Роман Сенчин

Русская зима

У моря

Про условия помните? – Хозяин стоял между ним и дверью, поигрывал ключами на колечке. – На длительный срок. От шести месяцев.

Можно было решить, что если услышит «четыре», не поселит. Но Сергеев не стал дразнить – был настроен жить здесь до упора. И сейчас ему казалось, что упор далеко-далеко. На то, чтоб только отоспаться, уйдут многие недели, чтоб снова набраться сил – год. Если получится набраться. В его возрасте это сложно.

– Да, помню. Всё в порядке.

Хозяин был высокий, широкий, большой. Наверняка сам строил этот домище… Конечно, нанял бригаду профессионалов, но вряд ли оставался в стороне и просто наблюдал.

– Как зовут вас? – повернулся к двери.

– Олег.

– А, да, Олег. – Один щелчок замка, другой. – А меня – Рефат.

– Да, я помню.

– Что же, проходите. Вот…

Рефат говорил по-русски хорошо. Лучше и внятней многих русских. Но эта внятность и выдавала в нем нерусского. Или не совсем русского. Хотя если бы не имя, Сергеев вряд ли сейчас подумал об этом. Волосы русые, черты лица вполне славянские…

Прихожая. Напротив входной – дверь в туалет и душ, налево – довольно просторная кухня, дальше – спальня. Стенной шкаф с зеркалом.

– Подушка, одеяло, – говорил Рефат. – Постельное белье – ваше. Я писал.

– Да.

– Плита газовая, с баллоном. Будет кончаться – звоните. Посуды нет. Предупреждал.

– Да, да…

Хорошо хоть имелись стол, стулья, тумбочка. И крошечный холодильник.

– Вода греется в колонке, – Рефат завел Сергеева в туалет. – Вот душ, исправен. Стиральная машина…

– Хорошо.

– Бумагу прошу в унитаз не бросать – канализация автономная, бактерии бумагу не едят.

– Да…

– Полы теплые. Вот реле. Регулируйте. Днем если тепло, лучше отключать – много электричества жрут.

Сергеев кивал почти машинально. Хотелось по– настоящему одного – чтоб хозяин закончил церемонию вселения и ушел. И остаться одному, в тишине. Упасть на кровать.

– Значит, устраивает? – Рефат как-то настороженно-подозрительно посмотрел на Сергеева, будто не веря, что он так запросто согласится здесь поселиться, тем более «на длительный срок». Покосился на небольшой его чемодан, на тонкую сумку для ноутбука. – Это все ваши вещи?

– Пока – да. Пока – достаточно… Всё нормально, – сказал Сергеев.

– Тогда, – Рефат сделал паузу, – рассчитаемся? Пятнадцать за месяц и десять – залог. Только наличкой!

– Да, вы предупреждали. Я помню.

Сергеев вынул из внутреннего кармана пальто бумажник. Хороший, кожаный, фирмы Virronen – московские ребята делают, и не хуже каких-нибудь итальянцев…

Пять бордовых купюр Рефат принял без особой радости, даже слегка скривился. Сергеев не стал спрашивать почему. И про договор не спросил. Обычно ведь договор аренды заключается… Но, может, лучше без договора – паспортных и прочих данных. Вселился просто человек – и стал жить.

– Вы один будете?

– Да.

– Тогда я лишние ключи отстегну. А то… Если свой потеряете – звоните.

– Хорошо.

И вот ключ с колечком на ладони Сергеева. Дверь закрылась.

Он включает пол – в доме прохладно; ноябрь и здесь ноябрь.

Можно падать.

* * *

Много лет он работал. И устал. И бросил работать.

У него скопилась некоторая сумма – недостаточная для того, чтобы купить домик в каком-нибудь не самом глухом углу страны, но позволяющая пожить пару лет в съемной квартире. И он выбрал квартиру не в человейнике на краю мегаполиса, а вот такую – в напоминающей одесскую из фильмов двухэтажке на шесть квартир, с лестницами и террасой. И главное – с видом на море.

Нашел ее на «Авито», списался с хозяином и прилетел.

Двухэтажка находилась в дачном поселке Буревестник. Буревестник-2, если точно. С одной стороны на карте была обозначена Антоновка, с другой – Михайловка. И он, Сергеев, посередине. Спрятался.

…В первое утро проснулся поздно и, не вставая, долго привыкал к месту, где будет жить.

Спальня прямоугольная, небольшая, но без лишних вещей ощущения тесноты не создается. Двуспальная кровать, удобный матрас. По крайней мере, спину не ломит.

Он научился отличать хорошие матрасы от плохих. Это в двадцать лет спится хоть где и на чем, а в сорок семь…

– Так, так, так! – Сергеев остановил внутренний гундёж, поднялся, помахал руками, присел несколько раз. Отодвинул плотную, тяжелую штору. За окном было бело. Как молоком затопило. Нет, сметаной – густой и вязкой.

Не сразу сообразил, что это туман.

Пошел курить. Терраса – удобно… По пути снял с вешалки пальто, накинул.

Думал, будет зябко, а оказалось тепло. Туман – как пар. Вдыхать страшновато, кажется, вольется в легкие, и захлебнешься.

Раздышался. Закурил. Пепел решил стряхивать вниз, а окурок занести в дом, залить водой из-под крана, завернуть в туалетную бумагу, бросить в урну… Надо что-то под пепельницу приспособить.

Внизу – определил по звуку – открылась дверь. Шаги. Стряхивать пепел стало опасно.

– Ну видишь же мряка какая. Как тут гулять? – гулко и одновременно приглушенно, будто через огромную подушку, раздался женский голос. – Рада, пойдем домой!

– Не-не-не! – ответил детский.

И на видимом Сергеевым сквозь белые неподвижные клубы пространстве узкого двора появилось, задвигалось маленькое, розоватое пятно; наверное, та самая Рада.

Пятно достигло забора и стало толкаться в него:

– Не! Не!

К розоватому пятну двинулось большое и темное – скорее всего, мать.

– Доня, пойдем. Пойдем, я мультики найду.

– Не! – отрицательно-напряженное в ответ, и мягкие удары в камень забора. Кулачком или каким– нибудь мячиком.

Сергеев осторожно сдул с ладони пепел. Старался не шуметь – почему-то не хотелось, чтоб его заметили.

– Рада, ну что ж такое? Мама домой хочет, маме тут страшно. Пойдем.

Сергеев тоже чувствовал нечто вроде тревоги в этой белой плотной мряке; развернулся, открыл дверь. В спину ударило особенно громкое:

– Не!

И следом бухнул из-за забора тяжелый собачий лай.

Ребенок заплакал, женщина закричала:

– Умка, фу, перестань!

* * *

Ходил по квартире и… Нет, не «наслаждался» – другое какое-то чувство грело и моментами подпекало. Подпекало так, что хотелось свернуть горы… И опять же не то – не «хотелось», а возникала уверенность, что вот здесь, в этих стенах горы можно, вполне реально свернуть.

Первый раз нечто подобное Сергеев испытал в неполные пятнадцать. Умер дед, и освободилась комната – настоящий кабинет, обе глухие стены которого от пола до потолка были укрыты стеллажами с книгами.

Дед был историком, клял власть, которая не хотела правды, почти не публиковался – его статьи возвращали в грязных бумажных конвертах с шеренгой марок в верхнем правом углу. Марки Сергеев отпаривал над чайником, сушил и вкладывал в альбом. Впрочем, почти все они были одинаковые, и в конце концов он забросил это занятие… А дед молча и сосредоточенно читал короткие письма из редакций, рвал их, из раза в раз слезно рыча:

– Не хочет правды власть… Не хочет… Бои-ится…

Умер он в начале перестройки, когда власть наконец-то правду разрешила. И дед весной восемьдесят шестого воспрянул, а ближе к осени стал разваливаться. Буквально.

Это, наверное, были микроинсульты, жалившие его один за другим: речь стала как у пьяного, потом перекосило лицо, потом правая нога не стала слушаться, потом вся правая сторона. В больницу он не хотел – отбивался палкой от родителей Сергеева и врачей скорой. Умер в своем кабинете на большом, но узком, не для спанья, диване.

Родители почувствовали явное облегчение, а Сергеев попросту радость. Во-первых, дед все последние месяцы его пугал своим видом, несвязным громким мычанием, а во-вторых, он становился обладателем отдельной – своей – комнаты. С детства спал на топчанчике за кухонной дверью, уроки делал в зале – одновременно спальня родителей – за обеденным столом, и вот – переезд.

Хотел сделать ремонт. Сам. Часть книг выбросить или отнести в библиотеку – родители к ним были, в общем-то, равнодушны, – наклеить светлые обои, повесить не такие толстые шторы, вместо абажура, из-за которого в комнате вечно сохранялась полутьма, повесить люстру, диван сменить на удобную, широкую тахту…

И в этой обновленной комнате, казалось ему, он начнет отлично учиться, наберется знаний, найдет смысл своей жизни. Да, в пятнадцать лет ему очень нужно было понять, для чего живут люди, для чего появился он сам.

Но родители были против ремонта: «Пусть пока так, хотя бы до сорокового дня. Нехорошо сразу после похорон – плохая примета». Сергеев согласился, а потом уже не возобновлял о ремонте разговоров – привык. Вжился. И пыл всерьез учиться как-то пригас; на диване так приятно дремалось после школы, абажур создавал ощущение, что ты в своем мирке – уютном, тайном…

Во второй раз случилось в армии. Сергеев тогда вовсю сочинял стихи, в прямом смысле бредил ими – на строевой подготовке, на политзанятиях, за чтением устава, во время марш-бросков в голове колотились рифмы, слагались в строфы. Однотонные звуки рождали ритмы, размеры.

Но занести стихи на бумагу возможности почти не случалось. Свободного времени было мало – даже в отведенный раз в неделю час для «писем на родину» полагалось писать именно письма. Сергеев, конечно, умудрялся кое-что набрасывать, но страх, что это увидят сержанты, деды, да и свои же одногодки, начнут докапываться, мешал уходить в то измерение, что называют «поэзия». А то, что его строки и строфы, переполнявшие мозг – это поэзия, Сергеев тогда был уверен. И страдал. И вспоминал прочитанную подростком биографию Тараса Шевченко. Как ему запрещали писать и как ему было от этого невыносимо.

Но однажды Сергеев подхватил ветрянку.

Почти неделю провел один в палате. Совершенно один! Еду приносил санитар в маске, врачи не донимали.

И в первые часы в Сергееве полыхало вот это прекрасное, отрывающее от земли чувство: «Здесь-то я смогу! Здесь сверну!..» Руки чесались, голова кружилась… Но не было бумаги – тетрадь, которая хранилась в тумбочке, он не захватил, а санитар по его просьбе принес всего два листа.

Когда, быстро исписав их, Сергеев попросил еще, санитар уставился на него недоуменно и с подозрением. Действительно, зачем этому рядовому столько бумаги – жалобу, что ли, строчит, или еще чего хуже. Может, в особый отдел доложить?.. «Ладно, не надо, – сказал Сергеев. – А книги есть? Почитать».

Санитар принес стопку книг. Всё это была беллетристика о войне, которую сочинили люди, явно не воевавшие. Сергеев полистал, поползал взглядом по страницам, и потянуло в сон. Сон этот продлился все те дни, что провел в карантине. С короткими перерывами на еду…

В следующий раз его подбросило от уверенности, что сейчас-то здесь-то всё сможет, в двадцать восемь лет. Он давно окончил институт, женился, у него была дочь. Зарабатывать получалось с переменным успехом – как говорится: часом с квасом, порой с водой. Жене надоели эти перепады, Сергеева она, может, и не разлюбила, но перестала уважать. И наверное, подсознательно, не желая того, выдавливала, выживала из дому. Может быть, так же первобытные женщины выживали из пещеры неспособного охотиться мужчину, надеясь найти того, кто способен.

И Сергеев ушел.

В институте его помнили, он хорошо учился, подавал надежды и отчасти оправдал их. И когда рассказал в деканате, что остался без крыши над головой, что снимать квартиру ему сейчас не на что, дали комнату в общежитии. Не бесплатно, но такую сумму Сергеев мог потянуть. Главное – это двенадцатиметровое пространство было только его.

Запущенное, правда, с истертыми, а кое-где отставшими от стен обоями, с покрывалом вместо шторы, рассыпающимся стулом, горками мусора по углам, выбитыми паркетинами.

Странно, но эта запущенность Сергеева, наоборот, обрадовала. Вернее, воодушевила. Он раздобыл ведро, тряпку, веник и навел порядок. Купил тюбик «Момента» и прилепил обои – новые, решил, наклеит потом. Покрывало на окне пока оставил – этакий аскетизм казался вдохновляющим.

У коменданта выпросил новый стул, у кастелянши получил белье, одеяло, выбрал перьевую подушку поновее. И сел работать – сворачивать горы.

Так, как писалось ему в те пять с небольшим месяцев, больше не повторилось. Сергеев выходил на улицу редко и чувствовал себя пьяным. Даже продукты купить было трудно – до такой степени погружался в пространства, которые создавал.

Потом появилась новая женщина, и Сергеев переехал к ней. Потом встретилась другая. Потом второй раз женился; родился сын. Через двенадцать лет, долгих и одновременно молниеносных, развелся.

Съемная квартира в Митино была тоскливой и бесплодной – того ощущения благотворного одиночества в ней не возникло. Работал, да, работал, но каждый день через силу…

И вот, оказавшись свободным от женщин, от срочной работы, с суммой денег на скромную жизнь, Сергеев решил попробовать снова испытать то ощущение.

* * *

На завтрак доел привезенное с собой: плавленый сыр «Президент», булочки для бургеров, кефир в пластиковой бутылке, измявшийся маффин.

Под пепельницу как раз приспособил кефирную поллитровку: непрозрачная, пусть стоит на террасе рядом с дверью – мало ли что в ней…

Туман к полудню исчез. Небо стало высоким и голубым, совсем летним. Солнце пока скрывалось за крышей их дома, но было ясно – только доползет до ее края, и на террасу вернется лето.

Сергеев медленно выкуривал сигарету за сигаретой, оглядывал местность. Накануне в полутьме он мало что увидел…

Прямо и внизу узкий двор – буквально шагов семь от стены до каменного забора. За забором соседский участок. Без дома, с какой-то белёной сарайкой. Несколько кривых деревьев, одно держит на себе большие желтые плоды – отсюда не разобрать, какие именно. Напоминают яблоки «голден».

