Меретуков Вионор

Меловой крест

Меретуков Вионор

Меловой крест

Счастье благотворно для тела, но только

горе развивает способность духа.

Марсель Пруст.

Часть I

Глава 1

— Внимание, внимание! — звенел в трубке голос пьяного Алекса. — Работают все радиостанции Советского Союза! Передаем сообщение ТАСС!..

— Что б тебе провалиться!.. Взгляни на часы!..

— Ну, взглянул… Время как время. Три часа…

— Три часа ночи, балбес окаянный! Ты понял?! Ночь сейчас! Но-о-о-чь!..

— Ночь?! Вот это да! Уж не Новогодняя ли? — следует пауза. — То есть, ты хочешь сказать, что ночь тиха и пустыня внемлет звуку? М-да… Не ругайся, Серж, все равно тебе не уснуть… Лучше выслушай меня… Тут, старик, со мной такое приключилось! Я обязан тебе срочно все рассказать…

— Не трудись…

Я повесил трубку.

Говорят, без дураков жизнь была бы скучна.

А с ними?..

Сейчас он опять позвонит. Алекс и трезвый-то упрям как осел, а уж как выпьет…

Я отключил телефон.

Через час позвонили в дверь. Конечно, это Алекс. Я лежал на спине и, уставившись в потолок, размышлял. Интересно, по какому принципу я подбирал друзей? Подходящее слово "подбирал"… Так где же я все-таки их подбирал? Мои родители говорили, что, вероятно, — на свалке. То же самое обо мне, убежден, говорили родители моих друзей…

Звонок дребезжал не переставая. К нему добавились тяжелые удары ногами в дверь. Алекс давно мечтал привинтить к каблукам металлические набойки, именуемые в просторечии подковками. Похоже, мечта сбылась.

Сейчас на лестничную клетку вылетят соседи. Возможно, вызовут милицию. Вот было бы здорово! Алекс, наверняка, с похмелюги, и отсидка ему обеспечена.

И хотя меня увлекает мысль о скандале, я все же решаю проявить сдержанное милосердие. Я встаю, потягиваюсь, без излишней горячности облачаюсь в махровый халат, — презент одной моей весьма ветреной, но очень хорошенькой и очень щедрой подруги, — вбиваю ноги в шлепанцы и шарк-шарк к двери.

Алекс. С приклеенной улыбкой сатира на мятом лице вырождающегося патриция.

Некоторое время я стою перед своим другом в раздумье.

Да, мои родители, скорее всего, были правы. Алекс выглядит так, точно его несколько часов продержали в мусоровозе. Грязный красный блейзер — утеха новых русских первой волны — косо сидит на сердито приподнятых полных плечах.

Картину внешнего и внутреннего разгрома дополняет съехавший набок голубой галстук с отчетливыми следами чьих-то жирных пальцев. Плюс небритый подбородок. И дыбом стоящие волосы, будто в голову Алекса только что угодила шальная молния. И глаза!.. Пропитые до синевы.

Вся эта красота, пьяно раскачиваясь, медленно трогается с места и проплывает мимо меня в гостиную. Я закрываю входную дверь и, тяжело вздохнув, следую за нежданным гостем.

Из внутреннего кармана пиджака Алекс извлекает початую бутылку водки и с надменным видом устанавливает ее на журнальном столике. Потом осторожно опускается в кресло, складывает руки на животе и обращает на меня свои пронзительные сапфировые глаза. Я иду на кухню. Приношу два стакана и сажусь напротив.

— А закуска?.. — в голосе Алекса звучит детская обида.

В ответ я отрицательно мотаю головой. Он продолжает ныть:

— Хоть какие-нибудь щи!

Но я непреклонен.

Здесь я должен остановиться и дать необходимые пояснения.

С Алексом мы знакомы не один десяток лет. Да, Алекс выпивает. Но не думаю, что он алкоголик. На мой искушенный взгляд, алкоголиков отличает особая манера поведения. Например, они предпочитают сидеть, закинув ногу на ногу, и курить, небрежно (слишком небрежно!) держа сигарету между указательным и средним пальцами. При этом они с задумчивым видом стряхивают пепел вам на ковер. В общем, изображают из себя публичных мега-звезд, утомленных безмерными восторгами толпы.

Иногда у них вид не понятых и не признанных нашим испорченным веком гениев. В неудачах они винят всех, только не себя. Вы скажете, ну и что? Подобным образом ведут себя и многие не-алкоголики… Все это так. Но внимательный взгляд заметит в действиях слишком часто выпивающего человека нарочитость и несвободу.

Алекс не таков.

В его поведении свободы и раскованности — хоть отбавляй. И еще. Алкоголик скрытен. Он никогда не признается, что вчера упился до безумия и спал в сортире, свесив голову в унитаз, и вылизывал высунутым, как у удавленника, языком собственную мочу. Ему стыдно.

У Алекса же чувство стыда напрочь отсутствует. Он поведает вам о себе столько, что вы будете переваривать рассказанное не одну неделю, задавая себе вопрос, зачем он вам все это рассказал. Так что, уверен, Алекс не алкоголик.

Впрочем, его бывшая жена, роль которой непродолжительное время исполняла некая полусумасшедшая (кто еще пойдет за Алекса?) особа, думала иначе. За что и была наказана бракоразводным процессом, который был увенчан шумным празднеством наподобие свадьбы наоборот. Разумеется, с активным участием обоих разведенных супругов.

Кстати, я был единственный, кто отговаривал его от развода. Зачем? Все равно ему лучше не найти. Какая девушка отважится связать свою жизнь с человеком, который приходит домой не чаще одного раза в неделю, да и то, как правило, не на своих ногах? Разве что такая же ненормальная, как его бывшая жена.

Алекса, как сказали бы любители красивостей, вечно обуревают идеи. И эти идеи мешают ему спокойно наслаждаться жизнью и исправно, просто и без затей, нарезаться водкой по пятницам и субботам. Потому что именно по этим дням они, идеи, его и обуревают.

По субботам и пятницам он, конечно, пьет, но, помимо этого, оседлав какую-нибудь легкокрылую мысль, он воспламеняется, воодушевляется и становится неуправляемым и опасным. Причем, в основном для самого себя.

Я припоминаю, что сегодня пятница. Вернее, ночь с пятницы на субботу.

— Я вчера познакомился… — начинает он и громко икает, — йик! Йииик!! Дай во… йик! Йиик! Дай воды!

Я опять иду на кухню. Приношу стакан с водой. Алекс, стуча зубами по стеклу и шумно втягивая носом воздух, медленно пьет. При этом он, подавляя судороги, сосредоточенно смотрит прямо перед собой.

Левая рука его, с вытянутым указательным пальцем, с каждым глотком мелкими рывками поднимается выше и выше. Сейчас Алекс напоминает мне командира артиллерийского орудия перед выстрелом, который вот-вот истошным голосом гаркнет: "Пли!".

— Кипяченая? — отдышавшись, подозрительно спрашивает он, прислушиваясь к возможному приступу икоты.

Я киваю.

— Врешь. Отдает болотом… Вижу, что врешь! Сырая, из-под крана? Признайся!

— Хорошо, из-под крана…

— Ну вот… Почему меня всегда все обманывают?! — он вскакивает и начинает метаться по комнате. — Вечно меня поят болотной водой! Тебе что, трудно было дать кипяченой?

Я бросаю взгляд на часы. Половина пятого…

Алекс устало опускается в кресло.

— Я… — опять принимается он за рассказ, продолжая внимательно прислушиваться к своему организму, — я вчера… — он задумывается, — или позавчера?.. Короче, был я в гостях. Очень милые люди, такие, знаешь, без предрассудков… Познакомились в баре ВТО. Потом зашли в ресторан… Посидели, повеселились. Ну, в общем, всё как обычно… Салатик, семужка, водочка смирновская… Это еще днем было. Да! кажется, позавчера… Я им так понравился…

Из путаного полубреда Алекса я понял, что после ресторана он со своими новыми знакомыми на такси покатил куда-то в Медведково. Или в Коньково. Или в Новогиреево.

Он решительно не помнил куда. Ехали долго. Это точно. Наконец приехали. Уже темнело. Шикарная квартира. Севрский фарфор. Хрустальные люстры. Официанты. Множество гостей. Шампанское. Цветы. Музыка. Словом, почти высший свет.

В его рассказе даже мелькали какие-то прекрасные дамы в вечерних туалетах с веерами и в шляпках с павлиньими перьями. И блестящие мужчины, облаченные в белоснежные манишки и смокинги. Гостями произносились бесчисленные тосты и пламенные речи, из которых Алекс уяснил для себя, что попал на юбилей хозяина квартиры. Ему показалось, какого-то преуспевающего экстрасенса или автора детективов.

Несмотря на вкрапленные в рассказ веера и смокинги, я Алексу верю. Постоянно с ним происходят какие-то необыкновенные истории.

На этой вечеринке Алекс, разумеется, надрался, как свинья. Дальше — кромешная тьма.

— Представляешь, — понизив голос, проговорил он, — просыпаюсь я утром следующего дня. В луже! Вернее, около огромной лужи на асфальте. Лежу я на брюхе перед этой самой чертовой лужей, а она, лужа, как раз у самого моего рта. И первая мысль у меня была, что я ночью пил из этой лужи или я так аккуратно упал, что растянулся в миллиметре от воды. Стал я себя осматривать. Ну, конечно, весь в грязи, ботинка одного нет… Моя правая рука намертво сжимала ручку подарочной корзины с цветами, фруктами и бутылкой коньяка. Представляешь, целой! Я давай бить себя по карманам. Слава богу, деньги и документы на месте. Поднялся. Огляделся. И тут — о, счастье! — увидел свой второй башмак. Приободрился я и возликовал. Деньги и документы при мне. Одет. Обут. При юбилейной корзине. Немного почиститься, опохмелиться, и можно опять в гости!

— И ты решил прямиком отправиться ко мне…

— Слушай дальше. Понимаешь, местность была абсолютно незнакомая. С одной стороны какие-то амбары и пустырь. С другой — река такой охренительной ширины, что… И ни души! Не у кого спросить, где я. Больше всего меня ошарашила река. Я даже глаза стал протирать. Противоположного берега почти не видно. Так далеко! Это была явно не Москва-река. Что я, Москву-реку не знаю? В общем, место совершенно таинственное… Да, забыл сказать, там еще железнодорожный мост был…

— Через реку?..

— Конечно же, через реку, дурак ты этакий! Ну, я и сунулся к этому мосту. Думаю, перейду мост, найду людей… Только я, значит, стал надвигаться на этот мост, иду, несу эту идиотскую корзину, как сверху крик: "Стой, стрелять буду!" От неожиданности я едва не обделался! Наверху, на мосту, солдат с винтовкой. В меня целится! Хотел я, было, его расспросить, где я и что это за река. Какое там! Только я рот раскрыл, чтобы, значит, спокойно рассказать ему, как оказался на этом долбаном пустыре, что вчера был в ресторане, что потом поехал в гости к новым друзьям, как этот придурок опять заорал свое "Стой, стрелять буду!" Винтовкой, сука, грозит! И затвором ку-клукс-клан! Ну, я во все лопатки ка-а-ак чесанул от него… И если бы не такси, этот болван меня бы меня пристрелил! — Алекс останавливается, возбужденный воспоминаниями.

— Ну?.. — поторапливаю я.

— В такси, когда отдышался и немного успокоился, спросил у водилы, что это за место. А тот как покатится со смеху, ссскотина… Во, брат, какие еще закоулочки в столице водятся, — он помолчал. — А уж река… Шире Днепра, честное слово! Как Миссисипи во время паводка… Не всякая, блядь, птица, будь она проклята, долетит до середины…

Алекс выпивает свою водку и надолго замолкает.

— Посмотри на потолок, — вдруг произносит он.

— Зачем? — спрашиваю я и, вместо того чтобы смотреть на потолок, смотрю на Алекса. Знаю я его штучки. Сидели мы как-то с ним в ресторане. Я "купился" на схожий прием, отвлекся, а он тем временем украл с моей тарелки котлету по-киевски… Когда он жевал ее, положа целиком в свою пасть и целясь куриной костью, торчавшей из этой пасти, мне в глаз, победоносные слезы радости текли по его раздутым, как у тромбониста, щекам.

— Посмотри, — повторяет он и сам уставляется в потолок.

Я медленно поднимаю глаза. То, что предстает моему взору, не может не удивить.

Идя по жизни, человек оставляет следы (что, хорош трюизм?). Кто побольше — в виде многотомных романов, шедевров зодчества, великих географических открытий, бессмертных опер, кто поменьше — вроде состоящего из долгов наследства, семейного альбома с фотографиями, костылей и облезлого барбоса.

Бывает, от человека не остается ничего, кроме мокрого места или следов на песке… Согласитесь, последнее замечание столь тонко, что тянет на банальную сентенцию. Кстати, если приглядеться, все сентенции банальны. Включая последнюю…

Итак, повторяю, шагая по жизни, человек оставляет следы. Это могут быть следы в душах других людей… Или следы в памяти. Народной…

Но следы на потолке!.. Четкие, контрастные, черные — на беленом потолке от рифленых подошв и подкованных каблуков грубых мужских башмаков. Навскидку — сорок пятого номера. Кстати, насколько я помню, это размер ступней Алекса. Значит, напрягаю я воображение, пока я ходил на кухню, Алекс без спроса шлялся по потолку…

— Что-то я сегодня плохо соображаю… Ты что, в них ночевал на асфальте у лужи? — только и спросил я, имея в виду не следы, а ботинки.

— Я не миллионер какой-нибудь, чтобы иметь сто пар туфель в гардеробе, — сказал Алекс сурово, вложив в интонацию всю свою ненависть к плутократии. — В них. — И он вытянул ноги в могучих армейских ботинках. На, мол, смотри. Как ни был я поражен, мне вдруг подумалось, как этот рафинированный, утонченный, несмотря на все свои странности, эстет может носить их вместе с — пусть помятым, пусть чрезмерно красным! — блейзером?!

— Теперь ты понял?..

Я покачал головой. Он доверительно приблизил ко мне свое длинное интеллигентное лицо:

— Во мне открылись таинственные способности! Ты думаешь, почему я тебе рассказал про корзину, декольтированных баб на юбилее и мост с солдатом? Слушай! Именно там… Налей! Мне надо собраться с духом.

Я наполнил его стакан.

— А себе? — с укоризной посмотрел он на меня.

Пришлось налить и себе.

Алекс, с набожным видом держа стакан в вытянутой руке, торжественно произнес:

— Когда я в панике улепетывал от этого человека с ружьем, мои ноги оторвались от асфальта, и я полетел. Буквально! Представляешь? Правда, летел я совсем-совсем низко, может, в полуметре от земли. Мне показалось, что это сон! Знаешь, бывало в детстве… или после пьянки, когда во сне летаешь над крышами домов… В общем, я пролетел несколько десятков метров и приземлился, когда из-за поворота показалось такси. Потом, уже дома, проверил… получается! Надо только очень сильно напрячься.

— Ты сошел с ума, — упавшим голосом сказал я.

— Допускаю, — хладнокровно сказал Алекс, — допускаю. Очень может быть. Пусть сошел… Пусть — с ума… Но теперь я могу летать! И потом, что, сумасшедшим летать запрещается?

— Как это у тебя получилось?..

— Черт его знает! Я ж говорю, надо сильно-сильно напрячься…

— И давно это у тебя?

— Доктор, я ж говорю, раньше летал только во сне.

— Коли ты меня назвал доктором, могу ли я поставить тебе диагноз?

— Не надо. Я и сам знаю. Я нормален.

— Повтори.

— Я нормален! Я нормален! Я нормален!

И действительно, Алекс, хоть и был под мухой, не походил на умалишенного. Я осторожно спросил его:

— А в роду у вас?..

— Думал! Думал уже! Насколько я знаю, все, кроме меня, были вполне приличными и добропорядочными людьми. А пьющих так вообще не было. И никто не летал! Я первый. Если у меня будут потомки, то они смогут через какое-то время сказать, что их пращур основал новую династию Энгельгардтов — династию художников, пропойц, летунов и бабник… ик! — он опять омерзительно и громко икнул, — бабник… йик! — ков! Принеси воды! Что ты на меня уставился, дурак проклятый, не видишь, что у меня опять начинается?.. Кипя… — он погрозил мне пальцем, — йик! — кипяченую! йиик!

Когда я вернулся в комнату, Алекса и след простыл. Я бросился к распахнутому окну.

Над просыпавшейся Москвой в предутреннем небе бушевали редкие для этих широт северные краски. Угрожающий, режущий душу пурпур, облитый золотом еще далекого и не видимого солнца, взламывал тупыми толстыми стрелами темную синь похожего на покойное вечернее море поднебесья. На какое-то время я забыл о друге и залюбовался рассветом.

Прелесть безумной палитры заставила заныть от ревнивой зависти мое сердце. Сердце малоприметного и непризнанного московского художника.

Задрав голову, я увидел, как на немыслимой высоте на юг медленно плывет по небосклону клин не известных науке (или мне?!) пернатых, напоминавших миниатюрных сытых коров с крыльями.

Птичий клин, несмотря на слегка комичный вид, наводил на мысль о вечном покое и голубом беспредельном просторе. Я лег грудью на подоконник и посмотрел вниз. Дворник дядя Федя, свирепо что-то напевая, заметал в угол двора кучу бумажного мусора. Он работал метлой с виртуозной небрежностью. И без видимых усилий.

Вряд ли почтенному санитару двора, даже отдавая должное его высокому профессионализму, удалось бы столь небрежно и без видимых усилий замести в угол останки грузного Алекса.

Я опять воззрился в высоту. Клин отъевшихся птиц заметно переместился влево. Я прищурился, обостряя зрение, надеясь увидеть примазавшегося к птицам Алекса, но никакого Алекса, естественно, не увидел. Да и зачем ему лететь на юг? Да еще на такой высоте?..

И опять меня поразила красота предутреннего неба. Восторженно поохав, я приступил к поискам.

Как бы обнимая схваченную бархатом даму, округлив руки, ощупал тяжелые портьеры.

Пав на колена, заглянул под диван.

Все было напрасно. Алекс исчез. Смотреть на потолок я суеверно опасался.

А был ли вообще Алекс?

Может, мне все привиделось? А как же тогда водка на столе? И стаканы?

А икота?.. У меня в ушах еще переливался отзвук этой отвратительной икоты. Господи, что за икота! Не икота, а прямо-таки какой-то минимизированный ослиный рев.

В растерянности я потер холодными пальцами виски. Всю жизнь ждешь чуда, а когда оно является, не знаешь, что с ним делать…

Я резко вскинул глаза.

Четкие, будто нарисованные, следы от солдатских ботинок Алекса были на месте. Было видно, что обладатель ботинок сорок пятого размера прошелся по потолку без напряжения — легким прогулочным шагом.

Так бонвиваны прежних столетий, держа в руках изящные тросточки, фланировали по бульварам и набережным, высматривая легкомысленных блондинок — из числа ищущих приключений белошвеек, или неприступных шатенок — молодых красоток, которые изредка выпархивали из-под бдительного ока пожилых мужей, дабы невинно пострелять глазками в усатых победительных красавцев, ошибочно принимая их, охотников, за дичь.

Алекса можно назвать бонвиваном. Можно. У него было немало женщин. Можно представить себе его и на парижской набережной, и на бульварах, душным августовским вечером охотящимся за шлюхами. Можно представить себе, что при этом он изящно поигрывает черной лакированной тростью.

Но, спрашивается, зачем он с этой воображаемой тростью забрался на потолок?!

Гулял бы уж себе по набережной…

Так нет же, этот олух полез на потолок! Да еще в грубых солдатских ботинках!

Без спроса гуляет по квартире! И еще вверх ногами!!

Я бережно слил водку из стаканов в бутылку. Обнаружил, что в водке плавали хлебные крошки. Где Алекс взял эту водку?.. Потом отнес стаканы и бутылку на кухню. Стаканы вымыл. С мылом, до ласкающего слух скрипа. Вытер их вафельным полотенцем.

Бутылку поставил в холодильник на полку рядом с засохшим, поднявшим края — как бы сдающимся в плен — ломтиком костромского сыра и черным сухариком — всей той закуской, что на сегодня имелась в доме и которую сумел утаить от нежданного гостя.

Не знаю, зачем я так подробно описываю содержимое холодильника. Может, из-за пораженного страхом сыра и взывающего к состраданию сухаря, которым место не в доме зажиточного ремесленника, малюющего портреты современников, а в котомке убогого странника, — но хочу заметить, что безотрадно нищенский вид холодильника вовсе не свидетельствует о бедности хозяина.

Скорее, это описание — попытка осветить некоторые стороны моего характера, представляющего порой загадку даже для меня самого.

Глава 2

…Со времени визита Алекса прошла неделя. О реальности происшедшего в ту ночь могли бы напоминать следы на потолке, если бы их не замазал белилами дядя Федя, которого я в качестве маляра нанял за литр хлебного вина и сырок "Дружба".

Видавший виды дворник без лишних расспросов справился с работой менее чем за час, сказав, впрочем, на прощание:

— Андреич! Ты бы познакомил меня с этим… луноходом, — и дядя Федя подмигнул мне оловянным глазом.

Вся неделя под завязку была занята заказами. Вернее, приведением работ до товарного блеска. Все работы — портреты — были сданы заказчикам в срок.

Деньги получены, и теперь я был настолько богат, что мог позволить себе не только сутками просиживать, беспрерывно обедая, в "Славянском базаре", но и кое-что посерьезней, вроде покупки подержанного "Ягуара" или приобретения десятка годичных абонементов в ложу Большого театра.

Воспоминания о ночном визите почти выветрились из головы.

Я давно подумывал об отдыхе. Хорошо бы махнуть куда-нибудь на волю, за границу. Например, в Париж. Праздно пошататься по Елисейским полям, давя каблуками каштаны… Хотя там, кажется, платаны?.. Посидеть в кафе напротив Мулен Руж, потягивая пахнущий клопами коньяк, или, развалившись на скамейке, предаться светлой грусти перед фонтаном в Люксембургском саду…

Что может быть лучше? Да и душе не мешало бы размяться. Она любит волю, душа-то…

Уставший от работы, которая принесла мне награду в виде щедрого денежного снегопада, я, вытянув ноги, со стаканом виски в руке, сидел в своем любимом кресле напротив окна.

Снисходительно посматривая на облака, резво и весело плывущие в высоком летнем небе, я мысленно нанизывал их, как колечки сигаретного дыма, на шпиль возникающей в воображении Эйфелевой башни и с меланхоличной улыбкой предавался вполне реальным мечтам о поездке в чужедальние края.

Как хорош вечерний отдых! Особенно, если он заслужен в успешной борьбе с совестью.

Поясняю. Малевать портреты ради денег начали задолго до меня. И великие грешили и кривили душой. Знали бы вы, как это мерзостно… И как прельстительно!

Я приложил стакан к щеке. Нежнейшее шипение таявших кубиков льда — вот что я услышал с восторгом и тихой радостью. Я наслаждался покоем и упивался своим предательством. Этот пахнущий дымом божественный напиток куплен на деньги, бесчестно заработанные кропотливым трудом ремесленника, носившего когда-то звание художника.

Есть сладострастное упоение в самоуничижении. Есть! Особенно хорошо предаваться этому чувству, когда карман туго набит хрустящими бумажками и презренным металлом.

А мыслям как просторно!.. Думаешь о том, что в твоих силах все изменить и приступить к созданию шедевра. Но не сейчас. Как-нибудь потом…

До чего же хорош вечерний отдых!.. Я удовлетворенно вздыхаю и делаю микроскопический глоток. Виски омывает гортань и нежным, ласковым ручейком устремляется по пищеводу в желудок.

Как хорошо! И главное, покойно… Продажная душа предателя бесстыдно наслаждалась овеществленными результатами измены.

Но ничто не вечно под луной. Увы! Покой и полусонное течение приятных мыслей были нарушены бесцеремонным вторжением на подведомственную мне территорию еще одного моего старинного приятеля — Юрия Короля.

Юра — или Юрок, как звали его близкие друзья, в своей жизни переменил профессий больше, чем известный частой сменой мест работы дядя Хенм, но, в отличие от великого писателя, больших побед за собой не числил.

Хотя Юрок успел побывать и официантом, и автогонщиком, и коммивояжером, и корреспондентом АПН, и сборщиком кедровых орешков, и приживалом у знаменитой певицы, и медбратом в Боткинской больнице, и разносчиком пиццы, и ударником коммунистического труда, и ударником у Стаса Намина, и военным переводчиком в Анголе, и билетером в театре, и профессиональным игроком на бильярде, и водителем такси, и даже, на короткое время, внебрачным сыном академика Сахарова.

Еще в молодости Юрок предусмотрительно обзавелся дипломом об окончании чего-то гуманитарного. В настоящее время он целыми днями просиживал штаны в одной из музыкальных студий Останкина, куда пролез благодаря своей невероятной общительности, и где занимал место то ли внештатного режиссера, то ли серого менеджера.

О своих многочисленных приключениях, о незабываемых встречах с замечательными людьми, которые все, как один, были его самыми близкими друзьями, он любил вести многозначительные и пространные беседы с хорошенькими и легковерными девицами, регулярно прискакивавшими в столицу из российской глубинки в поисках дешевого счастья.

Что правда в его рассказах, а что самая беззастенчивая ложь, уже не знал и сам Юрок.

Это, впрочем, не мешало ему одерживать победы над провинциальными потаскушками даже тогда, когда его оплешивевшая голова засияла так же ослепительно, как и те костяные шары, которые он не без успеха гонял когда-то в знаменитой бильярдной парка культуры и отдыха имени Алексея Максимовича Горького.

Юрок всегда любил ставить перед собой высокие цели, но каждый раз что-то останавливало его на стадии постановки этих целей. И этих целей добивался кто-то другой.

А он находил утешение в беседах со мной. Причем говорил обычно он, а я, светски подкатывая глаза, делал вид, что внимательно его слушаю, пассивно подготавливая его тем самым к разговорам с более доверчивыми и покладистыми собеседниками (вернее, собеседницами).

Иногда, когда ему бывало лень услаждать мой слух пространными рассуждениями на отвлеченные темы, он замолкал, и мы надолго погружались в глубокомысленное молчание и могли сидеть так часами, заботливо подливая друг другу вина и одаривая друг друга взглядами, полными любви и обожания.

Юрок нагрянул ко мне ровно в шесть вечера. Говорю нагрянул, потому что иначе его ознаменовавшееся невероятным шумом, визгом и грохотом вторжение назвать нельзя. Юрка сопровождали растерянный шофер такси, нагруженный пакетами с вином и снедью, и некая длинноногая девица потасканного вида, впрочем, весьма смазливая.

Девица первым делом без разрешения обследовала квартиру, не забыв освидетельствовать спальню, где, хулигански посвистывая, простояла довольно долго, с радостным изумлением рассматривая покрытую огненно-красным покрывалом старинную двуспальную кровать — предмет моей давней, нескрываемой гордости.

Юрок, сделав суровое лицо, отобрал у опешившего таксиста пакеты, сунул ему в руку несколько скомканных бумажек и выставил за дверь.

Потом стремительно вернулся и, повизгивая и суча ногами от нетерпения, принялся разрывать пакеты своими толстыми пальцами, норовя делать все сразу, ничего не упуская.

Казалось, что их, Юрков, несколько. Или Юрок — один, а рук у него, как индийского божества Шивы (или Кришны? А может, Вишну? Или Брахмы?), четыре, и у каждой руки есть свое определенное предназначение.

Угомонился мой друг лишь тогда, когда произвел в квартире полный разгром.

Консервные банки, бутылки шампанского и водки, завернутые в газету(?) горбатые красноглазые сельди, два погонных метра любительской колбасы, торт, конфеты, фрукты, блоки сигарет, батоны хлеба, букет цветов и еще что-то в свертках, пакетах, коробках — все было разбросано по стульям, креслам, столам и диванам.

Судя по всему, этот сумасброд решил поселиться у меня навсегда, с легкой тревогой подумал я.

Удовлетворенный, он уселся в моем кресле. С моим стаканом в руке. И плавно поводя рукой с зажатым в ней стаканом у меня перед носом, Юрок устремил на меня взгляд такой абсолютной безмятежности и такой ослепительной, прямо-таки неземной, голубизны, что я невольно зажмурился, представив в воображении почему-то берег дальний и синь бездонную небес.

— Познакомься, — наконец догадался он, развязно кивая на длинноногую, — моя новая любимая девушка. Зва-а-лась она Унди-и-на, — пропел он на знаменитый мотив. — Ундина, цыпа, подойди, не бойся. Подойди, подойди, этот скорбно молчащий тип не опасен. — Юрок ткнул пальцем в меня: — Вот, позволь, Уня, представить тебе моего друга, знаменитого художника Сержа Бахметьева, отца-основателя неоконцептуализма в живописи.

Длинноногая протянула вялую ладонь и бросила на меня быстрый взгляд. В ее распутных глазах закатно переливалось пламя огромного красного покрывала на кровати в моей спальне. Мы поняли друг друга без слов. Когда Юрок нажрется и уснет…

— Это ваши полотна? — сдвинув бровки под узеньким лобиком, спросила девица и указала глазами на развешенные по стенам мои давние ученические работы — старательно сделанные копии известных коровинских картин "Зимой" и "На балконе".

Юрок поперхнулся и чуть не выронил стакан из рук.

— Мои, — я горделиво наклонил голову. Ундина посмотрела на меня с восхищением.

— Где ты откопал это сокровище? — тихо спросил я, когда девица, зазывно виляя задом, пошла в туалет.

— Ты не думай, — зашипел Юрок, — она будет на следующей неделе петь в группе "Белки". С продюсером я договорился. Девочка — огонь. Так и рвется в бой. Готова обслужить хоть хор Александрова. Только дай ей покрасоваться на телеэкране. Такие экземпляры остались теперь только на периферии, — произнес он с видом знатока. — Говорит, приехала из города Шугуева. Даже не знаю, есть ли такой город…

— А как у нее с пением?

— Умеет ли она петь? Откуда я знаю… Думаешь, это важно?

— А умеет ли она готовить?

— Готовить? Это еще зачем? — подозрительно посмотрел на меня Юрок.

— Надо же чем-то закусывать. Не век же питаться всухомятку.

Юрок задумался.

— Вспомнил, — он широко раскрыл глаза, — вспомнил, кто-то говорил мне, что она умеет восхитительно жарить колбасу. Да, да, уверен, это будет восхитительно! Обожаю жареную колбасу!

Он, чмокнув, поцеловал кончики пальцев. Для него, не умеющего делать на кухне ничего, кроме варки яиц вкрутую, девица, научившаяся жарить колбасу, находилась на недосягаемой кулинарной вершине.

Как человек не одно десятилетие поживший в этой квартире, я хорошо знаю, что в ней происходит. Мне не надо идти на кухню, чтобы убедиться, что кто-то открыл дверцу шкафа, вынул сковородку и включил плиту.

— Умница! — воскликнул Юрок, почуяв своим толстым носом возбуждающие запахи. — Пошла жарить колбасу. Она, конечно, страшная дура, но дело свое знает… И еще. Скажу тебе по секрету, она умеет…

— Шевелить ушами?

— Она может шевелить чем угодно. Кроме мозгов. Но главное… — он наклонился ко мне, — она умеет передвигать предметы!

— Мы все умеем…

— Согласен. Но так, как она, не умеет никто! Она их передвигает на расстоянии! Без помощи рук. Одним усилием воли.

— Фокусница?

— Черт ее знает… Но двигает! Сам видел.

— Воистину, мир переполнился чудесами. Особенно в последнее время. Вот и Алекс…

— Что Алекс?..

— Улетел наш Алекс… Как птица. Я бы и сам улетел. Куда-нибудь… к черту.

— Видел бы ты, как я летал на прошлой неделе, — толком не слушая меня, сказал Юрок, — мне в пивной с такой силой завезли по морде, что я, мое почтение! летел по воздуху метров десять!

Прошло немного времени и в столовую с подносом, на котором в скворчащей сковороде возлежала и исходила ароматами чеснока, поджаренного сала и специй, здоровенная, как анаконда, колбасища, вплыла, плавно приседая, раскрасневшаяся Ундина.

Надо ли говорить, что ее появление было встречено громкими криками одобрения и самого искреннего восторга.

— Ура! — орал Юрок. — Что еще человеку надо? Вино, еда и женщина! Если ты, — похлопал он Ундину чуть пониже спины, — если ты поёшь так же хорошо, как жаришь колбасу, твое будущее обеспечено.

Мы налили, выпили. И некоторое время молча жевали, смакуя необыкновенное блюдо — жареную на сковородке любительскую колбасу.

Но Юрок подолгу молчать не умел.

— Я тут на досуге подсчитал женщин, с которыми переспал за всю свою жизнь и ужаснулся! С трудом набирается полтысячи. У тебя сколько мужиков было? — с набитым ртом деловито поинтересовался он у девушки. И, не дождавшись ответа, продолжил: — Наверняка, меньше, чем у меня баб… А теперь о главном. Моя жена, моя нынешняя жена, — уточнил он, — мне изменила.

— Господи, горе-то какое! — всплеснул я руками.

— И не говори… — Юрок бросил на меня настороженный взгляд.

— А на ком ты сейчас женат? — спросил я.

— Разве ты не знаешь?! На женщине. На очень милой и симпатичной женщине. Я к ней питаю самые нежные чувства. Так вот, она мне изменила. Я бы говорил об этом не без трепета и с известной долей душевного волнения, если бы не одно очень важное обстоятельство. Но об этом позже… Да, так вот, моя жена… Я ее, курву, застукал, так сказать, на месте преступления. С незнакомым мужиком! В нашей семейной спальне! Классический вариант! Как в анекдоте. И что, ты думаешь, я сделал? Бог меня силушкой не обидел. Я выкинул из спальни негодяя, покусившегося на честь семьи, дав ему в назидание несколько раз по физиономии, потом вернулся с намерением проучить неверную жену. Она забилась под одеяло, боясь, что я ее убью. А я вместо этого разделся, забрался под одеяло и так ее трахнул, как никогда до этого. Что на меня нашло, не знаю! Я был, как бешеный лось во время гона. Знаешь, я просто ополоумел от желания, ты не представляешь, как это здорово трахать собственную женушку, которая только что трахалась с другим! Непередаваемое, адски острое ощущение! Мне это так понравилось, что я с тех пор стал сам поставлять мужиков своей жене, и не вижу в этом ничего предосудительного. Нельзя идти против человеческой природы! Тем более что это так увлекательно! Я делаю так: притаиваюсь за дверью в спальню и прислушиваюсь, как моя жена и ее любовник там развлекаются. Потом, когда распалюсь до того, что у меня в ушах кровь начинает пульсировать так, что, кажется, голова вот-вот лопнет и разлетится на куски, я врываюсь в комнату, выкидываю очередного негодяя и набрасываюсь на жену, как Калигула на весталку! Миллион восторгов, седьмое небо наслаждений, медовый месяц! Попробуй как-нибудь… Думаю, тебе понравится.

— Я не женат, — сказал я сухо, — к счастью.

— Так женись! Хочешь, я тебе уступлю свою жену? Она с удовольствием за тебя пойдет.

— Кстати, где она?

— На курорте. С очередным кавалером. Мы с ней каждый вечер перезваниваемся. Она все спрашивает, не с бабой ли я? Она у меня страшно ревнивая…

— Как ты может терпеть это?! Твоя жена с мужиком отдыхает на курорте, и ты так спокойно об этом говоришь?.. Извращенец! Я бы на твоем месте давно бы ее прибил!

— Почему извращенец?! — искренно удивился Юрок. — Ей же хорошо… Как же я могу я желать зла женщине, которую люблю?! Право, у тебя какая-то странная логика…

На протяжении всей этой нашей болтовни Ундина, — или как ее там? — с подцепленным на кончик вилки куском колбасы во все глаза смотрела на Юрка. Ее нижняя челюсть при этом опускалась все ниже и ниже, и когда показалось, что еще мгновение и она отвалится, девушка прошептала:

— Так у вас есть жена?!

— У меня?

— Да, да, у вас!

— Даже не знаю, — задумался Юрок, — думаю, что есть… если она не утонула, купаясь в опасных водах Черного моря… Ах, волны бушуют и плачу-у-ут!.. — пропел он.

— Вы безнравственный тип! Вы знаете это?

— Как же! Конечно, знаю, — смеясь, согласился Юрок. — Иди, бесподобная радость моя, иди, поджарь мне еще колбаски. У меня страшный жор…

Ундина фыркнула, видимо, считая, что это высший шик, и удалилась на кухню.

— Представь, друг мой, — сказал Юрок, с удовольствием закуривая, — сейчас я занят тем, что делаю знаменитыми всяких дур, вроде этой периферийной Бритни Спирс. А сам остаюсь в тени. Что наша жизнь? Злаченая рогожа… Всю жизнь мечтал прославиться, стать известным всему миру, но, видно, рожей не вышел… Рогожа… рожа… М-да…

— Нужно, чтобы повезло. Недаром говорят, судьба, удача…

— Черт его знает, наверно, ты прав… Судьба из миллионов желающих прославиться выбирает некоего фанфарона, вручает ему ключи от счастья и назначает официальным кумиром толпы. А наше время вообще все поставило с ног на голову… Вы с Алексом художники… И что?.. Ваш талант никому не нужен… Будь ты трижды Модильяни или дважды Сальвадором Дали, будь ты дьявольски одарен, но если тебе не повезет, не подфартит и если у тебя нет кучи денег, будешь разрисовывать стены в общественных туалетах… Или от тоски повесишься на собственных подтяжках.

— Так было всегда. Судьба выбирает. Как она выбирает, никто не знает… Но выбирает.

— Выбирает… это верно. Но ей надо помогать!

— Знать бы как…

— Кто-то знает… Да-а… Вот ты пишешь картины. Замечательные картины! Я в этом убежден, я знаю толк в этом… Но тебе не везет. И не быть тебе письмоводителем…

Я закусил губу.

— Нам всем не везет…

Около часа ночи, когда были опустошены две бутылки водки, три бутылки шампанского (отличилась Ундина, которая хлестала его фужерами, поначалу не пьянея), без остатка съедена чудовищная колбаса и когда открытое окно принесло вечернюю свежесть, Юрок постучал вилкой по пустому стакану и потребовал тишины.

— А теперь, моя юная обворожительная подруга, — вкрадчиво сказал он девушке, заговорщицки подмигивая мне, мол, сейчас начнется главное — сами собой ходуном заходят предметы, — ты продемонстрируешь нам свои таланты…

И прежде чем Юрок успел ей помешать, Ундина запела. Она, видно, долго ждала этого мгновения и вложила в голос всю силу сдерживаемого в течение долгих часов темперамента.

Не знаю, где она училась пению и училась ли вообще, но кричала, — иначе нельзя назвать звуки, которые исторгало ее горло, ее широко разверстый рот, ее напрягшаяся грудь, — она настолько громко, что у нас сразу же заложило уши.

Мир наполнился внезапной абсолютной тишиной. Мы с Юрком, впервые в жизни полностью оглохнув, глупо улыбаясь, смотрели друг на друга.

Ундина заламывала руки, беззвучно (для нас!) разевала огромный рот, строила уморительные гримасы, кривлялась, изображая оперную диву, закатывала очи и прочее, прочее, прочее…

И все это, повторяю, в абсолютной тишине. Казалось, какой-то выживший из ума волшебник, надавив кнопку, отключил звук во всем подлунном мире.

Я тогда подумал, что Юрок с Ундиной ошибся. Не быть ей певицей. Сейчас не ее время. Сейчас время мяукающих блондинок, с помощью косметики выдающих себя за писаных красавиц, и козлетонистых юношей с квадратными подбородками и глазами-пуговицами. Сейчас время пигмеев со слабыми голосишками и ужимками клоунов. Сейчас время самодеятельных дребезжащих шептунов, случайно попавших на эстрадные подмостки. Время голосистых трубадуров минуло.

Да и записывающая аппаратура рассчитана на другие децибелы. Она не предназначена для записи рева противовоздушных сирен.

Ундина была обладательницей уникального голоса.

От звука ее голоса, сопоставимого по силе с грохотом взлетающего реактивного бомбардировщика, эта нежная аппаратура сразу бы вышла из строя — она бы испустила дух, она бы взорвалась и рассыпалась, отравляя продажный воздух звукозаписывающих студий вонью горящих магнитных лент и плавящихся золотых дисков.

Внезапно Ундина закрыла рот и, быстро оседая, начала выпадать из кресла, и не успели мы прийти ей на помощь, как она, извиваясь, как змея, сползла на пол, перевалилась на спину и, раскинув руки в стороны, громко захрапела. Мы переглянулись. Шампанское, видимо, подействовало…

— Черт возьми, а кто же тогда будет передвигать предметы? — озадаченно проговорил мой друг, щупая пульс на запястье черноземной Иммы Сумак. — Вот это голосище! Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь ревел с такой сатанинской силой! Черт бы побрал эту иерихонскую трубу! Теперь жди, пока она протрезвеет…

Мы перенесли тело чудо-певицы на диван и опять сели за стол.

Мы все еще чувствовали себя полуоглохшими.

Полностью слух вернулся к нам только после третьей бутылки…

Теперь, когда ему никто не мешал, Юрок мог вволю наговориться "за жизнь".

— Человек измельчал. Мелок стал он, человек-то. Где они, исполины прошлого? — терзал ночную тишину глас полутрезвого Юрка. — Место Пушкина пустует уже почти два столетия… А где современные Толстые, Чеховы? Булгаковы, наконец? Эти великие личности владели умами современников, по ним, как по компасу, сверяли нравственность и подлость, добро и зло, искренность и криводушие. А по кому прикажешь сверять ныне? По авторам новомодных любовных романов? По этим ударникам беллетристического труда из горячего книгопрокатного цеха? Или по круто, ты попал на ТВ?..

Юрок выругался.

— У тех великих людей была за спиной Россия. Они это сознавали… — важно сказал он и выпятил грудь. — У них — у тех великих — была порода… И эта порода великих людей перевелась… Перевелись крупные личности. На пьедесталы взгромоздилась мелкота… Теперь великими объявляют тех, кто больше нагородит глупостей в эфире или кто больше награбит денег… Людские души истончились, — сделал он открытие, поразившее, похоже, его самого, — они изъедены завистью, пошлостью и ложью. Доброго и хорошего в людях осталась самая малость. Эволюционирует холодный, безнравственный разум, а души деградируют… Человечество превращается в одного большого прожорливого обывателя. Спасибо дяде Сэму. Это он развернул перед человеком картину суррогатного счастья, где основными ценностями стали собственный дом, престижная работа, машина и жена с силиконовой грудью. Стяжательство и мещанство — болезни нашего времени. И этими болезнями окаянные американцы хотят заразить весь мир…

— Нам это не грозит.

— Это почему?

— Нам не до жен с силиконовой грудью. У нас своих проблем хватает.

— Например?..

Что-то с Юрком случилось. Из миролюбивого собутыльника, из покойного и милого оптимиста он неожиданно превратился в желчного, страдающего многословием, обличителя людских пороков.

— Такой ты мне не нравишься, — холодно сказал я ему.

— Думаешь, я себе нравлюсь?

— Чего ты хочешь?

— А ты уверен, что я еще способен чего-то хотеть? — взвился Юрок. — Ну, хорошо. Я имею право на счастье? Скажи, имею?

Я пожал плечами.

Юрок грустно посмотрел на меня:

— Мы редко останавливаемся и задумываемся. Мы практически перестали это делать. Мы не останавливаемся и не задумываемся не потому, что безостановочно и с непонятным нам самим беспамятным упрямством бежим по жизни и нам никогда не хватает времени, а потому, что мы боимся. Нам страшно. Мы боимся задуматься. Боимся, ибо знаем, что, задумавшись, начнем задавать вопросы. Разные вопросы! А на вопросы, — он зло засмеялся, — а на вопросы надо отвечать… А мы не хотим утруждать свое сознание работой. Да и зачем? Ведь тогда придется мыслить, а это так непривычно и так трудоемко! Так и помирают целые полчища людей, полагавших, что прожили вполне достойно и благородно свои ничтожные жизни, и так ни разу и не спросивших себя, зачем их мама родила. Иногда люди напоминают мне тараканов. Такие же бесполезные и омерзительные. И все время куда-то лезут, лезут… Так и хочется их чем-нибудь прихлопнуть!

— Тебе пора спать. Ты заговариваешься. Бери свою Ундину и марш-марш баиньки!

— Что значит — бери свою Ундину? Она такая же моя, как и твоя! Разве мы не завалимся, как бывало, на твою громадную, как аэродром, кровать? Где твое обычное и такое нужное мне сейчас содействие и гостеприимство? Как прекрасна любовь втроем!

— Отцепись… Любовь не делится на число "три".

— Ах, как красиво! Не делится на число "три"! Делится, еще как делится, и ты это знаешь не хуже меня! С каких это пор ты стал таким праведником? Ты лучше скажи, куда я дену Ундину? А если она, не дай Бог, ночью опять запоет? Я же помру! И потом. Скажу тебе по секрету, я с ней один не справлюсь. Ты что, не видишь, какая это бабища? Мне нужен помощник…

— Довольно болтать! Ты сегодня невыносим. Давай по последней. По стременной. И спать, спать, спать! Я страшно устал и больше не выдержу…

— Дай мне выговориться, — взмолился он и, заметив, что я готов возмутиться, добавил: — Всего несколько слов. Я и сам больше не выдержу.

Он налил себе водки и жадно прильнул к стакану. Выпив, он счастливыми глазами посмотрел на меня.

— Близость с женщиной, — он кивнул на спящую девицу, — дарит кратковременную видимость счастья. На самом деле это лишь миг ослепления. Или — миг наслаждения. Согласен, иногда — райского! Часто то, что мы принимаем за счастье — лишь иллюзия счастья. Его фальшивая подмена. А настоящее счастье совсем в другом. Я понял это, когда вышел из больницы, радуясь, что мне не отрезали яйца. Помнишь, два года назад, когда болван доктор ошибся, и меня едва не охолостили, как мерина? Бог мой! Каких страхов я тогда натерпелся! Никто не знает, что я испытывал, когда лежал в одной палате с уже прооперированными, этими убогими скопцами, оплывшими желтым жиром стариками, которые по ночам не давали мне покоя, беспрестанно вслух вспоминая о своих сексуальных викториях, которые были одержаны еще при царе Горохе. Как они изводили меня своей болтовней! Я лежал на больничной койке, проклинал этих несчастных, у которых в жизни не осталось ничего, кроме воспоминаний, и с ужасом ждал дня операции. Я так много обо всем думал! Я передумал обо всем. Я так много думал, что у меня стали закипать мозги! Я пришел к мысли, которую теперь уже ни за что не забуду. Душа и тело всю дорогу топают рядом. Но только до той поры, пока это угодно душе. А дальше — тупик… Запомни это! Это очень важно! Ты знаешь, я уже прощался с жизнью. И не только с половой. Я не мог представить себе дальнейшей жизни без яиц. Вдумайся, мужику нет и сорока. И, несмотря на постоянные пьянки, стоит, как у солдата срочной службы. То есть, практически постоянно. А тут эта операция по удалению якобы пораженных раком половых желез! Тебе первому скажу…

Тут бесшумно до того мгновения спавшая Ундина издала ртом чавкающий звук и внятно произнесла:

— Волки позорные! Сучары! Козлы вонючие! Падлы бацильные! Эх, погубили, суки, погубили молодость мою…

Мы с Юрком покачали головами. Какая, однако, словесная невоздержанность, какая грубая лексика! Ну и молодежь пошла! Кому мы препоручим будущее страны?

Девица опять почмокала губами и затихла.

— Тебе первому скажу, — повторил Юрок, — я тогда твердо решил, что жить после операции — если отрежут яйца — не буду. Я уже и веревку припас. И мыло. Полагаешь, вешаться — пошло? Я так не думаю. Очень симпатичная и достойная смерть. Не понимаю, почему тебе не нравится… Висишь себе так, болтаешься, глаза выкачены, голова с приятностью склонена набок… Я был настолько поглощен своим горем, что, скажи мне, завтра вместе со мной полетит в тартарары весь мир, я бы только обрадовался: до такой степени я завидовал тем, кто будет жить тогда, когда меня не станет. С какой это стати другие будут жить, а я — нет?! Как это так — земной шарик будет вращаться как ни в чем не бывало, вместо того чтобы взорваться вместе со мной и со всеми своими потрохами?.. Ты не представляешь себе чувств приговоренного. Внутри тебя, помимо твоей воли, под влиянием некой силы, исходящей из глубин потрясенного сознания, возникает отчуждение. Отчуждение от жизни, от живых людей… Моментально меняется твое отношение абсолютно ко всему. Уже ничто не может тебя увлечь… Каждую твою мысль сопровождает мысль о смерти… Каждую! И потом, за сорок лет я так привык к себе, что расставаться с жизнью ужасно не хотелось! Мне было так жалко самого себя, такого славного, лысого, носатого, что я пару раз ночью под одеялом даже всплакнул!

Юрок приложил к носу платок и оглушительно высморкался.

— И вот, выхожу я из больницы. Целый и невредимый. В моих ушах еще звучат извинения врача, которого я сразу же, вместо того чтобы хорошенько вздуть, на радостях простил и даже, растрогавшись, расцеловал. Дождь, помнится, лил, как из ведра. А я иду по улице, шлепаю по лужам, плачу и смеюсь. Прохожие на меня смотрят, удивляются. Думают, наверно, тронулся парень. А я был просто счастлив. Беспредельно счастлив! Вот тогда я понял, что счастье в самой жизни. В цветке, который ты держишь в руке, в дыхании девушки, которая лежит рядом, в каждом дне, осознанно или бессмысленно тобой прожитом. Жизнь — дар бесценный и незаслуженный… А жизнь, старик, заслужить надо. Заслужи… а главное… — громко зевнув, он поднял вверх указательный палец: — А главное — это яйца! Всё познается в сравнении. И не просто в сравнении, а в сравнении со смертью. Смерть мерило всего…

Юрок уронил голову на грудь и так — с поднятым пальцем — уснул. Я укрыл его пледом и оставил спать в кресле.

Потом, погасив свет, на цыпочках вышел из комнаты.

Глава 3

…За окном гулял ветер. Я лежал в спальне, смотрел в потолок, по которому беспорядочно бегали пятна света от уличного фонаря, и думал. Множество вопросов копошилось в моей хмельной голове, и главным из них был — зачем? Зачем все это?..

Потом на меня навалилось непреодолимое желание куда-нибудь убежать, уехать, забиться в нору, чтобы меня никто не нашел. А лучше — вообще исчезнуть… И я уснул.

Во сне за мной, по пустынной площади, вокруг огромной башни с часами, которые все время показывали три часа, гонялся неизвестный с большим кривым ножом. И вот он меня настиг. Но вместо того чтобы зарезать, он потребовал денег…

Я проснулся и понял, что проснулся потому, что мне было жаль расставаться с деньгами… Некоторое время я лежал с открытыми глазами, потом зажег ночник и посмотрел на часы. Три часа… Как на башенных часах во сне. Я усмехнулся, перевернулся на другой бок и снова заснул. И спал на этот раз без сновидений.

Каждый из нас ждет, что с ним произойдет что-то необыкновенное. Вроде чуда… Именно с ним… Можно прожить в этом ожидании множество лет. Каждый из нас, ненароком узнав, что неизлечимо болен, продолжает до последнего мгновения верить в чудо, которое исцелит его. Таков человек.

Мы верим в чудо, когда других надежд не остается… И в этом наша слабость… Или сила? Умирая, мы, до той поры отрицавшие Бога, вдруг становимся ревностными христианами и ищем в вере в загробную жизнь отдохновение и последнюю отраду. Меня ни разу, подобно Юрку, не приговаривали к испытаниям, за которыми маячила смерть. Но я знаю, что это такое — быть на краю.

Оказывается, для этого не обязательно умирать самому…

…Как славно быть вольным художником! Как хорошо утром, после попойки, проснуться и, почесывая живот, покойно лежать под одеялом, зная, что тебе не надо никуда спешить.

Что тебе нет надобности по зову будильника вскакивать с постели, впопыхах бриться, принимать душ и на ходу завтракать, дожевывая в лифте бутерброд с ливерной колбасой. А потом трястись в переполненном автобусе, уткнувшись ноздрями в подмышку такого же, как ты, несчастного, только, в отличие от тебя, забывшего смыть с себя вчерашний пот.

Повторяю, хорошо быть свободным художником.

Говорю это с позиций человека, познавшего все это и умеющего ценить свободу, которая, если верить основоположникам научного коммунизма, есть не что иное, как осознанная необходимость.

Кстати, что это такое — осознанная необходимость, и как она сопрягается со свободой, я, как ни бился, так никогда и не смог понять. И думаю, в этом своем непонимании я не одинок. И уж совсем непонятно, зачем было так сложно зашифровывать понятие свободы? И что бы там ни говорил об этом Карл Маркс со своим дружком Энгельсом и как бы ни философствовал по тому же поводу Лев Толстой, по-моему, свобода так и останется просто свободой, даже если эти уважаемые люди на том свете наложат в штаны…

Итак, я ценю свободу, пусть даже и неосознанную.

Я люблю свою работу. Я ей предан. Она — мое призвание. Без нее я полутруп…

Повторяю, я люблю свою работу, которая иногда дарит мне обманчивое ощущение кратковременной власти над постоянно меняющимся миром.

Но я люблю свою работу еще и за то, что мне спозаранку не надо сломя голову каждый божий день лететь на работу.

Разбудил меня не звон будильника, а запах кофе, который распространился по квартире как вестник безалкогольного, здорового образа жизни. Нежась в постели, я, не открывая глаз, опять размечтался. Пред мысленным взором предстала рекламно-плакатная красота.

Голубая лагуна… Золотой песок частного пляжа…

Ровное дыхание лежащей рядом очаровательной девушки со смуглой нежной кожей, которая пахнет порочной юностью и солеными морскими брызгами…

Далекий белый парус в зыблющемся мареве горизонта…

Холодное вино из оплетенной пузатой бутыли…

Я облизнул пересохшие губы, потянулся и громко зевнул. Заныло тело. Душа властно потребовала пива.

Я услышал, как по коридору кто-то поспешно прошлепал босыми ногами. Я открыл глаза. Двери резко распахнулись, и в спальню вбежал голый Юрок. Он вращал выпученными глазами и кричал:

— Только что в окно влетел… в окно влетел!..

— Кто влетел, зачем влетел? Говори спокойно. Неужели Алекс вернулся?..

— Какой еще, к черту, Алекс! Попугай! Огромный такой! С перьями! Матом ругается!..

— Ясно, это Нюша. Соседская приватная птица. Она часто залетает. Залетит, поматерится и улетит. Не бойся, она не кусается. Совершенно безобидный попугай…

— Безобидный?! Не кусается?! На, смотри! — взревел Юрок и протянул окровавленный палец. — Заражение крови обеспечено! Разводят всяких проклятущих тварей…

— Успокойся. Не кричи так! Испугаешь попугая…

— Как же! Испугаешь эту кровососиху!.. Кстати, она там нагадила в твои тапочки, — наябедничал на Нюшу Юрок.

— Ну, как брачная ночь?

— Какая там брачная ночь! Я проснулся в кресле. Жестко и страшно неудобно. А тут еще плед намотался на шею и чуть меня не удавил… Скажу честно, спать сидя — кошмар. Отлежал, вернее, отсидел себе все тело. И еще, всю ночь снились какие-то образины с ножницами. Все приноравливались отхватить мне яйца… Хорошо еще, что я спал в брюках…

— А почему ты сейчас голый? — безразличным голосом спросил я.

— Это я уже потом разделся, когда принялся искать эту, как ее… сладкоголосую птицу юности. Не все же ей шампозу лакать стаканищами и орать как на пожаре… А тут припожаловала эта твоя проклятая безобидная тварь… Я ее — гонять, а она меня — кусать. Не до баб тут…

Завтракали по-домашнему. Мы с Юрком в трусах. Нюша, поразительно похожая в профиль на одного моего давнего приятеля, знаменитого художника Симеона Авелевича Шварца, некоторое время неподвижно сидела на люстре, потом, бросив свирепый взгляд на Юрка, грязно выругалась и вылетела в окно.

Ундина успела вымыть голову и сидела в кресле с полотенцем на голове, намотанным на манер тюрбана. Она была в моем халате. Судя по всему, обладательница трубного гласа чувствовала себя в моем доме довольно свободно. Чего стоит ее вчерашнее выступление, от которого у нас с Юрком чуть не полопались барабанные перепонки!

Когда Юрок отправился принимать душ и бриться, я внимательно посмотрел на девушку. Только сейчас я по-настоящему рассмотрел ее. Она была очень красива.

За ночь в ее внешности произошли необъяснимые перемены. Я долго, откровенно разглядывал ее.

Когда я утверждал, что вторую часть ночи спал без сновидений, я кривил душой. Мне снилась эта девушка. Именно эта девушка. Не та вульгарная провинциалка, которая свистела возле спальни, опивалась шампанским и потом, вывалившись из кресла, как пьяный извозчик, храпела на полу, а это воздушное создание с тюрбаном на прелестной головке.

Можно было сказать, что Ундина изменилась неузнаваемо.

Сейчас девушка сердито смотрела в окно и прихлебывала кофе из большой чашки.

Она знала, что я разглядываю ее, и, дав мне насладиться ее пленительным профилем, повернула ко мне свое красивое лицо с обольстительно очерченными губами — губами, созданными для томных поцелуев, и спросила глубоким, проникновенным голосом:

— Вы, верно, приняли меня за провинциальную дуру, mon cher?

Я неожиданно для себя смутился. И странно, это смущение не было мне неприятно. Хотя в этом "mon cher" явно присутствовала пошлая фальшь.

— А вы, правда, умеете?.. — учтиво начал я.

— Я умею, — перебила она меня, — я очень много, чего умею…

Она посмотрела на меня своими зелеными смеющимися глазами, и у меня защемило сердце. Мне, давно забывшему о нежных чувствах, вдруг захотелось ей понравиться.

Я почувствовал себя страшно неловко в этих своих мятых трусах и с кружкой пива в руке. Я сидел в жалком, непотребном виде перед очень молодой и очень красивой женщиной. Я понял, что это… неприлично.

Я вдруг увидел себя со стороны. Сидит, развалившись в кресле, похожий на босяка, небритый сорокалетний мужчина в бесформенных трусах. И все у него свешивается и вываливается из этих гнусных трусов… И этот запущенный босяк, щурясь и гурмански причмокивая, поросячьими глазками в упор рассматривает неземную красавицу…

Правда, красавица тоже не в вечернем платье с жемчугами, а в моем не очень новом махровом халате. Но она с таким величавым достоинством несла на своих роскошных плечах этот безвкусный халат птицами, будто это и не халат вовсе, а императорские горностаи.

Мне ничего не оставалось, как осторожно подняться, извиниться и направиться в спальню. Она остановила меня.

— Хотите, — спросила она, — хотите побывать на том свете?

— Побывать? Как это побывать? — у меня засосало под ложечкой. Кто эта странная девица? Уж не подослана ли она?.. — Вы говорите об этом с такой легкостью, будто это развлекательная прогулка на велосипеде или катание на карусели. Вы меня разыгрываете? Или угрожаете? Ясно, хотите прирезать меня тем ножом, коим вчера кромсали колбасу…

— Вы мне понравились, — сказала она кокетливо и в то же время насмешливо и красивым пальчиком с длинным ярко-красным ногтем указала на мои полуневыразимые, — несмотря на эти ваши ужасные трусы. Мне хочется сделать для вас что-нибудь… необыкновенное. Например, на время выпустить душу художника Бахметьева из клетки…

— Выпустить душу — значит убить? Что я вам сделал? Мы ведь почти не знакомы. Я слышал, вы практикуетесь в перемещении по воздуху легких летательных аппаратов. Вроде дальних бомбардировщиков. И еще глушите людей громогласным ревом, подражая вою сирен… Сколько же у вас еще талантов? Выпустить душу из клетки… Звучит заманчиво. Но пускаться в путешествие, не зная, что ждет тебя за поворотом… Извините, я сегодня не в настроении. И не влекли его миры — миры потусторонние…

— Жаль… А ведь вы никогда не были трусом. И потом, вам нечего опасаться. Это путешествие в потусторонний мир будет очень коротким. Обещаю вам. А перемещение предметов?.. Нет ничего проще.

Она опять посмотрела мне в глаза своим пронизывающим взглядом. Я понял, никакая она не провинциалка из города Шугуева, а… черт её знает, кто она такая!

Она подмигнула мне малахитовым глазом и крикнула:

— О-опп!

И тут же мои трусы сами собой, будто сдернутые чьей-то сильной и ловкой рукой, оказались спущенными до пяток. Ошеломленный, я торжественно переступил через трусы и предстал перед волшебницей в чем мать родила.

— Вы восхитительны! — воскликнула Ундина, радостно захлопав в ладоши и уставив на меня свои бесстыжие глаза.

— Но не могу же я отправляться в долгий путь в таком виде! — уже сдаваясь, промолвил я.

— Вот не думала, что вы такой застенчивый?

Глаза ее загорелись сумасшедшим огнем. Она проговорила:

— Отсутствие на вашем теле… одеяния в виде трусов никоим образом… не повлияет на то, что вас ждет. Ваше тело останется здесь… Путь не будет долгим, смею вас уверить… А что касается трусов, то без них вы просто неотразимы! И поставьте на стол эту дурацкую кружку!

То, что видит глаз и чувствует сердце, шире и неизмеримо сложнее человеческого языка.

Чувственная мысль ускользает от описания словом.

Язык сдерживает мысль. Он не поспевает за ней.

Язык тщится укротить мысль, сознавая свое бессилие.

Язык приземляет мысль.

Происхождение мысли божественно.

И хотя в одной умной книге и говорится, что в начале было слово, язык все же придумали люди.

Мысль совершеннее языка.

Человек привык облекать мысль в слово.

Этим он опрощает мысль, приспосабливая ее к своему несовершенному языку.

Опрощенную, приглаженную мысль легче положить на полку.

…Описать точно то, что я внутренним, чувственным зрением увидел, когда посетил с Ундиной иной мир, невозможно. И все же я попытаюсь. Хотя я и вооружен лишь таким беспомощным инструментом, как великий и могучий.

…Сначала исчезла комната, в которой я развлекал себя пивом. Исчезла комната, знакомая мне с детства. Где каждая вещь несла в себе знаки разных времен и разных сторон моей жизни. Где все напоминало о ком-то или о чем-то…

Дальше уместно употребить слово "воспарить".

Мы воспарили над комнатой, домом, городом, землей.

Я не чувствовал своего тела. Я не видел его. Но это был я.

Я летел вверх, я чувствовал это, я поднимался ввысь в чистом, теплом, сияющем свете золотисто-голубого эфира, клубясь и сливаясь с этим светом, становясь частью его. Ничего подобного я не испытывал никогда. Даже во сне.

Я понимал, что Ундина где-то рядом.

Покой, покой, покой был во мне. Казалось, он теперь будет со мной всегда. Я посмотрел вниз, на оставляемую далеко позади землю и увидел лишь золотой туман, скрывавший прошлое. И чувство томительной беспредельной радости охватило меня.

Я был абсолютно свободен. И абсолютно счастлив, потому что моя совесть не была отягощена грехами, которые остались на земле. Среди этих грехов было и убийство человека… И желание смерти другому, самому близкому мне, человеку…

Мое восприятие происходящего не было похоже на то, к чему я привык с рождения. Отсутствие тела, которое, казалось, и было Сергеем Андреевичем Бахметьевым и к виду которого привыкли окружающие и я сам, каждый день по нескольку раз видящий свое отражение в зеркале, никак не мешало мне.

Напротив, я чувствовал непривычную, ничем не сдерживаемую свободу. И это чувство безмерной свободы переплеталось в моей душе с безмятежным восторгом всепрощения.

Я удивлялся, как я мог до сих пор существовать без этих, таких простых и понятных, ощущений. Я, занятый каждодневной мелочной рутиной, всю жизнь проходил мимо главного, не считая это главным.

Я принимал за главное второстепенное. И бездарно, беспечно тратил невозвратные годы на это второстепенное, изо дня в день убивая в себе данный свыше счастливый дар жизни.

Мне припомнилось, что Юрка посетили подобные мысли, когда он неожиданно для себя избежал угрозы лишиться подствольной части своего детородного органа.

Оказывается, к некоторым разделам Истины можно подобраться разными путями…

…В голубом сияющем свете эфира мерцали мириады золотых пылинок. Омываемый золотым теплом, я поднимался все выше и выше.

Я вдруг обрел тело, но это было другое тело. Оно не было отягощено земными болезнями, оно было продолжением моей души… И оно было прозрачно. Сквозь него я видел золотые блики астральной пыли, клубящейся вокруг меня.

Наше воспарение продолжалось. Впереди был яркий, никогда на земле не встречавшийся мне свет, который не слепил меня, а успокаивал.

Мы оказались на берегу озера. Темно-синяя хрустальная вода омывала низкие песчаные берега, покрытые изумрудными полянами, на этих полянах, прямо на траве, сидели люди в белых просторных одеждах. На их лицах я прочитал выражение неземной радости, спокойного восторга и благодати.

В еще остающееся земным сознание ворвалась несвоевременная мысль о поразительной похожести этих счастливых обитателей Рая на пациентов какой-нибудь дорогой психиатрической лечебницы где-нибудь в предгорьях Тюрингского Леса или Швейцарских Альп.

Обозвав себя нравственным извращенцем, я отогнал недостойную мысль, изо всех сил желая духовно соответствовать тому, что было вокруг меня, и стараясь сосредоточиться на хороших, положительных мыслях о вечном покое и своем духовном возрождении.

Я увидел сияющие глаза Ундины, и мною овладело предчувствие беспредельного счастья. Я уже знал, кого встречу через мгновение. И они явились, эти бесконечно дорогие мне создания, покинувшие меня в разные годы.

Они возникли внезапно, как добрая, долго ожидаемая неизбежность. Они обступили меня, и слезы печальной радости полились бы из моих глаз, если бы моя душа могла плакать.

Если бы мои уста могли говорить, я бы спросил каждого из них о том, о чем не успел спросить их тогда, когда они были живы. Но они поняли меня, и я узнал от них, что все равно все ответы надо искать на земле. При жизни.

Но мне этого было мало. Я жаждал узнать ответы на свои вопросы незамедлительно. Я ведь уже искал эти ответы на земле, но не смог найти.

— Нет, нет, — они были непреклонны, — ищи. Здесь нет ответов на вопросы, которые мучили тебя всегда.

— Я хочу остаться здесь, с вами, — безмолвно молил я.

— Еще не время, — понял я их ответ, — ты мало страдал, ты не можешь еще быть с нами, еще рано… Впереди у тебя долгая жизнь…

— Я мало страдал?! Да я только этим и занимался! А когда я умру?

— Ишь чего захотел! Этого не знает никто…

— Почему я родился? Зачем? Какого черта?..

— Не богохульствуй! Ты не на земле!

— И все-таки, зачем я родился?

— Это ты должен понять сам…

— Ну вот, о чем ни спросишь… Я хочу остаться с вами… — заныл я, и вдруг у меня вырвалось: — Простите меня! Простите меня за все!

— Мы прощаем тебя. На тебе нет вины. Ты всего лишь человек. Слабый человек… Ты хочешь быть с нами? Еще не время… Ты не можешь остаться здесь. Твое место на земле. Ты должен исполнить свое предназначение… Это твой долг перед нами. Господом тебе дарована жизнь, и ты не можешь вольно распоряжаться ею. И ты не должен сокращать ее, даже если тебя когда-нибудь неудержимо потянет к смерти.

— Нам пора, — вторглась в безмолвный разговор вдруг заволновавшаяся Ундина. — Нам пора, мы можем не успеть вернуться назад.

— Прощайте, вернее, до свидания! Прощайте… Если бы вы знали, как мне не хватает вас… Как я скучаю…

— Скорее! Скорее! — страшно кричала Ундина.

— Когда?.. Когда я снова встречу их? — вновь обретенным голосом спросил я Ундину.

— О, это вопрос не ко мне… Пора лететь! Назад! Скорее к земле! Когда-нибудь у вас будет время — целая вечность — спрашивать их о чем угодно…

Я высвободился из своего временного, легкого, послушного тела и, стремительно набирая скорость, понесся рядом с Ундиной назад, к своей земной жизни…

И снова в радостном вихре, в золотых переливах блистающего голубого эфира, вращаясь и сливаясь со сверкающими в этом свете, кружащимися вокруг самих себя, солнечными пылинками, мы полетели вниз, к земле. Туда, где нас ждали наши греховные тела и земные дела…

Счастливый упоительный полет длился недолго. Чем ближе была земная жизнь, тем строже, тяжелее и безотрадней представлялась она мне. И тем большей тяжестью наливалась душа, которая опять входила в земное тело.

И уже не светлая безмятежная грусть и нежная печаль полнили мое сердце, а смятенность и тревожная неуверенность и привычный с юных лет страх перед неизвестностью будущего.

И это будущее неудержимо наваливалось на настоящее, мгновенно превращая его в прошлое.

Счастливый упоительный полет длился недолго… Как близко, оказывается, друг к другу находятся жизнь и смерть. И как близки эти два мира! Вот бы их объединить!..

Я перечитал написанное, и мне стало смешно. Не знаю почему. Не то чтобы я сфальшивил. Я был искренним. И я хотел быть предельно честным и точным.

Я, как мог, описал то, что чувствовал и видел. И, поверьте, когда писал, и в мыслях не имел кого-то рассмешить, но получилось то, что получилось… Возможно, виноват избыточный пафос. И лубочная манера повествования. Откуда у меня все это?! Сечь меня некому…

…Хотя, если быть совсем уж честным, в моем восприятии путешествия на тот свет все же было что-то от комедии дель арте. А именно: неискоренимое желание на всех, даже на покойников, надеть маски. Может, в этом повинна моя привычка ко всему подходить с иронией, недоверием и насмешкой?.. Кстати, на мой взгляд, в масках люди подчас выглядят куда убедительней и естественней, чем без них…

Умению смотреть на жизнь как на разыгрывающийся перед тобой спектакль я научился у Юрка. Он считает, что все ценности мира необходимо постоянно подвергать строжайшей ревизии, издевательским смехом испытывая их на прочность, чтобы, как он говорит, в эти ценности не могла просунуться пошлость…

Под пошлостью Юрок понимает ложь. И второсортность…

Вообще я заметил, что при нем люди остерегаются говорить глупости. Наверно, из-за этого многие в его присутствии просто молчат…

…Я вновь ощутил свое сорокалетнее тело, разбитое вчерашним пьянством. Слух стал улавливать звуки. Сначала это был шум, похожий на дальний рокот океанского прибоя, потом я стал различать голоса…

— Может, вызвать "скорую"?.. — встревожено спросила женщина. Я узнал голос Дины.

— Ничего, отлежится, — ответствовал ей недовольный басок Юрка, — зачем беспокоить врачей по пустякам?

— Ему нужна медицинская…

— Вот, посмотри, цыпа, — Юрок говорил нехотя, будто что-то жевал, — Сережа уже приходит в себя: я только что видел, как он явственно пошевелил ногтями…

— Чем-чем?

— Ты что, не слышишь? Он задышал!

— Это не дыхание! Это хрип! Предсмертный!

— Это не хрип, а храп. Он спит. Может, чрезмерно крепко… Словом, товарищ Бахметьев спит… Не паникуй… Все под Богом ходим. Придет время — помирать будем… — Юрок громко зевнул. — Одно непонятно… Почему он голый?.. Когда я выходил, он был во что-то одет. Странно… Я точно помню… Ну конечно, он был в трусах!

— Я не могу так! Надо что-то делать! Не стойте истуканом! Мужчина вы или нет? Сделайте что-нибудь!

— Ну, хорошо, хорошо. Если ты считаешь, что надо что-то делать, давай оттащим его в ванную… Зальем холодной водой…

— Он что, кусок протухшего мяса?!

— Залить водой — это хорошо, цыпа, поверь мне… А насчет протухшего мяса ты, дорогуша, погорячилась… Ванная, потом чашечка кофе… — Юрок опять зевнул. — А холодная вода — это очень хорошо! В его послужном списке, как говорится, был прецедент… От воды еще никому никогда не бывало плохо.

— Даже утопленнику?

— Не умничай… Вода оттягивает, осаживает и дубит… Пусть отмокает…

— Вы с ума сошли! Ясно, вы хотите его утопить…

— Не балаболь! Вот, взгляни! Теперь-то ты видишь, как он страдальчески и похотливо открыл рот? Заправь его пивом, цыпа. Он только и ждет этого… Заправь его пивом, и он моментально заработает на восьми цилиндрах… Что я, не знаю его, что ли?

Я все это слушал и думал: "Мерзавка, сама же меня во все это втянула, а теперь разыгрывает из себя черт знает кого…"

Я открыл глаза. Унылая картина попойки предстала предо мной во всей своей неприглядности. Но соблазн, как говорится, был. Стол, возрожденный из вчерашних объедков и водочных и винных остатков, требовательно манил к себе.

Мне было грустно видеть, как люди опохмеляются. Как они, едва придя в себя после вчерашнего, спешат нализаться повторно. Как они опять одурманивают себя, без устали поглощая убивающий душу и плоть спиртосодержащий яд.

Мне грустно было видеть, как они теряют человеческое достоинство, на глазах превращаясь в животных.

Мне, только что вернувшемуся из чистого, прозрачного, беспорочного, совершенного мира, было горько, больно и грустно видеть, как они пьют, пьянеют и свинеют.

Чтобы не видеть всего этого, я удалился в спальню…

Там я набросил на себя красное покрывало, закутался в него, став похожим на римского трибуна, и только потом деятельно присоединился к опохмеляющимся…

Одна мысль точила меня. Когда изредка мой взгляд скрещивался с зелеными глазами Ундины, я задавал себе вопрос, а было ли на самом деле это кружение в облаке золотого света? Или потусторонний мир лишь примерещился моему расстроенному воображению?

Я изводил себя этим вопросом до тех пор, пока мое внимание не привлек темный предмет, лежащий на полу недалеко от стола.

Присмотревшись, я понял, что это были мои скомканные черные трусы…

Глава 4

"Наше время уже хотя бы тем прекрасно, что даже у евреев нет проблем с выездом за границу", — с удовлетворением отметил как-то Симеон Шварц.

Справедливость этого высказывания мне и моей будущей попутчице удалось испытать на себе, когда мы в течение одного дня решили все вопросы, связанные с отъездом.

Итак, светлые мечты о Париже почти сбылись. "Почти" потому, что вместо Парижа я почему-то оказался в Венеции. И не один…

…Итак, мы в Венеции. Мы — это я и Дина.

Парижу придется подождать. Может, на обратном пути…

Всем известно, что попасть в отель "Карлтон" можно было только со стороны Большого Канала. Так и подрулили мы к входу в этот гостиничный четырехзвездный рай на гондоле в день приезда, оставив арендованную машину в платном гараже на площади Рима.

Гондольер, огромный детина с шулерскими усиками на симпатичном, с красноватым индейским отливом, лице, в традиционной шляпе и короткой тесной куртке, всем своим видом взывал к оперной арии.

Я, может, что-нибудь бы и спел. Что-нибудь частушечное или вызывающе залихватское, вроде "Марша Буденного" или "Ехал на ярмарку Ванька-холуй…", если бы не запела Дина. Завороженные ее пением туристы приняли Дину либо за сумасшедшую, либо за артистку, участвующую в рекламном шоу.

Дина пела не известную мне песню. На не известном мне языке. Вернее сказать, на несуществующем языке. Думаю, это была песнь души.

Это был, так сказать, бессознательный порыв выразить себя в звуке. Так поют птицы, когда им хорошо: когда они сыты сами и когда накормлены их птенцы.

Думаю, столь же бездумно и вольно, во времена падишахов и эмиров, пели дети пустынь, когда они, трясясь на спинах своих блохастых дромадеров, направлялись из Самарканда в Бухару по каким-то своим запутанным магометанским делам.

Так пел бы и я, имей голос и непреодолимое желание оживить интерес

городского населения к самодеятельному народному творчеству.

Гондола с поющей девушкой, сопровождаемая эхом и аплодисментами, величественно и неторопливо проплывала под выгнутыми еще в средние века мостиками с нависшими над грязной водой каналов гроздьями зевак на них.

На местами сужающихся изгибах канала гондола притормаживала, давая дорогу своим остроносым подругам, украшенным, как и наша, похожими на мексиканские пончо или праздничные попоны, многоцветными ковриками, и, повременив немного, двигалась дальше, пока не пришвартовалась к каменному причалу перед искомым отелем.

Привлеченная звуками бархатного дивного голоса, из отеля высыпала целая орава переполошившейся прислуги. В нескольких окнах появились расплывшиеся после дневного сна и безделья физиономии постояльцев.

Конец песни, ознаменовавшийся бесподобным верхним "ля", потонул в рукоплесканиях и истеричных криках "браво". Я, восхищенный и удивленный, рукоплескал громче всех.

Потом церемонно подал руку своей даме, и мы, как временные триумфаторы, под восторженные крики толпы, торжественно сошли на берег благословенной земли венецианских дожей.

Современные венецианцы приняли нас как родных. В северной Италии умеют ценить шутку и обожают все необычное.

…Приняв душ и переодевшись, мы спустились в ресторан, наскоро перекусили и вышли из отеля. Взявшись за руки, как бы опасаясь, чтобы кто-то страшный нас не разлучил, мы узенькими улочками, напичканными сувенирными лавками и ресторанчиками, петляя и натыкаясь на туристов, вышли к главному месту Венеции — площади Сан-Марко.

На площади, наполовину залитой лучами заходящего солнца, ресторанные оркестранты, изнывая от жары в своих белоснежных фраках с золотыми позументами, играли попурри из неаполитанских песенок.

Мы сели за столик недалеко от оркестра. Перед пианистом на крышке сверкающего черного рояля стоял фужер с каким-то светло-розовым напитком. Пианист дважды, продолжая вести мелодию правой рукой, дружески улыбаясь, поднимал его в честь Дины.

На Дине было белое облегающее платье, которое мы купили еще в Сан-Бенедетто. Она, щурясь в лучах солнца, весело смотрела на меня. От легкого порыва ветра прядь черных волос взметнулась вверх, обнажив высокий чистый лоб. Я смотрел на девушку и вспоминал ночь перед отъездом.

Я заказал Дине мороженного и шампанского. Себе — водки, якобы шведской, по вкусу и запаху напомнившей мне незабываемый напиток моей молодости под названием "Горный дубняк". Который — не то что слона — динозавра повалил бы с ног.

О, Боже правый, везде паленая водка… Даже святые камни Сан-Марко не останавливают пройдох. И эту гадость принес мне на серебряном подносе величественный официант с внешностью Хью Гранта.

Глазея на колоннады и башню базилики Сан-Марко, беспрестанно фотографируясь, восторгаясь, галдя и толкаясь, площадь обтекали праздные, суетливые люди, среди которых, как обычно в Европе, преобладали якобы деликатные и вежливые туристы с узким разрезом глаз.

Я вспоминал историю площади, вычитанную в путеводителе. Одним прекрасным утром, сто лет назад, колоссальная башня всей своей многотонной громадой внезапно рухнула на растерявшуюся от такой нежданной эскапады площадь.

Потом башню опять зачем-то восстановили.

Кстати, предание гласит, что рассыпавшаяся из-за просчетов строителей колокольня чудом никого не придавила. А жаль… Ах, вот если бы она сейчас опять… Мечты, мечты…

Я смотрел на Дину… В ее сияющих, почти сумасшедших глазах мне почудился отсвет красно-огненного покрывала на двуспальной кровати в моей московской квартире…

Она улыбнулась и положила ладонь на мою руку. Ладонь была легкая, сухая, теплая.

Я все ждал, что она что-то мне скажет…

— Я тебя люблю, — наконец сказала она.

Ну вот. Дождался.

— Зачем ты прикидывалась дурой? Тогда, в первый вечер, когда завывала и гремела, как иерихонская труба?

…В Венецию мы приехали на машине из Сан-Бенедетто, курортного местечка в провинции Асколи Пичено. Мы ехали почти день, пронизав добрую половину Адриатического побережья вдоль цельнотянутого, цельнокроеного Апеннинского полуострова.

Слава Богу, погода благоприятствовала путешествию. Дорога еще более сблизила нас.

Хотя Дина почти ничего не рассказывала о себе.

…В Сан-Бенедетто мы подружились с двумя итальянцами. Оба когда-то учились в Москве и свободно говорили по-русски.

Антонио Даль Пра, так звали первого из них, был евреем. Тони носил роскошную черную бороду, и был невероятно похож на Карла Маркса. Борода у Тони осталась с тех давних пор, когда он то ли по глупости, то ли по какой-то иной причине веровал в учение основоположника научного коммунизма.

По словам Антонио, он не брился лет двадцать, а бороду ему каждую субботу подстригал садовник.

Теперь бывший коммунист почитал Бенито Муссолини, приписывая тому единственную победу — да и то моральную — над Адольфом Гитлером.

Фюрер, большой дружбан дуче, уничтожив в Германии всех евреев, требовал, чтобы Муссолини проделал то же самое с евреями у себя на родине.

Но дуче стоял крепко: "Как же я отличу, любезный друг мой, итальянца от еврея? Ведь они так похожи! Да и за многие столетия совместного проживания они так притерлись друг к другу, так перемешались, что сказать, кто еврей, а кто прямой потомок римлян, не представляется возможным".

"Хочешь, — якобы сказал мудрый, опытный фюрер своему итальянскому приятелю, — я научу тебя? Знаешь, как бы сделал я? Начал бы подряд всех шерстить. Как попадется чернявенький, кудрявый да с носом, таким, понимаешь, большим, таким, понимаешь, хорошим носиком, то сразу смело ставил бы его к стенке, значит, точно еврей!"

"Святая Мадонна! — перепугался Муссолини. — Да ты мне так всех итальянцев перестреляешь!"

Говорят, Гитлер страшно рассвирепел и пообещал, что сам разберется со всей этой средиземноморской жидовней.

Второй итальянец тоже был не итальянцем. Стоян Милишич, так звали друга Антонио, был словенцем из Триеста.

Этот слоноподобный гигант в очках, с доброй улыбкой на толстой морде, сразу понравился мне не только своей неизменной готовностью в любой час дня и ночи усесться за стол, но и какой-то особенной теплотой, которая исходила от всего его облика.

Он напоминал мне толстовского Пьера и одновременно пьяницу-монаха из легенд о Робин Гуде.

Тони и Стоян были веселыми любителями выпить и большими — как сказали бы наши благовоспитанные предки — повесами. Они были неразлучны многие годы, вызывая нездоровые пересуды в наши покривившиеся времена у сторонников разнополой любви именно этой своей подозрительной неразлучностью.

На самом деле оба были страшными бабниками и без женщины не могли прожить и дня. Уже через несколько часов после близости с очередным предметом обожания они начинали испытывать адские муки. В этом они были истинными итальянцами.

Они рассказывали мне, как в Москве, в бытность свою студентами МГУ, целыми днями с остервенением занимались онанизмом.

С советскими девицами они поначалу не связывались, опасаясь КГБ. И пока в общежитии не появилась Симонетта, приехавшая на годичную стажировку из Болонского университета, друзья пребывали в своих кроватях, до одури мастурбируя, практически безвылазно.

Нельзя сказать, что Симонетта была хороша собой. Скорее можно было даже сказать, честно признались мне Тони и Стоян, что она была совсем не хороша собой.

Желтые прилизанные волосенки покрывали вытянутый кверху череп англосаксонского типа с миниатюрным лбом и массивной нижней челюстью.

На ее сером лице, украшенном уродливыми очками с мощными линзами, за которыми скрывались глаза бутылочного цвета, застыло смешанное выражение испуга, безнадежности и абсолютной покорности судьбе.

