Дарья Кузнецова

Во имя Чести

Варвара

Родители меня, наверное, в самом деле избаловали, как утверждает бабушка. Или всё-таки права мама, считающая, что это просто фамильное шило в жо… э-э… Фамильная непоседливость? Но я категорически не хочу ограничиваться тем, что есть в поле прямой видимости. Вот не хочу, и хоть ты тресни.

Вечно меня куда-то тянет; то забраться в климатическую установку, то попытаться удрать на грузовом корабле среди яблок, то затеять сплав по реке на собственноручно собранном из какого-то мусора плоту, да ещё подбить на это половину окрестных детей. То ввязаться в драку стенка на стенку между своими и ребятами с соседней фермы, а потом от большого ума похвастаться не только фингалом под глазом, но ещё и трофейным выбитым зубом.

С другой стороны, а какого ещё поведения можно ожидать от девочки, которую воспитывали три старших брата? Это сейчас Володька вымахал под два метра, накачал шею с моё бедро, дослужился до капитанских погон и стал весь такой вальяжно-спокойный. А то я не знаю, как он соседям все яблоки в синий цвет перекрасил на трёх деревьях, и те с перепугу ботаников из Москвы вызвали!

Как при виде моего героического заслуженного отца, у которого награды на кителе не помещаются даже при ширине его плеч, и троих пошедших по его стопам красавцев-братьев я могу всерьёз рассматривать Валерку как кавалера и — о, ужас! — возможного мужа?

Нет, Валера очень хороший. Он добрый, милый, очень умный даже при всей своей наивности, мне действительно интересно с ним разговаривать, особенно когда он не вспоминает про свои любимые вирусы. Но как всерьёз можно рассматривать в качестве жениха мальчишку, которого я в семь лет (при том, что Валерка старше меня на четыре года!) спасла от соседского пса и защищала от наших самых отпетых хулиганов с фермы «Мокрое небо»? Я же его так и воспринимаю — как младшего брата, которого надо защищать и оберегать, которого можно обнять и погладить по голове, даже поцеловать в щёчку.

А хочется-то любви! Чёрт побери, мне ещё двадцати нет, какое может быть «замуж», да ещё за Валерку?!

Он, видите ли, перспективный. Будущее светило отечественной вирусологии, любит меня без памяти, стихи читает…

А что Валерка на мне тренируется, это она почему-то в расчёт не берёт. А я его в четырнадцать лет целоваться учила! Какое после этого может быть «замуж», о чём вообще речь?!

Я ещё раз окинула пристальным взглядом Валеру. Он с торжественным видом стоял на одном колене возле скамейки, на которой сидела я, и… нет, к счастью, замуж не звал. Это мне бабушка в сегодняшний визит всю голову проклевала, хоть и нехорошо так о ней говорить. А Валерка просто вдохновенно вещал что-то возвышенно-печальное про глаза и губы.

Валерий действительно очень милый… мальчик. Он похож на новорожденного оленёнка: такие же большие влажные тёмные глаза, такие же непропорционально длинные конечности, в которых он имеет обыкновение путаться в минуты волнения. Добавить к этому костлявые плечи, совершенно ангельское одухотворённое лицо, обрамлённое каштановыми кудрями, — это и будет Валера Зимин, мой друг детства и человек, которого бабушка активно сватает мне в женихи.

Самое смешное, за пределами темы любимых микроскопических гадов он и по характеру полностью соответствует своей внешности. А вот когда дело доходит до работы… Говорят, в институте, где он работает и учится в аспирантуре, с ним даже профессора боятся спорить и не брезгуют консультироваться по каким-нибудь заковыристым вопросам. Там о нём говорят, как о человеке с железным характером, способном послать ректора по матушке.

Валерка. Послать. Звучит фантастически!

— Ну, как, Варь? — вывел меня из задумчивости мягкий тихий голос друга, дрожащий от волнения.

Я, конечно, не стала обижать его словами о том, что половину прослушала и пропустила мимо ушей. Поэтому на основе той части повествования, которую ещё была способна воспринять, даже высказала какой-то правдоподобный отзыв. Не с восторженными похвалами, а нормальный такой, серьёзный. Одобрив несколько удачных рифм, поругав за избыток сахарного сиропа; Валера довольно критично подходит к собственному творчеству, поэтому никогда не верит тем, кто фонтанирует в ответ восторженными бессодержательными эпитетами. И обижается. На посторонних — нет, а на меня точно обидится, и будет прав.

— Да, я тоже уже потом понял, что слишком увлёкся, — вздохнул он, присаживаясь на скамейку рядом со мной. — Рассказывай, дома-то как?

— Да всё по-старому. Володьку чем-то наградили, но за что — я не знаю, мне по должности не положено. Но отец опять ворчал, что с этим наградным листом в туалет надо сходить, а не гордиться им; хотя сам, конечно, гордится, — хмыкнула я. — Что ещё? Завязей в этом году много, родители думают, не то уничтожить излишки, не то яблони подкормить посильнее.

— Ты им сказала? — участливо уточнил он. По тому, как я в ответ скривилась, сам всё прекрасно понял и укоризненно припечатал: — Варвар, ты — бестолочь!

— Да знаю я, — я состроила мучительную гримасу. — И что приглашение на вручение им придёт, и всё равно они узнают. И что о распределении моём отцу доложат все, начиная с командира учебного корпуса и заканчивая командующим того сектора, куда меня зашлют. Мне вообще кажется, что он и так давно в курсе; и я не могу понять, не то это здравый смысл, не то просто установка с детства «отец всегда всё знает». Но мама! Она же плакать будет, как пить дать. Она за нас всех переживает. Если братцы ещё ладно, то из-за меня она же вообще изведётся. А уж что бабушка скажет, я даже представлять не хочу!

— Но ведь придётся сказать. Вручение-то через две недели, со дня на день они и без тебя всё узнают.

— А то я не знаю, — мученически вздохнула я, с тоской разглядывая сквозь ветки деревьев пронзительно-синее вечернее небо.

Уже много лет Земля не является столицей человеческих миров. Основная жизнь кипит там, дальше, во многих световых годах к центру галактики, а здесь уже давно тихая уютная окраина. Сейчас Земля славится на всё человеческое содружество своими экологически чистыми фруктами, тихими курортами, заповедниками и биологами в самом широком смысле этого слова, начиная от вирусологов вроде Валеры и заканчивая агротехниками и ветеринарами вроде меня. А ещё — своими пилотами и штурманами.

Последние годы я веду двойную жизнь. Звучит, конечно, смешно, но знал бы кто, как утомила меня эта конспирация!

Дело в том, что одна Варвара Дмитриевна Зуева — приличная дочь приличных родителей, она учится на ветеринара, и делает это хорошо. Звёзд с неба не хватает, но не доставляет преподавателям проблем. Точнее, не доставляла; благо, диплом позади, и скоро я уже получу свою заветную синюю книжицу без троек. За которую большое спасибо как раз Валерке, единственному посвящённому в мою Великую Тайну лицу: без него я бы точно завязла в теории и вылетела с треском.

А вот вторая Варвара — блестящий (это не я такое придумала, это командир сказал) курсант лётной школы. Погоны, назначение и диплом будут вручены в торжественной обстановке через две недели. Не сказать, что я столь уж гениальный штурман, но точно лучший, чем ветеринар.

Чего мне стоили эти пять лет… ох, лучше не вспоминать! Пока нормальные студенты получали удовольствие от лучших дней жизни, я пахала как проклятая. Особенным кошмаром были сессии, особенно — когда на один день попадали два сложных экзамена. Одновременно сдавать латынь и теорию трассировки — да я до сих пор порой в холодном поту просыпаюсь с этой мыслью, а это был только первый год обучения!

В сессию я ходила бледно-зелёная, и забывала, как выглядит моя кровать. Хорошо, добрый Валерка снабжал меня стыренными с кафедры стимуляторами, а то точно ноги бы протянула или вылетела к чертям откуда-нибудь. Ворчал, читал лекции об их вредности, но всё равно приносил. И прикрывал перед родителями, когда у меня после окончания их приёма начинался суровый отходняк, и я отлёживалась у друга в общаге, чтобы не пугать родных кругами под лихорадочно блестящими глазами. Валера шутил, что один раз его знакомый, найдя меня в таком виде спящей, порывался сдать в морг.

Точнее, это я так думала, что он шутил, пока с тем самым знакомым не познакомилась и не выяснила, что в момент обнаружения меня (а, точнее, когда труп вдруг повернулся на другой бок, непечатно выругавшись во сне) он чудесным образом излечился от заикания. Благодарил ещё.

Что касается моей учёбы, у меня был мощнейший стимул вытянуть всё и выдержать любые трудности. В лётную школу я поступала нелегально, без согласия родителей (благо, на тот момент уже была совершеннолетняя) и без их ведома. Я прекрасно знала свою матушку: она бы в ответ на мои мечты о космосе упёрлась рогом, и не помогло бы ничего. Ругаться же и уходить из дома, хлопая дверью, не хотелось. Во-первых, я всё-таки люблю родителей, невзирая на все их недостатки. Во-вторых, я девушка расчётливая, и даже в четырнадцать лет прекрасно понимала, что на стипендию в своё удовольствие не проживёшь. Ну и, в-третьих, отчасти я признавала правоту матери: на случай, если мне вдруг надоест летать (вряд ли, конечно, но мало ли?) лучше иметь прикрытые тылы. И диплом ветеринара на этой планете всегда мог мне оное прикрытие обеспечить.

Правда, мама настаивала, что «сначала Академия, потом — всякие глупости», но я-то знала, что «потом» никакого не будет, и мою жизнь, стоит сейчас дать слабину, распишут по графику, и чем дальше, тем сложнее будет от него отступить. На вмешательство отца в данном случае рассчитывать было бессмысленно, он никогда не мешал нам совершать глупости и никогда не помогал в созидательной деятельности, вмешиваясь только в экстренном случае. Мотивировал такой подход он просто и разумно: родители могут помочь встать на ноги, но помочь поумнеть не может никто, кроме жизни.

В общем, я была обязана хорошо учиться в Сельскохозяйственной Академии, чтобы не привлекать внимания матери, и отлично — в Высшей Лётной Школе, чтобы с хорошими характеристиками по окончании получить нормальное распределение. Задачу я всё-таки выполнила, вчера приняла присягу, подписала контракт с Космофлотом и, в общем-то, уже даже при большом желании не могла отвертеться от десяти лет в космосе. Но собраться с силами и сознаться всё равно не получалось.

— Ну, хочешь, я поприсутствую? При мне тебя не убьют, — поддержал меня лучший друг, обнимая за плечи и прижимая к тёплому костлявому боку. Пособие по анатомии моё ходячее…

— А что их остановит потом? — фыркнула я. — Не, Валерик, спасибо, но я должна через это пройти сама. Умеешь принимать решения, умей принимать и ответственность за них, — ответила я любимой фразой отца.

— Мне кажется, ты похожа на своего отца даже больше, чем твои братья, — улыбнулся он.

— Да-а, есть такое дело, — с удовольствием согласилась я. Папина дочка; Валерка знает, как меня правильно похвалить, чтобы перестала кукситься. — Они не настолько… что это?! — я вскинулась, растерянно озираясь.

— Что случилось? — озадаченно уставился на меня друг.

— Мне показалось, что совсем рядом… закрылся люк гравилёта, — севшим голосом добавила я, медленно поднимаясь на ноги и сквозь прищур разглядывая едва заметные на фоне вечернего сада смазанные силуэты людей в маск-броне.

Один из них вдруг скинул маскировку, и перед нами предстала массивная человеческая фигура. Я разглядела метки на броне и внутренне похолодела, но всё равно машинально сдвинулась вбок, прикрывая собой совершенно беззащитное в контактном бою светило вирусологии. Впрочем, в данном конкретном бою и я была бы как слепой котёнок.

Это не соседские хулиганы и не раздолбаи из Лётной Школы. Это профессионалы.

А вот и приключения, с доставкой на дом. Даже до космоса добраться не успела…

— Варвара Зуева? — тихо рявкнула фигура низким хриплым голосом с рычащим акцентом. Глупо было ожидать, что он действительно не знает, как я выгляжу, если знает моё имя. Скорее, проверяет реакцию, пока товарищи проверяют периметр.

— Да, — коротко кивнула я, с трудом сдерживая проклятую дрожь.

— Не советую дёргаться. Вы знаете, кто мы? — продолжил он. — Нам поручено забрать вас.

— Да. Я не доставлю проблем, только Валерку не убивайте! — попросила я. — Он тоже не будет вам мешать. Право Чести!

— Варь, кто это?! — испуганно пробормотал друг за моей спиной. Мой собеседник коротко дёрнул головой, позади послышался вскрик. Я резко обернулась, чтобы увидеть, как ещё один громила в броне подхватывает оседающего без чувств вирусолога и довольно аккуратно сгружает на скамейку.

— Он жив, просто оглушён, — пояснил тот, который со мной разговаривал. — Можешь проверить, и пойдём.

Я действительно проверила, — хотя почти и не сомневалась в правдивости слов типа в броне, — и, кивнув, послушно встала рядом с главным, на прощание окинув взглядом сад, скамейку и Валерку. «Замёрзнет, бедненький. И по голове его стукнули; надеюсь, гениальности от этого не убавится?» — с грустью подумала я. Друг в таком виде выглядел особенно беззащитным, и мне категорически не хотелось оставлять его здесь. Но, боюсь, просьбу отправить его в больницу мои похитители не оценят.

Сердце в груди болезненно сжималось; я чувствовала, что не скоро ещё увижу этот сад. И даже, наверное, это небо. Если вообще когда-нибудь увижу…

— Нашла, о ком переживать, — с раздражением, и даже как будто с завистью пробормотал рядом какой-то остающийся невидимым боец. — Это же не мужик; так, недоразумение одно.

— Много вы понимаете, — зло процедила я.

И неважно, что совсем недавно я размышляла подобным образом. Это мне можно, беззлобно и любя; а вот терпеть подобные высказывания от немытых уродов из Дальних Секторов я не собиралась. За Валерку я была, кроме шуток, готова убивать; почему, собственно, меня бабушка за него активно сватала, считая, что это любовь. Со стороны было довольно просто спутать, а я никогда не пыталась никому ничего объяснять, больно надо.

Валера был мне ближе, чем вся семья. Нет, я любила родителей; но то родители, да и возиться им со мной было некогда, у них хозяйство. И братьев любила, но особой близости и родства душ между нами не было, хотя девиз «одна за всех, и все мы — за неё», выдранный из древней книжки и перевёрнутый под конкретные реалии, действовал.

А вот Зимин был мне братом по духу, самым доверенным лицом и вообще самым близким существом во всём мире. И опошлять эти отношения расхожим понятием «роман» не хотел ни он, ни я.

Ворчун попытался что-то возразить, но на него тихо рявкнул шествовавший рядом со мной командир, и неуставной трёп прекратился. А у меня появилась возможность спокойно обдумать собственное положение.

Всю короткую дорогу по саду, весь чуть более долгий путь на гравилёте до орбиты я молча думала и, хмурясь, пялилась в окно.

Однако, ничего хорошего надумать не могла: расклад был малоприятным. Меня похитили, причём похитили самые шизанутые наёмники обитаемой части галактики, и я торжественно пообещала никуда от них не сбегать и делать, что велят.

Плюсы. Я пока жива, и явно нужна им живой, — раз. При моём похищении не пострадал Валерка (то есть, пострадал, но незначительно), — два. Шиза этих ребят, конечно, специфическая, но я знаю их обычаи, — три. Благодаря пункту «три» я теперь не груда бестолкового мяса, а почётный пленник, а это уже совсем другой коленкор, — четыре.

Минусы. Я понятия не имею, зачем меня украли, — раз. Я не могу попытаться сбежать или подать о себе весточку даже в том случае, если у меня появится такая возможность, — два. И… я почётный пленник, чёрт бы его побрал, и с этими ребятами неизвестно, что хуже: содержать будут, конечно, как равную, со всем уважением, но зато теперь за каждым движением надо следить, а то ведь пристрелят, — три. Ах да, я же ещё понятия не имею, куда меня везут, и это четыре.

Счёт равный, можно попробовать что-то изменить.

— Я могу узнать, кто заказал моё похищение, с какой целью и куда меня везут? — ровным тоном поинтересовалась я.

— Это Дело Чести, — ответил мне сидевший рядом, которого я окрестила командиром. — А ты — Заложник Чести.

Ох, ёперный театр!

Очень захотелось застонать и побиться головой об стену. Вот это я себе приговор подписала со своим знанием обычаев примитивных народов, вот это я подставилась!

С другой стороны, а что бы изменилось, если бы я сразу была в курсе? Да ничего. Я эгоистка; мне проще пожертвовать собой, чем быть повинной в смерти друга, а они бы его точно угробили, так что с этой стороны докопаться не к чему.

Дорийцы. Что я о них знаю?

Уроженцы далёкой-далёкой планеты Дора (космолётчики её обычно называют Дырой, и это очень меткое название). Крепкие ребята с хорошей реакцией, недюжинной физической силой, потрясающей живучестью и очень, очень, просто ОЧЕНЬ вывихнутыми мозгами.

Согласно их представлениям о мире существует Честь, — только так, с большой буквы, за маленькую и убить могут, — и всё остальное. Всё, что Честь — это хорошо и правильно, всё прочее — неизбежное зло. С которым можно бороться, но, в принципе, совершенно не обязательно и даже бессмысленно, ибо Чести от этого не прибавится, время потратишь, а зла меньше не станет.

Честь в представлении дорийцев это очень объёмное понятие. Это и своего рода бог, и земная власть, и общемировая необходимость, и смысл жизни, и идеал для подражания. За оскорбление Чести одно наказание, смерть.

Право Чести, которое я помянула, — один из чудесных обычаев этой странной планеты. Нечто вроде последнего желания приговорённого, ну, или, если в менее мрачной ситуации, просто нерушимая взаимовыгодная договорённость. В моём случае, они не тронули Валерку (лишнего свидетеля, которых обычно убирают), а я согласилась быть не просто живым грузом, а почётным пленником. То есть, человеком, осознающим своё место, с Честью воспринимающим свалившиеся на него тяготы и полагающимся на Честь (в данном контексте — судьбу) в вопросах собственного бытия. Выбор, уважаемый всеми без исключения дорийцами: после такого я считаюсь равной им со всеми их заморочками, и если скажу какую-нибудь гадость или глупость, придётся за это отвечать. В том числе и в поединке Чести, и тут никаких скидок на то, что я вообще-то девочка и нахожусь в иной весовой категории, не будет. Назвался груздем — полезай в кузов, как гласит древняя пословица.

И всё бы ничего, — сдали бы они меня заказчику, и там можно было бы уже дёргаться в любую сторону, дорийцам было бы плевать, — но… Дело Чести, будь оно неладно. То есть, работают они не под заказ какого-то частного лица, а — ни много ни мало — выполняют важную миссию на благо своей далёкой родины. И, стало быть, согласилась я быть пай-девочкой до упора.

А упор определяется ролью Заложника Чести, и как раз в этом словосочетании второе слово можно опустить, смысл от этого не изменится. Иначе говоря, мной будут кого-то шантажировать, я буду залогом лояльности оппонента в разговоре с дорийцами.

И вот теперь самый главный вопрос, что называется — на миллион. Кому я могу настолько быть нужна? Ну, ладно, маме с папой, братьям. Братцы мои, конечно, молодцы, но высоких правительственных должностей не занимают, армиями и секторами не командуют, и ничего принципиального не решают. Родители… у отца обширные связи и знакомства, но он ведь сейчас простой фермер. Куда проще было умыкнуть дитятко кого-нибудь из высших чинов правительства, эффект был бы куда выше. Вымогать у отца деньги? Пара десятков тысяч терров, которую можно выручить за весь наш дом со всеми его потрохами, — не та сумма, которую дорийцы могли бы назвать Делом Чести.

В общем, мне, конечно, всё пояснили, но ни черта яснее не стало.

Пока я размышляла, мы успели прилететь. В обзорном экране всё ещё чернел глубокий космос без признаков наличия планет, а дорийцы зашевелились и начали выбираться из тесного нутра гравилёта (в который, не считая меня, набился десяток немаленьких инопланетян) наружу. Командир тоже поднялся, отступил чуть назад, освобождая мне проход, и жестом предложил выходить. Я вздохнула и побрела к двери. А что делать? Надо вести себя прилично.

Видели бы меня сейчас родители, братцы и школьные учителя!

Снаружи я первым делом сощурилась от слишком яркого света, — в гравилёте царил полумрак, — и с интересом огляделась. Ничего примечательного вокруг, в общем-то, не было, обычный серый ангар.

— Инг Ро, командир корабля «Тандри», в переводе на твой язык… «Белая вспышка», — запнувшись, не слишком уверенно сообщил капитан. И правильно, что неуверенно; я точно знала, что переводится это как «Молния». Но сверкать своими познаниями не стала, потому что это было едва ли не единственное слово на дорийском, которое я знала.

Я в ответ вежливо склонила голову, разглядывая своих похитителей при ярком свете. Тем более что они все как по команде сняли шлемы, и тоже с любопытством меня рассматривали.

Что я могу сказать? Дорийцы. Высокие, смуглые, темноволосые, в большинстве своём — сероглазые, но есть пара зелёных (один из которых капитан), и даже одни голубые. И все на одно лицо!

Ладно, привыкну ещё, научусь различать. До Доры до-олго лететь, недели три, успею насмотреться. В крайнем случае, можно какие-нибудь особые приметы найти. Положим, синеглазого я и так отличу (если это весь экипаж и больше здесь таких не будет, в чём я сомневаюсь), капитан от второго зеленоглазого отличается тонким белым шрамом над бровью. Остальных по другим приметам выучу.

С другой стороны, если присмотреться, не такие уж они и одинаковые. И по возрасту разные, и комплекцией всё-таки отличаются, и рост тоже не одинаковый. Да и физиономии вроде не совсем клонические. Разберусь, в общем.

— Следуй за мной, я покажу тебе твою каюту, — проговорил капитан, прерывая всеобщие переглядывания. — Скоро мы уйдём в гипер, в этот момент все не занятые в управлении кораблём лица должны находиться на своих местах, — пояснил он, ведя меня по коридору. — К сожалению, женской одежды взамен твоей пришедшей в негодность мы не можем предложить, но остановимся на дозаправку, и там будет возможность приобрести всё необходимое.

— Какой пришедшей в негодность одежды? — машинально уточнила я, разглядывая каюту.

А ничего так, миленько. Места много, целых шесть квадратов, есть где развернуться. И душ индивидуальный! Прямо роскошные апартаменты, а не камера предварительного заключения.

— Твои штаны, они в дырах. И… блуза, — с трудом подобрав слово, добавил он. — У неё оторвались рукава.

Вот я что-то сейчас не так поняла, или меня назвали оборванкой?

То есть, это он мои уникальные винтажные джинсы, на которые облизывалась половина моих знакомых, назвал «рваными штанами»?! Нет, они действительно рваные, тут не поспоришь, — я неделю убила на эти художественные дыры, это вам не древние ткани, это натуральная синтетика, её фиг порвёшь! — а он мне предлагает их на что-нибудь променять?!

— Я не буду переодеваться, — сразу начала я с главного, оборачиваясь к мужчине. Смотреть на него приходилось снизу вверх, но это нормально, я привыкла, у меня все мужчины в семье такие. — Моя одежда не пришла в негодность, она изначально была такой. То есть, дырки тут специально, это стильно и офигенно смотрится. Или, скажешь, плохо? — я отошла на два шага, медленно повернулась вокруг оси… и обнаружила, что смотрит мой собеседник строго мне в лицо.

— Это неприлично, — нахмурился он.

— Эта сторона жизни Заложника Чести регламентирована правилами и Законом Чести? — спокойно спросила я, внутренне замирая от ужаса и понимания: я совершенно не помню, что у них там за заморочки с одеждой, и если сейчас окажется…

— Нет, — явно нехотя отозвался он. — Такой наряд не оскорбляет Чести. Но он оскорбляет приличия.

— Но Честь не задевает? — с нажимом уточнила я.

— Нет, — со скрипом согласился капитан, коротко поклонился и вышел.

Уф. Можно считать это моей маленькой победой, штаны и любимую майку вроде бы отстояла. Такими темпами я, глядишь, освоюсь в их рядах, и сама возвращаться не захочу, даже если попросят.

Вот кого я обманываю, а? Не хочу к этим дикарям, хочу домой! К нормальным разумным людям, к земным кораблям и земным моральным ценностям! Где мужики при виде моих ножек в рваных джинсах только одобрительно присвистывают и ухмыляются, игриво шлёпают по попе и получают за то в ухо, а не нудят о приличиях с пугающе знакомыми бабушкиными интонациями. Где я могу ругаться матом на составляющего мою пару пилота, получать от него в той же валюте и не бояться за какое-нибудь неосторожное слово схлопотать «вышку». А, самое главное, где никто не ходит с такими постными мрачными рожами, исполненными вселенской скорби!

Вдохновенно предаваясь унынию, я прямо в ботинках взгромоздилась на койку и, забившись в дальний угол, мрачно нахохлилась. Плакать не тянуло, тянуло действовать. Захватывать шлюпки (а можно и целые корабли!), укладывать штабелями связанных дорийцев и с победными воплями и гиканьем мчаться в родные объятья земных служб безопасности. А нельзя! Чёрный гоблин[1] с ним, что ничего у меня даже при большом старании не получится; самое обидное, попытаться нельзя!

Не умею я сидеть сложа руки на месте. Никогда не умела, а безумные годы учёбы только возвели эту привычку в абсолют. Я всё время куда-то бежала, летела, что-то зубрила или просто читала, да хоть бы на симуляторе в войнушку играла. А тут сиди и пялься в окно. И даже погулять нельзя, потому что — инструкция. А инструкции я нынче нарушать не имею права.

Нет, на самом деле за какую-то мелочь меня не убьют. Скорее всего, если я нарушу правила внутреннего распорядка, меня пожурят, и на этом всё закончится. Беда в том, что я совершенно не помнила, что по меркам дорийцев мелочь, а что — смертельное оскорбление. Благо вот, с одеждой разобрались, уже не всё с ними потеряно.

Ещё о чём я совершенно не помню, так это о месте женщины в их обществе. А если я ничего о нём не помню, и не могу вспомнить ни одну знаменитую наёмницу из числа дорийцев, вывод можно сделать один: место это… ну, не совсем у параши, как гласит древняя земная идиома, но где-то на полпути между кухней и спальней, что очень хорошо вписывается в образ дикарей-наёмников и плохо сочетается с моими жизненными принципами. Остаётся надеяться, что меня они как женщину рассматривать не будут, а почётный пленник — существо бесполое. Официально оно вроде так и есть, но то официально!

Но это всё игры ума и пустые рассуждения. На самом деле вариант «остаться на Доре на постоянной основе» для меня не существует, даже если бы я о нём мечтала. Заложника Чести либо торжественно вернут родственникам в случае достижения договорённости, либо не менее торжественно вручат тем же родственникам хладный труп. Аккуратный такой, упакованный в ритуальные одежды, с золочёной маской на лице и покрашенными золотой краской руками. Дикари, они золото вообще любят.

Раздражённо отогнав возникшую перед глазами яркую и живую картинку, я выбралась из своего угла, прошлась туда-сюда по отведённому пространству… и сообразила, что не чувствую вибрации. Получается, мы уже в гипере? А я даже не заметила перегрузку, хорошие у них тут пилоты! Или гравитационные установки?

Воспользовавшись возможностью хоть чем-то развлечься, я покинула каюту и отправилась на разведку.

Снаружи меня ждало разочарование. По дороге в каюту я особо не приглядывалась, голова была занята другим, а теперь осмотрелась и нашла много знакомого. Корабль был знакомого образца, стандартная «Пчела»: лёгкий класс, скоростной катер, наверняка боевая разновидность. Их такие строят два десятка верфей в полусотне разных модификаций. Посмотреть бы техпаспорт этой посудины со всеми изменениями!

Определившись с типом корабля, я с удовлетворением поняла, что знаю, где здесь что находится. Прикинув, чего я хочу больше, — есть или общаться, — решительно двинулась в сторону пищеблока. На сытый желудок жизнь всегда казалась мне гораздо более радужной.

К собственному удивлению, я выбила два из одного: в столовой было людно. Я насчитала тринадцать дорийцев, неравномерно распределённых за тремя поставленными буквой «П» столами. С противоположной от перекладины стороны вдоль стены располагалось вполне стандартное оборудование. Меня команда встретила несколькими секундами напряжённой тишины, но когда я невозмутимо прошествовала к типичному раздатчику и уткнулась носом в меню, мужики отмерли и вернулись к тихим переговорам.

А богато нынче живут наёмники. Никакой синтетики, всё сплошь натуральное, даже фрукты в меню присутствуют! Это хорошо, это правильно. Покушать я люблю.

Жизнерадостно мурлыча себе под нос героико-злорадный «Марш карательных батальонов», в котором присутствовали такие запоминающиеся образы, как «пройдём огнём сквозь ваши потроха», «закурим мы об тлеющий реактор» и особенно любимое мной «карателю в скафандре сложно пить, каратель без скафандра не подохнет», я начала тыкать в кнопки, выбирая себе «завтрак чемпиона». В него вошёл омлет, салат и здоровенная отбивная. А после короткого раздумья — ещё и яблоко. И стакан кофе.

Со всем этим богатством я решительно направилась к столу и плюхнулась на почему-то свободное место напротив капитана (во всяком случае, я была уверена, что именно это капитан; при ближайшем рассмотрении даже шрамик нашёлся на положенном месте) и на всякий случай огляделась. Судя по тому, что никого от этого не перекосило, ничего страшного я не сделала.

— Приятного аппетита, — проявила я вежливость. Капитан озадаченно кивнул, разглядывая не меня, а содержимое моего подноса.

— Ты планируешь это есть? — поинтересовался сосед слева.

— Э-э… А что с этим ещё можно делать? — даже растерялась я. — Или что-то из этого имеет вкус, далёкий от заявленного? Пахнет вроде ничего так.

— Женщины не едят мяса, — убеждённо заявил тот же сосед.

— А вы им предлагали? — уточнила я прежде, чем сообразила, что и кому говорю.

— Женщинам нельзя есть мясо, — возмутился другой сосед. — Они от него дуреют!

— Это оскорбляет Честь? — мрачно поинтересовалась я. Похоже, это скоро станет моим любимым вопросом.

— Нет, но…

— Вот если нет, тогда я сама буду решать, что есть, — проворчала я, раздражённо препарируя кусок мяса и представляя на его месте того самого соседа слева.

— Слушай, а для землянок это нормально? — поинтересовался ещё один голос.

— Что именно? — уточнила я, находя взглядом говорящего. Тот сидел слева от капитана и интересовался мной, а не моей едой, чем немного порадовал.

— Ну… это, — он поводил рукой у себя над головой.

— Он имеет в виду твою причёску, — спокойно пояснил капитан.

— Дело вкуса. Некоторым нравится, — с каменным лицом заявила я и поспешила сунуть в рот кусок мяса.

Не ржать! Главное, не ржать! У них нет чувства юмора, я точно это помню; с улыбками и смехом всё совсем мрачно, и если я сейчас захохочу, то точно оскорблю этого мужика, и он меня убьёт!

Тот факт, что с этими ребятами очень опасно смеяться, да и улыбаться лишний раз, — скорее всего собеседник решит, что смеются над ним, и закончится всё предсказуемо, — я помнила отлично, об этом специально всех предупреждали. С наглядными историческими примерами, что бывает с шутниками. И именно вот это меня в моём плене напрягало сильнее всего. Смех и юмор — те вещи, которые в любой ситуации не дают мне закиснуть и опустить руки. Как без иронии спокойно пережить моё нынешнее положение и не впасть в истерику — я представляла с большим трудом.

Нет, но интересно, они в самом деле землянок никогда не видели? Странные ребята; у нас на флоте полно женщин, с самого начала космической эпохи они летали наравне с мужчинами, и эти наёмники чисто физически не могли с ними не пересекаться. Если конечно они давно летают, а в этом сомневаться не приходится.

В общем, предположить, что моя радужная грива (надо лбом красная, на затылке синяя с переходом по спектру) с выбритыми висками — нормальная причёска, это дорогого стоило. Я, правда, подумывала вообще сделать ирокез, но поняла, что в таком виде меня точно из дома выгонят, да и обрезать волосы не хотелось, так что остановилась в итоге на полпути. Очень удобно: если собрать их в низкий хвост, только безумная расцветка и отличает меня от миллиардов женщин. А если зачесать наверх, да ещё и зафиксировать, получается практически она самая — знаменитая причёска древнего вымершего народа, увековечившая его имя. Собственно, в подобном виде я щеголяла и сейчас. Всё бы ничего, но мама от этой причёски была в ужасе.

А начну летать, ещё и татуировку сделаю! Если это приключение переживу…

От последней мысли настроение испортилось, и смеяться расхотелось. А потом ещё кто-то из соседей по столу решил высказаться, и веселье пропало окончательно.

— А почему ты этого заморыша защищала? Он тебе кто? Он ведь не мужчина, так, видимость одна, — поинтересовался голос слева.

— Это не ваше дело, — сквозь зубы процедила я, буквально из последних сил сдерживаясь от более резких и категоричных высказываний.

— Да что ты её спрашиваешь? Она небось и мужчин нормальных не видела, — пренебрежительно хмыкнул голос справа. — Земляне все такие, только говорить и горазды. Слабаки и трусы.

А вот этого я стерпеть уже не могла.

— Скажи это моему отцу или мне — в поединке, ур-род! — рывком вскочив, прорычала я, находя взглядом разговорчивого.

Пульс бешено заколотился в висках, кулаки сжались и осталось одно желание: убить на месте.

Да, я вспыльчивая. Даже слишком. Я сама прекрасно понимаю, что человек может, не подумав, повторить услышанную где-то глупость, над которой сам и не задумывался, и в большинстве случаев я реагирую на всё спокойно и с юмором. Но у меня есть несколько пунктиков, или «болевых точек», задев которые, можно очень легко вывести меня из себя.

Наверное, я должна была себя контролировать, и просто позволяла себе подобное поведение, почти осознанно придерживаясь маргинальных взглядов на нормы морали, — как утверждала всё та же бабушка. В общем-то, я не сразу бросалась с кулаками, и вот в такую ярость впадала крайне редко, просто злилась и ругалась.

Но сейчас допекли, и я даже не стала пытаться брать себя в руки. Сначала они меня похитили, поливали грязью Валерку, а теперь что? Будут Землю критиковать? Какие-то выползшие из своей дыры дегенераты, которых между прочим именно Земля породила несколько веков назад — на свою голову?! Да я его сейчас руками на части порву, и плевать мне, что он в два раза меня больше! Во мне сейчас столько злости, что я ядовитая!

Всё кончилось быстро и неожиданно. Вот медленно встаёт дориец, на которого я наорала, и на лице которого удивление мешается с раздражением, и я понимаю, что мы сейчас точно подерёмся.

А потом вмешался капитан.

Он коротко бросил какое-то слово на родном языке, и все вокруг замерли. А я с некоторым удивлением сообразила, что он тоже приподнялся с места, неотрывно смотрит на меня и, более того, держит меня за предплечье.

Странностей в этом было несколько. Во-первых, он был абсолютно спокоен. Смотрел на меня без вызова, без сочувствия, без предостережения; в общем, просто смотрел. Во-вторых, держал совсем слегка, — не удерживая на месте, а скорее привлекая внимание. И, в-третьих, я вдруг действительно успокоилась. После чего всерьёз удивилась.

Я терпеть не могу, когда меня трогают посторонние люди. Например, я сроду никогда не обнималась со знакомыми девочками в качестве приветствия. Особенно не люблю, когда меня хватают за руки, и уж тем более — если я в этот момент злюсь. Тем маленьким агрессивным бесенёнком, который сидит внутри меня, это всё воспринимается как посягательство на его суверенную свободу, и он тут же выдаёт очень бурную и не очень адекватную реакцию.

А вот это прикосновение парадоксальным образом вернуло мне трезвость мышления. Как будто через него и внимательный взгляд Инга Ро мне передалось спокойствие этого человека.

В немом изумлении я уставилась на собственную руку. Нет, не показалось, действительно держит; осторожно так, мягко, чуть ниже локтя, и ладонь у него сухая, горячая и сильная, с мозолями на костяшках пальцев. Как, например, у Вовки; руки умеющего драться мужчины. У отца, правда, не такие; они прохладные, с гладкой кожей, мягкие и изящные как у музыканта. Но у него не руки, у него протезы: правая целиком, а левая — до середины локтя.

Собственно, одна из главных причин, почему я так зверею при уничижительных высказываниях о самовлюблённых и бесполезных землянах. У подполковника Зуева половина организма искусственная, причём как раз после участия в стороннем конфликте, когда он в составе миссии поддержки защищал от вторжения квазиров Ланнею. Ближайшую соседку, между прочим, той самой Доры. Точно так же постоянно нывшую о плохих и коварных землянах, но при первых признаках опасности кинувшуюся к нам за помощью.

Я подняла озадаченный взгляд на капитана и… зависла. То есть напрочь, намертво: стояла, смотрела ему в глаза и не могла пошевелиться.

— Он дурак, — спокойно проговорил дориец. — Он своё получит. И извинится.

— Да вот ещё, перед какой-то… — начал возмущаться мой оппонент, но Инг, даже не глянув в его сторону, оборвал возмущение несколькими непонятными мне фразами, в которых даже укора не было. Всё то же бескрайнее и невозмутимое зелёное море спокойствия, не мигая глядящее мне в глаза.

— Он глуп, несдержан и в нём мало Чести, — повторил капитан. — Не трать на него свою ярость. Ешь, а то уже всё остыло, — заботливо резюмировал он, выпуская мою руку и спокойно садясь на своё место.

Чувствуя себя совершенно пришибленной, я опустилась на стул, уткнувшись взглядом в тарелку.

И что это было?!

Может, я, конечно, перечитала фантастики, и вообще параноик, но я готова поклясться: это был гипноз!

Больше ничем объяснить своё поведение я не могла. Я не возражала, не скандалила, не спорила, не требовала извинений прямо сейчас, кровью и в письменной форме. Он сказал — я сделала. Послушно села на место и сижу вот, ем холодную отбивную, которая категорически не хочет лезть в горло. Такого моего поведения кроме гипноза не могло объяснить больше ничто, даже какое-нибудь гипотетическое большое и светлое чувство к капитану. Я вообще никого и никогда так не слушалась, чтобы без оговорок, пререканий и возражений, даже родителей в детстве и командиров в лётной школе!

Не менее странными были не только мои действия, но и сказанные капитаном во всеуслышание слова. Сообщить дорийцу, что в нём мало Чести — здорово его унизить, назвать полным ничтожеством, не годным даже на удобрения. Получить такой отзыв от командира и прямого начальника, тем более — среди товарищей, это не просто унижение, это практически крах карьеры, «волчий билет»; эти ребята со своей Честью не шутят. И что, он всерьёз вот так послал собственного же бойца из-за того, что тот сказал мне пару гадостей? Может, мне послышалось?

Искоса оглядев остальных дорийцев за столом, я поняла: нет, не послышалось. Все сидели пришибленные и только тихонько шушукались на родном языке, не поднимая взглядов от тарелок.

Через несколько секунд капитан поднялся из-за стола, отнёс свой поднос в мойку и вышел. Я напряглась, ожидая мести товарищей пострадавшего за свою разговорчивость дорийца. Ударить бы меня вряд ли кто-то рискнул, но прошипеть пару гадостей — дело святое, я бы и сама не сдержалась. Однако, ничуть не бывало: все продолжали ужин в том же подавленном молчании, и на меня не смотрели.

В конце концов, я решила, что у меня самой достаточно проблем, чтобы решать их ещё и за всяческих нахалов, и выкинула инцидент из головы, вместо этого вплотную сосредоточившись на холодном ужине и капитане.

Ужин даже при такой температуре пошёл на ура, потому что последний раз я ела вчера вечером, завтракаю вообще редко, а пообедать не успела.

Инг Ро… мутно всё было с этим капитаном. Непонятно. А я очень не люблю чего-то настолько не понимать. И вопрос, почему он за меня вступился, в данную секунду волновал меня мало. Меня захватила мысль о гипнозе, которая чудовищно нервировала.

Это что же получается, помани меня этот хмырь пальчиком, и я родину продам? Нет, так дело не пойдёт, мне категорически не нравится эта мысль! Но, что обидно, сделать-то я ничего не могу, общаться с ним в любом случае придётся. Придётся попытаться отвыкнуть от привычки смотреть собеседнику в глаза, что представляется мне весьма затруднительным.

Увы, как ни старалась, ничего вспомнить о гипнотизёрах-дорийцах я не смогла. Были они, не было их, — я совершенно не знала. Но это не показатель, это вполне могла быть закрытая информация, и мне элементарно не хватало допуска.

В итоге, опять ничего не решив, я сунула посуду в очистительную систему и, на ходу вгрызаясь в яблоко, решительно двинулась в свою каюту с твёрдым намерением выспаться. В конце концов, если никакой полезной деятельности не ожидается, будем навёрстывать упущенное за годы учёбы.

Примерно в таком режиме потянулись дни. Спала я до упора, лениво поднималась, бродила по каюте, добывала в пищеблоке чёрный кофе, потихоньку в той же каюте под кофе и физическую разминку просыпалась. Сильнее всего в такие моменты мне не хватало музыки, приходилось восполнять собственным пением. Со слухом у меня не очень хорошо, зато голос громкий, а ещё я знала великое множество всяческих маршей и гимнов. В моей ситуации они подходили лучше всего: бодрили.

Как я себя ругала за то, что оставила дома болталку! Там и музыка была, и кое-какие примитивные игрушки, и книжку почитать можно было. Так нет ведь, летела на встречу с лучшим другом, не хотела, чтобы меня отвлекали! Точнее, не хотела, чтобы меня отвлекала бабушка; уж очень она мне в тот момент надоела своими нотациями.

Впрочем, счастье в моей жизни нашлось. Маленькое, но зато рядом. В небольшой комнате отдыха, куда пятнадцать человек экипажа поместились бы впритык, нашлись ЭГ-очки, эмуляторно-голографические то есть, которые виртуальную реальность изображают. Старенькие, простенькие, но зато с парой таких же древних, но довольно увлекательных игрушек. Так что жизнь моя свелась к «поспать, пожрать и погонять виртуальных монстров». Бесконечная бойня на сто-с-хреном уровней помогала отвлечься и убить время, за что я возлюбила её с новой силой. Как давно я вот так не бездельничала!

Очередное утро началось банально. Я добыла себе кофе и принялась за незатейливую физкультуру. Для веселья развернуться было негде, поэтому я ограничивалась необходимым минимумом. Сотня выпрыгиваний из положения сидя, сотня отжиманий (по пятьдесят на каждой руке) и растяжка. То, без чего «космический» норматив не сдашь, а я всё-таки надеялась добраться до штурманского кресла во взрослой, самостоятельной жизни, а не на тренировках в околоземном пространстве.

Так вот, когда я заканчивала силовую часть, в дверь постучали.

— Войдите, открыто, — крикнула я, продолжая бурчать себе под нос «сорок три, сорок четыре… Эй, ну, давай, ленивая кляча!».

Отжималась я, как обычно ржёт Семён, «по-крутому»: ноги на койку, руку за голову, и пошла качать грудью до пола. Заодно спинка тянется.

На моё разрешение войти дверь с шелестом открылась, с шелестом же закрылась, и воцарилась тишина. Прерываться я не стала, доделала оставшиеся пять «сгибаний-разгибаний» и, легко спрыгнув ногами на пол, выпрямилась, разглядывая визитёра.

На пороге стоял капитан. Чувствуется, вот как вошёл, так и стоял, и смотрел на меня с каким-то непередаваемым выражением в глазах.

«Ох, ну, давай, говори свою речь про приличия», — раздражённо подумала я, сообразив, что его шокировало. Разминалась я в нижнем белье, чтобы не тереть одежду. Учитывая, что оно у меня плотное, спортивное, никаких тебе рюшечек-кружавчиков, — короткие эластичные шортики и такой же вполне закрытый лиф, почти никаких отличий от нормальной тренировочной одежды, — я ничего зазорного в подобном не видела.

— Ты по делу, или в гости? — привлекла я внимание глядящего куда-то сквозь моё плечо мужчины.

— По делу, — отмер он, фокусируя взгляд на моём лице. Я же на всякий случай наоборот, опомнившись, упёрлась взглядом в подбородок. — Что ты делаешь?

— Зарядку, — вздохнула я, удержавшись от ехидных замечаний. Чем меньше я буду с ним разговаривать, тем скорее перейду к растяжке и душу. — По какому делу?

— Через полчаса мы выходим из гипера, по плану дозаправка. Можно купить что-то из необходимого. Тебе нужна одежда?

— Не знаю, — я озадаченно пожала плечами. — А куда мы летим? Меня, в частности, интересуют погодные условия. Если корабль или какая-нибудь космическая станция, то можно ограничиться запасными штанами, футболкой да комплектом белья. Если будут прогулки на свежем воздухе, — в смысле, если мы летим на планету, — надо от климата отталкиваться. Например, если там холодно, можно было бы куртку какую-нибудь. А так вроде бы всё.

— Варвара, ты странно себя ведёшь, — нахмурившись, вдруг заявил он. — Ты… не похожа на остальных земных женщин.

— Знаю, мне говорили, — хмыкнула я. — А ты много земных женщин видел что ли?

— Случалось, — уклончиво ответил он.

— Значит, мало. Ладно, я тебя поняла, спасибо за предупреждение. Меня на выпас пустят, или надо кому-то выдать список необходимого? — уточнила я.

— Тебя проводят, — кивнул он и вышел.

Какие мы привередливые, подумать только! Ладно, была бы фигура плохая, ещё понимаю, морду крючить. А так — всё же на месте, всё подтянутое, стройное, спортивное: грудь, попа, ножки изящные.

Или, может, у них, как у древних варварских народов, «хорошей женщины должно быть много», и я со своими формами на роковую красотку не тяну?

Ай, да ну и чёрт с ними. Чем хочу, тем у себя в каюте и занимаюсь. Вон, даже про приличия не заговорил; привыкает, что ли?

Закончив с растяжкой, я направилась в душ, где заодно промыла бельё. Высохло оно быстро, даже быстрее моих волос; почему я его и эксплуатировала в качестве тренировочной одежды. Поскольку никаких средств для укладки волос у меня при себе не было (хорошо ещё, в душевой нашлась расчёска!), с момента первого мытья я щеголяла с распущенными волосами. В таком виде я очень быстро начинаю напоминать не то маленькую ведьму из сказки, не то взъерошенного попугая, но беспокоило это меня мало.

А по окончании сборов меня ждал сюрприз. Сопровождать меня за покупками вызвался лично капитан в сопровождении первого помощника — того самого, единственного голубоглазого, которого звали Арат Шариит. За время пути чужие лица примелькались, и я начала различать их уже не только по цвету глаз, и даже начала удивляться, как раньше могла путать. Кроме того, я всех знала по именам и знала, кто какую роль выполняет в команде. Например, тот мужик, с которым я поругалась в первый же день своего пребывания на корабле, оказался помощником штурмана на испытательном сроке. И, судя по всему, срок этот он уже заранее не выдержал. Хотя, к моему удивлению, он даже не пытался валить вину на меня; вот это я понимаю, слово капитана — закон. Меня терзало любопытство, чем же Инг Ро аргументировал свой комментарий, но расспрашивать я поостереглась. В конце концов, это не моё дело.

Вот так, в сопровождении двух здоровенных лбов, о чём-то тихонько переговаривающихся на родном наречии, я и сошла на первую в моей жизни космическую станцию в удалённых секторах.

И едва удержалась от недовольной гримасы. Выглядело всё довольно убого: обшарпанная, с износившимся оборудованием, забитая всяческими подозрительными элементами. Что-то подсказывало, станция была нелегальной; легально её бы давно уже прикрыли за несоответствие всем возможным нормам.

Впрочем, что это я? Закрыли, если бы она располагалась на территории Земной Федерации, а насчёт ближайших соседей уже не факт. А я очень сомневалась, что мои похитители совершат такую глупость и продолжат маячить перед носом у моих соотечественников.

На моё счастье магазин одежды для гуманоидов на станции нашёлся. Вернее, торговал он не столько одеждой, а сколько всякой всячиной, но кое-что найти удалось. Во всяком случае, две пары белья, простая чёрная футболка (даже в размер, и даже с любимым вырезом!) и совершенно чудесные штаны болотного цвета в стиле «милитари» я откопала. Ботинки у меня были удобные, на все случаи жизни, а больше мне ничего и не надо. Опомнившись, уже по дороге к кассе свернула к полке со всякой хозяйственной мелочёвкой, взяла себе там пучок резинок для волос, средство для укладки (на удивление, весьма приличное) и нормальную щётку. И с этим всем уже гордо прошествовала к кассе, возле которой меня ожидали сопровождающие.

При моём появлении они озадаченно переглянулись и уставились на меня с вопросом в глазах.

— Ты уверена, что больше ничего не надо?

Я на всякий случай задумалась. По одежде всё, по прочим средствам… да тоже всё. Большая удача, что я буквально накануне обновила стерилизационную прививку, и в ближайшие полгода типично женские трудности мне не грозят.

— Уверена, — кивнула я. — Ну, разве что про куртку мне так никто и не ответил.

Мужчины снова переглянулись, капитан пожал плечами.

— Бери.

Кивнув, я опять нырнула в глубину магазина, и через пару минут вынырнула с весьма пристойной курткой в охапке. Она явно предназначалась в пару моим штанам — тот же болотный цвет, куча удобных карманов. Да ещё и талию мою подчёркивала, и даже при необходимости могла превращаться с теми же штанами в комбинезон. По-моему, идеально.

— Кхм. Ты точно женщина? — уточнил Арат. Я хотела огрызнуться, что нет, я ещё девушка, но вместо этого спокойно ответила.

— Если есть сомнения — сделай полный генетический анализ, у вас вроде оборудование для этого есть.

— Господа не будут ничего брать для себя? — спросил человек из-за кассы, которого я поначалу не заметила. Человек был неприятный, скользкой наружности и неопределённого гражданства. Глядя на него, я всерьёз усомнилась в происхождении этих товаров. Ну да ладно, вроде всё новое, бельё в заводской упаковке, а всё остальное существенной роли не играет, даже если вещи краденые.

— Нет, — лаконично ответил Инг.

— Дама не желает взять бельё, которое больше понравится её спутникам? — тем же безраздлично-угодливым тоном продолжил допытываться он.

— Нет, — на этот раз поспешила ответить я. Потому что была не уверена, что суровые наёмники правильно поняли намёк торгаша. А, точнее, была уверена, что поняли они его неправильно, потому что в противном случае могли и пристукнуть.

Что я точно помню про дорийцев, так это строгую моногамность и неприятие любых пошлых намёков; патриархальное общество, что поделать. Об этом, кстати, тоже на лекциях предупреждали, что матом этих суровых парней надо посылать очень избирательно.

Капитан расплатился, и мы, покинув магазин, двинулись в строго обратном направлении, точно по тем же коридорам. Значит, вариант с личными делами на станции у кого-то из парочки отпадает. Им либо нечем больше заняться, либо правда боятся, как бы я чего не выкинула.

— Почему этот торговец интересовался нашим отношением к твоему белью? — полюбопытствовал Арат, когда мы вышли.

Нет, ну я с них умиляюсь! Такие большие мальчики, а такой наивняк.

— Я тебе скажу, если вы пообещаете никак ему не мстить, — решила я проявить гуманизм. Они пообещали, и я честно ответила. — Он решил, что я с вами обоими сплю. Да вы, в общем, сами виноваты: два наёмника покупают сомнительной девке одежду в сомнительной лавке на сомнительной станции. Кем он нас ещё мог посчитать, — я пожала плечами, едва сдерживаясь от улыбки при виде перекосившегося лица старпома. Капитан, странно, оставался спокойным.

— И тебя это не беспокоит? Что тебя обвинили в… — он запнулся, явно пытаясь подобрать в меру грубое слово, приличное для употребления в женском обществе.

— Нет, не беспокоит. Мне плевать, что он посчитал меня шлюхой, если ты об этом, — пожав плечами, проговорила я, опять с трудом сдерживаясь от хихиканья.

— То, что твоего… того тощего мальчика назвали хлюпиком, что является истиной, тебя взбесило. А то, что тебя обвинили в подобном — нет? — вмешался уже капитан.

— А меня никто не обвинял, — злорадно ответила я. — Что он там подумал, это его святое право. Он мне никто, он уже забыл о моём существовании. А за Валерку я и убить могу.

На этом тему закрыли, и на корабль мы вернулись в молчании, зато без приключений. А на корабле уже начались странности.

— Отдай вещи Арату, он отнесёт, — скомандовал капитан на выходе из стыковочного коридора. Я послушалась, но удивлённо посмотрела на мужчину. — Пойдём, — велел он.

И мы пошли. К моему удивлению, прошли в рубку, где мне указали на капитанское кресло и велели ждать здесь. Чего ждать, правда, не уточнялось.

Заправка, видимо, была закончена, потому что когда мы входили в рубку, корабль уже отстыковался от станции, и сейчас летел от неё прочь по явно заранее проложенному маршруту.

— Готово? — уточнил капитан почему-то на галаконе, а не на родном, на котором отдавал все прежние приказы.

— Да, капитан. Генерал Зуев на связи.

— Выводи, — велел капитан.

Сразу стала понятна причина моего присутствия. Вот только… генерал?!

На экране после этой команды появилась какая-то серая стена, перед которой предстало лицо и широченные плечи Дмитрия Ивановича Зуева. На фоне слышались какие-то смазанные голоса, которые быстро затихли.

— Генерал Зуев, я полагаю? — начал разговор Инг.

— С кем имею честь? — спокойно уточнил мужчина, находящийся за тысячи парсеков от нас. Хорошая вещь, эти современные средства связи.

В мою сторону отец даже не глянул. Всё понятно, сейчас не тот случай, чтобы демонстрировать родственные чувства; это и мне понятно. Правда, я-то от него взгляда оторвать не могла, и… мне было чертовски стыдно.

Он осунулся, выглядел бледным, лоб разрезала поперёк глубокая складка, морщины в уголках губ выделялись ярко, будто нарисованные. Правда, чтобы это заметить, нужно было очень хорошо его знать. Я — знала. Знала, что он, похоже, за эти дни почти не спал и в конец извёлся, пока я тут отсыпалась и в игрушки игралась. Воочию представляла мать — нервную, напряжённую, с глазами, из-за синяков вокруг них кажущимися запавшими. И почувствовала себя неблагодарной сволочью, даром что понимала: не в моих силах было что-то изменить.

— Капитан Инг Ро, — представился капитан.

— Зеркало Чести? — вопросительно вскинув бровь, уточнил отец.

— Да, — как будто нехотя признался тот. Зеркало Чести? Это что-то новенькое, такого я раньше не слышала. — Вам знакома эта женщина? — он указал на меня, возвращая разговор в нужное русло.

Отец наконец-то посмотрел на меня, и, нахмурившись, окинул взглядом, — цепким, пристальным, внимательным, — как будто пытался вспомнить. Но я-то знала, что он просто отметил отсутствие каких-либо пут, здоровый цвет лица, отсутствие в глазах страха. И ему стало легче дышать.

— Да, — всё с той же невозмутимой холодностью согласился он. — Что вы хотите?

— С вами сегодня свяжется Совет Старейшин. В разговоре с ними просто помните о том, что ваша дочь у нас, — ответил капитан. Разговор двух не людей, но роботов. И если о том, какие чувства терзают сейчас отца, я прекрасно догадывалась, хотя и не могла представить, как он выдерживает при этом спокойный безразличный тон, то истинные эмоции Инга оставались загадкой. Но, думаю, ему было гораздо легче. И мне очень хотелось его за это больно стукнуть.

— Это всё? — уточнил отец.

— Да, — кивнул капитан. — Варвара останется у нас Заложником Чести.

— Я могу с ней поговорить?

— У вас есть пара минут, пока мы не вошли в прыжок, — пожал плечами Инг Ро.

— Генерал, — я уважительно склонила голову и похвалила себя за то, что голос не дрожит и не выдаёт волнения. Можно было вообще ничего не говорить, всё равно основное было ясно по одним только взглядам. Да и знали мы друг друга достаточно хорошо, чтобы предсказать реакцию и слова. — Всё хорошо?

«Нет, ну, нормально?! Ты — целый генерал, а я узнаю последней! Как там мама? Держится?».

— Вполне. Твой контракт придержат, он подождёт твоего возвращения, — медленно кивнул он. — Всё в порядке?

«Ты на себя-то посмотри, прежде чем претензии предъявлять. И — да, я в курсе. А с мамой всё в порядке, насколько это может быть в сложившейся ситуации. Ты, главное, держись, мы тебя вытащим!»

— Я почётный пленник, — ответила я.

«Извини, па, ничего не могу передать, пристукнут же, сам знаешь. Так что справляйтесь без меня, а я пока отдохну».

— Валерий мне сообщил. Это был… недальновидный поступок, — вновь кивнул отец.

«Горжусь тобой. И хорошо, что ты понимаешь своё положение. Только сама ничего не испорти, ради Тёмной материи! Твой вирусолог в шоке, но живой, и тоже за тебя волнуется.»

— Я знаю. Ничего уже не изменится.

«Скучаю, очень хочу к вам. Вытаскивайте меня уже скорее! Люблю вас…»

— Веди себя достойно, — напутствовал меня он. — В любом случае.

«Держись, девочка. Мы все тебя любим. Я рядом. Помни, мы своих не бросаем».

Он что-то ещё хотел сказать, но связь прервалась: мы вышли в гипер.

— Инг, а ты точно уверен, что всё получится? — осторожно уточнил кто-то, выводя меня из состояния сосредоточенной задумчивости. Все мои душевные силы уходили на поддержание спокойного выражения лица, я даже щёки изнутри прикусила до боли. — Мне кажется, этот тип не очень-то беспокоится о своей дочери, может и не поддаться.

— Это Дело Чести. Не наше, — отмахнулся капитан. — Варвара, ты можешь идти.

Я машинально кивнула, отстегнулась от кресла и вышла. Это правильно, мне сейчас лучше побыть одной, а то на людях я или разревусь, или озверею. А в каюте есть душ, куда можно забиться часа на пол, и контрастом температур отрезвить мозги.

Было мне сейчас очень больно, грустно и обидно. Нет, не от гипотетического безразличия отца, — я слишком хорошо его знала, чтобы в подобное поверить, — больно и грустно было за родных. Особенно за маму, она у нас очень чувствительная.

Обидно было совсем немного, но уже за себя. Во-первых, от всей ситуации. У меня там контракт и церемония, а я тут сижу! И спешно деградирую от ничегонеделания. Надо срочно заменять игры чем-то полезным, а то погоны мои вместе с рекомендациями можно будет смыть в утилизатор.

А, во-вторых… Последний наёмник из глухой дыры знает, что Зуев — ни разу не подполковник в отставке, а вполне себе действующий генерал (выяснить бы хоть, по какой части), а я об этом узнаю случайно! И небось, если бы меня не спёрли, так бы и ходила в неведении, что я, оказывается, генеральская дочка. В моей жизни это знание, правда, ничего не изменит, но… это же круто!

Дальнейший наш путь продолжался буднично и безыдейно. Никаких тебе конфликтов, никакого мордобоя, никаких оскорблений с провокациями. Я разнообразила свой досуг помимо игр вдумчивым повторением всего, что требовала от меня моя профессия, и на том успокоилась.

Пару раз я забрела в один из ангаров, переоборудованный под тренажёрный зал, и понаблюдала за тренировкой нескольких мужчин из команды. Правда, хватило меня ненадолго; поучаствовать меня никто не приглашал, а любоваться было не так уж интересно. Они, конечно, были очень хороши, и того же Вовку, скажем, некоторые вполне могли свернуть в бараний рог. Вот только Ванечка, младший из трёх моих братьев, раскидал бы их во сне, с похмелья и отнюдь не по одному. Чемпион сектора потому что, и серебряный призёр последних галактических соревнований по боям без правил среди гуманоидов.

Аборигены всю дорогу вели себя со мной странно. Были подчёркнуто вежливы, старательно не смотрели на меня и вообще тщательно избегали. Не то я их так достала, не то это нормальное отношение к почётным пленникам (всех тонкостей этого звания я не знала), не то они просто считали, что я обречена, и боялись это от меня подхватить. При необходимости что-то выяснить приходилось обращаться к капитану, он единственный держался ровно и спокойно.

Поэтому когда в один прекрасный день в мою каюту опять постучали (оповещение о посетителях у них тут такое, а так полная звукоизоляция), я точно знала, кто ждёт за дверью. Поэтому скомандовало только (голосовое управление я настроила почти сразу):

— Открыть дверь, — и через стойку на руках вышла из мостика. Любит ко мне капитан во время разминки заявляться.

Выпрямившись уже на ногах, я растерянно оглядела снова зависшего капитана, неотрывно глядящего куда-то в недоступные простым смертным дали.

— Кхм. Инг? — позвала я. Реакции — ноль. Да что это с ним?

Я подошла поближе, помахала рукой перед лицом, — опять ничего. Может, он не человек, а андроид, и у него программа зависла?

— Инг, приём! — вновь позвала я, осторожно потрепав мужчину по руке. Логичней было, конечно, по щеке похлопать, но я не рискнула: мало ли, как он это воспримет, а за руки он меня сам трогал, так что ничего страшного в этом нет.

Мужчина заметно вздрогнул, очнувшись, опустил взгляд на меня и… меня, что называется, накрыло. Так, что дух захватило.

Это у меня с практикой всё плохо, а теорию каждый любознательный ребёнок выясняет уже годам к десяти максимум. Поэтому сомневаться, симптомами чего является прерывающееся дыхание, ощущение клубящегося в животе тепла и, — ой, мамочки! — влажного жара между ног не приходилось. Скорее, стоило задуматься, с какой радости мой организм так внезапно взбеленился, но сделать это мне не дали. Через какое-то мгновение меня уже жадно вдохновенно целовали, и было совсем не до мыслей. Сложновато задумываться о чём-то постороннем, когда сильная мужская ладонь, забравшись под бельё, очень неприлично, но крайне волнующе сжимает твою попку, притискивая бёдра к бёдрам этого самого мужчины, и через плотную ткань его брюк весьма отчётливо ощущается, насколько тебя рады видеть и осязать.

И это я уже не говорю о том, что верхняя часть моей одежды оказалась в какой-то момент задрана по подмышки, и на груди вовсю хозяйничала вторая рука капитана. А сам поцелуй… ух! В глазах темно, в ушах стучит, во всём теле ватная слабость, и бросает одновременно в жар и холод.

А вот когда я нашарила вход под футболку мужчины, и с удовольствием запустила туда обе руки, кайф мне попытались обломать: капитан вдруг начал выдираться.

— Варвара, подожди. Не надо, ты сама пожалеешь, — забормотал он, выуживая мои ладони из-под собственной одежды. Это было тем более странно, что действовал он одной рукой, а вторая продолжала меня сжимать пониже спины. Потом до него, видимо, дошло, что что-то он делает не так, и эта самая вторая рука нехотя перебралась на плечо, сжав его почти до боли. — Варвара! — почти простонал он, когда мои ноготки пощекотали его живот, а пальцы уцепились за ремень брюк. Пару секунд, пока упрямая я воевала с пряжкой, он стоял как истукан, явно собираясь с силами, потом рывком отстранился, сдёрнул с кровати одеяло и завернул в него меня, обхватив руками сверху. — Варвара, это не твои эмоции. Пожалуйста, постарайся справиться!

— А чьи? — машинально уточнила я, весьма шокированная подобным завершением поцелуя. Улетевшая по своим делам кукушка внезапно вернулась и, оглядевшись по сторонам, прифигела. И если мозг очухался быстро, то тело категорически не желало успокаиваться обратно: ему было хорошо и хотелось продолжения.

— Мои, — выдохнул капитан, усадил меня на койку и, отойдя к двери, сообщил. — Через полтора часа мы прибудем на место, — и позорно сбежал, оставляя меня в одиночестве. Ладно, не сбежал, совершил продуманное тактическое отступление.

М-да. М-да-а! Хм? М-да…

Первые пару минут более связные мысли в моей голове формироваться отказывались. Категорически. Сплошной шок и междометия.

Когда гормональная буря немного поутихла, я даже смогла от души выругаться. Подумала, и снова выругалась, но уже вслух.

Его эмоции, значит. То есть, этот мужик через взгляд (или всё-таки через прикосновение? Или и то, и другое?) может… что? Передавать свои чувства? Вот же… бред!

С другой стороны, и ведь не поспоришь. Инг, конечно, мужик видный и симпатичный, хотя и занудноватый немного (они тут все такие), но за без малого три недели на корабле я к нему похожих эмоций (даже близко похожих!) не испытывала. То есть, моими чувствами вот это всё быть не могло. Гормоны, ша! Не могло, сто процентов.

Гадом буду, гипноз в первый день на корабле был той же природы, и было это именно его спокойствие!

Но это всё лирика. Гораздо интересней решить, что со всем этим делать и как на это реагировать.

С одной стороны, ничего хорошего во всей ситуации нет. Во-первых, не очень-то приятно, когда тебе навязывают какие-то чувства, тем более — настолько сильные. Тем более, что работает это всё, похоже, только в личном присутствии, а потом наступает отходняк, раскаяние и обида. Во-вторых, сам факт наличия у капитана ко мне вот таких эмоций напрягает. Сейчас он, конечно, показал себя благородным и честным, но сколько это ещё продлится? Ладно, будем надеяться, там, куда мы летим, он сможет найти себе красотку, которая его утешит.

А, с другой стороны… это было до чёртиков приятно. Глупо, но очень приятно, и я не думаю, что нашлась бы какая-нибудь представительница прекрасного пола, не испытывавшая бы на моём месте определённого самодовольного удовлетворения. Когда от твоего вида и присутствия у серьёзного опытного мужчины так срывает крышу, это хочешь не хочешь, а льстит. Нет, я понимаю, все мы взрослые люди, он наверняка давно без женщины — космос, служба, всё такое, — и моя заслуга здесь только в наличии хорошей фигуры (а, может, и это его уже мало заботило; кто их, мужиков, разберёт!), но всё равно приятно. Теперь хоть понятно, почему он меня прикрыться просил.

Ох, ёперный театр!

Варька, ты не варвар, ты дура! Полная и окончательная! Ты же не дома!

Их тут пятнадцать человек мужиков, а я в таком фривольном виде бегаю, в джинсах с дырами и при декольте. Может, они потому от меня и шарахаются, что хочется, а нельзя?! А если у них женщины по определению одеваются гораздо скромнее, то реакция более чем нормальная. Может, меня тот продавец со станции потому и заподозрил в нехорошем?!

У-у-у! Ы-ы-ы!

Подорвавшись с кровати, я кинулась в душ. Мне было стыдно, и с этим надо было что-то делать. Холодная вода, надо надеяться, мозги немного остудит.

После душа менее стыдно мне не стало, но зато созрело хоть какое-то решение. Выбравшись оттуда, я аккуратно собрала волосы в две косички — причёска «пай-девочка», — натянула купленные на станции свободные штаны, футболку, куртку и критически воззрилась на своё отражение.

Ну… если куртку не расстёгивать, всё вполне пристойно. Конечно, и так видно, что я — конфетка (я всегда отличалась скромностью, я знаю), но по крайней мере сейчас я в фантике. Остаётся надеяться, нам всем это поможет.