Когда-то участок явно был благоустроен – дорожки, клумбы, газончик – но теперь захламлён и запущен – груда трухлявых палок, горка алюминиевых кастрюль, ламповый телевизор, диван с отвалившимися подлокотниками. И меж этими горками и грудами бродит огромное животное, напоминающее белого медвежонка. Больного белого медвежонка.

Вяло нюхает деревья, землю, кастрюли, доски, оглядывается по сторонам, тянет носом, задрав продолговатую голову на толстой шее. Это, конечно, никакой не медведь, а собака. Кажется, алабай, но вряд ли чистокровный – морда слишком вытянутая, действительно медвежья.

Иногда начинает лаять, беззлобно, будто заставляют, и быстро смолкает. Ложится, встает, снова бродит, обнюхивает наверняка изученную до мельчайших деталей территорию.

За этим участком – дорога. Сергеев догадывался, что она связывает Антоновку с Михайловкой. Почти напротив террасы – жестяная коробка автобусной остановки. Иногда останавливаются зеленые, короткотелые автобусы, напоминающие пазики.

Дальше полоса то ли заброшенного и заросшего поля, то ли остаток степи-целины, а за ней – море.

Сейчас, когда небо чистое, оно светло-голубое, на вид теплое и ласковое. Может, действительно теплое – хоть и начало ноября, но холодов больших еще не было. Сергеев в последнее время, готовясь приехать, следил за погодой здесь по интернету.

Да, интернет… Вот о чем забыл спросить вчера хозяина – есть ли тут вайфай. Если есть, какой пароль… А с другой стороны, лучше пока без него. И про три джи забыть, и про все остальное.

Забыть и впитывать настоящую жизнь. Которая окружает. Это жилище, клочок земли вокруг, море… По полдня будет проводить у моря, слушать волны, что называется, созерцать, не пуская в голову всякую муть. Общаться с людьми. Простыми. Он ведь разучился. И с хозяином, Рефатом, так вел себя не из-за усталости, а просто – отвык разговаривать с простыми.

Но теперь они рядом, только они. Внизу бегает двухлетняя девочка со своим «не!», за ней следит ее мама; из соседней квартиры выходит девушка – совсем юная, миловидная, но какая-то бесконечно грустная. Кладет руки на перила и смотрит вдаль взглядом Ассоль… Познакомиться с ней, узнать ее историю. Это ведь полезно, это расширит… Да, сузил он свой мирок, но – вырвался, и нужно воспользоваться. Пожить.

Накурившись до того, что рот вязало, как после неспелой черемухи, Сергеев возвращался в квартиру, ложился на кровать. Некоторое время лежал в приятной, словно речка со слабым течением, полудреме. Время от времени приподнимался на локте, делал глоток– другой «Бонаквы» из двухлитровой бутыли. Правда, бутыль была почти пуста… Сходит, сходит попозже, купит…

Сейчас он ни о чем не жалел. Ни о проектах, из которых после несогласованного отъезда из Москвы наверняка выбыл, ни о брошенных вещах, которые сейчас, скорее всего, уже превратились в такую же горку хлама, как в соседнем дворе.

Нужно обновляться, очищаться. Обнуляться, как говорит молодежь. Сбрасывать время от времени скопившийся груз.

* * *

Но вечно лежать не будешь. Нужно устраиваться. Снова обрастать необходимым барахлом. В чем-то готовить пищу, чем-то вытирать свое тело после душа. Что-то есть и пить, в конце концов.

Вода кончилась, а набирать из-под крана Сергеев опасался. И голод ближе к вечеру стал донимать всерьез. Стемнеет, и куда он… Рядом, успел заметить вчера, магазин.

Заставил себя надеть джинсы вместо треников, обуть туфли. Глянул наличку – три купюры по пять тысяч, двухсотка, две сотни…

Девушка снова стояла на террасе, смотрела на море. Ну, по крайней мере в ту сторону. Потом повернула лицо к нему. Первый раз за день. Сергеев кивнул и улыбнулся:

– Здравствуйте. Я ваш сосед теперь. Олег.

И она улыбнулась. Неожиданно открыто, светло. Ведь только что была грустной. И сказала:

– А я – Алина.

– Очень приятно. – Сергеев положил ключ в карман. – Давно здесь?

– Почти два месяца.

– М-м… – По ее интонации он не понял, давно это для нее или нет. – И как?

– Так.

Она снова погрустнела, поскучнела – на лицо будто тень упала – и отвернулась. Разговор, типа, окончен. Сергеев пошел в магазин.

Во дворе вдоль стены первого этажа были пластиковые столы, стулья, два мангала, сушилки для белья. Детские игрушки. Заметно, что люди тут обитают не первую неделю.

Сергеев провел взглядом линию от окон через двор. Глаза уперлись в бетонную серость забора. Невеселый вид… Забор понизу был в солнышках, волнах, лодках, цифрах и буквах. Наверняка дети рисовали мелками. Но одна надпись, выше, сделана явно взрослой рукой – «Дом радости».

Сергеев иронично и сочувствующе покривил губы. В этих словах слышалась отчаянная попытка убедить себя, что им радостно… Может, радость и была, но летом, в сезон. Впрочем, и летом из окон или из кресла во дворе глаза видели этот забор. Такой же серый и крепкий забор, что и сейчас. И Сергеев порадовался, что квартира ему досталась на втором этаже. Хоть простор какой-никакой. Да нормальный – с морем.

Возле ворот стояла черная «ауди» с сине-желтым флажком соседней страны на номере… Хм, не боятся с таким номером здесь раскатывать… Хотя – накануне ее не было, значит, приехали по темноте, загнали во двор… Ладно, не его дело.

Открыл калитку, вышел на улицу. Закрыл. И когда замок щелкнул, понял, что код-то не знает. Или не запомнил. И снова пожалел, что так отнесся к инструкциям хозяина.

Да, вот она, вот она – отвычка общения с обычными людьми. В гостиницах общаться практически не надо, на работе почти всё решается в письменном виде, в семье…

Из семьи Сергеев ушел этой весной, но казалось, многие годы назад… Они с женой в последнее время почти не разговаривали, с сыном – тоже. Сын лет с восьми перестал задавать ему вопросы, спрашивать совета, просить почитать на ночь книжку или что-нибудь рассказать – зажил как-то отдельно. В плане, хм, так называемого внутреннего мира. И Сергеев в этот внутренний мир не совался.

Лишь перед самым уходом, видимо, что-то почувствовав – хотя бурных сцен они с женой при сыне не допускали, – стал липнуть к нему, снова, как в детстве, сыпал вопросами, словно пытаясь набраться опыта, узнать об отце больше, запомнить его. По крайней мере, Сергееву хотелось в это верить…

Почти напротив калитки, по ту сторону улицы, у забора сидел черный, маленький, но очень толстый мопс. Сидел не на земле, а на подушечке. И громко, захлебываясь и хрипя, дышал. Страдальчески смотрел на Сергеева.

– Привет, – сказал Сергеев, и это слово показалось ему неуместным, глупым, лживым каким-то; отвел глаза.

* * *

Магазин был крошечный, типично дачный. Ассортимент составляла еда, лишь вдоль ближней к двери стены на полочках за стеклом находились средства первой бытовой необходимости: туалетная бумага, салфетки, зубная паста, презервативы, рулончики пакетов для мусора, игральные карты.

– А посуды нет? – спросил Сергеев.

Продавщица, немолодая, с каштановыми волосами и в очках в толстой, наверное, мужской оправе, посмотрела на него удивленно. И даже не сразу нашлась с ответом:

– Тут у нас… Посуда, все хозтовары в Михайловке. Или в городе. У нас – не бывает.

– А до Михайловки сколько?

– Что?

– Михайловка далеко?

– Да километра три. Автобус ездит каждые полчаса. – Продавщица отвечала, но взгляд стал подозрительным, тревожным. И – не выдержала: – А вы приехали откуда?

– Приехал… Вчера.

– Ясненько. Жить или так?

– Пожить пока что.

– Беженец?

– Нет… Из России.

Продавщица поджала губы:

– Как-то не вовремя пожить решили.

– Почему?

Такая переброска фразами стала Сергееву интересна. Да и полезна – он давно заметил, что люди, живущие в разных районах страны, общаются несколько иначе. Это зависит не от диалекта, не от тональности произнесения звуков – дело, кажется, в способе мыслить. В Москве и Сергеев, и продавщицы, и водила из «Яндекс. Такси» мыслят, в общем-то, одинаково, и им не надо задавать друг другу массу лишних вопросов, переспрашивать, уточнять, а вот коллега Сергеева откуда-нибудь из Екатеринбурга или Красноярска, это уже совсем другое – человек почти с другой планеты.

– Ну как, почему, – отозвалась продавщица с удивлением, но теперь напоминающим удивление взрослого, которому надо объяснить ребенку очевидное. – Холод же, зима почти.

– Это и хорошо.

– Не поняла.

– Есть возможность подумать. На жаре-то не очень думается.

– Как знаете… Брать что будете?

Расплачиваясь, Сергеев протянул ей пятитысячную бумажку. Продавщица аж попятилась:

– А помельче-то нету?

– Есть… Но их не хватит.

– А карта? Не будет у меня с этой сдачи.

– По карте, я слышал, проценты снимаются, – уже вытягивая из бумажника карту Сбербанка, сказал Сергеев.

– Это если в банкомате снимать. А оплата – беспроцентная… С наличкой вообще беда.

Ясно теперь, почему Рефат не обрадовался его пятитысячным – слишком крупные. Не разменять…

Над мопсом стояла высокая стройная женщина в цветастом платье. Вялым, но поставленным голосом уговаривала:

– Яша, пойдем домой. Налетят собаки, опять погрызут.

Мопс хрипел, сопел и с усилием подбирал языком стекающие слюни.

– Здравствуйте, – сказал Сергеев.

Женщина обернулась, кивнула. Черты лица были правильные, красивые даже, а выражение его какое-то сонное, что ли, томное. Но пригляделась, взгляд на секунду-другую ожил, заострился… Да, чужих в эту пору здесь наверняка видят редко…

Калитку открыл без проблем – четыре кнопки были отполированы до блеска. Не составило труда понять, что это и есть код.

* * *

Выкладывая на стол покупки, радостно ощущая себя студентом или просто молодым парнем, начинающим жизнь с нуля, осознал, что вскипятить воду не в чем. Помнить-то помнил, а осознал только сейчас.

Это как электричество когда отключают: ты знаешь, что его нет, но, входя в ванную, щелкаешь выключателем. Так и сейчас…

Приуныл. На ровном, казалось бы, месте, без особых причин, почувствовал резкий и полный упадок сил… Эти переходы от бодрости к немощи его очень пугали, тем более что случались всё чаще. Будто внутри происходили битвы молодости со старостью. Молодость или что-то вроде нее, в общем, то, что делает тебя крепким и сильным, неизменно одерживала верх, но старость и немощь не сдавались – накатывали и накатывали, давили, пригибали, прибивали…

Вот сейчас сидит на стуле – хорошо, что стул рядом оказался – и не может даже рукой шевельнуть, ноги превратились в чугунные трубы, и в то же время дрожат былинками… Да, пустячная проблема возникла, смешная, чуть ли не анекдотичная, но старость воспользовалась и набросилась. Набросилась с какой-то молодой яростью и вымыла, выжгла скопленные им за этот день благодатного покоя силы.

И может, старость и немощь уже не уйдут. Возьмут и останутся. И он будет так сидеть на этом стуле, как парализованный.

Нет, добредет, доползет до двери, позовет на помощь слабым голосом: «Вызовите скорую». И его увезут в дом инвалидов…

Представилось это ярко, четко, точно кино посмотрел. Страшное, жуткое, но снятое отличным режиссером, талантливым оператором. А роль исполнил гениальный актер. И стало легче. И ноги постепенно отпустило, и руки поднялись, и туловище напружинилось.

Поднялся, пригладил волосы, пошел к соседке.

– Алёна, – начал извиняющимся тоном.

– Алина.

– Ой, извините!.. Алина, не могли бы одолжить на пятнадцать минут чайник или кастрюлю? Воды вскипятить. А завтра куплю…

– Хорошо, – очень так запросто, как способны только юные создания, сказала она.

Пошла, чмокая шлепками, в глубь квартиры. И откуда-то оттуда послышалось хрипловатое:

– Кто там? А? – Женский голос; вроде, не старушечий, но как у лежачих старух.

– Всё хорошо, тёть Наташ.

– Рефат опять?

– Нет, – явная нота досады и раздражения. – За кастрюлей. Сосед.

– А?..

Сергеев с интересом прислушивался.

– Сосед попросил кастрюлю.

– Пусть только вернет. Скажи ему…

– Конечно, тёть Наташ!

Чмоки в его сторону. Возвращается. Сергеев заранее изобразил на лице благодарность.

– Держите. Необязательно сегодня отдавать. Как купите – тогда…

– Спасибо… Спасли.

* * *

Первые дни на новом месте всегда длинные. Многое замечаешь, узнаешь, открываешь. Это, наверное, похоже на детство. А потом поезд жизни разгоняется, и окружающее начинает сливаться в один сероватый фон – вскоре мало что можно разобрать, различить.

Да и разбирать-то, на самом деле, не хочется… Нет, не то что прям не хочется, а забываешь, что надо разбирать, отмечать – живешь, как говорится, на автопилоте.

Наверное, путешествия придумали не для духовного обогащения, насыщения впечатлениями – скорее всего, путешествуют, чтобы приостановить мельтешение однообразных дней дома. Провел две недели, месяц в другой обстановке, и снялся с автопилота… Как-то, наверное, так.

– Как-то так, как-то так, – с усмешкой повторял Сергеев, выкуривая очередную сигарету; от собственных мыслей, по сути, банальных, действительно становилось смешно, и тут же радостно и отрадно, что пусть такие, они появляются – в последнее время он, как ему казалось, вообще разучился думать.

Погода не огорчала – было тепло, ясно. Правда, часам к десяти вечера в майке на террасу выходить становилось неприятно, зато небо усыпали звезды, море искрилось, а к тому времени, когда Сергеев просыпался, холод забивался в щели и дыры, на улице хозяйничало почти лето. Почти лето в начале ноября.

