Чернышева Александра Ивановна

Отец

Чернышева Александра Ивановна

Отец

Телеграмму принесли рано утром, я еще не успела уйти на работу. Короткий текст, "приезжай срочно, папанька безнадежен", полоснул ножом по сердцу, в глазах потемнело.

Дальше было все, как в тумане: оформление отпуска, покупка билета, лихорадочные сборы. Потом вагонная сутолока, разговоры — все проходило мимо сознания. Впереди были целые сутки пути, длинные, тревожные сутки. Лежа на узкой вагонной полке лицом к перегородке, я беззвучно плакала и молилась: "Господи, помоги! Только бы успеть, только бы успеть!"

Ночью, в короткие минуты забытья, меня мучили кошмары. Очнувшись, не могла понять, то ли сон это был, то ли явь.

На рассвете поезд, наконец, прибыл на нашу маленькую станцию. Здесь меня уже ожидал наш дальний родственник Иван. По его виду я сразу понял, что опоздала и вопрос, который хотела задать, так и замер на губах. Только и могла хрипло выдавить — "когда?"

— Перед моим отъездом на станцию, — ответил Иван. Помолчав, воскликнул с горечью: — Как он тебя ждал! Все спрашивал: — Шура не приехала?

На улице гуляла метель. Колючий снег сек лицо, холод пробирал до костей. Я заплакала. Слезы застывали на щеках ледяной коркой, сердце сжималось от боли.

Иван довел меня до грузовика, усадил в кабину, где было чуть теплее, чем на улице.

Когда выехали в степь, метель разыгралась не на шутку. В хорошую погоду до нашей деревни всего-то полчаса езды, а в такую метель нельзя было даже загадывать, когда мы туда доберемся.

Дорогу заметало снегом на глазах. Приходилось только удивляться, как Иван ее находит. Впрочем, я мало смотрела на дорогу. Все мои мысли были там, рядом с отцом. Силилась и не могла представить его мертвым, а я с ним не успела даже попрощаться.

Задумавшись, не видела, как машина врезалась в высокий намет и я чуть не выбила лбом переднее стекло. Колеса беспомощно вращались вхолостую. Пришлось вылезать в метельную круговерть, доставать лопаты. Серенький рассвет едва-едва пробивался сквозь снежную муть.

Долго расчищали дорогу. От напряжения взмокла и заныла спина, руки окоченели, наконец, тронулись. Зажав под мышками озябшие руки и втиснувшись в спинку сиденья, я смотрела на заснеженную дорогу, а мыслями унеслась далеко-далеко…

Глава 1

ПОЕЗДКА В СЕЛО ЯГОДНОЕ

Раннее утро. Солнышко только-только показало край из-за холмов. Я сижу на ступеньке крыльца, жмурюсь на солнышко. Мне всего пять лет. На мне белое платье в крупный красный горошек. Я жду. Отец с вечера сказал, что поедет в Ягодное к кузнецу. Мне так хочется, чтобы он взял меня с собой. Вот и сижу спозаранку.

На крыльцо выходит бабушка и бранит меня за то, что я надела новое платье.

— Ишь, нарядилась, — говорит она, — и куда это ты собралась с утра пораньше?

Я молчу, потому что бабушке лучше не перечить, а то можно и хворостины испробовать.

В это время к крыльцу подкатывает отец в легком тарантасе. На нем шевиотовые брюки с напуском на хромовые, блестящие сапоги, коричневая вельветовая; толстовка" с множеством карманов и, расшитая петухами, косоворотка. Отец что-то вынес из избы, уложил в тарантас. Я кручусь рядом. Как-будто угадав мое желание, отец подхватывает меня сильными руками, сажает в тарантас на охапку сена, прикрытую рядном. Руки у отца большие, мозолистые, но такие теплые и ласковые. Я совершенно счастлива. Лошадь тронулась, я помахала бабушке рукой.

— Вот окаянная девчонка, а я-то думаю, что она тут сидела, дожидалась, — кричит бабушка вслед, но её слова скоро теряются в громком стуке колес.

Мы едем по проселочной дороге среди полей и лугов. Пыль легким облачком клубится за нами. Отец одной рукой правит, а другой бережно прижимает меня к себе. Я чувствую нафталинный запах его праздничной "толстовки" и неистребимый дух машинного масла от его рук.

Отец вполголоса напевает свою любимую песню:

Устелю свои сани коврами,

В гривы алые ленты вплету…

Убаюканная песней, я засыпаю, уютно свернувшись калачиком под его рукой. И просыпаюсь только тогда, когда тарантас остановился у кузни. Из неё вышли двое мужчин в кожаных фартуках и с веселыми улыбками пошли навстречу отцу.

— Здорово, Василич! Каким ветром к нам? — посмотрели на меня удивленно. — А это чья ж такая девчушка? Уж не в Тельмане ли прихватил у немцев по пути? Больно на них смахивает, — смеются. Отец тоже весело смеётся вместе с ними.

Потом отец достал из тарантаса какую-то железяку, показал кузнецам. Они заговорили о чем-то непонятном для меня и двое направились в кузню, а отец за ними. Только перед этим привязал лошадь к столбу, а меня ссадил с тарантаса. Лошади бросил сена.

— Ты, дочка, поиграй пока здесь, я скоро. И ушел.

Я с любопытством стала глазеть по сторонам.