Но тусклая, некрасивая Симонетта обладала для нашей неразлучной парочки хоть и одним, но зато очень серьезным достоинством — она была женщиной. И еще она была бесконечно, вселенски добра. И она совершенно бескорыстно и безропотно приняла ухаживания ополоумевших страдальцев.

Дорвавшись до женского тела, безжалостные итальянцы эксплуатировали сердобольную Симонетту примерно так же, как владелец такси эксплуатирует свою единственную машину: днем и ночью и до полного износа.

Они, теперь уже троица, почти не появлялись на лекциях, проводя дни в неустанных постельных трудах. Можно ли сказать, что они занимались любовью? Скорее, это была изнурительная, но необходимая работа. Секс в чистом, так сказать, абсолютизированном виде…

Как все это назвать? Распущенностью?.. Развратом?.. Всепобеждающей тягой самца к самке?..

Вообще, говорил Антонио, он в молодости из-за своей повышенной потребности в сексе едва не рехнулся. Тони, говоря об этом, не ограничивался расплывчатыми рассуждениями на эту тему, он приводил примеры. В частности, такие…

"Когда я совсем ошалел от этого треклятого онанизма, — это еще до приезда Симонетты было, — я решил, что пора трахнуть Стояна", — рассказывал он мне и Дине.

Мы лежали на пляже, нежась под послеобеденным солнцем. Антонио глазами указал на мощный зад своего друга, который как раз, кряхтя, нагнулся, пытаясь почесать голень.

"Когда я поделился со Стояном этой мыслью, он чрезвычайно воодушевился, — продолжал Антонио, — ему тоже осточертело каждый день трахать самого себя. Нет, мы вовсе не собирались становиться гомиками навечно, но почему бы не попробовать? Вдруг понравится?"

Столь необычный поворот в разговоре и его тональность напомнили мне рассказ Юрка о его постельных экспериментах с неверной женой.

Я засмеялся.

Антонио замолчал, сбитый с толку неуместным — как ему показалось — смехом. Некоторое время он внимательно меня изучал, раздумывая, стоит ли продолжать.

"Стали мы готовиться к акту, — все же решился он, — но вдруг нам стало так стыдно и противно, что… Мы потом несколько дней избегали смотреть друг другу в глаза. Думаю, все дело в том, что гомосексуалистом надо родиться… Слава Богу, вскоре приехала наша спасительница Симонетта. Какая женщина! Будь я главой католической церкви, незамедлительно причислил бы ее еще при жизни к лику святых! Кстати, она так и не вышла замуж. Несчастная женщина! Видимо, мы со Стояном тогда что-то повредили ей и навсегда отбили у нее охоту даже думать о близости с мужчиной… Какими же мы были мерзавцами!"

Антонио и Стояна в Сан-Бенедетто хорошо знали. Они бывали здесь и прежде. Когда они вечерами одевались, чистились, душились, пудрились и выползали на промысел, все женское временно и постоянно проживающее население курортного городка напрягалось и охорашивалось.

В них была победительная сила легендарного, не знающего пощады, Казановы. Эта лихая парочка повергала в уныние местных донжуанов, несмотря на всю адриатическую неотразимость последних — мушкетерские усы, модную небритость, бронзовый загар, татуировку по всему телу и железные бицепсы.

Часто приятели не ночевали у себя в отеле. Отсыпаться после ночных приключений они, бережно поддерживая друг друга, приползали на пляж. Там, под защитой тентов, они часами лежали на спине с открытыми, как у дохлых рыб, ртами.

Неразлучные друзья были известными в Италии журналистами. А Стоян даже, по его выражению, "ходил" в политику, став на один срок членом итальянского парламента.

Перед отъездом мы с Диной пригласили их в приморский ресторан "Адриа", который держал синьор Мальдини, однофамилец почитаемого в Италии футболиста. Портреты этого симпатичного парня, недвусмысленно намекавшие на родство хозяина "Адрии" со знаменитым спортсменом, висели на стенах ресторанного зала вперемежку с морскими снастями и чучелами подводных чудищ.

Своих посетителей синьор Мальдини потчевал всегда только свежей, в тот же день выловленной, рыбой. У него была своя небольшая рыболовецкая посудина, и его взрослые сыновья каждое утро выходили в море на лов скумбрии, креветок, каракатиц и омаров.

Седовласый, с небольшими, седыми же, аккуратно подстриженными усами, он всегда с приветливой улыбкой встречал гостей и лично присматривал за прислугой.

Кухня в "Адрии" была необыкновенно хороша.

…Мы расположились на открытой веранде, за столиком под хилой тенью рыбачьей сети.

Все мы, даже Дина, к ужасу синьора Мальдини налегли на водку.

Красота Дины не осталась незамеченной. Я видел, как на нее смотрели посетители ресторана, и не скажу, что мне было это неприятно. Похоти в этих взглядах я не заметил.

Скорее, это было снисходительное признание красоты, щедро приправленное доброжелательной завистью к чужому счастью.

Ничего, подождем, говорили эти ускользающие мужские взгляды, когда они как бы невзначай задерживались на мне, еще не вечер, не обольщайся, случайный временщик, сегодня повезло тебе, завтра повезет другому. И, может статься, этим другим буду я.

И тогда эта ветреная красавица — а красавицы всегда ветрены: таковы природа, прелесть и извечный кошмар истинной красоты — и тогда ветреная красавица будет принадлежать следующему счастливцу, то есть мне.

И вообще, продолжали красноречивые взгляды, нельзя безнаказанно, единолично и безраздельно распоряжаться тем, что по праву должно принадлежать всем!

О, о многом могли бы поведать эти взгляды, умей глаза говорить! И сказали бы они, что, как ни охраняй эту вызывающую восхищение красоту, она в любой момент может, выскользнув, упорхнуть и оставить тебя с носом.

Что интересно, среди стреляющих глазами попадались и старики, не желающие мириться с неумолимым ходом времени.

Вообще настоящий итальянец остается мужчиной, по крайней мере, в собственных глазах, до последнего вздоха. Однажды мы с Диной, бесцельно шатаясь по Сан-Бенедетто, забрели на маленькую улочку.

Двое зрелых мужчин выводили на прогулку (последнюю?) немощного согбенного старца с потухшими слезящимися глазами. Жизнь так хорошо отделала этого очень пожилого человека, что он уже не мог передвигаться без посторонней помощи и помышлял, скорее всего, о том, как бы побыстрее оказаться на кладбище.

Было ясно, что конец его близок.

Это знали и его взрослые сыновья, почтительно и скорбно ведшие старца под руки, знал и он сам. Он много повидал на своем долгом веку и, похоже, устал от жизни, особенно от такой жизни, когда он стал в тягость близким и, что самое гадкое и омерзительное, себе самому.

И тут случайно его безжизненные, отчаявшиеся глаза наткнулись на фигуру Дины, которая как раз плавно покачивая роскошными бедрами (о, эти сводящие с ума мраморные бедра, о бессмертная, непорочная и бесстыдная женская прелесть!), выходила из тени могучего платана, неотвратимо, как Судьба, надвигаясь на эту безрадостную, похожую на репетицию похорон, процессию.

Как будто неудержимый порыв свежего ветра из далекого прошлого ворвался в тихую улочку, неся с собой волшебные запахи обновления. И восстали руины, и распрямился маленький старик во весь свой огромный мужской рост, и с гневным, недоуменным негодованием оттолкнул — почти отшвырнул! — вмиг помолодевший отец своих оторопевших сыновей.

Куда девались потухшие глаза! Замерев, как часовой на посту, этот восставший из пепла мужчина проводил дивную красавицу восторженным пиратским взглядом, в котором было и безграничное восхищение, и надменное осознание своего — мужского! — превосходства над всегда таким слабым, таким покорным и таким ничтожным — по сравнению с мужчиной — созданием как женщина…

Кухня, повторяю, у синьора Мальдини была превосходной.

Антонио расправился с горой устриц и теперь, отдуваясь, утолял жажду водкой. Антонио вообще очень много ел, оставаясь худым на зависть Стояну, который уже несколько недель держал строгую диету, выпивая в день — в соответствии с рецептом, который выписал сам себе, — не менее трех бутылок "Смирновской".

Насладившись дарами моря и напившись, Антонио так долго и тщательно вытирал бумажной салфеткой свою обширную бороду, что привлек внимание синьора Мальдини, который, приблизившись, вежливо предложил ему воспользоваться своим фартуком.

Решительно отклонив помощь, Тони повернулся ко мне и спросил:

"Ну, Серж, как там в твоей Москве? По-прежнему по улицам разгуливают белые медведи?"

"Разгуливают, куда ж они денутся", — охотно подтвердил я.

"Не обижайся. Несколько лет назад вашу страну, тогда Советский Союз, посетила группа итальянских школьных преподавателей. Перед отъездом их принял какой-то высокий чиновник из нашего министерства просвещения. Он их так хорошо проинструктировал, что учителя в Москве все глаза проглядели, таращась из окон автобуса в надежде увидеть белых медведей. А одна дура учительница все время спрашивала, где это русские берут столько детей для жертвоприношений. Оказывается, этот министерский чинуша-идиот объяснил ей, что от русских мужчин при приеме на работу требуют для доказательства их лояльного отношения к Кремлю принести страшную жертву: прилюдно съесть грудного ребенка. Он говорил ей, что претенденты на рабочее место, пожирая молочного ребеночка, при этом жадно чавкают, а их наниматели в знак одобрения неистово рукоплещут".

"Дикая страна", — подал голос Стоян. И непонятно было, о какой стране говорил он.

"Мир свихнулся", — мрачно объявил Антонио.

"Это Италия свихнулась".

"Она свихнулась уже давно".

"Мир свихивается, если верить стонам писателей и воплям газетчиков, уже лет двести. И, ничего, живем как-то… И вообще мне осточертели пустые разглагольствования мучающихся от безделья интеллектуалов. Хорошо бы услышать глас простого человека, который вкалывает с утра до ночи. Спроси синьора Мальдини, что он думает по этому поводу. Ручаюсь, он тебя не поймет… Он всю жизнь простоял у кухонной плиты. Как ты думаешь, много он мог оттуда увидеть?"

Наш хозяин, услышав свое имя, произнесенное синьорами, которые изъяснялись на каком-то варварском языке, насторожился. Мне немного знаком итальянский и, когда Антонио задал вопрос синьору Мальдини, я понял, что он, сохранив суть вопроса, деликатно убрал из него кухонную плиту. Мальдини, казалось, не удивился. Мы все замерли в ожидании. Синьор Мальдини вытер руки о фартук, посмотрел на небо и произнес историческую фразу:

"Господа, я спрашиваю вас, может ли рехнуться уже сошедший с ума?"

"Браво! Брависсимо!" — вскричал Стоян.

Мальдини осклабился:

"Не прикажете ли подать чего-нибудь еще?"

"Конечно, подать, добрый синьор Мальдини! Шампанского!"

"Водки!"

"Чеаэк! Бочку вина!" — голосом тамбовского помещика орал Стоян.

Почтенный кабатчик мигнул официантам и, по-приятельски подсев к нам, присоединился к общему веселью.

"Мир падает в пропасть…" — вызывающе заявил Тони.

Стоян осуждающе посмотрел на своего друга:

"Думай лучше о себе. Ты сегодня опять ночевал без бабы".

"Мир падает в пропасть…"

"Ну и черт с ним!.. Но ты!.. Ты опустился! Ты стал не интересен. Даже для женщин!"

"Мир падает в пропасть…" — косил на него червивым глазом неутомимый Тони.

"Это ты падаешь в пропасть. Спать без бабы?! Подумать только! Две ночи подряд!"

"Мир падает в пропасть… — вдруг сказала Дина. Все посмотрели на нее. — Мир падает в пропасть, — повторила она и вздохнула: — и, слава Богу, эта пропасть бездонна…"

"Силы небесные, — просиял Антонио, — камни заговорили!"

"Скажите, синьор Милишич, — вкрадчиво обратилась Дина к огромному словенцу, — вы, правда, заседали в итальянском парламенте?"

Стояна опередил Тони:

"Разве вы не видите, прелестная фея, что он не может связать и двух слов. По моему совету он купил на деньги от тетушкина наследства, которое к этому моменту еще не успел полностью промотать, место депутата — в Италии все продается — и благополучно проспал весь депутатский срок, просыпаясь лишь тогда, когда его звали обедать. Кстати, фея, у вас нет случайно подружки для меня? Такой же прелестной и обворожительной, как вы?"

"Зачем вам подружка? Подождите, скоро Бахметьев меня бросит, и я с удовольствием выйду замуж за вас. Обожаю пьяниц!"

"Замуж за меня?! Вы с ума сошли! — всерьез испугался Антонио. — Максимум, на что я еще сгожусь, это недельное неофициальное сожительство, да и то, если меня будут подкармливать. Я нуждаюсь в том, чтобы меня содержали, как приличную шлюху. Учтите, я дорого стою! Деточка, у вас есть деньги на мое содержание?"

Дина, прищурившись, отрицательно помотала головой.

Антонио успокоился и закурил сигару, предварительно галантно испросив разрешение:

"Мадемуазель не возражает?"

Дина опять покачала головой, потом посмотрела на меня, потом — на наших новых друзей, и ее кошачьи глаза загорелись нехорошим огнем. Было видно, что она что-то замышляет.

Я положил руку ей на плечо. Но она уже приняла решение. И я знал, что мешать ей бесполезно.

Дина удивительная женщина. Она уже несколько раз демонстрировала мне свои способности. Ее опыты до сего дня были вполне безобидны. Например, она усилием воли убила комара в нашем номере. Низкий поклон ей за это. Ненавижу комаров! Дина посмотрела вот так же, кошачьими глазами, на комара, и тот моментально издох.

Дина смотрела на двойника Карла Маркса, как тогда смотрела на комара. Поистине, женское коварство не знает границ. Ну что ей сделал этот итальянец? Ну, немножко пошутил. Тони такой славный…

"Я знаю, что он славный, — шептала расшалившаяся Дина, угадывая мои мысли, — но мне ужасно хочется его капельку помучить. Не мешай мне. Будешь мешать — и тебе достанется…"

Я предпринял последнюю попытку: "Я запрещаю тебе!.."

Но было поздно. Через мгновение молния сверкнула в глазах ураганной Дины. Антонио охнул и стал приподниматься со стула. Стоян и синьор Мальдини, вытаращив глаза, смотрели, как из ушей Тони повалил густой сигарный дым. Лицо Антонио покраснело, борода встопорщилась, он широко открыл рот, и окрестности огласились ревом паровозного гудка.

Сообразительные итальянцы поняли все сразу. Было ясно, что какой-то сумасшедший поезд сошел с рельсов и на полном ходу мчится к ресторану. Посетители повскакали со своих мест и, в паническом порыве опрокидывая стулья и столы, принялись неорганизованно и чрезвычайно быстро покидать — не расплатившись! — место предстоящей катастрофы.

Бежал, тряся жирным пузом, почтенный синьор Мальдини.

Бросив подносы, на легких, стройных ногах улепетывали визжащие от ужаса официантки.

И паровоз действительно появился. Гремя колесами, сверкая никелированными частями и черной, как бы надраенной сапожными щетками, трубой, он вломился на открытую веранду ресторана.

Промелькнуло окошко парового локомотива, и в нем — перекошенное, с кайзеровскими усами, багровое лицо машиниста; потом мы увидели вагон-ресторан с пьяными беззаботными путешественниками, горланящими тирольские песни, потом пролетели другие вагоны, в окнах которых сотни испуганных людей, в предчувствии неминуемой смерти, бросали на нас взгляды, полные отчаяния.

Я успел увидеть белую табличку под окном одного из вагонов с надписью черными буквами "Roma-Napoli".

Поезд, круша ресторанную мебелишку, прогрохотав на страшной скорости мимо нас, ушел в сторону моря.

Раздался тысячеголосый всплеск, будто в море, по недомыслию сорвавшись с орбиты, грохнулась Луна, и все стихло.

…Потрясенные, боясь пошевельнуться, мы с закрытыми глазами, дрожа и обмирая от пережитого страха, сидели на своих стульях и, казалось, ждали чьего-то сигнала, чтобы вернуться к действительности.

"Свинство какое-то…" — услышал я сдавленный голос Стояна.

"Я жив или нет?" — робко спросил Тони у самого себя.

Я открыл глаза. Повернул голову направо. Потом налево. Стулья и столы на месте. Посетители дружно двигали челюстями, поднимали бокалы, чему-то весело смеялись и громко болтали. Перед стойкой бара, привалившись могучим животом к хихикающей официантке, стоял и что-то, бурно жестикулируя, рассказывал синьор Мальдини.

Мягкие сумерки ложились на прибрежное пространство. Темнота шла со стороны грозно мрачнеющего горизонта, далекое небо над которым посверкивало вспышками слабых, как бы игрушечных, молний. Свежий ветер легкими прикосновениями теребил складки нашей одежды.

"Свинство какое-то…" — повторил Стоян.

"Все видели поезд? Сержи! Ты видел поезд?" — продолжал волноваться Антонио, подозрительно заглядывая под стол.

"Видел…"

Дина смотрела в сторону моря. Взгляд ее был спокойным и грустным.

Она перевела свои зеленые глаза на Тони и сказала:

"А вы говорите — белые медведи, белые медведи…"

Глава 5

…Тогда, в Сан-Бенедетто, мы с Диной впервые спали вместе…

Придя после ресторана в отель и поднявшись в номер, мы остановились посреди комнаты. Я привлек Дину к себе и нежно поцеловал в губы. Она напряглась, как бы желая вырваться. Я отпустил ее.

Потом мы долго сидели в креслах на лоджии, курили и мелкими глотками пили из высоких стаканов водку со льдом. Дина вытянула длинные красивые ноги и смотрела на них, как бы любуясь. На ее пухлых детских губах подрагивала улыбка, которая могла бы свести с ума и святого.

"Это был гипноз?" — спросил я, имея в виду сумасшедший поезд.

Дина не ответила.

Началась гроза. Дождь обрушился на город. Сильный ветер с моря бил по суше с такой силой, словно это не ветер, а орудия тяжелой корабельной артиллерии.

Молнии, огромные, частые, неумолимые, вдребезги разнесли бы черное небо, если бы гроза не прекратилась так же внезапно, как началась.

Ночь, непроглядная, пахнущая тревогой и сыростью, грозно, как военный десант, входила в город со стороны моря.

"Это был гипноз?" — повторил я.

"Ну, гипноз…" — с досадой сказала Дина. И я не знал, правда это или нет.

Я смотрел на Дину и не мог понять, как это я столько дней проходил мимо ее юной, соблазнительной прелести. Как я мог не видеть ее прекрасного тела, созданного для любви, и бездарно пьянствовать, теряя ускользающее время?

Я встал, подошел к Дине, наклонился, обнял ее, потом взял ее хрупкое, почти воздушное тело на руки. Девушка посмотрела на меня удивленным взглядом, заставившим меня на миг закрыть глаза и прижаться губами к ее губам. Я ощутил влажную сладость ее рта. Дина ответила мне долгим, волнующим поцелуем.

Она целовала меня так, как будто уже отдавалась мне. Я застонал от стремительно растущего желания и почти бегом понес Дину к постели…

О, если бы наслаждение могло длиться бесконечно! Давно забытые ощущения возродились во мне. Я ласкал прекрасное тело девушки, изнывая от сладостных судорог. Я испытывал странное чувство, и это чувство очень трудно описать. В нем была какая-то неясная тоска, и эта тоска, раздваивая сознание, томила сердце. Казалось, душа моя тихо и грустно выходила из тела. Душа ныла, будто по ней водили смычком.

Я почувствовал, что слияние двух тел в одно — не выдумка, а реальность. Я понимал, что это безмерное, беспредельное счастье мимолетно. И за продление этого мига я без сожаления отдал бы всю оставшуюся жизнь…

(Согласен, звучит банально. Но точно так же банально и то, что всякое откровение тоже банально, ибо оно уже когда-то было. И не важно, с тобой или с кем-то другим…)

Потом во мне возникла почти звериная решимость растерзать нежное, податливое тело, лишив его способности к сопротивлению.

Я радостно ощутил себя порочным соблазнителем, старым развратником, грубым животным, растлителем, силой берущим беспомощную юную красавицу.

И я терзал тело девушки, зная, что она страстно желает этого. Я обладал ее телом, и сам, обезумев от желания, отдавался ей весь — без остатка…

Моя огненная плоть, как стенобитное орудие, бесконечное множество раз входила в пролом молящей о пощаде крепости…

Лунный свет падал на лицо Дины, делая его одухотворенно-грешным. Я, как жестокий убийца, смотрел в ее утомленные, широко раскрытые, влажные глаза и получал жгучее преступное наслаждении от ее мнимых страданий.

Я поцелуями заставил ее повернуть лицо в сторону. Потом я увидел, как ее глаза наполнились слезами. Но слезы не пролились, а как бы застыли, и я увидел в них голубой лунный свет.

Дина была покорна и печальна. А меня больно пронзила горькая мысль, что и я, и она, — лишь звенья в долгой цепи любовников и любовниц, и эта цепь на нас не обрывается… и что я бессилен изменить этот неизбежный, обидный и несправедливый закон.

Потом боль, ревность, нежность и томление слились, достигнув апогея, в одной болезненно-сладостной точке. Томное страдание стало невыносимым, сладко-жгучим, оно стало огромным, как Вселенная, и, почти умирая, я исторгнул его из себя, ибо уже не мог его в себе удерживать.

Я содрогнулся, как смертельно раненый зверь, — Дина почувствовала надвигающуюся бурю, — и мы оба закричали, как приговоренные к смерти на плахе при виде палача с топором…

И соединились две реки в одну, полноводную и горячую, как лава или расплавленный мед. И исчезло все. Умерли звуки, умерло время, умерло прошлое и, не родившись, умерло будущее.

…В который раз все стало предельно ясным и понятным.

В который раз я сказал себе: эврика!

В который раз познана истина!

В который раз были разрешены все вопросы. Или, вернее, они, эти вопросы, стали бессмысленны. Все эти — зачем родился, зачем жил и зачем умер.

Голова была пуста, как у новорожденного. Удивительно светлое, чистое, прямо-таки стерильное, чувство!

Хорошо умереть, когда ты опустошен близостью с женщиной.

Познав высшее из наслаждений, можно спокойно и равнодушно наблюдать, как мир обваливается и летит в пропасть. Как, зловонно чадя, сгорает жизнь.

Все, что должно было произойти со мной дальше, не представляло для меня в этот момент ни малейшего интереса.

И можно было без сожалений и ропота отойти в лучший из миров. Это и будет высшая познанная справедливость…

Или счастье, если его понимать, как полное отсутствие желаний…

Мое внутреннее состояние в эти мгновения можно было определить как благодушие, смешанное с полнейшим безразличием ко всему, что происходило во мне и вне меня…

И только бесконечная скорбь при воспоминании о давнем грехе лежала на самом дне утомленного любовью сердца…

Я перечел написанное, и снова меня разобрал злой смех.

Глупец, я пытался описать чувства… Хотел на бумаге воссоздать трогательную и откровенную сцену любви, а родилась беспомощная карикатура на обожаемую обывателем "клубничку"… Это надо же, сравнить ласковое, нежное лоно с проломом в кирпичной стене!.. Какое-то взятие крепости, будто вырванное из "Сказок тысячи и одной ночи"…

Прав был известный мудрец, сказавший, что смешное и трагическое — независимо от нашего желания — всегда идут рядом. И как комично, даже для благожелательно настроенного читателя, должны выглядеть потуги кажущегося циника, вообразившего себя на миг героем-любовником и подражающего сразу нескольким когда-то прочитанным писателям!

И опять этот — незаметно для пишущего — вкравшийся в текст фальшивый пафос…

Хотел дать себе зарок не писать подобных сцен — непосильных для меня, но потребность высказаться, видимо, всегда сильнее здравого, но слабого намерения помолчать.

Оправданием мне может служить лишь уверенность в том, что искренность очень часто выглядит лживо. Пример? Извольте. Кому поверит юная девушка? Прожженному ловеласу с кавалерийскими усами или робкому, запинающемуся на каждом слове, неопытному влюбленному? То-то… Так и в литературе…

…И вообще описывать ощущения, которые испытывал когда-то, очень давно, занятие неблагодарное. И каким бы богатым ни было воображение, воспоминания об ощущениях неизмеримо слабее самих ощущений.

И тут ничего не поделать. Как бы ты ни тужился, напрягая память, пытаясь пережить заново то, что волновало тебя, например, во время потрясшей тебя много лет назад близости с нежной и чувственной женщиной, тебе никогда не удастся избавиться от чувства тоскливой пустоты и осознания искусственности воссоздаваемой памятью тени живого человека.

Это все равно, что заниматься любовью с дряхлой старушенцией, таращась при этом на цветную фотографию девицы с роскошной грудью и сексапильно приоткрытыми коралловыми губками…

По-настоящему пережить чувство можно, лишь снова испытав его.

Поймал! Опять трюизм, опять банальность! — радостно завопил мой всегда честный внутренний голос…

Воссоздать чувства… — какое откровение! Какое сильное откровение!..

…Я, как полено, лежал на постели, и отсутствие мыслей в звенящей, пустой голове успокаивало меня.

Я поцеловал Дину в мягкие усталые губы и почти тут же заснул.

Мне снился сон…

Та же комната в отеле. Та же постель. Но Дины нет. Я один. Лежу и вспоминаю…

Много черных пятен на моей совести.

Я был женат. Это было давно. Во сне я увидел свою жену такой, какой она была незадолго до смерти. Она не обвиняла меня, хотя все знала. И то, что не обвиняла, было страшнее всего.

Она была верующим человеком. И религиозное чувство, как это часто бывает, обострилось, когда она поняла, что опасно больна.

Несчастная, она мелом начертила кресты на всех дверях в нашей квартире, суеверно полагая, что это помешает злой силе прокрасться в дом и убережет ее от болезни.

А злая сила жила все время рядом. Жена не знала этого. Она думала, что рядом с ней друг…

Я, почти обезумевший и смертельно уставший от ее болезни, ночью вставал и предательски стирал оберег. Стирая меловые кресты, я, желая ей смерти, проклинал себя и плакал… Я подло мечтал о свободе…

А когда эта свобода пришла, то я возненавидел себя и свободу, потому что оказалось, что мне омерзительна и ненавистна такая свобода. Свобода, полученная такой ценой…

Но было поздно. Предательство свершилось. И хотя о нем не знал никто кроме меня, я с ужасом осознал, что жить мне с этим грузом вины — до гробовой доски.

После смерти жены я почти год нигде не бывал, перемалывая, переживая, переосмысливая свое горе. И свое предательство.

Когда я выдирался из запоев, то снова и снова мучил себя вопросом, а стоит ли вообще жить?

Да и зачем, собственно? Ради чего? Или — ради кого? Детей, которые, наверно, могли помочь мне нащупать что-то, связанное с осмысленным существованием, у меня не было. Творчество? Полно, друг мой, какое там, к черту, творчество, когда из моей дергающейся руки выпадала кисть…

Горе… Как его опишешь? Четыре стены, четыре угла. Окно, и в нем грязная безликость двора. Волчий вой, прерываемый взрывами рыданий… Неужели это я? Больное посеревшее лицо с ввалившимися, безумными глазами, смотрящими внутрь черной души, — таким я видел себя, когда бросал взгляд в зеркало.

Мысль о самоубийстве иногда по ночам бередила сознание, но каждый раз мне бывало лень встать и плеснуть себе в стакан яду…

…Я не был стар, природа наделила меня крепкой, здоровой психикой, да и время шло. А время, как известно, хоть и суровый, но верный лекарь.

Однажды ночью мне показалось, что я нашел ответ. Мне приснилась юная прекрасная женщина. Я до сих пор не знаю, попадаются ли нам, скептикам и маловерам, такие женщины в реальной жизни.

Она обнимала меня, ласкала, успокаивала. Я по-детски всхлипывал и радовался ей. А она мягкой, почти материнской, рукой гладила меня по голове и говорила, что спасение во мне самом. Но не в сегодняшнем, почти спившемся неудачнике, а в том будущем Бахметьеве, каким я скоро стану и которому предстоит еще долгая жизнь. И в жизни этой еще будет столько всякого-разного, что не мешало бы мне к этому себя хорошенько подготовить.

И началось тогда мое выздоровление. Началось мое медленное возвращение в жизнь.

…Внезапно я проснулся. Посмотрел на часы. Без пяти три. Оказывается, я спал лишь мгновение. Но этот мимолетный сон вместил в себя страшный год моей прошлой жизни.

Я повернул голову. Подушка Дины была пуста.

Я тихо встал. Осторожно подошел к лоджии и остановился в дверях. С высоты десятого этажа открывался вид на город.

Там, внизу, ближе к ночному морю, по переулкам и ярко освещенным улицам бегали, мигая, как лампочки на новогодней елке, фары машин и мотоциклов.

Блудливо сверкали огнями ночные бары и дискотеки. Слабый ветер доносил разрозненные, похожие на приглушенные женские рыдания, звуки далеких оркестров. Курортный люд, утомленный отдыхом, отдавал здоровье и последние силы развлечениям и пороку.

Вместе с далекими, как бы рваными, звуками ветер нес беспокоящие сердце запахи уставшего за день моря и женских духов…

Я вышел на лоджию. Босые ноги ощутили приятную прохладу слегка шершавого кафеля и тончайшего слоя песка.

На полу, обхватив колени руками, сидела Дина. Она широко открытыми прозрачными глазами смотрела на луну.

Я опустился на пол рядом с девушкой.

Если хочешь услышать стопроцентную ложь, спроси женщину о ее прошлом.

Я давно не расспрашиваю своих женщин об их прежних романах.

Во-первых, потому, что они, если и согласятся ответить, нагородят тебе столько больно ранящей неправды, что быстро пожалеешь о глупых расспросах.

Во-вторых, такие расспросы — удел молодых ревнивцев, которым не под силу совладать с собственными чувственными переживаниями. А я, к несчастью, не молодой ревнивец.

Если же женщина сама начинает разговор о своем прошлом, то, на мой циничный взгляд, это вообще стоит оставить без внимания.

Мне показалось, что Дина готовит мне сюрприз в этом роде.

"Я хочу курить", — сказала она жалким голосом.

Я принес сигареты и опять сел рядом с ней.

Она закурила. Потом приступила к тому, чего я опасался.

"Прости меня, — сказала она, — я все еще люблю одного человека…"

Она заплакала. Потом прижалась ко мне, как бы ища защиты от самой себя. Хотя я не сделал никакого движения, она поняла, что мне это было неприятно.

"Прости меня, — опять сказала она, осторожно отодвигаясь. — Я так боюсь тебя потерять! Если ты меня бросишь, я умру".

"Спасибо за признание, — сказал я жестко, имея в виду ее слова о том человеке, — хотя лучше бы ты его не делала".

"Разве я виновата? Почему так?.. Разве это может быть так?" — сквозь слезы говорила она.

Я рассердился:

"Да что с тобой? Все было так хорошо! И ты разом все испортила! Послушай моего совета. Пока ты не выбросишь из своей памяти, из своего сердца, черт бы его побрал! этого твоего другого человека, он всегда будет стоять — или лежать? — между нами. Того человека ты любишь — если действительно любишь — потому, что он причинил тебе боль. Подожди немного, — я усмехнулся, — я сделаю то же самое. Пока же ты причинила боль мне. Кстати, этот твой другой человек, — я подозрительно посмотрел на девушку, — случайно, не Юрок?".

"Господи! — с досадой воскликнула она. — Причем здесь Юрок?!"

…На следующее утро я взял напрокат машину, и мы, как я уже говорил, отправились в Венецию. Во время поездки я и Дина вели себя так, будто ночного разговора не было.

Глава 6

Чтобы окончательно запутать повествование, вернемся на время в Москву, в мою гостеприимную квартиру, открутив назад несколько недель.

Идея попутешествовать вместе с Диной по Италии пришла мне в голову вскоре после отъезда Юрка.

В самый разгар двухдневного пьянства Юрок внезапно исчез, оставив после себя гору сигаретных окурков и один грязный носок. И забыв прекрасную длинноногую Ундину.

Негодуя по поводу исчезновения друга, я провел тщательное расследование, с пристрастием допросив девушку. Но она сама ничего не знала, твердя, что визит Юрка я выдумал. И вообще, заплетающимся языком заявила она, она никакого Юрка не знает. Его я, по ее словам, тоже придумал.

"Все это ваши фантазии, господин художник, — твердила она, раскачиваясь на стуле и странно жестикулируя, — как перед Богом, клянусь, никогда не знала никакого Юрка".

Я был в затруднении.

"А как же это?" — спросил я, с отвращением поднимая с пола улику — носок Юрка. Но девушка была не в силах удостоить меня ответом, ибо уснула во время допроса.

Я же всю ночь я не спал. А может, и спал. Если сном можно назвать состояние, похожее на каталепсию или обморок.

Наступило утро…

"Все, больше не пью!" — взбадривая себя, на всю квартиру проревел я.

"Зарекалась свинья апельсины не есть", — тотчас отреагировал звонкий женский голос из столовой.

Я сполз с кровати и на карачках, охая и причитая, направился на голос. Открыв ударом лба дверь в столовую, я замер в изумлении. Комната сияла чистотой как операционная районной больницы перед приездом министра здравоохранения.

В кресле сидела Ундина и пилочкой полировала ногти.

"Вам помочь добраться до ванной?" — спросила она.

Я провел в ванной часа два, передвигаясь, как пораженный артритом сомнамбул.

Я бился целый час, брея лицо, которое так сильно опухло, что его рабочая площадь увеличилась ровно вдвое и, казалось, составляла не менее квадратного метра. Особое тщание и мастерство мне понадобились, когда я приступил к пробреванию неизвестно откуда взявшихся складок. Я надувал щеки, пыхтел от натуги, стараясь разгладить кожу. Временами мне казалось, что я брею не себя, а собаку породы шарпей. Вконец измучившись, я добрился-таки, после чего принял твердое решение временно завязать с выпивкой.

Это решение начать новую, — трезвую! — жизнь тронуло меня до слез. Потом, стоя под душем, я, радостно обновленный, ледяной водой смывал эти слезы.

Я вышел из ванной, стараясь уверенно переставлять ватные ноги, и поэтому моя походка, наверно, со стороны напоминала прогулку пьяного эквилибриста по намыленному канату. Пол все время норовил выскользнуть из-под ног. Создавалось ощущение, что я передвигаюсь по палубе судна, угодившего в десятибалльный шторм.

Я чувствовал, что Ундина с интересом наблюдает за моими развинтившимися ногами.

Весь день после этого девушка поила меня чаем с сухариками и горячим молоком. Я был так слаб, что не мог сопротивляться. Непривычные напитки едва не свели меня с могилу.

Но, должен признаться, забота этой юной особы была мне чрезвычайно приятна.

И — удивительно! — следующая ночь прошла спокойно. Я спал таким здоровым, свежим сном, каким не доводилось спать многие годы.

Дина уложила меня в кровать, как ребенка или покойника, скрестив мои руки на груди и прочитав на ночь короткую молитву, состоявшую из одной фразы. Она горячечным шепотом сектантки несколько раз подряд быстро-быстро проговорила:

"Спи, моя радость, усни!". И я с приятной улыбкой на устах смежил вежды.

А перед этим мы, удобно устроившись в креслах, смотрели телевизор, в один голос ругая передачи за пошлость и низкое качество. Шесть или семь раз я бегал в туалетную комнату блевать проклятыми сухариками и коктейлем из молока и чая…

Следующие пять дней мы провели вместе. На второй или третий зашли в Манеж поглазеть на персональную выставку моего давнего приятеля Симеона Шварца.

Бывший абстракционист, он, когда-то написавший авангардное полотно "Шварцы прилетели", теперь халтурил в строго академической манере, принесшей ему известность и богатство. Бог мой, как мельчают люди! Прав был пьяный Юрок.

Рассматривая колоссальных размеров картины, изображающие то, чего никогда не было и быть не должно, я громко возмущался, своим вызывающим поведением приводя в негодование истинных ценителей искусства, которые толпами бродили по выставке, и бритые наголо служители едва не вывели меня вон.

А говорил я о том, что Шварц, воодушевленный нетребовательностью публики и обнаглевший от собственной безнаказанности, гадит на покрытый грунтом холст, как вороны гадят с деревьев на прохожих — удивительно кучно и точно.

Поставив Дину перед портретом какого-то уголовника в дорогом костюме при белоснежной рубашке и строгом галстуке, я обратил ее внимание на наручные часы портретируемого. Художник был настолько примитивно реалистичен, говорил я, что скрупулезно отметил время, когда состоялся последний сеанс.

"Посмотри, — сказал я, любуясь своей профессиональной зоркостью и упиваясь собственным ироничным остроумием, — одиннадцать пятьдесят шесть. До боя кремлевских курантов — всего ничего, каких-то четыре минуты! Картина вот-вот сама исполнит гимн Советского Союза! Какой дремучий натурализм! И какая похвальная точность!"

Симеон Шварц был личностью не обычной. У него была куча достоинств. Например, он обладал исключительно крепким здоровьем. Он никогда не болел и не мог понять, почему болеют другие. Он страшно удивлялся, когда узнавал, что кто-то из его знакомых простудился или умер от инфаркта.

"Умирать раньше срока — пошло! Синоним смерти — распущенность! Дисциплинированные, тренированные люди не имеют права ни болеть, ни умирать!" — выпячивая цыплячью грудь, убежденно говорил он и пропускал очередные похороны, ссылаясь или на занятость, или на плохое настроение.

Траурные церемонии он принципиально не посещал, щадя нервы. Он говорил, что у него нет времени на всякие глупости, вроде созерцания позеленевших лиц покойников. Он не любил расстраиваться, справедливо полагая, что это сокращает дни и без того короткой жизни.

Он, в отличие от известного философа древности, не назначал себе какой-то определенной даты смерти. И делал он это не из суеверного страха. Подозреваю, он намеревался жить вечно.

Уверен, в его родословную книгу некогда затесался легендарный Голиаф, который был бы жив и поныне, если не его роковая встреча с Давидом, который все свои дела решал при помощи грубой физической силы.

В течение нескольких лет мы, что называется, дружили домами. В то время для меня и Шварца это означало, что мы были обязаны вместе проводить уикенды. Мы их и проводили вместе. И чаще всего без жен (я тогда был женат). Иногда с подружками.

И вдруг Шварц заболел. Разговаривая по телефону с его женой, веселой и умной хохлушкой Майей, я слышал в трубке, как мой друг громко кашлял и, откашлявшись, томно стонал.

Я хотел навестить больного, но Майя решительно и, как мне показалось, насмешливо отказала мне в этом.

Прошла неделя. Потом — другая. По каким-то кляузным делам зашел я в Академию. Встретил Шварца в буфете. Бросился к нему. Меня поразило, как сильно он изменился. Как постарел и обрюзг.

Что делает с людьми болезнь!.. И вот что он мне поведал. Оказывается, он был при смерти. Но, благодарение Создателю, его здоровье теперь вне опасности. Говоря это, Сёма устремил вдаль померкшие глаза и надолго замолчал.

Да, плохи твои дела, коллега Шварц, подумал я. Глаза никуда не годятся. И весь ты какой-то притихший и поблекший. Ясно, что болезнь не прошла даром не только для тела, но и для души…

Я приободрил его, сказав, что все зависит от него самого, от силы его воли. "Да, — сказал он и странно посмотрел на меня, — но есть что-то сильнее воли".

Позже Майя со смехом рассказала мне, как все было на самом деле. У Сёмы впервые за всю его сорокалетнюю жизнь случилась заурядная простуда.

Когда Шварц в начале болезни испытал непривычное недомогание, сопровождавшееся незначительным повышением температуры и легким ознобом, он, до той поры не ведавший, что такое плохо себя чувствовать, решил, что пришел его смертный час.

Сначала новые ощущения ужаснули его. Потом, с грустью осознав, что от судьбы не уйдешь, он смирился и решил мужественно встретить смерть.

И как ни стыдила его Майя, призывая прекратить дурачиться, Шварц, искренно убежденный, что ему приходит конец, глазами полными горя и укоризны смотрел на бессердечную жену и готовил себя к смерти.

Он вдруг вспомнил, что он еврей, и решил обратиться к иудаизму.

Он потребовал, чтобы ему немедля раздобыли Талмуд и привели раввина.

Но православная Майя проявила неожиданную твердость, и Шварцу не оставалось ничего другого, как выздороветь. И он выздоровел.

Худосочного и невзрачного Шварца безумно любили и жалели женщины, среди которых попадались удивительные красавицы и умницы.

Он часто сходился с ними. О его увлечениях знала терпеливая Майя. Она страдала, потому что тоже была влюблена в этого талантливого человека, давно сознательно и без угрызений совести продавшего душу дьяволу.

Он обладал непревзойденным талантом прекращать близкие отношения с женщинами, обходясь без истерик и скандалов.

Расставаясь с очередной подругой, хитроумный Симеон так виртуозно и убедительно обставлял процедуру расставания, что введенная в заблуждение жертва оставалась в полной уверенности, что это не он ее соблазнил и подло бросил, а она, неблагодарная и порочная, оставила несчастного Шварца.

Как он это делал — для меня загадка.

А элегантно покинутые им женщины долгие годы продолжали боготворить коварного возлюбленного. Наверно, этот заморыш знал что-то в природе женщин. Что-то, чего не знали они сами…

Он ступал по женским телам, как Наполеон — по трупам на бранном поле Аустерлица.

Однажды в подпитии, в обществе непритязательных и беззаботных девушек, которым было совершенно наплевать, о чем при них говорил Шварц, он, горделиво выставив вперед свой раздвоенный сластолюбивый подбородок, признался мне:

— Мне сорок лет. Из них больше половины я любим женщинами. Представляешь, сколько за эти годы надо мной было одержано побед?

И он самодовольно заржал. Как же мне хотелось набить ему морду!

Он не скрывал, что жил чужим состраданием. Он им питался. Он с наслаждением пил чужие слезы жалости.

Через всю жизнь Симеона Шварца прошла великая любовь. Это была любовь к самому себе. Он любил себя всего: от макушки до пяток.

Майя, которая знала Симеона лучше, чем он знал самого себя, рассказывала мне, что ее муж каждое утро ненадолго застывал у зеркала и, внимательно разглядывая свое поношенное лицо, с воодушевлением восклицал: "Ты только посмотри, Майечка, что делают с человеком правильный образ жизни и контрастные души. Господи, да это просто чудо — у меня лицо двадцатилетнего юноши!"

И, искренно веря в свою неотразимую моложавость, он любовно мял пальцами дряблые щеки, изрезанные глубокими старческими морщинами.

Сын дамского портного и медсестры, он с детства испытал радости российского антисемитизма.

Он хорошо знал, что творится в душе десятилетнего мальчика, когда ему в след пускают "жида". Мне кажется, он всю жизнь нес в себе это оскорбление. Это было то тайное, чем он не делился ни с кем.

Только однажды он проговорился. Мы к этому моменту уже порядком нарезались, и он, наваливаясь на меня своим тщедушным телом, исступленно орал: — "Как я вас всех ненавижу!"

Он был чистым продуктом эпохи застоя. В его представлении честным можно было быть лишь тогда, когда молчишь.

Удивительно, но Шварц, стопроцентный еврей, никогда не заговаривал об отъезде в Израиль. Когда об этом с ним заговаривал кто-то другой, он морщился: "Зачем? Что я там не видел? Там же столько евреев! Не протолкнешься!"

Шварц шел по жизни в мягких сапожках конформиста, чувствуя себя всегда удобно и легко, будто жил он не в бушующем море абсурда, а в точном мире математики, где каждая формула выверена и доказана тысячами высоколобых ученых.

Ему было безразлично, какая политическая погода стоит на дворе. Он доил любой режим. Доил как корову. Хорошие удои давала корова в родовых пятнах капитализма. Но до этого у него и красная коммунистическая корова доилась совсем не дурно.

Для него раз и навсегда определилась только одна непреложная истина. Она состояла в том, что Симеон Шварц существует в мире в единственном числе и что ему при любых обстоятельствах должно быть хорошо.

Все остальное имело право на существование как довесок к его представлению о собственном величии и только потому, что оно могло обеспечивать ему покой и благополучие.

И, что интересно, все — даже умная Майя — считали его гением. И, — несмотря на признание и богатство, — гением недооцененным и до конца не понятым. А потому все жалели несчастного, страдающего художника. Как они это делали, я уже сказал.

А уж его репутация порядочного человека просто не подлежала сомнению…

…Насладившись ремеслом Симеона Шварца, мы с Диной отправились в "Метрополь".

Манеж настроил меня на критиканский лад. Сам я там никогда не выставлялся и потому таил в глубине души обиду и зависть, чернее которой может быть только сажа.

С отвращением потягивая лечебную минеральную воду, я изложил Дине свой взгляд на современное искусство.

Моя пылкая, желчная речь, полная едкого сарказма и щедро уснащенная выражениями, вроде: "эффект холодной гармонии цветов", "виртуозный шедевр взаимопроникновения в смердящий мир безвкусицы", "упадок мировой культуры и лживость псевдоценностей", — не произвела на Дину никакого впечатления.

Хотя она старательно делала вид, что внимательно меня слушает.

Наконец мне все это надоело, и я решительно заказал себе водки.

После обеда мы заглянули в дворик старого МГУ. Я знал, что этот дворик с давних пор прозван студентами психодромом. Удивительно симпатичное местечко. Я не раз замечал, что именно там у меня замечательно прочищались мозги. Стоит немного посидеть…

Устроились на скамейке.

Ресторанная отбивная приятно грела желудок, а двести граммов водки — душу.

Я с удовольствием закурил, намереваясь продолжить приятный разговор, сокрушая пресловутые ценности с Симеоном Шварцем в придачу. Но Дина опередила меня:

"Во все времена были такие, как ты", — вздохнула она. Я недовольно скосил на нее глаза. Она поспешила меня успокоить:

"И такие, как Шварц, тоже…"

"Что ты хочешь этим сказать?"

"Надломленность. Надломленность и безверие…"

"Наверно, ты права… — согласился я. — В юности всем хочется щегольнуть байроничностью. Это так загадочно. Но потом это входит в привычку… В опасную привычку. Но дело не только в этом. Вот ты молода… Тебе трудно понять, что предыдущие поколения, по большому счету, напрасно прожили свои жизни. Особенно это касается моего поколения. Мы — лишние люди. Когда-то мы верили… Потом мы потеряли старую веру. А новую — не обрели… Поверь, я не разыгрываю роль индивидуума, разочаровавшегося в жизни. Это было бы наивно. Мне нет нужды в этом. За меня все разыграла жизнь. Я не то что разочарован, я потерял интерес ко всему. Это болезнь. И она неизлечима. Я пытался…"

"Надо верить в жизнь…"

"Ах, если бы все было так просто! — с горечью воскликнул я. — Вот ты говоришь, надо верить… Скажи еще — необходимо! Как можно обязать кого-то верить во что-то? Заруби себе на носу, дитя мое, мы, я имею в виду себя и своих сверстников, потерянное поколение. Поколение без веры, без будущего. И тут уже ничего не поделаешь… С нами все понятно: мы рано или поздно уйдем, это неизбежно и закономерно. Вопрос в том, кто придет нам на смену. Мы настолько самозабвенно были увлечены своими проблемами, что совсем забыли об этом. И пока я с прискорбием вижу, что вырастает не смена, которая должна быть лучше нас, а какой-то чертополох. Не скажу, что меня это сильно беспокоит, для этого я слишком эгоистичен, но мне интересно…"

"Но так было всегда! Новое поколение, по мнению уходящего, никогда не бывает достойным предшественников. И все же, как хорошо верить в жизнь!"

"Кто же спорит? Впрочем, может быть, я, как все нытики, сгущаю краски, и это не поколение потерянное, а я — потерянный… И прекратим этот разговор. Он мне неприятен. Особенно после такого роскошного обеда. Я чувствую, что от этих разговоров во мне перестал перевариваться шницель по-венски… И вообще наш диалог напомнил мне дурную пьесу, в которой героиня в порыве вялой страсти предлагает герою спуститься к реке. Так и говорит, идиотка: "Павел, пойдемте к реке!" Вместо того чтобы предложить ему лечь с ней в постель! Впрочем, прости, я не тебя имел в виду и уж совсем не хотел тебя обидеть".

В этот день мы долго бродили по Москве, которую, как я понял, Дина, якобы приехавшая в столицу из города Шугуева, знала не хуже меня. Господи, какой там Шугуев! У Дины был выговор коренной москвички…

О себе она, несмотря на все мои хитрые маневры, рассказывать избегала.

…А через неделю мы с Диной вылетели в Римини.

Глава 7

Если почтенный читатель еще не очумел от перемещений героев во времени и пространстве, предлагаю ему опять сцену на венецианской площади, где прекрасная зеленоглазая Дина и Ваш покорный слуга уже на протяжении двух глав терпеливо сидят за столиком открытого ресторана и наслаждаются попурри из неаполитанских песен в исполнении музыкантов в белом с золотом.

…Солировавший тромбонист так старательно раздувал щеки, что напомнил мне Алекса в московском ресторане, когда тот, исходя слезами, пережевывал украденную у меня котлету по-киевски.

Поскольку я не верю утверждениям, что время нельзя востребовать из прошлого, то позволю себе немного пожонглировать воспоминаниями и напомнить читателю, — оживляя его воображение, — что в тот восхитительный ранний вечер солнце уплывало за крышу собора, и ветер тревожил лицо, и шум толпы волновал сердце, и волновала музыка, вызывая щемящее чувство неопределенности, и рука Дины лежала на моей руке, и слова были произнесены…

— Я тебя люблю, — сказала она. И я поверил ей. Я поверил ей, хотя знал, что все обман. И на сердце стало тепло. Но я хотел быть грубым, потому что боялся быть нежным. И потому сказал:

— Зачем ты прикидывалась дурой? Тогда, в тот вечер, когда рокотала, как иерихонская труба?

…Я расплатился, и мы, обогнув собор, вышли на набережную. Быстро темнело. Мимо дворцов дожей, мимо старинной тюрьмы, мимо отелей, по горбящимся, изнывающим от векового напряжения, мостикам, перекинутым через издыхающие при впадении в залив каналы, мы подошли к причалу. Я купил два билета на пароходик, не спросив, куда он направляется и когда вернется назад. И вернется ли вообще…

Прогулочный кораблик, как морская рабочая лошадка, ярко светя перед собой прожектором, не торопясь, пересек залив, вошел в широкий канал и, грохоча древним дизелем, упрямо и уверенно двинулся по нему навстречу сгущающейся темноте.

Мы с Диной стояли на палубе, ближе к носу кораблика, прижавшись друг к другу, как молодые влюбленные. Пьянящий запах свежескошенной травы долетал до нас с близких берегов, напоминая о детстве, когда отец на даче резал привезенный из города арбуз…

Свежий, почти холодный ветер, пронизывал нас насквозь и заставлял прижиматься друг к другу все тесней и тесней. Нас окружала тьма. Прохладный арбузный запах травы пьянил…

Я поцеловал Дину в теплую голову, ощутив на губах медовый вкус ее волос…

"Единственная река, которая течет против Леты, река воспоминаний". Довлатов.

Неужели, чтобы почувствовать — пусть на мгновение — вкус к жизни, надо всего лишь взять билет в оба конца?

…Мы вернулись в Венецию уже ночью.

…Воздух этого волшебного города заражен ядом романтической любви. Попадаешь в Венецию — и ты пропал. Здесь ты не можешь не влюбиться. И не важно, что твоя первая любовь осталась в далеком прошлом, а сам ты телом похож на поставленную стоймя раскладушку, на которую надеты брюки, рубашка и туфли.

Я подозревал, что, покинув Венецию, расстанусь и с тем чувством, которое начал испытывать к Дине.

Мне не хотелось торопить события. Но в Венеции надо либо жить, либо — уезжать после двух-трех дней, чтобы город не наскучил тебе, а остался в памяти как светлое, сентиментальное воспоминание.

Эти два-три дня прошли, и я стал тяготиться Венецией. Я не хотел быть вечным туристом, навсегда прикованным к древним камням, дворцам дожей и каналам с беспрестанно снующими по ним гондолами. Надо было уезжать. Но куда? Разве везде не одно и то же?..

Меня приводила в трепет мысль, что завтра я проснусь и не буду знать, чем занять себя до вечера, когда можно будет хотя бы напиться.

Я смотрел на Дину, заглядывал в ее зеленые глаза, в которых уже не было прежнего блеска, и понимал, что и она погружается в сходное настроение.

Иногда Дина уходила гулять одна. Я валялся на диване и пустыми глазами смотрел телевизор.

… Мы сидели в маленьком открытом ресторанчике на набережной у Большого канала и пили шампанское.

— Тебе не кажется, что мы знакомы много лет? — спросил я.

— Не знаю… — рассеянно ответила она, рассматривая разложенный на столе план города с историческими достопримечательностями. — Мы еще не были в музее Дворца дожей и галерее Академии. Пойдем завтра?..

Я повертел сигарету в пальцах и, сдерживая раздражение, отчеканил:

— Я не могу, как те туристы, которые превратили увлекательные путешествия в профессию и исколесили на старости лет полмира, бегать по музеям и фотографироваться возле каждого вытесанного из мрамора древнего грека, любуясь его сифилитическим носом и отбитыми еще до нашей эры яйцами…

— Ого! Сколько сарказма… — Дина кротко улыбнулась. — Я думала тебе это интересно. Ты ведь художник… Почему ты на меня сердишься?

— Прости. Это я на себя сержусь. Совершенно не могу долго сидеть на одном месте.

— А как же Москва?.. Ты там годами сидел, никуда не выезжая.

— Там я работал. И потом, — то Москва… Дом, хозяйство…

— Что-то мешает тебе работать здесь… Или кто-то. Может, я? Я могла бы уехать…

— Я сам себе мешаю… И потом, все эти пейзажики тысячи раз тысячами художников написаны и так набили оскомину, что… — я замер с открытым от изумления ртом.

Мой взгляд случайно упал на странного туриста, идущего в толпе низкорослых японцев и диковато озирающегося по сторонам. Он был бы похож на ребенка, потерявшего мать, если бы не имел на лице пятидневной щетины и если бы не возвышался над азиатами на целую голову.

А так турист как турист. Почти. В летних, свободного покроя, брюках, голубой рубашке и сабо на толстой подошве. Правая рука мяла невероятно большую, устаревшего фасона, с высокой тульей и широкими полями, соломенную шляпу, увенчанную красной атласной лентой и пошлым бантом.

В левой руке небритый гражданин нес корзину с цветами, фруктами и бутылкой армянского коньяка.

Глаза туриста уперлись в меня. Он резко остановился — будто наткнулся на невидимую стену, и, замерев, некоторое время простоял неподвижно, постепенно осознавая, что нашел если не мать, то, по крайней мере, человека, которому сможет без опасений доверить корзину.

Японцы, сцепляясь сумками, обтекали его по сторонам. По лицу туриста бродила плотоядная людоедская улыбка. Он коротко размахнулся и артистичным движением выбросил старомодный головной убор в воды Большого канала.

Маленькие азиаты разом загалдели и принялись снимать на видео весело покачивающуюся на воде соломенную шляпу необычной формы и невиданных размеров.

— Действие первое, явление седьмое, — сказал я, сдерживая радость, — те же. К сидящим за столиком шаркающей кавалерийской походкой подкрадывается Энгельгардт. В руках корзина…

— Ну, наконец-то, едва вас нашел! Я здесь уже два часа, — усталым голосом сказал Алекс, подходя и ставя корзину на стул. — Ну и жарища! Здесь всегда такое пекло?

— Шляпу не жаль?

— Она у меня водонепроницаемая…

— Каким ветром?..

— Да вот, решил развеяться… Прилетел утром.

— Прилетел? Своим ходом? — спросил я. — На собственной реактивной тяге?

Алекс с укором посмотрел на меня.

— Ладно, садись, — вздохнул я, — садись, раз прилетел… Познакомься, Дина, это Алекс. Человек-легенда. Летающая легенда. Легенда, не знающая границ…

— Александр Вильгельмович Энгельгардт, — вежливо представился мой друг, пристально глядя на Дину и протягивая ей цветы, — представитель вольных каменщиков. Масон, одним словом…

— Врет он все… Не слушай его, Дина. Алекс — неудавшийся художник. Вроде меня. Только еще хуже. Единственное, что он умеет делать более или менее профессионально, это ходить по потолку.

Я посмотрел на Дину. Ее глаза загорелись веселым огнем.

— Я не хуже, — обиделся Алекс. — Я просто еще более неудавшийся… А прогулки по потолку… — сказал он небрежным тоном, — прогулки по потолку — давно пройденный этап.

— Ты где остановился?

— Свет не без добрых людей. Приют мне обеспечен, в самолете я познакомился с одной очень милой дамой…

— Милой дамой?..

— Да, да, очень милой! Правда, у нее, к сожалению, есть недостаток…

— Недостаток?! Разве у женщин могут быть недостатки? — изумленно спросила Дина.

— Увы, у этой есть, — подтвердил Алекс, еще раз взглянув на девушку.

— Все ясно. Она стара…

— Если бы только это…

— Так, значит, она стара?..

— Хуже, она скупа… Но, кажется, она понемногу исправляется, — осклабился Алекс и, достав из кармана пачку банкнот, с удовольствием повертел ею перед нами. Он даже зажмурился и понюхал деньги своим породистым носом.

Официант подумал, что понял все правильно. Он тут же очутился рядом с Алексом и, преданно заглядывая ему в глаза, склонился в ожидании приказаний.

Когда Алекс, гурмански потирая руки, попросил его принести стакан апельсинового сока, у официанта вытянулось лицо.

— Ты заболел? — участливо спросил я.

— Я больше не пью, — печально ответил он и, видя, что я жду объяснений, продолжил: — Ты ничего такого не подумай, я просто вдруг перестал находить удовольствие в этом.

— А раньше находил?

— Находил.

— Всегда?

— Всегда!

— И что же тебе нравилось?

— О, это очень просто. Это вроде сигарет. По крайней мере, для меня. Я пить и курить начал только потому, что мне это было приятно. И потом, это так романтично — бокал вина, потом сигарета, синий дымок, мужественный взгляд… А сейчас это ощущение прошло. Если так дело и дальше пойдет, я и курить брошу. А пока бросил пить. Не поверишь, не пью больше… одного дня! И не тянет!

— Ты и раньше, я помню, пытался бросить… И не один раз.

— Дело в другом. Тогда я, сознавая, что могу спиться, пытался бросить пить. А, оказывается, моя свободолюбивая натура не терпит насилия. И потому мои попытки заканчивались крахом. А теперь что-то, независимо от моего желания, произошло со мной, и выпивка уже не приносит мне, как прежде, удовольствий, связанных с романтическими мечтаниями, уносящими в мир волшебных иллюзий. Ах, вспомни, Сережа, как, бывало, хорошо мы сидели, переваривая бурчащими животами водку или портвейн, и, опьяненные мыслями о счастье, мечтали об ожидающих нас миллионах и сказочном будущем!

Он помолчал, вспоминая, потом сердито произнес:

— Может, это Бог услышал, наконец, молитвы моей бедной матери, и потому меня не тянет к выпивке? И потом, если бы я всегда пил только благородные напитки! Вспомни, какой только гадостью мы с тобой не надирались!

— Ну-ну. А здесь-то ты как оказался?

— Как?.. Взял билет и прилетел.

— А корзина?

— Не мог же я оставить ее без присмотра? — удивился Алекс. Потом неожиданно мягко спросил: — У тебя еще есть вопросы к усталому путнику?

— Есть. Не говори, что наша встреча случайна…

— Это не я. Это Юрок. Его идея. Кстати, он просил меня передать тебе вот это… — Алекс наклонился над корзиной, порылся в ней и достал конверт. — Полюбопытствуй. Юрок просил, чтобы ты его сразу же вскрыл. — И Алекс протянул мне письмо.

Мне не понравился тон, каким были сказаны последние слова. Я слишком хорошо знаю своих друзей, чтобы недооценивать некоторые из их поползновений.

Я быстро вскрыл конверт. Узнал размашистые каракули Юрка. Он писал:

"Надеюсь, Алекс нашел тебя.

У меня запой. И косвенно в нем повинен ты. И косвенно я обвиняю тебя. Ты отнял у меня отраду дней моих печальных… Что мне еще оставалось?..

У меня запой, из которого меня может вывести только безносая с косой. Кстати, она недавно побывала у меня. Ночью. Безносая оказалась очень милой пожилой дамой, только от нее исходил сильный запах сероводорода, то есть, я хочу сказать, что она пованивала протухшими куриными яйцами. Прибыла с целым выводком чертей.

Один из них, самый длиннорогий, настойчиво предлагал мне, не откладывая в долгий ящик, сейчас же отправиться с ними в ад, говорил, что мне по блату забронировано там местечко. Местечко, говорил, хорошее, низкое, сухое, рядом с главным конвертером.

Клялся, что примет как родного. Ручался, что будет лично поддерживать в конвертере высокую температуру. Но я уперся из последних сил и не поддался уговорам. Чертяка передавал тебе привет, сказал, что готов принять и тебя… И место, сказывал, найдет не хуже.

Кстати, старушка с косой тоже передавала тебе привет, уверяла, что ждет не дождется, когда вы свидитесь. Говорила, что специально к встрече с тобой наточит косу. Какая трогательная забота, не правда ли? Согласись, не каждый малозаметный (извини!) художник удостаивается столь пристального внимания сильных мира того… Надеюсь, ты польщен?

Твое внезапное исчезновение могло бы навести тех, кто тебя плохо знает, на мысль о паническом бегстве. Но я так не думаю. Полагаю, если бы хотел драпануть, ты бы мне или Алексу наверняка открылся.

А коли ты не посвятил нас в свои планы, решил я, значит, в твоем решении уехать отсутствовали мотивы бегства (если бы знал, какого труда мне стоила последняя фраза!). О том, где ты можешь находиться (твое дело — верить или не верить), я узнал у гадалки. Есть среди наших знакомых такая симпатичная особа. Помнишь?.. (И вообще, зная тебя, вычислить Венецию не так уж сложно…)

Она же, к слову сказать, и посоветовала предупредить тебя о… (об этом ниже).

В общем, у меня запой, и поэтому выбор пал на Алекса. Он неожиданно оказался в форме. Сейчас, в минуту временного просветления, я сообщаю тебе, что, хотя и желаю тебе всякого зла за то, что ты увел у меня последнюю надежду прославиться, ты правильно подбирал друзей. Они тебя никогда не подводили. Не подведу и я.

И все же, зачем ты увел у меня Ундину, па-а-адлец ты такой? Я мог с ее помощью прославить себя в веках — ей надо было только единожды на ТВ спеть с группой "Белки" какую-то дурацкую песенку. Вернее, даже не спеть, а раскрыть рот "под фанеру" и пару-тройку раз дрыгнуть ногой. И все дела! И я, как ее агент, мог забыть о работе месяца на три!

И что ты в ней нашел?! Она же такая дура! Зачем ты взял ее с собой? Не по-ни-ма-ю! Я помню твоих женщин. Какие попадались достойные экземпляры! Помнишь ту полненькую с низко поставленной жопой и без двух передних зубов? А ту блондинку с протезом вместо ноги? Ах, какие были времена! Кстати, если тебе это интересно, я с этой твоей дурой — Ундиной — не спал. Честное слово! Ну да ладно, кто старое помянет… За "дуру" извини.

Я должен закончить письмо, пока еще могу соображать. Сейчас я скажу то, что вряд ли тебя обрадует. Приготовься. Придвинь стул. Присядь. Так будет легче. Не помешает также тяпнуть граммов двести… Приготовился? Тогда слушай. Тебя ищут. Кто ищет и почему — я до некоторого времени понятия не имел.

Ты знаешь, у меня связи и знакомства повсюду. И вот что мне стало известно. Некие люди интересуются тобой. Это строгие и архисерьезные люди! Повторяю, кто они такие, не знаю… Знаю только, что эти люди шутить не любят, они отслеживают все твои связи.

Кстати, твой дом… В общем, ты бы его не узнал. Кто-то побывал в нем. И не очень-то церемонился со всем тем, что там есть. Вернее, было… Ничего не взято — это я знаю точно, поскольку мне знакома там практически каждая вещь.

Я был у тебя дома во вторник. Все перевернуто, переломано, изодрано. Обивка на диванах и креслах распорота. В спальне изрезали на куски твое любимое, известное нескольким поколениям наших общих любовниц, кумачовое покрывало…

Слава Богу, уцелел рояль. Также не тронули копии Коровина. Высказываю осторожное предположение: возможно, разгром производила творческая бригада меломанов и почитателей замечательного таланта вышеупомянутого живописца…

А в остальном отделали твою квартирку, как Бог — черепаху. Похоже, искали что-то. Интересно, что?.. Не грязный же мой носок, который я по пьянке забыл у тебя?! Кстати, где он? Мне его очень не хватает. А запасного у меня нет… Не могу же я постоянно щеголять в одном носке!

А может, искали не что-то, а кого-то?.. Не знаю, стоит ли тебе возвращаться. По крайней мере, в ближайшие недели. Я бы на твоем месте погодил… Может, как-то все образуется, успокоится, рассосется. Эти бандюги, глядишь, будут гоняться тем временем за каким-нибудь другим идиотом: не до тебя будет и о тебе забудут…

Так раньше бывало… В тридцать седьмом, например. Мне дед рассказывал. Он чудом уцелел во время великих чисток. Он, в то время молодой бравый мужчина, проживал в коммунальной квартире в Кривоколенном переулке.

Когда за ним пришли, его, к счастью, не оказалось дома. Он заночевал у бабы, которая жила этажом выше. У нее как раз муж был в командировке… вот кому дед всю жизнь был обязан в церкви свечки ставить!

А он, подлец, ставил его жене… В общем, вместо деда чекисты, чтобы выполнить план по арестам врагов народа, замели первого попавшегося жильца этой квартиры. Им оказался бывший владелец дома, совершенно глухой девяностовосьмилетний старик, которому в дальнейшем было инкриминировано преступное участие в создании подпольной правооппортунистической сети террористов.

Он признался, что в планы этой широко разветвленной организации, имевшей свои филиалы почти во всех крупных городах страны, якобы входил захват Кремля с последующим арестом Советского правительства и расстрелом членов его на Красной площади у Лобного места.

Причем во время штурма большевистской цитадели древний старец, который, к слову, не мог передвигаться без посторонней помощи, — у него были парализованы ноги, — должен был осуществлять оперативное руководство одной из боевых моторизованных групп и во главе ее первым ворваться на территорию Кремля.

Надо ли говорить, что несчастный старик подписал все, что ему подсунули верные стражи революции, сами и придумавшие вышеупомянутую подпольную организацию.

Вот времена были! Что — по сравнению с ними — времена нынешние?.. А мы еще жалуемся, ворчим, ругаем власть…

Что-то ты, видно, натворил, ослик ты мой серый… Что? Почему разворотили твой дом?

…О разгроме заявила гадалка. Менты, по ее словам, приехали, посмотрели, задали ей кучу вопросов, потом отбыли, даже не опечатав квартиру. Вот такая у нас милиция.

Заканчиваю. Чувствую, на меня наваливается хандра — верный признак белой горячки. Пойду, нацежу себе лекарства. Храни тебя Господь! Береги Ундину. Она еще пригодится. Не потеряла ли она интерес к своим экзерсисам с предметами? Может ли она сдвинуть с места что-то тяжелее малярной кисти? Шучу… Прощай, похититель шансонеток, орущих, как пароходные сирены. Твой Юрок".

Я медленно сложил письмо и сунул его в карман. Я знал, о какой гадалке писал Юрок. То была соседка, тетя Шура. Никакая она не гадалка. Ей одной я, оставляя ключи от квартиры, сказал, куда еду.

Так… Значит, меня ищут… Я поежился.

Зачем им понадобилось кромсать обивку и ломать мебель? Ясно, они искали меня. А все перевернули потому, что были вне себя от досады, полагая, что упустили специалиста по сглазу. А рояль и картины не тронули по чистой случайности…

Здесь мне придется остановиться и приоткрыть завесу, скрывающую одну из моих самых сокровенных тайн.

Специалист по сглазу — это я. Это они так полагают. Хотя…

…Я давно корю себя за невольное убийство. А было ли оно, это убийство?..

Как-то, несколько лет назад, в одном баре на Остоженке я в одиночестве сидел за столиком и утолял жажду вином. Когда я перешел на крепкие напитки, ко мне подсел интеллигентного вида господин средних лет.

Я не возражал, потому что к этому времени пребывал в том состоянии, когда мне уже требовался собеседник. Разговор у нас с ним с самого начала возник какой-то странный. Что-то о природе таинственного. Я припомнил одну историю, бывшую со мной еще в юности.

С одной очень милой барышней я на пару дней отправился на дачу с намерением вольно попьянствовать и попрактиковаться в маленьких любовных шалостях.

Мы с моей подружкой очень мило проводили время, пока мне в какой-то момент не надоело хлестать водку и валяться в кровати. На меня вдруг что-то нашло. Мой взгляд как бы случайно упал на колоду карт, которая лежала на подоконнике.

Какая-то сила заставила меня встать и взять карты в руки. Я никогда не любил карточных игр. Не знал ни одного карточного фокуса. Но что-то подсказывало мне, что я могу содеять нечто необычное.

Держа карты рубашкой вверх на ладони руки, я принялся — не глядя! — извлекать их без разбора из колоды по одной и, показывая своей подружке, безошибочно называть: "туз бубен, трефовый король, червовый валет, шестерка треф…" И так все карты до последней, ни разу не ошибившись! Когда я назвал последнюю, а это оказалась, разумеется, пиковая дама, моя подружка с криком "Нечистая!.." упала в обморок.

"Интересно, очень интересно, — сказал мой интеллигентный собутыльник, — а вы никогда потом не пытались все это повторить?"

"Пытался, но, увы… — произнес я и в ту же секунду понял, что меня охватывает похожее чувство, как тогда с картами. — Хотите, я сейчас подниму вот того верзилу из-за стола, — сказал я, вроде дурачась и со смехом указывая на угрюмого бритоголового мужчину явно уголовного склада, — он у меня сейчас выйдет из бара и попадет под троллейбус?"

"Хочу, — тоже со смехом воскликнул коварный интеллигент, — хочу, очень даже хочу!"

Смутно сознавая, что это все шутка, я посмотрел на уголовника. Даю голову на отсечение, я его не гипнотизировал. Я даже не знаю, как это делается. Мое тогдашнее состояние трудно поддается описанию. Что-то сходное с одержимостью. Все чувства обострились до предела. Вернее, обнажились. Вот точное слово! Чувства обнажились. И я внутренним зрением как бы провидел, предсказывал для себя ход события.

Хмурый уголовник, сияя нимбом над бритой головой, встал из-за стола и неспешно направился к двери. Мой собеседник смотрел то на меня, то на бритоголового. А тот уже открывал дверь и выходил на тротуар.

Сквозь огромное витринное окно я увидел, как человек шагнул на проезжую часть и остановился. Маленький легковой автомобиль, заскрежетав тормозами и с визгом вильнув, промчался мимо. Человек неподвижно стоял на месте.

А несколько мгновений спустя подлетела кренящаяся назад темная громада троллейбуса. Я услышал омерзительный шлепающий удар человеческого тела о железо, и тут же громко, истерично, безобразно, многоголосо вскричала вся улица.

Все бросились к окну.

Троллейбус, развернутый боком к движению, раскачивал сорванными штангами, напоминая раненного пикадорами быка.

В десятке метров от него, отброшенное страшной силой удара, спиной привалившись к фонарному столбу, на залитом темной кровью асфальте лежало то, что еще мгновение назад было большим, сильным человеческим телом.

Теперь эта бесформенная гора мяса, оплывающая дымящейся кровью, в клочьях одежды, из которой торчали белоснежные страшные кости, — вызывала чувство отчуждающего ужаса.

Хмель разом вылетел у меня из головы.

"Чистая работа! — с уважением разглядывая меня, проговорил мнимый интеллигент. — Чистая работа, заслуживающая всяческого одобрения".

Не расплатившись, я пулей вылетел из бара.

Вот и прикиньте, убийство это или несчастный случай?

Забыл сказать, что перед тем, как толкнуть бритоголового под троллейбус, я его сглазил. Это я теперь понимаю, что сглазил. А тогда… Тогда я — не знаю почему? — подумал про себя: "Этот человек не встанет из-за стола (хотя знал, что встанет), не выйдет так внезапно на улицу (хотя знал, что выйдет), не шагнет безрассудно на мостовую (хотя знал, что шагнет), не попадет под троллейбус (хотя знал, — попадет!). И, видимо, эта неопределенность создавала тот фон, на котором разгулялся мой сатанинский дар.

…Месяца два назад мне позвонил некто, назвавшийся старым знакомым из бара. Я сразу понял, кто это. Он звонил многократно, и каждый раз я бросал трубку. Он не сердился и был настойчиво вежлив, несмотря на мой мат. Наконец, я сказал, что готов его выслушать.

"Я звоню, — начал он степенно, — по поручению одного очень влиятельного человека, который пока не считает нужным раскрывать свое инкогнито. По его мнению, вы можете принести огромную пользу обществу, и ваши способности будут востребованы и по достоинству оценены".

Когда я поинтересовался, кем они будут востребованы и кем будут оценены, он, помедлив, ответил, что в нашей стране, великой и несчастной России, есть силы, которым очень скоро понадобится помощь таких необычайно одаренных людей, как я.

Я вспомнил лагерную "феню", которой набрался в пивных от старых урок, и послал своего собеседника так далеко, что тот на какое-то время потерял дар речи.

Я слышал, как он злобно дышит в трубку. Потом он пришел в себя и принялся кричать, что найдет возможность изменить мое отношение к проблеме, которая волнует его влиятельных друзей.

В свою очередь я терпеливо объяснил ему, что, обладая известными ему способностями, могу без труда затолкать под троллейбус не только его самого, но и его влиятельных друзей вместе со всеми их родственниками, знакомыми и сослуживцами. И добавил, что если он позвонит еще раз, я тотчас же приступлю к осуществлению этой заманчивой идеи.

"Троллейбусов не хватит, — со злостью проскрипел фальшивый интеллигент. И с угрозой добавил: — Поверьте, у нас найдется немало способов…"

Я положил трубку. Больше он мне не звонил. Об угрозе я не забывал. Но страх перед ней со временем как-то ослаб и не мучил меня так остро, как поначалу.

А потом были Сан-Бенедетто, Венеция… Дина…

И все же я понимал, что в моем мирном отъезде с красивой девушкой за границу было что-то от неосознанного желания избавиться от опасности. Была опасность, была… Я ее чувствовал кожей.

…Однако вернемся к письму моего дорогого друга.

— Что-нибудь серьезное? — осторожно спросила Дина.

— Нет. Очередной закидон Юрка, — ответил я. — У него запой. Если не веришь, спроси Алекса.

Дина вопросительно взглянула на Алекса.

— Да, запой. И не просто запой. Белая горячка, — уверенно подтвердил тот, распуская нижнюю губу.

Наступило молчание. Дина апатично разглядывала речные трамвайчики, которые, как обыкновенные городские автобусы, приставали и отходили от пристани на другой стороне Большого канала, и что-то мурлыкала себе под нос.

Алекс не сводил ненавистного взгляда со стакана с апельсиновым соком. Его рука покоилась на ручке стоящей рядом плетеной корзины.

— Что это вы замолчали?.. — наконец нарушила молчание Дина.

— Какой разговор… без спиртного, — сокрушенно сказал Алекс. Похоже, он вдруг начал сознавать, что, лишив себя удовольствия выпивать, он не рассчитал силы.

Было видно, что он растерян. Он не знал, как себя вести в постоянно возникающих новых мизансценах. Во времени появились пустоты, которые он раньше не замечал и которые он теперь не знал чем заполнить. Раньше-то он знал…

Прежде все было привычно и понятно. Уважительное наклонение бутылки, бульканье драгоценной жидкости, торжественное произнесение тоста, — можно и без тоста, — выдох, опрокидывание содержимого стакана в пылающую страстным огнем утробу, кряканье, щелканье пальцами в воздухе, сладостный вздох (не вздох — песня!), поиски закуски в виде кильки пряного посола или горбушки черного хлеба.

А потом!.. Потом приходит возвышающее разум и душу наслаждение, которое берет свое начало в какой-то особой точке, отвечающей в человеческом теле за чувство неземного блаженства и расположенной где-то в таинственных глубинах желудка; и скоро оно, это ниспосланное нам на горе и счастье наслаждение, благодатными, нежными, пламенеющими потоками разливается по всему возрождающемуся к новой жизни телу!

И разговоры, разговоры, разговоры… Дымок сигареты… Повторим?..

Многозначительные паузы… Расширенные от положительных эмоций зрачки… Повторим?.. Ты меня уважаешь? Еще более многозначительные паузы. Повторим?..

Паузы становятся бесконечно многозначительными из-за постоянно нарастающей продолжительности… Осоловелые взгляды, устремленные в вечность.

А как плавно, надолго замирая, текла мудрая неторопливая беседа!

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Алекс и вопросительно посмотрел на меня.

— Подожди, — я положил руку ему на плечо.

— Может, вы покажете мне Венецию? — оживился он.

Быть чичероне?! Господи!

— Только не это! — взорвался я. — Проси, что хочешь, но только не это!..

Я увидел, как Алекс сник. Он опустил голову, и виновато-удивленная улыбка появилась на его губах.

Я пожалел о сказанном.

Дина медленно повернула голову. Она посмотрела на меня далеким скорбным взглядом.

— Художник… Ты художник… — раздельно произнесла она. — Какой же ты, в задницу, художник, если… — она почти задыхалась, — если ты ни разу, — ни разу! — находясь в Италии, не был ни в одном музее?! Ты художник? Ты бездельник!

— Дина… — попытался я свести все к шутке, — ну, не могу я ходить по музеям! Художник, как и писатель, любит только свои собственные произведения.

— Я целыми днями слышу от тебя рассуждения, от которых меня мутит! Не у твоего Шварца комплекс Нарцисса, а у тебя! — Дина со злостью добавила: — Ты слабоумный неврастеник! Неудачник! Потерянное поколение!.. — она засмеялась. — Какое, к черту, потерянное поколение?! Знаешь, кто ты? Ты ничтожество! Ты тень самого себя!

— Дина, замолчи, — сказал я сквозь зубы.

— Правду не убьешь, — вдруг вмешался Алекс, — дай ей высказаться! Это же она не о тебе. Это она — о нас! Обо всех нас!!

— Ты вбил себе в голову, что мир обязан вертеться вокруг тебя, — Дина встала, — и ради тебя. Заруби себе на носу, он вертится сам по себе. Конечно, тебе это не нравится. И ты обозлен на него за это. Ты сам из себя сделал изгоя! Я думала, что понимаю тебя… Нет, нет, нет! Я больше так не могу!

— Дина, попей водицы со льдом, — холодно усмехнулся я. — Это тебя успокоит.

Но Дину было не остановить:

— Знаешь, что еще может тебя спасти? Ты должен честно признаться себе, что зауряден. Я понимаю, это нелегко, особенно если ты всю жизнь самому себе завышал оценки… Но это будет мужественно! И ты только вырастешь в собственных глазах! — Дина говорила громко и быстро. — А так ты ничем не лучше Шварца. Разница между вами в цене. И, как это для тебя ни печально, Шварц стоит дороже. У тебя же — непомерно великие амбиции. И талант мизерабля! Ты уверен, что ты гений? Кто тебе это сказал? Давно пора угомониться и заняться посильным делом…

— Например?

— Например, научиться чертить мелом кресты…

Я похолодел… Откуда она узнала? Дина опустилась на стул и заплакала.

— Вот она, беседа без выпивки! Не беседа… одно название, — сокрушенно произнес Алекс.

Истерика. Или почти истерика… Мне хотелось успокоить Дину. Но я был обижен. Я дулся и молчал.

Алекс встал и подошел к Дине. Он достал платок с монограммой "АВЭ" и протянул ей.

— Как вы меня расстроили! Еще одно такое переживание, и я, честное слово, не выдержу и развяжу! Вы же будете виноваты! И все же, Дина, должен вам сказать по секрету, что вы не правы. Бахметьев — это… он художник. Настоящий… Бахметьев, если честно, выше всех нас… Хотя он и подлец… Ах, если бы вы только знали, какой он подлец… Дети от разных женщин… Долги… Постоянные пьянки… Совращение малолетних… Ну же, Дина! Ради всего святого, успокойтесь! Уверяю, этот мерзавец не стоит ваших слез…

Нет, каков Алекс!

Я украдкой посмотрел по сторонам. На нервную вспышку Дины никто не обратил внимание.

Потом густой, вязкий туман опустился на меня. Сами собой закрылись глаза. Пред мысленным взором промелькнула вся моя жизнь, показавшаяся страшно короткой. Я вдруг понял, что почти все, что сказала Дина, — правда. Кроме таланта… Тут я готов был биться на смерть…

Я вспомнил о письме. И страх — верное свидетельство того, что тебе пока еще не безразлична жизнь — пробрал меня до основания. Знаете, где у перепуганного человека находится основание? Знаете? Теперь и я знаю. Там, где у наших предков был хвост. И я почувствовал, как этот хвост трепещет от страха.

До этого — по жизни — я привык считать себя вольным стрелком. Пусть не очень метким, но в меру расчетливым, хладнокровным и лишенным пустых предрассудков.

А теперь, похоже, придется смириться с ролью жертвы, на которую идет охота. Мало того что это было непривычно — это было омерзительно. А что если они меня загонят в угол и прикончат? Я затосковал…

— Милый, ты уснул? — услышал я. Я открыл глаза. Совсем близко от своего лица я увидел ласковые, смеющиеся глаза Дины. Она шепнула мне на ухо:

— Я хочу…

— Прямо сейчас? — спросил я, начиная соображать, что вспышка Дины, ее яростная и обидная речь, ее истерика, — не более чем навеянные внезапным сном фантазии.

Или опять гипноз? Я пристально посмотрел в глаза Дины. Она уклончиво улыбнулась… Ну и стерва…

— Дина! Прошу тебя, — взмолился я, — не ставь больше на мне своих дурацких опытов!

Алекс с недоумением переводил взгляд с Дины на меня.

— Она меня гипнотизирует, — пожаловался я ему. — А недавно такое учудила! На моих глазах пустила под откос скорый "Рим-Неаполь"!

— Да вам цены нет! — вскричал Алекс. — А что вы еще умеете, драгоценная моя?

Вместо ответа Дина выстрелила глазами в корзину, и тут же бутылка коньяка, как будто схваченная невидимой рукой, поднялась в воздух и сама собой встала на столик.

Мы с Алексом, ошеломленные, следили за чудом. Алекс облизал сухие губы.

— Это намек? — спросил он, не скрывая ликования. — Как же мне быть? Ведь я завязал!..

Глава 8

…К вечеру мы надрались, как это бывало не раз в прошлом. Но я убедился, что воздух Венеции действует благотворно не только на влюбленных, но и на пропойц.

Мы не оглашали туристическое пространство волшебного города пьяными воплями, не буянили, как это принято у нас на Руси, не задирали прохожих, не разбивали витрин, не дрались между собой.

Мы вели себя миролюбиво и достойно, даже с официантами ночного бара, о котором речь пойдет ниже, обошлись вполне по-дружески: мы щедро одарили их, всучив — вместо чаевых — юбилейную корзину с фруктами и бутылкой коньяка.

А поначалу мы с этой корзиной не расставались, бережно перенося ее из ресторанчика в ресторанчик. Корзина придавала нам слегка экстравагантный вид.

Поменяв несколько питейных заведений, мы, в конце концов, закрепились — уже окончательно — в ночном баре со странным названием "Dopo", что по-итальянски означает "После", где был фантастический набор спиртного и никакой закуски, кроме соленых орешков.