Под террасой с рассвета до заката пульсировала жизнь. Иногда разговорами двух женщин-соседок, чаще – нянченьем детей: «Поиграй, поиграй… Туда не ходи… Не суй это в рот!.. Писька вазелинная, ты опять описькалась, что ли?!»

Постепенно Сергеев запомнил имена женщин. Одну, молодую, звали Оля, хотя иногда к ней обращались «Оляна», и этот вариант Сергееву нравился на слух; вторую, на вид лет сорока, Дина.

Дина курила и голос имела хрипловатый, с бурлением; казалось, после каждого слова она может закашляться, и действительно периодически заходилась в мокротных приступах, от которых у Сергеева тоже начинало клокотать в горле и хотелось скорее спрятаться.

Но неприятней всего было то, что она перхала, будто огромная облезлая птица в ржавой клетке.

Оляна – это она в то его первое утро уговаривала дочку идти домой и пугала мрякой – не курила, и, случалось, они с Диной уныло начинали переругиваться из-за дыма.

Мужей ни той, ни другой Сергеев до сих пор не видел. Понял так: мужья работают где-то далеко и даже не на каждые выходные приезжают домой.

Алина, соседка Сергеева по этажу, большую часть дня проводила на террасе. Не выходила покурить – хотя иногда в ее пальцах торчала тонкая сигаретка, – а именно проводила. Стояла, держась за перила и смотрела вдаль или сидела в складном кресле и читала в смартфоне.

Изредка она выводила из квартиры полную рыхлую женщину – тёть Наташу – всегда в каких-то кофтах, платках. Лицо у женщины было нестарое, а вот глаза… В них застыло болезненное изумление. Словно женщина услышала нечто неожиданно-оскорбительное, изумилась, и это изумление ее не отпускает.

Она занимала кресло, превращалась в нем в ком одежды и проводила так, неподвижно, по нескольку часов.

В следующей за тёть-Наташиной и Алининой квартире жили муж и жена с девочкой лет четырех. Девочка не играла с детьми снизу; женщина здоровалась с Сергеевым, а мужчина, тяжелый, как таких называли на родине Сергеева – комлистый, даже не кивал.

Кто обитал в крайней квартире на первом этаже, Сергеев не знал, но наверняка это им принадлежала «ауди» с номером соседней страны.

* * *

Главное, что пока не давало ему завертеться в центрифуге ежедневности – а завертеться, он знал по опыту, можно и ничего не делая – было море. Вернее, широкое и глубокое, до горизонта, пространство в трех сотнях метров от дома.

Пространство каждый раз было новым – менялось от перекура к перекуру. Не замечать этого Сергеев не мог – выходишь и сразу в глаза бросается, что оно теперь другое, и поневоле засматриваешься, забывая даже, зачем вышел…

Сергеев не очень разбирался в оттенках цветов, не знал, как их называть. Да в обычной городской жизни такой потребности особо не возникало. Здесь же, при взгляде на море, сами собой начинали биться в голове вопросы: «Лазурь? Бирюза? Капри? Этот… циан?»

Случалось, море исчезало. Нет, оно, конечно, было на своем месте, но глаза его не видели – там, впереди, оказывалась пустота.

Именно – пустота.

Вот дорога, вот полоска степи, а дальше серовато– белое ничто. Ни воды, ни горизонта, ни облаков… Может, это был туман, может, что-то еще; местные наверняка как-нибудь такое состояние называли. У них должны быть специальные слова. Надо узнать…

Красиво было, когда здесь, на суше, светило солнце, превращая осеннюю серость и желтизну в золото, небо – высокое и голубое, без единого прожилка белёсости, а над морем, но не у берега, а там, далеко, ближе к горизонту, стояли тучи. Не просто тучи, а стена из туч, почти черных, плотных.

Да, и красиво, и страшно. И представлялся шторм, буря, мечущийся средь валов кораблик, людей, которые своими слабыми силами стараются удержать его на плаву, спасти от гибели, довести до золотистой суши. Кораблик обязательно с мачтами, как при Колумбе.

Но парусников Сергеев не замечал, яхт тоже не было, зато почти постоянно наблюдал корабли боевые. Один, два, а то и три стояли неподвижно, словно звенья цепи, прикрывающей берег.

Чуть ли не каждый день над поселком проносились самолеты. Не всегда он успевал их заметить – неожиданно, из тишины, возникал свистящий вой, и пока Сергеев поднимал голову, начинал искать источник, вой менялся на продирающее уши шипение, секундное, острое, и снова становился воем и исчезал.

– Сверхзвуковой, – оправдывал свою медлительность Сергеев.

Зато вертолеты давали собой полюбоваться. Полюбоваться и потревожиться… Часто они возникали будто из самого моря – вот горизонт чист, спокоен, море поблескивает, корабль стоит, как островок или, точнее, камень; тихо, если, конечно, собака Умка не полаивает с тоски, соседи вяло не переругиваются, машины не ездят. Да, часто бывает абсолютная, непривычная после Москвы, тишина. И тут, сначала еле уловимое – чик, чик, чик, чик. Даже не обращаешь внимания. Кузнечик, сверчок какой-нибудь в сарае за забором. Мягко, нейтрально, безопасно стрекочет. Пускай стрекочет.

Но стрекот становится жестче, вот от него начинает свербеть в мозгу. Откуда он? Что?

Бац – и над полоской степи, почти перед тобой – возникают два существа. В первый момент кажется, что это действительно нечто живое. Огромные стрекозы, или саранча, или серые шершни. Винты рубят воздух, а короткие крылья по бокам – то ли с подвешенными пулеметами, то ли с ракетами – напоминают растопыренные, готовые схватить добычу лапки; турбины по бокам от кабины так похожи на выпученные глаза, острый нос – один в один клюв вороны.

И смотришь, зачарованный, оторопевший, как они приближаются. Любуешься и ужасаешься этой мощи созданных человеком стальных полуптиц-полунасекомых. Может, и не стальных, но крепких – не прихлопнуть огромной газетой, их клевок разорвет тебя на клочки, винты превратят в фарш и разбросают на километр.

* * *

Каждый вечер Сергеев обещал себе завтра пойти к морю. Встать с кровати, помахать руками, поприседать, ополоснуться под душем, позавтракать – и пойти.

Вставал, делал подобие зарядки, а дальше как-то размякал. Для душа часто бывало прохладно, есть еще не хотелось. Варил кофе, выходил с кружкой на террасу. Смотрел на море отсюда. Пока, наверное, этого было достаточно…

С морем он познакомился взрослым. В ранней – доармейской – юности хипповал, но море им, сибирским хиппарям, заменяли реки и озера. Впрочем, и моря там у них были, но искусственные – Красноярское, Братское, Новосибирское…

Настоящее увидел в сорок лет. У сына появились подозрения на астму, аллергия донимала, вирусы (или ей так казалось), и решено было ехать. Выбрали Феодосию: довольно дешевое жилье, к тому же не только в частных секторах, но и в квартирах.

Нашли квартиру в интернете, добрались, вселились. И пошли на берег. И вышли к кафе – веранда у самой воды.

Темнело, под крышей зажглись разноцветные, неяркие, лампочки, играла, не в этом кафе, а где-то в отдалении, музыка. Официантка, домашняя какая-то, своя, советовала им блюда мягким уютным голосом. Перечисляла диковинные для Сергеева названия: рапаны, сибас, дорадо, бычки, мидии в сыре, ставридка… Да нет, многое он ел, но одно дело в московских ресторанах, а другое – здесь.

С моря надувал ветерок. Легкие такие воздушные волны. И волнами приходил запах чего-то будто слегка подтухшего, но в то же время ароматного, свежего. Сергеев искал слова для этого запаха и нашел – так пахнет спирулина из аптеки… Но искал и нашел не в тот первый вечер…

Когда одна песня заканчивалась, а следующая еще не начиналась, становилось слышно шипение… Здесь был берег, и это шипел песок, отпуская откатывавшуюся воду.

Сергеев смотрел на море, густо-синее, на чернеющий мыс, колышущиеся, размытые отсветы огней, на свою жену, на пятилетнего сына, и думал… Нет, не думал, а без всяких мыслей знал в те минуты, что всё хорошо.

Потом несколько лет снова была Феодосия или соседний Судак, а потом они оказались на окраине Сочи – в Мацесте. Дней десять жили там. Флигелек, заросшая виноградом беседка, пляж, одна и та же кафешка по дороге… Заскучав, решили съездить в центр, но жена в последний момент занемогла, и Сергеев с сыном отправились вдвоем.

Провели в Сочи весь день. Канатная дорога, дендрарий, шевелящиеся кораллы в огромных аквариумах, пальмы, белоснежный порт и белоснежные яхты, памятник героям фильма «Бриллиантовая рука», обед в ресторанчике на пирсе, ледяной мохито, прогулка на быстром катере… Было нежарко, ходилось легко, сын не канючил и не морщился, а был тих от новых впечатлений и, может быть, счастлив. И Сергеев, понимая, что это действительно состояние счастья, наслаждаясь им, в то же время с болью чувствовал, что совсем скоро будет вспоминать этот день примерно так же, как вспоминал свой день счастья старик в исполнении Евстигнеева в «Зимнем вечере в Гаграх»: «Если б можно было хоть на один миг вернуть тот день, я бы всё отдал».

На следующий год с деньгами оказалось неплохо, и они позволили себе Барселону, а потом сын вырос и отказывался ездить – ему интереснее было проводить всё лето в Москве; жена не настаивала, Сергеев тем более.

И вот он у моря один. Сбежал от ставшей чужой семьи, от Москвы, от наползающей на Москву, как всегда, непонятной, без неба, зимы с многодневными дождями, мокрыми снегопадами и горьким реагентом… От всего сбежал.

* * *

Наконец пересилил себя… Нет, вообще-то утро потекло по уже привычному руслу: легкая зарядка, мысль о душе и тут же просьба себе самому: а можно попозже? Варка кофе, выход на террасу… Но внизу ругались женщины, собака Умка, видимо раздраженная их громкими голосами, лаяла особенно противно; в кресле необычно для этого времени уже сидела в ворохе тряпок тёть Наташа. И Сергееву остро захотелось оказаться не здесь.

Быстро съел пару бутербродов с сыром и ветчиной, допил кофе. Обулся, надел куртку и отправился.

Сразу и придумалась конкретная цель – на полоске степи, если забирать слегка вправо, виднелся бугор, а на нем развалины крошечного здания вроде бетонной трансформаторной будки, а еще правее – одинокий дом у самого берега. Стоило узнать, что это за развалины и что за дом.

Сергеев перешел дорогу, заметил тропинку в невысокой сухой траве. Тропинка как раз вела вперед и направо.

Это не целина – земля исцарапана бороздами. Значит, пахали. Но вряд ли засевали чем-то. Трава сорная, много шаров перекати-поля, каких-то засохших цветов, напоминающих звезды. Сергеев хватанул одну и отдернул руку – лучи звезд бритвами врезались в ладонь. До крови…

Сначала матернулся, а потом заговорил насмешливо, поучающе себя:

– Так, это не Подмосковье. И не Сибирь. Здесь всё непросто. Не суй руки куда попало.

И как подтверждение того что всё непросто – гроздья мелких улиток на стеблях травы. Сначала даже подумалось: это ягоды какие-то. Пригляделся – улитки.

Оторвал одну, изучил. Вход в пещерку был залеплен беловатым и твердым, как засохший клей. Явно не первый день так висят. Может, зимовать приготовились? Никогда раньше такого не встречал.

– Ну ты здесь и не был, – ответил вслух, а потом отпарировал: – В интернете не встречал, на «Энимал плэнет».

Сфотографировал, пошел дальше. Внутри разгоралось мальчишеское любопытство к новому…

Чем были развалины, так и не понял. Но явно что-то военное. То ли дот, то ли наблюдательный пункт. Сперва решил, здесь находилось орудие. Поискал место, где бы оно могло быть установлено – бывал на старинной батарее в Кронштадте, – не нашел. Зато обнаружил в подножии бугра покатый бетонный спуск под землю. Дверной проем без двери. Захотелось поглядеть, что там, в черном прямоугольнике. Постоял и не пошел. Оправдался тем, что еще вляпается в дерьмо или на штырь какой напорется, на змею.

Мог бы включить фонарь в айфоне. Просто жутковато было; Сергеев стыдился этого чувства, но побороть не мог.

На вершине бугра торчали осколки стен, внутри лежали куски бетона. Росла трава, даже какой-то куст. Строение стопроцентно разрушили, но когда? Не исключено, что в сороковых. Здесь были бои, об этом он читал, когда выбирал место… Вот он, наглядный след войны…

От развалин до берега было метров двадцать. Но оказалось, что само море далеко внизу – степь кончалась высоким обрывом. Странно, что еще от бугра создавалось впечатление, что вода вот она, рядом – присядь и потрогай.

– И как спуститься? – спросил Сергеев растерянно. – Интересное дело…

Осторожно, боком, подошел к краю, заглянул.

Море, словно увидев его, зашумело. Размеренно и солидно. Волны накатывались на берег, а потом медленно сползали, шевеля гальку.

Конечно, оно шумело и пять минут назад, и полчаса, и сто лет, просто Сергеев не слышал. Но почему– то было приятно думать, что оно с ним здоровается. Именно с ним и сейчас. А до этого было неподвижно, спало.

И еще, стоило оказаться над обрывом, появился ветер. Дунул в лицо, затем тут же толкнул в один бок, в другой, обдал кисловатым запахом.

Ветер слабый, но Сергеев на всякий случай шагнул назад. Мало ли… Сейчас успокаивает порывами– поглаживаниями, а потом возьмет и сбросит вниз.

Еще отошел, достал сигареты, закурил. Затягивался редко, приятнее было дышать струившимся дымом. Смешиваясь с запахом моря, он приятно волновал. Может, напоминал тот первый вечер в Феодосии…

Смотрел на гребешки новых и новых волн, идущих к невидимому отсюда берегу, на размытую грань горизонта, на белые полосы облаков за чистым и голубым небом. На стоящий неподвижно корабль… Смотрел, пытался любоваться, задуматься о чем-то таком, о чем принято задумываться у моря, или ни о чем не думать, а – что называется – созерцать. Древние греки умели созерцать, останавливать мысль и вслед за этим получать озарения. Наверное, кто-то умеет и сейчас…

А к Сергееву и мысли подходящие не приходили, и созерцать не получалось. Еще и сигарета не истлела, а уже надышался, насмотрелся, стало скучновато.