Хотя вот в капитане я уже сомневаюсь. Если я права, и у остального экипажа на меня была обыкновенная чисто рефлекторная реакция (ну, как выделение слюны при виде чего-то вкусненького) исключительно из-за внешнего вида, никто меня и пальцем не трогал, и есть хороший шанс, что в приличном виде эта реакция пропадёт, то с ним всё сложнее.

Перед командой я щеголяла всё-таки по большей части прикрытая, а он меня второй раз застал в одном белье, успел хорошенько ощупать и «попробовать», так что он-то прекрасно знает, что там под курткой, и это ему очень понравилось.

К тому же, насчёт остальных это домыслы, и там наверняка всё не настолько страшно, это я просто с перепугу себе всякого понапридумывала. Вот поставить меня на их место, как бы я реагировала?

С фантазией у меня всегда было неплохо, и я легко представила, что сижу я вся такая серьёзная в чисто женском коллективе, и тут вдруг появляется этакий эффектный мускулистый красавчик, разгуливающий с голым торсом. Пожалуй, бросаться бы я на него, конечно, не стала, но внимание моё он бы здорово отвлекал, а в какой-то момент своим присутствием начал бы раздражать.

Эта мысль меня несколько успокоила, хотя и насторожил тот факт, что у вымышленного персонажа присутствовали вполне узнаваемые черты капитана.

Так вот, о капитане. Если остальных я могла просто отвлекать и нервировать, то с ним всё было совершенно однозначно. Его я не просто отвлекала, его…

Чёрт, мужику можно только посочувствовать. И восхититься его выдержкой; я бы точно на его месте не сдержалась! Ну да я в принципе несдержанная, а у него, может, не настолько концентрированные эмоции.

Вот кого я сейчас-то пытаюсь обмануть? Были бы не концентрированные, не полез бы он ко мне целоваться. И в другие места тоже не полез бы. За грудь бы не хватал, например; а жаль…

Чёрт, у меня галлюцинации, или я и без воздействия Инга начинаю отвечать ему взаимностью?

Рассердиться на капитана за вмешательство в мои чувства никак не получалось. Наверное, потому, что он сумел вовремя остановиться.

Не то чтобы я так уж тряслась над своей девичьей честью, и не лишилась я её до сих пор исключительно по причине недостатка свободного времени на всяческие романы, чем действительно из твёрдых убеждений. Но я бы предпочла, как любая нормальная девушка, первый раз всё-таки с любимым человеком. Чёрный гоблин с ним, что первая любовь обычно недолговечна и ничем хорошим не заканчивается; но это, наверное, вопросы воспитания.

Хотя вот сейчас я здорово сомневалась, что даже в противном случае я бы на него сильно обиделась. Во-первых, потому что понимала: сама отчасти виновата в такой реакции мужчины, нечего было полуголой попой перед ним вертеть. Во-вторых… да у меня сейчас при воспоминании об этом поцелуе без всякого Инга гормоны шалить начинают! Может, я просто в девках засиделась, а? А тут организм резко проснулся, и капитан просто подвернулся под руку?

Тьфу!

Нашла о чём думать, а? Там за меня родители волнуются, меня легко могут в ближайшем будущем прибить, а я думаю о том, что у меня губы горят и пальцы до сих пор ощущают горячую гладкую кожу мужчины!

Нет, Варвара, ты — дура, — снова решила я и, покидав свои пожитки в сумку, пошла убивать время и воображаемых монстров.

Инг

Определённые тревожные предчувствия у меня были с самого начала этого дела. Наверное, если бы они были более оформленными, конкретными и неприятными, я бы даже высказал их Совету, и ко мне бы даже прислушались. Всё-таки, Зеркала Чести ошибаются очень редко, и старейшины об этом знают.

Но предчувствия были именно тревожными, а не жуткими, и я предпочёл промолчать. В конце концов, сложно ожидать, что всё пройдёт идеально, когда имеешь дело с такими людьми. Генерал Зуев, начальник контрразведки Земной Федерации, был человеком сложным, непредсказуемым и очень опасным; иметь такого среди врагов я бы не пожелал никому.

Изучив всю информацию, которую удалось на него собрать, я всё-таки пришёл к выводу, что Совет прав, и выбрал он единственно возможный рычаг давления на землянина. В случае успешного завершения всей операции, он бы даже, наверное, не стал мстить. В конце концов, от него никто не собирался требовать шагов, вредящих лично ему или его обожаемой Земле. Просто нужен был… гарант лояльности. Если всё пройдёт гладко, и дочка Зуева со всеми почестями живой и здоровой вернётся домой, он по всем прогнозам (и моему чутью) должен был оставить это дело в прошлом. Запомнить, при случае вытащить на поверхность, но — мстить равнозначно и лично, без привлечения сторонних людей.

Вот если дочка эта погибнет, тогда реакцию её отца не брался предсказать никто, но что она нам не понравится — соглашались все. Опасно, очень опасно злить земную контрразведку!

Собственно, потому за ней и отправили меня, что девочку надо было доставить живой, здоровой, желательно — спокойной и довольной жизнью.

Что касается самой будущей Заложницы Чести, особых проблем с ней я не предвидел. Судя по всем характеристикам, которые на неё собрали, девочка была неглупая, хотя и избалованная до крайности. Первое было ясно из её отметок, второе — из количества жалоб на поведение. Впрочем, ни то, ни другое совершенно не удивляло: у Зуева все дети не страдали недостатком ума, а единственная поздняя дочка в семье, где есть трое старших сыновей, причём все мужчины в семье — военные, просто не может не быть баловницей и отрадой всей семьи. Так что я морально готовился к истерикам, мелким диверсиям и всяческим неприятностям.

Всё пошло не так с самого начала. Во-первых, Варвара Зуева оказалась не похожа на свою голографию: вместо очаровательного балованного ангелочка (голубые глаза, светлая коса до пояса) передо мной оказалась… цхангки[2] в брачный период, да ещё почему-то в рваной одежде. Правда, черты лица были те же, но рассмотрел я их не сразу.

Во-вторых, эта девочка повела себя совсем не так, как можно было от неё ожидать. Для меня, да и для остальных ребят, оказалось настоящим шоком, что она не просто не запаниковала, не попыталась спрятаться за своего спутника, а поступила… в соответствии с Законом Чести, как должен был поступить на её месте взрослый мужчина. Она с недвусмысленно загородила собой щуплого юношу, сидевшего рядом с ней на скамейке, явно готовая его защищать, и того это — к нашему общему удивлению, — совершенно не смутило. Более того, ради его спасения она воспользовалась Правом Чести! О существовании которого за пределами Доры вообще очень мало кто знал, и к которому в подобной ситуации прибег бы даже не каждый дориец.

Более того, по её виду, действиям и поведению было совершенно ясно, что она полностью отдаёт себе отчёт в том, что делает, прекрасно осознаёт все последствия и риски подобного решения, а не просто повторяет когда-то где-то подслушанную или вычитанную фразу.

Я с удивлением понял, что предусмотренные меры безопасности потеряли всякую актуальность, зато… появились некоторые другие проблемы. В частности, внешний вид девчонки и её категорический отказ переодеваться. Я заранее сочувствовал своей команде: почти полгода в космосе, вдали от жён, а тут постоянно мозолит глаза весьма условно одетая молодая да аппетитная землянка. Но пару недель они точно потерпят, а там мы уже прилетим, и они смогут отдохнуть.

Потом была сцена в пищеблоке. Правда, тогда я ещё не знал, к каким последствиям всё это приведёт, а то бы собственноручно убил Джинкара за его выкрутасы. А так просто понял, что с этим человеком мне не по пути.

Не потому, что он издевался над более слабым противником, не ожидая от него протеста; хотя это тоже было недостойно, и Чести в этом поведении не было. А потому, что бездумно повторял чужие слова, в которых не было правды, и серьёзно недооценивал противника. Очень серьёзно.

Я не слишком люблю землян; на мой взгляд они слишком распущенные (один наряд дочки Зуева чего стоит), часто слишком самоуверенные, да и имперские замашки у них порой присутствуют, и происхождением своим некоторые кичатся. Но… называть их трусами? Слабаками? Собирательно, всех? Называть слабаком и трусом генерала Зуева, которого всерьёз опасались старейшины? Да ещё вот так, в присутствии его дочери, уже доказавшей, что она может быть кем угодно, но никак не трусихой: трус никогда не вступится за того, кто рядом, а будет спасать свою жизнь.

Это было очень глупо. Я в любом случае одёрнул бы его; может быть, не так грубо, и уж точно не оставил бы его по окончании испытательного срока. Но опять вмешалась Вравара.

Её вспышка не оказалась неожиданной. Я был совершенно уверен, что в ней кипит обида, и она просто не отдаёт себе отчёта в том, что говорит, да и про Поединок не воспринял всерьёз. Сложно, очень сложно ожидать, что девочка-землянка согласится умереть ради Чести, да ещё вот так, вызвав опытного бойца на Поединок. Вмешаться я имел полное право: в словах Джинкара не было Чести, как не было Чести в убийстве в Поединке заведомо более слабого, к тому же — когда этот слабый на этот самый Поединок спровоцирован.

К чему я был не готов, так это к подлинным эмоциям девочки. Не обида, нет; ярость. Взрослая, взвешенная, справедливая ярость, которой на подобные замечания в свой адрес мог и должен был отреагировать любой из воинов в этой комнате. Причём эта эмоция была настолько чистой и сильной, что справиться с ней оказалось невероятно сложно. Она почти передалась мне, пробежала живым пламенем по венам, застучала в висках.

О том, к чему всё это привело, я узнал только на следующий день. Оказалось, моё восприятие самопроизвольно настроилось на девочку с радужными волосами. Такое иногда бывает с Зеркалами, ближайшим аналогом которых в реалиях землян являются эмпаты: чужие яркие и сильные эмоции привлекают нас, как пламя привлекает насекомых. Это было обычно, привычно, нормально, если бы не одно «но». Всё происходило в ограниченном пространстве маленького корабля, где не было ничего, способного заглушить эти ощущения.

Эмоции… они в этом аспекте подобны голосам. На фоне десятка знакомых тихих мужских голосов звонкий и чистый непривычный голос землянки выделялся, привлекал внимание, заставлял прислушиваться. Если бы голосов было существенно больше, если бы был кто-то, хоть немного похожий; хотя бы даже пара любых женщин, было бы куда проще.

А так я чувствовал, что тону. Вязну, запутываюсь, не могу сосредоточиться больше ни на чём, постоянно прислушиваюсь. Я ощущал каждый её сон, каждую перемену настроения, и это было мучительно. Вот только помочь мне не мог никто — ни она, ни команда. Я считал секунды до прибытия домой, а они тянулись издевательски медленно.

Потом стало ещё хуже. Я зашёл к ней в каюту, не подозревая подвоха: эмоциональный фон в этот момент был светлый и лёгкий, и я никак не мог ожидать того, что увидел внутри. Радуга волос свободно стекала по её плечу на пол, а сама Варвара легко и уверенно отжималась, что-то бормоча себе под нос. Но проблема была не в этом. Проблема была в том, что она была почти обнажена, и я видел, как под тонкой блестящей от пота кожей красиво перекатываются при каждом движении мышцы. Потом она невозмутимо выпрямилась и встала передо мной, совершенно не стесняясь и, более того, не понимая, как она выглядит в моих глазах. А выглядела она… восхитительно. Такая невероятно возбуждающая — и делающая это мимоходом, с наивностью ребёнка, совершенно не осознавая, что именно она со мной делает. В ней была та самая изначальная, безудержно-живая и сильная красота, которую дорийцы ищут в своих женщинах.

Девятнадцать лет. Ещё совсем девочка, только-только вступившая в пору взрослости, я и называл её до сих пор про себя «девочкой». Бесчестье мне и моему роду! Знал бы я, как эта девочка хороша, и как она на меня подействует, на световой год бы к ней не приблизился! Да, я давно не был с женщиной, но это совсем ничего не объясняло. Никогда прежде я ничего подобного не чувствовал, а здесь… словно сама жизнь испытывала меня на прочность.

Вот с того-то момента я и узнал, как выглядит Преисподняя. Мало мне было эмоций и образов, преследовавших наяву, но и сон не нёс отдохновения: каждый раз я видел там её. Это было наваждение, навязчивая идея, болезнь, — что угодно, но не нормальная реакция. Замкнутое пространство собственного корабля стало для меня самой надёжной ловушкой, и сбежать отсюда было некуда, меня ждали две недели сплошного кошмара.

Никакие доводы разума не действовали. Я прекрасно понимал, что между нами в любом случае лежит бездна, и даже встреться мы при других обстоятельствах, я не имел права думать о ней в подобном ключе. Что уж говорить о нынешней ситуации?

Заложник Чести, да ещё почётный пленник — это категории возвышенные, непогрешимые как сама Честь, её высшее воплощение на просторах Вселенной. Мы должны были относиться к ней с пиететом и преклонением. Люди слабы; команда состояла из мужчин, и все смотрели на неё как на обыкновенную юную девушку, но тщательно боролись со своими стереотипами, и предпочитали держаться от неё на почтительном расстоянии.

Я же не просто не воспринимал её как Заложника Чести, я желал её как обычную женщину. Впрочем, нет, не обычную; я никогда прежде не думал, что вожделение может быть настолько сильным, навязчивым и приносящим столько муки. Презирал себя за это, почти ненавидел, но ничего не мог поделать.

Когда мы приближались к точке выхода из последнего прыжка, я заставлял себя думать только о нём. Там, на Доре, я смогу растворить удивительно ярко отпечатавшийся в сознании образ в потоках эмоций миллионов других людей, а физическое напряжение можно снять визитом к Дарящим. Попробовать снять: я не был уверен, что они помогут. Во всяком случае, зазорное для нормального мужчины, но иногда единственно доступное самоудовлетворение не то что не помогало, а делало только хуже. Потому что в такие моменты я тоже думал о ней, разрядка давала лишь кратковременное облегчение, а после этого прежние ощущения возвращались с новой силой и даже как будто на градус сильнее.

Окончательно дезориентированный в реальности, я повторно провалился в прежнюю яму. Зачем, во имя Чести, я вошёл в её каюту?!

Наверное, я бы справился. И ничего непоправимого бы не произошло, но… девочка совершенно не имела представления, с кем имеет дело. И очень некстати дотронулась до меня, в самый неподходящий момент. А потом я машинально поймал её взгляд, и мои собственные эмоции хлынули наружу, сметая хрупкие преграды Воли.

Она даже не попыталась бороться. Окунулась в мои чувства доверчиво, сразу и полностью, как в свои собственные удивительно яркие эмоции, и эта дурная бесконечность лишила меня последних сил к сопротивлению.

То, что я сумел остановиться, было не моей заслугой. Просто очень своевременно и очень назойливо зазвучал сигнал вызова, ведущий обратный отсчёт до момента выхода из гипера, и я сумел сбежать, боясь посмотреть ей в глаза.

Если раньше я думал, что хуже уже быть не может, то теперь… Жизнь решила открыть мне новую ступень мучения.

Варвара не сердилась. Не обижалась, не испытывала ко мне презрения и ненависти; может, просто не поняла, что именно произошло, или пропустила мои слова мимо ушей. Но я ощущал только её любопытство, удивление, смущение и удовольствие. И проклинал миг своего рождения.

Надежда у меня была одна: Совет наверняка посчитает моё состояние и отношение к Заложнице достаточным аргументом, чтобы передать её под опеку другому, более достойному. Потому что иначе сохранить Честь я мог только в смерти.

К высадке я тщательно готовился. Долго стоял под ледяной водой, понимая, что эффект будет очень кратковременным; но человеку свойственно надеяться на лучшее. Дальше я особенно благодарил того, кто создал эти ритуальные одежды, в которых надлежало явиться перед Советом Старейшин, и которые были способны скрыть все физические проявления моего состояния. Из дальнего ящика извлёк плотные перчатки, которые не надевал уже много лет. В процессе церемонии я должен был подавать Заложнице руку, и если бы этой руке было обязательно быть свободной от одежды, мне проще было прямо сейчас Ладонью Чести вспороть себе горло.

Арат, который должен был сопровождать меня к старейшинам, перчатки заметил и насторожился.

— Что это значит? — вполголоса поинтересовался он, пока мы в ожидании последних членов команды и Заложницы Чести стояли в тамбуре перед шлюзом.

— Потом расскажу, — поморщился я. Добавив мысленно «если доживу».

Варвара к облегчению всей команды оделась скромнее, чем ходила обычно. Судя по эмоциональному фону, она наконец-то сообразила, что доставляла им своим видом неудобства. Мне же… мне уже было без разницы, что на ней было надето. Я видел её перед собой почти обнажённой, с припухшими от поцелуя губами, с затуманенным взглядом. Даже тогда, когда вообще не смотрел в её сторону.

Можно с гордостью заявить, что держался я отлично. Даже Арат, знавший меня многие годы и по перчаткам заподозривший неладное, заметно успокоился.

Авиетку подали прямо к трапу, на космодром, в сопровождении почётного эскорта из десятка аэробайков. Любопытство и волнение, к счастью, полностью захватили мою подопечную, и я мог вздохнуть хоть немного спокойней. Но всё равно дорога до Дворца Совета мне не запомнилась, как и последующий путь до Свода Чести.

Я делал всё машинально. Ритуал этот я проходил уже не первый раз, он глубоко въелся в подкорку, и совершенно не требовал участия разума. Я говорил положенные слова, совершал положенные действия и был сосредоточен на собственных ощущениях.

На моё счастье, это место всегда навевало на меня спокойствие и умиротворение, и сейчас это было весьма кстати.

Варвара шла рядом, с любопытством озираясь по сторонам, и старательно держалась ближе ко мне. Но за руку не хватала, и когда я первый раз подал ей ладонь, чтобы помочь спуститься по лестнице, посмотрела на меня с огромным удивлением. И за руку взялась крайне неуверенно, даже с некоторым раздражением.

Наконец, мы дошли до Свода Чести. Здесь моя спутница почувствовала себя очень неуютно; ей было немного страшно и очень тревожно, она нервно озиралась по сторонам, пока мы шли к центру зала.

— Стой, — тихо скомандовал я, вышел на два шага вперёд и преклонил колени.

Дальше всё тоже было привычно и знакомо. Заученные формы приветствия, формы представления, клятвы и обещания. Мне отвечал кто-то из малознакомых старейшин: я не опознал его по голосу. А потом я отступил от привычной церемонии.

— Я прошу заменить хранителя Заложника Чести, — заявил я.

— Причина, — прошелестело по залу на несколько голосов.

— Личная заинтересованность, — сквозь стиснутые зубы проговорил я. Признание в собственной несостоятельности — сложный шаг, но, повторюсь, другого выхода у меня не было. Либо так, либо…

— Совет обдумает твою просьбу, — проговорил тот же старейшина, который беседовал со мной всё это время.

— Просьба отклонена. Это твой Долг, — проговорил сильный густой голос, который я узнал бы из тысячи.

— Но я… — я вскинулся, шокированный таким заявлением. Уж от кого я это не ждал, так это от него.

— Я знаю. Что было, что есть, что будет, — размеренно проговорил он, не меняя интонации. — Я вижу дальше, чем ты. И это — твой Долг. Ты обязан пройти Путь Чести. Это неизбежно.

— Тогда я… прошу разрешения воспользоваться Ладонью Чести, — процедил я сквозь зубы.

— Твоя просьба отклонена, — опять спокойно возразил он.

— Я не справлюсь и потеряю Честь, — в лоб заявил я, и по залу прокатился лёгкий ропот. Такое признание от Зеркала могло расцениваться только как пророчество, и игнорировать его они не могли. Сознательно обрекая меня на этот шаг, они тоже поступали против Закона Чести.

— Это твой Долг, — непререкаемо, уже с раздражением проговорил тот же самый сильный голос. — Уходи. Совет не желает тебя слушать.

Старейший из живых Зеркал, мой наставник. Человек, которого я считал мудрейшим из живущих, и которому я верил. Верил до последнего. Как он мог спокойно обречь меня на подобный исход?

Но я нашёл в себе силы подняться, поклониться по всем правилам, выдавить формулу прощания и увлечь за собой Варвару.

— Что-то не так? — осторожно уточнила она, когда мы вышли из Свода в коридоры. Надо полагать, по интонациям почувствовала; разговаривали-то мы на дорийском.

— Это… личное, — повторил я уже на другом языке. — Для тебя это не имеет значения.

Да, я слукавил. Если я не сумею справиться со своими чересчур сильными эмоциями, для неё это тоже плохо закончится. Но такова участь Зеркал Чести: мы тоже имеем определённый срок годности.

Никто никогда не может предсказать, в ком и в какой момент проявится этот дар. Со мной это случилось поздно, мне было почти тридцать. Я был счастливо женат, — думал, что счастливо, — у меня была дочка. Сейчас она уже совсем большая, ей десять лет. Только она меня не узнает, встретив на улице, потому что очень давно не видела. Потом… Потом я узнал, что не нужен. Потом меня обвинили в посягательстве на мысли и чувства, в принуждении; да много в чём обвинили, и не всё из этого было ложью. Потом я стал Зеркалом Чести.

Но оставаться всегда им невозможно. И я понимал, что, похоже, вот это — конец. Учитывая, что смерть дара обычно означала смерть его носителя, я предполагал, чем закончится вся эта история. Но, странно, никаких предчувствий у меня не было. Это, конечно, был повод надеяться на чудо; но на какое, вот в чём вопрос?

Я догадывался, что со мной случилось. Довольно распространённый сбой; не я первый, не я последний. Меня… «заклинило» на конкретном человеке. Наверное, если бы это произошло не на корабле, всё было бы по-другому. А так — эмпатия простимулировала другие эмоции, эмоции породили желания, и желания эти замкнулись на том же самом человеке. И всё. Шансов «соскочить» у меня почти не осталось. Нет, они были, но… только что Совет в лице моего наставника сообщил, что устал от моего присутствия по эту сторону смерти. Потому что если не случится чуда, всё закончится плохо. И если я не убью себя сам, сохранив остатки Чести, — что мне, к слову, только что прямо запретили, — за меня это сделает Дмитрий Иванович Зуев. Он мне свою дочь не простит, и будет трижды прав. Я бы точно не простил.

Мысли мои были тяжёлыми и мрачными, но они всё равно на какой-то момент отвлекли меня от сути проблемы, шагающей рядом со мной.

— Ну, как всё прошло? — бодро поинтересовался Арат, встречавший нас в зале ожидания. Потом внимательно вгляделся в моё лицо и тихо, с нажимом, уточнил: — Инг, что происходит?

— Я просил заменить меня на месте хранителя Заложника Чести, — с тяжёлым вздохом ответил я на родном языке через голову идущей между нами Варвары. — Мне отказали.

— Но почему?! Почему просил и… почему отказали?!

— Меня заклинило на этой девочке, — с каким-то странным горьким удовлетворением произнёс я вслух свой собственный приговор. — Я почти никого больше не чувствую сейчас. Мне кажется, я буду её ощущать, даже если она окажется на своей Земле, а я останусь тут.

— Это единственная причина? — хмуро покосился на меня друг. Мы слишком давно знакомы и он слишком хорошо меня значит.

— Это первопричина. А проблема — для меня она почти с самого начала уже не Заложник Чести, а… женщина. Красивая и привлекательная.

Арат окинул задумчивым взглядом Варвару, медленно кивнул.

— Очень привлекательная? — хмыкнув, иронично уточнил он.

— Ты даже не представляешь, насколько, — со вздохом ответил я.

Варвара

Капитан стоял с совершенно невозмутимым видом, как будто ничего не случилось. С одной стороны, это было очень обидно: как же так, то буря эмоций, а то такая каменная физиономия. Но, с другой стороны, следовало включить всё-таки мозги и понять, что мужику тоже есладко от собственного состояния, и даже поблагодарить его за это самое спокойствие. Хотя перчатки на его руках я не отметить не могла; похоже, вывод оказался правильным, и он действительно передаёт чувства через прикосновения.

Одет он был странно. Весь в чёрном; какие-то свободные штаны, по виду перемотанные сверху лентами, рубашка с длинными рукавами и высоким воротником. Сверху всё это было прикрыто странной конструкцией — гибридом жилетки и набедренной повязки с завязками по бокам, — и широким поясом. Хотя, судя по остальному одеянию, перчатки вполне могли быть его частью.

Всем кагалом мы высыпались на космодром — совершенно обыкновенный к моему сожалению, — погрузились в какое-то транспортное средство под прозрачным колпаком и стартовали.

Лететь оказалось недалеко, но я всё равно с любопытством плющила нос о колпак и разглядывала проплывающую вокруг местность. Всё было довольно уютно и мило; никаких запредельных небоскрёбов, небольшие домики, много зелени. Отсюда посмотришь и почувствуешь себя совсем как дома.

Путь наш закончился у самого высокого здания в окрестностях, на небольшой площади. Здание это больше всего напоминало скалистый утёс или айсберг; остроконечное, резко выделяющееся на фоне окружающей его природы, выдающееся вперёд острым носом и сияющее в лучах по-солнечному жёлтой звезды.

Внутреннее убранство было под стать внешнему облику: та же подчёркнутая ледяная строгость, прямые линии, высоченные потолки. От входа мы попали в просторный зал, где было довольно людно, но при этом очень тихо. Здесь нас покинул старпом и уселся на какой-то диванчик. А мы не задержались, и через высокие величественные двустворчатые двери, открытые нараспашку, нырнули в широкий коридор.

Тот, кто всё это строил, страдал гигантоманией и был склонен к минимализму. Уйма свободного пространства, много света… и, пожалуй, всё. Совсем никаких украшений, даже простенькой резьбы, только холодный безразличный полированный камень. И — никого. Зачем им столько места?

А потом мы подошли к лестнице. Даже не так, Лестнице. Широченная, с крутыми высокими ступеньками, она сбегала куда-то глубоко вниз и терялась в полумраке. Здесь Инг зачем-то протянул мне руку, — он думает, я по лестнице спуститься сама не смогу? — и уставился выжидательно. Я мысленно решила продолжать начатую линию поведения, то есть оставаться воспитанной и послушной девочкой, и уцепилась за предложенную ладонь.

Вниз мы не спускались — нисходили! Наверное, по такой Лестнице можно двигаться только так. Но как я не заснула по дороге, я и сама не поняла; может, потому капитан мне и помощь предлагал, что прецеденты были?

Спуск тянулся, тянулся, тянулся… но в конце концов всё-таки кончился. И стало мне в этот момент здорово не по себе.

Зал, в который мы пришли, по ощущениям был огромен. А как всё обстояло на самом деле, я не имела представления: вокруг царила тьма. По узкой световой дорожке мы двинулись сквозь этот мрак, и мне всю дорогу казалось, что вот-вот она схлопнется, и окажемся мы навсегда затерянными в этой темноте. Да и вообще казалось, что находимся мы в какой-то иной реальности. Жуткие ощущения. Даже несмотря на то, что я умом прекрасно понимала: добиться подобного эффекта не так уж сложно.

По лучу света мы вышли на небольшое белое же пятно.

— Стой, — тихо скомандовал мне Инг, сделал шаг вперёд, опустился на колени и заговорил с темнотой. Зрелище было сюрреалистическое; но ровно до того момента, когда темнота начала ему отвечать. После этого мне опять стало не по себе, потому что голоса звучали будто со всех сторон сразу.

Потом появилось ощущение, что не темнота с нами разговаривает, а где-то там, в ней, прячется огромная толпа очень недружелюбно настроенных жутких тварей, не слишком успешно маскирующихся под людей. Капитан сначала говорил спокойно и монотонно, потом начал раздражаться. Не знаю, что именно, но что-то явно шло не так; похоже, он со своими собеседниками в конец разругался. Учитывая, что в этот момент решалась моя судьба, на Инга я начала поглядывать с тревогой.

Правда, на месте нас убивать не стали, а на прямой вопрос он ответил довольно невразумительно. Не знаю уж, можно ли ему было верить, что результат их переговоров на мне не скажется, но очень хотелось.

Обратный путь прошёл быстрее, хотя Лестница в этом направлении раздражала ещё больше. Потому что вверх мы по ней тоже не шли, а восходили, медленно и торжественно, опять под ручку. После подъёма же стало веселее, хотя на свету и при появлении своего старпома капитан заметно помрачнел. И они опять невежливо заговорили на непонятном языке.

Как жалко, что лингводекодер мне по должности не полагался. Вот у Вовки есть, он хвастался; гениальная вещь! А в свободной продаже их нет, исключительно военная технология.

Куда и зачем мы летели, было непонятно, но я не стала уточнять: легче от этого знания мне точно не станет. Вроде как убивать не собирались, и то радость.

Насколько я помнила из скудных сведений о Доре, дальше меня полагалось хранить и беречь до окончательного вердикта. Причём беречь как памятник культуры докосмической эпохи: гибель Заложника Чести до окончания связанного с ним дела являлась страшнейшим позором, а в случае Дела Чести позор этот ложился на весь народ.

Знать бы ещё, чего они всё-таки хотели от отца? Надеюсь, ничего запредельного, потому что я совершенно не представляла, что станет с моим строгим и решительным папой, если ему вдруг придётся делать выбор между своим ребёнком и долгом. Представить, что он предаст Землю, я не могла. Но и представить, что он может вот так легко разменять меня в каких-то политических играх, не получалось. Не потому, что я не хотела в это верить; я просто слишком хорошо его знала. Скорее, он сможет сотворить невозможное и найти выход из любой западни, чем поступится принципами.

Может, меня просто аккуратно выкрадут?

Ага, с Доры. Размечталась одна такая. Не те ребята, у этих чёрта лысого что-нибудь выкрадешь!

Ко мне никто из мужчин не обращался, они о чём-то тихо и мрачно беседовали. Хотя, может, и не мрачно; просто по их постным лицам вечно кажется, что они обсуждают не какие-то личные дела, а похороны любимой бабушки. В итоге я за время пути окончательно заскучала: летели мы долго, часа два.

Пейзаж снаружи за это время практически не менялся: лес, редкие раскиданные в нём домики и небольшие их скопления. Пару раз по бокам в лёгкой дымке вырисовывались какие-то высотные конструкции; наверное, это были города, но мы к ним не приближались. В общем и целом было настолько похоже на Землю, что приходилось напоминать себе, где я нахожусь. Пожалуй, Дора из всех заселённых планет сейчас больше всего на неё похожа, а я об этом раньше даже не задумывалась.

В итоге мы всё-таки прилетели. Я даже почти не удивилась, когда мы стали заходить на посадку среди леса, а не в каком-то из крупных городов, и, выбравшись из транспортного средства, все втроём направились к небольшому одинокому домику, спрятанному под кронами старых деревьев.

— Пойдём, я покажу, что здесь есть, — обратился ко мне капитан и что-то сказал своему другу. Тот в ответ только вздохнул и махнул рукой.

Домик действительно оказался очень маленький, но довольно уютный. Небольшая совмещённая с кухней гостиная на первом этаже, просторная ванная комната. На втором… весь второй этаж под двускатной крышей занимала одна-единственная спальня. Правда, помимо кровати там было ещё много чего: многочисленные шкафчики, рабочий стол, пара кресел возле низкого столика.

Самое главное, это явно был жилой дом, а не нечто вроде конспиративной квартиры. И кажется мне, что я знаю, кому этот дом принадлежит. Может, капитан именно против этого и возражал, ругаясь с начальством? Хм. Я бы точно возражала и скандалила. Приносить работу на дом можно, когда эта работа места не занимает. А если ходит, разговаривает и ещё чего-то просит, это уже слишком.

— Располагайся, — предложил он. — Бельё свежее, можешь лечь спать. Да и вообще всё, что найдёшь, в твоём распоряжении, — мужчина развёл руками.

— Это как-то странно, — озадаченно нахмурилась я. — А в гостиницу какую-нибудь меня не проще было поселить?

— Я твой Хранитель, я обязан обеспечить твою безопасность и комфорт, — спокойно ответил он. — Не тревожься, я воспользуюсь диваном в гостиной и не буду тебя стеснять.

— Меня как раз это и беспокоит, — вздохнула я. Выражение лица мужчины стало озадаченным, и я поспешила пояснить. — Это скорее я тебя стесняю, ты же здесь хозяин.

Он в ответ только недовольно поморщился и, махнув рукой, направился вниз.

— Я вернусь через три часа, не больше, — через плечо бросил он. — Не выходи, пожалуйста, одна из дома, здесь может быть опасно.

И мужчины куда-то улетели.

Я некоторое время побродила по дому, засовывая нос в каждый угол, как кошка на новом месте. И выводов после этого исследования было сделано несколько. Во-первых, капитан живёт один, и каких-то душевных привязанностей не имеет. Во-вторых, убирается в этом доме робот с довольно криво составленной программой, и пыли по углам было предостаточно. В-третьих, капитан действительно довольно мрачный тип: никаких интересных увлечений и развлечений я у него не нашла. Были ЭГ-эшки, даже компьютер нашёлся, только ни одной игры в нём не было, да и вообще у меня создалось впечатление, что им почти никогда не пользовались.

На кухне на моё счастье обнаружилась не только местная экзотика, к которой я не рискнула притрагиваться, но и обыкновенные знакомые продукты. После инспекции продовольственных запасов я, вооружившись кружкой кофе и бутербродами, засела с ЭГ-эшками в гостиной. Благо, выход в галанет отсюда был разрешён, и можно было накопать в сети всякого интересного. Начала я с пары бесплатных игрушек (чувствую я, куковать мне ещё долго) и, памятуя о принятом решении поддерживать себя в форме, лётного тренажёра. Благо, последний мне, как дипломированному специалисту, можно было опять-таки на халяву стянуть с ресурсов Лётной Школы.

Подмывало отправить кому-нибудь душещипательное послание «из лап коварных похитителей», но я решила не нарушать обещание даже в такой малости. Тем более я запоздало сообразила, что в виртуальные пространства Школы я зашла под своим именем, и это скорее всего стало известно всем заинтересованным. То есть, отец будет в курсе, что я жива-здорова и прекрасно себя чувствую: в противном случае зачем бы мне понадобилась эта несчастная программа? А больше мне ничего и не надо.

В итоге, сформулировав себе задачу, я засела за тренировку. Задачу намеренно выбрала из разряда «вывих мозга», чтобы уж точно отключиться и отрешиться от всего. Когда голова занята чем-то важным и сложным, в ней обычно не остаётся места для разных глупостей.

Я уже окончательно погрязла в глубинах математического анализа и завязла в расчётах, когда меня отвлёк реальный мир: заранее настроенная мной оповещалка предупредила, что поблизости появился кто-то живой. Надо думать, хозяин дома вернулся.

Выбравшись из виртуальных пространств, я впала в ступор: передо мной стояла женщина. Совершенно незнакомая, но очень красивая, и явно являющаяся местной уроженкой. Она внимательно разглядывала меня с каким-то почти гастрономическим интересом.

Наверное, будь я скромной девочкой, я бы перепугалась, подскочила с места, начала бы извиняться, — уж очень пристальный и недовольный взгляд был у этой дамы. Но по счастью я такой никогда не была, поэтому ответила ей аналогичным взглядом, с интересом изучая первую дорийку, которую я встретила.

Наряд у неё был красивый и яркий, но я бы в таком чувствовала себя дурой. Я вообще не люблю юбки, а уж длинные просто терпеть не могу: они путаются в ногах и здорово стесняют движения. На незнакомке же была широченная ярко-алая юбка из какой-то атласной ткани, струящаяся гладкими складками до самого пола и обрисовывающая изящные бёдра. Живот был открыт; и она вполне могла себе это позволить с такой фигурой. Верх был прикрыт короткой белой кофтой с длинными расклешенными от локтя рукавами, высоким воротником-стоечкой и широкими лентами, закрепляющими эту конструкцию под грудью. В общем, на фоне здорового летнего загара и тяжёлой волны чёрных волос, свободно спадавших ниже талии, смотрелось потрясающе.

Но, глядя на неё, я окончательно поняла, насколько я нервировала своим видом мужчин на корабле. Можно сказать, закрыто у меня было единственное место, которое находила возможным демонстрировать местная красотка: живот.

— Как… вульгарно, — на вполне неплохом галаконе заявила женщина, разглядывая меня.

Нормальное начало знакомства! Чем я ей не угодила? В принципе, очень похоже поведением на ревнивую жену; но я что-то не заметила в доме следов присутствия женщины. Может, они отдельно живут? Или это какая-нибудь загородная дача? Вот сейчас нарисуются у капитана из-за меня семейные проблемы, так ему и надо!

— Тебя спросить забыла, — фыркнула я задиристо. — Кто ты вообще такая?

— Доброжелательница, — ухмыльнулась она, присаживаясь в кресло напротив. Вот это да! Эти люди умеют улыбаться?! — Пришла на тебя посмотреть, предупредить, а ты хамишь.

— Ты первая начала, — невозмутимо пожала плечами я. — И о чём же ты меня хотела предупредить?

— О том, кто тебя сюда привёл, разумеется. Об Инге. Пока не поздно, откажись от него в качестве хранителя.

— А то что? Ты мне глаза выцарапаешь? — я, не удержавшись, недовольно поморщилась. — Да я на него как бы и не претендую, я домой хочу.

— Это пока, — улыбка у неё оказалась крайне неприятной. — Пока его рядом нет. А когда будет, ты и не заметишь, как окажешься в его постели!

— Кхм. Ну, юридически, я в ней уже оказалась, — хмыкнула я, памятуя о выделенной мне спальне. — Нормальная такая постель. Мягкая только слишком, а так ничего.

— Глупышка, — снисходительно хмыкнула она. — Ты ещё маленькая, не понимаешь. Ты будешь принадлежать ему, стоит ему этого захотеть, невзирая на твои собственные желания. А он хочет, можешь быть уверена; учитывая, что в его сторону не посмотрит ни одна нормальная женщина.

Какой странный разговор у нас получается. Что-то я никак не пойму, о чём меня предупреждают?!

— Почему не посмотрит? — озадаченно уточнила я.

— Потому что он не достоин настоящей женщины! Потому что я его выгнала! — самодовольно заявила она.

— Эм… и как эти два факта связаны? — осторожно уточнила я.

— Он заставлял меня любить его, а потом я выгнала его, когда сумела это перебороть, — снисходительно пояснила она. — Ты же землянка, ты не знаешь, что он за чудовище! А он знает всё, что ты ощущаешь, и может заставить тебя поступать так, как хочется ему. Он же Зеркало, кто сможет добровольно находиться с ним рядом, тем более тогда, когда он уже применил свои способности не по велению Чести, а для собственного удовольствия! Теперь он принудит тебя, и за это его казнят. Ну, или, если в нём осталось хоть немного Чести, он сам уйдёт, добровольно, — радостно резюмировала она.

— За что ж ты его так ненавидишь?

— За то, что он есть! За то, что посмел читать мои чувства! За то, что мне приходится воспитывать его дочь, которая тоже из-за него может стать Зеркалом!

— Бедная дочь, — вырвалось у меня.

— А-а, то есть, ты понимаешь? — обрадовалась моя собеседница.

— Я понимаю, что ты злющая е. тая стерва, — не сдержалась я.

— Что?! — задохнулась она от возмущения.

— Что слышала. Обратись к психиатру, тебе лечиться надо. Это называется «навязчивыми состояниями», если я ничего не путаю. И оставь мужика в покое уже; ну, выгнала ты его, наладила свою жизнь, и радуйся. Я-то тут причём?!

— Неблагодарная дрянь! — она вскочила с места.

— Офигеть какая, — не стала спорить я. — Ты же для меня столько сделала, так старалась, а я тут тебя матом посылаю. Вали-ка ты отсюда, а то я терпением не отличаюсь, и с сумасшедшими общаться по правилу «надо во всём соглашаться» не намерена. Вот капитану мозг и выноси, а меня ваша личная жизнь не касается.

— Ах ты! — прошипела она и бросилась на меня с судорожно скрюченными пальцами, намереваясь не то придушить, не то вцепиться мне в волосы.

Слабой она не была, но ни черта не понимала в мордобое. В результате я её довольно быстро скрутила, заломив руки за спину и замотав её же собственными волосами. Надо думать, ей было очень неудобно с запрокинутой назад головой, но удобство припадочной истерички интересовало меня в данный момент меньше всего.

Она что-то яростно шипела на родном языке, пока я волокла её к выходу, пыталась меня лягнуть или укусить. Один раз пребольно брыкнула каблуком по лодыжке, чем окончательно вывела меня из себя.

— Пошла отсюда! — злобно рявкнула я, добавив пару забористых ругательств и невежливо припечатав скандалистку тяжёлой подошвой собственного ботинка пониже спины. Пару ступенек крыльца она перелетела, и на своё счастье влетела в куст, а то могла бы себе что-нибудь и сломать. — Бывшему своему мозги клюй, или нынешнему, а я и морду набить могу, — так же в голос добавила я и, демонстративно отряхивая руки, проворчала уже себе под нос: — Как по мне, так ты ему одолжение сделала, избавив от своего общества.

Я развернулась, намереваясь уйти в дом и попробовать вернуться к нерешённой задаче, от которой меня так безобразно и бессмысленно оторвали. Боковым зрением уловив какое-то движение, резко обернулась… и почувствовала себя очень неловко. Буквально в паре метров в стороне стоял Инг Ро с совершенно отсутствующим выражением на лице. В том, что он всё видел и слышал, сомневаться не приходилось.

— Э-э, — смущённо протянула я. — Привет! — и, помахав ладошкой, торопливо юркнула в дом. Ох, что со мной сейчас сделают! Надо срочно спрятаться за ЭГэшки и сделать вид, что это не я.

Как неловко-то получилось. Вот не мог он минут на двадцать позже явиться?

— Варвара, — окликнул меня капитан, входя следом. — Зачем ты это сделала? — спокойно и строго поинтересовался он.

— Да я понимаю, что не очень вежливо себя повела, — начала оправдываться я. — Уж пинать её точно не стоило, да и… в словах надо было быть сдержанней. Но она правда первая начала! Терпеть не могу, когда при мне про кого-то гадости говорят, особенно если я с ними не согласна. А она по-моему вообще в конец шизанутая, ты уж извини. Ох! — вдруг опомнившись, я похолодела. А что если… — А я же этим, наверное, что-то для Чести оскорбительное сделала, да? Ну, для тебя там, или для этой стервы? Если что, я нечаянно! Просто уж очень она меня разозлила, я о Чести в последнюю очередь думала в этот момент. Но, может, получится как-нибудь скостить наказание? Я всё-таки землянка, ну и вообще, стресс там всякий после перелёта, — виновато вздохнула я. Проклятый дориец смотрел на меня всё так же молча и без выражения на лице, и было непонятно, не то внял он моему бормотанию, не то собирается меня пристукнуть. От волнения я в итоге от извинений перешла к возмущению, со мной такое всегда бывает: лучшая защита — нападение. — Нет, ну а что она тут всякие гадости говорит?! Подействовали на неё, принудили, ребёнок… Что я её, слушать и благодарить должна? Ты в конце концов ведёшь себя значительно приличней, чем эта стерлядь, а она с порога хамить начала.

— Но ведь это правда, — наконец-то оттаял мужчина.

— Вот и я говорю, что правда: стерва она! — обрадовалась я. Но потом опомнилась: — А ты о чём?

— Всё, что она говорила, правда. Я действительно… принуждал её. После того, как проснулся дар. И дочь…

— Принуждал к чему? — насторожилась я. На его лице в ответ появилась странная гримаса, похожая на перекошенную ухмылку.

— К тому же, к чему чуть не принудил тебя на корабле, — явно с трудом выдохнул он. — Я хотел, чтобы она хоть раз ответила мне искренне. Хотя бы в этом.

— Кхм. Ты, конечно, извини, — озадаченно проговорила я, разглядывая мрачного и напряжённого мужчину, — но по мне — так тебе повезло от неё избавиться. Понятия не имею, зачем тебе эта стервозина понадобилась изначально; никогда не могла понять, почему нормальные мужики часто ведутся на таких вот красивых пустышек, которым они и даром не нужны. Но сейчас-то чего дёргаться?

— Сейчас… — он запнулся, поморщился и в итоге просто отмахнулся. — Неважно. Ты ужинала? — переключился он на более мирную тему.

— Нет, — честно ответила я. — Перекусила, и сижу твои Эгэ-шки эксплуатирую, ты не против?

— Что? А, нет, пожалуйста, играй, — разрешил погружённый в свои мысли капитан и принялся шуршать в кухонной части. Я же поспешно дезертировала в виртуальное пространство, пытаясь спрятаться от всех мыслей и вопросов среди объёмных интегралов и бесконечных рядов.

Не хотелось мне разбираться в личной жизни Инга Ро и его проблемах с женщинами. Жалко мужика, конечно; не знаю, сколько он с этой дрянью прожил, но крови она ему явно немало попортила. Он может и не в курсе, что такое нормальная женщина и нормальные отношения. Но посочувствовать ему — это одно, а вот пытаться работать психотерапевтом — уже совсем другое. Ну, да, целоваться мне с ним понравилось, — не знаю уж, мои это были впечатления или нет, — но это не повод лезть в его личную жизнь.

Через некоторое время меня пригласили к столу. Я не стала отказываться, хотя дружественной атмосферу за столом назвать было сложно. Да и то: когда два связанных обстоятельствами чужих человека оказываются наедине, они очень редко могут легко общаться друг с другом. Между нами ещё и присутствовало определённое ощущение неловкости, которое я терпеть не могу.

В конце концов я не выдержала навязчивого молчания, которое как будто не доставляло никаких неудобств капитану.

— Слушай, а мне так и предстоит тут сидеть до самого упора? Ну, в смысле, вообще корни пустить и дышать воздухом, или какая-то культурная программа будет?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну там какие-нибудь официальные мероприятия, вроде переговоров с Землёй, на которых обязательно будет моё присутствие, — пояснила я. — Просто как-то обидно попасть на чужую планету, да ещё такую закрытую как Дора, и ничего здесь не увидеть.

— Через неделю прибудет официальная делегация землян на переговоры, наверное, они пожелают тебя увидеть, — пожал плечами мужчина. — А до того момента… наверное, не будет большой беды, если я покажу тебе какие-нибудь достопримечательности.

— Но у тебя же, наверное, есть ещё какие-нибудь важные дела, — озадачилась я. — А так получается, что я напрашиваюсь.

— Моё дело на ближайшее будущее — это ты, — ответил он. — Я в любом случае не имею права тебя оставлять надолго. Но совершенно не обязательно всё это время сидеть на месте.

— Я окончательно запуталась. Я, конечно, в курсе, что к Заложникам Чести у вас особое отношение, но не до такой же степени. Я себя сейчас чувствую особо почётным гостем!

— Заложник Чести и есть почётный гость. Особенно в такой ситуации, когда он идёт на это добровольно, как ты сейчас. Высшее воплощение Чести, и унизить его негостеприимным или грубым отношением — навлечь позор на весь род. А учитывая, что это — Дело Чести всего мира, то и на всех дорийцев. Поэтому не удивляйся.

— Тоже неплохо, — вздохнула я. — А если бы я не была почётным пленником, тогда что?

— Тогда ты бы находилась во Дворце Совета, в специально подготовленных для того покоях. Разумеется, ни о каком свободном передвижении речи бы не шло, но и тюремным заключением это нельзя было бы назвать.

— Как всё удачно сошлось, — хмыкнула я. — Значит, будем развлекаться. Что у вас тут можно посмотреть?

— Тебя интересует природа или памятники архитектуры?

— Не знаю. А что у вас интересней? Я же не знаю, что тут самое увлекательное.

— Хорошо, я подумаю, с чего начать, — медленно кивнул он. — Скажи, Варвара, а откуда ты знаешь о наших обычаях? О Праве Чести, например. Это не слишком распространённый за пределами Доры обычай.

— С учёбы, — бесхитростно созналась я, пожав плечами.

— Ветеринарам преподают обычаи удалённых миров? — он вопросительно вскинул брови.

В этот момент у меня в голове звонко щёлкнуло. Так, стало быть, он не в курсе, что я умею летать?! Не знаю пока, чем, но мне это точно на руку. Любые факты, неизвестные противнику, — очко в мою пользу.

— Ну, в смысле, во время учёбы я что-то такое читала, — безмятежно пояснила я. И ведь ни словом не соврала, что особенно приятно!

— Ясно, — кивнул он.

Дальше ужин протекал в тишине. Капитан думал о чём-то своём, а я для разнообразия сосредоточилась на бытовых мелочах. В частности, на содержимом собственной тарелки и его вкусовых качествах.

Руку готова отдать на отсечение, Инг это сам готовил. Во-первых, на нагревательной панели стоит какая-то посуда, похожая на кастрюли и сковородки, а, во-вторых, есть что-то такое во вкусе блюд… живое. Не знаю, как это объяснить, но дома я всегда могла отличить, готовил кто-то из родителей, или у них не было времени, и еда из синтезатора.

Нет, ну до чего всё-таки золотой мужик. Вежливый, заботливый, симпатичный, готовит обалденно, целуется потрясающе; и чего этой его мымре не хватало! Было бы у него ещё выражение лица попроще, без этой мрачной торжественности, цены бы ему не было. Если он начнёт шутить, точно влюблюсь.

— Спасибо, было очень вкусно, — решила я проявить вежливость.

— Пожалуйста, — мне показалось, или он в самом деле растерялся от такой простой фразы? — Сегодня стоит лечь пораньше. Если ты хочешь посмотреть достопримечательности, стоит вылететь ещё до рассвета, здесь поблизости ничего интересного нет.

— До рассве-ета, — уныло протянула я. Не люблю ранние подъёмы. — Ладно, встанем, что делать. Ты меня только разбуди, ладно? Я сама в любом случае не проснусь, хотя сплю довольно чутко. О! Слушай, можно я тогда ванну оккупирую на полчасика? Там сушилка, или по-старинке, полотенца?

— Полотенца. Да, пожалуйста; они там в тумбочке. Я покажу… — он начал вставать, но я замахала руками.

— Сиди, сиди, я сама найду! Спокойной ночи. Это что было? — уточнила я, потому что в ответ на моё пожелание мужчина что-то тихо буркнул на родном языке и сделал жест рукой, как будто что-то отодвинул и дёрнул вверх.

— Это… — он запнулся, пытаясь подобрать описание. — Что-то вроде твоего пожелания. Жест, отгоняющий дурные сны.

— Странными жестами вы их отгоняете, — пробормотала я, уже выходя из кухни. К счастью, моей насмешливой ухмылки и сдавленного хихиканья хозяин дома в этот момент заметить не мог.

Памятуя о стеснительности местных мужчин, в спальню я пробиралась короткими перебежками, заглядывая за углы и двигаясь тихо-тихо на цыпочках. А всё потому, что, разнежившись и распарившись в ванне, я совсем не хотела влезать в одежду. Даже несмотря на то, что за время моих затянувшихся водных процедур автоматика её уже почистила и высушила. В итоге я в отсутствие халата завернулась в полотенце, и вот в таком виде двинулась в спальню.

У хозяина дома, по счастью, были гораздо более важные дела, чем слежка за моей скромной персоной, поэтому добралась я спокойно. Бросив полотенце на спинку кровати, поползла осваивать неизведанные просторы: кровать была большая, явно рассчитанная не на одного человека.

А ещё на ней было шёлковое постельное бельё. Вернее, за то, что это был именно натуральный шёлк (стоящий, между прочим, целое состояние), я не поручусь, но по меньшей мере это была очень высококачественная подделка. Мягкое, гладкое, ласкающее кожу и удивительным образом совершенно не скользкое. В этот момент я как никогда раньше порадовалась своей привычке спать нагишом: закутываться в такую красоту в какой-либо одежде было настоящим кощунством.

Да что там; кощунством было на этих простынях спать, они для другого были предназначены. Но я, впрочем, не испытывала никаких угрызений совести, закапываясь в тяжёлое мягкое одеяло и высокую подушку, с наслаждением вдыхая едва уловимый мятный запах, исходящий от постельного белья. Пожалуй, что-то в этой их традиции с Заложниками Чести есть. Даже если в конце концов убьют, то до этого момента можно понежиться в буквально царской роскоши.

Из сна меня выкинуло мгновенно и очень неожиданно. В спальне было темно и тихо, да и вообще никаких звуков снаружи не доносилось. Я несколько секунд вслушивалась и вглядывалась в ночной сумрак, пытаясь понять, то ли меня разбудило что-то постороннее, то ли причина пробуждения была внутри сна.

А потом я заметила какое-то едва уловимое взглядом шевеление, слабый свет из треугольного окна перекрыла тёмная фигура, и по какому-то предмету, зажатому в её руке, скользнул тусклый едва заметный отблеск.

Завизжала я от души. Громко, с переливами, во всю мощь голосовых связок. Потом точно сипеть буду, но это было не главное. Главное было, что этот ночной гость совершенно точно не был Ингом Ро, и зачем бы он ни пришёл, намерения его благими быть не могли. Тёмная фигура на мгновение замерла, а потом, вместо того чтобы спасаться бегством через окно, кинулась на меня.

На моё счастье, особого сопротивления он от меня явно не ждал. Поэтому пара точных уверенных ударов, никак не похожих на обычную женскую борьбу, застали его врасплох. Я отскочила, путаясь в проклятом одеяле, которому так радовалась с вечера. Естественно, далеко удрать у меня не получилось: нападающий бросился сверху, заломил мне руку… и тяжело рухнул на меня, вдавливая в кровать. По плечу на шею потекло что-то тёплое.

Я даже возмутиться не успела, как тяжесть с меня стащили.

— Варвара, ты как? — тревожно уточнил капитан.

— Пока не знаю, вроде жива, — честно ответила я, пытаясь выпутаться из одеяла и сбившейся простыни.

— Я включу свет, — предупредил мужчина.

— Валяй, — разрешила я, с раздражением отбрасывая одеяло в сторону. В ответ на это потолок зажёгся равномерным жёлтым тусклым светом, не слепящим глаза. — Это что за ниндзя такая? — мрачно поинтересовалась я, разглядывая распростёртое на полу непроглядно-чёрное тело.

— Кто? — озадаченно обернулся ко мне Инг, но поспешил отвести взгляд. — Варвара… Прикройся, пожалуйста.

— А? А! Ой, извини, забыла, — поморщилась я и поспешно закуталась в полотенце. Благо, оно было большое, и скрывало меня от подмышек до лодыжек, да ещё и плечо прикрывало на древнеримский манер. Можно сказать, почти одета. — Ниндзя. Не помню я, кто это. Это откуда-то из древней истории, они вроде как наёмными убийцами были, и хорошо прятались в ночи. Как раз все в чёрном были. Собственно, это всё, что я про них помню.

— Это… Свобода Воли, — поморщился он, шерстя карманы покойного.

— Тоже какой-нибудь милый обычай? — не удержалась от ехидного замечания я, с любопытством подходя ближе. Бедный Инг; мало того, что какой-то труп в доме появился, так ещё я, когда волнуюсь или пугаюсь, становлюсь особенно язвительной. Стресс выходит. По мне так это гораздо лучше истерики, но окружающие всё равно страдают.

— Нет, это… террористическая организация, — мужчина запнулся на сложном слове.

Покойник, с которого стащили маску-капюшон, от аборигенов ничем не отличался, разве что обладал довольно щуплым телосложением. Наверное, в его работе это плюс. В руке его был зажат хитрой формы длинный нож; я не знаток древнего оружия, поэтому не смогла определить, как оно точно называется.

— А почему меня нельзя было просто пристрелить? — хмыкнула я. — Зачем он с ножом-то полез? Я бы тогда и пикнуть не успела.

— Традиция, — пояснил капитан, выпрямляясь. — Свобода Воли — организация, ратующая за древние традиции, возражающая против контактов с иными мирами, особенно с Землёй. Они считают, что наши предки ушли оттуда, спасая остатки Чести, и Земля — источник скверны. Ритуальный нож и ритуальное убийство не умаляют Честь.

— А ты его чем? — уточнила я, кивая на дыру в груди несостоявшегося убийцы, замеченную мной только благодаря разошедшимся краям матово-чёрной материи, будто поглощающей свет. Инг кивнул в сторону, и я заметила лежащий на полу окровавленный длинный узкий слегка загнутый клинок. — Тоже традиция? — насмешливо хмыкнула я.

— Нет, — мне показалось, что он несколько смутился. — Вернее, не совсем. Меч традиционный, да, но он просто первый попался под руку, можно было и другим оружием воспользоваться. Присядь, сейчас за ним прилетят, и я провожу тебя в ванную. Тебе надо умыться.

— Да, не помешало бы, — скривившись, кивнула я. Моё плечо и кровать были залиты кровью ныне покойного типа. — Жалко, такую красоту испортили, — вздохнула я, разглядывая простыни.

— Ты сожалеешь о простынях? — бросил на меня удивлённый взгляд мужчина и, подняв свой клинок, принялся оттирать его полой рубашки.

— Ну да, — неуверенно хмыкнула я.

— Мне кажется, это мизерная плата за ту красоту, которую этим удалось сохранить, — очень тихо себе под нос пробормотал мужчина. Я на всякий случай не стала уточнять, правильно ли я его поняла. Потому что если неправильно, будет обидно, а если правильно — будет стыдно. Я, конечно, считаю себя красивой, но слышать это от постороннего мужчины всё равно гораздо приятней. — Ты действительно очень чутко спишь, если проснулась. Это профессионал, — задумчиво проговорил он, стоя над трупом и пристально вглядываясь в него, как будто ждал, что тот сейчас встанет и начнёт извиняться.

— Да я сама не поняла. Проснулась вдруг, будто толкнул кто-то. А потом этот придурок ещё со стороны окна заходил. Нет, я понимаю, что тут с другими вариантами было не очень, я на этом краю спала. Но всё равно как-то не очень профессионально.

— Наверное, он просто тебя недооценил, — предположил капитан, и мне почему-то почудилась в его голосе улыбка. — Ты молодец. Очень быстро и правильно среагировала. Ты точно нормально себя чувствуешь? — он опять окинул меня оценивающим взглядом. Потом стронулся с места, отнёс свой меч к креплению, стоявшему при входе (я как-то умудрилась его не заметить) и принялся рыться в тумбочке у кровати.

— Ну так, потряхивает чутка, — я повела плечами, наблюдая за его перемещениями. — Надо выпить чего-нибудь горячего, а можно и горячительного. Это зачем? — озадаченно уточнила я, наблюдая, как Инг натягивает тонкие перчатки.

— Я должен тебя осмотреть, — пояснил он. — И помочь тебе спуститься.

«А перчатки тут причём?» — хотела уточнить я, но потом вспомнила про особые таланты хозяина дома.

Интереснейший, между прочим, феномен, эти их Зеркала. Любопытно, это хоть кто-нибудь когда-нибудь исследовал? Насколько я понимаю, талант этот проявляется у них не с рождения, а просто в какой-то момент просыпается. Какая-то мутация, до поры скрытая, и проявляющая себя только при строго определённых условиях?

Осмотр, впрочем, длился меньше, чем процесс надевания перчаток. Капитан пощупал мой пульс, проверил зрачки, придирчиво осмотрел наливающийся чуть выше локтя синяк, который я и не заметила до того момента.

— Да ладно, всё нормально. Можно сказать, отделалась лёгким испугом, — я ободряюще улыбнулась. Потом, вспомнив, где нахожусь, поспешила натянуть на лицо серьёзное выражение. — Извини, вечно я забываю.

— За что извинить?

— Ну, с вами не рекомендуют лишний раз улыбаться, этим вроде как можно оскорбить, — пояснила я.

— Ну, иногда мы всё-таки улыбаемся, и это не считается оскорблением, — проговорил он, и… улыбнулся. С ума сойти, первый улыбающийся дориец в моей жизни! А, может, и не только в моей. — Но да, гораздо меньше, чем земляне. Это одна из причин, по которым вы кажетесь нам… легкомысленными. В нашей культуре улыбка — это либо насмешка, либо проявление доверия. Поэтому с близкими друзьями этот жест всё-таки допустим.

— И чувство юмора у вас есть? — подозрительно и недоверчиво уточнила я.

— В какой-то мере, — неуверенно ответил он. — Хотя этот вопрос вашей культуры довольно сложен, но я примерно представляю себе, что кажется вам смешным.

— Ладно, чёрт с ними, с шутками; можно я тебя запишу в близкие друзья, и не буду следить за своей мимикой, а? — с надеждой воззрилась я на него. — А то у меня такое ощущение, что скоро у меня намертво сведёт челюсти.

— Я не совсем понял, что ты имеешь в виду, — честно признался он.

— Я про улыбки. В моей жизни это, пожалуй, самое распространённое мимическое проявление, и ты не представляешь, как это утомительно — всё время тщательно следить за выражением лица. Если считать улыбчивость признаком легкомыслия, то я, наверное, самое легкомысленное существо среди всех моих знакомых, — и я с облегчением улыбнулась, наглядно иллюстрируя сказанное.

— Вот как? — он в некотором удивлении вскинул брови, очень внимательно меня разглядывая. — Хорошо, я это учту.

На этом месте наша познавательная беседа за культурные обычаи была прервана появлением каких-то ребят в тёмно-зелёной форме. Они поприветствовали нас короткими поклонами, Инг ответил тем же, незаметно махнув мне рукой. Я истолковала этот жест как «сиди и не рыпайся», и послушно замерла на месте, наблюдая, как парочка раскладывает портативную антигравитационную платформу, на которую погружает труп, нож и какие-то мелкие предметы вроде брелоков или браслетов, судя по всему, снятые Ингом с покойника. В процессе мужчины о чём-то негромко переговаривались на родном языке, и я пару раз поймала на себе сочувственные взгляды зелёных человечков.

— Пойдём, — поманил меня капитан, когда оба пришлых со своей ношей скрылись за дверью. Стоило встать, как он крепко уцепил меня обеими руками за плечи и повёл к выходу. Было очень неудобно идти таким образом и подмывало вывернуться из цепкой хватки мужчины, но я успокоила себя, что он просто хочет помочь, а, главное, идти недалеко.

— Ты справишься сама? — осторожно уточнил он на пороге ванной. Мне почти нестерпимо захотелось ответить «нет» и посмотреть, как он будет выкручиваться, но некстати проснувшаяся совесть не позволила так издеваться над человеком, который, по сути, ничего плохого мне не сделал. Нет, он, конечно, меня спёр, но ведь не по собственному почину, так что тут претензии скорее к его руководству.

Я быстро смыла с себя чужую кровь. От осознания того факта, что половина моего организма испачкано в ней, и вот она течёт по моим рукам и ногам, неожиданно стало здорово не по себе. Не то чтобы на меня накатила истерика, но было жутковато, противно, а ещё до меня наконец-то дошло, что я чудом выжила, а несколько минут назад кто-то хладнокровно пытался меня зарезать.

Зарезать. Ножом. И лежала бы я там, на кровати, со вспоротым горлом. Почему-то именно это напрягало сильнее всего: что меня не просто убили бы, а сделали это очень варварски и, наверное, больно.

В общем, когда я всё-таки выпала из ванной в надёжные крепкие руки встревоженного Инга, меня колотила крупная дрожь, с которой я никак не могла справиться, а ноги подгибались. Плюнув на все последствия, мужчина подхватил меня на руки и отнёс в кухню-столовую. Усадив в кресло, достал из шкафа какую-то бутылку, плеснул из неё в стакан и, вернувшись ко мне, сунул его в мои дрожащие руки.

— На, выпей. Дрянь редкостная, но поможет.

Я послушно залпом проглотила содержимое стакана. При помощи капитана; мои руки слишком тряслись, и я бы половину пролила, так что он их придерживал. Хотела возразить, что ничего не дрянь, а даже очень вкусно, — какой-то приятный ликёрчик с травянисто-мятным привкусом, даже не очень крепкий, — но сдержалась, чтобы не пасть окончательно в глазах своего собеседника. Оставив стакан на полу, Инг присел рядом со мной на диван, продолжая держать мои ладони в своих.

— Всё хорошо, всё позади, — мягко проговорил он, аккуратно погладив меня по плечу. Я медленно кивнула и, пару секунд посидев в задумчивости, настырно полезла к нему на колени. Я вот сейчас ему покажу, как меня правильно утешать, если сам догадаться не может!

Так папа в детстве делал. Да порой и не очень в детстве…

Инг не сопротивлялся; мне кажется, он просто сначала совершенно опешил от такой вопиющей наглости, а потом меня уже поздно было стряхивать. Поэтому я обеими руками вцепилась в его рубашку, поджала ноги, сворачиваясь в компактный клубочек, уткнулась носом в воротник.

Так. Чего-то не хватает. А, знаю!

— Обними меня уже, а? — ворчливо потребовала я.

Он несколько секунд переваривал сказанное, и я уже почти решила, что мне сейчас расскажут, где и насколько я только что была неправа, и насколько сильно оскорбила и обесчестила весь окружающий мир. Отнюдь, капитан вредничать не стал, и аккуратно меня приобнял. Конечно, халтура, и без огонька, но ладно, на первый раз сойдёт.

Хм. На первый? То есть, должны быть и другие? И, самое смешное, я ведь совсем не против!

Вот вроде умная ты девка, Варвара, но… такая дура!

Какой следующий раз, он такими темпами решит, что я с большим приветом, и сбежит в панике. Представляю я, как моё поведение с его пуританской точки зрения выглядит. Практически как домогательство!

Ай, ладно, если что — спишу на аффект. Всё равно я пока ещё недостаточно успокоилась и прервать процесс морально не готова. И пусть думает, что хочет. Но мне, чёрт побери, нужна моральная поддержка! Я, может, первый раз живьём человеческую смерть вижу, и убивать меня пытаются первый раз. Конечно, я невероятно крута, и круче только горы Тибета, но перенервничала всё равно сильно.

А тут… уютно так. Тепло. И вообще никто не заставлял его проявлять инициативу, не сунулся бы утешать — не пострадал бы за собственное благородство. Ну, подумаешь, потряслась бы я в кровати, может даже поплакала немного. К тому же, если не сопротивляется, значит, всё устраивает.

«Точно, устраивает», — решила я, когда почувствовала, что меня начали аккуратно гладить по плечу и по волосам. И мне стало совсем хорошо. Была бы кошкой, начала бы мурлыкать.

Хороший всё-таки мужик этот Инг. Терпеливый, добрый, большой, сильный и тёплый. Даже, оказывается, обучаемый и не такой уж занудный. А ещё это неожиданно приятно, когда тебе по первому визгу бросаются на помощь и спасают тебе жизнь.

Эх, ещё пара таких вот приключений, и я точно влюблюсь. Особенно если после них меня будут так утешать.

— Ну что, предлагаю ложиться спать, да? Я вроде бы уже оклемалась, — через некоторое время подала я голос, когда почувствовала, что ещё немного, и, пригревшись, засну прямо здесь.

— Да, конечно, — встрепенулся капитан.

Хм. Интересно, он ходить-то сможет? Я ему все ноги небось отсидела.

Смог. Спокойно встал, подхватив меня на руки, поднялся по лестнице, посадил в кресло. Молча и невозмутимо перестелил постель, бросил грязное бельё у двери, уложил меня на кровать (прямо в полотенце, кстати) и накрыл сверху одеялом. Я тут же завозилась, освобождаясь от полотенца, — не в нём же спать, — но замерла, когда Инг от двери вернулся назад, держа в руках давешний меч.

Щедро сдвинув всё одеяло поближе ко мне, возложил холодное оружие на простыню посреди кровати и лёг по другую сторону от меча прямо в одежде.