Перед недовольным Алексом, обожающим хорошо поесть, возвышалась гора оберток, которую он запретил убирать, всем своим несчастным видом показывая, какие терпит муки, закусывая соленым арахисом и миндалем. Он сожрал этих орехов, по моим подсчетам, не меньше пуда, и настроение у него от этого не улучшилось.

Мы пили с таким азартом, будто не виделись много лет. Каждый из нас, дорвавшись до выпивки, жалел, что его возможности ограничены лишь одним желудком.

Сначала мы почти не пьянели, и это еще больше раззадоривало нас.

На этот — начальный — период пришелся весьма, на мой взгляд, занимательный разговор, в котором участвовали все три заинтересованные стороны.

Алекс принялся хвастать своим умением парить над крышами домов. По его словам, в последнее время это стало его любимым занятием. Чем-то вроде регулярного вечернего моциона. Вместо освежающей пешей прогулки. Или стакана кефира перед сном.

— Нет ничего лучше! — орал он с восторгом. — Летать, не боясь разбиться! Как это прекрасно! Как увлекательно! Хотите, покажу?

И Алекс, посмотрев по сторонам, хитро нам подмигнул. Потом он принялся вбирать в себя воздух, будто хотел раздуться наподобие воздушного шара.

Его породистое лицо стало быстро-быстро покрываться бурыми пятнами. На наших глазах он раздулся, как беременная жаба. Мы с Диной услышали, как разошлась по швам рубашка и затрещала брючная молния.

Тело Алекса, вдруг ставшее невероятно огромным, пухлым, будто его накачали велосипедным насосом, медленно, заваливаясь на правый бок, пошло вверх. Боясь лишиться собутыльника, мы с Диной вцепились в Алекса четырьмя руками и притянули назад к стулу.

— Обожрался орехами, — с досадой прокряхтел Алекс, обвисая боками и животом, — тяговая сила не та. Не та! Эх, если бы не эти дурацкие орехи…

Он еще долго сокрушался, пеняя на орехи, невообразимо жаркий климат и слабое здоровье, поколебавшееся в последнее время из-за вредоносного воздержания. Потом понемногу успокоился, целиком отдавшись увлекательнейшему занятию дегустации горячительных напитков с неизвестными ему, манящими названиями, которые во множестве водились в этом виноводочном рае.

Дина, наконец, призналась, что умению передвигать предметы научилась у своей бабки-цыганки, которая на любительском уровне обожала на досуге развлекать себя и своего мужа, синебородого цыганского барона, гаданием, ворожбой и прочими интересными штучками. Дина нам рассказала, что это были за "штучки".

Бабка однажды усилием воли, правда, чуть не лопнув от натуги, повалила на своего благоверного двухсотлетний дуб, под которым был разбит шатер этого всемогущего цыганского повелителя. В шатре он пребывал не один, а с молоденькой, стройной, как лань, красавицей Глашей, которую старый сатир метил на место подурневшей супруги.

От увечья или смерти любвеобильного барона спас медный шлем древнего печенега, который он, барон, зная опасный нрав ревнивой жены, предусмотрительно надел на свою буйную головушку перед началом любовных утех. Накануне этот шлем по его приказу был выкраден из краеведческого музея.

Суровая бабка видела, как бородатый селадон, выбравшись из-под превращенного в лохмотья шатра, долго качал всклокоченной головой, с уважением рассматривая помятый шлем, и, в конце концов, велел вернуть его краеведам.

Спасительный шлем был водворен обратно в музей, где и занял почетное место между гребнем из бронзы и кольчугой древнерусского воина, изготовленной местной артелью по производству панцирных сеток для кроватей. По мнению суеверного барона, шлем, выполнивший столь благородную роль, не должен был быть причастен к греху воровства.

Одумавшийся барон коленопреклоненно вымолил у жены прощение, а красавица Глаша в наказание за грехопадение была отдана замуж за русского…

Подошла моя очередь.

— К сожалению, я не могу предъявить вам ничего, кроме сглаза, — сказал я кротко.

— Интересно! — вскричал Алекс. Выпустив из себя воздух, он приобрел свой обычный вид. То есть вид кочующего по жизни праздного наблюдателя. Он продолжал набивать себя орехами, как готовящийся к процедуре заклания индейский петух. — Очень интересно! — пылко повторил он.

— То же самое однажды сказал мне один мерзавец, — умерил я восторги Алекса.

У меня развязался язык. Мне надоело носить в себе тайну…

И я поведал им историю о погибшем от моего дурного глаза несчастном бритоголовом уголовнике. Не забыл рассказать и про телефонные угрозы интеллигентного негодяя.

Дина задумалась.

А Алекс был, казалось, разочарован.

— Какой же это сглаз… Так, скорее, совпадение. А этот интеллигентный настойчивый гражданин, возможно, просто сумасшедший.

В какой-то момент мне стало на все наплевать. И я был уже изрядно на взводе.

— Ты что, не читал письма?

Он отрицательно мотнул головой.

Я протянул ему конверт с письмом:

— Полагаю, там ты найдешь ответ, при условии, если задумаешься и сопоставишь… — я посмотрел на Дину и решил: — Чего уж там, читай вслух…

По мере того как Алекс читал послание Юрка, менялось выражение его лица. Сначала оно было равнодушным, потом заинтересованным, а к концу стало озадаченно-удивленным. Видимо, он сопоставил… Дина задумчиво посмотрела на меня. Я заметил, что Алекс, читая, деликатно пропустил все, что касалось Дины.

— Ну?.. — спросил я, когда он вернул мне письмо.

— Странно как-то. Не понимаю, мы же пьянствовали вместе… И Юрок, вроде, никуда не отлучался… Когда он успел попасть в твою квартиру? И почему он ничего мне не сказал? Одно слово, допились… А Юрка жалко… — он бросил в рот горсть орехов, — да и тебя… Да, неприятное письмецо… Вообще-то я что-то предчувствовал…

Что Алекс имел в виду?..

— А если они тебя найдут? — заволновалась вдруг Дина. — Тебе нельзя возвращаться домой! Где ты будешь жить?

— Останусь в Венеции… Куплю себе красный пиратский платок и поступлю в гондольеры. Или буду жить у тебя. Кстати, я даже не знаю, где ты живешь…

— Мы можем жить у меня, на Арбате. У нас с сестрой там большой собственный дом…

Я с удивлением посмотрел на девушку.

— Святые угодники, большой собственный дом на Арбате! — воскликнул Алекс. — Там, случайно, не найдется местечка для меня?

— Может, и найдется… — сказала Дина и посмотрела на меня.

— Не найдется, — перебил я Дину, — самим, понимаешь, жить негде…

— Сестра такая же хорошенькая, как и вы, богиня? — продолжал расспросы Алекс.

— Дина! — возмутился я, — Что происходит? Сначала этот свихнувшийся на сексе итальянец, теперь Алекс… Все мечтают о твоих подружках или юных родственницах!

Дина пожала плечами:

— Разве я виновата? И потом, моя сестра замужем…

— Я не спрашиваю вас, замужем ли она, — стараясь не раздражаться, пояснил Алекс. — Я спрашиваю, хороша ли она собой?

— Володя, ее муж, был чемпионом по боксу. В тяжелом весе…

— Дина! Вы несносны! — заорал Алекс, — Я сам был чемпионом в тяжелом весе! В тысяча девятьсот девяносто втором году я в пивной на станции Покровское-Стрешнево выпил полутора литра водки…

— Очень даже хорошенькая, — лукаво улыбнулась Дина, — могу вас с ней познакомить…

— Ладно уж. Теперь не надо. Вы, Дина, отбили у меня всякую охоту знакомиться с вашей сестрой, — он повернулся ко мне: — Как ты можешь дружить с этой ведьмой?

— Сам удивляюсь…

— Я тебе дам орден, если ты сглазишь свою очаровательную подругу, эту липовую цыганскую виконтессу! Старик, хочешь орден?

— Орден хочу, но Дину сглазить не могу… А хотелось бы…

— А других?..

— Других?.. Но мне необходимо для этого войти… в особое состояние. Это трудно.

— Ничего не трудно! Я же вхожу. И летаю. Я тебе объяснял, во всяком деле — будь то полеты во сне и наяву или волшебство — надо только хорошенько захотеть и напрячься. Напрягись, касатик!

Я подумал, а почему бы не попытаться?

И получилось!

В поисках объекта для проведения эксперимента я огляделся.

За соседним столом две немолодые любительницы приключений обменивались короткими фразами, часто приникая ярко накрашенными губами к фужерам с белым вином. Как только мой взгляд упал на них, они напряглись и распрямили полные, будто налитые свинцом, плечи. Их лица в лиловых морщинах приняли выражение готовности номер один. Нет, эти не подходят, пусть живут в ожидании кривых улыбок Фортуны.

Мои глаза продолжили поиски…

Одинокий молодой человек, похоже, русский из провинции, беспрестанно трепался по мобильнику, много пил и при этом надменно поглядывал поверх голов посетителей. У него был вид хозяина Земного Шара, который решил в виде исключения сделать человечеству одолжение, проведя один вечер в обычном баре в обществе простых смертных. Этот тоже не годился — пьет, понимаешь, стаканами и как-то уж слишком коротко подстрижен…

Три девушки, сияя свежими лицами, с которых не сходили одинаковые улыбки, старательно делали вид, что смотрят только друг на друга. Ну, эти чрезмерно обыденны, подумал я, а заурядность не способна вызывать сильное чувство…

А мне нужно было возбудиться!

А дальше, за другими столиками, еще какие-то рожи, плывущие разноцветными пятнами в легком сигаретном тумане… Как можно сглазить того, кого не видишь?

И тут мои глаза, наконец, нашли то, что нужно.

…Жертвой моего эксперимента стал полный пожилой американец с удивительно неприятным лицом, который в угоду некоей юной светловолосой спутнице (любовнице? жене?) сидел, свесив свои жирные окорока, на высокой табуреточке и наливался коктейлями. Он делал это, не скрывая отвращения.

Американец свиными глазками разглядывал бармена и презрительно морщил сиреневые губы. Девушка была очаровательна. По всему было видно, что американцу давно осточертело сидеть на неудобном высоком табурете, пить опасные для его пошаливающего в последнее время здоровья коктейли, и он с величайшей радостью отправился бы с блондинкой в номера.

Но с барышней в этот момент, и он, похоже, понимал это, справиться было нелегко: она находилась в угаре того бесшабашного веселья, за которым часто следуют битье зеркал, пощечины официантам, делание сцен малознакомым мужчинам, истеричные вскрики и прочие веселенькие трюки в том же роде.

Блондинка громко хохотала, поминутно вскакивала, что-то рассказывала толстяку, яростно жестикулируя загорелыми руками, резко садилась, опять вскакивала, опять хохотала и часто прикладывалась к бокалу с вином. Мне показалась, что в глазах девчонки я увидел глубоко запрятанный ужас…

— Хочешь, — спросил я Алекса, показывая глазами на американца, — я его сейчас?..

— Хочу, — жарко прошептал пожиратель миндаля, — освободи девочку…

Я мельком посмотрел на эту пару. Дина и Алекс замерли. Я лениво подумал, вот же какая несправедливость! — этот жирный мясник будет сегодня ночью лежать в одной постели с белокурой девушкой, будет наслаждаться ее юной прелестью, целовать своими лиловыми губами ее свежий, почти детский, рот… И в это же самое время красивый Алекс будет спать один! А то, что он будет спать один, я знал совершенно точно! Несмотря на все его басни о знакомстве с какой-то мифической богачкой, с которой Алекс якобы познакомился в самолете…

И я понял, что этого не будет, не доберется жирный американец до своей гостиницы и не будет сиреневых поцелуев в номере, провонявшем дезодорантами тысяч постояльцев, не будет он, по-стариковски сопя, елозя и наваливаясь дряблым своим животом, наслаждаться юным телом красивой девчонки!

Этого не будет, потому что… Уверенность неразрывно сплелась с сомнением, потом какое-то неведомое, но безошибочное чувство, похожее на наваждение, дало мне знать, что я нахожусь в зависимости от этого человека и что он тоже теперь неразрывно связан со мной.

Я успел еще раз подумать, что не судьба ему сегодня держать в объятиях белокурую красотку, как в этот момент…

Все увидели, как толстяк стал заваливаться на стойку. Он издал жалкий стон, похожий на крик чайки. Потом, хватая толстыми пальцами воздух, медленно и, как показалось, осторожно лег всем лицом на барную стойку. Потом сполз с высокого стула и спиной мягко упал на кафельные плитки пола. Некоторое время все, остолбенев, смотрели, как колыхался, постепенно успокаиваясь, огромный живот американца.

Наконец гробовое молчание разорвал короткий взвизг прекрасной блондинки.

— Надеюсь, ты его не насмерть?.. Он встанет? — тихо спросила меня Дина.

— Думаю, он просто выпил слишком много коктейлей, — холодно сказал я, — не хорошо в его возрасте злоупотреблять спиртным. Пусть это будет ему уроком…

Официант и бармен, дружно взяв американца под руки, попытались усадить его опять на стул. Кто-то брызгал на него водой. Девица с бледным, озабоченным лицом хлопотала над толстяком, обмахивая того носовым платком. Американец тяжело дышал, и глаза его были закрыты.

Всеобщий столбняк прошел, и бар опять глухо и невнятно заговорил на множестве языков.

— Высокий класс! — воскликнул Алекс, с восхищением глядя на меня. — Я же говорил, тебе надо только хорошенько поднапрячься. И девочка свободна! Ах, как ты был хорош, Серж! Как великолепен! Послушайте, други! Теперь весь мир у наших ног! Дина может черт знает что наколдовать. Ты, в чем мы только что убедились, обладаешь даром сглазить кого угодно. Я летаю!.. В наших руках сила, с которой не сладит никто!

В общем, Алекс воспламенил мое воображение.

Тут же, в баре, под возобновившиеся ликующе-истеричные вскрики блондинки и надсадные стоны ее постепенно приходящего в себя кавалера, мы приступили к военному совету.

Вспоминая этот совет, я не могу не удивляться нашей тогдашней наивности, глупости и отсутствию здравого смысла.

То, что человек с легкостью грешит, пускается в авантюры, совершает элементарные ошибки, становится жертвой примитивного обмана — суть следствие его непреодолимого, извечного ожидания чуда. И слепой веры в свою исключительность.

Это понятно и простительно для людей молодых и доверчивых.

Но я и Алекс, люди, побитые жизнью, не верящие не только в чудеса, но и просто не верящие никому и ни во что и главное — самим себе, как мы могли прельститься кажущейся легкостью, с какой задумали добиться славы и богатства?!

Мы, словно, забыли, что мир существует независимо от нашего сознания, что ему нет никакого дела до нас, и он прекрасно обойдется без нас. Мы вдруг вообразили, что мы и есть тот самый центр Вселенной, который ученые разыскивают уже много лет и никак не могут найти.

Вместо того чтобы, не торопясь, подготовиться к рациональному использованию наших вдруг открывшихся талантов, мы (исключая Дину), окрыленные и воодушевленные первыми успехами, рвались немедля приступить к претворению иллюзорных проектов в жизнь.

Повторяю, это понятно и простительно для молодых людей. Вроде Дины. Но, кстати, именно она и проявила неожиданное для ее возраста благоразумие и скептицизм.

— Я буду летать под облаками и указывать людям путь к счастью! — мечтал Алекс, жуя орехи.

— Указывать? — вскинула брови Дина.

— Да. Указывать.

— Чем?

— Чем, чем… Указательным пальцем! Не беспокойтесь, богиня, уж я-то найду чем указывать!

— А я активно займусь сглазом всяких плохоньких людишек и так перетасую их всех… — мечтал и я, думая о своих врагах в Академии.

— И это все?! Как мелко! Неужели это ваши пределы? У вас воображение дятлов! Подумайте, вспомните, о чем вы мечтали в детстве? Кем хотели стать?

— Я в детстве хотел стать пожарным, — смущаясь, вспомнил Алекс, — у них такие красивые каски!

— А ты?..

— Я с детства мечтал о том, чтобы меня не спрашивали, о чем я мечтаю…

Я повернулся и посмотрел на толстяка. Он опять пил свои коктейли. Но вид у него был неважный. Вряд ли он сегодня ночью оседлает свою блондинку, подумал я с неожиданным сожалением. Судя по всему, ему вообще недолго осталось наслаждаться жизнью.

Он знает, что некрасив. Даже уродлив, со своим нелепым животом, одышкой и поросячьими глазками. Знает, что эта прелестная девушка ложится с ним в постель из-за денег. Хотя она и клянется, что любит его больше жизни. И он страдает. Мне становится его жаль…

И вдруг я вижу, как блондинка кладет на жирное плечо американца свою прекрасную руку, наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. Лицо толстяка неожиданно расплывается в широкой, доброй улыбке. Он нежно целует девушку в розовую щеку, произносит тихо какие-то слова в ответ, встает, кладет деньги на стойку бара, и они уходят…

— Дина, — спрашиваю я, — бывает добрый сглаз?

— Почем я знаю? Скажи-ка лучше, зачем ты сглазил этого бедолагу?

— Подвернулся…

— Дина, милочка, — вежливо спросил Алекс, — а к чему стремитесь вы? Как вы думаете использовать ваш дар?

Дина думала недолго:

— Когда-то я мечтала стать певицей…

Я засмеялся. Дина странно посмотрела на меня.

Мы с Алексом еще какое-то время вслух строили планы. Я предлагал определить его в цирк, где он, по моему мнению, мог стать мировой знаменитостью, летая под куполом без страховки.

Алекс рекомендовал мне на расстоянии сглазить Юрка, чтобы навсегда вышибить из него белую горячку. Я выразил серьезные опасения. Я сказал, что усилия, которые мне придется на это потратить, могут, я допускаю, заставить Землю крутиться в обратную сторону, но на горячку Юрка их может не хватить.

Я советовал Алексу совершить пробный полет над площадью Сан-Марко. Это привлечет толпы зевак. Потом примчатся телевизионщики, и все: всемирная слава в кармане.

Алекс поморщился. Он был против дешевой рекламы. И потом, сказал он, ему после попоек плохо летается.

Далеко за полночь мы покинули гостеприимный бар и, поплутав по улочкам, разбрелись по своим отелям.

…Утром, проснувшись, я долго лежал с закрытыми глазами, слыша, как мне казалось, рядом легкое дыхание Дины.

Мое воображение приятно тревожили открывающиеся возможности. Подумать только, я могу запросто распоряжаться жизнями тысяч и тысяч людей!

Но, похоже, правильно говорила Дина: и у меня и у Алекса воображение ни к черту. Я не знал, как смогу воспользоваться своим даром. И имею ли моральное право распоряжаться чужими жизнями? Не дело это человека, даже если он полководец или император. А что говорить обо мне?

Кто я такой, чтобы отправлять по собственному капризу человека в ту сторону, которую я ему изберу? Я что, Всевышний? Могу ли я, в угоду своим страстям, кого-то отодвинуть и занять его место? Кто управляет везением? Удачей? Случаем? Я хочу взять это на себя? Нарушить мировую гармонию, которая мне, видите ли, представляется беспорядком, анархией и абсурдом?

Когда накануне в баре я говорил о заветном своем желании, я не был искренен.

Я ведь художник. И всегда хотел быть художником.

Я сознавал, что не менее талантлив, чем те, кто, начав одновременно со мной, добились если не славы, то шумного успеха. И я был не глупее многих из них. Да, я, к сожалению, много пил. Но я и много работал. Да и те, другие, пили не меньше. Видимо, дело не в этом… А в чем?

Теперь я мог убрать со своего пути любого конкурента. Того же Шварца. И занять его место…

Мне захотелось ласки. У меня есть прекрасная Дина, подумал я счастливо, которая всегда с радостью открывает мне свои нежные объятья! Достаточно протянуть руку…

Последние дни во мне возникло давно и далеко запрятанное чувство… Влюбиться в мои годы… Это чувство пугало меня. Ведь всегда любовь для меня заканчивалась одинаково. Разлукой. Иногда — навеки. Но губительному и прекрасному желанию испытать все вновь я противиться не мог…

Я шел по шаткому мостику любви, как путешественник, у которого отказал вестибулярный аппарат. Я каждую минуту мог потерять равновесие и рухнуть с моста в мутную реку с нечистотами. Но я был готов идти по этому мостику, потому что уже любил Дину…

Моя рука скользнула под одеяло, но вместо теплого тела я обнаружил прохладную пустоту.

Я встал и принялся рыскать по номеру.

На журнальном столике я обнаружил записку. То, что я там прочитал, меня ошеломило.

Дина просила ее не искать. Она поняла, что у нас нет будущего. Мы слишком разные… "Прости, — писала она, — но я героиня не твоего романа".

Эту фразу Дина у кого-то украла.

Была в этих ее словах некая уколовшая и унизившая меня игривость.

Дальше я не читал. Слава Богу, подумал я, что вся эта история с моей любовью еще не достигла кульминации. Так сказать — апогея. Я любил Дину, но не до безумия…

Или до безумия?..

Застучало в висках, голова наполнилась гулом. Я сел на кровать. Попытался собраться с мыслями. Не считая необременительных, непродолжительных связей с милыми девушками, я долгие годы жил один. И к этому привык. Появилась Дина. Она быстро заняла пустующее местечко в моем сердце. И теперь это место опять будет пусто… В общем, надо свыкнуться с мыслью, что ничего в моей жизни не изменилось. Просто опять я одинок. И всё…

— Вот так клюква! — сказал я сам себе, криво улыбаясь и пытаясь отнестись к случившемуся с юмором. — Отобрали у бутуза любимую игрушку…

Я повертел записку."…не твоего романа". Идиотизм какой-то!..

Сказать по правде, я чувствовал себя глубоко уязвленным. Я привык к иному развития отношений. Впервые меня бросила женщина…

Остающемуся на перроне, это общеизвестно, всегда горче, нежели тому, кто, плюща нос о мутное вагонное стекло, рассеянно ловит прощальные взгляды провожающих, и чье воображение уже захвачено предвкушением новых впечатлений, встреч с новыми городами и новыми людьми, которые он увидит завтра.

Сейчас мне понадобится все мое хладнокровие. Попробую разобраться спокойно. Что же произошло?

Когда я этого меньше всего ожидал, хлипкий мостик подо мной покачнулся, вестибулярный аппарат, до той поры надежный, неожиданно дал сбой, и я рухнул-таки в реку с нечистотами.

Возникало множество "почему". Например, почему она ушла так неожиданно? К чему эти искусственные ходы? Без объяснений? И выяснений отношений? Исчезать таким дурацким, таким театральным, чисто женским, манером? И еще эта записка…

К чувству утраты добавилась обида.

Вообще, почему она меня бросила? С кем теперь она будет? Или она уже с кем-то?

Не успокаивала мысль, что они даже и великого и неотразимого Наполеошу надували.

Я посмотрел на часы. Шесть утра. О сне не могло быть и речи. Я побрился. Минут двадцать простоял под ледяным душем, как бы смывая с себя все, что налипло на кожу при падении в мифическую реку.

Обмотав чресла махровым полотенцем, я вышел на лоджию. Привычная картина — набившие оскомину венецианские рекламные красоты. Город грязных каналов и площадей, раскачивающихся на гнилых сваях, проклятый городишко, засаленный глазами миллионов жадных до впечатлений туристов со всех концов света.

Он был мне не интересен.

Немного потоптавшись на холодном кафельном полу и покрывшись мурашками от свежего утреннего бриза, я принял решение.

Настало время прощаться с городом, подарившим мне придуманную мною самим романтическую любовь.

На сердце появился еще один шрам.

Меня охватило дремучее желание заползти в пещеру. Чтобы зализать раны.

Почему Дина оставила меня именно тогда, когда мне грозила опасность?

…Расплатившись за номер и оставив портье деньги за арендованную машину, я утром следующего дня вместе с Алексом вылетел в Москву.

Часть II

Глава 9

…Осень была в разгаре. Я почти не бывал дома, только ближе к ночи возвращался на постой. Часами бродил с мольбертом по переулкам и улицам старой Москвы. В Сокольниках забирался в самую глубь парка, где работал с утра до позднего вечера, и сворачивал работу, когда уже не хватало света.

Первыми электричками уезжал в сторону мест, связанных с детством, рассчитывая таким образом искусственно "завести" себя.

Работой глушил растерянность.

И у меня открылось что-то вроде второго дыхания.

Я, наконец, понял, что мне всегда мешало. Я не замечал стену, которая, оказывается, всегда стояла передо мой. Эта стена не давала мне внутренней свободы, не пускала в открытое море и приговаривала к плаванью на мелководье.

Теперь я чувствовал эту стену. Но не знал, как ее взломать. И под силу ли мне это… Сомнения изводили меня. Однажды ночью мне в голову припожаловала ужасная мысль, что я, возможно, вовсе не так талантлив, как мне думалось прежде.

И эта мысль была подобна катастрофе…

Дина. Где ты?..

…Квартира поначалу произвела на меня гнетущее впечатление. Когда моему взору предстали руины, в которые превратились дорогие мне вещи, я на какое-то время пал духом. Было ощущение, что кто-то залез мне в душу и там нагадил.

Я вместе с Алексом и уцелевшим в великой битве с белой горячкой Юрком сумел придать оскверненному жилищу пристойный вид.

И решил пышно отметить вклад своих друзей в восстановление моего домашнего очага, устроив нечто, похожее на малое новоселье. Или большую пирушку.

— Меня совсем замучили врачи, — ворчал Юрок, прихлебывая пиво из огромной керамической кружки. — Представляете, нашли, что у меня больное сердце!

Мы сидели в гостиной, расположившись у огромного обеденного стола, который был плотно заставлен закусками и всевозможными бутылками.

— Наплюй, все врачи сволочи, — веско сказал Алекс. — Разве они понимают, что у нас болит?

— Сидит такая морда в белом халате, рукава халата закатаны, из ворота наружу прет волосатая могучая грудь, чистый, блядь, был бы эсэсовец, если бы фамилия этого живодера не была Цвибельфович.

— Что ты хочешь этим сказать? — напрягся Алекс. — Моя фамилия, может быть, тоже… не Сидоров. И не Пархоменко. Ты намекаешь на то, что этот Цвибельфович еврей?

— А чего тут намекать? — возвысил голос Юрок. — Цвибельфович он и есть Цвибельфович. А ты-то что разволновался? Ты ведь немец — Энгельгардт…

— Был бы немцем, кабы мой дедушка не был Самуилом Исааковичем. Самуилом Исааковичем Энгельгардтом.

— Боже правый! — всплеснул руками Юрок. — Кто ж его, сердешного, обозвал-то так?

— Кто, кто… Прадедушка, Исаак Шмулевич, и обозвал, кто ж еще…

— Да, трудно стать немцем при таких предках, — смерив Алекса с ног до головы, признал Юрок. Потом, помолчав, с надеждой: — А мама у тебя?..

— Что, мама?..

— Русская?..

— Почему русская? Нет, мама не русская…

— Что, тоже… Энгельгардт? — Юрок сочувственно сморщил лицо.

— В общем, да… Она у меня… она у меня Шнеерсон. Сара Израилевна Шнеерсон. А что?

— А я и не знал… Ты никогда не говорил…

— А чего говорить — ты никогда и не спрашивал…

— А чего спрашивать?

— Вот и я говорю… Дедушка Энгельгардт, мама Шнеерсон…

— Слышал уже… А почему тогда… почему у тебя рожа такая… православная?

— С волками жить — по-волчьи выть. Ты же знаешь, у нас не только евреи стали похожи на русских, но даже татарина нынче от русского не отличить… Захожу я тут в Сандуны…

— Да… а русского — от татарина, мы все так перемешались, — задумчиво перебил Юрок, потом, вдруг разозлившись, набросился на Алекса: — Болтун проклятый! Слова не дашь сказать! Все о евреях да о евреях!.. Не перебивай меня! А то я так никогда не закончу про свои болячки! Так вот, я у него, у этого долбаного Цвибельфовича, жалобным, как полагается, голосом спрашиваю: "Доктор, скажите, у меня сердце хорошее? Здоровое?" "Сердце-то? — переспрашивает Цвибельфович рассеянно. — А что? Сердце хорошее, — отвечает. И голос у него такой солидный, правильный. И после паузы добавляет: — только очень больное". И как заржет, собака! Это у него шутки такие! Разве напрасно я потратил столько сил и здоровья, излечившись от всяких геморроев, лишая, пяти трипперов и самой белой на свете горячки, чтобы в великолепной форме, при отличном функционировании всех органов отправиться к праотцам?! В общем, у меня, братцы, после этого Цвибельфовича уже три дня как сердце болит. И ничто меня не радует… Знаете, бывает, моешь посуду после гостей. И попадается тебе особенно грязная тарелка. Сальная такая, воняет килькой и окурком. Ты ее трешь, трешь. Щеткой. С мылом. А она все никак. Все равно сальная. И воняет. Ты продолжаешь ее тереть с упорством человека, решающего вопрос жизни или смерти. Наконец, тарелка сияет как новая. И в этот момент она выскальзывает из рук, падает на пол и разбивается к чертовой матери…

— Загадками изволите говорить, господин хороший… Не понимаю, причем здесь тарелка?

— Сейчас поймешь. Когда я хорошенько отремонтировал себя, вылечился от всех своих трипперов и лишая, когда я стал сиять, как та тарелка, когда я полностью наладил механизм органона, этот мудак Цвибельфович пугает меня инфарктом миокарда, и я, оказывается, могу отбросить копыта хоть завтра…

— Умей радоваться мелочам, — посоветовал Алекс, — это врачует душу.

— Пошел ты!.. У меня сердце ни к черту! А умение радоваться мелочам — это удел обывателя. Пусть чернь радуется мелочам. Крупная личность радуется по-крупному. Большому кораблю — большое плавание. А малому — каботажное!

— Что нового на телевидении? — серьезным голосом спросил Алекс.

Юрок безнадежно махнул рукой:

— Все отдано на откуп денежным мешкам. Уровень такой, что… Да что говорить! Вы сами все видите. Показатель уровня развития общества — это его отношение к юмору. А какой сейчас юмор… Не юмор, а мудовые рыдания. Из года в год показывают КВН…

— Ну и что? — проворчал Алекс. — Хорошая передача. Симпатичные ребята, студенточки такие, — он покрутил в воздухе обглоданной куриной ножкой, — всякие… Юмор, правда, провинциальный, какой-то захолустный…

— В том-то и дело, — заволновался Юрок, — молодежный капустник, комсомольский утренник, понимаешь, место которому в скромной студенческой аудитории, запускается, как образец, по телевидению на всю страну. Непрофессиональная серость, к которой приучены целые поколения зрителей, выдается за первоклассный современный юмор…

— Ты слишком строг…

— Ничего не строг! Прыгают по сцене, ревут дурными голосами, говорят откровенные глупости, над которыми сами же и смеются… Набьют зал в студии своими друзьями, такими же придурками, как они сами, и те тоже радостно ржут пошлым шуткам. Придумали какой-то свой вид языка, свой, так называемый, юмор…

— Ты просто постарел и зол на весь мир. А тут еще твои проблемы со здоровьем… Ты не объективен… Ребятам нужна разрядка… Лучше резвиться так, чем пить, как мы пили в их возрасте… И потом, у студентов всегда был свой язык, жаргон…

— Пусть они на этом жаргоне изъясняются в студенческих курилках! Я-то, простой нормальный зритель, здесь причем? Почему я должен страдать? Почему пошлые глупости должны становиться достоянием миллионов? А юмористические передачи?! — продолжал горячиться Юрок. Он вошел в раж и уже не мог остановиться. — Группа профессиональный массовиков-затейников захватила эфир и потчует нас такой галиматьей, что просто с души воротит… Превращают народ поголовно в быдло! Приучают к окопному юмору. Приучают смеяться над скабрезностями.

— И что ты предлагаешь? Запретить? Почему ты сам-то молчишь? Ты ведь работаешь на телевидении…

Юрок растерялся:

— Откуда я знаю… Я просто делюсь своим…

— Дурным настроением?..

— …опасением, дурак! Конечно, я не могу орать об этом на каждом углу. Я ведь все-таки там деньги получаю… Но с вами-то я могу поделиться тем, что у меня наболело на душе? Ведь все идет к упадку! Надо что-то делать. Мы не должны сидеть сложа руки…

— Да ты, брат, просто диссидент. А, знаешь, что у нас всегда любили делать с диссидентами?

— Знаю. Их сажали в психушки или больно поколачивали. Но, повторяю, мы просто не можем бездействовать.

— Конечно, не можем. Давай устроим демонстрацию. Шумную демонстрацию из трех человек. Или в знак протеста по примеру шестидесятников прикуем себя за яйца цепями к кремлевским курантам…

— Не говори никогда при мне о яйцах! — истерично вскричал Юрок и, повернувшись ко мне, уже другим голосом: — Сережа, кто готовил этот восхитительный салат? Ты? Не может быть! Это что-то божественное! Король в восторге! Я всегда поражался твоему таланту кулинара. Как ты хорошо, по-домашнему, можешь принять дорогих гостей! Как ты красиво сервируешь стол! Нет, ты не талант, ты — гостеприимный гений застолий! Брось ты свою живопись! Все равно она не принесет тебе ничего кроме горя. Сосредоточься на том, что умеешь делать лучше всех. Роскошный стол, праздник еды, праздник пищепоклонников, праздник вина и настоек на спирту! Праздник добропорядочных пьяниц и чревоугодников! Кулинария — вот твое истинное призвание!

— Нет! — сказал Алекс. — Не шути этим. Его призвание в другом. Наш Бахметьев художник. Настоящий художник! Не чета всяким Шварцам и Энгельгардтам…

— Спасибо, — ответил я. — Мне остается в ответ на твои неумеренные восхваления, сказать тебе, что ты гений, старик!

— И потом, — продолжил Алекс, — выяснилось, что Серега знается с нечистой силой. Ты с ним поосторожней… Гляди, вот возьмет сейчас и сглазит тебя, дурака. И не видать тебе твоих тридцати сребреников! Выкинут тебя с телевидения к чертям собачьим. Наш Серега, он все может…

Юрок бросил на меня быстрый взгляд:

— Тогда почему бы тебе не сглазить своих врагов? Симеона Шварца, Илью Лизунова, и этого, как его… который еще любит так много говорить о своем патриотизме и который оттяпал для своей студии у детей двухэтажный особнячок в центре Москвы. Сглазь их к едрене фене! И ты в дамках! Да и детишки скажут тебе спасибо.

— А у Сереги нет врагов, — ответил за меня Алекс, — самый главный враг Сереги — это он сам.

Я разливаю водку. Мы обмениваемся ласковыми взглядами, чокаемся, выпиваем и с удовольствием закусываем. Я замечаю, что абстинент Алекс пьет наравне со всеми.

Некоторое время мы молчим, обдумывая очередной словесный пассаж.

— Задница! — вдруг громко вскрикивает Юрок. От неожиданности Алекс давится куриной костью, и мне приходится несколько раз кулаком хлопнуть его по могучей спине. Алекс после каждого удара гудит, как контрабас.

— Задница, — повторяет Юрок, — огромная круглая женская задница! — Он закрывает глаза и раскачивается на стуле. — Огромная, нежная, чувственная и жаркая жопа! Вот что определяет на Востоке страстное любовное чувство. Задница на Востоке — мерило красоты, мерило привлекательности и женской прелести. И моей чуткой натуре близко это представление о прекрасном.

— А я люблю худеньких, — мечтательно прищуривается Алекс. — Просто обожаю, знаете, таких тщедушненьких, слабогруденьких, сухопареньких, костистеньких….

— Ты любишь убогих?! Ты что, извращенец? Не понимаю, как можно трахать немощных? — возмущается Юрок. В его голосе звучит презрение.

Алекс настаивает на своем праве спать с жилистыми и костлявыми женщинами:

— Они злее в постели… И техника выше. Должны же они как-то компенсировать отсутствие грудей и жопы! И потом, с такими женщинами чувствуешь себя в постели этаким титаном секса… Плутоном, так сказать, любовных ристалищ.

— Ты любишь худосочных? Могу тебя внедрить в круг топ-моделей. Но, предупреждаю, они все как одна кривоноги…

— Топ-модели — кривоноги?! Будет врать-то…

— Достойно удивления, не правда ли? Тем не менее, это так. Я их разглядел вблизи. И, к сожалению, не только разглядел, но и… Слушайте! Дело в том, что они все время, пока на подиуме, находятся в движении. И тогда это не так заметно. Я всегда, когда вижу их на подиуме, почему-то представляю себе арену, по которой водят скаковых лошадей. Выходит к зрителям эта разгуливающая на кривых, тонюсеньких ногах двухметровая скелетина, эта коллекция гремящих ключиц, тазобедренных суставов, сухожилий и берцовых костей. И это сооружение гренадерским саженым шагом, вбивая каблуки в пол, изображая из себя светскую красавицу, принимается маршировать по подиуму, срывая восторженные аплодисменты так называемых знатоков современной моды. По моему глубочайшему убеждению, двухметровая баба просто не может быть гармонично сложена. Это противоречило бы женской природе. Двухметровая баба — это нонсенс. Тупиковая ветвь эволюции. А раз так, то, помимо кривых ног, эта громадина обладает еще и целым набором других уродств, в числе коих рахитичный таз, руки-плети и тощая выя, виновато склоненная долу. Плечи не горделиво расправлены, как у шлюх из кордебалета Большого театра, а вогнуты, как у больных чахоткой. Тьфу! Спал я тут по пьянке с одной такой образиной. Век не забуду. Ночью еще туда-сюда. Баба и баба. Все бы ничего, но уж больно громко она все время кряхтела… Или это я сам кряхтел?.. В общем, кто-то из нас кряхтел, это точно. И это как-то отвлекало, мешало сосредоточиться тогда, когда… Ну, вы понимаете… И еще, я себе все это самое отбил… — Юрок замолчал, отдавшись тяжелым воспоминаниям.

— Что — это самое? — заинтересовано спросил Алекс.

— Это самое! Лобок! И неудивительно! Ведь при двух метрах роста эта кикимора весила не больше сорока кило! Одним словом, не женщина, а одна сплошная костяная нога! Утром она предприняла попытку подняться с постели… Господи, выносите, святые угодники! Во-первых, она вставала минут пять. Делала она это не сразу, как ты или я, а постепенно или, вернее, поступательно. Начала она, как все, с ног, опустив их на пол. Я услышал, как голая пятка, промазав мимо тапочки, с деревянным стуком вошла в соприкосновение с дубовым паркетом. Уже этот звук заставил меня насторожиться. Я лежал, приходя в себя после попойки и подглядывая одним глазом за своей дамой. Хрипло отдуваясь, моя возлюбленная с полминуты посидела на кровати, потом настал черед сухопарого зада. На это нельзя было смотреть без слез! Поднимала она попу — размером с детских кулачок — еще примерно минуту. Еще минута ушла на отдых. Я следил за ее движениями, как завороженный. На мгновение мне показалось, что я перенесся в верхний мезозой и наблюдаю за процессом пробуждения ото сна какого-нибудь многоэтажного ископаемого, вроде игуанодона или плезиозавра. Было видно, что каждое движение давалось несчастной ценой невероятных усилий. Наконец, сотрясаясь крупной дрожью, сооружение выпрямилось, раздался даже не хруст, — а треск! — костей, и дева, зацепив головой люстру, уперлась макушкой в потолок! А я, вдруг с ужасом осознав, что с этой суставообразующей субстанцией только что предавался любовным проказам, от перенесенных волнений едва не лишился чувств. Мне кажется, — Юрок на мгновение задумался, — мне кажется, я до сих пор до конца не пришел в себя. Так что, если хотите испытать подобное, — закончил Юрок свой захватывающий рассказ, — извольте: эти костяные самодвижущиеся этажерки в вашем распоряжении. Мне стоит только свистнуть… Они тотчас прикатят на скоростных инвалидных колясках.

Я подозрительно посмотрел Юрку в глаза.

— Что ты так на меня смотришь? — спросил он хмуро.

— Как так?

— Как на покойника. Кстати, куда ты подевал убиенную тобой красавицу? Ундину?

— Она меня бросила.

Юрок откинулся на спинку кресла и громко захохотал.

— У меня не хватает слов, чтобы… Подумать только, нашего Сереженьку бросила девочка! Ему бо-бо! Есть справедливость на свете, — он молитвенно сложил руки и возвел глаза к потолку. — Мне совсем тебя не жалко. Поделом тебе! И не воруй, не воруй! Значит, еще не все потеряно, — он зажмурился, — и мне удастся пристроить ее в группу "Белки"!

— Что мы все пьем и пьем?! В одиночестве… — сказал Алекс и обвел нас сумасшедшим взглядом.

— Ну вот. Статуи заговорили. Понимаю, на клубничку потянуло… Ты бы лучше научил меня летать.

Алекс оживился:

— Ты, правда, хочешь?

— Еще бы! Мечтаю с детства.

— Тогда тебе необходимо сосредоточиться.

— Нет ничего проще… — Юрок вжал голову в плечи и замер.

Алекс придвинулся к Юрку, завладел его руками и, глядя ему в глаза, проникновенно сказал:

— Ты должен хорошенько напрячься.

— Напрячься?

— Да, да, напрячься!

— Сильно?

— Что сильно?

— Напрячься, говорю, сильно?

— Ну, конечно же, сильно! Напрягайся!

— Ну, напрягся…

— Сильней! Сильней! Еще сильней! Сильней! Еще!.. Представь, что ты отрываешься от пола… Продолжать напрягаться! Сильней! Сосредоточься! И напрягайся! Напрягайся! Напрягайся! Сильней!!! Сильней!!! Еще! Еще сильней!!!

— Сильней не могу!

— Нет! Не так! Сильней!!!

— Я же говорю, сильней не могу!

— Да ты и не стараешься!

— Как же это я не стараюсь?! Еще немного, и я обделаюсь!

— Ничего с тобой не случится! Напрягайся, остолоп ты этакий! Отрывайся! Взлетай!

— Ну, вот…

— Неужели обкакался?

— Пока описался…

— Продолжай напрягаться…

— Что?..

— Ну, лети же, черт бы тебя побрал!

— Как же я полечу в мокрых штанах?..

— Все равно напрягайся, дурень! Лети, сссобака!

— Не получается!

— Нет, ты никогда не взлетишь! Рожденный ползать, летать не может…

Я с интересом наблюдал за приятелями.

Лицо Юрка напоминало цветом вареную свеклу. От напряжения глаза у него выкатились на лоб, он тяжело дышал.

— Врет твой доктор Цвибельфович, — уверенно сказал Алекс, — если бы у тебя было больное сердце, ты бы от этих потуг давно подох. Ты здоров, как бык.

— Врет не Цвибельфович, а ты. И потом, — было видно, что Юрок обиделся, — что это за слово такое — "подох"? Что я тебе, шелудивый пес? А сам-то ты летать не разучился, утюг?

— Кто утюг? Я утюг?! Смотрите!..

И мы с Юрком стали свидетелями чуда.

Грузное тулово Алекса вдруг приобрело легкость лебяжьего пуха. Алекс завис над стулом, потом на высоте метра пролетел по комнате и, сделав разножку, упорхнул через коридор на кухню, откуда тут же стал доноситься грохот металлической посуды.

Мы с Юрком переглянулись.

Эволюции Алекса напоминали бы балетные фокусы танцовщика, после умопомрачительных пируэтов под неистовые аплодисменты партера в эффектном прыжке устремляющегося за кулисы, если бы Алекс при этом не был комически нелеп в своих уже упоминавшихся грубых башмаках, светлых, широких по всей длине брюках и неизменном вишневом блейзере.

— Какой полет, какой восторг! — произнес Юрок шепотом, как бы опасаясь разбудить самого себя. — Чу! О, слышу я, кастрюлями гремит наш друг, летающий, как птица. В бреду, в горячке белой я видел Алекса летящим в небе над столицей. Подумал я, вот он летит, а мне пора в психушку. Но вот я трезв и что же вижу снова? Опять наш друг в полете!

— Стихами стал ты говорить. Совсем ты спятил, друг любезный.

— И как не спятить? Подумай! Летает Алекс, мотыльку подобный…

Через минуту, в течение которой мы развлекались белыми стихами, в комнату медленно влетел Алекс. На строгом лице — выражение долга. В руках — сковорода с благоухающей чесночищем удавообразной жареной колбасой. Вздорная фигура Алекса раскачивалась в воздухе, будто подвешенная на крюк свиная туша. Алекс, казалось, кого-то прикрывал своим громадным телом.

Потом туша Алекса ушла в сторону…

Я встал.

Что-то произошло с миром, пока мои глаза привыкали к золотому свету.

Разжались пальцы, которыми я держал рюмку с водкой. Долго-долго длилось мгновение…

Как сквозь вату я услышал мягкий, тонкий звон разбившегося хрусталя.

Золотой свет подхватил этот звон, и он стал биться о дно моих глаз, пытаясь прорваться к уставшему от ожидания сердцу. Теплая волна толкнула меня в спину, и я сделал шаг вперед.

Своей волшебной хрупкой походкой навстречу мне шла Дина…

Я услышал, как радостно завопил возмутительный, несносный, невозможный Юрок:

— Слава Богу! Вернулась повариха! Наконец-то я хоть поем по-человечески!

Глава 10

…Алекс и Юрок постоянно меня удивляют. Алекс своим вдруг открывшимся умением летать без посторонней помощи. Кроме того, его работами, особенно последними — портретами, выполненными в непринужденной, изящной манере, заинтересовались те, кому положено интересоваться товаром, который может найти сбыт. Алекс получил несколько заманчивых предложений от крупных заказчиков.

Хотя последнее меня удивило не слишком сильно. Алекс всегда был крепким профессионалом с прекрасным чувством цвета и пространства. Просто ему, как и мне, всегда не хватало везения…

Я очень рад за него. Очень.

Но больше всего меня поразил Юрок. Началось это как раз в тот вечер…

Когда улеглись первые восторги, связанные с появлением Дины, и все заняли свои места за пиршественным столом, Юрок поднялся и дрожащим от волнения голосом — чтобы Юрок волновался?.. — произнес:

— Друзья мои! Я, простите за выражение, разрешился от бремени романом…

— Силы небесные! — Алекс закрыл лицо руками.

— Да! Романом!.. Что здесь удивительного? — раздраженно спросил Юрок.

— Мы-то в чем виноваты? — спросил Алекс, подглядывая за Юрком сквозь пальцы.

— Не всё же вам заниматься искусством, мазилы проклятые! Машете своими кистями, как метлами!..

— И тебя опубликуют?! — в ужасе переходя на трагический шепот, спросил Алекс.

— А куда они денутся? — самодовольно сказал Юрок.

— Ну, конечно, куда они денутся! Ты, наверняка, расставил столько хитроумных ловушек, что издателям лучше напечатать тебя, чем мотаться по судам до скончания века…

— Замолчи, недоносок! Главное — это то, что мой роман увидит свет, — восторженно произнес Юрок.

— Все ясно. Конечно, тебя напечатают. Сейчас издается столько всякой дряни! И для твоей — найдется место. И о чем он, этот твой окаянный роман?

— Я сейчас принесу вам, — Юрок засуетился, — он у меня с собой…

Алекс посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

Юрок выбежал из столовой. Через мгновение вернулся с портфелем, из которого почтительно извлек — показавшуюся нам устрашающе толстой — рукопись.

— Ты с ума сошел! — Алекс встал со стула. — Ты что, намерен сейчас нам его прочитать?!

— Да, а что?.. Вам же все равно нечего делать!

— Нет, я не согласен! — запричитал Алекс и за помощью обратился к Дине, устремив на нее взгляд, полный мольбы: — Захочет ли дама слушать твои беллетристические опыты, твой беспомощный лепет на языке, которым ты недостаточно хорошо владеешь?

Дина выдержала взгляд и сказала:

— Дама захочет.

Я налил Алексу полный стакан водки.

— Если бы вы только знали, — сказал он с горечью, — как мне ненавистна сама мысль о выпивке! — И мертвой хваткой вцепился в стакан.

Юрку я тоже налил полный стакан. Начинающий беллетрист пригубил и ответил благодарным кивком.

— Роман уже имеет название? — с фальшивой заинтересованностью спросил Алекс. Он многозначительно посмотрел на слушателей. — Уверен, — продолжил он, — роман будет иметь огромный резонанс в обществе…

— Заткнись, лишенец, — прикрикнул на него Юрок. — Итак, начинаю!..

— Это угроза?

— Заткнись, или я тебя убью!

— Убивай. Уж лучше смерть…

— По-твоему, я не могу написать ничего дельного?

— Можешь… Например, текст к поздравительной открытке.

И лишь когда мы Диной пристыдили Алекса, он, наконец, угомонился, и Юрок приступил к чтению своего романа века.

Было заметно, что ему не по себе. Голос его поначалу вибрировал, почти срывался.

"Должен с прискорбием признаться, — начал он, — мне дороги мои друзья. Я их нежно люблю. Несмотря на их многочисленные недостатки и пороки. Несмотря на весь их цинизм, грубые, подчас пошлые, шутки и безнравственное поведение. Возможно, я их люблю потому, что я и сам ничем не лучше…"

Здесь беспрестанно вертевшийся на стуле Алекс не выдержал и возмущенно прокомментировал:

— Ничего себе зачин!.. Сразу врезал по друзьям. Что я тебе, гаду, сделал?

Мы с Диной дружно зашикали на Алекса, и Юрок продолжил:

"За долгие годы мы вместе и по отдельности совершили столько, осторожно говоря, сомнительного, что у законопослушного обывателя, расскажи я некоторые из историй, от изумления в зобу дыханье б сперло.

Но это совсем не означает, что мы превратились в негодяев.

Я глубоко убежден, что в глубине души можно оставаться порядочным человеком даже в том случае, если ты в своей жизни натворил кучу гадостей. Это заявление, на первый взгляд кажущееся опрометчивым, для меня имеет ясность откровения и чистоту непререкаемой истины.

C легкой руки некоторых мудрецов, в обществе бытует мнение, что человек, совершивший однажды мерзость, непременно нравственно деградирует. Мне это представляется ошибочным. Вовсе не обязательно тот, кто в детстве убивал лягушек, воробьев и кошек, будет, став взрослым, гоняться по ночам с тесаком за припозднившимися прохожими.

В людях намешано столько разного и противоречивого…

Когда-то давно я камнем — на спор! — убил голубя. И что? Не пошел же я на следующий день рубать топориком старушек из-за денег.

Хотя воспоминание о несчастном голубе, убитом в угоду капризу или глупости, мучает меня и по сей день…

…Всегда существовал и будет существовать негласный кодекс чести, в сущности которого, на первый взгляд, разобраться очень сложно.

Самое главное — мы, друзья, никогда не подличали по отношению друг к другу.

Что заставляет нас придерживаться норм порядочности и верности?

Наверно, существуют некие, глубоко укорененные в нас, рыцарские представления о чести, достоинстве и долге.

Скольких приятелей мы лишились только потому, что они только один единственный раз нарушили этот кодекс! С болью и сожалением мы рвали многолетние связи с людьми, предавшими наши Идеалы. Хотя мы никогда не обозначали свои убеждения такими высокими словами.

Посмеиваясь друг над другом, иногда — жестоко, мы никогда не позволяли себе касаться того сокровенного, что и составляет тайну каждого отдельно взятого человека, — его души.

Один мой приятель, учившийся некогда на филолога, после первого стакана любил говаривать, что жизнь — это лишь повод потрепаться на тему о чем-то. О той же жизни, например. И только.

Если слово "потрепаться" толковать расширительно, говорил он, то это значит, что к жизни не стоит относиться слишком серьезно. Она этого, вроде как, и не заслуживает.

"Но, — предостерегал бывший филолог, — из этого не следует, что к жизни можно относиться по-хлестаковски, то есть легковесно. Как к чему-то необязательному и случайному".

Но в то же время, продолжал мой приятель, нельзя уподобляться какому-нибудь дяде Васе, соседу по даче, который считает, что каждый нормальный индивидуум должен к тридцати годам непременно жениться.

Зачем? А чтобы иметь семью. Все должны иметь семью, потому что так заведено издревле. А кто он — тот, который не хочет жениться? Серьезный сосед осуждающе мотает головой: — "Бобыль, он и есть бобыль. Бобыль, и больше ничего. Пустячный человек. Пустоцвет. Жениться обязан каждый. И нечего тут долго рассуждать. Жениться — и баста! А потом детишки пойдут, внуки там всякие и прочее… Одним словом — семья!"

Мой приятель призывал относиться философски ко всему, с чем встретишься в жизни.

Лишь осознав, что все жизненные истории беспрестанно повторяются, тусклым голосом вещал он после третьего стакана, человеческая особь обретает ту степень внутреннего равновесия, которая поможет ему сохранить невозмутимость даже на собственных похоронах.

И чтобы побыстрее доказать непреложность своих умозаключений, мой опрометчивый приятель где-то подхватил любимую болезнь наркоманов и гомосексуалистов и, порядком помучив родных и близких стенаниями и нытьем, отдал Богу душу.

Я был на его похоронах. Все, включая покойника, имели на лицах выражение скорбного фальшивого покоя. Или — равнодушия.

Когда мой приятель был в добром здравии, я терпел его болтовню только потому, что моя покойная мать с детства приучила меня жалеть убогих. Я его никогда не перебивал, давая возможность выговориться. Вот он и выговорился. Весь. Без остатка.

Что же касается меня, помирать я пока не собираюсь. Но уж если соберусь, то постараюсь проделать это как можно громче и непременно — с безобразиями.

Рассказав о своем своевременно (прости, Господи, мою душу грешную!) ушедшем из жизни приятеле, я не только хотел показать, какие мудаки еще рождаются под луной, но и склонить читающих эти строки к крамольным в наше время размышлениям о сущности бытия.

Иногда бывает полезно потревожить себя мыслями, не связанными с мечтами об очередном отпуске или покупке подержанного голубого "форда". Недурно помнить, что существуют темы и посерьезней.

Если мы перестанем — хотя бы изредка — нагружать свои разучившиеся самостоятельно мыслить головы работой, то за нас это проделают создатели новых "Гарри Поттеров", "Властелинов колец" или "Ночного дозора". Нельзя плыть безропотно по реке жизни, отдаваясь течению, как проститутка отдается тому, кто сегодня при деньгах.

Опасность велика. Мы ее не замечаем. Мы тиражируем бездарность, выдавая макулатуру за великие образцы. Мы донельзя понизили уровни всего, до чего дотянулись наши грязные руки.

Когда безмолвствует сознание, кричат вырвавшиеся из-под его контроля чувства.

Почему же тогда молчу я? Отчего не протестую?

О нет, я не молчу! Я протестую! Правда, не громко. И себя слышу отлично!

Впрочем, все это, возможно, и не протест, а лишь старческое поскрипывание моего мозгового протеза, заменившего сгнившее еще во времена изучения основ марксистско-ленинской эстетики серое вещество.

…Привычка перечитывать только что написанное может довести меня до нервного истощения, и я закончу свои дни в больничной палате между походной кроватью "Наполеона" и постелью Рахметова с торчащими из-под простыни ржавыми гвоздями.

И все же, боюсь, не избавиться мне от этой вредной привычки. Она понуждает меня поминутно останавливаться и оглядываться назад, вместо того чтобы, постукивая копытцами, бодренько и с энтузиазмом мчаться вперед — к победе количества над качеством.

Итак, я перечитал.

Перечитал и горько усмехнулся…

Ну никак не может русский писатель обойтись без нравоучительного тона! Каждый скромный литератор мнит себя пророком, голосу которого внемлет вся Россия. А общество на пророка давно махнуло рукой. "Властители дум" нынче в загоне.

Общество кладет на "властителей" большой член с прибором.

И великолепно себя чувствует. Не задумываясь, оно беспечно марширует к пропасти, глубина которой может вызвать чувство ужаса у кого угодно, только не упоенного своим самодовольным невежеством мещанина двадцать первого века.

Откуда они взялись, современные мещане, эти вылезшие из своих окаменелых могил питекантропы, австралопитеки и неандертальцы? Кто их породил?

Да еще в таком количестве?

Вопрос закономерный…

Кто, кто… Мы их и породили. Мы и наши бескомпромиссные революционные прадедушки и прабабушки.

Интересно, а кто в таком случае породил заокеанского мещанина?

Неужели загнивающий капитализм, к которому мы, в России, никак не можем приблизиться?

Неужели каждый виток эволюции — или квазиэволюции — это случайное собрание синкретических неожиданностей и неразрешимых загадок из сферы абсурда, которые наш слабый разум не в силах хотя бы предсказать?

Вопросы, вопросы, вопросы…

Кстати, у нашего мещанина и у мещанина западного с каждым годом остается все меньше и меньше различий. У обоих все запутанные жизненные вопросы блистательным образом решаются с помощью нескольких слов.

Например, когда мещанин пышет здоровьем и когда его прямо-таки распирает от счастья в связи с удачно складывающейся карьерой, он, облизывая жирные губы, твердит: "я в порядке".

Когда же он огорчен из-за того, что от него сбежала жена или у него украли машину, он охает: "я не в порядке". Для него все в мире делится для удобства на две части. В одной — находится довольный или недовольный собой мещанин, в другой — все остальное.

Легко жить такому человеку! Легко жить мещанину в черно-белом мире, не знающем полутонов.

Кстати, в этой связи не могу не затронуть еще одного вопроса. Почему американский образ жизни так заманчив и привлекателен? Отвечаю. Он прост. Если не сказать — примитивен. И еще, — не надо много думать…

Как счастлив, должно быть, этот планетарный мещанин, с удовольствием закапывающий в землю своих биологических предков — идеалистов, мечтателей, поэтов, философов и художников! Они, создававшие на протяжении многих веков великую культуру, и не подозревали, что в двадцать первом столетии их выкинут на помойку!

Приходится признать, что, к сожалению, все золото мира находится в руках вышеупомянутого мещанина…

Увы, миром правит экономика, а культурой — деньги, и плохи дела у такого мира…

Поневоле пожалеешь об ушедшем в прошлое противостоянии двух мировых систем. Это противостояние хотя бы держало в напряжении наш интеллект.

А Россия?.. Одно скажу, отныне поэт в России не больше, чем поэт, как было прежде, а меньше, чем последний нищий на паперти.

Несколько слов о благородстве. Было такое понятие у наших предков. Первоначально оно неразрывно связывалось с происхождением. Затем понятие расширило свои границы. Благородство — это были уже и духовность и возвышенность, почти святость.

Потом понятие принизили. До элементарной порядочности. До похвальной привычки не опаздывать на деловое свидание или в срок возвращать долги. А потом забыли… И не вспоминают до сих пор. Соображения выгоды и целесообразности вытеснили благородство. Сейчас это слово вызывает издевательский смех…

Вы скажете, я каркаю, как старый ворон? Вовсе нет! Как вы могли подумать?! Просто я карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр…

Одна надежда на то, что сам собой придет час, когда людям надоест удовлетворять себя суррогатом жизни, и они потребуют от художника, писателя, музыканта настоящего искусства…"

Юрок замолчал. Молчали и мы. Потом Алекс засопел своим орлиным носом. Открыл рот, готовясь что-то сказать. Опять громко засопел. Закрыл рот…

…Сумерки превратили окно в большой черный знак с прямыми углами.

Глубокомысленного эстета, знакомого с шедевром одного из самых талантливых и веселых мистификаторов двадцатого столетия с польским именем и фамилией, заставляющей вспомнить название специалиста по окраске заборов, этот черный знак, скорее всего, подвигнул бы высказать какое-нибудь дурацкое замечание о связи супрематизма с искривляющимся мировым пространством.

Легкий ветер беспокоил отошедшую в сторону занавеску и доносил далекие шумы вечерней субботней Москвы.

В столовой горел только торшер с бордовым абажуром, и было лень встать и подойти к выключателю, чтобы зажечь люстру.

Комната была погружена в темно-вишневый полумрак. Все предметы казались окрашенными охрой в красный цвет.

Со стороны мы, наверно, были похожи на насосавшихся огненной воды краснокожих ирокезов, разрабатывающих кровожадные планы нападения на лагерь бледнолицых пришельцев.

Я все надеялся, что Алекс все-таки что-то скажет. Хотя бы какую-нибудь гнусность. Но он так и не решился…

Юрок некоторое время неподвижно сидел и смотрел в окно. Будто ждал чего-то… Или — кого-то. У меня в голове мелькнула дикая мысль, уж не супрематиста ли?..

Потом сухо попрощался и ушел.

Потом, минут пять томно повздыхав, поднялся и ушел Алекс.

Много позже он признался мне, что у него были вопросы к Юрку. Были они и у меня.

Кстати, через несколько дней мы с Алексом, засев как-то теплым вечерком в открытом ресторанчике у Никитских Ворот, реконструировали, если так можно сказать, гипотетическое продолжение того темно-вишневого вечера. Мы с Алексом обожаем такие реконструкции, они будоражат наше низменное чувство все оболгать, обгадить, оплевать. И возвысить!

Итак, напоминаю. Торшер, заливающий пространство комнаты вишневым светом, пьяно-обольстительный вечер, распахнутое окно, зовущее на волю, и рокотание большого города, неторопливо проникающее в комнату вместе с неповторимыми запахами старого московского двора…

Отмечу, что мы не следственные работники, и скрупулезно правдивая реконструкция событий не наше дело. Поэтому, допускаю, в ней были изъяны.

…Итак, последние слова произнесены. Все молчат. Алекс удивленно рассматривает меня, будто видит впервые. Я с таким же удивлением разглядываю Алекса. Дина, воплощенное спокойствие, просто смотрит прямо перед собой и о чем-то думает.

Интересно, о чем может думать молодая красивая женщина? Молчание затягивается. Как все начинающие авторы, Юрок начинает беспокоиться. Он явно рассчитывал на другой прием. Он ждал если не восторгов, то, по крайней мере, сочувственного понимания и оживленного, заинтересованного и доброжелательного обсуждения.

Мы слышим частые удары по дереву. Это костяшки пальцев раздраженного отсутствием аплодисментов Юрка барабанят по подлокотнику кресла, играя отходную зорю взволнованному дебютанту.

— Ну? — наконец воинственно произносит автор.

Но мы молчим. Каждый из нас не вчера родился и умеет держать драматические паузы. Дина тоже молчит, постигая на ходу премудрости сценических приемов.

— Мне нужно знать одно. Хорошо это… или плохо? — пока еще сдерживается Юрок.

— Откровенно? — прищурившись, спрашивает Алекс.

Юрок безнадежно машет рукой. Чего уж там. Валяй откровенно.

— Если откровенно… — Алекс тянет, — то написано хорошо. Даже отлично! Но… много непонятного. Слова какие-то… квазиэволюция и потом эти… какие-то синкретические неожиданности. Приплел Наполеона. И какого-то Рахметова… Убери это… Если то, что мы сейчас услышали, рассматривать в качестве этюда или прелюдии… или первого опыта или, так сказать, упражнения, то… все это неплохо. Теперь о недостатках. Эклектично как-то все… То ты за одно хватаешься, то, не окончив первого, за другое… И еще, ты зачем это на американцев нападаешь? Ты видел хоть одного живого американца?

— Конечно, видел…

— Где?

— Где, где! Неважно, где!

— Так вот, американцы у тебя не убедительны! Выбрось!

— Черт с тобой, — со скрипом соглашается Юрок, — можно и выбросить…

.

— Правильно! — восклицает Алекс. — А то, понимаешь, начитаются Мартти Ларни, известного только у себя на родине да у нас, или какого-нибудь журналиста-конъюнктурщика брежневской закваски вроде Анри Дробовика и воображают, что узнали абсолютно всё об этой великой стране: у них там, в Америке, дескать, все сплошь дебилы и недоумки, которые считают Европу маленьким островком в Атлантическом океане.

— Хорошо, это начало романа. А о чем он, собственно, этот твой роман? — спросил я.

Юрок насупился.

— А о чем "Война и мир"? — с вызовом спросил он.

— Ого! Да ты никак замахнулся на нашего Льва, понимаете ли, Толстого. Послушай, какой же ты писатель? Писатель, он кто? Он, по справедливому замечанию одного знаменитого живодера, инженер человеческих душ. То есть человек, который разбирается в человеческой натуре не хуже, чем патологоанатом разбирается в трупах. А ты? Ты ведь даже в друзьях стал ошибаться… А уж о женщинах я и не говорю…

— Не понимаю…

— Дину обозвал пароходной сиреной…

— Дураки вы все!

— Ну вот! Что и говорить, аргумент веский… Особенно в теоретическом споре.

— Это не аргумент! Это констатация прискорбного факта. Мне жаль на старости лет разочаровываться в умственных способностях своих самых близких друзей, которых долгие годы ошибочно считал эталоном людей прозорливых и…

— И гениальных?..

— Еще чего!.. здравомыслящих!

— И все же, мне кажется, ты взялся за неподъемную задачу, — продолжал зудеть Алекс, — какое-то философствование… Людям это непонятно. Вопросы какие-то… наивные.

— Самые главные вопросы, — Юрок поднял указательный палец, — это вопросы всегда простые или, как ты говоришь, наивные. Мы научились отвечать на сложные вопросы, не решая их. А простые?..

— Простые… сложные, какая-то кабалистика… Эх, доведешь ты себя, Юрочек, этими рассуждениями до помешательства. Дождешься, отвезут тебя в клинику и поместят к психам! Хочешь?

— Я ничего не боюсь! — гордо выкрикнул Юрок.

— Верю! Но не кликушествуй! Ты всех пугаешь. Предрекаешь чуть ли не конец света. Вроде коммунистов. Тех тоже хлебом не корми, дай попророчествовать. Буревестник хренов! Хочешь стать провозвестником гибели человечества, иди к ним, к коммунякам. Будете вместе народ пугать. Писал бы ты лучше юмористические рассказы. Я уверен, у тебя получилось бы. Помнишь ту историю с голландским королем? После которой тебя выперли из АПН?

— Меня не за это… Меня за аморалку…

— Тебя за аморалку?! Не может быть! Ты же чист, как слеза ребенка!

— Ты так думаешь? Товарищи по партии думали иначе…

— Черт с ними, с этими товарищами! Расскажи, за что тебя выкинули?..

— Да… было дело. Вы, правда, хотите, чтобы я рассказал? Тогда слушайте… Прислала одна милая барышня, мать-одиночка, письмо в партком АПН, будто я отец ее малолетней дочери. Ну меня и поперли… Но сначала завели на меня персональное дело. Вызвали на партсобрание и устроили головомойку. Давай драить меня в хвост и в гриву… Облико морале, и все такое… Скрыл, мол, от товарищей по партии, что имею внебрачного ребенка. Неискренность стали шить… А мне, братцы, к тому времени до такой степени все остобрыдло, что я, когда дали слово, так их всех понес, что у них, у этих партийный сук, челюсти чуть не поотваливались… Особенно досталось от меня парторгу, старому пидеру-полковнику, который всегда громче всех орал, что он-де фронтовик и проливал кровь за родину. Ну, я всем и рассказал, как он воевал. Я сказал, что он не воевал, как другие, а бабами руководил, которые копали противотанковые рвы в сорок первом на подступах к Москве, и тогда еще себе рожу наел, когда объедал этих несчастных теток. И я знал, что говорил. Его через много лет после войны узнала одна из этих героических теток — тетя Света, наша апеэновская уборщица, и мне по секрету рассказала… И еще я им сказал, что в грязном белье копаются только ссучившиеся недоноски, у которых не в порядке психика. Какое кому дело до моих детей, если они вообще у меня есть? Это дело суда, а не партийного комитета. Как это они, интересно, установят, моя это дочь или — не моя? Будут проводить экспертизу с помощью линейки и граненого стакана? Под конец я сказал, что приличному человеку не место среди их свиных рыл…

— И тебя не посадили?!

— Не успели. Как раз началась перестройка, и этим ублюдкам пришлось думать о том, как спасать собственные жопы… Многие из них потом демонстративно сожгли свои партийные билеты и быстренько стали демократами. Кое-кто дал деру за границу. Среди тех, кто отвалил за кордон, была секретарь партийного комитета всего АПН. Та уехала в Америку… Мерзейшая баба, она больше всех меня доставала во время того судилища…

— А что это за история с голландским королем? — спросила Дина.

— Да ну… — протянул Юрок.

Тут мы все закудахтали, прося его рассказать историю о голландском короле. Мы были так неподдельны в своей настойчивости, что Юрок поверил и…

— Случилось это в то время, когда были кожаные рубли и деревянные копейки, — в манере Пимена начал Юрок свое исповедание, — когда всеми нами из Кремля управляла группа обезумевших одров, решивших перекрыть все существующие в мире рекорды долголетия. В своем стремлении пожить подольше они были по-большевистски последовательны и по-коммунистически непреклонны. В магазинах было мало жратвы, потому что все более или менее съедобное отправлялось наверх для поддержания сил цепляющихся за жизнь старцев. В стране царил несусветный бардак, прикрываемый коварно выстроенной статистикой, которая кричала на всю страну о сплошных повышениях, увеличениях, укрупнениях, усилениях, укреплениях и вечной дружбе братских народов. Ложь была нормой, правда — отклонением от нее. Крестьяне бежали из деревень в города, пополняя многомиллионные ряды спивающегося пролетариата. Интеллигенция мало работала, стеная по поводу низких зарплат, и по потреблению спиртосодержащих напитков на душу каждого интеллигента не уступала представителям нашего славного рабочего класса. А мало интеллигенция работала потому, что слишком много рассуждала о несправедливости миропорядка. Разговоры эти велись обычно на кухне, поэтому этих говорунов потом прозвали в народе кухонными диссидентами. Наша страна казалась бескрайним, погруженным в покойную тишину болотом, в котором даже не квакали лягушки. Жизнь надолго замерла. Время затаилось, как преступник, скрывающийся от облавы. В ту странную эпоху существовала — и существовала безбедно — одна очень серьезная организация под названием Агентство печати Новости, о которой я уже вел речь выше. Еще ее называли филиалом КГБ. И не без оснований. Примерно каждый второй апеэновец в нагрудном кармане носил удостоверение сотрудника этой мощной, таинственной и зловещей организации. АПН была пропагандистским органом ЦК КПСС. Вернее, контрпропагандистским органом. Это был заповедник стукачей. Если ты не стучал на товарища, то сразу попадал в разряд неблагонадежных. Тебя сторонились, от тебя шарахались. Доносительство там было чем-то вроде обязательного послеобеденного сна в детском саду. Я имел честь — или бесчестие — некоторое время служить старшим редактором отдела международных связей АПН. Моя работа заключалась в том, чтобы несколько раз в год возить по стране разных иностранных журналистов по многократно отработанным маршрутам. Журналистов на дармовщинку поили, хорошо кормили, парили в обкомовских банях, в "потемкинских" деревнях торжественно встречали хлебом-солью, в общем, дурили, как могли. А они потом, вернувшись домой, писали о нашей стране всякую восторженную муру, в которую, я думаю, они все же сами мало верили, и получали свои сребреники. Однажды руководство дает мне очередное задание. Организовать поездку в Нарьян-Мар. Просится один дружественный голландский журналист. Где этот окаянный Нарьян-Мар находится? Пришлось лезть в энциклопедию… Ну, мне-то что? Нарьян-Мар так Нарьян-Мар. Хотя этот город не входил в проверенные годами маршруты. Привычными были крупные города, столицы союзных республик. Обычно мы действовали таким образом. Сначала созванивались с обкомом или республиканским ЦК, согласовывали программу, потом отправляли письмо, ждали ответа, опять звонили в обком. В общем, страшная канитель! Ну я и решил сэкономить на своих усилиях и времени. И отбил прямо в нарьянмарский горком телеграмму. Так, мол, и так, направляется в ваш город с визитом журналист из Нидерландов в сопровождении корреспондента АПН Короля. Прошу организовать встречу на вокзале, обеспечить гостиницей и подготовить голландскому гостю программу пребывания. И в конце даю свой служебный телефон. На всякий случай. Приезжает голландец. Размещаю в "Украине". Днем — Третьяковка, вечером — Большой театр с неизменным "Лебединым озером" и затем обильная трапеза с водкой в кабаке. Ночью — тяжкий сон, больше похожий не на сон, а на обморок. На следующий день вечером выезд в Нарьян-Мар. И вот перед самым отъездом раздается междугородный звонок. Обладатель официального голоса с каким-то жутким лесотундровым акцентом представляется работником нарьянмарского горкома партии. И вот этот тундровой партиец просит уточнить, какой национальности высокий гость. Нидерландской или голландской? Они в горкоме в недоумении. Я совершенно ошалел от такого вопроса. Но все же нашел в себе силы ответить, что гость нидерландский голландец. Тот помолчал немного, видно, переваривая… А сопровождение, спрашивает дальше настойчивый горкомовец? Сопровождение, говорю, будет. "Соответствующее?" — вопрошает тундровик? "Не без того", — отвечаю уверенно. И я еще, дурак, решил пошутить. "Королевское", — говорю. Горкомовец успокаивается и заверяет, что встретят по высшему разряду. Я понимаю, что это означает и хороший стол с икрой и коньяком, и сауну, и прочие прелести. И вот мы с моим голландским нидерландцем — полутрезвые, потому что пропьянствовали (все журналисты в этом отношении одна шайка-лейка) до трех ночи в вагоне-ресторане с начальником поезда — прибываем на вокзал Нарьян-Мара. Я опускаю окно в купе и повожу по сторонам мутными глазами. И что же я вижу — перрон оцеплен войсками! Ну все, думаю, приехали. Опять очередной генсек загнулся, и черта с два теперь опохмелишься. Выходим из вагона. Вернее, хотим выйти… Нас встречает сводный военный оркестр, который исполняет "Гимн Советского Союза"! Чеканя шаг, подходит огромный усатый генерал в полной парадной форме. Удерживаю за руку своего голландца, который порывается укрыться в купе. Оркестр замирает. Страшный генерал, выкатывая глаза, рапортует о том, что войска гарнизона построены в честь высокого иностранного гостя. И смотрит то на меня, то на моего голландца. Духовой военный оркестр с таким напором рвет тишину, что, кажется, вот-вот или лопнут щеки у музыкантов, или развернутся геликоны. Мелодия, выдуваемая военизированными трубачами, вероятно, была гимном Королевства Нидерландов по-нарьянмарски…

Рассказ прерывает хохот Дины. Она сквозь слезы спрашивает:

— Неужели это правда?!

Юрок усмехается.

— Разве я похож на лжеца? А произошло вот что. Эти идиоты из горкома, получив мою телеграмму, все перепутали и решили, что в Нарьян-Мар с визитом прибывает не голландец в сопровождении журналиста Короля, а голландский король в сопровождении журналиста АПН. Значительно позже я случайно узнал, что главный горкомовский идиот после получения моей телеграммы чуть не наложил со страху в штаны. Он решил за советом обратиться к обкомовскому идиоту. Обкомовский идиот, не разобравшись толком в ситуации, звонит в Москву знакомому цэковскому идиоту. Тот, занятый какими-то своими делами, отмахивается: оставьте меня в покое с вашим сраным голландцем, принимайте, как хотите. Вот они и приняли… Знали бы вы, как мне потом в Москве холку намылили! И ты считаешь, это смешно? Это же чисто журналистская байка. Вроде анекдота. Как я могу заниматься всякой галиматьей и пописывать юмористические рассказики, когда… Ведь страна в опасности, дурачьё! А раз страна в опасности, я не могу размениваться по мелочам! Люди не простят мне этого! Я замахнулся на широкомасштабное, многоплановое эпическое полотно. Если не хотите поддержать меня, то хотя бы не мешайте… Я должен указать людям на опасность, которая надвигается на них… В мире настолько велика концентрация негативных эмоций и вообще всего взрывоопасного, что достаточно… э-э-э…

— Пёрнуть? — услужливо подсказал Алекс и, покосившись на Дину, извиняющимся тоном сказал: — Никак не мог удержаться!

— Дурак! Достаточно неосторожно сказанного слова, чтобы все вмиг взлетело на воздух! Эту опасность никто не замечает! Я дойду до самого!.. До самого президента!

— Ты лучше скажи… э-э-э… — мямлит Алекс.

— Ну, чего тебе?

— Вы тогда, ну там, в Нарьян-Маре… э-э-э… опохмелились?

— А ты как думаешь?..

Вот такая, понимаете ли, реконструкция. Впрочем, не помню, может, и в самом деле, Юрок все это говорил?..

Что-то слишком много мы стали пить после того, как Алекс завязал…

Юрку снятся убитые голуби. Ах, какая страшная драма!

Чтобы увидеть глаза моей жены, мне совсем не обязательно засыпать.

Достаточно просто закрыть глаза. Я помню ее взгляд. Я рукой стирал оберег. Плевал на ладонь и стирал… Ходил ночью по квартире и стирал меловые кресты. Она ничего не замечала. Я желал ей смерти. Ужасаясь этому желанию. Я ведь любил ее… И желал ей смерти. И стирал меловые кресты, которые могли защитить ее от смерти. В моей будущей жизни, о которой я мечтал, для моей жены места не находилось. Мне была нужна свобода. Безграничная свобода! Мне казалось, что успех придет ко мне тогда, когда никто не будет мне мешать. А она смотрела на меня, уверенная в том, что я делаю все, чтобы спасти ее. Она любила меня и верила мне. Она была доверчива. Так мне казалось. Пока я совсем недавно, примерно год назад, случайно не обнаружил ее дневник. С трудом разбирая почерк больной жены, я с ужасом прочитал, что она знала о моих ночных вылазках, знала, что я стираю оберег… Что должна была испытывать она?.. С какой силой должна была меня возненавидеть! А она… меня жалела. Она прямо пишет об этом… Господи! Как еще носит меня земля!!!

За несколько дней до смерти, в палате, она тихо сказала мне: "Вот бы сейчас чашечку кофе и сигаретку". И грустно улыбнулась из последних сил, зная, что я слабоват духом и не решусь нарушить идиотские госпитальные правила. Разве можно допустить такое?! Чтобы умирающий курил в больничной палате?!

Иногда мне кажется, что самое большое преступление в жизни я совершил не тогда, когда стирал меловые кресты, а когда не решился дать жене сигаретку…

Глава 11

…Я живу у Дины. В ее арбатском доме. Мы бежали сюда из моей квартиры наутро после той пирушки…

Бегству предшествовал телефонный звонок. На этот раз все было обставлено чрезвычайно торжественно. Секретарша некоего, по всей видимости, очень могущественного человека уведомила меня, что соединяет… Так и сказала: "Соединяю".

Я осторожно угнездился в любимом кресле, которое после визита громил приобрело некоторую вихлявость, и приготовился к длинному разговору.

Однако разговор был коротким. Как перед расстрелом. Палач печально сказал:

— Я думал, вы более понятливы… Жаль…

— С кем имею честь?..

— Делаю вам последнее предупреждение… — голос звучал все печальнее.

— И?..

— Вы все понимаете… Если вы откажетесь, я буду вынужден принять меры… Вам будет плохо… Очень плохо! Уж поверьте мне на слово… Кроме того, у вас есть девчонка…

— У меня много девчонок, могу поделиться… — перебил я его.

И повесил трубку. Такое вот, понимаете, состязание в остроумии…

Спокойствие далось мне нелегко. Я вовсе не был абсолютно уверен в своих способностях влиять на людей при помощи сглаза. Одно дело — противный толстяк-американец или уголовный тип из прошлого, другое — вполне реальные мерзавцы из настоящего.

— Кто это был? — спросила Дина.

— Ты где пропадала? — вместо ответа набросился я на нее. — Почему ты от меня ушла?

Мы с Диной сидели за разрушенным пиршественным столом, присматриваясь друг к другу. Дина была так красива, так желанна… Короткая юбка открывала умопомрачительные колени, две верхние пуговицы блузки были расстегнуты… О, эти порочные мучительницы, вернувшиеся от других мужчин… Я почти не сомневался, что Дина мне изменяла. И от этого хотел ее еще больше. Я не мог дышать полной грудью — я боялся задохнуться, потому что от Дины исходил медовый запах измены.

— Долго рассказывать… — сказала она.

— Я не тороплюсь. Чтобы что-то решить, я должен знать, какого еще сумасбродства мне ждать от тебя.

— Хорошо. Но скажи сначала, кто тебе звонил?

— Все те же ненормальные, о которых писал Юрок. Не понимаю, что им от меня нужно…

— Похоже, им нужен не ты, а твои способности. Представляешь, какую ценность ты бы имел для них, если бы согласился на них работать? Ты же можешь устранить любого конкурента! И все будет шито-крыто. Законники еще не выдумали статью об уголовном наказании за сглаз.

— Где ты пропадала?..

— Все очень просто. Я получила приглашение…

Ах, как лгут эти проклятые зеленые глаза! А я им верю. Я заставляю себя верить в то, что приносит успокоение.

По словам Дины, выходило, что ее услышал некий знаменитый импресарио, когда она в день приезда вместе со мной плыла в гондоле и голосила на всю Венецию.

Агенты импресарио подкараулили Дину, когда она в один из дней, оставив меня валяться в номере на диване, гуляла по набережной.

— Ты же знаешь, я всегда хотела стать певицей. Я немного училась пению… Но петь в этих ужасных ансамблях!.. Нет, никогда! Пусть Юрок лопнет от злости, но я не могу! А Витторио предложил мне оперную сцену…

— И ты поверила?! Ты знаешь, сколько лет надо учиться, чтобы, даже имея превосходный голос, стать оперной певицей?

— Голос у меня есть…

— Не могу не согласиться. Но для тебя надо построить какой-то особый театр. Потому что, если ты запоешь хотя бы вполсилы, стены "Ла Скала" не выдержат и рухнут. И кто этот… Витторио?

— Я же сказала. Импресарио. Знаменитый Витторио Нурикелли. И, разумеется, никто не собирается сразу же давать мне главные роли. Я буду учиться. Он сказал, что у меня уникальный голос… Осенью мне надо снова быть в Милане.

И чего это я так взвился? Уж не зависть ли это?

— Прости меня, — я почувствовал легкое раскаяние, — голос у тебя, действительно уникальный.

— И ты прости меня, — она встала, сделала два неуверенных шага и опустилась на колени передо мной.

— А как же наше будущее?.. — мстительно спросил я, вспомнив ее прощальное письмо.

Она не ответила…

…Все началось, когда я был ванной. Дина на кухне мыла посуду. Выстрела я не услышал. Что-то звякнуло в столовой. Ну, звякнуло и звякнуло. Мало ли что могло звякнуть?

И все же я, на ходу вытирая руки, вышел из ванной и заглянул в столовую. Подошел к окну. Аккуратная дырочка, размером с канцелярскую кнопку. И разводы трещин вокруг нее.

Некоторое время я с интересом рассматривал эти симпатичные трещинки.

Господи, что же я делаю?!

— Дина! — закричал я.

В этот момент я услышал, как вторая пуля, пробив оконное стекло, прошла настолько близко от моей головы, что я почувствовал ее всесокрушающую, безжалостную и бессмысленную силу.

Стекло с отвратительным звоном разлетелось на крупные осколки. Звук, с которым пуля пронизала пространство комнаты и вонзилась куда-то в стену, заставил замереть от ужаса мое сердце. Можно было сказать, что смерть пролетела рядом с моим ухом. Так сказать, просвистела над головой…

Впервые испытанное ощущение отличалось новизной и непохожестью на все то, с чем мне доводилось встречаться прежде. Все же я не солдат-контрактник, и меня нервируют пули, летающие как мухи. А если бы пуля попала мне в голову? Во рту появился омерзительный привкус. Будто я только что проглотил ржавую селедку, вымоченную в ацетоне.

— Дина! — закричал я, лязгая зубами от страха. — На пол! Пригнись! Ложись на пол!

И, отбежав от окна, я неловко споткнулся, упал и укатился под стол. Со стороны, наверно, все это выглядело чрезвычайно нелепо.

— Ты меня звал? Где ты?! — в дверях возникла Дина с тарелкой и кухонным полотенцем в руках.

— Ложись на пол! Стреляют с улицы! Ложись, черт бы тебя побрал!