Обернулся направо. Отсюда одинокий домик был виден хорошо. Приземистый, с почти плоской крышей, белыми стенами; рядом полукруглый ангар, ГАЗ-66 с тентом, явно военный, а может, какой-нибудь геологический. Во дворе торчит мачта антенны. Скорее всего, радиостанция.

Близко лучше не подходить – еще примут за шпиона. Здесь такое часто происходит. Слышал в новостях.

Пополз взглядом вдоль обрыва. Заметил – кое-где его края отслоились и висят на честном слове, нарушая законы физики. Почему-то вспомнились башни храма Гауди в Барселоне…

Сергеев снова заглянул вниз. Высоко, примерно с пятиэтажку. Или больше… Кое-где виднелись обвалы, один свежий, другие поросли травой.

От моря до обрыва метров двадцать. Неужели бывают такие штормы, когда волны добегают до стены? И подмывают. Но почему тогда куски отслаиваются сверху? Наверное, все-таки из-за дождей. Скорее всего…

В какой-то серии «Неуловимых мстителей» погоня была вдоль такого же обрыва… Нет, там камни были, а здесь… Здесь глина. Понятно, что ее размывает ливнями, весной, когда снег тает. Если он тут, конечно, ложится… Но в любом случае – влага точит и отслаивает по кусочку.

Лет через двести, ну или пятьсот, в общем, через короткий по геологическим меркам срок и их дом сползет.

* * *

Во дворе вихрило непривычное, в первый момент испугавшее Сергеева оживление. Суматоха, скорее. «Пожар, что ли?»

Нет, пожара не было. Но Оля с Диной в спешке выносили из своих квартир половички, коврики, стулья, обувь. Причем, занимаясь одним и тем же делом, будто не замечали друг друга, и дети не играли, а напряженно и молчаливо наблюдали за матерями.

– Что у вас такое, барышни? – не сдержал он любопытства.

– Муж приезжает! – радостно сообщила Дина и перхнула.

– Виктора на два дня отпустили! – Оля улыбалась во весь рот. – Порядок навожу – надо ж принять…

– Наломался на стройке этой, – не дав ей договорить, а вернее, словно бы не слыша, перебила Дина. – Почти две недели без выходных.

Сергеев изобразил сочувствие.

– А где они работают?

– Дорогу строит.

– На трассе Витя мой. Укладчик!

Сергеева и забавило это детское какое-то соперничество женщин, и сочувствие скребло грудь. Понимал, как они друг другу надоели за полгода, или за год, или сколько там они живут бок о бок, каждодневно то вольно, то невольно наблюдая друг друга в этом напоминающем тюремный колодец для прогулок дворе. И снова порадовался, что ему досталась квартира на втором этаже.

– Ну ладно, – кивнул поочередно, – готовьтесь. И чтоб всё у вас хорошо было!

– Спасибо!

– Спасибо вам!..

А вечером во дворе был праздник. Вкусно пахло шашлыком, укропом, раздавались веселые мужские голоса и женский смех; мальчик и девочка что-то требовали и хныкали, но не плакали – Сергеев помнил, что так дети их возраста проявляют свое участие в застолье… Когда в очередной раз вышел на террасу покурить, его заметили и позвали к столу.

Он был не против, но из вежливости стал отказываться:

– У вас ведь семейное… А у меня и нет ничего… Алкоголь здесь не продают…

– Да у нас полная чаша! Айдайте!

Сменил треники на джинсы, шлепки на туфли. В последний момент прихватил нераспечатанную сырную нарезку. Спустился.

На террасе было еще относительно светло – солнце хоть и село, но по горизонту над морем синел яркий шлейф, – а здесь, во дворе, уже ночь. Хорошо, что хоть еду на столе освещают горящие окна.

Познакомились. Мужа Дины звали Ярослав, а Оли – Виктор.

– Можно Витя, не обижусь. Виктор-Витя, короче.

– Олег, – ответил Сергеев.

– О, почти как жинку мою – она Ольга.

– Я в курсе.

– Но мы ее Оляна зовем…

Оба довольно молодые – слегка за тридцать – сухопарые, жилистые. Наверное, физически они были куда сильнее Сергеева, но эта сила в них таяла, а не копилась. И тот и другой выдавленные, измятые – наверняка работали на износ, питались каким-нибудь «Дошиком», перед сном вливали в себя грамм по триста и отрубались, а часов в семь вскакивали, снова ели «Дошик» и шли строить…

– Вы дорожники? – чтоб не молчать, спросил Сергеев.

– Ага.

– Автобан ложим – европейский уровень.

По пути из аэропорта сюда такси несколько раз выезжало на готовые куски этого автобана. Три, а то и четыре полосы в каждую сторону, по центру – высокие отбойники, фонари.

– Да, видел. Впечатляюще.

– Ну дак! – гордо хмыкнул Виктор-Витя. – Оляна, дай посуду гостю-то!

Мужчины были уже прилично теплые и налили Сергееву штрафную – целый стакан.

– Вы что, ребята…

– Давай-давай. Под шашлычкевич!

Виктор-Витя напоминал дембеля, которого разрывает радость и энергия в первый день на гражданке.

Чокнулись с силой. Сергеев сделал два широких глотка, откусил горячего, мягкого мяса.

– Свинина?

– Ага… А что? Вы этот?..

– Нет. Всё нормально.

Ярослав извиняющимся тоном объяснил:

– Тут непонятно: кто, что. – Интонация у него была, как и у Ольги, южнорусская, и Сергеев невольно соединял их – подходящая была бы пара.

– Я заметил, что всё непросто.

– А вы, – спросил Виктор-Витя, – значит, наш новый сосед?

– Да.

– И надолго?

– Как получится. Планирую пожить.

– Так! – Виктор-Витя встрепенулся: – Пора пропустить. – И скорей наполнил рюмки себе и Ярославу, хотел было подлить и Сергееву, но тот прикрыл стакан ладонью:

– Еще есть.

– А дамам? – возмутилась Дина.

– И дамам, и дамам!..

– Мне хватит. – Ольга убрала свой бокал.

– Ну ты чего, Олянь?!

– Ты же знаешь, что я не люблю.

– Ну праздник ведь.

– И обязательно напиваться?

– Напиваться никто не собирается. А отметить – надо!

– Вот доотмечаешься – опять на диване спать будешь.

Виктор-Витя тихо бессвязно забурчал, давя лезущие наружу ругательства.

– Олег, а вы откуда прибыли? – бодро, наверное, желая заглушить перебранку соседей, продолжил расспрашивать Ярослав.

– Олег из Москвы, – ответила за Сергеева Дина, и он удивился – ни ей, ни Оляне он о себе не рассказывал. Наверняка продавщица передала. Или Рефат.

– Из Москвы? Это серьезно… И как там?

Сергеев пожал плечами:

– Стоит.

– Да? Значит, стоит. – В голосе Ярослава появились непонятные нотки. – Что ж, за это и выпьем.

Сергееву вспомнились ролики в интернете, репортажи по ТВ пятилетней давности. Там люди с таким же, слегка смешным выговором, кричали друг на друга: «Пидарасы». Казалось, покричат и разойдутся. Но они стали друг друга убивать. И убивают до сих пор…

Чокнулись. Виктор-Витя и Ярослав залпом, с какой-то театральной удалью, осушили свои рюмки; Сергеев пригубил – пьянеть не хотелось. Да и опасно было в этой незнакомой компании, незнакомом месте. Это не московский бар…

– А чем, кстати, занимаетесь? – Дина приняла у мужа эстафету задавать вопросы.

– Если не секрет, конечно, – всё с теми же нотками, добавил Ярослав. – Тут у многих секреты.

– Да не секрет. С кино связан.

– Артист? – глаза Оляны блеснули.

Сергеев улыбнулся:

– Нет. Сценарист.

– Тоже, верно, денежная должность.

– У известных, да, денежная. А я так… – Сергеев говорил правду, и правда в этом случае помогала – пусть не думают, что у него денег целая подушка. – Был бы богатый, не сюда бы поехал.

Виктор-Витя громко захохотал:

– Ну да! Здесь… здесь – ха-ха-ха! – такие остались, кому некуда больше.

Смех был и искренний, и какой-то истеричный, что ли.

– Нет, здесь хорошо, – стал оправдываться Сергеев, – спокойно.

– Ага, спокойно. Мы от этого спокоя на стены лезли. Хорошо, работа нашлась.

Женщины и их дети пристально смотрели на Виктора-Витю и молчали. Сергеев видел, как они каждый день продолжают лезть на эти вполне реальные стены.

* * *

Утром Ярослав и с Виктором-Витей продолжали застолье, но оно было теперь совсем невеселым. Скорее напоминало второй день поминок.

Сергеев слышал куски их разговора, когда осторожно, не хлопая дверью, чтоб не привлекать внимания, выходил покурить.

– Ну и что мне было делать надо? – Голос Ярослава. – Своих идти мочить, а? Или всё бросить – жену, дом – и туда?

– Дом-то всяко-разно бросил.

– Бросил… Не бросил – законсери… законсервировал.

– А, для них троя консервация… Гранату к ручке привязал – и нет дверей. И живут уже какие-нибудь, засрали всё.

– Я узнавал – стоит, целый.

– Ну, рад. Дерябнем?

Стук. Будто не стекло столкнулось, а два камушка. Пауза. Выдохи. И голос Виктора-Вити, такой голос, с подковыркой:

– Стоит дом-то, да без хозяина.

– И что?

– Да ничего, ничего. Так я – представил просто.

– Слушай, а ты сам… Я сколько раз тебя спрашивал, и ты ни разу не сказал. Ты сам чего сюда забился? Свой дом чего не охраняешь?.. А? Что молчишь?

«Что молчишь?» было произнесено с насмешливым презрением, и Сергеев замер, ожидая услышать звук удара, а потом грохот опрокинутого стола…

– Молчу, потому что жру… Все жилы эта работа вынула… И Оляна тоже…

– Ну да, пилит она тебя.

– Не в этом смысле… Жаркая женщина. Три раза Радку своими стонами будила. «Мама, ты заболела?»

– Хм, ты, Вить, не увиливай. Тебя сюда зачем занесло?

– Я тебе уже говорил.

– Не помню. Напомни.

– Говорил. Говорил: это вообще не мой замес. Я – иркутянин.

– Но сюда не из Иркутска ж приехал.

– Я не виноват, что батю там в запас уволили… – Судя по тому, как прозвучало «там», относилось оно не к Иркутску. – Офицеров по всему Союзу гоняли – сегодня в Карелии, завтра на Сахалине… Вот так и оказались мы в этой Попасне… А там дальше – развал, СНГ. Решили остаться. Родичи решили – мне-то шесть лет было всего… Климат хороший, русские все. Никакой разницы, что там, что в России…

– Шесть лет тебе было? Какой ты иркутянин тогда – ты местный, Вить. Чего ты лепишь…

– По месту рождения – иркутский.

– А-а…

– Чё – а? Усть-Кут. Слыхал такое? Там батина часть стояла.

– Добро-добро.

– Ну так и всё. И сиди.

– Ты щас сам у меня сядешь.

Теперь уже Сергеев точно ожидал драки, а то и поножовщины. Вот так ведь они и случаются. От греха подальше ушел в квартиру. Но, выйдя покурить в следующий раз, услышал спокойное, вернее, беспредельно горестное:

– В гивне мы с тобой оба, братуха, – голос Ярослава, и следом пьяный, со слезой, Виктора-Вити:

– И жёнки наши… и ребятишки.

– Да-а…

– И вот если там закончится, то нам-то… Нам-то как туда возвращаться? Яр, как возвращаться?

– Мне – никак. Я хохол. Я для любых дезертир и враг.

– А я – наоборот… То есть тоже дезертир и враг, хоть и не хохол… А жена – хохлушка… О-ох-х, давай.

Стук, громкие глотки и выдохи.

– Если б… Фу-ух… Если б мы там всё это время были – одно, а так…

– Так – никак, Вить. Никак.

– Никак, Яр, эт точно…

* * *

Рядом с Сергеевым на террасе тоже было сегодня оживленно. Наверное, из-за погоды – солнечной, теплой, с ветерком с моря.

Сначала эта женщина в тряпках, тёть Наташа, долго сидела в кресле. И не молчком, а что-то бормоча и бормоча себе самой, то с напором, будто доказывая, то бессильно.

– Ведь я же им всё… Как теперь, как теперь?.. Надо собраться, надо им показать… Нельзя так…

Потом, перед обедом, девушка Алина увела женщину в дом, а после обеда заняла кресло. Была одета совсем по-летнему – короткие шорты, легкая просторная майка без рукавов, шлепанцы, бейсболка, черные очки – и напомнила Сергееву Лолиту. Вернее, в его представлении набоковская малолетка должна была выглядеть примерно так. И хоть он понимал, что Алине намного больше, она давно совершеннолетняя, может, и институт окончила, но косился на ее длинные, глянцевитые ляжки, на круглые плечи, на торчащие пирамидки под майкой как на что-то запретное.

Косился, переводил взгляд на море, а она оставалась перед глазами, шевелила розовыми пальцами на ногах… Бросал окурок в бутылку – в кашу из воды и других окурков, – плотно завинчивал крышку, чтоб не воняло, уходил к себе.

Когда появился на улице в очередной раз, обнаружил рядом с Алиной хозяина Рефата.

Не удивился – чувствовал, что кто-то должен клюнуть на этот бутончик. Хе-хе… Сам оказался слабоват, хватило лишь на похотливые мысли и частые косяки, от которых глаза заломило, а Рефат вот поднялся, встал рядом с ней. И что-то втирает красивым тихим баритоном.

Сергеев кивком поздоровался с ним, отвернулся. Достал сигарету из пачки.

– Всё нормально? – спросил Рефат; вопрос был явно адресован ему.

– Да-да, спасибо.

– Если что – я на связи.

– Да…

Закурил, уперся взглядом в нежно-голубую сегодня гладь моря. Солнце яркое, но не слепит – оно словно разлито по всему небу. Осеннее южное солнце.

