец на голову свалился, да. Младшего брата только на картинке видел. Дожил. Нет, точно, сейчас с этим делом закруглимся, и рвану: отгуляю всё, что накопилось за годы службы без перерывов и выходных, включая все премиальные и больничные.

С трудом разогнав приятные посторонние мысли, я решительно развернулся на месте и двинулся к выходу. Сегодня должен был прийти ответ на мою докладную записку о нецелесообразности дальнейшего участия моего отдела в операции под кодовым названием «Свинцовый щит», ради которой я последние пять лет безвылазно прозябал на этой станции. И, если генералитет согласится с моими выводами, мечты об отпуске вполне могут стать реальностью.

Да даже не об отпуске; лишь бы сменить место прописки! Надоела эта бесполезная суета; меня терзали некоторые неясные подозрения и мучили нереализованные желания. Хотелось чьей-нибудь крови и спать.

Начальство предсказуемо минут сорок трепало мне нервы нравоучениями и выговором. Старый параноик не доверял никаким защитным средствам, поэтому подчинённым оставалось только читать по глазам и догадываться по смыслу об истинных настроениях командира станции. Самое смешное, почти весь коллектив в совершенстве владел искусством толкования начальственной мимики.

Соотнеся профиль искривления полковничьих губ и уровень громкости нотаций с набором употреблённых ругательств (их было удивительно немного, и все — исключительно литературные), я сделал вывод, что операция действительно подходит к концу, о чём ему пришёл соответствующий приказ. Стало быть, там согласны, что мы выжали из всех двадцати четырёх объектов максимум возможного, и пора было передавать их в застенки смежного ведомства для дальнейшего дознания и экспериментов. Желательно, как можно скорее.

Я не имел ничего против оной поспешности, даже был ей рад, и очень желал разделить с кем-нибудь эту радость. Вариантов было два: отражение в зеркале и прекрасная во всех отношениях женщина. Разумеется, я предпочёл второе, и завернул по дороге в картотеку, к моей горячо любимой коллеге и даже почти напарнице.

Хэлен была настолько хороша, насколько вообще может быть хороша женщина. Красива, изящна, чувственна и нечеловечески умна. Была бы чуть глупее, я бы, наверное, женился; но Хэл ко всему прочему была слишком любвеобильна, чтобы ограничивать себя одним мужчиной, а я слишком консервативно воспитан, чтобы делить с кем-то жену.

Предупредив свою секретаршу (и, по совместительству, дежурную головную боль) о том, что вечером она мне понадобится, я заперся в своём кабинете под благовидным предлогом маленьких шалостей и удовлетворения низменных потребностей.

Выпустив стройное тело женщины из рук, прошествовал к своему месту и со стоном рухнул в кресло.

— Всё так плохо? — иронично поинтересовалась Хэлен, присаживаясь на подлокотник кресла и гладя меня по голове.

— Нет, всё отлично! — я расплылся в довольной улыбке. — Пора сдавать объект на опыты. Поразвлёкся сам — передай другому. Будь человеком, сделай мне кофе, а? Как ты умеешь, такой чтобы — ух! А я пока позвоню, обрадую смежников.

— Бедненький, — сочувственно улыбнулась красавица, слегка коснулась губами моих губ и отправилась к бару. — Папе привет передавай. Может, тебе в кофе чего покрепче плеснуть?

— Нельзя, — с сожалением отклонил я заманчивое предложение, настраивая рабочую болталку и лишний раз перепроверяя все системы шифрования и безопасности. — Работа. Ну, ничего, сейчас своих ребят обрадую, сдам зверушку, сдам отчёт, и смогу от этих глупостей отдохнуть. Чего и вам желаю!

— А я не устаю, — мне подарили солнечную улыбку, и жизнь стала легче. Действительно, что-то я раскис; Зуев, возьми себя в руки, не мальчишка уже, чай — четвёртый десяток пошёл. Пора звонить папе!

И я отправил вызов.

— Зуев слушает, — сообщил звонкий детский голос, и картинка вместо человеческого лица отобразила что-то мутное и невнятное, крайне возмутившее вестибулярный аппарат. Он у меня тренированный на всякие перегрузки, но жаловаться на жизнь ему это никогда не мешало.

— Мне бы Дмитрия Ивановича, — хмыкнул я.

— А по какому вопросу? — подозрительно уточнил тот же голос, и перед глазами поплыли и запрыгали пёстрые пятна.

— По важному! — злорадно сообщил я.

— Сейчас кто-то по заднице получит, — пригрозил отцовский голос, потом меня оглушил пронзительный и очень радостный детский визг, перед глазами опять поплыло. После чего появилось смутное белёсое пятно, быстро обретшее чёткость и отлично знакомые черты.

— Хорошо, что это всего лишь я. А представляешь, если бы кто-нибудь более важный возжелал тебя лицезреть? — ехидно поинтересовался я.

— Тоже мне, новость, — поморщился он. — Это чудовище крайне неравнодушно к моей болталке и проявляет недетскую фантазию по части способов её добычи. Хоть не снимай вовсе, а она мне на ухе в постоянном режиме надоедает. Он уже со всем министерством перезнакомился, а моего зама по голосу узнаёт. Один раз, гад, даже самому ответить умудрился. Хорошо, вежливый растёт, и мы только посмеялись… Ладно, я отвлёкся. Ты же не просто так поболтать по закрытому каналу, правда? Старина Гумберт до сих пор тихо меня ненавидит, и не желает самостоятельно делиться новостями?

— В некотором роде, — хмыкнул я. — Хотел сказать, что сегодня первую зверушку на опыты привезу, мы наигрались.

— Наконец-то! — ворчливо сообщил он. — А то это уже неприлично, я начинаю сомневаться, кто из нас контрразведка.

— Тебе от Хэл привет, сомневающийся. Мы с ней прекрасно сработались, не волнуйся, — не поддался я.

— Да я в курсе, — с насмешливой улыбкой кивнул отец. — Она тебя очень хвалила.

Я бросил весёлый взгляд в сторону женщины, художественно расставляющей на подносе чашечки, кофе и конфеты в вазочке. Она, почувствовав моё внимание, обернулась через плечо и заговорщически подмигнула.

— Но кроме шуток, ты готовь встречу по всем правилам. Я предчувствую проблемы, но поступлю как настоящий самонадеянный шалопай и рискну притащить её самостоятельно: рискованно, зато быстро. Привезу, кстати, вместе с подробным отчётом; генерал Мартинас очень хотел на квартальном совещании похвастаться, я для тебя с его согласия приготовил копию. Думаю, Хэл уже во всём отчиталась, но тут полностью оформленное, со всеми красивостями и положенной казуистикой, оценишь мои писательские таланты. Только сюрприз коллеге не порти, помалкивай. И я наконец-то сброшу эту тяжкую ношу со своих хрупких плеч, полностью сосредоточившись на всякой рутине. А то мне уже стыдно: пять лет так откровенно и бессовестно кормить наивных инопланетян дезой по всем каналам, это вообще-то ваша обязанность. Да и надоело уже корчить из себя идиота.

— Зачем тебе что-то корчить? Будь собой! — не мог не съехидничать он.

— Это-то я завсегда, но мне как минимум работать надо, а в рабочее время я вместо этого занят бездельем, и приходится работать сверхурочно. Хорошо, иногда можно в рабочее время вздремнуть для поддержания образа!

— Ладно, информацию принял, будем готовиться, — насмешливо оборвал он моё ворчание. — Только, во имя тёмной материи, не упусти, а то мы с Гумбертом помиримся исключительно для того, чтобы свернуть тебе шею. Ты точно уверен, что не проще подождать эскорта?

— Уверен. Всю компанию надо брать одновременно, чтобы никто не успел ни с кем связаться и доложить, я уже отдал приказ. Кроме того, у неё, по-моему, есть какое-то неучтённое последнее средство связи, и я не могу гарантировать, что она не подаст сигнал тревоги. Ещё не хватало упустить кого-то из шайки или раньше времени поставить на уши их руководство! Нет, я лучше немного рискну. К тому же, неужели ты думаешь, что эта девочка может мне всерьёз навредить? — укоризненно протянул я.

— Девочки — они такие, от них чего угодно можно ожидать, — философски хмыкнул генерал.

— Ну, я подготовился по максимуму, а, чисто теоретически, она ведь и группу сопровождения может вокруг пальца обвести, верно? — насмешливо фыркнул я. — Кроме того, у меня есть чёткое распоряжение сдать зверушек как можно скорее и передать дела смежникам, то есть — Хэл и тебе в её лице. Дела передал, она уже давно потирает лапки и рвётся в бой, все коды и шифры у неё, а что сливать дальше, и стоит ли вообще что-то сливать, — это тем более ваша забота. А я зверушку привезу и нагряну домой, в гости.

— Приезжай, — улыбнулся он. — Мать будет рада, на мелкого посмотришь, на Володьку. Ты с ним не связывался?

— С ним у меня закрытого канала связи нет, — развёл руками я.

— Жалко. Он оказался удивительно хозяйственным парнем; думаю, ты оценишь юмор ситуации. Ладно, опять я отвлёкся, — он поморщился. — В общем, я в тебя верю, но всё-таки — будь осторожнее, не нравится мне это твоё шапкозакидательское настроение. Ощущение, что не с тобой разговариваю, а с Варькой, — отец недовольно качнул головой.

— Понял, осознал и морально подготовился, — отмахнулся я. — Если что — служу Земле и всё такое. Хоронить с почестями, сестру для разнообразия одеть в мини-юбку. Мне-то будет пофиг, а так хоть муж порадуется.

— Семён, всё-таки, ты — дебил, — вздохнул отец и на этой позитивной ноте отключился.

— Вот всегда так. То «очень хвалили», а то сразу «дебил», — проворчал я, отключая болталку.

— А не надо говорить родителям о собственной смерти, когда она действительно вероятна, — отозвалась Хэлен.

— И ты туда же!

— Да. Ты просто не знаешь, как он над вами всеми трясётся.

— Ну, ещё лечить меня начни, — скривился я. — Откуда такие познания в психологии любимого учителя?

— Вижу, — просто пожала плечами женщина, устраивая поднос на столе и опять усаживаясь ко мне на подлокотник. — Я за ним много наблюдала, даже когда-то, в годы учёбы, хотела соблазнить.

— И как успехи? — озадаченно уточнил я. Какой интересный, однако, факт генеральской биографии прошёл мимо меня.

— Не стала даже пытаться, — рассмеялась Хэл. — Во-первых, надо трезво оценивать свои силы, и у меня вряд ли получилось бы. А, во-вторых, если бы получилось, было бы очень грустно. Верных людей вообще очень немного, а верные красивые мужики — это вид из Красной Книги. Опять же, я нашла гораздо более интересный образец. Тебя, — мурлыкнула она, стекая ко мне на колени.

— Я, конечно, падок на лесть, но это было уж слишком грубо и неискренне, — я засмеялся и потянулся за кофе. Красавица с улыбкой качнула головой и прильнула к моему плечу, рисуя пальчиком какие-то узоры на борту кителя.

— Ты предвзят, — с мягким укором проговорила она. — Я видела много разных мужчин, и ты — один из интереснейших экземпляров. Если бы я так тебя не боялась, может, попробовала бы на себе женить. Но ты гораздо опасней, чем наш Ди; он в первую очередь боевой офицер, и только потом — разведка. А ты такой с самого начала, у тебя гибче мораль, ты циничней и гораздо жёстче. Например, я могу тебе точно сказать, что Ди морально не способен пытать своими руками; может, только если уж в совсем безвыходной ситуации. А если разложить сейчас перед тобой, к примеру, ту зверушку, рука не дрогнет.

— Я бы лучше одну разговорчивую философичку-теоретика разложил пару раз, — насмешливо фыркнул я.

— Но? — аккуратно подведённая бровь выгнулась изящной вопросительной дугой.

— Но сначала — работа, — с сожалением признал, отставляя пустую чашку. — Давай-ка мы с тобой прикинем, что я забыл, и какие формальности и предосторожности нужно соблюсти при транспортировке, и действительно ли я тебе всё передал, — предложил я, и мы погрузились в работу.

Мне, наверное, действительно не стоило рисковать и отвозить объект самостоятельно, да ещё в одиночестве. Но станция эта относилась к подразделению связистов, и здесь было слишком мало обученных бойцов, чтобы срывать кого-то из них с боевого дежурства. Да и подходящих кораблей в наличии не имелось, одна только реквизированная у контрабандистов лет десять назад прогулочная яхта, боевые истребители прикрытия (которые никто бы мне не отдал) да несколько транспортов на случай экстренной эвакуации. А ждать неделю, пока прибудет эскорт, не хотелось. К тому же, сегодня моя зверушка уж очень заметно нервничала; как бы в бега не подалась.

Впрочем, работа работой, а про поддержание легенды забывать было нельзя. Так что, обсудив всё самое важное и насущное, мы с энтузиазмом перешли к приятному.

Всё-таки, очень разнообразная у нас работа. Какая ещё служба может не то что допускать, — требовать неуставных взаимоотношений с роскошной женщиной прямо в рабочее время, в рабочем кабинете и, будем откровенны, на рабочем столе!

Правда, одна такая профессия вспомнилась очень быстро, её ещё «древнейшей» часто называют. И почему-то подобная аналогия не добавила трудового энтузиазма.

Получив порцию низменного удовольствия, мы с Хэл спокойно помогли друг другу привести себя в порядок, в четыре руки навели чистоту на рабочей плоскости письменного стола и распрощались если не навсегда, то, по меньшей мере, очень надолго. Я присел в кресло, чтобы отдать последние распоряжения и пролистать напоследок кое-какие документы (дело окончено, и куда меня дальше переведут — чёрт его знает!), но работа не ладилась, а настроение вообще лежало на нулевой отметке.

Чёрные гоблины бы пожрали эту слишком умную блондинку с её теоретическими выкладками! Когда один из лучших агентов федеральной контрразведки ласково называет тебя беспринципной циничной сволочью, это повод задуматься над смыслом жизни и заняться переоценкой ценностей. Только, чёрт побери, некогда, потому что работать надо!

Ладно, перефразируя древнее изречение, будет отпуск — будут мысли.

Увесистым моральным пинком выгнав себя из кресла, я в очередной раз всё проверил и двинулся к выходу, на ходу поправляя китель. Из личных вещей у меня на станции была только болталка да наградной бластер в кобуре (личные вещи при нашей службе — непозволительная роскошь), из одежды — форма, которую всё равно предстояло при переводе поменять. В общем, всё своё ношу с собой, и к выходу готов в любой момент времени. Особый отдел, ничего не попишешь.

Таких, как мой, отделов было во ФРУ (федеральное разведывательное управление) несколько, но сколько именно — я не имел ни малейшего представления. Группа людей, связанных общим делом и единым руководством, которые видели друг друга пару раз в жизни. Мы кочуем по всему ФРУ и за его пределами с места на место, создавая себе удобную биографию, и пытаемся совмещать этот процесс сразу с несколькими основными и десятком второстепенных дел.

Объект операции «Свинцовый щит», носивший в миру имя Евгении Гороховой, встретил меня в приёмной в привычной роли секретаря хорошо знакомым непризяненно-недовольным взглядом.

Внешность у Гороховой была… удобной. Евгения принадлежала к типу женщин, которые при правильности черт и наличии неплохой фигуры могут казаться совершенно тусклыми, невнятными и не привлекать никакого внимания. Чем она старательно и занималась всё время нашего знакомства. Получалось, честно говоря, плохо.

Смешно сказать, я чувствовал определённую неловкость при общении с этим наивным созданием. Мне даже было почти стыдно, как будто я… ну, не знаю, объедал сироту, лишая последнего куска хлеба. Наверное, по этой причине я с ней и нянчился, и не позволял себе вольностей, и даже почти не издевался над бедолагой. Не знаю, как боролись с этим мои сотрудники, пасшие остальных зверушек. Но никто не жаловался, — значит, справлялись.

Играющие в разведчиков детишки, вот кем они были для нас. Они отставали от нас по уровню технического развития не на годы — на десятилетия, и всё равно пытались у нас шпионить. Да чёрт бы с ней, с техникой; беда была в катастрофически недостаточной психологической подготовке!

Вот, пожалуйста, ярчайший наглядный пример. Ладно, выбрала она линию поведения скромной стыдливой девочки. Другой вопрос, что в данной ситуации это было не очень уместно; ну да чёрный гоблин с ней, её готовили под другого начальника, и к моему предшественнику она с таким характером вполне вписывалась. Но зачем так яростно сверкать глазами? Даже если ты думаешь, что перед тобой недалёкий бабник, надо держать образ до конца. Даже когда рядом никого нет, даже когда ты одна дома, нужно думать на языке противника и жить жизнью избранного персонажа. Это такие прописные истины, им несколько веков уже! Основы основ! Вот как, не зная даже этого, можно с нами бодаться? Хоть бы в образовательных целях посмотрели пару шпионских детективов!

Девочка Женечка (не знаю уж, как там её зовут на самом деле, ну да смежники выяснят) своим поведением на фоне происходящего вокруг неё напоминала невозмутимый и неприступный каменный утёс посреди океана. Где-то там, у подножия и в заоблачных высях, кипит жизнь, на голове гнездятся чайки, волны одна за одной разбиваются о прибрежные рифы, а он стоит как стоял, безучастный ко всему.

Я устал вычищать из всех щелей кабинета и собственной спальни шпионскую пыль Иллурской империи, вместе со своим отделом и с поддержкой смежников успел накрыть четыре террористические организации, одну пиратскую базу, нарыл уйму всяких интересностей на тот же Иллур, завербовал трёх ценных агентов, — и это только за последний неполный год! А девочка Женечка сидела в приёмной и лично за мной шпионила. Пять лет терпеливо наблюдала, как я вдохновенно бью баклуши; мне самому надоело недели через две, через месяц начало бесить, а эта ничего, сидит. И ведь совершенно не смущает её тот факт, что на этой службе секретарей, как правило, не бывает, в лучшем случае — личные адъютанты у старших офицеров!

Нет, я понимал, что они к нам полезли не от хорошей жизни. Мир обитания этих забавных ребят представлял собой довольно удручающее зрелище. Мало того, что ресурсами их природа изначально обделила, так ещё и радиационный фон на поверхности такой, что мы решили не посылать туда полевых агентов: деактиваторы деактиваторами, но для здоровья это не полезно, а жертвовать ценными кадрами ради одной загибающейся отсталой планеты в единственной звёздной системе не хотелось. В итоге ограничились для наблюдения зондами да позаимствовали пару образцов на опыты.

Но жалость жалостью, а правила игры они установили сами. У нас никто не просил помощи, с нами не пытались установить контакт, сразу начали активно внедряться и пытаться воровать информацию. Первый раз у них это даже получилось. Вот только не получилось сделать всё аккуратно, не оставляя следов, и вышли на них в итоге очень быстро. Интересовались ребята по большей части генными и биотехнологиями, а также противорадиационной безопасностью. Но и всем прочим не брезговали; например, без зазрения совести спёрли несколько наших гражданских кораблей, судьба которых была печальна, ибо выживших не осталось. Ну и кто, спрашивается, был виноват, кроме них самих, что мы тоже не спешили играть в благородство?

Несмотря на то, что мы прожили бок о бок целых пять лет, судьба зверушки интересовала меня мало. Решат утилизировать — ей же лучше, будет меньше мучиться. Все эмоции, которые она у меня вызывала, сводились к несколько брезгливой жалости и желанию поскорее избавиться от этого дурацкого назначения.

Зверушками они, кстати, стали с подачи одного любителя классической литературы, участвовавшего в вычислении тех самых воришек, пробравшийся в НИИ «Генетики» на Тридаре. Было там что-то в какой-то старой сказке про «родила царица в ночь не то крысу, не то…» В общем, не помню, что за проблемы были у той царицы, но «неведомая зверушка» точно была оттуда.

Прозвище оказалось очень метким и в чём-то символичным, потому что в их геноме тот самый обворованный НИИ до сих пор разбирался, и никак не мог толком разобраться.

Стараясь делать это незаметно, зверушка всю дорогу очень нервно и напряжённо косилась на меня. Я всё ждал, когда же она, наконец, сотворит свою запланированную глупость, — и, к своему стыду, пропустил этот момент. Что я — даже автоматика не успела среагировать на стремительное движение инопланетной шпионки!

Но это были мелочи: перед тем, как начались судороги, я всё-таки успел её вырубить, да и автоматика в итоге сделала своё дело. Хуже было то, что я перед этим элементарно не успел пристегнуться. Меня швырнуло на пульт, и что я там на нём умудрился нажать, пока меня трясло и колотило, и пока я не свалился на пол, стадо чёрных гоблинов бы не разобралось.

Очнулся в состоянии чуть менее паскудном, чем «прощай, белый свет», и ключевое слово здесь было «чуть».

Мою юность вполне можно было назвать бурной, но до такого, чтобы просыпаться в луже собственной блевотины, не доходило ни разу. Кроме того, тело сковывала чудовищная слабость, голова кружилась, бил мелкий ледяной озноб, на коже выступил противный липкий пот, горло нещадно саднило, в глаза будто песку насыпали. Огоньки на панели управления тревожно мерцали, раздавалось пронзительное нервное попискивание, на обзорных экранах царила непроглядная тьма; но мне сейчас было немного не до них. Жив — и ладно, остальное приложится.

Зверушка по-прежнему сидела в том же кресле, в котором я её оставил. Дыхание было ровно-сонное, на скуле наливался внушительный кровоподтёк от моего удара. Превозмогая тошнотворную слабость, я первым делом доволок буйную инопланетянку до дивана, тщательно обыскал на случай наличия разнообразных сюрпризов вроде тех же отравленных игл (все находки были безжалостно спущены в утилизатор), и без малейших сожалений крепко скрутил по рукам и ногам своим и её ремнями. После чего, пару секунд подумав, на всякий случай вкатил вдобавок к выданному автоматикой снотворному дозу парализатора. Один раз уже облажался, на десяток-другой ближайших лет хватит.

Очень хотелось оттянуть момент выяснения нашего положения в пространстве: я чувствовал, что двигатель не работает, и этого было более чем достаточно для понимания плачевности ситуации. Так что, немного отложив подробную диагностику, я для начала занялся наведением чистоты. Запустил робота-уборщика, швырнул совершенно испорченный и местами порванный китель сразу в утилизатор. Рубашка была в менее удручающем состоянии, и её я уволок в душ, где тщательно прополоскал вместе с собой.

Вот они, последствия экономии; в яхте не была предусмотрена очистительная система для одежды. Да оно и понятно, не рассчитано было это крошечное судно на сколько-нибудь длительное проживание. Две недели круиза до какого-нибудь живописного курорта — максимум, на что она способна.

Более-менее приведя себя в порядок, я распотрошил аптечку, подбодрил организм парой необходимых в моём случае веществ. Дольше оттягивать неприятное было уже стыдно, и я отправился выяснять, что случилось с кораблём и чем именно нам это грозит.

Новостей оказалось немного, и все они отлично отвечали моим неприятным предчувствиям. Двигатель сдох, навигация сдохла, вместе с ними — кое-что из электроники.

Вот ведь, засада; как сердце чувствовало, что это всё плохо закончится! Повод согласиться с прощальным диагнозом отца: действительно, дебил. Сам предчувствовал, и сам же вляпался.

Рури-Рааш, пока известная как Евгения Горохова

Первыми впечатлениями по пробуждении была острая боль в голове и отвратительный тошнотворный запах, от которого хотелось плеваться и фыркать. Кроме того, во рту царила страшная сухость с мерзким горьким привкусом. Морщась и превозмогая пульсирующую боль, я попыталась зарыться лицом в мягкое нечто, на котором лежала, чтобы избавиться хотя бы от запаха.

— А, проснулась, — раздался смутно знакомый хриплый голос.

С трудом разлепив глаза, я наконец-то окончательно очнулась и сориентировалась в пространстве. Обнаруженное положение вещей не порадовало. Я лежала на боку на одном из диванов в центре единственного помещения яхты. Рук и ног не чувствовала, но, кажется, они всё-таки присутствовали на положенных местах. Насколько я мола судить, руки были связаны за спиной, а ноги — крепко спутаны между собой.

А на противоположном диване обнаружился тот, кто по всем законам природы должен был быть мёртв.

Выглядел Зуев не лучшим образом, но, совершенно определённо, он был жив. Бледный, под лихорадочно блестящими глазами — тени; на лице, плечах и груди несколько кровоподтёков; волосы явно мокрые, редкие капельки воды виднелись и на обнажённом торсе мужчины. Без формы мой… бывший начальник выглядел ещё внушительней и эффектней, чем в ней. Серый китель придавал фигуре квадратной массивности, а так было видно гармоничную мускулатуру: широкие плечи, развитая грудная клетка, узкая талия, сильные руки. И ничего лишнего; фигура не силача, но атлета.

На столе между нами высилась кучка непонятных распечатанных коробок и упаковок, а в пальцах мужчины дымилась сигарета; именно она источала тот самый мерзкий запах, заставивший меня проснуться.

— Видишь, до чего человека довела? Курю! Один раз в жизни попробовал, это второй, — хмыкнул он, разглядывая меня со спокойным интересом. Голос Зуева звучал хрипло, надтреснуто, — совсем не так, как обычно. Кажется, он элементарно сорвал горло, и я искренне надеялась, что ему больно.

— Почему ты жив? — слова с трудом протолкнулись через пересохшее горло, и меня забил мучительный, до тошноты, сухой кашель. — Пить, — шёпотом попросила я, впрочем, не рассчитывая на сочувствие.

— Перебьёшься, — рассмеялся мужчина противным хрипловатым каркающим смехом, подтверждая справедливость моих расчётов. — А жив я, потому что ты дура, — совершенно спокойно, даже без злорадства припечатал он. — Яд — это даже не прошлый, а позапрошлый век, им разве что нейтрализовать на время можно. Ну, и в разборках с близкими родственниками или мелкими врагами он тоже может помочь, но никак не в профессиональной деятельности, — он развёл руками, охватывая широким жестом всю рубку и дополнительно разгоняя по помещению мерзкий вонючий дым. Я снова закашлялась, а выражение лица мужчины сменилось со спокойного интереса на странное брезгливое сочувствие. — Да, мне тоже запах не нравится, — поморщился землянин. — Видишь ли, зверушка, вот здесь, — он постучал себя пальцем по виску. — Есть одно крохотное хитрое приспособление, регулирующее процесс выведения из организма любых токсинов посредством разнообразных химических реакций. И оно же даёт сигнал в мозг, и мозг совершенно точно знает, каких веществ ему сейчас не хватает для выведения лишнего. Мне с твоей подачи чертовски не хватает никотина, а его в аптечке, к сожалению, не оказалось. Хорошо, что кто-то спрятал в ней эту несчастную полупустую пачку сигарет; видишь, даже от вредных привычек иногда бывает польза.

Я опять закашлялась. Он некоторое время с интересом меня разглядывал, после чего поднялся, ушёл куда-то за пределы моего поля зрения и вернулся с бутылкой воды в руках. Приподняв мою голову одной рукой, второй приложил ёмкость с желанной влагой к моим губам. Дым от зажатой в пальцах этой самой руки сигареты резал глаза, но сейчас мне было не до него. Я кашляла, захлёбывалась, но всё равно жадно пила, пытаясь проглотить мерзкую горечь. Когда я протестующе замычала, Зуев отнял от моих губ бутылку, но остался сидеть рядом на корточках, вновь разглядывая с тем же нехарактерным для него отстранённым любопытством.

— Как ты успел меня вырубить? — спросила я.

— Поздно я тебя вырубил, считай — провалился с жутким грохотом, — недовольно фыркнул он. — Так и знал, что что-нибудь подобное выкинешь, но не ожидал, что автоматика сработает так поздно. Надо было сразу тебя отключить, проблем было бы меньше, а я, дурак, недооценил. Вот что мечты об отпуске с людьми делают, — иронично усмехнулся он.

— Сволочь, — пробормотала я, разглядывая мужчину. Правда, и сама не очень понимала, за что я его ругаю. Наверное, за то, что оказался таким быстрым и таким живучим.

— Это потому, что не дал себя убить? — рассмеялся он всё тем же неприятным смехом. Надо признать, его собственный смех, так раздражавший меня прежде, по сравнению с этими звуками был настоящей музыкой. — Могу тебя утешить, процесс детоксикации организма сложно назвать приятным. Ты доставила мне множество неприятных мгновений, и за это здорово задолжала. Впрочем, мы вполне можем договориться о компенсации… полюбовно, — усмехнулся он, проводя по моей щеке тыльной стороной ладони, которой несколько секунд назад поддерживал мою голову. Потом ниже, по шее, через вырез почему-то полурасстёгнутой блузки на грудь; по-хозяйски спокойно, уверенно. Увы, тело на эти прикосновения отвечало очень искренне: инстинкты у нас сильны несмотря ни на что, и они по-прежнему считали сидящего сейчас рядом со мной человека очень подходящим партнёром.

Самое обидное, я ведь видела: никакой угрозы не было, он явно не собирался заходить дальше вот этой небольшой провокации. Может быть, даже физически не был на это способен в нынешнем своём состоянии. Он откровенно издевался, пользуясь моим бессилием и невозможностью сопротивления, эта насмешка читалась в его взгляде и в лёгкой ехидной ухмылке. Но локоть мужчины так заманчиво маячил у меня прямо перед носом, что я не сумела удержаться и вцепилась в него довольно острыми зубами. Изо всех сил, мстя за собственное бессилие и не задумываясь ни о чём.

Рот наполнила солёная человеческая кровь с металлическим привкусом, и мужчина с шипением вырвал у меня конечность, заработав тем самым в добавок к дыркам несколько рваных порезов. За свою несдержанность я тут же поплатилась: ответный удар, кажется, был больше рефлекторным действием, чем сознательным, но от этого было не легче. Короткий, без замаха, той же тыльной стороной ладони, он оказался неожиданно сильным. Зубы клацнули, чудом не оставив меня без языка, голова мотнулась; губы, щёку и подбородок обдало болью. В ответ на это движение очнулась и поутихшая было боль где-то внутри головы, в районе левого виска. Я машинально облизала разбитую губу, пытаясь остановить кровь, и на мгновение прикрыла глаза, мечтая тем самым хоть немного унять боль.

Окинув взглядом пострадавшую конечность, Зуев повёл себя совсем не так, как можно было ожидать. Не стал ругаться, не отвесил мне ещё пару уже вполне сознательных затрещин, не начал поспешно останавливать сочащуюся тонкими ручейками кровь. Иронично, немного сочувственно усмехнулся, вцепился пальцами пострадавшей руки мне в волосы, фиксируя голову, и приблизил лицо к моему.

— Предупреждаю первый и последний раз, зверушка, — тихо, беззлобно и даже почти ласково проговорил он, пристально глядя мне в глаза. — Ты жива ровно до тех пор, пока мне не лень с тобой возиться. А мне не лень с тобой возиться, пока ты не доставляешь проблем. Ещё раз выкинешь что-нибудь в таком духе, и я вырву тебе зубы по одному. Ты всё поняла?

Никакой угрозы, никакой обиды или злости, которые на его месте испытывала бы, к примеру, я сама. Холодное спокойствие и пристальный взгляд, в котором я читала свой приговор.

Мне вдруг стало невыразимо жутко под этим взглядом; так, как не бывало, кажется, никогда прежде. Причём не столько от обещания расправы, — в конце концов, к смерти или боли я была вполне готова, это тоже было частью моей работы, — сколько от резкой и очень неожиданной метаморфозы, в результате которой бестолковый бабник вдруг превратился в опасного безжалостного хищника. Сложно спокойно реагировать, когда человек, который на протяжении нескольких лет казался простым, понятным и совершенно неопасным, за считанные мгновения превращается… вот в это.

Я торопливо мелко закивала, насколько позволяла рука мужчины, потому что язык от страха онемел.

Кажется, я начала скучать по прежнему Семёну Дмитриевичу Зуеву. Будь проклят тот миг, когда я сожалела об отсутствии у него мозгов! Совести, чуткости и такта надо было просить.

Вся произошедшая сцена, начиная с оплеухи и заканчивая вот этой короткой угрозой, меня странным образом отрезвила и успокоила, уняв эмоции. Симпатии к Зуеву не прибавилось, зато парадоксальным образом проклюнулось искреннее уважение, и почему-то поутихла обида. Может, я всё это укусом выплеснула?

— Вот и умница, — коротко кивнул он, пружинисто поднимаясь на ноги. Снова оглядел свою руку, машинально облизал костяшки пальцев: кажется, тоже рассадил о мой зуб. Растерянно замер, поморщившись, лизнул опять. — У тебя что, кровь сладкая? — растерянно хмыкнул он. — Странно, наши клялись и божились, что химсостав почти такой же.

— Сладкая? — переспросила я, приподняв голову и пытаясь выровнять перед глазами горизонт, чтобы нормально посмотреть на мужчину.

— Ну, да, — он пожал плечами. — Слегка, как берёзовый сок.

Я смутно представляла, что такое берёзовый сок и как можно сделать сок из дерева, но этот вопрос сейчас был последним, что меня волновало.

— Ой, дура-а, — протянула я, со стоном уронив голову на диван. Надо же было так вляпаться! Кто меня дёрнул вцепиться в этот его локоть, не задумываясь о последствиях? Проклятые инстинкты!

— То есть, это ненормально? — уточнил Зуев.

— Нормально, — поморщившись, отмахнулась я.

— Женя, или как тебя там на самом деле зовут, у тебя память короткая, или мне всё-таки сломать тебе пару пальцев для освежения? — мрачно поинтересовался он. — Что с твоей кровью, и почему это плохо. Если тебя это утешит, я в курсе, что ты не человек.

— Вторая фаза обмена жидкостями тела, — мрачно пояснила я. — Это выделяется специфический фермент, готовящий организм к перестройке. Первая фаза — пот или слюна, на ней происходит сканирование генной структуры партнёра по обмену. Второй фазой обычно является сексуальный контакт, третьей — обмен кровью, но вполне возможна и обратная ситуация. Вообще, все три фазы могут меняться местами, последовательность непринципиальна.

— И что получается в результате? — полюбопытствовал он, присаживаясь на край стола.

— Настройка… Можно, я сяду? Неудобно разговаривать, лёжа на боку, — попросила я. Он молча поднял меня в нужную позу, после чего, вопросительно косясь, принялся за обработку укуса. — Спасибо. После обмена жидкостями тела происходит настройка геномов партнёров друг на друга для достижения совместимости и обеспечения возможности заведения потомства. Учитывая, что твой геном абсолютно стабилен, изменения будут происходить только с моим. На первой фазе происходит только первичный анализ, на второй — предварительная настройка и восстановление собственного изначального генетического кода, с откатом сознательно внесённых изменений, на третьей — окончательная перестройка.

— Погоди, — он насмешливо хмыкнул. — Я правильно понял, что если я тебя сейчас изнасилую, ты станешь человеком?

— Ну… с некоторыми оговорками, наверное, да. И я понятия не имею, как это отразится на мне, потому что… не имею понятия! — обречённо выдохнула я.

Я действительно не знала, что будет с организмом, если он мутирует в стабильную структуру вроде человеческого тела.

— Я хренею с вашей физиологии, — заявил землянин, качнув головой, и залил пластырем из баллончика рану на локте. Потом, окинув меня взглядом, взял какую-то не то салфетку с резким стерильным запахом, присел рядом и пальцами цепко ухватил мой подбородок, чуть поворачивая голову.

— Что ты делаешь? — напряжённо уточнила я.

Очень мне не понравились его слова про «изнасилую». У нас очень редко мужчины совершали подобные действия: обмен жидкостями тела — довольно ответственное решение, и доставляет массу неприятностей обоим партнёрам, а предотвратить его при таком контакте практически невозможно. Совершить подобное мог только полный псих; чего нельзя сказать о людях, у которых это преступление являлось довольно распространённым. И в настоящий момент от Зуева я могла ждать чего угодно вплоть до этого.

— Кровь останавливаю, — лаконично пояснил он. — Да не дёргайся ты так, не трону я тебя, больно надо. Я, знаешь ли, предпочитаю в постели женщин, которым моя компания доставляет удовольствие. Это гораздо сильнее тешит моё самолюбие и поднимает самооценку, чем причинение боли извивающейся и вопящей особе, — ухмыльнулся мужчина.

— Ты шутишь, или действительно есть опыт для сравнения? — уточнила я. Он одарил меня долгим и странным тяжёлым взглядом и вновь усмехнулся, только на этот раз как-то очень недобро.

— Ты точно уверена, что хочешь знать ответ на этот вопрос? Вот и умница, — кивнул Зуев, когда я медленно отрицательно качнула головой. Действительно, зачем мне знать, сколько крови и грязи на руках этого типа? Что они есть — я сейчас уже совершенно не сомневалась. Так разве мне станет легче, если я узнаю точную цифру? — Один весьма неоднозначный персонаж нашей истории сказал популярную фразу, ставшую в итоге почти хрестоматийной; правда, там не совсем про разведку, но про структуру довольно близкую, — задумчиво проговорил Зуев, продолжая аккуратными едва ощутимыми прикосновениями стирать кровь с моей шеи и подбородка. — Так вот, у разведчика должна быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки. Последнее утверждение всегда казалось мне сомнительным; не для белых перчаток наша служба. Или ты не согласна?

— Я о подобном никогда не задумывалась, — немного нервно огрызнулась я. Закончив с обтираниями, майор намазал мне висок, скулу и подбородок какой-то прозрачной желтоватой мазью со слабым непонятным запахом. — Ты странно себя ведёшь; оказываешь вот первую помощь. Может, ты меня ещё и развяжешь? — уточнила я.

— Может, и развяжу; зависит от твоего поведения, — хмыкнул мужчина. — Всё равно тебе бежать некуда. Это вас так от радиации вашей что ли раскорячило? — резко сменил тему он, и я не сразу сообразила, о чём речь.

— Изначально — да, но это был не эволюционный процесс, а рукотворный, когда начались многочисленные случайные мутации и вместе с ними поехала рождаемость. Мы пытались выжить, — пояснила я. И только тут, наконец, осознала все его слова и вытаращилась на собеседника с испугом. Кажется, вырубивший меня удар здорово повредил мозги, раз они стали так медленно соображать… — Откуда ты знаешь про радиацию? И про то, что я не человек?

Он презрительно фыркнул в ответ, вновь присаживаясь напротив меня на край стола.

— Велика тайна. Я про вас вообще много знаю; хотя вот про эту настройку генома не слышал, но это не моя сфера деятельности.

— И… давно? — с замиранием сердца уточнила я. Зуев изобразил свою самую мерзкую глумливую усмешку и ответил, окончательно меня добивая.

— Что ты засланка, знал с самого начала, остальное выяснилось в процессе. Так что поздравляю, всё это время ты самозабвенно и увлечённо работала на нас. Не только последние пять лет, но с момента своего внедрения.

— Что значит — работала на вас?

— То и значит. Исправно и очень аккуратно отправляла своим то, что мы желали им слить, искренне веря, что это героически добытая тобой у безалаберного майора стратегически важная информация. И ты, и все твои двадцать три товарища после той первой операции в НИИ «Геном» находятся под нашей неусыпной опекой. Те, что пасутся в разных научных учреждениях — на своих местах, а ты очень удачно внедрилась на один из секретных объектов нашего родного ФРУ, и моё начальство решило, что тебя я должен опекать лично. Как думаешь, твоё командование там, дома, поверит, что дезу ты им сливала ненамеренно? — насмешливо уточнил он.

— Это… предательство, — шёпотом выдохнула я, пытаясь махом задавить поднявшиеся во мне эмоции, чтобы не захлебнуться в позорной истерике.

— Вообще, это по принятой терминологии называется «оперативная игра», — пожал плечами он. — Хотя лично мне больше нравится красивое слово на одном из старых земных языков — «функшпиль», «радиоигра». Тоже, в общем, древний и полезный приём, что называется — классика. А есть более поздний — «оперативный визит», или «игра в куклы» по аналогии. Это когда противник, эвакуируя своего агента, получает даже не перевербованного оперативника, а нашего человечка, очень качественно под него замаскированного и имеющего его слепок памяти. Что-то выражение лица у тебя стало кислое. Не ожидала? — в наигранном удивлении вскинул брови мужчина. — А это, между прочим, учебник и классика нашей разведшколы. Так что утешься, это не лично твой провал, а провал всей вашей разведки. Мне вообще непонятно, на что вы так самоуверенно рассчитывали, пытаясь с нами играть. Впрочем, это вопрос не к тебе; но за просчёты командования всегда расплачиваются рядовые.

— Ты же знаешь, что происходит в нашем мире, — проговорила я, с трудом удерживая ровный тон и пытаясь не поддаться на его подначки. Во мне опять проснулась поутихшая ненависть и отвращение к собеседнику. К его самодовольству, самоуверенности, ехидству, цинизму. Если прежде я поражалась его ничтожеству, то теперь вопрошала у себя — как можно быть такой сволочью?! — Мы просто хотим жить. И надеялись, что найдём у вас какое-нибудь средство, способное остановить процесс гибели планеты. Что ещё нам оставалось делать? — злость в конце концов вырвалась наружу раздражённым шипением, не произведшим на мужчину никакого эффекта.

Он с постным лицом пожал плечами, состроил демонстративно задумчивую гримасу, запрокинул голову, массируя пальцами горло.

— Ну, не зна-аю, — протянул Зуев, продолжая откровенно издеваться. — Вариантов много. Например, вы могли бы… хм. Попросить? — отставив в сторону ладонь с растопыренными пальцами и пожав плечом, он насмешливо вскинул брови.

— Нам нечем расплачиваться за помощь, — процедила я.

— Вариантов много, — возразил мужчина. — Навскидку я могу предположить, например, просьбу о вхождении в состав Федерации. Стопроцентной гарантии, что вас бы приняли, я тебе не дам, потому как чином не вышел такие вопросы решать, но мы вообще исторически любим помогать всяким больным и ущербным. За что потом и расплачиваемся, — он недовольно поморщился. — Да даже если бы не приняли в состав, в чём я лично сомневаюсь, всё равно бы помогли. Есть у нас государственная программа помощи слаборазвитым мирам, а там у вас ко всему прочему огромное непаханое поле для исследователей. Да наши чиновники сдались бы под одним только напором учёной братии! Впрочем, это я отвлёкся, — майор опять поморщился. — Откуда бы вам было всё это знать. Мы бы тоже вряд ли полезли к более развитой цивилизации с просьбами о помощи, а сначала попробовали прощупать почву. Короче, тебе просто не повезло, — резюмировал он. — Но если будешь хорошей девочкой, получишь шанс на нормальную жизнь: сотрудничество со следствием всегда засчитывается.

— Ты, никак, предлагаешь мне сознательную измену? — уточнила я.

— Почему нет? — удивлённо вскинул брови мужчина. — Было бы, чему хранить верность. Вы такими темпами лет через двести окончательно вымрете без помощи извне, так не всё ли равно, будешь ты вымирать на своей загаженной планете, или где-нибудь в более приятном месте.

— А таких слов как «верность» и «честь» в твоём лексиконе нет? — прорычала я, больше всего на свете жалея, что вцепилась пару минут назад ему в локоть, а не в горло.

Тварь, дыры небесные, какая же он сволочь! Если я раньше была уверена, что тихо ненавижу этого человека за его бесхарактерность, то теперь понимала: те мои чувства были очень далеки от настоящей ненависти, а бесхарактерность была гораздо приятней вот такого характера.

Зуев вдруг рассмеялся; легко так, радостно, искренне. Смотрел на меня и хохотал буквально до слёз. Не выдержав, я зло оскалилась и зарычала, даже дёрнулась вперёд в нелепой попытке вскочить и воплотить свою мечту в жизнь и разорвать ему шею. Впрочем, я даже на ноги встать не могла: они всё ещё не слушались.

Мои телодвижения от внимания мужчины не укрылись, и добавили веселья. На глазах человека действительно от смеха выступили слёзы, которые он утёр тыльной стороной ладони. А я чувствовала, что ещё немного, и я буквально взорвусь от злости и невозможности её выместить на этой твари!

— Ох, ну, уморила, — покачал головой Зуев, вновь хохотнул. — Я с вас фигею! И вот это — опытный разведчик со стажем, мама дорогая! Чёрт побери, на такое даже моя бестолковая сестра перестала вестись лет в двенадцать!

— Ненавижу тебя! — яростно прошипела я.

— Не сомневаюсь, — он тихонько хмыкнул. — А теперь попробуй выключить эмоции и включить голову, она же у тебя должна неплохо работать, и поставить себя на моё место.

— Издеваться над тем, кто находится в заведомо более проигрышном положении, низко, — процедила я. Совет был дельным, но последовать ему пока не получалось.

Слишком резко всё изменилось, слишком многое случилось за какие-то полчаса. Реальность вдруг перевернулась передо мной, поменяв местами вещи, ставшие за годы привычными: весёлый балагур превратился в рассудительного циника, я сама из опытного специалиста — в глупую девчонку. Я понимала, что во многом мой собеседник прав, и после того, как я пыталась его убить, он имел полное право свернуть мне шею, а не только немного поиздеваться. Возможно, на его месте я вела бы себя ещё хуже. Но справиться с эмоциями это не помогало: Зуев выбирал места для ударов очень точно, каждое его слово задевало по-новому. Было ли это его маленькой местью, или он просто меня проверял, я не знала. В свете всех открытий склонялась именно ко второму варианту и понимала, что все его проверки я проваливаю одну за одной.

Но, дыру над ним в небе, даже это понимание не помогало: слишком сильна оказалась моя злость.

— Угу. А тыкать отравленной иглой человека, который тебе вроде как доверяет, это верх культуры и благородства, — хмыкнул он. — Несколько лицемерно требовать от окружающих того, чем сама не блещешь, согласись?

— Мой мир погибает, — упрямо возразила я. — Ты бы не пошёл на что угодно, если бы твоей Земле угрожало подобное!

— Пошёл. А я, заметь, тебя и не осуждаю; я указываю тебе на непрофессионализм и непоследовательность. И судя по тому, как ты бесишься, ты понимаешь, что я кругом прав. А ещё тебе чертовски обидно, что тебя, такую умную и крутую, все годы твоей работы держали за обезьянку в зоопарке. Если тебя это утешит, мне всё это время тоже приходилось очень несладко.

— Что ты можешь об этом знать? — процедила я. — Двенадцать лет моей жизни улетели в дыру!

— Это был твой сознательный выбор, — он невозмутимо пожал плечами. — Или тебя заставили пойти в разведку?

— А твой — нет?

— Так я и не жалуюсь. Наоборот, тебя утешаю, — мужчина лениво усмехнулся. — Бедная-несчастная героическая девочка с тяжёлой судьбой и туманным прошлым! Отличный сюжет для пафосного высокобюджетного кино. Вот выйду на пенсию, напишу мемуары и стану знаменитым сценаристом, — мечтательно сощурился он.

— Сволочь, — зло выдохнула я. — Ты понятия не имеешь, каково это — жить так, как живём мы! Вырос в сытости, довольстве, спокойствии, уверенный в завтрашнем дне… У вас есть хорошая поговорка: «сытый голодному не товарищ»!

— Я даже отвечать на это не буду, было бы, перед кем оправдываться, — улыбка из мечтательной превратилась в сочувственную, что меня ещё больше разозлило. Дыру над ним в небе, да что же за человек такой! — Прибереги свои душещипательные истории для тех, кто с удовольствием их выслушает, и будет принимать решение по твоему миру.

— Какое решение?

— Как вас, идиотов, спасать, — хмыкнул он. Вдоволь насладившись ошарашенным выражением моего лица, насмешливо качнул головой. — Ты тут про поговорки вспоминала, так вот я тебе ещё одну подскажу. «По себе людей не судят». Я тебе уже говорил, мы очень жалостливые и всегда поддерживаем всяческих нуждающихся, даже когда от нас этого не просят. Больше того скажу, если бы информация о вашем существовании просочилась в прессу, поднялся бы жуткий хай в обществе на тему «там братья по разуму умирают в муках, а мерзкое правительство ничего не делает по этому поводу». В генштабе, правда, давно уже предлагали испытать на вас пару новейших боевых разработок по принципу «нет человека — нет проблемы», но, как видишь, до сих пор не испытали. И даже — удивительно, правда? — разрабатывают пути решения вашей проблемы.

— Но зачем… — пробормотала я и запнулась, не в силах сформулировать в одном вопросе сразу все охватившие меня чувства. Впрочем, собеседник прекрасно понял всё и без слов.

— Зачем мы с тобой вычеркнули столько лет из собственной жизни, зачем я собирался передать тебя смежникам, зачем тратить столько сил на сбор информации о твоей далёкой родине? Учёные делают свою работу, мы — свою. А вдруг вы бы лелеяли мечты об уничтожении человечества и несли угрозу Федерации? Может, начальство ещё решит, что вы опасны, и предпочтёт понаблюдать со стороны, аккуратно вас изолировав; это в любом случае решать не мне и не тебе. И даже если мы с тобой тут сдохнем, это ничего не изменит.

— Почему — сдохнем? — уточнила я.

— А ты ещё не заметила, что ли? — он удивлённо вскинул брови. — Всё-таки, вопиюще корявая у вас подготовка. Перефразируя известное старинное выражение, «не отвлекайте пилота во время прыжка», а ты именно это и сделала. Нас вынесло не пойми куда, двигатель вышел из строя, прихватив за собой на тот свет часть электроники, включая почти всю связь и систему навигации. Так что мы с тобой сейчас висим не пойми где на расстоянии многих световых лет от ближайшей звезды, и сами отсюда выбраться не можем. По счастью, хотя бы системы жизнеобеспечения и экстренной сигнализации работают, а вынести слишком далеко нас не могло физически: не те у нас двигатели. Так что рано или поздно нас всё-таки найдут. Вопрос, доживём ли мы с тобой до этого счастливого момента, — Зуев весело хмыкнул. — Слушай, что-то ты выглядишь не вполне здоровой; ты нормально себя чувствуешь?

— Всё в порядке, — поморщилась я. Мужчина не поверил, подошёл ближе, потрогал мне лоб тыльной стороной ладони.

— У-у, мышь, да у тебя жар, — он растерянно качнул головой. — Из-за этой, как её, перестройки организма?

— Да, — не вдаваясь в подробности, коротко кивнула я. Был жар, меня периодически пробивал мелкий озноб, да и голова продолжала болеть после удара, что не добавляло приятных эмоций. И, кстати, эмоциональная нестабильность тоже укладывалась в симптомы этого состояния; не просто же так меня швыряло от одного чувства к другому так стремительно и часто.

— И что, каждый раз вас в этой второй фазе так колбасит? Что же на третьей будет?

— По-разному бывает, — сдаваясь его настойчивости, пояснила я. — Во-первых, мне слишком многое нужно сейчас восстановить, а, во-вторых, ты человек, на тебя не так-то просто настроиться.

— Но ты ведь сейчас выглядишь как человек, зачем туда-обратно всё переделывать? — продолжил допытываться любопытный землянин.

— Сейчас я выгляжу как вполне конкретный человек, и многие другие параметры пришлось изменить. Организм восстанавливается, это сложный процесс.

— Это можно как-то облегчить медикаментозно, или нужно просто пережить? — поинтересовался он.

— Зачем тебе это облегчать? — устало уточнила я.

Отказываюсь понимать этого человека. Он держит меня связанной, издевается, но при этом трогательно заботится о моём здоровье, даже когда прямой угрозы жизни нет. Я понимаю, если бы он берёг меня во имя долга: надо доставить живьём ценный объект, но своим поведением он противоречил сам себе. Ладно, нынешнее его беспокойство: это моё состояние теоретически могло бы быть опасным. Но он мне кровь из разбитой губы зачем-то останавливал, это вообще к чему было?

— Можешь не верить, но я не люблю мучить людей.

— Не заметно, — фыркнула я.

— Я имею в виду целенаправленное причинение физической боли. А вот попрактиковаться на ком-нибудь в остроумии очень увлекательно. Заметь, я ведь не лишаю тебя возможности ответить мне в той же словесной форме, даже наоборот, пытаюсь тебя на это спровоцировать. Но ты предпочитаешь злиться, шипеть и говорить глупости. И кто в этом виноват, кроме тебя самой?

Пока говорил, он отобрал на столе несколько шприц-тюбиков, пузырьков и универсальный аппликатор для инъекций, который положил рядом с собой на стол.

— Ты так и не ответила, тебе можно давать лекарства? Тут есть несколько жаропонижающих, обезболивающие и всякие другие полезности, — пояснил он, раскладывая на ладони пузырьки и с интересом их перебирая, как мастерица — бусины.

— Лучше не стоит, — поморщилась я. — Нужно только пить больше жидкости.

— Ладно, не стоит — так не стоит, — пожал плечами мужчина, небрежно ссыпая свою добычу обратно на стол. — Ну-ка, иди сюда, — он легко подхватил меня одной рукой поперёк талии и со мной в охапке поднялся на ноги.

— Что ты делаешь? — напряжённо уточнила я.

К счастью, голос прозвучал почти ровно: видимо, я уже смирилась, что никакой физической угрозы от этого человека можно не ждать. Во всяком случае, её неизбежность не первой приходила в голову. Скорее, я ждала от своего конвоира каких-нибудь очередных сюрпризов.

— Собираюсь ложиться спать. Тебя что-то не устраивает? Имей совесть, я по твоей вине пять лет сплю урывками, так хоть перед смертью высплюсь по-человечески, — не выпуская меня из рук, он подошёл к пульту управления, быстро натыкал что-то в меню, и обстановка в комнате начала меняться. Стол отъехал в сторону, диваны хитро изогнулись, повернулись и сложились в огромную круглую кровать метров трёх в диаметре. На эту кровать он меня и положил; к слову, довольно аккуратно, даже подушку под голову пододвинул. — Я бы тебя развязал, но, извини, ты совершенно не внушаешь мне доверия своим поведением, а вытаскивать ещё какие-нибудь острые предметы из своего тела мне сейчас не улыбается.

И, для начала дав мне вдоволь напиться, он с невозмутимым видом вытянулся на кровати рядом со мной как был, в штанах и ботинках. Я понимала, почему он не стал раздевать меня, даже была ему за это благодарна: во-первых, не охота было возиться, а, во-вторых, я бы начала сопротивляться, зачем ему такие сложности. Но неужели ему самому приятно спать в ботинках? В то, что он может меня стесняться, я бы не поверила никогда, поэтому решила уточнить:

— Почему ты не раздеваешься?

— Хочется рассмотреть во всех подробностях? — рассмеялся он. — Извини, такого удовольствия я тебе не доставлю. Я, знаешь ли, не люблю встречать неприятности с голой задницей. А в твоей компании, зверушка, я кроме неприятностей уже ничего не жду.

На этом разговор затих. Через несколько секунд погас свет, и в недрах маленькой яхты воцарилась такая же безграничная тьма, как и за её пределами, нарушаемая только мерцанием огоньков на панели управления.

И на меня вместе с темнотой навалилась боль и отчаянье, усугублённые плохим самочувствием и колотьём в начавших отходить от парализатора завёрнутых за спину руках. Отдать должное Зуеву, связал он меня аккуратно, даже почти бережно, ухитрившись не нарушить кровообращение конечностей. Очень… профессионально.