Деревня Ягодное показалась мне большой — пребольшой. Домов было так много, улице не было видно ни конца, ни края. С нашей маленькой деревушкой и не сравнить. Почти рядом с кузней большой пруд. В нем плавали гуси и утки. Берег весь зарос какими-то желтыми цветочками. Я рвала цветы, бегала босиком по траве, пыталась поймать бабочку. Такая красивая бабочка! Вся красная, а по красному полю черные пятнышки.

Из кузницы слышался звонкий перестук молотков. Я с любопытством заглянула в дверь. Сначала мне стало страшно. В углу пылал огонь. Из огня клещами выдергивали раскаленные до красна железки и начинали по ним бить молотками. Потом бросали эти железки в воду, раздавалось шипение, и над водой поднимался густой пар. Отец, сняв свою праздничную "Вельветку" и расшитую косоворотку, тоже был в фартуке и помогал кузнецам. При виде отца мой страх прошел.

Кузнецы закончили работу. Отец благодарил их за помощь.

Потом мы сидели за деревянным столом и ели зеленый лук, яйца, черный хлеб и запивали все молоком.

— Ну, дочка, устала наверно? — спросил отец. — Сейчас поедем домой.

Я отрицательно замотала головой. Больше всего я боялась, что отец никогда не будет меня брать с собой, если я сознаюсь, что устала.

Напоив лошадь, отец погрузил свою железку в тарантас, посадил меня и стал прощаться с кузнецами.

— Будет какая нужда, — сказал один из них, — всегда тебе поможем, Василич. Не сумлевайся.

И мы поехали. Уже в трех километрах от нашей деревушки, мы проезжали Тельман, или как мы еще называли это поселение — Сузаново. Большое село, больше Ягодного. И жили в нём одни немцы. Ни одной русской семьи в нем не было. У калиток стояли немки, спрятав руки под передники, и внимательно смотрели на нас.

Отец, как бы разговаривая сам с собой, сказал:

— Эх, умеют же жить люди! Всё у них есть. Вот бы нам так.

Тогда я совсем не понимала, что он этим хотел сказать.

К дому мы уже подъезжали на закате солнца. Я совсем сморилась. На крыльце стояли бабушка и мама. Бабушка взяла меня на руки и понесла в дом. Сквозь дрему я слышала её ворчание:

— И что за моду взял, таскать за собой всюду девчонку, эк, как она сморилась.

А с улицы доносился разговор и мамин смех.

Глава 2

СУСЛИКИ

После войны в деревнях было голодно. Ни хлеба, ни до хлеба. Я и старшая сестра бродили по холмам и собирали кашку, зерна её были очень похожи на пшено. Из этих семян бабушка варила нам кашу с молоком. А с весны до осени у нас на столе и мясо появлялось — мясо сусликов.

Ходили мы их выливать с братом. Он старше меня на семь лет. Я лила воду в нору, а брат, как только суслик показывался из норы, ловил его. Потом обдирал с них шкурки и мама в большом ведерном чугуне зажаривала их в русской печи. Нежное, сладкое мясо, чуть пахнущее травой. Бабушка плевалась, глядя как мы уминаем этих сусликов, мама посмеивалась, но тоже ела с нами… а вот отцовскую реакцию никто не мог предвидеть. Наш отец работал трактористом. Дни и ночи в поле, зимой на центральной усадьбе ремонтировал трактора. Так что дома мы его очень редко видели.

Мама рассказывала, когда шла война, отец рвался на фронт. В районе как раз военкомат проводил очередную мобилизацию — не хватало танкистов. А, как известно, что трактор, что танк, в управлении ими разница небольшая. Отец решил показать лучший результат, чтобы его призвали на фронт. Показать-то он показал себя лучшим, да выводы сделали другие.

— Ну Иван Васильевич, — сказал военком, — вижу, что ты тракторист отменный, именно поэтому на тебя надежда, справишься с пахотой, посевом и уборкой. Оставляем тебя на трудовом фронте.

Вот так и получилось, что ни в войну, ни после войны мы отца почти не видели.

В один из дней, для нас совсем оказавшимся печальным, мы с братом столько наловили сусликов, что можно было еще соседей накормить. Мама затопила печь и на всю ночь поставила в неё чугун с сусликами.

— Пусть хорошо утомятся, — сказала она.

И мы уже предвкушали, как завтра утром мать вынет чугун из печи, и как мы все наедимся мяса. Так, да не совсем и так получилось.

Чугун мать вынула из печи, поставила на лавку, открыла крышку, и из него пошел такой вкусный запах жареного мяса. А тут, вот он на пороге, отец.

— Мать! — крикнул он. — Никак у нас мясо появилось? Откуда?

Мать спроста и сказала:

— Суслики это, Ванюшка с Шурой наловили, а я зажарила. Вкусно!

Мне никогда не забыть, что сделалось с отцом. Он вылетел на улицу и его стало тошнить. Просто наизнанку выворачивало. Мы, дети, испуганные забились по углам, а мать причитала над отцом:

— Отец, да что с тобой? Господи, не отравился ли ты чем?

Ей еще было невдомек, что виной всему суслики.

Немного отдышавшись, отец молчком зашел в избу, взял тряпкой чугун, вынес его на улицу, отворачиваясь от него как можно дальше, и со всего маху зашвырнул его в овраг.

— Чтоб я этой падали в доме не видел больше! — кричал он. — И не смейте чугун назад принести!