Отсюда казалось, что море действительно гладкое. Зеркальное ровное поле. Но на самом деле там наверняка волны, пусть несильные. Море не бывает абсолютно спокойным – оно всегда шевелится, дышит. Вдох – вода откатывает от берега, выдох – накатывает. И так миллионы лет…

– У нас семья светская, никаких ограничений, – зажурчал голос Рефата; он старался говорить шепотом, но не получалось, и Сергеев почти всё слышал. – Я сам и курю, и выпить могу, если надо. Но я не любитель. Так, по праздникам большим. Я работать люблю – работа силы дает… Но женщина у нас святое. Мы не заставляем, и хиджабы всякие, паранджа, это… Вот слово забыл… Эх-х…

– Стереотип? – подсказала Алина, и Сергеев по тону определил, что ей нравится слушать Рефата.

– Точно – стереотип. Да. Это арабы там. А нашим женщинам даже платка не надо. Если хочет – может фес носить… шапочка такая, а может не носить. Свобода совсем… Алина, – голос его стал еще тише, – вы мне очень нравитесь. Вы очень хорошая девушка. Я думать ни о чем не могу. Да. За рулем сижу и боюсь, что сверну не туда, не на ту педаль нажму. Да, Алина, вот так…

Какое-то шуршание. Наверно, Рефат дотронулся до нее, а она дернулась или отвела его руку.

– Ну я же вам уже сколько раз… – Шепот, но тоже слышимый; у молодых девушек даже шепот звонкий. – Сколько раз объясняла: я здесь из-за тети. Станет ей лучше – и мы уедем. Может, через неделю, может, через две.

– Но вы же обещали полгода!

– Во-первых, мы договорились оплатить полгода – и оплатим. Это не означает, что мы будем все полгода здесь жить.

– А как по-другому?

– Оплатим и съедем. А вы хоть пустой держите, хоть сдайте…

– Это странно.

Сейчас, когда Сергеев не видел Рефата, ему казалось, что с Алиной разговаривает иностранец. Какой-нибудь турок или грек, хорошо владеющий русским, но не понимающий элементарных для русских вещей. Действительно, как это: оплатить жилье и в нем не жить…

– Алина, зачем уезжать? Для вас здесь всё, вы хозяйкой будете. И этого дома, и моего.

«Он сватается, что ли?» – дошло до Сергеева; он напряг слух, даже уши, казалось, стали заворачиваться, как у кошки.

– Я ведь один. Три этажа. Сад какой…

– Вы рассказывали.

– А давай посмотрим. Пойдем, приглашаю.

Молчание, тишина.

– Ну, пожалуйста, окажи честь. Не бойся меня.

– Я не боюсь, а просто не хочу, – слегка насмешливый голос Алины.

Сергеев представил ее смуглые, словно смазанные маслом ноги, мускулистые икры, шею, плечи… Ох как тяжело Рефату, сильному самцу, себя сдерживать… И сам резко и до боли в паху возбудился. Даже слегка подогнул ноги и сильнее навалился локтями на перила.

«Так-так-так, – стал повторять торопливо, – так-так-так, мил человек, без глупостей, мил человек, так-так-так».

– А что хочешь, скажи? – давил Рефат, но ласково, почти жалобно. – Хочешь, яхту возьму – покатаю. Отсюда – в город. Прямо к ресторану причалим. Я ресторан знаю такой – всё вкусно.

«Да, надо в город выбраться, – подхватил идею Сергеев, – обязательно в ближайшие дни».

И, стараясь держаться спиной к Алине и Рефату, чтоб не увидели его вздыбленных штанов, зашел к себе.

* * *

Наутро решил начать новую жизнь. В сотый или двухсотый раз.

Еще в детсадовском детстве, когда совершал что-то плохое, слишком капризничал и хулиганил, мама, отругав, успокоив, говорила твердо, будто обрубая произошедшее: «Ну всё, завтра начнешь новую жизнь. Будешь хорошим и послушным. Да, Олег, обещаешь?» И он обещал.

Тогда, ребенком, потом подростком, он относился к этому серьезно. Действительно, два-три дня жил по-новому. Делал зарядку, ел кашу, давясь, но понимая, что она полезна, она дает силы; не баловался, не поддерживал друзей, собиравшихся что-нибудь натворить; когда с ним несправедливо поступали, лишь поджимал губы, хотя так хотелось закричать, заплакать.

Но и тогда хватало его ненадолго.

Может, жил бы без сверстников, без садика, а потом школы с их правилами, которые необходимо было нарушать, иначе станешь никем, рассыплешься, как безвольный песок, – да, если б жил только с мамой, может, удержался бы в новой жизни надолго. А так – срывался. Мама называла это «забывался», и после очередной нотации требовала: «Завтра начинаешь новую жизнь. Да?» Он, конечно, обещал. И со временем давать эти обещания становилось всё легче.

Потом началась взрослая жизнь. Теперь мамы рядом не было, и Сергеев сам приказывал себе начать ее, эту новую жизнь. После затяжных пьянок, ссор с женщинами, разрывов с теми, кого считал друзьями… И снова хватало ненадолго.

Как-то где-то он вычитал шутку-афоризм: «Трудно быть человеком – люди мешают». Поразился точности – действительно, люди очень мешали. Недаром, наверное, были придуманы монастыри, а потом, когда монастыри заполнились теми, кто мешал, пытавшиеся сохранить в себе человека, стали уходить в отшельники, старцы, селились отдельно – в хижинах и пещерах, кельях, скитах, молчали, чтоб не говорить глупости, читали книги, которые помогают стать чище, сосредоточенно думали. Но и к ним лезли – соблазняли, оглупляли. И тогда одни рубили себе пальцы, другие засыпали на десятилетия в позе лотоса, третьи заживо ложились в могилы…

Зачем он приехал сюда? Отдохнуть? Посидеть в стороне от суеты? Подумать и до чего-то важного додуматься?.. Да, наверное. Наверное, за этим. И всё это можно объединить тем, маминым: начать новую жизнь.

Пошел в Михайловку за кроссовками. Именно пошел, а не стал дожидаться автобуса. «Надо ходить, – убеждал себя, – надо двигаться».

Справа были виноградники, слева – пустое поле и море. Воздух чистый, питающий силами.

Нашел торговый центр, небольшой, тихий – часть отделов явно работала только в курортный сезон, – купил кроссовки, толстовку, бейсболку. На обратном пути завернул в продуктовый. Но от вида еды неожиданно затошнило. Будто организм решил от нее отказаться, как от лишнего, вредного.

Все же купил макарон, колбасы, овощей, кефира. Знал, эта очищающая тошнота временная – есть захочется.

Рядом с продуктовым, в том же здании, но сбоку, был еще какой-то магазинчик. И хотя у Сергеева всё необходимое пока вроде бы было – на всякий случай, – он зашел туда.

Это оказался не магазинчик, а нечто вроде бара, паба. Прилавок, точнее стойка, за которой бочонки и бутылки на полках, а в зале три маленьких квадратных стола. За одним сидели худые, без возраста, мужчины в серых и коричневых кофтах, крепко, будто их могли отобрать, сжимали пустые стаканы; сонно взглянули на вошедшего и снова опустили глаза. За другим столом была почти старуха – да самая настоящая старуха, – тоже худая, какая-то выжаренная, но одетая так странно и жутковато, что Сергеев поежился. На руках, до локтей, ажурные перчатки, платье все в кружевах и рюшках, в ушах тяжелые серьги, на голове бордовая шляпка, и сеточка вуали подоткнута под ее загиб. Наверное, чтоб пить не мешала… Сухие пальцы держат за тонкую ножку бокал с желтоватым.

Она тоже посмотрела на Сергеева. Во взгляде тоска и безысходность, и вдруг мелькнули любопытство, что-то вроде надежды… Сергееву представилось, что сейчас какой-нибудь двадцать третий год, белые уплыли за море, красные вычистили эту землю от бывших, а она каким-то образом уцелела, и вот приходит сюда по утрам, выпивает бокал муската и потом сидит на берегу, над обрывом, ожидая лодку за собой с той стороны…

– Здравствуйте! – Из-за стойки голос с подчеркнутым кавказским акцентом. – Проходите, выбирайте! Вино домашнее, сидр, чача…

– Нет, спасибо.

Сергеев выпятился на улицу, встряхнул плечи, помотал головой, словно вынырнул из дремы на совещании или в кинотеатре. Сказал уже для себя:

– Спасибо, мне еще сюда рано.

На самом деле испугался не старухи, не самой атмосферы этого странного паба, а того, что может тоже сесть за столик и уснуть над стаканом на многие дни.

…Вернулся домой, продукты сложил в холодильник, надел кроссовки, толстовку, бейсболку козырьком назад и побежал.

В Москве, когда чувствовал, что тяжелеет, но не от избытка веса – толстым и даже упитанным никогда не был, – а от какой-то внутренней расслабленности, многомесячной физической вялости, покупал абонемент в фитнес. Занимался без всякого удовольствия. И те, что получали удовольствие, вызывали раздражение. Сергеев не мог понять, как можно с увлечением корчиться на тренажёрах, бежать по двигающейся ленте, оставаясь на месте и таращась в одну и ту же стену или окно. От этого ведь свихнуться можно. Получающие удовольствие и были для него такими свихнувшимися.

Впрочем, они наверняка делают вид, что им по кайфу, – люди в отношении многого так поступают…

Слегка окрепнув, Сергеев бросал заниматься. На год-полтора, пока снова не начинала давить тяжесть слабости.

Сейчас же он впервые за много-много лет побежал не по ленте, а по земле, увидел меняющийся ландшафт, почувствовал камушки и кочки, дышал по-настоящему свежим, не кондиционированным, воздухом и понял, какое это удовольствие. И пружинящие подошвы кроссовок вызывали в нем настоящий детский восторг: «Ни фига себе!.. Ни фига себе!..»

Но быстро стал задыхаться, перешел на шаг. «Ничего, втянусь».

* * *

В новой жизни дни потекли быстрее, хотя не так пустовато, как раньше.

Сергеев поднимался в начале восьмого – на улице еще было темно – делал зарядку, принимал легкий душ и, сварив кофе, садился читать или писать.

Читал он Джека Лондона, «Смирительную рубашку».

Раньше, давно, Лондон был его любимым писателем. Сначала рассказы о Севере, «Белый Клык», «Время-не-ждет», «Путешествие на “Старке”», затем, конечно, «Мартин Иден», «Лунная долина» – вроде бы тягомотная вещь, но если настроиться, отрешиться от окружающего бедлама, то – завораживающая. Особенно третья часть, когда Билл и Саксон путешествуют.

Именно из-за «Лунной долины», а не музыки, Сергеев лет в пятнадцать стал хиппарём. В их маленьком сибирском городе о хиппи в то время и не слыхивали, и пацаны-хулиганы, которых называли буграми, часто до того бившие Сергеева, отбиравшие мелочь, растерялись от его вида, а потом даже зауважали – чтоб отпустить волосы, обвязать их веревочкой, надеть пеструю рубашку, превратить обычные брюки в клеши, обуть туфли на каблуке, нужна была дерзость. И по отношению к ним, буграм, и по отношению к милиции, учителям, завучам, вообще всем вокруг. «Борзый», – одобрительно ухмылялись пацаны.

Кстати, и учителя с завучами не трогали – он был один такой. Когда один – можно.

Сергеев в то время стал много бродить за городом, пытался, что называется, слиться с природой, найти свою Лунную долину… Продолжалось это почти год. Потом понял, что не найдет. Повзрослел. Оделся в нормальное, постригся. Но книгу иногда перечитывал.

А вот про «Смирительную рубашку» никогда не слышал. Да и неудивительно – книга далеко не из самых увлекательных у Лондона – ползешь по тексту, спотыкаясь, буксуя, а не летишь. Может, переводчик плохой?..

Преодолев первые полсотни страниц – исповедь заключенного тюрьмы, слишком упорно и оттого неубедительно доказывающего, что он настоящий, а не выдуманный автором, – добравшись до момента, когда во время пыток начались перемещения заключенного в своем сознании в другие миры и времена, Сергеев понял, что книгу стоит дочитать. Она из тех, что обогащают. Такие именно книги нужны в одиночестве. В метро, во время обеденного перерыва или перед сном они просто не пойдут. Ты либо отбросишь их как унылый мусор, либо будешь засыпать после нескольких абзацев, а если и дочитаешь, то пожмешь плечами: хрень какая-то.

Эту книгу он читал сидя за столом. Неспешно, упорно, с карандашом в руке. Она напоминала ему «Розу мира».

Он тогда только-только вернулся из армии. Начало девяностых – и для него, и для страны это было временем новых книг. Читали все, читали постоянно – передавали друг другу томики, номера журналов, обсуждали, спорили, иногда ругались. Благодаря чтению обретали или теряли веру. А верили многие и во многое.

«Розу мира» Сергеев проглотил за несколько дней, мало что в ней поняв, а теперь и вовсе забыл, в чем там была суть. Осталось лишь ощущение того, что человек – автор – очень страдал в тюремной камере, в неволе, и из этого страдания родилось нечто великое. Сложное, громоздкое, может, и бесполезное в обыкновенной жизни обыкновенных людей, но… Да, если нескольким миллионам начать жить по этой книге, то мироустройство изменится. К лучшему.

Герой Лондона, которого то и дело затягивают смирительной рубашкой, не хотел изменить мироустройство, не думал об этом. Он сопротивлялся унижению насильственной неподвижности, отправляя в путешествие свое сознание. Выпускал на свободу душу.

И это не так уж фантастично. Недаром существуют медитации, сомати, летаргия, которую, говорят, можно вызвать искусственно. Да и сам Сергеев несколько раз испытывал, вернее, впадал в подобное состояние – в самую легкую, наверное, форму отделения души от тела. Но и ее хватало, чтобы спасаться от давления реальности.

В армии, например… В армию ему, домашнему ребенку и маменькиному сынку, конечно, не хотелось. Честно говоря, вообще никуда не хотелось, – ближе к окончанию школы он почувствовал такую усталость от людей, что на уроки ходил через великую силу, а остальное время проводил в своей комнате, читал, слушал музыку, а больше дремал.