Где-то в тот момент, когда метр заточенной стали (или из чего их сейчас делают?) оказался в одной постели со мной, я резко села, придерживая на груди одеяло и потрясённо наблюдая за действиями мужчины.

— Я понимаю, почему ты устраиваешься здесь, — осторожно начала я, обретя дар речи. — И даже полностью одобряю такую бдительность. Но вот это зачем? А если я на него ночью напорюсь? Я конечно не очень воспитанная, но отбиваться от меня холодным оружием тебе точно не придётся, — неуверенно хмыкнула я.

— Так надо, — строго проговорил он.

— Зачем?!

— Для того, чтобы сохранить Честь, — со вздохом пояснил мужчина.

— Стоп! — внезапно осенило меня. — Я же читала про что-то такое, это какой-то древнючий обычай, мол, когда рыцарь вынужден делить постель с незамужней девой, он должен… Инг, это детский сад, — я ошарашенно затрясла головой. — Мы же взрослые люди, мы и без этой железки… Ты что делаешь?

— Хочу лечь на пол, — с каменной невозмутимостью ответил он.

— Всё, стой, я передумала. Давай свою дубину, надеюсь, я об неё не покалечусь ночью. Я лучше её потерплю, чем вопли собственной совести, что выгнала тебя из твоей собственной кровати на коврик у двери притом, что на кровати этой и три человека могут разминуться, не соприкасаясь.

Засыпала я практически в ужасе. Это у них, оказывается, вот такие порядки?! Мать моя женщина, а как же в их глазах должны были на самом деле выглядеть мои джинсы?!

Правда, очень быстро шок сменился злостью. Да какого чёрта, в конце концов?! Они меня спёрли, они меня притащили в эту дыру, а я ещё должна щадить их моральные нормы?

В итоге заснула я с мыслью непременно нацепить завтра свои любимые рваные штаны, свою любимую маечку и наплевать на все встречных-поперечных. Так что приснившемуся сну я даже не удивилась.

А снилось мне, что я принцесса. И томлюсь я в башне, томлюсь, а внизу, у подножия башни, благородный рыцарь на белом коне героически борется с драконом. Боролись они довольно долго, я даже успела заскучать. Но в конце концов справедливость восторжествовала: дракон сожрал рыцаря, закусил конём и, взлетев к башне, повис на ней, как ящерица на стене, помогая мне выбраться. Конец был счастливым: я верхом на сытом драконе улетела в закат.

Наверное, именно благодаря этому сну я проснулась утром в редкостно благодушном настроении. Капитана вместе с его саблей (вспомнила, как это называется!) в кровати не было. Боюсь спугнуть, но… может, он завтрак готовит? И когда я спущусь вниз, меня там будут ждать яичница и кофе?

Нет, понятно, что такого быть не может. Но вдруг?!

По лестнице я спустилась вприпрыжку. Правда, в кухню с проверкой спешить не стала, вместо этого завернула в ванную, чтобы для начала умыться. И зависла на пороге.

Ого!

Капитан не готовил, он принимал душ. Именно за этим делом я его и застала. И нет бы, как положено приличной девочке, тихонько закрыть дверь и уйти по своим делам, сделав вид, что ничего не было. Ну, подумаешь, забыл он дверку прикрыть, с кем не бывает! Человек живёт один, откуда бы у него взяться привычке запираться в ванной?

Нет, я даже подумала, что нужно сделать именно так. Но… залюбовалась. Конечно, и под одеждой спортивно-военного образца было видно, что физически Инг развит отлично. Но одно дело — под одеждой, а совсем другое, когда по смуглой гладкой коже сбегают струйки воды. Оказалось, вся спина и бёдра мужчины были покрыты сетью татуировки, напоминавшей местами трещины на камне, а местами — тонкую вязь плюща. Текущая вода и играющие под кожей при малейшем движении мышцы вместе порождали ощущение, как будто эта татуировка живая, и тоже течёт. По широким плечам на ровную сильную спину, охватывая узкую талию, очерчивая упругие ягодицы, и дальше вниз, по бёдрам и удивительно ровным икрам. Нет, я, конечно, насмотрелась в своей жизни на эффектных мужчин, но то ведь семья, на братцев можно разве что чисто эстетически любоваться. А тут…

Нет, ну до чего всё-таки красивый мужик. А бывшая его — дура!

Ужасно захотелось пощупать то, что видели глаза. Проследить пальцами контуры чёрного рисунка, насладиться прикосновениями к гладкой коже… Очень кстати вспомнилось, что я ведь знаю, какой он на ощупь, и потрогать захотелось ещё сильнее.

— Варвара, ты не могла бы выйти? Я скоро закончу, — ровным тоном вывел меня из задумчивости владелец необычной татуировки.

— Надо за собой дверь закрывать! — возмущённо рявкнула я в ответ, выскочив из ванной как от хорошего пинка. И было мне при этом чудовищно стыдно. Блин, как же я могла забыть, что он эмоции чует? Ой, позо-ор! Представляю, что обо мне сейчас подумали!

Смущение привычно смешалось со злостью, — нет, ну а что он, в самом деле, дверку не закрывает?! — и я, пытаясь отвлечься от этих эмоций и так и стоящего перед глазами образа, занялась завтраком.

Наверное, единственное женское умение, которое мама сумела мне привить: готовить я умею и люблю. Впрочем, тут уже не было разделения по полам, отец готовил не хуже, да и все мои братцы, даром что заядлые холостяки, прекрасно способны приготовить что угодно, от мяса до выпечки. Просто им (как и мне) обычно лень этим заниматься.

Инг

Зря я клеветал на Дарящих, они своё дело знали. Правда, когда я прощался со жрицей, она смотрела на меня с ласковым сочувствием, как будто не просто знала, как я дошёл до такого состояния, но и знала, что мне придётся ещё долго мучиться. А уж когда она мягко погладила меня по груди и сказала, что мне здесь будут рады, я окончательно понял, что жизнь моя в ближайшем будущем к лучшему не изменится.

С чем я угадал, так это с тем, что буду чувствовать эту землянку на любом расстоянии. Сначала она светилась относительно спокойным (для её обычного эмоционального состояния), потом это всё сменилось азартом, попеременными вспышками радости и раздражения; судя по всему, она опять развлекалась видеоиграми.

А вот потом, когда я уже подлетал к дому, азарт и радость пропали, оставив только раздражение. Причём раздражение это стремительно разрасталось, постепенно превращаясь в злость. Нормальным это состояние быть не могло, значит — что-то случилось.

Что именно, я догадался, приземляясь. На посадочной площадке стояла отлично знакомая мне авиетка, и я с тоской подумал, что день окончательно испорчен. Так всегда бывало после встреч с Марель. А учитывая, что я точно знал, о чём эта женщина могла рассказать Варваре, и вовсе успел смириться с мыслью, что придётся мне делить дом со сплошным сгустком страха и неприязни, аналогичных тем, которыми меня душила при каждой встрече Марель. Только, может быть, в меньшей концентрации.

С другой стороны, в такой атмосфере грезить этой девчонкой я окончательно перестану. Так что, может, оно и к лучшему. Но к сцене, увиденной мной при подходе к дому, я оказался совершенно не готов.

Землянка спустила Марель с лестницы. Причём качественно, без церемоний, совсем не по-женски припечатав её напоследок словами и ногой. То есть, буквально воплотила то, о чём я где-то в глубине души всё это время мечтал, но ни при каких обстоятельствах не мог реализовать. Что там, даже мысли о подобном оскорбляли Честь! Зато женщина, да ещё и чужачка, вполне могла. И, к моему удивлению и затаённой радости, сделала.

Правда, обнаружив, что у этой сцены был свидетель, Варвара продемонстрировала довольно неожиданную реакцию: она смутилась. То есть, получается, если бы я не увидел это своими глазами, о визите Марель она бы мне и не рассказала?

Наверное, впервые за те три недели, что я знал эту девочку, я подумал, что, может, напрасно я так дёргаюсь, и это задание пройдёт не так уж плохо? Одно можно было сказать точно: скучать не придётся. Об этом говорило и чутьё, и здравый смысл.

Удивлять меня землянка не прекращала ни на секунду.

Сначала была эта горячая и искренняя отповедь в адрес Марель, которую я совершенно не понял. Да, эта женщина оказалась на поверку гораздо хуже, чем я о ней думал, и порой вела себя весьма неприятно. Но ведь она говорила правду! Я действительно был перед ней виноват, и не имел права заставлять её испытывать какие-либо эмоции. Да, мне было больно, когда я обнаружил, что то, что я считал любовью, оказалось фальшивкой. Да, было очень тошно, когда она, ласково меня обнимая и воркуя что-то трогательное, внутри ощущала лишь брезгливое безразличие. Но я в любом случае не имел права так поступать. Я должен был найти другой выход, как-то иначе решить это противоречие; расстаться с ней, но совсем по-другому.

Но мне слишком не хотелось отпускать ту реальность, которая была иллюзией. И я действительно заставил её ощущать то, что чувствовал я сам. Всего один раз, но этого было более чем достаточно.

Меня помиловали, но мой дар теперь принадлежал Совету. В тот момент меня это совершенно не расстроило, и до недавнего прошлого вполне устраивало. Мне были интересны те задания, которые мне поручали. Я сумел выкинуть из головы и сердца Марель, и начал думать, что даже такое наше расставание было лучше, чем жизнь во лжи. Сегодня, наверное, был первый раз, когда Совет поступил так, как я меньше всего ожидал, и так, как мне меньше всего хотелось. Но и с этим оказалось не так уж сложно смириться.

В следующий раз Варвара шокировала меня своей совсем не женской реакцией на нападение. Никакой истерики, никаких слёз, лёгкий шок и любопытство. Даже тогда, когда она буквально выпала из двери ванной комнаты мне на руки, она была вполне в себе. Да, напугана, встревожена, расстроена, испытывала чувство отвращения, — надо полагать, к тому покойнику, — но при этом вполне отвечала за свои слова и поступки. Многие мужчины, впервые в жизни ощутив на своём лице дыхание смерти, вели себя гораздо хуже.

Крепкий травяной бальзам землянка выпила как воду, даже не поморщившись, но это меня как раз не удивило: в состоянии шока и не такое бывает. А вот когда она вдруг уселась ко мне на колени, прижавшись всем телом, и потребовала — именно потребовала, не попросила! — её обнять, в состоянии шока оказался уже я. И обнял. Хотя совершенно точно не должен был этого делать, потому что это было неправильно, неприлично и недостойно.

Она сразу перестала дрожать. Более того, я почувствовал её тёплое и какое-то поразительно спокойное удовольствие, как будто она сейчас делала что-то совершенно привычное, понятное и очень правильное. И просто не смог не ответить тем же. Это её тепло странным образом согрело и меня, хотя до этого момента я никакого холода не чувствовал.

Впрочем, отсутствие какого-либо чувственного подтекста в её действиях натолкнуло меня на здравую мысль, которая по идее должна была прийти мне в голову гораздо раньше. У землянки ведь есть трое старших братьев, и скорее всего она воспринимала меня сейчас как одного из них. Надо думать, они всегда помогали ей бороться со всеми трудностями. Может быть, именно вот таким способом; у нас подобные тесные объятья между взрослыми родственниками разного пола были не то чтобы зазорны, скорее просто не приняты. Но я точно знал, что земляне к тактильным контактам относятся спокойней, и не удивился.

Уцепившись за это предположение, я окончательно успокоился и поверил, что проведённое в компании этой девочки время не принесёт мне особых неприятностей. То, что казалось неизбежным на корабле, сейчас виделось полной ерундой, и я уже был благодарен наставнику, не позволившему мне совершить глупость. В этом состоянии блаженного и уверенного спокойствия я пребывал до утра.

Во имя Чести, ну, почему я в самом деле не закрыл эту проклятую дверь?

Взгляд землянки, который я ощущал почти как физическое прикосновение, её восхищение и сдобренное любопытством возбуждение будто вновь вернули меня в самое начало вчерашнего дня. Потому что моё тело на этот взгляд отреагировало мгновенно и совершенно однозначно. И спокойный тон просьбы стоил мне всей моей выдержки.

В итоге из душа я вышел не сразу и в настроении, весьма далёком от радужного благодушия, в котором проснулся. Варваре, судя по всему, приходилось не лучше: она смущалась, сердилась (не знаю уж, на меня или себя) и раздражённо огрызалась на любую даже самую безобидную фразу. День обещал быть сложным.

Но опять землянка отказалась соответствовать прогнозам. Стоило добраться до Монолита Воли, ближайшей из достопримечательностей, которую я планировал ей показать, и про своё смущение Варвара забыла.

Она с живым искренним интересом расспрашивала меня обо всём на свете, показав себя весьма любознательной особой. Тем сильнее это удивляло, что я чувствовал: её интерес и восторг не были поддельными, она действительно искренне восхищалась всем вокруг. И вновь вела себя совсем как ребёнок. Она заглядывала в каждую щель, то и дело пыталась забраться куда-нибудь, где стояла табличка «вход запрещён», восторженно кипела тысячами разных вопросов.

И я рядом с ней… Отдыхал душой, что ли? Никогда прежде я не видел такой искренности и такой живости во взрослом на первый взгляд человеке. Она совершенно не притворялась, никогда. Если ей было любопытно, она спрашивала и совала туда нос, если не нравилось — морщилась и высказывалась весьма категорично. Удивление, восхищение, радость, — всё в ней было настоящим и настолько ярким, что я уже не просто не мог, а и не хотел выбрасывать её из головы. Что же, если мне было суждено вот так «зациклиться» на человеке, можно считать подарком судьбы, что им оказалась эта непоседливая девчонка. Если бы ещё эта девчонка была бы раза в два моложе, или была бы мальчишкой, и мне бы даже в голову не приходило рассматривать её как женщину!

Но она настырно, как будто назло мне, на все выезды напяливала эти свои рваные штаны, которые больше открывали, чем прятали. Если бы я не знал точно, я бы решил, что она намеренно издевается.

Варвара

Каникулы мне нравились. Можно было признать это со всей ответственностью, и сказать за то спасибо капитану Ингу Ро, терпеливо и без малейших признаков недовольства выгуливавшему меня по родной планете.

К моему искреннему удивлению он оказался не таким уж занудой и молчуном, а продемонстрировал качества хорошего рассказчика, да к тому же весьма эрудированного человека. Ну, или он просто очень хорошо знал историю и обычаи родного мира.

Я, например, выяснила, что Честь — это не единственное божество в пантеоне дорийцев. Вернее, как таковых богов у них вообще не было, но мне было привычней называть их для себя именно так. А вообще дорийцы считали, что в мире существует три основных начала — Честь, Воля и Желание. Первое было основополагающим, высшей целью жизни любого человека. Долгом любого человека было следовать пути Чести, и тогда после смерти его ждали Чертоги — рай, в котором каждый будет абсолютно счастлив. Уточнять, что по мнению местных считается «абсолютным счастьем», одно ли оно на всех, или всё-таки отвечает индивидуальным предпочтениям, я не стала. Зачем травмировать собственную хрупкую психику такими жуткими подробностями?

Так вот, Честь была индифферентна к поступкам человека. Она была объективна и неизменна, и никак на человеческий путь не влияла. Мол, хочешь иди этим путём, хочешь — делай что хочешь, самой по себе Чести до этого не будет никакого дела. Она беспристрастна и просто существует, как звёзды или галактики.

А вот Воля и Желание — эти два начала были более персонифицированы. На первый взгляд всё было очевидно: Воля начало светлое, и ведёт оно путём Чести, а Желание — начало тёмное, и настойчиво пытается человека с оного пути согнать. Но это на первый взгляд, а по факту дорийцы считали, что оба начала должны пребывать в равновесии, и только тогда можно спокойно идти по пути Чести. Потому что холодная Воля способна завести несчастного человека в такие дебри, где Честью и не пахло, и только Желание могло вывести обратно. Так что в итоге получалась вполне себе органичная и взвешенная философия.

Разумеется, воплощением Воли служили мужчины, воплощением Желания — женщины. Этому я совершенно не удивилась, и даже, что характерно, не возмутилась. Как-то глупо протестовать против очевидного. Так что с институтом брака у ребят тоже был полный порядок: супружеская пара была идеальной с точки зрения религии формой существования. Разводы случались, но были довольно редкой вещью. И на этом я решила тему семейных отношений свернуть, чтобы не топтаться своему гиду по больной мозоли.

Сооружений культового назначения у них было немного, и все они типологически были схожи, хотя в мелочах здорово отличались. Монолит Воли был холодным зданием строгих черт и выверенных пропорций, и его служители могли помочь советом, успокоить, поддержать. А Оплот Желания обычно представлял собой огромный живописный парк с цветами, беседками, симпатичными павильончиками и проститутками обоих полов вместо служителей, выполнявших ещё и функцию психотерапевтов и жилеток для нытья.

Судя по всему, Инг мою экскурсию решил начать именно с рукотворных красот. Мы посетили несколько музеев, среди которых к моему удовольствию оказался огроменный музей оружия. Где я почти без удивления выяснила, что страсть к ручному холодному оружию предки дорийцев притащили с собой ещё с Земли и настырно прививали всем потомкам. В общем, подтвердилась основная теория нашего преподавателя по ксенокультурологии (да и не только его), что колонию на Доре основали какие-то идейные околорелигиозные фанатики, помешанные на очень древней истории.

Нападения, кстати, не повторялись. Я так поняла, что эта «Свобода Воли» была довольно чахлой организацией, которой ко всему прочему катастрофически не везло. Почти все их акции срывались по нелепым случайностям (как и произошло в моём случае), и очень многие верили, что эти ребята уже надоели чуть ли не самой Чести. Но ребята были дюже упорные (если не сказать «упоротые»), и настырно продолжали пытаться изменить мир к лучшему.

Уже через пару дней я окончательно привыкла к Ингу, а он, похоже, привык к моим выходкам. Да что там, он даже начал иногда улыбаться мне в ответ, и это доставляло мне массу удовольствия. С ним рядом вообще было очень здорово и почему-то настолько уютно, будто я знала его тысячу лет. Ещё меня постоянно тянуло обниматься, но с этим я старательно боролась, ограничиваясь тем, что хватала мужчину за руку по поводу и без. Хотя он как будто вообще не снимал свои перчатки, а я бы, совершенно определённо, предпочла чувствовать живое тепло.

А на седьмой день моей культурной жизни на Доре нас по возвращении из музея культуры и народных промыслов ожидало приглашение на завтрашний день во Дворец Совета, где должна была состояться встреча с делегацией Земли. И даже прилагалось «нарядное» одеяние для меня.

— Чёрный — традиционный цвет, — попытался утешить меня Инг, видя, как меня перекосило при виде наряда и, наверное, ощущая всю гамму моих эмоций. — А фасон выбрали, насколько я понимаю, самый модный в этом сезоне.

— Ладно. Разберёмся, — недовольно проворчала я.

— Мне кажется, тебе пойдёт, — вполне искренне предположил он. Даже не льстил; похоже, действительно так думал.

Утро началось отвратительно. С примерки. В этом наряде я выглядела как ворона, сунувшая голову в палитру очень жизнерадостного художника.

Спору нет, сам по себе наряд был довольно неплох. Длинная струящаяся юбка из великолепной ткани была щедро отделана чёрной же вышивкой с какими-то чёрными и блестящими камнями (причём как бы не бриллиантами). Сверху прилагался короткий чёрный топ уже знакомого фасона (бывшая Инга в таком же щеголяла), прикрытый кружевным чёрным же чехлом.

Ещё несколько секунд полюбовавшись на себя в зеркало, я решила: да, наряд неплох. Для похода на похороны. И поняла: хрена лысого я покажусь гостям с родной планеты в таком пафосно-траурном виде. Поэтому, свистнув под шумок на кухне плазменный резак, я с торжественным видом, вооружённая расчёской и средствами для укладки, гордо удалилась в ванную. Делать причёску.

Кажется, Инг подозревал неладное, но у него просто не было доказательств. А я специально подгадала время так, чтобы времени на покупку нового наряда не осталось в принципе.

Наверное, это было глупо и даже по-детски, но этот чёрный мешок меня всерьёз разозлил. Нет, я понимаю, у них традиции, и всё такое. Но мне как прикажете пережить светское мероприятие, когда я чувствую себя монахиней какого-то древнего закрытого ордена?! Нет уж, эпатаж — наше всё, пусть им будет стыдно. Хотя бы за меня, потому что мне-то стыдиться нечего.

В итоге изменения оказались минимальными. Я подрезала юбку до приемлемой длины (с моей точки зрения, чтобы в ногах не путалась) да украсила нижний топик, который сплошной, живописным декольте. Весьма приличным, кстати, без экстрима. Чехол вообще не стала трогать: не поднялась у меня рука на это изящество, не такой уж я варвар, и ничто прекрасное мне не чуждо. Нацепив и критически осмотрев результат, я пришла к выводу, что стала выглядеть гораздо лучше. Мрачновато, но симпатично и уже не похоронно.

Добавив к платью фирменный начёс, окончательно осталась довольна. Жалко только, накраситься нечем; я обычно к макияжу не прибегаю, и не озаботилась в единственный визит в магазин. Да и потом тоже не вспомнила. Хорошо хоть, брови и ресницы я вместе с волосами покрасила (нет, не в радугу, а просто в синий), чтобы черты лица на фоне яркой гривы никогда не терялись. Ну да ладно, лучшее — враг хорошего.

Дождавшись, когда предчувствующий опоздание Инг в третий раз постучится в ванную и уже раздражённо поинтересуется, жива ли я там и когда буду готова, я торжественно одёрнула юбку и рывком открыла дверь.

— Готова я, иду, не шуми.

— Варвара! — через несколько секунд, которые мужчина просто потрясённо разглядывал меня, сумел наконец выдохнуть он. — Что это?!

— Это называется «нормальный человеческий наряд для молодой девушки, идущей на торжественное мероприятие, не являющееся похоронами или поминками», — развёрнуто и не скрывая ехидства разъяснила я.

— Пойдём, — сквозь зубы процедил он. — Представляю, что скажет твой отец, если это увидит.

— Нет, не представляешь, — безмятежно ответила я. — Зато я точно знаю, о чём бы он подумал, если бы увидел меня в том похоронном мешке. Что таким образом вы пытаетесь скрыть следы побоев, кандалы, бомбу или ещё что-нибудь.

— То есть? — ошарашенно обернулся капитан на пороге, уже выходя из дома. — Ты хочешь сказать, вот это его не возмутит?

— Инг, мой папа меня всё-таки довольно давно знает, — я насмешливо хмыкнула. — Неужели ты думаешь, что он не в курсе моего стиля одежды? Я, на минуточку, вообще-то с родителями всю жизнь прожила, так что они у меня закалённые. Маму вот эта расцветка только шокировала, но и то она быстро привыкла. А у отца нервы вообще очень крепкие.

— Я бы свою дочь в таком виде из дома не выпустил, — обречённо вздохнул мужчина (к слову, тоже весь в чёрном; в том самом наряде, в котором он сопровождал меня с корабля), смиряясь с неизбежным.

— Вот и радуйся, что ты не мой папа, — весело продемонстрировав ему язык, я нырнула в нутро летательного аппарата, по дороге звучно шлёпнув не ожидавшего такой подставы капитана пониже спины. В транспорт он забрался только через десяток секунд, и на лице капитана в этот момент была какая-то безнадёжная обречённость.

А мне было недосуг толковать его эмоции. Я едва не подпрыгивала на месте от нетерпения. Папа! Я вот-вот его увижу, живого, настоящего, совсем рядом, родного! И, значит, совершенно точно, он очень скоро меня отсюда вытащит.

Мысль о том, что я уже не вполне уверена, что так хочу в ближайшем будущем вытащиться из этой дыры, я старательно отгоняла. Потому что понимала: здесь мне не место. Это пока, когда я почётный и неприкосновенный член общества, на мои причуды закрывают глаза. А стоит от этого статуса избавиться, и этот же добрый заботливый Инг первым скажет мне веское «ша». Учитывая же, что я прекрасно осознавала: единственным стимулом остаться для меня служит один неулыбчивый брутальный мужчина, настроения эти мысли тем более не прибавляли. Лучше пережить одну несчастную любовь, чем похоронить себя на этой планете.

Летели мы долго и всё это время молчали. Хотя мне кажется, что летели сейчас гораздо быстрее, чем обычно; может, я правда слишком перестраховалась насчёт возможности меня переодеть.

В итоге мы приземлились возле уже знакомого мне здания, — того, которое с эпической лестницей, — где сегодня было довольно людно. Или, вернее, не так пусто, как в прошлый раз; если тогда в окрестностях стояло всего пять-шесть леталок, то сегодня их было значительно больше.

— Варвара, — вдруг, не спеша выходить, тихо позвал меня Инг. — Пожалуйста, веди себя хорошо, ладно? И не делай глупостей. Не при старейшинах!

Голос его звучал глухо и нервно, как будто мужчина едва сдерживался от того, чтобы придушить меня на месте. Неужели я с этим платьем настолько перегнула палку?

— Я буду умничкой, — чувствуя себя очень виноватой, пообещала я. — Ну, извини, я же не знала, что с этим платьем всё настолько сурово. Не сердись, — состроив просительную мордашку, я сложила брови домиком.

— Причём здесь платье, — себе под нос тихо буркнул он. — Если бы я сердился, всё было бы гораздо проще, — мужчина вздохнул и рывком поднялся из кресла. — Пойдём, а то в самом деле опоздаем.

Обещание своё я твёрдо решила выполнить, хотя пока от меня это никаких усилий не требовало. Мы опять шли безликими пустыми коридорами, но на этот раз финишировали уже без лестницы. Наверное, там тоже был какой-то жутко ритуальный смысл, который совершенно не касался делегации с Земли.

Сейчас мы вошли в такой же холодный и строгий, как прочая обстановка, зал. По кругу были расставлены кресла, из каждого из которых росли столики со встроенными экранами компьютеров. Часть кресел была занята одинаковыми тёмными фигурами. Поначалу мне показалось, что они просто одеты в старинные плащи с капюшонами, но потом я сообразила, что это какая-то более высокотехнологичная маскировка, и одеты они на самом деле могут быть как угодно.

Капитан, сделав мне жест не двигаться, коротко поклонился и что-то проговорил. Один из присутствующих (причём я даже не поняла, который именно) ему ответил, и они несколько секунд перебрасывались короткими фразами, после чего Инг подтолкнул меня к одному из кресел, а сам опустился в соседнее. В результате я оказалась сбоку от входа в зал, между своим спутником и одним из замаскированных типов. Маскировка была качественной: даже с расстояния в метр было невозможно что-то различить. Даже оценить комплекцию, и то не получалось.

Меня подмывало спросить, для какой цели это всё сделано и почему эти ребята так настойчиво прячутся, но я сдержалась. Обещала же хорошо себя вести.

Делегация землян объявилась вскоре, я даже не успела заскучать. Она была немногочисленная, всего восемь человек, причём из них несколько явно были охранниками, один — переводчиком (это я точно знала: несмотря на наличие лингводекодеров, дипломированный переводчик был положен по протоколу), а один, похоже, секретарём. В итоге собственно делегатов было двое: граждански одетый невысокий худощавый мужчина в возрасте, лицо которого часто мелькало в новостях, но фамилии которого я не помнила, и… отец. В знакомом мне повседневном подполковничьем мундире: чёрных брюках, синем кителе с белой рубашкой, в безукоризненно белых перчатках, с фуражкой в руке. На груди сдержанно пестрели орденские планки, каждую из которых я знала наизусть. В явном виде присутствовали только две награды, две простых золотых звезды Героя Земной Федерации, — одного из немногих орденов, практически в неизменном виде сохранившихся ещё с докосмической эпохи. Одна из этих звёзд, я знала, была присуждена ему за операцию на Ланнее, причём на тот момент — посмертно, потому что он сам какое-то время считался погибшим.

Отец держался чуть позади своего спутника, но это не помогало: по комплекции и общему впечатлению от внешнего вида он не уступал охранникам. Цепким взглядом тёмных серых глаз окинув помещение, ни на мгновение не задержался на мне. Но сердце у меня в груди радостно подпрыгнуло и торопливо заколотилось. Почти нестерпимо захотелось плюнуть на всё и повиснуть у отца на шее, визжа от радости и болтая ногами. Но я сдержалась буквально титаническим усилием воли, вполне отдавая себе отчёт, что такого эмоционального всплеска не оценят ни аборигены, ни (в конкретной ситуации; обычно он радовался) сам объект их приложения.

Выглядел он, к моему облегчению, гораздо живее, чем когда я видела его в прошлый раз: похоже, предыдущий разговор его несколько успокоил. Определённость, она всегда греет.

Хозяева встали, вежливо приветствуя гостей, вместе с ними встали и мы. Последовал обмен бессмысленными любезностями, причём говорил тот самый невысокий мужчина, а все остальные земляне скромно молчали, внимательно разглядывая неопределимые фигуры аборигенов.

— В соответствии с Законом Чести и в знак нашего доброго расположения, — начал высокий надтреснутый голос одного из местных (на очень чистом галаконе, между прочим). — В месте встречи присутствует Заложник Чести со своим хранителем. Зеркало Чести Инг Ро, всё ли хорошо с твоей подопечной?

— Всё хорошо, старейшина, — склонив голову, сообщил капитан.

— Вы удовлетворены этой встречей? — уточнил тот же старейшина, обращаясь к землянам.

— Я бы предпочёл услышать эти слова от самого Заложника Чести, — спокойно проговорил глава делегации Земли. — И… может быть, вы позволите отцу обнять единственную дочь? — мне показалось, или в его голосе действительно прозвучало ехидство?

— Беды от этого не будет, — флегматично согласился старейшина; судя по голосу, какой-то другой. — Мы не возражаем.

Встретились с отцом мы где-то посередине образованного креслами круга. Я с трудом сдерживалась, чтобы не преодолеть это расстояние бегом; в большей степени меня дисциплинировали не правила поведения, а присутствие маячащего за плечом Инга, который ни на шаг не отставал от меня.

— Ты выглядишь не в традициях Доры, — мягко проговорил он, сжав ладонью моё плечо. Прозвучало с укоризной; но я видела, как смеялись его глаза.

— Так я же не дорийка, — невозмутимо ответила я. И, плюнув на весь протокол и прочие глупости, подалась вперёд, изо всех сил обнимая его и чувствуя, что такими темпами скоро заплачу.

— Я домой хочу, — тихо-тихо на родном языке выдохнула я ему в подмышку.

— Всё будет хорошо, кроха, — так же тихо проговорил он, обнимая меня. Слишком крепко для того равнодушия, которое он пытался продемонстрировать. Но в голосе прозвучала спокойная уверенность, и я сразу безоговорочно ей поверила. Он не просто утешал, он действительно знал, и раз уж он здесь — значит, всё действительно будет хорошо.

Прохладная ладонь отца легла мне на шею, скрытая волосами, и крепко прижала мою голову к его плечу, а потом я почувствовала короткий, но очень болезненный укол туда же, в шею. Как я не взвыла, не знаю; не дёрнулась только потому, что меня крепко держали. Через несколько секунд отец выпустил меня и в ответ на мой недоумённый взгляд ласково погладил большим пальцем по уху и, едва заметно улыбнувшись, подмигнул.

Да ладно… Это то, о чём я подумала?!

Разумеется, отец не ответил. Он выпустил меня из объятий и тихо, веско сообщил:

— Две недели. Не больше.

Я кивнула в ответ и сделала шаг назад, понимая, что на большее сейчас не имею права.

— Вы удовлетворены результатом? — прошелестел ещё один из старейшин, пока я на ватных ногах шла к своему месту. Очень хотелось пощупать собственную шею, где на линии роста волос мне чудился лёгкий зуд и покалывание, но я снова сдержалась. В этот раз мне и самой невыгодно было привлекать к себе внимание.

— Вполне, — веско ответил глава земной делегации.

— Значит, мы можем приступить к делу. Инг Ро, — обратился он к капитану. — Уведи Заложника Чести и продолжай беречь её, как требует того долг хранителя. И не смей больше задавать вопросов, которые тебя не касаются, — добавил старейшина вполголоса. И я с удивлением сообразила: я понимаю, что он говорит! И, более того, отчётливо понимаю, что говорит он на родном языке, но в моей голове звучит тихий голос синхронного переводчика.

Значит, всё-таки лингводекодер! Я всегда знала, что папка — гений, и лучше всех понимает не только меня, но вообще всех окружающих! Он точно знал, как можно было мне помочь: эффективно, незаметно, надёжно. Если не получается вытащить, значит, надо максимально обезопасить существование. А знание, как известно, главная сила; теперь же я буду точно знать, что творится вокруг.

Правда, сразу узнать что-нибудь интересное мне было не суждено, потому что со встречи мы сразу направились на выход.

— Инг, а зачем было как-то особо парадно наряжаться, если мы только продемонстрировали мою принадлежность к миру живых? — поинтересовалась я, когда мы уже сели в наше транспортное средство, взлетели и, видимо, легли на заданный курс.

— Потому что это была встреча с Советом Старейшин, а на такие встречи положено одеваться согласно традициям. Протокол встречи такой, — со вздохом пояснил он. Сейчас Инг был гораздо менее нервным, чем перед встречей с делегацией; он выглядел скорее усталым или просто очень задумчивым.

— А Старейшие от людей прячут лица тоже сообразно традиции? — уточнила я. — А почему тогда не прячут голоса?

— Честь безлика, но голос Чести — ясен, — явно какой-то цитатой ответил мужчина. — Да, это тоже традиция.

— Слушай, а есть у вас хоть какие-нибудь стороны жизни, не регламентированные традициями? — озадаченно уточнила я.

— Нет, — после секундной паузы сообщил он.

— Что, и общение с друзьями? И выбор друзей? И выбор работы? И выбор спутника жизни?

— Да, — кивнул Инг.

Чёрт, да он сегодня просто воплощение красноречия! Надеется, что я от него отстану? Ну, ладно, сейчас я тебе задам пару вопросов! Не расшевелю, так хоть душу отведу.

Объяснить, чем меня так раздражало поведение капитана, я не могла. Скорее, дело было не в самом капитане, а в том, что он попал под горячую руку. И был отчасти виноват в моих злоключениях. И… посмел быть таким замечательным, что я не хочу от него улетать!

Может, если он на меня наорёт или отругает, мне станет полегче? Я обычно очень нетерпима к критике, особенно если критикуют не мои ошибки где-нибудь в решаемых задачах, а моё поведение и меня саму. Может, хоть разозлиться на него всерьёз получится!

— Что, и секс тоже? — с наивным удивлением уточнила я.

— Да, — коротко процедил мужчина. Так, похоже, я его почти дожала!

— Вообще совсем? — продолжила настаивать я. Кстати, удивлялась совершенно искренне: это ж как надо не любить себя, чтобы так над собой издеваться? Или, вернее, как надо не любить потомков, чтобы оставить им такую философию?! — Сколько, когда, в каких позах, по каким дням недели? Сколько можно с женой, сколько — с любовницей?

— Наличие любовницы у женатого мужчины или любовника у замужней женщины — отсутствие Чести. Отношения вне брачного обряда — отсутствие Чести.

— Погоди, а незамужние как себя ведут?

— Незамужние девицы берегут себя до свадьбы. Вдовы или те, кто иным образом потерял мужей, пользуются услугами Дарящих. Услугами Дарящих пользуются и неженатые мужчины. До свадьбы — в обязательном порядке с шестнадцати лет, для приобретения опыта. Твоё любопытство удовлетворено? — раздражённо рявкнул он, искоса зыркнув на меня. — Мы можем закрыть тему? Мужчина и женщина не могут обсуждать такие темы. Обсуждать же их мужчине с юной девушкой — стыд для неё и бесчестье для него. Больше вопросов нет?!

Я открыла было рот, чтобы продолжить, потому что вопросов могла придумать ещё не меньше тысячи, но в раздражении закрыла его обратно, тряхнула головой и уставилась в окно.

Ну, зачем я его задираю? Глупый вопрос, потому что нравится! Признаться-то в этом гордость не позволяет. Зато вести себя по-детски — очень позволяет.

Вот почему они тут все такие чопорные, такие заторможенные? И почему меня угораздило попасть именно сюда, и связаться с, наверное, самым зацикленным на Чести дорийцем?!

В общем, домой мы прилетели в тяжёлом молчании. Не знаю, о чём думал Инг, — может, мысленно меня костерил, вслух-то воспитание не позволяло, — а я буквально кипела противоречивыми эмоциями. Мне было очень обидно, грустно, больно, я злилась на себя, на капитана и на всю эту их планету-дыру. А ещё очень-очень хотела домой. Причём лучше всего в прошлое, чтобы я это зеленоглазое недоразумение вообще не встретила! А пошла бы, честно созналась родителям в своих планах на будущее, немного поспорила с мамой, пришла бы к выводу, что папа действительно всё знал и улетела куда-нибудь к чёрту на рога.

Проще говоря, было мне крайне погано. Не хотелось ни есть, ни играть, ни решать задачки, даже убить никого не тянуло. А особенно мне не хотелось видеть основной внешний раздражитель, поэтому я сразу гордо удалилась в спальню. Даже ванную проигнорировала, наплевав на начёс. Завтра разберу, ничего с ним не случится за это время. Единственное, что я вспомнила сделать полезного — оставшись в одиночестве, осторожно ощупала собственную шею. Там обнаружился только едва заметный небольшой бугорок, похожий на назревающий прыщик, заподозрить в котором сложный прибор, не зная точно о его существовании, было невозможно.

Утро, особенно на фоне вечера, оказалось удивительно приятным. Наверное, мне снилось что-то хорошее, потому что проснулась я в совершенно замечательном расположении духа. А, может, просто потому, что долго вдохновенно страдать я не умею. Или просто вчерашнее раздражение было реакцией на короткую встречу с отцом: я о нём очень скучала, хотя прошёл всего месяц.

Инг нашёлся на кухне, и был он снова сосредоточенно-задумчив, но уже не хмур.

— Доброе утро, — проявила я вежливость. — Ты, это… извини за вчерашнее, ладно? — нашла нужным покаяться я. — Не знаю, что на меня нашло. Перенервничала просто после встречи со своими. Ты не сердишься? — с надеждой уточнила я.

— Нет, — ответил он, качнув головой. — Сегодня оденься во что-нибудь удобное, мы пойдём гулять. Ты любишь горы? Они невысокие, ничего страшного там нет, просто очень живописные виды.

— Горы я люблю, — честно согласилась я.

Перелёт оказался долгим. На другом конце шарика находились эти горы что ли?

Попытавшись вспомнить, а как вообще выглядит поверхность Доры, я наткнулась на большое белое пятно. То есть, про быт и нравы дорийцев мне хорошо запомнилась вся информация, которую нам давали, а вот вспомнить, что там было (и было ли хоть что-нибудь) на тему землеописания, я не могла. Пару секунд недоверчиво потыкав собственную память, напрочь отказывавшую выдавать хоть какую-то информацию помимо «атмосфера пригодна для дыхания, вода имеется в достаточном количестве», я решила по возвращении домой непременно уточнить этот вопрос. Вернее, поначалу я хотела обратиться с ним к аборигену, но тот так сосредоточенно молчал, что я не стала его отвлекать пустопорожней болтовнёй. Мало ли, может, человек о чём-то важном думает! Или общается с кем-то.

Шастая по просторам галанета вечерами, выяснила, что местным в обязательном порядке прививается в мозги чип связи. Моя наследственная подозрительность тут же сделала стойку на этот факт. Как же так, это ведь тотальный контроль!

Хотя производители утверждали, что никакой информации в чипе не хранится, и воспринимать он может только оформленные сосредоточенные мысли, и вообще совершенно безопасен. Но мы-то знаем: если электроника есть, в ней можно неплохо покопаться.

Как минимум, заставить человека свихнуться посредством этого чипа довольно просто. Мало кто выдержит круглосуточные голоса в голове.

В общем-то, при большом желании и через наши средства связи можно было что угодно прослушать, но… Они всё-таки не в мозге. Снял болталку — и гуляй куда хочешь. И, опять же, так точно никто в мозгах не покопается. Если они, конечно, есть.

К концу пути я уже не знала, куда себя деть от скуки, а Инг всё так же напоминал окаменелость. Он по-моему даже не пошевелился ни разу за все три с гаком часа дороги.

Периодически косясь на это изваяние, я вздыхала, морщилась и заставляла себя отводить глаза. Ну вот кой чёрт надоумил его нацепить лёгкую белую рубашку? Во-первых, мне вообще всегда нравилось, как белый смотрится на контрасте со смуглой кожей, а, во-вторых, она так эффектно обрисовывала плечи и широкую грудь, что оторваться от созерцания было очень трудно. А учитывая, что чисто эстетического удовольствия мне категорически не хватало, мне же хотелось всё это пощупать… короче говоря, приземление я восприняла с восторгом.

Про форму одежды я поняла сразу. Во-первых, почему капитан просил меня одеться удобно, особенно это подчеркнув. Это были не горы, это было какое-то заросшее лесом и мхом нагромождение валунов. То есть, конечно, не поспоришь, здесь было очень красиво, но шею свернуть легче лёгкого. Хорошо, что с физической подготовкой у меня всё отлично. Но плохо, что я, в отличие от Ваньки, скалолазанием не увлекалась: было бы, чем удивить своего спутника.

Который, к слову, находясь на расстоянии вытянутой руки и эту самую руку мне порой протягивая, умудрялся меня игнорировать. То есть, он не делал этого демонстративно с выражением «я на тебя обижен», он просто не смотрел в мою сторону кроме тех случаев, когда помогал мне преодолеть какое-нибудь препятствие. И выглядел при этом возмутительно довольным, блаженно щурился на проглядывающее сквозь ветви деревьев солнышко и вообще имел вид наконец-то выбравшегося в отпуск человека, работавшего несколько лет без выходных.

Около получаса я такое отношение героически терпела, но потом моё терпение лопнуло. Когда Инг в очередной раз протянул мне руку, чтобы помочь спуститься, я его помощь проигнорировала и, легко спрыгнув, бодро зашагала вперёд по едва заметной тропке. Если это мужчину удивило, вида он не подал. А я…

Я терпеть не могу, когда меня пытаются откровенно опекать и относиться как к беспомощному созданию. Наверное, потому, что всю жизнь мне приходилось доказывать всей своей семье, что я не «лапочка-дочка, мамина отрада», а живой человек с собственным характером и мнением, причём зачастую вполне обоснованным. Меня с детства пытались одевать как куклу, так что годам к девяти я окончательно возненавидела розовый цвет, платья, рюши и принцесс. И целенаправленно начала портить всё то мило-воздушное, что пыталась нацепить на меня мама. Не сразу, но она смирилась, что вместо «милой доченьки» родила ещё одного пацана, просто внешне отличающегося от остальных. В тот светлый миг, когда мне наконец-то купили штаны, которые хотела я, я окончательно поняла, что могу сопротивляться. И если делать это достаточно активно, будет результат.

Именно тогда я приняла решение одолеть два образования разом. И ведь одолела!

И ради чего? Ради того, чтобы ради какого-то дикаря на далёкой жалкой планетке изображать из себя слабое беспомощное создание? Притом, что он на это даже внимания не обращает, воспринимая всё как должное? Жирно будет.

Стоило потерять Инга из виду (он шёл сзади), и раздражение моё, перекипев, утихло. Я даже начала получать удовольствие от прогулки, и действительно искренне любовалась пейзажами.

Это был мир переживших всё и победивших древовидных папоротников. Не знаю уж, как они здесь сочетались с наличием вполне себе млекопитающей фауны (далёкой от земной, но вполне понятной, что, насколько я знала, порождало массу теорий и домыслов, подробностями которых я совершенно не интересовалась), но вроде чувствовали себя неплохо. Хотя в целом выглядело всё так, будто провалились мы куда-то в кайнозойскую эру, и сейчас из-за вон тех кустов выглянет гигантский ящер. Которых на Доре, кстати, не водилось. Здесь вообще не водилось никакой опасной живности, вся что была — была довольно мелкой.

Внезапно всплывающие в голове факты, которых, казалось, там не было, заставили меня насторожиться. Может, мне тоже какой-нибудь чип под шумок вживили, и он теперь работает для меня гидом?

Правда, мучилась подозрениями я недолго. Я просто зашла с другой стороны и попыталась сообразить, а как так могло получиться, что тут помню — тут не помню, а потом вдруг вспоминаю. И вспомнила, и подивилась вывертам и талантам собственного подсознания!

Просто у меня тогда был тяжёлый день. Весь вечер я с ещё одной страдалицей (нам в тот момент выпало дежурить) ассистировала при приёме сложных родов у жутко уникальной и призовой коровы в подшефном хозяйстве. Потом, уже ближе к ночи, друзья зазвали «посидеть буквально полчасика в честь дня рождения» одного из этих друзей. И утром я пришла на занятия с тяжёлым похмельем, чуть живая от усталости и больше всего желающая спать. Чем, собственно, и занималась на последней парте под бодрый рассказ преподавателя. И, собственно, именно поэтому всё остальное про Дору так хорошо запомнила: на следующей паре у того же преподавателя мне было чудовищно стыдно, хотя он ни слова не сказал ни про мой внешний вид, ни про перегар, ни про крепкий здоровый сон. Вообще, мировой мужик вёл у нас космографию; один из моих любимых преподов.

А оно эвон как обернулось: недаром я спала на той паре, а не в гостях! Надо будет, как вернусь в цивилизацию, накатать ему благодарственное письмо.

Я даже вспомнила, что большую часть поверхности Доры покрывают верховые болота, в которых эти самые папоротники и произрастают. Ещё есть несколько мелких почти пресных океанов с избыточным содержанием железа и серы, много мелких рек. А гор, кстати, действительно почти не было. Только вот эти лесистые карлики вытянулись единым хребтом от полюса к полюсу, длинным кривым шрамом на теле планеты, очень похожим на стягивающий её поверхность небрежный хирургический шов.

У этой прогулки был один существенный недостаток. А именно — жара. Если точнее, духота, по которой пилить вверх было не очень-то приятно. Больше всего я мечтала о ведре холодной воды, в которую можно было сунуть голову.

И мечта моя вскоре чудесным образом сбылась: мы вышли к озеру! Оно темнело в трещине между скал, длинное и довольно узкое, хотя все берега прекрасно просматривались. На моё счастье, мы вышли как раз с той стороны, где к воде был весьма удобный спуск.

— Так, ты как хочешь, а я — купаться! — через плечо бросила я.

— Здесь нельзя купаться, — вздохнул Инг. Я обернулась на месте, не желая так быстро расставаться со столь близкой мечтой. Выражение лица мужчины было уныло-обречённым.

— Вода опасная, или бактерия какая? — мрачно поинтересовалась я, начиная с самого страшного.

— Нет, что ты. Вода здесь очень чистая.

— А купаться нельзя?

— Нельзя.

— Что, оно какое-нибудь жутко священное, это озеро? — нахмурилась я.

— Нет, почему? Обычное озеро.

Так. Кажется, я поняла. Дайте угадаю: купаться в присутствии постороннего мужчины неприлично! Или неприлично вообще купаться в открытой воде. Или неприлично делать это без полотенца.

Да задолбал он меня с этими приличиями! Пусть засунет их себе… куда-нибудь подальше.

— Это оскорбляет Честь? — привычно уточнила я.

— Нет, но…

— Тогда я иду купаться, а ты можешь запекаться дальше, — отрезала я и, отвернувшись от мужчины, рывком сдёрнула с себя пропотевшую майку. За ней последовали штаны, а потом, после пары секунд раздумий, и всё остальное бельё. А вот даже пытаться не буду соблюдать видимость приличий! Надоело.

Какого чёрта он на меня надулся? Ведь дуется же, ясно, хотя и делает вид, что это не так. Ведь не просто же так мы недавно вполне мирно болтали, а тут он за весь день пару слов сказал, и привет. И то — исключительно по делу.

Как утверждает один древний афоризм, если вас незаслуженно обидели, вернитесь и заслужите. У нас немного другая ситуация: на меня незаслуженно обиделись. Но сути это не меняет. Хочет обижаться — пусть обижается. Более того, я была намерена сделать всё, чтобы эту обиду заслужить.

И вообще, не нравится — не смотри!

И он к моему искреннему возмущению действительно не смотрел. Сидел, привалившись спиной к камню, обозревал периметр с видом опытного телохранителя. И такое его поведение несказанно раздражало. Я ведь наблюдала за ним очень внимательно, и он действительно не смотрел. Не отводил глаза, а просто сидел с совершенно безразличным видом.

Прохладная вода принесла облегчение измученному непривычной влажной жарой телу, но настроение при этом неуклонно падало.

Да, чёрт побери, меня задевало его безразличие! Мне тот единственный поцелуй порой снился и не давал покоя, я никогда и ни с кем такого не чувствовала. Меня к этому типу, несмотря на его недостатки, невероятно влекло. Да, я понимала, что жить с ним при такой его морали я точно не смогу. И также прекрасно понимала, что ничем хорошим это не кончится. Но как же хотелось опять увидеть тот жадный взгляд, ощутить прикосновения… Да, я распущенная и наглая, я не похожа на идеальную женщину. Но, чёрный гоблин его сожри, я не собиралась терпеть это безразличие! Пусть или отвечает взаимностью, или презрением, или откровенным возмущением. Но терзаться всякими глупыми мыслями и гадать по косым взглядам я была не намерена.

И отличный действенный способ добиться реакции у меня был.

На этом самом боевом азарте я решительно выбралась из воды. Отжала мокрые волосы, откинула их назад и, осторожно ступая босыми ногами по острым камням, подкралась к мужчине. В то, что он меня не заметил, я не поверила. Скорее, упрямо и очень старательно игнорировал.

Правда, долго игнорировать меня на расстоянии вытянутой руки у него не получилось, и он всё-таки рывком сел ровно, отлепляясь от камня, и вскинул на меня взгляд. При этом смотрел опять строго в глаза, и выражение лица его при этом было настороженно-нервным.

— Я тебе совсем не нравлюсь? — тихо поинтересовалась я. В общем-то, совершенно сознательно била по больному месту. За симпатии его я не ручалась, но точно знала, что такой весь из себя воспитанный и правильный капитан никогда не позволит себе прямо ответить утвердительно на этот вопрос. Если он даже стервозность своей жены до сих пор терпел, почему-то не пытаясь послать её по известному адресу!

Инг смешался и растерялся, пытаясь подобрать достойный ответ, а я тем временем бесцеремонно перешагнула его ноги и нагло уселась верхом.

— Варвара, что ты… — ошарашенно выдохнул он, когда я всё с той же невозмутимостью потянула его рубашку вверх и с наслаждением коснулась прохладными после купания ладошками горячей кожи мужчины.

— Скажи мне уже прямо, что я тебе противна, и я успокоюсь, — прошептала я куда-то в его шею, щекоча дыханием кожу и лёгкими поцелуями продвигаясь вверх от ключиц. — Я уже устала мучиться непониманием, а так всё сразу будет ясно.

Не то с громким выдохом, не то с тихим стоном мужчина обхватил меня обеими руками, прижимая к себе и точно также, как я только что, припадая губами к шее.

Меня сразу захлестнул такой водоворот ощущений, что я окончательно поняла: хочу. Пусть и без любви, но зато с каким удовольствием!

— Противна? — едва слышно переспросил он, покрывая поцелуями моё плечо, шею, ухо. Выглядели эти поцелуи почти невинными, — так, лёгкое касание губ, — но на деле были настолько чувственными, что дух захватывало. — Я не могу думать ни о чём, кроме тебя. Когда ты рядом, когда ты далеко; с первого взгляда. Я живу твоими ощущениями и эмоциями, и уже не помню, где заканчиваются они и начинаются мои собственные. Я так хочу тебя, что… пожалуйста, останови меня, потому что я сам этого точно не смогу, — почти простонал он, а руки его уверенно блуждали по моему телу, даря прикосновениями ни с чем не сравнимые ощущения. — Во имя Чести, арая, останови меня, так нельзя…

— Да в задницу твою Честь! — не выдержала я и закрыла не успевшему возмутиться таким святотатством мужчине рот поцелуем.

Нет, всё-таки, что-то во мне явно не так. То ли с воспитанием родители намудрили, а то ли это врождённое отклонение. Вечно всё идёт не так, как я задумываю! И штурманом побыть не успела, и язык не проколола, и друзья у меня все какие-то странные, один Валерка чего стоит.

Естественно, эта часть моей жизни тоже не могла начаться «как положено». То ли излишняя теоретическая подкованность сказывалась, то ли просто характер такой, но даже я не могла предположить, что мой первый раз случится подобным образом. На какой-то задрипанной планете, в глухом лесу на берегу озера, с полуобнажённым мужчиной с очень странными моральными принципами, да ещё я при этом буду сверху.

Впрочем, я бы не сказала, что мне что-то не понравилось. Первым делом я заставила его снять перчатки, потом стянула с него рубашку, а потом поймала его взгляд… и всё. Нас обоих накрыло так, что давешний поцелуй показался скромными цветочками. И я готова была поклясться, что далеко не все эмоции в этом водовороте принадлежали Ингу с его паранормальными способностями.

В общем, тратить время на то, чтобы полностью стянуть с него штаны, показалось мне кощунством и даже почти оскорблением. А обещанная в таких случаях боль… если она и была, то на фоне жгучего и почти болезненного наслаждения я её просто не заметила.

— Прости меня, — тихо прошептал он. И я даже почувствовала всплеск мучительного стыда, боли и отчаянья, хотя в глаза ему в этот момент не смотрела. Наверное, показалось, и организм просто воспроизвёл то, что я заподозрила. — Во имя Чести, что я натворил! — обречённо простонал Инг.

Так. Развлечения продолжаются: нетрадиционного начала отношений Провидению показалось мало, теперь я ещё должна успокаивать тонкую душевную организацию здоровенного взрослого мужика!

— Стоп, — решительно оборвала я, чуть приподнимаясь. Опираясь одной рукой о его грудь, второй решительно накрыла его рот, чтобы прервать поток самобичевания. — Во-первых, натворила скорее я, а ты честно пытался сопротивляться, — я насмешливо улыбнулась. — Во-вторых, тебе что, не понравилось? — на этом месте я с деланным возмущением нахмурилась.

— Но это не имеет значения, — перехватив мою ладонь, проговорил он, очень строго глядя на меня. — Я предал Законы Чести, я не имел права даже видеть в тебе женщину! А то, что произошло…

Поскольку обе руки у меня были заняты, пришлось затыкать его другим доступным способом. Он пару секунд упрямился, но в итоге всё-таки сдался, отвечая на поцелуй, выпустил мою руку и, обняв, прижал меня к себе.

— Варвара, ты невозможная, — сообщил он, когда я опять немного отстранилась, чтобы проверить реакцию.

— Я знаю, — я расплылась в самодовольной улыбке. — Только «Варвара» — это как-то слишком сурово; когда ты это произносишь, мне кажется, что ты сейчас начнёшь меня отчитывать. Лучше пусть будет «Варя», или ещё что-нибудь можно придумать. Вот, например, то красивое слово, которым ты меня назвал, оно что означает? Мне понравилось, как оно звучит в твоём исполнении, — поинтересовалась я, хотя лингводекодер в моей голове уже подобрал перевод. Но уж очень хотелось услышать от него самого.

— Прекрасная, — окончательно отчаявшись дозваться моего разума, Инг, похоже, наконец-то принял эпическое решение: прекратить дёргаться и попытаться получить удовольствие, тем более всё самое страшное уже произошло. — Или, скорее, желанная.

— Вот такое слово меня полностью устраивает, — удовлетворённо кивнула я: второй вариант совпал с версией моего переводчика.

— И почему я уже не удивляюсь? — вздохнул он. А на мой вопросительный взгляд пояснил: — Часто женщины стесняются этого слова. Оно считается… как это сказать? Не грубым, но слишком интимным, откровенным.

— Да я не удивлена, при вашем-то воспитании, — возмущённо фыркнула я. — Но слово красивое. Оно даже звучит так, как ты сказал — мягко, трепетно, по-кошачьи. Арая, — я покатала на языке слово чужого языка. — А мужской вариант как будет?

— Арай, — сознался он. Переводчик подтвердил: не врёт.

— Тоже красиво, — милостиво согласилась я. — Арай, — шепнула я и опять потянулась к его губам для поцелуя. Каждый следующий раз этот момент мне нравился всё больше и больше. Даже не хочу думать, что будет потом, когда… это всё закончится. Буду утешать себя тем, что мы не успеем друг друга утомить. — Звучит гораздо приятней, чем Инг; твоё имя слишком суровое и холодное. Как оно переводится?

— Строгий, — пожав плечами сообщил он. — А твоё?

— Очень говорящее имя! У меня, впрочем, такое же: дикарка, — захихикала я. — Ну, или чужачка, иноземка. В древности на Земле было племя грубых суровых воинов, которых представители более развитой цивилизации назвали «варвары». Вернее, не совсем так, но потом это слово немного видоизменилось, — блеснула я познаниями. — Ну что, арай, мы нагулялись? — игриво поинтересовалась я, слегка прихватывая зубами кожу у него на груди.

— Пойдём уже, арая, — смирился он. — Только не назови меня так при посторонних, хорошо? Потому что в этом случае мне останется только одно: вскрыть себе горло.

— Ты вот это сейчас серьёзно? — вытаращилась я на него. — Тебе придётся убиться за то, что я тебя бессовестно соблазнила?! Не смей! — решительно возмутилась я.

— Не шуми, — он вздохнул. — Я ведь не собираюсь делать это сейчас.

— Нет, с такой формулировкой я от тебя точно не отстану. Давай-ка клянись, что не будешь самоубиваться из-за этой глупости!

— Это не глупость!

— Инг! Клянись немедленно, Честью родного мира!

— Варвара, ты не понимаешь… — начал он.

— Понимаю. Не поклянёшься, и я плюну на все обещания и просто сбегу. Меня, конечно, потом убьют, но я изо всех сил постараюсь организовать вам дипломатический скандал с Землёй с плавным переходом в военный конфликт, — пригрозила я. Он хотел было возразить, но, судя по всему, прочитал в моих глазах или эмоциях непоколебимую уверенность в подобном исходе, и сдался. Или ему просто очень не хотелось со мной ругаться.

— Клянусь Честью Доры и Законами Чести, что не совершу самоубийства, — обречённо изрёк он. — Теперь-то мы можем идти?

— Теперь можем. Так и быть, при посторонних не буду портить тебе жизнь, и буду называть только твоим строгим суровым именем, — смилостивилась я, поднимаясь и удаляясь от мужчины к своим сложенным небрежной кучкой вещам.

Честно говоря, я была уверена, что добиться от Инга добровольного отступления от привычной линии поведения и моральных принципов будет невозможно. Что он так и будет упорно ворчать, что всё это неправильно, и «так нельзя».

Однако, когда я натянула джинсы и вертела в руках свой спортивный бюстгальтер, дориец меня приятно удивил. В том смысле, что он подошёл ко мне сзади, обнял обеими руками (без перчаток, счастье-то какое!), зарылся носом в ещё влажные волосы. Приятно.

— Мм? — поинтересовалась я, накрывая его руки своими.

— Сложно удержаться. Особенно теперь, — шумно вздохнул он.

— Что, осмотр остальных достопримечательностей откладывается на неопределённый срок? — ехидно поинтересовалась я.

— Не обязательно. Просто мы будем любоваться природой, — возразил Инг, а я не поверила своим ушам.

Он же только что пошутил! Во всяко случае, я готова была поклясться, что в голосе звучал смех.

— Пойдём, — выпуская меня из объятий, предложил мужчина.

— Пойдём, — согласилась я, торопливо одеваясь. — Эй, а почему туда? Мы же вон оттуда пришли!

— Тропа идёт кольцом, — пояснил он. — Сюда уже гораздо ближе, чем в обратную сторону.

— А, ну раз так, — покивала я с умным видом. — Слушай, а расскажи мне пока, для чего у тебя эти узоры на теле? Они тоже какие-нибудь жутко ритуальные и имеют сакральный смысл?

— Хм. В некотором роде. Основная функция всё-таки практическая, хотя методика обучения тоже является традицией.

— Погоди, давай сначала, — я затрясла головой. — Методика обучения чему?

— Давай сначала, — покладисто согласился он. — Дар Зеркала, проявляясь, функционирует хаотически. Это приносит вред как самому Зеркалу, так и окружающим: мы не можем отрешиться от чужих чувств, а люди слышат наши эмоции. Поэтому первое, чему мы учимся, это самоконтроль, для чего собственно и нужны эти татуировки.

— И как они помогают сосредоточиться? — опешила я.

— Не они сами; скорее, процесс их нанесения, — ответил он.

— Всё равно не понимаю, это же быстро. Раз-раз — и готово.

— Это нынешними технологиями. А такие татуировки наносятся специально обученным мастером традиционным методом.

— Погоди, традиционным — это иголкой что ли? — недоверчиво уточнила я. Нет, ну не могут же они быть настолько дикими?!

Оказалось — нет, вполне могут.

— Именно. В общем-то, упражнение очень простое. Ты сидишь в изолированной комнате, вдвоём с мастером. И задача примитивная: суметь погасить собственные ощущения, заняв спокойствие у мастера. На первый взгляд кажется, что так оттачиваются не те навыки, но тут вопрос именно самоконтроля. Есть контроль — и дар слушается в любом проявлении.

— Так мастер же должен чувствовать боль жертвы! Тьфу, то есть, объекта приложения мастерства. Или они все поголовно мазохисты?

— Я же говорю, мастер не любой, а со специальной подготовкой и очень редким даром. Они получаются только из очень спокойных и флегматичных людей, на которых не действует дар Зеркала. Насколько я знаю, на всей Доре их сейчас всего трое, один из который уже дряхлый старик. Ну, и пара учеников.

— И что, никаких других способов обрести этот контроль нет? Или тут именно в ваших дурацких традициях смысл?

— Ты слишком категорична, — философски вздохнул он. — У разных культур разные обычаи, глупо критиковать что-то только за то, что ты этого не понимаешь.

— Воспитатель нашёлся, — пренебрежительно фыркнула я. — Свою команду бы сначала научил землянок не цеплять. И сам бы научился принимать чужие традиции, а не наезжать на мою одежду.

— Все мы несовершенны, — невозмутимо пожал плечами Инг. — И я тоже необъективен. Но у меня была и другая причина критиковать твой наряд, не только непонимание и неприятие. Мне и так слишком сложно давался контроль над собой, а когда ты находилась рядом, да ещё в таком виде…

— Хм. И вчерашнее платье тебя поэтому так разозлило?

— Я же говорил, я не злился, просто пытался взять себя в руки. И сегодня тоже. Я не могу на тебя злиться, совсем. То есть, умом понимаю, что ты поступаешь плохо, потому что порой делаешь что-то назло, но не могу рассердиться. На кого-нибудь другого — да, наверное. А ты даже при самом худшем своём поведении вызываешь только лёгкое раздражение, — он весело хмыкнул.

Интересно, юмор передаётся половым путём? Или просто юмор — это нечто из очень близкого окружения, и шутить с посторонними — моветон?

Всю обратную дорогу мы легко и свободно болтали о какой-то ерунде. Очень неожиданно было видеть Инга таким расслабленным; кажется, мне уже почти стало стыдно, что он из-за меня так мучился. Правда, ключевое слово здесь всё-таки «почти», потому что стыдиться стоило бы, только если бы я его целенаправленно изводила. А он молчал и страдал по собственному почину, и это был исключительно его выбор.

Но в результате путь домой пролетел гораздо бодрее, чем тянулся в сторону гор. И по возвращении я первым делом решительно загнала капитана в ванну: после дня на свежем воздухе самочувствие было отличным, но пахло от нас не розами. Естественно, загнала я его туда в своей компании. А что, ванна большая, места много, все поместимся!

Он, кстати, даже не слишком возражал; так, поворчал для очистки совести, пока я вытряхивала его из грязной одежды. А потом уже ни словом не обмолвился о неправильности такого поведения, и даже по собственной инициативе показал мне, лёжа в этой самой ванной, небо в алмазах и новые грани ранее незнакомых ощущений. Как он целовал, как касался, когда делал это добровольно и в здравом уме… В общем, я уже готова согласиться, что это приключение — самое интересное и приятное, что со мной случалось в моей жизни.

Правда, в какой-то момент меня опять посетило это ощущение, что я сама чувствую его эмоции, даже когда он не смотрит мне в глаза. Хотя слова про татуировку кое-что объясняли; значит, смотреть в глаза в принципе не обязательно, это просто устоявшийся рефлекс, что без подобного контакта — ни-ни. А когда контроль ослабевает, эмоции начинают фонтанировать уже спонтанно.

— И всё-таки, ты удивительная, — сообщил мне Инг, когда мы уже просто отмокали в ванне, обнявшись и никуда не торопясь. — Я просто не могу поверить, что подобная искренность возможна. Ты, по-моему, вообще не умеешь притворяться; когда ты радуешься — ты вся светишься изнутри, когда злишься — кипишь.

— Некоторым это очень не нравится, — захихикала я. — Бабушка вот например считает меня вздорной, взбалмошной и избалованной, и всё пытается выдать замуж.

— А ты?

— А я летать хочу, — призналась я, выдавая свою страшную тайну и выкладывая козырь из рукава. — Я даже в тайне от семьи Высшую Лётную Школу закончила. Сейчас должна была уже получить распределение и даже, наверное, приступить к службе. Если бы ты меня не спёр, конечно.

— Прости, — вздохнул он.

— За что именно? — иронично уточнила я.

— За то, что радуюсь этому факту, — ответ оказался совершенно неожиданным. Будто в доказательство этих слов Инг покрепче обнял меня, прижимая к себе. — Я никогда не думал, что существуют такие женщины. Ты каждый раз так искренне и полно мне отвечаешь, — на каждое прикосновение, даже как будто на каждую мысль, — что я чувствую себя совершенно пьяным. Забываюсь, теряю контроль; но тебя почему-то совершенно не сердит тот факт, что ты помимо своих переживаешь и мои ощущения.

— Ещё бы он меня сердил, — я насмешливо фыркнула. — Два в одном — за те же деньги. Ну, в смысле, двойное удовольствие сразу; а это просто лозунг из рекламы был, — на всякий случай уточнила я. А то мало ли что он там про деньги подумает. — Это надо быть полной дурой, чтобы от такого отказаться.

— Наши женщины боятся подобного, — он пожал плечами. — Только Дарящие, но, во-первых, это просто их работа, а, во-вторых, взрослому мужчине стыдно к ним обращаться, только если в самом крайнем случае.

— А ты женщин, помимо Дарящих, много знал-то? — хмыкнула я, примерно предполагая ответ.

— Я же тебе говорил, с этим очень строго. Только Марель.

— Вот-вот. Не надо всех по этой макрели ровнять, — фыркнула я. — Не думаю, что у вас все такие контуженные. Сколько же лет она тебе нервы трепала, пока вы не разошлись?

— Шесть. Когда мы поженились, мне было двадцать четыре. С половиной, — почему-то добавил он. — А ей — девятнадцать.

— Офигеть. И у вас все женщины так рано замуж выходят?

— Это ещё не рано, — «успокоил» он меня. — Бывает значительно раньше. Но я в курсе, что у землян не так. Хотя… сложно было поверить, что тот мальчик, которого ты защищала, не является твоим женихом, — задумчиво проговорил он.

— Не является, — вздохнула я. — О чём, опять таки, очень жалеет бабушка. Нет, Валерка чудесный, я очень его люблю, но он мне скорее как младший брат. Ничего не могу поделать: он не в моём вкусе, а я — не в его. Существует расхожее мнение, что девушка подсознательно выбирает мужчину, похожего на её отца. У Валерки с папой вообще ничего общего.