Бабушка и тут подсуетилась:

— Говорила я им, говорила, так не слушались, окаянные. Видано ли, такую пакость в рот брать?! Тьфу! Лучше с голоду умереть!

Больше мы сусликов домой не приносили. От греха подальше. Наловим, нажарим на костре, наедимся до отвала, а домой ни, ни.

Меня отец своим поступком очень удивил. Вырос в деревне, откуда такая, несвойственная деревенским жителям, брезгливость? Такая разборчивость? Ну, ладно еще бабушка, она знавала лучшие времена, но отец…?

Потом, уже позже, когда я подросла, мне открылись еще многие его причуды: он не ел ничего консервированного, если это не было приготовлено дома. Не разрешал покупать или брать в совхозной кладовой мясо — "дохлятка", говорил он. За всю жизнь не съел куска колбасы.

А эти суслики мне запомнились надолго. Так и вижу, как в овраг летит чугун, зажаренные суслики и отца с искаженным от гнева лицом.

Глава 3

ПЕРЕЕЗДЫ

На моей памяти мы переезжали из одного селения в другое дважды, не считая чуть было не состоявшегося переезда аж в самую Америку. Как рассказывала мать, это случилось в 1939 году.

Немцам из Сузанова разрешили выехать, по желанию, в Германию или Америку.

И тронулось Сузаново. Вот тогда-то и получил отец предложение от одной немецкой семьи уехать с ними в Америку. Обещали золотые горы. Мол, там такому хозяину, как отец, будет где развернуться. И отец было совсем согласился. Когда он обнародовал свое желание уехать в Америку родным, в семье поднялся вой. Бабушка швырялась ухватами и кочергой, мама плакала навзрыд и обзывала отца дураком. Пока между ними шла борьба, кто кого "победит", вышел немцам запрет на выезд. Успели уехать те, кто всё бросил и отправился налегке. А кто хотел пристроить всё нажитое добро и получить за это деньги, с отъездом затянули и потом так и остались на месте. Но треть населения Сузаново лишилось. Вопрос отъезда нашей семьи в Америку сам собой отпал.

Так и прожили мы в нашей деревушке без названия до 1948 года. А по осени отцу предложили перебраться на центральную усадьбу, где ремонтировались зимой трактора, а лучше отца этого делать никто не мог. Недаром он за свой каторжный труд в годы войны, за свои золотые руки получил медаль "За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны".

Бабушка с нами ехать наотрез отказалась. Да и за хозяйством — корова, пяток овец, куры — нужно было присмотреть. С собой всё это не повезешь, потому что некуда было везти.

Переехали с небольшим домашним скарбом. Поселили нас в бараке. Одна комната, огромная, пустая, только в углу были свалены дрова и уголь для топки. Другая комнатка маленькая. В ней помещалась только родительская кровать и деревянные полати, где все дети спали вповалку. Жить было голодно, даже молока не было, корова — то осталась на старом месте.

Пожили мы так до весны и отец наш затосковал. Вечерами слышно было, как он жаловался матери:

— Не по мне эта жизнь. В мастерской гарь, с железной дороги гарь, даже дома от угля гарь. Давай, мать, уедем отсюда, да вот хоть в Кувай. Там директором совхоза наш друг, если что — поможет.

— Смотри, отец, — вздыхала мать, — тебе виднее. Скажешь ехать — поедем.

И такие разговоры продолжались нескончаемо, длинными зимними вечерами. А в начале марта отец пришел домой веселый, улыбающийся.

— Всё, мать, едем, — радостно сообщил он. — Собирай манатки, через неделю будет трактор с санями в Кувай, на нем и поедем.

Мать разохалась: — А как же дети, ведь учатся?

— Ничего, мать, там тоже школа есть, будут учиться.

Конец марта. На дворе уже сильно подтаивало, грачи прилетели. Вот в эту пору и отправились мы всей семьей в деревню Кувай на широких санях, прицепленных к трактору.

Мама уложила нас всех на перину, потом укрыла несколькими ватными одеялами до самых глаз. Иначе было не доехать. Одежонка-то у всех худая, на первом бы километре окоченели. Маму отец закутал в огромный зипун, а сам в куцей телогрейке, частенько спрыгивал с саней и бежал рядом с ними, чтобы согреться. Двадцать километров — путь для тихоходного трактора не близкий. Ехали больше трёх часов. Солнышко слепило глаза. Снег в степи лежал ещё нетронутый, только поверху отливал глянцевитой коркой. Как не покрикивала на нас мать, мы все же выползали из вороха одеял почти до половины и с жадностью глядели по сторонам. На белом снегу далеко видно. Вот рыжая лиса пробежала вдалеке, вот заяц выскочил из сугроба, а у стогов соломы, оставшихся в поле с осени, копошится темная масса. Оказывается, перепела. Их видимо невидимо.

Въехали на горку. Самая высокая точка на дороге. После неё будем только спускаться вниз. Трактор остановился и мы, как горох, посыпались с саней, размяться. Отец с наслаждением вдыхал свежий, чуть влажный воздух. Глаза у него молодо блестели. От открывшегося перед нами простора дух захватывало. Далеко внизу, между холмов, как в раковине, виднелась деревня. Из труб поднимались дымки. Всё дышало покоем.

Отец весело заговорил с матерью:

— Ну, мать, видишь, какой здесь простор?! Душа радуется! Вот построим себе дом, ещё как жить-то будем, хорошо!