Друзья, еще недавно необходимые, стали раздражать так, что тянуло подраться, такие соблазнительные месяц назад девчонки, от мыслей о которых кружилась голова и прошибал пот, теперь вызывали брезгливость… Сергеев чувствовал, что сейчас, сейчас лучший кусок его жизни, и этот лучший кусок тонул в усталости, раздражении, приступах отвращения ко всему. И в первую очередь к самому себе. Казалось, что он мутирует; Сергееву хотелось мыться, тереть себя мочалкой, но от вида ванны, мочалки, мыла булькало в горле что-то горькое, ядовитое. Он возвращался на диван, пытался свернуться калачиком, а диван был узким – свернуться не удавалось…

Кое-как получив аттестат, несмотря на уговоры и слезы мамы, он даже не попытался никуда поступить, и осенью ему вручили повестку. Расписался, и через две недели отправился в военкомат.

Домашность слетела в первую же неделю. Отвращение и раздражение сменились животными потребностями: успеть пожрать, пока сержант не поднимет отделение из-за стола, выспаться, справить нужду за отведенное время…

Вообще-то в армии ему повезло – дедовщина оказалась щадящей, без издевательств; он не стал белой вороной, объектом для тупых армейских шуток и подколов. И на первом году, и на втором находился в общей массе, не выделялся.

Свободного времени было мало, и он этому радовался – в свободные минуты наползали мысли, начинала грызть тоска. Не по свободе, не по гражданке, не по своей комнате с книгами и шторами, способными отгородить его от остального мира, а какая-то беспредметная и от этого особенно острая. Нет, не острая, а болезненная, что ли. Казалось, что лучше б была острой: разрезала до костей, до сердца, и всё; но она не резала, а расковыривала его при первом же удобном случае.

Тяжелее всего приходилось в нарядах часовым – четыре часа бродить по пресловутому периметру части от казармы до боксов, от боксов до бани, от бани до столовой…

Нет, в первые разы даже радуешься, что один, в тишине, что есть возможность помечтать, посочинять стихи. Наслаждаешься этим временем. Но когда бредешь в десятый, двадцатый, тридцатый раз определенным маршрутом, мыслей уже нет никаких, все мечты перемечтаны, рифмы найдены. И если не уводить сознание куда-то прочь отсюда, в другие измерения, не отпускать на время душу, то очень легко застрелиться – освободить пулей душу из тюрьмы тела. А орудие вот оно – болтается на плече, с пристегнутым магазином.

За время службы Сергеева в их части были два самоубийства. Сначала застрелился один, а недели через две другой. Из разных рот, старики…

Приезжали комиссии, допрашивали офицеров, солдат, читали письма с родины, которые нашли в их вещ– мешках. (Традиция была такая – хранить письма все два года, а в последний вечер перед дембелем сжигать в большой урне в курилке.) Никаких причин комиссии не нашли. Да и вряд ли вот такие, для доклада, причины были – кончают с собой обычно без явных причин. Просто душе становится невыносимо, а человек не умеет выпустить ее погулять, крепко сжимает в себе.

И вот один решил, что так, мертвым, ему – точнее, душе его – будет лучше, а потом второй взял пример с первого: если тот это сделал, значит, понял что-то важное, нашел выход, а мы все тут мучаемся, храпим, ржем над анекдотами, дрочим на прапорщиц из «Советского воина», жрем что дают. И так каждый день, каждый день.

Кроме выстрела в себя, есть всего два пути: или превратиться в животное – на первом году в травоядное, а на втором в хищное, или научиться временно умирать телом, чтоб дать волю душе. Главное не переборщить… Джек Лондон это очень точно описал:

«Я не могу точно объяснить, но мне всегда казалось, что если я буду слишком далеко в тот момент, когда они придут и вынут мое тело из рубашки, то я не смогу вернуться в него. Думаю, что тогда мое тело умрет по-настоящему, а я не хочу этого».

Да, отпуская душу, становясь зомби, бредущим по периметру, Сергеев боялся одного. Нет, не врагов, которые полезут за добром их части, а – проверки. Что дежурный офицер неожиданно окликнет, посветит в лицо фонарем, потребует доложиться. Казалось, тогда он просто рухнет на землю грудой мяса и костей. Умирают ведь от неожиданности – может, это как раз то самое: человек отпустил душу, и тут его опустевшее тело дёрнули. И оно обмякло, повалилось. Плоть превратилась в прах…

Может быть, этот полученный в нарядах опыт и открыл в Сергееве способность писать. И через полтора года после дембеля, подзаработав немного денег, он отправился в Москву поступать в тот институт, где учат на сценаристов. Поступил. Был очень рад и горд собой.

* * *

Сама книга «Смирительная рубашка» – как изделие – была любопытна.

Кстати, Сергеев нашел ее в нижнем ящике кухонной тумбочки среди пакетов для мусора, губок, липких шумовок и лопаток, наверняка оставшихся от прежних жильцов.

Пакеты, шумовки, это понятно, но зачем здесь книга, тем более такая, именно эта… Как знак какой-то: прочти, чтоб начать в конце концов жить осмысленно, полно, ярко, ценить дни, свои мысли, фантазии. Запри тело в этой квартирке в полупустом поселке у непригодного сейчас для купания моря, а душе дай свободу, и она, погуляв, вернется сильной и здоровой, и оздоровит рыхлеющее, усталое тело. Не пробежки – вернее, не только пробежки – оздоровят, а обновленная душа.

А почему нет? Не все бывает случайно…

Книга… Книга была издана «Клубом Семейного досуга» в две тысячи девятом году. Местом издания указаны два города – Харьков и Белгород. Выходные данные на двух языках – слева украинский: «Лiтературно-художнэ видання. ЛОНДОН Джек. Гамiвна сорочка. (Росiйською мовою)» и так далее. А справа – русский: «Литературно-художественное издание…»

Два адреса. В Харькове «просп. Гагарiна, 20а», в Белгороде «ул. Сумская 168». Отпечатано в «ОАО Белоцерковская книжная фабрика».

Где Белая Церковь? У нас или там?..

Набрал в интернете… У них, рядом с Киевом.

На последней странице реклама издательства, адреса оптовой торговли. Москва, Киев, Харьков, Львов, Донецк.

Что теперь с этим «Клубом Семейного досуга», имевшим штаб-квартиры в Харькове и Белгороде? Что с главным редактором С. С. Скляром, ответственной за выпуск Е. В. Шаповаловой, корректором И. В. Набоковой?.. Из России они все или с Украины? Или часть оттуда, часть отсюда?

Рука снова потянулась к айфону – он давно стал для Сергеева ключом ко многим вопросам. Несколько постукиваний подушечкой пальца по стеклу экрана, и вот он ответ…

Не стал на сей раз. Не надо. И так ясно, что или разделились, или погибло это предприятие с уютным названием. Не может оно продолжать работать на обе страны после всего, что случилось.

Нашел место, где остановил чтение, продолжил:

«Я весь состою из своего прошлого, с чем согласится каждый последователь закона Менделя. Все мои предшествовавшие “я” говорят во мне, имеют свое эхо и воздействуют на меня».

Не бог весть какая глубокая мысль, но справедливая. С ней не поспоришь. И никакая новая жизнь невозможна не потому, что мешает живущий по-старому окружающий мир, а потому, что у тебя было прошлое. Прошлое накатывает и топит в привычках, комплексах, послевкусии давних удовольствий, в горечи старых несчастий.

Закрыл книгу, отложил на край стола, взял ноутбук. Надо поработать над своим.

* * *

Сергеев писал сценарий. Впервые лет за пятнадцать полноценный, свой собственный. Что называется, авторский.

С четверть века назад, студентом, он с таких сценариев, основательных, для полного метра, и начинал, и хоть ни один не был экранизирован, на него обратили внимание, им заинтересовались студии, предлагали писать заявки. Заявки, опять же, не принимали, но деньги за них давали – «труд должен быть оплачен», говорили продюсеры.

Потом Сергеев обнаруживал некоторые идеи и мотивы своих сценариев и заявок в снятых фильмах. Права не качал, объяснял себе, что идеи носятся в воздухе, мотив есть мотив, но за объяснениями стоял страх воевать: знал – проиграет, да вдобавок попадет в черные списки студий, с ним перестанут иметь дело.

Когда-то услышал байку про Сергея Михалкова: начало тридцатых, идет несчастный, плохо одетый Михалков. Знакомый спрашивает: «Ты что такой?» – «Не печатают. Банда Маршака всё захватила». Через два-три года знакомый снова встречает Михалкова. Тот в дорогом костюме, счастливый. «Сергей, что произошло?» – «Вошел в банду!»

Годам к тридцати пяти и Сергеев вошел. Правда, не как сценарист, продающий компаниям свой товар и тем более не как полноценный соавтор фильмов, присутствующий на кастинге, на съемочной площадке, делающий замечания режиссеру, меняющий по его просьбе детали в репликах персонажей… Теперь таких сценаристов, кажется, не осталось вовсе.

Теперь чаще всего сценарий пишут несколько человек, и это не команда, а отдельные профессионалы, порой, и не знакомые друг с другом. Пишут не свое, а по заданию режиссера или продюсера. Случается, отдельные люди прорабатывают сюжет, отдельные – диалоги… Написанное стекается в компанию и там монтируется нечто такое, что сценаристы потом не узнают. Некоторые возмутились бы, но полученные деньги не позволяют. Лишь иногда кто-нибудь принципиальный или неопытный требует снять свою фамилию с титров. Сергеев не требовал, понимал – таковы правила игры, что тут брыкаться.

Основные деньги приносит ТВ – сюжеты для ситкомов, скетч-шоу, разработка чужих синопсисов, роспись диалогов. Но вот, видимо, пришло время вернуться к своему делу. За этим, скорее всего, и приехал сюда, забился в квартирке у моря в несезон, стал отшельником, старается забыть об интернете, не звонит знакомым, не следит за новостями.

И сами обстоятельства помогают. Когда хочет что-то посмотреть в Сети через того провайдера, чей пароль дал Рефат, – ролики и фильмы, обзоры футбольных матчей чаще всего не открываются – выскакивает надпись на сером фоне «Видео недоступно из вашей страны».

«Из какой вашей?! – поначалу злился Сергеев. – Я в моей стране!» Потом стал принимать это спокойно, даже с благодарностью: и хорошо, лучше почитаю, попишу, постою на террасе… Если возникала уж очень острая необходимость, переключался на 3G, хотя роуминг в этом случае шел неслабый.

Главным занятием стал сценарий. По форме он получался в советских традициях – литературный. С подробными описаниями, с пейзажами, портретами, даже внутренними монологами. «А что, Панфилову в “Теме” можно, а мне нельзя?» Да, сейчас ему казалось, что можно всё… И если читал он медленно, дозированно, по две-три страницы за раз, порой насильно закрывая книгу на том месте, где герой попадал в иные времена, вселялся в других людей, то писал много, подолгу; сценарий по объему давно перевалил за метр, но действие в нем только разворачивалось, конфликт только вырисовывался.

Сергеев себя не останавливал. Наверное, потому, что знал – фильм никогда не снимут.

* * *

А жизнь за пределами квартирки продолжалась. То еле заметно и слышно, как-то на полушепоте, то вспыхивая ссорами или песнями на два голоса в очередной раз задруживших Оляны и Дины. В основном же они не ссорились и не пели, а вяло перебранивались. И не напрямую, а посредством детей.

– Рада, положь, не трогай. Это ведь Славика грузовик.

– Играй, Рада, играй. Чего уж…

– Что – «чего уж»? У тебя, Рада, своих игрушек вон две коробки.

– Ну грузовика ведь нету.

– А девочке и не надо грузовика… Рада, положь, кому говорю! На вот карету лучше покатай. Смотри какая у тебя карета, с золотом, с узорами.

– Так у нее ж колеса не крутятся.

– Ну а ты всё замечаешь. Глазастая.

Особенно ворчала Оляна; Сергеев догадывался, что те двое суток с мужем у нее прошли не очень. Виктор-Витя только бахвалился про жар в постели – на самом же деле бухал и торчал во дворе целыми днями, а ночами наверняка беспробудно дрых, ни на что не способный…

За забором-стеной всё так же слонялась похожая на белого медвежонка Умка. Всё так же непонятно чем занимался ее хозяин…

Справа от Сергеева сидела в кресле то закутанная тёть Наташа, то почти голая девушка Алина. Читала и читала что-то в своем смарте, иногда курила тонкую сигарету. Чтоб не выглядеть бирюком, Сергеев задавал какой-нибудь вопрос. Например:

– На море не были?

– Давно не ходила. А толку…

– Ну да.

Или:

– Как ваша тетя?

Алина шевелила коричневатыми от загара плечами:

– Спит под лекарствами. А так – лучше.

– Ну и хорошо.

К Алине чаще стал подниматься Рефат, приносил виноград, груши, яблоки, уговаривал принять:

– Последние свежие. Скоро не будет совсем.

– Будет – фрукты в магазинах круглый год, – с нотками кокетства отвечала Алина.

– Да там разве фрукты! Там трупы фруктов.

Алина хихикала…

Всё так же изредка Сергеев видел входящих в крайнюю на их этаже квартиру тяжелого мужчину или молодую пухлую женщину и здоровался с ними кивками.

Машина во дворе то появлялась, то пропадала. Номер с сине-желтым флажком однажды сменился на номер с черно-сине-красным…

Перед обедом бегал. Всю первую половину дня заставлял себя, уговаривал, и, надев кроссовки, спустившись по лестнице, выйдя за калитку, радовался, что пересилил лень.

У противоположных ворот всё так же сидел черный мопс, бессильно разбросав задние лапы и громко сопел, глядя в землю, не желая ничего и никого замечать. Как больной, уставший от жизни старик.

Бывало, рядом с мопсом стояла или шла в магазин или из магазина его хозяйка – та высокая, тонкая женщина с лицом то ли похмельным, то ли сонным. При виде Сергеева лицо это оживлялось, озарялось приветливой, почти счастливой улыбкой, звучало радостно– нежное «здравствуйте!» и тут же – так быстро, что Сергеев не успевал ничего сказать, снова становилось то ли похмельным, то ли сонным. Каким-то сомнамбулическим. И смысл заговаривать пропадал – казалось, она ничего не услышит, ни на что не отзовется.

* * *

Чувствуя, что тоже засыпает на ходу – от этого не спасали ни чтение, ни сценарий, ни пробежки, ни наблюдение за соседями, – Сергеев решил разнообразить жизнь сильнее. Для начала совершить поход в Антоновку. Там, он слышал, есть ресторанчики, пляж.

– Не поплавать, так хоть подышать, – сказал где-то пойманный афоризмик и хмыкнул – всё чаще замечал, что разговаривает с собой вслух.