— А я, получается, похож на генерала Зуева? — растерянно уточнил Инг. Я захихикала; как-то у него это очень неуверенно получилось, как будто его сравнили с чем-то невероятным и бесконечно далёким.

— Определённо, больше чем Валерка. Валерка гениальный биолог, отличный друг и очень добрый и милый парень, вечно парящий в каких-то эмпиреях и не приспособленный к суровым жизненным потрясениям; а ты — высокий красивый мужчина с железной волей и стальными нервами. Хотя папку от тебя выгодно отличает великолепное чувство юмора и здравый взгляд на вещи, — рассмеялась я. — Но это уже вопросы воспитания. А почему тебя это так удивляет?

— Генерал очень… необычный человек и крайне сильная личность, сравнение с ним польстит кому угодно. Но мне кажется, ты не объективна; то ли ты плохо его знаешь, то ли слишком хорошего обо мне мнения.

— Ага, или ты о себе — слишком плохого, — проворчала я. — А что касается отца, что я о нём такого могу не знать?

— Люди в семье и на службе довольно часто сильно отличаются. Я бы никогда не поверил, если бы не видел этого сам: он очень тебя любит. Эмоции можно скрыть, но не от Зеркала при личном контакте. Столько радости, беспокойства и облегчения не может быть в равнодушном человеке. Но, с другой стороны, в прошлые наши встречи он всегда был холоден, спокоен и равнодушен.

— В прошлые встречи? — озадаченно уточнила я.

— Зеркало Чести — это человек, выполняющий для Совета Старейшин особые поручения, так что с главой земной контрразведки я имел возможность пересечься. Правда, полагаю, в прошлые наши столкновения он не придавал моему присутствию значения, потому что не знал, что я — это я. Или не считал нужным это демонстрировать.

— Ну, может, я и правда знаю его с какой-то другой стороны, — пожала я плечами. Это меня, кстати, совсем не удивило; я никогда бы не подумала, что с врагами или просто противниками он такой же мягкий и покладистый, как с мамой или с нами. — Ладно, я предлагаю оканчивать расслабленное размокание, а то уже очень кушать хочется. Ты как?

— Ничего не имею против.

Мы лениво и неторопливо приступили к мытью, и тут Инг меня опять удивил. Когда я мыла голову, он отвёл мои руки и принялся намыливать меня самостоятельно. Сначала от такого проявления нежности я растерялась, но через пару секунд совершенно прибалдела, и почти растеклась умиротворённой расслабленной лужицей по ванне. Что, оказывается, способен сделать с человеком обыкновенный массаж головы!

В итоге из ванны меня тоже пришлось вынимать, но потом я вроде бы встряхнулась, очухалась и уже вполне самостоятельно вытерлась. Потом хозяин дома был бесцеремонно лишён домашней рубашки, чему, конечно, сначала противился, но в конце концов сдался.

В итоге получилось убийство одним ударом даже не двух, а целого стада зайцев. Во-первых, я могла любоваться на Инга с голым торсом, в одних брюках. Во-вторых, его так гораздо приятней было щупать. В-третьих, я обзавелась чудесным халатиком, прикрывающим самые стратегически важные места, и выглядящим даже приличней, чем все мои одеяния: рубашка скрывала меня до колен. Ну, и, в-четвёртых, я добыла свой любимый фетиш, ношеную рубашку.

Домашней одеждой с раннего детства мне служили ношеные потёртые футболки отца и братьев. Им было не жалко, а мне — очень уютно. Ну, как будто родной человек всегда рядом, даже когда на самом деле он далеко. Причём привычку эту я переняла от мамы, она тоже часто подобным грешила. Особенно когда отец подолгу пропадал в командировках; давно ещё, я тогда маленькая была, мне братцы рассказывали.

В общем, из ванной мы выбрались удовлетворёнными и умиротворёнными. Хотя в доме было тепло (на Доре вообще тёплый климат), после пропаренного помещения ванной стало зябко, и я с недовольным ворчанием прямо на пороге поймала самый приятный источник тепла в охапку. Сопротивляться он не стал, обнял меня в ответ, а объятья закономерно перешли в долгий увлечённый поцелуй.

Может, и ещё во что-нибудь перешли бы, кто знает. Но нас возмутительным образом отвлекли.

— Инг?! — потрясённый и даже будто испуганный мужской голос прервал удовольствие. Капитан, нахмурившись, вскинулся; правда, на его лице не появилась обречённость, только лёгкая досада. — Ты… что делаешь?! — на дорийском воскликнул пришелец. Которым оказался первый помощник, Арат. На лице мужчины шок непонимания смешивался со священным ужасом. — Ты рехнулся! Даже если забыть о её личности и статусе, ты же отверженный. Если старейшины узнают…

— От кого они узнают? От тебя? — капитан выглядел недовольным, но вроде бы не фатально. Даже обнимать меня не перестал, а это, по-моему, отличный показатель! Делая вид, что совсем не понимаю, о чём идёт речь, я переводила настороженный взгляд с одного дорийца на другого и обратно, чутко при этом насторожив уши и вспоминая добрыми словами предусмотрительность отца.

— Как ты мог такое подумать? Девчонка проболтается! Ты представляешь, что с тобой после этого Зуев сделает?!

— Она никому не скажет, — с нажимом проговорил Инг.

— Это пока. Пока она не узнает, как ты на неё воздействуешь. Земляне об этом почти ничего не знают, а если…

— Она знает, — с усталым вздохом оборвал его капитан. — И, представь себе, ей это нравится.

— Так не бывает, — озадаченно тряхнул головой Арат. Хотя заметно успокоился; похоже, действительно переживал. — Ты уверен? Хотя, кого я спрашиваю, — он фыркнул, махнул рукой. — Погоди, но… она ведь уйдёт через неделю. Насовсем. Или ты уговорил её остаться?

— Ей нельзя здесь оставаться, — мужчина качнул головой и на какое-то мгновение прижал меня чуть крепче. — Наш мир её… сломает.

— А как же ты? Или воспользуешься Ладонью Чести? — последнюю фразу помощник процедил с отвращением. Я интуитивно предположила, что к собственно руке это название имеет мало отношения; хотя звучало довольно забавно.

— А что — я? — Инг пожал плечами. — Службу у меня пока никто не отнимает. Что касается Ладони… Она взяла с меня обещание жить. Земляне почему-то дорожат жизнью гораздо больше, чем мы.

— Говори за себя, — недовольно поморщился Арат. — Почему-то когда дело доходит до твоей собственной судьбы, ты становишься удивительно бесхарактерным и безвольным.

— Кто бы говорил, — отмахнулся капитан. Они замолчали, повисла нехорошая напряжённая тишина.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовалась я, напоминая себе, что я вообще-то по официальной версии ни слова из этой речи не поняла.

— Нет, арая, всё хорошо. Это по службе, — спокойно откликнулся Инг, поцеловал меня куда-то в макушку и выпустил из объятий.

— Кто-то меня предупреждал не употреблять всяческие компрометирующие выражения при посторонних? — съехидничала я. Я ведь поверила, что это по работе; у меня ведь нет причин не верить. А прежде чем устраивать скандал, следовало всё хорошо обдумать.

— Арату я доверяю как себе, — успокоил меня Инг. — Поужинаешь с нами?

— Не откажусь, — с мрачным вздохом ответил первый помощник, одарив меня тяжёлым грустным взглядом. Чудесно, меня ещё в чём-то обвиняют? Или он так, из общего негодования?

Вечер, впрочем, прошёл вполне мирно и уютно. Мрачные мысли я старательно отгоняла, откладывая их на потом, а мужчины вели себя почти нормально. Уточню, нормально с моей точки зрения; то есть, примерно так, как положено друзьям. Спокойно общались на разные темы, даже иногда шутили.

Ночью случилась ещё одна маленькая радость: сабля была оставлена в углу. То есть, у Инга даже мысли не возникло вернуться к этому дикому обычаю, что несказанно порадовало. Не то чтобы я всерьёз верила, что он после всего, что было днём, вспомнит про дурацкий кусок железа, но… не удивилась бы. И потому опасалась.

На моё счастье, мужчина уснул почти мгновенно, что было довольно предсказуемо. В конце концов, если он всё время общения со мной находился в морально очень взвинченном состоянии, это была естественная реакция организма. Мне же это его состояние было сейчас на руку: можно было обдумать подслушанный разговор.

Правда, придумать ничего толкового я так и не сумела, только опять расстроилась. Потому что… я точно не останусь здесь, и очень хорошо, что Инг это понимает; я действительно очень быстро задохнусь в этом обществе, не говоря уже о том, что моя мечта о звёздах окончательно будет похоронена. Нет, Инг замечательный, даже со всеми своими тараканами, но… не хочу я пока семью и тихий домашний быт. Может, когда-нибудь, лет через двадцать, такие мысли у меня ещё возникнут, но сейчас? Когда жизнь только-только начала подбираться к самому интересному? Я слишком сильно пошла в папу, ему тоже на месте не сиделось лет до пятидесяти. Но мужчине в этом вопросе проще, а женщине при наличии семьи не погулять.

Да и если бы Инг полетел со мной, ничего бы это не изменило, и никакого светлого будущего нам бы не подарило. У меня контракт на десять лет, а он со своими представлениями и моральными принципами просто не выживет за пределами родного мира. Оставалось только смириться, что у нас есть несколько дней, а потом всё закончится. Совсем всё. И останется всё это лишь приятным воспоминанием. Приятным, но очень горьким.

Хотелось заплакать, но я была бы не я, если бы поддалась этому желанию. Вместо этого я обиделась и разозлилась; на себя за такую несвоевременно возникшую душевную привязанность, на Инга за его фатализм и за то, что он такой замечательный. А больше всего — на этот проклятый дикий мир, в котором вся жизнь регламентирована древними бессмысленными традициями, придуманными какими-то сволочами и садистами.

Очень удачно, что наши с дорийцем выводы относительно собственной судьбы совпали. Мы совершенно не задумывались о будущем, стараясь насладиться каждым мгновением бытия. Кажется, именно так должен выглядеть в идеале «медовый месяц»; за тем только исключением, что у нас было всего несколько дней.

Но это, пожалуй, были лучшие дни в моей жизни. И провели мы их только вдвоём, не расставаясь дольше, чем на пару минут. Моё знакомство с Дорой продолжалось, но на этот раз Инг (надо думать, специально) выбирал самые глухие уголки природы. И я во всех смыслах была не внакладе: я люблю дикую природу, а ещё можно было, не оглядываясь по сторонам, проявлять чувства, вдоволь целоваться и заниматься другими приятными вещами прямо под светлым сине-зелёным небом планеты.

Оборвалась эта беспечная жизнь предсказуемо, как всегда и бывает с жизнями мотыльков, но всё равно внезапно. Мы сидели дома на диване, выбирая по трёхмерным картинкам, что я хочу увидеть завтра, когда Инг вдруг замер, уставившись куда-то в пространство. Я уже выучила, что подобным образом он вёл себя в двух случаях: когда погружался в медитацию, пытаясь восстановить контроль над эмоциями (чего с ним за последнее время не случалось), и когда разговаривал с кем-то по этому своему чипу в голове.

А потом он моргнул, возвращаясь в реальность, и по тому, как изменилось выражение его лица, я поняла сразу всё.

— Когда? — тихонько спросила, обеими ладонями вцепляясь в его обнимавшую меня руку.

— Утром, — глубоко вздохнув, сообщил мужчина. Некоторое время мы просто молча сидели, пытаясь осмыслить сказанное и привыкнуть к мысли, что осталось нам очень немного. А потом одновременно потянулись друг к другу для поцелуя.

В эту ночь мы почти не спали. В несколько часов пытались уместить всё то, что люди переживают за целую жизнь. Безудержную страсть на грани взаимной ненависти; трепетную нежность, от которой хотелось плакать; радость встречи и боль расставания, бесконечное неделимое одиночество и полное слияние до потери всяких границ, отчаянное желание жить и одну на двоих неотвратимую и неизбежную смерть. За эту ночь мы узнали друг друга так, как порой не знают люди, прожившие вместе долгие годы. До каждой родинки на коже и самой потаённой мысли.

А потом пришло утро. Мы молча вместе приняли душ, оделись, позавтракали. Со вчерашнего вечера не было сказано ни одного слова; да оно и к лучшему. Ощущения и прикосновения, взгляды сказали всё гораздо лучше, ещё ночью. А теперь оставалась только щемящая боль в сердце.

Я чувствовала себя смертельно усталой, пустой и разбитой. После бурной ночи ломило всё тело, и память о пережитом наслаждении мешалась во мне с раздражением в его же адрес. Зачем? Зачем всё это? Мне и так было бы сложно забыть, а теперь… больше никогда не случится чего-то даже близко похожего. Потому что с Ингом любые ощущения умножались на два: и радость, и тоска. Как можно надеяться, что в этой крошечной галактике есть хотя бы один человек, хоть отдалённо на него похожий?

Дорога, Дворец Совета, какие-то церемонные речи; всё это было затянуто липкой горькой дымкой усталости и отчаянья. У меня что-то спрашивали, кажется, по поводу отсутствия или наличия жалоб на моего хранителя. Очень хотелось обвинить его в чём-нибудь страшном и ужасном, чтобы стереть из этого мира, из собственной памяти, чтобы больше не было его, а ещё лучше — и меня заодно. Но я, качнув головой, чужим слабым голосом выдохнула своё бесконечно усталое «нет».

Выходя из зала и оставляя там своего затянутого в чёрное хранителя, я не обернулась; боялась, что тогда мне просто не хватит сил уйти. «Ведь он же был так нежен, так терпелив, так добр; ведь тебе же так понравилось, так почему ты уверена, что вместе вам будет плохо? Может быть, стоит попробовать? Если что, потом, через годик, можно будет попроситься обратно домой», — увещевала какая-то часть меня. Я знала, что будущего нет, но было так заманчиво поверить этому настойчивому шепотку! Рискнуть, сдаться, плюнуть на всех, обнять этого неулыбчивого мужчину и согласиться сразу на всё, что он мне предложит, оптом. Лишь бы не оставлял одну.

Но разум был непреклонен и суров. И я упрямо шла своей дорогой, ведущей меня прочь с этой планеты.

Нас погрузили в несколько леталок, почему-то отделив меня от делегации землян. Но я была благодарна за это; мне даже с отцом не хотелось сейчас разговаривать. Хотелось забиться куда-нибудь в угол, уснуть, проснуться и выяснить, что всего этого никогда не было. Ни этого странного мира с его дикими обычаями, ни Инга — достойного сына своего мира. К этому моменту я уже ненавидела зеленоглазого дорийца, про себя костерила его слабаком и трусом.

С каким-то мазохистским удовольствием ковырялась в собственной кровоточащей ране, зло говоря себе, что, значит, не так уж я ему и нужна была. Была бы нужна — попытался бы сделать хоть что-то, а не отпустил со спокойным равнодушием. Весь мир бы перевернул, если бы был настоящим мужчиной, а не слюнтяем.

Глас разума, упорно твердивший, что я поступила точно так же, да и сама была свято уверена, что совместного будущего у нас нет, достучаться до меня в тот момент не мог. Я слишком была увлечена собственной болью, чтобы слушать его.

На космодроме было ветрено. Особенно сильный порыв едва не сбил меня с ног, когда ноги только коснулись серого шершавого покрытия, заставив плотнее закутаться в куртку. Рядом возник отец, обхватил меня за плечи, укрывая от ветра. Я нашла в себе силы кивнуть и благодарно улыбнуться, но на большее меня не хватило.

Мне казалось, я рассыпаюсь на части подобно карточному домику. И всё тот же сильный и почему-то удивительно холодный, — или мне просто так казалось? — ветер подхватывает тонкие невесомые пластиковые квадратики, прихотливо расшвыривая их. Заметая по трапу в нутро земного звездолёта, отбрасывая обратно в леталку и загоняя под сиденья, подхватывая и унося куда-то в зелёные дали. Навсегда оставляя пугающе большую часть меня этому миру, а всё остальное, лишнее по его мнению, заталкивая внутрь корабля и подгоняя побыстрее проваливать с этой планеты.

— А ну-ка, кроха, пойдём, пошепчемся, — строго сообщил отец, когда мы оказались внутри. И обратился к своим спутникам: — Если что, я буду в своей каюте.

— Не думаю, что будут какие-то проблемы, занимайтесь своими делами, — отмахнулся представительный мужчина весьма солидной наружности. Кажется, это был капитан корабля.

Я же только покорно кивнула и позволила себя увести. Мне не хотелось разговаривать, хотелось молча сидеть и жалеть себя, оплакивая разбитую жизнь. С другой стороны, плакать всегда приятнее, когда кто-то тебя искренне жалеет, поэтому я особо не протестовала.

— Ну, давай, ребёнок, жалуйся, — иронично предложил отец, пропуская меня в каюту. — Поведай своему старому отцу, что там с тобой на этой Дыр… э, Доре делали на самом деле?

— Да ничего такого, — поморщилась я, притуляясь к нему под бок на диване. Почему-то в этот момент меня вдруг и резко отпустила та мучительная грызущая боль, что преследовала с самого утра. Нет, не сбежала вовсе, но свернулась калачиком где-то внутри, осторожными укусами не давая о себе забыть. Но я всё-таки вздохнула гораздо свободнее, и нашла в себе силы оглядеться, менее безнадёжно посмотреть в завтрашний день и принять, что жизнь продолжается. Рядом с отцом все мои проблемы всегда казались мне жалкими и ничтожными. С нынешней так не получилось, но, во всяком случае, она предстала вполне переносимой. Хотя прикинуться решаемой даже не попыталась, что было очень честно и благородно с её стороны.

— Тогда что было «не такого»? — уже вполне ехидно уточнил он и с молодецким «эк!» перетащил меня к себе на колени. — Ты погоди отпираться, а то я решу, что ты совсем не рада меня видеть, если сидишь с таким унылым видом.

— Ну, как ты мог так подумать? — возмутилась я. — Я рада, просто… Пап, мне кажется, я у вас такая дура получилась, — посетовала я, утыкаясь лбом ему в шею.

— Но-но, не смей критиковать родителей!

— Так я же не вас!

— Дурость детей — прямая заслуга родителей, — наставительно сообщил он. — Или при воспитании что-то упустили, или когда делали — недостаточно старались.

Несмотря на плохое настроение, я не удержалась от улыбки. Нет, всё-таки, папа — это папа. Лучший мужчина на свете, и никакие дорийцы с ним не сравнятся.

— Хотя, погоди, дай я догадаюсь, а то уж больно симптомы знакомые. Дело в том парне? Ну, который Зеркало Чести и твой бывший хранитель по совместительству?

— Угу, — не стала отпираться я. — А как ты догадался?

— Ну, вы оба выглядели самыми несчастными существами если не во всей галактике, то на Доре — точно. А влюбиться безответно моя дочь не могла. Просто потому, что не полюбить её в ответ невозможно, а то и опасно для жизни, — он иронично хмыкнул. — Скажи хоть, насколько у вас всё серьёзно?

— Да не бойся, внебрачных детей не будет, — мрачно пошутила я. — Я у вас предусмотрительная девочка.

— Жаль, — на полном серьёзе вздохнул он. — Ну, что ты на меня уставилась? Мы с мамой уже соскучились по всей этой возне и детским воплям. Точнее, она упорно доказывает мне, что я именно от них и сбегал в свои командировки, и с ребёнком просто не справлюсь. Я же тактично не напоминаю ей, какими словами она меня ругала, когда рожала тебя, и как клялась, что больше в её доме маленьких детей не будет никогда. В любом случае, спор получается пока бесплодный: вы с братцами упорно не желаете обзаводиться семьёй. Тебе ещё везло; пока ты училась, тебя мать не трогала. А мне мальчики регулярно жалуются, как их… утомили мамины намёки вместе с прямыми вопросами «когда уже наконец». Если по её словам судить, она мечтает этих детей просто отобрать в своё личное пользование. Зуд у неё воспитательный, проще говоря; вы-то выросли, уже не слушаетесь, а идти преподавать ей уже лень.

— Ты только маме не рассказывай подробностей про все эти приключения, ладно? — напоминание о маме окончательно меня встряхнуло. Стоило представить, что она вот сейчас здесь, и в курсе моей проблемы, и я резко пришла к выводу: ничего страшного со мной не случилось, жизнь прекрасна, всё хорошо и… домой я сейчас очень не хочу. — Ну, то есть, о том, что ты догадался, что я в Инга… Что я с Ингом… короче, ты понял. Пусть мама лучше не знает, ладно?

Отец неопределённо хмыкнул в ответ, потрепал меня по голове.

— Эх, кроха! Неужели ты думаешь, что твоя мать ничего не заметит?

— Заметит. Но о личности знать не будет, это несколько проще. Постараюсь продержаться до отправки, — вздохнула я.

— По поводу твоей отправки у меня есть немного другая мысль, — загадочно улыбнулся он. — Ты представляешь, что ты от мамы услышишь по поводу своего плена, её потраченных нервов и перспективы твоей работы в глубоком космосе? Во-от, вижу, представляешь. Поэтому предлагаю тебе сделать ход конём. По дороге мы встречаемся с кораблём, куда тебя назначили, и тебя туда пересаживаем. Твои документы, болталка, кое-что из вещей у меня с собой, форму выдадут. До первой зарплаты хватит, а там жизнь наладится, — весело хмыкнул отец.

— Пап, ты всё-таки самый лучший, — умиротворённо вздохнула я.

— Я и не спорю, — улыбнулся он.

— А очень было заметно? — через несколько секунд молчания осторожно уточнила я.

— Что именно? — растерянно уточнил он.

— Ну, ты сказал, мы с Ингом выглядели очень несчастными. Со мной ладно, а по нему это было очень заметно?

— Что, хочешь удостовериться, что он тоже страдает? — ехидно ухмыльнулся отец.

— Тьфу на тебя, скажешь тоже! Я бы предпочла, чтобы вообще не страдал, — я грустно вздохнула. Но вовремя опомнилась и поспешила пояснить. — Просто как бы у него проблем не было с этими их старейшинами. Думаю, среди них тоже есть проницательные ребята.

— Ты же не пожаловалась, какие могут быть претензии? — он слегка пожал плечами.

— С их шизанутыми традициями? Любые! — сделав страшные глаза заверила я.

— Да ладно, традиции как традиции, обычный патриархальный мир. Экая ты нетерпимая, — папа хмыкнул. — Даже в чём-то красиво, и, уж поверь, это отнюдь не самый худший вариант. На некоторых закрытых мирах человеческие жертвоприношения в ходу, местами рабство процветает, и ничего.

— Не понимаю, как так можно жить?! — упрямо возразила я. — Вся жизнь расписана по минутам, сплошные условности…

— Варюх, я об их традициях и обычаях знаю гораздо больше, чем ты, — он рассмеялся. — Не надо пытаться подходить к чужой культуре со своими линейками. Они так живут, и их всё устраивает. В любом случае, нести всему миру свои ценности — не лучшая идея, это можно отлично проследить из истории. Обычно «одариваемый» очень недобро воспринимает таких благодетелей и в итоге умывает их кровью.

— Да я не в том смысле, — я стушевалась. — Не собиралась я их просвещать, больно надо, сама — тот ещё просветитель. Мне просто…

— Хахаля жалко, — проницательно припечатал отец с насмешливой ухмылкой.

— Вот ты смеёшься, а он между прочим на полном серьёзе рассматривал вариант самоубийства! Я, знаешь ли, законченная эгоистка, и такой груз на совести мне даром не нужен! — надулась я.

— Кроха, он взрослый мужик, а не кисейная барышня, — поморщился он. — Переживёт, никуда не денется. А решит самоубиться — точно дурак, и зять мне такой не нужен.

— Да такого в любом случае не будет, не переживай, — отмахнулась я, в ответ на что получила только насмешливое фырканье. Очень хотелось объяснить отцу, что всё это видимость, и на самом деле Инг — глубоко несчастное существо с искалеченной бывшей женой жизнью и кучей комплексов. К счастью, мне хватило ума не высказывать сию глупость вслух. Опыт и здравый смысл подсказывали, что, во-первых, вероятность того, что отец ошибётся в человеке, а я окажусь права, стремится к нулю, а, во-вторых, мужчине всё-таки проще понять и предсказать другого мужчину.

И вообще, хоть мне сейчас в это не верится, но ведь гласит народная мудрость: с глаз долой — из сердца вон. Может, за миллионы световых лет от Доры мысли о зеленоглазом капитане меня оставят? Да и он тоже быстренько выкинет меня из головы, а глубину наших чувств я сильно преувеличиваю по неопытности.

Ещё говорят, что первая серьёзная любовь всегда несчастная. Так ведь люди всё это переживают, и ничего, нормально потом личное счастье находят! А я в принципе существо крепкое, вон какая у меня наследственность замечательная.

— А куда меня всё-таки назначили, расскажешь? — полюбопытствовала я, переводя тему на что-то менее эмоциональное.

— Не-а, сюрприз будет. Но тебе понравится, это я обещаю, — рассмеялся отец. — Ты мне только пообещай периодически давать о себе знать, ладно? И с базы, куда мы тебя высадим, обязательно с мамой свяжись. Понимаю, приятного будет мало, но…

— Да я понимаю, она ведь очень волновалась, надо её успокоить. Хотя, чувствую я, мы с ней поругаемся, — я тяжело вздохнула.

— Как поругаетесь, так и помиритесь, это нормально, — он махнул рукой. — Ты, главное, не кисни, кроха. Это со всеми бывает. Ты-то, надеюсь, самоубиваться с горя не надумаешь?

— Я, может, дура, но всё-таки не до такой степени, — поморщилась я. — Ни один мужик этого не стоит. Хотя… Такой как ты, может, и стоит. Но второго такого нет!

— Подлиза, — усмехнулся он. — Пойдём, я тебе каюту твою покажу. Есть у меня ощущение, что тебе сейчас стоит поспать. Если всё совсем плохо будет, обращайся, тут медблок есть, снотворного тебе всегда предложат.

— Ну ладно уж, совсем меня в истерички припадочные записать решил?! — возмутилась я. — Уже и погрустить немного нельзя.

— Почему? Можно. Я же тебе и предлагаю грустить с комфортом, без излишеств. Погрустила — и спать! Ладно, не сопи так сердито. Знаешь ведь, шучу. И я знаю, что активно жалеть вредно, это только всё усугубляет. А так я тебя подбодрил, развеселил, и ты уже немного похожа на мою дочь, а не на её бледную тень. Вот выспишься, и завтра я тебя окончательно смогу признать. Возражений нет?

— Нет, мой генерал! — торжественно заявила я, левой рукой изобразив шапочку, а правой лихо козырнув. — Кстати, хоть мама-то в курсе, что ты немного не подполковник?

— Естественно. Ещё мне не хватало подозрений в измене из-за командировок, — фыркнул он. — Сейчас-то я очень редко с Земли выбираюсь, но вот до столицы приходится мотаться часто. А мама у нас ужасно ревнивая.

— Вот как? Не замечала, так хорошо маскируется…

— У-у, — протянул он, как-то мечтательно сощурившись. — Ты просто не помнишь, ты тогда ещё маленькая была, сейчас-то она немного поутихла. Мне кажется, до неё начинает потихоньку доходить, что я от неё в любом случае уже никуда не денусь. Кому я нафиг нужен в моём возрасте, с моими протезами, больной спиной, циничным характером и четырьмя проблемными великовозрастными детьми, — весело улыбаясь, сообщил он.

— Верно, никому! — злорадно заявила я. — И нечего кокетничать и напрашиваться на комплименты! Ты и так знаешь, что ты у нас ещё ого-го, и на тебя все мои одногруппницы заглядывались. Правда, до того момента, как Ваньку во плоти увидели, — в ответ на это заявление он расхохотался, крепко обнимая меня одной рукой, а я счастливо захихикала. Нет, как же я его всё-таки люблю! — Кстати, меня же теперь уже можно считать достаточно большой девочкой, и я могу наконец узнать эту леденящую кровь историю знакомства скромного лейтенанта спецвойск и бравой учительницы младших классов? — ехидно поинтересовалась я.

— Можно. Но — завтра, а сейчас отдыхать. Пока не приобретёшь естественный цвет лица, никаких рассказов не будет. Пойдём.

Я поднялась на собственные ноги, следом неловко, избегая опираться на левую, поднялся отец.

— Ты чего? — настороженно поинтересовалась я.

— Да, протез заедает, регулировать надо, всё никак не соберусь, — поморщился он. — Нормально всё, не волнуйся.

Выделенная мне каюта оказалась рядом, через дверь от отцовской, и была такая же небольшая и с точно такой же обстановкой. Низкий диван со столом и креслами возле входа, в дальнем углу — широкая койка, складывающаяся в стену.

— Всё, кроха. Спать. Если что — я рядом, — он легко поцеловал меня в макушку и шлепком пониже спины подтолкнул в комнату. От этого я буквально влетела внутрь, с шипением потирая пострадавший филей: папа опять немного не рассчитал сил. Но с ним это часто бывает из-за протезов, поэтому я даже не обернулась, чтобы метнуть на него укоризненный взгляд.

Вместо этого я послушно пошла к кровати. Ни в душ, ни куда-то ещё не хотелось. Правильно папа сказал, надо сначала выспаться, и только потом обдумывать собственную загубленную жизнь.

К собственному удивлению, уснула, едва забравшись под одеяло. Не просто уснула; буквально выключилась из реальности, без снов и мыслей. То ли благотворно сказалось присутствие отца, то ли это была естественная реакция вымотанного переживаниями организма.

Проспала я махом пятнадцать часов, о чём узнала из небольшого информационного табло над дверью, где, как это принято на обыкновенных пассажирских рейсах, крутились данные о текущем корабельном времени, о дате на Земле, о температуре воздуха внутри корабля, о температуре за пределами корабля (милая традиция, пришедшая из ещё атмосферных перелётов и превратившаяся в бестолковую шутку). Там же появлялись всяческие оповещения от капитана корабля.

Так вот, когда я ложилась спать, по корабельному времени было одиннадцать вечера, а когда проснулась — два часа уже следующего дня. Порывшись в собственных мыслях и ощущениях, нашла там мрачную решимость, лёгкое здоровое раздражение и огромное желание съесть чего-нибудь вкусное и большое.

«Здоровый аппетит — хороший признак», — оптимистично решила я и принялась потрошить сумку с вещами, выданную мне отцом. От мысли, что окружают меня сейчас нормальные люди с привычными представлениями о приличиях, мне несколько полегчало. Хотя мысль эта была здорово приправлена грустью: такими голодными зелёными глазами на меня больше никто…

Раздражённо прорычав грязное ругательство, я вытряхнула содержимое сумки на диван и закопалась в образовавшуюся кучу. Короткие шорты, свободная футболка, лёгкие тапочки. Собрав волосы в два хвоста (почему-то такая детская причёска всегда придавала мне воинственно-задиристый вид), я наконец-то прилепила к уху болталку. Прозрачная аморфная субстанция обтекла ухо, подстраиваясь под анатомические особенности, вытянула ложноножку вдоль нижней челюсти к подбородку и застыла. Вызвав меню, — голографический экранчик появился перед глазами[3], — придала устройству привычный зализанный вид и раскрасила разводами в тон причёске.

Вот теперь из зеркала на меня смотрела я, а не какое-то влюблённое недоразумение с дикой планеты. Жалко только, верной гравидоски нет. С другой стороны, а где на ней гонять внутри маленького кораблика? М-да, с любимым развлечением придётся расстаться надолго. Увы.

— Горазда же ты спать, — весело поприветствовал меня отец. Общее помещение на корабле было одно, и совмещало в себе пищеблок, столовую и кают-компанию. Генерал Зуев и тот знакомый-незнакомый мужчина, который возглавлял делегацию землян, оккупировали небольшой диван со столиком в углу. Стол был завален документами, среди документов гордо возвышались две пузатые жёлтые кружки.

— Зависть — низкое чувство, — наставительно изрекла я. — Доброе утро, — безадресно сообщила я, проявляя вежливость.

— Здравствуй, здравствуй, — благодушно откликнулся тот мужчина. — Заставила батю понервничать. Молодец, ему полезно.

— Кхм, — озадаченно ответила я. — Надеюсь, моё похищение никому ни в чём не повредило?

— Не волнуйся, — хмыкнул чиновник. — Даже, скорее, наоборот, помогло и ускорило. Дорийцы хоть и странные ребята, но прекрасно отдают себе отчёт в собственных поступках, и ничего невыполнимого или особо невыгодного от нас бы таким образом требовать не стали.

— А если бы стали? — поинтересовалась я прежде, чем сообразила, что это не только невежливо, но, может, вообще не по моему допуску. Хотя, подумав, извиняться не стала; имею же я право знать, какая судьба могла меня ожидать.

— Ну, тогда всё было бы именно так, как бывает с обычным захватом заложников, — пожал плечами мой собеседник. — Группа спецназа аккуратно бы тебя выкрала, и Дора бы подложила себе самой большую свинью.

— Варь, а ты сюда поговорить пришла? — вкрадчиво, с насмешливой улыбкой в уголках губ поинтересовался отец.

— А! — опомнилась я и отмерла, покидая центр комнаты и направляясь к синтезатору. — Нет, я покушать.

— Дим, ты всё-таки зануда. Когда ещё у старика выдастся возможность по душам поговорить с симпатичной молодой девочкой? — весело хмыкнул мужчина. Странно, но когда он улыбался, он становился как будто значительно моложе и гораздо приятней внешне.

С другой стороны, при ближайшем рассмотрении стало понятно, что совсем он даже не старый; может, лет семьдесят или семьдесят пять. При нашей медицине и продолжительности жизни в сто тридцать — сто сорок лет, можно сказать, середина жизни. Просто он был очень утомлённый и осунувшийся, и выглядел значительно старше своих лет.

— Это не симпатичная молодая девочка, это моя дочь, — неожиданно серьёзно, даже раздражённо проговорил отец. Я настолько удивилась подобной реакции, что, не удержавшись, озадаченно на него оглянулась. Генерал с мрачным видом сверлил взглядом какой-то документ.

— Не ругайся. Видишь ли, дитя, — нашёл нужным обратиться ко мне этот странный тип. Я обернулась, даже не пытаясь сделать вид, что не слушаю или что мне не интересно. — Твой отец никак не привыкнет, что я уже вышел из того возраста, когда женское общество доставляет какое-то удовольствие, кроме эстетического. Но, увы, от старого сердцееда сейчас осталось только прилагательное, — он тихо засмеялся. — Присядь к нам, — вдруг проговорил он, когда синтезатор мелодично тренькнул, говоря о готовности еды. И послышался в этих словах очень властный и не терпящий возражений приказ. Я растерянно хмыкнула, но, вооружившись тарелкой, пошла и невозмутимо плюхнулась в кресло, пристраивая свою добычу на подлокотнике. После чего стряхнула тапочки и угнездилась уже со всем возможным комфортом.

Ну, подумаешь, покомандовать человеку захотелось! Я, конечно, не помню, кто он такой, но явно крупная шишка, да и человек интересный. И мне, кстати, самой любопытно, что он ещё расскажет; да и завтракать в компании всё-таки веселее.

— Саш, оставь ребёнка в покое, — проворчал отец. Ага. Уже что-то проясняется: зовут его, судя по всему, Александр.

— Не рычи на меня, — с ироничной усмешкой отмахнулся тот. — Устал я уже от документов, хочется с живым человеком поговорить. Ну что, Варвара, как тебе понравилось дорийское гостеприимство?

— Ну, так, — я неопределённо поводила вилкой в воздухе. — Со скидкой на местный колорит, вполне неплохо. Я слышала, что у них к Заложникам Чести особенное отношение, но не ожидала, что буду чувствовать себя как на курорте. Ну да вы в их тараканах, надо думать, гораздо лучше разбираетесь, чем я.

— Разбираться-то я разбираюсь, но всегда интересно выслушать мнение человека со стороны, со свежим незамутнённым взглядом. Как тебе их традиции?

— Чудовищно, — честно скривилась я. Александр совсем не смутился таким ответом, а отец почему-то с угрюмым видом копался в бумагах, не принимая участия в разговоре.

— Чем именно? — с усмешкой поинтересовался мой собеседник.

— Ну, как-то у них… пафоса слишком много, — наконец-то сформулировала я собственное впечатление. — Всё такое красиво-торжественное, церемонное. Это здорово, когда иногда и по хорошему поводу, а жить в этом — отдаёт безумием. Я понимаю Парад Победы; действительно, торжественное событие, всё-таки вспоминается гибель миллиарда людей, здесь всё должно быть красиво и строго. А дорийцы умудряются с тем же сурово-сосредоточенным видом подходить к мелким бытовым вопросам, и на мой взгляд в итоге получается довольно глупо, — я пожала плечами.

— И какое же решение этой ситуации ты видишь? — провокационно уточнил Александр. А вот фиг ему; меня на этом уже вчера ловили, второй раз не поддамся!

— Больше никогда не летать на эту планету, — хмыкнула я. — И друзьям того же пожелать!

— А как же бедные дорийцы? — глаза моего собеседника насмешливо сверкнули, хотя тон был предельно серьёзный.

— Да их вроде бы всё полностью устраивает, а насильно счастливым ещё никого сделать не удалось. Если человек хочет вести себя как полный идиот, кто ему может это запретить? — хмыкнула я.

— Браво, — рассмеялся он. — Хорошая у тебя дочь, Дмитрий.

— Ещё бы, — себе под нос буркнул отец, но уже вполне весело покосился на меня.

Вот почему у меня такое ощущение, что я сейчас не понимаю и не замечаю что-то очень важное?

— А дорийцы тебе как?

— Я их много видела, что ли, — ворчливо хмыкнула я. Но настроение тут же испортилось; вот зачем он спросил, а? — Дорийцы как дорийцы. Щепетильные зануды без чувства юмора. Хотя эти их представления о Чести порой не совсем уж дикие, а вполне жизнеспособные. Не дал же мне капитан тогда с этим типом подраться, — задумчиво хмыкнула я. На этом месте оба мужчины очень ошарашенно вскинули на меня взгляды, я даже занервничала немного. — Что?

— С кем ты там подраться пыталось, горе луковое? — устало и как-то обречённо вздохнул отец.

— Нет, ну а что он?! — сразу вскипела я. — Он, значит, всех землян трусами и слабаками считает, а я его ещё спокойно слушать должна?!

— Кто — он? — уточнил папа.

— Помощник штурмана, — вздохнула я, беря себя в руки. — Но я не подралась, не надо так на меня укоризненно смотреть, на него капитан что-то непечатно рявкнул на своём языке и всех построил.

— Нет, Дим, беру свои слова назад. Не хорошая у тебя дочь, а просто замечательная! — весело улыбаясь, заключил Александр. — Ладно, вернёмся к нашим баранам. Где там у тебя дополнения по пограничникам? — тихим деловым тоном обратился он к отцу, и я почла за лучшее отступить в свою каюту с кофе и остывшими остатками завтрака. Мне вдруг стало неуютно в этой компании.

Весь разговор оставил во мне какой-то странный липкий осадок. Будто над моей головой пронёсся бесшумный и смертоносный сгусток плазмы, а я этого даже не заметила. Здравое предположение, чего хотел этот Александр, у меня было: проверял на лояльность, не попала ли я под влияние условного союзника. Это объясняло мрачное молчаливое недовольство отца, но совершенно не объясняло произошедшего диалога. Ни одного заковыристого вопроса, обыкновенная беседа о впечатлениях, быте и нравах аборигенов.

Судя по поведению отца, проверку я всё-таки прошла, что не могло не радовать. Хотя мне теперь чертовски любопытно, а какие же ответы должны были его насторожить и определить «провал резидента»?

На этот раз я не стала отвлекаться на всяческие игрушки и весь день провела за знакомой программой, освежая в памяти слегка выветрившиеся оттуда под влиянием гормонов навыки. Благо, в болталке моей эта программа была установлена, давно уже настроена и подогнана под привычные параметры управления.

— Всё играешься? — вывел меня из мира цифр насмешливый голос отца.

— Не дождётесь, — хмыкнула я, сворачивая экран. — Разминаюсь перед предстоящим экзаменом на вшивость на будущем рабочем месте. Ещё раз привет. Мне позволительно узнать, что такое сегодня происходило в столовой? — ехидно уточнила я.

— Обычная проверка, — неприязненно поморщился он. — Авдеев, конечно, тот ещё фрукт, но дело своё знает.

Авдеев! Я вспомнила, кто это! Я знаю эту фамилию! Авдеев Александр Сергеевич, наш министр внешних связей. Ох, ничего себе; хорошо, я вежливая была и ни разу ему не сказала никакой гадости.

— Па, а я спросить хотела, как вы меня пересаживать-то будете?

— Обычно, — он пожал плечами и неловко опустился на диван рядом. — Высадим на станции, дождёшься там своего корабля. Патрульный катер «Чёрная кошка». Станция большая, наша, так что проблем быть не должно. Я могу на это рассчитывать? — насмешливо поинтересовался он.

— Можешь, — отмахнулась я. — Меньше всего мне сейчас хочется влипать в неприятности.

— Если бы это ещё от тебя зависело, — хмыкнул отец. — Так, а чего я расселся-то? Я же на минуту зашёл, узнать, как тут у тебя и всё ли в порядке.

— Проще говоря, проинспектировать состояние и предотвратить истерику? — ехидно уточнила я.

— Не без этого, — не стал отпираться он и поднялся. — Ладно, кроха, отдыхай.

— Слушаюсь, мой генерал!

Время на корабле дипкорпуса прошло быстро, хотя и довольно скучно. Я обнаружила, что знания в мою голову вбивались качественно, высыпаться оттуда не успели, и всё я прекрасно помню.

Расставание с зеленоглазым дорийцем переносилось значительно легче, чем могло. Мне его очень не хватало, но обострялось это ощущение нечасто, да и особых страданий не приносило. Так что я легкомысленно согласилась, что всё это было наваждением, и успокоилась.

И через несколько дней, слегка волнуясь в предвкушении взрослой самостоятельной жизни, я попрощалась с отцом и сошла на станции.

Станция ничего общего с той помойкой, на которой я в компании дорийцев закупалась одеждой, не имела. Всё чистенько, всё блестит, всё по-военному строго и аккуратно. Пройдя транспортным туннелем от шлюза, я попала в просторный светлый зал ожидания и ради интереса вперилась в карту.

Станция носила очень странное название «Краеугольный камень». Поначалу я решила, что тут имеет место или шутка, или заимствование из какого-то незнакомого мне языка, или имя собственное. Но, воспользовавшись бесплатным галанетом, выяснила, насколько была неправа. Хотя менее странным название от этого не стало.

Станции имела небольшую площадь, а по внешнему виду напоминала что-то вроде осьминога. Толстое брюшко со всяческими объектами гражданского и технического назначения, маленькая голова, в которой я сейчас и находилась, и тянущиеся от неё во все стороны щупальца — стыковочные коридоры.

Низкие приземистые удобные диванчики так и манили присесть и вытянуть конечности, но желающих воспользоваться их услугами было очень немного. Если точнее, всего четверо, и чего они тут ждали, было совершенно неясно. Вдоль стены под крупной надписью на нескольких языках «Информация» вытянулся ряд справочных терминалов, заканчивающийся угловым столом, за которым скучал какой-то молодой парень в сержантской форме. Рассудив, что живое общение — всяко лучше бездушной машины, именно к нему я и направилась.

— Доброго времени суток, — поздоровалась я.

— Здравствуйте, — парень вздрогнул, как будто от моего обращения он проснулся, а до тех пор — дремал с закрытыми глазами. — Чем могу помочь?

— Корабль «Чёрная кошка» ещё не стыковался?

— Момент, — кивнул он и закопался в свои терминалы. — Не стыковался, но буквально пару минут назад вышел на связь и запросил стыковку. Где-то через полчаса будет здесь.

— Спасибо, — кивнула я, и, оглядевшись, направилась в дальний конец зала. Надо было всё-таки связаться с домом.

Подумав, первого я вызвала Валерку. Друг откликнулся сразу; кажется, даже не глядя, кто ему звонит. Голоэкран отобразил светило вирусологии в явно рабочей обстановке, в защитных очках и маске.

— Зимин, слушаю! — бодро сообщил он. — Варвар! — ахнул друг, опознав меня. На фоне, звякнув, разбилась какая-то склянка, и я похолодела.

— Валерка, скажи мне, это не был образец какой-нибудь жуткой смертельной заразы?! — потрясённо прошептала я.

— Где? Нет, что ты, просто этиловый спирт, — отмахнулся он, не пытаясь приступить к устранению последствий аварии. — Не надо меня так пугать, Варвар! Где ты, откуда? Что это за хмыри были? А то дядь Дима меня допросил, но сам только сказал, что ты жива, и улетел куда-то. Я к тёте Лесе заходил, она волновалась очень, но утверждала, что всё будет хорошо, и что тебя спасут! Спасли, да?

— Да всё нормально, Валерик, — расплываясь в умилённой улыбке, кивнула я. Какой он всё-таки милый, замечательный и трогательный. — Меня совсем не обижали, были предельно вежливы и тактичны. А сейчас меня папка вытащил, и я вот жду, пока меня заберёт корабль, на который меня по распределению отправили. Так что я прямо сегодня на службу заступаю, буду охранять рубежи нашей родины, — гордо заключила я. — И домой теперь только в отпуск.

— Уф! — облегчённо вздохнул он. — Ты меня успокоила. Ладно, звони тогда, да? А то я сейчас терморежим уже нарушу! — и парень, не прощаясь, отключился.

Валерка всё-таки такой Валерка, когда занят экспериментами! Как хорошо, когда дома ничего не меняется.

Подумав о доме, я подобралась, сделала глубокий вздох… и решительно вызвала маму.

— Варежка, ты — поросёнок, — с ходу начала возмущаться она. Но почему-то гораздо спокойней, чем я ожидала.

— Прости, ма, я не нарочно! — виновато сложив брови домиком, протянула я.

— Что не нарочно? В космофлот на десять лет записалась? — со знакомыми ехидными интонациями уточнила она.

Бабушка говорит, что жизнь с отцом маму испортила, и раньше та «такая не была». Испортила или нет — вопрос относительный, но долгие годы вместе привели к появлению общих привычек и черт характеров.

— А, ну… Нет, это я специально. Нет, а что я с этой ветеринарией делать буду? Не хочу, летать хочу! Я люблю космос и математику, а эта ваша биология…

— Не бухти, — отмахнулась она. — Где ты сейчас?

— На станции сижу, корабль жду.

— А, значит, всё-таки заговор, — усмехнулась мама. — То-то я удивилась, что твой отец вдруг позвонил, сообщил когда приедет и вообще всячески заговаривал мне зубы, вскользь сообщив, что тебя с этой… дыры освободили. Как ты, кстати? Никого там не обижала?

— Мама! — возмутилась я. — Я обижала?! Да они здоровые лоси, с Вовку габаритами, их попробуй обидь!

— А что тут пробовать? Что я, дочь свою не знаю, — рассмеялась она. Интересно, чем таким папа ей зубы заговаривал, если она сейчас в настолько благодушном настроении?

— Нет, ну что за родственники! Отец глумится, мать издевается всячески, а Валерка вообще отключился: эксперимент у него! Я братцам после этого даже звонить не хочу, представляю, что я там услышу… Ваньку выну из постели какой-нибудь красавицы, Вовка не ответит, потому что на задании, а что мне ответит Семён, я даже думать не хочу! И хватит там ржать, — хихикая, потребовала я.

— Про издевательства на себя сначала посмотри, — она с улыбкой покачала головой. — Надо же было прямо на Земле в такую историю вляпаться, мы с отцом тут чуть с ума не сошли от беспокойства!

— Прости, ма. Я постараюсь больше так не делать, — виновато улыбнулась я в ответ.

— Вляпываться-то можно, главное, с умом, — наставительно изрекла она. — Я вам так папу нашла, и ты тоже внимательно по сторонам смотри: вдруг какой-нибудь бравый космолётчик глянется, — и мама заговорщицки подмигнула. Хорошо, я в этот момент ничего не ела, а то бы поперхнулась.

— Обязательно, — только и сумела выдавить я.

— Ой, у меня там кто-то в дверь звонит! Ты звони обязательно, и почаще, хорошо?

— Да, мам. Отбой.

Только распрощавшись с ней, я снова вспомнила, что семейную легенду мне опять не рассказали. Выясню я когда-нибудь всё-таки эту государственную тайну, или нет?!

История знакомства родителей от нас тщательно скрывалась. Более того, не только от нас; даже бабушка была не в курсе! То есть, все мы знали, что случилось это при экстраординарных обстоятельствах, и вроде как кто-то из них кого-то спас. Логично было предположить, что папа маму, но логика здесь, по-моему, была неуместна. Потому что они в эти моменты так заговорщически переглядывались, да ещё мама так подозрительно хихикала, а папа так характерно ухмылялся… В детстве я думала, что это какая-то военная тайна, в более позднем возрасте — что они просто целенаправленно над нами издеваются. Но последние пару лет во мне крепла уверенность, что история имела какой-то крайне неприличный и далёкий от воспитательности подтекст. Чутьё подсказывало, что события были достаточно нетривиальными, и гадать было бесполезно. Оставалось только надеяться, что когда-нибудь удастся прижать их к стенке.

Из размышлений меня вывел незнакомый и слегка пьяный мужской голос.

— Эй, детка! Не хочешь поразвлечься с двумя настоящими мужчинами?

Вот что за жизнь пошла, а? Почему меня последнее время все подряд подозревают в склонности к груповухе?! Ладно, в том магазине на месте продавца я и сама бы что-то такое заподозрила, но сейчас-то почему?

Подняв взгляд от пола, я наткнулась им на пару помятых крепких парней неопределённого происхождения в серых комбинезонах. Первый, что повыше и помоложе, был брюнет, второй — низкий плотный шатен средних лет. Не то работники станции, не то с какого-нибудь из пришвартованных кораблей приползли. Окинув выразительным взглядом обоих, я демонстративно заозиралась.

— Ты чо? — вякнул, качнувшись в мою сторону, второй.

— Мужчин настоящих ищу, да ещё сразу двух. Что-то пока ни одного не видно, — хмыкнула я. Парни, честно говоря, особо мерзкими не выглядели; обычные мужчины, шатен даже довольно симпатичный. Вели бы они себя поприличней, и я бы нарываться не стала. Но они для этого, похоже, слишком долго пили.

— Ты, девка, о…ела что ли? — прорычал первый, рывком за воротник куртки поднимая меня в вертикальное положение.

— Полегче в выражениях, извиняться ведь придётся, — безмятежно ответила я.

— Ты что ли заставишь? — рявкнул шатен. Надо сказать, я не была уверена, что сумею справиться с ними, тем более — с двумя сразу. Вот только это был не пиратский притон, а приличное место под флагом Земной Федерации.

— Не я. Они, — и я показала пальчиком в сторону, откуда к нам приближалась троица очень недружелюбно настроенных мужчин в форме космофлота и с оружием наготове.

— Руки убрал, — скомандовал один из бойцов. Державший меня брюнет тут же послушно выпустил мою куртку. — Отлично, руки за голову. Девушка, с вами всё в порядке?

— Да, большое спасибо, вы очень своевременно подоспели, — искренне улыбнулась я.

— Заявление писать будете?

— Да ладно, они же меня не повредили. Посадите их на пару суток за хулиганство, пусть проспятся, и хватит с них, — я весело хмыкнула.

— Ну, как знаете, — охранник пожал плечами, и незадачливых искателей большой и чистой любви увели в неизвестном направлении.

Не успела я вернуться на своё место, как в одном из стыковочных коридоров появилось ещё одно действующее лицо. Я бы не обратила на него внимания, — таких лиц тут уже с десяток прошло, — если бы он не повёл себя очень странно. Запнулся на пороге, наткнувшись на меня взглядом. Задумчивая сосредоточенность на лице сменилась удивлением, пониманием и обречённостью. И, не отрывая от меня пристального взгляда, незнакомец целенаправленно двинулся ко мне.

Я решила проявить ответную любезность, и тоже рассмотрела его внимательней. Светловолосый мужчина среднего роста плотного телосложения в форме капитана третьего ранга, лет пятидесяти на вид. Короткая стрижка, на щеке — белёсый широкий шрам, похожий не то на след от выстрела, не то на более тривиальный ожог.

— Ты что ли Варвара Зуева? — печально поинтересовался он на галаконе, подходя ко мне.

— Вообще да, а что случилось? — осторожно уточнила я, поднимаясь с насиженного места. Последний раз, когда незнакомый мужчина уточнял моё имя, всё закончилось не очень хорошо. Этот на бандита не походил, но кто его знает!

— Капитан третьего ранга Этьен Филипп, командир «Чёрной кошки». Другие отклонения есть? — внимательно разглядывая меня, строго спросил мужчина.

— В смысле? — я окончательно растерялась.

— В смысле, другие психические отклонения, помимо причёски, — пояснил он, поворачивая меня вокруг оси и оглядывая со всех сторон. — Ладно, пойдём, — кап-три слегка подтолкнул совершенно шокированную подобным началом знакомства меня в плечо.

— А что, без отклонений во флот теперь не берут? — пробормотала я.

— Берут. Но нам не дают, — вздохнул он. — Точно больше ничего нет? — подозрительно покосился на меня командир.

— Ну таких, чтобы прямо диагноз, нет. Психических отклонений нет, просто дура, — процитировала я старый анекдот. Какп-три в ответ покосился на меня несколько благосклонней; то ли самокритика понравилась, то ли отсутствие диагноза.

— За что же тебя тогда к нам?

— Вы мне не поверите, но, похоже, по блату, — вздохнула я. Вот чуяла я, чем-то нехорошим веяло от отцовского «тебе понравится, я обещаю»! Уж очень довольным он выглядел в тот момент. И ведь не поймёшь вот так сразу, то ли это мне в воспитательных целях за конспирацию и упрямство, то ли действительно проявление заботы, чтобы дитятко не скучало.

— С таким блатом никаких врагов не надо, — усмехнулся капитан.

— Ни добавить, ни убавить, — вздохнула я в ответ. — А у вас тоже… отклонения? — осторожно уточнила я.

— Сложно сказать. Когда мне вручили «Чёрную кошку», их не было. Но я ей командую уже лет двадцать, и за это время у психиатра не был, — иронично хмыкнул он. — И… не надо мне «выкать».

— Вас… тебя это раздражает?

— Нет, просто это бесполезно, и я буду путаться, — отмахнулся мужчина, ничуть не обидевшись на мой намёк. — Сейчас познакомишься с остальным экипажем, и сразу станет всё понятно. Давай сначала завернём в складской отсек, там тебя форма дожидается, а потом уже — экскурсия, — и мы свернули в узкий полутёмный корабельный коридор. — Видишь ли, лейтенант, экипаж у нас героический, но очень специфический, и отношения в экипаже — тоже. Если смотреть с профессиональной точки зрения, корабль набит если не гениями, то чем-то к тому близким. Со всех же остальных точек зрения, это не военный корабль, а по меньшей мере цирковая труппа. Поэтому предупреждаю сразу: не удивляйся ничему. Вообще. Я тебе дам пару хороших книжек по психиатрии; таких, чтобы без специального образования понятно было. У тебя как с медициной вообще?

— Вообще, я по второй специальности ветеринар, — созналась я.

— А, ну это очень кстати, — обрадовался он. — У нас как раз бортовой врач на берег списывается скоро, а нового пока ещё пришлют!

— Этьен, я не человеческий доктор, я ветеринар. В основном, по крупному рогатому скоту, — попыталась я дозваться рассудка командира, роющегося в каких-то шкафах и что-то бормочущего себе под нос на родном языке.

— Тем лучше, тем лучше, — отмахнулся он. — У нас тоже скоты, просто безрогие.

С ответом на это я не нашлась. Чую, служба будет очень весёлой!

— Вот, держи, — кап-три вручил мне несколько тонких запаянных гермопакетов. — Три комплекта формы: два повседневных, один парадный, здесь же бельё и обувь. Пойдём, покажу тебе твою каюту. Не переживай, после последнего жильца там всё почистили и простерилизовали, поэтому если начнут проступать пятна крови — сразу бей Макса, это его шуточки.

— Какой крови? — озадаченно уточнила я.

— А? А! Нашего позапрошлого штурмана, он же там с собой покончил, — невозмутимо сообщил мне Этьен. — Кровищи было — жуть, да и проверками потом задёргали. Макс своими несмешными шутками, однако, умудрился выжить оттуда Хель.

— А Хель — это…? — мне вспомнилось кое-что из древнего фольклора, но я всё-таки надеялась, речь не об этом.

— Хель — это Хельга Олафссон, наш медик, — охотно пояснил он. — А Максимилиан Риддль — первый пилот. Вот, прошу, — он открыл для меня дверку в каюту, практически неотличимую от той, которую мне выделяли на своём корабле дорийцы, только здесь она была немного уже. — Подойди сюда, давай сначала перенастроим на тебя управление. И, да, бесплатный совет как красивой девушке: в комнате лучше не переодевайся, делай это в санузле, там видеонаблюдение в принципе отсутствует.

— Э-э-э… — глубокомысленно протянула я.

— Макс не только пилот гениальный, он ещё и по компьютерам специалист, — вздохнул Этьен. — И склонен к вуайеризму. Внутреннее наблюдение вон в том углу находится, — он махнул рукой. — Так что дверку в санузел тоже не забывай закрывать. Что я ещё? А, рубку найдёшь сама?

— Найду, — хмыкнула я. — Клептоманов на борту нет? Или все вещи надо надёжно прятать?

— Нет, сейчас нет. Последним был как раз тот штурман, который себя в этой комнате порезал, — обрадовал меня командир. — Ладно, пойду готовиться к взлёту. Ты не задерживайся; в прыжок выйдем, будем тебя проверять на профпригодность.

Философски хмыкнув, я принялась неторопливо раскладывать вещи. Поглядела в угол, где располагались приборы наблюдения, потом, с сомнением, на дверь в санблок. Снова философски хмыкнула и принялась потрошить аптечку. Хороший у меня папа, предусмотрительный; лингводекодером обеспечил (правда, работающим только на восприятие, но это уже хорошо), лекарственных средств вон пачку подсунул, как знал.

Откопав баллончик быстросохнущего пластыря, я полезла на стену: замазывать обзорные экраны. Благо, камера была штатная, и маскировать её никто не пытался. В принципе, стоило бы и замаскированные поискать, но мне стало лень. В конце концов, если кому-то очень хочется за мной наблюдать, что мне, жалко порадовать человека? Ничем неприличным не занимаюсь, предосудительного ничего не делаю. А если кто-то задастся целью за мной проследить, то этой цели он достигнет: профессионализм по наследству не передаётся.

Стянув собственную одежду, я принялась с наслаждением облачаться в новенькую форму. Сколько я ждала этого момента, сколько о нём мечтала!

Нижнее бельё, — как я люблю, удобно-спортивное, — тонкая тельняшка, удобный чёрный комбинезон с нашивками рода войск, части, должности и номером корабля, высокие удобные ботинки. Приладив тёмные прямоугольнички повседневных погон, собрала волосы в аккуратную косу, сверху водрузила пилотку и повертелась перед зеркалом. Нет, но ведь хороша же! Жалко, меня сейчас Инг не видит.

Стоп. Всё. Нет никакого Инга! Новая жизнь, новые знакомства, а из прошлого — семья и Валерка. Остальных не существует. Особенно этого зеленоглазого дорийца с покрытой затейливой вязью татуировки широкой мускулистой спиной…

Варвара, ша!

Отвесив себе воспитательный подзатыльник (лёгкий, чисто символический; что я, совсем больная — себя, любимую, бить?), я поправила головной убор, щёлкнула каблуками, лихо козырнув своему отражению, и решительно двинулась знакомиться.

На входе в рубку меня едва не снесло звуковой волной. Я даже от неожиданности отшатнулась, решив, что тут что-то взрывается. Ан-нет, это была музыка; ну — как, музыка? Кто-то называет это именно этим словом, но подобное всё-таки не в моём вкусе. Басы, жуткий грохот, периодические электрические взвизгивания и на фоне не то рык какой-то твари, не то хрип той же твари, только уже издыхающей.

Моего появления поначалу не заметили, поэтому я имела возможность разглядеть всех присутствующих и своё рабочее место. Рубка имела близкую к усечённому конусу форму, вход располагался со стороны широкой части, ровно посередине. В носовой части два пилотских кресла-лежака, за ними вдоль стен — два навигаторских, уже вполне сидячих. Дальше, посередине, на некотором отдалении и возвышении, место капитана; за ним, спиной к пилотам и лицом к двери располагался небольшой и даже на вид вполне удобный диванчик. Пульты стрелков стояли в углах, слева и справа. Собственно, вся обстановка.

В развёрнутом ко мне боком центральном кресле с растущим из подлокотника терминалом не сидел, а, скорее, возлежал с отрешённым видом Этьен; мне показалось, что он или под каким-то наркотиком, или просто оглушён «музыкой».

На диванчике устроилась жарко целующаяся парочка, — мне даже завидно стало, — состоящая из блондинки с заплетёнными в кучу тоненьких косичек белоснежными волосами и… чьих-то коленей, на которых она сидела верхом. Больше никаких частей нижнего видно не было, хотя под форменным комбинезоном блондинки явно угадывались блуждающие там руки.

В правом навигаторском кресле обнаружился высокий худощавый тип с короткими кислотно-зелёными волосами, уложенными в причёску «иглы», который, кажется, дремал. На месте правого стрелка сидел огроменный негр, в чёрной форме выглядевший жутковато, в жутко навороченных ЭГэшках и, судя по характерным подёргиваниям, во что-то играл. Учитывая его специализацию, можно сказать, тренировался. Ещё я разглядела над спинкой приведённого в сидячее положение левого пилотского кресла чью-то лысую макушку. Собственно, всё.

Я в растерянности замерла на месте, не зная, что предпринять для привлечения внимания, да и стоит ли что-то предпринимать, но в этот момент какофония звуков вдруг оборвалась, и капитан резко выпрямился в кресле, открывая глаза и окидывая окружающее пространство цепким и совершенно осмысленным взглядом.

— А, ну, вот и ты, — он поприветствовал меня дружелюбной улыбкой. За те несколько минут, что мы не виделись, Этьен преобразился; он как будто помолодел на несколько лет, выражение лица стало умиротворённо-расслабленным, а взгляд — хитро-любопытным. Похоже, у этого с головой тоже что-то не так. — Ну, знакомься по порядку. Вон там наш правый механик-стрелок, Саймон О'Коннел. Добрейшей души парень, и замечательный человек, но у него есть несколько пунктиков; во-первых, он прямой и чистокровный потом ирландских кельтов.

— Так он же…

— Вот этого вслух никогда не говори; не убьёт — так покалечит. На цвет собственной кожи он не обижается, можешь коверкать как угодно, но сомнения в происхождении не простит никому. Потомок гордого народа, а потому бабник и не дурак выпить. Это, кстати, во-вторых, потому что в пьяном виде его всегда тянет на подвиги и выяснение отношений, либо — по бабам, поэтому в дальних перелётах спиртное мы от него прячем и выгуливаем его на каких-нибудь станциях, желательно — нелегальных. Дальше, вот этот, зелёный, это Алехандро Барретти, но его можешь не запоминать; он с Дабуны, у него уже три недели как началась фаза сна[4], и, кроме того, он уже месяц как должен был списаться на берег, но тогда мы бы совсем без навигатора остались. На диване ты можешь наблюдать наших кроликов, и тебе повезло, что каюта располагается на другой стороне корабля. От их кошачьих концертов не спасает никакая звукоизоляция. Всё свободное время они либо целуются, либо занимаются сексом; поэтому если застанешь их за этим занятием где угодно, не обращай внимания. Та, что сверху, — собственно, Хельга, наш медик. Она вообще-то гениальный хирург, но у неё гемофобия.

— Как такое возможно? — опешила я.

— Ну, при виде небольшого количества крови она бледнеет, порой падает в обморок. Но когда требуется её профессиональная помощь — переключается и перестаёт реагировать на подобные мелочи. Собственно, потому её и выгнали из хирургии; я уж не знаю, откуда у неё эта фобия взялась, но она довольно долго успела спокойно проработать. Она в основном нормальная, но порой, особенно в моменты волнения, проявляются маниакальные состояния, сопровождающиеся копролалией. То есть, если она будет громко материться, не обращай внимания, она не хочет тебя обидеть, а просто нервничает.

— Ничего, я тоже, когда нервничаю, ругаюсь, — хмыкнула я, скорее пытаясь себя утешить, чем действительно делясь информацией.

— Вот послушаешь как-нибудь, и поймёшь разницу. Дальше, под ней — Оля. То есть, Николай Лущин, наш второй пилот.

— Почему — Оля? — озадаченно уточнила я.

— Потому что он не выговаривает букву «к», — пояснил Этьен. — Он хороший парень, но страдает лёгкой формой аутизма, и довольно сложно привыкает к новым людям. Но когда с ним рядом Хель, чувствует себя спокойней. У них тоже через несколько месяцев кончается контракт, так что будем ждать замену; ребята решили списаться на берег и создать ячейку общества. Дальше у нас ещё есть Макс… Макс, яви свой лик, а не только макушку.

В ответ на эти слова кресло пилота повернулось вокруг оси, и я имела счастье лицезреть ещё одно странное создание природы, сияющее ласковой улыбкой маньяка-убийцы. Абсолютно лысый крупный череп красивой формы с, может, излишне высоким лбом, треугольное лицо с острым подбородком, тонкие губы и ясные голубые глаза. Макс был очень худощав и являлся обладателем удивительно длинных и удивительно некрасивых узловатых пальцев, заставляющих думать о пауках.

— Здравствуй, Варвара, — тихим вкрадчивым голосом проговорил он.

— Макс тоже в основном безобидный. Про вуайеризм я тебе говорил, но он в принципе крайне любопытен. Кроме того, стоит вспомнить, что он терпеть не может, когда кто-то трогает его вещи или, не дай бог, садится на его место. Побить не побьёт, но отомстит страшно. Что ещё? А, в анамнезе МДП и лёгкая форма вялотекущей шизофрении, но он не опасен даже в периоды обострения. Последние несколько лет Макс аккуратно принимает лекарства и выполняет все предписанные врачами правила, так что он сейчас вообще милейшей души человек. Есть ещё Дарла, левый механик-стрелок, но она сейчас спит. Если не считать увлечения эзотерикой и голосов в голове, весьма очаровательная особа. Но голоса у неё мирные, и порой высказывают весьма дельные мысли.

— И много их? — уточнила я.

— Обычно два. Есть третий, но он молчун. А несколько раз в критических ситуациях являлся четвёртый, и здорово нас выручал, — совершенно спокойно ответил кап-три. — Единственное, лучше не заходи к ней в каюту, там вечно какой-то дрянью окурено. Голоса слышать не начнёшь, но травануться с непривычки можно неплохо. Вот и вся команда. Надеюсь, ты впишешься.

— Я тоже на это надеюсь, — хихикнула я.

Нет, положительно, что-то в этом назначении есть. Интересно, я окончательно тронусь умом в такой компании, или всё-таки выживу?

— Ты красивая, — объявил мне Макс с очень серьёзным и даже торжественным видом, странно сверкнув глазами. Интересно, это было обвинение, или всё-таки комплимент?

Но уточнить я не успела, потому что в этот момент к разговору присоединился ещё один участник.

— Ух ты! — пророкотал у меня над головой незнакомый бас. — Хороша!