— Если стреляют с улицы, — спокойно сказала Дина, — надо прежде всего погасить свет.

Я не был бы самим собой, если бы не отреагировал:

— Да. И еще, нужно закрыть окна. Как при грозе. Чтобы не залетали пули. Ложись, дура! Или я тебя сам пристрелю!

У Дины удивительное самообладание!

И ведь погасила, чертовка! Погасила свет во всех комнатах!

Правда, сделала она это на расстоянии… Это было все, на что мы с ней были способны.

Со всеми нашими дьявольскими талантами.

…Мы лежали в темноте на пахнущем пылью ковре и целовались. Пусть вокруг жужжат пули, пусть мир провалится в тартарары, но я буду целовать Дину, пока жив…

Дина подставляла мне для поцелуев свое прекрасное холодное лицо, свои пухлые губы, на которых играла порочная победительная улыбка, и я чувствовал себя рабом, попавшим в постыдный добровольный полон.

Я знал, что спасение от рабства может прийти только со смертью одного из нас.

Горе, горе мне…

Под утро, мы крадучись вышли из квартиры, мелкими перебежками преодолели пространство двора, вышли на улицу и, поймав такси, помчались на Арбат.

…Я давно пришел к безрадостной мысли, что в нашей стране ты никому не нужен. Ни милиции, ни чиновнику, ни даже священнику. Ты не нужен никому!

В общем, спасайся, как можешь. Мы с Диной ломали себе голову над тем, как можно, используя наши возможности, выпутаться из этой истории. И ничего не придумали. И поэтому решили бежать. Сначала к ней, к Дине, в ее арбатский дом.

Потом будет видно…

Приняли меня холодно. По крайней мере, так мне показалось. Я не представлял, как долго продлится мое проживание на новом месте, и поэтому попытался наладить добрые отношения с сестрой Дины и ее мужем. Для этого вечером, на следующий после вселения день, я, вооружившись литром водки, вежливо постучал в дверь, ведущую в покои молодой четы.

Дина и ее молодая сестра Лиза с мужем Кириллом и ручной крысой Веспасианом занимали половину особняка в одном из старых арбатских переулков. Другую половину сестры сдавали иностранной фирме со странным названием "Митра энд компании".

Принадлежала фирма, судя по зверским рожам, которые изредка мелькали в оконных проемах этого заведения, каким-то серьезным жуликам.

Дина рассказала мне, что ее прапрадедом по отцовской линии был первогильдейный купец Петр Данилов, имевший несколько домов в Москве, Петербурге и у себя на родине, в Самаре.

Когда громыхнула в октябре 1917-го революция, бородатый прапрадедушка, успевший к этому славному событию накопить не один миллиончик в российских и заграничных денежных знаках, находился по делам купеческой службы в Англии, и это спасло его от неизбежного расстрела на родной земле. Не многим из его родственников и друзей счастье улыбнулось так широко и радушно.

Надо ли говорить, что после революции все дома миллионера были национализированы и в них разместились вместе с многочисленными домочадцами руководители победившего пролетариата.

В Англии Петр Данилов осел, принял английское подданство, занялся игрой на бирже, с лихвой вернул то, что потерял, стал вкладывать капиталы в военную промышленность и со временем стал известен на островах своей щедрой благотворительной деятельностью.

Готовность русского богача раскошелиться была замечена английской королевой, которая за заслуги перед Британской короной возвела просвещенного и лояльного купчину в рыцарское достоинство. Выделял он денежные субсидии и семьям своих соотечественников, оказавшихся на чужбине по тем же мотивам, что и сэр Питер.

Умер он в своем замке под Лондоном. Замок был размером с Вестминстерское аббатство, что дало повод газете "Правда" пошленько сострить: мол, махровый враг Страны Советов, белоэмигрант Данилов, этот прихвостень английского империализма, бесславно закончил свои дни под забором макета усыпальницы английских королей.

Уже в наше время отцу Дины после нескольких лет борьбы с городскими властями удалось отвоевать трехэтажный особняк, некогда принадлежавший его предку.

Но годы скитаний по кабинетам всевозможных больших и малых чиновных харь не могли не сказаться на его здоровье, и несколько месяцев назад он умер, оставив в наследство двум своим дочерям чуть ли не тридцать комнат в превосходном доме, построенном в начале двадцатого века по проекту одного из учеников Федора Шехтеля.

Красивый дом и сейчас радовал глаз гармонией благородных пропорций и продуманностью чистых линий.

Итак, я с двумя бутылками водки, уложенными на дно потертого желтого портфеля, который обнаружил в коморке под лестницей, вежливо стучусь в дверь, ведущую в покои, где жила сестрица Дины и ее муженек…

Нет, не стал я лучше за последние двадцать лет. Не стал мудрее. Но и хуже и глупее тоже не стал. Просто я постарел на двадцать лет. Иначе чем можно объяснить такой неуспех в тот вечер? Такой провал? Такое, так сказать, фиаско?

Старинная тяжелая дверь отворилась, едва я толкнул ее. Приветливо улыбаясь, переступаю порог.

Мрачный зал с расставленными кое-как предметами обихода. "Мебеля" напоминают антиквариат третьего сорта. Запах, как на пыльной барахолке. Хочется чихнуть.

В низких креслах эпохи раннего застоя расположилась компания молодых людей. Быстрым взглядом окидываю сборище. Три-четыре семейные пары. Бессильные самцы с равнодушными, беспомощными самками. Бесцветные лица. Невыразительные подбородки. Будто покрытые пленкой, остекленевшие глаза.

В персональном кресле расположилась огромная крыса. Она неодобрительно поглядывала на мой портфель.

Представляюсь. Мужчины — полусонный юноша в свитере и крошечный юный бородач с начинающей лысеть макушкой — вяло приподнимают вислые зады.

В темном углу некто невыясненный глухо бормочет невразумительное приветствие. Кирилл, муж Лизы, крупный парень с большой, почти женской, грудью изображает на лице подобие улыбки. Бледные барышни царственно кивают безукоризненными проборами.

Присаживаюсь к огромному овальному столу. Лиза, шаркая разбитыми кроссовками, приносит затуманенную чьим-то дыханием рюмку. На столе чашки с остатками кофе, конфетные обертки, пепельницы, забитые окурками.

В центре стола, как обелиск скорбному абстиненту, возвышается одинокая высокая бутылка с жидкостью, цветом напоминающей болотную воду. Вспоминаю Алекса и ту незабываемую ночь, когда я поил его водой из-под крана…

Опять украдкой поглядываю на сереньких человечков. Знаю я эти компании. Впервые они появились еще в начале девяностых. Откуда они взялись? Как, почему, для чего?

Как объяснить возникновение этих унылых молодых людей, образ жизни которых бередил школьные воспоминания о бессмертном романе Ивана Гончарова?

Возможно, они возникли как противовес огромным компаниям прежних лет, когда каждая рядовая попойка превращалось в грандиозное празднество, сопоставимое со свадьбой или поминками.

Когда каждого гостя принимали с таким восторгом, словно не виделись с ним сто лет и встречали, как какого-нибудь фронтовика, наконец-то вернувшегося с войны… А водка и вино лились нескончаемыми водопадами, и молодые женщины и мужчины, несмотря на тусклые времена коммунистического быта, жили полной жизнью, беря от нее даже больше, чем она могла дать.

Где исполины застолий прошлого? Где эти обаятельные весельчаки, нагловатые острословы, отчаянные шкодники и вруны, бывшие к тому же еще бескорыстными, преданными друзьями?

А где наши святые женщины, которые делили ложе по очереди с каждым из нас? Где эти эпические богатырши, умевшие не напиваться и сохранять силы до рассвета, когда им приходилось на своих плечах оттаскивать домой временно вышедшего из строя любовника или мужа? Где вы? Нет вас…

(Ох уж эта мне тоска по минувшему! Нет ничего более бессмысленного, чем стенания по прежним временам: Ах, раньше все было лучше, выше, крепче, стройнее, моложе, спелее, шире, чище, сильнее, ветвистее, цветастее, грудастее, задастее и игристее!)

Но иногда так и тянет погрустить по утраченной молодости!

Присев, я достаю из недр портфеля две бутылки водки и развязно ставлю их на стол. Не глядя на присутствующих, наливаю себе рюмку. Выпиваю.

Наливаю вторую. Опять выпиваю. Налив третью, я поднимаю глаза и смотрю на Лизу. Та, помешкав мгновение, срывается с места и летит, на ходу теряя кроссовки, в другую комнату.

Еще через мгновение, сияя, возвращается, держа в руках тарелку с сыром. Точь-в-точь таким же, как тот печальный сыр, уже описанный мною в начале нашего с Вами, дорогой Читатель, знакомства. Вид ломтика сыра с недоуменно приподнятыми плечами вызывает у всех обильное слюноотделение и лифтообразное гуляние кадыков.

Оголодали, видно, соколики! Ясное дело, на кофе, сигаретах да болотной водице далеко не уедешь.

Лиза ставит тарелку передо мной, обходит стол, садится напротив и, подпирая руками пухлые, почти детские, щеки, уставляет на меня свои зеленые, как у Дины, глаза.

— Сердце, подайся влево — не то оболью! — произношу я присловье и опрокидываю в глотку третью рюмку.

Краем глаза ловлю на себе косые аристократические улыбки.

— Додик, — взволнованно произносит, растягивая гласные, тщедушная крючконосая девица, обращаясь к юноше, который, как мне показалось, давно спал в кресле, ловко привалившись скулой к корешку фолианта, стоящего вертикально у него на коленях, — Додик, дорогой, налить тебе кофе?

Задавшая вопрос носатая девица, отдаленно напоминающая крылатое легендарное чудовище, замирает в ожидании ответа. Юноша недовольно морщится, с недоуменным видом поворачивается на голос, достаточно долго всматривается в носатое лицо, потом, узнав, явственно вздрагивает и отрицательно мотает головой.

Остальные вздыхают. Потом все девушки одновременно закуривают. В комната повисает синий туман.

— Да, — говорю я серьезно, — весело у вас тут.

— Пожалуй, я выпью, — говорит юноша и, кряхтя, тянется к бутылке.

— Додик, не забывай, у тебя слабое сердце! — тут же реагирует носатая. — Выпей лучше чаю.

Юноша облизывается и убирает руку от бутылки. В его глазах затаился усталый протест.

— Я, как бы, хотел… — оправдывается он.

Девица жестом останавливает его. Опять повисает молчание.

Наливаю четвертую…

Прихожу к выводу, что пора расшевелить этих лунатиков. И начинаю с идиотской истории о приятеле, который умел зубами ловить пистолетную пулю. И который погиб, когда в него выстрелили из автомата. Очередью… Эта история, обкатанная в самых разных компаниях и многими ценителями настоящего юмора по заслугам признанная эталонной, встречается недоуменным молчанием.

Несколько озадаченный, я уже не так уверенно приступаю к анекдотической истории, якобы приключившейся в общественном туалете с академиками Миллионщиковым, Ландау и Капицей… Эта история всегда действовала безотказно и сопровождалась гомерическим смехом слушателей…

Но команда индифферентных сидней, недоуменно переглядываясь, безмолвствует. Да и вряд ли они знают, о ком это я веду речь. Какие-то академики…

Наливаю пятую…

— Вчера я видела… — бросив на меня нервный взгляд, вступает в беседу еще одна девушка.

Описать ее внешность — задача непосильная даже для беллетриста конца девятнадцатого века. Нечего и пытаться. Уцепиться не за что. Какая-то кастрюля с переваренными макаронами.

Из таких сереньких девиц, наверно, прежде готовили нелегальных разведчиц. Для того чтобы не затеряться в толпе, ей нужно сделать что-нибудь необыкновенное. Например, вырядиться флибустьером. Или издать непристойный звук.

— Представьте себе, — продолжает она, — захожу в салон на Пятницкой и вижу Любку из группы "Стрелки". Отпад! Она в сапогах до пупа, а пупок, как бы, с навесом из золота. Я была просто в шоке! Она такая не молоденькая ведь, а такие прикиды… В этот момент, как бы, пошел дождь, а она без зонтика… И она мокнет под дождем, и машины, как бы, нет…

И девица еще долго жует мочалу, неся ахинею и слишком часто к месту и не к месту употребляя свое дурацкое "как бы". Все с деланным интересом слушают…

Кого-то они мне напоминают… Каких-то беспозвоночных. Я с уважением вспоминаю своих друзей и себя в двадцатипятилетнем возрасте. Мы были интереснее. Пусть мы грешили. Но мы делали это широко. Со страстью. С размахом. С глубоким осознанием пакостности того, что мы делали.

А эти? Живут по схеме: ешьте меня мухи, мухи с комарами…

Интересно, а каковы они в постели?

Пока я жевал воняющий ногами сыр, мое растревоженное водкой воображение нарисовало жуткую картину. Белобрысая девица, та, что сидела на низком диване рядом с бородатым малышом в сером костюме, лежит в постели с… ну, хотя бы с этим полусонным сердечником со звучным именем Додик.

Итак…

Она (целомудренно поглаживая его безволосую грудь). Мы не будем же ему ничего говорить, правда?

Долгая пауза, в течение которой он успевает обдумать вопрос и сконструировать ответ.

Он (нервно). Да, да, в самом деле, милая, зачем?..

Она. Да, мы не будем ему говорить.

Он. Это может его огорчить.

Она. Да, огорчить!

Она. Мой муж ведь такой трепетный!

Он (не слушая). Да. Он такой… славный.

Она (продолжая поглаживание). Твой жене мы тоже ничего не скажем, правда, милый?..

Он (медленно поворачивает голову в ее сторону). Вот это уж совсем ни к чему…

Она. Это может ее расстроить, правда, милый? Она ведь такая…

Он (насупившись). Трепетная… Это может ее… сильно обеспокоить.

Она (с грустью). Да, да, она такая милая…

Он (украдкой бросает на нее подозрительный взгляд). Это точно.

…Тем временем белобрысая, легко встав с дивана, решительно приблизилась к столу и, пристально глядя мне в глаза, вцепилась обеими руками в бутылку водки.

— Если в этом доме дамам не предлагают выпить, то дамы наливают себе сами, — сказала она и налила водку прямо в чашку с остатками кофе. Водка в чашке приобрела похоронный оттенок.

— Маша! — ужасным голосом вскричал маленький бородач.

Но белобрысая уже запрокинула голову и осушила чашку до дна.

Лиза, улыбаясь, смотрела на нее.

— Вы все тухлые, — сказала белобрысая с ненавистью, — в вас нет жизни…

— Вот и я говорю, — неожиданно поддержал ее юноша, — мы, как бы, оторваны от действительности…

— Вы, — продолжала девушка, — вы все, как отработанное топливо!

— Вот и я говорю, — опять поддержал ее юноша, — надо бы сходить куда-нибудь… на какую-нибудь выставку, что ли, на вернисаж или, как бы, в театр… А то все сидим и сидим… Пьем чай и… Надоело уже…

— Дурак, — набросилась на него девушка. — Не успел родиться, а уже превратился в старика! Ты смердишь, как покойник! И вы все остальные тоже!

Я поднялся, посчитав, что с меня довольно. Какой-то "Вишневый сад", понимаете ли…

А тут еще крыса спрыгнула с кресла и направилась к моему портфелю. Я поджал ноги.

— Веспасиан! — строго прикрикнула Лиза. И крыса, неприятно пискнув, послушно вернулась на свое место.

Слушая вопли белобрысой девицы, я подумал, а мы-то чем лучше? Чем мы от них отличаемся?

Тем, что старше? Разве я объективен, когда вспоминаю свою молодость? Послушать меня и моих друзей, так все мы были людьми решительными, бесстрашными, даже отчаянными и способными на поступок. А на деле… Вся разница, если разобраться, в том, что в мое время пили больше… несравненно больше!

Мне хотелось закричать. Люди! Вдохните в себя жизнь! Ведь жизнь — это ураган, мечты, смертельная схватка, белый парус на горизонте, ночи без сна и ветер свободы! И надежда!

Мне хотелось пророчески закаркать, как каркал Юрок в своем бессмертном произведении: нельзя плыть по течению! Жизнь быстротечна, она банально, безнравственно, несправедливо и необъяснимо коротка!

Будет поздно, если сейчас медлить и влачить растительное существование и не брать от жизни того, что она щедро предлагает, и мимо чего мы равнодушно, лениво проходим. Спешите, не то эстафетную палочку жизни перехватит безносая. А у нее хватка крепкая.

Жизнь — это любовь! Жизнь — это движение! Жизнь — это страстный поиск истины!

Ну и что? — уныло просипел мой внутренний голос. Поорал бы я сейчас, выпустил из себя заряд трюизмов и громогласных обвинений и… И остался бы непонятым.

Разве вдохнуть жизнь в сердца, похожие на дырявые резиновые клизмы!

Господи, они полулюди… Пришли в мир, чтобы уйти незаметно. Будто и не жили.

А человеку нужен грохот пушек, буйство страстей, нежность, увлечения, ошибки, расставания и встречи, отчаяние, измены, подлость, поиски и потери, редкие мгновения абсолютного счастья, тяжкий труд, годы ожидания, мучительные объяснения, кровавые следы в душе, страдания, грязь, горе, боль… И победы над собственными слабостями. И вера! И любовь. И ветка сирени на мостовой… И трепет занавески, когда свежий ветер врывается в комнату… И застывшие, как лед, слезы… И жизнь вокруг тебя… И жизнь в тебе…

Им же ничего не нужно. Они вяло живут и также вяло — без особых переживаний — перейдут в иное качество.

Ворвался в их покойный мирок какой-то алкаш, подумали бы эти полусонные твари, нажрался "в одного" и принялся срывающимся пьяным голосом учить их жизни…

Я ведь ничего не могу им предложить. Ничего! Кроме потрепанной совести, несбывшихся надежд, безверия и грусти…

Глава 12

Несколько месяцев спустя.

…Новость! Книгу Юрка издали. Называется она "Манифест протестанта". Или "Протест манифестанта"?.. И она, как ни странно, сразу стала бестселлером.

Лысина Юрка засияла на телевизионных экранах. Он вдруг стал необычайно популярен и востребован. Оказалось, что у нас в стране проживают десятки миллионов интеллектуалов, истосковавшихся по добротной литературе.

Интересно, где они были раньше?..

Рекламная атака на растерявшегося обывателя, уже привыкшего к примитивному чтиву, приняла массированный характер. (Вот бы узнать, кто крутит всем этим!..)

Юрок быстро отодвинул на второй (или третий?) план авторов (в основном, авторш) многотомных детективных брикетов.

Критика проснулась, покряхтела, прочищая горло, и ринулась в атаку. Разгромные статьи исчислялись десятками. Но это, естественно, только подогревало интерес к роману. Было ясно, что некто могучий и ужасный дирижировал из-за кулис всем процессом раскрутки. Явно были включены таинственные и мощные технологии книжного бизнеса.

Наконец, серьезные литераторы нехотя начали подавать голоса, отмечая некоторые достоинства романа. Так, известный прозаик Егор Петров назвал роман "маленьким шажком на пути к читателю", намекая на то, что должен же кто-то, в конце концов, перекинуть мостик между классическим наследием прошлого и беспомощными мозгами современного потребителя, приученного к "пляжной" литературе.

Некий Иосиф Буц, злобный литературный старец, издавна подвизавшийся на ниве очернительства и критиканства, проницательно предсказал Юрку безоговорочный успех.

Буц связывая его с абсолютно точно угаданной молодым (?) писателем необходимостью опростить, низвести до примитива лучшие образцы классической литературы, чтобы сделать понятными нынешнему поколению читателей произведения всех приличных сочинителей, начиная с Федора Достоевского и кончая Генри Миллером.

Юрий Король своими словами — или, если угодно, языком улицы, по-своему талантливо, опускаясь до уровня современной толпы, пересказывает старые, как мир, истории. Это — печальная, лицемерно признавал дряхлый злопыхатель, но, к сожалению, объективная реальность.

И, сострадая интеллектуальной убогости современного читателя, добавлял, что если что-то все-таки сегодня читают, то пусть уж читают это говно. Оно хоть слегка, в отличие от многого другого, но все же напоминает настоящую литературу.

А впрочем, риторически восклицал беспринципный критик, может, лучше вообще ничего не читать, чем читать всякую мерзость. Лучше уж сидеть на берегу реки с удочкой, созерцая беспечно бегущие по вечному небу облачка, предаваясь безделью и покойно думая о бренности сущего. Чем он сам с удовольствием и занимается с одна тысяча девятьсот тридцатого года, чувствуя себя превосходно в свои девяносто с хвостиком.

Кстати, сам он романа не читал и судит о нем со слов своей малограмотной домработницы, которая осилила пока только половину этой никому не нужной книжицы. Когда она прочтет ее всю, он вернется к обсуждаемой теме, и тогда уж Королю несдобровать, грозно пообещал престарелый ворчун.

Знаменитый Евгений Бармалеенко, этот зубр отечественной поэзии, отрастивший боевые рога еще при прежнем режиме, заметил, что проза Юрия Короля вне критики и тоже предсказал ей победоносное шествие по трупам собратьев по перу, потому что "творчество этого генералиссимуса пошлости" — достаточно профессионально переработанная и доступно пересказанная для второгодников беллетристика Золотого века. Так сказать, коктейль из кастрированной классики, переложенной на собачий язык.

Попутно Бармалеенко пристегнул Юрку ярлык, назвав его Эллочкой Людоедкой в матросском костюмчике, словарный запас которого находится на уровне лексики трехлетнего Шурика Пушкина.

Юрок не знал, как ему реагировать на последнее замечание. Вызвать обидчика на дуэль? Или воспринять его слова как похвалу? Как-никак тот сравнивал его с гениальным русским поэтом…

Несчастная университетская профессура, зарплата которой резко взметнулась вверх и, наконец-то, сравнялась с медяками уборщиц, пыталась поднять свой слабый голос в защиту истинной литературы, разумеется, не причисляя к ней произведение скандального автора.

Декан филологического факультета МГУ профессор Франц Иосифович Габсбург с университетской трибуны официально проклял роман вместе с его автором, плохо представляющим, по мнению ученого, в чем состоит назначение истинной литературы, и, кроме того, носящим такую неподобающую для солидного писателя фамилию. "Какой такой еще Король? — гремел Габсбург, потрясая кулаками. — Не хочу знать никакого Короля! Нет такого писателя!"

Вскользь коснувшись достоинств книги, состоящих, на его взгляд, лишь в высоком качестве полиграфии, профессор советовал автору пройти с репетиторами ускоренный курс начальной школы, чтобы овладеть хотя бы азами русского языка.

И он любезно обещал, если от Юрия Короля последует соответствующая просьба, в свободное от лекций время рассмотреть этот вопрос. И если Королю повезет, и профессор будет пребывать в хорошем настроении, то проситель получит имена и адреса этих репетиторов. Естественно, за плату…

…По слухам, Юрок страшно разбогател. Говорили, что первая же его книга принесла ему столько денег, сколько не приносили знаменитым авторам детективов и дурацких "любовных" романов их многостраничные книжищи в красочных суперобложках.

Юрок, долженствовавший по всем российским законам "залечь на печку" и там, в приятном тепле, лениво нежиться, наслаждаясь завоеванной славой и богатством, неожиданно поразил всех — и, полагаю, себя в первую очередь — в одночасье развившейся бешеной работоспособностью, которая привела его к созданию в рекордно короткие сроки еще одного шедевра под названием "Закат оптимиста".

Юрок работал почти круглосуточно.

Я несколько раз звонил ему. Он с трудом отрывался от письменного стола, отвечая мне односложно и невпопад и явно торопясь вернуться к любимому занятию.

Вторая книга наделала еще больше шума.

Итак, Юрок был на вершине славы. Он написал две книги, которые были изданы миллионными тиражами не только у нас в стране, но и за рубежом.

И, судя по всему, Юрок не собирался успокаиваться.

Просто сказка какая-то…

Еще одна новость. И на этот раз совсем уж отвратительная. У меня подходят к концу деньги. Мои картины никто не хочет покупать. У меня нет заказов! И я ничего не делаю!

Я перестал поставлять на рынок поточные шедевры. Да и орудия производства: мольберт, кисти, краски, даже старая куртка, в которой я любил работать, — все осталось в моей брошенной квартире. Не говоря уже об эскизах, набросках и законченных работах… Хотя мое творчество никого не интересует, без всего этого я чувствовал себя голым…

Я нахожусь в состоянии, близком к отчаянию.

Зато пошел в гору Алекс. Я уже говорил, что у него, наконец, появились богатые заказчики, которых привлекала манера письма Алекса. И, конечно, его волшебная способность передавать настроение.

В его картинах была пленительная недосказанность, загадка неясного размытого вопроса… Его работы, особенно прелестные женские портреты, своей романтизированной незавершенностью напоминали полотна английских мастеров восемнадцатого века.

Некоторые из моих старых заказчиков переметнулись к нему.

О нем заговорили… Впереди замаячили персональные выставки. Чуть ли не в Манеже.

По правде сказать, мои друзья стали вызывать у меня серьезные опасения. Я сравнивал их и свои творческие возможности. И это сравнение говорило в мою пользу. По масштабам таланта я стоял, вне всяких сомнений, неизмеримо выше их и теперь считал себя обойденным славой.

И это не была зависть. Это была беспристрастная, объективная уверенность в своем изначальном превосходстве. Я пребывал в недоумении, Фортуна никак не желала поворачиваться ко мне лицом, я по-прежнему любовался видом ее раздолбленной, омерзительно развратной задницы. Опять очередная несправедливость, с тоской думал я…

И снова для меня остро встал вопрос об удаче, везении и судьбе-индейке.

И помимо этого, мне нужно было просто думать о хлебе насущном. Должен же я был что-то жрать на завтрак, обед и ужин! Хотя бы макароны или тыквенную кашу!

Впервые за последние десять лет я вынужден был взять взаймы. У Алекса. Алекс, святая душа, одолжил мне денег на неопределенный срок. И сделал это удивительно тонко и необидно. Потом повел в ресторан, где окончательно добил меня широтой своей натуры и благородством.

Он задал лукуллов пир, приказав принести пятьдесят граммов водки, кружку теплого мутноватого пива, салат из вялых огурцов со сметаной, бесцветный флотский борщ и две бледные сосиски с тушеной капустой. Венчал сие гастрономическое великолепие компот из сухофруктов. Прямо-таки царский обед в фабрично-заводском стиле.

Я давился пахнущим тряпкой борщом и с тоской вспоминал рестораны Венеции.

Сам Алекс к еде не притронулся, сославшись на отсутствие аппетита. Он сидел напротив меня и ласкал меня своими бархатными телячьими глазами. Я перехватил его взгляд, как раз когда подносил ко рту вилку с безвольно болтающейся на ней сосиской.

И едва не поперхнулся. Я узнал этот взгляд. Так многодетные матери смотрят на своих самых непутевых и самых любимых сыновей.

Я становлюсь суеверным, подумал я, тщательно пережевывая пищу. А что если мои неудачи — это наказание за сглаз?

Насытившись, я поделился своими опасениями с другом.

— Тебе надо отвлечься, — уверенно сказал Алекс, — отвлечься и развеяться. Развеяться и отвлечься. Ты застоялся. Как строевой конь в стойле. Тебе нужно вырваться на волю. Ты зажал себя. Хочешь еще компота? Говори смело, это никак не разорит меня: учти, в этом заведении меня кормят бесплатно…

— Теперь понятно, почему ты привел меня сюда, — сказал я, с унылым видом разглядывая грязные тарелки, которые никто и не думал убирать со стола.

Алекс же был необычайно оживлен и восторжен:

— Я, как Пиросмани, — сказал он, надуваясь важностью, — разрисовал здесь стены и потолок. Правда, красиво? Посмотри на розовые телеса той пышной красавицы под потолком. Хозяину так это понравилось, что он решил расплатиться со мной обедами. Я могу ходить сюда обедать каждый день еще целый год.

— Поэтому ты уступил свой роскошный обед мне? Какая безграничная щедрость! Какое самоотвержение! Спасибо тебе. Выражаю также искреннюю благодарность личному составу этой столовки. Особенно тому кудеснику, который мастерски разбавил борщ сырой водой. А водка!.. Какие ароматы! Давненько я не едал с таким удовольствием.

Алекс довольно ухмыльнулся.

— Спасибо за деньги, — тихо сказал я, глядя в стакан со сморщенной долькой яблока на дне.

— Брось… Я всегда…

— Знаю. Скажи, Алекс, что произошло? Почему мне так не везет? Вот ты сказал, мне нужно вырваться на волю. А как? Однажды один человек… одна женщина выпустила на волю мою душу. Но я при этом чуть не помер!

— Знаю, мне рассказывал Юрок. Он тебя еле откачал…

— Да? Это он тебе сказал? Вот же врун! Вовсе нет, меня спасла Дина. Вернее, пиво, которым она меня заправила. Правда, по совету Юрка…

Я отодвинулся от стола и закинул ногу на ногу. По ресторанному залу носились кухонные запахи пережаренного лука. Я пристально стал рассматривать разрисованные Алексом стены. Совсем не плохо… Мы молчали минуты две. За это время во мне возникло желание кому-то рассказать о своих мыслях. Пусть это будет Алекс…

Я сказал:

— Я боюсь отпускать свою душу на волю. Она может не вернуться…

— Иногда нужно рискнуть. Поставить на кон всё, может, даже жизнь… Тогда выяснится, чего ты стоишь… И тогда, может быть, ты чего-нибудь добьешься. Надо дать душе возможность порезвиться на воле. Нельзя создать что-то стоящее, если в тебе нет страсти, нет готовности отдать главному делу жизни себя всего. Как с любимой женщиной в ночь любви…

— Я это и без тебя знаю! И с каких это пор ты стал читать банальные проповеди?

— Тогда зачем спрашивать?..

— Ты лучше скажи, что мне делать?

— Попробуй начать все сначала… Ты крепкий мастер…

Вот уже как! Мой снисходительный друг уже не кричит, что я гениален. Крепкий мастер!.. Крепкие мастера работают на фабриках детской игрушки, раскрашивая матрешек. Крепкий мастер… А разве не он когда-то говорил, что я гениален?

А может, не говорил, а я сам вбил себе это в голову?..

Алекс, видно, понял, что происходит со мной, он положил руку мне на плечо.

— Ты всегда помогал мне, — сказал он спокойно, — и делал это, не рассуждая. Повинуясь чистому, благородному порыву. Я знаю, ты любишь меня. Ты настоящий друг. Но ты забыл, как ты меня поучал, даже издевался надо мной, делая это, казалось бы, по-дружески. И не замечал, что этим больно ранишь меня. А когда беда коснулась тебя, ты вдруг стал страшно чутким и обидчивым. Почему ты не допускаешь, что я тоже могу тебе дать совет? Чем я хуже тебя?

— Прости, Алекс. Ты прав. Но я действительно не знаю, что мне делать! Мои картины остались там, в моей квартире. Я живу на птичьих правах у Дины, которая уже несколько месяцев как уехала за тридевять земель и торчит в своем проклятом Милане, занимаясь своим долбаным сольфеджио. Здесь за мной идет охота, в меня стреляли! Я стареющий, никому не нужный маляр. Или, как ты верно подметил, крепкий мастер. Да и это, похоже, в прошлом.

— У тебя кризис. Это сплошь и рядом бывает со всеми творческими личностями. Знаю по себе, это хуже запоя… Возьми себя в руки! Ты еще сможешь!.. Все сможешь!

— Не знаю… Кажется, я сам себя съел… Временами у меня бывает такое чувство, будто я глодаю мясо на своих костях… Я объелся самим собой…

— Хочешь, я научу тебя летать?

— Глупости все это. Ни во что я не верю… Скажи, ты счастлив?

— По-настоящему я был счастлив только в детстве. Когда моя мать гладила меня по головке и ласково говорила: хороший мой мальчик… Много я сейчас бы отдал, чтобы хоть на мгновение ее рука коснулась моей головы… Да, в детстве я был счастлив, но не понимал, что счастлив, потому что был глуп. А сейчас? Не знаю… Знаю только, что что-то неожиданно сдвинулось в этом мире. Причем сдвинулось в выгодном для меня направлении, и я вот-вот стану прославленным русским художником Александром Энгельгардтом. Смешно, да? А счастлив ли я? Право, не знаю… Поверь, я не кокетничаю. Конечно, это лучше того, что было раньше, когда я умирал от жалости к самому себе. И когда уже почти не было веры в свою звезду. Наверно, все-таки я счастлив… Но что-то мешает мне быть счастливым до конца. Может, это страх, неуверенность, то есть те чувства, с которыми свыкся за тягучие годы невезения. Или осознание того, что все преходяще. И чувство сожаления, что меня сейчас не видят те, кто желал мне добра… И потом, не понимаю, как можно быть счастливым, если ты похоронил самых дорогих тебе людей?! Пусть это и случилось миллион лет назад…

Вечером того же дня я пробрался тайком в свою квартиру и, порядком намучившись, перевез вещи в дом на Арбате. Я и не предполагал, что у меня так много завершенных работ.

Я их разместил в просторной сухой каморке под лестницей, где было много всякой другой дряни…

…Было солнечное утро. Я проснулся поздно. Золотой луч бил в лицо. Через открытую форточку в комнату просачивался холодный, пахнущий мокрым снегом воздух.

Черная ветка царапала оконное стекло, как бы напрашиваясь в гости. Зима отступала. Капель отчаянно лупила по карнизу, возвещая скорый приход весенних гроз и теплых ночей.

Я лежал на спине, смотрел в окно, и мне казалось, что я в больничной палате, и скоро мне предстоит умереть.

Как хорошо умереть ранней весной… Как это замечательно — умереть, чувствуя себя совершенно здоровым!

Эта мысль так понравилась мне, что я готов был отдаться смерти в любую минуту.

Это чувство по силе преступной остроты и порочной сладости напоминало неодолимое влечение к какой-нибудь юной, но уже утонченной нимфоманке.

Ты лежишь в постели, в нетерпении маешься, повизгиваешь от вожделения, елозишь по влажным от пота простыням, а она нарочито медленно раздевается, аккуратно развешивает платье, белье, чулки на стуле, поглаживает себя руками между бедер и бесовски смеется, рассматривая тебя своими распутными глазами.

Я даже зажмурился, чрезвычайно живо представив себе в этой роли Дину.

Поскрипев зубами, я вновь припал к приятным мыслям о смерти.

Известно, чтобы умереть, надо что-то предпринять. А мне было лень не то что умереть, а даже пошевельнуть рукой. Как когда-то, после смерти жены…

Я лежал и мечтал о легкой, милосердной смерти. Я мечтал о смерти как об избавлении от забот и неразрешимых загадок, которых у меня накопился целый мешок.

Но как умрешь, если ты здоров? Валяться в кровати до победного конца? До полного истощения?

Я знал, что не выдержу. Я очень люблю поесть. Однажды в доме творчества под Звенигородом я сидел на диете. На яблочной диете. Это когда яблок можно есть столько, сколько влезет. Хоть ведро.

Я и съел ведро. И сумел продержаться день. Всего один день! И как я при этом страдал, видя, как другие обжираются сборной солянкой со свиным боком, молодым барашком и запивают все это жбанами пива, а, обожравшись, сыто рыгают и сонно хлопают ресницами. Нет, голодную смерть прибережем для других!

И потом, вид иссохшего тела, от которого исходит запах тлена или тухлятины, не эстетичен.

Может, кому-то и нравится запах несвежей воблы, но все же пусть так воняет рыба, а не человек.

Собачьими завываниями вызвать строгую старушку с косой, выряженную в праздничный черный плащ до пят и черную же косынку согласно классической моде Подземного Царства?

Боюсь, старушка не откликнется. Думаю, я еще не достиг восковой спелости. Ей нужны клиенты вроде Юрка, испытавшие на себе реальную угрозу смерти. Стоило бы с ним посоветоваться. Хотя нет. Не стоит… Мысль малопродуктивная и неубедительная: чтобы принять у себя симпатичную компанию чертей во главе с Безносой, необходимо обзавестись обязательной белой горячкой. Это ж как надо пить…

Повеситься? Помнится, тот же Юрок, напуганный перспективой остаться без яиц, рассматривал сей заманчивый проект. И даже припас веревку и мыло. Он почти рекламировал этот способ сведения счетов с жизнью.

Я придирчиво поглядел на потолок. Нужен крюк. Вот висит люстра. На крюке. Вроде всё сходится… Но крюк какой-то ненадежный! Вбит криво. И дом старый. Перекрытия, наверняка, подгнили…

Я представил себе, как обсыпанный штукатуркой, с веревкой на шее и шишкой на лбу, лежу полуголый на полу и белыми от ужаса глазами взираю на сбежавшихся на шум обитателей дома. Нет! Из смерти нельзя делать водевиль, а из серьезных самоубийц — посмешище!

Повеселив себя мыслями о смерти, я, проклиная все на свете, заставляю себя подняться и вползаю в нескончаемый день, как сороконожка в червивое яблоко…

…Весь день я работал на пленэре. (Как же люди опошлили это слово — "пленэр"!)

Погрузил в машину все необходимое и высадился в переулке рядом с Покровским бульваром. Там прошло мое детство. Много лет я не бывал здесь. Вот моя школа. Вот двор и помойка, в которой мы тайно от родителей рылись в поисках перегоревших электрических лампочек. Как славно потом мы развлекались, "кокая" их о кирпичные стены!

(Читатель, наверно, заметил, что у меня просто какое-то болезненное влечение ко всему, что связано с мусором, грязью, нечистотами, помойками и выгребными ямами.

И друзей я себе подбирал… Впрочем, об этом я уже говорил…

Хотя, на мой взгляд, признаться в этом влечении — значит немного почиститься).

Я бродил по знакомым дворам… Все здесь осталось по-прежнему. Даже ребята гоняют мяч на том же миниатюрном пустыре, на котором я забил свой первый в жизни гол.

Сколько полузабытых примет, сколько ненужных воспоминаний, не вызывающих в моем сердце ничего кроме холодного недоумения…

Зачем я только приехал сюда?..

Но постепенно работа увлекла меня. Я работал много часов, не замечая ни порывов ветра, ни голода… Вернулся ближе к ночи. Усталый и голодный как собака.

И только тогда, весело насвистывая, вспомнил, как мне не везет в последнее время…

Приняв душ, я облачился в халат, хранивший запахи сразу нескольких любимых женщин. Удобно устроился со стаканом виски перед телевизором. Большое блюдо с бутербродами установил на коленях. И впервые за долгое время почувствовал себя совсем не плохо!

Зазвонил телефон. Кто бы это мог быть? Алекс? Вряд ли. Юрок? Тем более. Дина? Скорее земля расколется пополам, чем она позвонит. Зловещий незнакомец, узнавший, наконец, мой новый конспиративный телефон?

Я снял трубку.

— Слава Богу! — услышал я голос Шварца. — Какое счастье, что я тебя нашел! Я сейчас к тебе приеду! Скорей говори адрес!

Час от часу не легче. Только Шварца и не хватало. Приедет, съест мои бутерброды…

— Куда ж ты поедешь на ночь глядя, дюша любэзный? Да и адреса я тебе не дам.

— У меня горе, Сереженька! — захныкал Шварц.

— Неужели тебя наконец-то бросила жена? Прими соболезнования…

— Никто меня не бросал, — рассердился Симеон. — Почему ты не хочешь, чтобы я приехал?

— Соседи, понимаешь, сварливые… Кстати, как ты узнал мой телефон?

— Свет не без добрых людей… Тогда хотя бы выслушай. Ты что сейчас делаешь?

— Пью чай, — сказал я, отхлебывая виски, — с крыжовенным вареньем.

— Врешь! Водку трескаешь. По голосу слышу! Что, я тебя не знаю?

— Сема, что тебе от меня нужно? Говори, или я кладу трубку…

— Серж, ты мне друг?

— Нет.

— Нет, друг! Я знаю. Повлияй на Алекса. Что тебе стоит? Он отбивает у меня массового зрителя. В Питере должна была состояться моя персональная выставка. Да и в Новгороде тоже. И вот все летит к черту…

Шварц замолкает.

— Ну?.. Я-то здесь причем? — спрашиваю.

— Сегодня я узнаю…

— От добрых людей?..

— Если бы! От этих сволочей устроителей!.. Они неожиданно все поменяли! Какое коварство! Вместо меня там теперь будет красоваться чертов Алекс со своим бабьем в кринолинах! Господи, услышь меня! — запричитал Шварц. — Покарай этого долбаного Энгельгардта и его средневековых курв с нарисованными ослиным хвостом загадочными улыбками на синюшных харях! Ты видел его картины? Эти его пресловутые женские портреты под Гейнсборо? Ты видел эти страусовые перья в сбитых мешалкой грязных волосах? А эта его хваленая манера не дописывать ни одного портрета до конца, будто у него постоянно не хватает времени. Это у него называется недосказанностью, как будто у этого козла есть, что сказать зрителю!..

— Симеон, ты мне надоел. Что тебе от меня нужно?

— Сереженька! Любимый! Поговори с этим засранцем. С Алексом… Ведь это свинство — отбивать хлеб у товарища! У меня семья! Даже две! И любовницы, наконец! И все хотят кушать! Зачем Алексу все это надо? Объясни ему, только объясни спокойно и вразумительно, моя слава — это лишь видимость успеха, ее, так сказать, лицевая сторона. А настоящая правда находится внутри. И она не видна другим. Это такая мука, все время страдать от сомнений и возможных провалов! Это ужасно, все время жить в напряжении! Я потерял на этом здоровье. Тебе ведь говорила Майка, что я был при смерти? У меня бессонница! Ты скажешь, деньги? — Шварц деревянно засмеялся. — Господи, да те гроши, которые мне перепадали, я с радостью и в знак уважения положу все, до последней копейки, к ногам этого прохвоста. Пусть подавится, подлый интриган… Скажи ему, что видимость успеха, которая у меня есть, ничего кроме горя ему не принесет. Уж я-то знаю. Отговори его. Он же благородный человек, этот гаденыш, он поймет, если ты ему все правильно объяснишь. Ты умеешь с ним разговаривать! Я верю в тебя, мой старый, добрый друг! Объясни ему, как это невыносимо трудно, все время быть на виду, когда тебя везде все узнают! Ни минуты покоя. Он взвалит на себя непосильное бремя, от которого будет потом ужасно страдать. Он же разумный человек. И талантливый! Ну, еще бы, Алекс, кто ж его не знает! Это такая возвышенная душа! Он всегда был честным и порядочным человеком, далеким от грязи и сплетен. Вразуми его, пусть он, подлая тварь, держится от меня подальше, не то я переломаю ему все кости! Так ему, паскуде, и скажи. Передай, что я его искренно уважаю и не советую влезать в это дерьмо. Зачем ему пачкать свои чистые, честные руки? Это же такая кухня!.. Такой балаган! Почище, чем в шоу-бизнесе. Это кошмар, поверь! Убеди этого гнусяру, этого жалкого сопливого оборванца, убраться к чертовой матери у меня с дороги и не совать свой нос в мою епархию!! Не то я натравлю на него Лигу защиты евреев! Но скажи ему, что я готов к переговорам и взаимовыгодному, уважительному сотрудничеству.

— Молодец Алекс. Давно надо было поставить тебя на место. Заслужил.

— Хорошо, — неожиданно успокаивается Шварц. — Может, ты и прав. Я не гений. Но, подумай, ведь это же антисемитизм! Отстранять в наглой, циничной форме меня от лидерства в искусстве лишь потому, что я еврей… Это убого и безнравственно! Да! И это происходит у нас, в обновленной России! Кто бы мог подумать!

— Ты уверен, что это антисемитизм?

— А что же еще? Разве ты думаешь иначе?!

— По-твоему, замена одного еврея на другого — это антисемитизм?

— Я тебя не понимаю! — раздраженно восклицает Симеон.

— Энгельгардт потеснил Шварца. Какой же это антисемитизм?

— Ты разве не знаешь, что твой засранный Алекс немец? — взвизгивает Шварц.

— Удивительное дело! — в свою очередь восклицаю я. — Еврей еврея, не разобравшись, причислил к арийцам!..

— Черт с ним, с этим Энгельгардтом! Дело совсем не в этом! Провались он пропадом, этот треклятый Алекс! Будь он хоть стократ еврей, это не меняет дела. Он меня уничтожает, он меня достал, он жаждет моей крови! — Шварц на секунду замолкает. Потом с новой силой: — Хорошо же! Если он так хочет войны, он ее получит! — Некоторое время он тяжело дышит. Потом — вот же лиса! — проникновенно произносит: — Я тебе всегда помогал, Сереженька! Неужели ты забыл?

— Что-то не припомню…

— Как же так?! — приходит он в изумление. — Скольких баб мы с тобой вместе перетрахали, сколько водки выпили!

— Вот тут ты прав. Я бы никогда тебе об этом не напомнил. Но ты меня вынудил. Пил ты всегда за мой счет. Да и баб твоих я не трогал. А вот ты…

— Ну вот, я и дождался! И ты еще смеешь меня обвинять, свинья ты этакая! О, я всегда знал, что вы, господин Бахметьев, бездарный ремесленник и неудачник. Вам никогда не выбиться в люди! Максимум на что вы способны со своими убогими талантами, это за ежедневную бобовую похлебку тереть краски у Ильи Лизунова! Вы вечный подмастерье! Вот так-то, уважаемый маратель стен и обоссанных заборов! Значит, ты не хочешь мне помочь? — уже не сдерживаясь, взревел Шварц.

— Друзей — настоящих друзей — не продаю…

Очень у меня это красиво получилось. Чрезвычайно я себе понравился, когда произнес это. Но, боюсь, Шварц этих слов не услышал. Мой пафос был потрачен напрасно. Раньше раздались короткие гудки. Мой собеседник бросил трубку. Последнее слово, как всегда, осталось за Шварцем.

Но "свинью" я ему не прощу. Придется при встрече отвесить ему оплеуху. Или подзатыльник. Можно два… Хорошо бы набить ему морду, но эта дохлятина, скорее всего, не выдержит и от простого удара кулаком вполне может загнуться.

Странно, но почему-то он забыл сказать об одном происшествии, напоминание о котором действительно могло бы меня пронять. Много лет назад он, рискуя в те времена для себя очень многим, помог мне замять историю, в которой фигурировали автомобиль, трезвый пешеход и пьяный водитель.

Пьяным водителем был, естественно, я. Так вот, Шварц ночью примчался в отделение милиции, где с меня снимали показания, и все уладил. Он уже в то время был знаменитым художником, и тогда это еще кое-что значило.

Поступок, согласитесь, не слабый. И не только для такого труса, как Шварц.

Но самое интересное это то, что, случись со мной опять нечто подобное, Сема повел бы себя точно так же, как и тогда — той злополучной ночью. В этом я совершенно уверен.

Господи, как все перемешано в нашей жизни…

Глава 13

…Целую неделю я работал, как в лучшие времена. С упоением и одержимостью.

Через несколько дней из Италии должна была прилететь Дина. Я очень ждал ее… И это ожидание не шло мне на пользу: Дина стала мне сниться по ночам. А это, согласитесь, нездоровый знак.

…Весна шумела прохладными дождями. По ночам громыхали далекие молодые грозы.

Уставшие за долгую зиму от пудовых шуб москвички с удовольствием переоделись в легкие и смелые одежды, надменно демонстрируя представителям противоположного пола умопомрачительные коленки, похожие на известные своим сладким ароматом дыни сорта "Колхозница", а также подчеркнуто независимую походку от бедра.

Молодые мужчины перестали бриться, полагая, что таким образом автоматически превращаются в мачо.

…В тот вечер я, смертельно усталый, но почти счастливый, вернулся домой, твердо зная, что сегодня победил. Победил свои сомнения, свое несчастье, свои беды, свою грязную совесть, свою любовь к зловонным рекам, протекающим по самому дну моего "я", свои бессонные похмельные ночи, свое равнодушие и свои далеко не невинные слабости.

Маленькую картину, городской пейзаж, шедевр! — я знал, что это так, — я поставил на пол, прислонив к стене, и опустился перед ним на колени.

Да, это было попадание в "яблочко". Простенький сюжет… Да нет! И сюжет отсутствует. Москва. Серенький переулок у Покровских ворот. Торопливо бегущие фигурки прохожих… Слабый свет, падающий откуда-то сверху и как бы извне… Женщина с зонтом, рядом мальчик, мужчины, прячущие затылки за поднятыми воротниками пальто…

Я испытывал удивительное чувство. Оно было похоже на восхищение чужой удачей. Будто это и не я написал. Будто не моя кисть касалась холста, который сейчас стоял, прислоненный к стене с драными обоями. Неужели это моя работа? Как же божественно она хороша!..

И тут улица на картине ожила. Задвигались фигурки, стал мерцающим серо-голубой, почти пепельный, свет. Люди раскрыли зонты. Пошел дождь… Мальчик протягивал руки к женщине, и его губы что-то шептали… Молодые мужчины столкнулись и пристально посмотрели друг на друга.

Я почувствовал, как слезы текут по моим щекам.

Так я еще никогда не писал… Во мне билось и рвалось наружу страстное желание рассказать всему миру о своей победе…

…Вдруг я услышал шорох. Я хотел обернуться. И уже начал это делать, успев изобразить на лице недовольную гримасу, как что-то со страшной силой опустилось мне на голову.

Я почувствовал мгновенную ослепляющую боль, мне показалось, что мир расплющился и стал тонким, как лист бумаги, и вместе с ним расплющились мое тело и мое сознание.

Я летел в черную пустоту, которая всасывала мое сердце, мои легкие, которые перестали вдыхать воздух, мою сморщенную, как у черепахи, кожу и мои слепнущие глаза. Все наполнилось кровью и гулом, который был почему-то связан с болью…

Потом я превратился в одинокий старинный корабль; сквозь кровавую пелену я видел белые, наполненные ветром паруса на своих мачтах и одинокого капитана, который стоял на мостике и что-то кричал срывающимся голосом, с тоской глядя в небо.

Парусник, скрипя снастями, кренясь на правый борт и проваливаясь в волны, стал быстро удаляться и скрылся в сиреневом мареве за горизонтом…

Перед тем, как потерять сознание, я увидел скрывающую чье-то лицо черную маску и холодные глаза, сквозь прорези в маске вглядывающиеся в меня.

"Писатели разных времен и разных мастей придумали немало выражений, которые намертво обосновались в лексиконе не одного поколения литературных халтурщиков.

Ну, например, кто был тот не лишенный таланта писатель, который, в задумчивости слюнявя кончик гусиного пера, первым написал: "женщина со следами былой красоты на лице"? Или — "изумрудная поляна"? Или — "бирюзовый небосвод"? Или — "кружится голова"? (Ах, как кружится голова!.. От любви? Нет, от успехов у него закружилась голова… И почему так сильно голова кружится? Вертеться надо меньше перед зеркалом! И не будет голова кружиться…)

Конечно, легче брать готовые рецепты, чем изобретать новые. Допустим, спешит некий автор описать внешность какого-нибудь безликого персонажа. Что может зародиться в недрах серого вещества под сморщенным лобиком этого современного "властителя дум"?

"Властитель" напрягает свое беспомощное воображение, и выползает из-под его пера следующий шедевр: "на голову убитой женщины был надет светловолосый (!) парик". О переживаниях морского волка автор таинственно напишет, что тот "внутренне застонал".

С грустью подумаешь — пусть уж лучше ворует…

Мой совет — держать под рукой книги признанных литературных асов, сожравших не одну собаку во время поисков нужных слов и выражений.

У них этого добра — блистательных метафор, точных эпитетов, красочных описаний природы — пруд пруди! Именно у них вечно рыскающий в поисках легкой поживы беллетристический вор-домушник может без труда разжиться и "царственной походкой", и "звериным оскалом", и "горделивой осанкой", и "горящими, как раскаленные уголья, глазами" и "седой львиной гривой", и "ледяным взглядом".

На том же развале он подберет себе и "именины сердца", и "ропот буйных вод", и "роняет лист…".

Но время неизбежно приговаривает любителей чужой словесности, этих беспринципных литературных мародеров, к забвению.

Воровство опасно тем, что оно заразительно. И хорошо, если бы оно заражало только собратьев по перу. Но нет! Оно заражает читателя, приучая его к второсортности, посредственности. Ведь воруют не только отдельные слова, но и "цельные" выражения. И, что неизмеримо страшней, воруют мысли.

Слава Богу, мы знаем, капризная слава, мимоходом обласкав вора, покинет его навсегда. Но вред нанесен…

Впрочем, некоторым авторам воровство сходило с рук. Например, Михаилу Юрьевичу Лермонтову. Вот уж кто попользовался чужими трудами!.. Вот кто безнаказанно рвал в чужом саду спелые яблоки! Вот кто продуктивно копал картошку в чужом огороде! Вот уж кто побродил с ружьишком по чужим угодьям! Вот кто черпал полной мерой из чужого колодца! Во множестве встречающиеся в его стихах все эти "волны жизни", "безумцы молодые", "угрюмые океаны", "гонимые странники" и "грозные бури" давно многократно были "отработаны" до него.

А он бесстрашно заимствовал затертые словосочетания, зная, что ему ничего за это не будет. Что ему все можно. И где они, авторы этих изношенных перлов? Сияют ли они достаточно ярко на небосклоне звезд второй величины? Или давно погасли?

А Лермонтов останется Лермонтовым, даже если евтушенки всех стран соединятся, совместно задумаются, что-нибудь такое напишут и превратятся в одного большого Вознесенского! Значит, дело в чем-то другом. Думаю, понятно, — в чем…"

Если почтенный читатель думает, что эти мысли принадлежат мне и родились в моих взбаламученных мозгах после удара по черепушке, он глубоко заблуждается. Эти строки взяты из последней книги Юрка, которую я как-то полистал перед сном, и они, эти строки, вдруг огненными буквами предстали пред моим внутренним мысленным взором, когда я еще находился в беспамятстве. Было такое впечатление, что кто-то, может, тот же Юрок, держит передо мной раскрытую книгу с вышеозначенным текстом.

Вот они, загадки грубо потревоженного дубиной подсознания…

Мне кажется, что Юрок из-за злости на весь мир стал в последнее время излишне болтлив. Так бывает со стариками. Хотя ему лишь сорок.

Юрок ополчился на все, до чего может доплюнуть. Он исходит злобой, как змея перед атакой. На его всегда мокрых губах запекся желтый яд. Он культивирует в себе злобу. Он ее пестует. Он подпитывает ею свое прихрамывающее вдохновение. Злость — его знамя.

И чтобы злые мысли не пропали даром, он их аккуратно записывает. Он ошибочно принимает свое ворчание и раздражительность за творческие озарения и гениальные предвидения. И принуждает других исходить злобой вместе с ним. Для этого он печет свои романы, как пекарь ватрушки.

Кстати, по поводу выражения "кружится голова". Помните? Вполне допускаю, что оно, это выражение, у меня возникло не случайно. Так же как и остальные строки из книги Юрия Короля.

Если бы старик Фрейд воскрес и оказался рядом, он бы понял. Когда сквозь липкий туман в мое сознание прорвался неприятный хрипловатый голос, произнесший что-то вроде "алаблаблаблаб…", у меня не кружилась голова, голова-то как раз оставалась на месте, а вертелось — и вертелось со скрежетом и карусельной скоростью — все, что в ней находилось.

Мне показалось, что голос принадлежит какому-то неприязненно относящемуся ко мне человеку, который в отличие от орущего на корабле скорбного капитана, вполне реален и, скорее всего, опасен.

Если бы не это, то можно было бы признать, что встряска мозгов пришлась очень кстати. Потому что как раз тогда в мою голову неведомо откуда залетели мысли, доселе никогда ее не посещавшие. И именно тогда я вдруг понял, что время — это движение.

То, что время движется, мы знаем с рождения. И то, что оно необратимо, понимаем, стоя перед могильной ямой. На протяжении всей своей жизни мы с возрастающими с каждым годом тревогой и тоской замечаем, что время, как горный ручеек, движется в одном направлении. Мы знаем, что это закономерно. Хотя и неприятно.

А почему бы не предположить, что время — вернее, то, что человек вкладывает в это понятие — не более чем условность, порожденная тем же человеком?

Ясно, что существуют законы Вселенной, к пониманию которых пытается приблизиться человек. Далеко не все доступно его пониманию. Наверняка, есть некие основополагающие начала, которые вступят в противоречие с привычными представлениями человека об устройстве мира, как только он подойдет к этим началам достаточно близко.

Человек знает не так уж много. Хотя кое-что все же знает, например, он знает, что все имеет начало и конец. День, весна, человеческая жизнь, жизнь цветка, бабочки — все эти мелочи в какой-то момент зарождаются и спустя некоторое время испускают дух.

Мы не в силах постичь, что время и пространство существуют независимо от нашего сознания. Мы из кожи лезем, тщась понять, что представляют собой всеобщие формы существования материи. Мы рвемся в Космос, завоевывая не пространство, а приоритет в научном и политическом мире. Мы слабо и беззвучно пукаем, полагая, что издаем громоподобный шум.

А Вселенной до всего этого нет никакого дела. Никакого! Вселенная существует и будет существовать независимо от того, хочет человек этого или нет. Она будет существовать, даже если мы сто раз наложим в штаны. Этим летающим с ужасающей, непостижимой скоростью горам безмолвных, холодных камней, которые мы назвали планетами, и бескрайним океанам огня, которые мы именуем звездами, нет дела до человека с его примитивными фантазиями и мозгами мизерабля.

Они, эти планеты и звезды, даже не знают, что кто-то как-то их там назвал… Эти безразмерные громады материи бороздят бескрайние просторы Вселенной, совершают свои головокружительные космические петли Нестерова и не подозревают, что за их перемещениями в усовершенствованную электронную лупу наблюдает некое двуногое, двурукое, одноголовое существо с микроскопической планеты, окрашенной в веселенький голубой цвет и имеющей приятную форму трехосного эллипсоида.

Вообще, упростив и низведя все до своего убогого, беспомощного уровня, мы ковыряем пальцем в пустоте, пробуя ее на прочность, мы тупым ножом нашей людоедской философии пытаемся кастрировать понятия, о которых, в сущности, ничего не знаем.

Итак, время — вещь условная. Оно движется. Движется необратимо. Но вовсе не обязательно, что оно движется строго от начала к концу…

Оно, время-то, понимаете ли, виляет, шляется, шатается и слоняется по Вселенной, как пьяница по ночным кабакам.

Помимо этого, есть еще такое презанятное понятие как вечность. Ей вообще чуждо любое движение, будь то движение вперед — в будущее, или назад — в прошлое.

Вечность — это неподвижность, бесчувственность, омертвелость, незыблемость. А это значит, что все времена существуют одновременно. Человеку никак не совладать с этими сложностями. Словом, мир, скорее всего, совсем не такой, каким он представляется нашему несовершенному умишку.

Если верить выдумкам о переселении душ, то, следуя всему вышесказанному, несложно предположить, что после нашей смерти, которая, увы, неизбежна и которая будет ниспослана нам в некий прекрасный, известный только богам день, душа любого из нас может переселиться как в тело младенца, которому предстоит родиться в двадцать пятом веке, так и в тело какого-нибудь давно для нас умершего повесы века семнадцатого, который и дня не мог прожить без драки на шпагах и игры в бильбоке.

И наши души, примерившие новоиспеченные, свежие корпуса, по полной программе, от звонка до звонка, проживут свои новые жизни. И неважно, что для пишущего и читающих эти строки время дуэлей на шпагах давно минуло, а время космических полетов к звездам еще неизвестно когда настанет…

К сожалению, мы не обладаем правом выбирать время, когда родиться: это право узурпировано кем-то, кто владеет тайнами рождения и смерти. Если бы не это, я бы ткнул пальцем в какой-нибудь из веков минувших. И выбрал бы, скорее всего, век девятнадцатый, и это легко понять. Какие были люди…

…Я предрекаю, что еще при жизни нынешнего поколения произойдут события, которые перевернут наши представления о месте человечества во Вселенной.

Недалек тот час, когда мы станем свидетелями открытий, которые по значимости и силе воздействия на нашу жизнь превзойдут все то, что было создано нашими предками за тысячелетия существования разумной жизни на Земле.

И совершенно не обязательно, что к этим открытиям человечество подойдет самостоятельно, без помощи извне. Возможно, человечеству будет оказано содействие, это означает, что некто всемогущий, придав человечеству ускорение посредством фигурального пинка под зад, насильно укажет ему путь к Истине.

И в этом нет ничего нереального: многие серьезные ученые, среди которых попадаются даже атеисты, уже открыто признают, что некогда существовала некая сверхразумная сила, которая создала видимый и невидимый Миры, имя которым Вселенная.

Можно еще добавить, что эта сила, по-видимому, никуда не исчезла и продолжает незримо наблюдать за проделками человечества, изредка вмешиваясь в ход истории. Видимо, так нужно. Человечество по-прежнему разгуливает в коротких штанишках, и если бы его временами не удерживали от чрезмерно опрометчивых поступков, то человеческая история уже несколько раз могла бы оборваться.

Безрассудная деятельность человека испепелили бы города, леса, высушила бы моря и реки, и по несчастной Земле давно ползали бы только одни насекомые, вроде тараканов или клопов, существ, как известно, бессмертных…

…Мы еще не знаем, но догадываемся, что существуют иные миры, которые во множестве рассыпаны вокруг человека, находясь как рядом с ним, так и на расстоянии многих световых лет.

И нам будет дано убедиться в этом.

Человечеству будет предъявлено Доказательство.

Повторяю, очень скоро на человечество обрушится новое знание, которое в корне изменит его представление об окружающем мире.

Я уже вижу, как одуревший от нового знания человек, подвывая и кряхтя от натуги, зависнет со спущенными штанами над космической выгребной ямой в безнадежной попытке исторгнуть из себя непривычное, слишком грубое и острое блюдо, которое сварганит для него некто всемогущий. Он будет тужиться до тех пор, пока его ни разнесет на куски.

И это будет, слава Богу, концом для всех нас…

Столь сильное откровение явилось мне после того, как кто-то железякой шандарахнул меня по кумполу.

Глава 14

…Мои глаза увидели огромную темную комнату. Вероятно, столовую. В комнате, пол которой устилали темно-красные ковры, было много картин. Они делали комнату похожей на зал старинного замка, превращенного в музей.

Вокруг гигантского овального стола стояли стулья с высокими спинками.

Пересчитал. Вроде двенадцать. По числу апостолов… Присмотрелся. Двенадцать электрических стульев. С кожаными ремнями и металлическими зажимами для рук и ног. М-да, думаю, апостолам здесь делать нечего…

Дальнюю стену украшало холодное оружие — сабли крест накрест, кинжалы, шпаги, ятаганы, шашки, старинный меч и неуместный в этой коллекции ледоруб с бурыми пятнами запекшейся крови. Столь же неуместной казалась здесь черная ученическая доска с белыми мелками, которая была вся испещрена галочками.

В углу замер средневековый рыцарь в ослепительных золотых доспехах и с тяжелым вооружением в виде копья и щитом, на котором был изображен геральдический знак — голова льва с серебряной гривой и двумя латинскими буквами P и I. Возможно, Парадиз, что означает Рай, и Инферно, что означает, соответственно, Ад, подумал я.

Вообще в комнате было много густо-красного и золотого, было в ней что-то от парадного генеральского мундира или костюма циркового униформиста.

— Ведь вас предупреждали… И не раз. Экий вы, право, — услышал я укоряющий голос, похоже, принадлежащий тому человеку, который произнес "алаблаблаблаб…", — а я все ждал. И жалел вас… Вы думаете, кто велел не трогать ваших картин и рояля?

Я медленно приходил в себя. Я лежал на широком, очень мягком диване, укрытый пуховым одеялом. Сильно болела голова. Я провел рукой по волосам и обнаружил марлевую повязку. Осторожно повернул голову вправо и увидел своего собеседника.

Мне противостоял миниатюрный толстенький горбун в черном балахоне. Горбун закрепился у дальней стены комнаты под картиной в золоченой раме. Короткими ручонками человечек любовно оглаживали свой живот, внушительные размеры коего говорили о том, что хозяин почтенного живота не чужд чревоугодия.

Вот этот живописный горбун, подумал я, сможет переварить что угодно. Даже то грубое и острое блюдо, о котором шла речь выше.

Улыбающееся, доброе лицо горбуна светилось обманчивым церковным светом. Его можно было принять за странствующего монаха-францисканца, всегда готового откликнуться на просьбу умирающего об отпущении грехов, если бы у приятного горбуна не было двух дуэльных пистолетов за поясом, похожих на те, на которых стрелялись Пушкин с Дантесом, а на голове — милицейской фуражки, нахлобученной по самые уши. Под фуражкой угадывалась ухоженная, приятно пахнущая, лысина. Опереточный вид фальшивого монаха наводил на мысль о плохом театре, в котором мне, похоже, отводилась эпизодическая роль покойника.

Эти невеселые мысли привели к тому, что у меня начала дрожать нижняя челюсть.

— Прошу извинить моих людей. Работа у них такая… — сказал лжефранцисканец. И хотя голос был смягчен ласковой интонацией, я узнал его. Это с ним меня "соединила" некая секретарша. — Да и обучались они своему суровому искусству еще при прежнем режиме. Чуть что, сразу за полено или ледоруб. Привыкли, знаете ли, действовать по старинке. А переучиваться не хотят. Держу их исключительно из соображений целесообразности. Более преданных людей, согласитесь, в наше поганое время не найти…

— И чем они меня?.. — я потрогал голову. — Поленом? Или топориком?

— Право, не знаю. Надо будет порасспросить.

Я попытался встать, но у меня тут же все поплыло перед глазами. Я почувствовал страшную слабость.

— Лежите, — поспешно сказал горбун, — лежите, голубчик. Мой личный врач осматривал вас. Он полагает, что скоро вы пойдете на поправку. Не желаете ли перекусить?

Я отрицательно помотал головой.

Отворилась дверь, и в комнату с шумом влетела молодая хорошенькая девушка в джинсах и короткой майке, открывающей соблазнительный загорелый животик с не менее соблазнительным пупком. Пупок был украшен огромной булавкой.

Видно, животам в этом доме придается большое значение, отметил я про себя.

Девушка остановилась в двух шагах от меня и, посасывая пальчик, вопросительно уставилась на горбуна.

— Познакомься, душечка, — сказал коротышка, — это господин Бахметьев.

Девушка перевела взгляд на меня и вынула палец изо рта.

— Чего это он… с повязкой?.. Опять твои головорезы?.. — спросила она грубым, почти мальчишеским, голосом.

Горбун, сдерживая раздражение:

— Познакомься, дура, это Бахметьев. Известный художник…

— Художник? — зашепелявила девица, опять принявшись за палец. — Оно и видно…

— А пострадал он по собственной глупости. Не послушался старших, понимаешь, зазевался и — бах! Хорошо еще, что так… легонько. Не правда ли, Сергей Андреич? — горбун захихикал. — Вот извольте, моя непутевая дочь, — сказал он, любуясь девушкой, — Маргарита, королева Марго.

Я осторожно кивнул тяжелой головой.

— Ты его, — сказала Марго отцу, показывая на меня, — ты его уж, пожалуйста, не убивай… сразу. Я хотела бы с ним побеседовать. Художники к нам редко залетают… Последним был… этот… как его?..

— Шварц.

— Да, да, Шварц. Сема… Ужасный тип. И почему ты его отпустил, папуля?

У меня отлегло от сердца. Значит, отсюда иногда выбираются живыми. Но… Шварц?! Он-то что здесь делал? И как ему удалось улизнуть?..

— Так, почему ты его все-таки отпустил? Почему не пристрелил из одного из своих пистолетов? Я так люблю, когда ты… — девица не без приятности наморщила носик и воскликнула: — Когда ты… пах-пах!..

— Да какой же он художник! Так… обнаглевший ремесленник. Вы согласны?

Я с достоинством наклонил голову. Разве можно спорить с такой объективной и точной оценкой? Да еще при таких обстоятельствах и с таким животастым типом…

— Очень уж мне захотелось, — продолжал горбун, — чтобы Шварц написал мой портрет. Но у этого идиота поначалу так дрожали руки, что он не мог держать свои малярные принадлежности. Я ему дал успокоительного — выстрелил над ухом — и через полчаса все было готово. Можете полюбопытствовать, — и горбун повернулся в сторону большой картины в золоченой раме.

Я всмотрелся в портрет. Сходство с оригиналом — несомненное. Но Шварц придал лицу на картине плакатные черты рабочего-передовика, занятого исключительно мыслями о своем родном сталеплавильном цехе и повышении производительности труда.

Суровые складки на лице говорили о трудностях, испытываемых портретируемым при реализации обязательств по перевыполнению производственного плана. Пронзительные глаза требовательно вглядывались в отдаленное светлое будущее.

— Какой-то стахановец, не правда ли? — пробурчал горбун, недовольно разглядывая картину.

Я пожал плечами.

— Я думаю, Сема уже не может писать иначе, — высказал я предположение, — но главное схвачено верно…

— Вы так думаете?

— Даю голову на отсечение, что Шварц подпал под ваше харизматическое обаяние и попытался написать портрет этакого Наполеона двадцать первого века.

— Это вы хорошо сказали, "даю голову на отсечение". Очень хорошо! А вот касательно Наполеона, не очень… Поосторожней надо бы с Наполеоном-то… Нет, Шварц мне решительно не нравится. Я его потому и отпустил. Пусть уж гадит на воле… А портретик пока оставил. Может, кто его и подправит… — он пристально посмотрел на меня.

Я спустил ноги с дивана. Посмотрел по сторонам. Мой взгляд остановился на фигуре горбуна. Я непроизвольно указал пальцем на его необычное одеяние и спросил:

— А вы, что, в этом щеголяете, когда появляетесь на людях?

Горбун осклабился.

— Щеголял бы с удовольствием, — сказал он, — но, сами понимаете, пока, к сожалению, это невозможно. Поэтому вынужден щеголять в этой очень удобной одежде дома. Придет время, все так будут ходить…

— Пистолеты не мешают?

— Мне — нет. А вам? Тоже нет? Сейчас проверим. Один из пистолетов, — горбун вытащил револьверы из-за пояса, — один из пистолетов настоящий, пулями настоящими заряженный, другой — зажигалка. Даже искушенный взгляд не отличит один от другого. Теперь вопрос, вы курите? Замечательно! Марго, угости нашего нового друга сигареткой. А я, — горбун зловеще засмеялся, — дам ему прикурить!

Марго сунула мне в правый угол рта сигарету, а ее горбатый папаша взвел курки.

— Посмотрите, какие хорошенькие пистолетики! Ну, которым из них вас побаловать? — он поднес мне к носу оба пистолета. Действительно, отличить их друг от друга было невозможно.

Я, нервно орудуя губами и языком, переложил сигарету в левый угол рта и попытался сосредоточиться. От напряжения у меня натянулась кожа на голове. Я даже услышал, как она зашуршала под повязкой.

— Я вас не тороплю, — ласково сказал горбун, — потому как сам получаю огромное, прямо-таки жгучее, наслаждение! О, если бы мгновенье длилось вечно! Ради таких мгновений стоит жить! Не правда ли? А как вы? — спросил он, искательно вглядываясь мне в лицо. Я увидел нависшие страшные брови, горящие боевым огнем глаза и сумасшедшую улыбку, блуждающую по круглому лицу, усеянному капельками пота.

Марго захлопала в ладоши и завизжала:

— Посмотри, папаня, он дрожит! Сейчас описается! Как Шварц! Помнишь?

Марго была недалека от истины. Я мог обмочить штаны, и не только от страха, но и оттого, что давно не опорожнял мочевой пузырь.

— Как вы?.. — повторил горбун.

Я выплюнул сигарету на пол.

— Превосходно. Но мне почему-то совсем расхотелось курить. И хорошо бы поссать. Простите, королева…

— Ах, как это скверно! — сморщился горбун. — Отведи нашего гостя, Марго… Ваше счастье, Сергей Андреич, что у меня ковры персидские… Но у вас нервы, однако!.. — добавил он с ноткой уважения.

— Какие уж тут нервы, — сказал я, — просто подперло…

— Только без шуток! Как бы вы там ни колдовали, как бы ни "глазили", у меня хватит сил сунуть ваши пальчики в мясорубку… А руки для художника и музыканта… Вы же не станете учиться рисовать пальцами ног, в конце-то концов!

С трудом поднявшись, я повлекся за девушкой, которая в коридоре прижалась ко мне и, жарко дыша мне в лицо малиновой жвачкой, прошептала:

— Я к тебе потом приду, ночью… Только бы папаша тебя раньше не ухайдакал. Постарайся не помереть раньше времени…

— Я-то постараюсь… А вот твой папаша… Что ему от меня надо? — тихо спросил я.

— Он совсем рехнулся в последнее время. Бредит какими-то фантазиями о власти над миром. Так и говорит, старый дурень: "Хочу вы…ть Вселенную!" Он за последнее время перестрелял здесь уйму всякого народа. Всяких там депутатов, губернаторов, министров. Потом мелом ставит галочки на доске… На него работают ребята из бывшего КГБ. Совершенно отпетые типы. Отца родного не пожалеют. У нас, — она совсем понизила голос, приблизив губы к моему уху, — у нас за забором целое кладбище, где папа приказывает хоронить тех, кого казнит по законам революционного времени. Это он так говорит… Раньше мне нравилось! Знаешь, здорово, когда при тебе приканчивают человека! Только что он с тобой разговаривал, смеялся, подмигивал, на что-то надеялся. А тут папаша со своими пистолетиками. Бах-бах, и все! Нет человека. Дух захватывает! Упадет, ногами подрыгает и затихнет. Лучше, чем в кино! Но мне это надоело. Все трупы да трупы, трупы да трупы…

— Бог с ними, с этими министрами… Мне их ничуточку не жалко. От меня-то ему что нужно?

— Откуда я знаю… А это правда, что ты можешь сглазить кого угодно? Может, это его и заинтриговало? Он вообще страсть как любит все необычное. У нас тут был один ясновидец с женой, тоже предсказательницей… Интересные люди. Но ужасно тупые! Они доверительно сказали папаше, что в обозримом будущем надо ожидать конца света. Папа заинтересовался. Но, когда они хотели ему сказать, когда он, этот конец, наступит, он страшно перепугался и быстренько их пристрелил…

В туалете я застрял надолго. От переживаний у меня схватило живот. Сидя на дедовском деревянном стульчаке, я думал о том, как же это так могло случиться, что я угодил в логово сумасшедших?

Почему это произошло со мной? Провидение явно ошиблось. Если мне предначертано умереть от руки этого полоумного недомерка, то где справедливость? Он укорачивает жизнь всяким крупным чиновникам, которые по какой-то причине помешали его глобальным планам вселенского переустройства.

Я-то здесь при чем? Я не принадлежу к сонму великих. Несмотря на его заявление о том, что я известный художник.

Меня нисколько не привлекала перспектива покоиться на приватном кладбище, деля его земляное ложе с неустановленными государственными мертвяками.

Одно дело рассуждать о смерти, нежась в удобной постели. Совсем другое — реальная смерть, коей мне угрожает сумасшедший.

Стук в дверь прервал мои невеселые размышления.

— Сергей Андреевич, — услышал я громкий голос горбуна, — вы слышите меня? Вы еще долго? Вы знаете, я уже привык к вам! Я истосковался! Что вам говорила моя дуреха? Она вечно сует свой нос куда не надо! Послушайте! Вы не должны меня бояться! Мы вместе с вами можем перевернуть мир! — надрывался он под дверью. — Ну, скоро вы там?.. Меня всегда занимала природа необычного! Я ведь по профессии физик! Естественник, так сказать! Мы еще так мало знаем об окружающем мире! Выходите же! Мы вместе с вами все обсудим! Разве можно справлять малую нужду так долго?! Или вы затеяли что-то более серьезное? Смотрите у меня? Мясорубка у меня всегда наготове!

— Боже праведный, — простонал я, — от ваших фокусов у меня разболелся живот. Оставьте меня в покое хотя бы на десять минут! Если я вам так нужен, вы должны беречь меня. А мясорубка?.. Я думал, вы более изобретательны. Могли бы придумать что-нибудь поострее. Например, защемление яиц дверью… Ручаюсь, никакой Камо не выдержал бы.

Ответом было молчание. Видимо, мой собеседник размышлял.

— Хорошая пытка, — наконец сказал он. — Спасибо за совет. Надо будет испробовать. На каком-нибудь поэте или писателе… Ну, выходите же, черт бы вас побрал!

Когда я вернулся в столовую с электрическими стульями, то увидел, что на столе стоит самовар, а из его трубы под потолок поднимается сизый дымок.

— Это правда, что все художники — сплошь философы? — спросил горбун.

— Вы путаете художников с малярами, которые по целым дням красят заборы.

— Может ли художник работать под страхом смерти?

— Зачем вам все это?

— Вы представить себе не можете, что испытываю я в последнее время! Я нуждаюсь в интеллигентном собеседнике. Я страшно одинок. Не с кем поговорить! Мои костоломы не в счет. Марго слишком молода… Друзей разнесло по свету. Иных уж нет… Да и были ли они, друзья?.. Те немногие, что остались, могут говорить только о бабах. У меня масса свободного времени. Я стал слишком много думать. Я задумываюсь…

— Это опасно. По себе знаю. Однажды…

— Все-таки ответьте. Может ли художник или писатель плодотворно и интересно работать, твердо зная, что обречен? Что ему осталось жить… ну, скажем, не более месяца?

— Примеры есть…

— Ну?..

— Чехов, Булгаков. Ну, может, еще Гашек…

— Интересно… Как вы думаете, почему им это удавалось? Ведь обычному человеку, если он вдруг обнаружит, что ему осталось жить совсем немного, скорее всего, приходится думать только о душе, а на все остальное наплевать…

— Возможно, великие люди — это очень сильные личности, которые не могут поступить иначе. Они думают не только о себе… Не знаю… Может, они в эти моменты мобилизуют свои силы?.. А может, они знают что-то, чего не знаем мы, и это что-то особенно ярко и сильно открывается им перед смертью? Может быть, великий человек знает, что весь он не умрет?.. И это дает ему возможность творить, невзирая на близкую смерть?

Горбун задумался.

— Я ведь тоже художник, — сказал он. — Я создаю события. Я их рисую на ткани жизни. Но я из числа тех художников, имена которых не известны широкой публике. Все знают Тициана, Леонардо, Рафаэля, Рубенса, Рублева… А кто правил миром, когда жили эти великие люди, никто и не помнит. А уж тех, кто, оставаясь в тени, управлял теми, кто правил миром, и подавно… И, как все истинные художники, я страшно одинок… Мне тоскливо, будто я живу в домике на болоте… В сущности, все люди одиноки…

Я жадно пил чай и с холодным интересом ожидал развития событий. Хотя мой собеседник и утверждал, что он их создает, я-то знал, кто сейчас хозяин положения. Я успел-таки поколдовать, пока сидел в туалетной комнате на дедовском стульчаке.

Горбун ходил вокруг стола с электрическими стульями и, заложив руки за пояс, вслух предавался размышлениям:

— Не знаю, будет ли вам это интересно, но я жил неторопливо… Не торопясь, понимаете ли, жил… Да. Закон джунглей я постиг, когда мне было под сорок…

— Закон джунглей?

— Да, закон джунглей. Закон джунглей — это закон жизни. Уничтожай все, что тебе мешает жить. Или что может помешать тебе в перспективе… В юности и молодости я был клинически несчастлив. И страшно не уверен в себе. Женщин у меня было мало. Я был некрасив, беден, следовательно, мало привлекателен. А я так нуждался в женщинах! Когда они у меня бывали, я отводил душу. Они придавали мне уверенности. С ними я утверждался не столько как мужчина, сколько как личность. Дурак, я тогда не знал многого. Надо было прожить сорок лет, чтобы понять простые истины. Один великий, необыкновенный человек, несравненный Исфаил Бак, мне все это открыл… Мир абсурден. В нем нет закономерностей. В нем есть только правила. И для достижения цели необходимо отбросить все эти правила, кроме одного — правила соблюдения своих интересов любым способом. А главное — это понять аксиому, смысл которой сводится к тому, что миром правит золото. Все, все, слышите, абсолютно все, даже бескорыстные идеалисты, в глубине души мечтают разбогатеть! Потому что все знают, — деньги могут дать все. И свободу, и преданность, и наслаждения, и славу, и успех! Все это можно купить.

— Любовь тоже?..

— Любовь — прежде всего, — убежденно воскликнул горбун. — Женщина, как вы знаете, — самая скверная разновидность человека. Это, так сказать, сильно ухудшенный вариант мужчины. Самой природой в ней заложена продажность. Чем дороже мы платим, тем красивее женщина. Не открою секрета, если скажу, что первоклассная женщина стоит очень дорого. И еще, настоящая женщина простит вам что угодно: измену, лысый череп, импотенцию и грязную задницу. Она не простит вам только одного — бедности…

— Какие суровые, грубые истины!

— Это жизнь! — с пафосом произнес горбун. — И еще. Надо перестать лукавить. Каждый мечтает разбогатеть. Только не каждый признается в этом. Все эти наивные рассуждения, которыми нам с детства забивают головы, о бескорыстии, о верном служении чему-то вроде искусства, науки или родины — не более чем попытка увести человека в сторону от очевидного и элементарного. От испепеляющего душу желания обладать миллионами хрустящих бумажек, которые могут совершать чудеса. И самое заманчивое из чудес — это власть. Власть над людьми!

— Мне всегда казалось, что властолюбцы — народ в высшей степени ограниченный. Ограниченность властолюбцев заключена в самой идее стремления к власти… По-моему, эта идея изначально порочна и ущербна…

— Вы полагаете? — насмешливо спросил горбун. — Вам просто никогда не доводилось испытывать это чувство! Это как страсть к игре! Как первая в жизни ночь с женщиной! Это будет посильнее "Девушки…" Горького! Вот послушайте, когда-то я был романтиком… Верил, мечтал, бесился, влюблялся… Дурак! А с некоторых пор заделался злодеем. И вы знаете, мне это пришлось по душе! Полная, абсолютная свобода, которую дают деньги, привела меня к всепоглощающему желанию властвовать над людьми…

Я понимал, что имею дело с сумасшедшим. Порой он изъяснялся в стиле "форчен-кукис": кефир полезен, потому что вчера был вторник!

Мы сидели на электрических стульях. Я откинулся назад и почти с садомазохистским наслаждением почувствовал, как распустились и приятно заныли широкие мышцы спины.

— Век бы так сидел, на этих стульях, — признался я, — неужели они созданы для убийства? Как странно… Они такие удобные…

— Вам, правда, нравится? — обрадовался мой собеседник. — Подождите, я их попозже подключу к электрической сети… И тогда они станут еще удобнее!

Он быстро взял пульт и нажал кнопку. Я подпрыгнул на своем стуле.

— Не бойтесь. Я всего лишь включил телевизор. Какой, однако, нынче пугливый художник пошел…

Горбун еще раз нажал какую-то кнопку на пульте, и на экране огромного телевизора, стоящего в углу комнаты, появилась знакомая лысая голова.

— Вот, полюбуйтесь на этого дуралея! — воскликнул горбун. — Это запись беседы с известным писателем Юрием Королем, сделанная на одном частном канале. Выдающийся писатель дает интервью! — издевательским тоном сказал он. И добавил: — Выдающаяся скотина! Послушайте, какой вздор несет этот олух царя небесного!

Юрок на экране приосанился и, глядя на нас, проникновенно произнес:

— Здравствуйте, мои юные друзья! Здравствуй, племя молодое! Вот и опять мы встретились! Сегодня я хочу дать вам маленький, но очень важный и полезный совет. Больше читайте. И приучайтесь с младых ногтей читать хорошую литературу. В вашем духовном становлении должны принимать участие великие умы! Такие как…

И Юрок приступил к перечислению.