До Антоновки, расположенной слева от их поселка, было, как и до Михайловки, около трех километров.

Сергеев долго, так долго, что наконец испугался этого, выбирал, что надеть. Джинсы или треники, кроссовки или туфли, куртку или пальто… Черт, да какая разница. Не в театр идет. Но и не на пробежку…

Надел джинсы и толстовку с курткой – было прохладно, – кроссовки. Кроссовки приятно пружинили, толкали вперед, требовали скорости, и Сергееву приходилось сдерживаться, чтоб не сорваться на бег.

Сначала шел вдоль заборов и ворот, из-за которых раздавался резкий злобный лай, и смолкал, как только собака понимала, что человек не станет стучаться… Потом заборы и ворота кончились, возник небольшой пустырь, сохраняемый словно для порядка, чтоб отделить один населенный пункт от другого. Буревестник-2 от Антоновки.

Тропинка вдоль трассы завернула к пешеходному переходу, и Сергеев послушно перешел трассу. Двинулся не навстречу движению машин, как требовали правила, а в том же направлении. Но тропинка быстро вильнула в сторону от проезжей части, заизвивалась меж растущими зигзагообразной полосой деревьями.

Листья на них пооблетели или скукожились, на ветках висели салатово-желтые, пупырчатые, напоминающие мячи для русского хоккея, плоды.

Сергеев никогда таких не видел, и вообще поначалу не поверил, что такое действительно выросло, а не развешано каким-нибудь чудаком, подобно игрушкам на елке. Ненастоящие они были, будто из пластика или резины. Да, как мячи для хоккея.

Когда-то, подростком, Сергеев с полгода ходил в хоккейную секцию. Хотел заниматься канадским, но в их городке был только русский, его там любили, болели за свои команды.

Команды, правда, ни детская, ни юношеская, ни взрослая никак не могли никуда пробиться, ничего серьезного выиграть – болтались на дне турнирных таблиц.

Сергеев походил-походил и, не видя, перспектив, хотя в двенадцать лет вряд ли знал это слово, бросил. Но иногда жалел, как о потерянном шансе построить жизнь иначе. Впрочем, быстро себя убеждал, что никто из игроков их городка в серьезных командах никогда не оказывался, а он, Сергеев, талантом хоккеиста уж точно не обладал…

Дернул один шар. Даже не для того, чтоб сорвать, а чтоб убедиться, что не привязан, не приклеен. Шар оказался в руке… Да, вырос – вот черешок, и на ощупь не пластик.

Разломил, и сразу ударило едким, химическим. Будто прыснули в нос из баллончика с освежителем воздуха… Пальцы стали мокрыми, их слегка защипало.

Сергеев вспомнил тот колючий цветок с лепестками-бритвами, бросил половинки, хотел вытереть руки о джинсы, но передумал – черт его знает, что будет, еще пятна останутся, и химчистка не возьмет… Стал тереть о мочалистую траву. И морщился, гримасничал – в носу свербило. И потом долго казалось, что руки, нос, глотку разъедает кислота. Напоминал себе: «Надо узнать, что за хрень. Может, действительно, ядовитое растение. Ч-чёрт…»

Пустырь кончился тремя недостроями. Семиэтажные башенки, видимо, должны были стать корпусами санатория. Еще две башенки готовы и, кажется, обитаемы – в окнах стеклопакеты, шторы…

Забор из темно-зеленого профлиста, пустая парковка, а дальше свороток вправо. Почти неприметный, стиснутый зарослями камыша.

Слева от своротка начинался новый пустырь, на сей раз заболоченный, а впереди – непонятные приземистые строения. То ли склады, то ли корпуса какого– то заводика. Впрочем, вряд ли рядом с санаторием мог быть заводик…

Сергеев остановился, глядя на бетонные стены, прислушиваясь.

Было безлюдно, поразительно тихо. Даже чайки не кричали, по трассе не проезжали машины… Жутковато, точно попал в какой-то фильм про постапокалипсис. Или в компьютерную игру. Шел-шел, и тут на тебя надели шлем виртуальной реальности. И вот ты стоишь в начале грунтовой дороги, перед тобой серые зданьица, а за ними наверняка толпы зомби, стаи псов-мутантов. Но ты должен идти туда, зачем-то должен…

Поусмехался над своими мыслями, над полудетским страхом, закурил и пошел.

Нет, это оказались не склады, а магазины, аптека, ресторанчики. Но все они были повернуты парадной стороной к морю, а в глубь материка выставлены их зады – безоконные, скучные.

Правда, и парадная сторона с витринами, вывесками, завлекающими надписями вроде «К чебурекам! К пиву! К пляжу!» выглядела сейчас мертвой и пугающей. И теперь Сергееву представилась не компьютерная игра про зомби, а вспомнились фотографии нейтральной полосы на Кипре.

В середине семидесятых, кажется, после столкновений между греками и турками, Кипр разделили, и несколько метров остались ничейными. И на этих метрах всё сохранилось, как было в момент разделения. Стоят автомобили, стиральные машины в магазинах, пакеты с наверняка истлевшей крупой, висят на веревках обрывки – белья… И ни единого человека.

Казалось, что и сюда уже никто не вернется. Не включит гирлянды разноцветных лампочек над входом в ресторанчики, не прикрепит на деревянные стендики листы с меню, не разогреет печи и плиты…

Сергеев тихо ходил по узким улочкам, заглядывал в окна, надеясь, что какой-то из магазинов или хоть одна кафешка все же открыты. Ему почему-то так захотелось посидеть в кафе. Вспомнил, что и в Москве в последние месяцы ел только дома. В Москве как-то и не тянуло, а здесь… Здесь ведь юг, здесь сам бог велел сидеть за столиком, держать в руке бокал, дышать морем, и чтоб звучала какая-нибудь ненавязчивая музыка.

И словно в ответ, словно издеваясь над мечтаньями, рядом, но откуда-то из-за стены, противно крикнуло и отрывисто захохотало:

– У-а-а! А! А! А!

Сергеев отшатнулся, ощутил, как на голове приподнялись и опустились волосы, воздух застрял в горле. И заматерился, успокаивая себя. Потом, пригладив волосы, будто они действительно растрепались от испуга, подошел к стене.

Она была капитальной, каменной, но с узкими, как бойницы, щелями. Сергеев осторожно заглянул. Деревья, беседки со столами по центру, аккуратные дорожки. Слева вольер, и по нему расхаживает синеватый павлин. Хвост волочется по сену, как веник. На шестке сидят три павлинихи, серые и маленькие, похожие на кур.

Павлин остановился, вытянул шею, напряженно замер. Казалось, заметил Сергеева. Или просто затемнение в той бойнице, что минуту назад была светлой. В павлиньем глазу выразилось нечто вроде слова «непорядок». И он снова крикнул и захохотал. Сергеев поежился, а одна из самок что-то забурчала. Наверно: «Да успокойся уже, надоел».

* * *

Было очевидно, что море где-то совсем рядом, но возникло оно неожиданно – Сергеев завернул за очередной угол, и там не оказалось улицы, новых магазинов или кафешек, а развернулось неожиданно широкая и высокая панорама. Сергеев зачарованно остановился, глаза стали жадно пить… Зеленоватая гладь над голубым небом, уходящий в воду ярко-рыжий песок, кабинки переодевалок, бетонный язык пирса, обложенного камнями, неподвижные серые чайки на песке.

И он, продолжая смотреть на всё это как-то разом, пошел вперед. На мгновение представил себя со стороны – так ходят слепые; им не важно, что там под ногами.

А под ногами кончилось твердое, началось рыхлое, хрустящее, кроссовки в нем тонули, потом рыхлое сделался плотнее, потом носок кроссовки запнулся обо что-то – Сергеев не нашел сил посмотреть, о что именно, – два шага он сделал по твердому, потом снова плотное… Остановил себя у самой кромки воды.

Пейзаж постепенно отпускал. Сергеев посмотрел налево и увидел там каменистую высокую косу, а дальше, почти неразличимый из-за расстояния, угадывался город – множество микроскопических домиков. Взгляд проскользил по горизонту. И справа окоем заканчивался косой. Ту косу он уже знал – она была видна с их обрыва. Настоящий залив… И хорошо, что не бухта, не какой-нибудь фьорд – они узкие, их сдавливает суша, а здесь сушу можно и не видеть. Но она по– близости, она спасет, если море станет для тебя слишком большим…

Сергеев вспомнил, что до сих пор не потрогал его. Вторую неделю здесь доживает, в трех сотнях метров, и не прикоснулся, не смочил рук. И руки послушно зачесались: помой нас, помой после того шара с кислотой внутри.

Море было спокойным, но продолжало дышать – мелкие волны медленно набегали на песок и как бы нехотя отступали. Сергеев выбрал момент и зачерпнул воду ладонями.

Она оказалась поразительно теплой и мягкой. Никогда бы не подумал, что в ноябре может быть такой – хоть купайся. Пожалел, что не надел плавок. Да, жалко. Но можно и без плавок, вообще голым – весь пляж его… Но не стал. Остановило глупое опасение, что вот заплывет, а откуда-нибудь выскочив вор и прихватит вещи. Как в каком-то рассказе Чехова…

Пошел вдоль кромки суши – песок спрессованный, почти как асфальт – в сторону города. До города, конечно, не дойдет. Так, прогуляться… Жалел, а вернее досадовал, что при такой погоде всё закрыто, всё вымерло, обезлюдило. Может, не ожидали подобной, как август, осени?.. С другой стороны, так приятно быть одному. Нет, не быть, а побыть. Никого не стесняешься, слышишь только природу… Главное не нарваться на каких-нибудь гопников. Брать у него нечего, кроме телефона, сигарет и нескольких сотен рублей, но могут отделать. Отгасить, как называли это бугры в его городке…

Чайки стояли по всему берегу на почти равном расстоянии друг от друга. Метрах в пяти. Словно распределили участки и ожидали на них какой-то добычи. Что вот возьмет и свалится с неба. Или этот одинокий человек кинет вкусного… Когда Сергеев проходил мимо, смотрели на него злыми и требовательными глазами. Да, у чаек очень злые глаза.

– Нету ничего, – оправдывался Сергеев, почему– то чувствуя неловкость. – Не взял с собой.

Вспомнил, что дома у него полбатона заплесневело, и неловкость усилилась.

Кое-где на песке серовато-зеленые, уже подсохшие водоросли, оставшиеся после ночного волнения или прилива… Интересно, на этом море бывают приливы? Однажды он оказался на Белом море. Пикничок там устроили у воды. Посидели, выпили, поели, а когда Сергеев поднялся, то не увидел моря – вместо него был ребристый песок.

Заметив его недоуменный взгляд, местный сказал: «Купага. Счас там мидий на песке кишмя». И Сергеев, как маленький, с полчаса бегал по недавнему морскому дну и разглядывал мидий, пугался появлявшимся из ниоткуда холмикам – будто под землей кто-то выдавливал песок из тюбика или работала мясорубка с одним отверстием.

«Это пескожил какает, – объяснил местный. – Рыба на него хорошо-о идет».

Сейчас Сергеев ожидал увидеть что-нибудь подобное. Мидий, пескожильи холмики, а обнаружил другое.

Сначала решил, что это старый мяч, почерневший от морской воды и опутанный нитями водорослей, как мехом, и слегка пнул вперед. Еще подумал: «Не так скучно будет». Представил, что побежит, отдавая пасы, финтя, пробивая по воображаемым воротам… Но мяч не покатился, а лишь качнулся и превратился в птицу – с головой, длинной шеей, тощими крыльями, клювом, похожим на шило, и красными глазами.

И тут же она вновь превратилась в черный меховой мяч.

– Всё чудесатей и чудесатей, – сказал Сергеев, чувствуя, что реальность действительно трескается и опадает ломкими черепками. И эти птичьи глаза… Говорят, птицы потомки динозавров… И фильм «Птицы» вспомнился. Сейчас чайки налетят, павлин прибежит, и этот мяч снова распрямится, как игрушка– трансформер, и – клюнет. В глаз, потом в другой…

– Эй, – дружелюбно произнес Сергеев, присаживаясь на корточки, изо всех сил стараясь оставаться взрослым, здравомыслящим человеком. – Ты чего это? Ты кто, приятель?

Хотел потрогать, но отдернул руку – мало ли, может, птичий грипп или еще что. Паразиты какие…

Пытался вспомнить, что это может быть за птица. На утку не похожа. И на кулика. Куликов он видел у себя на родине…

– Эй, птаха, что с тобой? Как помочь?

Действительно хотелось помочь. Спасти. Но как, в самом деле?

Единственное, до чего додумался – найти две палочки и, подняв на них упорно продолжавшую прятать голову где-то на груди птицу, перенести подальше от моря. На деревянный настил, наверное, для шезлонгов.

Положил; она снова коротко распустила крылья со слипшимися перьями, глянула на Сергеева и, найдя равновесие, свернулась.

Сергеев постоял над ней, продолжая думать, что делать. Выкурил сигарету. Не придумал и пошел дальше.

* * *

На обратном пути наткнулся на открытое… Это была «Шаурмячная» – так, по крайней мере, сообщала вывеска. Внутри теплый желтый свет, девушка за прилавком, а по другую сторону парень. Ждет, наверное, шаурму… Сергеев вошел.

– Здравствуйте.

И девушка, и парень посмотрели на него с удивлением, бормотнули ответные приветствия.

– Можно что-нибудь съесть и выпить?

– Кухня не работает, – сказала девушка. – Чипсы вот, сухарики, пиво.

После прогулки хотелось горячего.

– Жалко. А почему всё закрыто? Вроде и погода – дай бог…

– Сезон кончился, – ответил парень; теперь Сергеев видел, что это не покупатель, а то ли муж девушки, то ли ухажер, и пришел проведать или пообхаживать. – Вот и закрылись.

Девушка добавила:

– Чего налоги впустую платить. Всяко-разно при такой пустоте в минус работать.

– А вы что открыты? – неосторожно поинтересовался Сергеев, и девушка сразу напряглась:

– Будете покупать?

– Я хотел чего-нибудь такого… Шаурму, шашлык.

– Извините, кухня не работает. И мы тут – собираемся…

Взгляд парня теперь был враждебным; Сергеев приподнял руки:

– Я понимаю, понимаю. – Мелькнуло из Лермонтова: «Встревожил честных контрабандистов». – Не подскажете, где здесь можно пообедать нормально?