Но мама почему-то не разделяла его восторга.

— Пока еще построим. А до этого, где жить будем?

— Ничего, найдется нам какой-никакой угол. Не пропадем!

И столько было уверенности в его голосе, что не поверить ему было невозможно.

Глава 4

ДОМ У ДОРОГИ

Исполнил отец свою мечту. Построил дом. После работы до полуночи трудился на стройке. До кровавых мозолей, до голодных обмороков. Мать не отставала в работе от отца. Вывели глинобитные стены, сделали перекрытие. Бабушка приходила к нам на несколько дней, выложить печь и голландку.

Поставил отец плетневый сарай, обмазали его глиной: можно было перегнать живность в новое жилище.

Перешли мы в новый дом глубокой осенью. Полы земляные, мебели никакой, кроме родительской кровати, глинобитные стены еще не высохли и в холодное время углы запотевали, по ним сочилась вода, а зимой промерзали. Топлива не было. Топили соломой. Она пыхнет и всё. Пока топишь — тепло, как перестанешь подбрасывать в ненасытную топку, так сразу же всё остывает.

Мы, дети, спали на полу, засыпанном ворохом соломы, укрывшись всем, что только можно найти в доме.

Кое-как перезимовали. На другой год полегче стало. Кизяку на топку заготовили, на растопку заготовили сушняка, который собирали по берегам речки.

За лето стены просохли. Крышу вывели, покрыли соломой, настелили деревянные полы. Совсем хорошо стало.

Наш дом стоял особняком, на пустыре, у самой дороги. И с первой же зимы, как мы в нем стали жить, сделался своеобразной "гостиницей" для проезжих. В те пятидесятые годы, зимой обычно, передвигались из деревни в деревню на тракторах с прицепленными широкими санями. Зачастую за день и не доезжали до места. В лютые морозы или метель, к нам нередко стучали в окно, просили пустить обогреться, а то и переночевать. У отца ни для кого отказа не было. Каждого он привечал с неизменной открытостью и радушным гостеприимством.

Наша семья сама жила голодно, (шутка сказать — пятеро детей), а все же делилась с проезжими последней черствой лепешкой, последней миской пустых щей.

Мама, бывало, заворчит, мол, самим есть нечего, но так, чтобы отец не слышал. Ворчать ворчала, а сама меж тем доставала из печи чугунок с варевом, налаживала самовар, бросала на пол охапки соломы для постели. Обогретые люди тоже в долгу не оставались. После их отъезда мать в сенях находила то замерзшую буханку хлеба, то с пригоршню муки или крупы, а иногда даже такую редкость по тем временам — несколько кусочков комкового сахара. Его потом отец колол ножом на тоненькие пластинки и раздавал нам — детям. А мы, положив эти кусочки в рот, наслаждались необычным для нас вкусом.

Добрая молва о "доме на дороге" быстро обежала все окрестные села. Уже наступили другие времена. Тихоходный транспорт уступил место машинам, заснеженные дороги регулярно чистились бульдозерами, а у нашего дома всё равно нередко останавливались, не для того, чтобы погреться или переночевать, а просто передать от кого-то привет, записку или немудреный гостинец.

По себе знаю, где бы я не была, в пределах своего района, стоило назвать свою фамилию и мне был обеспечен самый радушный прием.

Благодарных знакомых у отца повсюду было великое множество. Мне с отцом доводилось много ездить и тогда, когда я была маленькой, и потом, когда стала взрослой. Мы с ним побывали в соседних селах, в казахских аулах, на базарах и на мельницах, и везде его, а вместе с ним и меня, принимали как дорогого гостя.

Глава 5

ХОЗЯЙСКАЯ ЖИЛКА

Отец был отличным хозяином. В хлеву, во дворе всегда было вычищено и выметено. Любая вещь имела своё место. В деревне ни в одном дворе нельзя было найти лучше его вил, лопат, топоров, кос и пил. А какие он плел корзины! Зимой мы выпрашивали у него одну корзину, чтобы сделать ледянку. Да чтоб самая большая была. Он сам брался изготовить для нас ледянку. Обмазывал дно коровьим пометом, а потом несколько дней заливал его водой, наращивая лед слой за слоем. Ледянка получилась гладкая, выпуклая. Мы в нее набивались по 3–4 человека и катались с горы. Такую скорость набирала, аж дух захватывало.

На беду нашего совхоза управляющие у нас долго не задерживались. Поработают год-другой и исчезают.

Был, правда, один. Его уважали в селе. И он к людям относился по-человечески. Давал рабочим роздых в праздники, а людям что? Отгуляли и с хорошим настроением опять за работу. Так сняли его. Районное руководство прознало, что управляющий устроил празднество на Пасху для своих рабочих. В те времена религиозные праздники потихоньку справляли всяк в своем семействе, а тут — всенародное гуляние. Обвинили в религиозных настроениях, что недопустимо для коммуниста, и не стало человека.

Потом пошла такая чехарда! Один "лучше" другого.

Одного до сих пор не могу вспоминать без смеха. Приехал к нам с семье весной, к началу сева. А уехал под осень, еще страда не закончилась. Сам всегда ходил в белом костюме. День-деньской просиживал в конторе, отдавая распоряжения направо и налево. Ни в поле, ни на фермах никто его не видел. Как можно? В белом-то костюме!