Дыру надо мной в небе, как же обидно и горько было осознавать себя пустым местом, жалкой самоуверенной идиоткой. Хуже того, обидно было не только за себя, это ещё как-то можно было пережить, но за вот это пренебрежительное снисхождение к моей родине. Нам помогут из жалости, как нищим попрошайкам.

Найти решение самим, пусть даже украсть его, было не зазорно и достойно. А вот так, принять от тех, кто снисходительно называет нас «зверушками»? Было чудовищно противно, мерзко, обидно до слёз, но — выбора у нас не было. И если эти проклятые земляне предложат свою помощь в любой форме, мы наверняка согласимся. Потому что альтернатива одна: гибель.

Это началось по человеческому летосчислению почти два века назад. Столкновение планеты с крупным метеоритом, помимо серии разрушительных землетрясений, принесло гораздо более серьёзную беду. Оно повредило атмосферу планеты, а если точнее — ту тонкую плёнку озонового слоя, что защищала её от опасного излучения собственной звезды. Как, почему, — я не имела ни малейшего понятия. По-моему, об этом не догадывались и наши учёные.

Из-за повышенного радиационного фона начались многочисленные мутации. Новые виды растений, странные животные, болезни, высокая детская смертность, стремительно падающая рождаемость. Наши генетики смогли совершить невозможное: за несколько лет нашли пусть временное, но — решение проблемы. Обеспечили возможность целенаправленных мутаций во всех клетках организма разом. Именно благодаря ей мне удалось сейчас замаскироваться под человека.

Вот только чем дальше, тем сильнее становился разброс, глубже пролегали изменения, и уже сейчас те механизмы, которые дали жизнь мне и моим родителям, давали сбои, и далеко не всегда перестройка организма могла дать нужный результат. У неё тоже имелись ограничения, и несоответствие генов порой приводило к летальному исходу. Впрочем, мне сейчас летальный исход скорее всего не грозил, даже если бы это была третья стадия: у меня столько же хромосом, как и у людей, этот показатель был одним из основных при отборе на данную службу. Но всё равно, хорошо, что до этого не дошло, и вряд ли дойдёт.

С этой мысли я закономерно перескочила на размышления о лежащем рядом со мной мужчине. Я могла относиться к нему как угодно, но моё личное отношение не мешало признать один простой факт: это профессионал, у которого можно было бы научиться очень многому. За пять лет он ни разу не выдал себя ни словом, ни жестом, ни взглядом.

Наверное, именно поэтому он вёл себя вот так, как вёл сейчас. В его отношении ко мне не было ничего личного: ни ненависти, ни симпатии, никаких эмоций. Исключительно соображения рациональности и чего-то вроде привычки. Даже все его издевательства носили как будто какой-то формальный характер; не чувствовалось, что он так уж наслаждается процессом. И это меня, кажется, раздражало ещё больше. Сложно терпеть чужую безупречность, а этот его расчётливый профессионализм был безупречен. Зуев был кругом прав, и тем невероятно злил.

За этими суетными и бессмысленными мыслями меня сморил горячечный тяжёлый сон. Мне не снилось ничего конкретного, просто ощущения — страх, безнадёжность, пустота и безжизненный холод. Отвратительно, но… чего ещё можно было ожидать после окончания такого дня?

Проснулась я внезапно, от резкого бесцеремонного рывка, которым меня повернули на живот.

— Что ты делаешь? — не вполне ещё проснувшись, уточнила я.

— Тебя развязываю, — лаконично отозвался Зуев, действительно распутывая мои руки. Следом за этим он освободил и ноги, и новым рывком поднял меня на них. Выглядел мужчина предельно собранным и даже как будто встревоженным.

— Что случилось?

— Нас нашли, — поморщившись, ответил он. — Вот только личность этого спасителя меня не радует. Меня он ненавидит, а тебя… тебе лучше умереть, чем попасть к нему в руки.

— Почему? — напряжённо уточнила я. После предварительной настройки организма тело было вялым и плохо слушалось, и мысли ворочались еле-еле, но хорошо хоть жар спал.

— Это пираты, — пояснил он, пихая мне в руки ручной бластер какой-то незнакомой модели и полную бутылку воды. — Давай, шевелись быстрее! — он поволок меня куда-то к стене. — Здесь есть тайник, и для того, чтобы его обнаружить, надо разобрать всю обшивку. Они будут снимать ценное оборудование, но до такого вряд ли опустятся. Надеюсь, у тебя возникнет возможность отсюда сбежать, если нет — лучше выжги себе мозги. Я постараюсь убедить их, что я здесь один, и тебя не будут искать. Если получится сбежать, кинь моим весточку с оказией. Дескать, умер героем за правое дело, — он жизнерадостно ухмыльнулся, по дороге достал из бара какую-то бутылку. — Да шевелись ты уже, чёрт тебя дери! — процедил он, заталкивая меня в какую-то каморку полметра на полметра и задраивая за мной дверь. На моё счастье, полностью изолированной от мира я не оказалась, здесь имелся экран, позволявший наблюдать за происходящим внутри яхты, и даже слышать.

А происходило там странное. Зуев, едва не обнюхивая каждый угол, обошёл комнату, устраняя все возможные следы моего пребывания до последней капли крови и чуть ли не до волоска. Тихо ругаясь себе под нос, бросил свою рубашку в утилизатор, соскрёб с предплечья высохший пластырь и выкинул его остатки туда же, аккуратно сложил и убрал на место аптечку. Скинув ботинки возле дивана, мужчина прилично отхлебнул из бутылки, ещё некоторое количество вылил в утилизатор, даже зачем-то намочил волосы. Я представила, как там сейчас должно пахнуть, и поморщилась; не люблю резкие запахи.

Плюхнувшись на диван, майор вытянул ноги и изобразил спящего. Успел почти в обрез; буквально через пару минут, когда я уже начала сомневаться в здравости рассудка человека, раздался взрыв, и в каюту провалилась внутренняя дверь шлюза, оплавленная по краям. Увидев же первого вошедшего, я поняла, почему Зуев даже не думал начинать сопротивление: пришелец был одет в тяжёлую боевую броню и держал в руках здоровенный гравитонный излучатель. Этим оружием можно было в три выстрела разнести в пыль всю яхту.

Мой бывший начальник, очень убедительно изображая вусмерть пьяного, пытался, неуверенно пошатываясь, подняться на ноги и что-то тихонько бормотал себе под нос — кажется, ругался. Если бы я не видела, как быстро и точно он двигался каких-то две минуты назад, я бы точно поверила в эту игру.

Следом за первым громилой вошли ещё трое таких же, и только потом — двое в нормальной, даже очень богатой, но довольно странной одежде: свободные штаны, свободные рубахи, долгополые жилеты и мягкие тапочки на ногах. Эти двое явно были людьми, и были либо родственниками, либо просто принадлежали к одному народу: невысокие, худощавые, смуглолицые, с чёрными вьющимися волосами и чёрными же глазами.

— Кого я вижу? Да неужели сам Семён Зуев?! Вот это удача! — с радостной улыбкой заявил один из черноволосых и кивнул бронированному. Тот передал своё оружие соседу, сгрёб выругавшегося сквозь зубы майора в охапку, жёстко заломив ему руки за спину, и в таком виде представил пред очи командира.

— Какого чёрта? Я что, уже умер? — пьяно ухмыляясь, уточнил Зуев. — Ты же вроде сдох, Айдар!

— Умер? — процедил тот, кого назвали Айдаром, и от души приложил моего конвоира кулаком в живот.

Я, наверное, в этот момент должна была почувствовать себя удовлетворённой и отмщённой. Но ничего не могла с собой поделать: мне было жалко этого человека, а его противники вызывали исключительно негативные эмоции. С первого взгляда мне не понравились эти маслено блестящие чёрные глаза, и ничего хорошего от их обладателей я не ждала.

А ещё наконец-то включилась память и рассудок, и до меня потихоньку начало доходить, от чего именно пытался уберечь меня мой бывший начальник. Пожалуй, в сравнении с теми зверствами пиратов, о которых писали в новостях, моё пребывание в компании с Зуевым-младшим можно было считать настоящим санаторием, а самого мужчину — образцом галантности и благородства. Можно было, конечно, усомниться в правдивости подобных новостей, но почему-то не получалось.

— Нет, сукин сын, ты не умер, и долго ещё не умрёшь, — зло прошипел черноволосый, приподнимая голову майора за волосы. — Ты мне за всё ответишь! Ты мне расскажешь, кто из моих людей стучал в твою контору! — ещё один удар, на этот раз по лицу.

— Разумеется, я тебе такой список накатаю — залюбуешься! — ухмыльнулся разбитыми губами Зуев. — Только останешься потом без команды, у вас же в кого ни плюнь — в грязную продажную собаку попадёшь, начиная с тебя.

Прорычав что-то на непонятном мне языке, Айдар ещё несколько раз ударил Семёна по лицу и корпусу.

— Что-то слабовато, собака! — откашлявшись, с ухмылкой выдохнул Зуев. — Впрочем, чего ещё от тебя ожидать; всегда был трусом и слабаком.

Не знаю, чего мужчина добивался этими провокациями, но ничего хорошего не добился. Его противник от этих нескольких слов натурально озверел, и удары посыпались градом. Закусив губу, я предпочла отвести взгляд. Какой бы сволочью ни был мой бывший начальник, а всё-таки смотреть на эту сцену расправы было неприятно. Да и называть его сволочью мне было всё тяжелее.

Он попытался дать мне шанс, даже зная, что, если я вдруг спасусь, не то что не пришлю помощь, но даже вряд ли выполню его просьбу о передаче сведений родным. И я сейчас почему-то чувствовала себя предательницей, как будто в моих силах было что-то изменить, и даже почти ощущала вину за то, что мы оказались в таком положении.

Чёртов землянин, ненавижу его, как можно быть таким… таким! Его даже ненавидеть толком не получается!

— Айдар, он уже без сознания, ты же не хочешь подарить ему лёгкую смерть, — мягко придержал за плечо своего разошедшегося капитана его спутник.

— Кутлху ко мне благосклонен, если послал эту федеральную сволочь мне в руки, — процедил Айдар, отступая от обвисшего в руках бронированного громилы Зуева. — Отнесите это в лабораторию. Можете ему что-нибудь сломать по дороге, но только не шею; у меня на неё большие планы.

— Капитан, здесь больше никого нет. Похоже, он правда был один, — доложил ещё один громила, обошедший яхту и заглянувший в каждую дверку. Когда он проходил мимо меня я подобралась и внутренне напряглась, как будто он мог увидеть меня сквозь стену.

— Конечно, нет, иначе эта собака так не нализалась бы, — скривился Айдар, отвечая на мой невысказанный вопрос о причинах поведения майора. — Минас, закончи здесь и пришли техников; ты знаешь, что делать, — обратился он к тому второму без брони, и вышел вслед за громилой, небрежно волокущим Зуева. Остальные бойцы и тот самый Минас вышли следом.

А я медленно сползла на пол, пытаясь поудобнее устроиться в отведённом мне пространстве и собраться с мыслями. Как, чёрт побери, выбраться с корабля незнакомой конфигурации, набитого вооружёнными пиратами, имея из снаряжения один-единственный ручной бластер?! Внятных мыслей на тему не было, оставалось только ждать и надеяться на чудо. В любом случае, сейчас высовываться точно не следовало: вряд ли Минас пришлёт упомянутых техников через пару-тройку часов, скорее всего они прибудут очень скоро.

Кроме того, из моей головы совершенно не хотел идти образ бывшего начальника, с разбитым лицом и слипшимися от крови волосами сломанной куклой висящего в руках бронированного мордоворота. Если бы Зуева пристрелили прямо сейчас, было бы проще: никаких моральных терзаний и никакого выбора. Но слова о «лаборатории» наталкивали на крайне неприятные мысли. И я отчётливо понимала, просто так уйти, даже не попытавшись ему помочь, я не смогу. Не прощу себе этого до конца жизни, и так и буду видеть эту залитую кровью физиономию в кошмарах.

Дырку надо мной в небе, ну, почему я не подождала со своим ядом пару минут до того момента, как мы бы ушли в прыжок?! Насколько бы всё было проще!

Ненавижу этого майора! Лично его придушу, дайте мне только до него добраться. Специально ради этого всех пиратов разберу на запчасти, чтобы только своими же клыками вырвать ему горло!

Скотина, лишь бы он дожил до этого момента…

Семён Зуев.

Долгая плодотворная служба в органах безопасности — неблагодарное занятие. Общественность нас не любит, родные нас почти не видят, друзья либо погибают, либо бесследно растворяются в годах. Зато враги множатся с достойной лучшего применения плодовитостью, и всё больше враги кровные, которым недостаточно просто рассказывать про тебя гадости, а хочется собственными руками тебя повесить, расчленить, сжечь и развеять пепел в вакууме.

Когда автоматика яхты доложила о том, что корабль попал в чей-то луч захвата, и продемонстрировала этого «кого-то»… Честно признаюсь, первым моим малодушным желанием было просто застрелиться. Не то чтобы мне было так уж страшно, просто я, как и все нормальные люди, не люблю боль. А в руках этого типа быстрая смерть мне не грозила.

С другой стороны, вот так сдаваться на ровном месте было как-то обидно. Всегда надо бороться до конца; вдруг случится чудо, и выдастся возможность сбежать. Опять же, можно понадеяться на коллег, которые должны активно разыскивать последний корабль Айдара и его Чёрных Демонов.

Эти парни называли себя священными воинами Ктулху и якобы являлись поклонниками очень древнего культа. Хотя по факту они имели очень слабое представление как о том, кого называли своим богом, так и о религии в целом. Я не специалист, но, кажется, основные постулаты своего «культа» они надёргали частью из ислама, частью из каких-то невнятных древних мифов, а частью вовсе из старинных фантастических рассказов. Я так и не понял, зачем им столь странное оправдание для собственной деятельности: пиратствовали бы, как все нормальные люди. Но, видимо, парням не хватало в жизни романтики и благородной цели.

Правда, надуманность мотивов совсем не умаляла опасности Чёрных Демонов. Не просто же так их ловили мы, контрразведка и галаполиция всей толпой! Поймали, накрыли несколько прекрасно оборудованных баз, полетела куча голов, только самому Айдару удалось уйти. Я искренне полагал, что это не надолго, и уж чего никак не ожидал — так это встречи с ним прямо сейчас. Что такое «не везёт», и как с этим бороться…

Вот что совершенно точно хотелось предотвратить, так это попадание к Демонам зверушки. Что эти ребята делали с женщинами, не приведи тёмная материя увидеть. Меня самого вряд ли ждала намного лучшая участь, но… девчонку было элементарно жалко. Поэтому начал я с разъяснения перспектив, снабжения своей проблемы о двух ногах оружием и запихивания её в очень кстати пришедшийся схрон.

Не знаю, насколько поняла меня зверушка, но по крайней мере она не оказывала сопротивления. Кажется, просто слабо представляла, что происходит в окружающем мире, была полностью дезориентирована и никак не могла проснуться.

Сегодня моя спутница выглядела довольно экзотично; видимо, окончательно перестроилась, и я имел счастье лицезреть её исконный облик. В целом, она походила на человека, если не считать очень непривычных черт лица с чуть раскосыми слишком большими глазами, аккуратным курносым носиком и странной формы губами со вздёрнутыми кверху в постоянной улыбке уголками. Ну и, конечно, ушей — настоящих локаторов, подвинувшихся к затылку, вытянувшихся, заострившихся и увеличившихся по меньшей мере вдвое. На фоне её обычно гладко прилизанных, а теперь непокорно торчащих во все стороны почти чёрных коротких волос смотрелись эти уши весьма органично. В общем, название «зверушка» ей подходило целиком и полностью: она очень походила не то на типичную домашнюю кошку, не то на необычный вид летучей мыши.

Но мне сейчас было не до уточнения причин подобной перемены, следовало предпринять ряд шагов для убеждения Айдара и его компании в том, что я здесь один-одинёшенек.

Что делает человек, оказавшись в одиночестве и почти без шансов на спасение затерянным где-то на просторах галактики? Надо думать, предаётся унынию или пытается себя развлечь. Развлекаться было решительно нечем, поэтому мне оставалось пить.

За десяток минут накачаться алкоголем до такой степени, чтобы обмануть медицинские средства анализа, у меня бы, конечно, не получилось. Но я был почти уверен, что видимости Айдару хватит. Хорошо ещё, укус на предплечье почти затянулся, и сказать, сколько ему часов от роду, сходу было невозможно. Плохо же, что я фактически остался без одежды: рваная рубашка вызвала бы больше вопросов, чем полное её отсутствие в поле зрения, поэтому пришлось отправить элемент одежды в утилизатор. Ну да ладно; Айдар — человек вспыльчивый, и заставить его забыть о подобных мелочах было не так уж трудно.

Чем я занялся буквально с момента появления на пороге ударной группы Чёрных Демонов, и вдохновенно занимался дальше, пока мой оппонент не озверел окончательно и не попытался сделать из меня отбивную. Но сознание моё окончательно померкло с чувством глубокого удовлетворения: вряд ли теперь у Айдара останется желание что-то где-то искать и вылавливать нестыковки в моей на коленке слепленной легенде.

Пробуждение очень предсказуемо оказалось крайне неприятным. Проще говоря, очнулся я от острой боли, распростёртым на какой-то ровной поверхности, под слепящим ярким светом и довольным взглядом командующего Чёрных Демонов.

Ну, что, майор Зуев, добро пожаловать! У вас есть уникальная возможность выяснить, что такое Ад и Преисподняя ещё до окончательного туда переселения, и морально подготовиться к скорому переезду.

Единственным, что грело меня в сложившейся ситуации, была постепенно киснущая, а в конце концов — вовсе пошедшая красными пятнами физиономия Айдара. Просто минут через пять тесного общения я принялся «колоться» и заговорил. Вдохновенно, очень складно, с именами и явками. Поначалу пират даже обрадовался, но потом сообразил, что происходит, и впал в бешенство.

На память, воображение и логику я никогда не жаловался. Поэтому, припомнив ориентировки на оставшихся на свободе известных членов организации Чёрных Демонов, я принялся воспроизводить этот список едва не по алфавиту, указывая, где, как и когда они были завербованы.

Наверное, стоило бы ограничиться всего несколькими ключевыми именами и организовать пиратам внутренний конфликт, но я не видел в этом необходимости. Поимка этого ублюдка — дело времени, причём времени ближайшего. Что касается моего здоровья, говорливость по моим прикидкам давала немного больше шансов растянуть удовольствие и протянуть на пару минут дольше. Потому что если я буду молчать, мой собеседник окончательно разозлится, и просто ненароком прирежет.

Более-менее в себе я оставался где-то до двадцать четвёртого агента ФРУ, среди которых только девятнадцатый действительно был завербован, а все остальные… Самым ценным в моих рассказах было то, что их персонажи действительно имели возможность быть перекуплены мной или моими коллегами именно при тех обстоятельствах, которые я указывал. Тренированная память, да ещё при такой поддержке тяжёлой адреналиновой артиллерии, простимулированной болевыми ощущениями, выдавала такие опусы — сам от себя не ожидал!

Но оценить мои ораторские и сочинительские таланты собеседник был неспособен, и сознание в очередной раз меня покинуло. Правда, надолго его не отпускали, и каждый раз безжалостно выдёргивали обратно в реальный мир.

Примерно в таком режиме и продолжилось моё существование. Боль, усугублённая видениями физиономии Айдара, — отключка, боль — очередная потеря сознания, каждая из которых так и норовила стать последней. Талантливый и даже почти гениальный организатор (сколотить такую «империю» на пустом месте дорогого стоило) оказался совершенно бездарным палачом: у настоящего специалиста объект никогда не отключится вопреки его желаниям.

В конце концов разум устал от этих бесконечных бросков туда-сюда, и я впал в мутное полузабытьё между сном и явью. Утопая в ватном ощущении тупой упрямой боли, продолжал исправно отвечать на все вопросы Айдара, но уже по большей части бредил. Что именно я нёс и зачем собеседник меня слушал, я не понимал. Сознание проявлялось и фиксировало происходящее урывками, и в такие моменты я диву давался собственной фантазии. Что-то там такое было то про заговор радиоактивных летучих мышей (привет, зверушка!), то про корабли-убийцы, то про космический разум, то про мою собственную диверсионную деятельность на посту командующего ФРУ. И это только то, что я запомнил! В пору поражаться терпению отдельно взятых пиратских вождей. Лично я бы на его месте на второй минуте заткнул бы этот поток сознания или кляпом, или ножом.

Ко всем внешним повреждениям, оценить которые я сейчас не был способен, добавились «приятные ощущения», сопровождавшие выведение организмом каких-то не то наркотиков, не то «сывороток правды», вколотых мне, наверное, от отчаянья. Уж от чего мой организм был надёжно защищён, так это от химических, биологических и энергетических мозголомок: мозг скорее самоуничтожится, чем согласится поделиться записанной в его кластеры информацией под принуждением.

Теоретически, сломать можно было и эту защиту, но — не силами пусть и очень крутого, но отдельно взятого и не подкованного в таких развлечениях пирата. Замучить до смерти — это он мог, да, с превеликим удовольствием. Но всерьёз надеяться что-то таким примитивным способом узнать? Тю! Разведка умирает, но не сдаётся.

В конце концов «служитель культа» всё-таки устал и отпустил мою душу на покаяние, и я погрузился в блаженную темноту горячечного беспамятства.

Следующее… пробуждением это было сложно назвать, скорее — «пришествие в себя» неожиданно оказалось отличным от всех предыдущих. То есть, выдернула из забытья меня опять-таки боль, но совсем не такая, как прежде. Несколько секунд потратив на размышления и сборы с мыслями, я даже понял, что стол подо мной мелко трясут и, кроме того, упорно тянут меня куда-то с этого самого стола. Упомянутую боль причиняли именно попытки заставить измученное тело двигаться.

— Да приходи уже в себя, сколько можно?! — отчаянно прошипел над ухом чей-то голос. Хм. На Айдара не похоже.

С трудом разлепив глаза и сфокусировав взгляд, я тихо выдохнул, стараясь поменьше шевелить разбитыми губами:

— Ты что тут делаешь, дура?!

— Тебя, идиота, пытаюсь спасти, — огрызнулась зверушка, стягивая мои ноги со стола и пытаясь для начала меня усадить. — Дырку над тобой в небе, я в тебя вогнала лошадиную дозу стимуляторов, почему они не действуют?!

— В меня уже столько всего вогнали, это не удивительно, — процедил я, честно пытаясь опереться хотя бы на руку. Конечности тряслись и не слушались, перед глазами всё расплывалось и норовило сорваться пёстрой круговертью. Но зато — приятный сюрприз! — все конечности, вплоть до пальцев, присутствовали на положенных местах. — Я что тебе сказал сделать?!

— При первой возможности уходить, так я этим и занимаюсь, — недовольно пропыхтела она, пытаясь ввинтиться мне под локоть и послужить дополнительной опорой. — Да шевелись ты уже, или застрелись, наконец, самостоятельно! — прошипела зверушка, упираясь острым плечом куда-то мне в рёбра, цепко сжимая пальцами одной руки моё предплечье, а второй — крепко обхватывая поперёк талии.

Каждое прикосновение добавляло «приятных» ощущений, дали о себе знать абсолютно все раны. Более того, казалось, всё тело — это одна сплошная открытая рана, потому что болели даже волосы на голове. В глазах потемнело, и медленное кружение и мелкое потряхивание сменилось чёрными пятнами. Что характерно, тоже прыгающими вверх-вниз и из стороны в сторону.

Тем не менее, стреляться мне очень не хотелось, да и вообще нестерпимо хотелось жить, как можно дольше и, главное, как можно дальше от этого места. И я всё-таки попытался поднять свой вес (или хотя бы его часть) самостоятельно и встать на ноги. Получилось только отчасти: кажется, на левой ноге были повреждены сухожилия. Да и пятна перед глазами слились в одну сплошную пелену, и я совсем ничего перед собой не видел.

— Ну ты, Зуев, и отожрался, — пропыхтела девушка, когда мы с трудом доковыляли до выхода.

— Содержание жиров и холестерина стремится к нулю, исключительно полезная масса, — невнятно пробурчал я, кажется, вновь приближаясь к состоянию бреда.

— Полезная масса сейчас я, — логично парировала зверушка, волоча меня в неизвестном направлении. — Ну, давай же, зараза живучая, перебирай ногами, коль они есть! — прошипела она.

— Ни в чём нельзя быть уверенным до конца, — кажется, вполне в тему вставил я, но поручиться за это не мог: слишком сильно путались мысли. Да и говорил я исключительно для того, чтобы оставаться в сознании. — Это мир трясёт, или только меня?

— Заметил, наконец? — фыркнула моя спасительница. — Пираты немного заняты спасением собственных задниц, им сейчас не до нас. Чёрт, ну только не отключайся, эй, я тебя не подниму с пола! — мир особенно сильно качнулся, в плечо врезалось что-то твёрдое. — Не смей глаза закатывать, слышишь?! — голос доносился откуда-то из бесконечного далёка, вместе с отзвуками взрывов и какой-то странной канонадой. — Зуев, козлина блудливая, не смей мне сейчас сдохнуть, я тебя сама придушить хочу! — вспышка боли от удара по лицу выдернула меня из подступающего обморока, обменяв его на непонятный гул в ушах.

— Это не я, это Ванечка.

— Какой, дыру над тобой в небе, Ванечка?! Нет тут никакого Ванечки, Сёмочка один! Давай, ну, пожалуйста, шевелись же ты, — голос её задрожал, — не то от злости, не то от обиды, — и моё лицо обожгла ещё одна целительная оплеуха. Борясь с дурнотой, я локтем отжался от стены, покачнулся, но своевременно был подхвачен своей нежданной спасительницей.

— Ванечка — козлина блудливая, — пояснил я. Перед глазами по-прежнему было пёстро и мутно, и у меня никак не получалось понять, почему я всё ещё жив и нахожусь в сознании. Мне же, кажется, перерезали горло? Или это было не со мной? Или этого вообще не было? — А я — болтливая.

— Вот уж точно, — пробурчала зверушка. — Но в твоём случае одно другому не мешает.

— Не мешает. Но должно быть разделение труда: это одно из свойств индустриального общества, — согласился я.

Так мы и плелись в неизвестность. Пару раз я слышал, как мимо грохотали чьи-то ботинки, но на нас почему-то не обращали внимания. Видимо, хозяевам корабля действительно было совсем не до нас. Ну, или эти звуки мне просто мерещились.

Большей частью я бредил, но иногда случались просветления. В такие моменты я искренне дивился героическому упорству зверушки и тому, что хоть кое-как, но — умудряюсь идти вперёд. Наверное, объяснением последнему служили вколотые стимуляторы, которые худо-бедно, но — действовали. А вот объяснить поведение зверушки я для себя так и не смог. Да и не очень-то пытался, сосредоточенный больше на том, чтобы уцепиться за ускользающее сознание и не рухнуть на пол. Даже сквозь бред я прекрасно осознавал: подняться на ноги я точно не смогу, даже с помощью Жени.

Некоторое прояснение наступило, когда моя спасительница издала долгий переливчатый вздох облегчения и буквально уронила меня в кресло. Резкое движение отозвалось вспышкой острой боли, которая почему-то не отключила меня совсем, а, наоборот, взбодрила. Я даже сумел оглядеться по сторонам и понять, что крошечное тесное помещение с шестью креслами в три ряда, — это какой-то небольшой космический корабль. Спасательная шлюпка?

— Надеюсь, нас не собьют, а просто подберут, — пробормотала зверушка, усаживаясь в соседнее кресло.

— Покажи, кто там, — попросил я. — И, кстати, как тебя зовут на самом деле?

— Рури, — после короткой паузы всё-таки ответила она, пытаясь разобраться в управлении.

— Спасибо тебе, Рури, — кивнул я. Она бросила на меня странный короткий взгляд, я не смог разобрать выражения лица в полумраке, но едва заметно кивнула в ответ. А потом ожил обзорный экран, отображая тех, кто сейчас потихоньку превращал в космический мусор последний из кораблей Чёрных Демонов.

Три здоровенных плоских посудины листовидной формы, ведущий звена — средний эсминец и два ведомых — тяжёлые катера прикрытия.

— Эй, ты чего? — всполошилась девушка, оборачиваясь ко мне. А я не мог ответить: я смеялся. Даже, скорее, ржал. Морщился от боли, шипел, задыхался, но остановиться не мог. — Это отходняк от лекарств? — взволнованно уточнила Рури. Я, зажмурившись, сумел только качнуть головой: смех скрючивал меня, буквально выворачивал наизнанку, и никак не желал оставлять. — Ты их знаешь, что ли?

Я закивал, а Рури отвлеклась на управление, продолжая тревожно на меня поглядывать.

Чёрного гоблина мне в печень, ну как, как такое может быть?! Тут не захочешь — а поверишь в сглаз, проклятье, порчу и судьбу. Расскажи кому — ведь не поверят! Сначала Айдар с его Демонами, теперь ещё и эти!

— Они нас поймали, тянут к себе, — наконец, сообщила Рури. — То есть, убивать не планируют. Что не так?

— Это иллурские пограничники, — сумев справиться с почти истерическим состоянием, пояснил я.

— Хм. Они тоже тебя очень не любят, и продолжат пытать? — озадаченно покосилась на меня девушка. — Может, тебя правда прибить, чтобы не мучился?

— Иллурцы? Ты про них совсем ничего не слышала? Нет, они до такого никогда не опустятся, — я качнул головой.

— Слышала, но очень немного, — осторожно ответила она. — Нам эта встреча грозит большими неприятностями?

— Нет… Только мне и по службе, — я поморщился. Дурнота опять начала накатывать волнами, и я поспешил прикрыть глаза, немного отрешаясь от реальности. — Мне потом собственное начальство скальп снимет, или смежники, одно из двух. Главное, с иллурцами никогда не спорь, не возражай, и вообще лучше молчи. У них… сложные отношения с женским полом. Я тебе потом, если хочешь, всё объясню.

— Опять плохо? — сочувственно хмыкнула она.

— Нет, на этот раз хорошо, — с трудом ухмыльнулся я в ответ. — Наслаждаюсь эротическими видениями, поскольку ни на какие более активные действия не способен. Даже меня не каждый день спасают полуголые красотки!

Она в ответ тихо прошипела что-то невнятное про дыру в небе и горбатых с могилами, и замолчала. Что меня полностью устраивало: очень хотелось хоть немного перевести дух и отдышаться перед очередным испытанием, а разговор отнимал очень много сил.

Стоило обдумать и попытаться проанализировать происходящее, начиная с собственной глупой самонадеянности, приведшей к таким последствиям, и заканчивая предстоящей встречей с иллурцами. Но мысли категорически не желали собираться в связные цепочки, и то фокусировались на моей героической спасительнице, почему-то одетой в одно только нижнее бельё, то съезжали на что-то вовсе нереальное, и мне казалось, что я — семилетний мальчишка, спящий в своей кровати в одной на двоих с братом комнате, и видящий захватывающий сон о собственных будущих приключениях.

Одна только цель не давала мне окончательно уплыть в беспамятство: нужно было выдержать первый раунд переговоров с иллурцами на своих ногах и более-менее в своём уме. А дальше всё будет хорошо, насколько это вообще возможно в сложившейся ситуации. Иллурцев, конечно, сложно назвать лучшими друзьями Федерации, но с ними можно договориться, и они отличаются определённым благородством и гуманизмом. Во всяком случае, они точно не дадут мне склеить ласты.

Рури-Рааш.

Сказать, что Зуев выглядел хреново, — здорово ему польстить. Разглядывать его раны я избегала, тем более, всё равно ничем не могла помочь, но одного взгляда на его бледную в синеву физиономию с запавшими мутными глазами для этого вердикта хватало. Кажется, в организме мужчины вовсе не осталось крови; слишком много её было вокруг, на его коже и на столе.

Когда найденные мной тут же, среди всевозможных препаратов, стимуляторы не оказали на него никакого воздействия, хотя должны были по меньшей мере разбудить, я почти испугалась и очень разозлилась. И, странно, на мои неловкие попытки поднять человеческое тело в вертикальное положение Зуев отреагировал весьма положительно: очнулся.

Как мужчина умудрялся идти, я не понимала совершенно. Наверное, ему просто очень хотелось жить? В этот момент я им даже почти восхищалась: человек бредил, терял сознание, истекал кровью, но всё равно продолжал идти.

В общем, нам здорово повезло, что на этот пиратский корабль кто-то напал, и здесь воцарилась паника. В противном случае у меня не было бы возможности вытащить майора: ещё и прятаться в процессе перемещения не хватило бы сил. По счастью, хозяева корабля, даже пробегая мимо, совершенно не обращали на нас внимания. Они тоже очень хотели выжить и сбежать с гибнущей посудины.

Когда Зуев вдруг прекратил бредить и, закатив глаза, начал падать, я испугалась. В первый момент мне вообще показалось, что мужчина умер. И почему-то перспектива остаться в одиночестве напугала меня гораздо сильнее, чем вероятные последствия пребывания в компании этого человека, начиная с его идиотской манеры общения и заканчивая моей последующей передачей в руки контрразведки.

Оказывается, я успела здорово привыкнуть к его компании. Более того, против собственной воли и логики начала потихоньку ощущать его «своим». Наши предки были очень общественными, стайными существами, и мы унаследовали от них эту черту в полной мере. Сила привычки сделала майора для меня членом стаи, — единственным на этом большом корабле, — и потерять его было страшно. Других внятных причин собственного настырного желания вытащить Зуева из этого места я не видела. Ну, разве что собственная совесть и понимание: он бы меня в такой ситуации не бросил. Хотя ему при нашей разнице весовых категорий было бы гораздо легче работать службой спасения!

Впрочем, если бы не это нападение, я бы и в одиночестве вряд ли сумела убраться с корабля. Если вылезти из яхты оказалось очень просто, как и найти технологические шахты и тоннели, по которым можно было спокойно перемещаться, то всё остальное было под большим вопросом. Единственным разумным вариантом, пришедшим мне в голову, была организация масштабной диверсии, способной отвлечь пиратов от всего на свете. Скорее всего, пока бы я изыскала такую возможность и всё подготовила, мой бывший начальник просто отбыл бы в мир иной. Но он оказался удивительно везучим засранцем. И удивительно живучим: до спасательной шлюпки-то мы в конце концов дошли!

Про иллурцев я, да и всё моё начальство — тоже, действительно знали очень немного. Причём даже это «немного» было позаимствовано у землян, и эту информацию сложно было назвать исчерпывающей. Честно говоря, они в принципе нас не слишком интересовали: это была совершенно отличная от нас и людей форма жизни, поэтому возможность внедрения к ним даже не рассматривалась. А земляне были проще и гораздо понятней.

Сейчас, после множества мутаций, было сложно определиться, насколько сильно мы изначально были похожи на людей. Но, тем не менее, даже после всего этого усомниться в родственности двух видов было невозможно: мы состояли из тех же веществ, имели похожие принципы наследования. К сожалению, пока что мы не могли позволить себе тратить время и средства на поиски причин подобного сходства. Но потом, если у нас всё-таки получится выжить…

Успокоившись и взяв себя в руки, я перестала злиться и на Зуева, и на землян. Если он говорил правду, если нам действительно помогут, не всё ли равно, как это будет выглядеть? Главное, мы будем живы. Наши дети смогут спокойно выходить на поверхность без защитных средств, они будут похожи на родителей, они будут жить.

Что касается Зуева лично, я признала, что винить мне его особо не в чем. Он просто делал свою работу, как делала её я. Так неужели он виноват, что оказался в этом деле гораздо лучше и умнее? Обида осталась, да, в особенности на специфическую манеру общения майора. Но она, по крайней мере, не мешала мне думать.

Пока мы летели в луче захвата к чужому кораблю, пока он втягивал нас в свои недра, мужчина, кажется, дремал. Или просто отключился; в его состоянии грань между этими двумя понятиями была довольно тонка. Но потом без каких-либо видимых изменений в окружающем пространстве и моего пинка, Зуев открыл глаза и начал тяжело подниматься из кресла.

— Пойдём, — процедил он. — Познакомимся с нашими хозяевами.

До выхода, — благо туда было недалеко, — мы добрались уже почти привычным образом: Зуев висел на мне. А вот за его пределами, стоило шлюзу открыться и выпустить нас в странно безвкусный, сухой и как будто колючий, похожий на пустынный, воздух, землянин решительно выпрямился, и по трапу сошёл сам, не столько опираясь на меня, сколько приобнимая за плечи. Моя спина подобному только обрадовалась, — весил этот рослый сильный мужчина преизрядно, — а вот голова восприняла как повод для беспокойства. И за Зуева, потому что ему в принципе не стоило сейчас передвигаться, тем более — самостоятельно, и за наше будущее, потому что… не ради собственного же удовольствия он так издевается над своим организмом!

Ангар, в котором мы оказались, гораздо сильнее напоминал пещеру, чем внутренности военного корабля развитой цивилизации. Желтовато-коричневые неровные своды изобиловали сталактитами и какими-то провалами. Из общей картины нерукотворного образования выбивался только идеально ровный чуть шершавый пол.

Представителей империи Иллур я разглядывала с любопытством: прежде они попадались мне только на картинках. Больше всего в «закрытом», то есть спокойном состоянии они напоминали высокие, около трёх метров ростом, весьма схематичные человеческие фигуры, закутанные в плащи. Два конуса, поставленные друг на друга вершинами: нижний — плоский и широкий, верхний — высокий, с выпуклыми плавными линиями боков, приплюснутый спереди и сзади. Всё это венчала большая голова каплевидной формы с полусферическими зеркальцами-глазами, чем-то похожими на фасетчатые глаза насекомых — и земных, и рунарских. Того же коричнево-песчаного света, что и стены вокруг, хозяева корабля стояли неподалёку и ждали.

Я с тревогой косилась на медленно и тяжело идущего Зуева. Оставалось только гадать, чего ему стоит и как вообще получается идти своими ногами и держаться в сознании. И ждать, когда закончится его предел прочности. Удержать мужчину в таком случае я бы не смогла, но надеялась хоть немного смягчить его падение.

Но землянин упрямо шёл, подволакивая левую ногу. Судя по тому, что хозяева корабля не стремились двинуться ему навстречу и оказать помощь, а равнодушно взирали на чуть живого человека, они либо были чужды жалости и сочувствию, либо просто не понимали, что эту помощь нужно оказать. Очень хотелось их об этом попросить, но я помнила слова Зуева о молчании, и пока ещё достаточно неплохо соображала, чтобы слушаться.

При ближайшем рассмотрении сходство иллурцев с гуманоидами пропадало окончательно: их «плащи», представлявшие собой по сути груды песка, пребывающие в постоянном и на первый взгляд хаотическом движении. С такого расстояния хозяева корабля скорее напоминали небольшие смерчи или груды копошащихся насекомых. И последняя ассоциация не добавляла симпатии к чужим.

Когда мы подошли почти вплотную к встречающей делегации, состоящей из пяти особей, центральный из них «раскрылся», раскинувшись широким низким пылевым облаком, охватившим добрую треть ангара. Стало видно, что его голова сидит на чём-то вроде длинного сталактита, и вся конструкция висит в полутора метрах над землёй. Ещё мгновение, и иллурец «собрался» обратно, оставив только несколько тонких щупальцев, касавшееся всех его товарищей.

— Брат говорит, что знает тебя, человек, — на галаконе заговорил его сосед слева. Звук речи был странно объёмным; кажется, «говорил» он, вибрируя сразу всем своим нестабильным телом.

Интересно, они в самом деле братья, или это дефекты перевода? Про способ размножения иллурцев я не знала ровным счётом ничего, как-то не до того было.

— И что же он обо мне знает? — хрипло уточнил Зуев, и я почувствовала, как на мои плечи возвращается тяжесть: похоже, лимит способности к самостоятельному передвижению мужчина исчерпал окончательно.

— Брат говорит, ты не из тех, кто вне Закона, но из тех, кто на его страже. Брат говорит: те, кто смотрят по сторонам, уважают тебя, а те, кто закрывает дыры, боятся тебя. Поэтому я спрашиваю тебя, человек: что ты делал в грязи?

— Спасал женщину своего рода, — выдохнул он, сжав моё плечо не то предупреждающе, не то просто чтобы не упасть. Я удержалась от насмешливого хмыканья, даже не посмотрела в его сторону, но причиной подобной трактовки событий заинтересовалась. Вряд ли таким образом он просто хотел потешить своё самолюбие; это было не в характере землянина, насколько я успела его изучить. Оставалось надеяться, что майор сейчас не загнётся от перенапряжения, и у меня будет шанс узнать ответ на этот вопрос, и на ряд других. В конце концов, Зуев же сам обещал всё рассказать.

— Женщину не успели испортить? — задал иллурец ещё один непонятный вопрос. И мне почему-то показалось, что в этот момент хозяева корабля ощутимо напряглись, и даже как будто встревожились.

— Нет, — ответил Зуев, и все иллурцы синхронно изобразили какой-то странный жест: их «талии» расширились до габаритов нижних конусов, превратив чужих в неровные цилиндры, и через пару мгновений сузились обратно. Я не знала, что это обозначало, но майор надо мной не удержался от облегчённого вздоха.

— Это искупает твою неосмотрительность, человек. Твоя судьба будет решена позже, пока же ты — не обречённый. Но мой брат также говорит, что ты потерял важную часть собственного тела. Возможно ли восполнить эти потери?

— Возможно. Но для этого нужен покой и биологическая пища, — спокойно сообщил майор.

— Восстановление тела посредством процесса питания нерационально, но мы знаем, что люди устроены именно так. Брат найдёт что-нибудь, пригодное для поддержания жизни видами, подобными вашему, и воду, без которой ваша жизнедеятельность также прекращается. Брат говорит, у нас есть различные химические элементы, применяемые вашим видом для поддержания собственного существования, которые также будут предоставлены в ваше распоряжение. До решения твоей судьбы, вы будете помещены в изолированный отсек, в котором будут созданы благоприятные для вашего вида условия. Не двигайтесь, — велел он. Зуев в ответ на это крепко притиснул меня к своему боку, как будто боялся, что я попытаюсь сбежать. А через мгновение я поняла, почему он так поступил: не двигаться оказалось действительно сложно.

Пол под ногами, до сих пор такой ровный и устойчивый, вдруг расступился, легко и быстро поглощая наши тела. Если бы не майор рядом, я бы точно задёргалась, запаниковала и заметалась. А так, видя его спокойствие, только задержала дыхание, зажмурилась и крепко к нему прижалась. Может быть, немного крепче, чем позволяло его физическое состояние, но мужчина не издал ни звука.

Ощущения от этого погружения были странные, но я бы не сказала, что противные. Просто чуть колючие прикосновения текущего по коже песка — почти по всему телу сразу. Продлилось это недолго, буквально несколько секунд.

— Прибыли, — процедил мужчина. Я немного отстранилась и огляделась по сторонам. И даже почти не удивилась, обнаружив ещё одну пещеру; довольно небольшая и совершенно пустая, она не имела ни входа, ни выхода. Здесь был странный пол, пружинистый и даже как будто мягкий. — Всё, теперь спать, — Зуев пошатнулся и начал заваливаться на бок. Я едва успела его подхватить и не дать рухнуть оземь с размаху.

Уложив мужчину, где придётся, осмотрела его внимательнее. Он, кажется, был жив и действительно спал. Во всяком случае, дыхание и пульс были ровными. Ещё раз оглядевшись по сторонам, обнаружила в дальнем конце пещеры крошечное озерцо; причём я была готова поклясться, что пару мгновений назад его там не было. А, подойдя поближе, имела возможность наблюдать, как из стены пробивается маленький ручеёк и сначала капелью, потом уже небольшим водопадом сбегает в водоём, разбавляя тишину пещеры тихой музыкой текущей воды. При появлении этого ручья стало легче дышать; то ли потому, что увлажнился воздух, то ли легче стало морально. Напившись прохладной воды, — надо думать, это именно та вода, которую нам обещали иллурцы, и вряд ли они пытались нас отравить, — я вернулась к мужчине.

Спать не хотелось, а чем заняться в этом почти пустом замкнутом пространстве, я не знала. Впрочем, через пару секунд нашла себе занятие: привести в порядок своего спутника. Оказать ему помощь я не могла, но могла по меньшей мере смыть кровь и осмотреть раны повнимательней.

Моя собственная одежда канула в утилизатор ещё на яхте, вслед за рубашкой самого Зуева. Передо мной в тот момент стояла задача наиболее комфортного передвижения, а форменная юбка-карандаш и узкий пиджак никак не вписывались в эту концепцию. В итоге выбор материалов для претворения задумки в жизнь был небольшой: моё нижнее бельё и остатки заляпанных кровью штанов мужчины, которые его мучитель не потрудился снять. Разумеется, я решила воспользоваться последним источником ветоши: не та у меня была компания, чтобы позволять себе щеголять в обнажённом виде. Зуев же опять доведёт меня своими комментариями до состояния неконтролируемой ярости, и я, чего доброго, его придушу.

Перспективу пробуждения своего товарища по несчастью я воспринимала с некоторой тоской; опять ведь начнёт трепать мне нервы. Когда он вот такой — лежит, молчит, не издевается и не говорит гадостей, — он очень милый.

После разговора майора с тем пиратским капитаном, Айдаром, я сделала одно важное открытие: не только меня, оказывается, раздражает этот тип. Похоже, это была его излюбленная манера общения — выводить окружающих из себя. Мне стало любопытно посмотреть на него, так сказать, в естественных условиях, среди тех, кому он полностью доверяет, а не в рабочей обстановке. Почему-то казалось, что он даже в такие моменты не изменяет своей мерзкой привычке болтать без умолку всякую ерунду.

Вот странно: как такой умный и хладнокровный (в чём я уже имела возможность убедиться, и в чём переубедить меня теперь вряд ли получится) человек может вести себя подобным образом? Откуда у него столь странный характер? И, самое главное, зачем?!

Поскольку спешить было некуда, занятий никаких не предвиделось, к единственному своему развлечению я подошла с методичной вдумчивостью. При ближайшем рассмотрении оказалось, что серьёзных ран у Зуева немного, в основном всё ограничивалось либо глубокими порезами, либо участками снятой кожи.

Аккуратно размочив и смыв запёкшиеся корки, я уловила за запахом пота и крови ещё один, крайне меня не порадовавший: запах болезни. Гнилостный сладковатый душок пока ещё незаметного глазу воспаления исходил от нескольких порезов на животе мужчины и глубокой безобразной раны на левой ноге, из-за которой он, кажется, и не мог толком ходить.

Закончив с долгим и трудным процессом омывания мужчины, я решила немного смыть пыль и со своей кожи, и с наслаждением забралась в озерцо прямо в той немногочисленной одежде, что у меня была. Оно оказалось неглубоким, почти правильной сферической формы, и в самой середине вода едва доходила мне до талии.

Плескаясь в приятной чуть тёплой воде, я думала и пыталась найти выход.

Глупо было надеяться, что у иллурцев найдутся человеческие лекарства. Если же раны воспалятся, о скором выздоровлении не могло быть и речи, и особенно в этом смысле меня тревожила нога. С гангреной шутки плохи, а Зуев имел все шансы с ней познакомиться.

У меня, спасибо природе, имелась возможность облегчить страдания своего бывшего шефа, но прибегать к ней не очень хотелось. Во-первых, просто потому, что я никогда прежде не делала подобного ни для кого, и было немного страшновато. Во-вторых, мои намерения однозначно будут истолкованы превратно, и если мужчина очнётся в самый неподходящий момент, он тут же отобьёт у меня охоту ему помогать; так стоит ли начинать? В-третьих же, и это было самое странное, я почему-то не испытывала чувства брезгливости от подобной перспективы, и это тоже здорово настораживало.

В конце концов, я решила, что раз начала спасать человека, так надо быть последовательной в этих действиях. В конце концов эта стадия обмена жидкостями тел у нас уже прошла, так что риска никакого. К тому же, будет любопытно проверить, как моё «лечение» подействует на землянина.

Вернувшись к распростёртому телу, я тщательно принюхалась и начала с простого — с небольшого участка содранной кожи на рёбрах. Сосредоточившись на предстоящем действе и набрав побольше слюны, я принялась аккуратно, методично зализывать сочащуюся сукровицей ранку. Процесс не сказать, чтобы очень приятный, но и особо противным его назвать тоже почему-то не получалось. Кожа мужчины казалась горячей; видимо, у него всё-таки был лёгкий жар, что не удивительно. А ещё она почему-то была удивительно мягкой, бархатистой и приятной на ощупь. И в сложившейся ситуации я могла этому только порадоваться: если бы процесс зализывания ран вызывал у меня отвращение, я бы не стала над собой издеваться. А так мне было немного любопытно и даже приятно.

Вот странно; пока я обмывала его раны и стаскивала с него штаны, Зуев не проснулся. А тут, не успела я закончить с первой раной, он, очнувшись, вздрогнул и очень озадаченно поинтересовался:

— Зверушка, а что ты делаешь?

Хм. Кажется, мне удалось его деморализовать, или, по меньшей мере, удивить?

— Лечу тебя, — огрызнулась я, не прерывая процесс. Поскольку после обработки рана на груди перестала отдавать тем мерзким сладковатым запахом (да и привкусом, честно говоря, тоже), я решила довести начатое до конца, и переключилась на особо тревожащий меня участок на животе, сбоку от пупка.

— Меньше всего это похоже на лечение, — хмыкнул мужчина. Впрочем, при этом он не пытался шевелиться, что меня вполне устраивало.

— Слушай, мне тоже не слишком-то приятно, но никаких антибиотиков и иных средств у нас нет, а раны вот-вот воспалятся. Впрочем, если ты хочешь довести до этого, мне же будет проще, — проворчала я, метнув на него раздражённый взгляд. Впрочем, без толку; глаза мужчины были закрыты, а голова расслабленно откинута.

— Когда я говорил, что мне неприятно? — иронично уточнил он. — Даже наоборот, очень… волнующие ощущения. Всегда бы так лечился. Жалко, поучаствовать в процессе я пока способен только пассивно.

Я на пару секунд замерла, осмысливая сказанное, потом скосила взгляд чуть в сторону, к единственному оставшемуся на мужчине предмету одежды. Обнаружив весьма хм… однозначную реакцию на происходящее, смущённо вспыхнула (причём свалить это позорное проявление на пятилетние привычки обитания в шкуре Евгении Гороховой сейчас не получалось) и недовольно проворчала:

— И он ещё какого-то Ванечку вспоминал! Еле живой, а сам думает только об одном.

— Я, конечно, невероятно крут, но бороться с рефлекторными реакциями организма не в состоянии даже я, — тихонько засмеялся он, морщась от боли. В голосе мужчины мне послышалась горькая ирония. Что, впрочем, не удивительно: вряд ли собственное состояние доставляло ему удовольствие. А ещё я с некоторой растерянностью отметила, что он, оказывается, может шутить значительно менее вульгарно, чем делал это прежде. Специально он надо мной раньше издевался, что ли? — А когда я вспоминал Ванечку? — уточнил Зуев.

— Пока мы шли, — ответила я, перебираясь к следующей подозрительно пахнущей ране. — Кто это?

— Младший брат, — после короткой паузы откликнулся он. Некоторое время в пещере висела тишина, нарушаемая только звонким журчанием небольшого водопада. И эта тишина почему-то очень давила, хотя занятие моё полностью исключало праздную болтовню. — Рури, а ведь я тебе жизнью обязан, — тихо и неожиданно серьёзно для него проговорил Зуев, нарушая молчание.

— И? — насмешливо хмыкнула я. Надежд на то, что эта эскапада мне зачтётся, я не питала: личные счёты личными счётами, а на должностное преступление ради этого майор совершенно точно не пойдёт.

— И я тебе это припомню, — усмехнулся он бескровными губами.

— Даже не сомневалась, — философски вздохнула я в ответ.

Самое сложное, то есть ногу, я малодушно оставила напоследок. Даже не столько потому, что это нога, сколько из-за общего внешнего вида раны: выглядела она довольно жутко. То есть, на неё даже смотреть было неприятно, не то что прикасаться; что поделать, я — ни разу не медик.

Мои моральные терзания, — надо, но очень не хочется, — прервало появление нового запаха, причём запаха крайне приятного: пахло едой. Вскинувшись и оглядевшись, я обнаружила в стороне от нас внушительную миску, по виду — каменную, заполненную мелко нарезанным варёным мясом.

— Нас решили покормить? — я перевела вопросительный взгляд на мужчину, не спеша хвататься за еду. Хотя, дырку надо мной в небе, есть хотелось чудовищно.

— Они же обещали, — слегка повёл плечом Зуев и тяжело приподнялся на локтях. Когда я помогла ему сесть, недовольно поморщился, — видимо, проклиная свою беспомощность, — но промолчал. — Я совершенно уверен, что этот продукт нам не повредит, — спокойно добавил он.

Другой команды мне не требовалось, и я поспешила перетащить тарелку поближе. Мясо на вкус оказалось очень непривычным, довольно постным, не содержало никаких специй, даже соли, но зато было почти горячим.

— Интересно, а откуда у них мясо? — поинтересовалась я, утолив первый голод. Мужчина бросил на меня непонятный задумчивый взгляд, опять слегка пожал плечами.

— На одной из планет, входящей в состав Империи Иллур, обитает такой зверёк, называется аймарил. Я, честно, не в курсе, кто ему такое название дал, и вообще зверёк ли это, но он вполне съедобен, и в некоторых человеческих мирах считается деликатесом. Проблема в том, что в неволе он не размножается, а та планета считается у иллурцев заповедником. Но браконьеры всё равно существуют, и порой пограничники перехватывают корабли с таким грузом. Зверьки очень чувствительны к колебаниям гравитации, поэтому перевозят их в виде уже мёртвых тушек. Очень может быть, что нам повезло, и мы сейчас лакомимся этим деликатесом.

— А как они догадались это отварить?

— Определённые представления о нашей культуре и традициях они всё-таки имеют, — спокойно предположил он. — А вот это, надо полагать, обещанные химические препараты, — хмыкнул мужчина, кивнув куда-то мне за спину.

На том месте, где недавно возникла миска с едой, красовалась её одна ёмкость значительно больше первой, заполненная чем-то пёстрым и определённо пластиковым. При ближайшем рассмотрении всё это оказалось лекарствами, — несколько разнокалиберных стандартных аптечек и груда отдельных упаковок, — и мы с майором углубились в изучение. На наше счастье, среди препаратов нашлись и противовоспалительные, и ранозаживляющие, и общестимулирующие, и даже искусственная кровь и хитрое приспособление для введения её организм.

Применив подходящие средства к мужчине частью внутрь, частью наружно, я выдохнула с облегчением: рана на ноге была обработана и без моих «врождённых» способностей. Хотя стало немного обидно; получается, зря я его тут как дура вылизывала?

Удивительное дело, но Зуев на тему моих целительских способностей никак не высказался. Объяснение этой тактичности у меня было, хотя верилось в него с трудом: мой поступок очень удивил, или даже глубоко шокировал мужчину. То есть, даже эту хроническую язву проняло.

Доев всё предложенное (я наелась быстро, а вот мой спутник оказался редкостным проглотом) и напившись, мы улеглись спать. Я несколько секунд промаялась раздумьями, а потом всё-таки устроилась у мужчины под боком. Кто знает, как и когда нас решат разбудить. И, — вот уж чудо! — Зуев опять не прокомментировал мой поступок. Хотя, вполне возможно, к тому моменту он просто уже спал.