Самостоятельно обернуться я не успела. Меня развернули, приподняли над полом и поцеловали. На собственную беду этот тип не обладал талантами дорийского Зеркала, и реакция на подобную наглость последовала незамедлительная и предсказуемая: прицельный и сильный удар коленом по причинному месту. Когда излишне любвеобильный тип выронил меня, с жалким всхлипом прикрывая пострадавшую часть тела ладонями, я от щедрот добавила ему кулаком в солнечное сплетение и, совсем уж по учебнику, ребром ладони по шее. После первой рефлекторной реакции пришли впечатления и ощущения исключительно негативного характера: раздражение, возмущение, злость и… огромное отвращение.

Последнее меня несколько озадачило. Казалось бы, подумаешь — поцеловали, не трагедия! Но ощущение было такое, будто меня по меньшей мере макнули головой в дерьмо (такого в моей биографии не случалось, просто фантазия богатая, а это было первое подвернувшееся сравнение). К горлу подкатил ком и сразу захотелось почистить зубы. Правда, пришлось ограничиться очень некультурным плевком и энергичным утиранием лица рукавом.

— Ещё раз такое сделаешь, убью, — процедила я, на всякий случай прикрывая лицо рукавом. Меня всерьёз тошнило, а там, где тела коснулись руки правого стрелка (а это был именно он), кожа нестерпимо зудела и казалась очень грязной. Хм. Я могу ошибаться, но, кажется, это не слишком адекватная реакция организма. Пресловутая фобия, и тлетворное влияние окружения уже началось?

Или это не окружение, а чьё-то ещё влияние? В таком случае у меня, похоже, большие проблемы. Но, с другой стороны, это даже плюс: личная жизнь уж точно не будет отвлекать от службы.

Саймон что-то прохрипел с пола, и тут вдруг очнулись свидетели наших разборок.

— А говорила — только причёска, — грустно вздохнул Этьен, поднялся со своего места и направился к стрелку. — Хель, требуется твоя профессиональная помощь.

Блондинка оторвалась от своего занятия, грациозно выпрямилась и шагнула к пострадавшему, на ходу невозмутимо застёгиваясь. Она оказалась обладательницей довольно невыразительной мордашки и очень необычных прозрачно-зелёных глаз, глядящих очень пронзительно и холодно. Глянув на меня, Хельга дружелюбно улыбнулась, причём глаза её тоже задорно сверкнули, и… очень грубо послала меня в далёкое путешествие. Если верить Этьену, волнуется.

Нижний из «кроликов» оказался очень симпатичным молодым мужчиной с одухотворённым лицом и опушёнными длинными густыми ресницами (на зависть любой девушке) глубокими глазами удивительного синего цвета. Почти чёрные волосы красиво обрамляли очень бледное лицо с высокими скулами и яркими губами. Впрочем, последнее как раз было вполне объяснимо; объяснение это сейчас оказывало первую помощь пострадавшему.

Николай застенчиво улыбнулся и, слегка сутулясь, подскочил с места, чтобы оказаться поближе к своей половинке. В итоге страдающего неординарного потомка древних ирландских кельтов увели в медблок втроём.

— Хорошая реакция, — одобрительно кивнул Макс. — Иди сюда, будем тебя проверять.

— А где же мужская солидарность? — поинтересовалась я, стряхивая оцепенение и отгоняя тревожные мысли о не сказать — неадекватности, но по меньшей мере несоразмерности собственных ощущений произошедшим событиям.

— Я тоже не люблю, когда меня трогают, — он нервно передёрнул плечами. — Кто знает, с какой целью они на самом деле это делают?

— Тут, по-моему, цель была очевидна, — хмыкнула я, опускаясь в штурманское кресло.

— Их может быть несколько. Например, он пытался подселить тебе паразитов, которые живут у него под кожей. Но он не успел, ты молодец, — кивнул он.

— Откуда ты знаешь?

— Я же видел, — пилот пожал плечами. Ах да, я совсем забыла, с кем разговариваю. Хотя я что-то уже сомневаюсь, что он действительно принимает свои лекарства…

До самого конца корабельного дня Макс помогал мне освоиться с тонкостями управления «Чёрной кошки», подкидывал задачки по построению маршрутов — сначала на время, потом на сложность. Он действительно оказался самым настоящим гением; примерно как Валерка в своих вирусах, этот тип разбирался в устройстве корабля, в математике, физике и ещё некоторых областях. С ним было очень интересно общаться: при всей обширности знаний, говорил он совершенно не заумно. Хотя все его слова приходилось очень тщательно фильтровать, потому что действительно ценная информация там разбавлялась увлекательным и захватывающим бредом.

Некоторое время процесс контролировал Этьен; правда, вмешиваться он не нашёл нужным, только предупредил меня лишний раз про удалённость от реальности некоторых соображений пилота.

Саймон от моего удара оправился быстро, и даже не обиделся. Наверное, потому, что никаких необратимых последствий наш с ним «близкий контакт» не возымел. Наоборот, мужчина косился на меня с некоторой толикой уважения. И это не могло не радовать: в таком тесном коллективе конфликт мог испортить жизнь всем.

А когда я после ужина легла спать (так, к слову, и не познакомившись с загадочной Дарлой и её голосами в голове), мне приснился сон. И лучше бы это был кошмар про моего трагически погибшего предшественника…

Мне снился Инг. Мы стояли на берегу того самого памятного озерца и были одеты так, как мне нравилось больше всего: я — в его рубашку, он — в одни только лёгкие домашние брюки. Мужчина прижимал меня к себе так крепко, что было тяжело дышать, но ослабить эти тиски желания не было. Наоборот, очень хотелось прильнуть к нему ещё плотнее, каждой клеточкой тела; завернуться в его тепло как в одеяло, с ног до головы.

— Мне кажется, арая, я схожу с ума, — тихо проговорил он. — Я чувствую тебя так, как будто ты находишься совсем рядом, но не могу прикоснуться.

— Мне… так хочется, чтобы ты был рядом, — тихонько всхлипнула я в ответ. Это ведь всего лишь сон, так почему не признаться в этом хотя бы своему подсознанию? — Я ужасно скучаю.

— Я тоже, — шепнул дориец и с тяжёлым прерывистым вздохом склонился ко мне, жадно и требовательно целуя.

Проснулась я с ощущением сосущей пустоты в груди и на мокрой подушке. Хотя нос при этом распухшим не был, а глаза не были заплаканными; слюной я её что ли закапала? Злобно выругавшись себе под нос, я подорвалась с кровати и принялась за утреннюю разминку. В усиленном варианте. Потому что как ещё избавиться от этого отвратительного ощущения обманутости и украденного удовольствия, — как будто поманили чем-то невероятно вкусным, а потом под самым носом спустили всю эту красоту в утилизатор, — я не знала.

Пока добралась до пищеблока, настроение несколько выровнялось. Ну, подумаешь, приснился мне сон! Это небось из-за выходки Саймона; растревожил воспоминания, ирландец недобитый. Пройдёт.

Кораблик наш был маленький. Существенно меньше дорийской «Молнии», и уж тем более — комфортабельного аппарата дипломатической службы. Сверхлёгкий катер специального назначения типа «Дятел» (вообще, его так прозвали за длинный нос, но народных версий происхождения названия была уйма): крошечный, очень быстрый (соперничать с ним в скорости могла только пара кораблей) и очень незаметный. Поэтому блуждать здесь было негде даже при большом старании. Впереди рубка, дальше расходятся два коридора. Вдоль бортов располагаются каюты экипажа, посередине — пищеблок и медотсек. Ближе к хвосту коридоры опять сходятся и выводят в двигательный отсек, откуда можно попасть на «технический этаж» — небольшой «подвал» под жилыми помещениями, где размещались все коммуникации и прочие радости жизни. Там же находился задний шлюз (основной; в полу рубки имелся второй, резервный) и тот самый склад, с которым я вчера уже познакомилась.

В тесноватом, но очень уютном пищеблоке, за единственным небольшим столом, окружённым мягкими удобными стульями анатомической формы, обнаружился только один человек. Точнее, обнаружилась; судя по всему, это была та самая Дарла.

Выглядела она… странно. Даже на фоне всего остального экипажа. Я не имею ничего против этнического стиля в одежде, — на мой взгляд это довольно симпатично, и некоторым очень идёт, — но в сочетании со стандартной формой вид был специфический. Комбинезон с погонами капитана-лейтенанта был весь увешан какими-то резными фиговинами, бусинками и камушками, на шее женщины красовался ворох разнокалиберных ожерелий, на открытых закатанными рукавами руках — множество браслетов. Свободно рассыпающиеся по плечам каштановые волосы (к счастью, чистые) спадали до середины спины, и тоже пестрели разнокалиберными яркими тонкими косичками, цепочками мелких бусин и прочего. Даже одно весьма облезлое перо присутствовало.

В остальном Дарла оказалась весьма миловидной женщиной лет сорока с правильными чертами лица и смеющимися проницательными серыми глазами. Лоб её покрывала сложная татуировка в виде вязи каких-то непонятных символов.

— Привет, — почти одновременно поздоровались мы. Левый стрелок до моего появления сидела с большой чашкой кофе и думала о чём-то своём.

— А ты, стало быть, наш новый штурман? — полюбопытствовала она. Голос оказался очень приятный; мягкий такой, журчаще-бархатистый. Интересно, она умеет петь? С таким голосом должна, какие-нибудь проникновенные романсы.

— Ага, — кивнула я, тыкая сенсоры синтезатора. — Варвара, можно просто Варя. А ты Дарла?

— Да. Бедная девочка, — куда-то в сторону проговорила она.

— В каком смысле? — озадаченно уточнила я, оборачиваясь.

— Ох, прости, я бываю очень бестактной, — виновато поморщилась она. — Я просто к тому, что нелегко быть привороженной.

— То есть — привороженной? — напомнив себе о голосах в голове собеседницы, я, тем не менее, рискнула проявить любопытство.

— Обычно, к мужчине, — рассеянно откликнулась Дарла, к чему-то прислушиваясь. — Ах, даже вот так! — удивлённо воскликнула она и озадаченно покачала головой.

— Не буду спрашивать, откуда ты знаешь. Гораздо интересней другое: это можно… убрать? — осторожно уточнила я, чувствуя себя персонажем какой-то древней комедии. Или трагедии.

— Вообще можно, но у тебя это слишком давно началось, сейчас уже бесполезно даже пытаться, — отмахнулась женщина и иронично добавила, обращаясь к пространству слева от себя: — Мне кажется, ты преувеличиваешь, от этого не умирают. Да? Хм, а идея в сущности неплоха. Можно попробовать на выходе из прыжка. Правда, контакты будет сложно найти. Ты думаешь? Нет, что ты, мне и самой хочется на него взглянуть, никогда настоящих не видела живьём.

Методично уничтожая завтрак, я слушала этот монолог с удивительным спокойствием. Подумаешь, разговаривает человек сам с собой! У всех свои недостатки.

В коллективе я освоилась быстро. Если закрыть глаза на удивительно жирных отборных тараканов, толпящихся в головах экипажа, все они оказались милейшими людьми. Саймон относился к той породе больших и очень сильных людей, которые, при внешнем угрожающем облике и способности ломать броню звездолётов голыми руками, не могут обидеть и муху и никогда не отказывают окружающим в помощи. Мне после непродолжительного общения с ним стало очень стыдно за собственные рефлексы; он таким образом не приставал ко мне, а просто очень бурно выражал радость встречи. А я его сразу коленом по самому нежному (после души) месту… Нехорошо получилось.

Работа у нас была несложная, и заключалась она в патрулировании определённого сектора пространства. Прилетаешь в систему, связываешься с патрульными соседних секторов и с базой, опрашиваешь автоматизированные зонды, в этой самой системе дислоцированные. При необходимости проверяешь какие-то подозрительные сведения, осуществляешь техобслуживание зондов (у которых срок подошёл). Когда всё проверено и нареканий нет, отчитываешься перед базой, опять устраиваешь перекличку с соседями и прыгаешь дальше. В нашем «подшефном хозяйстве» находилось три десятка пограничных систем, в которых располагались только горнодобывающие комплексы, полевые научные лаборатории и четыре космических станции. За четыре месяца мы должны были сделать полный облёт владений, каждый раз в новом порядке, но так, чтобы между двумя визитами к одной и той же звезде прошло не меньше месяца. После каждого цикла давалась неделя свободного времени, за которую был шанс либо наверстать упущенное, либо метнуться в ближайшую обитаемую систему и отдохнуть там душой. И каждые три года экипажу полагалось четыре месяца отпуска. «Чёрная кошка» свой только что отгуляла; собственно, они должны были прихватить меня с Земли, как раз отбывая в свой сектор.

С работой я тоже освоилась быстро. По словам Этьена, нештатные ситуации случались редко, но метко: обычно это бывала или какая-то экстремальная спасательная экспедиция (планеты-то необитаемые, для жизни совершенно непригодные, с тяжёлыми условиями), или стычка с пиратами или контрабандистами (в результате которой патрульные, сообщив в штаб, зачастую или погибали, или драпали; не было у нас ресурсов, чтобы противостоять тяжёлым боевым кораблям).

Что доставляло мне огромную массу проблем, так это сны. Если бы я видела их каждый день, наверное, совсем бы свихнулась и схлопотала что-нибудь вроде раздвоения личности. А так ничего, они посещали меня весьма гуманно и довольно редко, почему-то всегда — после выхода из гипера или перед уходом в него. Удивительно живые, реальные сны, в которых зеленоглазый дориец был рядом со мной. Мы разговаривали, целовались, занимались любовью, и всё это было настолько ярко, как будто происходило наяву. Вскоре я пришла к выводу, что это, очевидно, самое настоящее помешательство, не знаю уж, как оно там называется по-научному. Выданные мне Этьеном книги я тут же, не открывая, удалила: чтобы не расстраиваться лишний раз. Всё равно я не была готова признаться в этом своём состоянии даже отцу и Валерке, что уж говорить о каком-то постороннем враче? Вот когда начну путать сны с реальностью, тогда и подумаю об этом.

Днём моё помешательство проявляло себя слабо и очень редко; днём я относилась к Ингу действительно как к эпизоду из прежней жизни. Правда, ровно до тех пор, пока не сделала одно замечательное открытие: я просто не могу терпеть рядом ни одного мужчину. То есть, дружеские объятья (которыми часто грешил Саймон) меня совершенно не смущали, а вот стоило почувствовать какой-то более личный интерес, и всё. На меня опять накатывала волна отвращения.

Я выяснила это случайно, на нелегальной станции, куда мы прилетели «отдыхать». Отдыхали, к слову, довольно мирно, и никто ко мне не приставал; просто какой-то обаятельный пилот с другого корабля (кстати, тоже военного) пригласил меня потанцевать, когда мы сидели в кабаке. От мордобоя я удержалась (наверное, потому что он не лез целоваться, а просто обнимал чуть крепче, чем следовало, и пожирал глазами), но протанцевать долго не осилила. Заподозрив неладное, поставила ещё пару экспериментов и поняла: мой организм (то есть, подсознание) воспринимает только одного мужчину, находящегося от меня за миллионы световых лет, а к остальным испытывает отвращение.

Говорю же, помешательство.

Недели через две, когда капитан решил, что я со своими обязанностями справляюсь, мы распростились с моим коллегой Алехандро, что я заметила далеко не сразу. Получив возможность избежать своих обязанностей, дабунец с радостью это сделал, и свою каюту почти не покидал, только иногда выползая в пищеблок вяло пожевать чего-нибудь легкоусвояемого.

Потом нас покинули и Хель с Олей, и вот тут я уже всерьёз расстроилась. Если узнать нелюдимого Николая за такой короткий срок было невозможно, то с его невестой мы успели подружиться. Она оказалась очень жизнерадостной и добродушной особой, и мы часто болтали «о своём, о девичьем». В смысле, о мужиках, кулинарии и полостных операциях под местным наркозом. По последнему вопросу я в основном выполняла роль слушателя: Хельга, узнав о втором моём образовании, прониклась идеей поделиться хоть каким-то опытом на тот случай, если она уже улетит, а нового медика нам не пришлют. Но мы обменялись контактами и координатами на Земле с целью навещать друг друга в моменты моего там пребывания.

Некоторое время мы летали очень усечённым составом (как я поняла со слов Этьена, это было нормально в здешних спокойных местах), а потом случилось то, чего я совершенно не могла ожидать.

Правда, началось всё вполне мирно. После сеанса связи с «большой землёй» наш капитан воссиял и всех обрадовал, что нам дают второго пилота. На логичное возмущение команды, что пилот наш и так справляется, а вот медика на борту нет, и без него страшнее летать (особенно мне, которой предстояло выполнять эти обязанности в случае чего), он не менее логично возразил «радуйтесь, что хоть кого-то прислали!». Мы послушно порадовались и вернулись к делам: Дарла с Саймоном сосредоточились на зондах (уход за ними как раз был частью обязанностей механиков-стрелков), а я принялась кроить схему предстоящих перемещений под новую задачу.

По выходе из прыжка меня радостно поприветствовало сообщение о том, что следующая станция заправки, на которую нам предстояло попасть через две недели после трёх коротких прыжков, сообщала о начале ремонтных работ через десять стандартных суток. Более того, отвалилась не только она, а ещё и резервный вариант, внезапно закрывшийся на карантин. Чёртовы станции сговорились, не иначе!

Поэтому я, вместо того, чтобы пойти прогуляться, размять ноги и купить кое-какие мелочи, судорожно допиливала только-только исправленный курс, чтобы учесть в нём внезапные изменения.

Но если после первого короткого прыжка я что-нибудь аналогичное получу от оставшихся в данном секторе двух станций, я точно кого-нибудь убью!

— Вот, знакомься, — раздался в тишине рубки бодрый голос Этьена. — Наш пилот, Макс; ты не смотри, что он на психа похож, пилот классный и вообще по большей части вменяемый, — Макс что-то невнятно пробубнил из соседнего кресла, не вылезая из виртуальности. — А это наш навигатор, на ближайшие полгода — единственный, Варвара. Она тоже, невзирая на наружность, вполне вменяемая. Только, — он заговорщически понизил голос. — На мужиков она нервно реагирует, смотри, не приставай; пилот нам нужен, а лечиться придётся долго!

— Угу, привет, — буркнула я и, не отрываясь от расчётов, помахала рукой.

— Эй, ты чего? — воскликнул кэп, а я почувствовала рывок за запястье той самой руки, которой имела неосторожность поздороваться с новым пилотом. Сила инерции впечатала меня в широкую мужскую грудь, и я даже пикнуть не успела, как рот мне закрыли властным, даже почти грубым поцелуем. — Смертник! — потрясённо ахнул капитан.

Самое смешное, я сначала ответила на поцелуй, — со всей самоотдачей и даже каким-то отчаяньем, — потом возмутилась, и только потом уже сообразила, кто именно меня целует. После этого разумные мысли прыснули из головы в разные стороны, и осталась только одна, обречённо-задумчивая.

Всё, Варвара. Допрыгалась. Шизофрения перешла на новый уровень, теперь глюки начались ещё и днём.

— Кхм. Может, так и надо было с самого начала? — задумчиво проговорил капитан.

— Я пробовал, — грустно вздохнул ещё не представленный Саймон. — Помнишь, чем это кончилось?

— Помню. Может, у неё буйный период прошёл?

— Ты сам-то в это веришь?

Голоса коллег звучали на фоне очень озадаченно и насмешливо: за смехом они пытались скрыть непонимание. Я же пыталась поверить, что это всё-таки не очередной слишком реальный сон, а объективная действительность.

— Арая! — тихо выдохнул мне в губы Инг, прерывая поцелуй, но продолжая крепко прижимать к себе.

— Ты как здесь оказался? — наконец-то очнулась я и чуть отклонилась назад, чтобы видеть его лицо.

— По распределению, — он неуверенно и однобоко усмехнулся.

— По какому распределению, что ты городишь? — я возмущённо завозилась, пытаясь вывернуться из его рук, но почему-то не прибегая к калечащим методам воздействия. — Пусти меня! Нашёлся, тоже мне! Проваливай в свою дыру, ты мне нафиг не нужен, это просто шизофрения, вот закончу контракт…

— Ну, нет, — оборвал он моё возмущение, запуская пальцы мне в волосы и фиксируя голову в запрокинутом положении. Я знала, чем с ним обычно заканчиваются подобные контакты «глаза в глаза», но не смогла отказать себе в удовольствии полностью отдаться на волю этого взгляда и нырнуть в океан ощущений, которые он мне дарил. — Я не для того плюнул на Честь, послав к вашим чертям свою родную планету, чтобы ты от меня сбежала! — почти прорычал он, и я окончательно запуталась в том клубке эмоций, который мы вдвоём сейчас представляли. Отчётливо я ощущала только его полубезумную радость, появившуюся при моих словах злость и разбуженный ими же страх. Впрочем… поручиться, что это именно его, а не мои чувства, я сейчас не могла. — К тому же, если ты не забыла, я знаю, что у тебя на душе в данный момент, — он вновь криво и ужасно непохоже на себя усмехнулся. — И что было в ней последние восемь месяцев. Поверь, я чувствовал то же самое.

— Сволочь! — прошипела я, обеими руками вцепляясь в воротник его формы. — Где ты был столько времени?!

— Чш-ш, арая, всё хорошо, — прошептал он, покрывая поцелуями моё лицо. — Не плачь, больше я тебя никогда не отпущу!

Не плачь? И не думала! Вот ещё, не дождётся; больно надо из-за какого-то…

Хотя нет, кажется, плачу. Как последняя сопливая девчонка, и никак не могу остановиться. Что там — остановиться? Панически боюсь, что это всё очередной сон, и я опять проснусь одна. Это не любовь, это какое-то наваждение, так не бывает в жизни!

— Это сон? — тихо шмыгнув носом, поинтересовалась я на всякий случай.

— Нет уж, хватит с меня снов! — процедил он. — Ещё парочка, и я окончательно рехнусь. Так что не надейся от меня сбежать, поняла?

Я только кивнула, пытаясь взять себя в руки. И неизвестно, когда бы это у меня получилось, если бы не реплика Саймона.

— Ох и нифига себе мыльная опера, — со смесью ужаса и восхищения протянул он. — Как это называется… Африканские страсти, кажется? — стрелок насмешливо хмыкнул. За что удостоился от меня подарка по моей прямой специальности: подробного маршрута, по которому ему следовало отправиться прямо сейчас. Почему-то, выслушивая мою тираду, Инг улыбался как безумный.

— Как же я соскучился! Больше всего мне сейчас хочется…

— Эй, молодёжь, хотелками своими всё-таки вне дежурства занимайтесь, ага? — проворчал капитан. — Варвара, что у нас с маршрутом?

— К первой точке можно стартовать, — опомнилась я. Инг нехотя выпустил меня из объятий, а я заозиралась в поисках слетевшей в неизвестном направлении пилотки. Её мне со своей фирменной улыбкой маньяка-убийцы протянул Макс.

А потом случилось невероятное. Инг молча, с очень задумчивым и совсем не угрожающим видом навис над нашим дипломированным гениальным психом. И буквально через пару мгновений тот, виновато улыбнувшись, поднялся со своего кресла и пересел в соседнее. А освободившийся пульт невозмутимо занял Инг.

Эта сцена повергла в ступор всех, начиная с капитана и заканчивая мной.

— Нет, этот корабль точно кто-то проклял, — проворчал через пару мгновений наш кап-три. — Всё, пошли, и так из графика выбиваемся. Макс, дай новичку порулить, пусть покажет, чего его диплом с отличием стоит.

— Диплом? — озадаченно переспросила я, вытаращившись на дорийца.

— Экстерном сдал, — с явным неудовольствием ответил он, осваиваясь на новом месте и подгоняя настроенное на щуплого гения кресло под собственные габариты.

Так. У Инга есть свеженький диплом учебного заведения, котирующийся в наших войсках. Более того, Инг оказался в этих войсках, хотя он, на минуточку, никогда не жил в Земной Федерации и гражданство (без которого на службу не берут) так быстро получить не мог. И вообще, он выходец с потенциально недружественной планеты, типичный шпион, никто бы его в пограничный флот не взял!

Вот почему я ни на секунду не сомневаюсь, мановение чьей изящной ладони махом решило все эти неразрешимые проблемы?

Ох, чувствуя я, предстоит мне серьёзный разговор с домом. Я ему покажу, как вмешиваться в мою личную жизнь! Тоже мне… «Сами разбирайтесь, жизнь научить должна»! Обманщик! Всё выскажу, всё-всё!

Начиная с большого-пребольшого «спасибо».

Отстыковались мы легко и уверенно, а в прыжок ушли мягко и ровно; ничуть не хуже, чем бывало с Максом, а это дорогого стоило. На таких маленьких кораблях стоят посредственные гравикомпенсаторы, и всё зависит исключительно от мастерства пилота.

— Отлично, — резюмировал Этьен. — Традиция продолжается: с прибабахом, но ужасно талантливый. Всё, до выхода из прыжка двое суток, все свободны.

Дальше Инг опять повёл себя очень странно. То есть, не то чтобы совсем странно, просто весьма непохоже на себя. Рывком встал, выдернул едва успевшую отстегнуться меня из кресла и подхватил на руки. Причём не так, как это делают обычно, а, прижав к себе своему боку, подсадил под бёдра, вынуждая обхватить его ногами за талию. И, вот так откровенно придерживая меня пониже спины, двинулся прочь из рубки. Я несколько прифигела от подобных проявлений чувств, но возмущаться не стала. Закрывающаяся дверь обрезала замечание Этьена:

— Только от одних кроликов избавился, теперь вторая серия! Варя, объясни ему там в перерывах, что…

— Что я тебе должна объяснить? — озадаченно уточнила я.

— Понятия не имею, — отмахнулся он, вваливаясь со мной в охапке в каюту. Не в мою.

Продолжить расспросы мне не дали. Заблокировав дверь, мужчина притиснул меня к стене и поцеловал. Все вопросы из головы сразу выветрились. Надеюсь, наш капитан не слишком расстроится, если я всё-таки никому ничего не буду объяснять?

— Как же я соскучился, — прошептал Инг, находя в себе силы отклеиться от стены и опуститься на койку. — Обнимал тебя, целовал — а в следующий момент просыпался и обнаруживал, что это просто сон.

— Я тоже скучала, арай, — плюнув на гордость, ответила я, торопливо расстёгивая на нём комбинезон. Поскольку мужчина в этот момент пытался проделать то же самое с моей одеждой, мы путались в пальцах, но это тоже было чертовски приятно. Когда выше пояса мы оказались полностью обнажены, процесс застопорился: слишком нас поглотили поцелуй и ощущения, вызванные соприкосновением двух обнажённых тел.

Сложнее всего оказалось с ботинками. Я, правда, порывалась пока оставить всё как есть, но Инг в этот раз оказался упрямей. Он уложил меня на кровать и принялся разувать. А в ответ на моё возмущение, сверкнув на меня тёмными от желания глазами, — от этого взгляда и последовавшей за ним лавины ощущений я захлебнулась судорожным вздохом, — с обезоруживающей искренностью проговорил:

— Я хочу видеть и чувствовать тебя полностью.

Если бы я в этот момент могла что-то сказать, я бы, конечно, сказала, что полностью разделяю эту мысль, ничего не имею против, но… чёрт побери, зачем так долго! А так ему пришлось догадываться по смыслу; и судя по тому, что скорость его движений не увеличилась, с догадливостью у моего дорийца было не очень. Или вот это конкретное «хочу» перевешивало все остальные соображения. И в последнем случае я даже была готова простить несколько бесконечно долгих секунд промедления.

Но в конце концов одежда всё-таки закончилась, и в кровати нас оказалось двое. Инг переплёл наши пальцы, прижал к постели над моей головой и на несколько мгновений замер, вглядываясь в моё лицо.

— Мне страшно, вдруг это опять не на самом деле? И я сейчас проснусь, — прошептала я, обхватывая его ногами за талию и прижимаясь всем телом.

— Мне тоже страшно, — неожиданно ответил он, жадно меня целуя и вжимая в койку. Я подалась ему навстречу, стремясь стать как можно ближе.

Глаза в глаза, ладонь к ладони, мы двигались в едином ритме, растворяясь друг в друге без остатка. В этот момент я точно знала, что другого мужчины в моей жизни не будет. Просто потому, что слишком большая часть меня навсегда потерялась в этих зелёных глазах, а в моём сердце слишком много места занял этот благородный дикарь с окраинной планеты. И если его оттуда попытаться убрать, оно просто остановится.

До чего же глупые мысли лезут в голову в ожидании близкой к летальной дозы удовольствия! Но, чёрт побери, я похоже и вправду до одури люблю этого дикаря…

Пережив небольшую локальную вспышку сверхновой, мы лежали, сплетясь руками и ногами, тесно прижавшись друг к другу, и искали нормальный ритм дыхания, когда в мою пустую-пустую, но такую счастливую голову вдруг забрела мысль.

— Ох, чёрт побери, — пробормотала я раздражённо.

— Что случилось? — тут же вскинулся Инг.

— Надо было идти в мою комнату, там камера заклеена. Я забыла тебя предупредить… В общем, ты только пообещай никого не убивать, ладно? У Макса есть такая склонность, он очень любит подглядывать за людьми. Так что, есть у меня подозрение, что у нас был свидетель. Арай, стой! — я изо всех сил вцепилась в дёрнувшегося мужчину руками и ногами. По нервам плеснуло такой яростью, что мне даже жутко стало. — Инг, он больной человек, у него справка имеется! У нас за такое не убивают. Это скорее я виновата, что забыла предупредить! Ну, или ты виноват, что от твоих поцелуев у меня весь мозг стекает куда-то в совсем другие, не предусмотренные физиологией места, — аккуратно попыталась подлизаться я, нежными быстрыми поцелуями покрывая его подбородок, щёки и губы; куда дотягивалась, в общем. После этого Макс мне действительно здорово должен: насчёт смертоубийства не знаю, но, учитывая разницу весовых категорий, несколько тяжёлых переломов нашему щуплому гению были бы обеспечены. — Пойдём лучше в душ, там точно камеры нет, и я спокойно смогу целовать тебя всего. И здесь, и здесь, и вот здесь тоже… — высвободив одну ладонь, я повела ей по груди мужчины, на живот и ниже.

— Арая! — ярость схлынула как не бывало, вместо неё появилась растерянность и даже почти испуг.

— А что, ваши Дарящие так не делают? — удивилась я столь бурной реакции.

— Нет, это же… неприятно!

— Хм. Я, конечно, ни разу не пробовала, но если верить отзывам, неприятного в этом ничего нет. Не просто же так миллионы людей подобным занимаются, — я не удержалась и захихикала: уж очень у него было потешное лицо. После чего настроение моё приобрело совершенно хулиганский оттенок, и захотелось проучить моего необразованного дикаря. Я, конечно, тот ещё специалист, но хотя бы теоретически знаю, как всё это должно выглядеть!

Поэтому я поймала его руку, поднесла к лицу, медленно прошла языком вдоль указательного пальца, по внутренней чувствительной стороне, после чего обхватила его губами где-то посередине второй фаланги и медленно потянула палец изо рта. Чувствовала я себя в этот момент очень смешно и глупо; правда, эти ощущения продолжались недолго. Ровно до того момента, как мужчина понял намёк. Глаза его в этот момент расширились от удивления, меня захлестнуло волной желания, а на щеках его появился лихорадочный румянец.

Он покраснел! Чёрт побери, этот здоровенный мужик тридцати с лишним лет покраснел, как невинная девица!

— Варвара! — возмущённо выдохнул он, отнимая у меня свою руку и стискивая ею моё плечо.

— Ну уж нет, вот после этого я точно от своей затеи не откажусь! — радостно пригрозила я. И буквально пинками погнала Инга в душ. Нет, ну какой он всё-таки милый и неиспорченный, и за что ему такой кошмар как я достался?

Не зря я всегда была уверена, что в таких вопросах главное теоретическая подкованность и энтузиазм, а практический опыт — мелочи. Не знаю уж, чем бы всё закончилось в другой ситуации, но из душа мы выпали на ватных ногах и рухнули в кровать. Мой уже слегка подпорченный дориец отчаянно за меня цеплялся всеми конечностями и прижимал так, что дышала я через раз. Впрочем, терпела молча: иначе как состоянием аффекта это состояние я назвать не могла, а в эмоциях мужчины разобраться даже не пыталась, уж больно много всего там было намешано.

Положа руку на сердце стоит признаться, моё состояние от состояния Инга отличалось не так уж сильно. Это я сейчас на словах вся такая цинично-невозмутимая, а вот когда немного отошедший от моих экспериментов мужчина без оригинальности, но зато с душой и энтузиазмом прижал меня лицом к стене, мыслей в голове было очень немного. Да и те куда-то выветрились, когда Инг, на смеси двух языков шепча мне, какая я замечательная, самая лучшая и как я ему нужна, принялся почти грубо, но весьма доходчиво доказывать мне последнее утверждение на практике. Я ему, кажется, что-то отвечала; но боюсь, даже под глубоким гипнозом не вспомню, что именно.

— Инг, а ответь-ка ты мне вот на какой вопрос, — когда ко мне вернулась способность к более-менее трезвому мышлению, обратилась я к мужчине. — Когда тебе отказывает вот этот эмоциональный самоконтроль, твои ощущения воспринимают все окружающие на пару дней пути, или этот радиус как-то ограничен?

— Нет, что ты, воздействовать на многих людей сразу очень сложно, как и слушать. Общий эмоциональный фон я оцениваю постоянно, но так, чтобы в подробностях проанализировать все ощущения, нужно сосредоточиться. Обычно всё фокусируется или на ближайшем человеке, или на том, кто эти эмоции вызывает.

— Ты меня успокоил, — вздохнула я. — А то если бы свидетелями наших с тобой эмоциональных переживаний был весь экипаж корабля, это было бы печально.

Вместо ответа Инг только крепче меня прижал, пробурчав что-то невнятное, и уснул. Я же ещё немного поёрзала в его охапке, и тоже отключилась. После таких переживаний как следует выспаться было жизненно необходимо.

Проснулась я в одиночестве. И испугалась. Инга не было рядом; так, получается, это снова был сон? И не прилетел ко мне мой дориец, наплевав на все возможные препятствия, и я опять перепутала реальность со сном…

Правда, разрыдаться я не успела, хотя была к этому близка. Из душа появился мой сон во плоти в одном только нижнем белье, с мокрой головой и с тревогой на лице.

— Арая, что случилось?

— Ничего не случилось, так, — поморщилась я, пытаясь прогнать смущение. Тьфу, позор! Хорошо хоть не успела заплакать, а то вообще непонятно, как после такого в глаза собственному отражению смотреть.

Мужчина, правда, мне не поверил; ну, в самом деле, кого я пыталась обмануть! Присел рядом на кровать, обнял, осторожно гладя по растрёпанным волосам. Кажется, он просто не успел толком высохнуть после душа и самоотверженно бросился меня спасать.

— Всё хорошо, — мягко прошептал он. — Это не сон.

— Обычно наоборот утешают, что это был сон, — хмыкнула я ему в грудь, к которой меня прижимали. Чтобы окончательно не расчувствоваться и немного снизить градус умиления.

— Зависит от ситуации, — Инг хмыкнул. — Я тоже утром сначала испугался, что всё это мне приснилось, и только потом сообразил, что обнимаю тебя наяву.

— Есть у меня ощущение, что после таких снов к реальности происходящего я буду привыкать очень долго. А то уж очень они живые были, — проворчала я, отстраняясь и озираясь в поисках одежды. — Я решила, что это раздвоение личности.

— Мне кажется, в том, что ты тоже мучилась, исключительно моя вина, — поморщился он. — Я-то действительно продолжал всё это время тебя чувствовать, невзирая на расстояния и гиперпрыжки. Может, конечно, мне так казалось, но иллюзия присутствия была полной. Ты мне и тогда, на «Тандри» снилась едва ли не каждую ночь. Сейчас, правда, реже было, не каждый день. И я, наверное, как-то на тебя влиял.

— Может, у нас с тобой и сны на двоих общие были? — хмыкнула я. — Какая-то ненаучная фантастика. А, впрочем, это легко проверить. Надо сравнить какие-нибудь особенно яркие впечатления.

— Не получится, — поморщился он. — Вернее, это ничего не докажет.

— Хм. Как мы с Валеркой познакомились?

— На него напала соседская собака, овчарка. Вернее, она на него рычала, а ты её прогнала, — не задумываясь, ответил Инг.

— И откуда ты это знаешь? — я вопросительно вскинула брови.

— Ты же сама… — начал он и осёкся. — Ты же мне правда рассказывала об этом во сне. Обо всём этом! Я так привык к этим снам, что почти перестал отличать их от реальности. Получается, они и правда были общие? Как вообще такое возможно?!

— Это ты у меня спрашиваешь? — ехидно поинтересовалась я. Почему-то такое важное научное открытие, как общие сны двух людей, меня совершенно не тронуло. То есть вообще, ни капельки. Ну, подумаешь — сны! — Кто из нас тут эмпатией владеет?

— Я ни про что такое никогда не слышал, — пожав плечами, дориец озадаченно качнул головой.

— Ну и пёс с ними! Вот лично мне сейчас гораздо больше хочется покушать, чем выяснять какие-то волшебные закономерности. Про них у Дарлы можно спросить, она у нас специалист по приворотам и знаниям, полученным нетрадиционными путями, — фыркнула я, одеваясь. Инг тряхнул головой, поднялся с кровати и тоже потянулся к своей одежде.

— Это каким? — уточнил он.

Люблю мужчин в форме. А дориец в тельняшке смотрелся хоть и несколько сюрреалистично, но крайне привлекательно. Я даже задумалась, не отложить ли завтрак минут на дцать. Прерывая мой созерцательный ступор, Инг шагнул ко мне, ласково прикоснулся губами к губам, придерживая пальцами за подбородок.

— Собирайся, арая. Если ты продолжишь так на меня смотреть, мы отсюда никуда не уйдём ещё очень долго, — с крайне довольной предвкушающей улыбкой сообщил мужчина. Кажется, он ничего не имел против такого исхода. Портится мой дориец, портится на глазах!

— Так что там за пути получения сведений? — полюбопытствовал Инг, когда я, недовольно ворча себе под нос, продолжила процесс одевания.

— А… Дарла слышит голоса в голове, и они рассказывают ей много интересного. Вообще, тут весь корабль набит людьми с нездоровыми мозгами. Макс дипломированный шизофреник, но он лечится. У Этьена что-то похожее на биполярное расстройство, но тут я не уверена. Саймон в этом отношении самый здоровый, но у него есть идея-фикс, что он чистокровный потомок строго определённого народа земли.

— И вот такие люди служат во флоте Земной Федерации? — потрясённо уточнил дориец.

— Знаешь, насколько я могу понять, это редкие исключения. Потому что эти ребята — гении, во всяком случае, Макс — точно. Да и Дарла, я уж не знаю, какой из голосов ей что нашёптывает, находит неисправности в приборах так, как будто именно она их туда заранее заложила. Но если ты ко мне привык, здесь будет не так сложно приспособиться, — захихикала я, вперёд Инга входя в пищеблок. Там обнаружился только пилот, художественно размазывающий по тарелке какую-то неопределимого вида субстанцию.

— Привет, — поздоровалась я. Потом на всякий случай ухватила своего спутника за руку; а то мало ли, что он сейчас вспомнит. Судя по недовольной гримасе, вспомнил он всё, но сдержался.

— Доброе утро, — искренне улыбнулся нам бритый гений.

— Слушай, Макс, можно одну небольшую просьбу? — начала я, настороженно косясь на дорийца. — Ты можешь пообещать за нами не наблюдать?

— Почему? — совершенно искренне удивился он.

— Инг очень этого не любит, и сердится; и мне тоже неприятно, что кто-то на меня в подобные моменты смотрит.

— Но почему?! — продолжил недоумевать доморощенный гений. — Я же не мешаю.

— Мы стесняемся, — вздохнула я, понимая, что вряд ли у меня получится его убедить.

— Но чего? — окончательно растерялся Макс, вытаращив на меня и без того огромные голубые глаза. — Вы очень красиво смотритесь вместе, зачем этого стесняться? Красивее, чем Хель с Олей; гармоничней.

Я обернулась к подошедшему Ингу, сложив брови домиком. Мол, ты видишь эту святую простоту, вот как с ним разговаривать? Дориец хмурился, но не зло, а скорее раздосадованно. Кажется, понял, что бить это существо — последнее дело.

— Тебе нравится наблюдать, как люди занимаются любовью, потому что ты считаешь это красивым? — мрачно уточнил Инг. Макс радостно закивал.

— Конечно. А зачем ещё это делать? Люди в такие моменты очень искренние. Ещё когда спят и когда умирают. Но смерть смотреть не так интересно, потому что она быстро заканчивается, и сравнивать поведение потом не с чем: человек же умер, он больше уже себя никак не ведёт.

— Кхм, — глубокомысленно выдал растерянный дориец. И замолчал, уткнувшись в тарелку. Я хорошо его понимала; к таким откровениям нужно привыкнуть.

— Ой, какая красота, ты был прав! — раздался с порога радостный возглас. Мы обернулись, чтобы увидеть стоящую на пороге Дарлу, сияющую как голубой гигант. — Такие пушистые, как котята!

— Где котята? — машинально уточнила я.

— Вы котята! — радостно сообщила она. — Я не думаю, что это хорошая идея, — отмахнулась механик от кого-то. — Как здорово, что всё сложилось. Мы за вас очень рады. Вы, главное, надолго не расставайтесь, а то так и умереть случайно можно, — погрозила она нам и начала организовывать себе завтрак.

Я перевела насмешливый взгляд на Инга, интересуясь его реакцией, и замерла в растерянности. Дориец смотрел на женщину с шоком, ужасом и благоговейным восхищением.

— Дарла, — наконец, выдохнул он. — Ты землянка?

— Да, — пожала та плечами.

— А… они? — медленно уточнил он, продолжая на неё таращиться. Мы с Максом озадаченно переглянулись, и наш шизофреник выразительно покрутил пальцем у виска. М-да, и ведь не поспоришь.

— Они же духи, у них прописки нет, — рассмеялась она.

— Они не духи, — качнул головой дориец. — Они — те, кто был прежде.

— Вопрос терминологии, — легкомысленно отмахнулась женщина. — Я бы скорее предположила, что они — те, кто был всегда.

— Клянусь Честью, это… невероятно, — зачарованно проговорил Инг. — Я слышал о таком, но никогда не думал, что доведётся увидеть.

— Арай, ты меня пугаешь, — озадаченно пробормотала я, вцепляясь в его плечо. — Ты тоже голоса в голове начал слышать?

— Это не голоса в голове, — качнул головой мужчина. — Это… странники. Я не знаю, как их назвать; наверное, иной формой жизни. Сознание, не имеющее никакого тела. Я слышал о таких, но никогда не слышал о людях, с которыми они могут разговаривать. Удивительно!

Кхм. Может, это я слышу голоса в голове и наблюдаю комплексные галлюцинации?

Хотя, конечно, в иную форму жизни всё-таки проще поверить, чем в духов. В конце концов, почему не может существовать разумный сгусток энергии, если, скажем, существуют разумные жидкости? Есть такие на одной планетке на границе обжитых секторов, у нас с ними даже вполне налажены дипломатические связи. Они, строго говоря, не совсем жидкие, скорее гелеобразные, похожие на подтаявший холодец. Но совершенно однородные, да. Они считают нас довольно близкими себе, хотя и не понимают, зачем мы так цепляемся за одну-единственную неудобную форму тела, поддерживая её с помощью каких-то странных искусственных приспособлений, за которые они принимают наш скелет.

В общем-то, после таких судьбоносных открытий жизнь наша потекла довольно спокойно. Разве что для душевного спокойствия Инга мы всё-таки перебрались в мою каюту с замазанной камерой. И я не стала высказывать ему свои предположения, что, скорее всего, какая-то следящая техника здесь уже вполне могла появиться за прошедшее время.

Прибытия на станцию, снабжённую галанетом, я ждала с огромным нетерпением. Прижатый к стенке (фигурально выражаясь; физически к стенке обычно прижимали меня) дориец сознался, что ему действительно помог с гражданством, дипломом и службой именно мой отец, но почему-то упорно молчал, не желая рассказывать, чья это вообще была идея, причём молчал несколько смущённо и виновато. Поскольку подозревать его в недостойном было просто невозможно, я, дабы не травмировать чувствительную душу Инга, решила основное попытаться вытрясти из отца. В конце концов, если там не было военной тайны, на прямые вопросы он мне ответит. А, судя по смущению скромного дорийца, поучаствовал папочка по полной, чего мой дикарь просто не ожидал, и теперь чувствовал себя ему обязанным.

В итоге, когда мы вышли из очередного прыжка, я вместе с Ингом заперлась в каюте (будет им очная ставка), предупредив всех, чтобы нас не беспокоили.

— Привет, па, — очень ехидно начала я.

— А, кроха, — невозмутимо улыбнулся он в ответ. — Ну, как тебе мой сюрприз? — с ироничной усмешкой уточнил он.

— Значит, отпираться не будешь? — я подозрительно сощурилась.

— Как будто мне больше заняться нечем, — отмахнулся отец.

— А как же «я не вмешиваюсь в жизнь детей, дети сами должны решать»? — ещё ехидней передразнила я.

— Ну, тут обстоятельства были особые, — безмятежно ответил великий интриган. — Когда тебя через неделю после начала службы единственной дочери вызывает её сослуживица и начинает разговор со слов «если вам дороги жизнь и психическое здоровье собственной дочери…», любой встревожится. Особенно после того, как один раз тебя уже похищали, — ухмылка отца стала насмешливой.

— Ты хочешь сказать, что поверил этим сказкам про привороты, рассказанным женщиной, слышащей голоса в голове?! — ужаснулась я. — Папа, ты давно у психиатра был на обследовании?

— В отличие от некоторых, я его каждый год прохожу, — хмыкнул он.

— И как, успешно? — язвительно уточнила я. — Или тебе по блату отметку ставят?

— Ехидна, — с явной гордостью похвалил он. — Я бы вопросил риторически, и в кого ты такая, но тут ответ ясен заранее. Мои отношения с психиатром тебя касаются мало, но могу утешить: я ей не поверил, хотя и насторожился. Поэтому связался с Этьеном, попросил подключить Макса и понаблюдать, всё ли с тобой в порядке.

— Погоди, погоди; ты что, настолько хорошо их знаешь?! А, впрочем, не отвечай. Чему я удивляюсь! — я махнула рукой. — Чтобы ты, да вдруг запихнул меня в незнакомый экипаж к непроверенному капитану? Да скорей бы дома запер! Не верю я больше в ваше «сами выбирайте свой путь». Я уже и так догадалась, что ты меня от мамы всё время учёбы прикрывал.

— Ты ещё ей об этом расскажи, да, — с усмешкой покивал он. — А, впрочем, можешь сказать. Давненько мы не мирились…

— Так, стоп, не отвлекайся, — привлекла я внимание отца, чей задумчивый взгляд сместился куда-то в сторону; видимо, именно в той стороне находилась мама. — И что тебе наговорили эти два шизофреника?

— Один, у Этьена другой диагноз, — педантично поправил меня он. — Сказали, ребёнок ночами иногда плачет в подушку и кого-то зовёт.

— И ты после этого сдался? — настороженно уточнила я, предчувствуя, что это ещё не всё. Покосилась на Инга; он прислушивался к разговору с явной тревогой. Отца он слышать не мог, но по моим репликам, видимо, додумывал.

Чёрт побери, да что там у них случилось?!

— Честно говоря, сдался я ещё через неделю, — выражение лица папы стало настолько мечтательно-злорадным, что я поняла: не так уж сильно я горю желанием всё это знать. Но упрямство и любопытство победили.

— И? — подбодрила его я.

— Что — и? Я, кроха, знаешь ли, многое видел за свою долгую жизнь. Но когда на моём пороге появился смутно знакомый мужик, молча преклонил колени и вручил мне коллекционную саблю стоимостью со всю ферму, я, культурно выражаясь, здорово охренел, — с явным удовольствием поделился он. Про «смутно знакомого» добавил явно для красного словца и усиления эффекта, но на это я внимания почти не обратила. Я замерла, вытаращившись на него и представляя эту картину. — Вот-вот, подозреваю, я в этот момент выглядел так же. На наше счастье, в это время к нам присоединилась мама с вопросом «что здесь происходит», и немая сцена быстро кончилась.

— Ой, ё-о-о-о, — протянула я, прикрывая ладонью лицо. Я догадывалась, что было дальше.

— Именно. Прямо там, на пороге, он начал вдохновенно каяться. Мол, простите меня, герр генерал, но я не могу жить без вашей дочери. А, поскольку я совершенно недостоин такого счастья, — мало того, что отверженный, так ещё и окончательно и бесповоротно утратил Путь Чести, — лучше всего мне умереть. Поскольку ваша дочь взяла с меня слово, что я буду жить, а жить я не могу, прошу вас оказать мне честь и ритуально оборвать мою жизнь собственной рукой. Потому что, дескать, я эту замечательную дочь обесчестил, и это ваше святое нерушимое право, и даже обязанность.

— Так и сказал? — потрясённо проговорила я, отнимая руку от лица. Папа выглядел безумно довольным как моей реакцией, так и всей историей в целом. Он обожает жизненные анекдоты.

— Про обесчестил и про обязанность точно было, а так вообще за достоверность цитаты не поручусь, он говорил гораздо красивее, — с ухмылкой ответил он. — В этот момент снова вмешалась мама, очень озадаченно уточнив «Что, правда обесчестил?». Мы, видишь ли, подобной добродетельности от тебя совершенно не ожидали, ты уж извини. На что твой хахаль проникновенно ответил, что, дескать, совсем. Подчистую.

— Хватит уже издеваться! — проворчала я, чувствуя, что начинаю краснеть. Ну, Инг, удружил! Нет, понимаю, что вряд ли он всё это говорил именно такими словами, но… чёрт побери!

— Извини, — покаялся папа. — В общем, мы с мамой немного посовещались и решили, что надо дать парню шанс. Как минимум, за одну только честность. Ну и, опять же, говорил он очень искренне; видно, что с душой. И выглядел, честно говоря, довольно жалко: сомневаюсь, что он за это время хоть немного спал, — уже вполне серьёзно пояснил папа. Я снова покосилась на Инга. Тот выглядел обречённо-виноватым. Сообразил, о чём мы разговариваем? Или просто ощущения мои считал?

В порядке успокоения я пересела к нему поближе и уцепила обеими ладонями за руку. Дескать, я, конечно, в шоке, но не сержусь. Но в шоке глубоком, да.

— Это всё, или мне что-то ещё стоит знать? — на всякий случай уточнила я.

— Даже не знаю, — он окинул меня оценивающим взглядом. — Ты там как, держишься? А то я не хотел тебе всё скопом рассказывать, мало ли. Но раз сама спросила…

— Что у вас там ещё произошло? — оборвала я его дурачества.

— В общем, как ты понимаешь, на время всех процедур, связанных с получением гражданства и диплома, мы пригласили его пожить у нас.

— Я не удивлена, — вздохнула я. — Но продолжай, это явно была интерлюдия.

— Так вот, можешь не верить, но всё действительно получилось случайно. В гости приехал Семён. Ну, то есть, как — в гости? Его из госпиталя отправили отлёживаться дома.

— Погоди, из какого такого госпиталя? — нахмурилась я. От Инга на этой реплике начало фонить таким чувством вины, что мне стало немного нехорошо. — Что случилось с Сёмой, и что эти двое потом натворили?!

— Да, в общем-то, ничего. Ранение пустяковое, по глупости, — отмахнулся он. — Да и не натворили они ничего, просто душевно вдвоём надрались.

— Не верь ему, ребёнок! — раздался совсем рядом звонкий мамин голос. — Надрались они втроём, папа тоже участвовал.

Я застонала и схватилась за голову. Пьяный Семён! Отец подшофе!

Господи, стыд-то какой, бедный мой неиспорченный дориец! Впрочем, что-то мне подсказывает, после полугода в такой компании он уже здорово подпортился, потом ещё и я добавила… Но это, по крайней мере, объясняет его сильно разнообразившуюся мимику и некоторые нехарактерные реакции. Теперь не буду удивляться, где он такого нахватался. Буду бояться, чего он там нахватался помимо этого!

— И? — с обречённым вздохом уточнила я.

— Ну, я к ним зашёл на том месте, когда джентльмены… хм… вдохновенно обсуждали достоинства фигуры одной небезызвестной тебе дамы, — с очень ехидным выражением лица продолжил папа. — Поскольку выслушивать подобные откровения про собственную дочь от собственного же сына, — ну, ты знаешь, Сёма когда пьяный — плохой разведчик, а фильтр между головой и языком отказывает напрочь, — пришлось вмешаться и переключить их на менее щепетильную тему. Можно сказать, пострадал за твою честь и семейное счастье. А то твой инопланетянин, кажется, к тому моменту почти дошёл до той кондиции, когда мужчина за оскорбления в адрес любимой женщины способен убить любого, будь он хоть трижды пьян и смертельно ранен.

— Правильно, — процедила я. — Я ему сама покажу семейное счастье! Сволочь такая… Пусть в отпуске мне на глаза не показывается, язык вырву и ещё что-нибудь столь же ненужное!

— Дальше рассказывать, или тебе хватит? — участливо поинтересовался он.

— Давай уж всё, оптом, — я вздохнула. — Я временно не способна удивляться и пугаться, надо пользоваться моментом.

— Так вот, через три дня навестить больного брата приехал Владимир, по случаю оказавшийся на Земле.

— Дай угадаю, они его снова напоили? — устало поинтересовалась я.

— Нет, они просто подрались, — он пожал плечами. — Ну, то есть, Вовка с Ингом. Кстати, прими моё восхищение: твой дикарь уделал старшего за полминуты. Быстрее на моей памяти только у Ваньки получалось.

— Чем он мотивировал своё поведение? — вновь вздохнула я, имея в виду агрессию Вовки.

— Ну, насколько я понял, то самое, что Семён расхваливал. В смысле, за твою честь вступился. Хорошо, он сначала вступился, и только потом объяснил причины; а то есть у меня ощущение, что твой Инг просто позволил бы себя избить. Когда он понял, что нейтрализовал твоего старшего брата, пытавшегося воплотить в жизнь то, что отказался делать я, он стал ужасно виноватым.

— Вот этим ты меня уже не удивил, — я хмыкнула. — Ладно, пугай дальше. Хотя я уже догадываюсь, чем всё кончилось.

— В общем-то, правильно догадываешься. Ещё через неделю на соревнования приехал Ванечка.

— П…дец, — вырвалось у меня.

— Грубовато, конечно, но суть ты ухватила. Вчетвером они тут буянили почти целый месяц.

— Впятером, — тут же наябедничал мамин голос за кадром. — Твой отец тоже порой не выдерживал и присоединялся к этому разгулу.

— Ты несправедлива, родная, — с укором протянул отец. — Когда я к нему присоединялся, всё было тихо и мирно, никакого разгула. Со мной они по борделям шляться не пытались.

— А тебя это расстраивает, да? — тут же взвилась мама.

— Леся, ну, хватит уже, ты же знаешь, кроме тебя мне никто не нужен, — прижав жену к себе (в кадре появилась её русая макушка), проникновенно заворковал отец.

— Правда? — всхлипнула она. Хм. Мама плачет? Это что-то новенькое!

— Разумеется, хорошая моя! Я…

— Молодожёны, не отвлекаемся, — ехидно окликнула их я. — Чем там их сексуальное просвещение закончилось?

— В общем-то, ничем, — вновь обратил на меня внимание отец. — Вернулись очень быстро. Немного нетрезвый Инг в крайнем раздражении и наши три богатыря — трезвые, в глубоком шоке и с недоверчивым уважением косящиеся на дорийца. Семён потом проболтался: когда наш дикарь узнал, что такое «бордель», он жутко разозлился и сообщил, что он, конечно, и без того себя обесчестил, но до такого опускаться не собирается. И даже в страшном сне не может себе представить, чтобы оскорбить тебя подобным поведением. Кажется, он заставил их всерьёз задуматься о смысле жизни.

— Неучи, — хмыкнула я. — Про Дарящих-то они в курсе?

— Они-то, конечно, неучи, но и ты к Ингу несправедлива, — вдруг посерьёзнел папа. — Ты не забывай, к Дарящим дорийцы обращаются только тогда, когда у них нет ни перед кем обязательств, и твой конкретный дориец к подобному относится крайне ответственно. Даже, наверное, ответственней, чем многие остальные. А тебя он воспринимает более чем серьёзно, так что ты, пожалуйста, не трепли парню нервы.

— Это ещё кто кому треплет, — поморщилась я.

— И утешь его как следует, что ли. Мне его чисто по-мужски очень жалко было, — иронично усмехнулся отец.

— Куда же я денусь, — я вздохнула. Мне и самой не мешало как следует утешиться, и утешаться ещё пару месяцев минимум. До окончательного осознания того факта, что всё это реальность, а не выверты подсознания. Правда, говорить об этом отцу я не стала. — Ладно, я поняла и осознала, попытаюсь теперь оценить плачевность результатов. Это всё?

— В общем, да. Хотя тут мама что-то хотела тебе сказать, — отец вдруг стал очень радостным и ехидным одновременно, и я снова насторожилась.

— Да мог бы и сам. Ну да ладно; включи уже, чтобы меня тоже было видно, — проворчала она. Изображение в ответ на это отдалилось, демонстрируя не только отца и край маминой макушки, но и её мордашку целиком. Мордашка эта светилась радостью и что-то украдкой жевала. — В общем, кроха, радуйся: мы с папой ждём маленького!

— Ты серьёзно? — вытаращилась я.

— Более чем! — совсем уж просияла она. — Правда, пока неизвестно, кого.

— А это не опасно? — всполошилась я, сообразив, что матушке, несмотря на довольно молодую мордашку, уже далеко за двадцать, и даже за тридцать. Наша медицина, конечно, творит чудеса, но в без малого шестьдесят рожать уже не самая безопасная идея.

— Ну, если бы первый был, было бы страшно; а так доктор даёт самые оптимистичные прогнозы, — беспечно сообщила она. — Я, правда, поначалу не поверила своим ушам, когда он меня этим сообщением огорошил. Сама подумала, что поздновато уже как-то, хотела аборт сделать, но ваш отец меня за такие предложения чуть не убил, — мама расплылась в крайне довольной улыбке.

— С ума сойти! То есть, я за вас и за нас за всех безумно рада, поздравляю! — опомнилась я.

— Мы тоже рады, — опять взял слово отец; мама была поглощена процессом питания. — Ладно, кроха, не буянь там особо. И имей в виду, я твоему Ингу дал полное наше родительское благословение, если он всё-таки сумеет затащить тебя под венец. Такой зять меня вполне устраивает.

— И меня! — тут же вклинилась мама.

— В общем, береги его. Отбой, — он подмигнул и отключился, не дав мне вставить и слова.

— Арая, прости, я… — прервал моё возмущённое сопение Инг.

— За что? — искренне опешила я.

— Ты сердишься и тебе за меня стыдно, я…

— Дурак! — перебила я и возмущённо пихнула его в плечо. Потом навалилась всей массой, заваливая на кровать. Он растерялся, но послушно завалился, глядя на меня с недоумением. — Я на этих остолопов сержусь, которые по недоразумению считаются моими братьями! И стыдно мне не за тебя, а за моё семейство. Представляю, чего ты там насмотрелся и наслушался!

Мужчина несколько секунд недоверчиво меня разглядывал, потом глубоко-глубоко вздохнул, ощутимо расслабившись, и прижал меня к себе.

— У тебя замечательная семья. Твои родители после стольких лет совместной жизни до сих пор без ума друг от друга, у тебя очень дружные братья, готовые за тебя отдать жизнь и убить любого. Я до сих пор не могу поверить, что генерал настолько тепло и дружелюбно меня встретил; он действительно совсем другой дома, нежели на службе. Да что там, они отнеслись ко мне как… к близкому человеку.

— А ты что думал, отец тебя правда убьёт что ли? — тихонько хмыкнула я, целуя его в уголок губ. — Вот за это я, кстати, на тебя почти сердита; подобный твой поступок тоже можно считать самоубийством, а ты обещал, — на этом месте я прикрыла ладонью его рот, не давая высказаться, и продолжила. Поспешно, пока собственная решимость не растаяла. — Но я рада, что ты пошёл с этим именно к отцу, а не нашёл кого-нибудь более сговорчивого у себя дома.

— Я… тоже рад, — вздохнул он с грустью и явным чувством вины. — Хотя это и неправильно. Ты для меня стала превыше всего, даже превыше Чести, а так нельзя! Но… я почему-то всё равно чувствую себя очень счастливым.

Я поспешила прервать разговор глубоким и продолжительным поцелуем. А то с этим мужчиной я становлюсь ужасно сентиментальной, и мало ли, чего могу наговорить, расчувствовавшись!

К просьбе не беспокоить нас коллеги отнеслись очень ответственно. То есть, пока мы увлечённо целовались (не переходя, впрочем, ни к чему более интересному), корабль отстыковался от станции и ушёл в прыжок. Конечно, нарушение инструкции, но, по-моему, Этьен просто догадывался, что заперлись мы по уважительной причине. И я не удивлюсь, что он и саму причину знал, раз они с отцом так хорошо знакомы.

— А всё-таки, прости моих остолопов, ладно? — вкрадчиво попросила я. — Я их очень люблю, но в расслабленной домашней обстановке, да ещё всей кучей, они бывают невыносимы. Наверное, пытаются набеситься впрок, потому что редко видятся.

— Тебя они тоже в свои развлечения втягивают? — с настороженной иронией уточнил мужчина.

— В некоторые. Например, первый раз напоили меня именно они. Хотя по бабам разумно не таскали, — я захихикала, а Инг от этой фразы помрачнел.

— Никогда не думал, что земляне настолько…

— Распущенные, — подсказала я. — Не сказала бы, но у нас в принципе к изменам относятся спокойней. То есть, конечно, не настолько спокойно, чтобы гулять налево-направо; но за это не убивают и не предают анафеме. Обычно просто разводятся или расходятся, если не женатые, а некоторые вовсе прощают. Тут от характера зависит и ситуации. А бордель — это нечто вроде ваших Дарящих, только у вас они за идею работают, а эти — за деньги.

— И что, ты бы простила? — недоверчиво уточнил он.

— Ну, в этой конкретной ситуации — да, — я пожала плечами. — Учитывая, что я была уверена, что мы никогда не встретимся, было бы глупо от тебя чего-то требовать. К тому же, ещё неизвестно, что я бы натворила, если бы у меня вдруг не открылась аллергия на всех других мужиков, — я насмешливо хмыкнула.

— Какая аллергия? — опешил он.

— Обычная. Ну, вернее, я в тот момент думала, что это какой-нибудь психический симптом. Мужчина, проявляющий ко мне определённого рода интерес, вызывал у меня стойкое отвращение, в прямом смысле до тошноты. А знаешь, это невероятно приятно… — пробормотала я. Поймав ошарашенный взгляд Инга, поспешила пояснить. — Я не про аллергию, я про другое уже. Про этот несчастный несостоявшийся поход по бабам. Очень приятно, что ты так… ответственно ко мне относишься, — проговорила я. Отчего вдруг смутилась, хотя привычно разозлиться на себя за такую реакцию не успела. Меня отвлёк дориец, перекатившийся по кровати и закрывший мне рот поцелуем.

— Ответственно? — тихо хмыкнул он через несколько секунд, нависая сверху, заглядывая мне в глаза и придерживая ладонью моё лицо. — Арая, ты всё-таки, по-моему, не до конца понимаешь, насколько многое ты для меня значишь.

— Ну, у тебя есть множество возможностей разъяснить и доказать, — хитро улыбнулась я. — Нам ещё до конца контракта далеко, десять лет можешь только этим и заниматься в свободное от службы время.

— Я постараюсь, — мягко улыбнулся он.

— Ой, пока вспомнила! Я всё забываю спросить; ты про себя говоришь, что ты отверженный. Что это значит? Эй, ты чего, я же просто спросила! Инг, стой, ты меня пугаешь, — я действительно запаниковала, потому что на этот вопрос мужчина отреагировал очень странно. Лицо его как будто закаменело, и он дёрнулся встать с кровати и выбраться из моих объятий. — Я же знаю, что это какая-то ваша дурацкая традиция, мне просто любопытно; неужели ты думаешь, что я буду тебя меньше любить, если выясню, что это значит?

Он замер, уставившись на меня с недоверчивым удивлением. Я сообразила, что наговорила лишнего, но отступать было уже поздно. Что мне, сказать ему «ой, извини, пошутила, на самом деле не люблю»? Тем более, правда ведь… того.

— Ты это сказала серьёзно, или просто к слову пришлось?

— Да уж куда серьёзней, — смущённо проворчала я. — Может, коль я проговорилась, и вообще разведчик из меня фиговый, ты уже ответишь на вопрос? Я полагаю, это из-за этой мымры, твоей бывшей? — ворчливо уточнила я, чувствуя, что… ревную. Очень ревную. Очень сильно ревную и хочу оторвать этой женщине голову.

— В общем, да, но я сам виноват. Я же говорил тебе, — он поморщился, укладываясь на спину и покрепче прижимая меня к себе.

— Что она лицемерная дрянь? Да, я в курсе, — я тоже скривилась.

— Арая, — укоризненно протянул он. — Не ругайся.

— Ещё и не начинала! Ладно, замнём для ясности, продолжай.

— У нас очень редко происходят… разводы. Обычно для этого нужен очень весомый, серьёзный повод. Обычно вина ложится на кого-то одного, этот самый повод подавшего, и он становится отверженным. Это касается только личной жизни, для которой он как бы умирает. То есть, второго шанса создать семью у такого человека уже не будет, к таким даже Дарящие обычно относятся с неприязнью.

— А второй?

— А второй супруг, невиновный, считается овдовевшим, и при желании вполне может снова вступить в брак.

— Вот же хорошо устроилась! — возмущённо прошипела я. — Это что же получается? Если бы не появилась я, вся такая искренняя и раскованная, ты бы так и наслаждался холостяцкой жизнью до конца дней?

— Вроде того, — криво усмехнулся он. — Только у нас это удовольствием не считается.

— Да-да, я помню, идеальная форма существования, и всё такое. Но неужели лучше было продолжать мучиться с той мымрой? — подозрительно уточнила я.

— Я лучше с тобой помучаюсь, — улыбка стала уже вполне уверенной.

— А? А! Ишь ты, хитрый какой. Правильный ответ, — я захихикала и опять потянулась целоваться.

Инг Ро

Поверить в то, что Варвара рядом, было невероятно сложно. Первые несколько ночей я то и дело просыпался с ощущением подступающей паники, и только находя её в своих объятьях, постепенно успокаивался. Ещё сложно было просто выпустить её из рук; даже на несколько минут, даже тогда, когда она сидела в соседнем кресле. Я всё никак не мог осознать, что случилось, где я нахожусь и в роли кого я тут нахожусь.

Я покинул Дору. Предал Путь Чести осознанно, грубо; бросил всё, что знал и ради чего жил, чтобы… Тогда я хотел умереть, потому что не верил в возможность другого решения.

Я даже сейчас в кошмарах видел этот момент: я стою на отведённом мне месте, а она уходит с землянами. Наверное, если бы она хотя бы оглянулась, я бросился бы к ней. Сжал в объятьях, и…

А вот за этим «и» не было ничего. Поэтому я был ей благодарен за такую сильную волю; ей ведь тоже не хотелось уходить, я это чувствовал. Ей было очень больно, она злилась, и я ненавидел себя за то, что во всём этом виноват я.