Жена его вся в крепдешине-шифоне и двое пацанов в чистеньких матросках, в сандалиях, выйдут, бывало, из дома и гуляют по деревне туда-сюда. Это когда сухо. Если дождь идет — дома сидят.

Вся деревня над ними потешалась.

— Вот так управляющий! — говорили некоторые. — Не знает, как хлеб растет и из какого места у коровы молоко течет!

— Наверное, в городе в больших чинах ходил, — говорили другие, — да, видно, проштрафился, так и прислали на нашу голову.

Отец, любивший во всем порядок, не терпел в других нерадивости.

— От такого бестолкового руководства, — говорил он, — и люди работают через пень-колоду. А иногда, в разговоре с матерью, его прорывало:

— Эх, хозявы, растуды их…! Всё загубили!

Однажды он мне сказал:

— Знаешь, дочка, предложили мне сейчас жить единолично, я бы согласился. На своей земельке я бы такой урожай вырастил, о-го-го! Земелица-то, она ласку любит, уход. А без этого и родить ничего не будет, вот так-то.

Нас, детей, отец тоже приучал к прилежности во всякой работе, особенно меня. Не раз говорил:

— Почему ты, дочка, пацаном не родилась? Всякую мужицкую работу знаешь, любая в руках спорится.

Только много лет спустя я могла понять затаенное желание отца быть единоличником, навроде теперешних современных фермеров. Его желание отдать всю свою любовь земле-кормилице.

Имея два класса образования, он обладал житейской мудростью, знанием людей.

Выражая своё недовольство методами хозяйствования в родной деревне, он подсознательно искал другие ее формы. И, невольно, обращался к тем годам, когда они с матерью жили единолично до общей коллективизации. И как хорошо было им жить в те времена.

Глава 6

СВИНАЯ ШКУРА

Не знаю, было ли это Правительственным Указом или самодеятельностью местного руководства, а только в пятидесятые годы прошлого века всем жителям деревни предписывалось сдирать с забитых свиней шкуры и сдавать их особому уполномоченному, закрепленному за деревней.

Помню такой случай. Нашу свинью Хрюшку отец зарезал по первому морозу. Вся семья за лето наголодалась без мяса, и мы ждали этого момента с нетерпением.

Особенно мы, дети. Предвкушали, как опаленную, вымытую свинью, положат на длинный стол для разделки, а мы будем по очереди отгрызать по кусочку, вкусно пахнущие дымком, хвостик и уши. Для нас это было любимым лакомством.

В тот день зарезанную свинью опалили, вымыли горячей водой и начисто выскребли. Потом укрыли ее чистой соломой, по верху отец бросил старый зипун и велел нам садиться на свинью верхом.

— Да попрыгайте на ней хорошенько. Это, чтобы сало от мяса отстало и шкурочка была мягкая.

Сидим мы так, прыгаем, хохочем, весело нам. А отец тем временем убирал остатки костра.

В этот момент и нагрянул к нам уполномоченный по сбору свиных шкур. То ли ему кто донёс, что мы свинью опаливаем, то ли сам на запах пришел, а только с ходу набросился на отца.

— Ты что же это делаешь, Иван Васильевич? Тебе распоряжение властей не указ? В тюрьму захотел? — орал он на отца, брызгая слюнями.

Мы перепугались. Сидели тихо, не зная, что нам делать.

Отец весь лицом потемнел, на скулах взбугрились желваки, глаза недобро сверкнули.

— Тебе шкура нужна? Да? — отец рывком распахнул телогрейку. — Так сдери её с меня! Слышишь?! Сдери! Мало моей, вот с моих пятерых детей сдери! Ну, что стоишь?! Давай! Начинай!

С каждым словом голос его нарастал, пока не перешел на крик. Отец в упор смотрел на уполномоченного. Не знаю, что тот увидел в глазах отца, однако он молча круто развернулся и, широко шагая, пошел прочь.

Отец с искаженным лицом смотрел ему вслед и я первый раз увидела, как он плачет. Слезы скатывались по его впалым щекам, по морщинистой шее за воротник рубашки. Кадык с усилием ходил вверх-вниз, как будто он силился что-то проглотить и не мог.

Вспомнив о нас, отец обернулся и, пытаясь скрыть свое состояние, нарочито грубовато скомандовал:

— А ну, быстро за санками! Повезем Хрюшку домой!

До самого вечера отец оставался хмурым и неразговорчивым. Не слышно было его обычных шуточек-прибауточек. От этого и у нас всех настроение было нерадостное, хотя мы полакомились и хвостиком и ушами.

К тому времени, как пришла пора ложиться спать, мы, дети, забрались, кто на печь, кто на полати. А отец с матерью, прикрутив фитиль лампы, сидели в полумраке за столом и шепотом о чём-то разговаривали. Слов разобрать было невозможно, я только видела их встревоженные и озабоченные лица.

Судя по тому, что у отца не было никаких неприятностей после разговора с уполномоченным, тот, по всей видимости, не доложил в верха о его "проступке".

А мы всю зиму ели сало с тонкой, мягкой, вкусной шкурочкой.