— Вы только послушайте этого маразматика! — кипятился горбун. — Пушкин, Толстой, Достоевский, Гоголь, Чехов, Булгаков, к ним пристегнул еще Шекспира, Уитмена, Шоу… Будто делает невесть какое открытие! Кого еще упомянет этот недоносок? Ага! Добрался до Генри Миллера, Кафки, Джойса и Борхеса. Ну, кого еще удостоит своим вниманием ваш плешивый приятель? Притормозил… Занялся критикой. Хорошо! Послушаем!

Горбун так разволновался, что запрыгал перед телеэкраном. А мой друг пошел громить современную литературу. Он называл ее белибердатристикой. Особенно досталось от него производителям детективных и любовных бестселлеров, которые завалили книжные прилавки своей макулатурной продукцией. Юрок говорил о страшном вреде этой белибердатристики. О ее пагубном влиянии на молодое поколение. В общем, Юрок проповедовал.

Мимоходом похвалив старую гвардию в лице Бродского, Аксенова, Гладилина, Владимова, Искандера, Битова, Конецкого и Войновича, он сказал, что склоняет голову перед выдающимся талантом Сергея Довлатова.

Как печально, сказал он, что этот замечательный писатель так рано умер. Затем Юрок отдался глубокомысленным размышлениям о жизни и смерти, о проблеме Добра и Зла. Погоревал о том, что многие писатели, рано уйдя из жизни, многого не написали…

Высказал спорное предположение, что, возможно, они все-таки — уже вне земной жизни, на небесах — допишут то, что не успели написать при жизни. "Какая-то галиматья", — подумал я. Если бы Юрок попался мне сегодня по горячую руку, плохо пришлось бы Юрку.

— Нет, — ревел горбун, как бы отгадывая мои мысли, — это не пустая галиматья! Это подкоп под мою империю! Он хочет разрушить гармоничное здание, которое я возводил с таким тщанием и любовью! Вот, послушайте, что он наговорил дальше…

Телевизионный Юрок, блеснув профессорской лысиной, воскликнул:

— Юмор! Наше отношение к тому, что мы привыкли называть смешным. Если человек смеется при виде вытянутого вверх указательного пальца Евгения Петросяна и не смеется над рассказами Чехова или уморительными сценами из "Мастера и Маргариты", это означает, что он с детства не получил правильного юмористического воспитания. По отношению индивидуума к юмору мы можем судить о его умственных способностях. Учиться надо на произведениях выдающихся масте…

Горбун с размаху швырнул пульт на пол и с утробным воем принялся топтать его ногами. Желтая лысина Юрка, в последний раз отразив свет софитов, исчезла. Экран погас.

— Идиот! Убивать надо таких проповедников! — орал горбун. — Самое страшное, что этот ваш приятель уже приобрел известность, и к нему прислушиваются. И его голос звучит убедительно! Хорошо еще, что главные каналы в моих руках, и ему туда нет хода. И зачем он вообще полез в эту кашу?! Пристраивал бы лучше шлюх в театрализованные шоу и получал свои честные денежки! Так нет же! Ему нужна аудитория! Писатель хренов! Расстреливать надо таких писателей. Как это упустил его взлет? И куда прикажете мне теперь девать моих писательниц? Ведь и Марья Концова, и Алина Машкова, и Марина Александрова хотят есть. У них дети малые… Все ручонки тянут и говорят: "мама, купи компьютер…" Если бы вы только знали, сколько потрачено усилий, какие задействованы сложнейшие технологии, чтобы опустить уровень общества до нынешнего состояния!.. Какие силы были привлечены, какие специалисты… В моей команде были даже шаман, Чумак, Глоба и Кашпировский!

Горбун продолжал бесноваться.

— О, я знаю, кто управляет этим вашим сраным Королем! Всякие Рабиновичи, Штетельманы и Кацеленбогены! Жалкий писака? Жидовский выкормыш!

— Возможно, все проще. Народ просыпается от дурного сна… Просто Король угадал то, что давно зрело внутри каждого из нас. Нам надоело жевать сухари. Народ захотел деликатесов… севрюжинки. И не надо везде искать еврея. Это не умно… Искали уже. Хватит.

Повисло молчание. Горбун с интересом уставился на меня. Потом сказал:

— Может, вы и правы… Возможно, придется отправить моих писательниц на пенсию. Тем более что они ее заслужили. Хотя жаль. Какой, однако, поразительной работоспособностью они отличались! Как-то Маша Концова рассказывала мне, что у нее вдруг распухла и посинела рука. Правая. Рабочая! Она к врачу. Тот ее расспрашивать. Оказывается, накануне Машка работала с утра до ночи. А пишет она по старинке: рукой. И написала в один присест, остановиться не могла! — 97 страниц. Вот рука у дуры и распухла… Да, — задумчиво протянул горбун, — за ней никакой Дюма не угнался бы… Хотя, пишет она такую чушь! Но ведь читают! А сколько она денег мне принесла! И себе!.. К сожалению, эти идиотки — и Машка, и Алина, и Маринка — мало образованы. Они и слыхом не слыхивали о Джойсе или Миллере. Если им назвать эти имена, они примут их за собачьи клички. Читаешь их романчики, и, кажется, будто они позавчера прошли алфавит, вчера научились читать, а сегодня взялись за ручку. Будто до них и не было вообще никакой литературы… Но ведь читают!

Понемногу горбун успокоился. Он подошел к тумбочке на витых ножках, взял в руки колокольчик и жестом мажордома, сзывающего гостей на обед, потряс его у себя над головой. Раздался мелодичный звон.

Переваливающейся походкой в столовую вошла толстая неопрятная старуха. Горбун строго посмотрел на нее и коротким кивком указал на пол. Старуха, с протяжным стоном опустившись на колени, принялась руками подбирать осколки. Когда она встала, горбун сказал:

— Ну, ведьма, бегом на кухню! И передай там, чтобы начинали жарить колбасу. Мой гость давно не едал это блюдо.

И горбун захохотал. Он топал ногами, подпрыгивал, хватался обеими руками за огромный трясущийся живот, видно, опасаясь, как бы тот от смеха не оторвался. Я внимательно следил за его действиями. Отсмеявшись, он подошел к рубильнику, который был скрыт портьерой, и повернул свое лицо ко мне:

— Вас не затруднит ремнями прикрепиться к креслу? — любезно осведомился он. — Или на помощь призвать моих помощничков с топориками и ледорубами? Не надо? Хорошо, тогда закрепитесь покрепче! Вас ожидает непередаваемое ощущение!

Почему этот ненормальный упомянул жареную колбасу? Неужели Дина?..

Я слышал, что психически больные люди очень часто обладают острой наблюдательностью и фантастической проницательностью, и поэтому не очень удивился, когда горбун сказал:

— Мне стоит сказать "опля", и ваша возлюбленная через короткое время окажется здесь. А пока… развлечемся!

И он положил руку на рубильник.

— Жареный человек, — захихикал горбун, — пахнет не хуже жареной колбасы. А что здесь удивительного? То же мясо… А если его еще и чесночком приправить!.. Вы любите чеснок? Почему вы не молите о пощаде? — вдруг рассердился он.

— Не знал, что вы еще и людоед.

— До сегодняшнего дня не был. Вы мне нравитесь. Интересно, каковы вы на вкус?

— Не вижу ничего интересного. Вы же сказали, мясо — оно и есть мясо.

— Вы фаталист?

— Станешь тут фаталистом… Что вам от меня нужно, черт бы вас побрал?

— Наконец-то! Ах, серебряный вы мой! Наконец-то я услышал от вас разумный вопрос. Мне нужно, чтобы вы сглазили кого-то, кто подкапывается под меня.

— А если это не один человек, а миллионы людей?

— Плевать! Что значит какой-то миллион в сравнении со мной?!

— Вы хотите, чтобы я стал участником преступления?

— Да! Тысячу раз — да! Подумайте, какое это богатое ощущение — знать, что от одного твоего слова или жеста, или каприза зависит жизнь миллионов людей? Я дарю вам возможность испытать то, о чем мечтают многие.

Он снял руку с рубильника. Я перевел дух.

— Власть над миром! — продолжал сумасшедший с упоением. — Как это прекрасно! Я буду конструировать ближайшее и отдаленное будущее, а вы творчески воплощать мои гениальные задумки в жизнь. Мы с вами сравняемся с самыми великими людьми, когда-либо жившими на земле! Да что сравняемся! Превзойдем! Мы уподобимся древним языческим богам! Наши статуи…

Я смотрел на страшного горбуна, и ждал, когда же подействует мой сглаз. Я мысленно как бы отдалился от объекта своего беспощадного эксперимента. Я вспомнил свои прежние жертвы: лысого бандита, погибшего под троллейбусом, несчастного толстяка в венецианском ресторане, — и мне представилось, как горбун… О, скорее бы! Я давно прекратил вслушиваться в чушь, которую нес этот безумный "властитель мира". Я видел, как горбун жестикулирует, кривит губы в насмешливой гримасе, как, раскрывая рот, произносит какие-то слова, и ждал.

Вот он опять положил руку на рубильник. Рука пошла вниз…

Не видать королеве Марго этой ночью пылкого художника. Его зажарят заживо, как жертвенного барашка.

— Искры! Из человека летят искры! — услышал я радостный возглас горбуна. — Он искрится, как бенгальские огни! Он поет гимн огню и воет, как сбесившаяся корова! Человек стервенеет от боли и ужаса! А потом, — голос горбуна замер от восторга, — а потом он превращается в головешку!

На меня внезапно снизошел покой. Или — безразличие… Я понял, что никакими способностями не обладаю. Скоро в этом убедится и горбун. И плохо тогда придется мне. Мог ли я предположить, что меня ждет смерть на электрическом стуле!

Я умру, и исчезнет — для меня! — все. "Умрешь и все узнаешь. Или перестанешь спрашивать" — написал классик, которого всегда обвиняли в отсутствии чувства юмора. Вот уж не сказал бы! Так мог пошутить только гениальный острослов.

Умрешь — и все узнаешь… Вот для меня и наступит последнее мгновение, при мысли о котором приходит в ужас каждый почти с рождения.

Ну, что мне стоит взять и согласиться с горбуном? И попытаться — для виду — сглазить Юрка. Ну, почему бы не сглазить его, моего непотопляемого дружка, ведь его от этого не убудет? Все равно все эти мои сглазы — случайные совпадения и ничего больше. Вот если бы дотянуться до ледоруба…

— Прекратите, — прохрипел я. — Я сделаю все, что вы хотите!

— Золотой вы мой! Я уж теперь и не знаю, как мне с вами поступить… Так хочется послушать, как вы будете завывать… В то же время, не скрою, мне нужна ваша помощь. Этот ваш сраный Король… Он отказал мне… Вы должны на него воздействовать… Но все-таки сначала я вас немного помучаю. Кстати, вы крепко пристегнули ремни? Ну, вот и славненько! Не могу отказать себе в удовольствии послушать, как меня молят о пощаде! Я понимаю, что похож на садиста, но знали бы вы, как это захватывает! В наш пустой, не богатый событиями век только и остается, что развлекаться футболом и подобными шутками. Не бойтесь, это будет длиться недолго. Может, это вам даже понравится. Вы, часом, не извращенец? Среди вашего брата этого добра навалом… Некоторые обожают, когда им причиняют боль. Ну, приступим… Вы только немножко повоете, а там…

Глаза безумца сверкнули…

А теперь настало время задаться вопросом — а не надоел ли мне этот окаянный горбун?

А Вам, почтенный Читатель? Вместо того чтобы, лежа на диване, читать об увлекательный похождениях четырех симпатичных проходимцах в мушкетерских плащах или о неуправляемом полете на воздушном шаре группы патриотично настроенных джентльменов, Вы вынуждены вместе со мной следить за рассуждениями психически неуравновешенного субъекта о его претенциозных планах переустройства миропорядка.

Могу понять такого читателя. Мне и самому осточертел этот плешивый горбун, но слов из песни не выкинешь. Был этот горбун в моей жизни, что поделаешь, был…

В общем, "сработал" мой сглаз. Когда я уже приготовился распрощаться с жизнью и надеялся лишь на чудо, это чудо и произошло.

(Допускаю, что сглаз и породил это чудо лишь потому, что мне тогда тоже надоел горбун. И еще допускаю, что именно это и является непременным условием успешного сглаза, в природе которого я так до конца и не разобрался).

Рука сумасшедшего внезапно соскользнула с полированной поверхности рукоятки рубильника и оказалась зажатой этой рукояткой между электрическими контактами. Рука мгновенно рефлекторно вцепилась в контакты мертвой хваткой.

Вот когда я увидел искры!

Невероятной силы сдвоенный вопль потряс воздух. Этот вопль слился с отвратительным грозовым треском, какой бывает, когда срываются с проводов троллейбусные штанги. В воздухе запахло сразу и грозой, и паленой курицей.

Совместный вопль издавали уже многократно поименованный горбун и Ваш покорный слуга. Почему вопил горбун — понятно: его пальчики приняли на себя мощный электрический разряд. И почему вопил я — понятно. Пальчики моего врага замкнули контакты, и ток, не теряя времени, устремился по проводам к креслу, в котором я, с известной долей приятности, изволил восседать.

Слава Богу, горбун не затруднил себя проверкой прочности моей прикрепленности к креслу, и это спасло жизнь не только мне, но и ему самому, этому безумному кривобокому инвалиду, которого я, освободившись сам, даже не оттащил, а отодрал от рубильника.

Я тут же вознес хвалу Вседержителю и судьбе за ниспосланный мне дар Великого Сглаза.

Не найдя иконы, я встал на колени перед портретом, написанным Шварцем под дулом пистолета, и, истово крестясь, помолился за здравие раба Божьего Сергия, то есть Сергея Андреевича Бахметьева, чудом только что спасшегося от смерти на электрическом стуле.

Кстати, когда я волок горбуна, то обнаружил, что он вовсе и не горбун. Роль горба исполняла привязанная к спине котомка, в которой липовый горбун хранил (как я выяснил, порывшись в ней) какие-то пожелтевшие листки с каракулями и две колоды игральных карт.

Я все боялся, что на вопли примчатся охранники или кто-то из обслуги. Но, видимо, к воплям здесь так привыкли, что вой хозяина приняли за обычные звуки, нередко издаваемые его гостями, а представать пред светлы очи страшного безумца по такому незначительному поводу, как чьи-то предсмертные крики, лишний раз никто не хотел.

Я действовал спокойно и хладнокровно. Содержимое котомки заменил газетой, сложив ее и разорвав на четвертушки. Листки же свернул в трубочку и сунул за пазуху. Карты, быстро просмотрев и не обнаружив ничего занимательного, положил в карман. Буду дома развлекать себя пасьянсами.

Котомку затянул веревочной петлей и вернул на прежнее место, то есть за спину толстяка, затем поправил на нем балахон и усадил в кресло, закрепив руки и ноги коротышки кожаными ремнями. Рот заткнул его же платком.

В этот момент безумец стал приходить в сознание. Он взирал на меня вытаращенными глазами и порывался выплюнуть платок изо рта.

Я погрозил ему кулаком:

— Запомните, голубчик, если вы меня оставите в покое, то и я вас трогать не буду. Мне дела нет до того, что вы здесь пачками хороните покойничков. Мне на это плевать. Но если вы еще раз окажетесь на моем пути, для вас это закончится катастрофой. Это я вам твердо обещаю. Я придумал страшный сглаз. Слушайте. Если по вашей вине с моей головы упадет хотя бы волос, вам и вашей симпатичной дочке, беспрестанно сосущей палец, придет конец. Надеюсь, я понятно все изложил? Вы поняли, козел бараний?.. Или вам мало этого предупреждения?.. — и я глазами показал в сторону смертоносного рубильника.

Вопрос я задал самым зловещим тоном, для убедительности сощурив глаза.

Я боялся, что при выходе из дома у меня могут возникнуть трудности. Но, хотите верьте, хотите нет, я, повинуясь даже не интуиции, даже не чутью, а чему-то иному (казалось, кто-то подталкивал меня в спину), свободно вышел наружу, не плутая по длинным коридорам, анфиладам комнат и лестницам, а уверенно пронизывая их, будто бывал в этом доме прежде и бывал многажды.

Когда я выбрался на свет Божий, был яркий солнечный день. Я оказался перед красивым старинным парком с вековыми деревьями и уходящими вглубь парка аллеями.

Парк напоминал ухоженное деревенское кладбище где-нибудь в сердце Европы, например, в Германии или Австрии, где издревле мертвых любят не меньше, чем живых. Я подумал, что это и есть, вероятно, кладбище, погребения на котором мне чудесным образом удалось избежать.

Я углубился по наугад выбранной аллее в парк и, очутившись рядом с изумрудной поляной, остановился, поняв в этот миг, что если не остановлюсь, то вся моя жизнь покатится по чужой колее, и тогда уже ничто не сможет спасти меня от потери собственного "я".

Я опустился на колени, ощущая, что трава влажна от росы или прошедшего недавно дождя.

Остро пахло цветами, названия которых я никогда не знал, но запах — запах! — помнил с детства, когда убегал от сверстников и стоял так же, как сейчас,

на коленях, моля небо дать мне необыкновенную, особенную жизнь. Жизнь, которую еще предстояло прожить. И которая казалась мне прекрасной…

Я стоял на коленях и плакал освобождающими душу слезами, понимая, что жизнь прошла. Прошла совсем не так, как мечталось. Я слизывал слезы и дивился тому, что слезы были сладкими на вкус…

В здоровом теле — здоровый дух.

(Можно слегка видоизменить заклинание, придав ему больше императива — в здоровенном теле должен быть здоровенный дух!)

Древние вкладывали в эти слова куда более глубокий смысл, чем может предположить редко болеющий современный индивидуум.

В больном теле и дух, заразившись от тела унынием и немощью, приходит в негодность. Я рывком содрал с головы повязку, радостно вскрикнув от боли в затылке, где, наверно, запеклась кровь, и встал с колен.

Мне вдруг стало ясно, что прошла не жизнь, а это я в домашних шлепанцах прошаркал по жизни, недоумевая по поводу отсутствия восторгов и аплодисментов, которые, как мне казалось, был в праве ожидать от потрясенных моим триумфальным проходом жадных до впечатлений статистов.

Сердцем я ощутил бесконечное одиночество и мгновенно и окончательно понял, что всегда был одинок, и что это одиночество не убивает душу, а, напротив, подпирает и укрепляет ее, и это одиночество только и есть благо и спасение от пустых сомнений, дешевых страданий и беспорядка в замутненном абсурдом сознании.

Солнце неумолимо пробивалось сквозь густые кроны деревьев, заставляя моргать мои истекающие слезами глаза.

В здоровом теле — здоровый дух… У меня были две ноги, две руки, голова, нормально функционирующий половой аппарат и ровное биение сердца, снабжающего все жизненно важные органы потоками горячей нетерпеливой крови.

Господь (или кто-то не менее важный и значительный) дал мне жизнь, и я просто был обязан прожить ее до конца, изведав все, предначертанное мне свыше задолго до моего рождения.

Вместо того чтобы путать и пугать себя неразрешимыми вопросами, — вопросы никуда не уйдут! — куда полезнее постичь достаточно простую истину: жизнь — сама по себе уже непреходящая ценность и вечная красота, соблазнительная прелесть и ниспосланное Богом благо и Его щедрый, неоплатный дар…

Опять банальность! Опять трюизм, опять набивший оскомину штамп. Но как хороша эта банальность, если ее принять за откровение!

Все-таки удар по голове не прошел для меня бесследно. Как иной раз хорошо сотрясти свой внутренний мир, физически воздействуя на метафизическую первооснову сознания! Один удар по черепу, и появляется новый взгляд на природу вещей! А если еще раз шандарахнуть по башке? Интересно, сколько таких, полезных для мозгов, встрясок может выдержать голова?

Итак, я еще молод. Вернее, не стар. Жизнь еще не закончена. И пока она продолжается, целесообразно неравнодушно последить за ее развитием, деятельно вмешиваясь в это развитие и по возможности внося в жизнь побольше сумбура и путаницы.

У меня вдруг появились — наконец-то! — всевозможные желания. Например, мне страшно захотелось напакостить как можно большему числу людей. Не всем, конечно. Некоторым…

Мне все дозволено, я это понял. Я сознательно пойду соблазнительным путем известного литературного персонажа, который в качестве орудия справедливого решения общечеловеческих вопросов, среди которых затерялся извечный вопрос о всеобщем благоденствии, избрал обыкновенный железный колун.

Надо раз в жизни хорошенько вдуматься в то, что наше пребывание на свете носит временный характер. Наплюйте на банально звучащую в этой фразе ноту, мне самому не нравится этот "временный характер".

Главное — это понять, что человеческая жизнь — величина не постоянная. Ее протяженность зависит от несметного числа совпадений и несуразностей… И не последнюю роль может сыграть избранная мысль о том, что после твоей смерти, может быть, вообще ничего нет. И не только для тебя…

…Когда я вышел на шоссе, по которому со свистом пролетали машины, во мне уже проросла и утвердилась глубочайшая уверенность, что уж на этот-то раз я совершенно ясно понял, как жить дальше.

Я, как сказал бы математик, определил для себя алгоритм дальнейшей жизни.

А это, согласитесь, немало…

Я испытывал легкость во всем теле. Мне казалось, что так вольно, так свежо я не чувствовал себя с тех давних пор, когда еще не брил усов и не имел вредоносных пристрастий вроде курения табака и пьянства. Когда жизнь представлялась не кочковатым полем, заросшим чертополохом (какой она, увы, и оказалась), а бескрайней, гладкой и плоской равниной, по которой можно было идти нескончаемо долго, беспечно посвистывая и срывая утомленной рукой благоухающие дезодорантом цветы удовольствия.

Теперь я, обогащенный разнообразным и, к сожалению, печальным опытом, уже не собирался безропотно отдавать с таким трудом завоеванные рубежи на волю случая: я решил творить жизнь собственными руками и по собственному разумению.

В том, что у меня это должно получиться, я не сомневался. Почти…

Только одна мысль, зародившая в глубинах восхищенного внезапным осмыслением своего всемогущества сознания, не давала мне покоя. Меня интересовало, могу ли я сглазить в себе нечто, что мешает мне добиться некоей цели?

То, что я могу сглазить кого угодно (с роковыми для объекта сглаза последствиями), подтверждалось фактами.

Это была, так сказать, одна — мощная и уничтожающая все на своем пути — сторона управляемого мною явления.

Меня же теперь интересовала другая (если она существовала) сторона феномена сглаза.

Может ли сглаз обладать созидающими свойствами? Могу ли я сглазить себя наоборот, то есть, с выгодой для себя? И если могу, то как?..

Дома я полез в толковый словарь. Нашел "сглазить". Оказывается, по суеверным представлениям, сглаз — это порча, а сглазить — значит принести несчастье, болезнь, повредить кому-либо дурным глазом. Это что, возмутился я, у меня дурной глаз?!

Долго всматривался в свое отражение в зеркале. Ничего дурного не обнаружил. Глаз — как глаз. Серо-голубого, как у всех пьяниц, цвета. С золотистыми прожилками. Симпатичный такой…

Принимая душ, я продолжал думать о той, другой, стороне явления. И окончательно понял, что ее не существует. Есть только "порча".

Таким образом, о позитивной стороне сглаза, как явлении из области загадочного, непознанного, можно было позабыть. Конечно, если составители словаря не ошибались… Итак, доверимся словарю: сглаз может нести только беду, горе, болезни и смерть.

Меня это даже обрадовало. Я освободился от сомнений и нравственных терзаний. Все было ясно.

Когда я выходил из душа, то я не просто выходил из душа, с удовольствием шлепая мокрыми ногами по кафельному полу и вытирая похудевшее за последнее время тело грубым махровым полотенцем, я выходил на тропу войны…

Правда, мне очень хотелось все же разок попытаться сглазить беду, болезнь или горе, таким образом их устранив. И, как покажет дальнейшее, такая возможность мне представилась…

Часть III

Глава 15

Дина, где ты? Вернешься ли? Где ты, порочная и прекрасная любовь моя? Как мне тебя не хватает! Когда я смогу обнять тебя? Я помню твою грудь… Я закрываю глаза и почти осязаю ее, о, эти нежные розовые соски, которые я готов целовать до исступления!

Я сходил с ума, когда представлял себе, что их касался кто-то другой. А ведь касался! Вернее, касались… Мои предшественники, которым ты демонстрировала не только свое умение жарить любительскую колбасу, но и кое-что еще, дарованное тебе природой…

О, мои предшественники, будьте вы прокляты! О, Господи, как я ненавижу вас! Как я ненавижу вас за то, что вы были в ее жизни! Я ненавижу вас за то, что вы знаете все, что знаю я. Я ненавижу вас за то, что вы узнали это до того, как узнал я!

О, мерзкие легионы предшественников, вкусивших твою прелесть, твой последний стон, твои влажные губы, искусанные до крови, твои мраморные колени, твои нежные бедра, твои руки со сладостными ложбинками, твой упругий, девичий живот, твою кожу, твои счастливые глаза, которые смотрели прямо в глаза тем, кто наслаждался твоим телом, твоей податливой готовностью дать все тому, кому ты хотела это дать!

А сейчас с кем ты проводишь дни и ночи?

Я пытался гнать от себя мучительные мысли, но мне это плохо удавалось.

Я наведался к девкам. Но это привело к еще большим мукам. Далеко не всегда лекарством от женщины может быть другая женщина.

Лежа в постели с проституткой, я не мог избавиться от мысли, что точно также сейчас — в это мгновение! — Дина лежит в объятиях мужчины и точно так же, как и я в это мгновение, кто-то другой, не я! — а какой-то мифический ублюдок! — занимается с ней любовью. И она наслаждается близостью с другим… От этих мыслей мне становилось совсем скверно.

Я стал дурно спать, постоянно думая о Дине и ее прежней жизни, о которой мало что знал, но которую очень живо себе представлял, ибо она, ее прежняя жизнь, в соответствии с моим вконец расшалившимся воображением, только и состояла что из постели и голых мужиков, трахавшихся с Диной в самых причудливых позах.

В моих ушах, стоило мне лечь и закрыть глаза, звучал ее томный стон, который, я знал это, она издавала не только тогда, когда бывала со мной…

То, что я был близок к помешательству, доказывает, что любовь, замешанная на безрассудной, испепеляющей ревности, губительна для несчастного влюбленного, пораженного этой любовью, более похожей не на сгусток чувств, а на смертельную болезнь…

* * *

— Я просто не имею права подохнуть, — орал я, стоя со стаканом в руке перед Алексом.

Я упросил его пошататься со мной по Москве, как некогда, во времена нашей, уже достаточно отдаленной, молодости, когда мы, вооружившись бутылкой и парой бутербродов, любили побродить по улочкам и переулкам старой Москвы и посидеть где-нибудь в садике в уютных глубинах Арбата или Покровских Ворот.

На этот раз я водил без устали ворчавшего Алекса по переулкам в районе Чистых прудов, которые хорошо знал, потому что — уж такое мне выпало счастье — там обитали пять — подумать только! — моих прежних любовниц.

Я ходил по московским переулкам и все ждал, что меня посетит грустное чувство, которое приходит, когда с чем-то прощаешься или когда видишь вновь то, что когда-то волновало и без чего когда-то не мог прожить и дня.

Но чувство не приходило. А я так ждал его! Грустное чувство, утрамбованное временем и лежащее на дне сердца, может привнести в душу покой. Это чувство приходит вместе с осознанием вечности и желанием слиться с природой.

А роль природы в данном случае исполняли и кривые переулки, и выщербленные стены домов, и угол дома под крышей, врезавшийся в ослепительно белое облако, которое, казалось, навечно застыло в головокружительно высоком небе, и желтая роза, растоптанная сапогом какого-то безжалостного пешехода и лежащая на асфальте, как символ отчаяния, бессмысленности и безнадежности всего, что ждет нас в будущем…

Я с холодным безразличием разглядывал все эти приметы городского пейзажа, будто умышленно подброшенные мне, чтобы разбудить мое пребывающее в летаргии сердце и расшевелить примерзшее к обыденности сознание.

Но все было напрасно. Душа замерла, вялая и полусонная, как шлюха после десятого клиента.

Алекс с таким мученическим видом волочил ноги, что едва не вызвал у меня слез сострадания. Он был похож на скорохода, только что завершившего многодневный пеший переход из Петербурга в Москву. Причем без пищи и — что самое главное — без питья.

Наконец, сжалившись над страдальцем, я затащил его в открытый кабачок на Трубной.

Там я, хватив двести граммов водки без закуски, потребовал у официанта принести свежих устриц и бутылку кальвадоса. Официант, опытный малый, не моргнув глазом, незамедлительно выполнил заказ. Вместо устриц я получил бутерброд с паюсной икрой, а вместо кальвадоса — еще двести граммов скверной водки.

Бросивший пить Алекс утолял жажду коньяком сомнительного происхождения и яростно жевал лимон. У него был такой вид, будто он зубами кует уныние. По его лицу бродила растерянная улыбка смертельно тоскующего человека, который мечтает о свободе, толстом иллюстрированном журнале, мягком диване и тишине.

— Я просто не имею права подохнуть, — опять выкрикнул я, — не получив вразумительных ответов на уйму вопросов, которые накопил за сорок лет жизни в этом бушующем и бессмысленном мире… Умру я, и погибнет целый мир! Подумай, Алекс, исчезнет целый мир! Бесследно! Погибнут воспоминания, которые хранятся только в моей памяти! Потому что других хранителей уже давно нет на свете! Они умерли и унесли с собой наши общие воспоминания. Я — последний хранитель! Открою тебе тайну. Когда-то в один миг погиб мифический город… Город, населенный миллионами людей… Этот город много лет каждую ночь снился моей жене. Удивительный сон. Она мне рассказывала… Она знала в этом сказочном и, на мой взгляд, совершенно реальном, городе каждую улочку, каждый дом, была знакома с каждым жителем, знала клички всех собак и кошек… Она знала все это, потому что на протяжении всей жизни по ночам ходила по этому городу. Она умерла, и огромный город исчез!

Алекс хмыкнул.

— Что ты ржешь?! Ты, баловень судьбы! Посмотри на себя! Твои карманы оттопыриваются. Пусть все знают, они раздулись от денег! От денег, украденных у бедного, обманутого Симеона Шварца! Ты вырвал их у него из рук, когда он проносился мимо тебя в хрустальной квадриге триумфатора! Он спешил на форум гениев, доверчиво размахивая при этом белоснежным флагом примирения! Ты сбросил его в грязь, выковыряв из этой квадриги, несмотря на то, что он был намертво приколочен к ней золотыми гвоздями продажности, измены и подлости.

Официант и развеселая компания за соседним столом заинтересовано повернули головы в сторону Алекса. А радостный доброжелательный крепыш, сидевший за столиком в дальнем углу веранды и с удовольствием в одиночестве надиравшийся портвейном, распялил рот в улыбке и, глядя на Алекса, поднял вверх свой стакан с вином.

— Да, — продолжал я, прихлебывая водку, как лимонад, — я требую от Царя небесного дать мне, помимо индульгенции за еще не совершенные грехи, ответ на мучительный вопрос — почему человеческая жизнь так безнравственно, так несправедливо, так омерзительно коротка? Я спрашиваю уже много лет, а Господь молчит и в ус не дует…

— Эх, — вздохнул Алекс, — все помирают, — он еще раз вздохнул, — так и не получив ответов на свои вопросы. Все, все, все! У Господа таких, как ты, любопытных с вопросниками в руках, — Алекс указал на мою руку, держащую стакан с водкой, — миллиарды. И все ждут ответа. У Господа нет времени на таких, как мы… Но что я знаю совершенно точно, это то, что рано или поздно мы эти ответы получим. Мы — или наши души…

— Я тебе рассказывал про горбуна? — понизив голос, спросил я.

Алекс кивнул. Странно у него это получилось. Таким величественным кивком, наверно, раньше какой-нибудь всесильный правитель, пришедший к власти путем дворцового переворота, утверждал смертные приговоры своим бывшим соратникам. Я взглянул на Алекса с уважением. Вот что значит некоторое время поторчать и потереться наверху.

Сегодня утром я прочитал в "Культуре" статью об Александре Энгельгардте и его персональной выставке в Манеже. Статья имела весьма оригинальный заголовок "Наконец-то!" и была выдержана в самых восторженных тонах. Щедрой рукой явно ангажированного критика, носящего имя основателя Москвы Долгорукого, по статье во множестве были разбросаны слова "прорыв", "одухотворенность", "вершина", "новатор" и прочая ерунда…

Думаю, Алекс тоже изучал эту статейку. И потому сегодня его подбородок все время так победоносно задран вверх, а затуманенные глаза мечтательно устремлены вдаль, туда, где ему, наверное, мерещилась летающая под облаками, увенчанная лавром, самая очаровательная из всех богинь, златокудрая Глория.

— Так вот, после того как мне удалось выбраться из его чертова логова, — продолжал я, безжалостно попирая небесное видение моего слишком размечтавшегося друга грубой прозой, — я чуть ли не в тот же день отправился в церковь… Знаешь церковь в Сокольниках? Слева от входа в парк? Молодой, цветущего вида священник, с бородищей что твой почтовый ящик, как раз закончил отпевание какого-то бедолаги, и, пересчитывая деньги, в добром, можно даже сказать, благостном, расположении духа направлялся вкусить материальной пищи, то есть, попросту шел пожрать. И вот в этот неподходящий момент я его подлавливаю и прошу уделить мне несколько минут. Видел бы ты, как его перекосило! Но я скроил такую страдальческую рожу, что ему пришлось согласиться. Начал я издалека. Сказал, что происхожу из боковой ветви Бахметьевых, ведущих свой род от татарского хана Бахмата, собиравшего дань еще с Ивана Калиты. "Да вам, сын мой, в мечеть!" — обрадовался молодой батюшка и с такой силой рванул в трапезную, что мне удалось задержать его, только крепко схватив за сутану. "Э, нет, владыка, так легко вы от меня не отвяжитесь, — твердо сказал я, — я воспитан в православной вере и хочу получить ответы…"

"Ну вот! Все просто с ума посходили! — перебил он меня плачущим голосом. — Всем вынь да положь ответы! Ну, конечно, человек, как родился, так сразу бросился искать истину. И пусть себе ищет, если ему делать больше нечего. Но какого черта он за ответами прется в церковь?"

"Владыка, — изумился я, — вы богохульствуете в церкви?!.."

Поп махнул рукой.

"А вы не задумывались, дорогой мой, — сказал он, внимательно вглядываясь мне в лицо, — что Господь оставил человеку эту прижизненную привилегию — от рождения до смерти самому искать истину? Чем ему, человеку, еще заниматься на белом свете, что ему еще делать? Воровать? Убивать? Соблазнять почтенную супругу ближнего своего? Если вы не будете будоражить свою совесть и сознание вопросами, то быстро погрязнете во грехе. А теперь, простите, меня ждут прихожане…"

"Вот так всегда, стоит мне раз в сто лет прийти в церковь, как никто не хочет меня слушать…"

"Я не говорил, что не хочу вас слушать! — рассердился поп. Было видно, что он с тоской думает об остывающем борще. — Я хочу лишь сказать, что знаю все ваши вопросы наперед. Вот вы, по всей видимости, интеллигентный человек. Вы кто по профессии? А по роду занятий? Ага, художник! — воскликнул он, как будто поймал меня за каким-то постыдным занятием вроде кражи медяков или ковыряния в носу. — Ваши коллеги что-то зачастили в последнее время в наш храм…"

Он посмотрел на меня с брезгливым любопытством. Так смотрят на попавшего под ноги гада.

"Был тут недавно небезызвестный Симеон Шварц. Жаловался на судьбу, — священник сверкнул очами, я пригляделся к нему, мне показалось, что батюшка слегка под мухой, — просил проклясть с амвона какого-то Энгельгардта, который, по его словам, мешает ему творить. Просить о таком священника! Тьфу! Как его, иудея, занесло сюда, не понимаю… Я так ему прямо и сказал. И, вы знаете, он обиделся! Как будто я обозвал его сионистом… А я-то всего-навсего сообщил ему, что синагога находится в часе быстрой ходьбы отсюда… И если он поторопится, то успеет на вечернюю молитву… Я вам скажу одно, люди совершенно разучились слушать горькую правду, особенно, если это правда о них самих… Люди слышат только себя, они оглохли от звуков собственного голоса".

"Ну почему большинство людей, — продолжал он, возвысив голос, — обращаются к Всевышнему лишь тогда, когда им плохо, когда они болеют или когда у них проблемы с бабами? Ну почему не прийти в церковь, когда тебе хорошо, и не возблагодарить Господа за все то, что Он для вас, ничтожных, сделал? Почему не вознести Ему хвалу за то, что все для вас так хорошо складывается в этом мире? Запомните, Господь не коммерсант, который за плату торгует благами, не ростовщик, за проценты покупающий вашу душу! Да! — крикнул он так, что я вздрогнул. — Господь — это… — священник защелкал пальцами в воздухе, — это верховное существо, создавшее мир и управляющее им…"

"Владыка, — вдруг помимо воли вырвалось у меня, — вы какой институт закончили? Не философский ли факультет университета?"

Поп смерил меня высокомерным взглядом.

"Я закончил духовную академию…" — ответил он с достоинством.

"А до этого?.."

"Духовную семинарию…"

"А до этого?" — пытал я служителя Бога.

"А до этого, — он замялся, — до этого я закончил военно-политическую Академию имени Ленина…"

Я бросился бежать. Вслед мне неслось: "Запомните, сын мой, все ложь и обман! Все! Кроме любви! Да и любовь, если разобраться, тоже ложь!.."

— Да, хорош священничек, — задумчиво сказал Алекс, внимательно глядя на меня, — познакомь меня с ним. Если только ты его не выдумал… Где ты его нашел? Где это видано, чтобы священники рекомендовали прихожанам искать истину? Они всегда утверждают, что надо безоговорочно, беззаветно, безоглядно верить в Бога, а с поисками повременить. Сомнительный какой-то попик…

Я укоризненно посмотрел на Алекса.

— Как… ка-а-ак, йик! — я икнул, — как ты мог подумать такое?! Йик! — я опять икнул.

— Нет, но каков Шварц! — рассвирепел Алекс. — Хотел проклясть меня, Энгельгардта, с амвона! Нет, это ему даром не пройдет.

— Везде… йик! — я потянулся за водой. — Йик! Везде… йик… у, черт! везде-ссущий Шварц! И у горбуна он был, и у священника… Господи! Как унять эту чертову икоту?!

— Да, — посмотрел на меня Алекс, — как-то странно и слишком часто ваши пути пересекаются… Делай маленькие глотки, надо попасть в икоту. Да не так! Дуралей!

— Конечно, у тебя богатый опыт по это части, знаю! Йик! Помнишь свою отвратительную икоту, похожую на звук, который издает блюющий аллигатор? Помнишь ту пьяную ночь, когда ты испоганил своими солдатскими башмаками потолок в моей квартире? Кстати, ты не прекратил свои вечерние полеты перед сном, разминая таким нетривиальным способом онемевшие от безделья члены?

— Какие полеты?! — вытаращился на меня Алекс. — Ты что, с ума сошел?

— Не придуривайся! Скажи лучше, куда ты потом от меня подался, когда вылетел в окно? На север? Или — на запад? Я все глаза проглядел, выискивая тебя в предрассветном небе…

— Ты пьян…

Я замолчал. Не хочет — пусть не говорит.

— Что с Юрком? Я никак не могу его отловить.

Действительно, я несколько раз звонил Юрку, но телефон молчал.

— Плохо с Юрком, — помрачнел Алекс.

— Романы Короля перестали издавать? Или его вышибли с телевидения? Или, может, у Юрка лысина перестала блестеть?

— Вот ты смеешься, а его, на самом деле, с телевидения вышибли. И лысина не блестит… Помнишь, он говорил о своем больном сердце? Мы еще тогда издевались над его страхами…

— Это ты издевался…

Алекс бросил на меня укоризненный взгляд.

— В общем, Юрок в больнице… — сказал он.

— Опять? Сколько можно? Черт с ним, давай возьмем бутылку, навестим недужного…

— Он никого не хочет видеть.

— Меня — захочет…

— Не захочет…

— Что, правда, плохо?..

— Хуже некуда. Живым ему оттуда уже не выйти. Я по телефону разговаривал с главным врачом. Он сказал, что оперировать бесполезно. Назвал какое-то стремительно прогрессирующее заболевание с хитрым латинским названием и сказал, что сердце Юрка долго не выдержит… Поэтому все просто ждут, когда он отдаст концы…

— Скажи… — у меня вдруг пересохло во рту, — скажи, что ты пошутил!..

Алекс не ответил. Потом полез в карман, долго рылся в нем. Наконец выудил мятый конверт. Сердито протянул его мне.

Я вскрыл конверт. Там оказалось письмо Юрка ко мне.

"…Пока сохраняется неопределенность, остается надежда. Увы, я все знаю. Неопределенность стала определенностью, и надежды нет.

Никакой…

Как это страшно, знал бы ты…

Мне осталось совсем немного.

Очень долго я был уверен, что самое плохое случается с другими. Не со мной. Вокруг меня умирали люди. Среди них попадались знакомые, родные и друзья. Иногда я горевал, иногда сожалел, иногда злорадствовал… И бежал жить дальше. Теперь же это очень скоро произойдет со мной. И другие побегут по жизни дальше. Но среди бегущих не будет меня.

Кто-то всплакнет на моих похоронах, другие плюнут…"

(Тут Юрок как в воду глядел. Но об этом позже…)

"…кто-то вообще, — читал я дальше, — обойдется без эмоций. Но все, повторяю, побегут дальше. Будто меня и не было! Какая вопиющая несправедливость!

Когда-то я хотел узнать ответы на все вопросы до своей смерти…"

Дойдя до этого места, я вздрогнул. На долю секунды мне показалось, что эти строки написаны мной.

"Но сейчас понял, меня ничто не удерживает на этом свете, тем более что меня — я прямо чувствую это! — подталкивают в спину и требуют, чтобы я не тормозил очередь. Это действуют служащие Чистилища и Преисподней, наместники Бога и Дьявола на земле. Я слышу их громкое понукание и щелканье хлыста. Они в нетерпении покрикивают: "Не прерывай поступательное движение очереди, после все узнаешь! Проходи, красивый, что застрял в дверях, не мешай пасти стадо новопреставленных!"

Ах, если все было бы так весело!.."

Я перестал воспринимать посторонние звуки. В мире существовали только я и слова, которые горели перед моими глазами…

"…Я жил мечтами, — читал я дальше, — когда же узнал, что болен и что у меня нет будущего, я лишился надежд, и мечты сами собой стали бессмыслицей.

Я и писателем стал только потому, что жил мечтами, а теперь…

Как много упущено! Сколько лет потрачено на поиски легкой жизни! У меня же был дар, я его чувствовал, но… всепобеждающая лень и многолетнее прокисание в болоте, которое именовалось Советским Союзом, сделали свое черное дело. Я раскочегарился лишь под занавес, не зная, что спектакль под названием "Жизнь Юрия Короля" подходит к концу…

Как это пошло — завершать жизнь такой банальной фразой!

Ты скажешь, Юрок написал несколько книг и даже успел прославиться. Увы, мой друг, мой успех — это успех однодневки. С прискорбием признаю это.

Нельзя создать новое, лишь критикуя умерших оппонентов и поливая грязью выскочек вроде сегодняшних кумиров толпы. Лишь одному человеку удалось создать нечто совершенно новое, используя такие дешевые приемы: это был В.И. Ленин. Да и тот, как мы знаем, плохо кончил.

К сожалению, останется незавершенной моя последняя книга. Это был бы шедевр!

Представь себе, в наше время живет король. Где-нибудь в центре Европы. И вот он решил построить у себя в королевстве идеальное общество. У него есть дочка… А у нее хахаль из простых.

Ну, в общем, начало, как в сказке. Просыпается как-то утром король и отправляется на прогулку по своему королевскому дворцу. И на мраморном полу зала для приема иностранных послов видит, что пол не совсем чист. Что на нем что-то навалено.

Он присматривается и видит, что это лошадь навалила… Как лошадь? Почему лошадь в королевском дворце? Короче, велит он казнить главного дворцового говночиста… А это приведет к мятежу, и… А тут еще его дочка вертится с этим ёбарем из народа… В общем, ужасно все было бы это интересно, но, боюсь, никто не узнает, как там дальше события развернутся… Не успеть мне.

На прощание не могу удержаться от проклятий. Будь все проклято! — кричу я солнцу, Богу и людям! Именно так, а не иначе, должен подыхать настоящий мужик. Побольше шума, треска, пушечной пальбы и грохота рвущихся из умирающего тела страстей!

Князь Андрей умирал в блаженном осознании слитности, сопряженности своего внутреннего мира с миром других людей, любя всех людей! И в полном согласии со своей совестью. Счастливый человек…

Я же умираю с ожесточенным сердцем, озлобленным на весь мир! И повторяю — будь все проклято!

Пусть мои проклятья пронижут насквозь земную кору и достигнут ее огненной сердцевины и взорвут землю со всеми ее обитателями!

Я ухожу из жизни неудовлетворенным, неуспокоенным, нераскаявшимся, непонятым. Я и сам не понял многое из того, что мне преподнесла жизнь. Я нахожусь в страшном смятении и неуверенности. Эти чувства во мне бушуют с такой силой, что с ними справится только смерть. Будь она проклята!

Если бы у меня была возможность, я без намека на сожаление испепелил бы весь мир вместе с младенцами, святыми старцами и юными прекрасными женщинами!

Повторяю, именно так должен умирать человек, страстно любящий жизнь во всех ее проявлениях!

Я проклинаю всех остающихся в живых! Пьяных и трезвых, больных и пышущих здоровьем, молодых и старых, мужчин и женщин, неудачников и счастливых. Всех тех, кто пока еще ходит на своих ногах по земле! К черту дурацкое умиление Болконского, придуманное Львом Николаевичем! Интересно, с каким чувством умирал он сам! Тоже умилялся? Сомневаюсь…

Я имею право сомневаться, потому что это право каждого думающего человека, стоящего у порога…

И чему умиляться-то? Сырой глине, кучей наваленной на крышку гроба? Мертвой, вечной тишине? Небытию?

И я еще успею перед смертью наговорить пропасть мерзостей!

Выдержишь? Мне нужно выговориться. Ты да Алекс, только вы и могли всегда меня понять по-настоящему…

…Сейчас все обезумели и поют осанну Квентину Тарантино, как будто этот полоумный американский итальянец открыл Америку. А он, хитрец — сумасшедшие часто бывают такими — просто дурит публику, снимая на хорошую пленку всякую дребедень и выдавая ее за новое слово в искусстве.

Словом, говно он, этот ваш Квентин Тарантино.

Ты скажешь, я завидую? Нет, я — ужасаюсь!

И о какой зависти может идти речь, когда я нахожусь в таком положении!

Да и почему бы немножко не поворчать перед смертью?..

А все эти бесчинства в искусстве начались на стыке известных своими массовыми безобразиями столетий, когда обыватель во все лопатки принялся восхищаться Гогеном, Ван Гогом, Пикассо, Тулуз-Лотреком, Модильяни и прочими "художниками", малевавшими кривобоких девочек, дебильных атлетов и бледных проституток. Иногда мне кажется, что писали они не красками, а соплями.

И обыватель, бродя по залам, стены которых увешены картинами вышеперечисленных халтурщиков, восхищаясь, заходясь в истерике и притворно ахая, не забывал сквозь частокол ресниц ревниво подглядывать за реакцией других "ценителей" искусства. Смотрите, мол, какой я современный, смотрите, как славно и умно я восхищаюсь! А на самом деле все эти ценители так же разбирались в искусстве, как я — в дирижаблестроении.

Я не верю знатокам, которые, рассматривая "творения" Матисса или Сезанна, щурясь и вертя головой, попеременно надвигаясь и отходя, восторженно цокая языком, ставят этих маляров в один ряд с действительно великими художниками прошлого.

О фантастических аукционных ценах на эти "произведения искусства" я умалчиваю…

А так называемое творчество Пикассо (тебе, художнику, это должно быть известно не хуже, чем мне) с его беспомощной, изобретенной в пьяном виде, мазней, — по моему глубочайшему убеждению, вообще не живопись, а профанация искусства, порождающая коллективное безумие. Одним словом, все это — глухой, развязный идиотизм.

В Пикассо, этом иудее, успешно выдававшем себя за испанца и прожившем — вот чему завидую! — в Париже большую часть жизни, нет никакого искусства, а есть только кривляние и оригинальничанье и желание выделиться, понравиться возомнившему о себе невесть что быдлу. Да, он угадал. Как он угадал!..

И как нагадил!

И что мы видим в результате?

Посредственность завоевала мир простого человека!

Я не утверждаю, что в этом повинен только Пикассо со товарищи.

Но они приложили к этому руку.

И теперь посредственность поточным методом плодит посредственность.

Посредственности неуютно рядом с талантом.

Посредственность всегда воинственна, она вооружена до зубов демагогией и фальшью.

Талант же часто беззащитен. Поэтому он обречен в наше вконец свихнувшееся время влачить существование отторгнутой большинством индивидуальности.

У человечества едет крыша. Скоро она съедет полностью и обнажится содержимое черепа, и мы увидим, что оно состоит не из сгнившего субпродукта, а из выпрямившихся извилин…

Сереженька, прости мне мое многословие! Но меня надо понять, выговориться мне необходимо сейчас, перед смертью, потом у меня не будет времени — придется держать экзамен перед Господом. А грехов у меня, сам понимаешь…

Так что, потерпи, родной. Итак, продолжим.

Слава Богу, который распорядился так, что у руля нашего государства после череды смертей молодящихся старцев, этих розовощеких чудес геронтологии, встал относительно молодой руководитель, при котором, несмотря на всё его упрямство и политическую несостоятельность, в нашей бывшей стране произошли необратимые изменения.

Этот наивный, лукавый, по-своему хитрый, но, увы, не обладавший политической волей и государственным мышлением человек, каждое утро, вставая, не знал, что будет в этот день делать, и вообще не представлял, чем дело-то кончится…

Но все же скажем этому ставропольскому чудаку большое человеческое спасибо за наше счастливое избавление от немыслимого в двадцатом столетии режима, над которым начали смеяться даже папуасы Новой Гвинеи.

Слава Богу, что эпоха Ленина-Сталина-Брежнева и не примкнувшего к ним Горбачева громыхнулась в тартары.

Но тебе никогда не приходила в голову мысль, что это навсегда ушедшее пограничное время было по-своему интересно и плодотворно?

Странно, если не приходила…

Неужели ты не замечал, что это гнилое тоталитарное время породило столько неординарных, интересных людей, сколько вряд ли может породить относительно спокойная, благополучная демократия?

В условиях тоталитаризма в нашей стране вызревали целые гроздья необычайно интересных людей, вынужденных формировать свое мировоззрение, свое отношение к искусству, свои взгляды на жизнь, на мораль в атмосфере официально навязанного народу государственного идиотизма.

И, закалившись в чудовищной борьбе с государственным аппаратом, многие из них стали замечательно интересными людьми. Стоит только каждому из нас широко раскрыть глаза и повнимательней посмотреть вокруг, как мы увидим этих необыкновенных людей. Правда, сильно постаревших… Если бы я продолжил, могла открыться, как сказал бы незабвенный Довлатов, широкая волнующая тема, которая потребует слишком много времени.

А его-то у меня как раз нет…

Считай это сумбурное, бессвязное письмо моим политическим завещанием, обращенным исключительно к тебе.

Чтобы быть последовательным в своем желании уйти в мир иной как можно более мерзопакостно, я прошу тебя после прочтения разорвать письмо на мелкие клочки и спустить в унитаз!

Я уже представляю себе, как эти клочки — мои последние мысли! — исчезают в грязной дыре сортира, сопровождаемые отвратительными хлюпающими и ревущими звуками спускаемой воды!

Мир человека с его переживаниями, страхами, надеждами, верой и любовью надо спустить в канализацию, чтобы на земле поменьше смердело! Будь все проклято! Теперь это мой девиз.

Было бы хорошо, если кто-нибудь распорядился установить на могиле, — через год-полтора, когда осядет земля над моим гробом, — памятник с выбитыми на нем словами этого девиза. Не правда ли, отличная эпитафия?

Ах, Сереженька, дорогой мой! Как страшно умирать вот так, зная, что умираешь!..

Днем еще ничего, в палату приходят некие балбесы в белых халатах и, как с малым дитятей, подолгу беседуют со мной. Мне невыносимо тяжко слышать их противные, благостно-покровительственные, голоса.

Но, похоже, у всех местных врачей за долгие годы общения с умирающими выработались такие голоса, и других уже просто быть не может. И я стискиваю зубы и терплю все это.

Но когда неудержимо наваливается страшная ночь, которую я, кажется, боюсь не меньше смерти, когда я остаюсь один на один со своими мыслями, весь этот холодный ужас перед смертью, весь этот неизбежный, неотвратимый кошмар душит меня, и я становлюсь таким жалким и несчастным, как… Как кто? Да нет никого, кто мог бы сравняться со мной в этом занятии — сидении в ожидании околеванса!

И нет у меня уже сил бороться… Господи, если Ты есть, дай мне силы!.. Я уже ничего не прошу у Бога. Только силы, чтобы как-то прожить то время, что мне отведено прижимистой Судьбой. Я пал духом…

Я вспоминаю тебя несколько лет назад, когда умерла твоя жена. У тебя были глаза, обращенные внутрь. Страшные глаза! Помнишь тот утренний разговор, когда ты признался мне, что если бы к тебе пришла смерть, ты не пошевелил бы рукой, чтобы ее прогнать?

Ты, кажется, даже говорил, что если бы не твоя лень, ты бы плеснул себе яду. Но что-то удерживало тебя от последнего шага. Может, отсутствие хорошего яда? Ты же не удовлетворился бы вторым сортом.

О, я знаю тебя, тебе подавай все высшего качества! Тебе ведь нужен был какой-нибудь надежный, выдающийся яд. Вроде синильной кислоты. Или цианистого калия. Синильная кислота, цианистый калий! Какие яды! Их названия звучат как песня, как государственный гимн!

Я понимаю тебя… Цианистый калий или синильная кислота — это стиль. Высокий стиль! Ты ведь не стал бы пользовать себя ядом, которым травят крыс! Подохнуть от крысиного яда — значило бы для тебя опозориться перед потомками…

…Тебе тогда все опротивело, ты потерял интерес к жизни. И все не мог понять, ради чего тебе имеет смысл жить дальше. Пока в один прекрасный день тебя ни осенило — ради себя будущего. Это примерно то же самое, что придумали древние. Они говорили: пройдет и это. И это пройдет…

Ты понял, что жену не вернуть, как бы ты ни молил Бога. Ты понял, что твоя жизнь не кончается, и еще много всякого-разного ждет тебя впереди. И за эту спасительную мысль ты сумел уцепиться.

Тебе тогда стало легче, ты пошел на поправку. На мой взгляд, ты вообще слишком быстро регенерировался. Видимо, в тебе есть чудесное качество, увы, отсутствующее у меня, ты легок в мыслях. Как Хлестаков.

Тебе все, как с гуся вода… Тогда ты через очень короткое время стал прежним Серегой, каким мы тебя всегда знали. И очень скоро у тебя появились девушки, которые и не подозревали, какую драму переживал ты еще какие-то два месяца назад.

Но мне-то не за что уцепиться! Я не могу жить ради себя будущего. По понятным причинам…

За что прикажешь цепляться мне, когда передо мной — открытая могила?

Как-то, отвечая на идиотский вопрос корреспондента о моих ближайших и отдаленных творческих планах, я заносчиво предрек себе физическое бессмертие. Я так и сказал этому газетному дуралею, что задумал жить вечно. Вот и накаркал!

Ты не забыл мою историю о попытке окаянных докторов отрезать мне яйца? Когда я уже готовился наложить на себя руки и даже выбрал симпатичный способ добровольного ухода из жизни? Мыло, веревка и крюк — это все, что мне было тогда нужно.

Так вот, я тогда и в малой степени не представлял себе, до чего может дойти человек в положении приговоренного. Тогда у меня был выбор. В конце концов я мог бы прожить и без яиц… А что? С одной стороны, это, конечно, скверно — жить без яиц. Налицо ущербность.

Но, с другой стороны, ты избавляешься от уймы забот, и у тебя появляется много свободного времени, которого человеку всегда так не хватает. Сейчас же страх превратил меня в студень. Я постоянно дрожу от ужаса.

Я вздрагиваю, когда пролетает муха. Меня пугает все: необходимость стричь ногти, крошки на столе, завернувшийся задник ботинка, далекий колокольный звон, шуршание накрахмаленного постельного белья, смех медсестер, ацетоновый привкус во рту, воспоминания… Особенно — воспоминания. Господи, пропади они пропадом — эти воспоминания!..

В трудные моменты я всегда говорил себе: Юра, старайся оставаться сторонним наблюдателем даже тогда, когда происходящее касается непосредственно тебя. И, ты знаешь, помогало! А сейчас — нет… Не тот случай. Не могу я быть сторонним наблюдателем на поминках по самому себе…

Я тут понял одну забавную вещь. Знаешь, почему до последней минуты напряженно работали некоторые писатели, Антон Павлович или Михаил Афанасьевич, например?.."

Я оторвался от письма, вспомнив горбуна и его вопросы.

Сидящий напротив меня Алекс, склонив голову над рюмкой, длинными пальцами вяло теребил свою ржавую шевелюру. Его могучая грудь бурно вздымалась, будто он только что преодолел десять лестничных маршей.

До меня стали долетать разрозненные живые звуки: приглушенный пьяный говор за соседним столиком, шум автомашин, взбирающихся по Бульварному кольцу в гору, пыхтение сильно располневшего в последнее время Алекса… И громкое биение собственного сердца.

Письмо Юрка заставило меня задуматься. В голове возникла шальная картина: бескрайнее заснеженное поле, олицетворяющее знаменитую российскую равнину, по которой носился известный чеховский лихой человек; по полю, падая и с трудом поднимаясь, бредут два упрямых человека. Это Алекс и Юрок. Они бредут к далекому огоньку на горизонте.

Они — пусть медленно, но упорно! — движутся к этому огоньку, а я сижу на снегу и равнодушно и безвольно наблюдаю, как они медленно удаляются от меня…

Я сложил письмо и сунул его в карман.

Алекс посмотрел на меня.

— Ну?.. Что ты думаешь по поводу всего этого?

— А что тут думать, ехать надо…

— Он не хочет… Он не хочет никого видеть.

— Это он только так говорит.

Короче, поехал я к Юрку в больницу. На следующий день.

А вечер мы с Алексом закончили почти враждебно. Он порывался ехать ко мне и продолжать пить, но я насильно посадил его в такси, а сам пешком отправился домой.

Я хотел побыть один.

На Суворовском бульваре я присел на скамейку и достал письмо.

"…так вот, Чехов, как ты помнишь, он ведь врачом был, и отлично знал, что скоро ему конец, но он продолжал работать практически до последнего вздоха… А почему? Потому что работа отвлекала его от мыслей. От страшных мыслей! И еще… Он хотел успеть… Успеть высказаться…"

Я долго брел по Бульварному кольцу, обдумывая по дороге письмо Юрка. Я вспомнил, как мы познакомились.

Я тогда имел в постоянных любовницах несколько студенточек МВТУ. И вот однажды одна из них, удалая, развеселая шлюшка по имени Антонина, заявилась с подругой. А та пришла не одна, а притащила с собой толстоносого лысоватого субъекта. Толстоносый мне поначалу очень не понравился.

Теперь о детали, которая не имеет отношения к предмету рассказа. Тем не менее, не могу удержаться от соблазна ее упомянуть. Дело в том, что у этой Антонины от природы на лобке буйно колосился треугольничек необыкновенно черных и жестких волос, за что она получили от знавших это сокурсников кличку Вакса. Кстати, на кличку она охотно отзывалась.

Помню, толстоносый, а это, как вы поняли, был Юрок, без устали мрачно и надменно шутил, чем окончательно настроил меня против своей персоны. Он принес с собой, вероятно, в качестве добровольного взноса или пожертвования, чекушку водки, которую долго не вынимал из кармана, надеясь, как он много позже мне сам признался, что выпивки и так хватит.

Когда он, томясь, кряхтя и морщась — выпивки, конечно, не хватило (да и когда ее хватало в те годы?!) — достал бутылочку из внутреннего кармана пиджака и, скорбно вздыхая, выставил на стол, содержимое в ней успело нагреться, и это еще более усугубило мою антипатию к новому знакомцу.

Потом мы по очереди бегали в магазин.

И вот наступил, так сказать, апофеоз попойки.

И тут, против ожидания, Толстоносый, с точки зрения моих тогдашних представлений о веселом времяпрепровождении, повел себя совершенно блестяще.

Вечер закончился тем, что я вынес из уборной велосипедную раму с рулем, сиденьем и колесами; под одобрительное хихиканье подружек с превеликими трудами собрал все это, колеса подкачал и усадил на это сооружение развеселившегося Юрка, предварительно велев девицам раздеть его до трусов. Потом открыл входную дверь, дал Юрку строгий наказ на лестничной площадке сразу повернуть направо и… отчаянный спортсмен, крича во все горло, загрохотал вниз по лестнице.

Забыл сказать, жил я на восьмом этаже дома, в котором перманентно портился лифт. Не работал он и в тот злополучный вечер.

Возможно, Юрок добрался бы и до первого этажа, — упорства ему и тогда было не занимать, — если бы в ту минуту, проклиная все лифты на свете, по лестнице не поднимался к себе домой огромный полковник-интендант с пудовым арбузом в руках.

Когда до слуха привыкшего к кабинетной тишине полковника донесся непонятный нарастающий шум, он остановился, настороженно прислушиваясь, предусмотрительно прижался к стене спиной и замер в обнимку со своим дурацким арбузом.

И тогда из-за поворота, пересчитывая ступеньки, на него, как смерч, налетел, сверкая вытаращенными глазами, неизвестный человек в футбольных трусах, сидящий на уже искореженном спортивном велосипеде, и дальше, вниз по лестнице, полковник в обнимку с арбузом и Юрок на велосипеде, воя и матерясь, кубарем проследовали вместе, составив на короткое время нераздельное целое.

Следующее утро прошло не менее весело. На такси, с тремя ящиками спасительного "Будвара", прибыл Алекс, который был встречен бурей восторгов. Потому что у всех в груди бушевал пожар такой посталкогольной силы, что его могло потушить только пиво.

Юрок, обложенный мокрыми полотенцами (рассвирепевший полковник, оправившись после падения, успел-таки надавать тумаков бесстрашному велосипедисту), беспрестанно постанывал, находясь под бдительной опекой Ваксы и ее подружки. Последняя, благодаря своевременно и демонстративно проявленной заботе, стала на какое-то время и его подружкой.

Ничто так не сближает русских людей, как совместное распитие спиртных напитков.

С той поры мы с Юрком стали друзьями, и дружба наша длится без малого двадцать лет…

Неужели ей суждено скоро оборваться?

Глава 16

Я лежал в своей излюбленной позе на кровати и полировал взглядом потолок.

Было раннее утро.

От нечего делать я представил себе, что я не художник, а писатель. И мне предстоит написать книгу. Книгу истории жизни Сергея Бахметьева, начав ее с сегодняшнего дня.

Итак, в путь…

Главный герой разрывает отношения с Диной…

Используя свой дьявольский дар, он уничтожает соперников. Он становится кумиром толпы, но его ждет печальный и глупый конец — на своей средиземноморской вилле, где он отдыхает с молодой женой, ему приходит в голову мысль покончить жизнь самоубийством.

Происходит это следующим образом: попивая виски, сидя с соломенной шляпой на голове в шезлонге на берегу моря, он вдруг понимает, что его слава — ничто в сравнении с разрушениями, которые он принес не только своим врагам, но и друзьям. Но самое главное — он разрушил самого себя. Он стремился не к гармонии с миром, в которой только и возможно счастье, а к ее отрицанию. И пришел к краху.

От него остается только шляпа, которая покачивается на волнах…

Где-то я уже читал нечто подобное. То есть, я был бы не первым, кто, придя к отрицанию общечеловеческих ценностей, был вынужден в холодную погоду, бросив выпивку, ни с того ни с сего бултыхнуться в неприветливые морские волны…

Я повернулся набок и уперся глазами в окно. Сквозь листву за окном я увидел дом напротив, ветхий балкон, а на нем сидящего в кресле старого человека, который дремал, уронив голову на грудь. Невольные параллели пришли на ум… Старый человек, прожил долгую, скучную жизнь…

Но как хорошо и покойно ему сидится в этом кресле!

…Я подумал, как-то все слишком быстро произошло… Не успел насладиться молодой женой и белоснежной виллой, как извольте пожаловать на дно… Сказывается, наверно, отсутствие литературного опыта.

И символ какой-то сомнительный. Шляпа…

Вероятно, роман, как и жизнь, можно сконструировать… И записать в голове план на будущее. Чтобы, не дай Бог, не позабыть.

Но, как верно заметил один мудрый человек, писатель лишь угадывает сюжет и переносит его на бумагу. Конечно, он имел в виду настоящих писателей. Кстати, он и сам был настоящим писателем.

Тот же мудрый человек объяснял, как это делается. Писатель улавливает существующие в воздухе, в пространстве некие сигналы, перерабатывает их своими сверхчувствительными мозгами и затем пускает в дело, выдавая на-гора потоки бессмертных творений.

То есть писатель как бы уподобляется приемнику с антенной, которая выхватывает из окружающего мира импульсы, несущие всевозможную информацию о жизни на земле. Ему остается лишь внимательно прислушиваться и старательно все записывать. Но это дано далеко не каждому. Только избранных Бог наделил такими антеннами.

Я тщательно ощупал свою голову, но, естественно, никаких следов антенны не обнаружил.

…Как показали дальнейшие события, что-то — что?! — не позволило мне следовать вышеупомянутому плану. Он так и остался в голове, вызвав лишь потребность мысленно побродить вокруг него, неторопливо рассуждая о его неприемлемости.

Я был не в силах спланировать роман (или жизнь) по заранее приготовленному рецепту.

Все — все! — произошло совсем по-другому. И ничего не надо было изобретать.

…Я встал с постели, поплелся в ванную. Почти не глядя, побрился. Так брились древние греки. Не потому, наверно, что у них не было зеркал, а потому, подумал я, что им осточертело смотреть на себя в зеркало, видя изо дня в день одну и ту же рожу.

Мне страшно не хотелось ехать в больницу. Больше всего я боялся, что Юрок всё поймет…

* * *

— Посмотри, я совсем поседел от страха — говорил Юрок, наклоняясь и показывая абсолютно гладкую, воскового цвета, лысину, — видишь, до чего меня довели эти сволочные врачи?! Я, в свои неполные сорок, совершенно сед!

— Голова — как голова, — пробурчал я, делая вид, что внимательно разглядываю его идеальную лысину. — Только уж больно она у тебя блестит. Видно, правду говорят, что ты ее по утрам смазываешь коровьим маслом. Ах, как я тебе завидую! Как, должно быть, удобно быть обладателем такой головы! Особенно, наверно, хорошо ее умывать! Поплевал на ладонь, протер, и готово! Давно хотел спросить, зачем ты бреешь голову, ведь ты же не плешивый? И вдобавок повадился летом носить соломенную шляпу! И этого попугая Алекса научил!.. Ты себе представить не можешь, какой фурор он произвел в Венеции, когда с этой шляпой появился на набережной Большого канала. Что ты надулся? Говори, зачем бреешь голову?

— Дурррак! Как ты недогадлив и примитивен! Как не остроумен! Как глуп! Не обижайся, но ты действительно иногда меня изумляешь. А ведь это так просто, я тебе сейчас объясню, и ты сразу все поймешь. Только слушай внимательно и не перебивай. Ты вообще, если слушаешь, становишься иногда страшно понятливым. Если будешь внимательно слушать, обязательно поймешь. Другие же идиоты, которые спрашивали об этом же, ведь поняли. И ты как-нибудь поймешь. Если будешь не отвлекаться и внимательно слушать. Слушай! Представь себе лето, душный августовский день, парит, и, похоже, скоро, грянет гроза. Всем жарко! Асфальт плавится. В воздухе повисло марево. Всем хочется пить. Люди идут медленно, чтобы не помереть от жары. Они даже не смотрят по сторонам, потому что напряжение, связанное с этим, может вызвать у слабонервных усиленное потоотделение. Я спешу на деловое свидание. С бабой… Мне нужно на автобусе добраться от Красных ворот до Дорогомиловки. Иду степенно, размеренным инвалидным шагом, стараясь не растрясти недавно съеденный обед, который жарой утрамбовался до размеров козьих катышков. До остановки метров сто. И тут, чувствую, летит мой автобус, на который, я точно знаю, мне опаздывать никак нельзя. Скашиваю глаза и боковым зрением вижу его. Он! Мой автобус! Он равняется со мной и, притормаживая, начинает накатывать на остановку. Я стискиваю зубы, строю страдальческое лицо, как у бегуна на дальние дистанции, перед которым маячит ненавистная спина соперника. Левой рукой придерживаю на голове шляпу, правой делаю маховые движения, которые, напоминая работу парового механизма, динамически согласуются с топочущими ногами, обутыми в широкие мягкие сандалеты; несусь целеустремленно, неотвратимо, как поставленная на гусенично-каучуковый ход, колесница смерти. Козьи катышки трясутся во мне наподобие раскаленного гороха. Птицей влетаю в салон автобуса, за мной тут же захлопываются двери, и машина, как живая, лязгнув металлическими яйцами, трогается с места. Я широко раскрытыми радостными глазами осматриваю равнодушных попутчиков, клюющих носами в пропахшем дизельным топливом салоне, достаю из кармана брюк платок, одним ловким движением, встряхнув, разворачиваю его, затем снимаю — вот оно! — шляпу и вытираю чистым, спрыснутым тройным одеколоном платком вспотевшую лысину. Равнодушные попутчики разом просыпаются и смотрят на меня с завистью и уважением. Теперь понял?!

Юрок рассмеялся. Потом, помолчав, уже совсем другим голосом сказал:

— Скажу тебе честно, я так перепугался!.. Сейчас, когда уже все позади, я могу об этом говорить спокойно, а тогда… Я передать тебе не могу, как это страшно! Еще несколько дней назад я думал, вот я умру, а дальше что?.. Будет что-нибудь там, за порогом?..

— Что-нибудь да будет…

— Ты так думаешь? — с сомнением спросил Юрок и вдруг взорвался: — Ну, конечно, это ты верно подметил, что-нибудь да будет! Я это и без тебя знаю, разумеется, будет, еще как будет, но только — без меня! Серега Довлатов как-то мне говорил, что каждый раз, покупая ботинки, он задумывался — а не в них ли его будут хоронить? Я тебе вот что скажу, — он почти орал, — не сшили еще ботинки, — Юрок глухо закашлял, — в которых будут хоронить Короля! Но, — Юрок поднял вверх указательный палец, — это страшно… Я вынужден был жить в постоянном страхе… в ожидании смерти… И еще. Скажу тебе по секрету. Только никому не говори. Не то меня упекут в сумасшедший дом… Вот послушай. Я исчезал… Да не смотри ты по сторонам! На меня смотри! Повторяю, я исчезал. Мне иногда казалось, что я — уже не я. И будто по больнице кто-то ходит в моем халате, откликается, когда кто-то произносит мое имя. Но это не я! Сейчас это уже прошло…

Мы сидели с ним на скамейке в больничном парке. Скамейка все время норовила опрокинуться, и нам — без устали балансируя — стоило больших трудов сидеть таким образом, чтобы не завалиться вместе с ней назад, в кусты заросшего боярышника. Казалось, у скамейки вместо четырех ножек — две.

Я слушал Юрка и думал, что наш разговор напоминает это балансирование на кривоногой скамейке…

…До наших избалованных ресторанными обедами носов долетали эфирные фрагменты запахов из больничной кухни, где местные кудесники-повара создавали кулинарные шедевры из костей павших в неравной борьбе с прожорливым человечеством парно и непарнокопытных меньших братьев наших.

Теплый ветерок разносил эти запахи, сдобренные духом вареной капусты по всему больничному парку, он сочился между кустами, забирался в складки одежды и оседал там, казалось, для того, чтобы утвердить примат ужасного над прекрасным.

Какие участки подкорки вдруг заработали — не знаю, но именно эти капустно-костяные запахи заставили меня глубоко и печально задуматься о краткости того отведенного нам кем-то времени, в течение которого человек, без передышки греша, успевает прожить каких-то жалких шестьдесят-семьдесят лет. А кто-то — и того меньше…

Я посмотрел в сторону мрачного — несмотря на белые стены — кардиологического корпуса клиники и вдруг остро сердцем почувствовал боль, которая была разлита во всем, что видел глаз.

Все здесь было придавлено безысходностью, горем и страхом смерти.

Я услышал прекрасную музыку. Какой-то не очень искушённый музыкант на рояле перебирал пальцами клавиши. Пальцы неведомого пианиста, подчиняясь его болезненной воле, искали мелодию, которая то ускользала от музыканта, то временно, непрочно обреталась им, и это, как ни странно, и составляло смысл, настроение и прелесть игры в волшебные звуки.

В груди у меня зашевелилось тяжелое предчувствие.

Юрок посмотрел на меня, тоже прислушался и недовольно сказал:

— Я, наверно, все-таки немножко тронулся. И это не удивительно. Меня можно понять. Сначала яйца, будь они неладны… Потом Цвибельфович с его безжалостным юмором… Теперь эта треклятая больница. Я могу говорить только о смерти. Ты уж меня прости… И еще о литературе.

— Говори уж лучше о смерти…

— Думаешь?..

— Да, так будет веселее.

— Ну уж нет… Вот послушай… Ошибка многих пишущих заключается в том, что они берутся за темы, в которых ни черта не смыслят… Возьми Конецкого, например… Пока он писал смешно и занимательно, а он умел писать смешно и занимательно, его читали. Но как только Виктор Викторович принялся философствовать и поучать, он все испортил! Никаких нравоучений! Как только писатель решил, что он знает, как надо жить и этим знанием принялся делиться с читателем, пиши пропало… И еще, народу подавай все на тарелке, в разогретом виде, мелко нарезанным, чтобы было легко и удобно глотать… чтобы все было понятно и просто… И мне понятен пафос Конецкого… Нам, писателям, так много нужно сказать читателю! Всякую, даже самую ничтожную, мыслишку нам непременно надо записать… Чтобы она не ускользнула, не пропала бесследно, не стерлась со временем из памяти… Каждый из нас думает, моя мысль — это и есть я! Живет мысль — живу и я… Одна из версий человека — это версия человека-писателя, которая является своеобразной, придуманной жизнелюбивыми борзописцами, разновидностью бессмертия… Есть же человек-ткач, человек-булочник, человек-генерал, человек-политик, человек-бабник, маленький человек, человек-спортсмен, человек-еврей, человек-мужчина, человек-жен-щина, человек-оркестр… Но они смертны… А человек-поэт?.. А? Человек-поэт — это звучит гордо! И он бессмертен! Какой искус! Ты заметил, сколько отлитых из бронзы литераторов туманными ночами шатается по московским площадям и улицам…

…Трудно представить себе такое, поведал мне Юрок позже, но врачи в случае с ним ошиблись с диагнозом точно так же, как и тогда, когда чуть было не отрезали ему — якобы раковые — яйца. Ликуя, Юрок мне долго рассказывал, как и почему произошла эта ошибка, но я слушал его невнимательно.

Я-то знал в чем дело! (Так мне тогда казалось…)

Мне удался сглаз наоборот. Я сглазил его болезнь. Но не говорить же ему об этом!

Я еще до конца не уверовал в чудодейственную силу своего необычного дара, и поэтому ехал в больницу с чувством тревоги и тяжких сомнений.

А встретил Юрок меня совсем не ласково.

"Ну, какого рожна ты приперся? — пролаял он, когда увидел меня в больничном коридоре. — Кто тебя звал? Прощаться пришел, старый черт? Сестра! — капризно окликнул он пробегавшую мимо девушку в белом халате. — Я же просил никого ко мне не пускать! Ходят тут всякие… Покоя не дают!"

Хорошенькая сестричка притормозила и подозрительно уперлась в меня сильно подведенными глазами.

Вся больница знала, что в кардиологическом отделении лежит известнейший писатель Юрий Король, и, вероятно, сестра от начальства получила, как и остальной медперсонал, указание быть особенно внимательной к просьбам и даже капризам знаменитости.

Мой друг производил странное впечатление. И лысина сияла вроде по-праздничному. И Юрок был как бы прежним Юрком. Только облаченным не в цивильное платье, а в синий больничный халат и в когда-то роскошные, а сейчас рваные, домашние туфли с загнутыми кверху позолоченными носами. Но я видел в его глазах, сузившихся, ставших маленькими и почти квадратными, притаившуюся растерянность.

"Постыдился бы ходить в таком виде, — сказал я. — Ты бы еще клоунский колпак надел, а еще знаменитый писатель!"

"А что? Форма одежды — парадная, — Юрок расправил плечи. — Только так и следует наряжаться в этом паноптикуме ходячих мертвецов. Болезнь, — заявил Юрок, царственным жестом отпуская сестричку, — болезнь не заслуживает того, чтобы я относился к ней с почтением и одевался во что-то приличное. Вот выйду на свободу, приоденусь… уж тогда я покажу этим, — он ткнул пальцем в сторону исчезающей в дали коридора девушки, — покажу им, где раки зимуют…"

И он, крепко взяв меня за локоть, увлек по коридору прочь из больничного корпуса.

…Осторожно приподнявшись со скамейки, Юрок, расхаживая передо мной, принялся с задумчивым видом излагать наметки своей новой книги. Говорил он долго и невнятно. Видно было, что в голове у него еще далеко не все утряслось после переживаний последних дней.

— Ты ведь получил мое письмо? Дай мне только выйти из больницы!.. Я напишу книгу. Это будет книга о короле…

— Король, лошадь во дворце…

— Да! О самом настоящем короле, который владеет королевством где-нибудь на юге современной Европы. Я уже вижу, как он ходит, утром, пока еще все спят, по мраморному полу в своем роскошном дворце. Идет тихо, шаркает в старых шлепанцах, — Юрок посмотрел на свои тапочки, — вот в таких же, идет он, значит, охрана спит, а он, мурлыча себе под нос песенку о глупом короле, идет и размышляет о своей королевской судьбине. Это должно быть ударное, забойное произведение! — вскричал он, погрозив кулаком кусту боярышника. — Ты знаешь, иногда мне кажется, что ради славы, успеха я готов душу дьяволу продать…

— Ты полагаешь, он купит?.. Зачем ему твоя душа, похожая на дырявую ослиную шкуру? Кстати, почему ты, с твоими деньгами, оказался в этой занюханной больнице. Мог бы, кажется, устроиться и получше…

— Я должен быть всегда с моим народом, — усмехнулся Юрок. — А если честно, я здесь потому, что в обычной больнице врачи лучше, чем в дорогих клиниках, где только деньги дерут с проезжающих. Ведь именно здесь распознали, что этот идиот Цвибельфович ошибся. Ох, и отметелю же я его! Хочешь составить мне компанию? Ворвемся к нему в кабинет, свяжем и начнем пытать. Я даже пытку придумал. Изуверскую. Положу его на пол и защекочу до смерти!

Юрок замолчал. Я искоса посмотрел на него. Он часто моргал воспаленными, грустными глазами.

Спустя минуту он сказал:

— Я здесь, брат, навидался такого, чего мне на полжизни хватит… А для писателя нет ничего лучше, чем быть в гуще народной жизни. Со мной в палате лежит один чрезвычайно забавный субъект. Какой-то отечественный Швейк. Швейк со Среднерусской возвышенности. На любой случай жизни у него припасена байка. Например, на днях у меня украли кружку. Так он тут же рассказал мне историю о том, как один его приятель по имени Саврас украл в синагоге кружку с деньгами и как за ним по проспекту Мира гнались конные раввины. Страшный хохмач. Кстати, думаю, именно он и стибрил мою кружечку…

Во время нашей беседы Юрок несколько раз ненадолго замолкал. На него словно нападал кратковременный столбняк, из которого он выходил, каждый раз слегка встряхивая головой.

— У меня зреет замысел новой книги, которая поставит всю современную литературу раком. Именно раком! Так ей и надо! Заслужила! Господи, какого только дерьма нынче не печатают! Книга будет о короле… Впрочем, я тебе уже говорил…

Он опять, продолжая расхаживать передо мной, замолк. На этот раз он молчал минуты две. Наконец он остановился и вперил в меня свои квадратные глаза.

Юрок напомнил мне сейчас ученого козла, виданного мною много лет назад в цирке, который вот так же, подолгу, стоял неподвижно и прислушивался к командам дрессировщика. Козел стоял, делая вид, что думает перед тем, как выполнить немыслимо сложный трюк — взобраться по узенькой лесенке на импровизированный холм, на котором его ждала белоснежная козочка с распутными красными глазами, или угадать, в какой руке помощник дрессировщика прячет морковку.

— Великие люди проживают великие жизни, — сказал Юрок и дернулся. — Ты никогда не задумывался над этим? Вспомни Хемингуэя, Ромена Гари, Грэма Грина… Большую часть жизни я провел тускло, бессодержательно. Ну, ты знаешь… нелюбимая работа, игра, бабьё, пьянки… Так вот, я хочу, чтобы у меня хоть конец был великим…

— Ну, конец у тебя и так не маленький…

— Фи, как грубо!.. — скривился Юрок.

— Для тебя — сойдет… Ты слишком воспарил. Тебя пора спустить на землю. И вообще, долго тебя будут здесь держать? Будь я врачом, немедля бы тебя выставил. Кстати, почему ты прозябаешь в одиночестве? Почему я не вижу тебя в окружении сонма юных почитательниц? Которые были бы счастливы удостоиться внимания великого писателя? Где твои многочисленные родственники, притаившиеся с благостными физиономиями под сенью крыши больничного морга в нетерпеливом ожидании долгожданной смерти знаменитого сочинителя? И где, наконец, твоя ненаглядная, свободолюбивая и вольнодумная жена, мечтающая о богатом наследстве?

— Жену я выгнал сразу после первой книги. Она мешала мне мыслить! Она требовала, чтобы я разнообразил наши постельные отношения. Представляешь? Когда я в ударе, со мной трудно тягаться в этом интимном деле, это общеизвестно… Но я предпочитаю традиционный метод или иначе — старый казачий способ. Это когда мужчина наверху, а женщина — внизу. И что, ты думаешь, эта идиотка выдумала! Я же пишу по ночам, а она — вот же дура! — вообразила, что она со своей сексуальной неотразимостью невесть кто, и повадилась приставать ко мне с ласками и нескромными предложениями как раз тогда, когда мне являлась муза… Ну я и выгнал ее к чертям собачьим. Я имею в виду, конечно, жену, а не музу… Слышал бы ты, какой поднялся бедлам, когда я спускал жену вместе с ее мамашей с лестницы! Это было что-то вроде боя быков, и я был прекрасен в роли матадора! Как они обе визжали! Еще бы! Их выкидывали из дома писателя-миллионера! Ведь я неожиданно для них стал богатым мужем и зятем! Терять такой куш!.. Когда я был беден, теща ко мне иначе, как сукин сын, не обращалась… Старая перечница! Впрочем, я и сейчас-то не очень богат.

Он замолчал.

Я внимательно посмотрел на Юрка. Его вид и настроение мне нравились все меньше и меньше.

Уныние и внутренний разлад у него временами заслонялись бодрым, наступательным тоном и искусственно возбуждаемой развязностью.

У Юрка был такой же несчастный и в то же время остаточно-воинственный вид, как у Александра Васильевича Суворова на известном портрете кисти Иосифа Крейцингера. Портретист запечатлел Суворова незадолго до смерти. Великий полководец понимает, что все его победы — полнейшая бессмыслица, что они не нужны ни победителям, ни побежденным, что они ничто в сравнении с вечностью, которая — он уже видит это своим мертвеющим совиным глазом — неотвратимо стоит пред ним во всей своей ужасающей красе.