Семён Зуев.

Простейшее правило даже не разведчика, а любого путешественника: никогда не спрашивай, кого ты сейчас ешь. Радуйся, что оно съедобно, и помалкивай, потому что в некоторых местах Ойкумены в пищу употребляют весьма экзотические продукты.

Из кого сделано то рагу, которым нас потчевали иллурцы при их рациональности, я догадывался. Не мы одни пытались на шлюпке покинуть корабль, не нас одних подобрали имперские пограничники. Зато я был почти уверен, что только мы двое и остались в живых из всего экипажа: с теми, кто нарушает Закон, у Иллура разговор короткий, особенно когда речь идёт о пиратах. Каменюки же — существа расчётливые, и никакого пиетета перед мёртвыми телесными оболочками не испытывают, они даже своих мертвецов никак не хоронят.

Вот только, взглянув в ясные, без тени подозрения, глаза своей спасительницы, я очень отчётливо понял: правда её не порадует. Прикинув, что лучше — обманом спокойно накормить зверушку, или честно уморить её голодом, обеспечив девочке заодно муки совести на ближайшие пару-тройку месяцев минимум, — решил соврать. Тем более, ложью в полном смысле эти слова не являлись; я ведь не был доподлинно уверен, кого именно нам сейчас скормили, а история с аймарилами и браконьерами действительно имела место быть.

Что касается самой Рури, моё к ней отношение после последних событий не могло не перемениться. Снисходительности не осталось совершенно, зато возникло уважение. Шпионка из неё, конечно, получилась плохая, но я всё больше склонялся к мысли, что дело даже не в недостатке уровня подготовки, а в характере. Ей не хватало хладнокровия, расчётливости, где-то даже цинизма. Порывистая, эмоциональная, гордая, благородная и слишком добрая, — яркая цельная личность, но ни разу не разведчик.

Ещё я с некоторым удивлением отметил, что меня не тянет ёрничать и подтрунивать над зверушкой. Стоило мыслям свернуть на привычные рельсы, а на язык попроситься какой-нибудь колкости, внутри возникал невнятный, но яростный протест, заставлявший закрывать рот и держать язык за зубами. Может быть, это проснулась совесть, не позволявшая говорить гадости девушке, которая не просто спасла меня с пиратского корабля, но ещё и озаботилась моим здоровьем. А, может, просто какая-то часть меня пребывала в глубоком шоке из-за способа, которым Рури согласилась меня лечить. Лично я бы на её месте трижды подумал, стоит ли так напрягаться из-за человека, не сделавшего мне ничего хорошего, и даже без малого являющегося врагом.

В любом случае, до сих пор в природе существовал только один человек, с кем работал аналогичный механизм. Мама. Но там всё было более чем понятно.

А ещё я понимал: после всего, что эта девочка для меня сделала, смежники обойдутся и без неё. Даже если за это я потом пойду под трибунал. Впрочем, после того, как я умудрился попасть на иллурский корабль, можно было расслабиться и творить всё, что душе угодно: ниже падать просто некуда. Даже несмотря на то, что моя вина в произошедшем была минимальна, и я ничего не мог изменить. Это не криворукие пираты, эти ребята способны сломать любые блоки и узнать всю интересующую их информацию, не причиняя никакого вреда здоровью объекта.

Впрочем, с иллурцами никогда нельзя быть уверенным заранее. Может статься, названный мной мотив пребывания на корабле Айдара для них окажется достаточно благородным и весомым доводом, чтобы не лезть в мою голову. Но тогда мне вообще останется только застрелиться от стыда. Впрочем, это только образ; на самом деле я слишком расчётливая и циничная скотина, чтобы подобным образом завершать свою жизнь.

Ночь прошла спокойно и довольно уютно, насколько это вообще было возможно в нашей ситуации. Точно так же, как я вчера не стал насмешничать над желанием Рури устроиться рядом со мной, и она не стала возмущаться, утром закономерно оказавшись в моих объятьях. Даже не стала выдираться и поспешно шарахаться в сторону.

Кажется, мы начали друг к другу привыкать.

— Зуев, ты себя сейчас нормально чувствуешь? — с решительным видом поинтересовалась Рури, когда мы позавтракали новой порцией тёплого варёного мяса без соли.

— Значительно лучше, чем вчера. А что? — хмыкнул я, в качестве десерта добавляя организму порцию лекарств.

— Ты обещал рассказать про иллурцев, — она хмуро, исподлобья уставилась на меня. Видимо, ожидая, что я начну отпираться.

— Было дело, — я слегка кивнул и насмешливо улыбнулся. — Тебя, как я понимаю, интересуют в первую очередь мои слова при выходе из корабля?

— В том числе. Я так поняла, это связано с их «сложными отношениями с женщинами»?

— Да. Видишь ли, иллурцы с точки зрения наших видов представляют собой довольно странных существ. Во-первых, они состоят главным образом из разнообразных мелких крупиц неорганического вещества, служащих как для взаимодействия с окружающим миром, так и для передачи информации. Углубляться не буду, но с помощью своего молекулярного воздействия они способны на очень многое.

— И как вы с ними воюете? — удивлённо вскинула брови женщина.

— Мы с ними никогда не воевали, — я пожал плечами. — Сохраняем взаимоуважительный нейтралитет, собираем информацию; нам нечего делить, а конфликт невыгоден обеим сторонам. Но их не так уж сложно обезвредить. Самый эффективный вариант, конечно, вакуумная бомба: иллурцы не способны функционировать вне газовой среды, и после такого удара либо погибают, либо оказываются полностью недееспособны на долгий срок. Кроме того, их тело отлично связывает обычная вода. Ну, а разрушение того большого камня, который напоминает их «управляющий центр», — или, в переводе на привычные понятия, мозг, — окончательно их убивает. На чём я…? А, да. Во-вторых, у них довольно необычный механизм размножения. Существует некая огромная и довольно редкая, — физически огромная и не более двух-трёх особей на населённый мир, — особь, большинством исследователей определяемая как третий пол. Сами иллурцы называют её «Праматерь». Праматери размножаются очень редко, и как они это делают, людям пока неизвестно. Один раз в продолжительный период, около земного года или нескольких месяцев, наступает время Зова. Тогда Праматерь порождает некоторое количество особей, которых можно считать женщинами иллурцев. Насколько я знаю, людей, в живую наблюдавших этих женщин, ничтожно мало, в основном — сотрудники посольств. Внешне они чем-то похожи на мужчин, но «управляющий центр» имеет шарообразную форму, пылевой шлейф ничтожно мал, да и вообще их сложно назвать полноценными личностями. Отсюда отношение иллурцев к женщинам: они полагают их слабыми неразумными существами, нуждающимися в защите. Попытка причинить вред самке карается мучительной смертью. Но, собственно, живут иллурки очень недолго; каждая из них выбирает подходящего мужчину, и двое счастливчиков порождают целый выводок молодых иллурцев-мужчин, отдавая свои тела в качестве основы для тел потомков. Говорят, Зов и Последний Полёт — одно из самых величественных зрелищ в Галактике.

— А человеческих женщин они почему такими же считают? — недоверчиво нахмурилась Рури.

— Это что-то вроде стереотипа. То есть, они знают, что наши женщины совсем не похожи на их, но по привычке приравнивают. Во всяком случае, несамостоятельность и слабость им приписывают. А что касается слов о спасении тебя мной, это, уж извини, была попытка сделать хорошую миную при плохой игре, — я с ироничной усмешкой пожал плечами. — Иллурцы, как я говорил, вполне уязвимы, не только для вакуума. Есть ещё много способов им навредить; как бы это ни казалось неожиданно, у них на планете даже имеются естественные враги, есть свои болезни. Среди них тоже есть слабые и сильные индивиды, и отношение к слабым сложно назвать снисходительным. Прежде их убивали, чтобы случайно не были выбраны какой-нибудь самкой во время Полёта и не оставили потомства. Теперь просто не допускают до этого действа и держат на уровне обслуживающего персонала. Слабак, который умудрился попасть в руки пиратов, и которого спасла женщина… Нет, меня бы вряд ли убили, — всё-таки, гражданин сопредельного государства, и всё такое, — но ни на какую помощь и ни на какое хорошее отношение можно было бы не рассчитывать. А так всё вполне просто и с точки зрения наших хозяев правильно: преступники украли женщину, я пострадал, спасая её, а женщина — нет.

— А что он имел в виду, когда спрашивал, не испортили ли меня? — растерянно уточнила она. К счастью, никакого возмущения или недовольства в женщине не было, только чуть насмешливая ироничная усмешка. Хотя, может быть, и её не было: с таким разрезом губ было сложно понять.

— Точно сказать не могу, возможны два варианта. Во-первых, их мужчины теоретически способны принудить женщину к размножению, и он мог интересоваться этим вопросом. А, во-вторых, их самки действительно очень хрупки, и речь могла идти о физическом вреде.

— И чего нам в итоге можно ожидать? — женщина вопросительно вскинула брови.

— Ну, тебе точно ничего плохого не грозит, — отмахнулся я. — А со мной… либо вежливо передадут своим со словами «вы тут обронили», либо немного выпотрошат, и тоже передадут своим.

— В каком смысле «выпотрошат»? — насторожилась Рури.

— Не в том, о котором ты подумала, — я хмыкнул. Удивительное дело, но эта девочка, оказывается, всерьёз за меня переживала! До странности переменчивое и доброе существо. Как её в разведку взяли? — Считают память напрямую из мозга. Это довольно сложно сделать, но, если они зададутся такой целью, у них всё прекрасно получится. Эта их пыль — очень многофункциональная штука.

— Это очень плохо? — уточнила она.

— Я слишком много знаю, — я развёл руками. — Учитывая, что Иллур — основное направление моей работы, а наши хозяева меня опознали, о чём вполне недвусмысленно сообщили, это действительно очень плохо. Не то чтобы вся работа в этом направлении будет сорвана, но пострадает внушительный пласт. С другой стороны, я ведь останусь жив и здоров, что лично меня немного утешает, и утешит ещё пару человек, — насмешливо хмыкнув, резюмировал я.

— Погоди, я вот ещё что не поняла. Они оба, дав потомство, умирают? И кто-то ещё может ради этого процесса пойти на преступление? — удивлённо уставилась на меня Рури.

— Они не считают это смертью. Более того, именно это — единственный способ достичь бессмертия. Так что быть выбранным какой-то из самок — заветная мечта любого иллурца. Учитывая, что потомство неприкосновенно априори, невзирая на личностей родителей, не стоит удивляться попыткам похищений и подтасовки. Нет, встречаются конечно отдельные индивиды, избегающие участия в Последнем Полёте, но это единичные случаи.

Мы некоторое время помолчали. Таная, — мы порой называли их планету Танай, по старому имени той звезды, вокруг которой она вращалась, — о чём-то напряжённо думала, хмурясь, а я пользовался возможностью наконец-то внимательно её рассмотреть, без спешки и не сквозь пелену подступающего обморока.

Например, я отметил, что черты её лица во многом повторяли хорошо знакомое лицо Евгении Гороховой; видимо, изменения внешности шли по кратчайшему пути. Но вот это чужое, нечеловеческое лицо, производило гораздо более приятное впечатление, чем мордашка вполне симпатичной человеческой женщины. Наверное, потому, что оно ей гораздо больше подходило. Вот этот задорный курносый нос, большие выразительные глаза, смешные уши, — всё это делало картину гораздо более цельной и живой.

Что меня особенно удивляло и в Рури, и в других описаниях танаев, так это почти полное внешнее сходство строения их тел с нашими. Во всяком случае, тех, что походили на составленный портрет изначального (до мутаций) представителя вида, на который моя спасительница очень походила. Разве что, они были в среднем чуть гибче и имели немного более длинные, чем у людей, руки. Но для того, чтобы всё это заметить, нужно было специально обращать внимание; а вот так, на взгляд со стороны, тело было совершенно человеческим. И, что уж греха таить, весьма красивым. Стройная шея, высокая грудь, узкая талия, широкие бёдра, — всё почти идеально, это я как ценитель не мог не отметить.

Кажется, наши учёные пытались выяснить причины подобного сходства, но пока безуспешно. Во всяком случае, мне бы о таком великом открытии точно рассказали.

— Рури, а у вас есть какие-нибудь легенды или мифы о появлении разумных существ на планете? — поинтересовался я.

— У нас вообще нет мифов, — она пожала плечами. — С таким понятием, как «религия», мы столкнулись только при общении с вами и, кажется, так до сих пор в нём и не разобрались. А почему ты спрашиваешь?

— Да просто задумался о сходстве видов. У разных народов нашего мира, например, есть много легенд о том, что людей создали боги — какие-то высшие существа, пришедшие с неба. Поэтому очень популярна мысль о том, что разумных существ на Земле создала какая-то другая, более древняя, цивилизация.

— Если что-то такое и было, то было утрачено во время Катастрофы, — пробормотала Рури и печально вздохнула. И опять я никак это не прокомментировал. Более того, даже поймал себя на искреннем сочувствии зверушке и её планете.

Вот и пойми, не то я настолько сроднился со своей спасительницей, и это всё последствия чувства благодарности, не то просто становлюсь старым и сентиментальным. Осталось только на пару всплакнуть о трагической судьбе Рунары (самоназвание их мира, переводившееся как «Кормилица») и её обитателей, тьфу!

Может, это у меня от лекарств сострадательность и чувствительность проснулась?

Чтобы не наговорить и не наделать глупостей, я на всякий случай замолчал. Но на этот раз тишина не понравилась уже зверушке.

— Знаешь, Зуев, а ты, оказывается, бываешь не слишком мерзким, — задумчиво хмыкнула она. — И даже способен нормально разговаривать.

— Это от неожиданности. Я просто ещё не понял, что жив; дай мне пару дней оклематься, — усмехнулся я в ответ. Рури демонстративно тяжело вздохнула, но промолчала.

Правда, долго молчать эта девочка оказалась неспособна. Похоже, лимит её терпения исчерпался за годы работы под моим началом, и теперь из девушки во все стороны пёрло желание пообщаться. Принимая к сведению её характер, было удивительно, как она столько продержалась.

Она расспрашивала меня о человеческих обычаях, о традициях, об истории контактов с другими видами, включая Империю Иллур. Рури показала себя удивительно любознательной особой, а, поскольку спрашивала она вещи исключительно общедоступные, я к собственному удивлению оказался быстро втянут в оживлённую беседу, и даже поймал себя на том, что всё это доставляет мне удовольствие.

Более того, я даже поделился с ней некоторыми историями из собственной жизни, что было совсем уж удивительно. И говорило только об одном: я окончательно перестал воспринимать её как объект наблюдения или потенциального противника. Рури стала для меня «своей»; не существом, достойным доверия, — таких во всех обитаемых мирах можно было пересчитать по пальцам, — но боевым товарищем или приятелем. Что, если вдуматься, было весьма удивительно: женщин в этом круге было очень немного.

Когда речь зашла о планетах расселения и старых колониях, слово за слово я вспомнил и Дору, и знакомого уроженца той планеты. И, чёрт побери, поймал себя на чудовищной ностальгии и отвратительной мутной невнятной тоске. Хотелось плюнуть на всё и внезапно оказаться дома, на Земле. Увидеть родителей, познакомиться с младшим братом, посмотреть на резко изменившегося Володьку и его жену, и на Варьку с её дорийцем.

Точно, устал. Даже не устал; задолбался.

За этой болтовнёй время пролетело незаметно. Что общаемся мы уже очень долго, я понял, когда настало время очередной кормёжки, и обнаружил, что от бесконечной лекции натурально осип.

Пока мы ужинали, Рури бросала на меня странные задумчивые взгляды, но молчала. Когда я после еды предложил укладываться спать, согласилась безоговорочно, и без колебаний устроилась у меня под боком. И даже не возмутилась, когда я, укладываясь поудобнее, привлёк её к себе поближе, обнимая. Странно, но уснул я совершенно умиротворённым и даже почти довольным жизнью. Как, оказывается, иногда мало требуется человеку для того, чтобы ощутить себя спокойно; даже не обязательно тащиться домой за миллионы световых лет, достаточно чего-то тёплого и мягкого под боком.

Проснулся я мгновенно от ощущения чужого взгляда и поспешно оценил обстановку. После чего, впрочем, расслабился: похоже, мы просто долетели до нужного места. Мы с Рури лежали на полу уже знакомого ангара, и над нами нависала пара иллурцев, видимо, терпеливо ожидая пробуждения.

Кормёжку одним мясом сложно было назвать сбалансированной диетой для травмированного организма, но тут стоило сказать большое спасибо за предоставленные лекарства. Если бы не они, вряд ли я на третий день после общения с Айдаром оказался бы способен так легко и уверенно встать, заодно придерживая в объятьях зверушку. Рури от моего движения также проснулась, и тоже не спешила отстраняться, обеими руками обхватив меня поперёк талии и через плечо оглядываясь.

— Твоя судьба решена, человек, — сообщил иллурец. Тот ли это был представитель вида, который общался с нами в прошлый раз, или нет, я поручиться не мог. Не потому, что не умел отличать одного от другого, — этот навык был приобретён мной довольно давно, — а потому, что в прошлый раз мне было не до разглядываний.

— И в какую же сторону? — спокойно поинтересовался я. Судя по тому, что со мной разговаривали, причём делали это именно здесь, всё складывалось наилучшим образом. Но спросить стоило.

— На этой планете есть представители вашего вида, вы будете переданы им. Кроме того, в знак расположения тебе и твоей женщине будет оказана высочайшая честь. Сегодня день Зова и Последнего Полёта, и вы сможете наблюдать это как наши гости, — резюмировал каменный.

Судя по манере речи, это всё-таки был другой представитель вида: предыдущий ссылался на брата, то есть выполнял функции переводчика, а этот говорил от своего имени, а, стало быть, занимал более высокое место в иерархии. Да и речь у него была гораздо более чистая, что выдавало большой опыт общения с людьми.

— Это честь для меня, благодарю, — кивнул я. А что мне ещё оставалось?

Особого желания наблюдать за брачными играми каменных аборигенов я не испытывал. Но высказывание подобного вслух явилось бы грубейшим оскорблением, за которое могли и прибить. Проще было потерпеть несколько часов, тем более если потом нас отдадут посольству.

— Условия на поверхности планеты губительны для вашего вида, поэтому к месту Зова я перенесу вас сам. Сохраняйте спокойствие, — сообщил он и раскрылся пылевым облаком. Я на всякий случай покрепче прижал зверушку к себе, и та послушно уткнулась носом мне в грудь.

Последующее путешествие сложно было назвать увлекательным. Мы, по ощущениям — как в невесомости, висели в коконе шевелящегося песка, порой касавшегося тела и не мешавшего дышать, и ровным счётом ничего не видели.

— Зуев, а почему они пригласили нас посмотреть на Зов? — видимо, устав от монотонности происходящего, подала голос Рури.

— Для них этот день — большой праздник, радостный день, который не стоит омрачать грустными мыслями и событиями, в этот день даже преступников не казнят, а кого-нибудь не слишком опасного могут и помиловать. Считай, нам просто повезло.

— А! Ещё одно забыла спросить. Почему Иллур — империя? Как у них может существовать император, если они размножаются таким странным образом? — девочка, похоже, решила продолжить начатую на корабле познавательную беседу.

— Это дефекты перевода, возникшие по незнанию, — хмыкнул я.

— Как это?

— Да очень просто. Когда только состоялся контакт, мы вообще ничего о них не знали, и кто-то из первых людей окрестил их так. Название прицепилось, и даже потом, когда выяснилось подлинное устройство их миров, — а правят ими как раз Праматери и некая совещательная структура из пары сотен достойных мужчин, — переименовывать не стали.

На этом месте разговор прервался естественным образом: мы прибыли на место.

— Будьте здесь. После вас заберут, — сообщил наш сопровождающий и соскользнул с уступа вниз, а мы получили возможность спокойно и внимательно оглядеться.

Это была пещера циклопических размеров, формой походившая на приплюснутый диск. Через провалы в своде пробивался яркий дневной свет, позволявший осмотреться по сторонам, но неспособный прогреть пещеру до опасных для человека температур поверхности планеты.

Где мы оказались, я догадывался. У Иллура два с половиной десятка обитаемых миров, и из них только на четырёх имеется кислородная атмосфера, пригодная для человеческого дыхания. Раскалёнными безводными пустынями являлись три из четырёх, и только один находился в относительной доступности от того места, где мы со зверушкой потерялись. Ещё один располагался едва ли не на другом конце галактики, а третий был под вопросом: с некоторой долей вероятности мы могли попасть и туда.

Что касается пещеры, мы находились на небольшом плоском уступе, выдающемся из стены на несколько метров. Чисто теоретически, я бы даже сумел отсюда спуститься вниз. Но, во-первых, «теоретически» — это в нормальном состоянии, а не с бессмысленно болтающейся нерабочей левой ногой с повреждёнными сухожилиями, и, во-вторых, я ещё достаточно в своём уме, чтобы послушно сидеть там, где посадили, и не лезть на рожон.

— А это что такое? — почему-то шёпотом уточнила Рури, настороженно цеплявшаяся за мой локоть. Указывала девушка в самый центр пещеры, где красовалась огромная воронка, больше всего похожая на одну гигантскую аметистовую друзу. Пожалуй, кроме этой воронки ничего примечательного в желтовато-коричневых стенах пещеры не было.

— Надо полагать, Праматерь, — я пожал плечами. — Я раньше только картинки видел, но вообще похоже. Предлагаю присесть, кстати; мне кажется, это не быстрый процесс.

Я угадал, мы в самом деле прибыли задолго до начала действа. Часа полтора мы имели возможность наблюдать за прибытием всё новых и новых иллурцев, заполнявших пещеру по периметру и превращавших её поверхность в сплошной шевелящийся ковёр. Учитывая, что всё происходило в полной тишине, было немного не по себе.

Перемены начались с появления звука. Тихий низкий вибрирующий гул покатился по пещере, отражаясь от стен. Иллурцы вокруг замерли, превратившись в слитное неподвижное пылевое облако, а воронка в центре, наоборот, пришла в движение, закручиваясь медленным водоворотом. Кроме того, Праматерь отчётливо начала светиться ровным холодным голубоватым светом, почти незаметным на фоне света звезды.

Ещё через пару секунд я с удивлением и растерянностью поймал себя на очень странных мыслях и желаниях. Хотелось встать и куда-то пойти, или даже побежать. Острое ощущение потери, или нехватки чего-то важного и нужного пронзило почти физически ощутимой болью. В ушах тяжело и рвано застучала кровь, а мысли упрямо начали расползаться.

Ничего даже близко похожего я не встречал ни в одном описании Последнего Полёта, и собственные реакции здорово меня насторожили. Прикрыв глаза, я попытался сосредоточиться на дыхательной гимнастике и призвать к порядку хотя бы пульс. Но почти сразу же сбился, почувствовав постороннее прикосновение. Вскинулся, обернулся — и на пару мгновений совершенно растерялся.

Зверушка сидела рядом со мной на коленках, и её ладонь медленно скользила по моему плечу. Глаза рунарки лихорадочно блестели, ноздри раздувались, грудь часто вздымалась, а на щеках полыхал румянец. Когда я обернулся, вторая ладонь девушки легла мне на грудь, а сама Рури, облизнувшись, потянулась ко мне в совершенно недвусмысленном намерении поцеловать.

При виде этой картины в моей голове что-то звонко щёлкнуло, и всё встало на свои места. Сразу стало совершенно ясно, чего именно мне хочется и чего не хватает. На несколько мгновений прояснилось сознание, и на прощание порадовало меня логической цепочкой, объяснявшей нынешнее состояние и меня, и моей спасительницы: похоже, мы каким-то образом попали под действие этого несчастного Зова, хотя документальные свидетельства его воздействия на людей мне прежде не попадались. Даже на несколько мгновений проснулась совесть, предупредившая, что о происходящем я ещё пожалею, и вообще лучше бы попробовать держать себя в руках.

И я честно попробовал.

— Рури, это всё… — начал я, аккуратно перехватив её за плечи. Но девушка тряхнула головой и решительно, уверенно возразила:

— Так надо, всё правильно, — и, прекращая разговор, сама меня поцеловала.

Мою жизнь сложно было назвать размеренной и однообразной. Выбрав для себя призвание лет в двенадцать, я, будучи человеком весьма упорным, двинулся в избранном направлении. Учёба, тренировки, книги, развлечения. В юности каким-то чудесным образом хватало времени на всё — и на дружеские попойки, и на отличные результаты всех нормативов и экзаменов, и на бурные романы. Один раз я даже чуть не женился, но вовремя одумался. В общем, всякое бывало. И лёгкие наркотики пробовать доводилось, и напиваться до потери человеческого облика, и влюбляться до отрыва от земли и утраты связи с реальностью.

Так вот, могу с уверенностью заявить: по сравнению с иллурским Зовом всё это фигня. Да, где-то на краю сознания я отдавал себе отчёт, что вот это непреодолимое желание и глубочайшая эйфория — ненормальны. Я даже предпринял пару попыток остановиться и достучаться до сознания Рури. Но, во-первых, девушку, похоже, накрыло ещё сильнее, чем меня, а, во-вторых… если честно, останавливаться очень не хотелось.

Рури-Рааш.

Я однажды наткнулась на странную фразу: бойтесь своих желаний, они имеют свойство осуществляться. В тот момент она показалась мне довольно глупой и очень спорной. В конце концов, как можно бояться того, чего тебе больше всего хочется? Что страшного в том, чтобы добиться своей цели?

Смысл этих слов я начала понимать на второй день перелёта. Я ведь думала о том, как интересно было бы понаблюдать Зуева спокойным и расслабленным, не воспринимающим собеседника как противника или объект. Домечталась.

Нет, ничего фатального или непоправимого не случилось, просто я вдруг поняла: мне нравится этот человек. Нравится по-настоящему, и я никак не могу побороть эту симпатию, всё глубже укореняющуюся в моей душе.

Презирать Зуева-безалаберного было просто, и даже, — стоит признаться в этом хотя бы себе, — приятно. Его бездарность грела моё самолюбие, я казалась себе лучшей из лучших, и мне нравилось это ощущение.

Ненавидеть Зуева-профессионала было ещё проще. Он сам делал буквально всё возможное, чтобы разбудить эти чувства в оппоненте, и полностью в том преуспевал. И — да, это тоже было по-своему приятно. Ненавидеть, обижаться, чувствовать себя обманутой.

А не попасть под обаяние Зуева-личности оказалось и вовсе невозможно. Он был ироничен, умён, благодушен и невероятно хорош собой в этом амплуа. Дырку над ним в небе, я поймала себя на том, что не могу отвести взгляда, ловлю его улыбки и слушаю, буквально открыв рот!

Страшный он всё-таки человек, майор Семён Зуев. И очень, просто чудовищно опасный; потому что с уверенностью утверждать, какая из уже знакомых мне личностей была настоящей, я не могла. Да и без уверенности тоже не рискнула бы.

Одно радовало, — если, конечно, в моём положении можно было считать это плюсом, — чутьё моё оказалось право, и теперь его вердикт относительно землянина полностью совпадал с сознательной оценкой. Дыру надо мной в небе! Я понимала, что это несусветная глупость, но почти осознанно тянулась к нему, и была совершенно не против углубления знакомства именно в том направлении, на котором настаивало чутьё и инстинкты.

Но с этим было возможно бороться, и ничего непоправимого не случилось бы, если бы не иллурцы и их Зов. Вот уж действительно — бойтесь своих желаний. Даже глубоко запрятанных и невысказанных вслух.

Не знаю, стоит над этим плакать или смеяться, но я полностью осознавала, что делаю. Более того, осознавала, что совершаю ошибку и самую большую глупость в своей жизни, что это всё совсем не похоже на то, о чём я мечтала в детстве. Тогда, когда ещё могла мечтать о спокойной жизни, о большой дружной семье и любимом мужчине, — таком же замечательном, сильном и умном, как папа, — рядом. Но остановиться не могла и не хотела. Даже тогда, когда Зуев, проявляя неожиданное благородство, попытался дозваться моего разума. А уж когда он ответил на мой поцелуй, и я оказалась в крепких объятьях мужчины, растаяли последние сомнения.

Мне, за неимением практического опыта, было сложно судить, насколько хорош землянин как любовник. Да в тот момент я, честно говоря, и не пыталась. Его руки и губы окончательно отделили нас двоих от остального мира, и всё остальное совершенно потеряло смысл. Он целовал меня, обнимал, слегка прикусывал нежную кожу шеи; а я гладила его волосы, плечи, руки, полностью растворяясь в дурманящем запахе желания.

Вот когда было самое время порадоваться, что одежды на нас обоих почти не было. А когда её не осталось вовсе, я попросту не заметила. Просто в какой-то момент оказалась спиной прижата к груди мужчины, и с непонятным восхищением наблюдала, как невероятно естественно и правильно выглядит моя собственная грудь в его руках. Как мягко, чуть щекотно, скользит его ладонь по моему животу, и от этого прикосновения сладко ноет всё тело. Как уверенно его рука и колено заставляют меня чуть сильнее раздвинуть ноги, и пальцы бережно и осторожно начинают ласкать меня, совершенно сводя с ума и заставляя забыть обо всём.

Окончательно отдавшись ощущениям, я зажмурилась и, кусая губы, откинула голову на плечо мужчины. Обдавая горячим дыханием, он кончиком языка очертил контур уха, и я не сумела сдержать стона. Уж очень чувствительное место нашли его губы, и в сочетании с тем удовольствием, которое доставляли мне его пальцы, ощущения оказались потрясающими.

По моему телу прокатилась волна наслаждения, заставившая задохнуться и выгнуться в руках мужчины. А потом я, послушно следуя безмолвному приказу уверенных сильных рук, наклонилась вперёд, прогибаясь в спине. И произошло то, чего я так боялась всего несколько дней назад, и чего отчаянно желала сейчас. Мужчина двигался поначалу неторопливо и осторожно, позволяя мне привыкнуть к новым ощущениям, и от этой медлительности по телу пробегали волны дрожи. Одной рукой он придерживал мои бёдра, а второй — продолжал ласкать между ног. И от всего этого меня попеременно бросало то в жар, то в холод, и стоны срывались с губ один за одним.

Наверное, это было ужасно и неправильно, но меня не волновало, что происходит вокруг, смотрит на нас кто-то или нет. Был мужчина, которого я хотела всем своим существом, и которого мои инстинкты считали самым лучшим и самым подходящим. Была я, совершенно забывшаяся в первозданном удовольствии и готовая в объятьях этого мужчины на всё. И был Зов, удивительно органично и уместно наложившийся на все мои мысли, эмоции, рунарские традиции и представления, заставлявший отбросить всё наносное, данное разумом и привычками, и полностью отдаться ощущениям и эмоциям.

Одним разом мы не ограничились. Причём вот так, с ходу, сказать, чья была инициатива, я бы не смогла. Мы оба тянулись друг другу, не в состоянии остановиться и задуматься. Я даже не заметила, в какой момент мой организм окончательно перестроился, завершив третью фазу.

Очнулись мы тоже практически одновременно. Я лежала на груди мужчины, совершенно обессиленная, вымотанная, но при этом к собственному ужасу ощущала сытость и глубокое физическое удовлетворение. Тяжёлые шершавые ладони майора медленно поглаживали мою спину, и это тоже было приятно.

С моральной стороной вопроса было гораздо хуже; я трусливо пыталась не думать о произошедшем и отодвинуть тот момент, когда придётся взглянуть в глаза землянину и собственному будущему. Ни тот, ни другое ждать не стали.

— Как ты? — тихо поинтересовался Зуев, плавно садясь и аккуратно придерживая меня одной рукой. Когда я не сумела быстро сформулировать ответ и не смогла заставить себя взглянуть в его глаза, пальцами свободной руки приподнял моё лицо. — Прости, я пытался…

Почувствовав себя в этот момент полной дурой, я накрыла его губы ладонью, заставляя замолчать. Ещё не хватало, чтобы он передо мной извиняться начал! Он-то хотя бы пытался сопротивляться Зову, а я радостно выключила мозг и отдалась инстинктам.

— Всё в порядке, я тоже хороша, — поморщилась я, рискнув бросить взгляд на Зуева. Тот выглядел хмурым, слегка помятым и не то раздосадованным, не то встревоженным.

— Чёрт побери, понятия не имел, что эта хрень на людей действует, — скривился он, слегка сжимая мою ладонь и отнимая её от лица.

— Я тоже, — вздохнула я. — Да ладно, подумаешь, немного… увлеклись. Лично мне даже понравилось, — немного вымученно улыбнулась я.

— Это утешает, — одними губами едва заметно улыбнулся он в ответ, при этом пристально, сквозь лёгкий прищур меня разглядывая. Кажется, хотел добавить что-то ещё, но передумал. Вместо этого кончиками пальцев очертил мою скулу, приобнял за талию обеими руками и огляделся по сторонам. Опомнившись, я тоже последовала его примеру и обнаружила, что пещера почти опустела, а воронка в её центре превратилась в обычную серую тусклую яму.

— Похоже, мы пропустили одно из самых величественных зрелищ в галактике, — вяло попыталась пошутить я.

— Наоборот, приняли в нём активное участие, — с непонятной интонацией хмыкнул в ответ Зуев. Потом, всё так же осторожно придерживая меня, потянулся куда-то вбок. Опустив туда взгляд, я наткнулась на элемент одежды, который был тут же вручен мне. — Предлагаю собираться, а то за нами, надо думать, скоро придут. А я…

— Помню, не любишь встречать неприятности с голой задницей, — уже вполне уверенно улыбнулась я.

— Вроде того, — с прежней интонацией кивнул мужчина. Похоже, потеря самоконтроля здорово выбила его из колеи. Надо думать, для него это был редкий случай, и майору можно было только посочувствовать.

По счастью, ни моя немногочисленная одежда, ни ещё менее многочисленная одежда Зуева в процессе не пострадала, и появление на нашей полочке иллурца мы встретили в относительно приличном виде.

— Праматерь рада, что не ошиблась в своих выводах, — прошелестел песчаный абориген. — Люди тоже не чужды Зову, а, значит, наши виды не настолько далеки друг от друга, как казалось прежде. Это поможет пониманию, — заключил он. То ли из-за смысла слов, то ли в речи действительно прорезались интонации, но мне показалось, что прозвучало это очень торжественно. — Представитель вашего вида ожидает, — сообщил иллурец, и нас вновь окутал песчаный кокон.

В этот раз перемещение произошло очень быстро, и мы с человеком оказались в довольно небольшой (особенно в сравнении с предыдущей) пещерке, где кроме крохотного планетарного транспортного средства явно человеческого производства и одинокого скучающего мужчины в лёгких брюках, рубашке и легкомысленном головном уборе под названием «панама» не было ровным счётом ничего. Иллурец, «высадив» нас, не прощаясь, пропал из поля зрения. Я не успела понять, куда именно; показалось, что буквально провалился сквозь землю. Впрочем, не факт, что именно показалось.

— Семён Дмитриевич, это в самом деле вы? — растерянно вскинул брови мужчина, с недоумением разглядывая моего спутника. А я в свою очередь, с трудом преодолевая желание нервно уцепиться за локоть Зуева, разглядывала человека в панаме. Пожилой темнокожий мужчина обладал сухощавой поджарой фигурой и изъеденным морщинами узким лицом, на котором довольно странно смотрелись светлые серые глаза.

— Да, мистер Даррен, это в самом деле я, — вздохнул майор, протягивая тому ладонь для рукопожатия.

— Но почему в таком виде? Вы хромаете?! И кто, во имя Господа, эта юная леди?

— Я объясню вам всё чуть позже, а пока мне очень нужна ваша помощь. Вернее, со мной всё в порядке, а помощь нужна как раз леди, — Зуев кивнул в мою сторону, а я растерянно уставилась на него. Что он имел в виду?

— В каком смысле? — разделил моё недоумение мистер Даррен, приглашая нас войти в недра транспорта.

— Нужна какая-нибудь более-менее подходящая одежда и готовый к старту корабль, способный без дозаправки покрыть расстояние… Ну, примерно отсюда до Бетельгейзе. И — мистер Даррен, это приказ, — спокойным тоном сообщил он.

— Дип-курьер подойдёт? — растерянно покосился на меня мужчина. — Он как раз пустой, и должен был вечером вылететь обратно.

— Более чем, — кивнул Зуев.

Пребывая в полной растерянности, но не рискуя задавать вопросы при посторонних, я только кидала на майора вопросительные взгляды. Которые тот упрямо игнорировал, и вообще ни разу не посмотрел в мою сторону.

— Что касается одежды, даже не знаю… Недавно дочь улетела домой, может быть, подойдёт что-то из её вещей. А что выдать вам, я, честно говоря, не имею ни малейшего понятия, — Даррен развёл руками. — Разве что какие-нибудь безразмерные брюки смогу найти да футболку.

— Этого более чем достаточно, — отмахнулся Зуев.

Буквально через пару минут мы уже выходили из транспортного средства внутри небольшого вполне человеческого ангара. Всей компанией на лифте поднялись в дом, — первый увиденный мной не на картинках, а в натуральном виде человеческий дом.

Ничего рассмотреть я, впрочем, не успела. Майор явно торопился, и его нетерпение быстро подхватил загадочный мистер Даррен.

Мне выдали свободные брюки, которые были немного велики в бёдрах, но хотя бы не спадали, какую-то просторную и по виду совершенно безразмерную хламиду, неожиданно приятную к телу и очень хорошо севшую по фигуре. Всё это дополнилось немного разношенными тапочками без задников, которые тоже оказались великоваты.

Пока я одевалась, разглядывая небольшую уютную спальню, — видимо, принадлежавшую той самой улетевшей дочери мистера Даррена, — Зуев вместе с хозяином дома успел куда-то сходить, и вернулся также одетым. Футболка была ему явно тесна, а потёртые штаны спортивного покроя — коротковаты. Кроме того, мужчина был по-прежнему бос.

— Готова? Отлично, — окинув меня внимательным взглядом, кивнул бывший начальник и, ухватив за руку, поволок в обратный путь.

От дома мистера Даррена до космопорта, — если, конечно, обещанный корабль находился именно там, — мы добирались минут пятнадцать в полной тишине. Пожертвовавший нам вещи мужчина хмуро косился на майора, а тот с каменным выражением лица созерцал унылый пейзаж за окном. Действительно — унылый. Сплошной серебристо-белый песок, почти белое небо над ним и белое солнце. Кажется, здесь даже ветра не было.

В совершенно непримечательном на первый взгляд месте планетолёт резко пошёл на снижение, и нырнул буквально в песок. Я не успела рассмотреть, как был организован проход, но, судя по тому, что мы не разбились о раскалённую поверхность планеты, а оказались в полумраке очередной пещеры, всё прошло именно так, как было задумано.

— Вот, пожалуйста, наш красавец, — сообщил Даррен, подходя к кораблю. При его приближении небольшая машинка гостеприимно выпустила трап.

— Передайте мне управление и ждите здесь, — Зуев бросил мрачный взгляд на собеседника, тот растерянно пожал плечами и кивнул. Они некоторое время потыкали в сенсоры у двери, после чего майор махнул мне рукой.

Планировка корабля чем-то напоминала яхту, на которой мы с мужчиной попали к пиратам, и эта аналогия неприятно царапнула сознание. Землянин всё так же молча прошёл к пульту управления, жестом велев следовать за ним.

— Утешь меня и скажи, что ты хоть немного умеешь пилотировать и пользоваться программами автотрассировки, — не глядя на меня, бывший начальник склонился над пультом, и его пальцы быстро запорхали над управляющими сенсорами.

— Умею, — кивнула я. И, наконец, опомнилась. — Зуев, объясни мне, что происходит и что ты делаешь?

— Я же говорил, что я припомню тебе собственное спасение, — невозмутимо пожал плечами он, не оборачиваясь.

— То есть, ты… меня отпускаешь?

— Да, — коротко откликнулся он.

— Вот просто так? Без подвоха? — недоверчиво нахмурилась я.

— Насчёт «просто» я бы поспорил, но не буду, — фыркнул он. — Отлично, разрешение на вылет есть, через десять минут автопилот стартует, — сообщил землянин. Выпрямился, обернулся, нависая надо мной и разглядывая с тем самым очень непонятным выражением в глазах. Было в нём в этот момент что-то жутковатое.

Я почти открыла рот, чтобы задать ещё какой-то вопрос, но мужчина меня опередил. Обеими ладонями обхватив мою голову, он впился в мои губы жадным, даже почти грубым поцелуем. Ответила я почему-то сразу, без раздумий, с той же непонятной жадностью, как будто это был вообще последний поцелуй в моей жизни.

Через несколько секунд мужчина отстранился, одарил меня своей фирменной довольной ухмылкой, развернул к креслу первого пилота и подбодрил лёгким шлепком пониже спины. Я в возмущении обернулась, чтобы поймать смеющийся взгляд.

— Давно мечтал это сделать. Ладно, бывай, зверушка. И больше не попадайся, — он шутливо погрозил мне пальцем и, резко развернувшись через левое плечо, стремительно вышел, всё так же подволакивая левую ногу.

Я медленно и механически опустилась в кресло, пристегнулась, тупо глядя на панель управления. В голове была чудовищная мешанина из обрывков ощущений и эмоций, в сухом остатке дававшая звенящую пустоту.

А когда корабль без моей команды легко оторвался от земли, просочился сквозь толщу песка и начал подниматься в горячее белое небо, я, наконец, поняла, что мне напомнила нынешняя ситуация. Тот момент моего знакомства с Зуевым, когда этот невозможный мужчина вдруг развязал меня и начал заталкивать в крошечную изолированную клетушку, спасая от пиратов. Только сейчас мужчина спасал меня от своих же собственных товарищей.

И мне вдруг почему-то стало очень страшно. Не за себя, за него. Я пыталась уговорить себя, что всё будет хорошо, что собственные коллеги ничего майору не сделают, и максимум, чем ему этот поступок грозит, это служебное взыскание. Не даст генерал своего сына в обиду, и никаких особых проблем у Зуева-младшего не будет.

Но перед глазами всё равно стояла торопливо удаляющаяся фигура хромающего мужчины и что-то, подозрительно похожее на решительную обречённость в его взгляде. И нестерпимо хотелось плюнуть на всё, вернуться назад, услышать его насмешливое «зверушка» и поверить, что всё будет хорошо.

Часть 2. Подруга

Никому не доверяй наших самых страшных тайн,

Никому не говори, как мы умрём.

В этой книге между строк спрятан настоящий бог,

Он смеётся, он любуется тобой…

Сплин, «Бони и Клайд»

Семён Зуев

Я всегда считал способность достать мозг через ухо чайной ложечкой талантом исключительно женским, и всегда опасался дам, владеющих им в полной мере. Оказывается, я очень плохо знал людей, и подлинными мастерами этого дела являлись следователи отдела собственной безопасности из управления контрразведки. Больше всего было интересно, этому можно как-то научиться, или всё-таки должна присутствовать изначальная склонность?

Они очень долго и очень профессионально вынимали из меня душу, таская с допроса на допрос, и пытались вычленить нестыковки и противоречия. Учитывая, что правду я рассказал ещё в самом первом разговоре, когда лежал в госпитале с ногой, было особенно грустно. Без применения всяческих физических средств давления, без вымогательства, шантажа и угроз, вежливо и максимально корректно эти трое ребят довели меня до такого состояния, когда в жизни уже не хочется совсем ничего, только быстро и окончательно сдохнуть.

Из госпиталя меня перевели в одиночку без права посещений, где я потихоньку зверел и дурел от безделья. Единственное, что мне оставалось в сложившейся ситуации, это фанатично поддерживать физическую форму, осторожно разрабатывая конечность после операции. Ну, и очень, очень много думать. Моделировать какие-то ситуации, прокручивать в голове известные факты, строить схемы, планы и придумывать прочие упражнения для мозгов. Чтобы не заплесневели окончательно.

Не видя в мире ничего, кроме камеры да комнаты для допросов, я быстро потерял счёт времени. Поначалу появилась мысль делать какие-нибудь засечки или дырки в одеяле, но я очень быстро от неё отказался. А смысл? Если я отсюда выйду, то всё, что нужно, узнаю. А если не выйду… кому какая разница?

Меня даже медицинскими обследованиями не развлекали. Всё, что могли, сделали ещё в том же госпитале, а теперь меня очень ответственно, вдумчиво и долго «кололи». Я сам с собой, — за неимением других собеседников, — заключал пари, когда же им, наконец, надоест это развлечение. И потихоньку начал склоняться к мысли, что никогда.

Странно, но сильнее всего меня в собственном положении тревожили две мысли. Во-первых, отсутствие сведений о судьбе моей зверушки, — сумела она улететь, или тоже сидит где-то в соседней камере, — и, во-вторых, незнание и невозможность выяснить, есть ли по моему делу какие-нибудь подвижки или прогнозы. Мне-то никто не отчитывался!

Удивительным образом меня совсем не тревожила собственная карьера, и я ни на секунду не усомнился в правильности ни одного из своих поступков. Наверное, эта девчонка меня всё-таки заразила. Благородством там, или ещё чем-нибудь нехорошим.

О Рури, кстати, думалось лучше всего. Уж очень ярко стояло перед глазами её внезапно очеловечившееся лицо. А понимание причины этого «очеловечивания» настойчиво меня грызло. Правда, довольно скромно и осторожно: я отдавал себе отчёт, что всё равно ничего не мог изменить, и от меня мало что зависело.

А ещё, — смешно сказать! — но я, похоже, соскучился. Хотя, может быть, скучал я не конкретно о ней, а вообще о нормальном человеческом общении. Просто Рури была последней моей собеседницей, а буквально через пару часов после её отлёта Даррену пришли распоряжения на мой счёт, меня взяли под стражу, прислали специально обученный конвой, и — началось.

Никогда не думал, что меня, — меня! — можно доконать разговорами.

— Зуев, на выход, — в открывшемся дверном проёме показалась поджарая фигура одного из моих следователей.

— Кто бы сомневался, — вздохнул я, поднимаясь с койки и натягивая тёмно-серую рубашку. Такая форма полагалась всем заключённым — тонкая, лёгкая и чудовищно непрочная. Роба без ворота с коротким рукавом, свободные брюки и тапочки, больше похожие на носки. Даже на нижнем белье сэкономили, сволочи.

Следователь, носивший фамилию Итон, привычно никак не ответил, только вошёл внутрь камеры и жестом предложил выходить первым.

Хм. Кажется, в моём распорядке наметилось что-то новенькое!

Снаружи ожидал конвой из четырёх парней в лёгкой боевой броне. Построившись вокруг меня «коробочкой», они, ведомые следователем, двинулись куда-то по коридору. И явно не в сторону допросной.

— Меня всё-таки решили расстрелять? — бодро поинтересовался я у ближайшего конвойного. Ребята обладали отличной выучкой, в мою сторону никто не глянул. С тем же успехом можно было задавать вопросы стене, но это развлечение мне уже поднадоело. А тут я хотя бы самому себе не казался психом: иду, разговариваю с живым человеком, всё в норме.

У смежников я бывал всего несколько раз, а посещения отдела собственной безопасности и вовсе до сих пор умудрялся избегать, так что на местности совершенно не ориентировался. Впрочем, рад я был любим переменам, даже расстрелу. Правда, в перспективу смертной казни толком не верилось; не так уж я и напортачил, а это всё же крайняя мера. Хотя… с собезниками никогда нельзя знать наверняка.

Путь оказался, впрочем, довольно недолгим. Через несколько шлюзов и лифтов мы выбрались в явно более «жилые» помещения; нашей процессии невозмутимо уступали дорогу люди в штатском. Возле одной из дверей мы остановились, Итон нажал кнопку вызова и дверь почти тут же открылась.

— Зуев по вашему приказу доставлен, — доложил он.

— Ну, запускай, чего ты ждёшь? — прозвучал смутно знакомый негромкий вкрадчивый голос.

Вперёд шагнули один за другим двое конвоиров, дальше запустили меня, и «коробочка» закрылась уже внутри просторного кабинета, хозяина которого я за бронированными спинами бойцов и стоящего перед ними следователя не видел.

— Итон, ты всё-таки порой бываешь слишком усердным, — вздохнул обладатель вкрадчивого голоса. — Я понимаю, что по уставу положено, но можно было обойтись и без… вот этого. Ладно, свободен. И конвой тоже.

— Так точно, — сообщил следователь, и все пятеро потянулись к выходу, давая мне возможность осмотреться.

В кабинете, помимо меня, присутствовало двое, и я на всякий случай вытянулся по стойке «смирно». Потому что если от собственного отца я, конечно, догадывался, чего ожидать, то второй присутствующий, — видимо, собственно, хозяин кабинета, — к числу хорошо знакомых мне людей не относился. Зато легенд про него ходило много.

Генерал Зуев с насмешливо-благодушным видом восседал на краю стола, скрестив руки на груди, и с интересом меня разглядывал. По его общей безмятежности я сделал вывод, что из этого кабинета я, скорее всего, уйду своими ногами, и сделаю это в сторону родного дома.

Впрочем, радоваться я не спешил, потому что сидящий за столом генерал Ли Чен мог испортить жизнь любому офицеру ФРУ, да и вообще любому разумному существу.

Этот весьма пожилой мужчина в гражданской одежде меньше всего походил на офицера в общем и разведчика в частности. Очень небольшого роста, сухощавый, с лысой головой и совершенно неуставной бородкой. Понять, куда направлен взгляд и что выражают его глаза было невозможно; это были узкие тёмные щёлочки под старчески набрякшими веками. Впрочем, его вешний вид не говорил решительно ни о чём. Генерал Чен, пожалуй, мог возглавить список людей, которых ни в коем случае не стоит иметь среди врагов.

— Вольно, капитан, — слегка махнул рукой хозяин кабинета. — Присядь.

Намёк оказался более чем ясным, и поправлять генерала я благоразумно не стал. А то так «повысят» до сержанта, и доказывай им потом, что «я — не я, и лошадь не моя». Я спокойно опустился в одно из кресел для посетителей.

— Смотри-ка. Здоровый цвет лица, рожа сытая, довольная, общий вид — безмятежный, — ехидно прокомментировал отец, разглядывая меня. — Я так не играю, где страшные последствия пребывания в застенках жутких собезников? Ли, я разочарован!

— Дима, не паясничай, — спокойно и строго проговорил Чен. — И сядь, пожалуйста, на стул. Именно они для этого предназначены, а не мой стол, как бы он тебе ни нравился.

— Извини, — развёл руками отец, отклеиваясь от столешницы и опускаясь в соседнее кресло. — Дурацкая привычка, поздно перевоспитываться.

— Перевоспитываться никогда не поздно, — наставительно изрёк хозяин кабинета, и в его устах эти слова прозвучали не то приговором, не то девизом. — Что ж, капитан. Думаю, ты уже догадался, что решение по твоему делу принято.

— Так точно, товарищ генерал, — кивнул я, потому как в последних словах мне почудился вопрос, да и Чен сделал паузу.

— Хорошо. Есть приказ, ознакомишься. Но могу от себя добавить, отделался ты лёгким испугом. Лишение звания и взыскание с занесением в личное дело — это для твоей глупости мелочи. А уж временное отстранение от службы тем более можно считать оплачиваемым продолжительным отпуском, — продолжил генерал. Опять сделал паузу, задумчиво и как-то совершенно по-старчески пожевал губами и вдруг с непонятной сварливостью продолжил. — Я за годы службы наблюдал много глупостей, совершённых из-за женщин, но от тебя с твоей характеристикой я подобного ожидал меньше всего!

Я благоразумно не стал поправлять старшего по званию и пояснять мотивы своих поступков. Что никакого романтического подтекста в моих действиях не было, я просто возвращал долг, и будь на месте Рури мужчина, я бы его тоже отпустил. Хотя… чёрт его знает, чего теперь гадать!

— Ну, тут ты не прав, не то что-то с твоей характеристикой, — рассмеялся отец. — Семён как раз исключительно из-за бабы и мог в неприятности вляпаться. Мы можем идти?

— Забирай своего оболтуса, — махнул рукой Чен. — Надеюсь, хоть ты объяснишь ему, насколько глупо он поступил. Если ты сам это понимаешь, в чём я сомневаюсь, — он вздохнул. — Идите.

Отец хлопнул меня по плечу и кивнул на дверь, поднимаясь. Я тоже встал, щёлкнул пятками за неимением головного убора, и вышел вслед за ним.

— Ох, ну ты нам и устроил, — весело хмыкнул отец, обнимая меня за плечи, когда мы покинули кабинет.

— Да, я тоже рад тебя видеть, — усмехнулся я, обнимая его в ответ. Боюсь сглазить, но, похоже, это именно оно — на свободу с чистой совестью!

По коридору Зуев-старший двинулся весьма уверенно, а я шёл рядом, пока ещё опасаясь поверить в окончание этого дурацкого приключения. Интересно, я так легко отделался благодаря заступничеству отца, или просто потому, что ценный специалист и слишком много знаю, убивать меня расточительно, а увольнять — глупо?

— Признавайся, это благодаря тебе с меня вместе со званием голову не сняли?

— Шутишь? — насмешливо вскинул брови он, бросив на меня косой взгляд. — Заступаться за кого-то перед Ченом — верный способ вырыть ему могилу. Я только пару раз смиренно поинтересовался перспективами и ходом расследования. Он мужик суровый, ему опасно лезть под руку. Зато могу успокоить, из домашних никто не в курсе, где ты провёл последние пару месяцев. Равно как и предыдущие годы, и те дни, пока ты считался пропавшим без вести.

— Вот за это действительно спасибо, — поморщился я.

Вышли из здания мы очень быстро, и я сощурился, заслоняясь рукой от яркого солнца, от которого успел отвыкнуть. Прикинув выданную отцом информацию к календарю, сделал вывод, что сейчас в наших широтах середина лета.

— Но в одном с Ченом я всё-таки согласен: поступил ты как полный идиот. Зачем ты эту девочку домой отправил? Мне за тебя стыдно, так и знай.

— Ещё ты не начинай, — я скривился. — Не знаю, с чего вас заклинило на моей гипотетической душевной привязанности. Я с первого раза на допросе всё честно рассказал; и про причины исчезновения, и про Айдара, и про иллурцев, и про Зов этот их дурацкий. И про мотивы своих поступков: эта девчонка мне, на минуточку, жизнь спасла, и отпустил я её именно поэтому, а не из-за того, что один раз трахнул. Ты, кстати, не в курсе, с Зовом головастики хотя бы пытались разобраться? — уточнил я, вслед за отцом забираясь в старенький домашний гравилёт. — Я раньше не сталкивался со свидетельствами его воздействия на людей.

— Разбираются, — кивнул генерал. Повисла короткая пауза, пока он вводил координаты. После этого мой собеседник откинулся на спинку кресла и с непонятным выражением пристально, изучающе посмотрел на меня. И был он в этот момент убийственно серьёзен, мне даже стало несколько не по себе; такое выражение на лице отца появлялось крайне редко. — Ладно, будем посмотреть, — в конце концов невнятно резюмировал он и махнул рукой. — Копия твоего приказа лежит у меня дома, потом ознакомишься. В отпуск тебя выгнали на восемь месяцев с момента освобождения, так что отдыхай, халявщик.

— Откуда именно такая цифра? — уточнил я.

— Давай вернёмся, и ты этот вопрос Ли Чену задашь, ага? — ехидно осклабился он. — Вдруг передумает!