Глава 7

ПРО ЛЮБОВЬ

О любви отца к матери мы были наслышаны с детства. Отец собирался жениться, невеста его была из соседней деревни. Он пришел к материному отчиму, заказать хороший сундук для невестиного приданого. Вот здесь он и увидел мать. Она только-только приехала их Бухары, где жила в семье одного инженера в няньках. Увидел он мать и, как сам говорил потом — "Погиб". Невеста сразу выскочила у него из головы. Он каждый вечер, под видом заказчика сундука, являлся к ним в дом и просиживал там допоздна. Отвадил от маминого дома всех женихов. Дрался с ними насмерть. Ходил до тех пор, пока все в доме не поняли истинную причину его посещений. Как рассказывала мама, она на него поначалу и внимания не обращала. Как же — она такая красавица, а отец в молодости не блестал красотой. И все же своим упорством он добился своего. Мать вышла за него замуж, а сундук, который отец заказывал, пригодился для материного приданого. Этот сундук и сейчас еще цел. Говорят, что бывшая отцова невеста была вне себя от гнева и проклинала его всяческими словами. Всю жизнь, на наших глазах, отец пылинки сдувал с матери.

А мама (гордая полячка, как её называли в деревне), помыкала им, как хотела. Частенько в раздражении кричала на него:

— У, черт страшный! И как только я за тебя замуж пошла?! Где мои глаза были?!

Отец в ответ только добродушно посмеивался:

— Я, мать, не красивый, но симпатичный.

А когда она уже совсем допечет какими-нибудь придирками, молча одевался и, бросив с порога — "Глупая ты, мать, женщина" — выходил во двор и долго не возвращался.

В такие моменты мне было жаль его до слёз. Я матери назло начинала дерзить, за что получала увесистые затрещины.

Нас, детей, он тоже очень любил, мы это чувствовали. Он никогда не повышал на нас голоса, никогда при нас не произнес бранного слова. Правда, брату, он старше всех нас был, иногда доставалась от отца трепка. Но он сам нарывался на это своим поведением. Хотя, если судить по нынешним временам, проказы брата были сущими пустяками. Сейчас бы таких детей считали ангелами.

Слово отца было для нас законом. Мы готовы были сделать все, чтобы заслужить его похвалу. И жалел он нас очень. Бывало, когда уже все мы были взрослыми и жили в разных местах, соберемся все дома, кто в отпуск, кто на каникулы, мать тут же находила нам сотню дел — мазка, побелка, стирка и многое другое. Отец же старался нас от этого оградить.

— Сделаем мы всё с матерью потихоньку сами, — говорил он. — Отдыхайте, ешьте вдоволь, а то вон, как вы отощали в своих городах.

Еще у отца была любовь к лошадям. Почти всю жизнь, проработав на тракторе, он, незадолго до пенсии, стал конюхом. Пропадал на конюшне от темна до темна. Ухаживал за лошадьми, как за малыми детьми. Если кто-то брал лошадь, а потом возвращал её со сбитой холкой или другими повреждениями, он аж лицом темнел. Впредь этот нерадивый человек мог даже не мечтать получить лошадь, если в конюшне был отец. Никакие приказы и уговоры в таких случаях на него не действовали.

Мать рассказывала, что когда они с отцом жили единолично, а это продолжалось всего два года, у них были самые лучшие кони. Отец на состязаниях всегда побеждал и завоевывал первый приз.

На масленицу запрягал коней в выездные, расписные сани, украшал гривы лентами, усаживал маму, как королеву, и с гиканьем, свистом, на бешеной скорости пролетал всю деревню из конца в конец. "Королеву свою катает Ванька-то! Ишь, носится как угорелый!" — завистливо судачили женщины.

Ещё у отца была страстная любовь к музыке. Сам он виртуозно играл на балалайке. Такие коленца на ней выводил, что никто на месте усидеть не мог. Частушек знал несметное количество. До сих пор жалею, что не записывала их в своё время.

А сама балалайка так и мелькал в его руках — то за спиной, то через колено, то вокруг руки. А как пускался в пляс, тут уж ему равных не было.

Любовь к музыке передалась всем детям. Брат играет на гармошке, на баяне. И все мы очень любим петь. Бывало приедем к родителям в деревню, вечерком сядем на завалинку, брат играет, а мы, девчата, поём. Нас в деревне так и называли "Квартет сестер Осиповых". На всю деревню наши песни разносились, и собирали в наш двор всех соседей.

Глава 8

ИЗБА — ЧИТАЛЬНЯ

Считай, до начала шестидесятых голов в нашей деревне мало кто выписывал газеты. Наша семья, хоть и полунищая, всегда подписывалась на газету "Сельская жизнь". Вот и стекались к нам по вечерам со всех концов мужики, новости узнать… обычно это происходило в зимнее время, летом — некогда было ходить на посиделки. Народу, бывало, набивалось столько, что и на полу места не хватало. Отец надевал очки, садился за стол ближе к лампе, и начиналось чтение.

Отец складывал слова по слогам, читал медленно, но это никого не смущало. Пока газета не прочитывалась от корки до корки, никто не уходил. Поэтому засиживались до полуночи. Когда всё уже было прочитано, начинали обсуждать меж собой услышанные новости. Потом постепенно переходили к своим житейским делам. И разговорам не было ни конца, ни края. Мы, дети, как обычно, были тут же. Кто на печи, кто на полатях. Свесим головы и тоже слушаем. Мать в горнице за закрытой дверью не то спит, не то не спит.

Когда уже совсем засидятся мужики, она выходила из горницы и начинала ворчать:

— Накурили, хоть топор вешай. Шли бы домой, поди жинки заждались. И ты, отец, тоже хорош — меры не знаешь. Вон и дети через вас не спят.