Юрок прятал от меня глаза мнимого победителя, который неожиданно потерпел поражение там, где не ожидал. На самом дне его глаз, я это видел, прятался страх.

Уже никогда ему не черпать радость полной мерой. Не отдаваться любви самозабвенно и до конца. Не наслаждаться дивным закатом на берегу моря. Не вдыхать полной грудью сырой воздух и не восторгаться усталой прелестью соснового бора поздней осенью, когда все в мире — тишина и вечный покой…

Теперь его чувства будут натыкаться на этот страх, который навечно поселился в нем и будет пребывать с ним до последнего его вздоха. И этот страх исчезнет лишь тогда, когда он исчезнет сам…

— И потом, она мне изменяла, — как бы оправдываясь, сказал Юрок о жене и с возмущением добавил: — да, да, изменяла! Притом буквально у меня на глазах! И цинично, лицемерно и безосновательно ревновала к другим бабам!

Вот таким он мне нравился! Сейчас в Юрке просматривался прежний веселый демагог. Уж не от него ли я слышал захватывающий рассказ о постельных забавах, которые он устраивал со своей женой и ее любовниками?

— А что касается юных созданий, — продолжил он, — то они, как известно, любят молодых, длинноногих и политически грамотных. А больных да старых они любят только за деньги. Да, деньги… Эх, если бы у меня были деньги!.. Но, увы, нету у меня этих маленьких кружочков, кои я так страстно люблю…

— Куда же они подевались?..

— А их никогда и не было! Я был так доверчив! Мой издатель заключил со мной такой людоедский контракт! Я в то время, ради того чтобы увидеть свою первую книгу напечатанной, готов был подписать все что угодно. Даже собственный смертный приговор… Попадись мне Мефистофель…

— Не отвлекайся… Ты подписал контракт…

— Да, а что мне было делать? И любой бы подписал, будь он на моем месте… Так что все эти разговорчики о моем богатстве не более, чем завистливая трепотня… Если бы моя жена и ее почтенная матушка знали это, воплей при расставании было бы куда меньше.

— Ты никогда не рассказывал мне, как вообще тебе удалось прорваться? Что тебе помогло, связи, знакомства? Везение?

— Всё вместе. И связи, и знакомства… И письмо… В первую очередь письмо.

— Письмо?

— Да, дело, видишь ли, в том, что почту в редакциях и издательствах давно уже не разбирают и, естественно, не читают. Окажись в сегодняшнем времени Достоевский или Чехов и отправь они свои шедевры, такие как "Братья Карамазовы" или "Дама с собачкой" в адрес любого издательства, их ждет судьба сотен и сотен наивных авторов, посылающих свои произведения в надежде, что они будут напечатаны, и чьи творения никто и никогда не прочтет, потому что они будут тотчас по получении отправлены усталой рукой скучающего от безделья и тоскующего от безденежья редактора в мусорную корзину. На что может рассчитывать неизвестный автор? Только на то, что, может быть, хотя бы прочтут сопроводительное письмо, торжественно лежащее на кирпиче из полутысячи страниц, который и есть собственно роман, призванный прославить имя автора в веках. Ты знаешь, какие письма пишутся обычно в таких случаях? Каждый автор знает… Роман, пишет автор, трогательно слюнявя кончик карандаша, нигде и никогда не издавался. Тон письма просительный, словно автор голоден и просит накормить его хоть каким-нибудь обедом: он согласен даже на макароны по-флотски… В конце литератор выражает робкую надежду, что редактор снизойдет… и напечатает многостраничный роман, в котором автор, превзойдя самого себя, раскрывает животрепещущие проблемы современности, мимоходом прогулявшись по категориям Добра и Зла. Конечно, и сопроводиловки тоже никто не читает… Если кто и прочтет, то лишь для того, чтобы, распалившись, воскликнуть в сердцах: "Никогда и нигде, говоришь? Никогда и нигде не издавался, говоришь, твой сраный роман? И правильно, потому что он никогда, слышишь, писатель херов, никогда и нигде не будет издан! Сколько вас развелось, писак проклятых, покоя нет! Всё пишут и пишут! Занялись бы лучше делом, чем людей от работы отрывать!" И, сняв башмак, — чтобы удобнее было! — ногой в дырявом носке, ухарски вскрикивая, трамбует роман в мусорной корзине. Я всё это знал. Надо было что-то придумать… Что-нибудь эдакое, исключительное. Что-то, что било бы в глаза. Чтобы задерживало внимание. Чтобы вырывало меня из заурядной массы. Чтобы про…ло редактора до печенок! Был момент, когда я подумывал отправить в письме, чтобы привлечь внимание, живого таракана или мумифицированную гадюку. Долго ломал я голову… Может, спрыснуть послание французскими духами? Или написать письмо разноцветными чернилами? Или отправить диппочтой на правительственном бланке, сейчас в подземных переходах можно приобрести что угодно… Я понимал, что в том, как будет написано письмо, моя слабая, но единственная надежда. И я написал письмо главному редактору нашего крупнейшего издательства "Симплициссимус" господину Иванову И.И. В письме было все то, о чем я тебе рассказывал, и даже более того… Я просил редактора, чтобы он, когда будет читать письмо, не наложил от возмущения сразу в штаны, а потерпел до встречи со мной, отставив мне исключительное право подтереть ему задницу страницами моего романа. Я писал, что уже много лет — после смерти Довлатова — место первого писателя России свободно. И скромно изъявлял готовность, если меня хорошенько попросят, это место занять. Дальше было делом техники, чтобы письмо попало к нему на стол. На мое счастье, редактор оказался человеком умным, веселым и дальновидным… Но это было еще полдела. Оставался еще издатель… Но тебе, вижу, не интересно…

— Нет-нет, интересно! Что ты теперь будешь делать?

— Как что?! Ты разве не слышишь, как натужно скрипят весы? Их кренит в одну сторону. В мире нарушено равновесие! Неужели я должен тебе, как малому ребенку, объяснять, что в мире тогда царят покой и всеобщее благорасположение, когда Добро и Зло уравновешивают друг друга? А сейчас Зло ощутимо возобладало. И если мы, здоровые силы общества, лучшие люди России, будем равнодушно взирать на то, как Зло раз за разом празднует победу, мир очень скоро разлетится на куски. Эх! — Юрок засмеялся и потер руки. — Через пару дней меня выпишут, вернусь домой и примусь опять писать книги… Мне еще так много надо сказать моему читателю… Что мне еще остается? Ты знаешь, оказывается, я уже не могу без этого… Это как добровольная повинность, от которой никуда не уйти. Я ведь и раньше писал…

— Но ты никогда не проповедовал. Помнишь, чем закончил Лев Толстой, возомнивший себя пророком? Слава богу, никто не читает его многостраничных нравоучений. И он останется для нас гениальным автором "Войны и мира"… А Солженицын?..

— Я ведь и раньше писал, — громко перебил меня Юрок, — только никто об этом не знал. И я не проповедую! В этом у меня со Львом Николаевичем серьезные расхождения. Я про-по-ве-дую?! Как ты мог сказать такую чушь? Откуда ты взял? Я объясняю людям, как надо жить. А это совсем другое! Толстой останется для нас гениальным автором… — передразнил меня Юрок, — как ты фальшив, банален… Прямо не человек, а какой-то школьный учебник о двух ногах…

— А каково чувствовать себя знаменитым?

— О, это… это такое возвышенное и возвышающее чувство! А почему ты спросил? Готовишься к славе? Хочешь быть во всеоружии?

— Просто интересно… Так, каково?..

— О, это неописуемо… Кстати, к этому привыкаешь быстро. Я имею в виду известность… Приятно, особенно поначалу, что тебя везде узнают. Да, привыкаешь быстро… И очень скоро тебе кажется, что иначе и быть не могло. И уже забыты годы, проведенные в унылом ожидании чуда. Когда каждый новый год убивал во мне надежду… Мог ли я представить себе такое, что вдруг стану известным… Конечно, в мечтах я порой заносился очень высоко и иногда видел себя на троне, но то в мечтах… А если еще вспомнить, сколько мы пили… И вообще, мне иногда хочется уснуть…

— И не проснуться…

— Нет. Проснуться, а мне…

— Двадцать лет…

— Нет. Десять… и завтра не надо идти в школу.

— Так не ходи…

— Я сделал открытие, — с таинственным видом поглядел по сторонам Юрок, — в сорок лет мне хочется жить ничуть не меньше, чем в восемнадцать. Я хочу жить! — со страстью воскликнул он. — Если бы ты только знал, как я хочу жить!

— Все хотят…

Юрок покачал головой.

— Так, как я, — он сурово посмотрел на меня, — не хочет никто.

Короче, если рассматривать исключительно техническую сторону вопроса, то можно было с некоторыми оговорками сказать, что мой опыт с Юрком удался: сглаз болезни прошел удачно, моего друга освободили из госпитального заключения, и он вышел на волю, тускло посверкивая своей лысиной.

Он вернулся домой и, по его словам, немедленно засел катать роман о короле…

Забегая вперед, отмечу, — со сдержанным прискорбием, — что ни одна книга знаменитого писателя больше не увидит свет.

Повторяю, Юрок произвел на меня странное впечатление. В нем как бы не было жизни… Вернее, это был уже не Юрок, а его неясная, слабая тень. Или — призрак, фантом, высунувший свой толстый нос уже из иного мира…

И хотя он говорит, что рвется к письменному столу, я думаю, он врет. И не только мне. В первую очередь — себе.

Юрок — бесплоден. Похоже, в нем иссякли чернила.

…На прощание он мне сказал:

— Я тут ходил по этому скорбному парку. Я представил себе, что это лес… Настоящий лес где-нибудь под Москвой… Хорошо бы умереть не в больнице, а в лесу… Постоянная мысль о смерти заслонила все… Эта мысль не закалила меня, она меня уничтожила… Меня уже никогда не сможет взволновать ветка сирени, выпавшая из тонкой руки прекрасной незнакомкой… Или случайно подслушанный разговор в автобусе… Или газетный обрывок, который гонит весенний ветер по безлюдному переулку… Я уже никогда не буду прежним… Это ужасно! Меня ничто не способно тронуть. Единственное, что меня еще может возбудить, это мысль о возможности бессмертия… Иногда мне кажется, что я уже умер, а вместо меня по земле разгуливает кто-то другой, взявший мой облик и имя… Я уже это говорил? Из меня будто вынули покой и восторг, которые я иногда испытывал при виде чего-то, что мне было мимолетно дорого… Еще совсем недавно я, как все нормальные люди, выйдя в трусах свежим рассветным утром на балкон и благожелательно оглядывая окрестности, мог, наслаждаясь чистым, прохладным воздухом, восторженно заявить во всеуслышание: Ах, как хорошо! Как прекрасен мир! Да здравствую я, живущий в этом прекрасном, всегда обновляющемся мире!

Юрок достал платок и поднес его к глазам.

— Это было раньше. Теперь я этого не сделаю… Меня постоянно занимает другое… Я и не подозревал, как это, оказывается, тяжело свыкнуться с мыслью о смерти… Как, оказывается, вообще трудно умирать! Хорошая фраза, не правда ли? На карандаш ее, на карандаш!.. Это надо будет использовать, когда буду писать роман "Жизнь и смерть". Простенько и со вкусом. Чем не "Война и мир"? Мои герои будут говорить о том, о чем не принято говорить… О смерти.

Только и только о смерти! Какая широкая, привлекательная и жизнеутверждающая тема! Это должно заинтересовать читателя… Надо на него, на читателя, навалиться и задавить своим безграничным кладбищенским интеллектом! Вот, видишь, каким я стал оптимистом… Мне почему-то кажется, что меня похоронят на Новодевичьем. Ты думаешь, по статусу не положено? Там хоронят только великих? А я кто?.. Но ведь дозволяется же простому смертному помечтать! Я уже живо — слово-то какое уместное — "живо"! — представляю себе, что вот я лежу в гробу, в вышине шумят кронами корабельные сосны, которые в избытке понатыканы повсюду на Новодевичьем. Что, там мало сосен? Странно, я думал иначе… Хотя, прожив в Москве всю жизнь, я так ни разу не удосужился посетить это веселенькое местечко. Да и когда? Среди тех людей, чей прах я имел честь предавать земле, все больше попадались люди незнатные, которые находили вечное успокоение на общедоступных кладбищах вроде Химкинского или Хованского… Да, так на чем я остановился? Ах, да, сосны… Итак, напряженное ухо ловит такие приятные и подходящие под общее настроение шум лесов, пенье птиц, что не хочешь, а помрешь — такое вокруг благолепие и правильный порядок… В руках думающих о сытном поминальном столе родственников цветы, купленные по дешевке на летучем базаре… А я, прекрасный своим чистым, просветленным, уже успевшим позеленеть лицом, вдруг к ужасу родных и близких, приехавших поучаствовать в занимательном представлении, встаю со своего деревянного ложа и, потрясая тронутыми тленом кулачищами, гласом велим возглашаю: "Будьте вы все прокляты!" Что, хорош пассаж? Ты знаешь, я тут подумал, а ведь хорошо, наверно, помирать, когда тебе восемьдесят! А девяносто? В девяносто — это уже не смерть, а одно удовольствие!.. Да, такие вот дела… Серега, послушай, я все о себе знаю. Никакой я не писатель. Так, неожиданно повезло… Обо мне скоро забудут, — Юрок всхлипнул. — И еще, чтобы не забыть. У меня, в моей писанине, главное — это слово. Слова я красиво пишу… Это я умею. Но так умеют многие. А надо, чтобы главным было другое — мысль! Мыслей у меня много, но мне всё никак не удается их выразить так, как я их понимаю… И я никому не нужен. И никто не повезет дорогой прах из Парижа в Москву. Зачем возить прах, это ведь так скучно?..

…И, действительно, зачем?

Может быть, жизни Юрку было отмерено аккурат до встречи с бессердечным Цвибельфовичем? И тот вовсе не из зловредности, а по соображениям своеобразно понимаемой им врачебной и человеческой этики, сообщил Юрку, что дни его сочтены.

Юрок совсем уж приготовился помирать… И страшное предчувствие на этот раз не обманывало его. И Цвибельфович говорил правду. А тут я, старающийся своим сглазом прогнать болезнь Юрка… Вот его предчувствие и было поколеблено. И потому Юрок такой безжизненный.

Отмерено же было Пушкину, Лермонтову, Гоголю, Чехову, Булгакову, Маяковскому, Есенину, Высоцкому, Довлатову… Российский список гениальных и выдающихся, которые умерли молодыми, может быть продолжен.

Не было у них будущего. И все эти глубокомысленные рассуждения о том, что они-де не написали еще чего-то там, что могли бы написать, если бы не ушли из жизни так рано, вряд ли заслуживают внимания. А не заслуживают по той простой причине, что не нами в этом мире установлен порядок вещей. Не написали бы они ничего. Потому что отмерено. Свыше…

Как это ни цинично звучит, но они и не могли написать ничего более значительного, нежели то, что написали.

Впрочем, и того, что написали, достаточно, чтобы понять, что сейчас воспроизводство подобных людей приостановлено и таких людей наши женщины больше не рожают. Увы…

Других рожают. Таких — нет.

…Я забрался в горние выси. Не моего ума это дело. Богу Богово, кесарю кесарево, а кесаревой жене — кесарево сечение, а мое дело — сторона.

И как бы я ни желал добра Юрку, а залезать в запретную зону, подчеркну — в случае с Юрком — мне не стоило.

Из всего этого вовсе не следует, что пафос настоящих строк состоит в том, что из пункта А в пункт Б отправился литерный поезд без машиниста. Поезд все равно прибудет когда-нибудь в пункт Б.

Хотим мы того или — нет.

Только в поезде этом не будет пассажиров…

Не правда ли, весьма глубокомысленный пассаж? Красиво и непонятно…

Глава 17

Я начинаю понемногу освобождаться от мыслей о Дине. Но как же бедна жизнь без любовных переживаний! Нежные чувства способны довести нас до отчаяния, до исступления, но когда их нет… В сердце, в ощущениях возникает пустота, которую замечают — спустя время — оставшиеся без душевной подпоры мозги.

Меня "заедает анализ"…

Сейчас я живу воспоминаниями. Они, как старые игральные карты, положенные — по причине износа — в дальний ящик стола. Они покрыты пылью времени и забвения.

Иногда я достаю их, сдуваю пыль и — ради минутной победы над скукой — раскладываю старушечий пасьянс.

Повторяю, я живу воспоминаниями. Если воспоминания осторожно дозировать, они восполняют, — к сожалению, в недостаточной степени, — отсутствие реальной жизни.

Пусть мир бушует за окном, нам и за закрытыми окнами неплохо. Тем более, что я опять весь погрузился (слово-то какое поганое! — напоминает школьный урок физики) в работу.

Неожиданно моя рука обрела прямо-таки воздушную легкость, иногда мне кажется, что она пишет независимо от моего разума. Я только угадываю ее движения — отнюдь не управляю.

Посмотрим, что из этого выйдет…

Может, я, и вправду, гений?

А кто это определит? Толпа, которую мы с натяжкой называем народом?

Критика? Господи, да когда она говорила правду…

Скорее всего, я сам себе высший судья, благосклонный прокурор и изворотливый адвокат. Кто как не я способен по достоинству оценить мои картины? Я выстрадал право называть свои картины либо гениальными, либо говенными.

По количеству мыслей, которые бушуют на беспредельных просторах моего сознания, я в последнее время сравнялся с рекордсменами по этой части — малярами.

И мне становится страшно за маляров.

Неужели можно жить с такой жутчайшей пропастью мыслей?..

И при этом еще не забывать о своей основной деятельности — покраске заборов?..

…Наконец я добрался до желтеньких листочков, изъятых у горбуна. Перед сном я просмотрел их. Сначала было трудно разобрать, что там нацарапано. Листочка местами из-за ветхости пришли в неудобочитаемое состояние, да и почерк писавшего оставлял желать лучшего, и мне довелось порядком помучиться, прежде чем я приспособился к достаточно сложным особенностям этого письменного памятника.

То, что я прочитал, заставило меня удивленно поднять брови.

Эти истончившиеся листочки были ничем иным, как записанным шатающимся детским почерком русским текстом Каббалы. На первой страничке так и было выведено — "Каббала". Я что-то слышал об этом мистическом учении, которое, насколько помню, предполагает способность некоторых людей, свято верящих в него, активно влиять на божественно-космический процесс.

"Летучий порошок, — читал я, лежа в кровати, — готовится из листьев секвойи…" Хотел бы я знать, где он в Москве разживется секвойей? Разве что в Ботаническом саду. И потом, секвойя — это что-то вроде огромной елки, у нее и листьев-то никаких нет. Одни иголки. Чушь какая-то…

Смотрю ниже. "Растирать пестиком из слоновьего бивня в медной ступе вместе с ядом гремучей змеи и канифолью…" Час от часу не легче! Ну, медная ступа — это еще туда-сюда: можно позаимствовать у Бабы Яги. Но яд гремучей змеи! Да еще с канифолью. Это ж какой надо иметь луженый желудок, чтобы без ущерба для здоровья принимать такое снадобье внутрь? А, судя по всему, оно именно для этого и предназначено…

Читаю дальше. Ага, вот оно. Все правильно… "Принимать по столовой ложке до восхода солнца вместе со святой водой из Вестмолоузского источника, стоя на коленях перед портретом Исфаила Бака. Через несколько мгновений во всех членах должна появиться дрожь, переходящая в удивительную, возвышающую душу, легкость. Затем наступает великое прозрение и свобода желаний. Первый полет не должен длиться более часа". Интересно знать, чем может закончиться такой полет? И кто такой этот Исфаил Бак? Почему так необходимо стоять перед ним на карачках? Он, что, Господь Бог?! И где этот чертов источник?

Надо бы вернуть эти пожелтевшие свидетельства всеобъемлющего клинического кретинизма их владельцу. А то еще чего доброго он, обнаружив пропажу, возобновит охоту на меня.

Сумасшедшие правят миром. Эти листочки — лишнее тому подтверждение. Стремление к власти — удел умалишенных. Все дело в степени их ненормальности. Если властитель — параноик, дело заканчивается тридцать седьмым годом или газовыми камерами… Если — подвихнувшимся алкашом, — развалом империи и гражданскими войнами. Хрен редьки не слаще…

Нет, раздумываю я, листочки нельзя отдавать в руки этого, по-своему талантливого, сумасброда. Если он научится летать… Для него, человека безмерно богатого, никакого труда не составит добыть необходимые для изготовления летательного снадобья ингредиенты.

Что ему слоновий пестик, портрет невыясненного Исфаила Бака, секвойя, не говоря уже о святой водице и канифоли… И тогда он взлетит, как ведьма на помеле! Взлетит, как пить дать, взлетит! И его никто не поймает. Даже Алекс, который, видимо, прекратил свои полеты из-за тучности. И потому скрывает от меня свои проблемы, делая удивленное лицо…

А для горбуна эти листочки — программный документ. Недаром он таскал листочки на себе, уложив их вместе с игральными картами в котомку калики перехожего…

Интересно, что там дальше. Но прежде необходимо выпить. Я встал с постели, подошел к шкафу, который выполнял у меня роль бара, и достал бутылку виски. Вот так-то лучше. А то недолго и самому заболеть душевной болезнью.

И вдруг меня, как громом, поразила мысль. Господи, что я делаю? Я же теряю время!

Я теряю время, а что ждет меня завтра, не знает никто. Кроме Создателя. А Он, как известно, не отличается чрезмерной болтливостью. Он ничего не скажет. Сколько мне отмерено?.. Не скажет ведь… Не кукушка… На примере Юрка я понял, какой хрупкой может оказаться жизнь. Любая жизнь. И моя — в том числе…

Дины нет, и неизвестно, когда она вернется. Я от нее уже давно не имею вестей. Я сплю с другими женщинами… Сплю, потому что я мужчина, и мне нужна женщина…

Я теряю время…

Мои мысли приобретают телеграфный стиль.

Это оттого, что я немного выпил.

На чем я остановился? Мне нужна женщина… Нет, не то. То есть, женщина, конечно, нужна, но я остановился не на этом. Ах, да, вспомнил. Я теряю время… Мне необходимо забрать свои вещи из дома Дины. Заодно все-таки узнать, нет ли новостей от нее или о ней.

Вырвавшись из логова горбуна, я так ни разу не был в особняке на Арбате. А там ведь мои картины, которые с некоторых пор опять стали мне дороги. И они должны вот-вот стать моим козырем в войне с незримым пока супостатом, в которого с некоторых пор для меня могут превратиться все те, кто — в перспективе! — способен помешать моим грандиозным планам.

Завтра же поеду и заберу, решаю я, и опять принимаюсь за чтение.

Смотрю следующие странички. Чем дальше в лес, тем больше дров.

Покончив с младенческой Каббалой, автор перешел к прогнозированию будущего. Ну и почерк же у него! Когда он все это писал? Сколько ему было лет? Почему он хранил всю эту галиматью? Неужели все властолюбцы ненормальны с детства?

А чем мы, все остальные, лучше?

Например, я, мечтающий о славе? Больной этой мыслью тоже с детства?

Почему я не могу жить спокойно без этой изнуряющей воображение и душу мечтой о славе?

Сколько люди совершили всяческого зла из-за низкого, подлого стремления к известности, восторженному обожанию, раболепному поклонению, оправдывая это невозможностью отказаться от неведомо как попавшего в их голову, когда они были еще детьми, всепожирающего желания выделиться из безликой массы людей и возвыситься над ней?

"Когда мир падет к моим ногам, — читал я, — я буду править людьми, как управляет дрессировщик цирковыми лошадьми или учеными свиньями. И тогда я буду счастлив. И мне будет хорошо…"

Нет слов, сказано сильно… Конечно, тебе будет хорошо, скотина!

Почему горбуну так не понравился Шварц? Ведь они похожи, как две капли воды.

"…И мне будет хорошо…"

Я вдруг понимаю, что и мне по душе эти слова…

* * *

…Я тяну время. Это отражается на многом. Я никак не могу решиться. Трудно стать негодяем. Трудно преодолеть короткое расстояние, ставшее неожиданно длинным, которое отделяет порядочного человека, каковым я всегда себя считал, от мерзавца…

Я бездельничал, слоняясь по квартире, когда раздался телефонный звонок. Я стоял рядом с телефоном, не решаясь снять трубку. Что-то говорило мне, что звонок не совсем обычный. Так и оказалось.

— Это Марго, — услышал я мальчишеский голосок.

Я переминался с ноги на ногу.

— Это Марго, — опять сказала она и засмеялась.

Почему бы и нет, подумал я… Девица сочная, молодая… Пусть приедет, что-то же в ней есть помимо проколотого булавкой пупка…

Короче, приехала она. Юная, соблазнительная, в джинсах и короткой майке, позволявшей любоваться отрытым загорелым животиком с очаровательным пупком.

Едва поместившись в дверном проеме, рядом с ней стоял огромный детина, одетый, как мне поначалу показалось, в форму капитана дальнего плавания. На детине была фуражка неизвестного яхт-клуба. Это я увидел, когда присмотрелся к детине и его одежде более внимательно. У моряка были наивные голубые глаза жулика, белозубая улыбка и коротко подстриженная светлая борода.

— Исфаил Бак, — вежливо представился гигант.

У меня брови поползли вверх.

— Шучу, — успокоил меня яхтсмен, — Виталий.

И протянул лопатообразную ладонь, которая оказалась на ощупь удивительно мягкой.

Я посмотрел на Марго.

Если она спит с этим викингом, ей, должно быть, приятно прикосновение его больших, широких ладоней.

…Накануне я сглазил предполагаемых любовников Дины. И теперь жил в ожидании сообщений в газетах о смертях знаменитых теноров и импресарио.

Я представил себе, как миланский театр "Ла Скала", не выдержав-таки верхнего "ля" моей бывшей возлюбленной, рухнул и погреб под своими обломками весь цвет современного оперного искусства, включая Корелли, Доминго, Паваротти и Коррераса, которые как раз в этот расчудесный летний вечер, думал я, развлекали обвешанных драгоценностями толстосумов, хором распевая веселые песенки из оперы Верди "Аида"…

(При этом, конечно, Дина не должна была пострадать. А вот осознать — должна…)

Ах, как прекрасно, должно быть, звучали голоса великих под сводами лучшего театра мира! Как, вероятно, неистовствовала публика, потрясенная ангельским пением вышепоименованных солистов! Какие бушевали аплодисменты, как восторженно надрывали глотки бисирующие молодые люди, любящие почему-то всегда и везде бывать вместе!

Но о жалости следовало позабыть.

Сглаз должен был быть основательным.

Окончательным и бесповоротным.

Мой беспощадный, свирепый сглаз должен был пробрать до печенок весь подлунный мир.

На свете будет еще много всяких там Корелли и Паваротти.

Одним Паваротти меньше, одним Паваротти больше… Какая разница?..

Оглашая окрестности ужасающими звуками, прекрасные стены величественного здания покроются безобразными трещинами сразу в нескольких местах. Стены грузно осядут, поднимая красную пыль до самых небес, раздастся жуткий стон тысяч людей, и…

Никем и ничем непобедимое желание разрушать, калечить, уродовать, ломать, крушить, приводить в негодность, садистски при этом похохатывая, заложено в нас с детства.

Я предвкушал дьявольское наслаждение…

Хотя и предполагал, что сглазить ее любовников мне будет не просто. Как-никак у Дины в предках — всякий цыганский сброд во главе с шаловливым бароном и успешно волхвовавшей бабуленцией. Дина могла и воспрепятствовать…

— У вас нет случайно с собой свежих газет? — обратился я к викингу. В последнее время в моем голосе — я это слышу! — все чаще появляются ноюще-визгливые нотки, какие бывают у сварливых старых перечников, которым, как ни старайся, никогда не угодишь.

Молодые люди устроились в креслах. Гигант сидел в напряженной позе, держа капитанскую фуражку на коленях. Когда он снял свой замечательный головной убор, то на макушке его светловолосой головы обнаружилась неожиданная плешь, которая напоминала миниатюрное плато.

На это плато очень хотелось поставить блюдце, на него — чашечку, в нее налить чаю, положить три кусочка сахару и, дождавшись, когда сахар начнет оплывать и опадать на дне, ложечкой его размешать до полного растворения.

Марго развалилась в кресле, красиво скрестив ноги, и разглядывала картину Алекса, которую он подарил мне когда-то на день рождения.

На огромной картине был изображен сам Алекс, в ту пору бравый, тридцатилетний мужчина, который, казалось, в полном изумлении из своего далекого прошлого таращился на соблазнительный пупок Марго.

Мощная фигура Алекса разместилась на сюрреалистическом фоне обширного, вспученного с одной стороны (с известной долей уверенности могу предположить, что Алекс, когда писал картину, был безобразно пьян), клонящегося к горизонту, кладбища; позади Алекса виднелась надгробная плита с моей фотографией и датами рождения и смерти. Плита была грубой, кустарной работы. Видимо, автор посчитал, что после смерти я лучшей доли не заслуживаю, и потому плита получилась такой ущербной и вызывающе жалкой.

Когда писалась картина, дата смерти на могильном камне была удалена от момента написания несколькими последующими годами жизни. Моей жизни.

Таким образом, поставив мою жизнь в столь жесткие временные рамки, Алекс недвусмысленно призывал меня готовиться к смерти, причем не просто к смерти, а к смерти в установленный день и год, в соответствии с датой на могильной плите.

Против его ожиданий, мне удалось ловко проскочить эту печальную дату, и уже несколько лет я жил, как бы беря годы у жизни взаймы, значительно превысив отведенные мне скупым Алексом полномочия живучести.

По этому поводу мой жестокосердый друг, всегда обожавший кладбищенский юмор, как-то с укором заметил, что я, по его мнению, основательно зажился, чрезмерно задержавшись на этом свете и, видимо, решив установить рекорд долголетия для художников моего класса. "Уж не на бессмертие ли ты замахнулся?" — ревниво поглядывая на меня, поинтересовался он…

— Газет нет, — ответила за викинга Марго, — зато есть письмо от моего папахена.

И она протянула мне конверт.

Что-то слишком много я стал получать писем в последнее время. Возрождается эпистолярный жанр?

Я бросил письмо на стул.

— Виталий у нас певец, — с гордостью сказала девушка и бросила на гиганта ласковый взгляд. Тот слегка зарделся.

— Хотите спеть? — любезно осведомился я. — Могу саккомпанировать на рояле…

— Нет, нет! — заволновался викинг. — Я сегодня… — он замялся.

— Не в голосе?.. — подсказал я.

— Да… то есть, я хотел сказать, что публично пою только под фонограмму… — выпалил он и салфеткой вытер пот со лба. Похоже, длинные разговоры не его стихия.

— Что будете пить? — спросил я, заходя за их спины. — Не желаете крысиной настойки? Или адской смеси из толченых листьев секвойи и святой воды из Вестмолоузского источника, приправленной ядом гремучей змеи?

Я увидел, как напряглась голова гиганта. Он, видно, соображал не слишком расторопно. Мне показалось, что я услышал, как у него зашевелились уши.

Марго засмеялась.

— Я бы выпила кока-колы…

— Не держу. Я бы мог вам предложить виски, но у меня сегодня препоганое настроение, и я не намерен ни с кем делиться свои любимым напитком…

— Тогда принесите воды.

— Я передумал. Я вовсе вам ничего не дам.

— Чего это он?! — повернулся к Марго обладатель примечательной плеши.

— Марго, — сказал я, — я полагал, вы приедете одна, и мы с вами мило скоротаем время, а вы притащились ко мне с каким-то свинопасом, от которого за морскую милю воняет сухопутной крысой… Скажите, цель вашего визита состоит лишь в том, чтобы вручить мне письмо вашего батюшки? Или в чем-то другом? На примере своего отца вы уже поняли, что со мной шутки плохи… Кстати, как его здоровье? Он еще не окочурился?

Гигант взирал на меня, широко разинув рот.

— Спокойно, Виталик, — остановила Марго своего спутника. Она нервно прищурилась.

— Марго, я жду…

— Видите ли, я бы хотела объясниться, — проговорила Марго голосом, совершенно не напоминавшим ее прежний мальчишеский говорок. — Мы с Виталиком действуем практически без ведома отца. То есть, я хотела сказать, что если бы не было письма отца, я бы все равно приехала к вам… Да, забыла сказать, Виталик — мой старший брат.

— Вот как? Что-то мало вы похожи друг на друга… Да и на вашего, как вы говорите, папахена — тоже…

— Тем не менее, это так. Мы брат и сестра. Виталик недавно вернулся…

— Из заключения?..

— Зачем вы так? Он учился за границей… пению…

— И где же он учился? — спросил я, внимательно посмотрев на гиганта. У меня пропало всякое желание устанавливать на его плешивой макушке чайный прибор. Мне вдруг захотелось совсем другого. Например, треснуть по его башке чем-нибудь увесистым…

— В Италии. В Милане… — любовно глядя на бородача, ответила Марго.

— Ну и?.. — сдавленным голосом спросил я. Желание треснуть бородача по голове становилось нестерпимым…

— Дело в том, что…

— Ну?..

— Дело в том, что она случайно присутствовала при телефонном разговоре Виталика со мной…

— Она? Кто это она?..

— Ну, она… Дина. Я как раз говорила ему о переполохе, который вы учинили в нашем доме. Назвала вашу фамилию. Виталик, переспросив, повторил за мной… Вот она все и узнала…

— Дальше…

— Она просила вам передать вот это…

— Опять конверт? — усмехнулся я. Господи, прямо-таки какой-то парад писем!

В руках Марго держала маленький конверт. Розового цвета. Розового будуарного цвета. Какая пошлость! Нет, Дину решительно нельзя оставлять надолго без присмотра!

Как только я упустил ее, она мгновенно превратилась в ту порочную, потасканную девчонку, которая при первой нашей встрече залихватски свистела возле спальни. Господи, ну почему мне так не везет в последнее время?

Дина, Дина, любовь моя… Зачем ты все это делаешь?! Дина без руля и без ветрил… Связаться с этим типом!.. Я опять посмотрел на бородача. Какая же пошлая рожа у этого Нибелунга!..

Вскрыв конверт, я обнаружил в нем аккуратно сложенный носовой платок. Развернул и в уголке увидел знакомую монограмму. Серебряная нитка на белом фоне. АВЭ. Александр Вильгельмович Энгельгардт.

Вспомнились Венеция и почудившаяся мне, как я тогда подумал, истерика Дины. Значит, не почудилась… И Дина действительно вытирала тогда слезы платком Алекса…

В конверте кроме платка больше ничего не было. Узнаю Дину. Вечно она со своими причудами…

— Спасибо, — сказал я и не узнал собственного голоса. — Как она… там?.. — обратился я к бородачу.

— Поет… — покосившись в мою сторону, ответил гигант.

— И хорошо поет?

— Восхитительно! Она… — викинг засуетился и полез в карман. Он достал малюсенькую шпаргалку и по ней, запинаясь, принялся читать:

— Вокальный, контральто, трели… э-э… бельканто…

— Простите мне мою бестактность, — перебил я его, — но мне хотелось бы знать… В каких вы отношениях с… Диной?

Гигант насупился и с достоинством отчеканил:

— Нас связывают…

— Ни слова больше!..

— Нас связывают только…

— Я же просил… Лучше скажите, кто такой Исфаил Бак?

— Вот по этому поводу мы к вам и приехали, — оживилась Марго. — Как бы вам это сказать… Бак — не человек…

— А кто же он?

— Ну, есть Бог… Есть Дьявол…

— Вы уверены?

— Конечно! А вы разве нет?

— Не знаю…

— А я знаю! Есть Бог! Есть Дьявол! И есть Бак. Его придумали… Его вывели, как новый сорт кукурузы или тыквы… И он теперь действительно существует.

— Вы его видели?

— Я нет. А вот мой батюшка…

— Ах, вот как, ваш батюшка?..

— Да! Он с ним разговаривает! Каждую ночь!

— И что же они обсуждают?

— Исфаил Бак дает отцу уроки…

— Хорошего тона?..

— Можно сказать и так… Он учит его, как надо править миром.

— Сумасшествие какое-то…

— Да, править миром… И отец, по мнению Бака, оказался способным учеником…

— Но о мнении этого легендарно-мифического Бака вы ведь знаете лишь со слов отца, не правда ли? Так, может, Исфаил Бак лишь плод больной фантазии вашего сумасбродного папаши, и он существует только в его расшатавшемся за годы лихолетья воображении?

— Нет, — вздохнула Марго, — к сожалению, это не так…

— Но вы же сами говорите, что не видели его…

— Да, но… Я видела следы его пребывания! Он оставляет следы. Наш отец не курит, как вы знаете…

— Но прикурить дать может, — сказал я, вспомнив пистолетик-зажигалку.

— А после их ночных разговоров пепельница полна окурков. А я ведь знаю, что к отцу никто не приходил! Значит, Исфаил Бак появляется каким-то таинственным образом и…

— Вам-то что? Пусть себе появляется… Покурит, покурит и исчезнет.

— Да, но Исфаил Бак в последний раз велел отцу избавиться от нас. От меня и Виталика! Он приказал отцу отправить нас…

— На Колыму?

— Если бы!.. Этот окаянный Исфаил придумал кое-что похуже. Нас ждет смерть через повешение… Бак сказал, чем страшнее мучения, которые испытывает умирающий перед смертью, тем быстрее его душа попадает в рай… и после казни нас с Виталиком, якобы незамедлительно, ожидает райское наслаждение… Отец сначала уперся, как же это так, заорал он, собственных детей да на виселицу, но Бак убедил его, что нам же будет лучше, если мы с Виталиком, не успев порядком нагрешить, побыстрее покинем этот мир.

— Старик совсем рехнулся… — подал голос Виталик. — Подручные папахена уже принялись сооружать эшафот. Прямо в гостиной! Бак сказал папахену, что лично будет присутствовать на процедуре казни, потому что хочет посмотреть, как отец будет руководить всем эти делом и многому ли тот у него научился. Папахену так понравилось, что Бак будет лично присутствовать, что он тут же распорядился начать сооружение эшафота. Он Бака очень уважает…

— М-да, вам крупно не повезло. Думаю, что ваш папаша уже давно не в себе и ему не мешало бы обратиться хотя бы к психоаналитику.

— Был тут у нас один психоаналитик… — криво усмехнулась Марго.

— Представляю себе его конец…

— Да, он продержался минут пять. Когда он начал воздействовать на отца с помощью молоточка, которым поочередно принялся колотить его то по правой, то по левой коленной чашечке, в ход пошли папины пистолетики. Только мы этого психоаналитика и видели…

— Неужели он прикончил бедолагу?..

— Нет, а стоило бы… Разве можно было вообще дотрагиваться до отца?! Этот психоаналитик просто болван! Надо было бы ему догадаться, что человека нельзя просто так колошматить молотком по коленям! Папаша страшно рассвирепел. Он был просто вне себя! И как только он потянулся за своими пистолетиками, психоаналитик бежал через окно, разбив своей лысой головой бронированное стекло… Отец уже предъявил счет фирме, которая устанавливала эти стекла…

— Я думаю, вашему отцу поможет только клиника имени Сербского. Там владеют технологиями вправления мозгов. И, причем, не только здоровым, но и больным пациентам. За долгие годы там наработали такие приемчики, что о-го-го! — враз вылечат…

— Я хотела просить вас…

— Нет, нет и еще раз нет! И не просите. Я не психоаналитик…

— Но вы же можете, используя ваш выдающийся талант, — вкрадчиво сказал Виталик, сумев неожиданно для меня сложить достаточно длинную фразу, — так сказать, сглазить…

— Так сказать, сглазить… Что я вам лесная колдунья, что ли?! Начитаются, понимаешь, всяких эзотерических книжечек… Я вам вот что скажу… Бежать вам надо, бежать!

— Сергей Андреевич, ну, пожалуйста, — умоляющим голосом воскликнула Марго, — что вам стоит? Хотите, я перед вами на колени встану?

— Не хочу.

— Я все готов отдать… — страстно прошептал Виталик ярко-красными губами.

Что ты можешь отдать, ничтожество! — подумал я…

— Прочтите хотя бы письмо, — упавшим голосом произнесла Марго.

— Будь по-вашему…

К этому моменту мое терпение лопнуло. Я взял конверт в руки. Холодно глядя в глаза Марго, я неторопливо разорвал его на множество мелких клочков и бросил все это в пепельницу. Затем поднес к ней зажигалку…

Марго и ее телохранитель, как завороженные, следили за моими действиями.

— Вопросы, поданные в письменном виде, — сказал я, когда костерок погас, — рассматриваться не будут. Впрочем, и в устном — также…

В моих руках гости увидели бейсбольную биту.

Я уже знал, как надо разговаривать с этой публикой.

…Опережая вопли хозяина, вниз по лестнице, подпрыгивая на ступеньках, катилась великолепная морская фуражка с белоснежным верхом и синим околышем, надпись на котором утверждала, что обладатель дивного головного убора является непременным членом сочинского яхт-клуба.

Скача, как заяц, вслед за фуражкой по лестнице несся бородатый мужчина в наглухо застегнутом морском кителе и широко раскрытым ртом извергал проклятия.

Движения мужчины были несколько беспорядочны. Это происходило потому, что он руками, вместо того чтобы помогать ими себе при беге, держался за окровавленную голову.

Рядом с ним, нос в нос, пытаясь обойти на повороте, стремительно шла по дистанции красивая девушка, на пупке которой внимательный взгляд — не будь бег юной особы столь стремительным — рассмотрел бы украшение в виде серебряной булавки. Глаза девицы были полны ужаса.

Не полагаясь полностью на свой талант чудотворца, я для подобных визитов припас бейсбольную биту, зная по фильмам, как ей удобно отмахиваться от врагов.

Но Дина!.. Неужели этот Виталий?..

Подумалось, напрасно я сглазил весь мужской цвет мировой оперы. Всех этих Паваротти и Корелли. Ведь миланская опера может остаться без сладкоголосых певунов, и ее хозяевам придется обращаться за подмогой к дирекции Большого театра.

Разорвать и сжечь письмо… Жест, конечно, красивый. Но я так никогда и не узнал, что же там нацарапал сумасшедший горбун.

В связи с этим я некоторое время испытывал смутное сожаление, потом успокоился, вспомнив, что из подобных опрометчивых поступков состоит большая часть нашей жизни.

Я был по-прежнему на распутье. Несмотря на открывшиеся мне откровения, я продолжал сомневаться в правильности принятого решения.

Часть IV

Глава 18

Он был назначен на солидную и хорошо оплачиваемую должность заместителя министра. Заместителя — по холостяцкой части. Хотя официально его должность называлась заместитель министра по общим вопросам.

На первых порах ему приходилось много ездить, заседать на всевозможных торжественных заседаниях, участвовать в пленумах, съездах и научных симпозиумах. Это потом он занялся тем, ради чего был назначен министром на эту должность — поставкой своему шефу молоденьких шлюх, до которых министр был чрезвычайно охоч и без которых, несмотря на свои семьдесят и непомерную полноту, не мог прожить и дня.

А сначала ему пришлось научиться выступать с речами по поводу открытия новых заводов, цехов, отделов и лабораторий, говорить красивые слова на многолюдных юбилеях с банкетно-ресторанным продолжением, пламенно критиковать в общем хоре отдельные недостатки, еще встречающиеся иногда и кое-где. А также, что ему поначалу нравилось меньше, — произносить надгробные речи по случаю участившихся, как ему казалось, в последнее время, "безвременных кончин" и "невосполнимых утрат".

Но постепенно он втянулся и в это, для многих невеселое, времяпрепровождение и уже скучал, если подолгу никто не отдавал Богу душу.

К его неизменному присутствию на кладбищах так привыкли, что ни один траурный митинг уже не мог обойтись без речей этого штатного плакальщика.

Его выступления отличались многообразием форм и подходов к погребальной тематике.

Он творчески и с большим тщанием готовился к своим речам на похоронах и поминках, которые с некоторых пор страстно полюбил за обильный стол и возможность вести себя на них столь же свободно и раскованно, как на дружеских именинах или пышных торжествах по случаю дня рождения какого-нибудь значительного правительственного чинуши.

Одно такое выездное выступление надолго запомнилось не только ему, но и целому коллективу сотрудников крупнейшего в отрасли научно-производственного объединения, которым до последнего дня руководил скончавшийся от передозировки портвейна молодой и перспективный генеральный директор. Несчастный директор носил фамилию Мертваго, как бы специально придуманную для подобных мрачных церемониалов, которая так ему не подходила, когда он был живым человеком и которая так оказалась к месту, когда он превратился в хладный труп.

После погребения избранная похоронная команда, продрогшая и изголодавшаяся, припожаловала на квартиру покойного. Наш замминистра, хорошенько накачавшись еще на кладбище вместе с членами похоронной комиссии сорокоградусной кориандровой настойкой (не могу удержаться от комментария: "кориандровая" — страшная гадость!), придя в превосходнейшее расположение духа, с удовольствием — дело происходило уже за поминальным столом — поднялся и, распялив губы в мудрой усмешке, мол, я-то знаю много такого, что вам, остолопам, и не снилось, начал свою эпохальную речь:

— Уважаемые товарищи, — произнес он голосом, полным невыразимой скорби, — сегодня мы простились с нашим другом… — тут он запнулся, соображая, как же звали проклятого покойника с, кажется, кладбищенской фамилией, потому что не был знаком с ним даже шапочно, — с нашим безвременно, — умело (сказался навык) вывернулся он и, довольный, потер руки, — ушедшим из жизни другом.

Видно, вступление отняло у него остатки разума, потому что он тут же сбился с похоронного тона и весело поскакал вперед, уже не разбирая спьяну дороги:

— А что, собственно, такого уж необыкновенного произошло? — игриво подмигивая, спросил он начавших внимательно прислушиваться к его словам родственников. — Да, что? Ну да, умер! Согласен! Кто же спорит? Утрата, конечно, велика, но, вдумайтесь, что же, повторяю, в этом особенного? Ну, умер и умер… Все помирают. И мы помрем… Рано или поздно… Раз помер, значит, так надо… То есть, я хотел сказать, что ничего особенного в этом нет! Сегодня — он, — оратор ткнул пальцем в поперхнувшегося соседа, — завтра, — он сделал широкий жест, обводя рукой напрягшихся гостей, как бы приглашая их принять участие — и немедля! — в такой привлекательной и заманчиво упоительной процедуре как переход в иной мир, — завтра за ним последуют и другие! Да что завтра? Сегодня!!! Зачем медлить, дорогие друзья, сослуживцы, родные и близкие покойного? Все мы, сидящие за этим столом, потенциальные претенденты в покойники. Надо задуматься о бренности нашего существования, о нашем временном, таком непродолжительном, пребывании в этом мире, и тогда нам многое представится в ином свете. Так не будем же канителиться, дорогие мои! Не будем задерживать неизбежное движение к смерти! Не будем мешкать! Ну, кто готов? Кто первый? Вперед! Отважным поем мы песню! Ну, давайте же!.. Смелее! Чтобы уже завтра было, кого хоронить! А то мы застоимся здесь с вами на этих поминках к чертовой матери, как кони в стойле! А теперь давайте споем и спляшем, чтобы ноги размять, они у меня совсем окоченели после этих дурацких погребальных церемоний! Что-то я плохо соображаю сегодня…

Выносили оратора вместе со стулом.

Несмотря на его выкрики: "Я не то хотел сказать!" и "Налей бокал, в нем нет вина!"

Родственникам усопшего было не до чинопочитания… И заместитель министра по холостяцкой части загрохотал по лестнице, пересчитывая ступеньки грузной задницей.

Все это рассказал мне как-то по пьяному делу сам бывший замминистра, ставший впоследствии одним из руководителей Академии. Эта порода людей каким-то образом умудряется оставаться на плаву при любых обстоятельствах. И всегда у них будут и кабинеты с хорошенькими секретаршами, и машины со сменными водителями, и дачи в Барвихе.

Звали его, этого бывшего замминистра, Бовой. То есть, вообще-то звали его Борисом Хрисанфовичем Зубрицким, но приятелям, в коих он числил и нас с Алексом, дозволялось умеренное панибратство.

Происходил Бова из рода кубанских казаков и при случае любил это подчеркивать. Он носил пышные атаманские усы, которыми чрезвычайно гордился и за которыми тщательно ухаживал.

…Я сидел в приемной Бовы уже больше часа. Пятнадцать минут провел в печальном созерцании чахлого фикуса, заканчивающего свои дни в кадке, похожей на бочку из-под квашеной капусты.

Перечитал все иллюстрированные журналы, которые лежали на столике и которые при других обстоятельствах никогда не взял бы в руки. Подумалось — как в парикмахерской…

И пахло в приемной вежеталем и дешевым одеколоном. А что? Заведующий салоном красоты Борис Хрисанфович Зубрицкий. Звучит… Бове все равно было чем руководить — лишь бы руководить.

Наконец, дверь в кабинет приоткрылась, и из нее — бочком, бочком — даже не вышел, а выполз, знаменитый в прошлом художник, участник отечественных и международных выставок, лауреат многих премий, краснознаменный и орденоносный Симеон Шварц.

Видно, шторм был нешуточный, и Сему изрядно потрепало… Передо мной прошел маленький, неопрятный старик с потухшим взором и огромной седой шевелюрой, расчесанной и закинутой — я знаю, что говорю! — еще утром с правой стороны головы на плешивую центральную и слюнями закрепленной на менее колосистой — левой.

Шварц страшно похудел и был необыкновенно похож на своего отца, причем в тот знаменательный для старого портного день, когда мы с Семой и группой наших сокурсников предавали земле его бренное тело на маленьком еврейском кладбище в Болошеве. Портной лежал в дешевеньком фанерном гробу и имел вид столь умиротворенный и благостный, что на ум невольно приходили воспоминания о знаменитом чеховском персонаже. Казалось, покойный, проведя долгую подвижническую жизнь, всегда мечтал об этом дне и теперь, достигнув идеала, искренне рад, что удачно и вовремя умер, избавив родных и близких от расходов на его содержание в доме престарелых и инвалидов. Устремив острый, тонкий нос в промозглое весеннее небо, он в полном согласии со своей душой уходил от нас в вечность, успев, правда, на прощание проклясть Сему за то, что тот последние семейные деньги истратил на девиц, пропив их вместе со мной и вышеупомянутыми девицами в одном заведении у мадам.

…Шварц медленно проплыл мимо, как плоское изображение самого себя, приклеенное на кусок картона. Как посмертный транспарант с собственным скорбным портретом, под которым вяло передвигались его хилые кривые ножки. Не хватало только древка. Сема не остановил взгляда на мне, будто я не старинный его товарищ, а фикус в кадке или некий посторонний проситель.

Не жилец, подумал бы каждый, кто плохо знал этого невзрачного гвардейца, любящего себя больше, чем Господь любил Блудного Сына.

В дверях Шварц все же остановился — нельзя же притворяться до бесконечности! — обернулся и резко приблизился ко мне:

— Друг мой, — сказал он, цепко хватая меня за руки, — судьбу не объедешь на кобыле. Я скоро умру… — он уронил голову на грудь, — но умру, — он возвысил голос, потом, сделав паузу, принялся шарить глазами по приемной, вероятно, в надежде расширить аудиторию, и торжествующе продолжил: — но умру с чувством глубокого удовлетворения… — И тут же, по собачьи заглядывая мне в глаза: — Серега, я нуждаюсь в поддержке, пойдем, выпьем! Если ты пришел… — он подозрительно посмотрел на меня, — в надежде получить здесь деньги, не надейся, этот сквалыга не даст ни копейки — у него их просто нет. Я сейчас это выяснил. Вот же жмот! Забыл, сучара, сколько выгреб своими лапами из народных закромов! А сколько он заработал на мне! — он бросил гневный взгляд на побледневшую секретаршу. — Так что идем с тобой, мой юный друг, — сказал он, продолжая держать меня за руки, — наше место в буфете…

— Черт с тобой, Сёма, — сказал я, отдирая Шварца от себя, — подожди в буфете… Черт с тобой… я приду. Попозже…

"…скоро умру…" сказал Шварц. Как же, умер один такой! Скорее все мы вокруг передохнем! Шварц, я глубоко убежден, бессмертен!

В кабинете Бовы было тихо, как в крематории. Тяжелые шторы наглухо задернуты. После залитой солнцем приемной мне показалось, что я вошел в зрительный зал театра после третьего звонка. Пахло пыльными портьерами и дорогим шоколадом.

— Легок на поминках, — угрюмо произнес огромный человек с богатой темной шевелюрой и огромными усами. На его лице лежал могильный отсвет от ветхозаветной настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром.

Манера властолюбивого сибарита рокочущим басом произносить банальности очень шла Бове. Он весь состоял из чужих высказываний и затертых сентенций. Он существовал в мире пошлости и полагал, что таким мир задуман свыше, и не ему, Бове, этот мир переделывать… Да и зачем переделывать, если Бове в нем хорошо? Если этот мир можно было приспособить под себя, приладить под свои потребности, слабости и привычки?

И он всю жизнь только этим и занимался. Прилаживал и приспосабливал. Как правило, с успехом…

— Ты видел?.. — спросил он, имея в виду Шварца. — Хорош гусь! Требует, чтобы я пробил ему выставку… Вот же скотина! Знает ведь, козел вонючий, что для этого деньги нужны… А где их взять-то? — риторически спросил он. — Негде… А ты чего стоишь, как бедный родственник? Садись, чего уж там… Только не рассиживайся… Небось тоже за милостыней пришел? И не проси — не дам. Были бы деньги — дал… может быть. Чаю хочешь? Нет?! Чего ж ты тогда хочешь?..

Слова вылетали из Бовы, как помои из ведра. Я даже думаю, что он не контролировал свой речевой аппарат. Вылетают какие-то слова — ну и пусть себе вылетают…

Но я чувствовал, что он из своего зеленоватого угла внимательно за мной наблюдает.

— Сегодня я сыплю откровениями, — сказал Бова мрачно. — От одного моего такого откровения, более похожего на пророчество, Сему чуть удар не хватил…

— И что же ты ему сказал?

— Пусть Сема тебе сам расскажет… Вы ведь, наверняка, будете водку трескать в академическом буфете. А тебе я вот что скажу. Ты выглядишь так, будто тебе не сорок лет и тебе ещё жить да жить, а наоборот, будто вся твоя жизнь позади, и ты прощаешься с ней, поглядывая на прожитые годы с высоты своих восьмидесяти пяти…

— Спасибо… Это твое второе откровение? Ты и Шварцу, наверно, сказал нечто подобное. То-то он выполз отсюда, будто ты объявил ему мат или по секрету сообщил день его официальных похорон. Так?

— Что-то вроде того… А теперь говори, чего тебе надобно, старче?

— Ну, денег у тебя просить я не стану, и не надейся. Помоги мне, Бова… Ты все можешь, — я унижался, — мне, как воздух, нужна персональная…

— Ну, это, братец, то же самое, что и денег попросить… Я тебе что — директор Манежа?

— Не скромничай. Ты все можешь.

Бова крутил пальцами правый ус.

— Это не рентабельно…

— Что — не рентабельно?

— Ты не рентабелен. Твоя выставка провалится. Народу не это сейчас нужно…

— Откуда ты знаешь, что народу нужно? И что ты знаешь о моих последних работах? Я много работал в последнее время…

Бова махнул рукой.

— Вот если бы ты написал что-нибудь скандальное…

— Могу предложить и скандальное… У меня есть одна работа. Когда я на нее смотрю, плачу… Там люди по улочке идут, Москва, понимаешь, Покровские ворота, и все такое… дождь, небо серое…

Бова опять махнул рукой.

— Нужно нечто такое… такое, чтобы у зрителя от изумления жопа поменялась местами с головой! И вообще, Сереженька, жить стало скучно! Ах, как скучно!

Я понимал, что он меня увлекает в дебри пустых рассуждений. Он со всеми хотел иметь добрые отношения. Даже с такими пешками, как я.

— Сереженька, — задушевно сказал он, — я потерял интерес к жизни. Это ужасно! Если меня что и интересует, то это…

— …бабы… — продолжил я за него.

— Если бы! Нет, нет и еще раз нет… Если меня что и задевает, трогает, то это вопросы жизни и смерти…

— Да поможет тебе Бог… А ты поможешь мне?

— Посмотрим, посмотрим… — заюлил он.

— Говори прямо!

— Горе с вами, с художниками… Твой друг ничего не будет иметь против?.. Если я его выкину из Манежа? Я имею в виду Энгельгардта… Его картины красуются там уже две недели…

— Ага, значит, Манеж в твоих руках?

— Допустим… Это ничего не меняет. Ты пойми, на Энгельгардта идут. Он обеспечивает хороший клев. Привлекает его манера… Согласись, и фамилия у него, опять же, приятная, звучная — Энгельгардт! А Бахметьев? Такие фамилии пристало носить дровосекам или холодным сапожникам… Ты бы фамилию сменил, что ли… Правда, это мало что изменит. Впрочем, я повторяюсь… Кстати, твой друг, я имею в виду Алекса, был у меня. Всем бы таких друзей… Да… Он просил за тебя. Но что я могу поделать?..

— Посмотри… — заспешил я и стал доставать из портфеля картину. Ту самую, где дождь, свет, летящий с неба, и мальчик, и женщина. — Надо бы люстру зажечь!

Бова, постепенно раздражаясь, взирал на мою суету.

— Ну, посмотрим, посмотрим… Так… Света маловато… Итак… Ну, что ж… зритель потрясен! Шедевр, воистину, шедевр! Сереженька! Друг мой! И этим ты хочешь удивить публику?! Публику, избалованную Шварцами, Энгельгардтами, Мешковыми, Степановыми и прочими Лизуновыми?.. Да ты рехнулся!

— Подожди, — заволновался я. — Всмотрись! Разве ты не видишь, что картина живет?.. Ты что, ослеп?!

— Ничего я не вижу! Вижу только, что ты принес мне какой-то ученический этюд под названием "Как я попал под дождь". Сережа, да ты в своем уме? Может, ты перепутал и прихватил вместо шедевра половую тряпку, по ошибке натянув ее на стульчак? Говорили мне, говорили, что ты деградировал, но чтобы — до такой степени… мысли не допускал! Мне жаль тебя… Теперь вижу, прав был Сема…

— Бова! — страшным голосом закричал я. — Неужели ты не видишь?! Люди двигаются, они идут по улице, и льет дождь! Картина живет! Женщина протягивает руки, мальчик шепчет…

— Сережа! Убирайся! Чтобы глаза мои тебя не видели!

— Бова! — голосил я. — Раскрой глаза! Женщина в черном плаще завернула за угол… А вот мальчик бежит… Мужчины столкнулись и, на ходу обменявшись ругательствами, заспешили дальше…

— Тебе место в психушке…

— Черт с тобой, Бова, — сказал я. Мой голос дрожал. — Ты сам выбрал свою судьбу… Не обессудь. Скоро — очень скоро! — ты сильно пожалеешь, что отказал мне.

— Ну, вот, и ты туда же… Я устал от угроз. Ступай себе с Богом, Сереженька… И никогда больше здесь не появляйся. Не хочу тебя видеть… Ты стал очень плохим парнем! И не оставляй здесь этот хлам, у меня и без того всякой дряни навалом…

Когда я вошел в буфет, желание напиться было сильнее желания уничтожить Бову. В буфете Академии кроме Шварца сидели знакомые все лица. Завсегдатай буфета, вечно подшофе, похожий на скелет жирафа, худосочный двухметровый Жора Коварский, которого все звали Иеронимусом за его пристрастие еще со студенческих лет работать в стиле великого нидерландского живописца.

Иеронимус, прежде чем уйти в многолетний запой, обожал создавать фантастические полотна из жизни сильных мира сего. А кто, по мнению Жоры, был сильным мира сего в те времена? Конечно, деятели партии и правительства. Вот он и малевал их…

Писал он необыкновенно быстро и перед самым выпуском из Академии сотворил целую галерею портретов и бытовых сценок из жизни — как себе представлял ее родившийся на Молдаванке Жора — коммунистических бонз.

На этом его восхождение к вершинам успеха закончилось. Кто-то заложил Жору, и хорошо еще, что его не посадили. Партийные деятели, лица с узнаваемыми физиономиями, были изображены Иеронимусом кто в женском белье, кто в бане, кто верхом на крокодиле, кто в форме эсэсовца. Не пощадил он и членов политбюро. Особенно досталось генсеку, которым в ту пору был Леонид Ильич Брежнев. Тот был изображен сидящим на деревянной приступочке со спущенными штанами.

Лидер коммунистической партии тужился, борясь с запором. Бровастое, перекошенное от напряжения лицо Генерального секретаря было анфас обращено к зрителю. Добрые глаза генсека, страдая, исторгали слезы. На втором плане угадывалась затуманенная голубой краской фигура самого автора, подносящего горящую спичку к заднице главного коммуниста страны. Мефистофельское лицо поджигателя кривила злорадная ухмылка.

Какое-то время Жора трудился художником на спичечной фабрике, чуть не стал миллионером, но потом все спустил, пропил, и вот теперь околачивался по целым дням в академическом буфете, пристрастившись к низкосортному портвейну и салату "Столичный".

За день он съедал этих салатов целый тазик, заливая его озерами розового портвейна. Он никогда не пьянел, вернее, он постоянно находился в том состоянии души, которое можно определить, как пограничное — между сумеречным и совсем уж черным.

Рядом с ним расположился Седой, молодой человек лет пятидесяти. Если бы не серебристый ежик, покрывавший грушевидную голову, его можно было бы принять за подростка. У него были лучистые глаза юного энтузиаста, а щеки, никогда не знавшие лезвия, покрывал нежный мальчишеский румянец.

О нем хорошо сказал когда-то Шварц, который ненавидел всех, у кого был талант. Он назвал Седого Рафаэлем двадцатого века, подчеркнув, что с великим итальянцем того роднит не умение наносить краски на холст, а схожие размеры детородного органа, который, как гласит средневековая легенда, у Рафаэля был столь велик, что художник был вынужден привязывать его к колену, дабы тот не мешал ему при ходьбе.

Легенду, разумеется, Шварц выдумал…

Когда-то Седой, которого на самом деле звали Иваном Петровичем Шляпенжохой, написал картину, которая напугала даже не знающего страха Иеронимуса. И напугала бы еще многих (включая Малевича, Кандинского и Шагала, будь те живы), если бы не была сожжена по приказу начальника первого отдела товарища Семибабы Прохора Карповича вскоре после демонстрации в Малом зале Академии. Неустрашимый Шляпенжоха тщательно выписал детали Великого Пришествия Антихриста, назвав свое произведение "Конец света номер один".

Когда преступный живописец сдернул с полотна шелковое покрывало, немногочисленные зрители, собравшиеся в тот тихий осенний вечер в Малом зале у картины Седого, не сговариваясь, сделали шаг назад. Их до полусмерти напугала фигура Антихриста. Безумные глаза главного противника Христа пламенели инфернальным огнем, готовые насквозь прожечь возможных смельчаков, буде у тех явится отчаянная мысль подойти к картине ближе, чем на два метра.

Антихрист был вылитый Владимир Ильич Ленин. Только без знаменитого галстука в горошек. Впрочем, на страшном персонаже, изрытом трупной гнилью, не было и знаменитой жилетки, делавшей его при жизни похожим на местечкового закройщика. На нем вообще ничего не было. Кроме кепки, залихватски заломленной назад.

От тюрьмы Седого спас сумасшедший дом, в который его лично отвез и с величайшим облегчением всадил начальник первого отдела, сам едва не помешавшийся от нежданно свалившихся на него переживаний. Прохор Карпович Семибаба был верным ленинцем, во имя высоких коммунистических идеалов в разные годы отравившим жизнь не одному "вшивому интеллигенту".

С удовольствием помещая вольнодумного Шляпенжоху в приют убогих, начальник первого отдела якобы сказал врачам: "Следите, чтобы эта контрреволюционная сволочь не разжилась красками и кистью. Не дай бог, эта гнида еще напишет "Конец света номер два", и тогда нам действительно всем придет конец".

Встретили меня почти по-гоголевски. Голоса тонули в гуле, из которого выныривали отдельные фразы:

— Гении приветствуют тебя, о, гений!

— Экипаж посла Берега Слоновой Кости — к подъезду!

— Карету посла Бурунди — к подъезду!

— Лошадь Пржевальского — к подъезду!

— Здравия желаем, ваше благородие!

— Сто лет и куль червонцев!

— Сто лет одиночества! — проскрипел Сема. И, приторно улыбаясь, добавил: — Что б ты сдох, подлец проклятый!

От портвейна я деликатно отказался, а вот водочки, сказал, с удовольствием выпью.

Кто не знает этих русских пьяных посиделок! Все давно тысячу раз обговорено, но собутыльники в тысячу первый рассказывают друг другу осточертевшие всем истории, и все с умными рожами слушают, делая вид, что слышат впервые. Кивают чугунными головами, задумчиво выпятив нижнюю губу. Устремляют осоловелые немигающие взоры — мигать нельзя: заснешь! — в пыльный угол, где им черт знает что мерещится, и горлом издают всевозможные звуки, хрипы и неразборчивые восклицания, понятные только таким же Цицеронам, как они сами. И все это с необыкновенно важным видом.

Будто не глупости говорят, а изрекают великие истины. Словом, сенаторы, да и только! Этакая современная алкоголическая разновидность древнеримского форума.

Такие посиделки состоят из нескольких фаз. Или стадий. Я дал описание одной из последних. Прибыл же я к одной из начальных, может, третьей, если судить по царящему за столом оживлению и сравнительно трезвым голосам.

Я пристально посмотрел на Шварца. Хорошо бы прямо сейчас отвесить ему оплеуху!

Сема, видно, почувствовал в моем взгляде угрозу, потому что нервно заерзал и сразу как-то уменьшился в размерах, став похожим на съежившегося морского конька. Я знал, что ему сейчас скажу. Перед тем, как заехать в морду. Я готовил красивую фразу. Я знал, что ему не отвертеться, и уже открыл рот, чтобы сказать, что таким, как Шварц, не место за столом, где сидят приличные люди, что его место рядом с парашей…

— Сереженька! — выкрикнул вдруг Сема и заплакал. Вернее, сделал вид, что заплакал. Глаза его, я видел, были сухи. Шварц плотно прижался ко мне слабым стариковским плечом.

Иеронимус и Седой навострили уши.

— Прости меня и выслушай! — заговорил Сёма громким шепотом. — Я глубоко несчастен. Я влюбился! Да, да! Не удивляйся! Но я старик, а она… удивительная, нежная девушка. Ей нет еще и…

— Пятнадцати?.. — насмешливо перебил Иеронимус. — Смотри, не попорти девчонку…

— Когда его это останавливало… — пробурчал Шляпенжоха.

Шварц скосил на них злобный взгляд, но сдержался:

— Ей нет еще и тридцати… — и все же не вытерпел и завопил: — Что вы понимаете в этом, ублюдки! Только ты, Серж, сможешь меня понять… Один ты у меня друг остался! Серж, она божественна! Она, она…

— Сема! А как же Майя?.. — спрашиваю.

— При чем здесь Майя?! — завизжал Шварц. — Какая может быть Майя, когда я так несчастен! Да и потом, она все прекрасно знает… Святая женщина. Но учти, — Шварц поднял вверх указательный палец, — учти, я Майю никогда не любил. Это все ужасно сложно… — заныл он. — Майя была моей трагической многолетней ошибкой. Ох, как я страдаю!

— Поди, у нашего Шварца синдром позднего Гете… — высказал предположение Иеронимус. — У того тоже… на старости лет от любви крыша поехала. Но там девица была лет восемнадцати… в самом соку! Старый черт сгорал от страсти! Он, чтобы ей, значит, понравиться, вертелся, как сукин кот! Стишки ей в альбом писал, и все такое…

— Пошел ты!.. Моя возлюбленная… она… — Шварц зажмурился, — такая… бесподобная, такая нежная, такая белотелая… вроде нимфы, одним словом!

— Ты ее уже трахал? — деловито осведомился Иеронимус.

— А разве он может без этого?.. — в пространство сказал Шляпенжоха.

Шварц махнул рукой.

— Да… ей еще нет и тридцати, — продолжал он. — И она еще в очень — очень! — приличном состоянии! — сказал он и задумчиво посмотрел в потолок. Казалось, Шварц говорит не о любимой женщине, а об автомобиле или посудомоечной машине. — И потом, она еврейка, — он уставился на Иеронимуса, — а это важно, и заметьте, я не подчеркиваю, а лишь вскользь упоминаю, что я чистокровный еврей. И папа у меня был еврей, и мама… И деды и прадеды со всех сторон всегда были сплошь евреи. Я, так сказать, чистокровный еврейский ариец. А вы мне подсовываете хохлушку Майю… Повторяю, я исключительно чистокровный еврей. Я еврей с сорокалетним стажем! Когда у меня берут кровь на анализ, всегда удивляются. Настолько она голубая! И я всегда мечтал жениться на еврейке. Это ведь так понятно…

— Так ты был уже один раз женат на еврейке! Вспомни Розу, продавщицу из винного на Петровке…

— Какая еще Роза?! — поморщился Сёма. — Какой винный?! Ах, Роза! Да-да, что-то припоминаю… Но как ты мог подумать такое? Я не был женат на Розе! Я с ней только мирно сожительствовал. А это не считается… И она была не еврейка.

— А кто же она была?! Китаянка? Шведка? Эскимоска?

— Нет… Розочка, — Шварц облизнулся, — Розочка была татка. А это совсем другое дело… Одна беда, — опять заныл он, — моя возлюбленная… она очень высокого роста… — Шварц с ненавистью посмотрел на двухметрового Иеронимуса. — Когда мы в постели, это очень мешает… Сережа! — вскричал он. — Сережа, ты должен мне помочь!..

Я вытаращил глаза.

— Как ты себе это представляешь?

— Ты должен что-нибудь предпринять!

— Что предпринять?! Не могу же я залезть к ней в постель вместо тебя…

— К ней в постель?!.. — теперь Шварц вытаращил глаза. — Я жду от тебя совсем другого!

— Ты хочешь, чтобы я укоротил ее?!

— Как это?.. — не понял Шварц.

— Экий ты, право, Симеон, бестолковый, — встрял в разговор неуемный Шляпенжоха, — я тебе сейчас все растолкую. Сережа предлагает ей что-нибудь отрезать… Какую-нибудь часть тела…

— Что отрезать?! Кому отрезать?! Вы что, совсем с ума посходили от своего портвейна? С вами стало совершенно невозможно разговаривать! Вы что, не видите, как я страдаю? Я так несчастен! Ах, как я несчастен!.. А тут вы со своими дурацкими шутками…

Шварц своим тонко продуманным, выверенным нытьем отвлек меня от намерения отшлифовать ему хобот.

Короче, мой воинственный настрой куда-то подевался. Да и Шварц производил настолько жалкое впечатление, что не стоило и тратиться на упразднение этого потерявшего всяческое влияние маляра. Он был не опасен. И, более того, не интересен. А это, согласитесь, убийственный довод в пользу того, что с Семой бесповоротно покончено. И, что забавно, без моего непосредственного участия. Сглазить Сёму? Зачем? Разве что для разминки, чтобы потренироваться?.. И потом заняться другими фигурантами? Для начала Бовой…

Вообще-то не мешало было сглазить еще кое-кого… Распорядиться человеческой судьбой, позаимствовав на время эту трудоемкую обязанность у Создателя. Или — у Сатаны?.. Одного человечка — туда, другого — сюда… Ах, как это заманчиво!

А кого — туда, и кого — сюда? Задача… Презанятное это дело — по своему разумению тасовать судьбы, как колоду игральных карт…

— Послушай, Сема…

— Я весь внимание! Тебя, Сереженька, я готов слушать всегда! Слушайте все! Когда говорит Бахметьев, пушки молчат!

— Что это тебе напророчествовал Бова?

— Это не телефонный разговор… — замялся Шварц.

— Тогда напиши на салфетке…

— Ну его, к черту, этого Бову!..

— Но все же, что он тебе сказал?

Шварц пожевал губами, но промолчал.

— А что Бова мог ему сказать? — подал голос Иеронимус. — Прошла мода на Сему — вот что он ему сказал. Скончался художник Симеон Шварц. Теперь у Семы три пути. Один — это прикончить Бову, заколов его вилкой. Но Бову так легко не проткнуть, у него сала под рубашкой, что у твоего борова. Или закосить под Пикассо и стать пикассистом. Сема, хочешь быть пикассистом? А что? Открыть, так сказать, новую страницу своего многогранного творчества. У всех приличных художников были периоды. Не к ночи еще раз будь помянут, тот же Пикассо — еще в юности решил, как вы, наверно, знаете, всю предстоящую ему жизнь, — а прожил он, собака, дай Бог каждому! — условно разбить на периоды, обозначив каждый для удобства каким-либо из цветов радуги. Так у него сначала появился розовый — это когда он девушек молоденьких совращал, потом — красный, когда он перекинулся на пожилых теток, а потом и голубой — когда он обрел под старость нечеловеческую силу и дорвался наконец-то до мужиков. Если у тебя, Сема, раньше был всё больше красно-коричневый период, когда ты последовательно малевал передовиков производства, ударников коммунистического труда, деятелей партии и правительства, потом новых русских со слишком красивыми фамилиями, то следующим может стать какой-нибудь грязно-серый или черный. Кстати, чем плох черный? Будешь считаться последователем великого Малевича…

— Этот путь мне не подходит! — выкрикнул Шварц. — А третий?..

— Закопать свой талант у Кремлевской стены и повеситься. Кстати, этот вариант устроил бы всех. И твоих врагов и друзей… Только не умирай сегодня, ты еще должен расплатиться за наш портвейн…

Шварц скривился:

— Плоско, грубо… — он посмотрел на меня. — Разве дождешься от этих негодяев дельных слов! Но ты-то, Сереженька, друг мой сердечный, что молчишь?

— Хорошо здесь у вас… Душой отдыхаешь. А то все эти да эти… Бовы и прочие гады, — я посмотрел на Шварца. — Поехал я… Дела…

— Чур, я с тобой, — заспешил Шварц. Он поднялся и достал из кармана деньги. — Пейте, други, и не поминайте лихом древнерусского богатыря Симеона Авелевича Шварца…

Глава 19

…Зачем-то я поехал к Сёме. Может, потому что меня страшила моя пустая квартира, и мучила мысль, что мне надо будет как-то убивать время, слоняясь по комнатам в поисках утраченного рая? Да, убивать время, приканчивать то, дороже чего может быть только жизнь, которая, если разобраться, и есть время! Твое время, твое отмеренное Богом персональное время… Вместо того чтобы делать дело. Делать дело надо… Так говаривал, театралы знают, один небезызвестный чеховский персонаж, сам ни черта не делавший, но призывавший к активной деятельности других.

Или поехал я к Шварцу по другой причине? Бывает так, уже решишь не поддаваться уговорам и не ехать куда-то, где тебе, ты это твердо знаешь, будет и скучно и муторно, но, тем не менее, едешь, проклиная себя за слабость воли, а уломавшего тебя приятеля — за назойливость.

— Ты, правда, можешь сглазить кого угодно? Говорят, что… — тихо спрашивал Сёма, отворачиваясь от таксиста, чтобы тот не слышал.

— Кто говорит? — лениво переспрашивал я и отворачивался в свою очередь от Шварца, сонно поглядывая на мелькающие за окном улицы, толпы пешеходов и стада машин.

— Да все говорят!.. Сереженька, сглазь Алекса! Этого мужепёса, возомнившего себя громовержцем. Шандарахни по нему своим волшебным талантом чернокнижника! Знаешь, так широко, по-нашему, по-русски! Эх, раззудись плечо… Чтобы от него, от Алекса, остался только вишневый блейзер!

— Сёма! — повернулся я к нему. — Почему ты постоянно провоцируешь собеседника на разговоры вокруг еврейской темы? Раньше мне всегда казалось, что это русские виноваты, если в компании вдруг возникают разговорчики об этом… Теперь вижу, это вы… Шварцы! Чтобы потом обвинить русских хамов в антисемитизме…

Шварц рассмеялся.

— Это мы защищаемся… Опережаем вас, дураков. Со времен известных и неизвестных евреи должны были вертеться, как ужи на сковородке… Мне, например, в каждом слове, произнесенном не мной, слышится подтекст. Хотя на самом деле его может и не быть. Я всегда настороже. Это уже в крови… Ты знаешь, я ведь не всегда был евреем…

— Ты неисчерпаем, ты неистощим, ты бездонен, о, беспутный сын Рахили и Авеля… Как это — не всегда был евреем?! Кем же ты был? Персом? Халдеем? Или, может, печенегом!

— Если ты и читал Тору, то так, как ее читают безбожники, то есть слева направо. А надо — справа налево. Поэтому ты не знаешь, что у Рахили и Авеля не могло быть детей… А я сын Авеля Шмулевича и Фаины Моисеевны… Запомни, Авеля и Фаины. И до шести лет я вообще считал себя человеком без национальности, поскольку, что такое национальность, узнал, когда кто-то из окружающих сказал мне, что я еврей. Это меня так потрясло, что я несколько дней не подходил к зеркалу. Я тогда, пожалуй, впервые в жизни по-настоящему задумался о себе как о самостоятельной личности. Должен заметить, что, обозначив мою национальную принадлежность, мне никто не удосужился объяснить, что вокруг меня были просто залежи евреев, среди которых были и мой отец, и мать, и их многочисленные близкие и дальние родственники. Я был засыпан евреями, как снегом. Но я долгое время — вот же дурачок! — полагал, что во всей семье Шварцев еврей только я один, а остальные — не евреи. И это оказало влияние на всю мою последующую жизнь. Я тогда впервые познал, что такое быть одиноким… Ну вот, мы и приехали…

Шварц жил на Мясницкой. Его двухэтажная квартира, которую он получил еще в коммунистические времена, была огромна. Естественно, картины, дорогая мебель… Собственно, Шварц занимал три этажа, потому что еще один этаж был отдан под мастерскую.

— Сёма, тебе не тесно здесь, в этом бидонвиле? Я тоже хочу хибару в три этажа с мастерской, в которой бы стояли удобные диваны для совместного отдыха с прелестными натурщицами… Сема, мне сорок лет, а у меня до сих пор нет настоящей мастерской… Я работаю где и как придется.

Шварц плотоядно ухмыльнулся:

— Работать надо, друг мой! Работать! За всем этим стоят годы и годы самоотверженной работы! Я заслужил!.. Я все это нажил непосильным трудом… Вот, будешь хорошо себя вести, и у тебя будет такая же квартира… Но как ты бестактен, однако… Напросился в гости, а теперь кроешь хозяина, будто он вор какой… Знал бы ты, как долго я шел к материальному благополучию! Когда я, бедный, некрасивый еврейский юноша, удостоился первый раз доброжелательного внимания критики, — в "Вечерке" меня похвалил какой-то сострадательный журналист, обычно специализировавшийся на статьях о весеннем севе, коровах-рекордсменках, надоях и прочем сельскохозяйственном говне и временно брошенный руководством газеты на место ушедшего в отпуск штатного искусствоведа, — то со мной сделалась истерика. Я рыдал от счастья! Я подумал, что теперь мое имя узнала вся интеллигентная Москва. Ты знаешь, что он написал, этот говночист? Вот, послушай. Я помню этот опус наизусть. "Пришла страда. Страда нового художника. Имя ему Симеон Шварц. Имя, вызывающее в памяти бессмертное творение великого русского художника под названием "Грачи прилетели". Шварцы прилетели… Шварцы прилетели… В добрый путь, художник Симеон Шварц. Мы будем внимательно следить за вашим творческим полетом!" Что будешь пить? Виски? Водку?

В гостиной стоял рояль. Я посмотрел на Сёму. Он усмехнулся. Он знал о моей слабости. Обожаю хорошие инструменты. Я музыкант-любитель и, надо признать, любитель неважный. Но Равеля играю вполне сносно…

Большую комнату наполнили божественные звуки. Я из заключительной части "Отражения" с выгодой для себя выдрал несколько умопомрачительно торжественных аккордов, которые мне удалось взять без ошибок. Казалось, рояль играл сам. Без моего участия.

Как кисть, которая создала картину, где улица, женщина и мальчик под дождем…

Я закрыл глаза. Запахи уставшего за день моря и знакомых духов, переплетаясь и требовательно взывая к смутным воспоминаниям, вдруг нахлынули на меня из прошлого и окатили мягкой волной… Я отнял руки от клавиш и приблизил их к лицу. Пальцы исходили этими запахами, как ядовитый сказочный цветок исходит прельстительным и сладостным соком…

— Ушла поэтичность, — услышал я голос расчувствовавшегося Шварца. Он неслышно подкрался ко мне. В руках он держал два стакана. — Ушла поэтичность, женственность… Ушло то, что должно побуждать человека творить…

— Женственность? Какая еще, к черту, женственность? Как это понимать?

— Узнаю тебя… Ты всегда был невеждой… Ничего не читаешь… Женственность, Сереженька, надо понимать так, как об этом писал Ромен Гари. Ты хотя бы знаешь, кто такой Ромен Гари? Так вот, он говорил, что женственность — это нежность, обостренная чувственной отзывчивостью. Это утонченность мировосприятия. Как у Иисуса… А сейчас? Человеческие души словно сработаны из дерева, вытесаны топором деревенского плотника, привыкшего ставить пятистенные избы и мастерить грубые осиновые домовины. Жестокий век… Впрочем, тебе всего этого не понять… Ты сам стал похож на деревянного истукана. Раньше ты был тоньше. Это я тебе как друг говорю…

— Жаль, что здесь нет Юрка, — я взял стакан и сделал хороший глоток. — О, Сёма, ты вырос в моих глазах на целый сантиметр: виски что надо! Да, жаль, нет Юрка… Вы бы спелись. Поэзия, поэтичность, тонкость человеческих душ… И это говорит человек, который всю свою сознательную жизнь только и делал, что ради денег и собственного благополучия прославлял быдло, малюя плакатных победителей соцсоревнований… А что ты сделал с Майей? Бросил святую женщину! И ты еще смеешь говорить о душе!

— Каюсь, каюсь и еще раз каюсь! — Шварц поставил стакан на крышку рояля. — Моя жизнь не была свободна от ошибок. А кто не ошибался? Скажи, кто? Может, ты? А кто рисовал мордатых доярок с пудовыми грудями и тевтонистых комбайнеров с квадратными подбородками? Не ты? Чего уж там… Все мы хороши. Все мы дети этого кошмарного века. Все мы вышли кто из ленинской жилетки, кто из сталинской шинели, кто из хрущевской косоворотки… Сколько напрасно потеряно времени! — воскликнул он, любовно оглядывая богатую обстановку гостиной. — И теперь, на склоне лет, я все чаще вспоминаю слова Николая Островского, этого несчастного фанатика, который положил свою юную жизнь на алтарь фальшивой идеи, но которому нельзя отказать в таланте, мужестве и непобедимой вере в красивую мечту. Да и как можно его забыть! Ты помнишь его торжественное обращение к воображаемым потомкам, переполненное банальностями и лживым пафосом?

— Сёма! Заткни фонтан! Ты болтлив, как деревенская кумушка. Лучше освежи бокалы.