Дальнейшие дни слились для меня в какую-то серую однородную массу. Старейшины, — впрочем, ни в чём меня не обвиняя, — заявили, что в моих услугах больше не нуждаются, никак это решение не объяснив. И это заявление окончательно отбило у меня желание о чём-либо советоваться с бывшим наставником.

Я заперся в доме, днями бродил по нему или просто сидел, уставившись в одну точку. Всё здесь напоминало мне о том счастливом сне, в котором я пребывал несколько невероятно коротких дней. Всё здесь напоминало о девушке с радужными волосами, такой светлой и лёгкой, что её просто не могло существовать в этой реальности. И я был готов остаться в собственных мечтах и воспоминаниях навсегда.

Ко мне приезжала Марель, но реальный мир в тот момент был мне настолько безразличен, что я не запомнил, зачем она это сделала. Честно говоря, немного пообщавшись с землянкой, я пришёл к выводу, что в принципе не понимаю, зачем она всё ещё пытается встревать в мою жизнь; просто прежде я об этом не задумывался. Да она, похоже, и сама этого не понимала. Может, она ждала от меня просьбы вернуться? Но зачем, если я был ей противен?

Тогда, впрочем, я обо всём этом не думал, жизнь моя была зациклена на прошлом. И снах — редких возможностях вновь прикоснуться к ней, увидеть, услышать звонкий голос. Я буквально жил от сна ко сну, и если не встречал её там, день оказывался прожит зря. Это было настоящее сумасшествие, но я не мог, да и не хотел что-то менять. Не мог, потому что, как и предполагал, продолжал ощущать её эмоции настолько остро, будто она была совсем рядом. Не хотел… потому что теперь я знал, какой бывает жизнь, и не был согласен на что-то меньшее.

Немного встряхнуть меня удалось Арату, который в какой-то момент вернулся из поездки (пока я был занят, на моём корабле летал именно он). Найдя меня в совершенно раздавленном и очень жалком состоянии, друг вышел из себя. Он кричал, — я первый раз видел невозмутимо-спокойного Арата в таком бешенстве, — и едва удерживался от того, чтобы как следует мне врезать.

После этого визита я понял одно: так дальше жить нельзя. Я действительно превращался во что-то жалкое и бессмысленное, живущее фантазиями и ощущениями человека, который находился от меня в миллионах световых лет. Правда, принятое мной решение Арат, мягко говоря, не одобрил. Но спорить просто не имел права, и мы впервые на моей памяти серьёзно разругались.

Хотя даже после этого друг меня не бросил, и полетел со мной на Землю к генералу Зуеву. Сейчас мне кажется, что меня с тем решением будто кто-то подтолкнул под руку, а тогда всё виделось единственно правильным и очевидным. В конце концов, если право воспользоваться Ладонью Чести у меня отняли, это был последний шанс достойно закончить свою жизнь.

Покинув корабль в космопорту, я попрощался с Аратом навсегда. Он был крайне недоволен моим решением, но… это не в наших обычаях — мешать людям совершать поступки, даже если они кажутся нам глупыми. Путь Чести каждый ищет сам, и для каждого он — свой, потому что у каждого своя судьба и свой характер, в каждом разное количество Воли и Желания.

Во мне к тому моменту Воли не осталось вовсе.

К порогу дома генерала я прибыл… мягко говоря, налегке. Ритуальная одежда, на поясе — Ладонь Чести и Последний Шаг (именно так называлось то старинное оружие, которое Варвара называла «саблей»). Всего остального в моей жизни больше не было; я ведь летел умирать, а зачем покойнику материальные ценности? Деньги, дом, корабль — всё было роздано и забыто.

Зуев открыл мне дверь сам, и враждебности или настороженности в нём не было, хотя он меня и узнал. Просить этого человека об оказании мне чести было стыдно: я не стоил его снисхождения. Но я знал, что если откажется он, останется только воспользоваться Ладонью. Да, я обещал Варваре не прибегать к этому выходу, но…

К тому моменту Путь Чести уже почти перестал для меня существовать, и нежелание Старейшин иметь со мной дело было тому подтверждением. Служба Зеркала Чести была последним моим шансом вернуться на этот Путь. Шансом, который мне подарили ни за что и который у меня отобрали по прошествии нескольких лет как у не оправдавшего доверие. Я не мог винить Старейшин даже за их отказ сменить хранителя Заложнику Чести: для них и так было со мной слишком много мороки, и наставник оказался полностью прав. Какая разница, что послужило последним толчком, окончательно свернувшим меня с Пути?

А дальше… Дальше генерал шокировал меня не меньше, чем его дочь. Мой рассказ вызвал у него только растерянность и, почему-то, веселье. Причём я чувствовал, что смеётся он совсем не надо мной, и это очень удивляло. Более того, мать Варвары — очень молодо выглядящая женщина с красивыми светлыми волосами, — тоже совершенно не рассердилась, у неё я вызывал сочувствие. И это было совсем уж дико.

Дальше от меня почти ничего не зависело. Генерал вдруг взялся решать за меня все мои проблемы; даже пригрозил достать с того света, если я вдруг попытаюсь туда отбыть. Но Ладонь была прочно забыта из-за одной-единственной фразы землянина: «Нужна моя дочь? Встречу я вам обеспечу, а дальше сами разбирайтесь». Что при этом он оказал мне честь, назвав «хорошим парнем», и вообще относился как к близкому родственнику, на фоне данного обещания просто терялось.

Мысль, что я смогу снова увидеть Варвару, казалась продолжением снов, составлявших смысл моей жизни в последние дни. Но тем не менее, я уцепился за неё с отчаяньем утопающего.

А потом я имел удовольствие познакомиться с братьями девушки, и знакомство это подействовало на меня неожиданно. Я как будто очнулся от забытья, проснулся. То есть, о Варваре я думать не перестал, но прекратил двигаться вперёд как пушинка, послушная воле ветра. Причём меня не оставляло ощущение, что хозяин приютившего меня дома заметил эту перемену и искренне ей обрадовался.

В уже более вменяемом состоянии приглядевшись к семье генерала Зуева, я… в общем, все вопросы относительно поведения и привычек Вари отпали сами собой. В гражданской жизни её отец оказался человеком невероятно лёгким и жизнерадостным, но крайне насмешливым. А братья…

Старший, Владимир, капитан спецназа, был мужчиной простым как лом, довольно грубым, ещё более вспыльчивым, чем сестра, но при этом незлым и готовым прийти на помощь даже совершенно незнакомому человеку.

Средний, Семён, насколько я понял, служил в разведке. И, понаблюдав за ним, я пришёл к выводу, что служил он там очень успешно. Потому что заподозрить в этом болтуне-балагуре разведчика не смог бы никто: у него как будто вообще ни одно слово в голове не задерживалось, всё было на языке. При этом ничего по-настоящему важного он умудрялся не говорить, хотя поверить в это было сложно. Слишком уж прямолинеен и безалаберен он был на первый взгляд, до откровенной наглости.

Что касается младшего, Ивана, он был наиболее приятным на первый взгляд человеком: более спокойный, чем старший, гораздо более сдержанный, чем средний, и скорее ироничный, чем язвительный, в отличие от отца. Дружелюбный, обаятельный, скромный; он вписывался даже в Дорийские нормы и правила. Правда, ровно до того момента, когда я узнал о его отношении к женщинам. Не то чтобы он их обижал; просто на Доре такого понятия, как «бабник», не существовало в принципе, а он был именно им.

В общем, при таком окружении было не удивительно, что Варвара выросла такая, какая выросла. Избалованная, взбалмошная, несдержанная, не задумывающаяся о последствиях своих поступков, упрямая, наглая, привыкшая получать всё, чего захочет, не слишком-то разбираясь в средствах. И при этом — решительная, сильная, верная, искренняя, яркая, живая, ласковая и в некоторых вопросах удивительно наивная. Самая удивительная девушка во всей галактике.

Именно тогда я окончательно понял, что подсознательное «зацикливание» в какой-то момент переросло в самую настоящую вполне сознательную любовь. И смирился, что мне уже, по-хорошему, плевать и на родную планету, и на старейшин, и на Путь Чести. Я хотел, чтобы эта девочка с радужными волосами была рядом, и ради этого, пожалуй, был готов на всё. А Дора… для неё я действительно умер, как и собирался. И новые документы с новым именем и новой родиной оказались в этой второй жизни как нельзя кстати.

Варвара

Мы летели на очередную «контрольную точку» и, что называется, «ничто не предвещало». Всё было привычно и обыкновенно, согласно штатному расписанию и без пресловутых «предчувствий». Даже Дарла со всеми своими духами ни о чём не предупреждала.

Я скучала в своём кресле, — для меня в гипере никакой работы не было, всё зависело от пилотов, — Макс с Ингом лежали на местах в «рабочем положении», Саймон и Дарла тоже занимались чем-то своим. У Этьена настал тот самый «щекотливый момент», в который ему жизненно необходимо было расслабиться, и в рубке грохотала эта его чудовищная музыка.

В подробности и причины подобного состояния капитана я не вникала, и не имела ни малейшего понятия, что будет, если он вдруг свою медитацию пропустит. Мне вполне хватало знания, что подобные сеансы длятся всего несколько минут и случаются довольно редко. В таком количестве его любимую какофонию я вполне могла выносить.

Оборвалась музыка Этьена, и в рубке в этот момент выскочившего из гипера корабля воцарилась обыкновенная в таких случаях острая, пронзительная тишина, как будто из помещения в одно мгновение откачали весь воздух. В этой пустоте вдруг пробудившийся тревожный сигнал оповещения прозвучал как тот самый гром среди ясного неба.

— Засечён сигнал «SOS». Вторая планета от звезды, отсюда не могу разобрать точнее. Собираю информацию по планете. Варя, пеленг за тобой, — почти в то же мгновение прозвучал тихий голос Макса.

И ситуация в рубке вдруг резко переменилась. Механики прильнули к своим терминалам, спеша опросить зонды, Этьен пружиной распрямился в кресле. И я, едва не подпрыгивая от предвкушения, впилась в свои радары и карты.

Понятно, что «SOS» — не повод для радости, он означает, что у кого-то случилась беда. Но с бедой мы пока ещё не столкнулись, а вот первое настоящее событие и даже приключение за всё время службы (угу, целый год по Земле; такая служба, такая служба!) я ждала с нетерпением. И воображение рисовало всяческие заманчивые и героические картины. Что, впрочем, от работы совершенно не отвлекало.

— Есть пеленг, даю курс, — сообщила я, загружая результаты своей работы в программу.

— Плохие новости, — мрачным тоном подхватил эстафету Саймон. — Несколько зондов перестали существовать, так что не могу дать заключение о причинах крушения. Информация о гибели автоматики пришла восемнадцать часов назад, с разницей в пару секунд, расшифровываю последние пакеты.

— Есть первый пакет, — перебила его Дарла. — Причина гибели — мощный электромагнитный импульс.

— Так они же вроде бы от этого защищены? — уточнил наш кап-три.

— Я же говорю, мощный, — с укором протянула она. — Остальные его тоже уловили, но выдержали, а эта группа накрылась.

— Отсюда, кстати, и разница во времени гибели, и тот факт, что сигнал ещё не дошёл до наших, — оживился Саймон. — Варь, сможешь промоделировать по интенсивностям засечённого всплеска и моментам гибели зондов ориентировочное расположение источника?

— Да, дай мне пару минут, — кивнула я. Вообще, это лучше было поручить нашему гению, но я и сама должна была справиться. Я даже знала, с какой стороны подходить к этой задаче.

— Данные по планете готовы, — отчитался Макс.

— Что-то быстро, — с сомнением проворчал капитан. — Есть что-нибудь интересное?

— Вероятно, там сейчас лежит груда мусора и некоторое количество трупов, — жизнерадостно отозвался пилот. — Атмосфера насыщена парами серной кислоты, для дыхания гуманоидов, да и вообще всех известных разумных видов непригодна. Гравитация малоприятная, полторы атмосферы в среднем по поверхности, но терпимая.

— Проверить всё равно надо. Я вызвал группу, но они будут через двое суток. Это сейчас шансы на спасение минимальны, а к тому времени их вообще не останется. Игнат, далеко до планеты?

— Выходим на орбиту, — отозвался Инг.

Игнатом он теперь был по документам, папиными стараниями. Игнатом Родионовичем Романовым; видимо, выбрали наиболее созвучный вариант. И если к Игнату вопросов не было, — действительно самый близкий вариант, — а в Родионовиче можно было найти анаграмму «Доры», то почему именно Романов, было действительно любопытно. В конце концов, фамилий на «Ро» великое множество.

— Варя, у тебя что?

— У меня почти всё готово, сейчас, — извиняющимся тоном сообщила я. — Вот, пожалуйста, любуемся, — и я вывела на обзорный экран схематическую карту системы. — Судя по всему, источник находился вот в этой точке. С учётом скорости вращения и орбиты второй планеты рискну предположить, что терпящий бедствие корабль тоже стал жертвой оного воздействия. Более того, есть подозрение, что он был основной целью.

— И что он в таком случае делал в окрестностях орбиты?

— Кто же его знает, — я пожала плечами. — Может, убегал. А, может, просто свернули видами полюбоваться; мы же даже не знаем, что это за корабль и чей он.

— Почему не знаем? Знаем, — возразил мне Макс. — Малый торговый корабль класса «Бриг», Земная Федерация, название — «Молчун». Есть бортовой номер, номер корпуса, номер двигателя. Экипаж — шесть человек, все люди. Небольшой семейный бизнес, капитан корабля — Деймон Эддингтон, вот, могу показать портрет. Бывший пилот дальнего космоса, после выхода на пенсию не смог остановиться. Остальной экипаж: Памела Эддингтон, его супруга, бортовой врач, имеется диплом и опыт работы хирурга общей практики. Двое сыновей, Джон и Джим; судя по всему, близнецы. Первый числился навигатором, второй — суперкарго. Есть ещё механик Уильям Тоддер и некая Аманда Тоддер, его дочь, записанная как помощник механика. Но, судя по тому, что ей восемь лет, скорее всего, просто не с кем было оставить ребёнка.

— Ты это всё за несколько минут выяснил без галанета? Я чувствую себя ничтожеством, — вздохнула я.

— Да, выяснил, — невозмутимо отозвался пилот. — Просмотрел сводки, нам же их регулярно присылают. Корабль пропал девять лет назад, последний документированный контакт с ним — в системе Альфы Центавра, они стартовали оттуда по маршруту к Юпсилону-пять с грузом техники. Собственно, заказчик и забил тревогу, когда корабль ни в срок не появился, ни через неделю, ни через две. Работал с этим торговцем он часто, отзывался о нём хорошо, поэтому заподозрил неладное.

— Цена ошибки навигатора? — задумчиво предположил Этьен.

— Шутить изволите? — фыркнула я. — Даже с учётом всех погрешностей и пространственных флуктуаций, они бы физически досюда не дотянули на своём двигателе. Не может он прыгнуть на такое расстояние, это полная чепуха. К тому же, потерявшись где-то на девять лет. «Бриг» — простой и надёжный корабль, не верю я в такое.

— Я согласна с Варей, — поддержала меня Дарла. — Если бы это была ошибка навигатора, они бы выскочили сразу, а не через восемь лет, эти двигатели не способны порождать пространственно-временные искажения. Если только они случайно вляпались в природную дыру? Но такие тоже не возникают спонтанно и не исчезают в никуда, а от Альфы Центавра до Юпсилона — один долгий прыжок, и грузовики там летают очень часто, уж кто-то бы вляпался или заметил. Кроме того, ни один из зондов в этой системе не засёк появления данного корабля из гиперпрыжка. Электромагнитный всплеск — и дальше только сигнал бедствия.

— То есть, этим всплеском сопровождалось их появление? Интересно получается, — кивнул Этьен. — Так, я сообщаю ваши выкладки на базу, и будем садиться. Если это, конечно, возможно. Макс?

— Ну я вижу удобную площадку неподалёку от места крушения, метров двести всего. Атмосфера довольно спокойная, хотя и плотная. Сядем, всё будет нормально, — пообещал он.

— Замечательно, садимся, — распорядился капитан.

При посадке нас довольно ощутимо трясло. Имея доступ к приборам внешнего наблюдения, я этой возможностью воспользовалась, огляделась вокруг корабля, прочитала метеосводки… и отключилась от греха подальше, чтобы сохранить свою психику здоровой. Когда не имеешь данных о скорости ветра, в Максово «атмосфера довольно спокойная» было легче поверить.

Сели как и летели — с лёгким рывком, но без ужасов. С одобрения Этьена наружу были выгнаны три зонда; даром что бездушная железяка, а всё равно жалко было. Уж очень атмосфера на безымянной планетке была недружелюбная.

Приборчики мы разделили по-братски. Дарла погнала один сразу к месту крушения, второй Саймон поднял на максимально возможную с точки зрения видимости высоту для контроля за периметром, а я, прижав свой третий к земле, принялась за анализ местности и прокладку маршрута к спасаемому объекту.

Пейзаж снаружи был убогий. Серо-жёлтая почва с коричневыми проплешинами, желтоватая дымка над головой. Свет местной звезды пробивался сквозь дымку слабо, с трудом, и в итоге поверхности достигал редким, болезненно-блеклым и тусклым. Местами из-под земли пробивались невысокие тяжёлые гейзеры концентрированной серной кислоты, тут и там курились грязные жёлтые дымки. Судя по найденным Максом отчётам, жизнь в этом унылом месте присутствовала, но на уровне простейших. Её основным представителем был маслянисто-сопливый белый налёт, покрывавший камни.

— Дарла, что там с кораблём? — задал животрепещущий вопрос командир. От результатов осмотра зависело, имеет ли смысл идти к обломкам. Потому что если корабль при падении рассыпался на составные части, шансов найти выживших не было.

— Сложно сказать. Думаешь, стоит? Отсюда? А ты уверен? Я не думаю, что это хорошая идея, но другой ведь нет, правда? Попробуем. Правда, если шлюз не работает…

— Дарла, не отвлекайся! — раздражённо проворчал Этьен.

— Извини, — миролюбиво откликнулась она. — Я хотела сказать, что корабль повреждён не так сильно, как мог. То есть, наличие выживших вполне возможно.

— Ясно. Саймон, Игнат, собирайтесь. Скафандры полной защиты, двигаться аккуратно, выверять каждый шаг, понятно?

— Разумеется.

— Мне непонятно! — возмутилась я. — А почему они? Мне тоже интересно!

— А ты навигатор, вот и навигируй, — хмыкнул Саймон.

— Это и Макс прекрасно сможет, а я…

— А ты дотащишь на себе по пересечённой местности полторы сотни килограммов? — оборвал моё возмущение Этьен.

— Почему полторы сотни? — обиженно проворчала я, не желая сдаваться. Хотя, честно говоря, с самого начала понимала, что никто меня в эту вылазку не возьмёт, потому что я там нафиг никому не нужна. Такими вещами обычно занимаются здоровые сильные мужики, а я… конечно, не задохлик, но именно физической силы во мне не так уж много.

Кто бы знал, как меня это всегда раздражало! Мало того, что уродилась девчонкой, так ещё и габаритами в маму, такая же мелкая. Маму я люблю, но предпочла бы быть сантиметров на пятнадцать повыше и килограммов на двадцать потяжелее.

— Потому что вес скафандра, свой собственный увеличенный вес и вес спасаемого объекта, если такой будет, — пояснил капитан. — И это я ещё по-минимуму взял. Если после этого всё равно не доходит, объясняю. Это приказ, ясно?

— Ясно, ясно, — недовольно пробурчала я, обиженно утыкаясь в приборы. Чтобы в следующее мгновение меня вместе с креслом развернуло вокруг оси и из этого самого кресла выдернуло.

Спору нет, поцелуи Инга — вещь очень приятная, вполне способная утешить меня в любой ситуации, но… такое приключение, и без меня?! И опять потому, что я мелкая девчонка!

Нет в жизни справедливости.

Вот.

— Не сердись, арая, — мягко проговори он, одной рукой прижимая к себе (и удерживая при этом на весу), а второй придерживая за затылок. — Ты будешь нас вести, это гораздо важнее и полезней.

— Уговорил, чёрт с тобой. Положь на место, — проворчала я, почему-то смущаясь. Он ласково улыбнулся, осторожно коснулся губами моих губ и послушно усадил обратно в кресло. Даже развернул обратно, заботливый мой.

Нет, ну какой он всё-таки замечательный. Только что я злилась и обижалась на весь мир, а он один раз меня поцеловал, сказал что-то утешительное, и я уже сижу, глупо улыбаясь, и готова быть умницей. Самое страшное, что мне, во-первых, всё это ужасно нравилось, а, во-вторых, я ведь с самого начала прекрасно понимала, что не права; а он умудрился донести до меня это так, что мне совсем не хочется упираться рогом и настаивать на своём. Вроде как ласково уговорил, а я великодушно согласилась.

Главным достоинством скафандров, в которые облачались мужчины, была их универсальность. То есть, одна и та же конструкция легко и быстро подгонялась под любые пропорции, включая мои. Хотя Саймону в нём всё-таки было тесновато.

— Ну что, мальчики, поплюхали потихоньку? — предложила я, проверяя внешние динамики.

— Показывай дорогу, арая, — отозвался Инг, первым спустившийся по трапу.

Всё-таки, странно у меня устроена голова. Почему-то чем неуместней и несвоевременней проявление чувств, тем больше оно мне нравится. Вот, пожалуйста; совсем не по уставу, не вовремя, некстати, но… как же я люблю, как он произносит это слово! С этим его мягким рычащим акцентом, низким тихим голосом… прямо мурашки по спине, и мысли совсем не в нужную сторону.

— Я бы тебе лучше что-нибудь другое показала, арай, — мурлыкнула я в ответ, но наш обмен любезностями грубейшим образом прервали.

— Кролики, может, отложите свои нежности до лучших времён? У нас там, возможно, люди умирают, — проворчал за спиной Этьен. Не знаю, как Ингу, но мне мгновенно стало стыдно за собственное поведение. В самом деле, нашла время! Но…

Чёрт побери, какой же он всё-таки замечательный!

Дорога до погибшего корабля прошла без эксцессов. Две фигуры в скафандрах выглядели довольно громоздкими и неуклюжими, хотя дело было не в скафандрах, а в гравитации.

— Основной шлюз на первый взгляд исправен, — сообщил Саймон. — Сейчас попробую его открыть, может, впустит?

— Да там всё на первый взгляд исправно, — проворчал Этьен. — Только они почему-то всё равно упали.

— У них с двигателем что-то, — включилась Дарла. — Это он вышел из строя, и, кажется, он породил тот самый электромагнитный импульс.

— Чему там импульс порождать? — недовольно проворчала я. — Нет там ничего такого в этом двигателе!

— Вот приедут специалисты, посмотрят поближе и скажут, что именно произошло, — оборвал начинающийся спор Этьен. — Не отвлекайтесь… что за хрень?!

Последний эмоциональный возглас относился к картинке, продемонстрированной нам камерами наблюдения обоих скафандров. Шлюз действительно оказался исправным, и после соответствующей автоматической обработки пустил наших разведчиков внутрь корабля. Этьена же, и нас вместе с ним, поразил внешний вид корабельного коридора. Стены были покрыты тёмным налётом, похожим на нефтяную плёнку, а с потолка свисали не то водоросли, не то щупальца, не то сталактиты той же чёрной маслянистой массы.

— Мальчики, вы её не трогайте на всякий случай, — осторожно предложила я. Эта субстанция не нравилась мне категорически.

— Эх! — отозвался Саймон, опускаясь на четвереньки. С его пропорциями это действительно был лучший выход. Инг покосился на напарника по несчастью, вздохнул и последовал его примеру.

Выглядели они в таком положении довольно потешно, но смеяться не тянуло даже меня.

— Проверю грузовой отсек, — решила Дарла, уводя туда один из зондов, металлических шариков размером с человеческую голову. Тот, что болтался снаружи и предназначался для общих наблюдений, продолжал висеть на своём месте, а оставшаяся пара нырнула вместе с разведчиками в недра корабля.

— Предлагаю начать с рубки, и уже оттуда выяснять подробности, — сообщила я.

— Логично, двигайся в ту сторону, — согласился Этьен. — Во-первых, возьмём чёрный ящик, во-вторых, если работают какие-то внутренние системы, это облегчит поиск. Ну, и, в-третьих, если это действительно был сбой прыжка, и если они не заметили прошедшего времени, они должны были находиться в рубке в момент выхода. По крайней мере, хоть кто-то из них.

Чёрная субстанция заполонила весь корабль, хотя никаких признаков жизни она не подавала, и попыток кого-нибудь сожрать не предпринимала. Даже маячащий в непосредственной близости зонд не спровоцировал агрессии. Видимо, если это и было живым, то представляло собой какие-то конгломераты бактерий, или нечто не намного более сложное вроде плесени.

— Твою мать, — не сдержалась уже я, комментируя предоставленную зондом картинку. — Сколько там экипажа? Шестеро? Мальчики, пятеро из них в рубке, здесь только ребёнка нет.

Рубка в настоящее время представляла собой не слишком приятное зрелище. Раньше это была просторная уютная комната со столом и диваном, где обитатели корабля явно любили проводить время. Сейчас здесь было темно и тихо.

Половина рубки была сплошь затянута чёрной массой, из которой торчал край кресла с бессильно свисающей с него рукой. Рука была высохшая, — обтянутый кожей скелет, — и на живую не походила. В таком же состоянии находилось ещё одно тело, на которое субстанция стекла сверху, и окутывала только его голову, затрудняя опознание. Одно тело, принадлежавшее молодому мужчине, лежало на полу возле пульта, и у него, судя по всему, была сломана шея, хотя за точность диагноза я была не уверена. Человека, сидевшего в кресле пилота, ударом швырнуло вперёд, и он тоже не походил на живого: лежал на пульте, и всё вокруг было покрыто запёкшейся кровью. Не пристёгнут он был, что ли?

На живого походил только один, молодой мужчина в кресле навигатора. Он висел на пристяжных ремнях, и, кажется, имел естественный цвет кожи, что было довольно трудно определить точно в слабом свете встроенного в зонд фонаря.

Из коридора в этот момент появились наши пластуны.

— Что это? — поинтересовался Инг, подбираясь единственному предположительно живому.

— Кажется, я знаю, — прозвучал неуверенный голос Макса.

— Утешь меня и скажи, что это не заразно, — с надеждой проговорила я.

— Не утешу, — отозвался пилот. — Этьен, свяжись с базой и скажи, что у нас тут, похоже, темпоральная гниль.

— Прости, что? — озадаченно переспросил кап-три.

— Ты свяжись и послушай, что они скажут, — упрямо возразил Макс.

— Парень живой, — тем временем доложил с борта «Молчуна» Инг, который, стоя на коленях возле кресла, отстёгивал от него пострадавшего. — Не знаю, почему без сознания; сканер не идентифицирует никаких повреждений, но он в коме.

— Тащи сюда, разберёмся, — предложила я, потому что командир безмолвствовал: конфигурация его переговорного устройства позволяла общаться без свидетелей.

— Пожалуй, не бросать же здесь, — согласился со мной Саймон. Мужчины в четыре руки стащили парня с кресла на пол.

— Давай я отнесу его поближе к шлюзу и найду скафандры, должны же они здесь быть. А ты проверь, что с оборудованием внутреннего контроля. Должна быть ещё девочка, а детям часто везёт; вдруг она тоже жива, надо найти, — предложил Инг, и Саймон согласился.

— Ничего не понимаю! — вдруг сообщил Этьен.

— В смысле? — хором уточнили все присутствующие.

— Сначала была пауза, потом грохот и звон, как будто там что-то разбили, а потом совсем другой сиплый голос велел оставаться на своём месте, и обещал, что группа будет через восемнадцать часов. Макс, ты не хочешь объясниться?

— Можно, немного позже? — смутилось наше дарование. — Мне надо кое-что уточнить.

— Ну, восемнадцать часов у нас есть, уточняй. Варвара, что там?

— Один живой, Инг ищет скафандры. Ещё осталось найти девочку и чёрный ящик, и можно будет уходить. Остальные явно мертвы.

— Инг, первая каюта в соседнем коридоре записана за ребёнком, — подал голос Саймон. — Проверишь? А я пока ящик выну, он вроде в зоне доступности.

— Да, сейчас, — оставив пострадавшего лежать посреди коридора (подальше от чёрной гадости) под контролем одного из зондов, Инг на четвереньках двинулся в соседний коридор, куда заглядывал только зонд Дарлы.

Здесь чёрных соплей на потолке было ещё больше, чем в первом коридоре. Пожалуй, здесь и мне бы пришлось встать на четвереньки. Дверь в каюту тем не менее открылась без промедления: почему-то то, что Макс назвал «темпоральной гнилью», в отличие от обычной гнили и плесени, предпочитало не щели и углы, а открытые ровные поверхности.

— Погоди, давай я сначала зонд запущу, — на всякий случай предложила я, и, не дожидаясь ответа, загнала автоматического помощника вперёд.

Хорошо, что у него имелись датчики движения и тепла, потому что обнаружить иными методами сжавшееся в дальнем углу под койкой дрожащее существо у нас бы вряд ли получилось.

— Инг, она здесь. Под кроватью; во всяком случае, по размерам похоже на ребёнка. Кажется, она жива, но до полусмерти напугана.

— Напугаешься тут, — проворчал дориец, вполз в комнату и… снял шлем.

— Романов, что за поведение?! — прорычал Этьен.

— Да ладно, уже всё равно пофиг, — отозвался Макс. — Мы же в любом случае не собирались их там оставлять.

— Ты готов предоставить отчёт? — оборвал его капитан. Пилот сразу стушевался и замолчал. — Романов, выговор с занесением в личное дело! Какого чёрта?!

— Это ребёнок, ей и без того страшно, — отмахнулся Инг, стягивая рукавицы скафандра и заглядывая под койку. — Эй, малышка, — мягко позвал он. — Иди сюда. Ну, не бойся, я не обижу, я друг. Помощь пришла.

И случилось чудо. Нет, я-то догадывалась, каково было происхождение этого чуда, на себе неоднократно испытывала, но Этьен сзади недоверчиво выругался с нотками восхищения. Потому что девочка, до сих пор только сверкавшая глазами из своего убежища, доверчиво уцепилась тонкой белой ладошкой за руку мужчины и позволила вытащить себя наружу.

— Осторожно, — всё тем же мягким воркующим тоном проговорил Инг. — Не трогай эту штуку, хорошо? Мы сейчас пойдём гулять на самый настоящий военный корабль. Ты хочешь что-то отсюда забрать из вещей? Может быть, игрушки?

В ответ на что девочка, сосредоточенно хлюпнув носом, тряхнула головой и продемонстрировала зажатую в руке потёртую модель звездолёта. Причём не игрушку, а именно коллекционную модель. То ли у ребёнка тяжёлое детство, то ли, наоборот, очень счастливое.

— Давай мы с тобой немного поиграем в лошадку, хорошо?

— Это как? — пискнула девочка, впервые подавая голос.

— Невероятно, — пробормотал Этьен. — Она же должна пребывать в глубочайшем шоке! Как он это сделал?

— Я тебя покатаю на спине, — тем временем продолжал налаживать контакт Инг. — Только ты обязательно должна крепко держаться и нагибаться как можно ниже, хорошо? Ты знаешь, где лежат скафандры?

— Папа показывал, возле шлюза, — ответила девочка, с готовностью усаживаясь на плечи дорийца. Путь, впрочем, был недолгим. — Джимми! — радостно воскликнула девочка и бросилась к лежащему тут же мужчине. По счастью, она была слишком маленькой, чтобы цепляться головой за чёрную гадость, свисающую с потолка.

— Он спит, Аманда, — ответил Инг. — Но мы обязательно возьмём его с собой, не волнуйся?

— А папа? — стремительно обернулась девочка.

— Прости, но твой папа…

— Его съела эта чёрная жижа, да? — с недетской сдержанной грустью уточнила она.

— Да, малышка. Присядь, пожалуйста, я сейчас достану скафандры, ты поможешь мне одеть Джимми, потом я помогу одеться тебе, и мы пойдём к нам в гости.

— Папа говорил, нельзя ходить в гости к посторонним, потому что они могут оказаться плохими. Но ты ведь не плохой?

— Нет, Аманда, мы хорошие. Мы военные, пограничники.

— Как дядя Дей?

— Да, как дядя Дей, — подтвердил Инг. В этот момент в коридоре послышался грохот и скрежет — это Саймон, ползя на четвереньках, толкал перед собой чёрный ящик. — Не бойся, это свои, — сообщил дориец испуганно вцепившейся в него девочке. — Это дядя Саймон, он тоже хороший.

— Игнат, какого чёрта? — импульсивно поинтересовался механик, разглядывая нашего второго пилота. — Для кого инструкции пишут?!

— Мне уже Этьен высказал, — хмыкнул Инг. — И Варя выскажет. Ты хоть не начинай, а?

— Варя выскажет, будь уверен, — ехидно подтвердила я. — Много чего выскажет по поводу чьей-то безалаберности! Шевелитесь там шустрее, а то у меня есть ощущение, что эта зараза разрастается. Инг, и надень ты уже шлем, а? Ребёнка успокоил, молодец, теперь меня успокой!

— Тебя я предпочту по-другому успокаивать, — иронично улыбнулся он в камеру зонда, но шлем всё-таки натянул.

Портится. Портится мой правильный дориец буквально на глазах! Уже пошлые намёки делает. Или не они пошлые, а моё восприятие?

Упаковать двух человек в защитные костюмы оказалось не так уж сложно. Капитан «Молчуна» очень ответственно подходил к своим обязанностям, и для младшего члена экипажа имелся специальный детский скафандр меньшего размера.

Гражданские конфигурации защитных костюмов, имевшиеся в наличии на корабле, отличались от наших гораздо меньшим удобством, отсутствием многих полезных приборов. Но у данной конкретной модели, носившей название «Жук», было одно важное достоинство: просто фантастическая надёжность. Случаи отказа и поломки «Жуков», распространённых повсеместно и выпускаемых миллионами, были единичны, и относились скорее к числу случайных погрешностей.

— Саймон, понимаю, что вам немного не до того, но этого, который в обмороке, лучше бы на боку нести, в горизонтальном положении, — вовремя вспомнила я что-то из области медицины.

— Чёрт, Варвара, вот ты не могла об этом потом вспомнить, когда мы бы уже домой пришли? — проворчал механик. — Сейчас что-нибудь придумаем.

— Ага, вы бы его пока донесли, он бы загнулся. С другой стороны, он же до этого не лежал, а ведь не умер, — задумчиво пробормотала я.

— Всё, поздно, я уже койку ломаю, — отмахнулся наш великан. И действительно выломал в ближайшей каюте лежак. Я уважительно хмыкнула; всё-таки, силищи потомку древних кельтов не занимать.

Так они и пошли: впереди Саймон, одной рукой держащий на плече двадцатикилограммовый «чёрный ящик», а второй — носилки, следом за ним — Инг с не пожелавшей расставаться с ним девочкой на плечах, держащий второй конец носилок. Наблюдая эту картину, я вынуждена была признать: пользы от меня действительно было бы немного.

К счастью, обратный путь опять прошёл без приключений. Кажется, в этом мире редко случалось что-то внезапное, и последним было крушение «Молчуна».

Когда мужчины с грузом уже поднимались на корабль, я опомнилась и побежала включать оборудование в медблоке. Надеюсь, с этим Джимми ничего страшного не случилось, потому что мозг — это та часть тела человеческого организма, в которой я разбираюсь на уровне рядового обывателя и могу в лучшем случае диагностировать его наличие или отсутствие. Ну, не учат ветеринаров сотрясения мозга лечить, не говоря уже о каких-то более серьёзных травмах головы.

На корабле сразу поднялась оживлённая суета: механики занялись «чёрным ящиком», Этьен о чём-то активно совещался с базой. Вытряхнутого из защитного костюма Джима Эдингтона (если можно было верить показаниям восьмилетнего ребёнка, пребывавшего в шоке) со всей возможной поспешностью и аккуратностью сгрузили в сканер-регенератор. Пока прибор переваривал подношение, пытаясь распознать повреждения, я стояла возле пульта и нервно грызла ноготь, упрашивая не то сканер, не то пациента, не то космический разум, чтобы не было ничего серьёзного. Потому что регенератор — хороший прибор, но не всемогущий. Всемогущим он был в тандеме с Хельгой, которая могла выправить любое повреждение, а оборудование просто ускоряло выздоровление.

К счастью (и моему, и, особенно, пациента), ничего серьёзного действительно не нашлось. Лёгкая контузия, непонятное слабое отравление (которое регенератор обещал вылечить самостоятельно), некоторый авитаминоз, и всё.

— Ну, как тут у вас? — раздался от входа в медблок голос Инга.

— К счастью, ничего страшного, — отозвалась я, оборачиваясь. Дориец, уже избавившийся от скафандра и, по-моему, переодетый, держал за руку нашу малолетнюю спасённую. Девочка крепко цеплялась за его пальцы и настороженно смотрела на меня тёмными глазами напуганного зверька. — Какие гости, — неуверенно улыбнулась я. — Ну что, малышка, посмотрим, что у тебя болит?

— У меня ничего не болит, и я не малышка, — упрямо возразила она.

— А кто же ты?

— Я уже взрослая женщина, — объявила девочка. Я только хмыкнула в ответ, кивнув на смотровой стол скорее Ингу, чем ей.

Я в общем-то всегда нормально относилась к детям, и планировала лет через дцать, наверное, всё-таки порадовать маму внуками. Но это теоретически и издалека, а на практике я совершенно не понимала, как с ними нужно общаться. Я всегда была младшей, и подобному опыту просто неоткуда было взяться. Вот и сейчас я откровенно терялась и не знала, что делать и что говорить, чувствуя себя полной дурой.

— Ну, взрослая женщина, рассказывай, как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась я, когда дориец подсадил ребёнка на стол.

— Хорошо чувствую, — солидно кивнула она. — Ничего не болит.

— Давай мы на всякий случай проверим, хорошо? Это не больно, — на всякий случай предупредила я, извлекая из шкафа портативный диагност. Небольшой универсальный приборчик был совершенно незаменимой вещью в любых дальних перелётах, где не было денег или места для регенератора, да и во многих остальных местах он входил в стандартную аптечку. Например, в крупных торговых центрах, правительственных учреждениях, он обязательно полагался экипажам полицейских служб при выезде на место происшествия. У нас даже дома жил такой приборчик, очень удобно. Здесь, правда, модель была понавороченней, чем дома, но основные принципы были те же. Нацепив широкий браслет на тонкое детское запястье и дождавшись, пока он плотно его обхватит, я опять обратилась к маленькой пациентке.

— Ну, вот. Сейчас пару минут посидишь, и мы будем знать обо всех проблемах, которые есть у тебя в организме. Главное, сиди смирно и постарайся не дёргать рукой, — я снова неуверенно улыбнулась и отвернулась проверить состояние большого пациента. Правда, дойти до цели мне не дал стоявший рядом Инг, который перехватил меня, рывком прижал к себе и уткнулся лицом в мою макушку.

— Не поверишь, но я успел соскучиться, — проговорил он. Я уже собралась ехидно высказаться в том ключе, что он подлизывается и пытается заговорить мне зубы, но случилось неожиданное. Малолетняя пациентка с рёвом спрыгнула со стола и принялась нас с Ингом распихивать. От такого поведения растерялись мы оба.

— Эй, маленькая, ты чего? — ошарашенно проговорил дориец, опускаясь на корточки. Пациентка этим тут же воспользовалась, повиснув у него на шее. — Тебе что доктор сказала, двигаться нельзя!

— Ты не можешь её обнимать! — возмущённо заявила Аманда.

— Почему? — растерянно уточнил он.

— Потому что я на тебе женюсь!

Нет, я понимаю, ревновать к восьмилетней малявке глупо. Но… кажется, меня начинает раздражать этот ребёнок.

— Аманда, ты же ещё маленькая.

— Неправда! И вообще, я вырасту очень скоро, и женюсь, и ты будешь обнимать только меня!

— Какая целеустремлённость, — иронично хмыкнула я себе под нос. Инг через детское плечо подарил мне ласковую понимающую улыбку, и я заметалась, не зная, как на это отвечать. Не то возмутиться, что он опять так легко считывает мои эмоции, не то тоже улыбнуться и умилиться: улыбка красила моего и без того обаятельного дорийца ещё больше. В итоге я пошла на компромисс, ответив ехидной ухмылкой и демонстративно скрестив руки на груди.

— Аманда, так нельзя себя вести, — спокойно и серьёзно проговорил мужчина.

— Но я хочу, чтобы ты меня не оставлял, — всхлипнула она.

— Мы можем с тобой дружить, друзья тоже часто видятся, — предложил он.

— Я тебе совсем-совсем не нравлюсь? — нет, определённо, такими темпами её ждёт большое будущее! Основные женские хитрости уже освоены в совершенстве: шантаж, вымогательство… подкуп ещё остался, но до этого со временем тоже дорастёт.

— Нравишься, ты хорошая девочка. Но я очень люблю Варю, и я совсем ни на ком больше не могу жениться, — мягко проговорил он, глядя на меня и ласково гладя её по голове.

— Очень-очень любишь? — вдруг отстранившись, строго спросила Аманда.

— Очень-очень.

— По-настоящему?

— По-настоящему.

— А она тебя? — уточнила она, подозрительно на меня покосившись. Не знаю уж, что она надеялась углядеть, но я в этот момент сияла как маленькая сверхновая, и о спасённой девочке думала меньше всего.

— И она меня любит, — кивнул Инг.

— Тогда ладно, тогда я тебя отпускаю, — великодушно разрешила она. — Если люди друг друга по-настоящему любят, им никто больше становится не нужен в целом мире, — рассудительно добавила Аманда. — Мне так папа всегда говорил, когда маму вспоминал, — погрустнела она. Инг поднялся на ноги и усадил её обратно на стол, на этот раз присев рядом.

— Твой папа…

— Он теперь с мамой, я знаю, — она серьёзно кивнула. — Они теперь будут приглядывать за мной вдвоём, и им будет веселее.

Чтобы самым позорным образом не разреветься, я подобралась поближе к Ингу, прижавшись к его плечу. Чёрный гоблин побери, я и вправду становлюсь с этим мужчиной ужасно сентиментальной. Потому что прежде мне бы, конечно, стало жалко ребёнка, да и уважения она была достойна за эту свою рассудительность и разумность не по годам (пусть часть её и была заимствована у Инга), но вот такого щемящего ощущения с подступающими слезами и желания срочно устроить чужую жизнь я не испытывала никогда.

Хм. А может, — чем чёрт не шутит! — это не совсем мои эмоции? Просто вот так болезненно-остро я обычно воспринимала ощущения Инга. Наверное, именно потому, что они чужие и непривычные.

Впрочем, в тот момент меня всё это волновало мало. Ну, подумаешь, мужчина у меня чувствительный и сострадательный; я бы совсем не удивилась, найдя такую черту в характере дорийца, уж очень она ему подходила. Главное, стоило ему меня крепко обнять, и это ощущение пропало, мне стало хорошо и уютно.

В таком положении мы и замерли: Инг и прижавшиеся к нему с двух сторон мы с Амандой. Мужчина гладил девочку по голове, губами прижимался к моему виску и щекотал его дыханием. Просто тихая семейная идиллия.

И лучше не представлять, что при виде подобной картины могла сказать мама! А уж про Семёна вообще лишний раз вспоминать опасно: вдруг накликаю.

Идиллия продолжалась недолго, её прервало пиликанье прибора с руки девочки. Я с неохотой отклеилась от Инга и приступила к своим не очень профессиональным обязанностям. По счастью, у девочки (не считая нескольких мелких царапин и ушибов) наблюдались только некоторые последствия шока, — впрочем, минимальные и полностью обратимые, — и всё тот же лёгкий авитаминоз. Халтурила их докторша, определённо — халтурила.

Кстати! Я-то получается тоже халтурю. Надо бы всему коллективу витаминчиков прописать, за компанию с пострадавшей.

— Ну вот, видишь, всё нормально, — ободряюще улыбнулась я. — Сейчас я тебе дам одно лекарство, чтобы всё было не просто нормально, а очень хорошо, и мы пойдём пообедаем. Ты голодная?

На это она торопливо закивала. Ещё бы! По меньшей мере, восемнадцать часов просидела под кроватью. Есть и спать она должна хотеть очень сильно. Я ввела ей лекарство, дабы полностью нивелировать все последствия шока, проверила второго клиента, процесс восстановления которого продвигался согласно штатному расписанию и без осложнений, и мы втроём отправились питаться.

После обеда клюющий носом ребёнок был определён в одну из свободных кают, а экипаж собрался на совещание в рубке.

— Ну что, Макс. Теперь все в сборе, рассказывай давай, что там за гниль? И, самое главное, чем она нам грозит, — мрачно велел Этьен.

— Я, честно говоря, не знаю, — смутился наш гений. — Это только теория, — поспешил оправдаться он со своей обычной улыбкой. — Я на неё случайно наткнулся в одном закрытом НИИ, я иногда их базы читаю, у них есть ряд очень интересных разработок. Так вот, эта теория была призвана объяснить вот такие исчезновения кораблей, как то, что произошло с «Молчуном». Темпоральная гниль — это продукт жизнедеятельности чёрных гоблинов.

— Всё, Макс, — после двухсекундной паузы процедил кап-три. — Доигрался. Первой же оказией пошлю в ближайший госпиталь на курс лечения, у тебя уже обострение.

— Да я не придумываю! — возмутился наш пилот. — Хотите, я вам исходники покажу? Вот они, все исследования, они у меня тут отдельной кучкой лежат!

Анализ исходников заставил всех присутствующих облегчённо выдохнуть. То есть, про гниль и гоблинов там тоже было, но последняя версия была кем-то высказана от безысходности, а наш пилот, разумеется, уцепился именно за неё и выдвинул как основную.

По версии этих ребят, в чьих базах периодически пасся Макс, в гиперпространстве существовала жизнь.

Вернее, нет, начать стоило не с этого.

Корабли порой имели нехорошую привычку исчезать в неизвестном направлении. Причины бывали разные: пираты, пресловутые «ошибки навигатора», обычные технические неисправности. Но порой случалось то, что произошло с «Молчуном»: корабль появлялся через продолжительное время в непредсказуемой точке пространства. Причём в большинстве случаев такая беда случалась с небольшими корабликами, а находились они на поверхности крупных космических тел, причём в состоянии, которое не позволяло определить причину гибели, а расшифровка данных чёрных ящиков ничего не давала.

Внятных предположений не было долгое время, до прошлого года, когда один из таких кораблей не был найден крупным военным кораблём. Это был такой же пограничник, как и мы, просто дислоцировался он на другой границе Федерации, с другой стороны к которой примыкал потенциальный противник из числа негуманоидных видов, отношения с которым были весьма напряжёнными. Военные, запеленговав сигнал о помощи, по инструкции организовали спасательную операцию. Условия находки совпадали вплоть до мелочей, даже пресловутый электромагнитный импульс был засечён спутниками слежения. Небольшой частный кораблик был найден и после поверхностного изучения подобран на борт. На корабле выживших не было, зато нашлась некая субстанция, чертовски похожая на ту гадость, которая расползлась по «Молчуну». Действительно, очень похожей; там имелись подробные изображения.

Военные — ребята простые, живущие по уставу. Естественно, никаких средств для анализа странной субстанции на патрульном не нашлось и, посовещавшись с базой, они решили прыгать к ближайшей военно-исследовательской станции. Это был последний случай выхода «Майского грома» на связь. Патрульный ушёл в прыжок, и из него не вышел. Почему нам, собственно, и рекомендовали оставаться на месте.

По мнению учёных, эта субстанция представляла собой некую жизнь, обитавшую в гиперпространстве, в которую вляпался человеческий корабль. Вариант о том, что жизнь эта в нормальных условиях обитала на какой-то планете в форме микробов, а потом выдавала вот такую реакцию на гиперпрыжок, тоже рассматривалась, но вызывала здоровый скептицизм. Попадали-то корабли из разных систем, летели в большинстве своём вполне безопасными и традиционными маршрутами; если бы эти микроорганизмы попали туда на густонаселённых мирах, случаев исчезновения было бы гораздо больше. Даже если бы имелись какие-нибудь ещё неординарные факторы, провоцировавшие наблюдаемую реакцию.

Так что основной версией было всё-таки столкновение с чем-то неизученным в гиперпространстве. Вариант с его агрессией тоже упоминался, и тоже как маловероятный. Рабочей считалась версия о попадании этого организм в корабли в момент прыжка, когда объект из нашего пространства переходил в гипер. Организм выдавал стрессовую реакцию, порождающую пространственно-временное искажение, а в момент выхода из привычных измерений в наши — другую, связанную с появлением вот этого образования. В виду отсутствия материалов для исследования всё это были только теории, которые высшее военное командование восприняло с некоторым скептицизмом (и их можно было понять), и не стало пока ни о чём таком предупреждать личный состав. Хотя ориентировка, судя по реакции операторов с базы, разослана была.

— О…еть, — некультурно высказался Саймон, но все присутствующие мысленно с ним согласились.

— Что-то мне не хочется встречаться с исследовательской группой, — вздохнула я. — Боюсь даже представить, что они с нами сделают!

— Вряд ли они сделают что-то страшное, — вздохнул Этьен. — Ну, тестами замучают, изучат под микроскопом вместе с этой чёрной дрянью. Но вряд ли будут устранять. В конце концов, чёрные ящики со всех прочих разбившихся кораблей были подобраны, — даже в тех случаях, когда наблюдался такой же электромагнитный всплеск, — и спокойно доставлены на базу. Так что дело тут, думаю, в этой самой чёрной дряни, которую мы предусмотрительно не трогали. Хотя за судьбу Игната я не поручусь. Я бы тебя сам посадил в карантин на пару лет за такую халатность, — проворчал он, покосившись на Инга. — Подумаешь, ребёнок там! Притащили бы так, ничего бы с ней не случилось. Вот тоже придумал! А если бы она заразная была?

— Такое больше не повторится, — понуро качнул головой Инг, от избытка чувств покрепче прижав сидящую у него на коленках меня. — Просто… вы не видели, насколько она была напугана.

— Ещё бы не была, тут взрослый бы в штаны наложил, — поморщился командир. — Головой думать надо, ты всё-таки в космосе, а не на увеселительной прогулке. Эти инструкции жизнями людей писаны, причём десятками и сотнями — каждый пункт.

— Я потерял над собой контроль, — виновато сознался мужчина. — Не был готов встретить настолько сильные эмоции. В следующий раз буду осторожнее.

— Так, а с эмоциями-то что? Ты не только духов видишь что ли? — нахмурился Этьен.

— Он эмпат, — пояснила я, не вдаваясь в подробности. — Чувствует эмоциональное состояние людей.

— Тьфу, — ёмко прокомментировал кап-три. — Это уже не просто летающий сумасшедший дом, а какая-то кунсткамера. Ладно, чёрт с вами. Я всё понял, до прибытия группы все сидим на корабле и тихо молимся, чтобы эта гадость оказалась незаразной, а головастики, повстречавшись с ней, не впали в ничтожество и быстро разобрались в её природе. Всё, проваливайте, видеть вас не хочу ближайшие пару часов, — с этими словами Этьен откинулся на спинку своего кресла, а рубка содрогнулась от хорошо знакомых всему экипажу звуков.

Переглянувшись, мы с Ингом ушли к себе в каюту. Во-первых, нам же прямо сказали, что не желают нас видеть. А, во-вторых, кто-то обещал меня утешать. Может, конечно, он имел в виду что-то другое, но я поняла всё именно так…

За несколько часов, прошедших с окончания нашего краткого и очень приятного затворничества до прибытия исследовательской группы, я сделала два важных открытия личного характера.

Первое заключалось в том, что я пока не готова к появлению в моей жизни детей. От слова «совсем». Нет, Аманда была замечательной девочкой, — не капризной, воспитанной, очень разумной для своих лет. Но я под конец начала от неё прятаться. Ко мне особо нежных чувств она не питала, зато хвостом ходила за Ингом, так что в итоге мне пришлось самоустраниться из его поля зрения.

А Инг, к слову, был вторым открытием. Проще говоря, наблюдая за его общением с ребёнком, я поняла: если я когда-нибудь всё-таки возжелаю завести детей, лучшего кандидата на роль их отца найти будет сложно. Нежного, заботливого, где надо — строгого, безумно терпеливого… В общем, средоточия всего того, чего очень не хватало во мне. Под конец я уже начала опасаться, что дориец решит этого ребёнка удочерить. Надежда была только одна, на десятилетний контракт, который ему такого просто не позволит.

Прилетевшие исследователи навели шороху. Они первым делом отобрали у нас пассажиров — и пока не пришедшего в сознание Джима Эддингтона, и Аманду. За последнее я была весьма благодарна, мне наконец-то вернули Инга.

О чём я, кстати, узнала последней. Поскольку прятаться на крошечной «Чёрной кошке» было просто негде, я воспользовалась верным средством: тренировкой с зубодробительными навигаторскими задачками. И упрямо блуждала среди математических функций до тех пор, пока меня с ними грубейшим образом не разлучили, выдернув из объятий ставшего родным кресла.

— А где это маленькое чудовище? — мрачно поинтересовалась я, когда Инг прервал поцелуй.

— Ну, не такое уж чудовище, — рассмеялся мужчина, усаживаясь на моё место и устраивая меня на коленях. — Она милая девочка. А ты, оказывается, ужасная собственница и страшная ревнивица, — весело заключил он.

— Пф! Больно надо, — тут же вспыхнула раздражением я и принялась выдираться из его рук. — Проваливай куда хочешь и с кем хочешь, нашёлся, тоже мне… Незаменимых не бывает!

— Не сердись, арая, — мягко коснувшись губами моих губ (предварительно он меня, правда, сжал покрепче, предусмотрительно зафиксировав руки), мурлычущим тоном попросил дориец. — И не паникуй так откровенно; если я проявил к кому-то участие и позаботился о ребёнке, это ещё не значит, что я планирую этого самого ребёнка воспитывать на постоянной основе, — с насмешливой улыбкой сообщил он. — И вообще, воспитывать я всё-таки предпочту своих детей, которых родишь мне ты, — резюмировал он с таким видом… В общем, и этот человек ещё сомневался, что он похож на моего отца?! Да одно лицо! Я эту ехидную ухмылку из миллиона узнаю!

— Долго ждать придётся, — проворчала я. Но выдираться, однако, перестала.

— А я не спешу, — рассмеялся он.

Я честно пыталась сдержаться, но всё равно расплылась в ответной улыбке. Не знаю уж, кто там по мнению Дарлы меня к этому человеку приворожил и когда, но стоит сказать ему спасибо. С того момента, как в Инге нашлось чувство юмора, он превратился в по-настоящему идеального мужчину. Даже страшновато немного; я думала, отец один такой во всей галактике, а вот поди ты, ещё один нашёлся.

Долго наслаждаться обществом друг друга нам, правда, не дали.

— Вот вы где, — недовольным тоном сообщил с порога рубки Этьен. — Нашли время! Да и я тоже хорош, нашёл, кого за кем посылать. Ну-ка, разлепляйтесь, да бегом марш на корабль исследователей. Они жаждут ставить опыты надо всей популяцией, а не над отдельными экземплярами.

Дальнейшие несколько суток мне хотелось бы навсегда вычеркнуть из своей памяти. Нет, господа учёные были милы и довольно корректны, говорили «пожалуйста» и «спасибо», но… как же они задолбали, не сказать грубее! Честно, я поняла, что чувствуют Валеркины вирусы и очень, очень, очень им сочувствовала.

Эти мирные и безобидные в обычной жизни люди, воочию узрев «темпоральную гниль», превратились в комплект действующих образцов вечного двигателя. Я вообще не понимала, когда они спят, а когда — питаются, если вообще это делают. Нас гоняли через какие-то тесты, испытывали на каком-то жуткого вида оборудовании, литрами выкачивали кровь. Создавалось впечатление, что они ею питаются, и именно потому такие бодрые.

С одной стороны, конечно, бред, но другого объяснения их гиперактивности я не видела. Мы проводили в лаборатории по шестнадцать-восемнадцать часов, уползая оттуда чуть живыми, и, возвращаясь, находили тех же людей, пышущих той же неукротимой энергией. Может, эти ребята знали какой-то важный секрет пространственно-временного континуума, и у них в стандартных сутках было существенно больше двадцати четырёх часов?

Единственное внятное объяснение с лёту предложил подкованный в психиатрии Этьен. Маниакальное состояние. Но… мысль про кровь мне нравилась всё-таки больше, чем идея с психическими отклонениями ещё и у них. Такими темпами недалеко до мысли о безумии вообще всего человечества скопом, и это — тоже диагноз.

Тьфу. В общем, я окончательно запуталась в психических проблемах окружающих, поэтому предпочла бы просто всё это забыть и вернуться к нормальной спокойной жизни. Я просила приключений? Всё, хватит, я уже поняла, что как в кино не бывает, и заканчивается всё либо госпиталем, либо лабораторией! На ближайшие пару лет мне этой истории хватит. Ладно, не на пару, но на год — точно.

Когда Этьен наконец сообщил, что кошмар закончился, и мы можем вылетать, ему поначалу просто никто не поверил. За стадией сомнений пришла стадия осознания, после чего нагрянула паника. И «Чёрная кошка» стартовала с безымянной планеты с таким ускорением, будто ей под хвост плеснули скипидара. В короткий прыжок к следующей точке патрулирования мы ушли почти сразу из атмосферы. Дело было, конечно, довольно рискованное, но не в исполнении Макса.

— Скажите, коллеги, только я себя как-то некомфортно чувствую в гипере после этой истории, или это общая проблема? — полюбопытствовала я через несколько минут, когда мы все закончили поздравлять друг друга с чудесным избавлением.

— Это не проблема, это нормальная психологическая реакция, — поправил меня Этьен. — Мне тоже очень хочется в момент выхода из этого прыжка находиться не на своём месте, а под кроватью. К чёрному гоблину провал во времени, но оказаться внутри этой чёрной дряни не улыбается. Даже несмотря на заверения наших гениальных учёных, что этот их приборчик способен что-то там отпугнуть. Кстати, Макс, ты у нас самый головастый, что ты понял из их объяснений? Только, пожалуйста, без лирических отступлений, очень вкратце, что это за хрень?

— Если вкратце, то почти полностью подтвердилась основная версия. Теория о том, что гиперпространство относительно нашего пространства подвижно, существовала очень давно, и была математически доказана, а сейчас просто нашлось физическое тому подтверждение. Два корабля, уходящие туда в одной точке нашего пространства в разное время, оказываются в совершенно различных точках по тамошним координатам, потому что те самые координаты относительно наших перемещаются. Это объясняет тот факт, что далеко не все корабли умудрялись вляпаться в колонию этой темпоральной гнили. При перемещении объекта, то есть корабля, в гиперпространство, его проекция совмещается с определённым участком гипера по всем восьми измерениям, и таким образом находящаяся там часть колонии оказывается внутри корабля. Из-за двенадцатимерности структуры темпоральной гнили и асинхронности… — вдохновенно затрещал Макс, но запнулся под нашими недружелюбными взглядами, стушевался и продолжил уже менее вдохновенно. — В общем, из-за особой природы этой хрени происходит пространственно-временной сбой прыжка, вот. А потом, когда корабль опять возникает в наших измерениях, часть гнили попадает сюда. В наших же координатах она просто раскладывается на электромагнитный импульс и вот ту субстанцию.

— А почему те, кто в неё попал, превратились в мумии? — поинтересовалась я.

— Ой, это самое интересное! У этой гнили очень интересные темпоральные свойства, она существует одновременно в целом отрезке времени, а не перемещается по его шкале, как всё в нашем пространстве. Кстати, именно потому при нахождении остальных кораблей она никому не попадалась: чем больше её объём, тем больше тот отрезок времени, в котором она существует. Маленький объём просто очень кратковременный, только и всего. Проще говоря, когда корабль был сильно повреждён, она разлеталась на множество маленьких кусочков, и просто не существовала в тот момент, когда пострадавшего находили.

— Ага, — глубокомысленно кивнула я. — Это понятно, а с людьми-то что?

— Ну, дело в том, что физические тела нашего пространства просто не могут существовать подобным образом, и при помещении органического объекта внутрь гнили, темпоральные потоки вокруг него уплотняются, и существование его уходит в рекурсию…

— Всё, стоп! — я замахала руками. — Я поняла, что происходит какой-то конфликт. Этого более чем достаточно, дальше я всё равно не пойму!

— Варвара, ты же математик, да и многомерность гиперпространства должна была изучать, — искренне удивился он.

— Я и изучала, и даже всё это помню. Но с кучей допущений и упрощений, позволяющих пренебречь большей частью эффектов! Мне, как практику, интересны только дополнительные измерения и несколько эмпирических поправочных коэффициентов, всё, — возразила я. — Я даже формулировку этой несчастной «теоремы о течении гиперпространства» и леммы Беляева об относительности этого течения так и не смогла понять, пришлось зубрить. И это ещё хорошо, что нас их доказывать не заставляли; я сама-то в это доказательство не верила, а уж убедить в его справедливости нашего препода — и подавно никогда бы не сумела! А ты мне тут какие-то выводы из всего этого предлагаешь вспомнить! Не-не-не, всё, с меня хватит, я хочу спать и ни о чём не думать. Ну, или не спать, но всё равно — не думать, — добавила я, покосившись на сидящего в своём кресле Инга.

План по «не думать» после отбоя удалось выполнить на отлично. Мне вообще в ласковых руках моего дорийца лучше всего удаётся именно это. Даже если я пытаюсь о чём-то думать, когда он меня обнимает, мысли эти очень быстро сползают в весьма определённую, но далёкую от изначальной темы область.

Первый выход из гипера после этой истории мы ждали, нервно косясь на потолок. Все честно сидели на своих местах, бодро делали вид, что всё отлично и обыденно, но всё равно косились.

Но беды не случилось, и через пару прыжков мы даже коситься перестали, а вскоре вовсе перестали вспоминать об этой редкой уникальной напасти. Человеку вообще свойственно верить, что уж с ним-то ничего такого случиться не может.

«Такого», к слову, и не случилось. Случилось другое, эдак через месяц после памятной встречи с темпоральной гнилью, никак с ней не связанное.

Опять же, что называется, «ничто не предвещало». Мы просто вышли из очередного прыжка в очередной малопримечательной системе. А через пару мгновений Этьен удивлённо присвистнул.

— О-ла-ла! — изрёк он. — Вот это новости!

— Что случилось? — хором поинтересовались несколько голосов, и мы все, фигурально выражаясь, столкнулись головами над аппаратурой внешней связи, которая находилась в ведении капитана.

— Нам навигатора второго привезли.

— Вот так, с доставкой? — потрясённо переспросил Саймон. У остальных временно пропал дар речи.

— Да я сам в шоке, — пробормотал кап-три. — Макс, проверь этот катер, точно свои?

— Уже проверяю, — откликнулся Макс. — Кажется, свои, но они не пограничники.

— А кто? — опять хором выдали мы.

— Боюсь ошибиться, но больше всего похоже на внешнюю разведку. Вернее, это точно разведка, но вот какое конкретно ведомство — непонятно.

— И зачем нам разведчик на месте навигатора? — риторически вопросил Этьен, и тут же сам себе ответил. — А что зря гадать, сейчас состыкуемся и узнаем.

— Ой, Варя, а это же твой брат! — радостно сообщил наш компьютерный гений.

— Который? — севшим голосом уточнила я, внутренне холодея. Нет, я понимала, что вариантов немного, и в разведке у меня только один брат, — в конце концов, не так уж у меня их и много, — но надежда умирает последней. Может, Макс вообще ошибся и обознался. Может, у него глюки и обострение! Галактика огромна, в ней живут десятки миллиардов людей, по меньшей мере миллион служит в разных правительственных ведомствах, не может же мне так повезти, что из всего этого миллиона…

Может. Как показала практика, именно так, и именно мне. Долго тешить себя напрасными надеждами не удалось: Макс просто продемонстрировал мне картинку с внутренних камер дружественного корабля.

— О, нет, — простонала я, роняя голову на пульт.

— Да ладно тебе, — утешительно хмыкнул Саймон. — У вас с ним такие плохие отношения?

— Нет, мой ирландский друг, отношения у нас прекрасные, — пробурчала я в пульт, не поднимая головы. — Но Семён… Этим именем надо стихийные бедствия называть. Все и сразу. Меня утешают две мысли. Во-первых, алкоголя на борту нет, а, во-вторых, он всё-таки на службе, и у меня есть надежда, что это его немного дисциплинирует. Если что… Инг, ты ведь не убьёшь его, правда?

— Правда, — несколько растерянно проговорил он. — А почему этот факт у тебя вызывает сомнения? Он, конечно, тот ещё болтун, но я не думаю…

— Это он с тобой стеснялся, — трагическим тоном возразила я. — Сейчас он увидит меня, и начнётся страшное. В общем, товарищи, я заранее извиняюсь, мне ужасно стыдно, но братьев не выбирают.

— Мне кажется, ты немного сгущаешь краски, — сочувственно прогудел Саймон.

— Дай то бог! — всё с тем же надрывом проговорила я. — Может, он вообще там в качестве сопровождения. Хотя… вот кого я сейчас обманываю, а?

— Ладно, все оставайтесь на местах, а я пойду встречать гостя, — прервал нашу болтовню Этьен и вышел. Я заметалась между желанием посмотреть, что будет происходить в стыковочном коридоре, и нежеланием лицезреть нового «навигатора». В итоге, пока думала, подсматривать стало поздно: действие переместилось в рубку.

— Ага, не ждали! — радостно поприветствовал всех бодрый и до боли знакомый голос. — Эй, малявка, проснись и вынь нос из пульта, на нём другими местами работают! Неужели ты не хочешь обнять любимого братца?

— Мой любимый братец — Ванечка, — мрачно отозвалась я, отклеиваясь от пульта и разворачиваясь к Семёну. — От него меньше всего проблем!

— Моё сердце разбито, — с довольной ухмылкой сообщил Сёма. Потом не выдержал, извлёк меня из кресла и, прижимая одной рукой, второй принялся тереть мою макушку. — Мелкая-а, я соскучился!

— Ладно, уговорил, я тоже, только прекрати меня лохматить, — взмолилась я, обнимая брата.

— Ещё и не начинал! — обрадовал он меня, роняя обратно в кресло. — Так, а где тут мой дорогой зять? Ещё не сбежал в открытый космос? О, смотри-ка, сидит! Мы тут, понимаешь ли, шпионов ловим, а он — вот он, в пилотском кресле! — вот так балагуря, средний богатырь Зуев обошёл присутствующих мужчин, пожав всем руки. Даже Макс не успел увернуться, и теперь косился из своего кресла на Семёна надутый как мышь на крупу. Видимо, вынашивал планы мести. Рука загадочно улыбающейся Дарлы была галантно облобызана, и на этом круг почёта закончился. Семён бодро плюхнулся в свободное навигаторское кресло, с хитрым прищуром посмотрел на меня и жизнерадостно поинтересовался:

— Инг, давай, рассказывай, как жизнь молодая. Как продвигается совращение малолетних?

— Не вводи человека в заблуждение, я совершеннолетняя, — попыталась одёрнуть его я.

— А я и не про тебя, — рассмеялся он. — Малолетний — это у нас, скорее, он, — брат кивнул на дорийца. — А ты как раз коварная растлительница. Он, конечно, благородно пытался взять вину на себя, но что я, не знаю, кто в этой семейке настоящая змея-искусительница? Разумеется, знаю: моя роскошная младшая сестрёнка.