— Не запугивай, пуганый уже, — фыркнул я.

— Это верно. Тебе-то услуги психотерапевта не нужны? — иронично уточнил отец.

— После трагического разрыва с возлюбленной? — уточнил я. — Как-нибудь переживу, не волнуйся.

— Нет. После дружеских посиделок с Айдаром, — пожал плечами он.

— Обойдусь, — я отмахнулся. — Он был исключительно любезен и корректен, даже странно. А что это ты озаботился моим психологическим состоянием?

— Ты, конечно, не Володька, но он от своих приключений вот буквально недавно окончательно отошёл. Так что я предпочту перестраховаться.

— Как ты мудро заметил, я не Володька, — я пожал плечами. — Он, кстати, сейчас дома? Тыщу лет не видел! Соскучился страшно.

— Чувствую я, надо Ичи как-нибудь морально подготовить, а лучше сплавить подальше в компании с Леськой, — качнул головой отец, весело улыбаясь. — Боюсь, это нежное создание не перенесёт вида вдупель пьяного супруга, — пояснил он на мой вопросительный взгляд.

— Да ладно?! — вытаращился я. — Вовка настолько остепенился?

— Какое у тебя лицо забавное стало, — хмыкнул генерал. — Дай угадаю, только что ты твёрдо пообещал себе никогда не жениться? Нет, там в другом причина, он просто до недавнего времени не слишком-то рвался с людьми общаться. Ничего, сейчас его птичка родит, сразу про друзей вспомнит, лишь бы дома не торчать, — засмеялся он. — Так что можете потихоньку разминаться.

— Считай, ты меня успокоил. Ты не в курсе, а Ванька в ближайшем будущем в гости не собирается? Что у нашей Варвары-красы вместе с её косой и двухметровым довеском дорийского разлива отпуск не скоро, это я помню. А жаль.

— Иван — существо непредсказуемое, — развёл руками отец.

За болтовнёй мы неспешно долетели до дома, приземлились и с той же неторопливостью двинулись к крыльцу.

К собственному удивлению я вдруг поймал себя на непонятной тревоге и смутном беспокойстве. С чем можно было сравнить это ощущение и что могло его спровоцировать, я представлял довольно смутно. Мне было не впервой долго не видеть родителей, не впервой возвращаться, заочно с ними простившись. Но вот так не по себе сейчас было впервые.

— Жена, смотри, кого я тебе привёл, — зычно окликнул с порога отец.

— Папка вернулся! — раздался радостный вопль, и из кухни, громко топоча босыми пятками, вылетел мальчишка. Который тут же был подхвачен отцом на руки, и оглушил нас всех ещё более громким и радостным визгом. А я с интересом разглядывал подзабытую уже картину «Зуев-старший тискает потомство». И братца своего мелкого.

— И кого же… Сёмушка! — ахнула, всплеснув руками, мама, появляясь на пороге. Я шагнул к ней, сгребая в охапку и поднимая над полом. — Пусти, бугай, ну, куда ты, сломаешь! — забилась она. Впрочем, улыбалась вполне радостно.

А я с удовольствием вдохнул с детства знакомый яблочный запах и утвердил родительницу на ногах. Мама почему-то всегда, сколько я себя помнил, пахла яблоками, ещё до появления у нас этой фермы.

— Надеюсь, ты не проездом на два дня? — строго нахмурилась она, вцепившись обеими руками в мои запястья и разглядывая меня горящими глазами. Видимо, отмечала тот самый «здоровый цвет лица» и отсутствие видимых механических повреждений.

— Нет, я в продолжительный отпуск на несколько месяцев.

— Его с работы временно выгнали, — хмыкнул отец, с младшим на плече подходя к нам. — Ну, знакомься, блудный сын; твой младший брат, Роман Дмитриевич. А это тот самый Семён, о котором ты столько слышал, но ещё ни разу не видел, — представил он уже меня.

Я на полном серьёзе протянул мелкому ладонь, и тот с очень гордым и строгим видом её пожал под умилённым взглядом матери и насмешливым — отца. Ага, контакт есть, не совсем я ещё забыл, что такое младший брат и как его употреблять, а то с Варьки уже прилично времени прошло.

— Па, а можно я Семёну до обеда свой звездолёт покажу?! — с горящими глазами спросил мелкий.

— Показывай, — махнул рукой тот, спуская сына на землю. Ромка тут же уцепил меня за штанину и поволок в глубь дома. Правда, перед знакомством с игрушками я всё-таки зашёл к себе и переоделся из опостылевшей тюремной формы (благо, мама не знает, что это за наряд такой) в какую-то из старых футболок и спортивные штаны.

Звездолёт на нейронном управлении оказался действительно замечательной игрушкой. Чёрт, я точно заведу себе такой же, и буду им в служебное время развлекаться! Хотя… это ещё вопрос, куда меня в конце концов по результатам наблюдений отправят служить, а то может и не до игрушек будет. Вот что я про него не подумал, пока зверушку свою пас? Как бы здорово дополнило образ! И я бы хоть немного удовольствия в процессе получил.

Воспоминание о Рури почему-то основательно подпортило настроение, и это был серьёзный повод в очередной раз о ней задуматься. Благо, я давно уже научился размышлять о важных вещах, не теряя при этом связи с реальностью и ведя оживлённый бессмысленный диалог. Ромка, конечно, оказался смышлёным мальчишкой, но беседа с ним особой сосредоточенности не требовала.

Проанализировав собственное отношение к девушке с дополнительными вводными, — а чем чёрт не шутит, вдруг я и правда влюбился! — пришёл к выводу, что на любовь это всё-таки не похоже. Ну, или похоже, но только отчасти. Скорее, я чувствовал себя ответственным за её судьбу, и меня элементарно волновало, добралась она до своей далёкой несчастной планеты, или вляпалась по дороге в какие-нибудь неприятности, что с её наивностью и способностями было плёвым делом.

Я как раз прикидывал пути успокоения собственной совести и добычи интересующей информации, когда на пороге появилось ещё одно действующее лицо. Ну, или, — будем откровенны! — морда. И принадлежала оная Володьке.

— Глянь-ка, живой, паразит, — с усмешкой сообщил он, подходя и протягивая мне руку. Я за предложенную конечность уцепился, был поднят на ноги. Мы с удовольствием немного помяли друг другу бока и расцепились, довольные.

— Вовка, а давай с нами в космические бои играть! — радостно предложил Ромка. И дальше мы развлекались уже втроём.

Примерно под таким девизом и потянулись мои каникулы. Первые пару месяцев я почти безвылазно провёл дома, гуляя по родным местам, знакомясь с «самым младшим братом», как его называл Володька. Ромка оказался отличным парнем, так что я не замедлил высказать родителям одобрение. Маме, разумеется, с положенной долей такта и сыновней почтительности, отцу — прямолинейно и честно, с поминанием пословицы про «старого коня», за что получил под рёбра. В шутку, конечно, — юмор наш главнокомандующий оценил, — но от души.

Что касается Вовки, тут уже одобрение было высказано отцом в мой адрес. По его словам, при моём появлении старший окончательно ожил и пришёл в себя. Я ничего такого не заметил, но на всякий случай порадовался.

А вот его жена, честно говоря, повергла меня в глубокий шок. Настолько глубокий, что даже шутить на эту тему не тянуло. Во-первых, насколько я знал брата, эта Ичи была полной противоположностью той женщины, с которой я мог его представить. Во-вторых, отношение Володьки к этому застенчивому робкому созданию даже любовью было сложно назвать; это было нечто, вплотную граничащее с психическим отклонением и наркотической зависимостью.

Правда, тут мои тревоги несколько успокоил отец, спокойно подтвердивший диагноз и также спокойно заверивший, что это не самая худшая альтернатива. Прикинув душещипательную историю знакомства нашего прямолинейного и сурового старшего с этим недоразумением в юбке к его психологическому портрету и собственному опыту, понял, что — да, действительно, не самая худшая. Лучше пусть трясётся над этой девицей и изображает примерного подкаблучника, чем спивается, немотивированно бросается на окружающих, жрёт антидепрессанты и лечится в психушке, или и вовсе пытается выжечь себе мозги. Тем более, при ближайшем рассмотрении Ичи оказалась довольно неплохой девочкой, весьма далёкой от стервозной расчётливости, так что я несколько успокоился на их счёт. Хотя привыкал к виду этой парочки довольно долго, что есть — то есть, и так, кажется, не привык.

Потом возникла необходимость в помощи на ферме, — а в уборку урожая любые руки не бывают лишними, — и я решил, что это довольно неплохая смена деятельности, особенно если один раз и ненадолго.

Когда урожайная канитель закончилась, а Володька оказался полностью увлечён семейными проблемами, — его жена осчастливила нашу маму внучкой, — я с наслаждением ударился «во все тяжкие», откопав кое-кого из старых приятелей. Правда, желание «пить и гулять» кончилось резко и внезапно с одним неожиданным открытием. Нет, ничего особо фатального не случилось, просто Юхан, мой старый товарищ из учебки, работавший сейчас в управлении ФРУ и с Земли не вылетавший, с иронией подметил, что у меня изменились вкусы. И я с ужасом понял, что — да, изменились. Если раньше я предпочитал исключительно блондинок, то теперь меня вдруг потянуло в противоположную крайность, и внимание моё падало скорее на изящных стриженых брюнеток.

И, чёрт побери, это открытие мне категорически не понравилось! Просто потому, что найти разумное объяснение этому странному факту не получалось, а всё, что находилось, нравилось ещё меньше, чем само открытие.

Ушастая зверушка никак не хотела идти из головы. И если выкинуть её из сознания было не так уж сложно, то вот этот симптом с резкой переменой вкусов говорил, что проблема лежит где-то значительно глубже. Особенно же меня напрягал тот факт, что я понятия не имел, добралась она до дома или нет. Никакие наведённые справки, — разумеется, наведённые без помощи генерала и в строжайшей от него тайне, — не помогли выяснить судьбу Рури. Этого, кажется, попросту никто не знал.

В итоге, я опять к удовольствию матери осел дома, но теперь скорого окончания отпуска ждал с нетерпением. И мне было уже всё равно, куда именно и в какой должности меня потом распределят. Работа — лучший способ выбросить из головы всяческую ерунду; в отличие от расслабленного благоденствия на свежем воздухе, как раз таки способствовавшему накоплению глупостей.

До окончания моего испытательного срока, — а иной причины для подобного отгула я не видел, — оставался месяц, когда пришёл вызов от прямого начальства. Что понадобилось Мартинасу, я понятия не имел, но в Управление двинулся в приподнятом настроении. Вдруг, решат вызвать меня из отпуска пораньше? С целью послать подальше.

Правда, зайдя в кабинет генерала, я растерянно замер, едва не забыв отдать уставное приветствие. Уж очень странная компания подобралась в этом кабинете. И в душе моей зашевелилось невнятное, но — однозначно нехорошее предчувствие.

Композиция за рабочим столом вызвала у меня настойчивое ощущение «дежа-вю». В частности, восседающий на краешке отец. Правда, сегодня генерал Зуев буквально излучал язвительность и насмешку, что для знающих людей было поводом для паники гораздо более весомым, нежели его гнев.

Генерал Мартинас, — самый молодой из генералитета ФРУ, — сидел за столом, и живая мимика его отображала сложную гамму чувств от ехидства до раздражения. И — да, это тоже был повод насторожиться, потому что с чувством юмора у моего прямого начальника всё было более чем в порядке. Окинув обоих старших офицеров взглядом, я вдруг отчётливо понял: причиной их веселья являюсь именно я. Сказать, что подобное начало беседы мне не понравилось, — значило, ничего не сказать. Когда над тобой смеётся пара генералов ФРУ, обычно бывает смешно исключительно им.

Помимо хорошо знакомых лиц присутствовала пара совершенно незнакомых, причём незнакомых от слова «совсем». Две женщины того возраста, когда всё, что было, уже давно в прошлом, одетые в длинные чёрные глухие балахоны, оставляющие открытыми только морщинистые лица. Лица были очень похожи, — одинаково сухие, невыразительные, с жёстко поджатыми губами и прозрачно-серыми старческими глазами, — а одеяния навевали какие-то смутные мрачные ассоциации. Женщины сидели на стульях возле стены, а на соседних с ними местах стояли какие-то сумки.

— Вот он, герой дня, — оскалился в ухмылке Мартинас. — Ну, давай, родной. Кайся.

— Товарищ генерал? — я вопросительно вскинул брови.

— Всё-таки, Зуев, ты идиот, — качнув головой, резюмировал он, не спеша давать пояснения.

— Ты конкретизируй, — со смешком вставил ремарку отец. — Нас тут двое. Хотя с вердиктом я не могу не согласиться. Могу только углубить и расширить, что такого мне в моей долгой насыщенной жизни наблюдать не доводилось. Разве что в какой-нибудь комедии, и то вряд ли.

— Может, вы тут без меня пообщаетесь? — не выдержав, хмыкнул я. — А то я, похоже, не в теме, и посвящать меня в неё вы не собираетесь.

— Нет уж, позвольте, я не намерен упускать такое развлечение, — строго шикнул на засмеявшегося отца Мартинас. — Скажи мне, Семён, ты знаешь, что такое честь мундира? И вообще, ты офицер?

— С такой постановкой вопроса? Не уверен, — съехидничал я. Тут можно было позволить себе некоторые вольности, это не строго-загадочный Ли Чен. Мартинас довольно наплевательски относился к субординации, в этом мне с ним чертовски повезло.

— Ты слишком издалека заходишь, с ним так нельзя, — фыркнул отец. — Это затянется часа на три, мы неплохо проведём время, но ни к каким внятным результатам не придём. Короче, знакомься, сын. Это сёстры Аделаида и Марта из монастыря святой Бригитты.

— В этой галактике ещё остались монастыри? — рассеянно хмыкнул я, настороженно разглядывая женщин. Ощущение, что со спины ко мне подкрадывается легендарный северный пушной зверёк, усилилось.

— К счастью, да. В этом мире всегда останутся люди, желающие отрешиться от мирских пороков и посвятить себя служению Господу нашему, — неожиданно сильным звучным голосом проговорила одна из женщин, внимательно разглядывая меня. — Наш монастырь находится в уединении, на окраине обитаемых миров, и является…

— А покороче, без вводной лекции? — бесцеремонно перебил её я. Искусственно нагнетаемая атмосфера и ощущение, что все вокруг знают что-то важное и откровенно издеваются, здорово раздражало. — Хотя, впрочем, если монастырь женский, я готов рассмотреть ваше предложение. В следующий отпуск загляну, — мрачно пообещал я. Должно было прозвучать шуткой, но почему-то получилась почти угроза. Обе монахини с пугающей синхронностью неодобрительно качнули головами.

— Короче, я понял, тут все любят долгие введения. Рассказываю содержание последнего часа беседы с этими дамами, — отец, не снимая с лица ехидной ухмылки, кивнул на женщин. — Некоторое время назад на том малом космическом теле, на котором располагается станция монастыря, приземлился небольшой кораблик с единственным пассажиром. Пассажиром тем была беременная женщина, которая попросила у сестёр приюта. Истинные христианки не могли отказать просящей, тем более — в таком положении. Буквально пару недель назад несчастная родила сына и вместе с кораблём слиняла, к удивлению монахинь подробно указав, кто является отцом ребёнка и где его искать. По лицу вижу, озарение наступило, — язвительность в его голосе уже ощутимо зашкаливала. — Так вот, поздравляю: ты побил все рекорды! Привести в дом женщину с ребёнком — это я ещё мог предположить, но вот ребёнка без женщины — это, знаешь ли, высший пилотаж! — продолжал злорадствовать генерал.

А я сидел, тупо глядя перед собой, и с трудом подавлял желание потрясти головой и протереть глаза, отгоняя глюк. Больше внятных мыслей в голове не было. Этого не могло произойти, потому что… не могло, чёрт меня побери! За два месяца до истории со зверушкой я прошёл полный плановый медосмотр с плановой же ревакцинацией, включая стерилизационную прививку.

Теоретические предположения о причинах настолько избирательного сбоя прививки у меня были. Во-первых, Айдар накачал меня какой-то дрянью, от неё не только несчастная прививка, весь иммунитет мог вылететь в трубу. Во-вторых, природа воздействия иллурского Зова на человеческий организм ещё не была изучена, — ну, или была, но мне о том не доложили.

Но одно дело — предполагать, а другое — осознать на практике и попытаться понять, что со всем этим делать дальше.

Радовать генералов глупыми вопросами из разряда «вы точно уверены» и «может, это просто кто-то пошутил» я не стал. Надо думать, раз меня вызвали, и отец тут сидит ехидничает, всё давно проверили и уточнили. Генетический анализ на отцовство — дело двух минут, и если я сейчас попрошу, мне даже вежливо предоставят его результаты.

Об ответе на вопрос «почему Рури поступила именно так» я тоже догадывался. Причём был совершенно уверен, что дело тут не в боязни ответственности и нежелании общения с ребёнком. Это насквозь благородное идеалистичное создание наверняка ужасно страдало и посыпало голову пеплом, но ребёнка забрать домой не могло. И причину подобного я видел только одну: генетически наш ребёнок оказался стопроцентным человеком, который не способен выжить в условиях Рунара.

Ответа не было на один-единственный вопрос. Мне-то теперь что делать прикажете?!

Чёрт побери, — не сказать грубее, — этого Айдара и этих иллурцев с их кривыми механизмами размножения! И моё клиническое раздолбайство, из-за которого эта история вообще произошла. Был бы чуть осторожнее, и со станции мы бы просто тихонько добрались до Земли, сдал бы я зверушку на опыты, и горя бы не знал!

— Если бы это была девочка, мы бы могли оставить её у себя, но мальчику там не место, — прервала мои панические мысли вторая монахиня. — Эта несчастная женщина, кроме вашего имени и адреса, оставила письмо. Желаете ознакомиться?

Я в ответ молча протянул руку. Судя по тону и манере изложения, я голову готов был заложить, что письмо написано от руки, причём как бы не на натуральной бумаге. То ли от неприятия в монастыре нормальных средств связи, а то ли для вящего усиления торжественности момента.

Было бы настроение, пожалел бы о несостоявшемся пари: догадка оказалась верной. Небольшой конверт был аккуратно заклеен. Хорошо ещё, сургучной печати на нём не стояло, а то я бы точно кого-нибудь придушил. Вряд ли этим «кем-то» были старшие офицеры, и плевать мне было бы, что женщин бить нехорошо!

В конверте обнаружилась коротенькая записка, а не подсознательно ожидаемая мной эпистола километровой длинны, и я с облегчением перевёл дух. Идиотизм ситуации и так зашкаливал, не стоило превращать это в совсем уж откровенный фарс.

«Прости, что так получилось. Я до последнего надеялась, что ребёнок унаследует мои гены, но он оказался почти чистым человеком. На Рунаре он просто умрёт, а я не могу позволить подобному случиться. Надеюсь, ты сочтёшь возможным если не позаботиться о нём, то хотя бы устроить его судьбу».

И подпись — Рури из рода Рааш.

Я дважды пробежал записку взглядом, скомкал и сунул в карман, мрачно глядя в пространство прямо перед собой.

— Ну, что там? Признаётся в любви? — не выдержал Мартинас.

— Оставь парня; не видишь, у него культурный шок, — хмыкнул в ответ отец. — Семён, ты хоть слово скажи, мы же волнуемся!

— Где ребёнок? — я перевёл взгляд на монахинь. Те почему-то рефлекторно подались друг к другу, но в последний момент замерли, взяв себя в руки. Та, что сидела слева, качнула головой в сторону объекта, который я принял за суму, и который в итоге оказался небольшой переносной люлькой. Я рывком поднялся с места, отчего обе женщины синхронно вздрогнули, в один шаг преодолел расстояние до монахинь с их имуществом, заглянул в переноску. Там действительно спокойно дрых младенец, которого совершенно не волновало, что сейчас решается его судьба.

— Ну что, капитан? Похож? — иронично хмыкнул Мартинас.

— Да что там разберёшь в таком возрасте, — отмахнулся отец. — Вот к году уже можно будет судить. Ну что, парень? Признаешь мальца-то? — ехидно хмыкнул он.

— Знаете что, господа генералы, — мрачно пробормотал я, переводя взгляд сначала на одного, потом на другого. Они растерянно переглянулись; то ли выражение моего лица не понравилось, то ли ещё что. Мне в тот момент было плевать. — Пошли бы вы оба… в задницу!

Маршрут на языке вертелся более красочный и далёкий, но в последний момент я предпочёл его сократить. В конце концов, тут женщины и дети. И два великовозрастных дебила, устроивших балаган на ровном месте. Точнее, нет, три, но самого себя стесняться довольно глупо.

Аккуратно, чтобы не разбудить младенца, подхватив за ручки люльку, я под гробовое молчание покинул кабинет. Хотелось курить, материться и убивать. Жалко только, реализовать представлялось возможным только второй пункт, то есть — самый бесполезный.

Далеко я, впрочем, уйти не успел. Буквально через пару шагов за моей спиной прозвучал спокойный голос отца.

— Семён, постой, что за детский сад? — у меня не было совершенно никакого желания стоять, разговаривать и что-то объяснять, но я всё-таки послушался и обернулся. — Ты куда ребёнка потащил?

— Топить, — мрачно буркнул я. — Слушай, я всё понимаю, без меня вы уже поржали, теперь очень хочется полюбоваться на мою физиономию, но сегодня я по печальному стечению обстоятельств не настроен работать шутом.

— Только не говори мне, что ты обиделся, — он насмешливо вскинул брови, а я скривился.

— Я бы на вашем месте тоже долго смеялся, а сейчас вот, — удивительно, правда? — почему-то совсем не тянет, — я изобразил усмешку. Получилось, кажется, кривовато.

— Понимаю, — хмыкнул Зуев-старший. — А всё-таки, что ты планируешь делать с этим ребёнком? Хотя бы в общих чертах, — уточнил он. Поскольку и тон, и выражение лица на этот раз были совершенно серьёзными, я, поморщившись, ответил.

— Воспитывать, что с ним ещё делать можно?

— Ты по-прежнему уверен, что эта девочка для тебя ничего не значит? — резко сменив тему, отец вопросительно вскинул брови.

— А ты точно уверен, что это твоё дело? — огрызнулся я.

— Есть немного, — невозмутимо улыбнулся он, развернул меня за плечо, слегка подтолкнул, и мы вместе двинулись на выход. — Я, видишь ли, к старости стал ужасно сентиментален, и желаю устроить личное счастье всех своих непутёвых детей. А если включить элементарную логику, получается, что из вас двоих вышла бы неплохая пара.

— Включить логику — это ты на иллурский Зов намекаешь? — уточнил я. А когда он согласно кивнул, со злорадством возразил. — Если включить логику, выключив неуместную романтику и прекратив выдавать желаемое за действительное, вот он, прямой результат этого несчастного Зова, — я кивнул на собственную ношу. — Генетическая совместимость и вероятность получения здорового потомства — это немного не то же самое, что любовь до гроба и обещание счастливой жизни душа в душу, согласись.

— С тобой тяжело спорить, — тихо засмеялся он.

— Меня тяжело подловить и бесполезно хитрить, — поморщился я. — Это, опять же, разные вещи.

— Ладно, всё, я тебя понял, — отмахнулся отец. — Скажи мне, отец-героиня, чадо-то как называть будешь?

— Сюрприз, — усмехнулся я. — И попробуй придумать что-нибудь более подходящее! А если серьёзно, понятия не имею, и этот вопрос меня сейчас волнует меньше всего. Понять бы, что со службой теперь делать!

— Ну, как минимум на два года тебе полагается декретный отпуск, — рассмеялся он. — А там что-нибудь решится.

— И что ты мне предлагаешь делать эти два года? — уточнил я с содроганием. — Готовить и вести хозяйство?

— Да ладно, не дёргайся, — благодушно отмахнулся он. — Не бросим же мы тебя в такой ситуации. Мать будет рада, опять же с Володькой вы умудрились очень синхронно размножиться.

— Я тронут, — язвительно проворчал я.

И вдруг понял, что больше всего сейчас скучаю о той одиночке без права посещений. Причём даже не из-за ребёнка и всей этой ситуации в целом, а, как ни странно, из-за отца. Терпеть не могу, когда ко мне пытаются лезть в душу, воспитывать и, особенно, помогать. Отец, конечно, человек умный, и по профессиональным вопросам с ним консультироваться сам Бог велел, но личная жизнь — она на то и личная.

А вот, кстати, странно; прежде он действительно не вмешивался, и даже вопросов не задавал. Так что изменилось теперь?

— Скажи мне, только честно, — решил я не гадать, а спросить в лоб. — Какого чёрта ты вдруг так настойчиво начал пытаться свести меня с этой зверушкой?

— Честно? — задумчиво переспросил он, искоса бросив на меня взгляд. — Потому что это первая женщина, из-за которой ты начал совершать глупости. Более того, потому что это — первая глупость, совершённая тобой с начала службы. Согласись, при таких вводных довольно трудно поверить в отсутствие каких-то личных мотивов и личной заинтересованности.

— Личные мотивы, — протянул я. — Вот как ты думаешь, я похож на конченного неблагодарного ублюдка? Только честно.

— Не особо, — хмыкнул он с некоторой растерянностью.

— Эта девочка, будучи ничем мне не обязанной и, более того, довольно сильно на меня обиженной, спасла мне жизнь. При разнице в весе почти в два раза она доволокла меня через разваливающийся корабль до спасательной капсулы, а после этого самоотверженно зализывала мне раны, просто чтобы не было воспаления. Да ещё именно благодаря её присутствию иллурцы не выпотрошили меня как тушку кролика. Ты действительно думаешь, что после этого я должен был спокойно передать её в руки твоих архаровцев?

— Это именно то, о чём я говорю, — с ироничной улыбкой кивнул он. — Ты мог бы сообразить, что уж со мной-то точно можно договориться о таком пустяке, да и в принципе никто её есть и препарировать не собирался. Спокойно поговорили бы, да без нервов отправили домой. Но тебя за каким-то хреном понесло изображать благородного героя, угонять корабли и ложиться костьми на пути грозных преследователей, срывая давно обговоренные и согласованные планы дальнейшего взаимодействия с Танаей. Вот я и думаю, то ли Айдар тебе что-то в мозгах повредил, то ли Зов, то ли с девицей всё не так просто. Первое исключили медики, а третье значительно вероятней второго.

— То есть, получается, я всё-таки идиот, — через пару секунд молчания признал я.

— Слишком радикальный диагноз, — насмешливо возразил отец. — Все ошибаются и совершают глупости; это нормально, если не становится системой.

— Понять бы ещё причины подобных свершений, — поморщившись, я махнул свободной рукой. — Не косись на меня так ехидно; я согласен, влюблённость вписывается в картину идеально. И я бы даже не слишком возражал против такого варианта, — со всеми случается, — если бы не одно «но». Не чувствую я к этой девочке ничего, кроме некоторой ответственности и благодарности! И если я вдруг выясню, что до дома она так и не долетела, я ей посочувствую, но не более того. Да, это противоречит моему же собственному поведению, и, чёрт побери, подобный расклад мне категорически не нравится!

— Забавно, — с лёгкой растерянностью в голосе хмыкнул отец. — Надо подумать.

— Ты просто читаешь мои мысли! — язвительно протянул я. — Чем-то подобным я и пытался заняться, когда один из легендарнейших боевых офицеров современности вдруг начал отчаянно и самоотверженно меня утешать.

— Ещё скажи, что я не дал тебе полезной информации и пищи к размышлению, — не поддался генерал.

— Честно? Ты мне геморроя добавил. До сих пор мне надо было решить только, что делать с ребёнком, а теперь ещё у меня самого обнаружилось раздвоение личности, — насмешливо ответил я. Про то, что определённые странности собственного поведения я и сам уже заметил, говорить не стал. А смысл? Мне не высказаться надо было, а спокойно подумать!

Возможности это сделать, правда, пришлось ждать довольно долго. За разговором мы успели добраться до гравилёта, на котором сюда прилетел я, погрузиться в него и взлететь. А потом ребёнок решил, что он выспался, хорошего понемногу, и теперь можно задать взрослым жару.

— Ах ты, зараза мелкая, — ласково проговорил я, аккуратно извлекая крошечное, но удивительно громкое существо из люльки. М-да. То ли ребёнок слишком маленький, то ли с последней моей встречи с детьми подобного возраста я сам несколько подрос; в руки младенца я брал с некоторой опаской. — Ах ты, скотина голосистая, и часто ты вот такие концерты планируешь? — продолжил я всё тем же мурлычуще-сюсюкающим тоном, неловко покачивая ребёнка на руке и прикидывая, что ему может быть нужно, коль он так разоряется. Вариантов было всего два; вспомнить бы, как нужно действовать в той или иной ситуации. — А если твой дедушка сейчас выскажется, я ему в морду дам, и мы разобьёмся, — продолжил вещать я, не глядя в сторону булькающего от смеха генерала.

В принципе, бить его было не обязательно, мы и так имели все шансы при необходимости перехода на ручное управление очень близко и с разгона встретиться с землёй. Похоже, я имел счастье наблюдать уникальное в своём роде событие: Дмитрий Иванович Зуев в истерике биться изволят-с.

Нет, по-хорошему, я вполне понимал его веселье. Даже разделил бы его, окажись героем этой трагикомедии кто-нибудь другой. Но, повторюсь, мне было решительно не до смеха.

Дальше, правда, стало ещё веселее, и я понял, что пора окончательно смириться с ролью комического персонажа и начать получать от неё удовольствие. Потому что сразу после представления внука мама побледнела, пошла пятнами и предприняла попытку брыкнуться в обморок. При виде такой реакции даже малец примолк; хотя, может быть, ему просто надоело изображать сирену.

Впрочем, тревожный инцидент имел положительные последствия. Во-первых, ничего объективно ужасного не случилось, а, во-вторых, и это главное, к отцу вернулась его обыкновенная ироничная рассудительность.

— А теперь, Лесь, может быть, ты всё-таки объяснишь, что это было? — насмешливо поинтересовался отец у возлежащей частью на диване, частью — у него на коленях мамы. Я сидел в кресле напротив и на всякий случай продолжал покачивать ребёнка на локте; а то вдруг, если что-нибудь в окружающем мире опять переменится, он вспомнит, чем занимался последние минут двадцать?

— Извини, — очень смущённо хмыкнула она, осторожно садясь. — Я тут просто книжку только-только прочитала, и там в главной роли выступает одинокий мужчина с двумя детьми.

— Это настолько ужасно? — озадачился я.

— Нет, просто книжка уж очень страшная была, и про маленького ребёнка там тоже… всякие ужасы были, — она виновато вздохнула.

— А, так вот почему ты всю ночь пыталась уйти в грунт, закопавшись в кровать и заодно под меня? — фыркнув от смеха, уточнил отец. — Это кое-что объясняет. Вечером выдашь мне эту книгу; даже интересно, что там такое написано, если ты при виде ребёнка в обморок падаешь. На Алиску ты сегодня также реагировала?

— Не утрируй, — проворчала она, всё-таки поднимаясь с дивана и подходя ко мне. — Алиска своя, знакомая, а тут вдруг такое внезапное явление, точь-в-точь как в книге! — мама передёрнула плечами и аккуратно присела на широкий подлокотник рядом со мной. — Ладно, рассказывай давай, горе моё. Что это за ребёнок, куда делась его непутёвая мамаша и… дай сюда, он, по-моему, голодный.

— Ты это на взгляд определила? — с иронией уточнил я, передавая мелкого в опытные надёжные руки.

— Ага. На вас двоих один раз взглянуть достаточно, чтобы понять: заморите человека голодом, и не заметите, — отмахнулась она. — Да, мой сладкий? Бестолковый тебе папочка достался, но ты привыкай, они все такие, — воркуя с ребёнком, мама невозмутимо удалилась в кухню, откуда через пару минут появилась с ним же и с бутылочкой в руках. — А мамочка у нас, видать, тёмненькая, и хоро-ошенькая, краси-ивая такая, да?

— Про тёмненькую, положим, ты догадалась по масти ребёнка, — медленно кивнул отец. — А всё остальное?

— Что я, сына своего не знаю, что ли?! — проворчала она. — Ему же роковых красоток подавай; какой внутренний мир, какой характер? Ноги от ушей и грудь третьего размера, и весь характер! А учитывая, что мамочки я тут не наблюдаю, а наблюдаю маленького кукушонка, портрет вполне ясен.

— Тут немного другой случай, — поморщился я от приведённого описания. Во-первых, с подобной выжимкой собственных вкусов я был категорически не согласен, а, во-вторых, почему-то было весьма неприятно слышать подобную характеристику в адрес зверушки. Чёрт, правда что ли я так избирательно влюбился? — Рури не могла забрать с собой ребёнка из соображений его безопасности.

— Ты соблазнил какую-то вражескую шпионку? — мама вскинула на меня растерянный взгляд. Отец насмешливо подмигнул, но промолчал, а я отмахнулся, внутренне поразившись её интуиции.

— Ты книжек поменьше читай.

— Ладно, а всё-таки? — строго посмотрела на меня родительница. — Она хотя бы жива? И какая она?

— Жива. А насчёт «какая» — не скажу, мы не успели толком познакомиться, — рассмеялся я.

Соврал, конечно, но мне совершенно не было за это стыдно. Не нужно быть гениальным психологом, чтобы понять: Рури бы маме понравилась. И если я начну перечислять вскрывшиеся качества зверушки, матушка не упустит случая высказаться на тему «и ты такую девушку проворонил!». И будет высказываться очень долго и очень регулярно. Оно мне надо? Если отца я ещё мог прямым текстом послать с его наставлениями, и он на такое реагировал спокойно, то грубить матери совесть всё-таки не позволяла.

В общем, пусть лучше ворчит, какой я безалаберный, безответственный и бестолковый. Это я и без неё знаю, и эта пластинка ей быстро надоест.

— Тьфу! Семён, ты… Ох, ну как можно быть таким чурбаном, а? Вот в кого ты такой уродился только?!

— В уродителя, — не мог не ответить я. — Вон он, на диване сидит и ухмыляется.

Мама бросила взгляд на отца, потом посмотрела на меня, потом обратно… и тяжело-тяжело вздохнула.

— Да, что это я, в самом деле, — она махнула рукой и предпочла сменить тему. — Как вы хоть мальчишку назвали?

— Ярослав, — сообщил я.

— Ярослав Семёнович. Ярик. Ярушка, — тут же заворковала мама. — А что, мне нравится, неплохо звучит!

Ни одного важного вопроса по дороге решить не удалось, но зато как-то само собой нашлось имя. Для сына.

С ума сойти, у меня теперь есть сын. Скажи кому — не поверят! Да самому пока не верится, что уж там. Пожалуй, к этой мысли и этому состоянию я буду привыкать очень долго. Зато теперь я, кажется, знаю, почему беременность длится так долго. Совсем даже не для формирования ребёнка, а чтобы родители успели морально подготовиться к его появлению.

На полное освоение нового «устройства», появившегося в моей жизни, ушло недели полторы. Воспринимать такого крошечного ребёнка, который умел только пищать, есть, спать и наполнять резервуар подгузника, как человека и будущую личность категорически не получалось. Но стоило переключиться на привычные категории, и «инструкция по эксплуатации» мигом утряслась в моей голове.

Более того, к концу второй недели я обнаружил в себе потрясающие организаторские способности и умение ладить с детьми. Точнее, не совсем ладить, а, скорее, лёгкость достижения послушания. Даже странно; Ромка отца так не слушался, как меня.

А ещё через неделю уже вовсе наловчился воспринимать возню с мелким в фоновом режиме, не отвлекаясь от основных размышлений или действий. Мама всё это время наблюдала за мной круглыми от удивления глазами, но никак не комментировала моё поведение. Только один раз, печально покачав головой, резюмировала, что, похоже, от меня надо было просить не внуков, а невестку, потому что теперь она окончательно разуверилась в возможности меня женить. Дескать, зачем мне жена, если я и без неё со всем справляюсь?

Вызов по болталке застиг меня на кухне за процессом кормления. Причём не только Ярика, но и младшего брата. Алиса, — Вовкина дочь и, соответственно, моя племянница, — безмятежно дрыхла в люльке. А всё почему? Потому маме с Ичи срочно, ну-вот-прямо-сейчас, понадобилось что-то купить, а я же «всё равно так легко со всем этим управляюсь, что ничего не стоит уследить за всеми тремя». Нашли, тоже мне, дежурную няню. Вот уволят меня из ФРУ, и можно идти воспитателем в детский сад.

Бр-р-р, придёт же такое в голову!

На вызов отвечал с мыслью, что очень, очень, просто катастрофически соскучился по собственной службе.

— Зуев, где тебя носит?! — мрачно воззрился на меня генерал Мартинас собственной персоной. Я, признаться, слегка опешил от такого совпадения личности собеседника с собственными мыслями. Да и крутовато это; если генерал вызывает лично, значит, точно что-то случилось.

— Здравия желаю, товарищ генерал. А не могли бы вы уточнить, где я должен находиться по вашему представлению? — осторожно уточнил я. А то мало ли, вдруг я что-нибудь важное пропустил?

Странно, но фраза произвела на собеседника магнетическое воздействие. Он замер на несколько секунд, немного озадаченно меня разглядывая, и продолжил уже нормальным тоном.

— Неважно. Я понимаю, что отпуск у тебя ещё не закончился, но через сколько ты сможешь прибыть в Управление?

— Кхм. Затрудняюсь ответить, — обтекаемо ответил я. Потому что сообщение «не знаю, мне детей не с кем оставить», конечно, было бы сущей правдой, но генералу вряд ли интересны подобные подробности. Вернее, зная Мартинаса, он такому заявлению порадуется, но потом надо мной весь офицерский состав ФРУ на эту тему ржать будет. — Что-то случилось?

— Так. Да. Что это я, в самом деле, — он тряхнул головой. — В общем, подробно. Фамилия «Авдеев» тебе о чём-нибудь говорит?

— Александр Сергеевич? Ещё бы! — хмыкнул я, но подобрался. Такими фамилиями на ровном месте не бросаются.

— Так вот. У нас наконец-то дошло дело до переговоров с этими твоими зверушками… тьфу, танаями. Или рунарцами, как тебе больше нравится. В общем, Авдеев отбывает туда разговаривать разговоры в компании толпы научных сотрудников, а ты летишь с ним. И, сам понимаешь, ему плевать на твоё отстранение, взыскания, внебрачных детей и прочие мелочи. Он в курсе, что проект от разведки курировал ты, и желает лицезреть твою морду в виде сопровождающего лица. Уважительной причиной неявки может быть только смерть. Ясно?

— Так точно, — растерянно кивнул я. — А ребёнка мне куда девать? — машинально уточнил я.

— А я откуда знаю?! Хоть с собой бери; мне плевать, Авдееву — тоже. К вечеру успеешь собраться? Тогда подтягивайся сразу в Олюшкино, старт запланирован на двадцать два часа. Ещё вопросы есть?

— Один, но глупый, — честно сознался я. Мартинас насмешливо хмыкнул, но поощрительно двинул бровями. — На кой чёрт я ему понадобился, если там головастики будут?

— А ты не в курсе этой его милой привычки? — озадаченно уточнил он. — Плевать он хотел на всех учёных скопом, не доверяет он им. При общении с малознакомыми видами он всегда привлекает в качестве консультантов не их, а кого-нибудь из наших, кто в этом направлении больше всех копал. Ну, манера работы у него такая; ему проще найти общий язык с разведкой, чем с наукой. А ты это направление вёл, да ещё у тебя такой богатый и разнообразный опыт культурного контакта, — генерал весело оскалился.

— Приказ понял, буду вовремя, — только и оставалось ответить мне. Мартинас кивнул и отключился, а я несколько секунд сидел неподвижно, обдумывая свалившиеся на меня новости и прикидывая, что нужно сделать прямо сейчас, а что может часок-другой подождать.

За всё это время я так и не сумел определиться с собственным отношением к зверушке и причинами некоторых своих поступков. Не понимал я, что всё это значит, и вынужденно расписался в собственном бессилии установить истину. В конце концов пришёл к выводу, что гадать глупо и бесполезно: какая теперь-то разница, было там что-то, или не было, если это — дела минувшие.

А оно вот как обернулось. Не желает Рунар меня отпускать, категорически. Хочешь не хочешь, а в судьбу поверишь.

Сборы, — спасибо службам доставки, — заняли всего пару часов. Заняли бы меньше, но буквально через пару минут после разговора с начальством вернулась мама, и начала активно мне помогать. По факту она, правда, только причитала, ахала и путалась под ногами, но я стоически терпел.

— Сёма, но как же так? Оставил бы Ярика, куда ты его потащишь?! — в сотый раз вопросила она.

— Как-нибудь разберусь, — отмахнулся я.

Ребёнка я решил взять с собой исключительно из мстительных соображений. В конце концов, начальство сказало — бери с собой, времени на сборы дало по минимуму, так что ко мне претензий быть не может. А то, что это со стороны выглядит довольно смешно… Кажется, я уже вполне способен оценить юмор ситуации, и она меня больше не напрягает. Привык, наверное.

Да и, кроме того, мне было совестно скидывать мелкого на родителей. У них свои дела есть, пусть ими и занимаются. А я в самом деле уже вполне освоился и наловчился тратить минимум сил и нервов на это скандальное существо. Мой ребёнок, мне и возиться; у меня много недостатков, но безответственность к ним не относится.

— Но ты же не сможешь всё время с ним сидеть, а он слишком маленький, чтобы оставлять его одного! Сёма, а, может, мне с тобой полететь? Я помогу!

На этом месте я всё-таки не выдержал.

— Да. И Ромку прихватим, и Ичи с Алиской и Володькой, отца до кучи, заведём пару собак, десяток кошек и всем весёлым табором отправимся кочевать по галактике! — раздражённо оборвал я её, перехватил за плечи и силой усадил в кресло. — Мам, ты, конечно, извини, но от тебя там будет гораздо больше вреда, чем от маленького и, главное, пока почти неподвижного ребёнка!

— Но с ним же заниматься надо, — с обречённостью воззрилась на меня родительница.

— Ядерной физикой? — насмешливо уточнил я. — Я же не совсем клинический идиот, разберусь как-нибудь.

— Но ведь его же не с кем будет оставить!

— Вот тут ты совсем не права, — хмыкнул я. — Я думаю, желающие найдутся легко; там будет толпа народа, включая всевозможные научные кадры, в том числе — женского пола.

— И почему ты думаешь, что кто-то согласится? — озадаченно нахмурилась она.

— Ты меня удивляешь, — насмешливо фыркнул я. — Ну, сама подумай: молодой, холостой, блестящий офицер с отличной родословной — и при этом заботливый папаша. Какая женщина устоит! Ещё очередь выстроится из желающих помочь.

— Семён, ты невыносим, — вздохнула мама, махнув рукой. — Как можно быть таким грубым и циничным?

— Ещё скажи, что я не прав, и так не будет.

— Это жестоко и бесчеловечно!

— Бесчеловечно не выплачивать зарплату и силой заставлять кого-то что-то делать, — я поморщился, без труда понимая, что она имела в виду. Не первый раз она уже заводит эту шарманку, плавали, знаем. — Или, если тебе так будет понятней, клясться в вечной любви, обещать жениться и бросить. А «сама придумала — сама обиделась» — личная глупость каждого. Глупость же, как известно, обычно бывает наказуема. Ладно, мам, не дуйся, ты же знаешь, что я мерзавец и подонок, а воспитывать меня уже поздно. Отцу привет, Ромке в профилактических целях — подзатыльник, — я поцеловал её в макушку и поспешил ретироваться, чтобы не провоцировать мать на очередную лекцию.

Нет, её тоже можно было понять; она у нас женщина чувствительная и доверчивая, и из-за меня порой страдала. Но… чёрт, какие ко мне могут быть претензии?!

Почему-то почти все женщины, за крайне редким исключением, на второй же день знакомства оказывались свято уверены, что я на них вот-вот женюсь. Я никогда никому ничего не обещал, ни в чём не клялся, но это не помогало. На первый взгляд, — да и на второй, и на все остальные, — разумные женщины порой начинали вести себя совершенно неадекватно. После третьего явления «оскорблённой несчастной» ко мне домой и последующей головомойки от матери, я окончательно признал мудрость младшего и начал ограничивать продолжительность знакомств с прекрасным полом одним вечером. И то случались накладки!

Хотя, конечно, история с Рури побила все рекорды и в этом вопросе. В смысле, по части накладок и последствий.

Рури-Рааш

О том, что жизнь любит пошутить, и порой делает это весьма жестоко, я знала не понаслышке. Вернее, до знакомства с истинным лицом, а не с маской Семёна Зуева, думала, что знала; но время показало, насколько это было самонадеянно и наивно, и насколько я недооценивала её чувство юмора. Показало наглядно, на примере, и очень, очень больно.

К каким результатам привело меня воздействие Зова, я поняла очень быстро. Гораздо сложнее было понять, как действовать дальше, но этот вопрос решился почти сам собой случайным образом.

На описание того странного места, монастыря, я наткнулась нечаянно, изучая содержимое корабельного компьютера, и посчитала такой вариант самым подходящим. Потому что убить ребёнка я бы просто не смогла, обращаться к нормальным медикам было опасно, — меня бы легко и без проблем нашли, — обращаться к нелегальным попросту страшно. Путь домой до появления малыша на свет был мне заказан: надо было сначала выяснить, что он из себя представлял.

А здесь всё было хоть и очень странно, но довольно мирно. Эти серьёзные, тихие и молчаливые женщины мне даже понравились. Главное, у них имелось в наличии нужное медицинское оборудование, и несколько из них даже имели медицинское образование.

В нашем мире рождение ребёнка, особенно ребёнка здорового, — это, наверное, самый большой праздник. Вот только мне при виде этого крошечного человечка хотелось плакать, и справиться со слезами не было никаких сил. Случилось то, чего я боялась больше всего: он действительно оказался человеком. Для него Рунар был смертельно опасен, а для меня было опасно оставаться на человеческих территориях, и не вернуться домой я не имела права.

Мой малыш, мой мальчик, мой Яр, — как я про себя, выяснив пол, называла его ещё в утробе, — не мог остаться со мной.

Я никогда не думала, что может быть так больно, когда на первый взгляд болеть совершенно нечему. Держала его на руках, не могла отвести взгляд и глотала слёзы. Крошечная, тёплая, такая хрупкая жизнь, так нуждающаяся во мне, — а я должна была его бросить. Предать, забыть, выкинуть из головы и никогда больше не видеть. Больно, горько, страшно, гадко; но других вариантов я просто не видела. И надеялась только, что среди людей ему будет лучше, что люди о нём позаботятся.

Впрочем, причём тут — люди? Стоит быть откровенной, один-единственный вполне конкретный человек, его отец. Я не могла всерьёз поверить, что Зуев согласится взвалить на себя груз совершенно ненужной ему ответственности за явно нежеланного ребёнка, но отчаянно на это надеялась. Мне было бы гораздо спокойней, если бы всё сложилось именно так.

А ещё очень хотелось, чтобы хотя бы эта маленькая частичка меня всегда была с ним рядом.

Я очень быстро и неожиданно легко смирилась, что никогда не смогу забыть этого человека. И дело было не в моей проклятой физиологии, и даже не в ребёнке; в нём самом. Зуев был слишком… всё слишком. Слишком сильный, слишком необычный, слишком настоящий и слишком яркий как личность. Со всем его цинизмом, расчётливым профессионализмом, непредсказуемостью, с этими постоянными насмешками и железной волей, он был самым удивительным из всех разумных существ, кого мне доводилось встречать.

А ещё из памяти никак не желали уходить его прикосновения, объятья и поцелуи. И глаза. И улыбка… Дырку надо мной в небе, как же хороша была его улыбка! Я отдавала себе отчёт в безнадёжности всех этих мечтаний и в том, что теперь это — дела прошедшие. Но забыть не могла. Рунары, как правило, однолюбы, и этот землянин ненароком прихватил моё сердце с собой. Кажется, в тот самый момент, когда неожиданно поцеловал меня на прощание. Глупое, глупое женское сердце, радостно прикипевшее к почти незнакомому человеку…

Впрочем, на фоне перспективы расставания с моим малышом остальные печали и проблемы попросту меркли.

Но я сумела. Переступить через себя, оставить Яра на попечение монахинь и улететь домой.

Дома меня встретили с радостью, удивлением и некоторым недоверием: из моей группы никто больше не вернулся, со всеми ними была потеряна связь, и судьба их не вызывала сомнений. Своему командиру я рассказала всё прямо и честно; и то, что поведал мне Зуев, и то, что произошло со мной, включая Зов иллурцев и оставленного ребёнка. Умолчала только о внезапно случившейся влюблённости, но до неё Ируну-Шаан не было никакого дела.

Совсем всё я рассказала только отцу, единственному родному мне существу в этой галактике. Мама умерла родами, когда мне было всего пять лет, и мой братик умер вместе с ней, не успев появиться на свет. А папа… папа тоже был однолюбом. Он понял меня лучше, чем мог бы кто-либо, и не осуждал. Впрочем, у нас никогда не осуждают чьи-то искренние чувства.

Долгое время прожив среди людей, привыкнув к ним и их морали, а теперь окунувшись в привычные с детства, но подзабытые реалии, я, кажется, окончательно поняла разницу между нами. И причину, по которой у нас не было никаких шансов в противостоянии с ними на поле разведки.

По сравнению с ними мы действительно были… зверушками. Не в пренебрежительно-уничижительном смысле, а в прямом, поведенческом. Мы гораздо ближе к животным, чем они. Они легко врут, легко и невероятно правдоподобно изображают любые эмоции, они сдержанней, логичней и рассудительней. А мы — легко и с удовольствием поддаёмся чувствам, сиюминутным порывам, гораздо эмоциональней и открытей. Я на фоне среднестатистического рунарца — образец сдержанности, рассудительности и хладнокровия.

Не знаю, что бы со мной было, если бы не поддержка и забота отца. Я плакала, рвалась куда-то бежать, страшно скучала и не могла спать. А он, временно оставив ради меня работу, неотлучно был рядом, утешал, уговаривал, тенью ходил за мной, особенно первые пару дней. Ночью сидел рядом, и тихо мурлыкал колыбельную, под которую я засыпала в детстве. Я опять плакала, забывалась нервным обрывочным сном, вскидывалась — и опять находила его возле себя.

Через пару шагов я не то чтобы успокоилась, но немного пообвыклась и пришла в себя, так что отец смог выйти на работу. Настойчивая, упрямая боль остервенело грызла меня изнутри, но с ней тоже оказалось возможным смириться и терпеть. Правда, назвать это жизнью я бы не смогла; но, по крайней мере, я была вполне адекватна и способна контактировать с внешним миром без проблем как для него, так и для себя. И позволила себе надежду, что я когда-нибудь сумею побороть и это. Хотя всерьёз поверить в такой исход не могла.

Ещё за это время я пришла к очень важному выводу: чтобы не сойти с ума и не захлебнуться в этом море однообразной и безнадёжной тоски, мне нужно было на что-то отвлечься, занять себя каким-нибудь делом. Желательно — муторным, нервным, трудным, отнимающим все силы и время, и не оставляющим времени думать о собственных проблемах.

День ушёл на поиски, раздумья и совещание с отцом, ещё день — на оформление трудоустройства, а к концу третьего шага на родной планете я вышла на новую работу. Младшим помощником в исследовательский комплекс, в котором работал отец.

Наверное, с моей квалификацией и способностями я могла найти другую работу, и вариантов имелась бы масса, но на данном этапе избранный путь полностью меня устраивал. Мне почти не надо было думать, зато нужно было очень много работать физически: убирать за лабораторными животными, помогать готовить какие-то образцы и смеси (обычно на уровне принеси-подай), убирать лаборатории, служить дополнительной парой рук в экспериментах. Работы было много, и я действительно приползала в наш с отцом жилой блок чуть живой от усталости. Зато сразу же, затолкав в себя какую-то еду, укладывалась спать и забывалась тяжёлым сном без сновидений. И уже одного этого было достаточно, чтобы проникнуться к месту службы благодарностью.

Я не следила за временем и не брала выходных, но с момента моего возвращения домой прошло около круга, или даже больше, когда за ранним завтраком ко мне вдруг присоединился отец. Он обычно имел привычку вставать значительно позже, так что я на всякий случай встревожилась.

— Что-то случилось? — уточнила я.

— Случилось, — кивнул он, рассеянно дёрнув ухом. — Только никак не могу понять, хорошее или плохое. Я же, собственно, и подорвался так рано, чтобы тебя перехватить. В нашем космическом пространстве прошедшей ночью объявился корабль Земной Федерации.

На этих словах я вздрогнула и вскинулась, бросив на отца растерянно-вопросительный взгляд. Во мне всколыхнулась безумная, отчаянная надежда, что, может быть… Но общение с людьми, — и одним конкретным человеком, — не прошло даром. Мне удалось задавить это ощущение в зародыше. Бесплодные надежды — это слишком больно, и я не готова была принять на себя ещё и эту тяжесть.

— И что хотели? — всё-таки дрогнувшим голосом уточнила я.

— Говорить. Предлагали обсудить дипломатические отношения, организовать культурно-научный обмен; много чего предлагали, в общем. Ирун высказал надежду, что сбывается тот благоприятный сценарий, о котором ты говорила, но все всё равно обеспокоены. Сложно поверить, что люди способны оказать безвозмездную помощь без подвоха, а расплачиваться нам с ними в самом деле нечем. Хотя на переговоры согласились, куда деваться. Но попросили присутствовать меня, чтобы оценить, насколько близок к науке этот их обмен. А ещё Ирун просил поинтересоваться, не сможешь ли ты присоединиться. Всё-таки, ты одна из немногих, кто контактировал с ними лично, и опыт этого контакта у тебя на настоящий момент самый большой. Но если ты откажешься, все поймут; не надо себя мучить, — мягко проговорил он, погладив меня по голове.

— Нет, всё нормально, — я решительно тряхнула головой. — Хотя вряд ли от меня будет много толку, люди слишком скрытные и хорошо умеют врать. Но я попробую. А ты не знаешь, кого конкретно они прислали?

— Он представился, только я забыл, — виновато вскинул брови отец. — У них очень длинные имена, и я так и не понял, как именно они образуются.

— Ты всегда был рассеянным в этом вопросе, — не удержалась от улыбки я.

— А! Кажется, одно из этих слов было «авдев», или что-то вроде этого.

— Авдеев? Александр Сергеевич? — растерянно уточнила я.

— Да, кажется, похоже! — оживился он. — А что, ты его знаешь?

— Он — довольно известная в Федерации личность, как раз занимается связями с другими государствами, — пояснила я. — Но лично его видеть не доводилось. Когда и куда нам надо прибыть?

— Кимир-Нариш решил принять их в Зале Первых; и я согласен, это лучшее из возможных решений.

— Мне кажется, люди не оценят, — растерянно хмыкнула я. — У них несколько иное отношение к мёртвым. Но, с другой стороны, они ведь сами хотели культурного обмена? — с некоторым злорадством сама себе возразила я. — Погоди, но ведь у меня нет торжественного наряда, только тот, что был в детстве, но его не хватит. Его вообще можно так быстро найти?

— Новый — нет, но я знаю, чем тебе помочь; среди маминых вещей должно было остаться её торжественное одеяние.