— Нет, нет! Я должен произнести эти слова, они так подходят к сегодняшнему моменту! "Жизнь человеку дается один раз…" Какая прозорливость, какое точное попадание в цель! — один раз!"…и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно…", ты обрати внимание, какое миленькое словечко! — мучительно!"…мучительно больно за бесцельно прожитые годы…" Нет, каково! Гениально!"…чтобы не жег позор за подленькое, мелочное прошлое, чтобы, умирая, мог сказать, вся жизнь, все силы отданы борьбе за счастье трудового народа!" Хорошо, что он умер тогда, в тридцатые… Интересно, что бы он сказал теперь, если бы восстал из гроба и посмотрел по сторонам? Наверно, тут же лег бы обратно… Ради того чтобы люди жили в коммунистическом рае, где все одинаково счастливы и богаты, были уничтожены миллионы людей! Подумай, миллионы ни в чем не повинных людей! И он, Островский, в этом участвовал… А в каждом человеке, как известно, живет своя Вселенная. Значит, были уничтожены миллионы Вселенных! И зачем надо было бороться за счастье, даже, если речь идет не об одном человеке, а обо всем человечестве… Бороться… Борются пьяные мужики в подворотне… А счастье… Оно приходит само. Или не приходит. Это уж как повезет. Нынешние двадцатилетние, ради которых и были уничтожены эти миллионы человеческих жизней, мало что знают о тех, кто верил в коммунистическую утопию. У них на уме только пиво и футбол… Они ходят по земле, где на каждом шагу каждый день по нескольку раз слышат имя Ленина и его кровавых подручных. Улица Ленина, Ленинский проспект, Свердловская область, Ленинградская область… В кабинетах на Лубянке и сейчас висят портреты Дзержинского… Ничего не изменилось! Мы продолжаем жить в Советском Союзе, правда, в слегка кастрированном Советском Союзе. Без Прибалтики, Средней Азии, Украины и так далее…

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что нынешнему поколению на все это наплевать! Наплевать! Зачем тогда, спрашивается, были уничтожены миллионы жизней? И сотни миллионов во всех концах мира продолжают до сих пор на себе чувствовать впрямую или опосредовано последствия того Октябрьского Апокалипсиса. Господи, да что говорить! Мы живем в стране, где улицы, города, области носят имя злодея, по сравнению с которым Адольф Гитлер был лишь шаловливым мальчуганом, из вредности накакавшим в штанишки!

— У тебя нет за пазухой других тем для разговора? Я устал от твоего карканья…

— Это не я каркаю! Это твой Юрок каркает… Я лишь высказываюсь… А Юрку действительно пора прекратить каркать! А то докаркается до мировой революции! В каждой книге он сокрушается по поводу того, как низко пало все, что нас окружает! И искусство, и музыка, и литература, и театр, и нравы! Да, пало, ну и что из того?! Так было всегда… Но Юрок, как тот революционер, который мучительно скорбел, что человек наделен лишь одной жизнью, хочет воспрепятствовать человечеству в его необоримом и целенаправленном стремлении рухнуть в пропасть. Успокой этого пророка, никто никуда еще очень долго не упадет. Расстояние до гибельного края измеряется тысячелетиями, если не миллионолетиями.

Я вспомнил Сан-Бенедетто, синьора Мальдини, Стояна, Антонио, наши шутливые разговоры, Дину… Ах, Дина, Дина… Помнится, она и Мальдини — или Антонио? — говорили что-то похожее…

— Ты сам себе противоречишь, — лениво сказал я и закрыл глаза.

Я с удовольствием отдался воспоминаниям. И — по обыкновению — старался отбирать только те воспоминания, которые были мне приятны. Действуя таким образом, насильственно управляя своей памятью, я вновь увидел открытый ресторанчик, высокое небо, бездонные глаза Дины, рекламной голубизны море…

А Шварц долбил мою голову, как дятел:

— Если нам кажется, что и петь стали хуже и писать стали хуже и что всем этим безобразием заправляет некая злая сила, то точно так же испокон века считали так называемые лучшие представители общества. Вроде Чернышевского, Добролюбова и Герцена, что б им обосраться на том свете!.. Надо понять, что повлиять каким-либо образом на развитие общества невозможно. Это доказывает вся история человечества. Общество развивается по законам, которые невозможно спрогнозировать. Оно развивается не по законам эволюции, а по законам беззакония и абсурда… Об этом еще Лев Толстой говорил. Правда, другими словами…

— Сема, что ты несешь?! У меня от твоей болтовни разболелась голова… Сколько словесного мусора… Ты меня заговорил! Мне кажется, я вижу перед собой не одного Шварца, а двух. И каждый, не слушая другого, талдычит о своем…

— Провались все пропадом! — рявкнул Шварц. — Пусть все идет своим чередом. Кто-то, из слабонервных крикунов и паникеров, начнет призывать… Ах, мы не можем оставаться в стороне, когда речь идет о нашей смене, о будущем России, о европейской цивилизации! Ах, ах, как же так… Молодежь развращена, и все такое… Надо что-то делать, надо куда-то бежать, надо что-то предпринимать, надо что-то перекрыть, надо кого-то спасать, надо куда-то спешить! А то, не дай Бог, что-нибудь случится… Болтуны проклятые! Представь себе, идет пассажирский поезд, а ты, человек отчаянный и решительный, решил, встав на рельсы, помешать его движению, то есть остановить многотонную махину, мчащуюся со скоростью ста пятидесяти километров в час… Вот ты расставляешь в разные стороны руки, как бы пытаясь поймать уличного воришку, а поезд — что ему какой-то человечишка, состоящий из хрупких косточек и говна, — мчится как ни в чем не бывало, и ты мгновенно превращаешься в лепешку. Вот так же и с развитием общества в России…

Сема был пьян. Я заметил это не сразу. Похоже, он пил с утра. Еще до того, как добрался до кабинета Бовы. Или прикидывается?.. Я еще раз подумал, что Юрка явно не хватает… Они бы с Семой схлестнулись…

— Кто играл на рояле? — вкрадчиво спросил я.

— Не скажу! — воскликнул Шварц. Он вдруг стал увлеченно размахивать руками, будто перед ним оркестр и он им руководит. — Вот написал Александр Исаевич, — кстати, отчество у него подгуляло, какое-то оно подозрительное, — да, так вот, написал он, значит, как двести лет русские и евреи вместе жили… Большой труд! На многих страницах… Что он там о евреях написал? Не знаю — не читал… Но, скорее всего, какую-нибудь гадость. А что он может еще о евреях написать… Да… И, думаю, там нет ни слова о том, что очень часто наши отечественные евреи ведут себя так, будто они самые что ни на есть русские. Природных русаков давно перестали занимать такие понятия как национальная гордость и единение в тяжкие минуты испытаний. Взять тот же терроризм. В стране траур, а у нас в кабаках веселье, по всем каналам идут раскудрявые рекламы, где белокурые шлюхи нахваливают прокладки с орлиными крыльями. Даже в прогнившей Европе скорбели простые люди. Поминальные свечи зажигали… А у нас? Всем на все наплевать… И только евреи, взявшие на себя… Кто бьет тревогу, кто печется о благе государства?.. Мы — российские евреи!

— Я тебя спрашиваю, кто играл на рояле?

Шварц замолк и уставился на меня.

— Ну, я…

— Врешь, подлый Шварц…

— Ну, вот… — Шварц на мгновение протрезвел. — Тебе непременно хочется, чтобы дама, живущая со мной в этом доме, оказалась… Диной? Ты еще не насладился — оставим в стороне привычные термины — самоцарапаньем? Как приятно, должно быть, для несчастного влюбленного, самозабвенно потрошащего собственное сердце, запустить в него еще и ядовитую иголку и с болезненным интересом наблюдать за своими нравственными корчами? Спешу тебя разочаровать… Это не она. Ты спросишь, а духи?.. Они продаются в любом парфюмерном магазине… Да-да, я заметил, — да тут и слепой бы заметил! — как ты, принюхиваясь, крутил своим поганым носом и барабанил по клавишам, вышибая из несчастного рояля предсмертные стоны. Сколько экспрессии! Сколько пафоса! Сколько с трудом сдерживаемой печали! Сколько величественного скорбного самолюбования!!! Ты смешон, Сереженька, со своими страданиями мизерабля!.. Не в моих правилах, — Шварц выпятил грудь, — уводить женщин у друзей… И я не поклонник романчиков Достоевского. И здесь нет Настасьи Филипповны, а я не… этот, как его?.. — Сёма защелкал пальцами, — как его звали, бородача-то этого? Черт бы его побрал! Я не тот несчастный… ага, вспомнил! Я не Парфен Рогожин, который свихнулся от любви к ней и который убил… Увы… То есть, я не то хотел сказать… Я видел вас… тогда, когда вы бродили по Манежу, и ты громко восторгался моими шедеврами. Рядом с тобой шла ослепительная красавица! Я даже зажмурился, представив себе… Это я натравил тогда на тебя охрану… Уж ты меня прости… Но ты меня вывел из себя! Ты так громко матерился… Распугивал посетителей… Да… Дина… Красивая женщина… Роковая! Демоническая… Не женщина — ураган! Это чувствуется… Ты спросишь, откуда я знаю ее имя, и вообще… Так знай же, не только у тебя могут быть скрытые таланты…

Шварц взял паузу, чтобы отдышаться.

— Я еще тогда подумал, — сказал он тихо, — ох, не повезло Сереженьке с ней… Такие женщины, поверь мне, приносят только горе… таким, как ты. Такова их природа — уничтожать тех, кто им кажется слабее… Грубым дается радость, нежным дается печаль… Ты ранимый, то есть нервный… Ты благородный, честный, то есть слабохарактерный… Ты влюбчивый, нежный, то есть бесхребетный… А ей нужен мужик со стальными яйцами, такой, знаешь, безжалостный, бескомпромиссный, словом, крутой, чтобы все трепетали, стоит ему только посмотреть… Вроде железного Феликса, который сказал как-то в подпитии своему доброму другу Иосифу: у настоящего мужика должно быть горячее сердце, а еще — холодная голова, чистые руки и преогромный хер… Повторяю, эта баба не про тебя!

— Великий слепой прозрел! Но прозрел он как-то странно…

— О ком это ты говоришь?

— О ком, о ком… О тебе! Прозрел ты, Сема! Но прозрел, повторяю, как-то странно. Как будто прозрел ты не со стороны лобной части, а со стороны затылка. Все у тебя, братец, шиворот на выворот… Я тут подумал, почему бы мне не начать с тебя и не сглазить тебя, да так, чтобы от Симеона Шварца и следа не осталось?

— Ты с ума сошел! Что я тебе сделал?! Начни уж лучше с… Бовы. Черт с ним, с убогим, пожертвуем беспринципным лицемером! Прекрасная кандидатура, тебя поддержат профком и широкие народные массы. Ты видишь, я уже поднял руку, я голосую…

— Зачем тебе мучиться? — усталым голосом продолжал я. — Ты сам говоришь, что болен… Я тебе верю, выглядишь ты, и вправду, как свежий покойник… Сема, давай я тебя сглажу!

— Ты не посмеешь…

— Это еще почему?

— У тебя есть совесть, я знаю. Ты не отважишься нанести вред другу!

— А вот сейчас мы это увидим! Да и потом, что тебе — вред, другим — польза!

— Мы же интеллигентные люди, Серж! Мы великая нация! Мы нация Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого, Булгакова, Пастернака, Цветаевой, Мандельштама, — принялся степенно перечислять Шварц, — мы не можем так поступать со своими сподвижниками, соратниками и братьями по духу!

— Да, конечно, мы нация Пушкина и иже с ним… Но мы же и нация тех, кто их мучил и убивал, кто мешал им жить и творить… У нас в предках были все — и праведники и богохульники, и убийцы и их жертвы… Может, я потомок Мартынова или Дантеса и не властен над собой, может, во мне заговорили гены? Помолчи, Сема, дай мне подумать…

Я закрыл глаза, чтобы, хорошенько сосредоточившись, сглазить Шварца. Что б ни дна ему, ни покрышки…

Упиваясь своим могуществом, я тянул время, наслаждаясь предвкушением того, чего еще не изобрел. Вернее, предвкушением того, на чем еще не остановился. О, мне стали понятны чувства горбуна, который на самом деле не был горбуном! Он знал много такого, что мне еще предстояло открыть…

Итак…

Болезнями Шварца не удивишь… Нашлешь на него сглаз в виде тропической лихорадки или водянки, а он возьмет и не заболеет… Иммунитет, похоже, у него… Евреи, они такие…

Наградить его сумасшествием? Да он и так ненормальный. Разве может нормальный человек с такой сатанинской силой любить самого себя?

Сделать так, чтобы он, задумавшись, случайно сиганул под троллейбус? Не оригинально, это уже было…

Лишить его того, что называется причинным местом? Шварц изобретателен, закажет или собственноручно вытешет себе из дуба протез детородного органа. Да еще будет похваляться перед барышнями его несгибаемой стойкостью…

Я знал, что некоторые, главные, работы Шварца еще находятся в Манеже, соседствуя с картинами Алекса. А если пожар?.. Как в 2003-м? Стоит подумать. Нет, это не подходит, я же не изувер… Да и где тогда мне самому выставляться? Не у Илюши же Лизунова… Да он и не позволит разместить в своей галерее картины какого-то хулигана, да еще претендующего на первенство. Он ведь, как и Шварц, любит только себя, то есть свое искусство и себя в своем искусстве…

И потом, Манеж — слишком крупный объект. И неодушевленный… До сих пор я упражнялся только на людях.

В общем, как ни крути, Шварца ждала смерть. Ни на что другое он не годился… Мне даже стало слегка жалко Шварца. Ведь он — один из нас… И он производил до сего момента впечатление чего-то вечного, почти бессмертного, чего-то постоянного, неизменного… Как корабельные крысы… Или мавзолей Ленина…

Вот мы и проверим на Сёме силу моего сглаза, решил я. Проверим, так сказать его на прочность, проверим, насколько он вечен. Если все пойдет, как по маслу, значит, можно приступать и к другим акциям…

А пока Сема выступит в роли невольного участника эксперимента.

Испытывал ли я какие-либо чувства? Вроде сострадания, угрызений совести или сомнений? Пожалуй, нет. Может, любопытство… И легкую тревогу, даже, скорее, не тревогу, а приятное волнение, как актер перед тысячным выходом на сцену.

Чуя недоброе и надеясь отвлечь меня от нехороших мыслей, Шварц хлопнул в ладоши и истерично крикнул:

— Сара! Сарочка!

Ответом было молчание. Сема удивленно завертел головой.

— Сейчас я ее приведу! — подхватился он и, пританцовывая, выбежал из комнаты.

— Тебе это не поможет! — крикнул я ему вдогонку. И чтобы его побесить, добавил: — Я все вижу… Твоя вертлявость, которую ты выдаешь за вежливую обеспокоенность, бросается в глаза. Уж если я что-то решу… Сема, смирись, от судьбы не уйдешь. Хотя… посмотрим, может быть, тебе и удастся отдалить Страшный суд. Веди свою пассию…

Я подумал, хорошо бы умыкнуть у Сёмы, этого необоримого Дон Жуана, его новую возлюбленную, которая, похоже, уже успела натворить дел, отправив Майю, которая незаслуженно получила преждевременную отставку, в нокаут.

Интересно, какова она, эта белотелая нимфа? Вероятно, хорошенькая, у Сёмы всегда были классные бабы…

Я закрыл глаза. Вот сейчас она войдет в комнату, эта красотка по имени Сара. Девушка во всей пленительной и знойной прелести своих неполных тридцати.

Обожаю девушек, уже познавших любовь и наслаждение. И умеющих ценить драгоценные минуты близости с мужчиной. Страстная, опытная, зрелая, с длинными, стройными ногами, манящими влажными глазами, высокой грудью, бархатистой кожей… С любовными секретами, которыми владеет в совершенстве. Словом, красивая современная женщина в еврейско-восточном стиле, которая знает толк в сексе, которая понимает все с первого взгляда и которая не станет мешкать и размениваться на пошлое кокетство, а сразу ляжет в постель…

Между тем, признаюсь, я бы не сильно удивился, если вместо писаной красавицы в гостиную, прихрамывая и подволакивая ногу, вломилась бы красномордая торговка с Центрального рынка, ражая баба в засаленном фартуке, с колтуном на голове, подпоясанная веревкой и обутая в кирзовые сапоги, и громоподобным голосом оповестила бы нас о конце света.

Когда живешь в такой загадочной стране, как Россия, и в такое запутанное время, как начало двадцать первого века, и водишь короткое знакомство с такими субъектами, как Шварц, приучишься ничему не удивляться.

Но то, что я увидел, не шло ни в какое сравнение с моими жиденькими фантазиями!

Когда Шварц, крепко держа за руку, ввел суженную в комнату, что-то заставило меня подняться и вытянуться во фронт.

Крупные, представительные особи у многих вызывают неосознанное желание подчиняться им без рассуждений. Если следовать (непопулярной ныне в среде верующих интеллектуалов) дарвиновской теории происхождения человека, то эту унижающую человеческое достоинство черту мы могли унаследовать от наших с вами заросших шерстью предков, которые, возможно, в этом отношении мало отличались от обезьян, волков и тигров, безоговорочно признающих главенство тех, у кого страшнее клыки и сильнее лапы.

Суженая была хорошего баскетбольного роста.

Но главное, она была в форме капитана милиции. Женщина подслеповато щурилась, и когда она увидела хрустальные висюльки люстры, вдруг оказавшиеся прямо перед ее лицом — на уровне глаз, — она инстинктивно шагнула в сторону, наступив несчастному Шварцу на ногу. Сёму перекосило, и было видно, с каким трудом он сдерживается, чтобы не завопить от боли.

Хорошо еще, что женщина была не в офицерских сапогах. Вообще надо признать, она была довольно миловидна. Хотя и очень худощава, если не сказать — костиста. И рост…

Интересно, сколько она весит? Вернее, сколько весят ее кости?.. И так ли уж завораживающе и соблазнительно они гремят, когда она предается страсти?

Чем-то женщина-капитан походила на крупное животное, случайно затесавшееся в человеческую компанию и не знающее, куда ставить ноги. Как с ней справляется Сёма?..

Тут я вспомнил Юрка и его захватывающее описание ночи любви с топ-моделью, у которой он утром обнаружил повадки пробуждающегося ото сна динозавра.

Повторяю, женщина была очень высокого роста, Шварц сокрушался не даром. Что же касается костей, то они — будем строго придерживаться правды — не гремели. Во всяком случае, при ходьбе… Чего не было — того не было.

Зато гремел, сотрясаясь на стеклянной полочке, китайский сервиз в шварцевском серванте. И это вполне объяснимо, ибо женщина-милиционер была в домашних тапочках без каблуков и, идя, тяжело ступала с пятки. Да, подумал я, славная из нее может получиться женушка…

— Вот, познакомься, Сережа, это Сарочка, — елейным голоском пропел Шварц, — моя невеста.

Его распирало от счастья. Посмотри, говорило его сияющее лицо, какую я "оторвал" себе красавицу.

— Вы не знакомы с Юрием Королем? — неожиданно для себя выпалил я. Потом, демонстративно задрав голову, посмотрел на гигантессу, на миг представив ее на подиуме.

Шварц встал между нами, как рефери на боксерском ринге.

— С писателем? — басом поинтересовалась женщина.

— Да. С писателем Юрием Королем.

— А по какому делу он проходил?

— Вообще-то…

— Как обвиняемый? Как свидетель? — допрашивала капитан милиции.

— Скорее, как потерпевший… — сказал я.

Девица отрицательно покрутила головой.

И тут виски или что-то там другое (может, подсыпал какой-нибудь дряни мне в стакан хитромудрый Шварц, пока я мечтал о том, как бы его получше сглазить?) сделали свое черное дело, и я внезапно почувствовал, что теряю контроль над собой.

Мне в голову неожиданно пришла сумасшедшая мысль, что всё она, эта баба-капитан, врет и что знает она, знает Юрка, и что была у них та ночь любви, когда она, в упоении погромыхивая костями, со страстью игуанодона предавалась похоти с моим пьяным другом…

Помню, перед тем как провалиться в беспамятную пропасть, я выкрикнул:

— Будь ты проклят, подлый Шварц!

Глава 20

…Я очнулся… Да-да, очнулся, не проснулся, а именно очнулся — что со мной делают враги? — то по голове поленом, то в водку что-то подмешают! То я сам перепью, значит, я тоже враг самому себе?..

И долго лежал так, боясь открыть глаза. А что если, с ужасом подумал я, открою вот сейчас глаза, а вокруг меня лес глухой и волки шастают. Голодные… Трусят, сужая круги, дышат опавшими от долгого поста боками. Языками шершавыми облизываются… Слюна по мордам сбегает — мутная, тягучая, густая… Ждут… Или лежу я в морге… на мраморном столе. По ошибке положили… Ну, положили и положили… А вокруг покойники… Настоящие! Свет откуда-то, сверху, синий… Почему синий?

Люди, люди, что я вам плохого сделал? За что вы меня так?..

Господи, о чем это я?.. Какие такие волки, какой морг?! С кем это я разговариваю?..

Я вспомнил видение, которое вертелось перед глазами незадолго до того, как я очухался. Будто бы я убил кого-то… Кого? Черт его знает… Вроде, мужчину. И вот передо мной стоит задача — закопать труп. И, кажется, эта задача уже решена. Труп предан земле. И никто, ни одна живая душа не знает, что я убил и закопал. Но все равно страшно — а вдруг узнают… Ах, как страшно!

…Сознание зафиксировало сигнал, поданный ягодицами и спиной — я лежу на чем-то мягком, вроде, на постели. Навзничь. С закрытыми пока глазами. Похоже, я все-таки дома…

Грусть и опустошенность. И томящее душу острое ощущение утраты чего-то… Чего? Или — кого? Может, самого себя?

Я выпал из времени. Выпасть из времени… Как это мне удалось?..

Легко, незаметно переношусь в детство, голодное и больное. И то же чувство тоски — сосущей, щемящей… Долго не протянет, говорил равнодушный врач…

Мать, горестно ладонью прикрывавшая подбородок, кивала головой, кивала головой, кивала… А я все слышал. И понимал. Не плакал… Слезы приберегал, чтобы всласть наплакаться, когда стану взрослым. И дождался… Стал плакать пьяными слезами, жалея себя, свое долгое, как жизнь, детство, свою никчемную жизнь… Но об этом никто не знает. И не должен узнать.

Но чувство это… Как его описать?.. Боже, какая беда… Слова не даются. Не ухватишь…

Вспомнил! Однажды… Нет, не однажды… Может, два раза… или три? В общем, бывало… После женщины. Утром… Когда окно открыто… И ветер полощет занавеску… Вода в ванной шумит… Серое утро… И то же чувство тоски… И болезненной грусти… Будто что-то потерял. И опустошенность. Почему тоска, ведь вроде вся жизнь еще впереди?.. И хочется сказать… Нет — выкрикнуть! Выкрикнуть, чтобы все, весь мир услышал… А что кричать? Кому? Зачем?!

…Да, я грешил. Ах, как я грешил! Грешил и не думал о раскаянии…

Я грешил и сам себя прощал. Это страшно удобно — прощать самого себя: нет надобности обращаться к священнику и страдать при мысли, что ты занимаешь его драгоценное время, которое он может потратить с большей пользой на других грешников. На правильных грешников.

На грешников, которые не умеет этого — прощать самих себя.

Я думал, что жизнь неограниченно длинна и ее укоротить может только мое преступное желание. Таким образом, думал я, времени, чтобы насладиться ее всегда неожиданными сюрпризами и внезапными поворотами, у меня будет предостаточно.

Сейчас я так не думал… Да и время стало перемещаться во мне и вокруг меня не короткими перебежками или прогулочным шагом, как прежде, а стремительным, неуловимым и неудержимым бегом, каким бежит проголодавшийся до остервенения тигр.

Зачем мне все это?! Этот ниспосланный Дьяволом дар… О, велико искушение! С каким удовольствием я казнил бы Бову, Шварца и других! Но дар попал ко мне по ошибке, как по ошибке попал я на мраморный стол в морге с синим светом… Я умер? Если я умер, то так мне и надо… А если не умер? Но живу в ожидании смерти? И мне страшно… Как Юрку. Каждому нужно пройти испытание страхом смерти. От этого чище становишься… И все же хорошо, что дар сглаза попал ко мне, а не к какому-нибудь злодею…

Какая же я дешевка! Использовать нечистую силу, чтобы доказать всем, что я — лучший!

А если нет другой возможности?

Когда все и всё против тебя? И может быть, цель стоит того, чтобы пачками убирать со своей (своей?) дороги живых людей?

Гений и злодейство… Пушкинский Сальери… Сейчас пишут доносы, изводят сглазом. Как измельчали люди!

А тогда масштабы были… Не боялись замарать себя подозрением — лично травили ядом или сноровисто работали ножичком — ножичком острым-преострым да по нежному беззащитному горлышку… И пальцы липкие, в красном, капли кап-кап на землю… А она, земля-то, она все в себя впитает, она, матушка, привыкла к крови-то…

Я очнулся. Очнулся ли я? К чему все эти размышления? Пора открывать глаза. Не боясь волков и синего света… Нежели я не могу, в конце-то концов, стать на короткое время бесстрашным?

Рядом зазвонил телефон. Сердце успокоилось. Звук знакомый… Я дома. В спальне. Как я здесь оказался? Кто меня привез? Вернее, доставил?.. И тревога вернулась…

— Алле…

— Ну что, убил? — в трубке раздался скрипучий смех.

— Кто это?! — застонал я.

— И закопал? — продолжал весельчак.

— Сема! Ты, что ли?!

— Ну, ты, брат, даешь! Так нажраться! Ты мне дома всё переколотил! Рояль укатил к соседям… Они теперь не отдают… А с каким ты бодрым энтузиазмом блевал! Мне пришлось с утра вызывать бригаду уборщиц…

Я молчал. Шварц недовольно пробурчал:

— Сарочка была неприятно удивлена. Она сказала, что, если у меня все друзья такие, то я и сам такой же… Ты мне все расстроил! Она не хочет идти за меня замуж. Вернее, не хотела… Ты знаешь, как мне пришлось трудиться, чтобы умаслить ее? Теперь ты мой должник…

"Провалитесь вы все в тартарары!" — подумал я, морщась от головной боли.

— Ты вел себя непозволительным образом, — гундосил Шварц.

— Сема, ты мне что-то подмешал…

— Как же! Очень было нужно! Ты выхлестал вчера полторы бутылки виски… Не считая водки, которую пил в буфете… Без закуски! Где ты этому научился?

— В Соединенных Американских Штатах… Там все так пьют.

— Все шутишь… Не понимаю, как можно пить без закуски!

— Сам не понимаю…

— Надо всегда закусывать. Мне так мама говорила…

— Больше тебе мама ничего не говорила? Я был, насколько мне помнится, у тебя в гостях… Кажется, мог бы меня чем-нибудь покормить… Хотя бы гречневой крупой.

— А ты разве просил?!

"Вот же сволочь… Хотя — логично!" — подумал я. Шварц продолжал меня добивать:

— Боже, как же пакостно ты себя вел! Вокруг стола гонялся за Сарой… Пел матерные частушки… Пытался повеситься на люстре…

— Сема, откуда ты знаешь, что мне приснилось, ну, что я… это самое… убил и…

— И закопал?.. — он засмеялся. — Не скажу!

— Сема!..

— Не скажу!

— Сема!!!

— Черт с тобой! Тоже мне, бином Ньютона… Ты весь вечер пугал нас с Сарочкой! Орал, что, как только уладишь все свои дела, всех перережешь и потом самолично закопаешь. А пока, сокрушался ты, у тебя, к сожалению, нет времени… В общем, напился, как обычно… Вот тебе и снилась всякая мерзость! Как говорится, что у пьяного на языке, то у спящего в голове. И наоборот…

— Сема, что тебе от меня нужно?

— У тебя всегда ко мне один и тот же вопрос: Сема, что тебе нужно? Я всегда избегал прямо на него отвечать. Сейчас отвечу. Мне хочется, чтобы ты исправился и стал, наконец, нормальным современным человеком…

— И помог тебе избавиться от врагов?..

— Я тебе скажу, что нам надо с тобой делать… У тебя сотни непроданных картин… Не противоречь мне! Я знаю, сотни… Сотни хороших, подчеркиваю, ты знаешь, как я люблю подчеркивать, хороших картин. Готовая выставка! Но ты их никогда нигде не пристроишь. И не продашь. Не перебивай, я знаю, что говорю… Я знаю также, что у тебя нет денег. Скоро ты будешь нищим! Что скрывать, ты талантлив! Но в этом мире это мало что значит… Да что говорить! Ты сам все прекрасно понимаешь… Я тебе скажу сейчас одну очень важную вещь. Ты нацелился не на тех… Я тебе уже говорил в такси… Тебе не Бову надо сглазить. И не меня. А совсем другого человека. Кстати, Алекс уже нахлебался успеха, пора и честь знать. А лавровый венок у него никто отнимать не собирается. Сережа, ты талантливей всех нас. У тебя, если ты поможешь мне, появляется шанс. Мое имя известно. Твое — нуждается в раскрутке. Если мы с тобой объединимся, то сможем организовать совместную выставку в Манеже. И тогда все завертится, конечно, при условии, если всему этому мы поможем вертеться… А я знаю, как это делается… газеты, телевидение, интервью, в общем, вся эта рекламная бодяга… У меня есть проект: необходимо возобновить связи с владельцами крупных галерей на Западе… Но уж теперь я не повторю прежних ошибок! Я не выпущу наше предприятие из своих рук! И еще, деньги, деньги, деньги! Нужны деньги! Много денег! И я знаю, где их взять!

— Я могу объединиться с кем-нибудь другим. С Алексом, например…

— С этим чистоплюем?! Не смеши меня! Ты думаешь, он согласится уступить тебе кусочек пьедестала?

Я и сам понимал, что Алекс на подобные компромиссы не пойдет. Не такой он человек. Но я-то, я!.. Господи, до чего я докатился?! Уже одно то, что я выслушиваю Шварца…

— А потом, — продолжал методично втолковывать мне Шварц, — потом, завоевав пространство, можно излишками поделиться с конкурентами. С тем же Алексом. Ему же лучше! Пусть знает нашу незлопамятность… И пусть он спокойно рисует своих бледнорожих прошмандовок, выдавая их за британских аристократок, а грязную работу оставит другим. Ты же поделишься своим успехом с Алексом, когда мы с тобой окажемся на Олимпе, не так ли? Кстати, он с тобой не поделился… Разве он предлагал тебе помощь? Разве он хоть что-нибудь сделал, чтобы как-то тебя продвинуть? Он сейчас наверху и, кажется, мог бы порадеть родному человечку. Да, — лицемерно вздохнул он, — не всем удается выдержать испытание славой…

"Неправда!" — хотел я крикнуть. Алекс помог мне. Он дал мне денег… Много денег. Обедом угостил… И с Бовой говорил, просил за меня…

"Да, — устало подумал я, вешая трубку, — я и сейчас живу на эти деньги, на это подаяние…"

В моих ушах еще звучали последние слова Шварца. "Сглазь его легонько. Не на смерть… Я же не говорю, что его надо убивать…"

…Я валялся в постели, испытывая бездну противоречивых желаний… Мне страстно хотелось пива, причем в неограниченном количестве. Чтобы оно пенилось, журчало и клокотало, как камчатский гейзер.

Мне также хотелось женщину, желательно красивую и молодую, покладистую, такую, чтобы уже сейчас раздетая лежала рядом, хотя сошла бы и не молодая, и не красивая, но обязательно — покладистая. И раздетая. И чтобы она все сделала сама…

Помимо этого, я хотел очутиться где-нибудь в глуши, где меня никто не знает, а было бы еще лучше, чтобы вообще — без людей.

Я хотел превратиться в серебристую рыбу, чтобы, медленно шевеля плавниками, вольно плавать в лагуне, залитой голубовато-золотым светом…

Хорошо бы также вдруг стать лесным зверем. Лежать под разлапистой старой елью на теплой, влажной земле, покрытой ковром из мха, и ловить медвежьим своим носом грибные запахи…

Возникло желание взглянуть на картину. На мою главную картину. Интересно, по-прежнему спешат там люди под дождем? Как тогда, когда я стоял перед ней на коленях? Когда слезы жгли мне глаза?

И, как обычно, наведались приятные мысли о смерти. Но они быстро умчались, подгоняемые прозаическим чувством голода. Желание что-нибудь как можно быстрее съесть было настолько сильным, что я понял, если сейчас же не утолю голод, то могу умереть и без приятных мыслей о смерти…

Я уже совсем решился встать, когда услышал глубокий, искусственный, чувственно-нежный, вздох. Женщина…

Не раз и не два доводилось мне просыпаться и задаваться вопросом, а кто это приладился без разрешения валяться рядом со мной в постели. Каждый раз я страшно удивлялся, если это оказывалась хорошенькая девушка половозрелого возраста.

А это, повторяю, бывало не раз, все более и более укрепляя меня в мысли, что даже в пьяном виде во мне не ослабевает существующая, вероятно на подсознательном уровне, неодолимая тяга к прекрасному.

Сейчас в моей памяти зияла преогромная дыра.

На скорую руку я занялся вычислениями, подсчетами, гипотезами и иными логико-математическими построениями.

Ничего не приходило в голову. Ничего разумного. В голову лезла всякая чепуховина. Вроде вчерашней двухметровой милиционерши или престарелой соседки тети Шуры.

От напряжения мозги загудели. Вздох повторился. Я сел на кровати. И в этот момент, скосив глаза, увидел себя в зеркале. Растерзанный небритый мужчина сумасшедшими глазами смотрел на меня из сумрака спальни и, глуповато улыбаясь, к чему-то прислушивался, наклонив голову набок. Точно так же, вспомнил я, улыбался один мой не очень хороший знакомый, когда у него просили взаймы.

— С добрым утром, — услышал я голос, который тысячу раз слышал во сне и услышать который боялся больше всего на свете.

И ничей другой голос я сейчас не хотел бы услышать так, как этот…

…Окно открыто, порывы свежего ветра парусят тюлевую занавеску, время стоит на месте…

Город будто вымер, ни звука извне…

Только далекий колокольный звон из прошлого…

— Мы идем, идем, идем… И у каждого своя дорога… Почему ты меня ни о чем не спрашиваешь? — говорила Дина и смотрела на меня зелеными смеющимися глазами.

— Что бы это изменило… И потом, я устал получать на свои вопросы лживые ответы. Не лучше ли тогда вовсе обойтись без вопросов?

— Я тебе никогда не лгала… Может, недоговаривала…

— Нельзя все время лгать…

— А иногда?

— Иногда — можно…

— Ты счастлив?

— О Господи!.. Спроси, не раздумал ли я вешаться…

— Зачем? Ведь жизнь и так коротка… И прекрасна.

— Согласен. Это я понял давно. Особенно то, что она коротка…

— А что если я больше никогда, ты слышишь, никогда от тебя не уеду?.. И буду всегда с тобой?

— Это угроза?

Дина засмеялась.

— Нет, правда, мне так все осточертело… Если бы только знал, как мне все ос-то-чер-те-ло!.. И потом, я поняла, что люблю тебя.

— Вот как?

— Да. Ты не самый, наверно, лучший человек на свете. Но остальные еще хуже…

— Это комплимент?

Она задумалась. Потом сказала твердо:

— Да.

— А как же твоя карьера? Италия, Милан, Вена, Париж…

— Карьера?! — она отвернулась. — Петь в ночных кабаках? Это я могу делать и здесь… И еще, тебя нельзя надолго оставлять одного!

— Так же, как и тебя…

— Ну вот, видишь, как все сходится. Решено, я переезжаю к тебе! Надеюсь, на тебя прекратили охоту? Или по тебе палят, как по мишени? Если так, мы можем поселиться у меня на Арбате.

— Не все так просто…

— Ты боишься? Боишься, что я опять выкину какой-нибудь фортель и сбегу?

— И это тоже… Но главное в другом.

— В чем же?..

— В том, что у тебя странная манера разговаривать. Я нарочно подсчитал, ты задала мне больше десятка вопросов!

— Но ты же ни на один не ответил! Ты игнорируешь меня…

— Мы можем поговорить серьезно?

— Я-то как раз говорю серьезно. Вдумайся! Я второй раз предлагаю тебе совместное проживание или, ненавижу это слово! сожительство. Неужели ты откажешься?! Молодая красивая женщина предлагает себя… Кстати, ты не забыл о разнице?..

— В возрасте?

— В социальном положении! Я кое-что заработала. И потом, у меня полдома на Арбате. Я же богата! А ты? Я ночью страшно проголодалась, пошла на кухню, рыскала там по всем углам и сумела разжиться только спичками и солью… Ты что, к войне готовишься?

— Это еще почему?

— Помимо соли и спичек, я обнаружила у тебя стратегические запасы мыла…

— Это для веревки…

— Какой еще веревки?..

— Так все удавленники делают… Намыливают веревку и… Чтобы удобней было.

— И ты еще призывал меня говорить серьезно!

— Я и говорю серьезно… Разве можно шутить такими вещами? А если уж совсем серьезно, то как раз в этой-то разнице все и дело. Дина, я беден, как последний нищий. А я привык за себя в ресторане платить сам. В крайнем случае, я разрешаю это делать друзьям. Но никак не женщине!

— С каких это пор ты стал таким щепетильным?

— Дина, — закричал я, — я весь в долгах! Мои картины не продаются! Я опять дружу со Шварцем! Я готов совершить преступление! Я уже почти преступник… Вот ты вернулась, и я… я не могу без тебя!

— Успокойся! Я же говорила, тебя нельзя оставлять надолго одного. Скажи, может, ты попал в дурную компанию?

— Я сам себе дурная компания! Я тут недавно подумал, какое мне дело до всех этих нравственных ценностей, о которых слышу столько, сколько живу? Пройдет совсем немного времени, — каких-нибудь пять или двадцать пять лет, — и я исчезну. Превращусь в пыль. В Ничто! Меня не будет! А коли так, что мне до всего остального? До этого мира, который меня не принял, до людей, которым на меня наплевать? И которые забудут меня тотчас, как только я перестану дышать? Мы будем квиты, если я причиню им зло… Что ты так на меня смотришь? Тебе страшно? Уже не передумала ли ты предлагать мне сожительство?

— Пока нет.

— Погоди, я еще не все сказал! Хотя я сейчас ничего так не боюсь, как смерти, мне, наверно, будет не страшно умирать. Сказать почему? Я уже мертв. Я мертв настолько, насколько может быть мертвым человек, лишенный интереса к чему бы то ни было. Я человек, лишенный желаний! И единственное чувство, которое еще как-то может меня взволновать, это любопытство. Только это удерживает меня от намыленной веревки или чего-то там еще… Мне чуть-чуть любопытно знать, удастся ли мне кое-что в скором времени сделать… И это все. А теперь ты, наверно, хочешь знать, почему я стал таким? Открыть тебе секрет? Сейчас я тебе во всем признаюсь. Итак, слушай. Счастлив тот, у кого есть мечта и вера, что эта мечта сбудется. Я же ни во что не верю! Знала бы ты, как это ужасно потерять веру, когда тебе сорок! Я спрашивал себя, почему мне не везет, может, я не успел вскочить в последний вагон уходящего поезда? Спрашивал, спрашивал, пока не понял, что поезда, моего поезда, не было вообще. Вернее, он был, но промчался мимо. Он, оказывается, и не должен был останавливаться на моей станции. Словом, Господь обделил меня талантом, он дал мне маленький, убогонький талантишко, забыв предупредить, чтобы я обращался с ним осторожно. Некоторые люди принижают свои способности, другие склонны, без должных на то оснований, непомерно возносить себя и свои возможности. Я из числа последних… Я сожрал самого себя!.. Я одинок! Я устал ждать! Я жду всю жизнь! Господь наградил меня умеренным талантом, я же возомнил себя гением. Мы, русские, не можем иначе. Как же, нам мало поджаренного кусочка окорока, нам подавай весь окорок, да что окорок, подавай нам всего теленка! Русский, если ему что-то взбредет в башку, не может удовлетворяться частью, ему нужно всё! Всё, всё, всё — до конца, до предела! Или — ничего! Если русский вдруг и сразу не стал Наполеоном — все, пиши пропало! Ему недостаточно быть полковником! Мало ему! Генералом хочу быть, и все тут! А если не получается стать генералом, все летит к черту. Поэтому у нас так много несостоявшихся гениев, которые находят утешение в водке и кончают свой жизненный путь в сточной канаве. У нас в России сточные канавы издревле забиты спившимися гениями. И я готов пополнить ряды этих счастливчиков!

Я молол всю эту сумасшедшую бредятину, которую непроизвольно исторгал из себя и в то же время холодно наблюдал за собой как бы со стороны. Наблюдал и непредвзято, насколько это возможно, когда речь идет о тебе самом, оценивал этого самого себя и приходил к выводу, что представляю собой нежизнеспособную помесь — если проводить параллели с классикой — Печорина с Обломовым, только, естественно, в современном ее варианте.

— Тебе надо подлечиться, — это все, что я услышал от Дины. — А для этого тебе надо переехать ко мне. Я буду поить тебя…

— Знаю — змеиным ядом. Это, насколько мне известно, излюбленный напиток всех женщин без исключения…

— Хочешь, я выйду за тебя замуж? Третий раз предлагаю. Произведу на свет маленького Бахметьева. Будешь его нянчить…

— А что будешь делать ты?

— Я буду нянчить тебя. Нет, правда, женись на мне!

— Оригинально! Ты хочешь выскочить замуж — я-то здесь причем? И потом, плодить детей, таких же несчастных, как их родители… Надо определиться с приоритетами…

— С чем, с чем?..

— С приоритетами… Надо сначала разобраться, зачем живет человек… Ради чего?.. Если ради продолжения жизни, ради воспроизводства, то я не согласен. Вот — комар… Нечистая пара этих мерзких тварей за год может наплодить миллионы потомков. И что? Какой напрашивается вывод? Просто будет больше комаров…

— От того, как мы проживем наши жизни, зависит, как будут жить потом наши души…

— Непонятно… Нести ответственность за то, что будет после моей смерти? Зачем мне это, когда я не знаю, что со мной будет через мгновение, через час, через год… Дина, девочка моя, — я прижался щекой к ее плечу, — я не знаю, что мне делать… Я пытался много работать. Я работал сутками… Я много раз ездил за город, на этюды… Я исходил сотни переулков, я сделал сотни набросков… И что? Я возвращался домой, не помня ничего! Иногда мне казалось, что лучше бы мне было вовсе не возвращаться… Раньше со мной такого никогда не бывало… Работа отнимает у меня последние силы. Я устал отдавать… Надо что-то оставить себе про запас, но, кажется, я поздно спохватился… Я выпил, сожрал, высосал себя! Я обессилел, от меня остался один скелет… Творчество должно быть синонимом наслаждения. А для меня работа стала наркотиком. Я без нее не могу, и я ее ненавижу… И мои картины никому не нужны. Хотя мне временами кажется, что некоторые мои работы написаны почти гениально. Но это бывает редко. Чаще я ненавижу себя и свои картины… У меня есть одна картина… там женщина и мальчик… дождь. Я покажу тебе, может, тебе понравится…

— Я в этом уверена, но тебе надо отдохнуть…

— Я выпал из времени, я его не чувствую, как раньше, когда во мне жило святое понимание того, что я частица общего, огромного… Когда-то я понимал, что являюсь звеном в бесконечной людской цепи, и как хорошо мне становилось, когда я чувствовал это… Это ведь как бессмертие. А я боюсь смерти… Раньше не боялся. Я был уверен, что я особенный, и именно меня смерть обойдет стороной. Я даже в детстве примерно знал, как это случится. Со временем ученые что-нибудь придумают, думал я, откроют какое-нибудь волшебное снадобье, вроде эликсира бессмертия. Я понимал, что мне страшно повезло, что я родился в двадцатом столетии, а не в средние века, когда такое было невозможно… Или прилетят инопланетяне, а они-то уж точно знают, как сделать меня бессмертным… А то, что они выберут меня, я не сомневался. А с некоторых пор я стал жить в ожидании смерти… Я вдруг понял, что и меня ждет обычный конец. Меня, Сержа Бахметьева!.. Меня, уникального, неповторимого! Родившегося в единственном экземпляре! Я не могу понять, как люди могут спокойно жить, зная, что их всех ждет один и тот же конец? Я, например, не могу… Ведь над каждым из нас, вдумайся в это, витает топор палача… Я перестал ощущать себя звеном в цепи себе подобных… Это страшно…

— Бедный, мой бедный… Ты болен. Я тебя вылечу… я вижу твои безумные, несчастные глаза… Если бы я знала, я давно бы вернулась! Я думала, ты давно меня позабыл и развлекаешься с друзьями и… другими девицами. Ты изменял мне?

— Конечно… Но это не измены… Это другое… Это бегство от тебя…

— Наверно…

Все фальшиво… И разговор наш фальшивый. Всё ушло…

Глава 21

— Я бы хотела посмотреть твои последние картины, — сказала Дина.

Я сидел за кухонным столом, а она вертелась у плиты, пытаясь в эмалированной кастрюльке сварганить кофе по-турецки.

Никак не соберусь приобрести кофейник…

Желание Дины взглянуть на мои работы меня сильно удивило. Она никогда особенно не интересовалась тем, что я делал, а тут нá тебе…

И, сказать честно, я испугался. Если еще и Дина скривится…

Но покряхтел, покряхтел и решился.

Оставив Дину колдовать на кухне, я отправился в мастерскую, в которую много лет назад превратил самую большую комнату в квартире.

Отобрал несколько набросков, сделанных в последние месяцы во время поездок по подмосковным деревням. Расставил их вдоль стены вместе с городскими пейзажами, которые были написаны в последнее время, а под малиновым покрывалом поместил ту картину.

Ровный, мягкий, покойный свет из распахнутого окна заливал мастерскую… Я подошел к окну и увидел то, что ожидал увидеть. Фиолетовое небо, готовое излить слезы на несчастный город…

У меня вдруг сладко заныло сердце. Приятные предчувствия охватили меня.

Я понял, что почти всесилен…

…Я видел, как притормозило время… Оно замерло, подчиняясь моему желанию… Я слышал, как замедленно бьется его сердце…

Время перестало — пусть на мгновение — распоряжаться мною.

Время имело цвет. Это был серо-вишневый цвет раннего безветренного московского утра.

Во всем мире существовали только мы. Я и время.

Это ощущение длилось лишь мгновение. Как долго оно продлилось бы дальше, не знает никто, потому что… затренькал телефон.

Я снял трубку. С некоторых пор я завел у себя в мастерской параллельный аппарат. Так же как и во всех других комнатах и помещениях квартиры, включая ванную и даже туалет. Это страшно удобно, если вы живете анахоретом и у вас нет слуги.

— Порочное влияние проклятого ирландца… — услышал я придушенный голос Юрка. Юрок утробно кашлял. Создавалось впечатление, что он читает нудную лекцию. Причем, сидя в пустой бочке и прижав ко рту подушку.

— Здравствуй… — прервал я его.

— Извини… Мне сейчас не до вежливости! Порочное влияние…

— Юрок, тебе не кажется, — опять перебил я, — тебе не кажется, что мы все полегоньку сходим с ума?

— Возможно, возможно… Даже очень возможно! Скажу больше: странно, что это не случилось раньше. Живешь в такое нервное время…

— Чем обязан?..

— Я на тебе решил проверить пассаж из своей новой книги. Опробовать, так сказать правильность взятого тона на представителе широких народных масс, на прохожем, случайно выхваченном из толпы. Вот, послушай. "Порочное влияние Джеймса Джойса с его "потоком сознания" испытали на себе практически все современные серьезные писатели. Их прямо-таки тянет, особенно не напрягаясь, записывать все — абсолютно все! — мысли, прыгающие в гудящей от пустоты голове. Уподобляясь при этом шатающемуся из конца в конец бескрайних Каракумов одинокому всаднику, который бездумно слагает свои кочевые саги, посвящая их — в зависимости от времени года, погоды и настроения — то Солнцу, которое недвижимо и страшно висит над головой, то дождю, о котором мечтает каждый путник, то снегу, которого он никогда не видел, но о котором много слышал от своего деда, старого дурака Мухтара, который в далекие тридцатые, молодецки помахивая топориком, вместе с другими ссыльными крушил вековые архангельские леса… Поток сознания тогда плодотворен, когда он обусловлен наличием этого пресловутого сознания. А если его нет…"

— У меня ощущение, — прервал я Юрка, — что мы часто говорим о предметах, о которых не имеем даже приблизительного представления. Мы постоянно врем. Фальшь окутывает нас с головы до ног. Вроде хотим сказать что-то дельное, даже бессмертное, важное, как сама жизнь. А как скажем, так самим становится стыдно за вранье. Временами возникает свежая мысль, она говорит тебе — возьми меня, выскажи! А слова прыгают, выскальзывают, и мысль вянет, вянет и исчезает. Говорим, говорим. Как герои чеховских пьес… Но там — подводное течение. Мощное течение! А у нас стоячая вода, омут. У нас же за словами ничего не стоит… Ничего! И какая-то непрочность… И неосновательность, неуверенность, временность… Вот ты решил занять место первого писателя России…

Юрок засмеялся:

— Но я же пошутил…

— Ой ли… Не лукавь! Место первого… Первый — это же… лучший! А у тебя за словами, повторяю, ничего не стоит…

— Я допускаю… Возможно, то, что я пишу, — это не совсем литература, — сказал Юрок и тут же спохватился: — То есть, я хотел сказать, не литература в высоком смысле слова… И чего это тебе вдруг вздумалось сегодня на меня нападать? Я лишь хотел поделиться с тобой своими соображениями. Как профессионал с дремучим любителем… Пойми, главное в писательском деле уметь из буковок составлять словечки, из словечек — предложения. Важно также не забывать о скорости. Нельзя писать медленно! В наше время надо уметь работать шустро! И все будет в порядке. Разумеется, при условии, что в твоей писанине присутствует магия…

— Кому она нужна, твоя магия?..

— Кому-то нужна…

— Большинство писак обходится без всякой магии…

— Так то писак… А настоящего писателя без этого не бывает… Магия слова! Вот у тебя и у нашего бестолкового, бессмысленного Алекса вдруг обнаружились подлые таланты. Ты, уподобившись средневековой ведьме, промышляешь колдовским сглазом, Алекс же летает по ночам, как сова или филин какой… прохожих пугает. А у меня — магия слова… Это куда серьезней. Это тебе не хухры-мухры! И потом, ты не справедлив, когда заявляешь, что у меня за словами ничего не стоит. Мои романы — это моя жизнь, мои страдания, помноженные на опыт и гениальность…

— Ты опять шутишь?

— А ты как думаешь? — я услышал, как он засмеялся. — А Алекса мне жаль… К нему пришла, если не слава, то широкая известность, а это пагубно может сказаться на его миниатюрном таланте. И еще возраст… В его годы такие встряски небезопасны, поверь мне…

— Будто с тобой еще совсем недавно не произошла подобная история?!

— Какой же ты все-таки еще ребенок! Я — это совсем другое дело! Я интеллектуал. А Алекс? У него, кроме прекрасной фамилии Энгельгардт, ни в облике, ни в речи, ни в мыслях нет ничего, что можно было бы отнести к разумной деятельности… Запомни, для того чтобы мирно уживаться с собственной славой, нужно прежде всего ни с кем ею не делиться, а во вторых — неустанно подпитывать ее скандальными выходками. А на это способны только дальновидно мыслящие беспринципные интеллектуалы! И никак не Алекс… Боюсь я за него… Алекс может спиться…

— Так он же бросил!

— Вот я и говорю, ему надо помочь освоиться в сложной обстановке… Он сейчас при деньгах. При больших деньгах! Уже накупил себе прорву всяких ненужных вещей вроде электрического штопора, дачного участка в природоохранной зоне и женского зонтика, который приобрел по ошибке. Он становится неуправляемым… Он чудит!

— Он всегда был таким…

— Не скажи! Он сорок лет был дисциплинированным и послушным ребенком. И я всегда умел подчинить его своей воле, кстати, в его же интересах. Помнишь, как я командировал его к тебе, в Венецию? С корзиной и соломенной шляпой? Я его тогда спас от запоя! Он стартовал от меня в пять утра. Высунувшись в окно, я видел, как он удалялся от меня в направлении Шереметьева. После недельного пьянства видеть в утреннем небе друга, летящего с корзиной в руке на фоне бледно-розовых предрассветных облаков, это, скажу тебе, зрелище не для слабонервных. Тут и трезвый человек с абсолютно нормальной психикой повредился бы в уме. У меня же в то время был запой… Можешь представить, каково мне тогда было… А Алекс тогда так ко мне присосался, что мы могли одновременно загреметь в психушку с диагнозом "белая горячка". Он должен быть мне благодарен… Он полетел в Венецию для поправки здоровья, а я, как ты знаешь, остался коротать время в обществе чертей. Кстати, очень симпатичные твари! Но лучше бы мне их было не видеть… А Алекса надо постоянно держать на коротком поводке и грозить цугундером, чтобы он чего-нибудь не натворил. Алекс витает в облацех, яко глупый птах.

— Ничего не понимаю… Иногда ты такое скажешь, что я вообще теряю способность что-либо соображать!

— Что ж тут удивительного? Ты и Алекс — два сапога пара. Ты такой же интеллектуал, как и он…

— А что значит эта твоя магия?

— Как же, так я тебе всё и рассказал!

— У тебя есть тайны от меня?!

— Никакой тайны здесь нет. Магия слова — это… это, когда читают и оторваться не могут, — Юрок сделал паузу. — И написано вроде бы так себе… И вроде ни о чем, и слова обыденные, изношенные… А оторваться, повторяю, нет сил… Это и есть магия слова. Она очаровывает… Слова опутывают читателя, как паутина, и ему уже не вырваться.

— А ты сам-то? У тебя она есть, эта магия?..

Юрок думал недолго:

— Есть. Это единственное, — вернее, почти единственное, — мое достоинство как литератора. И еще способность к предвидению!

— И что же тебе сейчас подсказывает твоя способность?

— Я чувствую по твоему изменившемуся голосу, что в комнату кто-то вошел… Это…

— Это, наверно, Дина, — быстро сказал и обернулся.

И действительно, в дверях стояла Дина. С двумя чашками кофе.

— Поздравляю, — прокряхтел Юрок. Я представил себе, как он осклабился. — Одного не могу понять, почему всегда везет не тем, кто этого действительно заслуживает…

— Ты позвонил мне, чтобы обидеть?

— Я позвонил другу, чтобы услышать его голос…

— Как там твоя книга? Издадут ее когда-нибудь?

— Может быть, может быть, — задумчиво сказал Юрок и, не прощаясь, повесил трубку.

Я пожал плечами.

Кто знал, что это был наш последний разговор?..

— Ты ни разу не показывал мне свою мастерскую, — сказала Дина. Я взял чашку из ее рук и сделал глоток.

— Вот, — сказал я и указал на стоящие вдоль стены картины, — смотри, вот они, мои цветные переводные картинки…

…Помню, Дина сказала мне:

— Все дело в том, что ты меня больше не любишь…

— Неправда! Я просто не могу любить сильнее, чем люблю… Да и ты виновата… Вернее, не ты, а то что ты уехала…

— Любовь…

— Что — любовь?..

— Ты не способен любить.

— Неправда! Я люблю. Я люблю тебя.

— Ты не способен любить… В твоих чувствах нет жизни. И поэтому тебя всегда будет ждать неудача.

— А Шварц? Он ведь тоже не способен любить…

— Шварц влюбляется и влюбляет в себя, и это делает его неотразимым в глазах женщин. Любая женщина — даже самая сильная и независимая — мечтает, чтобы ее поработили… И Шварц это знает. И его женщины всегда знают, что он это знает. Похоже, он родился с мыслью побеждать. Он победитель, а для женщины это главное… Тебе надо влюбиться… Хотя бы в себя. Как Шварцу. Но ты живешь с мыслью о зле, в твоем чувстве нет любви, и ты озлобился на весь мир, а это конец…

— Я и сам это знаю…

— Тогда смирись, уйди, займись чем-нибудь другим…

— Я не могу. Я художник. И уходить мне некуда… — сказал я. — И потом, я еще должен научиться рисовать меловые кресты…

Картину со спешащими под дождем людьми я Дине не показал… Не решился.

Часть V

Глава 22

Трудно расставаться с полюбившимся героем, но жизнь не книга, и ее не перепишешь. Обратите внимание, опять банальность…

Умер Юрок… (Хотя это и отдает кощунством, но так и хочется сказать, что он умер для того, чтобы своей смертью оживить сюжет).

Не знаю, как читателю, а мне Юрок нравился. В нем было что-то… — я прощаю себе эту невинную нескромность — что-то от меня самого. Но Юрок так много наговорил за последние месяцы о своей неизбежной кончине, что просто не мог не умереть. Да и врачи оказали ему в этом посильную помощь. Особенно легендарный Цвибельфович, если только Юрок его не выдумал…

Умер Юрок, как и жил до последнего времени, во сне.

Не могу сказать, что его смерть не потрясла меня.

Во-первых, с прискорбием приходилось признать, что засбоил мой сглаз. А это многое меняло…

Во-вторых, Юрок так часто умирал, что этим невольно приучил нас к мысли, что он, по всей видимости, так закалил свой организм испытаниями на прочность, что теперь уже никогда не умрет, и все его бесконечные разговоры о страхе перед смертью — не более чем легкая разминка перед марафонским забегом в бессмертие.

Поэтому не только я, но и Алекс и Шварц сразу примчались в морг, как бы надеясь, что Юрок (а он уже был там…) умер не до конца и еще успеет нам объяснить, как это его так неожиданно для всех угораздило сыграть в ящик. Как он это нам объяснит, мы не представляли. Может, намекнет как-то, знак подаст…

— Умер и умер… Все помрем, и ничего особенного в этом нет, — сказал, по слухам, бессердечный Бова, когда ему сообщили о смерти Юрка, — жил-жил человек и помер. Обычное дело… Ежедневно в мире помирает несколько миллионов человек… И ничего… Я всегда говорил, что все мы стоим в очереди перед могильной ямой… Сейчас, значит, подошел его черед. Жалко, конечно, — говорят, лицемерно вздохнул Бова, радуясь, что умер опять не он, — но этот Король писал такие книги, такие книги! Какие я никогда бы не дал читать своим детям… если б они у меня были!

И, удивительное дело, не приехал, подлец, на похороны, где мог покрасоваться перед народом, и отказал Юрку в прощальном слове!

Приехал он, минуя главные поминки, которые вроде бы все-таки организовал Союз, ко мне. Как раз, когда все садились за стол. Но об этом ниже…

Умер Юрок, поправ логику и законы литературной композиции и лишив меня шанса довершить его образ новыми черточками и деталями. Умер, ушел в Небытие, исчез вместе со своими вечными вопросами, так и оставшимися без ответа. Забрал с собой — куда? — свои страхи перед смертью и умение радоваться жизни.

…Алекс, Шварц и я бродили по убогому больничному парку, не решаясь зайти в морг.

Морг, как и положено, мрачное одноэтажное здание с желтыми стенами, изрытыми облупленной штукатуркой, низкими, закрашенными светло-голубой краской окнами, стоял в глубине парка, на небольшом, явно искусственном холме, господствуя над местностью и как бы символизируя извечное верховенство смерти над жизнью.

Казалась, что морг стоит на скифском кургане, набитом костями наших разношерстных предков, пополняя его свежими костями и поднимаясь на них все выше и выше — прямо к небу. Наверно, морг будет подниматься еще очень долго и успокоится лишь тогда, когда на земле не останется ни одного живого человека.

— Надо почаще вспоминать, что жизнь каждому из нас дана случайно. Выпал счастливый билетик — и ты родился. Везение, одним словом. Вот и Юрку повезло… — сказал Алекс.

— Повезло, что он умер?! Да что с тобой? — изумился я. Не хватало еще только в этом заповеднике печали философствующего Алекса. Шварц отрешенно смотрел в противоположную от морга сторону, вероятно, с трудом пропуская в себя мысль о смерти собственной, куда более страшной, чем очередная смерть одного из его друзей.

— Юрку повезло вдвойне. Он еще и счастливо умер… — все-таки сказал он. И, насупившись, добавил: — Всем бы такое счастье… Кто знает, что нам уготовано? Как мы умрем? Где? Хорошо, если в своих постелях… — он задумчиво большим пальцем поскреб подбородок.

Только сейчас до нас стал доходить весь идиотизм ситуации. Трое взрослых, трезвых мужчин примчались, как ненормальные, к другу, которому уже не в силах помочь, и зачем-то шастают по кустам возле морга… Очень мы нужны сейчас мертвому Юрку.

Но отступать было поздно. Раз уж приехали…

…Мы без стука вошли в двери морга.

Полупьяный патологоанатом перестал ворчать, как только Шварц утихомирил его десятидолларовой бумажкой.

Патологоанатом в своем нечистом халате и съехавшей на затылок шапочке ухватками и недовольным видом напоминал торговца мясом, которого оторвали от деревянной колоды и топора.

Он лениво махнул рукой, и мы гуськом двинулись за ним.

Стараясь не дышать, узеньким коридорчиком, мимо одной комнаты, в котором пожилая женщина ножом с широким и коротким лезвием кроила буханку черного хлеба, мимо другой — непроглядно темной, видимо, с зашторенными окнами, мы прошли в прозекторскую и увидели мраморный стол, а на нем — лежащее на спине тело нашего друга. Грудная клетка была вскрыта, и окровавленные ребра ее торчали вверх.

Шварц закрыл глаза и покачнулся.

Рядом со столом стояло большое ведро с синей надписью "морг" на мятом боку, и в нем что-то красно-черное, влажное, страшное и, видно, тяжелое…

Алекс шагнул к трупу.

— Ну и вид у тебя, братец, — сказал он хриплым голосом, — да ты, поди, совсем мертвый…

— Это точно, — вяло откликнулся патологоанатом, и сумрачно пошутил: — мертвее не бывает. Я тут немного его, — он кивнул на тело, — выпотрошил, уж простите мне покойницкую терминологию, так что вид у него действительно непрезентабельный. Но что поделать? Порядок такой… Оживить я его, конечно, не оживлю, но к похоронам подготовлю должным образом — припомажу, нафабрю, будет, как новенький, не узнаете… Так что, не волнуйтесь. А вы кем приходитесь покойному, уж не родственник ли? — спросил он в надежде еще заработать. — Господи, да вам плохо, голубчик! Знал бы я, что вы такие… слабонервный…

— Идем отсюда к чертовой матери, — пробормотал Алекс и повернул ко мне белое лицо.

По больничному парку Алекс несся, припадая то на одну, то на другую ногу. Мы с Сёмой взмокли, его догоняя.

Потом Алекс понемногу успокоился и перешел на дромадерский шаг, а спустя десять минут принялся вновь разглагольствовать в духе позднего Юрка. Запомнились мне следующие его высказывания:

— Жизнь надо воспринимать как дар бесценный и незаслуженный. Его еще заслужить надо…

— Знаешь, — сказал я, — от кого-то я уже раз слышал это. Знаешь, от кого?..

Алекс остановился, странно посмотрел на меня и, свернув с асфальтовой дорожки, углубился в заросли кустарника. Оттуда донесся его страдающий голос, прерываемый звуками рвоты.

— Господь…

— С каких это пор ты стал верить в Бога?

— Заткнись, нехристь! И слушай! Господь авансирует нас жизнью, — орал Алекс из кустарника. — Новорожденному Бог сразу наливает по полной: Он награждает каждого жизнью! Задумайтесь, олухи, пока не поздно!.. Черт возьми, давно мне не было так лихо!

Опять звуки рвоты. И яростный треск ломаемых сучьев. Казалось, Алекс пляшет на куче хвороста.

— Что ты там делаешь? Откуда этот треск?

— Я-то почем знаю… Может, медведь…

Шварц присел на скамейку. Я поймал его полный ужаса взгляд.

Алекс, спотыкаясь, наконец, выбрался на дорожку и, вытирая лицо платком, опять принялся кричать:

— Наше рождение — счастливая случайность, наши родители могли не встретиться, а могли и встретиться, но зачать нас на день позже или раньше, и комбинация женских и мужских клеток была бы иной, и родился бы уже не ты, а кто-то другой… А ты бы вообще не родился, дурак ты этакий… — он указал пальцем на Шварца. — Каждый день, каждый час я живу с мыслью, что я избранник Бога, раз Господь меня так отметил, наградив жизнью. И умру я спокойно, зная, что смерть завершающий аккорд жизни!

— Успокойся, — Шварц поднялся со скамейки и приблизился к Алексу, — хочешь, я дам тебе таблетку?

— Только этого мне не хватало! Ты, наверно, думаешь, что я рехнулся после того, как насладился видом выпотрошенного Юрка? После этих его ужасных ребер?..

— Ничего я не думаю! Но ты угробишь меня своими рассуждениями! Подобные мысли приходят в голову детям, но уж никак не взрослым людям, — проворчал Шварц, страшно боявшийся разговоров о смерти.

Мы двинулись по аллее к выходу.

Шварц плелся несколько позади и все время кряхтел, как корова после отела. Вообще надо признать странным, что он увязался поехать с нами… Как-то все это не похоже на него. Я посмотрел на Шварца. Он болезненно улыбнулся в ответ.

Потом я перевел взгляд на Алекса.

— Жаль, что здесь нет Бовы, он бы объяснил тебе, в чем заключается счастье. Он-то знает. И вообще хорошенький ты момент выбрал для болтовни! Затеял совершенно неуместный разговор… Тут Юрок умер, а ты… Шел бы уж лучше блевать…

— Ты не понял меня! Вот сейчас мы потеряли Юрка… И разговор этот как нельзя кстати… Когда нам еще говорить?.. Мы и так перестали разговаривать! Вот мы потеряли Юрка… Юрок недавно говорил мне… О тебе… Он просил меня, если сам не успеет, сказать тебе… Я выполняю его волю… Ты должен прозреть и вспомнить, что жить — уже счастье. И наслаждение! И в твоих силах использовать этот дар, ниспосланный судьбой…

— Дар… ниспосланный! Черт бы тебя побрал! Ты можешь говорить нормальным языком? Без красивостей? И вообще, замолчи! Или мы поссоримся!

Но Алекс, похоже, не хотел меня слушать:

— Нельзя творить, ненавидя весь мир! А с тобой произошло именно это! В твоих силах преодолеть в себе уныние! Я знаю, как это трудно. Страшно трудно! Но если ты не попытаешься осветить свою жизнь радостью, то ты напрасно родился. Мог бы этого и не делать…

Теперь он вторил Дине. Когда-то я слышал от нее нечто подобное…

Алексу легко рассуждать. Я давно заметил, что людям, которым крупно и нежданно подфартило, очень нравится поучать других, которым повезло несравненно меньше или не повезло вовсе. У них это вроде болезни. И мне кажется, эту болезнь Алекс унаследовал от Юрка.

Впрочем, я бы мог легко ему возразить: мое рождение не зависело от меня… Но мне было лень продолжать разговор.

— Я, — кричал Алекс, — я твердо знаю, что надо жить так, чтобы было, как на увлекательном, интересном киносеансе, — уходишь, жалея, что слишком быстро промелькнула картина. И еще, счастлив тот, у кого есть мечта. И главное — вера, что эта мечта сбудется!

Ничего не значащие слова… Как кулаком по барабану… Божественный звук пустоты… Как же он мне осточертел, этот Алекс! Как он изменился!

Я встретился взглядом с Сёмой. Он слегка пожал плечами, как бы говоря: "Ты же видишь, какой он дурак! Теперь тебе понятно, что с Алексом нельзя иметь дело?"

— Очень хочется напиться… Юрка жалко, — сказал я.

— Прости, — Алекс прятал от меня глаза, — но я вам сегодня не компаньон, видишь, в каком я состоянии. А Юрка, ты прав, действительно, жалко… Мне его будет не хватать… С кем я буду пить, когда развяжу? Не представляю…

Алекс попрощался и уехал.

Пришлось мне надираться с Сёмой.

Мы устроили с ним малые поминки по Юрку.

Помню, я произносил бесконечные тосты за свое здоровье, потом порывался петь "Вечную память" и часто возглашал себе "Осанну". Шварц благосклонно улыбался, непрестанно потчуя меня восхитительными бутербродами с датской деревенской бужениной, которую готовил явно какой-то чародей.

Я понимал, что благоразумный Шварц расчетливо "забыл" мое последнее "выступление" в его квартире и те мои безответственные действия, которые состояли не только из попытки отката к соседям концертного рояля всемирно известной марки "Стенвэй", но и из многих других безобразий, имеющих привлекательность лишь тогда, когда они происходят не с тобой.

Я понимал, что медленно, с остановками, двигаюсь к пропасти, в которой гниют души попавших туда до меня бесчисленных искателей шальной удачи.

Все это я понимал, но мне это было почти безразлично.

Глава 23

…Через два дня состоялись похороны. Пишу столь торжественно, поскольку Юрок, хотя и в шутку, рассказывал мне, как он себе представляет процедуру собственного погребения.

Напомню.

Непременно шумящие в вышине кроны могучих сосен, а над соснами обязательное холодное синее небо — как опрокинутый штормовой океан. Облаченные в черное, скорбящие родственники, которых, кажется, у Юрка нет. Полупьяные оркестранты, наяривающие ускоренный — по причине прохладной погоды — вариант похоронного марша. Пожилые представители отечественной литературной общественности в длиннополых габардиновых пальто. Бледная, очкастая, еще во что-то продолжающая по инерции верить, молодежь. И проклятья, насылаемые на обнаженные головы безутешных любителей литературы восставшим из гроба покойничком. Здесь, как понимаете, заявленная торжественность сама собой сойдет на нет, и обнаружится истинная — комическая — сущность смерти… Этого-то и хотел добиться от собственных похорон Юрок. И главное, чтобы не смердело пошлостью…

Юрок самонадеянно полагал, что его похоронят на Новодевичьем кладбище. Но он же не министр, чтобы занять там укромный уголок три на три метра, а всего лишь известный русский писатель.

Юрок мечтал прожить еще хотя бы лет двадцать. "Чтобы до упора насладиться плодами успеха", — сказал он мне как-то.

Он жаждал встречи с женщиной, которую смог бы полюбить и с которой был бы счастлив, но так и не дождался. Если не считать многочисленных коротких связей со шлюхами, вечно к нему с "серьезными намерениями" липли всякие прошмандовки вроде подержанных эстрадных певичек, забубенных редакторш с прокуренными голосами, театральных администраторш и продавщиц с бицепсами тяжелоатлетов.

Перед входом на кладбище небритый мужик в сапогах и ватнике продавал вялые белые астры.

— У тебя что, отец, других цветов нет? — скривился Алекс.

"Отец", который, скорее всего, был нашим ровесником, подумал самую малость и степенно отчеканил, бросив осуждающий взгляд на Алекса:

— Астра того аромата не дает, но вид и цвет свой имеет…

— Да ты, я вижу, философ, — сделал вывод Алекс.

— Оставь его, — прикрикнул на Алекса Шварц, — что ты прицепился к человеку… Не собираешься же ты, в самом деле, покупать цветы?!

Долго топали по каким-то аллейкам по бесконечному кладбищу.

Спросили сморкающегося в тряпку служителя с красными то ли от ветра, то ли от пьянства глазами, как пройти к новым захоронениям. Тот, не прекращая сосредоточенно сморкаться, развернулся навстречу ветру и бровями указал направление.

Наконец, пришли…

— Что-то не видать поклонников таланта нашего романиста, — проворчал Алекс, поеживаясь на ветру.

— Что наша слава… — прошептал синими губами Сёма и с неудовольствием поглядел на ряд заранее выкопанных могильных ям.

Мы не поехали ни в морг, где происходило репетиционное представление прощания, ни в церковь на отпевание, а сразу отправились на кладбище, узнав в союзе писателей, членом которого Юрок так и не стал, где и когда предадут земле бренные останки нашего дорогого собутыльника. И теперь стояли на самой окраине огромного Драгомировского кладбища, на грязной, мокрой, унылой, местами засыпанной щебнем дороге, ожидая прибытия погребальной процессии.

Бескрайний высокий забор из железобетонных плит, серевший метрах в ста от нас, казалось, отделял территорию кладбища от Вселенной. По ту сторону забора стояли большие деревья с кривыми черными стволами и по-осеннему мертвыми сучьями. На верхних ветках деревьев закаменели, как неживые, черные птицы с непомерно большими головами.

— Черт бы побрал этого Юрка, — проворчал Алекс, — нашел время помирать… Я совсем околеваю от холода. И как это я не догадался прихватить с собой бутылку! Кажется, полцарства бы сейчас отдал за глоток спиртного…

Шварц хмыкнул.

— Гони, — сказал он, доставая из-за пазухи фляжку с коньяком, — гони свои полцарства!

— Сёма, друг! — радостно простонал Энгельгардт. — Да что полцарства! Забирай всё! Сёма, ты волшебник! Все-таки мы, евреи, необычайно предусмотрительны. По крайней мере, по части выпивки.

Бутылку пустили по кругу.

— Я слышал, ты, как будто, в завязке? — подозрительно глядя на Алекса, спросил Шварц.

— Да, и в основательной!.. А что? — отрываясь от бутылки и с удивлением глядя на Шварца, сказал Алекс.

— Но ты же пьешь!?

— Ну и что?.. — еще сильней удивился Алекс.

Шварц махнул рукой.

Коньяк подействовал сразу. Внутренностям стало тепло, словно их окатили горячей водой.

— Не прошло и года… — сказал Шварц и глазами показал на появившуюся вдали группу людей в черном. Люди поспешно и неловко толкали перед собой катафалк: грубую тележку на резиновом ходу. На тележке покоился обшитый черной материей гроб.

Оркестра не было. Не было и сосен, на которые рассчитывал покойный и которые, по его мнению, должны были декорировать похороны в качестве естественного атрибута кладбищенского действа.

Все было до чрезвычайности скромно. Более того, я бы даже сказал, бедно. На мой взгляд, похороны походили на лавку старьевщика, причем как раз в тот момент, когда ее приходит описывать налоговый инспектор.

Группа людей с тележкой приближалась к нам с не похоронной скоростью. И уже через мгновение процессия (если так можно назвать — я пересчитал — одиннадцать с половиной человек, считая покойника за полноценную единицу, а худенькую, бледную девочку, прилепившуюся к матери, молодой женщине с мужским кадыком и глазами навыкате, за половинку) стояла в полном составе перед одной из ям.

— А где же наша смена, где молодежь, для которой писал Юрок? И где пресса, я вас спрашиваю? — возмущался Шварц. — Нам всем не мешало бы задуматься… Для кого мы стараемся, работаем, тратим лучшие годы жизни? Зачем мы трудимся в поте лица? Чтобы потом нас хоронили как собак?! Что вы молчите, черт бы вас побрал!

— Меня больше интересует, — говорю, — где его жена? И теща?..

— Жена?! — вытаращил глаза Алекс.

— Да, жена. Я не могу допустить даже мысли, что эта зобастая тетка с изумленными глазами и есть его бывшая жена… По его рассказам, это должна быть невиданная красавица, всегда окруженная свитой любовников.

— Ты безнадежен, Серж, — с состраданием констатировал Алекс. — Да Юрок никогда не был женат! Он же все придумывал, неужели ты не знал?!

Я потер ладонью затылок…

Алекс, Шварц и я придвинулись к могиле.

Сухопарый верзила с острым носом — я узнал известного детского писателя — решительно отделился от толпы, сделал несколько шагов и замер на краю могилы.

— Может, подтолкнуть остроносенького? — тихо сказал Алекс и подмигнул. — Вот бы был номер!

Писатель извлек из кармана пальто вчетверо сложенный лист бумаги, развернул его, поправил очки и, трубно откашлявшись, привычной скороговоркой прочитал траурную речь, которую я здесь не привожу исключительно потому, что она была безлика и походила на большинство проговариваемых в таких случаях пошлостей. Скажу лишь, что в речи преобладали три слова: талант, безвременно и усопший. У этой речи, можно сказать, было только одно достоинство — она была, слава Богу, краткой. И на том спасибо.

Когда, вхолостую жуя губами, оратор принялся складывать бумажку, я с трудом удержался, чтобы не зааплодировать.

Алекс не удержался…

В холодном воздухе повисли ленивые редкие хлопки.

Но участники траурной церемонии и ухом не повели.

Следующий оратор, который сменил сухопарого, скорее всего, не знал покойного и, более того, мне показалось, вообще не понимал, где находится. Это был желеобразный пожилой бородач, явно из тех, которые называют себя правозащитниками. Говорил он мягким, задушевным голосом и, похоже, пребывал в абсолютной уверенности, что его слушают. По всему было видно, что он плохо ориентировался в пространстве и во времени.

Когда он понес околесицу о вечности и бессмертии души и связи всей этой тягомотины с личной свободой и демократией, то его, не выдержав, оттащила от могилы женщина с изумленными глазами.

Обладательница вытаращенных глаз и выдающегося зоба не стала терять времени даром, она быстро подвела свою золотушную дочку к краю могилы и, победоносно окинув нас взглядом, сказала:

— А сейчас, деточка, сделай, как мы с тобой договаривались… Попрощайся с папой.

И девочка, деловито ступив ножкой на холмик земли перед ямой, сначала слегка откинулась назад, а потом, резко наклонившись вперед, с удовольствием плюнула в могилу.

Толпа разом ахнула.

— Вот это по-нашему, — восхитился Алекс и, не удержавшись, захохотал. — Кажется, тут кто-то спрашивал, где наша смена… Вот же она! Это тебе, Юрок, от нее вместо последнего напутствия… Вот потеха! Вот так похороны! Век не забуду! Ну, довольно, хватит болтать попусту, пора закапывать! Вы что, не поняли, дурачьё, отроковица подала сигнал! Регламент на говорение глупостей исчерпан. Эх, жаль, помер Юрок! А не помри он, он бы нам сказал, что от утеса русской литературы откололся булыган огромадного размера… Эй, могильщик, расчехляй лопату! Харон не привык ждать, разве ты не слышишь, он уже кочегарит свою моторизованную ладью? Или, может, еще кто-то хочет проститься с новоиспеченным хозяином могилы?

Но желающих плюнуть больше не нашлось. Так же как не нашлось желающих каким-либо иным способом отметить проводы покойного в последний путь. Не было стенаний, воплей, плача и прощальных поцелуев. Оно и правильно. По моему разумению, целовать труп в хладный лоб — удовольствие сомнительное.

Я посмотрел на то, что было еще совсем недавно живым человеком, и испытал чувство горечи.

В каком виде обычно предстают пред нами покойники на своем последнем рандеву? Плотно сомкнутые веки, пресловутая смертельная бледность, скорбные губы — какие у живых бывают лишь тогда, когда они спят и во сне думают о смерти.

Лица покойных покрывает тональная пудра, придавая ей цвет, который она может приобрести лишь под палящим черноморским солнцем, так что иной раз кажется, будто покойник только-только прибыл с южного побережья Крыма, чтобы поспеть на собственные похороны.

В случае с Юрком пьяный патологоанатом перестарался: он увлекся краской, передав ей слишком вишневого цвета, и мертвый Юрок имел парадный, можно даже сказать, вернисажный, почти праздничный, вид. Вполне годящийся для Новодевичьего. А если бы гроб был пофасонистей, то — и для захоронения у Кремлевской стены.

Мертвый Юрок походил на квартальную потаскуху, спьяну перепутавшую день с ночью и накрасившуюся днем так, как она обычно красится перед вечерней охотой на клиента.

Косой солнечный луч, изредка стрелявший по земле из огненно-синих разрывов между тучами, неуместно веселил складки на лице покойника и придавал ему выражение комической сосредоточенности.

Создавалось впечатление, что мертвец вспомнил начало чрезвычайно забавного анекдота, но никак не может припомнить финала, и теперь, мучаясь, напрягает все силы, чтобы вытащить из закоулков памяти концовку, без которой история полностью теряет свою юмористическую целесообразность и остроту.

Все, казалось, говорило о том, что Юрок еще не совсем отошел от жизни живых людей, но в то же время еще не успел втянуться в мир потусторонний.

Чтобы устранить это несоответствие, необходимо было что-то предпринять. Например, оживить Юрка. Или предать его тело земле.

Поскольку первое было не выполнимо, все остановились на втором.

Внезапное появление на кладбище очень длинной легковой машины, медленно плывущей по грязной дороге, на время отвлекло нас от мыслей о предстоящей развязке затянувшейся процедуры прощания.

Мы, как завороженные, наблюдали за приближающейся машиной. А она, поравнявшись с нами, остановилась, и из нее вылезли четыре фигуры в черном.

Сначала лихо выскочил водитель в фуражке, затем распахнулась задняя дверца машины, и из нее, почтительно поддерживаемый водителем, величественно выплыл известный читателю горбун.

Я видел, как у Шварца остекленели глаза, отвалилась нижняя челюсть и потекла, пачкая красный шерстяной шарф, слюна из раскрытого рта.

Затем из машины вышли Марго и ее сухопутный братец в морской фуражке.

Ни с кем не здороваясь, никого ни о чем не спрашивая, горбун подошел к гробу, постоял несколько мгновений, пристально вглядываясь в мертвое лицо, затем сделал шаг назад. "Неужели плюнет?" — подумал я, но горбун глубоким голосом проникновенно провозгласил:

— Смерть — апофеоз жизни! — затем помолчал, как бы давая возможность жалкой толпе вникнуть в глубокий смысл произнесенной им глупости, и тем же возвышенным голосом добавил: — А жизнь — апофеоз смерти!

Затем, вероятно думая, что это вдова, сунул в руку стоявшей рядом женщине с изможденным лицом толстый конверт, кивком подал знак сопровождающим садиться в машину, и все четверо укатили так же внезапно, как приехали.

— Однако, — озадаченно промолвил детский писатель, потом обвел присутствующих сумасшедшим взглядом и сделал рукой отмашку.

Поплевав на ладони, два мужика закрыли гроб крышкой. Звонко и бодро застучали молотки. Затем, почтительно матерясь, могильщики опустили гроб в могилу.

Пачкая руки, мы бросили в могилу комья глинистой земли и услышали дешевый фанерный звук. Мне стало стыдно…

Не дожидаясь конца церемонии, мы пошли по направлению к выходу. Как бы подгоняя нас, в спину дул колючий ветер, заставляя вспомнить о целебных свойствах спирта.

— Блядская жизнь, блядская смерть… — вздохнул Шварц.

— Не обобщай, — попросил я.

— Ты не подумай, я не Юрка имел в виду… А всех нас.

— Тем более не обобщай…

— Интересно, кто эта баба с зобом? — простуженным голосом спросил Алекс.

Я задумался.

— Черт ее знает… Может, из-за нее Юрка когда-то поперли из АПН?

— Вы знаете, — грустно сказал Шварц, — я решил опять склещениться с Майкой.

— Склещениться?

— Ну, сойтись…

— А как же твоя милиционерша?

— А ну ее к черту… Мне Майка носки стирала… А какие она борщи варит!

— Из-за этого?..

— Не только… Видишь ли, для меня главное, чтобы женщина меня понимала. А эта курва, Сара, всю дорогу смеется! Даже в постели… А меня это, как вы понимаете, раздражает. В конце концов, Сару можно оставить в качестве друга семьи. Так все делают… Это сейчас модно… Познакомлю ее с Майкой… И потом, здорово, что она работает в милиции, это всегда может пригодиться.

— А вдруг Майка откажется возвращаться?

— Еще чего! Я уже с ней договорился…

— Договорился?..

— Да, я сказал, что она мне нужна.

— И она?..

— Будет лечить меня от депрессии… Слушайте, — вдруг вырвалось у Шварца, — какое же это паскудство, заявиться на похороны!.. Я говорю об этом треклятом горбуне…

Алекс широко раскрытыми глазами посмотрел на Шварца:

— Так этот ненормальный тип и есть тот самый горбун? То-то я подумал, что это за козлы лезут из машины…

— А ты откуда знаешь про горбуна? — спросил Шварц у Алекса.

— От него, — Алекс показал на меня.

— А ты откуда?

— От верблюда… — ответил я и показал на Алекса.

Сёма в изумлении закрутил головой.

Пришлось рассказать Шварцу, как я побывал в гостях у страшного горбуна.

— Ну все, теперь мне хана… — застонал Шварц. — Этот ублюдок точно прибьет меня: он видел нас вместе…

— Не бойся, — сказал я, — он уже никогда не тронет ни тебя, ни меня…

Мой уверенный тон немного успокоил Шварца. Видимо, он вспомнил, что я — апробированный обладатель уникального дара…

Откуда у меня взялся этот уверенный тон?..