Мужики начинали хвататься за шапки и торопливо уходить.

В кухне, на стене, висел отрывной календарь. Отец не разрешал никому к нему прикасаться. Каждое утро, перед тем, как сесть завтракать, он отрывал листок и говорил матери:

— Давай, мать, я тебе прострочу, о чем тут пишут.

И видно было, что им обоим доставляет удовольствие, одному — читать, другому — слушать. Нам всем было смешно это видеть и в то же время мы умилялись этой каждодневно повторяющейся сценой.

Когда наступала пора забивать гусей, тут уж отец, чтобы скрасить нашу тяжелую работу по общипыванию их, читал нам сказки. Сидим мы этак вокруг корыта, у каждой на коленях гусь. Щиплем мы перья и бросаем в корыто, а отец читает и читает.

Один раз читал нам сказку про Ивана-дурака, который взвалил дверь на спину и понёс в лес.

Нам это показалось таким смешным, что мы от хохота пороняли гусей в корыто, пух и перья взметнулись к самому потолку и разлетелись по всей кухне., ох, и разгневалась наша мама. Досталось не только нам, но и отцу. Отец быстренько юркнул в горницу и лег спать, а мы дощипывали гусей и собирали со всей кухни перья, всё еще давясь от смеха, но уже не решаясь открыто смеяться.

Глава 9

БЕДА

Шел 1972 год.

Я приехала домой в отпуск. При встрече с родителями меня поразил вид отца. Похудевший, с осунувшимся лицом, он выглядел больным.

— Папанька! — воскликнула я. — Здоровы ли вы!?

И он, никогда ни на что не жаловавшийся, как бы плохо ему не было, вдруг сказал:

— Что-то, дочка, у меня бок болит и болит. Мать растирками натирает, а не помогает.

— У врача были? — спросила я.

— Нет, не был. Фельдшер наш смотрел меня, сказал, что наверное застудил бок.

— Завтра поедем в районную больницу. Пусть там посмотрят.

— Может не надо, дочка, глядишь, так пройдет.

— Нет, надо, — настаивала я.

Утренним автобусом мы уехали в район. Отца водили долго из кабинета в кабинет, я с беспокойством ждала результата обследования.

Наконец, растерянный отец подошел ко мне, протянул бумажку. Это было направление в областную больницу, к нему были приложены результаты рентгена, анализов всяких.

Скрывая тревогу, я бодро сказала:

— Вот и хорошо. Завтра поедем. А сейчас домой, надо кое-что собрать из вещей.

На обратном пути отец все сокрушался:

— Как же я поеду в больницу? Еще дрова не заготовлены на зиму, кизяк в сарай переносить надо, копешка сена еще из Щётова не перевезена. Куда ж я поеду? Столько дел еще.

— Ничего, папанька, не беспокойтесь, — сказала я, — сделаем всё сами, скоро Валюська с мужем приедут, тоже помогут.

А отец всё мрачнел и мрачнел.

На другой день я отвезла его в областную больницу. Младшая сестра Зоя заканчивала в городе институт, и я наказала ей каждый день навещать отца.

Через неделю приехала сестра Валюшка, я оставила её на хозяйстве, потому что мать, после отъезда отца, совсем расхворалась, а сама поехала в больницу.

Прежде чем увидеться с отцом, я поговорила с врачом. То, что он мне сказал, ударило, как обухом по голове. У отца рак легкого, нужна срочная операция. Врач сказал еще, что говорил отцу о необходимости операции, но он не соглашается. Может, говорит, вы на него повлияете. Без операции жить ему не больше трех месяцев.

Сдерживая слезы, я пошла к отцу. Он обрадовался моему приезду. Все расспрашивал о матери, как она там. Я заговорила об операции. Сначала он и слушать не хотел. Но потом вроде согласился. Распрощавшись с отцом, я нашла врача и сказала ему, что отец согласился на операцию.

— Вот и хорошо, — обрадовался врач, — будем готовить его на завтра.

Я вернулась домой с тем, чтобы на следующий день к вечеру снова поехать в Оренбург, узнать результаты операции и побыть с отцом столько, сколько будет нужно.

Каково же было наше удивление, когда утром в избу вошел отец.

Он весело притопнул ногой и бесшабашно воскликнул:

— А вот и я!

Мы все просто онемели.

— Папанька! — не своим голосом крикнула я. — вам же сегодня операцию должны делать!

— А я сбежал, — беспечным голосом ответил отец. — Ну её, операцию эту. Не хочу, чтобы меня резали. И не уговаривайте, я туда не вернусь.

— Отец, отец, — заплакала мать, — что же ты так?

Отец обнял мать, погладил по голове.

— Не плачь, мать, как же я мог остаться там, когда все дети сюда собрались. Хотел всех увидеть.

Как мы его не уговаривали, он наотрез отказался ехать в больницу.

Закончились наши отпуска и мы все разъехались, с тяжелым сердцем оставляя родителей одних.

Глава 10

ПОСЛЕДНЕЕ СВИДАНИЕ

Вернувшись в Москву, я не находила себе места. Работала, ела, пила, спала, а мыслями постоянно была там, рядом с родителями.

В конце концов, я не выдержала. Всеми правдами и неправдами добилась отпуска без содержания на целый месяц и в начале октября поехала домой, к родителям.