При воспоминании о маме он как обычно помрачнел, грустно понурив уши, и теперь настала моя очередь успокаивающе гладить его лысую макушку. У отца генетические аномалии были минимальны; вот это полное отсутствие волос на коже и даже на наш взгляд слишком подвижные уши. Но зато всё остальное полностью соответствовало, — насколько мы сейчас могли судить, — генетическому коду наших предков. И мне тоже повезло в этом отношении, благодаря ему и маме.

Торжественное одеяние являлось таковым не из-за его нарядности, а из-за традиционности. Очень немного традиций остатки нашего народа пронесли сквозь все потрясения, и тем трепетней было отношение к сохранившимся крохам истории. Зала Первых, форма правления, традиционные наряды и ещё некоторые мелочи — всё, что досталось нам от прошлого.

Когда-то, в глубокой древности, это были одеяния охотников. Довольно необычные даже на наш современный вкус, не говоря уже о взгляде извне. Но, тем не менее, каждая деталь костюма в своё время определялась необходимостью. В сложенном состоянии традиционное одеяние представляло собой комплект кожаных ремней и нескольких рулонов ткани, или, скорее, широких лент. Процесс надевания всего этого являлся почти искусством, хотя при наличии определённого опыта занимал всего несколько минут.

Шица, — ткань, которая шла на традиционный наряд, — была в своём роде уникальна. Она делалась из волокон одноимённого растения и отличалась эластичностью, мягкостью, прочностью, прекрасно сохраняла тепло и отводила влагу. Исходный буро-зелёный цвет шицы отлично подходил для маскировки на местности. Правда, когда практическая надобность в нём была утрачена, ткань начали красить в более нарядные цвета. Во все, кроме белого и чёрного, потому что чёрный — цвет Вожаков, а белый — цвет смерти.

Ленты шицы плотно наматывались на тело, создавая нечто вроде обтягивающего комбинезона от пяток до шеи и запястий, и каждая закреплялась отдельно. При необходимости эти ленты быстро и просто можно было использовать в качестве дополнительных верёвок или перевязочного материала. В некоторых местах сверху ткань фиксировалась разнокалиберными ремнями; широкие наручи на шнуровке из толстой грубой кожи, защитные поножи от щиколоток до коленей, более узкие и мягкие ремни на бедрах, талии, плечах. Из той же мягкой кожи были выполнены короткие набедренные повязки, состоявшие из двух закреплённых на ремне треугольников, прикрывавших тело спереди и сзади. Они выполняли почти исключительно декоративную функцию, потому что ни одного открытого участка кожи правильно намотанная шица не оставляла. Ну, и сидеть на них при необходимости было удобнее. Наряд дополнялся лёгкими плетёными кожаными тапочками, отлично защищавшими ноги и позволявшими ступать совершенно бесшумно, и различными креплениями под оружие — при наличии оного. Собственно, вся одежда; и для мужчин, и для женщин совершенно одинаковая. Иногда, правда, традиционный наряд дополнялся ожерельями, браслетами или декоративными головными уборами из перьев и кожаных ремней, но это было дело вкуса.

С отцовской помощью я оделась минут за двадцать, сама бы провозилась гораздо дольше; последний раз подобное я надевала в далёком детстве. Немного повертевшись перед зеркалом и привыкнув к ощущениям, с непонятным злорадством отметила: традиционный наряд Рунара был гораздо удобнее форменного костюма ФРУ, в котором я провела столько лет, и именно поэтому я чувствовала себя довольно непривычно. Шица глубокого тёмно-красного цвета облегала, как вторая кожа, и совершенно не стесняла движений.

А вот тот факт, что выглядел этот наряд значительно красивей и эффектней, я признала с определённой тоской. Подумалось, что Зуев бы уж точно оценил, и настроение от воспоминаний испортилось окончательно. Не было его там. А если бы и был… разум подсказывал, что даже в этом случае ему было бы на меня плевать. Кто я ему? Случайный жизненный эпизод.

От одной запретной темы мысли скользнули к другой, ещё более мучительной. Как там мой малыш? Где он? И… жив ли вообще?

Я до боли закусила губу, но в этот момент отец приобнял меня за плечи и настойчиво потянул к выходу. Наверное, заметил выражение моего лица, и без труда догадался, о чём я с таким видом могу думать.

От жилых блоков до Зала Первых было недалеко. Да у нас, в общем-то, всё было недалеко; последний город Рунара, собравший в себя жалкие остатки когда-то многочисленного народа, представлял собой сеть естественных и искусственных пещер, спрятанных глубоко в земле, и насчитывал чуть больше десяти тысяч жителей.

Зала Первых была построена много лет назад, ещё до Катастрофы, и лишь чудом её перенёс. Многие века он служил усыпальницей правителей и заодно использовался для проведения самых важных церемоний. Именно из-за него наши недавние предки перебрались в эти пещеры, а не в какие-нибудь другие.

Просторная гулкая зала с полукруглыми сводами была освещена довольно тускло, стены и потолок терялись в вечном сумраке. Мёртвые не любят яркого света, а здесь живые были гостями. Сюда порой приходили за спокойствием и советом, в надежде привлечь внимание кого-нибудь из Мудрых и получить ответ на свои вопросы. Только в последнее время Мудрые молчали: им нечем было утешить своих потомков.

Кимир-Нариш решил не углубляться далеко в Залу, остановившись при входе. Здесь стояли, бесстрастно взирая мёртвыми глазами на далёких потомков, Яр-Нариш и Чиур-Нариш; первый отдал распоряжение о постройке Залы Первых, а второй закончил это дело к закату своей жизни, через много лет после смерти своего отца.

Вдоль широкого коридора, уходящего в глубину Залы, тянулось два ряда широких каменных скамей, над которыми висели тусклые голубоватые фонари. Пространство же между скамьями и теряющимися во мраке стенами было отдано мертвецам. Обработанные специальным составом тела напоминали статуи и не были подвержены тлену. Тускло отблёскивающие льдистой коркой, одетые в чёрные традиционные наряды, они стояли почётным караулом, чутко прислушивались и наблюдали за происходящим вокруг.

Вождь сидел на одной из скамей и о чём-то тихо переговаривался с Ируном-Шаан. Встречать гостей собралось немного желающих; около десятка сородичей находились здесь по долгу службы, ещё десятка полтора привело любопытство. У остальных было слишком много дел, чтобы попусту тратить время.

— Рад видеть тебя в добром здравии, Тур-Рааш, — кивнул Кимир отцу. — Рури, — взгляд Вожака обратился ко мне. — Спасибо, что нашла возможным прийти.

— Ты в самом деле думал, что я могу отказаться? — я удивлённо вскинула брови. Кимир-Нариш едва заметно улыбнулся и пожал плечами.

— Со слов Ируна я понял, что тебе проще перегрызть себе горло, чем ещё раз пересечься с землянами, — пояснил он. — Скажи, как думаешь ты? Они действительно могут помочь вот так? Просто прийти и дать нам то, в чём мы нуждались больше всего, и на поиски чего потратили столько сил и времени?

— Не знаю, — тяжело вздохнула я, опускаясь рядом с ним на скамью. — Кимир, я за пять лет не сумела разобраться в одном-единственном человеке, находясь рядом с ним. Я уже ни в чём не уверена! Особенно, в своих способностях понять и предсказать людей.

— Тогда спрошу немного по-другому. Есть ли шанс, что все их слова — правда?

— Мне кажется, есть, — вздохнула я. — Они умеют лгать, но при этом умеют быть честными и даже благородными. В любом случае, другого выхода у нас нет, так ведь? И они это прекрасно знают.

— Пожалуй, — медленно кивнул он.

— Они пришли, — невозмутимо вставил Ирун.

— Наконец-то, — проворчал Кимир, оборачиваясь к высокой створке двери, и через пару мгновений та открылась, впуская делегацию землян с парой сопровождавших лиц. Я с иронией отметила, что гостей больше, чем хозяев, даже с учётом праздношатающихся зевак.

Я скользнула взглядом по человеческим лицам, читая выражения; пришельцы тихонько оживлённо шушукались, оглядываясь по сторонам с любопытством, удивлением, восторгом, недоумением и жалостью. Разные были выражения. Вплоть до нейтрально-спокойного у невысокого сухощавого мужчины, лицо которого показалось мне смутно знакомым, — кажется, это был тот самый Авдеев, — и ещё одного человека. При виде которого сердце моё, запнувшись, сбилось с ритма, в груди встал ком, а из головы разом испарились абсолютно все мысли.

Семён Дмитриевич Зуев совершенно не изменился с нашей последней встречи, разве что в гражданской одежде выглядел очень странно и непривычно. Такой же холёный, невозмутимый, самодовольный как раньше, он шёл рядом с Авдеевым и что-то тихо ему говорил. Поймав мой взгляд, майор в лёгком удивлении вскинул брови, едва заметно приветственно кивнул как старой знакомой, одарив лёгкой ироничной улыбкой, и отвернулся.

Щекам стало холодно, кровь отхлынула от лица, в глазах потемнело, а не успевшая толком сформироваться радость встречи всколыхнулась злостью на этого циничного бездушного мерзавца, которого я никак не могла выбросить из головы и сердца. Злость сменилась горечью понимания: я ведь подобного и ожидала, да и глупо было надеяться на чудо.

Но всё это спустя мгновение смыл страх от мыслей о Яре. Если Зуев здесь, то где мой малыш? Если он, как я подозревала, отказался от ребёнка, это было пол беды. Но вдруг так и не узнал? Вдруг что-то случилось с малышом или с монахинями, которые обещали о нём позаботиться?!

Я была готова вскочить и кинуться к землянину с вопросами прямо сейчас, наплевав на окружающих и цель встречи, но мне помогли взять себя в руки. Находившиеся рядом мужчины заметили мой страх и постарались поддержать. Почти одновременно я почувствовала, как плечо ободряюще сжала ладонь стоявшего сбоку отца, а мою руку окутало чьё-то тепло. Бросив взгляд вниз, я с удивлением заметила, что когда-то успела изо всех сил вцепиться в предплечье Кимира, и это именно Вожак нашёл нужным меня успокоить, накрыв мои пальцы большой ладонью.

Все эти события и мысли уложились в пару мгновений, а потом Кимир-Нариш заговорил, и у меня появилась возможность хоть немного взять себя в руки и попытаться успокоиться.

— Рад приветствовать гостей пред лицами живых и мёртвых, — слегка наклонив голову, проговорил Вожак на уверенном и весьма чистом галаконе. — Что вы принесли на мою землю, люди?

Я видела, как при этих словах майор что-то насмешливо фыркнул себе под нос, но Авдеев даже бровью не повёл в его сторону. Точно так же вежливо склонив голову, ровно ответил.

— Мы принесли мир и помощь, если твой народ захочет их принять.

— Человеческим словам трудно верить, — медленно, с расстановкой проговорил Вожак. — Я смотрю на тебя и вижу спокойствие, уверенность и пустоту. Мир пахнет иначе, а это запах смерти, — задумчиво продолжил Кимир. — Но я поверю твоему имени, Защитник Людей; тот, кто оберегает ценой своей жизни, достоин уважения.

— Я услышал твои слова, Кимир-Нариш, — согласно склонил голову человек, разглядывая Вожака очень пристально и, как мне показалось, заинтересованно.

— Тогда присядь рядом со мной, как гость, — разрешил Кимир, кивнув на место по правую руку от себя, которое тут же невозмутимо освободил Ирун. Я тоже попыталась встать, но Вожак придержал мою руку. Намёк был более чем ясен, хотя я так и не поняла, почему мне не позволили уйти, и какая от меня могла быть польза в этой беседе. Мне показалось, Кимир гораздо лучше понимал людей, чем я после нескольких лет жизни среди них. Впрочем, на то он и Вожак.

Поэтому я молча сидела, слушала и пыталась успокоить свои страхи. И изо всех сил старалась не смотреть на своего давно уже бывшего начальника. Благо, он стоял за спиной главы делегации, и бросить на него взгляд украдкой не было никакой возможности; а от явных попыток я вполне могла себя удерживать.

Семён Зуев.

Прежде лично пересекаться с Авдеевым мне не доводилось, но уже тот факт, что он бессменно занимал свой пост дольше, чем я вообще прожил на свете, заставлял задуматься и проникнуться уважением. В свои восемьдесят три Александр Сергеевич был весьма бодр, спокойно-деятелен и обладал феноменальной работоспособностью. А ещё он был убийственно дотошен, невозмутим, любознателен и систематичен.

Уже на второй день пути министр внешних связей Земной Федерации заслужил моё искреннее восхищение, уважение и желание оказаться от него как можно дальше. Потому что он задался целью выжать из меня вообще всю информацию о зверушках и местах их обитания, и своими уточняющими вопросами относительно всего подряд основательно меня доконал. Пришлось рассказать всё, что я знал, потом — вспомнить то, что благополучно забыл за ненадобностью, а потом — и то, чего, кажется, никогда не знал.

Трусливые подленькие мыслишки о побеге я быстро вытравил из себя волевым усилием, и ни на минуту об этом не пожалел. Огромный опыт Авдеева по части контактов с чужими культурами и традициями был достоин преклонения. Все вопросы, которые мне казались незначительными и лишними, на практике оказывались важными и необходимыми штрихами в общей картине того мира, с которым нам предстояло столкнуться. Они выстраивались в стройную систему представлений о народе со всей его историей, обычаями, привычками, достоинствами и недостатками, что, в свою очередь, облегчало понимание. Надо думать, именно такой подход позволял министру находить общий язык с совершенно разными видами и народами.

В конце концов пришлось поблагодарить Александра Сергеевича за наведение порядка заодно и в моей голове. На что он снисходительно улыбнулся и ответил, что для своих юных лет я удивительно рассудителен. И я, чёрт побери, поймал себя на желании польщённо помахать хвостом и встать на задние лапки. Вот это я понимаю — харизма, талант управления людьми и профессионализм!

Присутствие при рабочем разговоре третьего лица, — в смысле, Ярослава, — Авдеев воспринял с достойной подражания невозмутимостью. Даже немного завидно стало; он ни разу не поморщился ни на один из самых пронзительных воплей.

Что касается добровольных помощников в нелёгком деле наседки, я оказался совершенно прав. Из шестидесяти трёх обитателей корабля (включая экипаж) набралось двадцать две женщины, и почти каждая проявила участие и предложила помощь. По разным причинам; кто-то из искреннего сочувствия, кто-то — с явно далеко идущими планами. Во избежание проблем с возникающими из воздуха матримониальными планами, я благоразумно попросил о помощи штурмана. Эта мудрая рассудительная женщина была ровесницей бабушки, вырастила троих детей и ко мне отнеслась со спокойной иронией, что полностью меня устраивало.

Непосредственно перед высадкой штатный корабельный медик вогнал всем по солидной дозе радиоблокатора и настоятельно порекомендовал тем, кто планирует жить долгой полноценной жизнью, по возвращении забежать к нему на проверку.

Космодром Рунара находился на поверхности, и представлял собой довольно унылое зрелище. Напоминало какую-нибудь захудалую горнодобывающую колонию, не хватало только прыща защитного купола.

Все перемещения здесь осуществлялись под землёй, и на поверхность выходить категорически не рекомендовалось. Мы шли пешком по явно рукотворным тоннелям в сопровождении пары настороженно косящих на нас весьма странных аборигенов. Один из них обладал длинным хвостом и то и дело для передвижения порывался опуститься на четыре конечности; именно он был в тандеме главным. Второй отличался весьма внушительным ростом, почему-то зелёной кожей и имел всего один глаз. Последнее выглядело весьма отталкивающе и даже жутко, потому что место под правый глаз теоретически имелось, но, похоже, под кожей на этом месте была кость.

Определение «унылое зрелище» подходило абсолютно ко всему, что попадалось на глаза. Запустение, упадок и обречённость — три основных эпитета, прекрасно характеризовавших местность, по которой мы двигались. Какие-то брошенные разлагающиеся агрегаты непонятного назначения, обрывки кабелей, трещины на напоминающем бетон материале, из которого состояли стены и пол тоннеля.

Когда технические этажи сменились более обжитыми коридорами естественного происхождения, стало немного веселее. Навстречу начали попадаться другие аборигены, и многие из них выглядели значительно приличней наших сопровождающих. В смысле, гораздо больше походили на портрет нормального рунарца и не имели настолько заметных внешних отклонений.

Из цифр и сухих отчётов, даже при наличии трёхмерных подробных изображений, довольно сложно получить полноценное впечатление о мире. Да у меня, честно говоря, прежде и не было такой цели; моя работа — это в первую очередь безопасность Федерации. Но всё равно при виде рунарского города в глубине души шевельнулось какое-то неприятное тянущее чувство, похожее на лёгкие уколы совести. Припечатав эту бесполезную в хозяйстве барышню холодной логикой и торжественно возложив сверху Устав с Приказом, я загнал неприятное ощущение обратно. Хотя к рунарцам проникся уважением; то, как упрямо они цеплялись за жизнь, действительно стоило восхищения. Даже немного обидно стало: вот чёрт же дёрнул их в разведчиков играть, попросили бы о помощи сразу!

Сопровождающие привели нас в какую-то полутёмную огромную не то пещеру, не то — рукотворную залу, рассмотреть было сложно. Честно говоря, не получалось рассмотреть ничего кроме серого каменного пола, странных голубых фонариков и множества весьма специфических статуй.

Встречающих было немного, и все какие-то странные. То есть, на собственно дипломатический контакт, каким я его представлял, происходящее не походило совершенно. Какая-то почти богемная неформальная тусовка в экзотическом антураже. Аборигены бродили между статуй, кто-то сидел на лавочке в отдалении.

Поблизости, — именно там, куда подвела нас пара конвоиров, — скучковалась небольшая группа рунарцев, среди которых попались знакомые лица. Во всяком случае местного правителя я опознал сразу; Авдеев, надо думать, тоже — я показывал ему изображение.

А вот рядом с Кимиром из рода Нариш я с некоторой растерянностью обнаружил неплохо знакомую зверушку. Предположить причины её здесь присутствия было несложно, поэтому я даже почти не удивился. Рури смотрела на меня удивлённо распахнутыми глазами, с лихорадочным румянцем на щеках и, кажется, дрожащими губами, напряжённая как натянутая струна, готовая вот-вот сорваться в паническое бегство. Я, конечно, могу ошибаться, но обычно так смотрят на привидений. Или на обретший плоть ночной кошмар.

Подобная реакция не то чтобы задела, но вызвала определённое недоумение: вроде расстались вполне мирно. Нет, понимаю, ребёнок, стресс, и всё такое; но поводов для паники я, кажется, не давал. Вежливо поздоровавшись, — не делать же теперь вид, что не знакомы, правда? — я от греха подальше отвёл взгляд, переключившись на остальных аборигенов, дабы ещё больше не нервировать зверушку.

Хотя мысли всё равно то и дело возвращались к странной реакции Рури, но никаких результатов кроме возрастающего недоумения достичь не помогли. Опять вскользь бросив на зверушку взгляд, обнаружил её в едва ли не предобморочном состоянии цепляющейся за сидящего рядом Вожака. Боится, что я расскажу кому-нибудь что-нибудь не то, и у неё от этого начнутся проблемы?

Для успокоения излишне нервной женщины я решил на всякий случай держаться от неё подальше. Благо, Авдеев с Кимиром-Нариш закончили пафосные расшаркивания и уселись рядком для полноценного диалога, а я продолжил занимать тактическую позицию адъютанта за плечом министра. Теперь вместо Рури я с интересом разглядывал стоящего позади неё мужчину; его лицо тоже казалось знакомым и, порывшись в памяти, я даже вспомнил, что это какой-то местный учёный муж от генетики.

Правда, взгляд то и дело норовил скоситься на лохматую макушку зверушки. Жалко, в голову нельзя было заглянуть; чёрт её знает, чего она так испугалась! Никогда не мог понять женскую логику, а тут — мало того, что женская, так ещё с другой планеты.

Учёный муж отвечал мне косыми задумчивыми и откровенно неприязненными взглядами, и поглаживал сидящую перед ним зверушку по плечу. Память после общения с Авдеевым оказалась удивительно безотказной и покладистой, и после ещё одного пинка выдала имя: Тур-Рааш. Полное имя Рури я теперь знал из оставленной ей записки, а сложить два и два оказалось нетрудно.

Стало быть, это её отец. Хм… Представляю, какие выводы он мог сделать из её рассказа. Это, однако, свежо и оригинально; от общения с благородными отцами оскорблённых дев судьба меня пока уберегала. И от дев до недавнего времени заодно тоже.

Тур-Рааш обладал специфической внешностью. Я потому его и запомнил, уж очень колоритный мужик. Физиономией он был до ужаса похож на кошку породы «сфинкс»: лысый и большеухий. При этом комплекцию рунарец имел, наоборот, плотную — крепко сбитый, коренастый, широкий, невысокого роста.

Самым же примечательным из ушастых был, конечно, их вожак. Нехарактерно высокий, массивный, с тяжёлым пристальным взглядом; он, наверное, единственный из всех рунарцев выглядел серьёзно и внушительно, и совершенно ничего забавного в его внешности не было. Данному впечатлению дополнительно способствовали обезобразившие левую половину лица шрамы, полученные им при каких-то героических событиях. В смысле, он кого-то спасал, когда их получил; я не интересовался подробностями.

За деловым разговором Авдеева и Кимира-Нариш я наблюдал с удовольствием. Приятно, чёрт побери, когда ты оказываешься прав; характеристику на рунарского вождя я составлял лично, и он ей полностью соответствовал. Разумный, рассудительный, цепкий и осторожный, — отличный характер правителя.

Консенсус по основным вопросам был достигнут очень быстро и вполне предсказуемый. Рунар просится в Федерацию, Федерация принимает его на правах автономии. Зверушки решают свои проблемы, а Федерация получает территории в секторе, куда до сих пор постоянного доступа не имела. И, заодно, плацдарм для дальнейших исследований глубокого космоса, а, конкретно, — соседнего рукава галактики.

Почти все присутствовавшие при разговоре, включая оскорблённого отца, оказались быстро и организовано разосланы с поручениями. Вместе с ними рассосалась и большая часть нашей учёной братии; в итоге в пещере остались двое главных действующих лиц, охрана и — зачем-то мы с Рури.

— Ладно, Зуев, не нависай, — наконец, вспомнив и про меня, Авдеев бросил взгляд через плечо. — Свободен; думаю, твоя помощь уже не понадобится, можешь возвращаться на корабль.

— Как скажете, — я пожал плечами и двинулся к выходу. Правда, далеко уйти не успел. Быстро обернулся на внезапное движение за спиной, воспринятое рефлексами как опасность, — и в меня с разгону влетели килограммов шестьдесят живого веса.

— Где он?! — сквозь слёзы прошипела Рури, вцепляясь обеими руками в мой свитер и пытаясь меня трясти. Учитывая разницу в весе и росте, трясти не получалось, а вот свитер ощутимо затрещал. Всё бы ничего, но он был моей, пожалуй, единственной приличной (в смысле, не футболка и полуспортивные штаны) гражданской одеждой, и, более того, был связан мамой. Я питал к нему определённые тёплые чувства, и не был готов вот так на ровном месте потерять.

— Кто? — несколько растерянно уточнил я, без особого труда аккуратно отцепляя пальцы зверушки от многострадальной одежды и, на всякий случай, удерживая её ладошки в своих руках.

— Мой мальчик! Что ты с ним сделал?! Куда ты его дел, что с ним?!

Я хотел сострить, но в последний момент передумал. Шутить с бьющейся в истерике, — а это, как ни странно, была именно она, — женщиной — плохая идея. И объяснять ей что-то тоже бесполезно. Я беспомощно огляделся, пытаясь придумать, как быстро и аккуратно привести Рури в чувство.

Немногочисленные присутствующие тактично делали вид, что они отсутствуют, и спокойно занимались своими делами. Кимир-Нариш с Авдеевым невозмутимо продолжали деловую беседу, охрана вежливо отводила глаза, а несколько на первый взгляд бесцельно слонявшихся аборигенов (видимо, охрана Вожака) упрямо изображали посетителей музея, созерцающих античные статуи.

К моему огромному сожалению, никакого водоёма, пригодного для обмакивания туда пребывающей не в себе зверушки, в окружающем пространстве не наблюдалось. Возникла мысль о целительной оплеухе, но, честно говоря, рука не поднялась даже в благих целях. Уж очень бледной и какой-то болезненной выглядела женщина, я элементарно боялся что-нибудь ей повредить, даже тщательно соизмерив силу. Кажется, с нашей последней встречи она здорово похудела, и это было довольно неожиданно. Я, конечно, и не специалист, но помню, что мама каждый раз после беременности остервенело сбрасывала лишние килограммы и не верила никому, кто пытался доказать ей, что она прекрасно выглядит. А тут… остались только кожа, кости и глазищи, обведённые тёмными кругами.

Смирившись, что быстро прекратить истерику не получится, я аккуратно обнял рунарку, бомбардирующую меня одним и тем же вопросом в разных формулировках. Чёрт с ним, со свитером; будем надеяться, это он переживёт. Рури тут же отчаянно и молча разрыдалась, обхватив меня руками и прижавшись всем телом. Её ощутимо трясло.

— Ну, тихо, всё в порядке, что за истерики на ровном месте? — гладя её по голове и спине, я мягко попытался дозваться рассудка женщины.

— Ненавижу тебя! — всхлипнула она куда-то мне в грудь.

— Я так и подумал, — иронично хмыкнул я, продолжая её обнимать.

— Ты… ты…

— Мерзавец, подонок, скотина, циничная тварь. Да, я в курсе, — помог я с поиском эпитетов. Уже давно наизусть выучил, хоть бы кто-нибудь что-нибудь оригинальное придумал…

— Что с моим мальчиком? — всхлипнула она вновь. Но кричать и драться вроде бы не пыталась, из чего я заключил, что пик истерики позади, и Рури готова к диалогу.

— Всё с ним хорошо. Жив, здоров, прекрасно себя чувствует, — ответил я.

— Где он? Ты что, оставил его на Земле? — она, чуть отстранившись, подняла на меня испуганно-возмущённый взгляд красных от слёз глаз.

— Нет, зачем? Он в корабле.

— Зачем ты притащил его сюда?! — испуганно ахнула зверушка. — Здесь же опасно! Ты оставил его одного?!

Вот и как на это реагировать? Оставил — плохо, привёз — ещё хуже. Правда что ли утопить надо было?! Хотя, боюсь, тогда бы меня вообще загрызли на месте.

Никогда не пойму женщин!

— В корабле безопасно, — терпеливо пояснил я. — Он не один, он под надёжным присмотром.

— Как ты мог… — начала она, и я понял, что сейчас, кажется, намечается вторая серия. Поэтому я легонько встряхнул женщину за плечи, и, запустив пальцы ей в волосы, заставил запрокинуть голову.

— Отставить панику! — потребовал, строго глядя ей в глаза. — С ним. Всё. Хорошо. Ему ничто не угрожает, о нём есть, кому позаботиться. Не веришь мне — можешь сама убедиться. Что за истерики на ровном месте? — устало вздохнул я, когда в глазах рунарки появилось осмысленное выражение, и мягко погладил её по волосам.

— Прости, — она долго прерывисто вздохнула, утыкаясь лбом мне в плечо и, кажется, действительно успокаиваясь. — Я так испугалась. Что если ты тут, то, может быть, с ним что-то случилось… И не верилось, что ты… что он… — рунарка вновь вздохнула. — Я так за него боялась, он же такой крошечный, а я его оставила, — она тихонько всхлипнула.

А вот и причина истерики. Тьфу, мог бы и догадаться, честное слово! Сам же понимал, что это эмоциональное создание не способно спокойно бросить ребёнка.

— Хорошего же ты обо мне мнения, — хмыкнул я. — Нет, я, конечно, скотина, но всё-таки не до такой степени, чтобы отказываться от собственного ребёнка, — добавил задумчиво, легонько почёсывая жмущуюся ко мне и почему-то дрожащую женщину за ухом.

— Прости, — она вновь всхлипнула. — Я…

— Я понял, очень боялась и беспокоилась, — кивнул я. — Всё на самом деле не так ужасно, как тебе кажется. Я, конечно, офигел от таких известий, но не до потери человеческого облика. Мы уже вполне нашли общий язык.

— А можно мне… — тихо, почти шёпотом проговорила она и запнулась.

— Пойдём, горе луковое, — фыркнул я, чуть отстраняясь, и огляделся. Своих в обозримом пространстве не осталось никого, и мне захотелось неодобрительно выругаться. Потом я вспомнил, что нахожусь тут почти не при исполнении, охрана делегации в мои обязанности не входит и является головной болью совсем другого человека, и выкинул ненужные заботы из головы. — Тут, правда, далековато.

Она подняла на меня полный недоумения взгляд, зябко повела плечами и, поморщившись, тряхнула головой.

— Ерунда, пойдём.

И мы двинулись в обратный путь в сторону корабля. Вцепившись в моё запястье, — причём у меня сложилось ощущение, что это была попытка предотвратить мой побег, — Рури неслась вперёд едва не вприпрыжку. В разговоре повисла неловкая пауза, но заполнять её женщина не рвалась, а я воспользовался возможностью спокойно проанализировать ситуацию.

Точнее, не ситуацию, а собственную на неё реакцию, потому что никаких вопросов по существу не было, зато было всё то же неразрешимое противоречие. Я никак не мог понять собственного отношения к зверушке.

Эх, полцарства за пять минут разговора с зятем! Удачного себе мужа Варька нашла с этой его эмпатией, ничего не скажешь. Только когда я ещё Инга увижу; придётся по-честному разбираться, самостоятельно.

Совершенно определённо, я был рад её видеть и рад, что она благополучно добралась до родного мира, но ведь это совсем ни о чём не говорило. Да, меня не разозлила её истерика, хотя плачущих женщин я искренне недолюбливаю, и никакого желания утешить они у меня не вызывают. Но это, опять же, ровным счётом ничего не значило: я ведь прекрасно понимал причины этого взрыва, и сложно было не признать их достаточно вескими. А всё остальное… нет ничего остального!

На этом месте мне в голову скромно забрела весьма запоздалая, но здравая мысль, и я опять почувствовал себя идиотом.

Я, чёрт меня побери, несколько месяцев подряд то и дело возвращаюсь мыслями к этой женщине, думаю о ней, что-то анализирую, пытаюсь разобраться. Учитывая, что прежние увлечения всегда существовали по принципу «с глаз долой — из сердца вон», диагноз-то очевиден! Или нет?

До корабля я добрался уже в довольно взвинченном и раздражённом состоянии. Я её точно или придушу, или женюсь, чтобы только избавиться от этих идиотских рассуждений ни о чём! Тьфу!

В корабельном шлюзе мы надолго не задержались: современные системы деактивации работают быстро и качественно, с этим у нас всё просто. Зайдя по дороге в медблок и потратив там минут пять на контрольные проверки и пробы крови, — Рури, кстати, тоже досталось, — мы точно так же рука об руку добрались до моей каюты.

— Ох, Семён, наконец-то ты! — с порога поприветствовала меня добровольная сиделка. — На, забирай своего оглоеда, сил никаких больше нет!

— Привет, Джейн, — хмыкнул я, принимая из рук штурмана тихонько попискивающего малыша. Рури замерла на пороге, глядя на всех нас очень странным взглядом; не то испуганным, не то удивлённым. — Чем он тебя так ухайдокал?

— Первый раз вижу ребёнка, который столько ест, да ещё категорически отказывается идти с рук, — отмахнулась она. — Вышла я уже из того возраста, когда хватает сил и здоровья целый день таскать на руках ребёнка. Избаловал ты его; тебе хорошо, ты вон какой бугай, не устаёшь!

— Никто его не таскает, — хмыкнул я. — У меня просто не забалуешь, да, шантажист мелкий? А тут добрая тётя, послушная, дрессированная; по первой команде сразу на руки хватает, развлекает всячески.

— Чувствуются гены, — насмешливо улыбнулась пожилая женщина, похлопав меня по плечу. Тут взгляд её упал на замершую Рури, и штурман, озадаченно вскинув брови, с вопросительным укором уставилась на меня.

— Спасибо, что согласилась помочь, — сделав вид, что ничего не заметил, поблагодарил я. — Авдеев отправил меня бездельничать, так что больше мы тебя мучить не будем.

Вместо ответа она, нахмурившись, недовольно качнула головой и одарила меня ещё одним укоризненным взглядом. Но, к счастью, высказываться на тему «как не стыдно баб водить» не стала, видимо, сообразив, что это совершенно её не касается. В том, что мысли её крутились где-то в этой области, я не сомневался; там всё по лицу было прекрасно видно.

— Пока, Ярик, — улыбнулась она мелкому, помахав ему сухой покрытой морщинами ладонью. — Расти настоящим мужчиной! — и удалилась. Намёк был более чем ясный, а невысказанное «не то что папочка» можно было прочитать по её прямой спине.

Ну вот, и эта туда же, всем хочется меня повоспитывать. Наружность у меня такая располагающая, что ли? Вроде же на беспомощного маленького мальчика не похож!

— Ярик? — уточнила Рури, пристально глядя на меня, когда за Джейн закрылась дверь.

— Ну, полностью Ярослав. Ты же не написала, как его зовут, — я пожал плечами. Вздрогнув, будто очнувшись, женщина шагнула ко мне, протянула мелко дрожащую руку, аккуратно коснувшись детского носика. Нос тут же сморщился, а потом случилось неожиданное — мелкий издал звонкий переливчатый возглас и улыбнулся. — Смотри, кажись, признал, — хмыкнул я. — Он до сих пор не улыбался, — пояснил на вопросительный взгляд Рури. Она сама робко, очень неуверенно улыбнулась, продолжая гипнотизировать малыша тем же непонятным взглядом.

Опомнившись, — а то стоим столбами посреди каюты, — я свободной рукой перехватил зверушку за предплечье, подвёл к краю кровати, усадил и буквально всунул в дрожащие руки ребёнка. Сам, правда, остался сидеть рядом на полу на коленках, на всякий случай страхуя: Рури выглядела заторможенной и совершенно невменяемой, могла и уронить, а то и в обморок грохнуться.

Правда, опасался напрасно, женщина в конце концов всё-таки очнулась. Бережно прижала ребёнка к себе, что-то тихонько невнятно шепча. Некоторое время мы так и сидели, практически не шевелясь. А потом она подняла на меня взгляд и улыбнулась.

Есть такое довольно расхожее выражение, «сиять улыбкой». Я всегда был уверен, что это нечто вроде аллегории, означающей очень искреннюю и радостную улыбку, а теперь вдруг понял: чушь несусветная.

Рури сейчас именно сияла, от неё как будто в самом деле исходил свет и почти солнечное тепло. Оказалось решительно невозможно не улыбнуться в ответ; хотя, подозреваю, у меня улыбка получилась довольно вымученная и кривая.

Я к собственному удивлению почувствовал себя в этот момент форменным подонком и настоящим чудовищем. Как будто этого ребёнка я не получил внезапно в виде заказной бандероли с курьерской доставкой, а сам лично и очень грубо отобрал у любящей матери, равнодушно проигнорировав мольбы и слёзы, и теперь вот наблюдал сцену воссоединения, к которой не имел никакого отношения. Ощущение сложно было назвать приятным.

— Спасибо, — тихо шепнула Рури. Протянула левую руку, — на сгибе правой уютно устроился мелкий, — и обняла меня за шею, притянув к себе и крепко прижав.

На пару мгновений я замер, совершенно растерявшись и не зная, как реагировать на это действие. Потом всё-таки обеими руками осторожно обнял сидящую женщину вместе с ребёнком. Уткнувшись лбом ей в шею и ключицу, глубоко вдохнул непривычный пряный запах и, не удержавшись, прикрыл глаза, отчаянно пытаясь разобраться в окутавших меня в этот момент ощущениях.

А потом вдруг понял: мне по большому счёту плевать, что это такое, и у меня, пожалуй, впервые в жизни нет никакого желания докапываться до истоков и первопричин. Хотелось просто вот так сидеть и совершенно ни о чём не думать. Слушать стук сердца под щекой, впитывать тепло и запах, никуда не спешить и ни о чём не беспокоиться. Было просто хорошо, а всё остальное не имело значения. Нет, не просто; невероятно, невозможно хорошо!

Что-то неуловимо знакомое, но будто прочно забытое сонно ворочалось в самой глубине души, то ли пытаясь свернуться клубком, то ли, наоборот, просыпаясь. Что-то родом из глубокого детства, а, может, из прошлой жизни или вовсе откуда-то извне. Казалось, малейшее движение способно спугнуть это странное приятное ощущение; и я не шевелился.

Сколько мы так просидели, и сколько просидели бы ещё, неизвестно. Но тут подал возмущённый голос мелкий, требовательно суча конечностями и кривя физиономию, изображая плач.

— Что с ним? — встревожилась Рури, выпуская мою шею. Я с некоторым сожалением отстранился и, насмешливо хмыкнув, пожал плечами.

— Или обиделся на невнимание, или есть хочет. Он действительно редкостный обжорка; но это нормально, мама утверждает, что мы все пятеро такими были. А некоторые и остались, потому что я сейчас вполне разделяю мысль о том, что неплохо было бы подкрепиться, — я поднялся с пола, провожаемый задумчивым взглядом зверушки. — Ты не голодная? Уж тебе-то, по-моему, есть надо непрерывно, а то совсем исчезнешь, — усмехнулся я, вручая женщине бутылочку с питательной смесью для мелкого.

— Нет, спасибо, — пробормотала она, принимая у меня ёмкость с очень мрачным выражением лица и подозрительно блестящими глазами.

— Ты чего? — опять растерялся я. Только что вроде бы всё нормально было, тут вдруг опять какие-то трагедии.

— Да так, глупости, — поморщившись, отмахнулась она, но всё равно со вздохом пояснила. — Я бы очень хотела покормить его… сама. Но молоко даже не появилось.

Эту маленькую женскую трагедию я предпочёл не комментировать. Ничего трагического в событии я не видел, поэтому точно ляпнул бы что-нибудь не в тему. Нет уж, пусть грустит мрачно, но молча, чем громко и отчаянно плачет и ругается.

Корабль был довольно большой, и тут существовала внутренняя система доставки, так что с заказом еды «в номер» никаких сложностей не возникло. Я на всякий случай проигнорировал ответ Рури, и еды взял на двоих. Пока «накрывал поляну», мелкий успел наесться и невозмутимо задрых, а нервная мамочка почти испуганно замерла без движения, разглядывая его с растерянностью и восторгом.

— Не взорвётся, не бойся, я проверял, — хмыкнул я. — Положи его вон в люльку, пусть человек поспит, а ты пока поешь.

Она несколько секунд напряжённо смотрела на меня, потом всё-таки поднялась и уложила ребёнка в кроватку; удобная, кстати, штука, складывающаяся очень компактно.

— Почему ты назвал его именно так? — вполголоса спросила она, присаживаясь на соседнее кресло. Каюты здесь были весьма просторные; места хватило и на стол с креслами, и на небольшой диван, и на достаточно широкую кровать, и ещё осталось.

— Ну ты спросила, — я пожал плечами. — Понятия не имею. Вроде хорошее имя; не одобряешь?

— Пока он не родился, я… — заговорила она, запнулась, глубоко вздохнула и продолжила. — Я называла его Яр, в честь дедушки. Удивительно, как так совпало, что…

— У дураков мысли сходятся, — со смешком прокомментировал я. — Рури, поешь, на тебя действительно больно смотреть; ты заболела что ли?

— Ты умеешь говорить комплименты, — вымучено улыбнулась она, но к еде всё-таки потянулась.

— Это я ещё даже не начинал, — усмехнулся я в ответ. — А ты так и не ответила, что с тобой.

— Зуев, ты невыносим, — поморщилась она. — Какая тебе разница, если ты всё равно сейчас улетишь и выкинешь меня из головы?

Я задумчиво пожал плечами. Определённая логика в этих словах присутствовала, если бы не одно «но». Я уже здорово сомневался, что, если не получилось сделать это до сих пор, получится после. Опять же, Ярик с этим «выкидыванием» совершенно не сочетался.

А ещё, — и с этим тоже приходилось считаться, — перед глазами так и стояла её улыбка, когда женщина взяла ребёнка в руки. И от мысли, что вот сейчас я улечу, теперь уже в самом деле бессовестно разлучив этих двоих, вернулось то паскудное ощущение отвращения к самому себе. Совесть, будь она неладна, просыпалась во мне довольно редко и обычно легко затыкалась, но в этом случае почему-то стояла насмерть.

Кроме того, мне действительно было неприятно видеть её вот такой бледной и заморенной. Сейчас зверушка представляла собой натуральную женщиу-вамп, — в лице ни кровинки, глаза зелёные и совершенно кошачьи, губы тонкие, но удивительно яркие, чёрные волосы, — и сходство только усиливалось нарядом цвета запёкшейся крови. Смотрелось, спору нет, весьма эффектно; особенно вот этот странный комбинезон, соблазнительно обтягивающий ладную фигурку. Но, повторюсь, здоровье её вызывало определённые сомнения.

— Рури, я ведь не поленюсь оттащить тебя в медблок, — наконец, прожевав, невозмутимо ответил я.

— Это нервное, — скривившись, отмахнулась женщина. — Устаю и плохо сплю.

— Из-за Ярика? — предположил я. Она одарила меня странным взглядом и медленно кивнула. Некоторое время мы молчали. Я ел и думал, Рури — вяло ковырялась в тарелке, но тоже, кажется, что-то ела. — Наши головастики решат вашу проблему с защитой от излучения, — нарушил я молчание. — Это не сиюминутное дело, может потребоваться несколько лет, но ты сможешь забрать его. А до тех пор… ты без пяти минут гражданка Федерации, что тебе мешает перебраться на Землю? Уж теперь-то это сложно будет назвать предательством, согласись, — хмыкнул я. — Ты неглупая девочка, не думаю, что будут какие-то проблемы с обустройством. Опять же, я, конечно, помогу.

— Ты это сейчас серьёзно сказал? — в полном шоке глядя на меня, уточнила зверушка.

— Нет, блин, шучу я так, — я недовольно фыркнул.

— И ты отдашь его мне? — недоверчиво нахмурилась она.

— Ты его мать, ты ему нужнее, — я пожал плечами. — Ярик хороший парень, и мы вроде подружились. Но у меня служба, да и… вряд ли такая циничная расчётливая скотина, как я, может служить достойным примером для подражания. Меня вон самого до сих пор все воспитывать пытаются, где уж тут ребёнка доверять, — криво усмехнувшись, я кивнул на дверь, имея в виду намёки Джейн.

Вот, вроде бы, предложил хороший выход из положения. Никто не в обиде, Рури воссоединится со своим малышом, о котором так страдала. Я, конечно, вполне способен справиться с технической частью родительских обязанностей, но ведь даже я понимаю, что смысл воспитания детей совсем не в этом, и отец из меня объективно получится хреновый. То есть, я сейчас сказал чистую правду и в кои-то веки решил поступить не так, как хочется, а так, как надо. Всё логично, всё правильно, всё на своих местах.

Вот только почему мне сейчас ещё поганей, чем было до этого, и хочется побиться головой об стену?

Вместо ответа Рури, судорожно вздохнув, бросилась ко мне. Едва не уронила стол, больно ткнула острой коленкой в бедро, наступила на ногу и, с размаху плюхнувшись на моё колено, обеими руками судорожно обняла за шею.

— Спасибо! — всхлипнула она мне на ухо.

— Ты меня в благодарность решила придушить? — с трудом уточнил я.

— Извини, — женщина немного ослабила хватку. — Зуев, ты…

— Невыносим, я помню, — хмыкнул я, осторожно придерживая её за талию.

— Нет. Ты замечательный, самый-самый, — тихо и как-то удивительно искренне, — так, что даже я сам почти поверил, — прошептала она, касаясь губами моей небритой щеки.

— Это у тебя пока шок, скоро пройдёт, — я усмехнулся, мягко погладив женщину по спине.

— Ничего уже не пройдёт, — непонятно возразила она, щекотно потёрлась носом о мой висок. — Я теперь точно знаю, ты вот такой — настоящий! Сильный, упрямый, нежный, заботливый, честный… — зашептала она.

— Рури! — перебил я зверушку.

— М-м? — мурлыкнула она мне в волосы.

— Ты мне ногу отсидела, — сознался я. Она на несколько секунд замерла, потом отстранилась, глядя на меня совершенно дикими глазами.

— Зуев, ты…

— Я честный, ты сама это сказала! — парировал я, не дожидаясь, пока она найдёт нужное слово, и чуть приподнял отчаянно хватающую ртом воздух женщину, устраивая её на своих коленях поудобнее.

— Шурайская язва ты! — сообщила она, наконец обретя дар речи, и обличительно ткнула меня пальцем в грудь. А мне при взгляде на её пылающее румянцем лицо и гневно горящие глаза почему-то стало легко и весело. — Я к нему искренне, со всей душой, а он… Ненавижу тебя! — обиженно прошипела женщина, пытаясь вывернуться из моих рук.

Вариантов дальнейших действий у меня было два. Разумный и неприятный, требовавший выпустить недовольную рунарку, и второй — приятный, но чреватый некоторыми травмами и совершенно неджентльменский. Махнув рукой, — гулять так гулять! — я сделал то, чего хотелось: покрепче прижал бьющуюся зверушку и поцеловал.

К моему искреннему недоумению, ответила она сразу и без сомнений, как будто только этого и ждала, и все её благодарности и объятия не были продиктованы состоянием аффекта и эйфорией от приятных новостей.

Если изначально я просто собирался её отвлечь и заставить замолчать, то теперь всё было совсем по-другому. Мы целовались отчаянно, самозабвенно, жадно; как будто обоим только этого и не хватало в жизни для полного счастья. Или, скорее, как будто именно вот это и была она — жизнь.

Я прижимал её к себе, гладил, целовал, чувствовал ответные прикосновения, и удивительно отчётливо понимал: я хочу эту женщину. Не только сейчас в постель, а в каком-то другом, более… широком и продолжительном смысле. Вот именно её и именно такую, раздражённо шипящую на мои подначки, с готовностью отзывающуюся на каждое прикосновение, вспыльчивую, нелогичную, порой по-детски наивную и искреннюю. Хочу видеть эту её удивительную сияющую улыбку, когда она держит на руках нашего сына, и не изредка по большим праздникам, а, желательно, каждый день. Хочу слышать её тихий мурлычущий голос, и неважно, будет она меня хвалить или ругать последними словами.

Главное только не представлять довольную рожу генерала Зуева, когда он об этом узнает и с удовольствием заявит, что был прав. А то сразу пропадает всякое желание идти на поводу у собственных эмоций и желаний.

Рури-Рааш.

Было такое странное ощущение, будто моё тело легче воздуха, и я вот-вот взлечу. Сердце колотилось быстро-быстро, норовя выскочить из груди, хотелось смеяться или даже кричать от счастья. Нестерпимо хотелось поделиться этой огромной пылающей радостью со всем миром и, главное, с этим невозможным мужчиной, так легко и невозмутимо предложившим мне такую простую возможность быть рядом с моим мальчиком. Пусть это было не совсем то, о чём я в глубине души мечтала, но это было гораздо больше, чем то, на что я смела надеяться.

Но Зуев оказался, как это у людей называется, «в своём репертуаре», привычкам не изменил и одной-единственной фразой безжалостно пресёк мой эмоциональный искренний порыв, заодно заставив задуматься, а так ли уж нужен мне этот мужчина? Может, мне стоит вовсе не о нём грезить, а, наоборот, порадоваться, что у него нет никакого желания разделить со мной жизнь?

Правда, потом он меня поцеловал, и все эти здравые мысли разом вылетели из головы. Без всякого Зова у меня потемнело в глазах и перехватило дыхание от удовольствия и желания. А ещё откуда-то возникла твёрдая уверенность, что мужчина ощущает то же самое; слишком крепко он меня прижимал, слишком жадно целовал. Даже, кажется, с большим жаром, чем в тот первый и единственный раз.

Когда он подхватил меня на руки, отнёс к кровати и присел на неё, я, полностью отдавая себе отчёт в собственных действиях и зная, что будет дальше, не усомнилась ни на мгновение. Более того, сама потянула с него свитер, а следом за ним — водолазку, с наслаждением касаясь гладкой кожи и прослеживая кончиками пальцев рельеф литых мышц.

Мужчина опрокинул меня на кровать, навалился сверху, вжимая в упругое покрытие своим весом; и это было потрясающее ощущение. Опираясь на локоть одной руки, второй он исследовал моё тело, и в каждом прикосновении было обещание наслаждения.

В какой-то момент прервав поцелуй, он слегка приподнялся, глядя на меня смеющимися глазами, отчего я сразу заподозрила подвох и заранее испытала огромное желание его стукнуть. И с ироничной улыбкой проговорил:

— А теперь самое интересное! Рассказывай, зверушка, как надо тебя раздевать?

Не удержавшись, я фыркнула от смеха, уже совершенно не обижаясь на эту «зверушку», и задиристо ответила:

— Догадайся, зоофил несчастный!

Мне стало удивительно легко, хорошо и весело, как будто в моей жизни и во всём мире заодно не осталось больше никаких проблем. Хотелось хулиганить, делать глупости и, самое главное, непрерывно целовать этого невыносимого и такого невероятного мужчину.

— Красавица моя, ты сама понимаешь, что предлагаешь? — улыбка превратилась в многообещающую ухмылку. — Ты рискуешь остаться вообще без одежды, имей в виду.

— Хм! Ты, конечно, можешь попробовать разорвать эту ткань, но она очень прочная, — весело сообщила я. Он поначалу не поверил, и безуспешно проверил шицу на разрыв, подарив мне повод для насмешек.

Правда, злорадствовала я недолго. В процессе эксперимента Зуев обнаружил, что в обычном понимании одеждой надетое на мне не является, и состоит из не скреплённых между собой слоёв ткани. За сменой выражений на лице мужчины я наблюдала сначала с удовольствием, а потом уже с настороженностью. Потому что сначала там отразилась растерянность, удивление, понимание, веселье, интерес, а вот потом всё это сменилось хищным предвкушением.

— Знаешь, я сначала хотел пошутить, что твой наряд мне не нравится, потому что похож на обмотки мумии. Но сейчас, кажется, понял, насколько это… удобно, — тихим чуть хриплым шёпотом проговорил он мне на ухо, аккуратно запуская ладонь между слоями ткани и сжимая мою грудь. — Готов биться об заклад, этот наряд придумал мужчина. На сторонний взгляд ты как будто полностью и совершенно прилично одета. Но если знать этот маленький секрет, оказывается, что ты практически обнажена, и в любой момент можно коснуться тебя там, где захочется, — в это время его пальцы наглядно иллюстрировали мне эти слова, с каждым разом всё легче и уверенней находя в самых неожиданных местах путь между слоями шицы к моей коже. И это было удивительное ощущение. — Ты не представляешь, насколько это возбуждает! Надевай его для меня почаще, — попросил он, отчётливо выделив голосом «для меня». От прозвучавшего в этих словах обещания по спине пробежала дрожь, стало трудно дышать, а сердце отчаянно пустилось вскачь. Я повернула голову, пытаясь заглянуть ему в глаза, желая и смертельно боясь поверить, что мне не почудилось, что я поняла всё правильно, что он действительно сказал именно то, что я услышала.

Землянин смотрел на меня внимательно, пристально, жадно, как будто ловил каждое движение. Я не сумела понять выражение его лица, но почему-то щекам стало горячо. Поспешно отводя взгляд, я смущённо пробормотала:

— Это просто охотничий наряд, и ты, по-моему, первый, кто углядел в нём что-то такое.

— Вот как? — хмыкнул мужчина. — Тогда я могу им только посочувствовать, потому что они очень многое потеряли в жизни.

— Кому — им? — уточнила я.

— Тем, кто видел в этих одеждах только охотничий костюм, — тихо засмеялся он, покрывая лёгкими поцелуями мою шею.

— А почему «им»? Меня тоже можно туда отнести.

— А тебе я с большим удовольствием покажу всё на практическом примере, — многозначительно пообещал он и поцеловал меня, прекращая разговор.

В чём Зуева точно нельзя было обвинить, так это в неумении держать слово. Действительно, показал. Вдумчиво, неторопливо, с комментариями, от которых у меня, кажется, краснели даже уши. Боюсь только, после этой демонстрации я никогда не смогу смотреть на традиционный наряд своей родины как на одежду, а буду каждый раз ощущать на коже прикосновения пальцев и губ мужчины и слышать его жаркий хриплый шёпот, рисующий перед воображением такие картины, которые даже с учётом более свободной, чем земная, морали Рунара казались крайне неприличными.

А за обещанной демонстрацией, когда мы оба немного отдышались, последовало ещё одно открытие. Оказалось, что снятие шицы тоже может быть очень долгим, увлекательным, чувственным и эротичным процессом.

— Знаешь, ваша мораль всегда казалась мне довольно лицемерной, — пробормотала я, когда мы оба, уже обнажённые, лежали в кровати, и моя голова удобно устроилась на плече мужчины. — И удивляло, как вполне естественный и нормальный процесс можно считать неприличным. Теперь понимаю, что именно в ваших традициях считается неприличным и называется развратом.

В ответ на это мужчина засмеялся, чуть сильнее прижав меня к себе.

— Боюсь, я тебя разочарую, но в наших традициях развратом считаются немного другие вещи, а это — так, скромные тихие игры, — ошарашил меня он.

— Скромные? — недоверчиво переспросила я. — А что же такое тогда не скромные?!

— Ты не поверишь. Напомни потом, как-нибудь при случае покажу, — весело сообщил майор.

— На примере? — иронично уточнила я.

— Хм. Ну, кое-что можно и на примере, — с насторожившей меня задумчивостью согласился он. — Но так вообще есть куча фильмов соответствующей тематики. А про некоторые вещи тебе лучше вообще не знать, будешь лучше спать.

— А ты…

— В теории, — засмеялся мужчина, легко сообразив, о чём я хочу спросить. — Не пугайся, в постельных развлечениях я исключительно консервативен, ни к каким извращениям тяги не испытываю и ничего ужасного и противоестественного с тобой делать не планирую.

— А что планируешь? — машинально уточнила я, пытаясь унять радостно забившееся от этого прямого и недвусмысленного обещания (то есть, у него в самом деле есть какие-то планы — о нас вместе?) сердце и побороть смущение, вызванное подтекстом этих слов. Вот странно, как у этого мужчины получается постоянно вгонять меня в краску? Или это устоявшийся рефлекс, унаследованный от образа Евгении Гороховой?

— Как несложно догадаться из вышесказанного, исключительно приятное и естественное, — хмыкнул он. — Я только не понял, тебе настолько понравилось, что не терпится продолжить, или настолько не понравилось, что ты ищешь пути побега?

— Зуев, ты невыносим, — проворчала я.

— Да, я помню, — рассмеялся мужчина. В этот момент, прерывая наш разговор, проснулся и требовательно запищал Ярик.

Вскинулись мы одновременно, только я — быстро и встревоженно, а землянин неторопливо и с невозмутимой физиономией. В итоге я добежала первой, но замерла, не зная за что хвататься и что предпринимать.

— Что с ним? — напряжённо уточнила я, вскидывая взгляд на подошедшего мужчину.

— Расслабься, — хмыкнул он, развернул меня к себе спиной и начал аккуратно разминать мне плечи. — И не паникуй.