— Как представлю себе, — вздохнул Алекс, — каково сейчас Юрку там, в

темноте, под заколоченной крышкой… Так мороз по коже и подирает… до самых яиц.

— К твоему сведению, Юрку сейчас на все это наплевать… — сказал я.

— Интересно, где сейчас настоящий Юрок? — задумался Шварц.

— Что ты имеешь в виду?

— Так… Ведь то, что сейчас было предано земле, лишь оболочка, а душа…

— Вы что, сговорились, идиоты?!

На маленькой площади перед кладбищем философ из народа продолжал без особого успеха торговать астрами. Невдалеке от него стоял уже знакомый черный автомобиль, и из выхлопной трубы его поднималась вверх пушистая струйка белого дыма.

От машины отделился водитель и, держа фуражку в левой руке, быстрым шагом направился к нам.

— Господин Трубачев просит вас пожаловать в салон, — сказал он вежливо, обращаясь ко мне.

Я пожал плечами.

— Как видите, я не один…

— Господин Трубачев просит и ваших друзей…

Сёма сделал шаг назад.

— Ну уж нет! Передайте вашему хозяину, что Шварц, к сожалению, внезапно занемог и не сможет принять его любезного приглашения. Ребята, — замороженным голосом сказал Шварц, — я поехал к Саре, в милицию…

— В этот трудный для всех нас день, — твердо сказал Алекс, беря Шварца под руку, — мы должны держаться вместе.

Короче, втиснулись мы в салон автомашины, оказавшись за столиком, на котором стояли стаканы с виски.

Рядом с горбуном сидел некий худощавый субъект, верхнюю часть лица которого скрывала широкополая шляпа. Просматривался только кончик острого носа и миниатюрный квадратный подбородок.

— Поскольку здесь все свои, то я секретничать не намерен, — начал горбун, — предлагаю всем вам сотрудничество, и вот вам моя рука.

— Все никак не угомонитесь, — миролюбивым тоном сказал я. Надо допить виски, пока он треплется, подумал я.

— Мне всегда казалось, — продолжал горбун, не поворотив головы в мою сторону, — что все происходящее в мире исполнено глубочайшего смысла: рождение, любовь, слава, богатство, войны, землетрясения, научные открытия… Даже смерть, наконец. А сегодня понял, что ошибался. Нет никакого смысла ни в чем! Все мы помрем! Все, все, все! Так не лучше ли, пока мы живы, хоть что-нибудь совместно сотворить… Что-нибудь этакое!

— Да, — просипел неизвестный, — было бы недурно пошевелить спящее российское общество, пощекотать его, так сказать, за ребра.

— Вот именно, — подхватил горбун, — за ребра! Надо подпустить чего-нибудь остренького, жгуче-перченого, а то как-то всё пресно стало… Кстати, господа, я не представил вам моего друга…

Незнакомец приподнял шляпу.

— Исфаил Бак.

Я увидел напудренное лицо аскета, обрамленное черными кудрями. Лицо опереточного злодея. Значит, этот пройдоха не плод воображения сумасшедшего горбуна, а вполне реальный человек. Я пристально взглянул на Бака или как там его.

— Мои дети, — представил нам Трубачев Марго и Виталика. Алекс со странной улыбкой смотрел на новых знакомых и потягивал виски.

Шварц сидел с закрытыми глазами.

Марго рассматривала свои ногти, а Виталик тосковал, изредка бросая осторожные взгляды то на меня, то на своего папашу.

— Я почтил своим присутствием церемонию похорон, — сказал аскет, — чтобы убедиться в реальности смерти вашего друга.

— Убедились? — спросил я.

— Да, — Бак посмотрел на меня. Не скажу, что его взгляд мне понравился.

— А как вас по батюшке? По отчеству, то есть? — спросил Алекс, обращаясь к Баку.

— По отчеству?.. — переспросил тот. Бак, казалось, был озадачен. — По отчеству, по отчеству… — он пожал плечами. — Зовите меня просто Баком. Господином Баком…

— Кстати, — влез в разговор горбун, — это Исфаил вашего друга… как бы это помягче сказать, отправил к праотцам. Я же предупреждал вас, господин Бахметьев, что не потерплю этого бумагомараку, который портил мне всю музыку… Моя империя была в опасности. Теперь, благодаря Баку, — горбун прижал руку к груди и возвел очи к потолку салона, — мои девочки опять могут включиться в творческий процесс.

— А почему они не могли сделать этого раньше?

— Я же вам говорил, их писанину — спасибо вашему покойному приятелю — перестали читать… А теперь они как с цепи сорвались! Вместе с командой негров пишут по роману в неделю. Так и катают, так и катают… Просто удержу нет!

— И каким же это образом удалось убить Короля? — спросил Алекс.

— А он, — горбун зевнул и без всякого почтения ткнул в Бака пальцем, — он его сглазил…

— Но сделал я это с большим трудом… — пробурчал Бак.

— Да, это точно, не сразу получилось, представьте, ему что-то мешало. Или кто-то… э-э-э, мешал… И я не без оснований подозреваю вас, — и Трубачев на этот раз ткнул пальцем в меня.

— И вот мне пришла в голову мысль, — с жаром продолжал он, — объединить наши усилия… Если вы, господин Бахметьев, вместе в Баком… Ах, какой бы замечательный получился союз! Непобедимый союз! А я бы направлял вас. Вы нуждаетесь в руководстве, как все дилетанты…

— Я согласен, — вдруг вырвалось у меня.

На некоторое время воцарилось молчание. Странно, но машина все еще стояла на месте, а не летела, набрав скорость, куда-нибудь к черту…

Мне кажется, мое неожиданное согласие удивило всех. В том числе и меня самого.

Было слышно, как липовый горбун сделал глотательное движение.

Исфаил Бак бросил на меня быстрый взгляд.

— По рукам! — наконец произнес Трубачев.

Глава 24

Мы, Алекс, Шварц и я, медленно шли по Покровскому бульвару. На поминки мы не поехали, решив помянуть друга в узком кругу.

Под ногами шуршала листва. В воздухе носились запахи хвои и черных роз. Хотя никакой хвои, ни тем более роз поблизости не было и в помине…

— Вот мы и остались одни, — сказал Алекс. И горько заплакал…

Шварц подумал, подумал и… тоже… попытался заплакать. Но нет, не удалось ему, как он ни пыжился, выжать из себя хотя бы слезинку. Для этого он слишком любил себя.

Этого уникума ничем не проймешь. Разве что если поднести ему прямо под нос свежеразрезанную луковицу.

Я же заплакал позже, уже вечером или даже ночью. В пьяном дыму, обнимая некое небесное создание, от которого исходил невероятно приторный запах малиновых леденцов, я громко, судорожно, неукродержимо (сленг Юрка) зарыдал, давая волю слезам, которые невесть что означали… То ли это была дань печали по умершему наконец-то Юрку, то ли скорбь по самому себе…

Гужевались (опять сленг Юрка) мы в моей квартире, решив в этот день не расставаться.

Мы пили уже часа два, когда припожаловал — без уведомления — Бова. С ним прибыла женская команда в составе восьми (!) чрезвычайно похожих друг на друга девиц, которые вели себя подчеркнуто сдержано до того момента, пока им не подал знак Бова. И тогда они показали класс…

Я был, вероятно, в состоянии легкой прострации, иначе как можно объяснить мое безразличие при появлении Бовы и его шлюх на импровизированных поминках?

Я видел лишь, что некоторое недовольство поначалу проявил Алекс, которому показалось странным превращение вечера скорби в бардак.

Но Бова ловко успокоил его, сказав, что Юрок, воскресни он на мгновение, наверняка одобрил бы столь нетривиальные поминки по себе. И, если бы не лежал сейчас под полутораметровым глиняным одеялом, сам бы с удовольствием поучаствовал в них.

Мы все люди неординарные, заметил Бова. Да и Юрок был таким же. На вопрос Шварца, не на шутку взволнованного видом молоденьких барышень, зачем Бове понадобился такой — двукратный! — перебор девиц, тот, с удивлением посмотрев на Сёму, ответил, что лишних девиц никогда не бывает.

Но, может, он его неправильно понял, и Сёме мало двух девушек, и Сёма чувствует себя обделенным, в этом случае Бова готов пойти ему навстречу и поделиться с ним девушками Алекса и Сержа.

Своих же он ему ни за что не отдаст, сказал Бова, хозяйски похлопывая девиц по крутым попкам, потому что сегодня чувствует в себе в отличной форме, и ему может не хватить тех двух, на которых Шварц, страдающий, как известно, избыточной сексуальностью, по всей видимости, уже положил свой червивый глаз.

На Алекса слова Бовы подействовали настолько убедительно, что он уже через мгновение принялся благосклонно посматривать на девиц. А потом, слегка промочив горло, и вовсе пустился с ними в пляс.

Он исполнял какой-то дикий танец, подпрыгивая и подолгу зависая в воздухе, девицам это пришлось по вкусу, они со смехом тянули его вниз, Алекс шутливо упирался, щелкая при этом пальцами и призывно вскрикивая. А вскоре, видимо, утихомирив свою совесть окончательно, улизнул из гостиной с двумя барышнями, запершись с ними в ванной.

Я махнул на все рукой и предоставил вечеру катиться так, как будто это не встреча убитых горем людей, а разнузданный праздник, на котором чем больше непристойностей, тем лучше.

Помню, как Бова, наконец, сообразив, что это все-таки поминки и ему необходимо поддержать сложившееся в отношении него реноме, произнес — сидя — траурную речь, превзойдя самого себя по части наболтанных глупостей и пошлых сентенций.

Непрерывно жуя губами и чавкая, поминутно замолкая и утыкаясь жирным подбородком в грудь, он молол вздор, за который в другой компании ему давно набили бы морду.

Наговорившись (а мы тем временем безвольно его слушали), он с неожиданной для своего полного тела легкостью выпорхнул из кресла, подлетел к роялю, сел за него, выстроил девушек в ряд, велел им сначала рассчитаться на "первый-второй", а затем, полностью удовлетворенный их покладистостью, раздал им листочки с каким-то текстом.

Аккомпанируя быстрыми, яростными пальцами, Бова командорских голосом приказал шлюхам петь похоронный марш, якобы написанный им самим на смерть Юрка.

Девицы старательно выводили овечьими голосами траурную мелодию, чем привели Бову в совершеннейшее исступление.

По всей квартире разносилось:

"Юра, Юра, Юра! Юрочка родной!

На кого ты нас оставил,

На кого покинул,

Юра дорогой!

После реквиема, напоминавшего небезызвестный запев "К нам приехал, к нам приехал…", Бова громогласно отдал приказ всем танцевать.

И всё заходило ходуном! Всё заплясало, завыло, запрыгало! К беснующимся присоединились вернувшийся из ванной Алекс и его новые подружки. Девицы топотали и вскрикивали с таким усердием, что соседи переполошились и застучали не только в стены, но и в потолок и в пол.

— Русскую, русскую давай! — сатанинским голосом вскричал Шварц и, сорвавшись со стула, принялся своими кривыми ножонками месить паркет, затем, едва касаясь пола, понесся по комнате вокруг стола, хватая визжащих барышень за голые локти.

Квартира наполнилась дикими, безумными звуками, и омерзительное веселье прекратилось — как рассказал мне потом Сёма — лишь под утро.

Приходили из милиции, но никто им не открыл. Только Бова чревовещательским голосом переругивался с ними через дверь, наизусть цитируя Конституцию и напирая на выдуманную им самим главу о неприкосновенности поминального стола.

Я же, порыдав некоторое время, затих в липких объятиях пахнущей леденцами девицы, еще не догадываясь, что поутру Бова выставит нам счет…

И снился мне сон. Будто мы втроем, Алекс, Юрок и я, летим над ночной Москвой, и мерцающий лунный свет серебрит и ласкает наши лица.

И, несмотря на ночь, я вижу все, что происходит на земле. Спрятавшись от теплого дождя, в арбатском дворике, под кроной большого дерева стоят, прижавшись друг к другу, парень с девушкой.

Еще в юности мне снился этот сон: летний дождь, спасительная крона дерева, сероглазая девушка в накинутом на хрупкие плечи мужском пиджаке, а рядом я сам, у которого долгая-долгая жизнь впереди…

Когда я видел этот сон, у меня появлялось удивительно ясное ощущение слияния с миром, со временем… И приходила радостная тревога как предчувствие удивительного будущего, которое ожидало меня. И невозможное казалось возможным…

У меня было много девушек, но ни с одной из них — так вышло — я ни разу не стоял, спрятавшись от теплого дождя, под деревом…

А может, и стоял. Только я этого не помню.

И, летая во сне со своими друзьями, я вспоминал этот сон…

"Ну вот, — говорил Юрок, обращаясь ко мне, — наконец-то ты научил нас летать!"

Я отказывался, вдруг потеряв голос. И, указывая пальцем на Алекса, тщился объяснить Юрку, что это не я, а Алекс научил нас летать.

"Нет, нет, это ты! Ты, ты, ты!" — сердился Юрок и дергал меня за руку.

Тут я обрел голос и спросил Юрка (все это время Алекс летел безмолвно, держа руки в карманах брюк и сохраняя на лице выражение безмятежности и брезгливого недовольства):

"Ведь ты же умер?.."

Юрок захохотал оперным басом, который эхом отразился от неба и далекой земли:

"Кто это умер? Я? Еще не нашлась такая болезнь, которая может уложить меня в могилу! — гремел он. — Я вечен! Я вечен! Я вечен!"

…Меня разбудил страшно ругавшийся Бова, который в одних трусах стоял передо мной, держа в вытянутой руке остроносый лакированный ботинок. Он орал:

— Изувечу! Изувечу! Изувечу! Кто украл мой башмак? Мне через час выступать на заседании в комитете по сносу памятников! Проклятье! Кто-нибудь скажет, где мой башмак? Не могу же я заседать босиком!!

Искали окаянный башмак, как говорится, всем миром. Но, увы…

Так и отбыл Бова на совещание в одном башмаке. Злобно сказав на прощание, что с каждого из нас ему следует получить по двести баксов. За девиц… И еще по двадцать за пропавший ботинок. Просил не тянуть с отдачей.

Я про себя послал его к черту. Какие двести, какие двадцать?! За девицу, сосущую леденцы, двести? Да он, похоже, с ума сошел! А двадцать за что? У него, что, ботинки из золота?

Тем временем как-то незаметно стали редеть ряды девиц. Понятно, дисциплина, так сказать, работа, клиенты, жизнь продолжается и прочее… Редели, редели, и, наконец, мы остались в прежнем составе. То есть, втроем.

Шварц, привалившись спиной к стене, расположился на полу. Глаза его были закрыты, рука поддерживала скошенный в сторону подбородок. В другой руке он держал пустой стакан.

Алекс оделся, в задумчивости обошел несколько раз вокруг стула, на котором до этого сидел, и вышел из комнаты. Хлопнула входная дверь.

— Куда это он? — спросил Шварц, не открывая глаз. Я промолчал. Может, за пивом?..

— Ты знаешь, — продолжал Шварц, — у меня… — он замялся. — Я не смог сегодня ночью. Ты понимаешь… Хотя девушки очень старались. Но у меня ничего не получилось…

Он всхлипнул.

Я посоветовал ему поменьше думать о бабах. О душе пора задуматься. О душе…

Через пять минут Алекс вернулся и бросил мне на колени кипу газет.

— Читай! Твоя работа?

Лицо Алекса было серого цвета.

На первой странице одной из газет, кажется, это была "Комсомолка", я увидел фотографию большого горящего здания, похожего на античный театр, а над ней жирно — "Манеж опять в огне".

Алекс смотрел на меня. Лицо его дрожало. Я никогда не забуду этот взгляд.

В какое-то мгновение я почувствовал в глубине своего сердца порыв броситься Алексу в ноги и молить о прощении… Но усилием воли взял себя в руки.

Я уже усвоил жестокие правила игры в жизнь, в которой на кону стоят успех, слава, деньги, беспредельная свобода и много другое, что хочется хоть раз в жизни попробовать на зуб… Если ты ввязался в эту страшную игру, от многого придется отказаться. В том числе и от слюнтяйства…

Алекс постоял некоторое время, как будто чего-то ждал, потом сказал — как скомкал:

— Жаль…

И ушел.

— Ничего не понимаю, — пожал я плечами, — эти похороны нас всех доконают…

— Не разыгрывай из себя дурака! — набросился на меня Шварц.

— Сема! Что с тобой?!

— Чувствовал я, что ты переменился! — кричал Шварц. — Я же твой друг! Как ты мог?..

Ага, сработало!

Я с трудом сдерживал самодовольную улыбку…

— Сочувствую, — сказал я и с усилием зевнул, — сочувствую и скорблю, но я-то здесь при чем?..

— Врешь, не верю! Сглазил ты! Сглазил! И я не верю тебе! Что я, тебя не знаю! Ты сейчас врешь! Голос подводит! Юлишь и виляешь!.. Что, надоело корчить из себя неудачника! Но какой же болван этот Алекс! Серж, учти, я тебя понимаю. Только я! Я сам такой же… И я всегда был тебе другом… Я целиком и полностью на твоей стороне. Хотя там были мои картины!

— Твои картины, говоришь? Ничего, не расстраивайся… Новые напишешь… Сема, будь другом, сгоняй за пивом.

Глава 25

А дальше жизнь покатилась, полетела, помчалась, понеслась, будто сорвавшись с цепи, поскакала, не разбирая дороги, к пропасти, которая соблазнительно пованивала случайной удачей, тысячу раз купленным и тысячу раз проданным счастьем, вспоенной грязными иллюзиями, завистью и прочими прелестями, недоступными людям с чистой совестью и доброй душой.

Хорошо, наверно, грешить, не сознавая всей гнусности совершаемого греха.

Я же — прекрасно все понимал…

Можно было ожидать, что во мне начнут неистовствовать противоречивые страсти, что меня начнут раздирать сомнения и угрызения совести, но ничего подобного не произошло.

Я был спокоен, как человек, целиком утративший центральную нервную систему. Эмоции бушевали где-то в стороне. В моем же сердце царил покой.

Видимо, я легко привыкаю к собственной подлости. Вот не знал, а то давно бы занялся этим прибыльным делом — совершением ненаказуемых законом преступных деяний. И верно, кому придет в голову привлекать меня к ответственности за сглаз? Дина знала, что говорила…

В течение нескольких недель я с сохраняющей безучастие совестью легко убрал со сцены всех своих соперников.

Надо ли говорить, что Трубачев деятельно помогал мне?

По совету этого мерзавца я нанял группу профессионалов, которые работали над колоссальными полотнами, с которыми я в одиночку никогда не справился бы.

Я только на минутку заскакивал в мастерскую, где полным ходом шли работы над очередным полотном, придирчивым глазом мастера осматривал квадратные метры будущего шедевра, давал сдержанные указания и убегал, сославшись на занятость и оставляя опытным помощникам возможность творить по собственному разумению.

Распаляя себя мыслями о предстоящих удовольствиях, бежал к любовнице или на какой-нибудь обед с известными всей стране людьми, куда меня уже самого приглашали в качестве изысканного угощения.

Расплачивался я со своими помощниками ничтожными суммами, забирая себе практически все, что получал от заказов. И полагал такое распределение доходов вполне справедливым.

Голодный всегда работает лучше сытого. Это я усвоил твердо. Голодный лучше работает потому, что его подстегивает страх перед туманной непредсказуемостью завтрашнего дня. (Нет, какова сентенция!..)

В этой моей подлости нет ничего оригинального. Музеи всего мира забиты полотнами великих художников, где доля участия этих художников была так мала, если не сказать ничтожна, что очень часто ограничивалась тем, что они ставили свое прославленное имя в одном из углов картины. Все остальное делали "негры".

Знаю по себе, нет ничего более приятного, чем такая работа…

Мой новый и опасный друг Трубачев, кстати, его зовут, как и меня, Сергеем Андреевичем — удивительно неприятное совпадение! — говорит, если бы мои

помощнички работали под страхом смерти, было бы еще лучше.

Не знаю…

Думаю, это слишком.

Хотя…

Трубачев уверен, что Булгакову вряд ли удались потрясающие, очищающие и освежающие душу последние страницы его бессмертного романа, если бы он, врач по образованию, не знал со всей определенностью, что скоро умрет.

Занятная параллель, не правда ли?..

Вообще, надо сказать, господин Трубачев стал нередко удивлять меня самыми неожиданными высказываниями.

Наряду с заявлениями вроде "я и мой народ", "я знаю, чего хочет мой народ", "русский мужик слышит меня", он принялся рассуждать о будущем России, о нравственном состоянии нации, о литературе, театре, кино, поэзии, телевидении, музыке, науке, молодежи, космосе, в общем обо всем том, о чем не имеет ни малейшего представления и с чем ему не терпится — как он говорит — "разобраться"…

Судя по всему, у него далеко идущие планы, они не ограничиваются сегодняшним днем. И Трубачев мечтает везде установить свой порядок.

"Не может быть никакой демократии в России, — убежденно говорит этот плешивый мудрец. — Все решает твердая рука патриотично настроенного лидера. И поменьше сложного! Народ кормится простыми истинами. И в жизнь их надо проводить с помощью средств массовой информации, к которым теперь с полным правом можно причислить всю современную литературу.

Прав был великий пролетарский писатель, литература должна быть понятна! И понятна сразу, сходу! Вот возьмите, например, Набокова. Он так засекретил всё в своих романах, что его перестали читать. Перевелись любители задумываться. Им на смену пришел массовый читатель, требующий простого, внятного, доступного чтива.

И я дам ему это чтиво! Это будет что-то вроде комиксов. Я до предела понижу интеллектуальный уровень общества. Чем глупее люди, тем легче учить их правильной жизни. Литература должна быть ясной, простой, элементарной. Смысл, который вкладывает автор в свое произведение, должен мгновенно доходить до сознания читателя.

И тут мои девочки вне конкуренции! Уж они-то, уверен, не подкачают! Они так набили руку в этом деле, используя при создании своих шедевров лишь словарь для школьников младших классов, что на их книгах уже учатся студенты журфака.

И скоро не надо будет тратить энергию и деньги на то, чтобы искусственно понижать уровень читающей публики. Он будет понижаться сам. Процесс уже идет. И этот процесс необратим.

Жаль, что ваш покойный приятель придерживался иного мнения. Он погиб в бою с куда более сильным противником. Ибо этот противник не соблюдает никаких правил, а Король их придерживался. Ну почему он был так глуп? Не желал перестраиваться, не желал подлаживаться. Верил в конечную победу справедливости. Глупец…

Еще никто не выигрывал в борьбе с беспринципностью, пошлостью и ложью. Ему бы понять это… Он мог принять участие в создании новой литературы, поставив на поток свой дар, который угас теперь вместе с его смертью… Он мог бы с легкостью заткнуть за пояс моих глупышек, он мог возглавить движение назад, к шалашам, шкурам, каменным топорам, пещерам и катакомбам!"

Трубачев носит теперь черный парик, и он отпустил усики. Он как две капли похож на известного политического деятеля середины двадцатого века, позорно прославившего свое грубое имя самой страшной в истории человечества войной и поголовным истреблением у себя на родине и в завоеванных странах представителей вечно гонимого великого народа.

Трубачев страшен несокрушимой уверенностью в своем праве решать всё и за всех единолично.

Его бизнес-машина завертелась после смерти Юрка с удесятеренной скоростью, завалив отечественный рынок красочно упакованным низкопробным товаром.

Теперь мне ясно, какими наивными выглядели попытки моего покойного друга зацепиться за великих предтеч. Никому, как оказалось, это теперь не нужно… Куда подевались любители интеллектуального чтива, несколько оживившиеся при появлении произведений Юрия Короля?..

Наладив гигантское производство большого количества нарезанных в четверку листов бумаги разного формата, напечатанных и собранных вместе, переплетенных и склеенных клейстером, господин Трубачев не успокоился и тут же нашел себе новое занятие.

Он с детства обожал эстраду.

Решив монополизировать это перспективное в финансовом отношении дело, он с моей помощью (вот когда я с удовольствием применил на практике свой дьявольский дар сглаза!) спровадил на кладбище десяток самых влиятельных заправил шоу-бизнеса, диктовавших моду на эстраде и телевидении.

Установив в этом заповеднике безвкусицы свое безоговорочное господство, он незамедлительно поменял кумиров, набрав новых исполнителей, среди которых первым номером стал его собственный сын.

Публика, как он и ожидал, ничего не заметила.

А Трубачев, почесав голову под париком, задумчиво сказал: "Странно устроен человек, в его любимом "Спартаке" может не остаться ни одного игрока из прежнего состава, в ней вообще могут играть только черномазые "варяги" из стран Латинской Америки, а он все равно будет истово болеть за родной клуб".

По моей подсказке Виталик взял сценический псевдоним двух своих предшественников, причудливо объединив их фамилии и создав лингвистическое новообразование, звучавшее весьма убедительно и которое я здесь не привожу лишь потому, что оно и так всем хорошо известно.

Выступая на сцене, Виталик все делает точно так же, как делают на эстраде исполнители популярных песенок уже великое множество лет, то есть прыгает как обезьяна, размахивает руками и разевает рот, изображая пение.

Публике нравится.

Поет за Виталика несчастный, которого держат в клетке, как дикое животное. Кормят дублера раз в день, чтобы громче и злее пел.

Трубачев, конечно, сумасшедший.

Но и мир наш, скажу я вам…

Повторяю, я абсолютно уверен, что Трубачев сумасшедший.

Впрочем, когда и кому это мешало управлять и руководить?

Даже целыми народами и странами?

Может, Сталину или Ивану Грозному?

Да, Трубачев едва не казнил собственных детей…

А царь Иван, да и Петр Великий разве церемонились со своими сыновьями?

И что, они были нормальны?!

Поэтому не вижу препятствий, которые могли бы помешать Трубачеву руководить кем и чем угодно.

И еще. Как многие сумасшедшие (о степени их ненормальности могу судить в результате многолетнего с ними общения — вокруг меня всегда было навалом психов, видно, таков уж, испокон веку, — и другим быть не может, — мир искусства), Трубачев помнит совсем не то, что помнят обычные люди. И забывает то, что, казалось бы, забыть невозможно.

Тут я как-то поинтересовался, куда подевался его горб? Я сильно рисковал, задавая этот вопрос, но, судя по всему, он, решив избавиться от горба, не заглянул внутрь котомки и забросил ее в какой-нибудь дальний угол.

"Что это с вами, друг мой? — удивился он. — Я никогда не был горбат!"

И Трубачев, повертев пальцем возле виска, посмотрел на меня своими чистыми детскими глазами.

Странный он все же человек…

А я вновь обратился к содержимому этой самой котомки, еще раз внимательно перелистав каббалистическую тетрадь. И набрел на такую запись. Сделанную уже не детскими каракулями, а почерком человека, знакомого со скорописью, то есть с быстрым письмом, и потому также сложную для прочтения.

"В Апокалипсисе, главе тринадцатой, — читал я, напрягая глаза и чертыхаясь, — стихе восемнадцатом сказано: "Зде мудрость есть; иже имать ум да почтет число зверино: число человеческо есть и число его шестьсот шестьдесят шесть".

Кажется, у Толстого, я встречал эти строки. Открыл "Войну и мир". И на странице 74-й третьего тома нашел то, что искал.

Используя книгу великого писателя как инструкцию, я, прежде всего, постарался "разобраться" со своим именем, отчеством и фамилией. И вышло, что имя соответствует шести, отчество — тоже шести, а вот с фамилией вышла заминка. Никак не желала она превращаться в шестерку.

Я попытался подкрасться к решению с разных сторон, исхитрялся, притягивал искомое решение, как говорится, за уши, но, увы, ничего не получалось. Выходила то двойка, то семерка, то десятка, но никак не шестерка.

А мне так хотелось оказаться Антихристом!

И тут я вспомнил, что Трубачев ведь тоже Сергей Андреевич.

Уже предчувствуя исход поисков, я с известной долей тревоги приступил к вычислениям.

И все сошлось! Фамилия Трубачев дала твердую шестерку. И без каких-либо ухищрений…

Если верить кабалистической системе, в соответствии с которой в результате получилось шестьсот шестьдесят шесть, Сергей Андреевич Трубачев был Антихристом!

Вот так номер! Вот бы посмеялись мои друзья!

Теперь о двух колодах карт, позаимствованных мною у Трубачева. Как-то — забавы ради — я решил с этими-то колодами карт повторить давнишний опыт, когда я, сам того не желая, запугал одну милую барышню, демонстрируя ей свои таланты карточного чародея.

Все получилось!

Не подглядывая, — честное слово! — я безошибочно назвал все карты, которые держал перед собой рубашкой кверху. Увы, свидетелей не было, так что приходится верить мне на слово.

Или карты волшебные, или во мне гуляет множество разнообразных таинственных сил…

Не считая этих развлечений, моя жизнь была бы тосклива, если бы в ней не появилась идея-фикс, которая согревала мою поскучневшую, холодеющую, но все же сохраняющую остатки неуемности, душу возможностью напоследок открыть оглушительную пальбу из всех стволов по некой цели…

…Стоит ли говорить, что союз, о котором мы столковались с господином Трубачевым, состоялся, и в настоящее время я являюсь звеном в цепи, размеры которой постоянно увеличиваются. Естественно, за счет новых грешников, коим несть числа.

Можно было бы сказать, что я смирился с господином Трубачевым, если бы не упомянутая выше идея-фикс…

Видно, так устроен мир, что в нем нет места для чистых, рыцарственных порывов. Их заменяют слова о чистых, рыцарственных порывах… В которые, похоже, перестают верить даже те, у кого не хватает духу и ума грешить по-крупному.

Грешить по-крупному — это ведь тоже талант иметь надо…

Грешить по-крупному — это не значит изменить жене.

Это значит — изменить себе. А этот грех куда интереснее, привлекательнее и страшнее… И соблазнительнее!

В мире нет места равновесию и соразмерности, о которых твердят теоретики с небесно-чистыми глазами правдоискателей.

Прав был покойный Юрок, Зло ощутимо побеждает. На всех фронтах.

Потерявшее надежду Добро испуганно прячется за спины идеалистов, которые скоро все до единого падут под ударами все чаще и чаще побеждающего Зла.

Так есть ли смысл в том, чтобы безвестно пасть на поле брани, возле которого уже томятся в ожидании сытного обеда несметные полчища крыс, ворон, шакалов, гиен и прочих падальщиков, принявших обличье людей?

Не лучше ли, по примеру Симеона Шварца, Бовы и многих других, примкнуть к триумфаторам, к этим непобедимым силам Зла?

Ведь жизнь дается один раз… И прожить ее надо так, чтобы… Как там у Островского-то?..

Кстати, Исфаил Бак занял место руководителя Академии и, по отзывам, неплохо справляется со своими обязанностями. Бова по-прежнему заместитель. За него-то я спокоен…

…Я опустился до того, что покупаю костюмы только от Пьера Кардена. Часы меняю не чаще одного раза в полгода, стоит ли говорить, что это Картье?

Когда я утром просыпаюсь в своей роскошной спальне, обставленной в стиле Людовика XIV, мой камердинер, которого я вызываю нажатием кнопки, приносит мне в постель бокал сухого калифорнийского вина урожая — скажем так — середины двадцатого столетия. Иногда я прошу принести охлажденного шампанского. С этого начинается мой рабочий день. Рабочий день парвеню.

Глубокое осознание того, что я выскочка, вовсе не мешает мне наслаждаться плодами богатства.

Но я выскочка с вывертом. Заказывая нечто экстравагантное, вроде ведра квашеной капусты, которое я недавно вытребовал в "Метрополе", я действую в стиле русских купцов конца девятнадцатого столетия, описанных старым пройдохой дядей Гиляем.

Это мой протест. Протест, так сказать, наоборот. Новым русским, которые себя и свои капризы воспринимают абсолютно серьезно, этого не понять никогда.

Появилась целая генерация (откуда они взялись?!) публичных людей, которые с умным видом несут такую дичь, что становится стыдно за них самих и за наше несчастное время.

Образ и стиль жизни этой тупиковой ветви древа человечества заключаются в том, чтобы, противопоставив себя окружающему миру, вырвать из него как можно больше удовольствий, денег и благ.

Принципиальное отрицание каких-либо принципов у них возведено в принцип.

Последняя максима сильно попахивает Юрком. Он, под занавес старчески злобствуя и скрежеща на поворотах, обожал полить нашу сумасшедшую эпоху смесью яда с мертвой водой.

Увы, мне его не обогнать на повороте.

Как бы громко и мерзопакостно я не скрежетал.

Юрок в своих пророчествах и карканье — непревзойденный мастер.

Вообще, я заметил, что взаимопроникающее влияние друг на друга близких по духу людей значительно сильнее, чем можно было бы ожидать. Вот и я нет-нет, да и ловлю себя на том, что иной раз говорю словами Юрка, Алекса или даже Шварца.

Вернемся к затертой теме о принципах. Впрочем, мне ли рассуждать о принципах? Хотя…

И все же повторимся. Продолжим злобствовать и скрежетать. Напоминаю, принципиальное отрицание каких-либо принципов у вышепоименованных созданий, делающих вид, что они тоже люди, возведено ими в принцип.

И это для них и тех, кто благосклонно и с пониманием к ним прислушивается, становится непреложной нормой, которая даже не требует обсуждения.

Надуманная утонченность, чрезмерная привередливость при выборе галстука или рубашки, ресторана или сорта вина, и придание всему этому слишком большого значения — смешны, нелепы и глупы. Все это не для меня.

Это ведь разновидность снобизма, а стало быть, пошлость. Шампанское по утрам — это тоже пошлость. Вернее, было бы пошлостью, если бы не было моим шутливым протестом. Шутливым и приятным протестом. Холодное шампанское утром…

Один замечательный писатель, вероятно, стянув приводимое ниже высказывание у некоего забулдыги, говаривал: с утра выпил — и весь день свободен. Видно, хорошо знал, что говорил… И потом, это просто вкусно, холодное шампанское…

Иногда после пробуждения я — неведомо по какой причине — прихожу в игривое настроение. Тогда я требую, чтобы камердинер незамедлительно принес стопку водки и соленый огурец, разрезанный вдоль. Именно — вдоль. Самодурство, признаюсь, — увлекательнейшая штука!

Дина — моя главная возлюбленная — по-прежнему носится по миру в поисках самой себя. Я так привык к ее выкрутасам, что уже не придаю им излишнего драматического значения. Ее не переделать, да и стоит ли?

Она прекрасна, очаровательна и безмерно соблазнительна. Она — такая, какая есть. Попробуй она хоть чуточку изменить себя, убавив свою фонтанирующую энергию, и все полетит к черту: от ее

развратно-дьявольского обаяния не останется и следа…

За что я всегда ненавидел и боготворил таких женщин? Вот именно за это. За ветреность, за измены, которые они, капризно выпятив нижнюю губку, лениво отрицают, за ураганность, непостоянство, и пленительную женственность, — за все то, что и составляет их победительную и неотразимую прелесть. И пока Дина не постарела, она будет кружить мне голову…

В ней — излишек того, чего почти не осталось во мне. Она переполнена жизнью…

Она по-прежнему иногда развлекает меня своим умением передвигать предметы, правда, в последнее время она увлеклась предметами одушевленными. Недавно, например, она передвинула одного государственного деятеля с поста министра на должность постового милиционера. Говорят, бывший министр доволен. Купил себе новую машину…

Алекс исчез. И тут же вездесущий Шварц, который каким-то образом пронюхал, что Алекс владел тайной безмоторного полета, шепотом сообщил мне, что видел как-то в ночном небе, на фоне лунного диска, летящую мужскую фигуру. И он якобы узнал Алекса. Энгельгардт держал путь, по словам приседавшего от священного ужаса Шварца, строго на север, и руки его были засунуты в карманы брюк. Вероятно, оберегал их от цыпок, предположил Сёма.

Хотя ты, коллега Шварц, и приседал от ужаса, все-то ты это выдумал

Я-то знаю, что Алекс умер. Так что, не мог он лететь по ночному небу. Я это знаю точно. И для этого мне нет надобности получать какой-то знак. Я просто знаю это — и всё… Меня только удивило, что Сёме привиделся Алекс с руками в карманах… Мне ведь снился сон, когда мы втроем, Алекс, Юрок и я, летали над Москвой, и руки Алекса, помнится, тоже были засунуты в карманы… К чему бы это?..

Шварц служит у меня кем-то вроде нравственного полотера. Он полирует до блеска мои шершавые мысли, облекая их в законченные конструкции. Иногда он со свойственной ему щепетильностью поправляет меня. Так, например, вчера он мне сделал замечание относительно интервью, опрометчиво данного мною польской газете "Шлостар".

— Ну и дурак же ты, братец, — деликатно сказал он. — Как это у тебя язык повернулся сморозить такую откровенную глупость?

Оказывается, я с непомерным, по его мнению, энтузиазмом восхвалял творчество русского художника Александра Энгельгардта, назвав того русским Гейнсборо нашего времени. Шварц, снисходительно пожурив меня за неосторожность, отправил в газету опровержение, смысл которого состоял в том, что Александр Энгельгардт объявлялся мною не современным Томасом Гейнсборо, а лишь Павлом Дмитриевичем Кориным 2009 года…

Пришлось согласиться.

Можно ли пасть ниже?..

Глава 26

Я все чаще тоскую по ним, по моим старым друзьям, Юрку и Алексу.

И все чаще пью в одиночестве, ведя с ними воображаемые споры. Их живое присутствие в какой-то степени заменяет фотография, сделанная много лет назад в парке культуры и отдыха имени Горького, где мы проводили немало времени, играя на деньги в бильярд с приезжими лопухами из захолустных советских городков, вроде какого-нибудь Крыжополя или Верхнепердянска.

Конечно, мы их обыгрывали. Мы вообще тогда не любили проигрывать, и поэтому всегда играли наверняка… Особенно Юрок, для которого игра всегда была смыслом жизни, а в то голодное время — еще и источником существования.

На фото Алекс и Юрок стоят рядом, пристально глядя в объектив аппарата, — будто всматриваются в будущее. О том, что они видят его, говорят их глаза, вернее, озабоченно сдвинутые брови, образующие подобие островерхой крыши, и мудрый провиденциальный прищур. Впрочем, возможно, щурились они от солнца, а брови сдвинули потому, что были, как всегда, "под мухой", и сосредоточенно обдумывали, где бы еще выпить.

Иногда я достаю из тайника ту картину и ставлю ее перед собой. И тогда мы плачем вместе — истекающая осенним дождем московская улица с вечно спешащими куда-то прохожими и я, постаревший на тысячу лет…

Моя жизнь изменилась. Я добился если не славы, то богатства, что тоже немало… Но в моем холодильнике, если порыться, при желании можно найти и кусочек костромского сыра с лихо загнутыми кверху краями, и черный надкушенный сухарик, отраду бережливого Плюшкина, и даже початую бутылку водки, в которой плавают хлебные крошки.

Безотрадно нищенский вид холодильника, как я уже однажды заметил, вовсе не свидетельствует о моей бедности.

Скорее, он говорит о некоторых чертах моего характера, которые порой меня самого ставят в тупик.

Живу я теперь в собственном доме, построенном по моему проекту, и поэтому в этом несуразном, на чей-то недоброжелательный взгляд, доме предусмотрено так много ненужного.

И все эти излишества, включая телевизоры и люстры в туалетах, лифт с фикусами и мягкими креслами, зимний сад (с секвойей, разумеется!), небольшой концертный зал, где я развлекаю себя любительской игрой на белом рояле, и, конечно, мастерскую с прозрачными стенами и потолком из горного хрусталя, не кажутся мне избыточными. Потому что, во-первых, я чувствую себя здесь комфортно, а во-вторых, оказалось, что роскошь не бывает чрезмерной. Даже пошлая роскошь парвеню… И у меня уже возникает ощущение, что я жил здесь всегда.

В мастерской я работаю все реже и реже, зачастую используя диваны, которые занимают львиную долю ее площади, для занятий любовью с юными натурщицами. Что, понятно, не лишено известного удовольствия.

Недавно в моей мастерской побывала королева Марго. Уже без брата…

Марго оказалась совершенно неуемной. Откуда в этой субтильной девочке столько страсти и любви к жизни?

Когда я, измочаленный неуместными в моем возрасте сексуальными фокусами (которые временами напоминали мне опасные для жизни полеты под куполом цирка), рассеянно ковырял в носу и предавался размышлениям о причудах нынешнего времени, затолкавших девицу с проткнутым железной булавкой пупком в мою постель, она своим мальчишеским, хрипловатым от постоянного курения, голосом возмущенно потребовала активного продолжения.

Марго, видно, всерьез вознамерилась получить от стареющего партнера исчерпывающую сексуальную сатисфакцию, ошибочно приняв меня за неутомимого, не знающего покоя любовника. Мне ничего не оставалось, как, сославшись на Библию, процитировать ей тут же в спешке придуманное изречение. "Да оскудеет мошна дающая", — сказал я и молитвенно сложил свои руки на ее маленькой груди…

Марго, переваривая услышанное, долго думала, потом произнесла бессмертную фразу.

— Не оскудеет, не переживай. Не оскудеет… — с угрозой сказала она и нежно погладила у себя между ног.

Да, по сравнению с тем, что я имел раньше, моя нынешняя жизнь на первый взгляд кому-то может показаться сказочной. Конечно, богатство и все, что с ним связано, штука совсем не плохая.

Когда я думаю о том, сколько было потрачено нравственных и физических усилий, чтобы состоялось то, что меня окружает, мне становится не по себе. Неужели все пережитые мною страдания, тяжкие сомнения, мучительные колебания стоили того, чтобы им отдаваться с такой неосмотрительной безоглядностью и самоедством?

Моя жизнь, действительно, похожа на сказку. Но все эти бесконечные интервью, тусовки со всякой нечистью, выдающей себя за сливки общества, разговоры с пустыми, неумными людьми, считающими, что если и есть где-то центр Вселенной, то он расположен в их канцелярии, — все это приедается…

И не радуют ни дорогие кабаки, ни дорогие женщины, ни известность, заработанная бесчестно, ни новые друзья, которые исчезают так же неожиданно, как и появляются…

Недавно мне приснился сон, заставивший меня задуматься. А, может, все то, что меня окружает, и есть сон, а настоящая жизнь — это то, что мне только что приснилось? Мысль не новая… Но…

И приснилась мне лунная дорожка, по которой я иду навстречу Алексу и Юрку…

И никак не могу их встретить.

А что если мне и в самом деле всё приснилось?..

И нет предательства…

И не было смерти…

Я протягиваю вперед руки, моля простить меня…

Еще можно все вернуть назад…

У меня был шанс, кричу я, и я не мог его упустить…

Но это ли мне было нужно?..

Ах, если бы время открутить назад!..

А время упирается…

Я кричу, требуя, чтобы меня хотя бы выслушали…

И голос мой, прерываемый слезами, тонет в черной тишине ночи.

Пылающие серебряным огнем звезды пронзают мое сердце леденящим светом…

Я слышу голос, подобный грому: И воздастся каждому по вере его!..

И воздастся каждому по делам его!..

Путь мой бесконечен…

И я готов идти по этому лунному пути, пока хватит сил…

Только бы встретить на своем пути друзей и все им рассказать…

Я приму все, что пошлет мне Господь. Абсолютно все… Я готов принять любое горе, любое несчастье, любую боль. Какой же долгий путь довелось пройти мне, чтобы понять все это! И быть готовым к этому…

Но это все во сне…

В реальности все иначе. Проснувшись, я принимаюсь разыгрывать каждодневный спектакль, и первое его действие начинается с того, что в спальню вносится поднос с шампанским…

Если не брать откровенных негодяев и святых, все мы примерно одинаковы. И Бова, и Шварц, и Дина, и Антонио, и Стоян, и Юрок, и Марго с ее братцем, и Алекс, и я, и сестра Дины с компанией утомленных скукой захребетников… Впрочем, почему "захребетников"? Может, они приносят пользу обществу. Хотя бы тем, что что-то потребляют. Сухое вино болотного цвета, например…

Итак, решено: все мы примерно одинаковы.

От Гоголя, Чехова — через Булгакова — до Довлатова эта мысль пронизывает книги русских писателей.

Это к вопросу о плохих и хороших людях…

Так что не стоит обольщаться мыслью о собственной исключительности, порочности, высокой нравственности, благородстве или низости.

К этому сводится почти все, что здесь написано.

Сны вплетаются в мою жизнь…

Неугомонный Юрок прислал мне письмо. С Того Света. Признаться, я ждал от него чего-то подобного.

Юрок писал:

"И ты заделался писателем. Несчастный… Малевал бы уж свои картины. Так нет, тебя так и тянет к нечистотам. Впрочем, ты всегда был таким…

Если ужать, потрясти, "почистить" твою книгу, то останется, думаю, не больше двух-трех страниц убористого текста. Остальное — бесцветная, безвкусная вода.

Так же и в жизни. Если наугад указать на некоего восьмидесятилетнего статистического индивидуума, то окажется, что вся его достаточно долгая жизнь, если ее ужать, потрясти и "почистить", легко вместится в несколько напряженных дней, в которых будет присутствовать в концентрированном виде всё то лучшее, что ему довелось пережить: редкие мгновения абсолютного счастья и те немногие часы наслаждений и удовольствий, которые выпали на его долю и которые по прошествии времени тоже воспринимаются как мгновения.

Остальное — вода. Естественно, безвкусная и бесцветная.

И если некто считает, что я сгущаю краски, то пусть сначала проживет эти восемьдесят лет. Тогда и поговорим.

Итак, выяснили: судьба дарит большинству из нас редкие минуты радости и награждает долгими, беспросветными годами, в течение которых мы вынуждены терзать свои девственно чистые мозги непосильным напряжением в школе…

Потом в институте мы пять лет слушаем ученую болтовню профессоров, потом десятилетиями трудимся на изматывающей душу работе и, проклиная все на свете, — жену в первую очередь, чтобы ее, старую каргу, черти забрали! — из года в год на наших убогих дачных участках гробим здоровье — перепахиваем свои бескрайние, уходящие за горизонт, огородные сотки, возделывая пораженную колорадским жуком картошку и выращивая помидоры размером с грецкий орех.

И что же с нами будет, спросит этот, уже упомянутый мною, некто, если мы отбросим в сторону беспросветные годы? Что у нас тогда останется? Какие-то жалкие два-три дня? Но мы же не мотыльки, в самом деле! Как-то же мы прожили эти не такие уж короткие восемьдесят лет!

И выяснится, что хорошо прожили! Даже очень хорошо!

С потеплевшим сердцем вспомним, как мы славно выпивали, закусывая розовым украинским салом, знаете, как вкусно, особенно, если оно, сало-то, слегка подмерзло, а ты его — на хохлацкий манер — уплетаешь с мягчайшим белым хлебом! Да со сладким репчатым лучком!

А какими влюбленными глазами мы смотрели на собутыльника! А как он, жуя наше сало, преданно смотрел на нас, понуждая одобрительным наклонением головы и поощрительными возгласами наливать и по второй, и по третьей! И по пятой!!

Какими соловьями разливались мы, до отвала налопавшись вареных раков и затопив их жбанами ледяного пива!

Как славно, припав жадным ртом к кринке, хлебали мы сметанный соус, приправленный тертым с укропцем чесноком и предназначенный для окунания в него самоделковых пельменей и толстобоких вареников, метко нареченных в народе колдунами! А мы его, соус-то, прямо так — опрокидонсом! — устремляли в глотку, да по пищеводу внутрь, где в горячей, как топка, утробе, способной, я знаю это! поглотить полвселенной, уже рядами лежали — дожидались! — эти вышеупомянутые восхитительные пельмешки и колдуны!

Ах, какие разносолы мы едали! Какие заливные из судака! Какие сациви!

Какие громадные сковородки, полные жаренной на смальце картошки! Какие маринованные грибочки, политые уксусом и подсолнечным маслом, какие жюльены, кулебяки, расстегаи и пироги!

Какими олюторскими, жупановскими и дунайскими сельдями мы закусывали, какими черноморскими заломами, какими провесными и вялеными балыками, какими копчеными угрями, севрюгами, нельмами и муксунами!

Сколько ястычной, паюсной и зернистой икры — столовыми ложками! — мы, задыхаясь от вожделения, вместили в свои безразмерные животы!

С каким наслаждением, объевшись, мы рыгали, дружелюбно поглядывая на наших обожавших застолье друзей, с которыми нас роднили общие цели и задачи, заключавшиеся в том, чтобы успеть за слишком краткий жизненный срок, отпущенный нам скупыми Небесами, побольше сожрать и выпить!

А какие краснощекие, задастые, толстомясые и неутомимые девки у нас были! Какие огненные, незабываемые ночи мы с ними проводили! Какие мутные рассветы мы с ними встречали, когда, постанывая от обжорства, перепоя и иных излишеств, мечтали о кружке пива и лечебной утренней стопке!

Как весело мы жили, как беспечно тратили свое ограниченное смертью время на простые, грубые удовольствия, бездумно утверждая свое право именно на такую жизнь!

Недавно я спросил себя, чего бы мне хотелось больше всего? Оживить давно умерших родителей? Вернуть молодость? Слетать на Марс? Стать Наполеоном?

Оказывается, нет. Вернее, этого мне, как любому нормальному человеку, конечно же, хочется.

И чтобы мои родные были живы и благополучны, и многое другое, но, с грустью понимая, что это за пределами возможного, я ловлю себя на мысли, даже мыслишке, приземленной такой мыслишке, что больше всего на свете мне хотелось бы оказаться в твоей старой квартире. В том давнем времени, которое никогда не кончалось.

И чтобы было лето, и за окном шумел теплый московский дождь…

А мы, в покойной уверенности сознавая, что этот медленно-медленно клонящийся к закату день и этот обязательный дождь будут длиться невероятно долго, почти бесконечно, расположились бы за столом, уставленным винными бутылками и закусью, а рядом со мной сидела бы какая-нибудь юная белокурая особа с легко запоминающимся именем и отчаянным характером.

И чтобы задорная, обворожительная юница взирала на меня глазами, полными любви, пусть даже и фальшивой.

Но главное, чтобы шел дождь… Нескончаемый теплый московский дождь…

И чтобы ветер волновал занавеску…

Все меркнет перед этим желанием! И не надо мне славы, почета, успеха и денег…

И как печально, как безнадежно горько, что этого уже больше никогда не будет! Вот что страшно…

Неужели время необратимо? Какая несправедливость! Как-то слишком легковесно, непродуманно отнесся Создатель к этому вопросу. Не доработали, похоже, там, наверху!

Ты понял, к чему я клоню и зачем я тебе всё это говорю?..

Думаю, понял. Ты всегда был понятливым мальчиком.

Да, да, братец, оказывается, безвкусная и бесцветная вода тоже нужна, ибо она — часть нашей жизни. Надо же разнообразить жизненное меню, не всё же разносолы трескать…

Кстати, все разговоры о Рае оказались на поверку сказками про белого бычка, придуманными лукавыми священниками. Нет, я не хочу сказать, что Рай выдуман. Он существует, но туда не попала еще ни одна человеческая душа.

Руководство Рая считает, что люди слишком много грешат. И они не заслужили наслаждения райской жизнью, которая должна быть наполнена вечным покоем и светлой радостью.

Райские кущи оккупированы ангелами и еще какими-то крылатыми созданиями, такими страхолюдными, что Ад предпочтешь Раю. И они ни за какие коврижки не пускают нас в Рай. Не пускают даже преставившихся младенцев. Даже иноков и старцев, церковью причисленных к лику святых.

Как выяснилось, с церковью здесь не очень-то церемонятся…

Между Адом и Раем привольно расположилось Чистилище, куда помещают всех, до кого не дошли руки. А не доходят руки до многих, вернее, до всех. У членов Высокой Комиссии, в которую входят представители Ада и Рая, вечно ни на что не хватает времени. Вот и торчат тут несчастные столетиями…

Кого я здесь только не видел!

Здесь царит та же несправедливость, от которой нам всем не было житья на Земле. И Ада, в нашем понимании, тоже нет. Я хочу сказать, что нет там никаких сковородок, на которых поджаривают грешников.

И нет традиционных чертей с трезубцами, с помощью которых рогатые и хвостатые якобы переворачивают несчастных, чтобы те прожарились до приятно хрустящей корочки и приобрели равномерный золотисто-коричневый цвет

Нет и мощных конвертеров, о которых распространялся черт, привидевшийся мне во время белой горячки. Врал он всё, этот проклятый черт. Если, вообще, я его видел…

Я даже думаю, что адом нас, грешных, пугают, чтобы всю жизнь держать в страхе… Так раньше, в детстве, пугали милиционером.

Здесь все содержатся вместе. И негодяи и праведники, и преступники и их судьи, и соблазнители и соблазненные, и убийцы и их жертвы. То есть здесь всё, как в обычной жизни на земле.

В общем, умрешь, попадешь сюда и всё узнаешь. Хотя вру — не узнаешь, а увидишь. Высказывание Льва Толстого (Умрешь и все узнаешь. Или перестанешь спрашивать), которое казалось гениальным в то время, когда я был жив, здесь не работает.

Потому что никто тебе здесь не откроет никаких секретов: ни тайны и смысла рождения, ни тайны и смысла смерти. Вероятно, такой тайны просто не существует. Великий Толстой ошибался, когда писал это.

Кстати, я его здесь повстречал. Он меня узнал. Здесь — в отличие от Земного Мира — все друг с другом знакомы.

Попав сюда, понимаешь, что в этом нет ничего сложного. Так вот, Лев Николаевич, не успел я на него посмотреть, как он тут же сокрушенно и недоуменно развел руки в стороны, как бы говоря, ничегошеньки-то я, батенька, не знаю…

Таким образом, выходит, что все надо решать, пока мы живы. Не оставляя ничего на потом… Это старая, как мир, истина. И не мной она открыта. Надо просто ей следовать.

Повторяю, Лев Николаевич страшно огорчен. Он, оказывается, делал серьезную ставку на загробный мир, полагая, что здесь-то он уж точно узнает, в чем смысл бытия. И теперь бесконечно расстраивается, что его высказывание на деле оказалось несостоятельным и что "здесь тоже никто ни хуя не знает". Он так и сказал, наш деликатный, утонченный граф…

Возможно, и в самом деле, нет никакой тайны. Просто человек рождается, живет некоторое время, а потом умирает, вот тебе и вся тайна, как говаривал один мой знакомый мясник с редким именем Взмалтуил, любивший после второго стакана поговорить об умном…

Лев Николаевич рассказал мне, что пытался, используя свое имя, прорваться к самому, то есть, к Всевышнему, но дальше приемной его не пустили.

Заведующий небесной Канцелярией апостол Петр велел Льву Николаевичу попусту там не болтаться и отправляться, соблюдая дисциплину, на свое место. Вашего брата, покойника, у нас тут миллиарды, сказал Петр, и если каждый начнет задавать свои вечные вопросы… И потом у Создателя помимо вашей маленькой говённой галактики есть еще и другие — куда больших размеров и с куда более сложными проблемами…"

…Не совсем проснувшись, я шарил по одеялу, пытаясь нащупать письмо. Камердинер, вызванный моим капризным всхлипывающим воплем, моргая заспанными глазами, долго ползал по полу, делая вид, что что-то ищет. Он, регулярно взбадриваемый ощутительным повышением денежного содержания, привык к моим чудачествам и давно уже ничему не удивляется.

Полусон-полубред, странное пограничное состояние. Я чувствовал, как мысли покойного Юрка по-хозяйски проникают в меня.

Это было, — чему психиатры еще не нашли названия, — что-то вроде удвоения сознания…

Удвоение сознания, сознание, "поток сознания", Джеймс Джойс, Гертруда Стайн, Марсель Пруст… И Роже Гароди, будь он неладен со своим "реализмом без берегов"!

"Поток сознания" по-русски. Что это? Песнь-разговор на матерном языке под водку и ржавую сельдь с проволочными ребрами?

А "реализм без берегов" по-нашенски? Уж не современная ли это литература, где интеллектуальная беспомощность и нравственная импотенция соседствуют с вседозволенностью, развязностью и небрежностью?

К кому прислониться, во что поверить? Концептуалисты, модернисты, авангардисты, сюрреалисты, экзистенциалисты, чтоб вы все околели, если еще коптите небо, или, если померли, встав раком, трижды перевернулись бы в своих истлевших гробах, раз нет и не было в вас искренности и если вы думали только о себе и о своих новациях и прорывах к вершинам искусства!

Бесплодными оказались ваши поиски никому не нужной сегодня истины.

Не нашли вы ее.

И теперь ее ищут другие.

Похуже и попроще вас.

И находят.

Правда, не там, где искали вы.

И истина другая. И называется она иначе…

Но ведь находят же!

Не придет мне помощь извне.

Не придет…

И буду я выбираться в одиночку.

И пресловутого космического сигнала, который ловит каждый оснащенный рогатой антенной писатель, тоже нет. Да и антенна, увы, у меня так и не появилась.

Всегда один…

Написать правду? Не поверят.

Как же быть?

Оборвать повествование, оставив читателя в полнейшем недоумении и неведении?

Или как в кино. Герой удаляется от камеры по гудронированному шоссе в сторону подогретого заходящим светилом горизонта. В одной руке героя увесистый кейс с обязательным миллионом, другая рука покоится на нежном плече голливудской блондинки. Звучат торжественные аккорды дурацкого вальса Якоба Людвига Феликса Мендельсона…

Эпилог

Вспоминаю, как однажды, во время творческого вечера в Останкине, посвященного новой книге Юрия Короля, одна из юных почитательниц скромного таланта моего покойного друга задала ему такой вопрос:

— Вот вы пишете, что люди часто не слышат друг друга. И поэтому им так трудно договориться. Я с этим согласна. Одного не могу понять… Ответьте, пожалуйста, мог же Наполеон позвонить по телефону Сталину? — спросила она, недоуменно хлопая прекрасными ресницами. — Это ведь так просто. Снял трубку, набрал номер… Они бы обо всем договорились, и тогда бы не было войны…

(Книга, о которой шла речь на вечере, была посвящена роли личности в истории. В ней в свободной художественной форме, но на "мальчиковом" — на доступном, предельно упрощенном, как и во всех других книгах Короля, — уровне, рассматривались некоторые аспекты возникновения средневековых тираний, а также тоталитарных и авторитарных режимов более поздних времен).

Юрок мне потом рассказывал, что он от удивления едва не проглотил язык. Ведь при написании этого "пособия для недоразвитых", как он сам в узком кругу называл свою книгу, Юрок постарался донельзя элементарным — почти азбучным — языком донести до читателя мысль о том, что быть бякой очень плохо. А быть крупной бякой — вообще никуда не годится. Вот и весь пафос книги…

Для этой девушки, получившей блестящее образование в одной из московских школ, все то, что происходило до ее рождения, было скучным прошлым, в котором в спрессованном виде размещалась вся история человечества. В ее маленькой хорошенькой головке Чингисхан, Наполеон, Александр Македонский и Сталин прекрасно уживались в одном времени и даже, возможно, ходили по одним и тем же улицам и столовались в одной и той же пельменной.

Печально все это…

Птица-тройка, птица-тройка, что б тебя…

Куда, в какие неведомые края унеслась ты, потеряв седока много лет назад?..

Как однажды сказал Юрок, смерть — мерило всего и только смерть ответит, стоило ли тебе вообще появляться на свет. Но ты об этом не узнаешь.

Кстати, имя Юрия Короля забыто, и никто его книг не читает, и их не издают. Как-то в огромном книжном магазине на Новом Арбате я поинтересовался, есть ли в продаже хотя бы одна книга моего покойного друга.

"Король? — недоуменно переспросил продавец. — И не слышал о таком… Может, Карел? Карел Чапек? Нет? Тогда, может, Короленко?.."

Таким образом Юрок в очередной раз оказался прав.

…Ранним-ранним утром я покинул свой роскошный дворец, твердо решив узнать, куда же запропастилась чудесная птица-тройка, некогда так образно описанная одним грустным крючконосым волшебником.

Снарядившись для долгой дороги, я размеренным, неторопливым шагом ступал по земле громадного города, намереваясь в несколько часов пересечь его по диагонали и еще до наступления сумерек покинуть его бескрайние, из года в год раздвигаемые пределы.

Моя походная амуниция — тяжелый черный плащ-балахон, милицейская фуражка, приятно дисциплинирующая лоб и виски, дуэльные пистолеты за поясом, похожие на те, на которых стрелялись Пушкин с Дантесом, — не обращала на себя внимание прохожих, более занятых своими, сугубо индивидуальными, заботами о делах семейных и хлебе насущном.

Правое плечо отягощала котомка. Левая рука сжимала грубый посох, на который я опирался при ходьбе.

День клонился к вечеру, когда я, свернув с шоссе, проскользнул тенью по узкой тропинке между высоким, густым кустарником и оказался на поляне, где и расположился отдохнуть после многокилометрового перехода…

…Накануне я побывал у Трубачева… Решил, так сказать, нанести ему неожиданный визит.

Его охранники давно привыкли ко мне, и поэтому я прошел в дом беспрепятственно.

Провел я там довольно продолжительное время. Уходя, помимо вышеупомянутых пистолетов, балахона, фуражки, посоха и котомки я прихватил и запачканный бурыми потеками ледоруб, на котором появились новые пятна…

Ледоруб, к которому я присматривался еще во время первого своего визита, был использован мною в качестве решающего аргумента в непростом для меня и хозяина дома разговоре. Разговор этот скоро перерос в нешуточную ссору, которая возникла из-за неразрешимых разногласий по поводу дальнейшей судьбы нашего совместного предприятия.

Мое предложение прекратить деятельность этого предприятия было встречено со стороны оппонента откровенным саботажем.

Спор пришлось решать, как я уже сказал, с помощью холодного оружия.

Прикончил я Трубачева, коварно воспользовавшись его излишней самоуверенностью, когда Сергей Андреевич неосмотрительно повернулся ко мне спиной.

Я быстро снял ледоруб со стены. Короткий замах, удар, и с несостоявшимся властителем мира было покончено. И специалист бы признал: добрый, хороший был удар. И очень удобный, прикладистый инструмент, этот ледоруб.

Я постоял некоторое время над толстеньким телом маленького человечка, распростертым у моих ног. Не без любопытства рассматривая тело убитого, я с некоторым удивлением подумал о том, как все просто и быстро можно решить.

Лицо покойника было обращено вверх, мертвые глаза, излив последние слезы, стремительно подергивались туманом, размывавшим такой четкий еще минуту назад рисунок зрачков. Парик при падении тела слетел с головы, и обнажилась лысина благородных бледно-желтых тонов.

В смертной позе Трубачева было что-то от раздавленного насекомого, что-то унижающее уже неживую сущность человеческого тела. Может, виной тому была эта безнадежная, какая-то окончательная распростёртость…

До того как разгореться ссоре, я успел задать Трубачеву вопрос. Откуда появился Бак? "Бак?.. Откуда, откуда… А откуда появился Бог?.. — усмехнулся бывший горбун. — Когда чего-то сильно хочешь, вот оно само собой и появляется…"

…Исфаила Бака я удавил. Думаю, он меня держал за простака. Он, по всей видимости, никак не предполагал, что какой-то изнеженный живописец может оказаться коварным убийцей. За что и поплатился.

Когда Бак на шум, который произвело падающее тело Трубачева, поспешил прибежать из соседней комнаты, у меня уже все было наготове.

Я, скрытый дверной портьерой, в спокойной сухой ладони держал за рукоятку все тот же ледоруб, который чрезвычайно пришелся мне по душе своей ладностью.

Бак, вбежав в двери и увидев тело своего подельника, замер. Я неслышно вышел из своего укрытия. Поднял руку с ледорубом. Резко и страшно опустил его на плоский затылок Исфаила. Бак охнул и мягко приземлился рядом с телом коротышки.

Он был еще жив, когда я подвешивал его к перекладине виселицы, которую так и не разобрали. Видимо, надеялись, что виселица еще понадобится. Вот она и понадобилась.

— Что вы делаете?! — выпучив глаза, удивленно шипел Бак.

— Как это что? — в свою очередь удивлялся я, сноровисто прилаживая почти не сопротивляющегося Бака к веревке. — Разве не видите, подвешиваю… Это вам за Юрка….

— Меня нельзя убивать! Я бессмертен!

— Бессмертен?.. Ну это вы, батенька, хватили!

Наблюдать за дергающимся, извивающимся телом, было для меня истинным наслаждением. С непередаваемым восторгом я любовался предсмертными конвульсиями Бака.

Я подумал, было, а не сплясать ли мне над телами поверженных врагов качучу, не исполнить ли, так сказать, монгольский танец орла — танец торжествующего победителя, но воздержался, справедливо посчитав, что это было бы совсем уж мальчишеством…

(Забавная деталь: несколько последних месяцев я страдал бессонницей, так вот, в тот вечер, вернувшись домой, я тут же лег спать. Я опасался, что и на этот раз буду мучиться всю ночь, но стоило мне только представить картину с двумя трупами, как я мгновенно заснул и, ни разу не проснувшись, спал до утра сном праведника. Избави Боже, я вовсе не предлагаю читателю рецепт универсального снотворного!)

Я взял в руки колокольчик. Потряс им. Мелодичный звон разнесся по залу и, видимо, проник за его пределы, потому что спустя минуту появились Марго и Виталик. Они пришли как-то уж слишком быстро. Могло создаться впечатление, что они все время стояли за дверью и только ждали сигнала, чтобы войти.

Оба бросились к телу отца…

Я же тем временем сообщил им, что Бак покушался на мою жизнь и жизнь их папаши, и монотонным голосом рассказал, как все это происходило.

Во время совещания, посвященного мерам по укреплению наших позиций в сфере поп-искусства, сказал я, Бак, который упорно настаивал на смещении Виталика с поста первого солиста страны, внезапно напал на Сергея Андреевича и смертельно ранил его ледорубом. И потом попытался убить меня.

Отца защитить мне не удалось, сказал я, лицемерно сокрушаясь: слишком внезапным было нападение.

А вот за себя я постоял. Сначала вконец свихнувшийся маньяк, вооруженный ледорубом, гонялся за мной вокруг стола, я указал рукой на поле сражения, потом я перехватил инициативу и стал теснить своего противника. Я увлекся собственным враньем и стал детально описывать, как протекало единоборство. Благодаря природной ловкости, мне удалось вырвать страшное оружие из рук Бака…

— Почему же никто ничего не слышал? — перебила меня Марго. — Подозрительно как-то все это…

— Сам не могу понять, — пожал я плечами, призывая их удивляться вместе со мной, — все происходило в абсолютной тишине.

— А как это Бак оказался на виселице?

— Да как-то так, знаете… Сам себя приладил… Видимо, понял, что сопротивление бесполезно, вот и повесился…

В общем, смерти Бака, они были, конечно, рады.

Хотя не думаю, что они мне поверили.

Смерть же отца они восприняли по-разному. Марго, чистое дитя испорченного века, всплакнула разок и вскоре убежала на какую-то тусовку.

Виталик долго скреб затылок пятерней, поводил очами по сторонам, неопределенно мычал, создавая видимость мозговой деятельности…

— Это значит, — наконец произнес он с возрастающим энтузиазмом, — это значит, что с этой минуты я главный и мне теперь придется все брать в свои руки!

И, одарив меня многозначительным взглядом, счастливо засмеялся.

Похоже, устранив Трубачева и Бака, я выпустил на жизненные просторы еще одного ненормального.

Он, конечно, и в подметки не годится своему талантливому папаше, но дров наломать может…

Я взглядом опытного киллера посмотрел на красивого Виталика и задумался. Конечно, можно и его… Очень даже можно!

Но не могу же я всю оставшуюся жизнь торчать за портьерой, держа в каждой руке по ледорубу?!

Так никаких ледорубов не напасешься…

Я знал, что убийство не лучший способ изменить мир. Скорее всего, мир вообще изменить нельзя… По крайней мере, это не под силу одному человеку. Даже если ты Наполеон, Ленин или Гитлер. Мир меняется по своим, не подвластным нам, законам.

И никто, ни один человек не скажет тебе, каким мир будет завтра. Но я просто не мог отказать себе в удовольствии избавить человечество от двух мерзавцев.

Уверен, время от времени полезно одноразовыми акциями оздоровлять нравственную атмосферу в обществе. Санация, понимаешь, и равновесие… Количество мерзавцев не должно превосходить число порядочных людей…

И потом, может, страх перед неожиданной смертью заставит некоторых рвущихся к власти безумцев хотя бы иногда воздерживаться от необдуманных поступков?

Впрочем, я могу и заблуждаться…

…Я так теперь никогда не узнаю, откуда появился Исфаил Бак. Ответ Трубачева мало что прояснил. Кто он, этот Бак? Материализовавшееся порождение нездоровых фантазий Сергея Андреевича Трубачева? Или просто ловкий проходимец, втершийся в доверие к одному из сильных мира сего?

А может, действительно подобные человеческие экземпляры появляются, когда в них возникает потребность?

Эта неопределенность слегка тревожит меня. Так же, как и воспоминание о непрочитанном и театрально разорванном на мелкие куски в приступе самолюбования письме убиенного мною позже бывшего партнера по играм в живых человечков.

Хотя, с другой стороны, чего уж такого особенного мог там написать этот властолюбец?

Продолжение младенческой "Каббалы"?

…По распоряжению стремительно входящего в силу Виталика охранники уже через час похоронили Трубачева и Бака на примыкающем к дому самодеятельном кладбище, ради экономии времени и усилий закопав единомышленников в одной яме.

— Да будет земля им прахом, — мрачно пошутил Виталик, собственноручно вколачивая в эту своеобразную братскую могилу осиновый кол в виде православного креста.

Возникает вопрос, почему я не воспользовался своим даром, чтобы устранить этих людей, и прибегнул к столь варварскому способу убийства?

Ну, во-первых, Бак, в этом убеждала смерть Юрка, был чрезвычайно опасен и сам мог сглазить кого угодно… А во-вторых, мне хотелось испытать себя. Могу ли я собственными руками убить человека? Оказалось, могу. А с Трубачевым я поступил столь жестоко потому, что хотел проверить, так ли уж крепка черепная коробка у Антихриста…

…Равнодушное Солнце, это безбрежное море огня, грозно нависало над моей головой.

Я сбросил котомку с плеча. Снял балахон, свитер, свернул их и положил на землю. Милицейскую фуражку широким жестом сеятеля отбросил в сторону. Она, изящно крутясь в полете и посверкивая кокардой, спланировала на кустарник, застряв в его густых, покрытых колючками, ветвях.

Я ладонью вытер пот со лба. Полной грудью вдохнул пахнущий асфальтом и мокрой травой воздух и огляделся.

Кустарник окружал меня со всех сторон, как бы защищая от внешнего мира. Я слышал гул со стороны тракта, где велись дорожные ремонтные работы. Запах горячего асфальта стал слабеть, когда я опустился на землю.

Я вытянул ноги, достал из кармана брюк сигареты и спички. С наслаждением закурил. Потом развязал котомку, наклонил ее, аккуратно вытряхнул содержимое на влажную траву и разложил все это перед собой.

Милый моему сердцу ледоруб, письма Юрка, платок Алекса, которым Дина осушала свои злые и праведные слезы на берегу Большого канала в Венеции, завернутый в газету бутерброд, состоящий из кусочка засохшего сыра и надкушенного сухарика, бутылка водки с плавающими в ней хлебными крошками, кусочек мела и та картина…

Похоже, эти вещи и есть то главное, что у меня осталось в жизни, со спокойной грустью подумал я…

Я откупорил бутылку и сделал маленький глоток. Хрустнул сухариком.

Закрыв глаза, откусил кусочек сыра. Резиновый привкус, появившийся во рту, вызвал воспоминание о том дне, когда я безуспешно пытался расшевелить сонное царство приятелей и приятельниц сестры Дины.

За этим воспоминанием последовали другие, которые разом навалились на меня, создавая разрозненную и в то же время удивительно цельную картину всей моей прежней жизни.

Память услужливо разверзала свои глубины и, ужасая бесстыдством откровенности, принуждала задумываться над истинной природой вещей. Таких как: побудительные мотивы поступков, тайные мысли, которые не всегда станешь вспоминать, даже пребывая в одиночестве, смысл существования, — а от него и смысл рождения и смерти, и многое другое, что хорошо ворошить в голове не только тогда, когда готовишься лечь на смертное ложе, но и тогда, когда ты молод, самонадеян, мечтателен и глуп.

Одно воспоминание, опережая другие, вдруг настолько ясно возникло перед глазами, что, казалось, это не воспоминание, а сама жизнь…

Какая-то поляна, богатый дом на косогоре, стриженый газон, голубое стекло бассейна, стол с напитками… Какие-то неясные, расплывчатые девушки… Я увидел лицо своего друга… Юрок говорил:

"Люди, в сущности, значительно грязнее, чем стараются казаться".

Он причмокнул и, повернувшись верхней частью тела, с задумчивым видом принялся почесывать спину, елозя по подлокотнику кресла, напомнив мне при этом очеловеченного хряка из диснеевской мультяшки. Как бы дополняя воображаемую картину, Юрок еще некоторое время продолжал чесаться, с блаженным видом закрыв глаза и сопя толстым носом.

Мы гостили на даче у одной знаменитой эстрадной певицы — любовницы Юрка, которая, напившись до дурноты, уже много часов спала мертвецким сном, повалившись поперек кровати у себя в голубой спальне, где зеркал было больше, чем в предбаннике старых Сандуновских бань.

Пили до первых петухов, которые принялись надрывно кукарекать часов в пять утра.

Потом пошли к дому, поднялись на второй этаж и разбрелись по комнатам. Я рухнул на кровать и забылся мутным сном, похожим на оцепенение.

Через несколько часов, не выспавшиеся, с бледно-зелеными лицами, мы с Юрком и парой неизвестно откуда взявшихся девиц кордебалетного типа, опасливо переставляя трясущиеся ноги, спустились по винтовой лестнице вниз — во двор, на ухоженную лужайку с небольшим бассейном и со вчерашнего вечера пребывающим в разрушенном состоянии пиршественным столом. Нашими ногами управляла надежда. Надежда освежить свои внутренности с помощью деревенского воздуха и глотка водки.

С невероятным трудом воссоздав видимость пышности и привлекательности стола, мы после долгих поисков, сопровождавшихся вздохами и прерывистыми стонами, в кустах смородины обнаружили несколько початых бутылок с водкой.

Содрогнувшись всеми членами, выпили по полному стакану.

Время наполнилось ожиданием. В организме начали неторопливо происходить сложные и таинственные физиологические процессы, о ходе которых окружающий мир оповещался глухим бурчанием в животе и хрипловатым свистом, исходившим из пробитых сигаретным дымом легких.

Спустя некоторое время налили по второму стакану…

Боясь осквернить мгновение и нарушить едва наметившееся внутреннее равновесие, осторожно закусили малюсенькими бутербродами с лососевой икрой.

Слух уловил сказанные кем-то слова о несчастном поколении, которое губит само себя невоздержанностью и пьянством.

Затем, стараясь сохранять пристойный, подчеркнуто трезвый вид, мы стали по мере надобности посредством с трудом контролируемого речевого аппарата извлекать из себя лапидарные сентенции, подобные приведенной выше, и делиться ими, как драгоценностями, друг с другом, расходуя предельно экономно, чтобы раньше времени не опустошить закрома памяти, не растратить их полностью и не оказаться ни с чем, бросив пьяные мозги на произвол судьбы.

"Люди, в сущности, значительно грязнее, чем стараются казаться, — повторил Юрок, возвращаясь к мысли, казалось, утраченной вследствие излишне пристального внимания к вышеупомянутым физиологическим процессам, и окинул слушателей взглядом, полным надменной ненависти. Затем помолчал, как бы прислушиваясь к возможной реакции на свои слова. — Раньше люди это замалчивали: я говорю о грязи, которой человек пропитан насквозь, — он наклонил голову, удовлетворенный отсутствием какой-либо реакции. — А в наше время люди не боятся признавать это, становясь в данном отношении честнее своих предков. Ах, если бы они еще и сожалели об этом… — Юрок скривил губы в грустной улыбке. — И вообще, если бы они почаще задумывались, ворота в райские кущи были бы открыты и днем и ночью!"

И Юрок, — я хорошо помню то серое утро, — уже придя в себя после опохмела, принялся игриво похохатывать, давая понять, что шутит, не забывая при этом небрежно расстегивать пуговички на блузке ближайшей из девиц.

Девица молча взирала на Юрка широко раскрытыми глазами, тщась разобраться в поползновениях пожилого лысого гражданина, говорящего вроде бы по-русски, но непонятно…

"Тот будет на коне, кто уловит грубые мелодии нашего динамичного века. Сейчас нельзя писать, как писали прежде! — после третьей стопки воскликнул Юрок, сверкнув налитыми кровью глазами. — Нельзя описанию природы или внешности второстепенного персонажа, — голос его становился все более и более раздраженным, — посвящать целые страницы! Нынешний читатель этого не поймет! И читать не будет. Ему скучно! — вскричал он, отстегивая очередную пуговичку. И, гордясь своей великолепной памятью, принялся наизусть цитировать Гоголя: "Белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из… зеленой гущи и круглился на воздухе, как правильная мраморная сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной белизне его, как шапка или черная птица". Каково! Бог мой, как написано! Да что говорить — гений! Каждое слово поёт. Не проза — ангельская музыка! Но Гоголя сейчас не читают! А читают, — если вообще читают, — всякую мерзость! Моя задача как писателя — не дать окончательно умереть великой русской литературе. Я должен пропагандировать моральные и этические ценности, чтобы литература не опустилась до уровня телефонного справочника или железнодорожного расписания. Впрочем, некоторым уже сейчас нравится коротать время за чтением телефонных справочников и железнодорожных расписаний".

Отстегнув последнюю пуговичку, он, утомленный, замер, не зная, что ему делать дальше… Девица вздохнула.

О чем она думала? Какую мысль баюкала в своей очаровательной головке?

Во всей этой истории именно это — ее мысль — тревожит меня больше всего…

Для кого-то же мы все это говорим… Не только ведь для самих себя…

Стискивая руками гудящую голову и пробуя ее на прочность, в надежде услышать арбузный треск, чуть позже — не век же молчать! — в беседу вступил и я.

Помнится, я со страстью только что опохмелившегося страдальца обрушился на порочную манеру нынешней интеллигентской публики беспрерывно уснащать свою речь выражением "как бы".

"Это "как бы" — не только речевой сор, — говорил я, жуя слова, как корова, которая, будучи не в силах избавиться от жвачки, покорно стоит и жует, тупо уставившись в угол коровника. — Не речевой сор, — повторил я раздельно, давая понять слушателям, что имею дело с законченными тупицами, которым надо все, разжевав, подробно объяснить, — не речевой сор, а хуже. Это образ жизни целого поколения! Поколения людей вялых! — заорал я, распаляясь. — Людей апатичных, инертных и не самостоятельных! Постоянно к месту и не к месту употребляя "как бы", мы как бы все время сомневаемся в том, что говорим. Сомневаться изредка и избирательно — похвально. Но сомневаться постоянно — это, знаете, уже клиника… Мне иногда кажется, что это поколение не живет полнокровной размашистой жизнью, в которой есть место подвигу и подлости, ошибкам и победам, а как бы живет… Оно не живет, а примеряется, примеряется, примеряется, только бы, не дай Бог, не ошибиться и не совершить чего-то из ряда вон… Когда ты, много лет назад, оседлав велосипед, не задумываясь, подчиняясь веселому, бездумному порыву, ринулся вниз по лестнице навстречу жаждущему полакомиться зрелым арбузом непредвиденному полковнику, ты не просто сел на велосипед, ты подтвердил свою всегдашнюю готовность оседлать не только велосипед, но и все, что подвернется под руку. Скажи я сейчас тебе, повтори, Юрок, свой бессмысленный подвиг, ты без колебаний повторил бы. А нынешняя молодежь? А-а… — я махнул рукой. — Если я им предложу что-нибудь столь же на первый взгляд безрассудное, опасное и бессмысленное, они меня просто не поймут. Зачем, скажут они, садиться на велосипед? Это нецелесообразно… Куда логичнее было бы, если вы хотите спуститься вниз, нажать кнопку, вызвать лифт…"

"Нет, — спокойно прервал меня Юрок, — сейчас бы я не сел на велосипед…"

"А я говорю, сел бы!.."

"Нет, не сел бы… Вот если бы ты меня подсадил, тогда другое дело…"

"Правильно! Наша сила — в нашей отчаянной…"

Я картинно воздел руки и посмотрел вверх. И тут мой взгляд пересекся с взглядом немолодой женщины, которая, по-бабьи подперев руками полные щеки, из окна второго этажа смотрела на меня сострадательными и укоряющими глазами. Голову женщины венчал розовый наивный чепчик с тесемками, а крепкий, круглый подбородок украшал образованный этими же тесемками бант.

Я вспомнил свою мать, которая, бывало, вот так же "осаживала" меня взглядом, когда по молодости лет меня уж слишком "заносило" в сторону от простых и понятных истин.

И, как в те далекие годы, мне стало стыдно.

А знаменитая певица, с улыбкой покачав головой, медленно отошла от окна и скрылась в комнате. Ее трогательный чепчик, розовым пятном раскачиваясь над линией подоконника, еще какое-то время жил самостоятельной жизнью, напоминая балаганную матерчатую куклу, потом, постепенно уменьшаясь и туманясь, исчез в полумраке за оконным проемом…

Может, права была стареющая женщина, когда мудро и насмешливо качала головой?

Все мы, художники и писатели, слишком много рассуждаем о жизни и времени.

А жизни и времени, в котором живут люди, до этого, похоже, мало дела…

Вот и подошло к концу воспоминание…

Воспоминания живут в нас до последнего вздоха. Собственно, мы сами наполовину состоим из них…

…Я уже довольно долго держал в руках картину, на которой был изображен переулок у Покровских Ворот, где прошло мое детство.

Закипающие слезами глаза видели изображенные моей рукой осенний дождь, молодую женщину и мальчика, протягивающего к ней тонкие свои руки и открывающего бледный детский рот, и еще какие-то смутные тени неизвестных людей, теряющиеся в вечерней полумгле улицы.

Фигуры людей, которые когда-то с такой любовью и таким тщанием были мною выписаны, застыли неподвижно, скованные рамкой картины и ограниченные возможностями создателя.

Я напряженно всматривался в покрытое мазками полотно, надеясь уловить в нем хотя бы малейшее движение. Но нет! Все напрасно… Движения не было! И быть не могло…

Стоячая вода, омут.

И тогда я мелом начертил на картине крест…

И тут картина стала стремительно увеличиваться в размерах и скоро заполнила все пространство передо мной, закрыв собой и изумрудную поляну, и кустарник, и страшное солнце над головой. Некая сила мягко, но неотвратимо толкнула меня в спину, я встал, сделал шаг и, преодолев прозрачную податливую стену, очутился рядом с женщиной.

Обрушились, спали с сердца, растаяли, как весенний снег, прожитые годы… Память освобождалась от тревог, печали, боли, неуверенности, сомнений, грехов и страха…

Тело стало легким, почти невесомым, как дуновение внезапного ветра.

На своих плечах и голове я ощутил леденящие струи воды, падавшие на меня с бесстрастной, холодной высоты.

Я услышал звуки мокрой от дождя московской улицы: придушенные ливнем гудки автомашин и утробные шумы водосточных труб, которые, сливаясь с шипением автомобильных шин по мостовой, глушили бормочущие голоса прохожих.

Своей слабенькой, вдруг занывшей от непонятной тоски грудью я вдохнул неповторимые запахи городского дождя и, протягивая руки к женщине, выкрикнул что-то отчаянно-беспомощное, детски-жалобное, напоминающее стон умирающего или повизгивание щенка.

Мать крепко взяла меня за руку, и мы быстро пошли по улице.

Content

Меретуков Вионор Меловой крест

Меретуков Вионор Меловой крест

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть II

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть III

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть IV

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть V

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26