— Семён, я тебя сейчас точно стукну, — проворчала я.

— И пострадаю я за правду, — патетично изрёк он. — Вообще, ты, конечно, можешь что угодно говорить и всё отрицать, но у меня есть свидетели. Видела бы ты, с какой томной поволокой в глазах тебя Тоха каждый раз вспоминает! И ты мне, кстати, по гроб жизни должна, что я его больше домой не приглашал, а тут намедни ещё с Ингом познакомил.

— Когда ты успел? — вытаращилась я на довольно скалящегося Сёму. — Инг? Скажи мне, что там было на самом деле! Он тебя правда с Антоном познакомил?!

— Познакомил, познакомил. Обязательно расскажу, — невозмутимо откликнулся дориец. — Только ты сначала скажи, что у тебя с этим Антоном было?

— Во! Вот это правильный разговор, — обрадовался Семён. — А то всё как не живой ходил, только молчал и каялся. Как будто прямо не мужик. Ты запомни, с моей сестрой так нельзя, ей это быстро надоест. С такими горячими штучками надо…

Помощь пришла оттуда, откуда я её совсем не ожидала. Вмешался Этьен.

— Я понял, превышение концентрации Зуевых на кубический метр объёма приводит к мгновенному разложению коллектива, — мрачно оборвал он трескотню Сёмы. — Но, может, вы всё-таки вспомните, что у нас есть работа, и отложите свою болтовню до прыжка? Там трое суток будет, можете хоть обтрындеться!

— Да ладно, Тьен, не кипятись, — Семён поднял руки в жесте капитуляции. — Пойду тогда пока вещи разложу. Макс, открой мне доступ к техэтажу, займусь монтажом аппаратуры.

— Какой такой аппаратуры? — растерянно уточнил кап-три.

— Полезной, — ехидно ответил брат. — Я тебе потом, на ушко расскажу, угу? А ты, ударник руля и двоичного кода, можешь даже не надеяться что-то подслушать, меня о тебе особо предупредили, на тебя тоже управа есть. Без возможности доступа извне через все существующие средства связи, — злорадно ухмыльнулся он, бросив взгляд на максову макушку, и вышел. В рубке с уходом Семёна стало очень-очень тихо и даже как будто просторно. Несколько секунд все сидели неподвижно, привыкая к этим забытым ощущениям, а потом потихоньку погрузились в работу.

На моё счастье Семён с технического этажа до отбоя так и не поднялся. Я, конечно, надеялась, что он там капитально застрял, и найдём мы его только тогда, когда он начнёт пахнуть, но не всерьёз. Скорее, от общего идиотизма ситуации, а не от неприязни к брату. Сёма всё-таки очень хороший, я его люблю, но — вне коллективов друзей, приятелей и коллег, а только в семье. При маме он всё-таки немного следит за языком (кода трезвый) и становится настоящим душкой. В остальное время мне бывает за него очень стыдно, хотя я продолжаю наивно верить, что за пределами ближайшего круга он всё-таки не позволяет себе вольностей в мой адрес.

— Ну что, растлительница, — иронично улыбнулся Инг, когда мы оказались в каюте, поймав меня в ловушку между дверью, собственным телом и руками. — Рассказывай уже, что там за история с этим Антоном.

— Ой, ну ты нашёл тоже, кому верить, — поморщилась я. — Сёма тебе наплетёт семь вёрст до небес, и всё лесом.

— Семёну, конечно, лишний раз верить не стоит, — мягко проговорил он. — Вот только с Антоном-то он меня правда познакомил, — склонившись ближе, шёпотом добавил мужчина, пощекотав горячим дыханием моё ухо.

— Не было ничего, — проворчала я, изображая пленного партизана.

— Точно уверена? Не передумаешь? — поинтересовался мужчина, стягивая комбинезон с моих плеч.

— А что, пытки будут? — полюбопытствовала я. Получилось как-то уж очень радостно, не в образе.

— Если расскажешь — будут, — хмыкнул он. — А если нет, мы просто пойдём спать, — насмешливо добавил Инг.

— Нет, ну вот и кто ты после этого? — риторически поинтересовалась я. Правда, стереть с лица весёлую улыбку так и не получилось. Глупо интересоваться, от кого он подобного нахватался, ответ очевиден! — Да я же говорю, не было ничего такого. Подумаешь, играли мы в карты на желание, и пожелал этот Антон, чтобы я его поцеловала. Пошутил вроде как над ребёнком. Я-то в шестнадцать лет натуральным ангелочком выглядела, откуда ему было знать, что теорию я знала отлично, целоваться и на практике неплохо умела, а уж смутить меня вообще было чертовски сложно. Ну, я его и поцеловала от души, до появления устойчивой реакции; по вашему полу это вообще несложно определить, — ехидно ухмыльнулась я. — А когда он уже начал откровенно руки распускать, я его в живот приложила и за Вовкой спряталась. Ты же вовкины кулаки видел, и он в отличие от Семёна таких шуток с сестрой никогда не понимал, мог и руки оторвать вместе с «индикатором реакции». Так что остался тот Антон возбуждённый и совершенно неудовлетворённый, а я ещё весь вечер перед ним как бы невзначай попой в шортиках крутила. Он потом, правда, всё больше ухмылялся и на провокации не поддавался, но определённые воспоминания, надо полагать, остались. Хотя я и не думаю, что всё настолько критично, как Семён пытался показать. Или критично? Что там за история со знакомством?

— Да ничего, в общем-то, — слегка пожал плечами Инг, не спеша отклеивать меня от двери, и прямо там неторопливо раздевая. — Твой брат представил меня как твоего жениха, а этот Антон только восхищённо присвистнул и назвал меня везунчиком. А с этим утверждением в отношении тебя я никогда не спорил, — улыбнулся он.

— Что, и всё? И ради этих двух предложений я всё рассказала? — возмутилась я. — А как же помучить? А интрига? А героический подвиг разведчика?

Он засмеялся, осторожно пробежался губами по моему уху, слегка прикусил мочку, потянул. По спине от этого прикосновения пробежала толпа мурашек.

— Будет, всё будет, — пообещал дориец. — Кажется, я с тобой тоже становлюсь ужасно ревнивым, и ты мне ещё покажешь, как ты там кого целовала, и на ком этому вообще училась.

— Ты их всех убьёшь? — захихикала я.

— Посмотрим, — неопределённо хмыкнул он.

И таки да, обещание своё он сдержал. Правда, подвига у меня не получилось; я очень быстро капитулировала, и была готова выдать все на свете военные тайны. Я же говорила, фиговый из меня разведчик, особенно в объятьях этого человека, да ещё с такими методами допроса. Правда, если это можно было назвать пытками, то меня вполне можно считать мазохисткой: уж очень мне понравилось.

А Инг, похоже, окончательно и бесповоротно испортился. И, — о, ужас! — меня данный факт полностью устраивал. Главное, чтобы это его моральное разложение продолжалось исключительно в моей компании.

Утром случилось неожиданное: в пищеблоке мы оказались единственными посетителями. Не знаю уж, какая такая хворь подкосила остальной экипаж, и почему самое популярное (после рубки) место на корабле, где почти всегда кто-нибудь тёрся, пустовало. Но мы с Ингом по молчаливому согласию решили воспользоваться случаем, и начать поиски уже после завтрака. А что, тревоги не было, дымом и кровью не пахнет, — значит, всё нормально! Да, в общем-то, даже если бы и пахло, кушать-то всё равно хочется…

Шучу. Мы бы дружно запаниковали, а так — пристроились в вакантном углу бок о бок и принялись за уничтожение содержимого тарелок.

— Слушай, Инг, давно хотела спросить тебя, почему ты женился? — полюбопытствовала я.

— Внезапный вопрос, — растерянно покосился на меня мужчина. — Что тебя натолкнуло на него именно сейчас?

— Ассоциативная цепочка, — я захихикала. — От мыслей о том, что я готовлю лучше, чем синтезатор, но он делает это чаще и без возражений, к качествам идеальной жены и причинам, сподвигающим людей образовывать семьи. Ты отвечать-то будешь?

— Влюбился, — пожал плечами он. — Или, может, думал, что влюбился, сейчас уже сложно понять.

— Вот в это? — недоверчиво хмыкнула я. — Хотя, стоп, опять я о том же. Мне просто всегда очень обидно бывает наблюдать пары, где один — милое влюблённое создание, а второй — редкостный кусок дерьма.

— Марель казалась очень милой девушкой, — он озадаченно пожал плечами. — Хотя, повторюсь, может быть, такой она казалось только мне. По-моему, Арату она очень не нравилась, но у нас не принято вмешиваться в личную жизнь.

— Я не удивлена, у вас вообще много чего не принято, — хмыкнула я. — И что, тебя действительно за эту стерву могли убить? Часто вообще люди с таким, как у тебя, даром появляются? И насколько часто их свои же… того?

— Похоже на допрос. Это на тебя наличие Семёна влияет? — улыбнулся он.

— Не поминай всуе! — ужаснулась я, оглядываясь на дверь. — Вдруг, явится. Нет, я просто давно хотела тебя расспросить про эти Зеркала, но всё забывала. При посторонних как-то не хочется, а наедине я всё время отвлекаюсь, — пробормотала я, поглаживая ладонью бедро сидящего рядом мужчины, и потянулась к нему для поцелуя. Инг рассмеялся, перехватил мою ладонь и подгрёб меня поближе, обнимая. Я тоже насмешливо наморщила нос. — Вот, о чём и речь.

— Ну, слушай. Или мне всё-таки тоже отвлечься? — иронично поинтересовался он, когда я уткнулась носом в его шею, губами прихватывая нежную кожу.

— Нет! Стой, пусти, дай отодвинусь, а то так я на содержательный разговор не способна. Кофе будешь? — решительно уточнила я, поднимаясь из-за стола.

— Буду. Так вот, Зеркала встречаются не так уж редко, примерно один на пять-сто тысяч. С разным уровнем и направлением способностей; кому-то лучше даётся восприятие, кому-то — влияние. Попадаются совсем слабые, их даже не учат, а попадаются невероятно сильные, с которыми очень тяжело справиться, особенно поначалу.

— Дай угадаю, ты как раз из последней категории? — хмыкнула я, возвращаясь к нему под бок с двумя кружками.

— Нет, мой дар скорее можно оценить «выше среднего», — усмехнулся Инг. — Уникумы появляются редко, и зачастую очень быстро «выгорают». Проще говоря, сходят с ума от чужих эмоций, и дар пропадает; сумасшедшие никогда не бывают Зеркалами. Что касается казни Зеркал, такое случается очень редко. Необученных убивают только тогда, когда они начинают свой путь с каких-то очень жестоких поступков, полноценных преступлений: убийства, массовые самоубийства. Таких не учат. А обученные Зеркала нечасто нарушают закон, мы очень хорошо понимаем последствия своих действий. И то, если такой человек по мнению старейшин не безнадёжен, ему часто дают второй шанс, предлагают стать Зеркалом Чести, как было и со мной. Даётся возможность, скажем так, оправдать возложенное доверие. А дальше они либо проваливают какое-нибудь важное поручение, и тогда умирают — либо сами, либо по воле старейшин, — либо заслуживают прощение и получают отставку, как было со мной. Старейшин не всегда можно понять, но мне сейчас кажется, ты была моей проверкой. Номинально я её выдержал, — ты ведь не пожаловалась, — так что меня оставили в живых.

— Нормально, — хмыкнула я. — А то, что они тебя этим чуть до самоубийства не довели, это как?

— Так это вообще не их дело, — он растерянно пожал плечами. — Наоборот, они мне даже запретили прибегнуть к этому выходу в первый к ним визит.

— А ты собирался? — вытаращилась на него я и, едва не захлебнувшись в чашке, закашлялась. Инг легонько похлопал меня по спине, глядя с сочувственным снисхождением, с каким обычно умудрённые опытом старшие родственники смотрят на несущих несусветную ерунду детей. Очень знакомый взгляд, да. Бабушка его очень любит.

— Тогда это казалось мне единственным способом сохранить Честь, — дориец снова пожал плечами. — Откуда я мог знать, что ты в итоге станешь для меня важнее, и я смогу прекрасно обойтись без неё?

— То есть, ты намекаешь, что я тебя обесчестила что ли? — захихикала я. — Отличная постановка вопроса!

— Арая, — с насмешливым укором протянул он, отобрал у меня чашку, одной рукой прижал меня к себе, запуская вторую ладонь в волосы и вынуждая запрокинуть голову. Когда он так делает, у меня почему-то всегда по спине пробегают толпы мурашек, и я совершенно не соображаю, что он мне в этот момент говорит. Главное, смотрит своими глазищами зелёными как кот на миску сметаны… Обожаю! — Обесчестил я себя сам. И тебя заодно. А весь ужас ситуации в том, что этот процесс мне очень понравился, — с лёгкой насмешливой улыбкой проговорил мужчина. — Кажется, меня потому и отправили в отставку.

— Это хорошо, — тихонько мурлыкнула я и с хитрой улыбкой предложила: — Может, ну их, этот экипаж, без нас найдутся! А мы пока повторим пару раз, чтобы наверняка?

— Наверняка — что? — он вопросительно вскинул брови.

— Как — что? Обесчеститься, — расплылась я в улыбке. Инг тихо, но очень искренне расхохотался, прижав мою голову к плечу и уткнувшись лбом мне в макушку.

— Что за массовые рыдания, кто умер? — раздался возмутительно бодрый голос Семёна.

— Мы оплакивали безвинно ушедшего от нас раба божьего Семёна, — проворчала я. Очарование момента оказалось безнадёжно разрушено, Инг выпустил меня из объятий, и захотелось мне братца больно стукнуть. Но это нормальное желание, оно меня часто посещает. — А он взял и вернулся. Зря, получается, старались.

— Наоборот, — заржал Сёма, тыкая кнопки синтезатора. — Видишь, как хорошо оплакивали: он пожалел вас и решил вернуться! Ну, или, если это были слёзы радости, ещё немного попортить вашу жизнь. Блин, как же надоела эта синтетика, — с тоской вздохнул брат, плюхаясь напротив нас с двумя тарелками в руках. — Варежка, пожарь мужу яичницу, будь человеком! И мне заодно.

— Муж мне нужен целиком в сыром виде, — хмыкнула я. — А тебе я что угодно пожарю! Яичницу, ножку, ручку; ты мне бластер только дай побольше, я тебе целого кабана запеку. В собственном соку.

— Жестокая женщина, — укоризненно покачал головой брат, при этом ухмыляясь от уха до уха.

— Сами воспитали, — парировала я.

— И гордимся этим! — прочавкал Семён сквозь макароны по-космофлотски[5].

Я с материнской нежностью улыбнулась, разглядывая жующего брата. Тот даже с ритма не сбился; и не к такому привычный.

Вообще, мои «три богатыря» удались родителям на славу. Это я могу себе позволить над ними дурачиться, потому что братья, а нормальная женская реакция на них — повышенное слюноотделение. Вот почти как у меня на Инга незадолго до почти библейской сцены грехопадения. Может, потому из них никто ещё и не женился: женщины на них вешаются, а хочется-то поохотиться, всё-таки настоящие мужики.

Вот на ком женится Семён, я знаю совершенно точно: на такой же ехидной язве, как я, если сумеет вторую такую найти. Которая будет зверски над ним издеваться, шутить и подстраивать всякие гадости. А, главное, сумеет его переспорить. И мне почему-то кажется, что после этого оба успокоятся; хотя, может, это просто мечты, и от такой пары взвоет не только семья, но вся галактика. Он потому так и высказывается по поводу моей внешности, характера и делает прочие неприличные замечания, что очень я на девушку его мечты похожа. Можно сказать, страдает так.

Что касается внешности, больше всего я похожа на Ванечку: мы оба светлые, оба голубоглазые, оба как ангелочки со старинных пасхальных открыток. Во всяком случае, в детстве были, я сравнивала голографии. Что касается Ивана нынешнего, это оружие массового поражения для романтически настроенных девичьих душ. Галантный, немного застенчивый, тихий Ванечка с совершенно умопомрачительной улыбкой. Мне особенно нравится, когда он вот так на ринге улыбается: морда разбитая, бинты на руках в кровище, на обнажённом торсе синяки и ссадины — и глазища голубые сияют. Правда, только в тех случаях, когда зубы все остаются на месте, и глаза не заплывают, а то всякое бывает. Бои без правил — спорт непредсказуемый. Хотя многим он с фингалами ещё больше нравится; наверное, будит материнские чувства и желание позаботиться. Он, кстати, по манере общения чем-то здорово Валерку напоминает. Может, я их потому обоих так нежно и люблю. Хотя Валерика всё-таки больше…

Семён внешне удался в отца, причём целиком и полностью, буквально клон, а не сын. Те же тёмно-русые волосы в рыжину, те же серые хитрые глаза, та же насмешливая улыбка. И меня терзают смутные сомнения, что он по характеру тоже больше остальных братьев похож на папу в молодости. Просто папа быстро встретил маму и несколько остепенился, а Семён до сих пор гуляет.

Что касается Вовки, он из нас самый тёмный, каштановой масти, предположительно — в дедушку по папиной линии. То есть в загадочное существо, которое и сам папа никогда не видел, мать воспитывала его одна. Просто больше не в кого, все остальные гораздо светлее. Зато глаза у Владимира мамины, и я ему в связи с этим ужасно завидую с самого детства: такие же по-кошачьи зелёные, большущие и яркие. Кто знает, может, я себе Инга по глазам и выбрала?

А ещё Вовка самый огромный из всех мужчин Зуевых. На пол головы выше отца, в полтора раза шире в плечах и значительно шкафообразней. Кстати, надо будет как-нибудь их с Ингом ещё раз в спарринге стравить, очень я хочу на это посмотреть. Как Ванечка старшего упаковывает, я видела и хорошо представляю, а вот как это сделал мой дориец — уже любопытно. Думаю, ради меня они не откажутся немного подраться, а?

Хм. А у меня, кажется, родился интересный вопрос…

— Инг, а где ты драться научился? — подозрительно сощурившись, уставилась я на задумавшегося о чём-то своём мужчину.

Семён почему-то на этом месте сложился пополам, буквально задохнувшись от смеха и зажимая ладонью рот, из которого пытались разбежаться недожёванные макароны. А Инг растерянно хмыкнул.

— У тебя сегодня какие-то очень странные ассоциативные цепочки. На Доре, конечно, а где бы ещё?

— Так, я поняла, вопрос некорректный. Кем ты работал до того, как стал Зеркалом Чести?

— Кажется, у вас это называется «спецвойска», — не очень уверенно предположил дориец, почему-то вопросительно косясь на Сёму. Тот к этому моменту очень удачно проржался и прокашлялся, поэтому не преминул вступить в беседу.

— Ну ты, мать, даёшь! Не знаешь, кого в постель затащила… Нет, в принципе, спецвойсками это тоже можно назвать, но точнее будет сравнить со «спецназом разведки». То есть, элита элит; это где отец в молодости служил, только со скидкой на традиции и обстоятельства, — неожиданно серьёзно и без подколок пояснил он.

— О как! — глубокомысленно изрекла я, осознавая новые обстоятельства и пытаясь понять, насколько они меня удивляют. По всему выходило, не удивляют совершенно: я как-то для себя приняла за аксиому, что Инг очень похож на папу (на первый взгляд, и даже на второй, и на третий предположить подобное сложно, это нечто иррациональное), и новый штрих только дополнил сложившуюся картину, отлично в неё вписавшись. — Тогда я тем более не понимаю, чем тебя удивило моё сравнение с отцом.

— Я же говорил, это, скорее, не удивительное, а лестное сравнение. Твой отец — легендарный человек. Во всяком случае, в таких кругах, — пояснил дориец.

— Ладно, это по крайней мере кое-что объясняет, — я махнула рукой. — Сём, а скажи, пожалуйста, хотя бы вкратце, что ты здесь забыл, на нашем скромном маленьком кораблике?

— За тобой слежу, — осклабился он. — Варвар, что за детский сад? Надо будет — расскажу, а то может я вовсе не пригожусь. Не волнуйся, я с вами ненадолго. Пару месяцев максимум, потом меня отзовут.

— Пара месяцев в твоём обществе — это недолго?! — в ужасе вытаращилась я на него. — Да это как десять лет колонии наистрожайшего режима!

— Вот видишь, — с довольным видом закивал братец. — Я таким образом за пару месяцев удлиню твою жизнь на десять лет, обогатив уникальнейшим опытом!

— А можно я лучше где-нибудь спрячусь на это время? В каюте, например. Ты же у нас вроде как навигатором прибыл, вот и поработаешь. А Макс Инга подменит, — мечтательно протянула я.

— А вы отдыхать не затрахаетесь? — заржал Семён, крайне довольный своим каламбуром.

— Ой, ну какой ты остроумный! Смотри, не уколись, — поморщилась я, возвращаясь с небес на землю.

— Не, моё остроумие — орудие интеллектуальное, хозяина не трогает, — сквозь смех сообщил брат.

— Где ты, Сёма, и где интеллект? — философски хмыкнула я.

Хороший у меня брат, но всё-таки стоит промыть ему рот с мылом.

Примерно в таком бодрящем режиме прошло две недели. Семён органично влился в коллектив, внеся в и без того не слишком адекватную компанию элемент буйного безумия. Он подрался с Саймоном, вышел из боя победителем, и этим заслужил его уважение и уникальную привилегию — называть нашего потомка ирландских кельтов как угодно.

Он умудрился найти общий язык с Дарлой и её голосами в голове, и эти двое о чём-то периодически шушукались в углу. При этом Дарла в ответ на все вопросы только загадочно улыбалась, а у Семёна что-то спрашивать — это надо быть врагом самой себе. У меня появилось ощущение, что через неё братец установил контакт с этими духами, и они приносили ему какую-то непонятную, но явно вполне ощутимую пользу.

Самую привычную реакцию Семён вызывал у Этьена: тот кривился, закатывал глаза и порой исторгал какие-то очень ярко эмоционально окрашенные фразы нецензурного характера. Однако пояснять нам причины пребывания на корабле среднего из братьев Зуевых не спешил.

Самые же неожиданные взаимоотношения сложились у брата с Максом: наш карманный гений помешался на идее обеспечения тотальной слежки за и/о навигатора. Он устраивал ловушки, подкладывал жучки, пытался подловить Семёна на нестыковках. Учитывая странное, с оттенками бреда, мировосприятие Макса, последнее выглядело особенно сюрреалистично. При этом Сёма постоянно подтрунивал над пилотом, насмешливо комментировал средства слежения и расхваливал собственные возможности. В конце концов, у меня сложилось впечатление, что именно на этом он и выезжал: на словах. То есть, Макс мог за ним наблюдать также, как за всеми остальными, но сам не верил тому, что узнавал, сомневался и сам же себе всё портил попытками найти несуществующее второе дно.

Что касается меня, я к присутствию Семёна быстро притерпелась и перестала реагировать на его шутки и замечания. То есть, вернулась к тому образу поведения, которого придерживалась всё детство. Пропуская мимо ушей комментарии старшего, невозмутимо целовала Инга, устраивалась у того на коленях и вообще вела себя так, как вела до появления Сёмы.

Что касается дорийца, у них с братом был какой-то непонятный паритет. То есть, Семён по непонятной причине держал себя с Ингом значительно сдержанней, чем можно было ожидать, а Инг на некоторые замечания реагировал значительно спокойней, чем мог бы. Интуиция подсказывала, что всё это неспроста, и мне было очень интересно узнать, как же всё-таки эти двое общались на Земле и до чего в этом общении дошли. Обычным мордобоем дело явно не ограничилось, это было что-то вроде пакта о ненападении. Я извелась от любопытства, пытаясь выяснить, как же они дошли до такой жизни, но оба очень убедительно изображали непонимание.

Ещё я подозревала, что Инг не просто догадывался, а точно знал, зачем нам был нужен в экипаже Семён Зуев и что он пытался найти, но опять же упорно молчал. Правда, прибегать к особо суровым способам дознания я не спешила. Любопытство любопытством, но что такое «военная тайна» я всё-таки знала, а это явно была именно она.

Выяснить, что за оборудование установил на «техэтаже» Сёма не получилось. Вернее, не совсем; найти подключенные к аппаратуре внешнего осмотра и связи посторонние объекты удалось без труда. А вот понять, что это такое и зачем оно нужно, не смог никто. Включая, похоже, Макса. И это было не удивительно: как можно, не разбирая, понять назначение прибора, работающего только на приём, не излучающего никаких сигналов и выглядящего как несколько плоских коробочек, связанных между собой сигнальными линиями?

Кроме того, Семён практически не вмешивался в мою работу. Один только раз он попросил (в приказном порядке при поддержке Этьена) поменять в маршруте местами две соседние системы, и всё.

Общий вывод был довольно прост: наша разведка в лице Сёмы явно что-то искала в секторе нашего патрулирования (или, может быть, не только в нём?). Это что-то излучало какие-то специфические сигналы, на поиск которых и была ориентирована та странная аппаратура. Главный вопрос был — что именно? Что вообще может быть интересного в секторе на самом отшибе галактики, не граничащем ни с какими подозрительными и потенциально опасными объектами и существами? Ни тебе чёрных дыр, ни загадочных туманностей, ни подозрительных негуманоидов.

С другой стороны, ведь если искали, значит, не просто так? Наша разведка не склонна разбрасываться ценными кадрами впустую, а Семён при всех его недостатках был именно таким.

В итоге я решила поступить не вполне в своём характере, но зато — в соответствии с требованиями здравого смысла. Смириться с незнанием и не совать нос в это дело. В конце концов, если случится что-то интересное, я об этом в любом случае узнаю, а если не случится — то какая мне разница?

А вот во взаимоотношениях Инга и Семёна я решила разобраться подробно. Чему способствовало довольно неожиданное событие, случившееся через те самые две недели.

— Капитан, на дозаправку очередь, — с тоской сообщил Макс, когда мы состыковались со станцией. — Что-то у них там криво работает, очень извиняются, но быстрее — никак.

— Да что за проклятье у нас в секторе с этими станциями, — мрачно пробормотал Этьен. — Ладно, что уж там. Отдыхаем, вариантов других нет. Можно пойти, прогуляться по станции.

— Да что там делать, — недовольно проворчала я.

— Тогда я твоего мужа украду, — жизнерадостно сообщил Семён, выбираясь из своего кресла. На то, что братец иначе как «мужем» дорийца не звал, я не реагировала с самого начала. В конце концов, есть же такое понятие как «гражданский брак»; и мы фактически именно в нём и живём. — Инг, готов?

— Да, пойдём, — кивнул тот.

— А куда это вы собрались? — обратилась я к мужчинам, разворачиваясь вместе с креслом и растерянно глядя на дорийца. Тот невозмутимо подошёл ко мне, склонился над креслом, упёршись ладонью в его спинку, нежно поцеловал меня, обхватив ладонью лицо.

— Мы ненадолго, арая. Ты же всё равно никуда не собиралась, разве нет?

— Кхм! — только и сумела сказать я. И они спокойно удалились, не дожидаясь, пока я отыщу свой дар речи.

Пару секунд я в полной растерянности сидела в кресле, а потом решительно двинулась в собственную каюту. Перед тем, как ломиться в лоб и припирать Инга к стенке, следовало попробовать обходные пути. Первым из которых напрашивался самый любимый — звонок папе. Тем более, я же всё равно обещала регулярно давать о себе знать.

— Привет, па, — я против воли расплылась в улыбке, разглядывая появившееся изображение. По данным приборов у них сейчас был ранний вечер, и вечер этот проходил очень неплохо. Во всяком случае, отец выглядел настроенным очень благодушно.

— Привет, кроха. Что, утомил тебя братец, жаловаться будешь? — весело ухмыльнулся он.

— Не дождётесь, — хмыкнула я. — Не жаловаться, а консультироваться. Па, что там у Инга с Сёмой случилось? Я хочу знать правду, какой бы страшной она ни была. А то эти двое по-хорошему не сознаются, а по-плохому пока жалко.

— «По-плохому» — это как? — иронично уточнил отец.

— Да есть пара идей. А что?

— Любопытно, что такое ты можешь сделать с этими двумя, чтобы они раскололись, — он невозмутимо пожал плечами. — Впрочем, я догадываюсь, что допрашивать ты будешь дорийца, а не брата. И сейчас сомневаюсь, стоит отвечать на твои вопросы и лишать человека новых необычных впечатлений, или смолчать из одной только мужской солидарности.

— Будут ему впечатления, — хмыкнула я. — Мы не в суде, чистосердечное признание у нас и после установления истины имеет вес. Так что, будешь рассказывать? Или сразу перейдём к семейным вопросам и болтовне из разряда «как там мама»?

— Да, в общем-то, нечего там рассказывать, могла бы и сама догадаться, — он поморщился. — Они раньше сталкивались по службе, давно ещё. Сёма твоего Инга очень уважает, и даже немного опасается. Но это нормально, дорийских Зеркал вообще все опасаются: эмоции можно скрыть, но перестать их испытывать без химии и биоинженерии невозможно.

— И как это объясняет тот факт, что эти двое сейчас вместе ушли гулять по станции? — растерянно хмыкнула я.

— Понятия не имею. Конечно, в это трудно поверить, но я действительно не в курсе каждого шага всех окружающих меня людей, — ухмыльнулся он. — Может, Сёма решил воспользоваться имеющимися под рукой ресурсами и привлечь твоего дорийца к службе?

— Ладно, значит, буду выяснять своими силами, — печально вздохнула я. — А про службу ты, конечно, подробностей не скажешь? Что пытается найти смежное ведомство в нашей глуши?

— Логично предположить, в глуши ищут то, что нельзя найти в центре, — подмигнул отец. — Но — нет, извини, подробностей не будет.

— Короче, как я и думала, время покажет. А теперь — о более мирном и приземлённом. Рассказывай, как там мама и мой младший братик?

— Почему ты думаешь, что именно братик? — вопросительно вскинул брови он.

— Ты конечно извини, но у вас только мальчики получаются, — фыркнула я. — Независимо от первичных и вторичных половых признаков.

— Ну, мама надеется, что это будет дочь, и без тлетворного влияния старших всё-таки получится воспитать из неё девочку.

— Мама всегда отличалась редким оптимизмом, — захихикала я.

Проболтали ни о чём мы удивительно долго. Отец редко бывает таким общительным и разговорчивым, и я решила не упускать возможность. Он великолепный рассказчик, в его пересказе любая история, даже самая жуткая и трагическая или скучная, обращается в комедию. Один недостаток: желание поговорить у отца возникает крайне редко. В итоге распрощались мы только тогда, когда Этьен по корабельной связи вызвал меня в рубку.

Явилась я последняя, когда оба интересующих меня человека уже сидели на своих местах с непроницаемым видом. Прикинув, стоит или не стоит начинать разборки прямо сейчас, я решила, что спешить некуда, и мой вопрос вполне может подождать до вечера.

— Ну что, арай, сам сознаешься? — с порога поинтересовалась я, когда мы наконец-то уединились в своей каюте.

— Сознаюсь в чём? — невозмутимо уточнил Инг, разуваясь.

— Что у вас там с Сёмой за заговор? Так и знай, я уже вся извелась от любопытства, и настроена очень решительно, — на всякий случай предупредила я, следуя его примеру.

— Да я в курсе, — хмыкнул дориец, привлекая меня к себе и разворачивая спиной, чтобы удобней было расстёгивать на мне одежду.

— Ты меня специально отвлекаешь? — я насмешливо хмыкнула.

— И это тоже, — не стал отрицать очевидное мужчина. — Предлагаю договориться по-хорошему. Я тебе расскажу завтра вечером, хорошо? Обещаю.

— Хм. До завтрашнего вечера я как-нибудь доживу. Хотя и непонятно, откуда такая принципиальность.

— Завтра, арая.

— Чёрт с тобой, уговорил! — смирилась я. Один день я, в конце концов, действительно как-нибудь выдержу.

Завтра же для меня началось очень приятно, хотя и довольно неожиданно. В том смысле, что от моего дорийца я подобного не ожидала; впрочем, я постоянно забываю, насколько моя компания его испортила.

Разбудили меня поцелуи и нежные, едва ощутимые и немного щекотные прикосновения. Мужчина лежал сзади меня, обнимая, его губы неторопливо исследовали моё плечо, шею и ухо, а пальцы осторожно и почти неуловимо поглаживали кожу, скользя по груди, животу и бёдрам.

— Доброе утро, арая, — тихо выдохнул он мне в самое ухо, и от этого горячего шёпота по телу пробежали мурашки.

— Более чем, — сонно мурлыкнула я в ответ. — Сколько времени?

— Какая разница? — хмыкнул он, поворачивая меня на спину и со вкусом целуя, не давая мне высказать собственное удивление таким ответом. А потом мне уже и самой расхотелось говорить, и я сосредоточилась на ощущениях.

Мой дориец сегодня был бесконечно нежен, потрясающе дотошен и просто садистски нетороплив. Без его внимания не остался ни один участок моего тела. Никогда не думала, что в человеческом организме такое количество эрогенных зон! Пропустила я в своей теоретической подготовке некоторые аспекты, да. Например, я никогда не думала, что пальцы ног — настолько чувствительное место, что в моменты, когда их по одному ласкают нежные губы, может темнеть в глазах.

В какой-то момент я буквально взмолилась о пощаде. Правда меня то ли не услышали, то ли не пожелали слушать, и чувственная пытка продолжилась. Когда Инг развёл мне ноги и, начиная с живота, принялся прокладывать вниз дорожку из поцелуев, я сначала не поверила, что он в самом деле собирается…

Оказалось — зря не поверила. Действительно, собирается. От остроты пронзивших меня в тот момент ощущений я дёрнулась, жалко всхлипнув, и честно попыталась вырваться. Добилась только того, что мужчина без труда перехватил мои руки за запястья и, держа их, предплечьями вжал меня в койку, лишив возможности шевелиться. И я в конце концов прекратила сопротивление, полностью отдавшись во власть рук и губ мужчины.

Не знаю, сколько раз этим утром меня одна за одной окатывали волны наслаждения; мне было как-то не до подсчётов. Да и вообще ни до чего было, от всей меня осталось только осязание. Я как будто перешла в иную форму существования, в которой не было места разуму и вообще хоть чему-то, кроме удовольствия и его ожидания. И потом, когда наши переплетённые пальцы были вжаты в подушку у меня над головой, я, обнимая Инга ногами, раз за разом поднималась ему навстречу, только тихо шептала, как сильно его люблю и как он мне нужен. Он был моим удовольствием, и кроме него в тот момент в моём мире ничего не существовало.

— Какое у тебя, однако, интересное настроение с утра пораньше, — лениво пробормотала я через некоторое время, нарушая тишину, когда нежилась в крепких объятьях мужчины, уткнувшись носом ему в грудь.

— Хорошее настроение, — тихо хмыкнул он. — Или, скажешь, тебе не понравилось?

— Сказать я могу что угодно, но ты всё равно знаешь правду, — фыркнула я. — Я, конечно, немного в шоке, но понравилось — это слабо сказано. А можно я сегодня буду весь день спать? — вздохнула я. — Мне так хорошо и уютно, что совершенно никакого желания вставать нет.

— Что, даже без завтрака готова остаться? — иронично уточнил Инг.

— Без завтрака? — с тоской протянула я. — Нет, без завтрака после таких приключений не готова. А, может, ты меня тут покормишь? — с надеждой попросила я.

— Маленькая ленивая обжорка, — припечатал дориец.

— Ага, — не стала спорить я. — Я молодой растущий организм, я потребляю много энергии, а жировых запасов во мне нет.

— Пойдём, ты же знаешь, капитан терпеть не может, когда кто-то еду по каютам таскает, — сочувственно хмыкнул он, поглаживая меня по спине.

— Только сначала — в душ! — постановила я, и мы пошли мыться.

Ну, то есть, «мы» — это громко сказано. Я была настолько расслаблена и настолько неспособна двигаться самостоятельно, что чувствовала себя какой-то ветошью, а не живым человеком. В итоге Ингу пришлось таскать меня на руках и мыть самому. Но, впрочем, было не похоже, что подобное доставляет ему неудобства; скорее, мой дориец выглядел весьма довольным.

После мытья я почувствовала себя несколько бодрее, и даже смогла бы самостоятельно одеться, если бы мне это позволили. Но одевал меня Инг, и к концу этого процесса я уже сомневалась, а действительно ли я хочу прямо сейчас покидать каюту?

Впрочем, мужчина был настроен очень решительно, и предсказуемо демонстрировал куда большую моральную стойкость, чем я. Поэтому из каюты мы всё-таки вышли, и дошли до пищеблока. А вот когда Инг открыл передо мной дверь и легонько толкнул меня внутрь, я едва не выскочила обратно; помешал всё тот же стоящий за спиной дориец.

Дело в том, что внутри обнаружился весь экипаж. Причём этот экипаж под Семёново «троекратное-третье-раскатистое!» встретил нас дружным «ура-ура-УРАА!!». Я запаниковала, пытаясь вспомнить, что такое произошло, что я пропустила и чем вообще обязаны, но тут меня снова спас Инг. Обнял, поцеловал за ухом и тихо проговорил:

— С днём рождения, арая.

— Что, правда? — растерянно уточнила я, пытаясь сообразить, а какое, собственно, сейчас на Земле число.

— Правда, правда, — рассмеялся Семён, подходя ближе. — Ну-ка, дай-ка мне юбиляршу обнять! — и сгрёб меня в медвежьи объятья. А я наконец-то рассмотрела брата, и временно впала в шоковое состояние, поэтому сопротивляться даже не пыталась. Сёма был в фартуке. И, кстати, пахло в пищеблоке совсем не синтетическими продуктами из ежедневного меню.

— Семён, ты что, действительно готовил? — растерянно поинтересовалась слегка помятая я, когда он выпустил меня из объятий.

— Бери выше, — хмыкнул Саймон. — Они тут вдвоём всё утро колдовали, потом Игнат тебя будить пошёл, а тёзка всех остальных привлёк к созидательной деятельности.

— Ну, мы честно пытались придумать, что можно тебе подарить, но так и не сообразили. Точнее, нет, один вариант всё-таки был, но его первым отец предусмотрел, так что у нас вообще уже никаких идей не осталось, — жизнерадостно сообщил Сёма. — Ты какая-то удивительно неприхотливая женщина: драгоценности со шмотками тебе нафиг не нужны, болталку ты свою вообще ни на что не променяешь. Решили вот тебя как следует покормить, а заодно и себя.

— Спасибо! — растрогано сообщила я, от избытка чувств вцепляясь в локоть стоящего рядом Инга. Чёрт побери, приятно-то как! Я сама про этот день рождения забыла, а они вот — вспомнили. — Это вы, значит, вот с какой целью вчера на станцию выходили? Конспираторы! И отец тоже хорош, ведь сто процентов в курсе был, да?

— А то, — весело хмыкнул Семён. — Но на батю в этом вопросе вполне можно положиться, он сюрприз не испортит.

День в итоге прошёл совсем не по уставу, но очень живо и радостно. Семён из всей нашей семьи, пожалуй, лучший кулинар, и он же — самый ленивый. Но когда братец берётся готовить, это само по себе праздник: сроду никогда не пробовала ничего вкуснее, чем плоды его трудов. Пока на столе что-то есть, остановиться решительно невозможно.

Не знаю, как они его на это уговорили, но Этьен даже допустил на борту пьянство. Ну, не совсем пьянство, потому что четыре бутылки вина на семь человек, половина из которых — здоровенные мужики, это несерьёзно. Но сам факт весьма примечателен.

Потом посиделки продолжились разнообразными байками, настольными голографическими играми и всевозможными групповыми развлечениями вплоть до старинной невероятно увлекательной игры «крокодил». В общем, обстановка была чудесная, хотя и совершенно нерабочая. А вечер и ночь стали достойным завершением замечательного дня. Поспать мне толком не дали, зато дали почувствовать себя самой желанной, любимой, нежной, красивой и вообще самой-самой. Действительно, какой подарок может с подобным сравниться?

Да и на кой он, в самом деле, нужен, подарок этот, когда рядом есть самый замечательный мужчина в галактике? Инг — сам по себе уже подарок, дориец мой зеленоглазый.

Утром же опять начались трудовые будни. Как обычно в таких случаях — с общекорабельной побудки за час до запланированного выхода из гипера. Разлёживаться было некогда, и ворча, зевая, потягиваясь, но пребывая буквально на седьмом небе и паря над полом, я в итоге вместе с Ингом прибыла в рубку строго по графику.

Правда, в соответствии с привычным сценарием всё продолжалось недолго, ровно до момента выхода из гипера.

— Так, всем оставаться на своих местах, ничего не предпринимать, — вдруг скомандовал Семён непривычно резким, строгим голосом. Я обернулась через плечо, чтобы посмотреть на брата в новом для меня виде «Сёма за работой», и не пожалела. Откуда что берётся! Собранный, напружиненный, пальцы так и порхают над сенсорами, в уголках губ вместо вечной усмешки — жёсткая складка, лоб упрямо нахмурен. — Макс, я сказал — ничего, выйди из-за пульта! — рявкнул он на пилота, и тот почему-то послушно развернулся на месте. — Чудесно! — пробормотал себе под нос братец. — Инг, рули вот к этой точке, но близко не подходи, рядом зависни. Варвара, построй мне подробную карту пространственных искривлений на пару световых минут вокруг. Этьен, давай-ка местами поменяемся, надо кое-кого вызвать, — не попросил, а, скорее, приказал Сёма, и наш кап-три беспрекословно послушался.

— Сём, может, ты всё-таки скажешь, что происходит? — осторожно уточнила я, загружая нужную программу.

— Скажу, скажу, когда можно будет, — отмахнулся он.

— То есть, никогда. Знаем мы вас, разведка, лишнего слова не вытянешь, — тоскливо вздохнула я и погрузилась в расчёты и моделирование.

Не знаю уж, что там углядел Сёма со своей ужасно секретной аппаратурой, но в доступных простым смертным диапазонах всё было обыкновенно и скучно. Карту-то я ему составила, но ничего примечательного на ней не нашлось. К тому времени, как я закончила расчёты и скинула их на пульт Этьена, Семён уже закончил свои разговоры и моим новостям искренне обрадовался.

— Ага! Сеструха, ты молодец, шикарная картинка. Ну всё, теперь можете отдыхать, а я тут ещё посижу, кое-чего поделаю. Если кто не понял, это был приказ, — добавил он, поскольку никто из присутствующих не тронулся с места. — Мы тут висим, ждём почти трое суток, пока приедут специалисты. Повторяю, ничего не трогаем, с места не двигаемся. И не паникуем, что за мрачные лица?

— Что за жизнь, а? — вздохнул за всех Саймон. — Вечно торчим на месте и учёных ждём, как проклятье какое-то!

— Радуйся, что не поисковые отряды, — мрачно пошутил Сёма. — Учёные — ещё не худший вариант.

Можно сказать, на этом для нас сия эпическая история и закончилась. Разведка — она такая, она ценную информацию не выдаёт. И Семён нам так ни слова и не сказал, всё отшучивался.

Но, поскольку нам было любопытно, а ещё у нас был Макс, кое-что всё-таки умудрились выяснить. Оказалось, какие-то ребята из какого-то научного института (фиг знает, честно говоря, какого, их же тысячи!) давно и безуспешно бились над загадками хитрого реликтового излучения. Они были уверены, что эти изыскания помогут им опровергнуть теорию Большого Взрыва, а помогли только попасть в поле интересов родной разведки и глубоко засекретиться. Потому что параллельно своей работе они случайно открыли ещё какое-то слабое излучение, которое при ближайшем рассмотрении оказалось подозрительно похоже на упорядоченные сигналы.

Вот эти сигналы и пытался уловить Сёма со своей аппаратурой, и, похоже, преуспел. Я, правда, так и не поняла, откуда эти излучения шли и почему этим занималась разведка. Ну, подумаешь, нашёлся ещё какой-то дюже разумный вид, пытающийся установить контакт! Но, наверное, причины были.

И пусть всякие либерасты и пацифисты тыкают в меня палками и кидают камнями, но меня очень порадовал тот факт, что ничего нам выяснить не удалось. Стало быть, не зря наши особисты кушают свой хлеб, и это внушает определённый оптимизм. Если нам не удалось, то, может, и у потенциального противника не получится, кем бы он ни был. А что этого «потенциального противника» не существует в природе, я как ребёнок военного в жизни никогда не поверю.

В общем, служба пограничников на отшибе цивилизации оказалась занятием не сказать, чтобы очень весёлым и увлекательным, но порой гораздо более интересной, чем в более развитых местах. Как минимум, потому, что там всё было гораздо банальней: пираты, контрабандисты, всяческие нелегалы. А у нас что ни событие — то открытие. То гниль эта несчастная, то Сёма со своими приборчиками, то какие-то стрёмные гуманоиды с другого конца галактики (из тех мест, докуда наши исследователи ещё не добрались) внезапно прискакали. Едва, к слову, в нас не врезавшись.

Гуманоиды, кстати, оказались смирными ребятами. Мы в ожидании большого начальства и всё тех же учёных даже сходили друг к другу в гости и немного пообщались, насколько это получалось; лингводекодеры с их речью не слишком хорошо справлялись. Позже выяснилось, что эти ребята искали, куда бы драпануть из родных пенатов, а то их там жестоко притесняли какие-то другие разумные, но уже — негуманоиды. Место для беженцев наши жмоты не предоставили, но зато договорились о военно-исследовательской помощи. И даже вроде бы начали её оказывать, но это дело небыстрое. Но мы старались, что называется, держать руку на пульсе, чувствуя себя причастными к историческому событию.

А потом как-то незаметно подкрался отпуск, и «Чёрная кошка» взяла курс на Землю.

Родные края встречали меня отличной весенней погодой. Воздух дурманил голову запахом цветущих яблонь, шальное апрельское солнце слепило глаза и заставляло с тоской вспоминать защитные очки, которые сейчас, наверное, лежали где-то дома. Небольшая антигравитационная платформа, огороженная декоративными перилами и незаметным коконом защитного поля, предназначенного для предотвращения выпадания нерадивых пассажиров, везла небольшую группу путешественников через космодром к пассажирскому терминалу. Ещё несколько минут, и я увижу своих.

Вот только что-то меня это не очень радует…

— Арая, почему ты так трясёшься? — озадаченно покосился на меня Инг, стоявший рядом и державший в одной руке мою ладонь, а в другой — небольшую спортивную сумку с нашими немногочисленными вещами. Называется, встретились два одиночества: у него при себе комплект сменной одежды и белья, у меня то же самое плюс некоторые женские мелочи вроде расчёски, и всё. Разглядывая остальных пассажиров, окружённых кучками самоходных чемоданов, я никак не могла понять, не то мы какие-то ущербные, не то всем остальным нечем заняться.

— Отец предупреждал, что должна приехать бабушка, — с тоской вздохнула я. — Ты же с ней ещё не познакомился, да?

— Нет. Почему ты её так боишься?

— Я не то чтобы боюсь, я разумно опасаюсь, — поморщилась я. — Заметь, её даже отец опасается!

— Что же это за бабушка такая? — удивлённо вскинул брови дориец.

— У-у-у! — только и сумела протянуть я. Объяснять это было бесполезно, тут надо было видеть всё своими глазами. — Тёща генерала Зуева — это такая женщина… Впрочем, скоро познакомишься.

На этом разговор пришлось временно отложить и погрузиться в стандартную суету прибытия и досмотра. Вроде ничего сложного, но поболтать по душам всё равно не получится. Пройдя вместе с вещами через два сканера и получив заветную отметку в документах, мы на небольшом открытом лифте спустились в зал ожидания.

Отец заранее предупредил, что сам не поедет и пришлёт кого-нибудь «прадзношатающегося». Я-то думала, это будет кто-нибудь из работников фермы, а оказался — Ванечка. И я бы не сказала, что подобный исход меня расстроил. Особенно учитывая, что рядом с ним, застенчиво улыбаясь, стоял Валерка.

Я с радостным визгом повисела на обоих. Точнее, на Ване повисела, с разгону на него запрыгнув. Хотя по страданию на красивой физиономии и тому, как он берёг от меня правую руку, сделала вывод, что младший богатырь нынче дома опять на лечении. Общая привычка братьев: все они приползают на Землю зализывать раны. Реабилитация дома проходит как-то быстрее и радостней, чем в любом госпитале.

А вот на Валерике висеть было противопоказано. Не рассчитана его конституция на такие нагрузки, поэтому я ограничилась тем, что крепко сжала его поперёк туловища, а друг обнял меня в ответ своими непропорционально длинными лапами.

— Варвар, ну ты совсем не изменилась, — с обычной своей застенчиво-беззащитной улыбкой сообщил Зимин.

— Как это не изменилась? — возмутилась я. — Зря что ли я парадную форму нацепила похвастаться?! Смотри, красота какая!

— Красота, красота, — улыбнулся Ванечка. — Привет, Инг, — он пожал руку подошедшему дорийцу как старому знакомому. — Лерка имеет в виду, что ты как была шумной малявкой и папиной крохой, так ей и осталась, и совсем не повзрослела. А одежда — это ерунда.

— Здравствуйте, — улыбка Валеры стала очень неуверенной, когда его взгляд наткнулся на моего спутника. Бедное светило вирусологии; что поделать, непривычный он к таким людям. Если к моему семейству вполне притерпелся, то остальных военных, особенно — такого размера, воспринимает с опасением.

— Валерик, знакомься, — поспешила я утешить друга. — Это Инг, мой… — я запнулась, подыскивая подходящее определение. Для «парня» он выглядел слишком солидно, «мужчина» звучало как-то пошловато, а назвать просто другом — обидеть. Я бы точно обиделась.

— Жених, — подсказал с усмешкой дориец, обнимая меня левой рукой и протягивая правую для рукопожатия. Как-то у него это непривычно-собственнически получилось. Ревнует что ли?

— Ого, — растерянно улыбнулся Валерка, неуверенно пожимая протянутую конечность. Кажется, он ожидал, что ему сейчас по меньшей мере сломают пальцы. — Ты с линейкой что ли выбирала?

— В каком смысле? — озадаченно переглянулись Ваня с Ингом.

— Валерик, я тебе сейчас в лоб дам, — пообещала я, морщась. Он-то был в курсе моих девичьих грёз и мечты найти мужчину такого же, как папа, во всех отношениях — и моральном, и геометрическом. Вот на последнее друг и намекал; у него с глазомером всё нормально, и он в отличие от моего скромного дорийца сходство заметил сразу. — Зимин, ты лучше рассказывай, как тётя Вера с дядей Славой, и вообще, что нового? — поспешила я перевести тему.

Небольшой старенький гравилёт, исправно нёсший службу на ферме, пилотировал Ванька, всю дорогу с любопытством на нас косившийся. Мы же втроём сидели сзади, причём я с удовольствием прижималась к боку обнимающего меня Инга и слушала жизнерадостную болтовню Валерки.

«Нет, всё-таки, дома очень хорошо», — решила я, когда мы уже заходили на посадку.

Родители Зимина были очень дружны с моими, и работали у нас на ферме. Тётя Вера, ботаник по образованию, бывшая мамина коллега по учительской деятельности, числилась агротехником, и вместе с мамой с удовольствием возилась с садом, а дядя Слава был ответственным за климатическую установку. Они, собственно, именно здесь и познакомились, и буквально под этими самыми яблонями произвели на свет нашу надежду отечественной вирусологии. Воздух тут такой, волшебный; дети в нём ну очень талантливые получаются.

И скромные, да.

Родители встречали нас на пороге, буквально в дверном проёме. Очень домашний папа в линялой футболке, лёгких потёртых штанах и тапочках и ещё более домашняя мама в домашнем платье и заляпанном мукой фартуке. Я могу ошибаться, но, кажется, вечером будут мамины пирожки… Всё, прощай, фигура!

Матушка радостно облобызала меня, крепко сжав в объятьях, после этого — весьма озадаченного такими нежностями Инга, и погнала всю компанию в дом, расспрашивать в более комфортной обстановке.

— Ма, а мелкого-то мне покажут? — полюбопытствовала я. — Интересно же, что у вас на этот раз получилось.

— Покажут, покажут, — хмыкнул отец, вальяжно рассаживаясь на диване и притягивая жену под бок. — Маленькое чудовище спит, потом насмотришься ещё — взвоешь.

— Ха, чудовище! — пренебрежительно фыркнула мама. — Слабак. Это ты просто в своих командировках шлялся, пока Сёма в таком возрасте был, и настоящего чудовища не видел. А Ромашка очень тихий и улыбчивый мальчик, не слушай его, дочь. А получилось на этот раз почти то же самое, что во все предыдущие, — вздохнула она. — У вашего папы и так-то осечек не бывает, а тут просто его уменьшенная копия, даже хлеще Семёна по-моему. Тот хоть в детстве хоть немного на меня походил. Так, ладно, некогда рассиживаться. Дим, Вань, ну-ка на кухню, будете мне пирожки помогать лепить, а то сейчас Ромка проснётся, и я опять ничего не успею. Валерочка, а ты…

— А я пойду родителей навещу, тёть Лесь, — поспешил откланяться друг. Он в отличие от нашего семейства к готовке был совершенно не склонен, и боялся этого процесса как огня.

— А я пойду Ингу экскурсию устрою, — решила я.

— Да уж скорее себе, а не Ингу, — хмыкнула она. — Ну да ладно, гуляйте, пока возможность есть. А то вечером бабушка нагрянет, имейте в виду.

— Эм… Можно мы тогда где-нибудь в саду спрячемся? — осторожно попросила я. — А вы скажете, что мы передумали прилетать.

— Варвара, — с укором протянула мама.

— А ещё лучше, мы всей семьёй уехали отдыхать. Куда-нибудь в район Ик-тау! — раздался с кухни весёлый голос отца.

— Дима! — возмущённо воскликнула мама. — Мама, конечно, тяжёлый человек, но она не так уж часто приезжает в гости!

— И хвала Тёмной Материи! — не сбавляя тона, сообщил отец. Его жена в ответ в крайнем возмущении всплеснула руками и пошла устраивать семейные разборки, а я потянула Инга к лестнице. Перед прогулкой следовало переодеться; не форму же тереть!

В итоге наружу мы вышли одетыми «по-походному»: в футболках, штанах и спортивных ботинках.

— Куда мы идём? — полюбопытствовал Инг.

— Не знаю, — я беспечно пожала плечами. — Я три года тут не была, хочется… ну, не знаю, всё обнюхать и удостовериться, что всё по-прежнему. Хочу вот ещё тебе свои любимые места показать. Например, ту памятную скамейку, с которой ты меня стырил, — захихикала я.

— А почему ты думаешь, что я их не видел? — задумчиво хмыкнул он.

— А что, ты тут ещё гулять успевал? — растерянно уточнила я.

— Не то чтобы… Но то место нашёл, да, — мужчина мрачно нахмурился, вглядываясь в яркую пестроту сада, пронизанного солнечными лучами.

— Эй, ты чего? — озадаченно позвала я, останавливаясь посреди тропинки и разворачивая дорийца к себе. Он поморщился и тряхнул головой, будто отгоняя мрачные мысли.

— Да, ерунда, — попытался отмахнуться и потянуть меня дальше Инг.

— Нет уж, давай-ка сознавайся, что там у тебя стряслось! — насторожилась я. Знаю я этот взгляд, у него в такие моменты воспитание и многолетние привычки проклёвываются. Это он на первый взгляд сильно изменился, а на самом деле нет-нет — да проглядывают дорийские повадки. — Обычно твоё «ерунда» заканчивается попытками суицида!

— Ну что ты глупости городишь? — он слегка улыбнулся уголками губ и вновь начал напоминать нормального человека. Оглядевшись, потянул меня вбок с тропинки и, широко расставив ноги и привалившись спиной к одному из деревьев, прижал к себе, целуя. В таком положении мы были с ним на одном уровне; очень удобно. — Просто на меня эти места навевают исключительно неприятные воспоминания, особенно — та скамейка, — вздохнул он. — Я каждый раз почти с ужасом думаю, что было бы, если бы всё сложилось иначе. Если бы за тобой отправили кого-то другого, если бы меня заменили на месте хранителя, если бы ты не оказалась такой решительной. Я же тогда чувствовал твою тоску, но был уверен, что это мои собственные фантазии. И очень боялся, что я прилечу — а ты не захочешь меня видеть, забудешь, оттолкнёшь. В жизни никогда и ничего так не боялся, — пробормотал он мне в шею, крепко прижимая к себе. Я же в смущённой растерянности осторожно гладила его по плечам, не зная, что сказать. Наверное, в другой ситуации непременно что-нибудь съязвила бы, но сейчас язык не поворачивался: я чувствовала, что для него всё это очень серьёзно, а не просто громкие слова.

— Ну, куда я от тебя денусь, сам подумай, — смущённо хмыкнула я, ласково целуя его, куда получится; получилось в ухо. — Кто меня ещё такую взбалмошную и внезапную терпеть будет, кроме эмоционального наркомана! Да и, справедливости ради стоит отметить, я уже и сама конкретно «подсела», и никто мне кроме тебя не нужен.

— А если вдруг выяснится, что это не твои чувства, а тоже внушённые? — мрачно вздохнул он.

— Ну и дурак, если тебя это беспокоит, — фыркнула я. — Какая разница, в чём причина. Главное, что сейчас есть! Я бы ещё, может, повозмущалась, если бы ты был маленьким, страшненьким и корявеньким, а так… Не мужчина — мечта! Сильный, красивый, заботливый, ласковый и весь мой. Что я, совсем дура, от такого по доброй воле отказываться? Эй, ты чего? — всполошилась я, когда Инг вдруг как-то странно затрясся. Правда, через мгновение сообразила, что он просто смеётся.

— Ничего, — мужчина качнул головой, обхватил ладонью моё лицо, пристально и внимательно разглядывая сияющими от смеха глазами. Я залюбовалась, на несколько мгновений отрешившись от происходящего. Какой он всё-таки красивый, когда улыбается! — Люблю тебя, больше жизни. Ты для меня уже давно превыше Чести, превыше всего, мой смысл и моя… — тихо, почти шёпотом проговорил он. Я аккуратно накрыла кончиками пальцев его губы, заставляя замолчать. Я всегда довольно скептически относилась к подобным словам, а сейчас чувствовала себя очень странно и неловко оттого, что он всё это говорит совершенно всерьёз, а мне очень хочется ляпнуть в ответ какую-нибудь насмешливую гадость, чтобы разбавить торжественность момента.

— Я тоже тебя люблю, арай, — проговорила я и, убрав руку, поцеловала его. Чтобы ещё что-нибудь пафосно-возвышенное не выдал.

Целовались мы долго и обстоятельно. По-моему, то, с каким удовольствием он меня каждый раз целует, и как старается лишний раз далеко от себя не отпускать, самое лучшее признание, гораздо более важное, чем слова.

— Правда, любишь? — поинтересовался Инг, слегка отстраняясь. Я в этот момент заподозрила что-то неладное; уж очень лукаво блестели в этот момент его глаза, и уж очень хитрая улыбка кривила губы. Но отрицать очевидное было глупо, и я слегка кивнула в ответ, ожидая подвоха. — Это хорошо, — шепнул он, аккуратно сжимая мои пальцы. Это действие вызвало какие-то непривычные ощущения, и я перевела взгляд на собственную руку… чтобы обнаружить на безымянном пальце простенькое серебряное колечко.

— Слышишь, ты, фокусник, — скептически хмыкнула я. Когда только нацепить успел, что я не заметила?! — Вообще-то обычно интересуются мнением жертвы перед тем, как её окольцовывать. Я вообще-то пока замуж не собираюсь!

— Вот именно поэтому я и не стал спрашивать, — фыркнул он.

— Наглая хитрая морда, — вздохнула я. Ну вот что, спрашивается, с ним после этого делать? Не срывать же кольцо с воплями и скандалом! — Сам придумал, или подсказал кто?

— Откуда такие сомнения в моих способностях, арая? — с мягким укором проговорил он. — Я вообще легко обучаюсь всему новому, у меня это даже в характеристике написано.

— Колечко тоже сам выбирал? — я снова вздохнула.

— Разумеется, — с улыбкой подтвердил он.

Нет, ну, вот же шельма! Я тут стою, слова подбираю, боюсь его какой-нибудь шуточкой обидеть, а это всё — отвлекающий манёвр, значит, был?

И ведь колечко — не придерёшься! Аккуратное такое, тоненькое, серебряное с какой-то красивой узорчатой вязью. Откуда только узнал, что я золото с камнями и вообще украшения совершенно не уважаю?

— Общение со мной и моим семейством действует на тебя крайне тлетворно, — печально вздохнула я. Вот кого я пытаюсь обмануть, если губы сами собой в улыбке расползаются? — Ладно, пойдём купаться, мои сто килограммов концентрированного счастья.

— Мне кажется, для купания довольно прохладно. Или у вас это нормально? — уточнил он, обнимая меня и прижимая к собственному боку. Идти так было неудобно, но выдираться я не спешила. Нет, ему, конечно, за такие фокусы стоило хорошенько настучать по голове, но у меня просто рука не поднималась. Он так сиял и выглядел таким счастливым, что я себя ощущала самым желанным подарком в красивой упаковке и с бантиком. Как тут устоять! Да и, честно говоря, самой не очень-то хотелось сопротивляться или протестовать против произвола. Собственно, против факта замужества я ничего не имела (можно подумать, он что-то в нашей жизни изменит). Меня другое напрягало…

— Там река от климатической установки течёт, вода тёплая. А ты пока думай, как будешь отмазываться от моего семейства.

— В каком смысле?

— В том смысле, что мама с детства мечтает упаковать меня в пышное подвенечное платье. А уж какой сварганят выкуп три моих брата-акробата, я даже представлять не хочу, — хмыкнула я. — Я же категорически против всех этих брачных ужасов, и согласна на всё и оптом, только если ты меня от них избавишь.

— Что значит — выкуп? — растерянно переспросил дориец. — И каких ужасов?

— А-а, то есть, ты даже не в курсе, на что подписался? Ну, слушай, — сообщила я, и всю дорогу запугивала наивного дорийца ужасами свадебных традиций. К концу повествования мужчина выглядел задумчивым и очень сосредоточенным; кажется, до него потихоньку начало доходить, куда он вляпался.

— Кхм. Тебе не кажется, что ты несколько утрируешь? — осторожно уточнил он.

— Нет, Инг. Это я ещё беру по минимуму, не принимая во внимание больную фантазию моих братьев, — сочувственно хмыкнула я.

— Как же у вас люди женятся при таких обычаях?

— Ладно, открою страшную тайну, — улыбнулась я. — Это необязательные, как у вас, традиции, исполнять их или нет — личное дело каждого. И, боюсь, мои охламоны такого развлечения не пропустят, а если пытаться настоять на своём — смертельно обидятся всем семейством. Особенно, мамка с Семёном. Так что могу предложить единственный выход: пожениться втихаря, никого не предупреждая, а потом поставить родных перед фактом. Они, конечно, тоже расстроятся, но не до такой степени. Возражений нет? Отлично, тогда вечером заявление по галанету подадим, как раз к концу отпуска нас зарегистрируют. А на Доре брачные обряды очень страшные?

— Не настолько, — хмыкнул он. — брачный обряд состоит из двух церемоний, в Монолите Воли и в Оплоте Желания, и никакой сложной подготовки не требует.

— Хоть что-то у них там не так страшно.

— У них? — переспросил Инг.

— Ну, ты же, надеюсь, не планируешь туда вернуться? — почти испуганно воззрилась я на него. Когда мужчина отрицательно качнул головой, облегчённо выдохнула. — Ф-фу, не пугай так. Просто привыкай, что ты теперь землянин.

— Постараюсь, — медленно кивнул он.

В этот момент мы добрались до речки, и временно сосредоточились на других вопросах.

Речка у нас довольно неглубокая и шустрая, местами забранная в бетонные стены, и действительно всегда очень тёплая. Она проходит через территорию климатической установки и охлаждает её агрегаты, так что обычно температура в ней не падает ниже двадцати пяти градусов.

В этот раз Инг не стал сопротивляться моим попыткам загнать его в воду, добровольно разоблачился и с явным удовольствием занырнул даже раньше меня. Мелководье мелководьем, но пара-тройка метров глубины местами имеется, и я как раз выбрала для купания тихую глубокую заводь.

Торопливо переплетя косу потуже, я с искренним удовольствием присоединилась к мужчине. Очень необычные ощущения доставляет купание, когда воздух холодный, а вода — тёплая. Единственный недостаток, сложно заставить себя выбраться на берег.

Инг для разогрева быстро пересёк речку туда-обратно. Здесь было всего метров десять, но посередине имелась нешуточная стремнина, и подобное мероприятие всегда оказывалось довольно спортивным. Впрочем, я не сомневалась, что мой дориец справится, а самой мне сейчас гоняться было лень. Хотелось просто расслабиться, немного почупахавшись возле берега, впитать запах речной сырости и ощущение прохладной пресной воды, окутывающей тело. Плавать я люблю почти так же сильно, как летать.

Мужчина, вернувшись из короткого путешествия, подплыл ко мне и, судя по всему, встал на ноги.

— А ты почему у берега бултыхаешься? У меня создалось впечатление, что ты неплохо плаваешь, — уточнил он через плечо. Я же, воспользовавшись возможностью, подгребла поближе и оплела его тело ногами, с удовольствием повиснув на его спине. Лично мне вставать на ноги категорически не хотелось: здесь было илистое дно, и от подобной перспективы меня буквально передёргивало. Брезгливая я, что поделать; как только Инг во всём этом стоял с таким спокойным видом, было даже представить страшно, бр-р!

— Мне лень, — честно созналась я, с удовольствием отслеживая кончиками пальцев траектории узоров на его спине. Потом, поддавшись хулиганскому настроению, расплела ноги, держась за мужчину уже только коленями, и перевела ладони ему на грудь, с удовольствием прижимаясь к спине всем телом. Погладила, слегка разминая мышцы, медленно повела ладони вниз, на живот. Когда добралась до пупка, Инг опомнился и перехватил мои шаловливые ручки.

— Арая, — с напряжённым укором проговорил он.

— М-м? — насмешливо мурлыкнула я, не сдаваясь, и начала покрывать поцелуями его плечо и шею.

— Ты меня сейчас провоцируешь, — вздохнул мужчина.

— Да, — согласилась я. Глупо ведь отрицать очевидное, правда? — Тебе не нравится?

Он, хмыкнув, перетянул меня так, чтобы оказаться лицом к лицу, и крепко прижал к себе.

— А что, похоже именно на это? — иронично поинтересовался он.

— Хм. Честно говоря, не очень, — вынуждена была признать я. — А почему ты тогда упрямишься? Помнится, на Доре не слишком возражал, — улыбнулась я, провокационно поёрзав на месте.

— То есть, ты утверждаешь, что никто посторонний не может оказаться здесь в самый неподходящий момент? — тихо уточнил он, медленно гладя одной ладонью мою спину и бедро, а второй — крепко придерживая под попу и заодно прижимая к себе.

— Нет. Я утверждаю, что мне плевать, если кому-то настолько нечем заняться, — честно сообщила я и завершила дурацкий разговор поцелуем. Дурацкий потому, что… Ну, есть столько приятных и увлекательных вещей, а мы стоим, и вместо них какую-то ерунду обсуждаем! Непорядок.

Инг спорить и возражать не стал. И нам очень быстро стало совсем не холодно.