— Но он…

— От того, что ты будешь в ужасе бегать вокруг, ничего к лучшему не изменится, только ребёнка своими страхами заразишь, он ещё громче орать начнёт. Ну, плачет человек. Проснулся, хочется общения или кушать, — невозмутимо пояснил он. — Он не болеет, не умирает; просто говорить пока не умеет, и не может объяснить, что не так. И если он кричит, это не повод для паники. Успокоилась?

— Угу, — кивнула я, чувствуя себя очень странно. Тёплые сильные ладони на плечах действительно дарили поддержку, как будто через это простое прикосновение мне передалась частичка его непрошибаемого спокойствия и уверенности решительно во всём и сразу. — Спасибо.

— Это хорошо, теперь можно и у детёныша выяснить, чего он, собственно, хотел, — мужчина взял Ярика на руки, слегка покачивая на предплечье.

— Хороша же из меня мама, — вздохнула я. — Представляю, что бы со мной было, если бы…

— Да ладно, привыкнешь, — хмыкнул он. — Ты просто сроду никогда не сталкивалась с этим вопросом, да ещё принимаешь всё слишком близко к сердцу и реагируешь слишком нервно, потому что очень чувствительная.

— А ты сталкивался? — озадаченно уточнила я, забирая из его рук притихшего ребёнка.

— Ты настолько халатно подходила к работе? — рассмеялся Зуев, усаживая меня на кровать и вручая бутылочку. — У генерала Зуева пятеро детей. Володька, старший, дальше я, у нас четыре года разницы, потом через девять лет Ванечка, ещё через два — Варька. А младшего, Ромку, родители пять лет назад внезапно учудили. Так что с маленькими детьми я сталкивался давно, но в уже вполне сознательном возрасте.

Я задумчиво качнула головой, потому что этот факт биографии бывшего начальника прошёл мимо меня. Вернее, о том, что у Семёна имеется несколько братьев и сестра, я знала, но никогда не рассматривала их наличие именно в этом аспекте.

— Слушай, Зуев, а ты всегда такой невозмутимый? — задумчиво поинтересовалась я.

— Практически, — весело ответил он, уселся позади меня, окружая своим теплом, обнял одной рукой за талию, прижимая к своей груди, и устроил голову у меня на плече, с любопытством наблюдая за процессом. — Но совершенства я, боюсь, такими темпами не достигну никогда. Кстати, я же тоже давно хотел задать тебе глупый вопрос. Почему ты меня по фамилии называешь?

— Не знаю, — я растерянно пожала плечами, потом не удержалась и, прижавшись, потёрлась ухом о его щёку, в ответ на что меня тут же легонько пощекотали за другим ухом. — Привыкла, наверное… а что?

— Смешно звучит, — я почувствовала, как он слегка пожал плечами.

Мы некоторое время помолчали, но не тяжело, а так… спокойно, уютно. По телу от сердца растекалось тёплое ощущение покоя и счастья. Хотелось вот так просидеть всю оставшуюся жизнь. И я позволила укорениться в себе надежде, что, может быть, у этого желания есть шанс сбыться? Не просто же так… всё это: объятия, какие-то планы, разговоры. Не будет равнодушный человек вот так сидеть, украдкой щекотать детские пятки и порой, будто в задумчивости, слегка прихватывать губами мочку уха.

Совершенно забыв о времени, мы сидели так, кажется, очень долго. Я тихонько ворковала с сыном, он улыбался и радостно агукал, а Семён обнимал нас обоих; как будто мы все были одним целым. Семьёй.

В конце концов Ярик угомонился и заснул, я аккуратно уложила его в кроватку — и тут же оказалась поймана в охапку его папой.

— Ты что делаешь? — подозрительно уточнила я.

— По-моему, это очевидно, — хмыкнул он, зарываясь лицом мне в волосы. Его ладони в это время уже вполне уверенно скользили по моему телу, подтверждая, что — да, действительно, очевидно. — Я к тебе самым вопиющим образом пристаю.

— Однако, какой ты, оказывается… ненасытный, — с лёгким смущением прокомментировала я, понимая, что совершенно ничего не имею против.

— Можешь не верить, — я и сам пока не очень верю, — но я, кажется, очень о тебе соскучился, — с ироничной улыбкой сообщил он, усаживаясь на край кровати и устраивая меня на коленях.

Наверное, это было глупо, но я поверила. Слишком хотелось, чтобы это было правдой, что не только я тосковала о нём и не могла уснуть, но и он всё это время вспоминал меня. Да и как было не поверить той пронзительной нежности, с которой он сейчас, — когда как будто была утолена первая жажда, — целовал меня, прикасался ко мне?

Засыпали мы тоже вместе, обнявшись и переплетясь в единое целое. Первый раз за долгое время я засыпала спокойно, без тяжёлых мыслей и страхов перед будущим.

Мою голову посетила запоздалая мысль, что нужно успокоить отца, как-то сообщить, что со мной всё в порядке, да и вообще по-хорошему стоило вернуться домой. Но никаких действий по её реализации я предпринять не успела: где-то на середине этих рассуждений меня сморил сон. Слишком эмоционально насыщенным и неожиданным выдался день, да и моральную усталость последнего круга, наполненного сплошными тревогами и волнениями, нельзя было сбрасывать со счетов.

Проснулась от непонятного лёгкого толчка. Вскинувшись, обнаружила, что каюта погружена в полумрак, я лежу рядом с хозяином этой каюты, прижатая к его боку, а разбудил меня тихий смех этого самого хозяина.

— Ты чего? — шёпотом уточнила я.

— Я? Я на время посмотрел, — непонятно отозвался он. — По корабельному сейчас пять утра.

— И что в этом смешного? — ворчливо спросонья продолжила недоумевать я. — Ну и спи!

— Действительно, что ещё остаётся! — фыркнул он.

— Зуев, да ты можешь толком объяснить, что случилось? — недовольно уточнила я, опираясь на локоть и разглядывая мужчину. У него в этот момент было странное выражение лица; весёлое и одновременно почему-то обречённое.

— Ты только пообещай не ругаться, я действительно нечаянно, — прекратив смеяться, с ухмылкой сообщил он. — Твоё присутствие разрушительно сказывается на моей способности здраво мыслить. А я ещё не верил!

— Что случилось? — уже встревоженно попыталась добиться внятного ответа я.

— Сейчас пять утра. А на четверть двенадцатого вчерашнего вечера был запланирован старт корабля: Авдеев слишком занятой человек, чтобы позволить себе тратить время на утрясание мелких вопросов, он специально для этих целей группу работников привёз. Так что мы уже давно в прыжке.

— Дырку надо мной в небе, — обречённо выдохнула я, роняя голову ему на плечо. — Папа! Он же изведётся весь! Но как подобное могло получиться?! Неужели никто не обратил внимания на постороннего на борту?

— Подозреваю, в обратный путь с экскурсией на Землю и какой-нибудь дипломатической миссией мы прихватили кого-то из твоих сородичей, и тебя посчитали одной из них. Вернее, автоматика посчитала, ты же со мной пришла, а в остальном… Получается, я тебя похитил и нелегально протащил на борт. Чёрт побери, Мартинас с меня точно голову снимет, — насмешливо фыркнул он.

— И что теперь? — напряжённо уточнила я. — Я очень рада возможности быть рядом с Яриком, но… что мне делать дальше? Я же правильно понимаю, никто не будет возвращать ради меня корабль, и мы сейчас летим на Землю. Как мне быть? У меня же даже документов нет, не только хоть как-то обустроиться не получится, меня из корабля не выпустят!

— Что-нибудь придумаем, — хмыкнул Зуев, перекатываясь на бок и прижимая меня к себе. — Тебе-то точно ничего не грозит.

— А тебе? — подозрительно уточнила я, запрокидывая голову и пытаясь заглянуть ему в лицо.

— Чёрт его знает! — легкомысленно отмахнулся он. — Убить не убьют, а там… С одной стороны, хорошего в этом мало. Самая главная проблема, что на это всё могут обидеться твои сородичи; шансов немного, но даже небольшая вероятность дипломатического конфликта моему руководству не понравится. Особенно если ты пожалуешься, скажем, Авдееву, что я, редкостный мерзавец и скотина, из родного дома уволок, надругался и смертельно оскорбил. Тогда точно разжалуют нафиг и посадят очень далеко и надолго, это я на первый раз отделался лёгким испугом. А, с другой стороны, если ты не решишь мне страшно отомстить, будет шанс замять, отделавшись выволочкой от Мартинаса. Ну, и весточку тебе домой тоже как-нибудь передадим; в конце концов, воспользуемся оперативными каналами. Не думаю, что там всё свернули, а на такое мелкое служебное нарушение точно никто внимания не обратит. Ну, что, изволишь на меня гневаться, или простишь?

— Зуев, ты невыносим, — со вздохом резюмировала я его монолог, в ответ на что мужчина насмешливо фыркнул. — Если ты виноват, то я сама виновата не меньше. Но я всё равно не понимаю, как быть и что делать. Мне же даже надеть нечего!

— Это обычная женская проблема, — рассмеялся он. — Ладно, до дома как-нибудь дотянем.

— До какого дома? — настороженно уточнила я.

— До моего, надо думать, — он слегка пожал плечами. — Если нет других предложений и внятных возражений.

— Ты… планируешь привезти меня к себе домой? — переспросила я, снова приподнимаясь на локте.

— А ты против? — с непонятным выражением лица уточнил он.

— Но зачем?! — выдохнула я.

— Знакомиться, — едва заметно пожал плечом мужчина, продолжая внимательно меня разглядывать. — Думаю, маме будет очень интересно посмотреть на мать её внука.

— Ты вот это сейчас серьёзно? — недоверчиво нахмурилась я. — Ты действительно этого хочешь? То есть, я имею в виду, хочешь, чтобы я… чтобы мы… чтобы они… — замялась я, не решаясь произнести вслух то, о чём не смела до сих пор мечтать, и смертельно боясь ответа на свои вопросы.

— Я… — начал он, но запнулся и недовольно поморщился. А я вдруг поняла, что под моей ладонью, лежащей на рёбрах мужчины, его сердце стучит странно поспешно, как будто Зуев… волнуется?! — Если честно, не совсем, — со вздохом сообщил он, усмехнувшись. — Это должна была быть военная хитрость. Тебе бы непременно понравилось в этом бедламе, ты согласилась бы, — не смотри на меня так, согласилась бы, от маминого гостеприимства ещё никто добровольно не уходил, — пожить там подольше. А там, глядишь, привыкла бы и окончательно прижилась. По-моему, неплохой план, как ты думаешь?

— Но зачем?! — совсем уж растерянно уточнила я. Это было настолько неожиданно, что казалось сном. Может, я правда до сих пор не проснулась? Или тронулась умом, и сейчас просто брежу?

— По многим причинам, — вновь пожал плечами он. — Во-первых, за идею лишить её внука мама смертельно на меня обидится, а так он будет у неё под рукой. Во-вторых, Ярику там будет хорошо; свежий воздух, куча нянек. В-третьих, тебе тоже будет легче и веселее: будет, кому помочь, и там в самом деле здорово. Согласись, довольно веские причины.

— Да, пожалуй, — я растянула губы в улыбке, пытаясь унять мучительную боль в груди. Моё глупое сердце рассчитывало совсем на другой ответ. Да, землянин был тысячу раз прав, и причины можно было считать вескими, и даже, наверное, стоило поблагодарить его за заботу. Но, дырку над ним в небе, я не этого хотела! Чтобы сделано это было не ради свежего воздуха и неизвестной мне женщины, а для…

— Но это не главное, — вкрадчиво проговорил мужчина, мягко подаваясь вперёд и легко опрокидывая меня на спину.

— А что? — шумно сглотнув, уточнила я, потому что майор замолчал, пристально вглядываясь в моё лицо. Под этим взглядом мне почему-то стало здорово не по себе; было в нём что-то очень хищное и даже угрожающее. Мужчина скользнул ладонью по моей груди, обхватил лицо, погладил большим пальцем подбородок.

— Что вы оба в таком случае уже никуда от меня не денетесь, — со странной усмешкой тихо ответил он. — И у меня будет возможность спокойно, без спешки и под благовидным предлогом приручить тебя, заставить ко мне привыкнуть, а потом и почувствовать необходимость моего присутствия в твоей жизни.

— Почему? — выдохнула я, потому что мужчина опять замолчал.

— Я только сейчас понял, насколько ты мне нужна, — медленно и как будто через силу проговорил он. — Понял, что скучал, что не мог забыть. Что мне безумно нравится наблюдать, как ты возишься с Яриком, как при этом улыбаешься. Что мне хочется видеть, как он будет расти и называть тебя «мамой». Что я хочу возвращаться к тебе, и чтобы вы оба меня ждали. Что рядом с тобой я буквально теряю голову, и это ощущение мне по непонятной причине очень нравится. Нравится, как ты смеёшься, дуешься, возмущаешься; даже это дурацкое обращение по фамилии, кажется, уже нравится, — он опять запнулся, глубоко вздохнул и изобразил свою обыкновенную ироничную усмешку. — Как думаешь, у меня получится претворить эту идею в жизнь, или я тебя сейчас совсем запугал?

— Зуев, ты невыносим! — проговорила я, чувствуя, как губы сами собой раздвигаются в радостной улыбке, а сердце опять норовит выскочить наружу. — Уже получилось, — шепнула я, обхватывая обеими ладонями его лицо и притягивая к себе для поцелуя.

Семён Зуев.

Никогда не предполагал, что просто сказать несколько слов может быть так трудно. Я пытался, и всё никак не мог вспомнить, когда же я последний раз так волновался. И именно это беспокойство заставило меня окончательно разобраться в собственных ощущениях, желаниях и эмоциях. Пожалуй, если бы не оно, я бы и не подумал рассказывать Рури собственные планы, а спокойно следовал принятому решению. Но собственные страхи лучше преодолевать сразу, по горячим следам.

И не пожалел. Стоило сформулировать в слова все мысли, которые блуждали в голове, да ещё получить в ответ на них ту удивительную счастливую сияющую улыбку, и в голове, да и в окружающем мире всё вдруг утряслось и аккуратно встало на свои места. Сразу стало легко и спокойно, в туманных перспективах бытия наметилась определённая ясность, а освобождённая от тяжёлого и непривычного вопроса голова включилась в нормальный режим работы.

Принять полученный вердикт оказалось удивительно легко. Да, эта женщина мне нужна, и перспектива разделить с ней собственную жизнь, быть рядом, служить поддержкой и опорой, хранить верность и дальше по тексту, как принято говорить в этих старых клятвах, не просто не пугает, а даже почему-то радует. В общем, можно сказать — отбегался. Пора вить гнездо, пересматривать некоторые привычки и… решать что-то со службой. Впрочем, тут оставалось только надеяться на чудо и начальственное снисхождение: куда пошлют, туда и полечу. Хрен меня кто пустит в отставку.

Наше со зверушкой выяснение отношений было прервано на самом интересном месте: стоило потянуться друг к другу для поцелуя, как в кроватке завёлся Ярик. И вдохновенно, от всей широты души, развлекал нас концертом по заявкам почти три часа без перерыва, после чего выдохся и опять задрых. Спрашивается, и чего орал, чего хотел? Видимо, того самого и хотел: орать.

Рури через пару секунд выключилась с ним в обнимку на койке, а я понял, что сон окончательно пропал, и задумался, чем заняться дальше. Мысль была неожиданная, и по дороге к Рунару не посещала меня ни разу: всю дорогу я развлекал Авдеева разговорами и заодно развлекался сам, а теперь надобность в моих услугах отпала. Пол часа потратив на зарядку и ещё минут десять — на утренние водные процедуры, я всё-таки придумал для себя занятие. Следовало поговорить с министром внешних связей и покаяться в содеянном. Всё равно ведь присутствие Рури на борту рано или поздно раскроется, так лучше сознаться сразу.

Авдеев всегда просыпался спозаранку, и к девяти часам, когда я добрался до его каюты, уже должен был позавтракать и вовсю заниматься рабочими вопросами, так что заявиться совсем не вовремя я не опасался. Вряд ли он был занят чем-то по-настоящему срочным и требующим полной концентрации внимания.

Дождавшись разрешения на вход, я нашёл хозяина каюты в довольно обширной компании из немолодого человека (насколько я помнил, это был один из учёных, биолог) и троих зверушек. В смысле, рунарцев, среди которых с некоторым удивлением и иронией обнаружил знакомую лысую макушку собственного тестя. Пока ещё, правда, будущего, но это мелочи.

— А, Семён, доброе утро, — Авдеев поприветствовал меня вежливой улыбкой. — Ты по делу, или так?

— По делу, но оно может подождать, — честно ответил я, пожав плечами. Тот в ответ медленно кивнул, испытующе глядя на меня.

— Каяться пришёл?

— Так точно, — не стал спорить я и даже почти не удивился. — Уже выяснили?

— Выяснили и доложили, — кивнул он. — Правда, поздно выяснили, уже в прыжке, поэтому шум поднимать не стали. Да ты проходи, присаживайся, — Авдеев сделал приглашающий жест. Некоторые предложения имеют силу письменных приказов, и это было явно из них, так что я прошествовал к одному из трёх свободных стульев, оказавшись напротив министра. Каюта дипломата представляла собой комплекс из трёх помещений — спальни, гостиной и небольшой переговорной, где все присутствующие и заседали в довольно расслабленной обстановке. — Ты, по-моему, тоже не очень спешил.

— А я тоже поздно выяснил.

— Хм. Если судить по выражению твоего лица, проблем не будет? — Авдеев вопросительно вскинул брови.

— Если и будут, то исключительно мои и личного характера, — не удержался я от улыбки.

— Действительно, как я мог усомниться, — вдруг улыбнулся он в ответ. — Чтобы ты, да не сумел уболтать женщину! Расскажи хоть, до чего договорились? До отсутствия взаимных претензий, или до чего-нибудь более интересного, и тебя можно поздравить?

Удивляться осведомлённости и прозорливости Авдеева я не стал. Насколько я успел выучить, этот человек всегда был в курсе всего, происходящего вокруг, и, допуская в своё окружение нового человека, узнавал о нём всю подноготную. И уж наверняка он сумел сопоставить историю возложения на меня взыскания со слишком человеческим видом моей зверушки и её визитом на корабль; логическая задачка сомнительной сложности.

— Можно поздравить, — усмехнулся я. Присутствующие при разговоре посторонние, не понимавшие, о чём речь, отвлеклись на какие-то собственные тихие переговоры, периодически бросая на нас обоих любопытные взгляды. А Тур-Рааш, кажется, пытался взглядом прожечь во мне дыру.

— В таком случае, рад первым поздравить с такими приятными изменениями в жизни, — сдержанно улыбнувшись, кивнул Авдеев. — Думаю, мелкие бюрократические формальности будет нетрудно уладить. Рад, что мой небольшой каприз имел такие… жизнеутверждающие последствия.

— А уж как я рад, — засмеялся я. — Не будет с моей стороны наглостью пригласить вас в качестве почётного гостя?

— Хитрый, — хмыкнул Александр Сергеевич. — Впрочем, почему бы и нет, если я в тот момент буду на Земле. Я давно уже хотел выразить восхищение той удивительной женщине, которая мало того что терпит Димин характер столько лет, так ещё умудряется на него благотворно влиять.

— А вы в крайнем случае просто в гости заходите, — хмыкнул я. О знакомстве отца с Авдеевым я, конечно, был наслышан, но только теоретически. Никогда не думал, что их отношения можно назвать приятельскими. Любопытно, когда же их угораздило? Насколько я знаю, Авдеев всегда был далёк от армии, в дипломатическом корпусе состоял с юности и являлся потомственным дипломатом уже далеко не во втором поколении.

— Почему бы, собственно, нет? — задумчиво проговорил министр, и выражение лица у него в этот момент вдруг стало не то мечтательным, не то злорадным. — Ладно, Зуев, ещё два момента, и можешь идти. Во-первых, если вдруг надумаешь сменить вид деятельности на более оседлый, свяжись со мной. Мне кажется, из тебя может выйти толк. А, во-вторых, твоей персоной очень интересовался почтенный Тур-Рааш. И в свете всего вышесказанного я бы настоятельно рекомендовал не пренебрегать беседой с ним, — он вежливо кивнул лысому рунарцу. — Господин Тур-Рааш, это тот самый молодой человек, которым вы интересовались, Семён Зуев. Думаю, вам будет лучше поговорить наедине, — спрятав улыбку в уголках губ, он с намёком кивнул на дверь.

— Приятно познакомиться, — проявил вежливость я, поднимаясь с места. О чём желал поговорить со мной Тур-Рааш, я догадывался; а вот предыдущий намёк министра меня заинтересовал. Я что-то неправильно понял, или мне только что предложили сменить работу? Дипломатия и разведка всегда шли рука об руку, но всё равно это несколько внезапно. Хотя и весьма лестно.

— Взаимно, — кивнул рунарец. Правда, его выражение лица при этом сложно было назвать довольным.

— Если вы не против, я бы предложил продолжить знакомство в моей каюте, — невозмутимо продолжил я, жестом вежливо пропуская Тура-Рааш вперёд себя. Нам действительно следовало пообщаться и утрясти все разногласия, и именно из этих соображений я пригласил его к себе. Для наглядности. Полюбуется нашей идиллией и перестанет смотреть на меня, как на врага народа.

— Не против, — отрывисто кивнул он и вышел. Вежливо распрощавшись с присутствующими, я тоже шагнул через порог, мысленно ожидая чего угодно вплоть до попыток рукоприкладства. Вряд ли, конечно, но кто этих темпераментных ребят поймёт!

— Вот, стало быть, ты какой, — искоса глядя на меня, протянул Тур. Галакона он, в отличие от вожака, не знал, но на наше общее счастье у меня имелся лингводекодер.

— Такой — это какой? — не удержался от проявления любопытства я.

— Сытый. Самодовольный. Спокойный, — процедил мой собеседник, явно давая понять, что на мирный диалог не настроен. По-хорошему, его можно было понять и войти в положение встревоженного родителя, но никакого желания делать это у меня не было, и виноватым я себя не чувствовал. Да, скучавшей и переживавшей о Ярике Рури я сочувствовал, но ни изменить что-то, ни предотвратить не мог по определению, поскольку талантами провидца не обладаю. С таким же успехом можно было обвинять саму зверушку в том, что она отправилась в Федерацию шпионить. Но это Рури; а сейчас рядом со мной находился совершенно незнакомый тип, который, не разобравшись в ситуации, с ходу начал предъявлять претензии.

— Почему именно «само»? — насмешливо уточнил я. — Я, может, в принципе довольный. Жизнью. И настроение у меня с утра пораньше хорошее. А насчёт сытости я бы, кстати, поспорил…

— Подонок! — прорычал он, останавливаясь и сгребая меня обеими руками за воротник футболки. Футболка была, что называется, «домашняя», жалко её не было, так что я даже сопротивляться не стал. Однако, чем дальше, тем интереснее! — Ты сломал моей девочке жизнь!

— Какой именно девочке, конкретизируйте, пожалуйста, — язвительно уточнил я.

— Моей Рури! Сукин сын, да я тебя сейчас… — прорычал он, от всей широты оскорблённой души пытаясь приложить меня кулаком в лицо. Надо же, какой темпераментный! Зато теперь понятно, в кого удалась моя зверушка; вот остынет, я ему даже «спасибо» скажу.

Провоцировал его я совершенно сознательно. Можно было расположить к себе, проявить вежливость, построить разговор так, чтобы мужик не полез в драку. Но, принимая во внимание его изначальный настрой, неизбежный бессодержательный диалог на тему взаимоуважения и вечных моральных ценностей имел шансы сильно затянуться, а разобраться с вопросом хотелось быстрее.

Опять же, я-то ему ни одной гадости не сказал. И почти уверен, что Рури на меня не жаловалась; не с её благородством. То есть, все выводы, которые он сделал, он сделал самостоятельно, и решение о том, чтобы с первого же слова начать нарываться на скандал, принял сам. А спровоцировать на драку изначально не настроенного на неё индивида довольно трудно. Значит, с самого начала у мужика руки чесались. Вот пусть он выскажется, перекипит, выплеснет наболевшее, а там и спокойный разговор начнётся.

— А вот маму попрошу не трогать, — аккуратно и даже почти бережно скручивая рунарца в болевом захвате, проговорил я. Как бы то ни было, избиение пожилого учёного в мои планы не входило.

— Ублюдок! — сквозь зубы выплюнул он.

— Ничего подобного, вполне законнорожденный, — парировал я. — А вам не кажется по меньшей мере невежливым бросаться с кулаками на постороннего человека, который вам ничего плохого не сделал?

— Не сделал плохого? — прошипел Тур-Рааш. — Моя девочка в тень превратилась, тебя ночами звала, а ты, как я вижу, ни от бессонницы, ни от недостатка аппетита не страдаешь!

— Звала меня? — уточнил я в некоторой растерянности. Это была новость. Стало быть, зверушка грустила не только о Ярике, но и обо мне? От этой мысли по какой-то иррациональной причине стало немного неловко перед Рури, и в то же время новость оказалась чертовски приятной. Ну да ладно, между собой мы и сами разберёмся, кто перед кем в чём виноват и как за это стоит извиняться, а вот с раздражённо сопящим будущим родственником следовало разбираться прямо сейчас. — Уважаемый Тур-Рааш, вы вроде бы учёный, должны уметь думать головой, — начал я, переключаясь на серьёзный тон и выпуская рунарца из захвата. — Так включите разум и подумайте, каким образом я должен был об этом догадаться? Вам Рури рассказала, при каких обстоятельствах мы с ней… жидкостями обменялись? Рассказала, это я по лицу вижу. И даже, надо думать, рассказала, что расстались мы сразу после этого. И о существовании ребёнка я узнал спустя некоторое время после его рождения. Если вам это поможет, я честно пытался выяснить судьбу вашей дочери, но проследить её путь с момента нашего расставания не удалось. Ну так что? Разум победил, и вы сумеете спокойно дойти до моей каюты, а не устраивать разборки посреди коридора, или настроение подраться не пропало? — уточнил я.

— Пойдём, — ворчливо отозвался рунарец и, не глядя в мою сторону, двинулся по коридору. Хм. Никак, устыдился?

В каюте всё было без изменений: Рури с Яриком дрыхли вповалку. Совершенно сознательно игнорируя замершего на пороге гостя, я аккуратно взял сына на руки и переложил в кроватку, после чего занялся побудкой его мамы. Будить было жалко, уж очень живописно она вытянулась по диагонали кровати, зарывшись лицом в подушку, но лучше было снять все вопросы сразу. И разгневанного папашу успокоить, и саму Рури утешить: она ведь тоже вчера поминала его предстоящие волнения и тревоги. Потом выспится, до Земли лететь две недели, и никаких развлечений на это время не запланировано. Единственное разнообразие вносил Ярик, но он был весьма спокойным ребёнком, и подобные сегодняшнему представления устраивал довольно редко.

— Просыпайся, радость моя, подъём, — тихо позвал я, присаживаясь на край кровати и склоняясь к спящей женщине. Она в ответ сонно что-то буркнула в подушку. — Не надейся, — хмыкнул я, аккуратно почёсывая её за ухом. — Просыпайся, потом доспишь.

— Что там? Ярик? — пробормотала она, вынимая голову из подушки и поворачиваясь на бок. Глаза при этом оставались закрытыми.

— Нет, он спит, — обрадовал я её.

— Зуев, ты невыносим, — проворчала Рури, обхватывая меня рукой за шею и пытаясь уложить рядом с собой. — Спи.

Притянуть себя я, конечно, позволил, но на провокацию не поддался, и продолжил настаивать на своём уже другими методами. К стыду своему, увлёкшись процессом побудки, про торчащего на пороге родственника напрочь забыл. Сонная и категорически не желающая просыпаться Рури выглядела до крайности забавно и так уютно, что мне в самом деле захотелось к ней присоединиться. Правда, окончательно сдаться я не успел. На лёгкие поцелуи в торчащую из подушки часть мордашки женщина реагировала невнятным бурчанием, недовольным ворчанием, но в итоге открыла глаза и, сонно улыбаясь, одарила меня уже вполне вменяемым взглядом.

— Ну что тебе неймётся, а? — вздохнула она.

— Вот как раз сейчас я для разнообразия не виноват, — хмыкнул я.

— Да ты всегда не виноват, — проворчала Рури. — Ладно, коварный похититель, ты мне хоть какую-нибудь одежду предоставишь, или так и продержишь нагишом в каюте до самой Земли?

— Какое заманчивое предложение, — улыбнулся я. — Боюсь, всё, что я могу предложить — это вещи мои или Ярика. Его, сама понимаешь, не подойдут совсем, а вот мою футболку можно попробовать. Наряд, на мой взгляд, сомнительного удобства, но пара моих знакомых женщин утверждает, что это лучше любого халата.

— Каких таких женщин? — подозрительно уточнила она. В голосе отчётливо проскользнули ревнивые нотки, и я рассмеялся.

— Мои футболки донашивала исключительно Варька, а привычку эту дурацкую она переняла от мамы. Ну, как, берёшь? В принципе, я могу попробовать попросить что-нибудь у кого-нибудь из экипажа.

— Не надо, — почему-то испугалась зверушка. — Давай свою футболку!

— Рури?! — вдруг подал голос, привлекая к себе внимание, так и стоявший всё это время на пороге рунарец. Хорошо хоть находился он внутри каюты, а то получилось бы совсем забавно.

Зверушка вздрогнула, поспешно прикрылась одеялом и только после этого вскинула взгляд на гостя.

— Папа?! — растерянно вытаращилась она на него. — Что ты здесь делаешь?

— Что здесь делаю я?! — возмущённо уточнил он.

— Маша, ты куришь? — хмыкнул я себе под нос, вспоминая старый пошлый глупый анекдот, стянул футболку и вручил её женщине. Чтобы не отвлекаться на поиски другой и не отходить далеко от Рури. А то особой радости от встречи на папином лице не читалось.

— Что это значит?! — мрачно воззрился на меня Тур-Рааш.

— А на что это похоже? — съехидничал я.

— Это похоже на…

— А если сначала включить голову? — повысив голос, резко перебил его я, скептически вскинув бровь. Рури, поспешно натянув на себя футболку, вцепилась в мой локоть, глядя на отца растерянно и встревоженно. Хотя страха в ней не ощущалось, и это не могло не радовать. Мужчина запнулся, осёкся, одарил меня напряжённым сосредоточенным взглядом, но тут включилась зверушка.

— Сём, не надо, пожалуйста! — прижавшись к моему боку, умоляюще протянула она. — Не сердись, папа просто волновался.

— Это кто ещё сердится, — фыркнул я. — Я вообще молчу. И настроение у меня сегодня хорошее, и вообще почти праздник: ты наконец-то запомнила, как меня зовут.

— Зуев, ты…

— Невыносим, я помню, — со смехом перебил её я, поцеловал обиженно надутые губы и поднялся с кровати. — Ладно, хватит театра с цирком пополам. Тур-Рааш, успокойтесь и присядьте; Рури, иди уже утешь своего отца и объясни ему, что я не собираюсь тебя есть. А я пока закажу завтрак, потому что есть всё-таки хочется.

К моему искреннему удовольствию, рунарец действительно взял себя в руки, а Рури окончательно проснулась. Пока я общался с системой доставки и одевался, зверушка с радостными причитаниями немного повисела на папе, отчего тот вполне успокоился и расслабился. Да ещё весьма кстати проснулся полный сил и готовности к новому дню Ярик, и новоявленный дед при виде жизнерадостного потомка, особенно когда этого потомка сунули ему в руки, окончательно подобрел.

— Теперь я вижу, Семён, что я был к вам несправедлив, и должен извиниться, — в конце концов, серьёзно хмурясь, заговорил Тур-Рааш. Ого, меня повысили, ко мне теперь на «вы»? Я насмешливо хмыкнул, и в тот же момент получил тычок в рёбра от сидящей рядом Рури.

— Ты чего? — уточнил я.

— Не надо, пожалуйста! — она состроила умоляющую мордашку. — Ты точно сейчас хотел сказать какую-то гадость!

— Ох уж мне эти женщины, — проворчал я. — Дай только возможность, сразу воспитывать начинают!

— Я не воспитываю, я уговариваю, — выражение лица стало виноватым. — Просто к твоей манере общения надо привыкнуть, а я очень не хочу, чтобы папа сейчас опять расстраивался.

— Вот пусть начинает привыкать сейчас, — насмешливо фыркнул я. — Пока я один, и у него есть такая возможность.

— А что будет потом? — настороженно уточнила Рури.

— А потом мы познакомим его с генералом, — мстительно пообещал я.

— Зачем? — ещё сильнее напряглась зверушка.

— Да ты не бойся, он не такой страшный, — подбодрил её я, покрепче прижав к собственному боку и потрепав по плечу. Было нетрудно догадаться, чего могла понапридумывать себе рунарка на основании характеристик и отзывов о рабочих качествах отца. — Вернее, все ужасы он оставляет на работе, а дома белый и пушистый. Все домашние в один голос утверждают, что я его копия, так что выводы делай сама.

— И всё-таки, мне в самом деле стоит извиниться, — усмехнувшись, вмешался в наш диалог Тур-Рааш. — У вас есть недостатки, но при этом вы хороший человек. И тем приятней видеть ваше отношение к моей малышке. Я рад, что она оказалась в надёжных руках, пусть и на другом конце галактики.

— Да ладно, с кем не бывает, — поморщившись, отмахнулся я, закрывая тему. На высокопарные речи у меня в большинстве случаев проявлялась крайне ехидная реакция, вроде изжоги у некоторых людей от острой пищи. Исключения порой случались, но сегодня явно был не тот случай, а я для разнообразия решил выполнить просьбу Рури и не задирать лишний раз её отца. И сам же удивился принятому решению: не то это всё последствия хорошего настроения с утра пораньше, не то моя хитрая зверушка начинает потихоньку осваивать чисто женскую науку свивания верёвок из подручных средств, то есть — окружающих мужчин.

При ближайшем рассмотрении Тур-Рааш оказался вполне неплохим мужиком, просто импульсивным, как и большинство его сородичей. Так что к концу дороги мы вполне сумели найти общий язык к вящей радости моей зверушки. Тот факт, что ввязался в эту экспедицию тесть исключительно из-за меня, совершенно не удивил и не вызвал никаких эмоций. Хотя сам рунарец по этому поводу очень горевал и раскаивался, что так плохо обо мне думал. Приятно, конечно, когда тебя хвалят, но в таком формате — очень утомительно. Зато вопрос, почему Рури оказалась такой совестливой, доброй и благородной, отпал сам собой: последствия воспитания. Я, впрочем, не внакладе; если бы не это воспитание, быть бы мне сейчас космическим мусором где-то на просторах галактики.

Путь на Землю оказался чуть менее прямым, чем дорога до Рунара, просто потому, что возникла необходимость в дозаправке. Но это было к лучшему; удалось обеспечить Рури хоть каким-то минимумом одежды.

А ещё в тот момент, когда я вернулся со станции на корабль, и с удовольствием выслушивал, какой я самый замечательный и самый заботливый, вдруг ожила моя болталка, уже настолько привычно сидевшая на ухе, что я её не замечал.

— Привет, Варежка, — с некоторым удивлением ответил я на вызов.

— Ой! Ух ты, — удивлённо вытаращилась на меня сестра. — Смотри-ка, наугад вызвала, а ты ответил! Ты что, дома?

— Это смотря что считать домом, — хмыкнул я, с интересом разглядывая её физиономию. За то время, что мы не виделись, Варвара не изменилась совершенно; та же радужная шевелюра, та же пилотка набекрень, то же выражение немного безумной радости на симпатичной мордашке. Семейное счастье, оно накладывает свой отпечаток.

— Тьфу на тебя, — отмахнулась сестра. — Я не это хотела сказать. Ты мне объясни, что там мама за ужасы рассказывает?

— Видимо, те самые, которые читает. Когда я её крайний раз видел, она дочиталась до нервных обмороков; если отец не отобрал у неё всю эту литературу, могло быть хуже, — съехидничал я.

— Ага, то есть, тот факт, что ты где-то на стороне ребёнка сделал и таким образом отчитался перед ней по внукам, она придумала? — фыркнула Варя.

— А ты что, завидуешь? Муж наконец-то взялся за тебя всерьёз, и решил по старому дорийскому обычаю усадить дома, детей растить?

— Вот я всегда говорила, что с Ингом мне повезло уже хотя бы потому, что он на тебя не похож, — весело хмыкнула она. — Не дождёшься, у нас с ним полная гармония и понимание. Я догадываюсь, почему ты ничего не объяснил маме, она у нас очень чувствительная, но со мной-то поделись! Что случилось с его мамой? Если она от тебя сбежала, это ещё полбеды. Но мне почему-то не верится; ты у нас, конечно, зараза редкая, но зараза уж очень обаятельная.

— А почему ты думаешь, что сбегать должна была именно она? — иронично уточнил я.

— Долго объяснять; считай, это моя женская интуиция, — отмахнулась Варвара.

— Опять Дарла со своими всевидящими глюками что-нибудь напророчила?

— Так нечестно! — она сложила брови домиком. — Ничего-то от тебя не скроешь. Да, Дарла; и всё-таки, что там за история?

— И что она напророчила? — мрачно уточнил я.

— Давай баш на баш. Ты мне рассказываешь, что у тебя там произошло, а, главное, чем всё это закончилось, — без дураков и без игры слов, угу, — а я тебе пересказываю пророчество, — уцепилась сестра.

— Да не мельтеши ты, счастливо всё закончилось, — поморщился я. — У тебя действительно появился племянник, Ярослав; обаятельный и общительный парень, весь в меня. И с мамой его всё в порядке, сейчас как раз летим с родителями знакомиться.

— О как! Тогда, значит, пророчество неактуально, — мне показалось, или она действительно с облегчением перевела дух? — Если отбросить душещипательные подробности, Дарла очень тебе сочувствовала и утверждала, что некая воля вас слишком крепко связала, и, дескать, друг без друга ваши сердца остановятся. Может, конечно, всё это имело исключительно аллегорический смысл, но я на всякий случай перепугалась и начала тебе звонить. Видишь, как удачно поймала!

— Воля, говоришь? — рассеянно хмыкнул я. — Ну, кое-что это объясняет.

— Эй, ты смотри там глупостей не наделай! А то любите вы, мужики, от очевидного бегать, — сообщила она, бросив взгляд куда-то в сторону. На мужа, надо полагать. — Гордые же все, принципиальные; решишь, что раз не твои чувства, так и не надо им поддаваться, и сбежишь куда-нибудь на край света.

— Варь, не тараторь, — я иронично усмехнулся. — Не собираюсь я никуда бегать, меня всё устраивает. Ты меня со своим благородным дорийцем не путай!

— Мой благородный дориец, помимо благородства ещё добрый, ласковый и чувствительный, — она расплылась в довольной улыбке, опять кося в сторону. — А ты — чурбан берёзовый. Нет, дубовый! Ты и не такую глупость можешь сотворить из соображений логики и государственной безопасности.

— Ладно, пока, и привет передавай своему чувствительному, — отмахнулся я. — А то мы уже, наверное, отстыковались, сейчас всё равно сигнал пропадёт.

— И тебе привет, — сообщила Варвара и разорвала связь.

— А кто такая Дарла? — ненавязчиво пристраиваясь ко мне под бок, поинтересовалась Рури.

— Ревнуешь? — хмыкнул я, с удовольствием обнимая зверушку и заваливаясь вместе с ней на койку. Закинув одну руку за голову, второй придерживая женщину, устроился поудобнее. Чёрт побери, а жизнь-то налаживается!

Не знаю, правы ли те всезнающие энергетические сущности, с которыми разговаривает Дарла, и дело действительно в воздействии Зова, или всё гораздо проще, без посторонних воздействий, но у меня не возникает совершенно никакого желания бороться с этими мыслями и чувствами. Хорошо же ведь; смысл что-то менять?

— Ну, не в этом случае, — немного смутилась она. — Я по смыслу догадалась, что это что-то другое, и просто полюбопытствовала. Ты с сестрой разговаривал? И… что она?

— А по смыслу не догадалась? — съехидничал я. Женщина состроила укоризненно-скептическую физиономию и недовольно фыркнула, после чего устроила голову на сложенных у меня на груди ладонях. — Заклинала ни в коем случае не отпускать тебя далеко. Ей там одна экзальтированная особа, — собственно, та самая Дарла, — нагадала, что нас с тобой связала какая-то воля, и поодиночке мы чуть ли не умрём в муках. Да не дёргайся ты так; во-первых, всё, что говорит эта барышня, надо делить минимум на четыре, а, во-вторых, ты что, планировала побег, раз теперь так напряглась?

— Я-то нет, — пробормотала она, отводя взгляд.

— Глупая женщина, — проворчал я, обнимая её обеими руками и покрепче прижимая к себе. — Никуда я от тебя не денусь; собирался бы деться, домой бы не вёз и сестру с невесткой не поздравлял. Ну, что теперь? — вздохнул я, перекатываясь на кровати и укладывая Рури на спину, потому что уж очень подозрительно она начала пытаться зарыться лицом в моё плечо, да ещё характерно всхлипывала при этом.

— Извини, — тихо шмыгнула носом она. — Просто это всё… не всё… не то!

— Всё, не всё, — передразнил я, осторожно отцепляя её от своей футболки. — Что не так-то?

— Ну, то, что ты сказал… Это ведь не любовь, — шёпотом выдохнула она, усиленно не глядя мне в глаза.

— Тьфу! — не сдержался я. — И ты из-за этого сырость развела? Что я тебе не в тех словах в любви признавался что ли?! Ну, женщины! — насмешливо фыркнул я, разглядывая её блестящее от слёз лицо с огромными очень растерянно глядящими на меня глазами. — И опять этот взгляд, — я скептически хмыкнул. — Ладно, если тебе это настолько важно — переформулирую. Я люблю тебя, и планирую в самом ближайшем будущем на тебе жениться. Отказы и возражения не принимаются, а развод в нашей семье вообще ругательное слово.

— Как строго, — смущённо пробормотала Рури, гладя меня ладонью по щеке и сияя той самой необыкновенной улыбкой. — Когда ты так улыбаешься, у тебя вот здесь ямочка на щеке появляется. Это так мило!

Этого я уже не выдержал и расхохотался в голос. С ума сойти, куда мир катится; и я вместе с ним!

Забавное, но почему-то приятное ощущение.

Часть 3. Жена

Я наяву видел то, что многим даже не снилось,

Не являлось под кайфом, не стучалось в стекло;

Моё сердце остановилось…

Отдышалось немного…

И снова пошло!

Сплин, «Моё сердце».

Рури-Рааш

Я волновалась.

Нет, не так. Я пребывала в панике. Меня самым постыдным образом колотила мелкая дрожь, так что Семён даже отобрал у меня Ярика, искренне (и, самое печальное, не беспочвенно) опасаясь, что я его просто уроню. По счастью, мелкий как раз уснул, и его удалось погрузить в переноску.

Уговаривать и успокаивать меня Зуев, похоже, просто устал, потому что ни слова, ни поцелуи, ни шутки на меня совершенно не действовали. Меня так трясло, что у землянина даже не получилось вывести меня из себя. Даже его вечная невозмутимость не раздражала! В итоге мужчина просто смирился с моим состоянием как с неизбежным явлением природы, и со своим обыкновенно невозмутимым видом за руку тянул меня вперёд.

Впала в это состояние я совершенно внезапно, когда корабль уже приземлился и мы спускались по трапу к ожидающему космодромному транспорту. То есть, оказывать помощь радикальными средствами мне было уже поздно, оставалось только терпеть. Я сейчас была очень благодарна Зуеву за его спокойствие: лучшее, что он мог для меня сделать, он и делал — держал меня за руку и был при этом абсолютно невозмутим.

Пока мы шли по зданию космопорта, пока мужчина улаживал какие-то формальности, пока грузились в небольшой планетарный транспортный корабль, который Семён назвал «гравилётом», пока летели в высоком голубом небе над плотным слоем облаков, я только и могла, что бояться. Я даже не удивилась лёгкости, с которой меня пропустили земные стражи порядка, и никак не мола сосредоточиться на окружающих видах, поглощённая собственными страхами. Оставалось надеяться, что, когда их причина самоустранится тем или иным образом, я сумею вздохнуть спокойно.

Боялась я предстоящей встречи с генералом Зуевым и его супругой. Умом понимала, что они вряд ли меня съедят, и даже вряд ли выгонят на улицу со скандалом, но всё равно боялась. Я так, наверное, никогда в жизни ничего не боялась, как сейчас этого знакомства!

Подстёгнутое страхом время пролетело очень быстро, и мы пошли на снижение в облака.

— М-да, погода шепчет, — проворчал Семён, опуская машинку на небольшой пятачок пустого пространства за строением непривычных глазу прямых линий. Треугольная крыша, прямоугольные окна; всё так странно, по линейке. — Ладно, как-нибудь до дома добежим.

— У вас тоже дожди опасные?

— Угу. Простудишься за милую душу; ноль градусов и ветер, — хмыкнул он. — Это я промахнулся, не сообразил тебя курткой обеспечить. Чёрт, и у меня же ничего нет подходящего! Хотя, погоди, иди сюда, кое-что есть, — и он принялся упаковывать меня в свой свитер. Помочь этому процессу я, увы, не могла: слишком дрожали руки. — Не кисни, уже почти всё, — сообщил мужчина, легонько меня поцеловал, расправил термоизоляционный полог детской переноски. — Хоть кто-то из нас действительно укомплектован по погоде! — насмешливо заметил он и выбрался наружу, вынимая следом меня и Ярика.

До дома добрались быстро, и я, честно говоря, особого холода не заметила; то ли благодаря тому, что меня качественно укутали, да ещё Зуев самоотверженно прикрывал от ветра широкими плечами, то ли просто от страха уже вообще ничего не чувствовала.

Входная дверь была приподнята над уровнем земли на несколько ступеней и располагалась в глубине небольшого тамбура, с двух сторон огороженного стенами дома, а с двух других — ажурной декоративной решёткой высотой до пояса с тонкими опорными столбиками, поддерживающими крышу. Дверь оказалась самая обыкновенной, примитивной; она открывалась наружу и была не заперта. Распахнув её настежь, Зуев впихнул буквально приросшую к полу меня внутрь.

Дверь привела нас в небольшую вытянутую комнату-прихожую. Возле одной стены стояла потёртая скамейка, другая, кажется, представляла собой большой встроенный шкаф, а в противоположном от входа закруглённом конце помещения имелись три двери. Нас тут же окутали запахи дома; идентифицировать их не получалось, перестройка организма сказалась и на обонянии, но что я могла сказать совершенно точно — пахло приятно. И от этого стало немного спокойней.

Поставив переноску со спящим ребёнком на скамейку, мужчина тут же вытряхнул меня из успевшего намокнуть свитера и коснулся губами кончика моего носа.

— Тёплый, что не может не радовать, — прокомментировал он. — Но всё равно пойдём-ка переоденемся в сухое. Есть кто дома? — гаркнул он в пространство.

— Ты чего шумишь? — спокойно поинтересовался появившийся из-за левой двери высокий мужчина с испачканными чем-то белым руками, которые он вытирал обыкновенной тряпкой. Мужчина был мне хорошо знаком, хотя я его никогда прежде не видела: генерала Зуева было опасно не знать в лицо. Я тут же испуганно вцепилась в локоть Семёна, борясь с желанием спрятаться за него целиком. Вот так, при ближайшем рассмотрении, стало понятно, что сын действительно невероятно походил на отца; разве что Зуев-старший казался более поджарым, чем младший.

Генерал окинул меня взглядом, в котором сквозило только спокойное любопытство, а враждебности не было совершенно, и я почувствовала себя немного легче.

— А что у вас так подозрительно тихо? — невозмутимо уточнил Семён.

— Алиска с Ромкой дрыхнут, а мы пельмени затеяли; погода вон какая стоит, больше заняться всё равно нечем. Ладно, вы там обустраивайтесь, переодевайтесь, мелкого укладывайте, — он, как я вижу, тоже особой бодростью не отличается, — и на кухню подходите. Там мама с Ичи устроили посиделки по всем правилам, с песнями и народными игрищами, только что не при свечах, — улыбнулся он и опять скрылся за дверью.

— Ну, видишь, не такой уж он и суровый, — хмыкнул Семён, подхватывая переноску с Яриком и утягивая меня в сторону правой двери, за которой обнаружилась довольно крутая лестница и напротив неё — какой-то закрытый стеллаж. Поднявшись наверх, мы оказались в широком довольно тёмном коридоре, который, однако, производил впечатление не мрачности, но скорее уюта. Отсюда наверх уходила ещё одна лестница, но к ней мы не пошли, а нырнули в глубь коридора. Где, миновав ещё одну дверь, оказались в довольно небольшой прямоугольной комнате на два окна, занавешенных светло-зелёными шторами. Дальний конец комнаты был занят кроватью, втиснутой поперёк практически от стены до стены, рядом с которой стояла маленькая детская кроватка, и от вида этой детали мне вдруг стало странно щекотно и тепло в груди. Вдоль стены при входе вытянулся шкаф, в свободном углу стоял стол с эргономичным креслом перед ним. Собственно, вся обстановка.

— Сейчас, погоди, я Ярика уложу, отведу тебя в ванну. Возьми, во что переодеться, — предупредил мужчина. Я послушно вытащила из небольшого рюкзака, принесённого им, одежду для нас обоих, а потом стояла, наблюдая за Семёном, оглядывалась и понимала: пожалуй, да. Расчёт его был верен, это место не могло не понравиться. Даже если учесть, что я пока ничего толком не видела, здесь было… тепло. И речь совсем не о температуре; я смутно помнила подобное ощущение из детства, когда с нами была мама. Наверное, это можно было назвать чувством дома, и здесь оно буквально пропитывало стены.

Ванна обнаружилась в самом начале коридора, возле лестницы. Здесь был скошенный потолок и небольшое прямоугольное окошко, в котором сейчас виднелась только серая хмарь неба. Собственно, сама ванна была весьма просторной, и в ней мы с лёгкостью поместились вдвоём; но, к сожалению, не надолго. Я пыталась отвлечь Зуева поцелуями и задержаться для приятного времяпрепровождения, но манёвр был истолкован совершенно правильно: мужчина прекрасно понял, что я тяну время.

— Успеется ещё поваляться, — хмыкнул он, растирая меня полотенцем. Почему-то гораздо более удобной и функциональной сушилки, какими оборудовались все корабли, и которые даже у нас существовали, здесь не было; но это оказалось неожиданно приятно. — Рури, я тебя не узнаю, — улыбнулся Семён, обнимая меня поверх полотенца. — Такая решительная агрессивная зверушка была, а тут вдруг хвост поджала.

— Да ну тебя, — проворчала я. — Это ведь… совсем другое. Я понятия не имею, как себя вести и что делать, тем более генерал — такая известная и опасная личность! Жалко, что отец не смог приехать с нами.

— Ну да, и либо мы бы вдвоём вокруг трясущейся тебя прыгали, либо я нянчился с вами обоими, — фыркнул мужчина. — С тобой я повозиться согласен, а вот твой отец, извини, не в моём вкусе! Одевайся, не отлынивай, — подбодрил он меня. Поскольку руки мои опять начали трястись, Семёну пришлось и одевать меня самостоятельно. Мне было ужасно стыдно, но я совершенно ничего не могла с собой поделать.

Из ванной же мы прямиком направились в кухню, и на её пороге я потратила всю свою выдержку, чтобы не начать цепляться за дверной проём. Вместо этого ухватилась обеими руками за локоть Семёна и отчаянно прижалась к его боку. Кухня оказалась очень непонятным местом; из всей обстановки я сумела опознать только большой круглый стол со стульями посередине и какие-то шкафы, остальное же пространство заполняли разнообразные приборы непонятого назначения.

За столом, вымазанным, или, скорее, засыпанным чем-то белым, обнаружилось четверо человек, среди которых я опознала генерала. По правую руку от него сидела невысокая стройная светловолосая женщина средних лет с забавным вздёрнутым носом. По другую сторону от генерала располагался, наверное, самый огромный мужчина, которого мне доводилось видеть в жизни, и его присутствие не добавляло спокойствия; с коротко стриженными тёмными волосами, тяжёлыми бровями и тонкими губами, широченный и, кажется, высокий, он производил очень давящее впечатление. Четвёртой и последней из присутствующих оказалась миловидная молодая женщина с круглым приятным лицом, лучистыми глазами и волнистыми светлыми волосами, собранными в хитрую косу. Вся компания вертела в руках какие-то маленькие бело-жёлтые предметы, такие же были разложены на нескольких прямоугольных досках. Мужчины молчали, а женщины на два голоса удивительно красиво и слаженно негромко выводили какую-то песню на непонятном мне языке.

— Ой, — вскинув на нас взгляд, сообщила та женщина, что постарше, и песня прервалась. Младшая, вздрогнув, вскинулась; скользнула тревожным взглядом по Семёну, неуверенно кивнула ему, придвинувшись поближе к своему соседу, а потом удивительно радостно и открыто улыбнулась мне. — Дим, ты почему не сказал, что Сёма не один? — всполошилась старшая, пытаясь встать из-за стола, но генерал перехватил её за запястье.

— Вот потому и не сказал, что ты бы тут же подняла панику, — невозмутимо проговорил он. — Дай ребёнку отчитаться; видишь же, как его распирает, — ухмыльнулся генерал, и мне стало не по себе. Уж очень я привыкла видеть именно эту ухмылку на совершенно другом лице!

Зато теперь окончательно прояснились все вопросы о характере майора.

— Да ну тебя в пень, пророк хренов, — фыркнул Семён. — В общем, знакомьтесь, — мужчина аккуратно отобрал у меня свой локоть, но зато сразу обнял этой же рукой за плечи. — Это Рури, моя без пяти минут жена и та самая мама Ярика. Рури, отца ты, думаю, уже опознала, рядом с ним — мама, её зовут Олеся. Вон тот бугай — Володька, мой старший брат; но он совершенно безобидный, пусть тебя не вводит в заблуждения его монументальная наружность. А рядом с ним его вторая половинка, её зовут Ичи-Ти; думаю, у вас получится найти общий язык.

— Здравствуйте, — с трудом выдавила я, вымученно улыбаясь. Все присутствующие, кроме генерала, взирали на меня с разной степенью недоумения и удивления.

— Сёма! Как ты мог?! — первой возмущённо ахнула Олеся, и я вздрогнула от её голоса. Правда, быстро поняла, что боялась напрасно: ругалась женщина не на меня. — Не предупредил, ничего не сказал, молчал как партизан! А мы не подготовились, я же совсем ничего…

— Лесь, — с усмешкой оборвал её муж. — А ты как готовиться собиралась? Пригласить сводный оркестр, чтобы совсем девчонку шокировать? Семён, усади свою пассию, а то она уже, по-моему, подозрительно бледнеет. Какая странная тенденция. Если Ваня тоже найдёт себе хрупкое робкое сознание, чтобы беречь его, холить и лелеять, я точно решу, что это передаётся на генетическом уровне.

— Сам ты робкое создание! — обиженно проворчала мать семейства. Семён тем временем усадил меня на свободное место рядом с ней и уселся на соседний стул.

— Ну, не знаю, — иронично хмыкнул Зуев-старший. — За свою робость сказать не могу, а так смотри сама: Ичи — раз, Инг — два, теперь вот… Рури.