Отец и мать, никак не ожидавшие моего приезда, очень обрадовались. Отец так и засветился весь лицом. Он еще больше похудел и пожелтел. Острая жалость кольнула меня в сердце. Я привезла отцу теплое нательное белье, с начесом. Он сидел на диване, поглаживая мой подарок рукой, взгляд его был отрешенный.

— Зачем ты, дочка, тратилась? Мне оно уже не пригодится, — тихо произнес он.

Чтобы не расплакаться у него на глазах, я под каким-то предлогом вышла на кухню.

На другой день он предложил мне съездить в лес за дровами. Мать было воспротивилась, но я чувствовала, что эта поездка только предлог. В дровах не было необходимости. Скорее всего отец чувствовал, что жить ему осталось немного и хотел побыть на природе, которую он очень любил. Стоял, на редкость, теплый, солнечный октябрь, в лесу было тихо, прозрачно. Под ногами шуршали опавшие листья, пахло грибами. Всё здесь дышало покоем и умиротворением.

Отец стоял на опушке, подставив лицо ласковому солнцу, счастливо улыбался.

— Хорошо-то как, дочка! Дух здесь вольный, дышать легко!

Я видела, что он очень устал от долгой езды в тряском рыдване, и предложила ему отдохнуть. Соорудила ложе из пожухлой травы и пары телогреек. Отец не стал возражать, прилег и через минуту уснул.

Я смотрела на его, вполовину усохшее, во сне по-детски беспомощное, тело и у меня перехватывало дыхание от любви и бесконечной нежности к нему. Боясь разрыдаться в голос, я поспешила в лес и там дала волю слезам. Горько было сознавать своё бессилие против смертельной болезни, которая грозила лишить меня самого дорогого в жизни, одного из моих родителей.

Стараясь не шуметь, я набрала валежник, уложила его в рыдванку до самого верха, увязала веревкой, привела коня, которого отпустили пастись.

Отец всё еще спал. Лицо у него разгладилось, во сне он чему-то улыбался. Я осторожно присела рядом. Когда солнце перевалило на закат, потянуло прохладным ветерком я, боясь, как бы отец не простудился, стала тихонько его будить.

— Папанька, проснитесь, домой пора.

Он открыл глаза, недоумевающее огляделся вокруг, как будто забыл, где находится. Увидел рыдванку, полную дров, смутился и с виноватым видом воскликнул:

— Сколько же я проспал, дочка?! Ох-хо-хо, что ж ты меня не разбудила раньше?! И как ты одна управилась?!

— Это дело нехитрое, — рассмеялась я в ответ. — Вы же сами меня всему научили.

Запрягли коня и отправились домой. Отец возвращался совершенно счастливый и довольный. Он даже пытался что-то запеть, но закашлялся и замолк. На щеках проступил легкий румянец.

Глядя на него, у меня, вдруг, зародилась безумная надежда на то, что он поправится.

К нашему возвращению мать напекла его любимых блинной и отец с аппетитом, чего уже давно не было, съел несколько штук.

Месяц пролетел незаметно. Я почти каждый день сопровождала отца на прогулках. Он хотел побывать везде — на конюшне, где подолгу оглаживал лошадей и разговаривал с ними; на берегу речки, где у нас был маленький огородик; на Солянском роднике, где пил воду и приговаривал:!Ох и вкусна водичка!"

После прогулок сразу ложился и засыпал тяжелым, беспокойным сном.

В конце октября я уезжала. Мать и отец провожали меня. Села в автобус, глянула в окно — мать плакала, а отец стоял, опустив голову, и что-то чертил палочкой на песке. Таким я его и запомнила. Еще долго, пока автобус не перевалил через гору, я видела на автобусной остановке крошечные фигурки родителей. Наверное, и они провожали глазами автобус, пока он не скрылся. Через неделю, по приезде в Москву, я получила телеграмму.

* * *

…Машина, вдруг, резко остановилась, прервав нить моих воспоминаний. Мы приехали. Уже совсем рассвело, и метель немного утихла. На негнущихся ногах вошла в калитку, желая как можно скорее увидеть отца и одновременно страшась этой минуты.

В избе от людей было не протолкнуться. Увидев меня, все расступились. Отца еще не переложили в гроб, он лежал на диване, как будто спал. Маленький, усохший, не похожий на себя. Только скрещенные на груди руки, руки вечного труженика, остались прежними. Под пергаментом восковой кожи разбегались ручьями набухшие жилы. Я припала сухими губами к этим рукам. Слез почему-то не было. Только боль, жгучая боль разлилась по всему телу, невыносимая тоска клещами сжала сердце. Хотелось кричать, кричать и кричать от безысходного горя.

2002 г.

Content

Чернышева Александра Ивановна Отец

Чернышева Александра Ивановна Отец

Глава 1 ПОЕЗДКА В СЕЛО ЯГОДНОЕ

Глава 2 СУСЛИКИ

Глава 3 ПЕРЕЕЗДЫ

Глава 4 ДОМ У ДОРОГИ

Глава 5 ХОЗЯЙСКАЯ ЖИЛКА

Глава 6 СВИНАЯ ШКУРА

Глава 7 ПРО ЛЮБОВЬ

Глава 8 ИЗБА — ЧИТАЛЬНЯ

Глава 9 БЕДА

Глава 10 ПОСЛЕДНЕЕ СВИДАНИЕ