Мы уже выбрались на берег и почти оделись, когда вдруг ожила моя болталка. Опознав вызывающего, я, мягко говоря, удивилась, но сигнал приняла. И тут же имела радость лицезреть самого старшего из братьев Зуевых во всей красе.

Выглядел Володька довольно непрезентабельно: помятый, весь какой-то измождённо-серый. Похоже, опять из какой-то заварушки вылез совсем недавно. Он напряжённо хмурился, но при этом особо упаднических настроений я не заметила, поэтому паниковать не стала.

— Привет, мелкая, — прогудел он.

— Привет, привет, — хмыкнула я в ответ. — Ты какими судьбами?

— По делу. Скажи, ты уже домой прилетела?

— Ага, давно. Гуляю вот по местам боевой славы. А что?

— Можешь подойти прямо сейчас к парковке? — напряжённо уточнил он.

— Могу. Ну, не прямо сейчас, минут через пять. А что случилось-то?

— Подходи, — сообщил он и отключился.

— Что такое? — уточнил дориец, растерянно глядя на меня.

— Понятия не имею, — я озадаченно пожала плечами. — Володька прилетел, похоже. Зачем-то просит срочно подойти. Что у него такое могло случиться, что ему понадобилась моя помощь? Может, ему ты понадобился?

— Зачем? — логично возразил мучжина.

— Тоже верно, непонятно. Ладно, потопали, Вовка просто так панику поднимать не будет.

И мы, скромно взявшись за руки, скорым шагом двинулись к дому, наслаждаясь видами, запахами и пением птиц. Пожалуй, Инг на моей памяти едва ли не единственный человек, с которым мне легко молчать. То ли я просто к нему так привыкла, то ли это свойство его характера, а то ли последствия моего предвзятого отношения.

То, что громко называлось «парковкой», было небольшой ровной площадкой за домом. Там на постоянной основе квартировал семейный гравилёт, аэробайк Ванечки, именно там приземлялись грузовики.

Сейчас же на краю пятачка обнаружилось незнакомое транспортное средство, возле которого маячила монументальная фигура старшего. Владимир был одет в гражданское, — свободные штаны с карманами, такая же куртка, — и в подобном виде выглядел удивительно неопрятным и бесформенным. Терпеть не могу, когда он так делает.

Брат стоял, привалившись спиной к боку незнакомого гравилёта возле открытой двери и, кажется, разговаривал с кем-то, сидящим внутри. Заметив нас, он призывно махнул рукой, но с места не двинулся, и за нашим приближением наблюдал очень пристально. Под таким взглядом мне как-то не очень хотелось бросаться брату на шею с восторгами; да и особых нежностей между нами никогда не было, это ведь не Ванечка. Пятнадцать лет разницы в возрасте сказываются.

— Привет, что с тобой стряслось? — сходу начала я, разглядывая брата. При ближайшем рассмотрении он оказался ещё и бледным в зеленцу, и вообще чуть живым.

— Да уже ничего, — поморщился он. — Видишь, хожу уже. Варь, тут такое дело… помощь твоя нужна. Точнее, моральная поддержка.

— Богатырь былинный, или даже блинный, ты чего набедокурил, если тебе моя поддержка нужна? — ошарашенно вытаращилась я на Володьку.

— Да не мне. Ну, или, строго говоря… В общем, знакомься, — сообщил он и извлёк из гравилёта какой-то пёстрый кулёк.

Правда, когда кулёк утвердили в вертикальном положении, оказалось, что это человек. Более того, человек женского пола!

Девушка была одного роста со мной, то есть Вовке едва доставала до подмышки. На ней были просторные ярко-оранжевые шаровары, сверху — непонятная многослойная красно-жёлтая хламида, вся расшитая бисером. Голову прикрывало покрывало из вуали с кисеёй, прижатое тонким золотым обручем. А подробнее я рассмотреть не успела, потому что при виде нашей парочки это воздушное создание что-то жалобно всхлипнуло и поспешило уткнуться лицом в живот брата. У меня появилось устойчивое ощущение, что челюсть покинула предназначенное ей место и хлопнулась оземь. Кроме шуток, подбородок натурально заболел!

— Ну, что ты, птичка, — мягко проворковал Володька на каком-то непонятном наречии, но лигводекодер шустро вывел синхронный перевод. Мужчина опустился на корточки, и девушка тут же уселась к нему на коленку, доверчиво прижавшись.

— Что это, Вова? — подобрала я свой дар речи.

— Её зовут Ичи-Ти. Это моя жена, Варя, — бросил на меня мрачный взгляд Вова, поднимаясь со своей пёстрой спутницей в охапке на ноги.

Я открыла рот, порываясь высказаться, но тут же закрыла: на язык настойчиво рвалось что-то нецензурное. Пару секунд я так хватала ртом воздух, пытаясь собрать все шаблоны и картину мироустройства обратно в кучку.

— Если кто ещё не понял, я в шоке, — наконец сумела изречь я. — Не буду спрашивать, как тебя вообще угораздило, сам потом расскажешь. Ты мне пока ответь, почему она от людей шарахается?!

— Не от людей, — поморщился он. — От мужчин, — Вовка бросил непонятный, — не то извиняющийся, не то недовольный, — взгляд на Инга. — Я потому просил тебя прийти.

— Так, а маму значит вот так сходу огорошить не рискнул, хитрая морда. А, да у неё же ещё и лингвы нет, — сообразила я. — Ладно, второй вопрос. Отдельно от тебя, но в отсутствие мужчин, она существовать может?

— Да, вполне, — с некоторой растерянностью кивнул Вова. — А что?

— А то, что ты сейчас берёшь Инга, и вы идёте гулять. И гуляете до сих пор, пока я не позову. А мы тут немного познакомимся, пошепчемся по-девичьи без всяких посторонних ушей. Не бойся, не съем я твою зазнобу, и про тебя гадости рассказывать не буду.

Брат некоторое время колебался, потом всё-таки смирился и принялся устраивать девушку в гравилёте.

— Не обидишься? — на всякий случай уточнила я, оборачиваясь к дорийцу. Тот с лёгкой улыбкой качнул головой, потом нахмурился.

— Ты только поосторожней, она очень… странная. И действительно искренне меня боится.

— Эх, а я только начала упиваться своей оригинальностью — притащила в семью такую необычную зверушку, а старший решил меня обойти? — от уха до уха ухмыльнулась я. Инг насмешливо хмыкнул, легонько коснулся губами моих губ и вслед за Вовкой утопал в горизонт. Ну, то есть, не в горизонт, конечно, а за угол дома.

Я задумчиво покачала головой им вслед, — подумать только, какой у меня брат оригинал оказался! — и забралась в полутёмное нутро гравилёта. И первым делом активировала нормальное освещение. Подумав же, ещё на всякий случай закрыла за собой дверь.

— Ну, привет. Давай знакомиться! — начала я. Благо, лингводекодер мой уже пережил обновление, и теперь работал ещё и на передачу, а не только на приём. — Меня зовут Варвара, я младшая сестра Владимира. А ты Ичи-Ти, да?

— Да, это моё имя, — откликнулся тихий певучий голос из-под слоёв ткани, и девушка красивым плавным движением убрала с лица вуаль, отвечая мне живым любопытным взглядом. Ладно, не томная истеричка, как поначалу показалось, уже хорошо.

Невестка моя оказалась очень миловидной особой, но очень уж неожиданного типа внешности. Круглолицая, с ярким румянцем на щёчках, она была эдакой задорной пышечкой. То есть, не сферической формы с пальцами-сосисочками, а, что называется, кровь с молоком. Поднятая вуаль открыла аккуратно подведённые светлые брови, глубокие серые глаза и мягкие светлые вьющиеся локоны. Основная масса волос явно была собрана куда-то назад, а лицо обрамляли только несколько слишком коротких для общей причёски или просто выбившихся из неё волнистых прядей. Шея её была окутана рядами красно-жёлтых бус, по виду похожих на янтарные; на женственно-полных, но при этом потрясающе изящных (наверное, благодаря вот этой плавной текучести движений) руках мелодично позвякивали ряды браслетов.

— Уже хорошо. А почему ты мужчин боишься? И при этом почему-то не боишься Вовку?

— Вал-Ди? — уточнила она. — Он муж, и он добрый.

— Кхм. С последним утверждением я бы поспорила, но не буду. А как же ты умудрилась за него замуж выйти, если у тебя к мужчинам такое нервное отношение? И почему ты их боишься? За дело, или с непривычки?

— Я не совсем всех, — осторожно пояснила она. — Дома мужчины меньше, они не страшные, просто неприятно, когда смотрят. А Вал-Ди, — она несколько смутилась. — Болел, я его лечила. Когда лечишь, не обращаешь внимания на остальное.

— М-да, тяжело тебе будет в нашей семье, — я хмыкнула. В ответ на удивлённый взгляд девушки пояснила. — У нас все мужчины такие. Не как твой муж, чуть поменьше; но всё равно высокие. Семья — это папа и ещё два брата.

— А тот мужчина, который с тобой был? Брат?

— Нет, это муж, — хмыкнула я. Напоминание оказалось очень кстати; я вспомнила пересунуть колечко на другой палец. А, подумав пару мгновений, вообще припрятала в карман.

— Это хорошо, — облегчённо вздохнула она. Настала моя очередь бросаться удивлёнными взглядами. — Если мужчина чей-то, от него уже можно не прятаться.

— Хм. Ну, в данном случае я с тобой соглашусь, Инг не страшный по определению, — в ответ на эти мои слова она состроила очень недоверчивую мордашку, и я решила пока зайти с другой стороны. — А скажи мне, пожалуйста, с какой ты планеты?

— Наш мир называется Ти-Чи-Ики, — пояснила она («Бескрайнее небо» — педантично перевёл лингводекодер). — Но Вал-Ди называл его… Самум, кажется.

— А! Ага, — растерянно кивнула я.

Название было знакомое, но про этот мир я не знала ровным счётом ничего, он был из закрытых. То есть, о других цивилизациях его обитатели знали (некоторые из них), но совершенно никаких контактов с нами не поддерживали. Как результат — на уроках мы его не рассматривали, только где-то что-то вскользь было услышано. Вроде как планетка с жарким климатом, небольшим количеством воды и категорически не рекомендованная к посещению, потому что за жизнь незадачливого туриста не готов был поручиться никто. Что там Вовка, интересно, забыл?

— А расскажи, как ты Вал-Ди лечила? И почему ты?

— Я его прятала, — спокойно пояснила она. — А лечила… руками, я умею. У нас иногда бывают такие люди, которые это умеют. Целители очень ценятся, их берегут, и я поэтому скрывала, что умею. Меня бы или дорого продали, или отец сам второй женой взял.

— Стоп! — оборвала я её. — Отец? Твой? Взял тебя женой?! И у вас такое часто случается?!

— Не часто, так дети больные появляются, — она пожала плечами с таким видом, как будто чувствовала себя в этом виноватой. — Но иногда бывает.

— Как же тебя, в таком случае, вообще замуж отпустили? — потрясённо пробормотала я.

— Ну, они ведь не знали, что я целитель, а так я никому не нужна была; я слишком крупная, высокая. Да, к тому же, никто меня не отпускал, Вал-Ди просто их всех убил, — беспечно пожала плечами она.

— Кого — их?

— Родителей, братьев, — невозмутимо пояснила девушка. — А сестёр моих раньше замуж продали. Меня бы тоже продали, только никто не брал.

— Кхм, — прокашлялась я. Нет, всё-таки, Вовка меня точно обскакал в вопросе оригинальности процесса обретения собственного личного счастья. Да ещё какая-то коллекция сказочных существ набирается: мой эмпат, эта целительница… Почему-то в том, что говорит Ичи-Ти (имя её, кстати, переводилось как «Благословленная небесами»), я не усомнилась ни на секунду. — Ладно, чем занимался Вовка на твоей родине, ты, наверное, не в курсе?

— Он каких-то преступников искал. С ними моя семья оказалась связана, они с ними торговали. Он с друзьями попал в ловушку, всех убили, и его тоже посчитали мёртвым. Но я-то лучше понимаю, когда человек жив; поэтому я его спрятала и выхаживала.

— Ага, контрабандисты, — сообразила я. Весело же живут мои братья, ничего не скажешь! Мне было очень интересно, как это хрупкое создание ворочало моего монументального братца, но я решила не травмировать свою психику и такими подробностями. А то окажется ещё, что они все телекинезом владеют. Нет уж, будем ужасаться постепенно. — И ты не сердишься на него, что он всех твоих родных убил? — уточнила я. Хотя и догадывалась, что тут впору не сердиться, а испытывать чувство глубокой благодарности при таких отношениях между родственниками.

— Нет, я очень рада, что он меня от них забрал. Среди мужчин очень тяжело одной девушке, — хмуро качнула головой она. — Мне повезло, что я некрасивая.

— Что, братьев тоже надо в этом вопросе опасаться?

— Открытое лицо женщины — приглашение разделить постель, — просто пояснила она. — Независимо оттого, что за мужчина рядом. Неопасно, только если мужчина женатый: нельзя брать ещё одну женщину, только если второй женой, а это очень дорого.

— Ага. И если женщина замужем, это не отменяет приглашения?

— Нет, конечно, — удивлённо вскинула брови она. — Наоборот, замужняя даже лучше для мужчины, меньше проблем.

— Очуметь, — пробормотала я, чтобы не высказаться грубее. — Тебе брат объяснял, что у нас не так?

— Объяснял, — кивнула она.

— Почему ты тогда ему не веришь?

— Он же мужчина, хоть и добрый. Да и… сложно привыкнуть, — вздохнула она. — Я же видела, что у вас женщины ходят с открытыми лицами, и даже работают вместе с мужчинами, и они совсем не похожи на тех, кто продаёт своё тело. Но это так странно, такая… дикость!

— Кто бы про дикость говорил, — вздохнула я себе под нос. — Ладно, в общем, ты не дрейфь. Во-первых, я рядом. Во-вторых, наша мама такого безобразия не допустит. В-третьих, дома только свои, а близкие родственники у нас постель не делят никогда, это отвратительно, и вообще считается психическим заболеванием. Так что братьев остальных можешь не бояться. Но Ваня в принципе безобидный, а Семёна пока нет. Когда будет, я ему лично внушение сделаю. Договорились?

— И что, лицо не прятать? — с тоской проговорила она.

— Конечно, нет!

— Но я же некрасивая, — печально вздохнула девушка.

— Вот ещё, придумала тоже! — возмущённо фыркнула я. — Ты очень симпатичная, нечего тут глупости придумывать.

— Вал-Ди тоже так говорит, — задумчиво кивнула она. — Только мужчинам лишний раз верить опасно.

— Даже если это муж?

— Ну, мужу можно верить, только всё равно не во всём, — возразила девушка. — Мужчина может и обмануть ради собственных интересов.

— А женщина что, не обманет? — иронично уточнила я.

— Нет, — убеждённо покачала головой она. — Женщин очень мало, женщина женщину никогда не обманет, это же настоящее предательство, даже хуже!

Я говорила, дорийцы шизанутые? Беру свои слова назад, по сравнению с этими — они верх адекватности и логики!

Не быть мне дипломатом, политиком и разведчиком. Сто процентов. Папа бы на это сказал, что у всех свои тараканы, и личные тараканы — личное дело каждого. Он мне, помнится, такое про Дору говорил.

Самое интересное, она мне действительно поверила беспрекословно. И когда, вызванные через Володькину болталку, явились мужчины (судя по всему, далеко они не уходили), она хоть и жалась к брату, но на Инга косилась уже без ужаса, с любопытством. Что касается мужчин, они вроде бы пребывали в ровном расположении духа, то есть — не поругались. Я помнила, что они в конце концов в своё знакомство поладили, но уж очень странно сегодня выглядел Вовка. Хотя именно сейчас он немного более походил на себя-нормального, разве что был нехарактерно-задумчивым. Правда, по безмятежно-невозмутимой физиономии Инга я заключила, что всё с братом в порядке. Если бы тот выдавал какие-нибудь не вполне адекватные реакции, думаю, дориец бы это заметил.

— Ну что, пошли с остальным семейством знакомиться? — бодро предложила я, приобнимая новоявленную родственницу за плечи. Не люблю я обниматься с посторонними, но тут вроде как уже и не посторонние, да и для дела надо. Ичи-Ти на такой контакт отреагировала очень положительно, даже улыбнулась. Улыбка у неё оказалась хорошая, правильная. Живая такая, во всё лицо сразу.

И мы всей компанией двинулись в сторону дома.

— Мам, мы вернулись! И нас много! — с порога окликнула я.

— Ты чего орёшь? — хмыкнула она, выныривая в прихожую из кладовки с банкой в руках. — Опа! Товарищ капитан, а ты-то когда прибыл, и чего не предупредил? И это что за чудо в перьях? Здрасьте, — кивнула мама.

— Тут в двух словах не получится, — вздохнула я, потому что Володька голос подавать не спешил.

— Ладно, давайте в зал, только разуйтесь. Сейчас мы с отцом придём, — посерьёзнела она.

Мы, следуя рекомендации, прошествовали в гостиную, где расселись. Наблюдая за поведением Вовки, я не знала, не то умиляться, не то паниковать. Над своей крошечной иномирянкой он трясся как наседка над единственным яйцом. Всё пытался её поудобней усадить, то и дело спрашивал, всё ли хорошо. А Ичи-Ти от такого внимания страшно смущалась, но всё равно было видно, что ей приятно. Хотя и неловко перед окружающими.

— Так, ну, что за паника? — бодро поинтересовался отец, входя в комнату. У него на плечах, с удовольствием вцепившись ручонками в волосы, гордо восседало мелкое белобрысое существо. Судя по всему, тот самый Ромка, мой младший братик. — Владимир, какого чёрного гоблина? — глянув на Володьку, отец переменился в лице.

— В каком смысле? — хором поинтересовались мы вместе с вошедшей следом за ним мамой.

— Так, ну-ка, женщина, возьми мелкого, а мне со старшим поговорить надо, — отец решительно отцепил взвывшего недовольной сиреной ребёнка от собственной головы, и вручил жене. — Так, Роман Дмитриевич, что за недостойные офицера истерики? — строго нахмурившись, он погрозил младшему пальцем. И, — вот же чудеса воспитания! — вопль тут же стих, и мелкий послушно вцепился ручонками в мамин воротник. — Пошли, — строго глянув на Владимира, кивнул куда-то в сторону отец. Оба вышли.

— Мам, это что было? — я растерянно подняла на неё взгляд.

— Понятия не имею. Ну, Володька, конечно, не очень выглядит, но я бы не сказала, что совсем плохо. Не знаю уж, что там отец углядел, — она плюхнулась на ковёр возле кресла и усадила рядом с собой малыша.

— Инг? — вопросительно покосилась я на дорийца.

— Всё будет хорошо, арая, — мягко проговорил он.

— То есть, рассказывать не будешь? — ехидно уточнила я.

— Это слишком личное, не нужно, — качнул головой Инг. — Не волнуйся, всё правда будет хорошо.

— Ладно, поверю на слово. А пока: мама, знакомься, это Ичи-Ти, твоя невестка, Вовкина жена.

— Нормально, — вытаращилась на нас мама. — А ну-ка, требую подробностей!

В итоге мне пришлось работать переводчиком между горящей любопытством матушкой и сияющей радостью Ичи-Ти. Но общее внимание тем временем было сосредоточено на Ромке. Мелкий, упрямо поднявшись на ноги, с требовательным воплем «иди сюда!» ломанулся к Ингу. В его колено и финишировал, и требовательно протянул руки; так что даже дориец, не понимающий нашей речи, прекрасно сообразил, чего от него хотят. И с абсолютно невозмутимым видом пристроил мальчика на колене.

Надо было видеть выражение лица матушки в этот момент. Она на меня с таким намёком косилась, что у меня возникло огромное желание поспешно куда-нибудь слинять. Не понять, что имела в виду эта коварная женщина, было сложно.

Надо же было так спалиться! Одно дело, что я знаю о таланте Инга ладить с детьми. Но другое дело — мама! Она же мне всю голову прожужжит на эту тему. Одна радость, так удачно Володька подвернулся с его очаровательной женой. Может, нам хоть поровну достанется.

Минут через двадцать в комнату вернулся Вовка в сопровождении отца, причём тот вёл его перед собой, придерживая за плечо. А сам брат выглядел как будто значительно лучше. Во всяком случае, он улыбался: хоть и кривовато, но вполне бодро.

— Ладно, вы пойдите, прогуляйтесь, обсудите всё и решите, — похлопал отец Вовку по плечу. Тот забрал с дивана свою компактную супругу (причём именно забрал, на руки) и куда-то вместе с ней удалился. — Так, а это что такое? — генерал Зуев заинтересованным взглядом оглядел композицию на диване из общающихся о чём-то непонятном Инга с Ромкой. — Нет, ну на пять минут отвернуться нельзя! Вот своих заводите и играйтесь, тоже мне, — с ехидной ухмылкой сообщил он, подхватывая сына на руки.

— Па, что с Вовкой? — в надежде соскочить с опасной темы, поинтересовалась я. А то ещё выскажут мне про этих «своих» прямо сейчас, а ругаться не хотелось.

— Да, Дим, что стряслось? — присоединилась ко мне мама.

— Какие же вы, женщины, любопытные! — фыркнул тот, подкидывая радостно визжащего ребёнка. Меня прямо зависть взяла; я, помнится, в детстве тоже так летала. — Всё с ним нормально.

— Муж, не серди меня, — проворчала мама. — И хватит ребёнка пугать, ещё уронишь сейчас!

— Вот можно подумать, хоть одного уронил, — хмыкнул тот в ответ. — Я же говорю, всё со старшим в порядке, оклемается.

— Дмитрий Иванович, я последний раз спрашиваю, — строго хмурясь, мама поднялась с пола.

— Да говорю же, всё нормально, бывает. Перегорел он, сломался, — пожав плечами, сообщил отец, уселся на диван и похлопал ладонью рядом, приглашая маму присоединиться. Я тут же, впечатлившись трогательной сценой, подкатилась под бочок к Ингу. В итоге на нашем объёмном угловом диване образовалась идиллическая семейная сцена.

— В каком смысле? — напряжённо уточнила мама.

— В обычном. Сломался, к оперативной работе не годен. Такое нередко случается, когда боец переживает что-то, что психика не способна переработать, — он невозмутимо пожал плечами. — У кого-то она более гибкая, у Володьки оказалась менее гибкая, только и всего.

— И что теперь?

— Всё как обычно. Сейчас формальности все закончатся, оформят ему отставку — как полагается, по ранению, со всеми регалиями и почестями. Девочка у него хорошая, будут жить на Земле. Может, инструктором пойдёт, его с таким послужным списком куда угодно возьмут. А, может, тут останется, на природе. Вот сейчас всё обсудят, да решат. Так что без паники, угу? И не дёргайте парня, ему и так нелегко пришлось, — поморщился он. — Оклемается, может, расскажет о своих ратных подвигах и жизненных неурядицах. Но только сам, без допросов. Вот, Роман Дмитриевич, запоминайте: женское любопытство — страшная штука и вообще смерть разведчика, — серьёзным тоном обратился он к сыну. Тот даже вполне искренне согласился.

— Нет, погоди, Дим. Мне очень не нравится это слово — «сломался», — не удовлетворилась пояснениями мама.

— Чёрт, ну, психологическое истощение у него сильное, так тебе спокойней? — фыркнул отец. — Не он первый, не он последний. Работа такая. Живой, почти здоровый и активно идёт на поправку, что тебе ещё надо? Очень своевременно ему эта девочка попалась, и очень удачно он в неё так вцепился. Потому и трясётся над ней так, что понимает, без неё было бы хуже. Вы, женщины, крови конечно много пьёте, но порой здорово выручаете своим существованием.

— Нет, ну видали нахала?! — возмутилась мама. — Кровь у него пьют! Сколько я на него нервов извела, а он…

— Да-да, лучшие годы жизни, это само собой, — ехидно оскалился отец.

— Ах ты! Да я!

— Родители, не ссорьтесь, — хмыкнула я. — Вы мне лучше расскажите, как вы всё-таки познакомились, раз у нас тут такие темы о семейном счастье и благополучии зашли.

— А, может, я лучше готовить пойду? — тут же встрепенулась мама и попыталась спастись бегством. Правда, её не пустили.

— Сиди, Лесь, Варька уже взрослая, уже можно, — хмыкнул отец. — Обычно познакомились, в постели.

— В каком смысле? В чьей? — озадаченно вытаращилась я на них.

— Ну, юридически — в моей, — он пожал плечами.

— Ма-ам? — вопросительно протянула я. Она смущённо хмыкнула, слегка порозовела, но — принялась колоться.

— Да, понимаешь, пошли мы с девчонками в клуб, отмечали Веркин день рождения. Ну, вроде как взрослые уже — институт закончили, больше года работали, как-то не солидно дома с тортиком. И пошли женским коллективом впятером, а там атмосфера такая располагающая оказалась, коктейли вкусные. Ну, мы и накоктейлились от души, да ещё с непривычки. Девушки-то приличные были, молодые учительницы, все непьющие. И надо же было такому случиться, что буквально за соседним столиком гуляла компания молодых офицеров. Мы девушки, конечно, приличные, но тут такое испытание — хороши, черти, залюбуешься же! Где нам таких встретить: что в институте, что на работе коллектив исключительно женский, а те мужчины, что были — сплошные интеллигенты вроде твоего Валерки. А тут — такие! Высокие, плечистые, обаятельные, да ещё нас тут же в оборот взяли.

— Ещё бы, — фыркнул отец.

— Не перебивай, я рассказываю, — мама ткнула его локтем в бок. — Ну вот, мне один сразу приглянулся: чернявенький такой, улыбчивы-ый, глазища чёрные.

— Погоди, погоди, какой — чернявенький? — перебила я, с намёком кивая на отца.

— Алехандро Лосано, был у нас такой, — пояснил тот. — Чтоб тебе было понятно, что это был за человек, сложи Сёмкину болтливость и Ванькину блудливость, получится что-то близкое, — фыркнул он. — Короче, гроза женщин — это мягко говоря.

— А ты думала, я сразу на этого что ли внимание обратила? — кивнула на мужа мама. — Ха! Да эта язва меня минут через пять из себя вывела; я в жизни никогда такая злая не была, как тогда на него! Главное, он всех подначивал, но ко мне почему-то особенно прицепился. И всё говорил, что я мамина дочка, и вообще мне уже домой, спать пора, и нечего тут со взрослыми дядями ошиваться, заведение вообще с двадцати одного года. Особенно обидно было оттого, что, гад, по больному месту бил: я из девчонок всегда самой несолидной выглядела, в свои двадцать один — тянула максимум на шестнадцать, всегда за школьницу принимал. Хорошо хоть, младшие классы вела! Да ещё с маминым тотальным контролем действительно была самая неиспорченная из всей компании. Наверное, была бы трезвая, я бы разрыдалась, а тут буквально шлея под хвост попала. Я ему и сказала — мол, если так понравилась, так ты хоть на танец девушку пригласи, если сам не можешь догадаться, как по-другому внимание привлечь. Я-то спортивными танцами с пяти лет занималась, и вполне успешно, так что знала, с какой стороны к партнёру подойти, так что опозориться не боялась. А он взял и пригласил.

— Па, но ты же не умеешь танцевать? — озадаченно хмыкнула я.

— Не умею, — не стал спорить он. — Но отказаться-то не мог! Зато я другое умел, и мы в общем-то не танцевали, — губы его сложились в довольную ухмылку.

— Целовались мы, — со смешком пояснила мама. — У меня в этом опыт небольшой, но был. Во всяком случае, прикинуться более-менее умудрённой женщиной удалось. И что-то ему, — короткий кивок в сторону, — так понравилось, что он меня весь вечер с коленей не спускал. А во мне уже столько дурной храбрости было, да ещё так у него ловко и приятно это выходило, что я совершенно не сопротивлялась.

— Погоди, дальше я догадываюсь, — опять перебила я. — Но вы же как-то упоминали, что мама тебя спасла?

— Не-е, дальше ты не догадываешься, — ухмыльнулся отец. — Дальше ещё хуже было. Спасти-то она меня спасла, но утром и от женитьбы.

— В смысле? — вытаращилась я на него.

— В прямом, — он пожал плечами. — Девушка у меня тогда была, мы через полгода пожениться собирались. Я даже вроде как влюблён был по уши, но тут эта пигалица вдруг так зацепила, что я про Аньку даже не вспомнил в тот вечер, и ночью не вспомнил. Вспомнил только утром. Когда проснулся с больной головой, не очень ясными, но крайне приятными воспоминаниями о вчерашнем и мыслью, что я никак не могу вспомнить имя юного создания, уютно дремлющего у меня под боком. Потом создание проснулось, мы познакомились заново, попытались оценить масштабы катастрофы, и в этот момент как раз Анна явилась. В общем, ситуация как в анекдоте. Потом… чёрт, вспомнить стыдно, что было. Анька орёт, эта рыдает, а тут я с ужасом соображаю, что мне через полчаса надо быть в космопорте, иначе с меня погоны снимут, и как бы не голову, потому что боевой вылет. Анька сама ушла, Леську я буквально выставил…

— Ну, не совсем, ты меня до остановки подбросил, — хмыкнула мама.

— Не мешай каяться, — шикнул на неё отец. — Короче, всех разогнал и на космодром кинулся, чудом успел. Окончательно очухался и протрезвел только когда уже взлетели, и начало до меня потихоньку доходить. Во-первых, на тему невесты моей. Я сообразил, что она должна была быть уверена, что я уже улетел, и не совсем понятно было, какой тёмной материи она забыла у меня дома в моё отсутствие. Да и вообще, как-то вдруг вспомнилось много мелочей, и я, можно сказать, прозрел, сообразив, что не просто так кое-кто из моих друзей Аньку недобрыми словами называл. А, во-вторых, на тему этой случайной девочки. Дошло до меня, хоть и с опозданием, откуда там кровь взялась на простынях. Сроду никогда себя такой мразью не чувствовал. Даже не столько сам факт совращения приличной девочки меня расстраивал, сколько… расстались мы как-то уж совсем нехорошо. Недостойно офицера поступил, да и вообще — мужчины, но вернуться для извинений возможности не было. Командировка длинная, напряжённая оказалась, больше полугода мы там проторчали, и всё это время меня совесть грызла. Всех, с кем тогда в кабаке сидели, расспросил, выяснил, кто что помнит. Набралось много: что школьные учительницы, даже школу кто-то запомнил, и даже специальность моей пигалицы. Так что прилетел я и первым делом пошёл свою совесть успокаивать. Как был, в полевой форме с вещмешком. Звоню в дверь — и чуть прямо там не падаю, потому что открывает мне дверь бледная тень с характерным таким пузом.

Я только присвистнула на этом моменте, потому что слов не нашлось, а дальше опять подключилась мама.

— А я, собственно, расставание не так уж страшно пережила, как он себе воображал. Понимала, в общем-то, что мужик ни в чём не виноват, сама дура, и вечером я совсем не возражала. Хреново мне стало, когда я вскоре сообразила, что он мне перед уходом подарочек оставил. То есть, не просто хреново, а действительно безумно страшно. И аборт делать страшно, — убийство же всё-таки, — и как представлю, что мать на это скажет, так хоть самой голову в петлю. Думала-думала, ревела-ревела, а потом решила: раз так всё сложилось, что делать, будем жить как есть. Хотя, если бы не Верка, я бы точно рехнулась; и так нервы, и беременность ещё тяжёлая была, короче — врагу не пожелаешь. Красавца-офицера залётного вспоминала, но всё больше недобрым словом и по утрам, в обнимку с унитазом. И уж чего я точно не ожидала, так это явления его у себя на пороге. И если ты думаешь, что я была рада его визиту, ты плохо меня знаешь, — хмыкнула она.

— Не рада — это слабо сказано, — вставил отец. — Если бы могла, наверное, с лестницы бы спустила. Говорит, мне одной встречи с тобой хватило на всю жизнь, проваливай-ка ты отсюда, мил человек, а то орать буду. А я стою, и чувствую себя идиотом и просто последней сволочью. Но, думаю, нет уж, если я сейчас уйду, я себе этого точно не прощу, а беременную бабу слушать — последнее дело. Я её в квартиру задвинул, зашёл осмотреться, и мне совсем уж стыдно стало. Не жильё, каморка.

— Угу, много снимешь в центре города с зарплатой учителя младших классов, — вставила мама.

— Вот я огляделся и решил: хрен там, не пойдёт. Чей ребёнок — даже спрашивать не стал, там всё по лицу видно было. Говорю, собирайся, женщина, нечего тебе тут гнездиться, а она в ответ — в слёзы. Разозлился, думаю, не хочешь по-хорошему — будет как получится. Сам что нашёл — собрал, эту дуру в охапку и домой. Дальше опять как в анекдоте. Приезжаем — чёрный гоблин! Анька встречает, вся такая благодушная, и насмехаться ещё начала, что, мол, кого я вообще приволок. Эта — опять в слёзы, сбежать рвётся. Я окончательно озверел, на Аньку нарычал так, что больше её не видел; даже стыдно, хоть и стерва — а всё равно женщина, опять я как-то не по-человечески себя повёл. Но меня в тот момент больше беспокоила эта рёва с пузом. Я её внутрь завёл, говорю, теперь будешь жить тут, возражения не принимаются. Хожу, показываю, где кухня, где спальня, где ванная, а тут меня вызывают. Майор наш, злющий как дьявол, говорит, Зуев, так тебя разэдак, если сейчас через две минуты не прибудешь в расположение и не доложишься по форме, оформлю как дезертира и под трибунал пущу. Я вещи бросил, Леське говорю: «Мне сейчас по делу надо, через два часа вернусь, не найду тебя здесь — хуже будет». Всю дорогу прикидывал, где я эту дурёху разыскивать в первую очередь буду, потому что, честно говоря, не верил, что она действительно на месте останется. Однако возвращаюсь — мама дорогая, мало того, что барышня моя дома, так ещё и с ужином готовым.

— Это он просто себя со стороны не видел, а то бы не сомневался, что я никуда не денусь, — захихикала она. — Не видела ты, Варька, как твой отец в молодости жутко выглядел, когда бесился. Это потом уже, как с разведкой связался, стал более-менее сдержанный. Я первые минут десять вообще на том месте простояла, где поставили, шевельнуться боялась. Потом ещё немного побродила, а потом скучно стало, есть захотелось. В холодильник сунулась — шаром покати. Ещё помаялась, потом не выдержала и продукты на дом заказала. Думаю, хоть руки займу. А потом этот прибегает, взъерошенный такой весь, заморенный. Надо было видеть, как он мою стряпню уписывал, я прямо умилилась! Потом мы немного поговорили, вроде как успокоились оба, пришли к консенсусу. Мол, раз оба набедокурили, логично, что и расхлёбывать обоим. Я, правда, поначалу пыталась ещё гордость включить, но этого попробуй переупрямь.

— И чёрт его знает, сколько бы мы так прожили, — подхватил отец. — Нет, думаю, рано или поздно всё равно бы свадьбой кончилось. Потому что я смотрю — девочка действительно хорошая, вроде скромная-зашуганная, а с характером, с юмором, не дура, не истеричка, да ещё готовит. Что ещё мужику для счастья надо? Но поженила нас в итоге тёща. Приезжаю я как-то к вечеру домой, и вижу картину маслом. Сидит Леська, серая и чуть живая, вся в слезах, а тут эта грымза вышагивает и морали ей читает, мол, да как ты могла, да что ты дура делаешь. А эта сидит, руками себя обняла и лепечет что-то про «мам, ну, не сердись». Зло меня такое взяло, аж до кровавой пелены, что кто-то на мою пигалицу ругаться посмел. Я в кухню вошёл и говорю: вы, мол, гражданочка, потише, не у себя дома, и жену мою не трожьте.

— Угу, «гражданочка», — фыркнула мама. — Он её такой конструкцией многоэтажной припечатал, бедная мама пятнами пошла, я думала, ей плохо станет. Я сама там чуть в обморок не шлёпнулась, отродясь таких оборотов не слышала. Потом он её выставил, — в прямом смысле, кстати, приподнял и вынес наружу, — со словами «приходить, прежде сцедив яд и сдав в соответствующую инстанцию». Я так обалдела, что даже ничего ему не сказала. А на следующее утро он меня взял за шкирку и жениться поволок. Опять-таки, моим мнением не интересуясь. Такая вот мелодраматическая история, хоть кино снимай.

— М-да, — протянула я. — Теперь я понимаю, почему мне всего этого в детстве не рассказывали. Правильно делали! Не, ну ты слышал? — подняла я взгляд на Инга.

— Слышал, слышал, — с улыбкой ответил он. — И это многое объясняет в твоём характере, — засмеялся дориец.

— Да, пожалуй, — вынуждена была согласиться я. — И в биографии, похоже, тоже. И не только моей! Боюсь представить, как при такой наследственности женится Ванечка. А уж Сёма! Кстати о птичках; а где Ваня?

— Ну, где он может быть? — усмехнулся отец. — Блудит на букву «я».

— Дима, — укоризненно протянула мама.

— Что — «Дима»? Дима, как видишь, паинькой сидит дома, — рассмеялся он. — А у Ивана в самом деле свидание с какой-то очередной красоткой, но он клялся и божился, что к вечеру будет дома и даже попробует взять бабушку на себя. Лесь, а у тебя там ничего не горит? — иронично поинтересовался отец.

— Ой! Рулет же! — ахнула она и кинулась в сторону кухни.

— Инг, поможешь? — вопросительно вскинув брови, он кивнул маме вслед. Дориец без возражений, мимолётно чмокнув меня в макушку, удалился в указанном направлении, а я без намёков двинулась к отцу. Ясно же, ко мне какой-то вопрос, если всех так аккуратно выставили из гостиной.

— Слушаю вас, мой генерал, — шутовски козырнула я, плюхаясь на диван рядом с ним.

— Да я, в общем-то, хотел на всякий случай поинтересоваться, как твоя служба, да и вообще, — он слегка пожал плечами.

— Вообще — спасибо тебе большое, — расплывшись в улыбке, я, приподнявшись, обняла его за шею и смачно чмокнула в щёку.

— Ишь ты! — иронично усмехнувшись, он качнул головой. — Это в честь чего я такой благодарности удостоился?

— За Инга спасибо, — честно ответила я. — Он правда бесконечно чудесный и я его, кажется, ужасно люблю.

— Да, не спорю, хороший парень, — хмыкнул отец. — Ты его только подготовь к встрече с бабушкой; предрекаю, ему придётся пройти через то же, через что прошёл я в своё время. Не любит ваша бабушка военных, просто до истерики. И если богатырям ещё скрепя сердце прощает, то ты у неё была последней надеждой на появление в семье кого-нибудь более-менее интеллигентного. А твой дориец существо внушаемое, наслушается её бухтения и сделает какую-нибудь глупость.

— Ну, мне кажется, ты его несколько недооцениваешь. Да и не денется он никуда; зря я что ли согласилась за него замуж выйти, — хмыкнула я. — Ты только маме не говори, я боюсь, она мне с братцами такое устроит вместо свадьбы… Я хотела втихаря, как Вовка.

Отец задумчиво улыбнулся, кинул взгляд на дверь в кухню, потом не то укоризненно, не то насмешливо качнул головой.

— Знаешь, давай мы лучше не будем расстраивать маму. Очень Володька обидел её своим поступком.

— Да ладно? — опешила я.

— Обидел, — кивнул отец. — Но тут она больше сосредоточена на том, что у него при этом со здоровьем проблемы, и женитьба на этом фоне как-то меркнет. А вот ты её очень расстроишь. Знаешь, давай договоримся так. Я понимаю, почему ты хочешь от всех спрятаться, но предлагаю компромисс. Я беру на себя маму и парней, не даю им устроить из события балаган, и, пользуясь служебным положением, устраиваю вам это мероприятие в любой указанный день до конца отпуска, а ты немного пострадаешь за идею. Ей это действительно очень важно.

— Откуда такие сложности? — озадаченно хмыкнула я.

— Ну, изначально, конечно, бабушка виновата с этим её классическим воспитанием, — он недовольно поморщился. — Она свято уверена, что всё должно быть как в классических романах древности: помолвка, вздохи под луной и никакого секса до свадьбы. Мама у нас женщина умная, и она понимает, что это всё-таки крайности, но… знаешь ведь, родители часто пытаются реализовать в детях то, что у самих не получилось.

— А-а, в свете вышесказанного я понимаю, к чему ты клонишь. Имеешь в виду, она переживает, что у неё всего этого не было? Ну там, красивого платья и прочих глупостей? — уточнила я.

— Именно. Она-то, конечно, смирилась, и особо не возражала, и ситуация у нас другая была, и я был моложе и глупее. Но, что называется, осадок остался. Сделаешь маме подарок, а? — он потрепал меня по плечу.

— Куда же я денусь, — вздохнула я. — Если ты уверен, что ей это действительно очень важно, немного потерплю. Но только без ужасов с похищением невесты, без выкупа и толпы гостей.

— Ну, гостям у нас в принципе негде взяться, а с остальным разберёмся. От выкупа я парней отговорю в приказном порядке, а похищение предыдущее засчитаем, — хмыкнул он, поцеловал меня в висок и, похлопав по плечу, напутствовал. — Ну, иди, делись с мамой новостями и готовь мужа к знакомству с бабушкой. Если к этому вообще можно подготовиться.

— У меня другое предложение. Я лучше маме вечером расскажу, когда бабушка уедет.

— Принимается, — ехидно усмехнулся отец. — Твоя правда; мама точно проболтается, и тогда бабушка может и не уехать, а мы ведь этого не хотим?

— Любовь к бабушке измеряется световыми годами, — захихикала я. Потом призадумалась. — Па, а как с Володькой быть? Она может и не сообразить, что его лучше не трогать.

— Не волнуйся, она хоть и специфическая женщина, но всё-таки не дура, и зла вам не желает. Володьку она скорее всего хвалить будет: в отставку вышел, женился, решил остепениться и жить на Земле. Опять же, повторяю, у неё будет другая мишень.

Час «Б» (в смысле, «бабушка») настал около восьми вечера.

Уже и Вовка со своей во всех смыслах звонкой супругой вернулся с прогулки и сообщил отцу, что, если тот не возражает, они бы с радостью остались вот прямо здесь, на ферме. Естественно, отец не возражал, а мама так вовсе была на седьмом небе от счастья: ещё бы, хоть один из отпрысков осядет в спокойном месте, и не надо будет за него беспокоиться.

Уже я как могла подготовила Инга к будущей встрече, раз триста попросив его не придавать особого значения бабушкиным словам. Не знаю, насколько мне удалось донести до него важную информацию, но утомить своими напоминаниями явно получилось. Не просто же так, когда я в очередной раз завела ту же тему, меня (под дружное ехидное хихиканье родных и недоумение Ичи-Ти) закинули на плечо со словами «прошу прощения, нам надо поговорить» и унесли в спальню. Хотя говорить мы там не говорили, а занимались другими, гораздо более приятными вещами.

Уже нагрянули в гости в качестве моральной поддержки тётя Вера с дядей Славой и Валеркой, и тётя Вера даже высказала своё восхищённо-ироничное «ого!» в адрес моего дорийца, а дядя Слава жизнерадостно помянул наследственность. Они-то, в отличие от бабушки, точно знали, что мы с их сыном просто друзья. И тётя Вера, кстати, с самого моего детства предрекала маме, что пай-девочки из меня не получится.

Уже даже Ваня, как и обещал, управился со своим очередным свиданием и вернулся домой до появления бабушки.

В общем, таким вот семейным составом мы суетились в столовой, порой курсируя оттуда в кухню, и накрывали на стол. Под ногами с радостным визгом носился Ромка, через которого все перешагивали; мама с тётей Верой шумно обсуждали какую-то общую знакомую; отец с Ингом, дядей Славой и Ваней тихонько разговаривали о чём-то явно очень весёлом; Володька опять ни на шаг не отходил от своей зазнобы, которая в полном шоке знакомилась с таким неординарным экземпляром мужчины, как Валерка.

Звонок в дверь прозвучал практически как гром среди ясного неба, все на мгновение замерли. Потом мама побежала открывать, а я споро шмыгнула под бок к своему дорийцу в виде моральной поддержки. И — та-дам! — на пороге явилась бабушка. При виде которой Инг кинул на меня весьма озадаченный взгляд, а я многообещающе улыбнулась.

Наша бабушка выглядит как истинный, что называется, божий одуванчик. Сухонькая, невысокая, хотя и безукоризненно-прямая. Белоснежные седые пушистые волосы (она очень поздно родила маму) собраны в аккуратный пучок, на кончике остренького тонкого носа узкие очки (ей по медицинским показаниям нельзя коррекцию зрения делать), внимательные серые глаза глядят пристально и строго. Одежда тоже вполне под стать: строгое серое платье до середины икры, слегка разбавленное белым шифоновым шарфиком, ридикюль, туфли на низком каблуке. Эдакая пожилая учительница — строгая, но справедливая.

Это если не вдаваться в подробности и не вспоминать, что она из себя представляет. А бабушка у нас, на минуточку, профессор и академик, гений субатомной физики, держащий в ежовых рукавицах один из крупнейших научно-исследовательских институтов соответствующей направленности. Её вообще все если не боятся, то опасаются; все, кроме одного-единственного человека, папы. Что называется, нашла коса на камень. По-моему, они взаимную вежливую неприязнь изображают скорее по привычке, а на самом деле относятся друг к другу с огромным уважением.

— Добрый вечер, — вежливо кивнула бабушка. Мы, опомнившись вразнобой поздоровались. — Олеся, но что же ты не представишь нас? Я вижу новые лица.

— Да, мама. Это Ичи-Ти, супруга Владимира, — услышав своё имя, вышеупомянутая робко улыбнулась и коротко поклонилась, сжимая обеими ладошка руку Володьки. — А это Инг, жених Варвары.

— Мило, — строго кивнула бабушка, оглядев Ичи. Таким тоном, которым обычно просят «убрать эту гадость куда-нибудь подальше», но в бабушкином случае это действительно похвала. После чего взгляд её перешёл к возвышающемуся рядом со мной Ингу и… мне показалось, или в комнате действительно стало прохладней? — О, Боже! А это что? — поджав губы, мрачно поинтересовалась она. — Молодой человек, надеюсь, вы не военный?

— Увы, — пожав плечами, Инг безмятежно улыбнулся. — Более того, потомственный.

— Варвара, ты меня разочаровала, — недовольно вздохнула она, бросив на меня строгий взгляд. — У мужчины главный рабочий орган — мозг, а вы явно по каким-то иным критериям выбираете, — проворчала бабушка. — Что ты, что твоя мать.

— Ну, кому чего не хватает, тот то и разыскивает, — ехидно фыркнул отец. Мама в ответ на это сделала страшные глаза и одними губами укоризненно проговорила привычное «Дима!» Разумеется, в этот раз, как и в сто тысяч предыдущих, не сработало.

— Да, с тобой, Дмитрий, это точно сработало: ни стыда, ни совести у тебя никогда не было, — парировала бабушка. В свете вскрывшейся истории знакомства родителей я бы с этим утверждением поспорила, но благоразумно не стала делать это вслух.

— Разумеется. Такие важные, но вредные в работе качества лучше держать отдельно от всех прочих, — хмыкнул генерал Зуев; он вообще почти никогда и никому ничего не пытался доказывать.

— Может, мы уже всё-таки сядем за стол? — робко попыталась организовать подобие порядка мама. Странно, но у неё это действительно получилось, и на некоторое время все оказались поглощены процессом утрамбовки на посадочные места за нашим внушительным овальным столом.

— Бабушка, расскажи лучше, как твой институт? — наивно попытался сбить дредноут «Профессор Ярослава Павловна Дунаева» с выбранного пути Ванечка. Три раза «ха»! Это не Валерка с его вирусами, бабушку голыми руками не возьмёшь.

— В моём институте всегда порядок и рабочая атмосфера, — отмахнулась бабушка. — Инг, у Вас странное имя, откуда Вы родом?

— С планеты Дора, это… — начал он.

— Я знаю, где это, слава Богу, с головой пока всё в порядке, — оборвала его бабушка. — Ученик обошёл учителя! Твоя мать хотя бы более-менее цивилизованного человека нашла, а эта приволокла какого-то дикаря из непонятной дыры. Вместо того, чтобы выбрать приличного молодого человека из хорошей семьи!

— Я бы на вашем месте задумался, кто её до такого довёл, — опять ехидно вставил папа.

— Полагаю, гены? — бабушка скептически вскинула тонкие аккуратные брови. — И кем же был этот молодой варвар на своей Доре? В каких войсках вы служили, юноша?

Мне вдруг представилась пьяная бабушка в синей космодесантной тельняшке, трясущая Инга за ворот формы, и с перегаром выдыхающая сакраментальное «Ты где служил, б**?!» Пришлось закусить изнутри щёки и уткнуться лицом в плечо сидящего рядом дорийца, чтобы не расхохотаться в голос: уж очень картинка получилась яркая.

— В переводе на понятия Федерации, это можно считать спецназом. После этого выполнял особые поручения для правительства, — невозмутимо ответил честный Инг.

— Чудовищно, — вздохнула бабушка. — Точно, гены. Варвара, ты должна это прекратить, пока не поздно! Надеюсь, ты ещё не беременна? — мрачно уточнила тактичная наша.

— Мы над этим работаем, — всё с тем же непрошибаемым спокойствием и детской непосредственностью заявил Инг, за что удостоился удивлённых взглядов всех знакомых с ним домашних. Даже отец бросил на него смеющийся взгляд, спрятав в уголках губ довольную ухмылку. Я же на дорийца косилась с опасением: что это на него нашло? Или он в бабушке углядел что-то эдакое?

— Дикарь, — неприязненно качнула головой бабушка, смерив Инга ледяным взглядом. — Сломаешь девочке жизнь! Впрочем, что с вас взять, солдафоны.

— Напротив, — мягко возразил дориец. — Сделаю всё, чтобы этого не допустить. Варвара слишком многое для меня значит, — он слегка пожал плечами и улыбнулся. Тепло так, без иронии, светло и ласково. Несколько секунд они в повисшей недоуменной тишине бодались взглядами — пронзительно-строгий бабушкин против открытой улыбки дорийца, — после чего случилось невероятное.

— Будем надеяться, — строго поджав губы, кивнула она. — Олеся, а что — Роман? Уже уверенно разговаривает? — переключила она внимание на маму. Непосредственный Ванечка тихонько восхищённо присвистнул, Володька растерянно качнул головой, а отец едва заметно кивнул с одобрительной и будто слегка виноватой улыбкой.

— Ты что, на неё повлиял что ли? — прошептала я, не выдержав пытки неизвестностью, когда за столом возобновились разговоры ни о чём.

— Нет. Варь, давай об этом потом, хорошо? — тихо шепнул в ответ Инг, аккуратно сжав в руке мою ладонь.

Я растерянно хмыкнула и сделала попытку порассуждать логически. Правда, ни до чего конкретного додуматься так и не сумела: в голове прочно засела установка, что наша бабушка — железная несгибаемая леди, далёкая от человеческих слабостей, и подобным образом отреагировать на спокойную правдивость дорийца она просто не могла. Единственное, я пришла к выводу, что папа опять всё понял, и можно попробовать допросить заодно и его.

Так что остаток семейных посиделок прошёл очень весело и энергично, и провела я его в попытка собрать двух матёрых офицеров спецвойск, понимающих друг друга с полувзгляда, в одном помещении без посторонних. Надо ли говорить, что у меня не получилось ровным счётом ничего!

Спелись. Чёрт побери, когда я мечтала найти мужчину, похожего на отца, я не это имела в виду! Вот, спрашивается, где было его стратегическое мышление и проницательность, когда он от меня на Доре шарахался?!

В итоге я где-то через час окончательно потеряла терпение и, уцепив Инга за запястье, подошла к родителям.

— Па, разговор есть, пойдём, пошушукаемся, — в лоб сообщила я. Он в ответ только насмешливо усмехнулся и изрёк:

— А я всё ждал, когда тебе уже надоест развлекаться?

— Пойдём, пойдём! — и я уволокла обоих на крылечко. — Заодно подышим свежим воздухом и немного проветримся, а то в помещении уже душновато.

— Ну, и что за очная ставка? — весело поинтересовался отец, присаживаясь на перила крыльца.

— Я хочу, чтобы вы объяснили мне бабушкино поведение. Потому что вы двое явно что-то поняли, а мне интересно, и я уже вся извелась от любопытства! — честно призналась я.

— Если бы ты немного отвлеклась от привычного образа бабушки и подумала, ты бы и сама могла догадаться, — пожал плечами папа. — А Инг вот оказался значительно проницательней, чем твоя мама и я в своё время.

— Со способностями Зеркала это было несложно, — пожал плечами дориец, осторожно приобнимая меня, привлекая к себе и пристраиваясь на тех же перилах.

— Что, бабушка у нас тоже какой-нибудь тайный спецагент? — возмущённо фыркнула я.

— Варя, — укоризненно нахмурился отец, но глаза его смеялись. — Всё действительно очень просто, — вздохнул он. — Она не то чтобы не любит военных, она просто очень боится; нет, не военных, а за вас. За маму и за тебя. Все эти разговоры про недостаток интеллекта и мечты о мальчике из хорошей семьи, это всё последствия страха. Жена офицера — это очень трудная профессия, сопряжённая с огромным количеством нервных переживаний. Она очень любит Леську и тебя, и точно знает, как тяжело было вашей маме каждый раз меня ждать. Поэтому она меня… не то чтобы не любит, но не может мне простить вот этого ожидания. Учитывая, что я изначально считал её старой стервозной грымзой, отношения не заладились с первой встречи, — усмехнулся он. — А сейчас мы оба как-то втянулись.

— Ты это и учуял? — подняла я взгляд на дорийца. Тот пожал плечами и кивнул.

— Когда я сказал, что военный, она очень испугалась. Ну, и потом, мне показалось, что лучшей политикой в разговоре с ней будет честность.

— А что же она об этом никогда не говорила? — хмуро уточнила я. — Я бы может с ней гораздо меньше ругалась.

— Что, и во флот бы не пошла? — хмыкнул отец.

— Вот ещё! — возмутилась я.

— Ну вот, и она так же, — насмешливо улыбнулся он. — У нас вообще очень упёртая семейка, — и выглядел папа при этом крайне довольным. — А бабушка ещё и очень гордая, да и институт ей характер подпортил.

— Ага, попались! — вдруг раздался на крыльце звонкий голос мамы и звучный вяк Ромки. — Что это вы тут делаете? — подозрительно поинтересовалась она, с сыном на плечах полностью выходя на улицу.

— Курим, — с непрошибаемым спокойствием ответил отец. Мама машинально принюхалась, потом махнула рукой.

— Да ну тебя. А то я не знаю, что из вас никто этой гадостью не увлекается, и ни от кого табаком не пахнет, — хмыкнула она.

— А кто говорил про табак? — папа удивлённо вскинул брови. — Есть много других интересных вещей, которые можно курить.

— Дима! — возмущённо протянула мама. — Ладно — сам дурак, но Варьку-то…

А я захихикала, уткнувшись лбом в плечо Инга. Всё-таки, замечательные у меня родители, просто уникальные! И ведь кому расскажи — не поверят, что грозный глава контрразведки Земной Федерации курит дурь, а его миниатюрная домашняя жена его за это грозно отчитывает.

— Лесь, ну что ты как маленькая всему веришь? Не позорь меня в глазах ребёнка, — вздохнул он. — Это было лет тридцать назад два раза, и кто-то, помнится, совершенно не возражал.

— Ага, попался! — злорадно сообщила мама, показав язык. — Вот, годы практики — и у меня тоже иногда получается его подловить! — сообщила она нам. — Ладно, пойдём уже в дом, а то спрятались тут и заговоры плетут… курильщики.

И мы пошли. То есть, они пошли, а я большей частью болталась у Инга под мышкой, потому что от смеха не могла передвигаться самостоятельно. Нет, ну какие же они… клёвые! Учитывая историю их знакомства, я, кажется, начинаю любить их ещё больше. Вот за эту самую откровенность, искренность и отсутствие попыток строить из себя непогрешимое совершенство, что иногда случается, например, с бабушкой. И вообще с подавляющим большинством родителей.

Очень мне с ними повезло. И с Ингом тоже повезло; какой он замечательный! Особенно когда меня обнимает, и вот так улыбается — светло, искренне и радостно.

В эйфорическом состоянии любви ко всему миру и к своей семье я пребывала недолго, ровно до утра. И это ещё моё счастье, что маме надо было идти укладывать Ромку, и она не высказала мне всех восторгов в связи с предстоящим замужеством с вечера, когда я донесла до неё эту радостную весть. А утром, когда я, зевающая и пока довольная, в сопровождении своего невозмутимо-спокойного дорийца спустилась к завтраку, меня взяли в оборот.

Услышав план действий на сегодня, я с ужасом поняла, что для того, чтобы всё это успеть, нам придётся научиться телепортации. И даже в том случае, если у нас это получится, в один день мы точно не уложимся. В неделю — минимум; это если без перерыва на сон.

— Мам, а ты уверена, что это всё необходимо? — робко проблеяла я, пытаясь вклиниться в её радостное щебетание на третьем десятке магазинов свадебной моды. Такое впечатление, что к этому светлому событию она готовилась всю мою жизнь начиная с рождения. Потому что, по моему скромному мнению, найти столько информации за несколько часов просто невозможно.

— Разумеется! — праведно возмутилась она. — Ты одета? Вот и отлично. Дим, когда Ванька проснётся, передай, что я взяла его драндулет. Всё, не скучайте без нас, мальчики! — чмокнув на прощание оставленного на попечение мужчин Ромку и откровенно потешающегося отца, мама на буксире выволокла меня из дома.

— Погоди, ма, а когда ты успела научиться водить аэробайк? — сообразила я, что именно царапнуло меня в её прощальной фразе.

— Да что там учиться? Сел и поехал! — беспечно отмахнулась она. — Да не бледней ты, шучу, у меня даже права есть. Так меня твой отец и пустит за руль без уверенности в том, что я не убью транспортное средство и себя с ним заодно, — со смесью веселья и нежности сообщила она.

— И после этого ты мне гравидоску запрещала?! — возмутилась я.

— Кхм, — смущённо хмыкнула она, открывая запрятанный под навесом шкаф и вручая мне потёртый подшлемник-«балаклаву» и шлем со встроенным генератором силового поля, заменявший всю защиту целиком. — Примерь, Ванькин должен подойти, у вас обоих головы большие и умные. А я, честно говоря, недавно научилась. Сидела дома, скучно было, вот и… упросила Димку поучить. Кто же знал, что это окажется так увлекательно и совсем не страшно.

— Мои шаблоны трещат по швам, — со вздохом призналась я, натягивая «балаклаву» и поправляя под ней волосы, чтобы в глаза не лезли. Благо, догадалась заплести их в тугие косы. Тяжёлый чёрный Ванькин шлем плотно обхватил голову, подстраиваясь под её форму и приглушая звуки.

— Бывает, — весело улыбнулась мама, натягивая собственную защиту жизнерадостного зелёного цвета.

Блестящий вороной аэробайк, воплощение традиций и законов дозвуковой аэродинамики и предмет лютой зависти всех окрестных мальчишек, плавно поднялся в воздух и скользнул к горизонту. После такого введения я морально была готова к чему угодно, но оказалось, что я не настолько уж плохо знаю маму. Во всяком случае, водила она не как Ванечка, а по-женски аккуратно, хотя и без типично женских «изюминок», из-за которых в массовом сознании наших мужчин «баба за рулём — к несчастью». В общем, чувствовалась папина дрессировка.

А потом наступил мой личный Апокалипсис, потому что прогулка на аэробайке стала последним счастливым событием дня.

Я перемерила нарядов столько, сколько не сменила, наверное, за всю свою жизнь с рождения, если считать даже испорченные в детстве подгузники. Поначалу ещё пыталась высказывать собственные возражения и замечания, но очень быстро поняла, что они не решают ни-че-го. Мы были здесь ради процесса, и именно процесс выбора платья так нравился маме. Так что я приняла соломоново решение терпеть и верить, что рано или поздно ей это надоест.

Но часа через два к нам присоединилась тётя Вера, и я поняла, что это было только начало.

Меня вертели из стороны в сторону, прикладывали какие-то украшения, обували в какие-то туфли, прикладывали причёски и варианты макияжа. Я не сопротивлялась, с тоской понимая ощущения детских кукол и бесконечно им сочувствуя. Как хорошо, что в детстве я всё больше играла в солдатиков и роботов, и ни во что их не переодевала: совесть моя оказалась чиста.

В итоге домой мы вернулись уже в темноте, с кучей каких-то кулёчков (к слову, не имеющих ко мне никакого отношения) и в очень разном настроении. Мама лучилась энергией и рвалась действовать и планировать украшения дома к празднику и составлять список продуктов, а я чувствовала себя несвежим покойником, по недоразумению поднятым из уютной могилки. Сочувственно улыбающийся Инг принял мою тушку с рук на руки и уволок для реанимационных мероприятий. Тщательно отмоченная в горячей ванне, я отключилась минут через пять осторожного бережного массажа, и что дальше происходило с моей бренной оболочкой до утра, не имела ни малейшего представления. Но проснулась в охапке дорийца более-менее отдохнувшей и морально готовой к новому дню.

Этот ночной кошмар, повторяясь, преследовал меня целых две недели. К его концу я бы, наверное, согласилась на что угодно в любом формате, лишь бы меня оставили в покое, однако в этом самом конце меня поджидал сюрприз.

Пройдя через все круги предсвадебной подготовки, я умудрилась выжить, остаться в своём уме, в привычном теле и, что самое удивительное, оказалась счастливой обладательницей наряда, который не вызывал у меня нареканий и при этом чудесным образом не являлся комплектом формы. Более того, меня не перекрасили, не изменили мою любимую причёску (на которую, к слову, при создании давали пожизненную гарантию: волосы росли исключительно нужного цвета и в нужных местах), да и вообще из зеркала на меня на контрольной примерке смотрела я. Немного облагороженная, но — точно я.

Простое и изящное платье греческого силуэта из строгого белого шифона и переливчато-радужной органзы, аккуратная фата, скромный минимум серебристо-жемчужных украшений, удобные босоножки на невысоком каблуке. Ну, и на кружевное бельё я согласилась без возражений: надо же, чёрт побери, хоть немного побаловать моего дорийца! За самоотверженность и героизм, что связался с нашей семейкой.

— Ого, — раздался от входа папин возглас. Наш отец семейства стоял в дверном проёме, привалившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди, и с интересом разглядывал стоящую на низкой табуреточке меня и почти бесцельно суетящуюся вокруг маму. — Лесь, а у нас получилась красивая дочь!

— Ты только заметил? — возмущённо фыркнула матушка.

— Ну, она умело это скрывает. В смысле, не то, что она красивая, а то, что она дочь, — рассмеялся он.

— Да ну вас, — надулась я. — Ты поиздеваться пришёл, или как?

— Поиздеваться я всегда готов, а так вообще по делу, — хмыкнул папа. — Новость у меня, только я никак не могу понять, хорошая она или плохая. Семён приехать не сможет, так что расслабься, твой самый страшный кошмар не сбудется.

— Надеюсь, всё хорошо? — всполошилась мама.

— Да, конечно. Просто служба, — пожал плечами он. — Он там надолго завяз; боюсь, скоро мы его не увидим, — отец насмешливо хмыкнул.

— Где — там? — настороженно уточнила она.

— Лесь, я могу соврать тебе что-нибудь удобоваримое, но не буду. Ты умная женщина, придумай что-нибудь сама, ладно?

— Как вы меня утомили уже со своими военными тайнами! — раздражённо проворчала мама. — Ты куда младшего дел?

— У нас мальчишник. Перед свадьбой, — ехидно ухмыльнулся он. — Да не волнуйся, с ним Инг сидит. Поразительно серьёзный и ответственный парень; даже странно, как эти двое умудрились сойтись.

— На себя посмотри, — хмыкнула я.

— Хм. Уела, твоя правда, — он развёл руками. — Ладно, пойду, обрадую парня, что его завтра ждёт приятный сюрприз.

Назавтра всё прошло очень мило и мирно. Наверное, потому что Семёна не было, и некому было превратить тихое семейное торжество в балаган. Лёгкий элемент безумия внесли только отец с поддержкой Ивана, но у них, в отличие от нашего недобитого разведчика, помимо чувства юмора имелось и чувство меры.

А самым смешным в этом мероприятии оказался тот факт, что в моей жизни ровным счётом ничего не изменилось. Ну, в самом деле, смысл было мучиться? Как летали на одном корабле и жили в одной каюте, так и остались. Куда деваться-то, у обоих в любом случае контракт ещё на семь лет. А потом… до этого «потом» ещё дожить надо было.

Примечания

1

Чёрный гоблин, или космический песец — персонаж современного космического фольклора. Нечто по сути своей близкое к древним гремлинам, только обитающее в межзвёздном вакууме и подкарауливающее там неосторожных космолётчиков. По утверждениям скептиков не существует, и является обычно плодом длительного запоя нерадивого механика. Но космолётчики — народ суеверный, и в гоблинов им поверить проще, чем признать собственное раззвездяйство.

2

Цхангки — небольшая птичка с планеты Дора. В большую часть года неприметные серенькие пичужки, к брачному периоду они линяют, и перья их приобретают удивительно чистые яркие цвета всех цветов радуги.

3

Голографические экраны — довольно старое изобретение. Основным их плюсом является тот факт, что, несмотря на расположение непосредственно возле глаз, они заставляют фокусировать взгляд не на расстоянии пары сантиметров, а на комфортном отдалении примерно до метра. В результате глаза пользователя устают гораздо меньше, чем могли бы.

4

Дабуна — одна из обитаемых планет, входящих в состав Земной Федерации. Дабунцы явно имеют с землянами общие корни, но как подобное получилось, учёные до сих пор ломают головы: обе цивилизации имеют примерно одинаковый возраст, и дабунцы чисто технически не могут быть потомками земных колонистов. Центр орбиты Дабуны сильно смещён относительно звезды, вокруг которой она вращается (что тоже является большой редкостью), что определяет огромный разброс зимних и летних температур. Всё живое на планете на зиму впадает в спячку, а температура на поверхности планеты опускается почти до 150К, летом же — возрастает в среднем до 320К. Метаболизм разумных обитателей планеты также подвержен сезонным сменам даже вдали от родной планеты, хотя в полноценную спячку они не впадают. Просто становятся заторможенными, инертными и всё свободное время проводят в полудрёме. Самым распространённым названием этого периода является «фаза сна», которой противопоставляется «фаза активности». Во второй фазе дабунцы активны (зачастую даже гиперактивны), очень быстро соображают и почти не спят. Дабунцы почему-то с огромным удовольствием переняли земные имена и некоторые земные привычки. Например, женщины начали пользоваться косметикой, и пара ушлых фирм, вовремя подсуетившись, разработали целую линейку средств специально для Дабуны. Ещё обитатели этой необычной планеты с восторгом восприняли идею о покраске эпителиальных наростов на голове (у них вместо волос головы были покрыты чем-то вроде чёрных ежиных иголок, летом выполнявших функцию радиатора, а зимой — помогавшим сохранять тепло).

5

Макароны по-космофлотски — внешне и по консистенции почти неотличимы от макарон по-флотски, а вот в плане вкуса возможны существенные отличия. Зависит от того, какие концентраты используются в синтезаторе для эмуляции мяса, а какие — для макарон.

Content

Дарья Кузнецова
Во имя Чести

Варвара

Инг

Варвара

Инг

Варвара

Инг Ро

Варвара

Примечания