— На Инга ты наговариваешь, — возразил Володя. Голос у него оказался под стать наружности; низкий и глубокий, но почему-то неожиданно мягкий. — Нормальный мужик. Вот если бы Варька послушала бабушку и породнилась со своим ботаником, тогда да.

— Согласен, был неправ, погорячился, — кивнул генерал. — Сём, а ты чего завис? Присоединяйся, тут на всех хватит, — он кивнул на стол.

Постепенно, — спасибо пельменям, — я сумела взять себя в руки и успокоиться. Действительно, боялась совершенно напрасно; никаких ужасов, и даже никакого обещанного Семёном бедлама не было. Хотя, скорее просто настроение у присутствующих было мирно-медитативное: уж очень процесс способствовал его установлению. А мама Семёна оказалась при ближайшем рассмотрении удивительно чуткой женщиной; я видела, что ей крайне любопытно меня расспросить, но она меня не трогала. Хотя, вполне возможно, за это стоило благодарить строгий взгляд генерала, брошенный им на супругу.

— Сём, а с какой целью вот это делается? — тихо полюбопытствовала в конце концов я, когда процесс сборки пельменей был более-менее освоен. Получалось, правда, кривовато, но вполне похоже.

— В смысле, зачем париться, если есть синтезатор? — хмыкнул Зуев, демонстрируя потрясающую сноровку в выполнении этих хитрых действий. Да и пельмени у него выходили один к одному; у всех выходили, кроме меня и Ичи, что несколько меня с ней сроднило. — Во-первых, процесс. Семейная традиция, практически; отец каждый раз как возвращался из очередной командировки, сразу всех за лепку сажал.

— Да уж, — басовито хмыкнул Вова. — Заманивал; мы всё просили что-нибудь интересное рассказать, а он только в обмен на пельмени откровенничал. Хотя по большей части всё равно сочинял, а мы ему честно верили.

— А какая вам разница-то была? — со смешком пожал плечами генерал. — Общий настрой примерно сохранён, реалистичность повышенная; а конкретные места и даты вам задаром не нужны были.

— И тем не менее, подход показательный, — возразил Семён. — Наврёт с три короба, потом разбирайся. Варька вон до конца учёбы была свято уверена, что отец давно уже в отставке, и правду выяснила случайно. Я так и не понял, зачем нужна была эта конспирация.

— В воспитательных целях, — иронично улыбнулся Зуев-старший. — Чтобы с детства не закрепилась привычка, что папа всегда прикроет, потому что папа может. Хотя… всё равно она у вас закрепилась, — насмешливо махнул рукой генерал.

— Врёшь ты всё, — хмыкнул Семён. — Никто к твоей протекции не прибегал; от силы пару раз.

— Пару раз это только тогда, когда тебя из учебки выгоняли, — ухмыльнулся отец семейства. — То есть, когда до приказа дело дошло, и ты просто в курсе был.

— Вот видишь? Получается, сам вмешивался, по собственной инициативе, никто тебя не заставлял.

— Семён, в лоб дам, — ворчливо вмешалась в разговор мать семейства. — Что за воспитание, отцу претензии предъявлять?

— Сами воспитали, — невозмутимо парировал тот, мама вздохнула, а остальные мужчины насмешливо зафыркали.

— Язва! — проворчала Олеся, чем сразу же заслужила мою симпатию. — Расскажи мне, ну хоть вкратце, как вы вообще познакомились? — не выдержала всё-таки она. Генерал иронично улыбнулся, но одёргивать супругу не стал.

— Практически как вы с отцом, — рассмеялся Семён. Поймав мой удивлённый взгляд, пояснил. — Вот ты не веришь, а эту душещипательную историю от нас тоже в воспитательных целях тщательно скрывали до совершеннолетия. Если вкратце…

— Сёма! — укоризненно оборвала его мама, сверкнув глазами. Щёки её при этом заметно покраснели.

— Да ладно, Рури большая девочка, ей уже можно!

— Ей можно, но не в твоём исполнении, — отмахнулась Олеся. — В общем, если вкратце, Дима меня коварно соблазнил в первый же вечер знакомства, я радостно соблазнилась, а наутро он усвистел в командировку на полгода. Потом, правда, вернулся, и как честный человек женился. О чём до сих пор жалеет, — она насмешливо сверкнула на мужа глазами, в ответ на что тот выразительно фыркнул и, поморщившись, не стал комментировать. — Что, ты серьёзно повторил отцовскую глупость? — хихикнула женщина. — Подумать только, действительно — клон, а не ребёнок. Я как будто не присутствовала вообще!

— Практически, — невозмутимо пожал плечами Семён. — Осталось только честность проявить, — хмыкнул он. — Вот документы будут готовы, и займёмся. Да, кстати, это вы удачно с пельменями затеялись, вечером будут гости.

— Что, пора прятать острые предметы и отправлять мелочь к бабушке? — насмешливо уточнил генерал.

— Нет, это не мои друзья из учебки, — засмеялся Семён. — Пара вполне интеллигентных и приличных людей.

— Это откуда же среди твоих друзей приличные интеллигентные люди? — удивлённо вскинул брови отец семейства.

— Ответ простой: они не относятся к числу моих друзей, — насмешливо отозвался майор. Я бросила на него вопросительно-заинтересованный взгляд, на что мужчина отреагировал безмятежной улыбкой и заговорщицки подмигнул. Предположим, одного из этих гостей я знала; вечером должен был прилететь отец. Но кто второй?

— А что у него обычно за друзья? — рискнула полюбопытствовать я.

— О, это надо видеть, — с улыбкой качнул головой генерал. — Меня они стеснялись, так что всего я не знаю. Вот Варька прилетит, вспомнит тебе воз душещипательных подробностей, она весь этот бедлам как раз в самом нежном возрасте застала.

— Да не было там никаких душещипательных подробностей, не вводите вы человека в заблуждение, — подал голос Владимир. — За подробности им бы руки оторвали и ещё что-нибудь ненужное, вроде голов. Обычные молодые офицеры. Готов правую руку заложить, что твои собственные друзья были ровно такими же, и развлечения были те же: бабы да выпивка. К тому же, чтобы Варька что-то посчитала душещипательным, я даже не знаю, что случиться должно!

— Инг, — коротко откликнулся Семён.

— Зришь в корень! — воздел указательный палец кверху Володя, и братья через стол молча пожали руки. За этим странным действом я наблюдала с удивлением, Ичи — с весёлой улыбкой в глазах, а родители с одинаковыми философски-ироничными выражениями лиц.

— А что это значило? — уточнила я у сидящей рядом Олеси.

— Мой зять, Варин муж, довольно необычный человек, — с улыбкой ответила она. — Ну, как — необычный? Он очень честный и благородный, в совершенно рыцарском представлении этих слов, и мальчики до сих пор поверить не могут, что такие люди существуют в природе. Правда, общение с Зуевыми его немного подпортило, но не смертельно. Должен же в этой семье присутствовать добрый и чуткий мужчина. Хоть дочери с этим повезло! Смотри-ка, обиделся, — хитро подмигнула она мне, кивнув на насмешливо фыркнувшего мужа. — Не дуйся, ты же знаешь, что ты у меня самый лучший!

Я тактично отвела взгляд от целующихся будущих родственников, искренне за них радуясь. Генерал и его жена удивительно органично смотрелись вместе, были очень красивой и очень молодо выглядящей парой.

— Родители, не увлекайтесь, — с насмешливой улыбкой позвал их через несколько секунд Владимир. — Надо сначала пельмени закончить; а то я чую, что с минуты на минуту кто-нибудь из мелюзги проснётся.

— Кхм, да, извините, — смущённо кашлянула мама. — Кстати, Сём, а что это ты расселся?

— Свыше был дан приказ лепить пельмени, и его пока никто не отменял, — насмешливо вскинул брови тот.

— С пельменями мы и сами закончим, а ты давай-ка к плите шагом марш, и сваргань что-нибудь праздничное, раз у тебя гости!

— Гости не у меня, а у нас, — педантично поправил мужчина, недовольно морщась. — Чем тебе пельмени не праздничное блюдо?

— Сём, ну, пожалуйста; вон, и невесту свою побалуешь! — продолжала настаивать на своём она.

— А Семён умеет готовить? — осторожно поинтересовалась я.

— Ха! — был мне ответ. — Я так и знала, что он будет долго шифроваться! Он готовит так, как тебя ни в одном ресторане не накормят. Только постоянно ленится, выставить его к плите — это настоящее приключение.

Я перевела недоуменно-вопросительный взгляд на объект разговора.

— Что, правда?

— «Правда, лень» или «правда, умею»? — насмешливо уточнил Семён. — Ладно, чёрт с вами, эксплуататоры. Только чур под руку не лезть, — погрозил он пальцем, поднимаясь из-за стола и отряхивая руки от муки.

— Упаси боже! — радостно отмахнулась мама, после чего склонилась ко мне и доверительным шёпотом сообщила: — Смотри-ка, кажется, перед тобой повыпендриваться решил; я думала, не уговорю!

Мы обе захихикали, а потенциальный повар пригрозил, едва сдерживая улыбку.

— Я и передумать могу. Вот как изображу оскорблённое достоинство, и не будет никакой кулинарии!

— Фу, Сём, ну не при женщинах же, — укоризненно протянул Володя. Братья грянули хохотом, Ичи спрятала горящее от смущения лицо за широким плечом мужа, а генерал, уткнувшись лбом в запястье собственной руки и сотрясаясь от беззвучного хохота, тихонько пробурчал себе под нос что-то вроде «идиотов великовозрастных». Видимо, у мужчин фантазия оказалась богаче, чем у нас, потому что они явно представили себе что-то вполне конкретное. А я только по примеру Ичи на всякий случай смутилась.

Страх мой, к счастью, выветрился окончательно. В таком бодром приподнятом духе прошёл день до вечера, а уж когда ко взрослым добавились дети, стало совсем не до страхов. Даром что ходячий был только один, Рома, но и тот не ходил, а исключительно носился по всему дому. Видимо, обычно эта энергия выплёскивалась под открытым небом, а здесь ему просто негде было развернуться.

Когда были окончены пельмени, Семён выгнал всех из кухни, и что-то там в одиночестве колдовал. Я вскоре начала волноваться, но Олеся, хихикая, заверила, что это нормально, что мужчины — существа нервные, и вообще Сёме стоит сказать спасибо хотя бы за то, что после него на кухне такая же чистота, как и до него. После чего по секрету поделилась, что когда готовкой вдруг решает заняться сам генерал, всё получается, конечно, потрясающе вкусно, но отмывать кухню он обычно ленится. Даже с учётом того, что большую часть уборки выполняет автоматика.

Так что все разместились в совмещённой со столовой гостиной, — большой комнате, расположенной за той самой центральной дверью коридора. За окнами уже давно стемнело, и я начала волноваться уже за обоих мужчин: не только за не кажущего носа из кухни Семёна, но и за потерявшегося по дороге отца. Возникли же они почти одновременно.

Сначала на пороге явился обыкновенно невозмутимый Зуев.

— Ну, что, у меня всё готово, я даже воду на пельмени поставил, — сообщил он, подходя ко мне и устраиваясь рядом на диване с целью потеребить Ярика, искренне обрадовавшегося появлению отца.

— Надо же на стол накрыть, — попыталась всполошиться мать семейства.

— Накрыл уже, мы прекрасно в кухне разместимся, — отмахнулся Семён. В этот момент откуда-то из-под потолка прозвучал мелодичный низкий звон. — О! А вот и гости; прямо часы сверять можно.

Встречать гостей высыпали все. Точнее, Семён пошёл открывать, за ним юркнула я, желая лицезреть отца, следом потянулись хозяева дома.

— Ну что, знакомьтесь. Это Тур-Рааш, отец Рури, — принялся представлять прибывших майор. — А этого человека, думаю, и так все знают…

— Саша! — восхищённо ахнула в этот момент, прерывая размеренную процедуру, мать семейства и кинулась к гостю обниматься.

— Привет, Лесь, — с улыбкой проговорил тот, обнимая женщину и неожиданно изменяя своей обычной вежливо-сдержанной маске. Холодные серые глаза тронула живая и искренняя улыбка, да и вообще Авдеев в этот момент как будто стал моложе и гораздо симпатичней. — А ты всё хорошеешь и хорошеешь, как я посмотрю!

— Смотрит он, — укоризненно качнула головой та, радостно улыбаясь и обеими руками держа мужчину за локти, как будто тот планировал сбежать или пытался вырваться. — Ты когда последний раз к нам в гости заходил?! Я уж решила, в конец зазнался!

— Да служба, чёрт бы её побрал, какие тут гости, — улыбка стала ироничной и немного кривоватой, а удивительная живость с лица пропала так же быстро, как появилась. Я даже подумала, что это изменение мне почудилось. — Здравствуй, Дима, — гость протянул руку для рукопожатия подошедшему хозяину, вынуждая хозяйку слегка отстраниться.

— Привет, — вполне дружелюбно улыбнулся генерал, приобнимая жену за плечи свободной рукой и отвечая на приветствие. — Семён, однако, умеет устраивать сюрпризы. Здравствуйте, уважаемый Тур-Рааш, — обратился он уже к отцу. Тот вполне освоил приветственный жест землян, да и вообще выглядел совершенно спокойно, и держался гораздо уверенней, чем я.

Всё бы ничего, вот только в результате этого манёвра хозяйка дома была вынуждена выпустить гостя из рук, чтобы не мешаться. И я готова была поклясться, что проделано это было неслучайно. Я бросила растерянный взгляд на Семёна, но тот ответил мне искренним недоумением и лёгким пожатием плеч.

— Рад приветствовать вас в своём доме и надеюсь, что мы легко найдём общий язык. Ну что, в таком случае, пойдёмте за стол? По старой традиции гостей сначала надо накормить, а потом уже — всё остальное, — он сделал приглашающий жест в сторону кухни, продолжая одной рукой обнимать супругу.

В этот момент ко мне подошёл отец, желающий поздороваться со мной и внуком, и от хозяев дома я отвлеклась. В конце концов, может быть, я всё придумываю, и вижу странности там, где ничего подобного нет. Хватит, я уже по Семёну поняла, что пытаться толковать поведение и искать понятные признаки проявления эмоций в человеческих мужчинах дохлый номер. Уж в мужчинах из этой семейки — точно.

Семён Зуев.

Генерала Дмитрия Зуева я знал хорошо. Во всяком случае, значительно лучше, чем остальные домашние; просто потому, что был прекрасно знаком в том числе с «рабочей» стороной его натуры, да и многие факты биографии отца, проходившие под грифом «совсекретно», были мне известны.

А вот сейчас я наблюдал за ним в полном шоке, не сказать грубее, и испытывал огромное желание докопаться до подоплёки взаимоотношений генерала от контрразведки и министра внешних связей. Чуялось мне, никакой работой там даже не пахло!

Потому что отец откровенно ревновал. Не эмоционально и вспыльчиво, чего я ещё чисто теоретически мог от него ожидать, а вдумчиво и сосредоточенно, как будто не просто что-то подозревал, а имел явный и совершенно достоверный повод. И это было настоящим открытием. На моей памяти нормой была обратная ситуация, когда мама ревновала и ругалась, а отец успокаивал её; такого же, чтобы тревожился именно генерал, я припомнить не мог. Может, потому и не мог, что в нашем доме не бывал Авдеев?

Впрочем, если отрешиться от личностей, можно было воспринимать происходящее как великолепный пример решения тактической задачи, и даже, наверное, поучиться. Очень ненавязчиво, без «горящих взглядов» и «сыплющихся искр», не нависая над ней и не придерживая около себя, отец аккуратно и хладнокровно выстраивал положение присутствующих в пространстве так, чтобы мама не оказывалась рядом с гостем. Причём сам объект охраны, — то есть, мама, — кажется, ничего даже не заподозрила, была весела и находилась в явно приподнятом настроении.

В какой-то момент отец даже достал подзабытую гитару, и совершенно счастливая мама уже сама от него не отходила, и они музицировали на два голоса, заставляя нас с Володькой вспоминать детство.

Отец почти совершенно забросил инструмент после Ланнеи, где он лишился обеих рук, да и не только их, и был вынужден довольствоваться протезами; благо, медицина у нас находится на достаточном уровне, чтобы искусственная часть организма не мешала нормальной жизни. Мы его первое время все дёргали с этой гитарой, он отшучивался, а потом как-то привыкли, подзабыли, оказались заняты своими делами.

Уже много позже я понял, почему он так поступил, хотя никогда не затрагивал эту тему в разговорах: вряд ли ему было бы приятно говорить о подобном. Гитара, похоже, стала единственной (и от того не менее несчастной) жертвой его обиды, злости и раздражения. Это он с нами и с мамой всегда смеялся и шутил на тему собственных травм; а ведь если вдуматься, каково молодому сильному мужчине в расцвете сил оказаться фактически калекой? Да, внешне это почти не было заметно, протезы почти не осложняли жизни, но он был отстранён от полевой работы, и, самое главное, он-то знал! Догадавшись примерить его тогдашнее положение на себя, я понял, что мне на его месте могло и не хватить духу сделать вид, что всё как прежде. А он только гитару бросил; может, тогда ему казалось, что чужие неживые пальцы слушаются хуже собственных?

Этот момент жизни можно считать довольно жутковатым: когда ты вдруг понимаешь, что твои родители, в сущности, обыкновенные люди со своими собственными проблемами и слабостями. Не бессмертные, не неуязвимые, не непогрешимые и порой имеющие свойство ошибаться. Генерал Зуев ошибался крайне редко, но даже с ним это порой случалось.

Дом угомонился глубоко за полночь. Авдеев улетел, Тура-Рааш устроили в гостевой спальне, устранили последствия посиделок и разбрелись спать.

Меня среди ночи разбудил Ярик. Милосердно оставив Рури спать дальше, я отправился развлекать его самостоятельно. По счастью, мой организм вполне спокойно воспринимал рваный сон, а вот зверушка оказалась редкостной засоней. Минут за двадцать уговорив сына принять тот факт, что на дворе ночь, и нормальные люди в это время спят, я уложил его обратно в кроватку, и, раз уж всё равно встал, направил стопы в кухню с целью утоления жажды.

В кухне горел свет, а за столом, вертя на столе чашку, сидел отец. Был он, к счастью, не похоронно-несчастный, — я бы этого точно не пережил, — а какой-то философски задумчивый.

— Ты чего колобродишь ночами? — с усмешкой поприветствовал он меня.

— Я-то водички попить зашёл, а вот что тут высиживаешь ты, мне действительно интересно. И все варианты ответов, которые я могу придумать, мне не нравятся, — честно сообщил я, наливая себе в кружку несладкий чай. — Утешь меня; вы, надеюсь, с мамой не поругались? А то вдруг она твои манёвры разгадала.

— Тяжело с вами. Вырастил на свою голову, один другого умнее, — хмыкнул он. — Одно слово — разведка! Нет, не поругались. Не спится просто, вспомнилось всякое; сижу вот, ностальгирую, как и положено старому пню.

— Может, тебе чего покрепче чая плеснуть? — с иронией поинтересовался я.

— Сиди уж, заботливый, — отмахнулся он. — Не настолько всё плохо, чтобы ночами в одиночку напиваться.

— Могу составить компанию, — уже вполне серьёзно предложил я. — В терапевтических целях. Не знаю, как тебе, а мне порой неплохо помогает от мрачных мыслей.

— Ладно, уболтал, чёрт языкастый; давай мы с тобой вина выпьем, я тебе умный тост скажу. На тему ревности и бдительности.

— Что, неужели добровольно расскажешь, что у вас там стряслось? — недоверчиво уточнил я, разливая ополовиненную за ужином бутылку красного вина на два стакана.

— А то! Это же такая поучительная история, как опасно щёлкать клювом и верить в то, что если любимая женщина сидит дома с ребёнком, она уже никуда не денется, — насмешливо хмыкнул он. — Тебе сейчас очень кстати.

— Ты меня пугаешь. Вещай! — решительно кивнул я, усаживаясь рядом за стол.

— Давным-давно… — вдохновенно начал он с очень торжественным лицом, но сам же не выдержал и засмеялся вместе со мной. — Чёрт, а ведь и правда — давно! В общем, Володьке тогда три с хвостиком было, и гостил он в тот момент у бабушки. Случился небольшой и очень закрытый торжественный приём по случаю блестящего окончания одного незначительного местечкового конфликта с награждением непричастных. Награждением заведовал Авдеев, а я туда прибыл с Леськой под мышкой. И мне похвастаться перед парнями, — она же у нас сейчас красавица, а тогда вообще чудо была, — и ей заодно развлечение. А то она всё переживала, что и меня толком не видит, и со мной никуда не выходит. Кстати, мотай на ус опыт предыдущих поколений: женщин надо почаще развлекать. Женщина, чувствующая себя забытой и запертой в четырёх стенах, опасна или, по меньшей мере, вредна для жизни, у них от этого характер портится. Так вот, прибыли мы туда, и до какого-то момента всё было неплохо. А дальше начинается, собственно, очень воспитательная часть: мы поругались. Я, честно говоря, уже не помню, почему; из-за какой-то ерунды. Был я тогда молодой, горячий и очень глупый, и имел дурость бросить её там одну, уехав с боевыми товарищами обмывать награды. Я бросил, а Авдеев подобрал. Вернулся я домой под утро, и последнее, о чём думал, это судьба молодой жены; не из эгоизма, а просто упился до потери связи с реальностью. Проспался эдак к полудню, опомнился, совесть проснулась, а Олеськи нет. Болталку она с собой тогда брать не стала, — видишь ли, к вечернему платью не подходит, — и чёрт знает, где её и как искать. Я, наверное, полгорода обзвонил и обошёл за день, а её вечером, собственно, Авдеев привёз. Я после, вспоминая тот момент, почти поверил в Бога и ангелов-хранителей, потому что по всем законам жанра и привычным стереотипам собственного поведения должен был устроить скандал с претензиями и подозрениями, и непременно устроил бы. Говорю же, был молодой, горячий и очень глупый. Но тут как нашептал кто, и вместо этого я долго, вдумчиво и искренне извинялся, каялся и обещал «больше никогда». А уж как я извёлся, когда выяснилось, что Леська забеременела, — врагу не пожелаешь. Ревность, Сёма, ужасно мерзкое чувство, от которого очень трудно избавиться. Но тут у меня есть повод для гордости, ибо подозрениями я изводил только себя. А потом ваша мама меня окончательно утешила; надо быть полным идиотом, чтобы усомниться, что ты мой сын, — усмехнулся он. — Такая вот поучительная история, как я чудом не проворонил жену. Учись на моих ошибках и не повторяй моих глупостей, — он подмигнул и, отсалютовав бокалом, слегка пригубил. Я ответил тем же.

— Ишь, какие подробности выясняются, — задумчиво хмыкнул я. — Чёрт, действительно — поучительно. А Авдеев что?

— Авдеев умный мужик, — пожал плечами отец. — И честный, насколько это возможно для политика его уровня. Мне перед ним, честно говоря, попросту стыдно. Леська-то считает его другом, а вот он, мне кажется, до сих пор крайне неровно к ней дышит. Может, даже любит; но молчит. И я молчу, а что ещё остаётся! Ревную, правда, жутко; понимаю, что глупо, но ничего сделать не могу.

— Знал бы, что у вас тут такие шекспировские страсти, я бы его в гости не позвал, — усмехнулся я.

— Да ладно, правильно сделал, — он отмахнулся, а потом улыбнулся насмешливо. — Когда бы я ещё без такого пинка взял в руки гитару?

— Дурак ты, Димка, редкостный! — раздался ворчливый голос мамы от двери. Дёрнулись мы с отцом одновременно.

— Подкрадываешься, да ещё подслушиваешь! Права твоя мать, я дурно на тебя влияю, — усмехнулся отец. — Давно подслушиваешь?

— Достаточно, — хмыкнула она, подходя и обеими руками обнимая его за шею. Генерал обнял её в ответ, образуя живописную скульптурную группу. — Достаточно, чтобы понять, что ты упрямый и чудовищно скрытный дурак. Во-первых, знала бы я, что для восстановления гармонии промеж тебя и гитары надо заставить тебя как следует ревновать, давно бы уже опять музицировал. А, во-вторых, ну куда бы я от тебя делась? — вздохнула она, ласково погладив его по голове. — Ну, поругались бы, потом помирились бы… Родился бы Сёмка на недельку попозже. Нельзя же так откровенно сомневаться в моей моральной стойкости, — насмешливо проворчала она. — Расходитесь уже, полуночники.

— А ты-то чего не спишь?

— Я не сплю, потому что ты где-то шляешься, а я без твоего сопения под боком уже давно спать не могу. Ждала-ждала, куда подевался; пошла вот искать. И хорошо, что пошла: узнала много нового. Пойдём, Отелло Мценского уезда, — она потянула отца вверх. — И ты иди спать, а то жена проснётся, потеряет, переживать будет, — строго велела она мне. — Ох уж мне эти мужчины, на пять минут отвернуться нельзя: или напьются, или передерутся, — с трудом сдерживая смех, проворчала мама.

— Там леди Макбет была, — с усмешкой вставил отец.

— Я в курсе. Всё, всем спать! — и они ушли, продолжая шутливый спор уже шёпотом.

Я, педантично спрятав бокалы в холодильник, — не пропадать же добру, верно! — тоже последовал их примеру. Вот так вот сходишь среди ночи водички попить, столько всего нового узнаешь!

— Что случилось? — сквозь сон поинтересовалась Рури, когда я укладывался в кровать и устраивал женщину в охапке.

— С отцом о смысле жизни разговорились. Спи, — ответил я, легонько поцеловав её в висок, и сам же почти мгновенно отключился.

Рури-Рааш.

Вечер в доме Зуевых оказался совершенно чудесным мероприятием. Я наблюдала за мужчинами и не верила своим глазам: неужели эти милые обаятельные люди — именно те, о которых я столько слышала? Неужели вот этот улыбчивый балагур с гитарой, нежно обнимающий жену, — тот самый Дмитрий Иванович Зуев? Человек без нервов, фактически командующий всей контрразведкой Федерации, держащий своих подчинённых в таком идеальном порядке, что для слаженной работы всех винтиков этого циклопического механизма совершенно не требовалось его внимание?

Но ладно — генерал; в конце концов, моё о нём мнение складывалось по слухам и отзывам третьих лиц. Но Семён! Я узнавала его с новых сторон, и влюблялась в него вновь. Глубже, шире, окончательно теряясь в этом удивительном человеке и понимая, что даже если очень захочу, уже никогда и ни при каких обстоятельствах не смогу выбросить его из головы и сердца. И непрестанно удивлялась, насколько же мне с ним повезло, и насколько мудрее разума оказалось моё чутьё, восхищавшееся им с самого начала нашего знакомства.

О том, что он может быть невероятно нежным и заботливым, я узнала ещё по дороге сюда, на корабле. А вот о том, что он умеет быть таким лёгким, искренним и открытым, — только здесь, в этом старом большом доме. И я уже не верила самой себе; неужели тот холодный и циничный человек, который скрутил меня в крошечной яхте, и этот обаятельный мужчина со смеющимися глазами — одно лицо?

Может быть, всё прошлое мне приснилось? Или, может быть, дело в этом пропитанном теплом и любовью доме, из которого совершенно не хотелось уходить, и который волей-неволей заставлял проникнуться своей уютной атмосферой?

Уже совершенно привычно устраиваясь в объятьях любимого мужчины, я с некоторым удивлением поняла и приняла для себя, что, похоже, вот оно, моё место в этой жизни. Только моё, специально для меня придуманное, которое мне, в отличие от многих миллиардов разумных существ, посчастливилось найти. А все упрямые обиды и претензии остались где-то там, за порогом этого дома, и были смыты холодным осенним дождём.

Утром Семён куда-то очень рано убежал, предварительно угомонив опять пробудившегося сына и поцеловав меня со словами «не скучай, вечером буду». В следующий раз меня опять разбудил Ярик, и тут уже я проснулась окончательно. В отсутствие мужчины во мне взамен вчерашнего страха подняла голову некоторая робость и неуверенность, но с этим оказалось не так трудно бороться. Главное, теперь я точно знала, что бояться здесь некого.

Поэтому, с сыном наперевес завернув в ванную комнату и умывшись, я спустилась в кухню. Где к моему смущению вовсю кипела жизнь. Правда, жизнь эта ограничивалась самой безобидной частью семейства — женщинами и детьми. Точнее, младшей из детей, Алисой. Девочка обреталась на руках у мамы, а её бабушка хлопотала у плиты.

— Ой, какие люди, — поприветствовала она меня радостной улыбкой. — Наш самый серьёзный мужчина проснулся и привёл маму! Ру, загляни вон в ту полку, там его еда хранится, — попросила она меня, переворачивая на сковородке тонкую золотистую лепёшку. Я послушно направилась в указанном направлении. С процессом питания Ярика я, к счастью, за время дороги разобралась, и вполне могла управиться самостоятельно, даже одной рукой.

— А вы случайно не знаете, куда мог убежать Семён? — осторожно поинтересовалась я.

— Ой, только «выкать» не надо, — отмахнулась она. — Зови меня Лесей, я привыкла; ещё можно мамой, но это я уже не навязываюсь, это как сама решишь. Точно не скажу, но, наверное, на службу умчался вместе с отцом. Должна же была его ссылка рано или поздно закончиться!

— Какая ссылка? — растерянно уточнила я.

— Ох, узнаю Сёму, слова не вытянешь! — неодобрительно качнула головой женщина. — Он тут как вернулся, дома сидел. Утверждал, правда, что ему отпуск дали, но дождёшься от его начальства отпуска длиной без малого в год! Я пыталась добиться подробностей, но оба молчат как партизаны: что Димка, что сын его.

— Володя говорил, его так наказали, — тихонько подала голос Ичи. — Сначала немного держали в тюрьме и расспрашивали, потом разжаловали и отстранили от службы; кажется, они что-то в нём в это время проверяли.

— Ой, мамочки! — эмоционально высказалась Леся, от неожиданности выронив лопатку. — И ведь ни словом никто не обмолвился! Ичи, тебе больше всех повезло с мужем, чему я очень рада! — проворчала она.

— Как это, в тюрьме? — потрясённо проговорила я. — Куда разжаловали?!

— Я не знаю подробностей, — виновато улыбнулась Ичи-Ти. — Я очень плохо ориентируюсь в этих вопросах.

— Рури, ты чего так побледнела? — встревоженно уточнила Леся. — Ты нормально себя чувствуешь?

— Да, я в порядке, просто… Его же из-за меня наказали! — растерянно выдохнула я. — А он даже не упомянул об этом!

— О чём и говорю, очень на него похоже, — поморщилась Леся, с подозрением косясь на меня. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? И не надо себя ни в чём обвинять, как ты могла повлиять на его службу!

— Так ведь я и была его службой! — горячо возразила я. — Он меня отпустил, и за это его, значит, наказали?!

— Погоди, стой, — одёрнула она меня. — Сейчас я с блинами закончу, и будем знакомиться основательней, — пригрозила женщина, ободрив улыбкой.

Рассказ получился удивительно длинным, хотя некоторые подробности я всё-таки отпускала. Например, поведение Семёна на станции, где я работала под его началом; просто потому, что мне было неприятно это вспоминать, и я чувствовала болезненные уколы ревности при мысли о Хэлен и… других женщинах. Понятно, что это верх глупости — возмущаться тому, что было когда-то. Но приятней от осознания этого факта не становилось, да и вряд ли подобные подробности были важны маме Зуева.

А ещё я очень вкратце, буквально парой предложений, описала нашу встречу с пиратами и события на яхте. Вряд ли Лесе было бы приятно выслушивать, в каком состоянии находился её сын, и что спаслись мы благодаря чуду. Ну, и рассказывать подробности о бедственном положении собственного мира не стала; почему-то сейчас мне подобные пояснения казались бесполезным жалким нытьём и жалобами. Наверное, общение с Зуевым сказывалось. Кроме того, ведь Федерация в самом деле настроена нам помочь, о чём вчера с радостью рассказал отец. Можно сказать, проблема почти решена, так о чём плакаться и сожалеть!

— Вот это боевик, — озадаченно покачала головой Леся. — Что-то моих детей тянет на приключения, что ни знакомство — то история! Слушай, Рури, мне было немного неловко спрашивать, но раз речь зашла… Почему твой папа так странно выглядит? Ну, эти его уши, да и форма лица, — немного смущённо проговорила она.

— Так он же не человек, — улыбнулась я, пожав плечами.

— Как — не человек? — потрясённо уточнила она. — Ты же…

— Я, в общем-то, тоже не человек, — я захихикала; уж очень потешно выглядела собеседница в этот момент.

— Как это — не человек?! Но ты… И Ярик!

Пришлось всё-таки немного углубляться в тонкости физиологии рунарцев, утешив ошарашенную женщину изначальной близостью двух видов и заверив, что всё будет хорошо, и все последующие дети, буде таковые появятся, с высокой долей вероятности окажутся людьми, как и первый.

В таком духе прошёл весь день, мы общались и знакомились. И это было очень кстати, потому что в противном случае я извела бы себя ожиданием возвращения Семёна. Умом я понимала, что сейчас уже поздно паниковать, но всё равно отчаянно хотелось увидеть мужчину и выслушать насмешки над моими страхами именно из его уст. У него они получались гораздо более убедительными, чем у меня самой.

Пообщались мы, кажется, ко всеобщему удовольствию. Леся оказалась удивительно живой и искренней женщиной; иногда она казалась нервной и немного суетливой, но всё это странным образом сочеталось в ней с решительностью и удивительной мудростью. То есть, она суетилась только тогда, когда могла себе это позволить без вреда для дела и окружающих. А уж сноровке в обращении с детьми у неё тем более стоило поучиться. Сложно поверить, что такая мирная и милая женщина как-то умудрялась управляться со своим мужественным семейством. Зато на этом фоне её искренняя и открытая симпатия ко мне и Ичи становилась легко понятной: она видела в нас родственные души.

Что касается Ичи, она показалась мне очень необычной и в чём-то даже странной. Тихая, молчаливая, скромная до откровенной застенчивости; и тем не менее в ней ощущался характер и невероятное упрямство. Чувствовалось, что она никогда и ни при каких обстоятельствах не будет спорить, но если ей это будет важно, всё равно сделает по-своему. Они с мужем казались полными противоположностями, разными полюсами магнита, и вместе выглядели немного забавно, но удивительно органично, — как те самые полюса, притянувшиеся друг к другу.

Впрочем, вкратце рассказанная история этой пары многое объяснила. И я очень порадовалась за Ичи-Ти, которую забрали из того малоприятного места, каким был её родной мир, Самум.

За этим разговором я с интересом выяснила порядки и обычаи дома, в котором оказалась. Впрочем, никаких строгих правил не было; просто Леся оказалась из тех людей, которые терпеть не могут сидеть без дела. Поэтому в сезон она занималась обширным садом, последнее время — в компании с Владимиром и его женой. А вот в межсезонье, в такой холод и сырость, она обычно с маниакальным упорством готовила, когда не занималась с детьми. Младший из них, Ромка, уже достаточно подрос и весь день проводил на учёбе, так что мама маялась от скуки.

И я потихоньку начала понимать, что мне нужно либо срочно научиться готовить из земных продуктов и приобщиться к развлечениям хозяйки дома, либо искать себе какое-нибудь другое занятие. Вот так с ходу самостоятельно определиться было сложно, но я знала, к кому обратиться за советом. Надо было только дождаться его возвращения.

Семён Зуев.

— Вызывали, товарищ генерал? — с порога поинтересовался я.

— Проходи, Зуев, присаживайся, — кивнул мне погружённый в какие-то документы Мартинас.

Некоторое время я просто сидел и ждал, пока начальство закончит с бумагами. Подобная его возня вселяла оптимизм: она означала, что генерал не изволит гневаться. Если бы гневался, то ради выволочки бросил бы все дела. С другой стороны, это желание прямо сейчас всё закончить и со спокойной совестью переключиться на меня могло предварять долгий серьёзный разговор, и конец его предсказать было куда сложнее, чем организационные выводы по итогам начальственного втыка.

— Ну что, Зуев, — мрачно воззрился на меня наконец генерал, и я уже по одному этому введению окончательно понял: итог разговора мне не понравится. — Вот как ты сам думаешь, что мне с тобой делать?

— В связи с чем? — осторожно уточнил я. — Хотелось бы осознать весь масштаб проблемы.

— Вот и мне тоже… хотелось бы, — проворчал он, продолжая сверлить меня тяжёлым взглядом. Серьёзный и мрачный Мартинас здорово напрягал; таким я видел его очень редко и не представлял, чего от него можно ждать в подобном настроении. — Год назад я со спокойной душой мог назвать тебя если не лучшим, то по крайней мере одним из лучших своих специалистов. Я к твоему сведению с очень немногими офицерами младше полковника общаюсь лично. А потом началось чёрт знает что; сам же смыл в утилизатор несколько лет своей работы, угнал корабль, потом ещё эти дети и, в конце концов, ещё и нелегалы! Что ты можешь сказать в своё оправдание?

— Я женюсь, — хмыкнул я.

— Тьфу! — эмоционально ответил генерал. — Чёрт тебя раздери, Зуев, плевать я на твою личную жизнь хотел! Остряк долбанный, отца твоего мне мало было! Пойдёшь в карцер на годик-другой, доиграешься!

— Больше не повторится, — посерьёзнел я. Кажется, на юмор Мартинас был категорически не настроен, и я решил не нагнетать.

— Уже теплее, — ворчливо одобрил он. — О причинах такого твоего поведения догадываюсь даже без твоего юмора, поэтому даже спрашивать не буду: все проблемы в жизни из-за баб. Одна надежда, что у тебя всё это по отцовскому примеру ограничится одним разом! Только вот… теперь небось будешь проситься остаться на Земле, при штабе? — проворчал он.

— Как прикажете, — не стал нарываться я.

— Правильный ответ, — хмыкнул Мартинас. — Правда что ли сдать тебя Авдееву! Он интересовался; чем ты так ему понравился?

В свете выясненных душещипательных подробностей родительской биографии я уже сомневался, что нашего легендарного министра так порадовали мои профессиональные качества, и был готов ожидать любой мотивации. Причём, похоже, от всех вокруг; вчерашнее открытие окончательно доказало мысль о том, что люди могут только казаться предсказуемыми, а на самом деле способны выкинуть такое — мама не горюй!

— Не могу знать, — честно ответил я. — Сильно интересовался?

— Да хрен тебе, — буркнул генерал. — Ишь, оживился! Обойдётся твой министр, сам пусть себе ценные кадры выращивает, а не тырит в братских ведомствах. В общем, так, Зуев. Вот тебе приказ, ознакомься, — сообщил он, протягивая мне документ. — Сегодня освоишься, разберёшься, вспомнишь всё, что было до твоего отпуска, выяснишь то, что пропустил, а завтра приступай к новым обязанностям, — напутствовал он.

Я пробежал взглядом приказ, но на середине споткнулся и начал сначала. Ещё раз пробежал. Потом ещё раз. И вытаращился на Мартинаса.

— Товарищ генерал, вы… серьёзно?

— А это очень похоже на шутку? — насмешливо хмыкнул он.

— С капитанскими погонами? На полковничью должность? — вкрадчиво поинтересовался я.

— Сейчас допросишься, до младлея повышу, — проворчал генерал.

— А если не потяну? — на всякий случай уточнил я.

— Я тебе не потяну! — с угрозой процедил он, пристально меня разглядывая. — Я с тебя лично шкуру спущу, если ещё хоть раз на эту тему даже заикнёшься! Ты как думал? Всех теоретиков на уши поднял, открытием века огорошил, и домой, отдыхать? Будешь пахать как проклятый! Через месяц отчитаешься мне о работе, и только попробуй что-нибудь упустить! Понял?

— Так точно. Разрешите идти?

— Проваливай, — отмахнулся он.

Покинув генеральский кабинет, я притулился у подоконника неподалёку, прикидывая в голове план действий на ближайшие… много часов и раздумывая, с какой стороны начинать приступать к внезапно свалившимся на меня обязанностям. Одно было ясно: в следующие несколько недель можно считать громадным везением возможность вообще выбраться домой. Спать точно будет некогда, а про намеченные изменения в личной жизни, — как, впрочем, вообще про всю эту личную жизнь, — можно просто забыть, чтобы лишний раз не расстраиваться.

Всё-таки, умеет моё руководство подложить большую и жирную свинью. Причём не придерёшься же: поощрили, оказали высочайшее доверие, и стоит сказать «большое спасибо», в ножки поклониться. Как же, такое повышение, такая должность! Вот только, спрашивается, оно мне надо было?

От осознания грядущих перспектив стало грустно. Но про шкуру Мартинас не шутил, а она была мне дорога как память, поэтому пришлось срочно организовывать себя на полезную деятельность. И попытаться для начала хотя бы понять, что теперь входит в круг моей ответственности, с кем конкретно придётся работать и в каких направлениях. Но начать стоило с начала, а начало любой операции — это организация оперативного штаба. Проще говоря, надо было вспомнить, где находится теперь уже мой кабинет.

Исторически сложилось, что Иллур с его проклятущей вездесущей пылью был самым проблемным направлением, и начальники отдела надолго на своей должности не задерживались. По разным причинам, но дольше пары месяцев не выдержал никто. Например, последние полгода (те, что я ещё работал, а не находился в вынужденном загуле) направление вообще оставалось фактически без руководства. На должности числился какой-то полумифический и/о, которого никто никогда не видел живьём, а лямку эту тянул Мартинас лично. Собственно, именно потому я в последнее время довольно много общался с ним лично.

Отдел, который я до сравнительно недавнего времени возглавлял, занимался только частью направления «Иллур», в которую входил один из секторов, являющихся их территорией, и, — в сотрудничестве с контрразведкой, — отслеживание перемещений каменных друзей в нашем пространстве. Чем занимались остальные и какие имелись наработки, я не знал, но надеялся выяснить. Да у меня, в общем-то, выбора не было: меня поощрили назначением как раз на эту проклятую должность.

Организационные вопросы, — как то поиск кабинета, оформление нужных допусков и освоение новых информационных пространств, — много времени не заняли. Через два часа я уже сидел в выгоревшем скрипучем кресле, которого очень давно не касалась человеческая… ладно, пусть будет душа. И понимал, что я либо сдохну, либо поседею прежде времени, либо познакомлюсь с последними достижениями психиатрии.

Если поначалу я предчувствовал грандиозные неприятности, то теперь отчётливо понял: нет в родном языке цензурных слов, способных отразить состояние того, в чём мне предстояло разобраться.

Нельзя сказать, что направление лежало в руинах и находилось в состоянии провала, но… чёрт, так хотелось!

К начальникам на местах особых претензий не было; люди действительно работали, не бездельничали, работали очень старательно и с самоотдачей. Только давнее и основательное отсутствие общего руководства, — генерал не в счёт, у него и без этого дел выше крыши, — было заметно невооружённым взглядом. Системы не было от слова «совсем», местами, — и это только при поверхностном взгляде! — обнаружилась чудовищная путаница вплоть до увлечённой слежки разных отделов друг за другом.

Весь день Мартинасу должно было сильно икаться. Я не уставал удивляться; как можно было так сильно запустить такое важное направление? Почему до сих пор не могли найти нормального начальника? Что у нас, кадров в Федерации не хватает?! Да в жизни не поверю! Неужели надо было затыкать эту дыру именно мной? Или все предыдущие руководители, которых пытались привлечь, просто опускали руки и сбегали? Да тоже ведь сомнительно…

В итоге, окончательно разогнав бесполезные мысли о смысле жизни, я погрузился в разработку информационных залежей. Но Мартинаса материть продолжал, исключительно в терапевтических целях. Давно заметил: когда есть конкретный человек, на которого можно свалить вину за свои проблемы, причём этим человеком не являешься ты сам, это почему-то облегчает жизнь.

В процессе изучения оперативных наработок совершенно случайно снялся один беспокоивший меня вопрос: откуда такой странный срок отстранения меня от службы. Оказалось, связана эта дата была как раз с намеченным в экстренном порядке контактом с Рунаром, и меня таким образом просто изолировали от вопроса. Учитывая, что теперь я без труда сумел найти отчёт о перемещениях унёсшего мою зверушку корабля, изолировали качественно. Похоже, в связях с Иллуром меня никто не подозревал, а вот с родиной Рури — вполне.

Домой я добрался глубокой ночью. Остался бы на рабочем месте, но перспектива провести ночь на жёстком столе (за неимением в кабинете иных более-менее ровных и обширных поверхностей, кроме пола) с разгромным счётом проиграла мысли об удобной кровати и уютно сопящей в плечо любимой женщине. Даже с учётом пути до дома и необходимости завтра спозаранку возвращаться обратно.

А вообще надо или угнать Ванькин аэробайк, или озаботиться приобретением собственного транспортного средства. Желательно, достаточно скоростного, чтобы тратить на метания туда-сюда минимум времени.

Дома было темно и тихо. Наскоро приняв душ, я тихонько прокрался в собственную спальню, и к собственному удивлению обнаружил там общающуюся с компьютером бодрствующую Рури.

— Ты чего не спишь? — озадаченно поинтересовался я. Женщина вскинулась, с улыбкой оборачиваясь от стола ко мне.

— Тебя жду, — улыбка сменилась выражением хмурой озадаченности. — Что случилось?

— Да всё в порядке, устал просто, — поморщился я, подходя к ней и целуя. Целовал вдумчиво, неторопливо и с огромным удовольствием.

Нет, положительно, присутствие в моей жизни Рури нравится мне чем дальше, тем больше. Был издёрганный, уставший и злой как чёрт; а вот посмотрел на её радостную мордашку, поцеловал, и жизнь как-то оптимистичней стала. Разве что усталость никуда не делась, но хоть желание набить кому-нибудь морду мистическим образом развеялось.

— Что-то я тебе уже не верю, — всё так же хмурясь, качнула головой зверушка, когда я отстранился и занялся извлечением её из кресла. — Почему ты мне не рассказал, что тебя из-за меня наказали?

— А что бы это изменило? — хмыкнул я, вместе с ней перемещаясь к кровати. — К тому же, наказание там было весьма условным. Ну, поговорили. Ну, в звании понизили. Ну, выдали продолжительный отпуск, теперь вот буду за него отдуваться.

— А тюрьма? — уже немного снисходительней уточнила она.

— Это была чистая уютная комната с трёхразовым питанием и без всякой нервотрёпки, — я насмешливо фыркнул, неторопливо стягивая с женщины одежду. И понимая, что я, конечно, устал, но со сном можно некоторое время подождать. — А Володька, оказывается, трепло, — резюмировал я.

— Почему ты думаешь, что это он? — уточнила Рури, с искренним удовольствием снимая с меня футболку.

Вот же чёрт, а про форму-то я и забыл, так и пробегал весь день в гражданском! Ладно, завтра бы вспомнить…

— А больше некому: в курсе был только он и отец, но генерал — кремень. Володька наверняка жене проболтался, а та тебя просветила; угадал? — уточнил я. Разговаривать мне не хотелось, а вот пробежаться губами по нежной коже стройной шейки и немного похулиганить, очерчивая языком контур ушка и слегка прикусывая мочку, — вполне.

— Угадал, — согласилась она, запрокидывая голову, чтобы мне было удобнее. Ладони женщины заскользили по моим плечам, по шее вверх, запутались в волосах, кончиками пальцев слегка массируя затылок. — А почему ты сегодня так долго? — сбить Рури с выбранной темы оказалось не так-то просто.

— Расплачиваюсь за отпуск. И, боюсь, платить буду ещё долго, — мрачно сообщил я.

— То есть?

— Если вкратце, выдали новое место работы, буду осваивать, — разговаривать о службе категорически не хотелось, но предупредить Рури действительно следовало. — Так что в ближайшие несколько недель буду к тебе приползать уставшим, заморенным, но зато не склонным к язвительности, и вообще крайне покладистым. Куда покладёшь, там и буду лежать, — припомнил я бородатую шутку.

— Бедненький, — сочувственно вздохнула она, погладила меня по голове и ласково поцеловала. — Но это ведь не навсегда, да? — оптимистично уточнила эта чудесная женщина.

— Очень надеюсь, что нет, — хмыкнул я. — А то у тебя есть шанс овдоветь, не выходя замуж.

— Придумаешь, тоже, — проворчала она, сама наклоняясь к моему уху и аккуратно прихватывая губами краешек. Пользуясь случаем, я неторопливо проложил дорожку из поцелуев к её груди, накрывая вторую ладонью. — Разбирайся там со всем скорее, хорошо? — тихонько прошептала она мне в ухо. — А то мы будем очень скучать.

— Удивительно, насколько мудрая и понимающая женщина мне досталась, — не удержался я от улыбки, заваливаясь на кровать и утягивая Рури за собой. — Даже странно, за какие такие заслуги?

— Авансом, — весело сверкнула глазами она, усаживаясь на меня сверху.

— А-а, так вот за что я сейчас отдуваться буду! А я на отпуск грешил, — рассмеялся я.

— Зуев!

— Да, я помню, невыносим, — продолжил веселиться я.

— Не угадал, — улыбнулась она, склоняясь ко мне и легонько касаясь губами моих губ. — Люблю тебя. Очень-очень!

Рури-Рааш.

Всё-таки, упрекнуть Зуева в неспособности держать слово невозможно. Обещал приползать чуть живым, и с честью это обещание держал; поначалу я его ещё дожидалась, но чем дальше, тем более замордованным возвращался мужчина домой, и мне было просто больно на него такого смотреть. Так что видеться мы почти перестали: он приходил, когда я уже спала, и уходил, когда я ещё спала. Перекинуться парой слов у нас выдавалась возможность, только если Ярик просыпался среди ночи, и назвать эти беседы содержательными было сложно.

Первый раз я не выдержала через неделю, в воскресенье, как раз потому, что у Семёна этого воскресенья не было: он как обычно чуть свет умчался на службу. Правда, я благоразумно не стала дёргать своими вопросами и так замученного мужчину, и решила поступить аккуратней: спросить генерала. Зуев-старший, в отличие от сына, на службе не жил. Он вылетал туда периодически, на несколько часов, и только четверг провёл на работе целиком. Чем он занимался дома я, правда, не знала, потому что занимался он этим в своей комнате, а я пока ещё не настолько освоилась в этой семье и в этом доме, чтобы выяснять подобные вещи.

— Скажите, Дмитрий Иванович, — осторожно начала я за завтраком. — А вы, случайно, не знаете, как дела у Семёна?

Несмотря на дружелюбную атмосферу и вполне контактный характер хозяина дома, я рядом с ним всё равно робела и ничего не могла с собой поделать. Наверное, никак не могла поверить, насколько он отличается от сложившегося у меня до знакомства стереотипа. А ещё он был ужасно похож на Семёна, и к этому тоже сложно было привыкнуть.

Завтракать домочадцы старались все вместе, хотя особого культа и традиции из этого процесса не делали. Вероятно, потому, что режим дня у всех был очень разный: Володя и его жена просыпались едва ли не на рассвете, а вот Леся любила поспать подольше и пользовалась для этого любой возможностью. Что касается Ромы, он оказался довольно самостоятельным мальчиком, вполне мог позавтракать сам и уехать в школу.

Сегодня утром за этим самым столом не хватало только майора. Хотя, он же говорил, что его лишили звания, так что, наверное, всё-таки не майора, а капитана? Или его ещё сильнее понизили?

— Чувствую себя классным руководителем, к которому обращается мама самого отпетого сорванца, — улыбнулся он. — Нормально у него дела, живой вроде. Или ты переживаешь, чем он там на работе занимается? — иронично хмыкнул он, бросив взгляд на жену. Та в ответ недовольно фыркнула.

— Ну, судя по тому, в каком состоянии он возвращается, на нём по меньшей мере перетаскивают тяжести, — вздохнула я. — Но мне интересней узнать, когда я смогу увидеть его хотя бы не после полуночи и не на рассвете.

— Радуйся, что он хоть до дома доползает, — насмешливо «приободрил» меня Зуев-старший. — Я бы на его месте точно забил, да оставался дрыхнуть прямо на рабочем месте. Тратить время на дорогу туда-обратно — то ещё развлечение.

— Вот лишь бы из дома сбежать, — проворчала Леся, но как-то без огонька, дежурно. Генерал ответил ей только ещё одним насмешливым взглядом, но замечание никак не прокомментировал.

— Я радуюсь, — честно кивнула я. — Но беспокоюсь.

— Да не дёргайся, поначалу всегда тяжело. Сейчас освоится, втянется, всех построит, и вернётся в семью, — хмыкнул Зуев. — Командование ему, конечно, подгадило, но зато если справится, будет ему счастье. А этот справится. Я тебя успокоил?

— Почти, — опять же, не стала лукавить я.

— Ох уж мне эти женщины! — он качнул головой. — Сплошное разложение морального духа личного состава. Бойцов надо держать в строгости, а вы со своими жалостью и нежностями только всё воспитание портите!

Шлёп!

На этом месте мать семейства, невозмутимо положив на стол нож, который держала в руке, отвесила сидящему рядом с ней отцу семейства звонкий подзатыльник. В немом изумлении на неё уставились все, начиная с собственно генерала, а не только я. Стало быть, для них подобное поведение тоже было сюрпризом. Ромка так вообще смотрел на маму, вытаращив глаза и не донеся вилку до приоткрытого рта.

— Мам, ты чего дерёшься? — растерянно уточнил Володя, тем более что женщина с совершенно спокойным видом подобрала нож и вернулась к прерванному занятию, а именно — к намазыванию кусочка хлеба маслом.

— И не думала, — спокойно пожала плечами она. — Я вправляю личному составу боевой дух и воспитание, испорченное женской нежностью. Начинаю вот держать в строгости: что за разговорчики в строю?

Володя, а вслед за ним и мы с Ичи, переглянувшись, грянули хохотом. Ромка тоже засмеялся, но, кажется, не понял, о чём речь. А генерал, с трудом сдерживая улыбку, ворчливо проговорил:

— Нет, ну вот кто бы мне сказал сорок лет назад, что это милое трогательное существо с годами превратится в такую язву?

— С тобой или в язву, или в невротичку, — с лёгкой вежливой улыбкой пожала плечами Леся, бросив на мужа насмешливый взгляд. Генерал, не выдержав, рассмеялся, покачал головой и попытался привлечь жену для поцелуя. И тут же, не мешкая, получил по протянутой руке столовым ножом плашмя. — Хватит тебя баловать! Буду теперь в строгости воспитывать, никаких тебе поцелу… ай!

Зуев дожидаться конца тирады не стал, резко отодвинулся вместе со стулом от стола и дёрнул женщину к себе, сгребая в охапку поверх её собственных рук. По полу звякнул уроненный нож.

Все остальные присутствующие тактично отвели взгляды, а Ромка печально вздохнул и недовольно наморщил нос. Новое закончилось, началось привычное, и мальчику стало неинтересно.

— Нож упал, — ни к кому конкретно не обращаясь, тихо проговорил Владимир. — Кто-то в гости придёт.

— Мужчина, — со знанием дела серьёзно подтвердил Роман.

— А причём тут нож? — растерянно уточнила я.

— Примета такая, — с усмешкой пожал плечами мужчина. Хотел что-то ещё добавить, но его прервал уже хорошо знакомый мне мелодичный звон. — Во! Работает, — наставительно воздев указательный палец, весело хмыкнул он и поднялся из-за стола. — Пойду, открою.

В этот момент генерал всё-таки выпустил жену из рук. Та, к этому моменту уже сидевшая у него на коленях, вставать, правда, не спешила. Вместо этого она устроила голову у мужа на плече, тихонько вздохнула и проникновенно проговорила.

— Дим, а, Дим!

— Что, отставить нежности? — иронично уточнил он, через голову супруги отхлёбывая кофе из чашки.

— Нет. Дим, давай всё-таки дочку заведём, а?

Генерал бросил на нас с Ичи странный вопросительно-растерянный взгляд, как будто уточнял, не послышалось ли ему, и обратился уже к жене, чуть отстраняясь.

— Что, опять? Ты, по-моему, начиная с Сёмки всё дочку пыталась завести, — насмешливо хмыкнул он. — Может, внучкой ограничишься?

— Не, Дим, — хозяйка дома с печально-торжественным видом покачала головой, поднимая на мужа взгляд. — Надо.

— Ну, надо так надо, — с преувеличенным трагизмом вздохнул он и обнял жену обеими руками, после чего они тихонько засмеялись.

— Ну, вот и гости, — появился на пороге Владимир в сопровождении моего отца. — А говорят, приметы — это всё суеверия.

В общем, Семёна мне, конечно, для полного счастья не хватало, но и уныло-безрадостной мою жизнь назвать было сложно. Ну, не получалось среди этих людей хандрить и предаваться унынию. Так что я в итоге начала потихоньку перенимать от Леси кулинарные навыки, у Ичи — учиться вышивать бисером. Да и возня с растущим и развивающимся буквально на глазах Яриком добавляла развлечений.

В середине следующей недели я, проснувшись, обнаружила на столе небольшую коробочку с запиской сверху. Записка была короткой, и содержала всего пару фраз, от которых тем не менее ощутимо потеплело на сердце. «Я идиот, забыл о достижениях современной техники. Осваивай, а то очень хочется видеть тебя не только спящей». А в коробочке нашлась новенькая болталка.

С этой техникой мне прежде общаться не доводилось. На той станции Федерации, где я работала, они были запрещены к применению и имелись всего у нескольких старших офицеров, а кроме неё я почти нигде не бывала.

Болталка являлась прибором гражданским, сопровождалась подробной инструкцией и в эксплуатации оказалась несложной, так что разобралась я быстро. И где-то около полудня всё-таки сумела лицезреть физиономию Семёна Зуева, приславшего мне вызов. Физиономия была мрачная и осунувшаяся, но при виде меня мужчина улыбнулся. Получилось довольно кривовато, но стоило поблагодарить его хотя бы за попытку.

— Привет, — хмыкнул он. — Наконец-то я вижу твою мордашку бодрствующей.

— Наконец-то я тебя вообще вижу, — вздохнула я в ответ. Видеть, но не иметь возможности прикоснуться, было очень грустно и обидно, но зато я хотя бы удостоверилась, что он жив и его визиты мне не снятся. — Ты не слишком хорошо выглядишь.

— Хорошо, что выгляжу хоть как-то, — тихо засмеялся он. Потом, отвлекаясь от меня, бросил взгляд в сторону и проговорил явно кому-то рядом, уже громче. — Это всё? Отлично, спасибо, можешь идти.

— Секретарь? — уточнила я, почувствовав, что в голосе всё-таки проскользнули ревнивые нотки. Мужчина насмешливо хмыкнул и качнул головой.

— Нет, просто один из подчинённых. Во ФРУ нет должности секретаря.

— Как нет? — ахнула я. — А я же…

— А у тебя была, — засмеялся он. — Я же говорил, вас ужасно готовили! У нас с тобой был полный эксклюзив: у меня единственного имелась собственная секретарша, а у тебя — единственная секретарская должность во всём ФРУ. Мне было чертовски интересно, когда же ты задашься этим вопросом, но так и не задалась.

— Тебе повезло, что ты сейчас далеко, — проворчала я. — А то я бы тебя стукнула. Или укусила.

— Суровая угроза, — с серьёзным видом кивнул он. — Я помню, как ты кусаешься; больно.

— Извини, пожалуйста; я тогда не сдержалась, уж очень зла на тебя была, — виновато хмыкнула я.

— Ну, сейчас я готов тебя за это даже поблагодарить! И за ту отравленную иголку, кстати, тоже, — мужчина задумчиво улыбнулся, чуть склоняя голову к плечу и внимательно меня разглядывая. — Где бы я сейчас был, если бы не она, страшно представить. И Ярика бы не было.

— И меня, — со вздохом добавила я.

— Бестолочь, — хмыкнул он. — Всё бы с тобой было в порядке, сидела бы сейчас со своими коллегами, ждала, пока домой вернут.

— Они что, живы? — растерянно вытаращилась я на него.

— Живы, живы. Ты только об этом не распространяйся, ладно? А то мне опять втык сделают. Так что вот тебе дополнительный повод страдать, что яд не подействовал, — насмешливо сообщил мужчина.

— Дурак, — проворчала я, опять испытывая огромное и почти болезненное желание крепко-крепко обнять этого человека. — Я очень рада, что всё так сложилось. А то я бы так и не узнала, какой ты на самом деле…

— Замечательный? — насмешливо сощурившись, уточнил он.

— Невыносимый! — пренебрежительно фыркнула я, но потом смилостивилась. — Но хороший, да. И Ярика бы не было, — я, не удержавшись, покосилась в сторону кроватки, где мирно дрых после обеда мелкий.

— Как он там? — поинтересовался Зуев.

— Хорошо. Тоже скучает, — улыбнулась я.

— Он тебе сам так сказал?

— Разумеется! — кивнула я. Несколько секунд мы помолчали, просто разглядывая друг друга.

— Ты очень красивая, особенно когда улыбаешься, — с задумчивой усмешкой проговорил он. — Очень хочется… ай, чёрт, всё, время разговора вышло, — поморщился мужчина. — Пойду я; постараюсь ещё выкроить пару минут, выйти на связь. Мелкому привет, — сообщил он и отключился.

А я ещё некоторое время сидела, пялясь в пространство, и настроение у меня было очень странное. С одной стороны, с губ не хотела уходить улыбка, а, с другой, сердце наполняла щемящая грусть. Какой он, всё-таки, замечательный, как мне с ним повезло, и как я о нём скучаю.

Удивительно, как быстро этот мужчина занял в моём сердце так много места, что я даже представить себя без него не могу. И остаётся только порадоваться, что это его ежедневное продолжительное отсутствие — временная мера. А ведь некоторые так живут всю жизнь! Смогла бы я ждать его по полгода, не то что не видя днями, а вообще не получая никаких весточек, как, например, ожидала своего мужа Леся?

Да глупый вопрос, куда бы я делась! Конечно, ждала: если любишь, дождёшься всегда. Но очень надеюсь, что не придётся проверять это на практике.

Семён Зуев.

Как практика в очередной раз подтвердила теорию, человек ко всему привыкает. Матерится, дёргается, проклинает всех и всё, но привыкает. И я вот тоже привык по восемнадцать часов в сутки посвящать полезной деятельности, и бывшие мои коллеги и нынешние подчинённые — начальники отделов моего направления, — тоже привыкли. Я ругал Мартинеса, они — меня, но работали.

Ударная работа, однако, принесла нужные плоды. Через установленный месяц мне было, что предъявить генералу, и ещё через пару недель я даже сумел позволить себе выходной и хоть частично выспаться. А потом и вовсе освоился, втянулся, и жизнь приобрела определённую стабильность. Так что к концу зимы я сумел разгрестись настолько, что выбил из Мартинеса пару недель отпуска, на которые было назначено событие, и так безнадёжно откладывавшееся незнамо сколько времени. А я всё-таки привык доводить начатое до конца и планы реализовывать. Сказал — женюсь, значит, надо.

Напрасно только я сообщил об этом родителям. Надо было по-тихому взять Рури за шкирку и утащить в регистрационный центр, оформить отношения и не дёргаться. О какой церемонии может быть речь, если у молодожёнов уже ребёнок во всю подрастает, и хоть не ходит, но ползает довольно бодро?! Так ведь нет, любимая мама сбила мою зверушку с истинного пути, и поставили меня перед фактом организации торжественного события по всем правилам. Как высказалась госпожа Зуева, «должна же я хоть на одного ребёнка под венцом с удовольствием полюбоваться».

Я напомнил ей про Варьку, которой, насколько я знал, были предъявлены те же аргументы, и сестрёнку удалось упаковать в подвенечное платье. На что мне возразили, что торжества не получилось, всё было скромно и тихо.

В общем, у мамы случился творческий зуд, ей хотелось активной деятельности и шумного разгула с пышным праздником. Учитывая, что меня клятвенно обещали в процесс подготовки не включать, и вообще лишний раз не трогать, я решил смириться и поступить мудро. Пусть женщины развлекаются, если им неймётся.

О том, какой это было ошибкой, я узнал непозволительно поздно.

Нет, поначалу всё было даже очень неплохо. Дома оживлённая суета, любимая женщина в приподнятом настроении и о чём-то своём радостно хихикает, малолетний отпрыск бодр и по большей части весел. Гармония!

А потом меня выгнали из дома. В пятницу, в заключительный мой рабочий день перед знаменательным событием и отпуском, меня вызвала мать и сообщила, что за невестой я могу приехать только завтра в назначенный час в парадном виде. А где буду болтаться до завтра, это никого не волнует, потому что, мол, я тогда всё испорчу, и плохая примета видеть невесту до свадьбы. Аргументы, что невесту эту я до свадьбы не только видел, но и вообще неплохо познакомился, а приметы — пережитки древности, в расчёт не принимались. Похоже, мою мудрость дома приняли за покладистость и всепрощение, и решили торжественно сесть на шею.

Запоздало пришло осознание. Учитывая деятельную натуру мамы и некоторые её нездоровые порывы, которые сама Олеся Зуева называла «романтичностью», давая согласие на это безобразие я здорово облажался. Поскольку сам я довольно смутно представлял, как может выглядеть свадебное торжество «по правилам», — дефекты воспитания и свойства образа жизни, что поделать, — я заглянул в галанет.

Через пару минут я почувствовал, что волосы на голове предпринимают попытку встать дыбом, а через десять — что у них это, кажется, уже получилось. Пришлось срочно отключаться и думать, как теперь с этим бороться.

Одно было ясно. Если я завтра явлюсь на это развлечение неподготовленным, у меня есть шанс разругаться в хлам со всей семьёй. Хотелось верить, что совсем уж до идиотизма они не опустятся, но наше с мамой понимание допустимого и разумного могло различаться очень сильно. В общем, для начала следовало собрать разведданные, а потом уже строить планы.

— А, привет, страдалец, — поприветствовал меня отец насмешливой ухмылкой. — Что, сдрейфил?

— Не дождётесь, — фыркнул я. — Скажи мне, товарищ генерал, ты в курсе, что она там собирается устроить?

— Почему — она? — иронично уточнил он.

— Потому что Рури сама бы до такого безобразия не дошла. Не уходи от темы, ты сам прекрасно знаешь, что основной инициатор беспорядков — твоя родная жена. Так что давай, колись.

— В общих чертах в курсе. Но, уж извини, обещал молчать. И Володька тоже. Твоя мама женщина неглупая, она тут проявила такие чудеса тактики и полевой смекалки, я диву даюсь! Что называется, есть у человека мотивация, — весело сообщил он.

— Ладно, к чёрту подробности, дай общую оценку ситуации. Совсем абзац, или у меня есть шансы выжить?

— Хм, — он сделал вид, что задумался. — Выживешь-то ты в любом случае, но есть ощущение, что у вас с мамой назреет конфликт.

— Ты не мог её предупредить, чтобы палку не перегибала? — мрачно уточнил я.

— Меня не спрашивали, — с безмятежным видом пожал плечами отец. — Кроме того, прямо попросили держаться в стороне; оно мне надо, добровольно в это ввязываться? Меня попросили только Варьку выписать домой для поддержания этого дурдома, она вот сегодня прибыла вместе с Ингом. Сём, ты там нормально себя чувствуешь? Что-то мне выражение твоего лица не нравится, — хмыкнул он.

— И много народу мама решила пригласить? — проигнорировав последний вопрос, уточнил я. Боюсь даже представить, кого мать могла притащить, учитывая, что никаких друзей Рури тут нет, а моих друзей-приятелей она скорее всего не найдёт. Я-то полагал, что намечается пусть и праздник, но в кругу самых близких, а оно вот как обернулось.

— Да не так чтобы, — он пожал плечами. — Но хватает.

— Отлично. Скажи ей, что будет ещё… — я запнулся, прикидывая, кого можно позвать на помощь по части реорганизации торжества, и кого из этих людей есть шанс застать на планете. Раз пошла такая пьянка, пусть будет весело! — Трое.

— Я передам, — задумчиво кивнул он. — Сём, хоть ты-то не перегибай, а?

— Я? Да ни в одном глазу! Ты меня не знаешь, что ли?

— Знаю, потому и прошу, — хмыкнул он.

— Не переживай, я твёрдо настроен завтра жениться, а всё остальное уж как получится.

— Подранков не будет? — иронично уточнил он. — Все либо довольные, либо мёртвые?

— Посмотрим на ваше поведение, — насмешливо отмахнулся я. — Будем надеяться, выживут все. Ладно, отбой; вы там поразвлеклись, я тоже сейчас буду получать удовольствие. У моей крошки Ру болталку отобрала мама, я угадал?

— Не отобрала, а уговорила сдать, — насмешливо хмыкнул он. — Отбой.

Отец отключился, а я принялся за сбор кворума. Повезло хотя бы в этом: все, до кого удалось достучаться, нашлись на своих местах и на просьбу о помощи откликнулись сразу, так что получилось даже больше, чем я рассчитывал. Местом встречи была назначена резиденция Курта Виндхельма, обитавшего за городом в небольшом старом доме, построенном ещё его прадедом.

Курт, да и все остальные, с кем я планировал встретиться, были моими друзьями молодости со времён учебки. Виделись мы чудовищно редко, но от того с не меньшим удовольствием. И, пожалуй, именно этих людей я мог назвать друзьями. Ещё нескольких найти не представлялось возможным: жизнь раскидала, служба, а кое-кого уже вовсе похоронили.

На месте общего сбора я оказался последним: на веранде уже с комфортом расселась вся весёлая компания. Курт Виндхельм, рослый этнический немец, светловолосый и худощавый, с очень чёрным чувством юмора и жизнерадостной ухмылкой. Юхан Линд, наша «голубоглазая бестия», чертовски напоминавший моего младшего брата Ивана что мастью, что повадками. Антон Круглов, темноволосый юркий парень, выглядящий гораздо моложе своих лет и совершенно несолидно; однако, это был второй из моих знакомых, после всё того же Ваньки, с кем я никогда не рискнул бы всерьёз встретиться в рукопашной. Ну, и Джузеппе Бруно, вечно улыбающаяся язва с отлично подвешенным языком.

Что этих людей роднило и делало именно их идеальной поддержкой в будущей «операции» — великолепное чувство юмора и готовность устроить клоунаду из любого даже самого торжественного мероприятия.

— Так, а вот и пострадавший, — весело поприветствовал меня Джу. — Ого! Я смотрю, настрой серьёзный!

— Более чем, — хмыкнул я, водружая на стол небольшой бочонок пива. — Курт, в этой халупе найдутся стаканы?

— Ты при Ингрид про халупу не заикнись, а то не будет вам не то что закуски, а просто спокойной жизни, — фыркнул он, поднимаясь с места. — Сейчас всё будет. Ты только без меня не начинай каяться, мне тоже интересно. Судя по твоему настрою будет весело, — мужчина кивнул на бочонок.

— Давай, давай, накрывай поляну, — хмыкнул я. — Без тебя не начнём.

— Привет, мальчики, — в этот момент на пороге появилась упомянутая Ингрид, жена Курта: очень гармонирующая комплекцией с мужем женщина, — тоже высокая и худощавая, — с двумя короткими задорными косичками и смешливыми светло-зелёными глазами. В руках она держала поднос, на котором были выставлены искомые стаканы и несколько тарелок с нарезкой.

— Ингрид, ты — идеальная жена, ты в курсе? — расхохотался Джу. — Бросай этого зануду!

— Я к нему как-то привыкла, — иронично улыбнулась она, пожав плечами, и принялась аккуратно разливать пиво по стаканам, отогнав от бочонка мужа и сунувшегося помочь Бруно. — Привет, Сём. Мне с вами можно, или у вас тут сугубо мужские секретные разговоры?

— Не просто можно, нужно! — решил я, плюхаясь на плетёный диван между Антоном и Юханом. — Будешь оказывать моральную поддержку и давать консультации.

— Всё, я окончательно заинтригован, — опять влез Бруно. — Давай, Зуев, колись, что у тебя там случилось.

— Женюсь я. Завтра, — хмыкнул я. И, не удержавшись, активировал болталку для запечатления выражений их лиц; буду потом любоваться для поднятия настроения. — Эк вас перекосило-то!

— Чёрт побери, Зуев, ты с шуточками поосторожней, — первым очнулся Джу. — Так можно друзей и до инфаркта довести!

— Я полагал, что в нашей с вами профессии служат более крепкие ребята, Джу, — я пожал плечами, продолжая улыбаться. — И, кстати, это была не шутка.

— А, то есть, тебе наша помощь нужна, чтобы сбежать? — насмешливо поинтересовался Антон.

— Или овдоветь? — поддержал его Юхан.

— Если соберусь, буду иметь вас в виду, — усмехнулся я. — Но я вообще-то настроен решительно.

— Очень хочется посмотреть на невероятную женщину, которая сумела вбить в твою голову такие мысли, — иронично заметила Ингрид. — Да ещё и не сбежала при этом.

— От этого женщины не сбегают, — презрительно фыркнул Курт. — Ладно, мы поняли, ты всё-таки сдался и решил покинуть стройные ряды холостых и свободных. Я даже готов поверить, что это не временное помешательство, хотя и затрудняюсь представить, что за женщина могла настроить тебя на такой серьёзный лад. Но ты говорил, что тебе нужна помощь; не с молодой женой же! Джу, молчи, ради всего для тебя святого, а то я тебе сам в морду дам, — оборвал он готового высказаться Бруно. — Что у тебя стряслось? Родители невесты против, и её отец грозился вышибить тебе мозги?!

— Ну, всё не столь ужасно, — хмыкнул я. — Я просто здорово сглупил, позволив организовывать всё это матери. Вот-вот, о чём и речь. А ваша помощь мне нужна, чтобы сделать из завтрашнего дня праздник.

— О-о-о! Это мы мигом, это мы с удовольствием! — потёр руки Джу.

— Сём, а ты не думаешь, что после того праздника, который устроят тебе эти архаровцы, — кивнула на сидящего рядом с ней мужа Ингрид, — тебе придётся долго мириться с собственной женой?

— С женой вряд ли, — хмыкнул я. — Я больше чем уверен, что всё это — не её идея, а её будущей свекрови, с которой для порядка было бы неплохо и поругаться.

— Есть какой-нибудь план, или действуем по обстоятельствам? — прагматично уточнил Юхан.

— Кроме импровизации, других вариантов у нас нет, — я развёл руками. — Я же понятия не имею, до чего они могли додуматься.

— Ну, с вероятными подлянками я тебе помогу, — с задумчивой улыбкой проговорил Тоха. — Видишь ли, друг мой… Ты Аньку помнишь, сестру мою? Вот, я же её пару лет назад всё-таки сплавил замуж, и там всё было по тем самым правилам и традициям. Скажи мне, несчастный: знаешь ли ты, что такое «выкуп невесты»?

Некоторые теоретические представления об этой древней традиции у меня были, но явно недостаточные. Частью нас принялся запугивать сам Антон, частью информация была найдена на просторах галанета. Под пиво всё это пошло довольно весело и уже почти не напрягало. Хотя под конец мы сообща пришли к выводу: просто пройти все эти круги ада — не выход. Зная неуёмный энтузиазм и дурную энергию госпожи Зуевой, я был уверен, что мы не просто завязнем и одуреем в процессе, но имеем все шансы просто опоздать на саму церемонию.

Идея в итоге (к концу первого бочонка) созрела, заиграла яркими красками и прочно укоренилась в мозгах присутствующих. Одна только Ингрид пыталась призвать нас к порядку и воззвать к рассудку, но была затоптана большинством, а потом пиво победило и её.

Благодаря галанету же, служебному положению и круглосуточным службам доставки оказалась несложно добыть всё необходимое (включая второй бочонок пива) для проработки и воплощения в жизнь коварного плана. И подготовка к моей свадьбе превратилась в нечто среднее между дружеской попойкой и вполне серьёзным планированием боевой операции. Всё было как по учебнику: с расчётами, запасными планами, построением схем, подробным анализом местности и даже тренировками. В общем, провели время с пользой и удовольствием.

Рури-Рааш.

Человеческие свадебные традиции показались мне весьма забавными, а частью и очень красивыми, так что на предложение Леси организовать свадьбу в соответствии с ними я согласилась с радостью. По большей части из любопытства; и, честно говоря, интересней было просто понаблюдать всё это со стороны, а не участвовать в роли невесты, но выбора не было.

Наибольшее сомнение у меня вызывал тот факт, что на это безобразие согласится Семён. Однако к моему огромному удивлению Зуев принял идею совершенно спокойно; похоже, к свадебным традициям даже он относился с пониманием, что заставило меня проникнуться ими всерьёз. Если мой суровый непробиваемый мужчина готов с ними смириться, где уж мне спорить! А потом я как-то прониклась процессом. Все эти мелочи при ближайшем рассмотрении оказались очень увлекательными и на удивление приятными, особенно в такой бодрой энергичной компании.

Особенно жизнерадостным получился вечер перед самой свадьбой. Я даже не успела толком загрустить о том, что провести это время придётся без Семёна: отсутствие брата решила компенсировать его сестра, о которой я была уже весьма наслышана, но видеть которую мне не доводилось.

— Вот ты какой, северный олень! — весело присвистнула Варвара буквально на пороге, с интересом разглядывая меня.

Единственная дочка Зуевых оказалась такой же невысокой, как и её мама, — ниже меня на пол головы. Чертами лица она тоже походила на мать, но заметить это было не так-то просто: первой в глаза бросалась её причёска, состоящая из собранных в косу радужных прядей. Да и одета девушка была в лётную военную форму с пилоткой на голове, что добавляло её облику экзотичности.

Её муж, историю появления которого в семье я уже знала со слов Семёна, в семью вписывался отлично: такой же высокий статный офицер. Мастью он походил на Володю, хотя на этом сходство заканчивалось; в чертах лиц не было ничего общего.

— Привет, — немного неуверенно улыбнулась в ответ я. — Меня зовут Рури; а ты же Варя, да?

— Она самая. А это Инг, знакомьтесь! С ума сойти, я не верю, что этот обалдуй всё-таки решил жениться! — покачала головой Варвара. — Арай, я…

— Секретничайте, — тепло улыбнулся мужчина, кивком поздоровавшийся со мной.

— Пойдём, приятель, мы тоже поболтаем за жизнь, — хмыкнул Владимир, и мужчины удалились в гостиную, оставляя в коридоре меня и Варю. Ичи в это время воевала с капризничающей дочерью, а мать семейства отлучилась по какому-то срочному делу.

— Пойдём с племянником знакомиться! — решительно заявила девушка и, покровительственно обняв меня за плечи, поволокла к лестнице.

В конце концов «знакомство с племянником» переросло в дружеские посиделки, потому что Ярика пришла пора укладывать в кровать, а к нашей компании присоединилась остальная часть женского народонаселения дома с парой бутылок вина наперевес. Чтобы не будить детей, мы устроились в комнате Варвары.

— С ума сойти, никогда бы не подумала, что, во-первых, найдётся героическая женщина, согласная терпеть моего среднего богатыря всю оставшуюся жизнь, а, во-вторых, Сёмочка расслабится и размякнет настолько, что согласится на это безобразие с народными гуляньями, — весело проговорила она. — Вот ради того, чтобы надо мной поиздеваться, он бы вполне мог организовать что угодно. Но так чтобы самому пройти?

— Я так поняла, это старинные традиции, — задумчиво проговорила я. — Может, он решил отнестись к ним ответственно? Хотя я, честно говоря, тоже поначалу удивилась.

— Нет, что он насквозь влюблённый, это я уже догадалась, иначе мы бы тут по такому поводу не собрались. Но, честно говоря, слабо верится, что это его настолько подкосило. Вы точно предупредили, что ждёт его завтра? — насмешливо уточнила Варвара, подозрительно глядя на мать.

— В общих чертах, — неожиданно смутилась та. — То есть, я его предупредила, что всё будет традиционно, с выкупом; но, возможно, он просто не понял, о чём речь.

— У-у-у! — протянула Варя. — Тогда я догадываюсь, что это будет. Бедлам! Ты в курсе, кого он из друзей обещал привести?

— Честно говоря, нет. Он сказал, будет трое, но личностей не назвал.

— Хм! — многозначительно сообщила девушка. — Ох, как бы драки не случилось! А то допляшешься ты, мама, с этими своими традициями, до не менее традиционного мордобоя и вызова правоохранительных органов.

— Да ладно тебе, — как-то не слишком уверенно проговорила Леся. — Неужели ты думаешь, что Сёма…

— Сёма, может, и «не», а вот за его друзей я уже не уверена, — хмыкнула она. — Ладно, прорвёмся. У нас если что Инг с Володькой есть; жалко, Ванечка прогуливает, а то все были бы смирные-е. Ладно, давайте сюда ваши конкурсы, чего вы там понапридумывали? Надеюсь, никто не против, если я возьму на себя обязанности свидетельницы, да? — оживлённо заёрзала на месте Варя.

В итоге вечер прошёл очень бодро и весело. Я даже пожалела, что Сёмина сестра прилетела буквально на пару дней: эта живая энергичная девушка очень мне понравилась, у нас были бы все шансы подружиться. В отличие от тихой и молчаливой Ичи-Ти, Варвара оказалась настоящим маленьким ураганчиком, очень похожим на меня в детстве.

Немного поболтав в чисто женской компании, мы всё-таки перебрались в гостиную к сидящим там мужчинам, генералу в руки была буквально всунута гитара, и стало совсем здорово. Хотя поначалу Варвара здорово недоумевала: кажется, она была не в курсе этого таланта собственного отца, но подробности выяснять я не стала.

Утро началось очень рано, причём совершенно не из-за свадьбы, а благодаря пробудившемуся чуть свет Ярику, возжелавшему общения. Правда, долго развлекать его мне не дали: детей взяла на себя Ичи, а Леся при моральной поддержке дочери и своей не менее энергичной подруги Веры принялась за упаковку меня в свадебный наряд.

Человеческие одеяния удивляли меня с самого начала, ещё со времён подготовки к разведывательной деятельности. Я так и не смогла понять, почему мужчины у них носят удобные штаны и удобную обувь, а женщины — гораздо менее удобные юбки и ещё менее удобные туфли.

То платье, которое, не слушая возражений, выбрала для меня Леся, было буквально эталоном неудобства. Но, честно говоря, возражения мои не убеждали и меня саму, потому что платье, несмотря на непривычный внешний вид и невозможность свободно в нём перемещаться, было потрясающе красивым, равно как и очень странное бельё под ним. Почему-то я была уверена, что последнее оценит Семён, и согласилась без возражений. Хотя оно тоже было не слишком-то удобным.

В этом белоснежном наряде с красивым вышитым лифом и пышной юбкой, прикрытая сверху символической изящной фатой, самой себе я казалась чем-то удивительно хрупким, эфемерным и очень лёгким. Наверное, потому, что походила на пушистые белые земные облака, скользившие по высокому синему небу этой планеты.

Чтобы мне не было скучно и чтобы я имела возможность наблюдать за происходящим, по инициативе Вари (за которую я была ей очень благодарна) специально для меня в комнате был установлен небольшой голографический проектор, трансляция на который осуществлялась с болталки самой Варвары.

— Ага! Смотри-ка, не сбежал, — прокомментировала Варя, чьими глазами я наблюдала сейчас приземление гравилёта. — Точно по расписанию! Что значит, военная дисциплина. Кто там у нас? У-у-у, почему я чую неприятности? — проговорила она, когда из транспортного средства выбрался сначала незнакомый высокий светловолосый мужчина в полковничьем парадном мундире, следом за ним — тоже высокая и тоже светловолосая женщина, весьма эффектно смотревшаяся в строгом алом платье.

Третьим гостем оказался невысокий и довольно щуплый паренёк с капитанскими погонами, весь какой-то взъерошенно-расхристанный. Последним на землю легко спрыгнул Семён, тоже в парадном мундире. Сердце сладко ёкнуло, и я залюбовалась: всё-таки, Зуев ужасно эффектно смотрится в форме!

— Инг, очень тебя прошу, не поддавайся на провокации, ладно? — напряжённо обратилась к мужу Варя.

— А почему ты думаешь, что они будут? — в голосе мужчины прозвучало лёгкое удивление. — Хотя… пожалуй, я тебя понимаю, — проговорил он уже слегка настороженно. — Арая, мне не нравится эмоциональный фон твоего брата; ты точно уверена, что он любит Рури? Что-то я ничего такого не наблюдаю.

— Не любил бы — не женился, — отмахнулась она.

— И всё-таки, арая, этот человек не влюблён. И сейчас он испытывает азарт, предвкушение, но никак не беспокойство или радость, — хмуро проговорил Инг. Но тут трое мужчин и одна женщина добрались до делегации встречающих, и разговор прервался.

Мне в этот момент стало не по себе. Что Инг умеет чувствовать эмоции окружающих людей, я уже знала, и эти его слова не могли оставить меня равнодушной и заставили вдруг усомниться. А правда ли то, что говорил мне Семён? Или, может быть, жениться он решил из чувства долга, из-за Ярика?

Стало тревожно и горько. Неужели всё это было моей фантазией? Все его слова, его ласковые поцелуи, его улыбки? Он вёл себя так, как будто любит, но… ведь этот человек способен сыграть что угодно. Вдруг всё это тоже было маской?

На глаза навернулись слёзы, за которыми я уже совсем ничего не видела. Захотелось стряхнуть с себя это дурацкое платье, плюнуть на всё и убежать на край света. Я почувствовала себя преданной, обманутой человеком, которому так доверяла, который стал для меня необходимостью, моим воздухом, моей жизнью…

Тихий шорох за спиной заставил меня резко обернуться, но сквозь пелену слёз я видела только размытые силуэты.

— Отлично, они даже об охране не позаботились! — проговорил незнакомый голос. Я часто-часто заморгала, пытаясь смахнуть слёзы, и затрясла головой. Что за ерунда? Я готова была поклясться, что голос звучал не из галапроектора, а… из пустой комнаты.

— Это свадьба, а не секретные переговоры, — фыркнул второй голос, на этот раз — более чем знакомый. Я уже окончательно решила, что у меня галлюцинации, когда буквально из воздуха передо мной возникла фигура Семёна, обтянутая странным комбинезоном, ткань которого напоминала внешним видом не то амальгаму, не то расплавленный металл. Мужчина стянул с лица маску-капюшон и насмешливо мне подмигнул.

— Семён? Но… — я беспомощно оглянулась на галапроектор, в котором как раз в этот момент Зуев вдохновенно отплясывал что-то странное под оглушительное хлопанье и хохот зрителей, перевела взгляд обратно.

— Вот я ещё буду в этом цирке участвовать, — фыркнул он, в два шага подошёл ко мне и сгрёб в объятья, жадно целуя. — Я соскучился… эй, а это что такое? — нахмурившись проговорил он, проводя большим пальцем по моей щеке и аккуратно стирая слезинку. — Утешь меня и скажи, что это нервное или от счастья!

— Просто… Инг сейчас сказал, что ты… что тот человек… — замялась я, не зная, как ему объяснить.

— Глупая женщина, — проворчал он. — Ты мне верь, а не всяким посторонним телепатам. Я ему потом вправлю мозги за неуместные высказывания; хорошо, Варька ничего не заподозрила!

— Сём, ты трындеть долго будешь? — проворчало окружающее пространство. — Там вообще Джу держится из последних сил, у него уже маскировка сбоит. Хорошо ещё, никто пока не заметил; хотя генерал уж очень насмешливо щурится. О! Всё, абзац, Антон перешёл к плану «бэ», сейчас выкуп кончится мордобоем. Давай уже двигай отсюда, а?

— Пойдём. Чёрт, красиво, конечно, но как неудобно! Извини, детка, но так получится быстрее, — бесшабашно ухмыльнулся Семён и бесцеремонно закинул меня на плечо. Я тихонько взвизгнула от неожиданности и вцепилась в его плечи.

— Ты что делаешь? — наконец, опомнилась я, благоразумно не выдираясь: со мной на плече мужчина выбрался на небольшой декоративный карниз, опоясывавший дом под окнами.

— Похищаю тебя, конечно, — насмешливо отмахнулся он и спрыгнул вниз. Я рефлекторно вцепилась крепче, но падение оказалось значительно более плавным, чем могло; видимо, его смягчило какое-то устройство. Точно так же, не спуская меня с плеча, мужчина бегом направился к ближайшим деревьям, умудряясь двигаться плавно и совершенно бесшумно.

— Зачем? — осторожно уточнила я.

— Подожди, — отмахнулся он, и я замолчала.

Состояние в этот момент было очень странным. Мне было тревожно, смешно и страшно одновременно, а ещё сердце затапливало запоздалое облегчение. И стало стыдно: как я, в самом деле, могла сомневаться в этом человеке?

Я почему-то сразу и окончательно прониклась идеей этого хулиганского похищения, всё происходящее приводило меня в восторг и, определённо, нравилось гораздо больше устроенного Лесей бедлама. Наверное, оно просто было ближе гораздо более простым и бесцеремонным обычаям моей родин. Зачем столько сложных ритуалов вокруг такого простого события? Если двое любят друг друга, они просто раз и навсегда связывают свои судьбы.

Долго бежать по саду мужчине не пришлось, между деревьев вскоре обнаружился блестящий спортивный аэробайк.

— Сём, ты с ума сошёл? — весело уточнила я, когда меня поставили на собственные ноги и в руки сунули шлем.

— Боишься помять причёску? — усмехнулся он, возвращая на место свою маску, полностью закрывающую голову, и тоже натягивая шлем. В этом своём одеянии мужчина выглядел очень странно, напоминая скорее каплю ртути, чем живое существо. Сходство усугублялось скупой хищной грацией движений опытного бойца, в этом костюме особенно бросающейся в глаза.

Тряхнув головой в ответ на вопрос, я без возражений нацепила шлем, кажется, безнадёжно испортив и причёску, на которую Леся убила пол утра, и фату. После чего с огромным трудом устроилась на транспортном средстве позади любимого мужчины. Ощущение собственного сходства с облаком ещё усилилось, потому что моя многослойная юбка окутала нас обоих и половину аэробайка заодно.

Сердце трепетало в радостном предвкушении, и от этого ощущения хотелось смеяться. А ещё — долго-долго целовать этого невозможного мужчину, всегда упрямо поступающего сообразно собственным желаниям и способного повернуть любую ситуацию в нужную именно ему сторону.

Полёт оказался довольно коротким, и мы плавно опустились на просторную стоянку перед невысоким и явно старинным зданием, заставленную разнокалиберными транспортными средствами. Здесь было очень людно, пёстро, нарядно и шумно, раздавались какие-то радостные возгласы и царила оживлённая суета. Наше появление своей неординарностью вызвало небольшой весёлый переполох, к счастью, быстро сошедший на нет.

— Вот и прибыли, — резюмировал Семён, стягивая шлем и маску, и тряхнул головой. Принимая это как сигнал к действию, я аккуратно сползла с байка, оправила юбку и тоже сняла шлем, пытаясь на ощупь привести волосы в порядок и оценить состояние фаты.

— А что мы будем тут делать? До назначенного времени же ещё довольно долго, — полюбопытствовала я, наблюдая за действиями мужчины. А тот, поднявшись с транспортного средства, производил какие-то манипуляции с собственным серебристым костюмом, то ли активируя невидимые глазу сенсоры, а то ли размыкая крепления. После чего под моим растерянно-ошарашенным взглядом Зуев начал стягивать комбинезон, и оказалось, что под маскировкой на нём надета весьма помятая парадная форма. Аккуратно сложенная маскировка отправилась в багажник под сиденьем аэробайка, а оттуда на свет появилась фуражка.

— Ждать, — невозмутимо пожал плечами мужчина, нацепляя головной убор. Потом присел на стоящий байк, широко расставив ноги, и бесцеремонно за руку дёрнул меня к себе, заключая в объятья.

— Зуев, ты невыносим! — я покачала головой.

— Да, я помню, — безмятежно улыбнулся он, со странным выражением лица разглядывая меня. Я тут же нервно попыталась поправить причёску и вымученно улыбнулась.

— Ужасно выгляжу, да?

— Напротив, ты выглядишь чудесно, — он слегка качнул головой. — И в связи с этим я крайне рад, что решил провести пару лишних часов в твоей компании, а не в роли всеобщего главного развлечения.

— Да, кстати! Объясни мне, что это было? — опомнилась я.

— Блестяще проведённая операция по похищению одной небезызвестной тебе особы, — ухмыльнулся он и пожал плечами с видом «как можно не понимать таких простых вещей?». — Современная техника и слаженные действия группы профессионалов — страшная сила!

— И кто же отдувался там за тебя?

— Потом познакомлю, если его Инг с Володькой не прибьют, — хмыкнул Зуев. — Чёрт, одно меня расстраивает: не увижу я, кто кого отделает, Инг Антоху или наоборот.

— Сём, а можно поподробнее про этот твой план? — нахмурилась я. Фраза про «отделает» мне не слишком понравилась.

— Да всё просто, — беспечно пожал плечами мужчина. — Джу должен был некоторое время отвлекать внимание в роли меня и тянуть время. На случай же, если его маскировка всё-таки свалится, — а она у него довольно ненадёжная, потому что голографическая, а надёжную за такое время организовать нереально, — Антоха должен был отвлечь гостей дракой. Ну, то есть, неприлично поприставать к Варьке, а её муж должен был жутко взревновать и обидеться. А в это время мы с Юханом должны были умыкнуть тебя, что мы и сделали.

— И где этот Юхан? — со вздохом уточнила я, устраивая голову на груди мужчины.

— Остался прикрывать отход, — хмыкнул он. — А, точнее, изображать эффектную концовку.

— Со взрывом и другими пиротехническими эффектами? — съехидничала я.

— Какая ты кровожадная, — насмешливо протянул он, ласково почесав меня за ухом.

— Чего от вас ещё ждать после драки! Как ты этого своего друга только уговорил?

— Никто его не уговаривал, он сам вызвался, — отмахнулся Зуев. — Чтоб ты знала, тот мелкий пацан — мой ровесник, который сейчас работает инструктором по рукопашному бою в нашей учебке, и всегда был по этой части лучшим.

— А что тогда будет с Ингом? — всполошилась я.

— Во-первых, Инг тоже не тихий домашний мальчик, — пожал плечами Семён. — А, во-вторых, я очень надеюсь, что Антон ему всё-таки пару раз хорошенько съездит, чтобы думал, что говорить и кому! Честный и справедливый, чуть всё не завалил, — проворчал он. — И тебя вот с толку сбил своими точными диагнозами. Странно, что мне не икалось, — ехидно хмыкнул он.

— Зачем ты так? Ничего не сбил, — смущённо проворчала я.

— Ну да, а ревела ты просто так. Глупая женщина, — вздохнул он, чуть отстранился и обхватил моё лицо ладонью, заглядывая в глаза. — Вот когда я давал тебе повод во мне сомневаться, а?

— Я не в тебе, — окончательно смутилась я, отводя взгляд. — Просто трудно поверить, что это всё на самом деле, и я не сплю. А твои актёрские таланты я помню ещё по той станции; ведь как удачно притворялся!

— И что мне с тобой делать? — с преувеличенным трагизмом вздохнул он. — Все знакомые в шоке и удивляются, как же это меня угораздило настолько основательно влюбиться, а ты не веришь.

— Не знаю, — виновато вздохнула я. — Я верю, особенно когда ты рядом, но… боюсь.

— Патовая ситуация, — хмыкнул мужчина, легонько коснувшись губами моих губ, как будто прося помолчать, глядя на меня тепло и удивительно серьёзно. — Не бойся, я ведь с тобой. И буду с тобой. И никуда ты от меня не денешься, даже если захочешь, потому что не пущу. Я на службе только и думаю, когда доберусь домой и тебя увижу! Потому и хотелось сегодня украсть тебя пораньше, что скучал.

— А я думала, потому что в выкупе участвовать не хотелось, — иронично улыбнулась я.

— Это тоже; но можно было просто превратить всё это в фарс и весело провести время, — тоже улыбнувшись, он пожал плечами и, прижавшись лбом к моему лбу, тихо с расстановкой проговорил. — Я люблю тебя. Очень люблю. Никогда не верил, что так бывает, а вот поди ты, узнал на практике: бывает, ещё как. Чёрт, я готов с тобой всерьёз разговаривать о чувствах; по-моему, тут уже никаких доказательств больше не надо, это клинический случай! — тихо засмеялся он. Потом вздохнул и коснулся губами моей щеки. — На этот-то раз ты, надеюсь, не от отчаянья и неверия рыдаешь?

— Нет, на этот — от счастья, — я смущённо шмыгнула носом. — У вас вообще свадебные традиции способствуют.

— Свадебные традиции способствуют этому только в пересказе моей мамы, — ворчливо возразил мужчина. — А на практике они пробуждают все самые кровожадные инстинкты, — хмыкнул он. — Согласись, так ведь гораздо лучше! А то сидела бы там одна в комнате, и всякие глупости слушала. Оно тебе надо?

— Не надо, так действительно гораздо лучше, — решительно тряхнула головой я и прекратила разговор самым логичным и правильным способом: поцелуем.

Семён Зуев.

Операция «похищение невесты» прошла блестяще, можно было смело себя поздравить. И заодно основательно проставиться перед наиболее пострадавшей в этой эпопее стороной: Джу, самоотверженно изображавшим клоуна, и Антоном.

Правда, с последним было не всё ясно. Он, конечно, крут, но у Инга мотивация существенно выше, а такие вещи порой творят чудеса. Могло статься, что героя придётся благодарить в госпитале, а туда алкоголь нельзя. Впрочем, существенных травм я всерьёз не ожидал при любом раскладе ни у одного, ни у другого. Оба ребята здравомыслящие, оба профессионалы; так, разомнутся чуть-чуть.

А ещё, конечно, надо было сказать большое спасибо кузену Юхана, на чьём транспортном средстве Рури была уворована. Вчера присутствовавшие при планировании операции единогласно (при одном воздержавшемся: меня в тот момент уже не спрашивали) постановили, что красть женщину на обычном гравилёте некрасиво, а нужно это делать непременно на аэробайке, который гораздо ближе к образу верного вороного коня.

Хорошо, они не догадались привести живую лошадь; а то событие запомнилось бы, конечно, на всю жизнь, но потом нам всем троим пришлось бы долго лечиться. Мне и невесте — от физических повреждений разной степени тяжести, животному — от психологической травмы. Правда, боюсь, остановила моих друзей не эта перспектива, а расстояние от дома до места проведения церемонии в три сотни километров.

Время до прибытия остальной делегации мы провели с удовольствием, и я ни на секунду не пожалел о предпринятых манёврах. Крепко обнимать и увлечённо целовать собственную невесту было гораздо приятней, чем развлекать гостей. Даже если там должно было быть ужасно весело, а здесь мы просто тихо болтали о какой-то ерунде.

Поскольку я сознательно припарковался немного в стороне от регистрационного центра, заметить нас было несложно. Так что когда небольшая стайка из трёх машин начала снижаться почти нам на головы, я не сомневался: это свои. Рури почему-то отчаянно вцепилась в меня обеими руками, и я на всякий случай прижал её покрепче.

— Ты чего? — тихо поинтересовался, наблюдая за разгрузкой гостей, добрую половину которых я сейчас видел первый раз в жизни. Даже засомневался бы, что это свои, если бы первым на свет не появился монументальный Володька, которого очень сложно не узнать.

— Не знаю; так, на всякий случай, — хихикнула женщина. — Мало ли, сейчас ругаться начнут и заставят тебя выкуп пересдавать?

— Нет, ну вы посмотрите на этого нахала! — раздался звонкий голос мамы, нашедшей нас взглядом. — Устроил со своими дружками бедлам! — решительно двинулась к нам родительница и остановилась рядом, грозно упёршись кулачками в бока. Выглядело довольно потешно, особенно в сочетании с возмущённым пыхтением. — Вместо того, чтобы, как приличному человеку, в соответствии с традициями пройти через все трудности на пути к возлюбленной, он трудности свалил на окружающих и бессовестно умыкнул девушку! И ведь совсем не раскаивается!

В ответ я вместо слов безмятежно улыбнулся и демонстративно, но от того с не меньшим удовольствием поцеловал честно уворованную (причём дважды, если вспомнить наш путь с Рунара) невесту.

— Тьфу! — резюмировала своё возмущение мама. — Ну вот как с такими жить, стараешься-стараешься, а они всё по-своему перевирают?!

— Не ругайся, — хмыкнул я, отвлекаясь от процесса, но не выпуская слегка помятую раскрасневшуюся Рури из рук. — Ты же знала, что по твоему плану всё не будет.

— О чём я и говорю, с этими Зуевыми ничего не бывает так, как мне надо, — она раздражённо всплеснула руками. — Начиная прямо с пола и характера моих собственных детей: одни мужики кругом! Ладно хоть невесток себе хороших приводят, одна отрада, — смиряясь, мама махнула рукой и улыбнулась, но тут же вновь нахмурилась. — А ты не мог невесту воровать как-нибудь поаккуратней?! Всю красоту помял! Выпусти ты её на минутку, дай я человека в божеский вид приведу!

— А мне так, может, больше нравится, — хмыкнул я.

— Не позорь девушку перед окружающими, — проворчала мама, и добычу у меня всё-таки отобрали. Пришлось озираться и срочно искать себе занятие: как известно, скучающий боец — опасен для окружающих и для самого себя.

Развлечение нашлось быстро и неподалёку. Сестра и её образцово-показательный муж вполне мирно общались с коллективом моих товарищей, среди которых присутствовал и Антон. К этой знакомой группе лиц я и направился.

— Смотри-ка, все живы. Неужели не подрались?

— Сейчас я с тобой подерусь, — недовольно проворчала Варька. — Придумают же развлечение! Домой приедем, я ради воспитательного процесса у мамы самую большую сковородку одолжу!

— Подрались, — кивнула более сдержанная Ингрид с ироничной улыбкой.

— Это надо было видеть, — демонстративно причмокнув, Джузеппе закатил глаза. — На такое представление надо билеты продавать!

— Ну да; это, наверное, была лучшая свадебная драка всех времён и народов, — рассмеялся Антон.

— Они тебе сейчас наговорят, — отмахнулся от него Курт. — Просто ребята аккуратно и очень красиво размялись, только и всего. Получилось почти театральное представление с дуэлью и демонстративным раздеванием.

— Они друг друга раздевали что ли? — ехидно уточнил я.

— Пошляк, — возмущённо ткнула меня кулачком в бок сестра, за что была тут же перехвачена за запястье и аккуратно зафиксирована. — Семён, гад, пусти! Спасите-помогите, убивают!

— Не убивают, а воспитывают, — назидательно заметил я, аккуратно передавая сестру прямо в таком виде, с завёрнутыми за спину руками, мужу. — Держи своё буйное имущество, чего она дерётся? У меня, может, сегодня праздник, и я не настроен встречать его с синяками на боках. Кто в вашей дуэли победил-то?

— Дружба, — иронично улыбнулся Круглов.

— Антон гораздо техничней, у него больше опыт, практика, да и противник он очень сложный, потому что слишком быстрый и юркий, — не мог не высказаться честный дориец. — Если бы мы дрались всерьёз, он бы меня довольно быстро уделал.

— Да, кстати, насчёт подраться всерьёз! — опомнился я. — Инг, слышал земную пословицу «молчание — золото»? Ты зачем мне невесту деморализуешь всякими непроверенными выводами? Её, прежде чем красть, сначала пришлось успокаивать после твоих высказываний! Знаток человеческой психологии, тоже мне. В следующий раз я тебе уже сам морду набью, и совершенно всерьёз.

Инг бросил на меня пристальный взгляд сквозь лёгкий прищур, виновато улыбнулся и слегка наклонил голову.

— Извини, я действительно погорячился.

— А что было-то? — влез любопытный Джу.

— Инг сказал, что ты не влюблённый, — пояснила Варвара.

— Ну, это, конечно, — радостно заржал Бруно. — Ещё чего не хватало!

— Так он сказал это, приняв тебя за Семёна, и сказал это о нём; а невеста слышала, расстроилась, — охотно продолжила пояснения сестра. — Инг же у нас эмпат, он эмоции окружающих видит насквозь.

— А больше вам обсудить, конечно, нечего? — иронично уточнил я, уже жалея, что не сдержался. В самом деле, «молчание — золото»!

— Ну, а на самом деле? — заинтересовалась уже Ингрид.

— Любит, — пожал плечами невозмутимый дориец. — Очень любит, — добавил он веско, с лёгкой насмешкой покосившись на меня. Скотина проницательная.

— То есть, это не временное помутнение? — захихикал Джу. — Ну, попал ты, братец! — сообщил он, покровительственно обнимая меня за плечи.

— Ничего, и тебя это когда-нибудь настигнет, — пригрозил я.

— А вот не факт, не факт! И насколько «очень» наш Зуев попал? — продолжил ехидничать Бруно.

— Окончательно и бесповоротно, — улыбнулся дориец, в порыве чувств подгребая Варьку поближе. — Про такое обычно говорят «любить больше жизни».

— Чёрт, народ, он смутился! — восторженно сообщила Варвара, таращась на меня. — Да я вам клянусь, смутился! Инг, ну, подтверди; Сёма умеет смущаться, я фигею, жизнь прекрасна! Это же лучшее открытие в моей жизни, я же от этой язвы теперь не отстану!

— Арая, не буянь, — мягко проговорил дориец, урезонивая свою половинку. Очень своевременно, поскольку у меня чесались руки снять ремень и применить его по назначению к младшей сестрёнке, даром что уже кобыла великовозрастная. Может, потому и вмешался?

Но в этот момент, прерывая содержательную беседу, нас окликнули, мне вернули причёсанную невесту, и весь табор двинулся к дверям регистрационного центра.

Свадебная процедура оказалась на моё счастье короткой, и ничего экстремального в себе не содержала: обыкновенные торжественно-шаблонные фразы, почти как на присяге. Хотя ладонь Рури в моей руке почему-то была ледяной и дрожала, да и сама зверушка выглядела бледной и напуганной. Пришлось отходить от протокола и придвигать её поближе, чтобы обнять, а то мне ещё её обморока не хватало!

А дальнейшие посиделки за столом получились даже почти весёлыми. Мама разместила гостей на свежем воздухе, под прикрытием экранирующего поля и локального подогрева, — к вечеру воздух стал уж слишком свежим, — и представила всем специально приглашённого подозрительного типа, назвав его страшным словом «тамада». Но тот буквально с ходу пару раз качественно облажался (к моему удовольствию и не без моей помощи) и был отстранён от работы.

Первый раз тамада просчитался со своими подсчётами продолжительности поцелуя под команду «Горько!». Потому что выпустил я невесту минут через пять, не меньше, когда пауза затянулась уже сверх всяких приличий, считать надоело абсолютно всем и среди гостей начались брожения. А что? Мне все эти торжества даром не дались, а я и так слишком редко вижу любимую женщину, чтобы тратить наше общее время на какую-то ерунду; лучше уж тратить его на поцелуи. Да и Рури, похоже, была с этим мнением согласна: не просто же так китель на мне к тому моменту, когда нас всё-таки прервали, оказался расстёгнут, а её ладошки активно пытались проникнуть мне под рубашку.

Прервал нас, к слову, командирский рявк отца «молодые, мы всё ещё тут!». В ответ на что моё «Вы нам не мешаете» и «Какая жалость!» Рури прозвучали одновременно и очень слаженно, но пришлось всё-таки сесть обратно за стол. Хотя зверушка выглядела крайне недовольной и очень недобро поглядывала на вновь включившегося в процесс тамаду, и в этом я был с ней также полностью солидарен.

А секунд эдак через десять за первой промашкой тамады последовала вторая. Но в этом случае мужик сам был виноват, основной информацией о молодожёнах можно было разжиться и до торжества. Потому что заговорил этот остроумный человек про пол первого ребёнка, но буквально на втором предложении очень громко и искренне возмутился Ярик.

Дети присутствовали на торжестве немного в стороне: в специально для них установленном манеже под надзором сидящей на удобном диванчике Ичи-Ти. Женщина вообще сначала пыталась отсидеться дома на протяжении всего мероприятия, потому что боялась больших скоплений людей. Но Володька уговорил её вот на такой компромисс, и теперь постоянно курсировал от стола к своей пугливой половинке и обратно.

Не воспользоваться ситуацией я просто не мог. Невозмутимо сообщив присутствующим «прошу прощения, я на минуту», отправился утихомиривать и благодарить сына за столь своевременное выступление. Что характерно, стоило забрать мелкого из заботливых рук тётушки, как вой оборвался, а физиономию отпрыска озарила радостная улыбка. С учётом одного-единственного зуба выглядела эта эмоция в его исполнении просто убийственно.

К столу мы вернулись уже вместе, тамада опять захлебнулся речью, но тут его отстранил от этой работы не выдержавший такого безобразия Джу. И сразу стало веселее, причём не окружающим, а именно нам: Бруно проявил неожиданный такт и оставил нас с Рури в покое, вплотную занявшись гостями. Умело сочетая командирские навыки с великолепными ораторскими способностями, Джузеппе быстро построил всех, отдав предпочтение именно незнакомым людям. Оно и понятно: с нами ему ещё общаться, мы и морду потом набить можем.

Меня и Рури он выдернул из-за стола всего раз, ради одной-единственной довольно глупой традиции. Но тут я не возражал совершенно искренне, потому что процесс стаскивания со стройной ножки Рури подвязки зубами оказался очень увлекательным. Хотя я в этот момент окончательно понял, что никакого желания продолжать праздник со всем кагалом у меня нет.

Подвязку, кстати, к собственному ужасу поймал Джу; я очень старательно целился. Что касается букета, его зверушка, — чисто случайно, просто силу немного не рассчитала, — метко запустила прямо в скромно сидящую на своём месте бабушку, тоже активно голосовавшую за проведение праздника «по всем правилам».

А ещё через полчасика мы под предлогом укладывания уже всерьёз возмутившегося потомства бессовестно дезертировали с этого праздника жизни. О чём ни я, ни Рури совершенно не жалели. Брачная ночь была занятием гораздо более приятным и увлекательным, чем созерцание цирка под открытым небом, и в этом вопросе наши мнения тоже совпадали.

Шаг — мера времени, полный оборот Чиши, меньшего из двух спутников Рунара. Примерно равняется шести земным суткам. Сутки на Рунаре, кстати, почти в полтора раза длиннее земных.

Кроме шага в ходу такие меры, как круг (он же месяц, примерно равен пяти шагам), который определяется вращением второго спутника, Чиви, и оборот, он же год, составляющий почти три года по земному исчислению.

Content

Дарья Кузнецова
Во имя Долга

Часть 1. Пленница

Часть 2. Подруга

Часть 3. Жена