Парень посмотрел на девушку, девушка на парня. И девушка ответила:

– Выше по трассе есть «Алтын». Он должен работать. Вроде.

Уже когда вышел на трассу, вспомнил, что не спросил, далеко ли. Может, пять кэмэ топать придется. А может, и вовсе нет никакого «Алтына» – придумали, чтоб отвязался.

Но «Алтын» появился даже раньше, чем Сергеев предполагал. Широкое двухэтажное здание, в одной половине магазин, в другой, судя по вывеске и большим тонированным окнам, ресторан. Рядом заправка… Островок жизни.

Голод уже действительно теребил желудок, но больше чем поесть хотелось цивилизации. Не домашней, с приемом пищи на кухне, а такой, городской. Почему-то принято есть в ресторанах, кафешках, столовых. Не только ведь для того, чтоб не готовить самим.

Вошел и словно бы оказался в другом измерении. Большое полутемное пространство, приятная – как и хотел – музыка, вкусный запах. Не еды, но если и освежителя, то очень похожего на аромат скромных цветов.

– Здравствуйте! – раздалось приветливое, женское со стороны барной стойки.

– Добрый день, – ответил Сергеев. – Поесть у вас можно?

– Конечно. Присаживайтесь. Официант сейчас подойдет.

Ну слава богу… Никогда не думал, что от этих слов станет так приятно. «Соскучился, Олежа, соскучился», – подтрунил над собой.

Снял куртку, повесил на крючок, уселся. Свет над его столом стал ярче.

Столы размещались вдоль стен, а центр зала был свободен. Под потолком висел большой стеклянный шар, напоминая о дискотеках восьмидесятых. Потолок поддерживали шесть квадратных колонн.

Из двери рядом со стойкой вынырнул классический официант – белый верх, черный низ, – направился к Сергееву.

Поздоровался, положил перед ним папку меню.

– Спасибо, – сказал Сергеев. – Через три минуты подойдите, я выберу. – Мысленно похвалил себя за голос: деловой и при этом вежливый, чистый.

– Да выбирать, признаться, особенно не из чего, – извиняющийся фальцетик официанта. – В плане блюд. С напитками – полный набор.

Сергеев досадливо засопел; на самом деле не очень-то досадовал, но надо было показать.

– Что, всё так грустно?

– Не совсем. Давайте я перечислю, что есть? Салат, закуски?

Сергеев открыл меню.

– Мидии в сыре, например?

– К сожалению…

– Рапан?

– Отсутствует.

– Ладно, говорите сами, чем богаты. – Возмущаться Сергеев опасался – официанты люди коварные, могут и в еду наплевать, набросать козявок из носа.

Кое-как составили комплект, правда, совсем не южный, не приморский: селедка с вареной картошкой, солянка, свиные ребрышки с рисом.

– Пить что-то желаете?

Сергеев ответил не сразу. Не то чтобы растерялся от вопроса, но выбирал, вернее, решался. И решился:

– Двести грамм водки. Вот этой.

– «Русский стандарт»? Отлично. Правда, я бы посоветовал коньяк. Местный, три звезды, очень мягкий. По цене – идентично.

– А он хороший?

– Превосходный. Соседи делают, из своего винограда… Плохого не посоветую.

«Ну да, здесь надо коньяки с винами пить, – мысленно согласился Сергеев, – даже если в ноябре». И кивнул.

– Да, – вспомнил, – хлеба еще!

– Хлебная корзинка входит в заказ.

«Корзинка…»

– Замечательно.

Сходил в туалет, помыл руки, сбрызнул лицо, с удовольствием вытерся бумажными полотенцами.

Да, пребывание в ресторане вызывало тихое ликование. Будто вернулся то ли с зоны, то ли из армии или долгой экспедиции, вахты. И вот ты король жизни. Пусть даже один в зале на сто человек.

Вспомнился веселившийся Виктор-Витя. «Нет, мне до него еще далеко. Слава богу».

* * *

До армии Сергеев почти не посещал так называемые пункты общественного питания. В их городе было, кажется, три ресторана, из них два при гостиницах, одно кафе, которое вечно находилось на ремонте, и одна общественная столовая под названием «Огонек», где так пахло – запах начинался еще на улице, – что заходить туда не хотелось.

В школьной столовой он ел очень редко, двадцать копеек, которые мама каждое буднее утро ему выдавала, тратил на бананы – нет, на один банан, который вытягивал примерно на двадцатик (просил продавщицу найти пожелтей), – или на игровые автоматы, грушевый сок в гастрономе, или бросал в копилку. Внизу копилки находилось заткнутое пробкой отверстие, так что при надобности Сергеев доставал горсть мелочи…

Когда ему было лет четырнадцать, возле парка культуры и отдыха поставили самолет, кажется Ту-134, и вскоре открыли в нем кафе. Скорее, это был буфет – еду там, кажется, не готовили, из горячего имелся только чай и кофе, ассортимент составляли разные пирожки, пирожное, булочки. Но шли туда за мороженым – с ним в городе всегда была напряжёнка, как тогда говорили: дефицит.

В первые недели к самолету тянулась длинная очередь; «москвичи»-каблуки не успевали завозить продукты… Сергеев и не пытался оказаться внутри – смотрел издали, потряхивая монеты в кармане, и уходил.

Но в конце концов очередь иссякла, он поднялся по трапу, уселся в удобное самолетное кресло, заказал официантке заварное, стакан дюшеса, мороженое – три шарика; до сих пор помнил: шоколадный, клубничный и мятный… Официантка принесла, с улыбкой выставила еду на стол, но есть Сергеев не мог. Вернее, ел через силу.

Было ужасно неловко. Может, из-за малого и непривычного – в самолетах он никогда не летал – пространства. Может, из-за людей, сидевших за соседним столиком. Казалось, они наблюдают за ним. А вероятнее всего, просто не умел есть на людях. Потом привык. В армии, в студенческой столовой, в московских кафешках и кабаках…

После четвертого курса Сергеев приехал домой на каникулы. И в него влюбилась юная девушка. Вика ее звали. Влюбилась именно так, как умеют влюбляться только юные – безотрывно на него смотрела, ловила каждое слово, то краснела, то бледнела… Сергееву было приятно – он тогда вообще чувствовал себя королем жизни. Пошли первые заказы – после успеха «Клубнички» возникла мода на российские ситкомы, понадобились сценаристы, молодые, остроумные и нетребовательные; одним из таких оказался Сергеев.

Но сюжеты настоящих сценариев в нем тогда клокотали – он был уверен, что эти ситкомы только начало, стартовая площадка… В то лето писал сценарий о строителях крупнейшей гидроэлектростанции страны. Вернее, об их тогдашней жизни, в середине девяностых. Великая стройка, длившаяся три с лишним десятилетия, завершена, романтики шестидесятых– семидесятых состарились, и кем чувствуют они себя теперь…

ГЭС находилась от их города в ста километрах. А в семидесяти – поселок, где как раз и жили работники станции, ветераны строительства, их дети, внуки… Сергеев решил провести там пару дней, набраться если не материала, то духа. Позвал с собой и Вику.

Посетили музей, погуляли по широким и пустынным – людей было удивительно мало – улицам, посидели на каменистом берегу бешеного, только-только вырвавшегося из-под турбин, Енисея. В основном же занимались сексом в номере гостиницы. Ели в ресторане при ней, похожем на обычную столовку.

Но в последний вечер Сергеев повел Вику в настоящий ресторан. Названия он не помнил, да оно наверняка изменилось, как и интерьер. А тогда это было именно то, что часто показывали в советских фильмах, когда требовалось изобразить эпоху нэпа – высокий потолок, бархатные шторы, громоздкие столы и стулья, которые не оторвать от паркетного пола, похожие на постельные покрывала скатерти, стены из красного дерева…

Еда тоже оказалась какой-то слишком советской, вернее, из прошлого, – биточки и зразы, бифштекс, ростбиф, говядина с горошком. По залу плыли голоса Анжелики Варум, Алёны Апиной, Татьяны Булановой, а сам зал, как и сейчас, в забытой богом Антоновке, был пуст. Только Сергеев… И тогда еще Вика.

Он, разомлев от обстановки, ощущения, что чуть ли не весь ресторан откупил, быстро накидался водкой и стал буровить чушь. Признавался Вике в любви, обещал жениться и увезти в Москву, сразу передумывал и говорил, что бросит институт, они поедут в животворящую русскую глушь. «В Верее спрячемся, в Кашире… Нет, в Коломне! Домик купим, землю, будем своим трудом жить». Он успел к тому времени поездить по Подмосковью.

Вика смотрела на него и счастливо улыбалась.

Слава богу, что это было уже в августе – недели через две Сергеев улетел штурмовать пятый курс. В октябре познакомился с девушкой, которая стала его первой женой и матерью дочери. Дочери теперь два– дцать один. Старше, чем тогдашняя Вика…

Что с ней, где она? Несколько лет они продолжали встречаться, когда Сергеев навещал родителей. Иногда встречи заканчивались ее слезами, упреками в том, что обманул, предал, иногда – бурным сексом. А чаще всего сначала были слезы и упреки, а потом – секс.

Приезжая с женой и дочкой, Сергеев очень боялся, что они столкнутся с Викой на улице, репетировал свое поведение, если она, например, бросится с кулаками или начнет рассказывать жене, что между ними было…

Но не столкнулись ни разу. А потом Сергеев разошелся с тогдашней женой, Вика же на телефонные звонки и письма на мыло не отвечала – наверное, повзрослела и перестала испытывать к нему и любовь, и ненависть.

После смерти родителей квартиру продал, деньги распылились. На родине давным-давно не был. О Вике постепенно забыл.

А сейчас вспомнил.

И в этом полутемном, пустом зале, под похожие на те, в том ресторане, песни, так захотелось вернуться назад. Отмотать, стереть двадцатник лет. По-другому прожить. С Викой ли, или нет, но по-другому.

А что, можно было и с ней. Симпатичная, милая, а главное – она из всех женщин его любила. Вот так, чтоб смотреть на него с открытым ртом, идти за ним хоть куда, и даже после того как женился, надеяться, что будет ему нужна…

Да, отмотать, пережить иначе. Без института, без писания на заказ, через силу, давясь тошнотой… Но чем бы он занимался вместо этого? Выучился бы на другого, устроился на стабильную работу, ходил на нее пять дней в неделю, получал бы определенную зарплату в определенные дни? Сергеева передернуло. Нет, нет, не надо…

* * *

– Надеюсь, вам всё понравилось? – подставляя терминальчик под карту, спросил официант.

– Да, спасибо… А посетители вообще бывают? Что-то слишком тихо.

– Сейчас нечасто. Честно говоря, с ноября по март почти никого.

– А что не закроетесь? Кухню, наверно, содержать дороже.

Официант посмотрел на Сергеева с изумлением. И ответил:

– Как – закрыться? А вы бы куда пришли, если бы и мы не работали?

И Сергееву показалось, что этот парень всё про него знает.

– Спасибо.

– Спасибо вам, – голос официанта снова стал механически-приятным; положил чек на металлическую плошку, подхватил посуду, понес.

Сергеев прикрыл чек тремя сотенными бумажками. На чай. За это: «А вы бы куда пришли?..»

На улице начинало смеркаться. Короткий день заканчивался. С болотистого пустыря по ту сторону трассы тянуло сырым холодом. Будто там, в камышах, включили какие-то кондиционеры.

Сергеев с удовольствием выкурил сигарету и пошагал было к своему Буревестнику. И остановился – внутри дернуло: «Купи выпить. Дома посидишь». И он подчинился, завернул в магазин.

На полке тут же обнаружил коньяк, какой пил в ресторане. Закуска дома была. Расплачиваясь, спросил кассиршу:

– А соседи его здесь покупают?

– Какие соседи?

– Ну, из ресторана… У вас коньяк берут?

Кассирша помолчала и пошла в атаку:

– Ничего я не знаю! Соседи какие-то… Вы брать будете?

– Я и беру. По карте можно расплатиться?

– Нужно.

Эта стычка не испортила настроения. Наоборот, стало легко, и Сергеев вспомнил, что иногда провоцировал людей на грубость, на ссору. Это в человеческой природе заложено: полаяться. Недаром ведь народ придумал выражение «отвести душу». Как раз про ругань, драку. Очень точно.

Обратная дорога показалась короче. Может, и шел быстрее, а может, просто уже всё было знакомо. Хоженые маршруты всегда короче новых, неизвестных.

Во дворе сидела Оляна. Дочки рядом не было.

– Привет! – улыбнулся Сергеев.

– Добрый вечер… А Дину со Славиком в больницу увезли.

– Да? Что случилось?

– У Славика понос сильный, рвота началась… Может, съел что. Он вечно тут собирает и тащит в рот.

Сергеев сочувствующе покивал:

– Ну, поправится. Что ж…

– Наверно…

– А ваша дочка как?

– Ой, хорошо вроде бы. Мультики смотрит… Посидите со мной пять минут, если можно. Мне одиноко. И страшно.

Это было сказано так как-то, что Сергеев тут же шлепнулся на пластиковый стул. Потом уж произнес солидно, взросло:

– Посижу, конечно. Я вас понимаю.

– Ой, это сложно понять… Нет, понять не сложно, а… как это… оказаться на моем месте – не советую.

– Да я вряд ли окажусь, – с усмешкой, но доброй, снисходительной сказал Сергеев, – я по крайней мере мужчина.

– Не в этом дело… я не про то. – Оляна, наоборот, заговорила серьезно, мучительно, вернее, и даже ее смешная интонация пропала. – Не будем… А чем вы тут занимаетесь? Не скучно вам?

Сергеев пожал плечами:

– Нет. Бегаю, читаю, пишу.

– Пишете? И про что? Если не секрет, конечно. Если секрет, то не надо.

– Да не секрет. Сценарий. – Рука сама полезла в карман за сигаретами, а глаза уставились в серый забор с детскими рисунками. – Об архитекторе, который мечтал создавать красивые, светлые дома, а вынужден проектировать так называемые человейники. Ну, эти, большие, многоэтажные.

– Да, я знаю.

– И вот он всеми силами старается вырваться, сменить занятие, а не может. Завидует более удачливым в этом плане коллегам, рассылает резюме, но – не везет ему. В этом деле тоже везение нужно. Не одно желание. И даже не талант.

– А там любовь есть?

– Где? – Сергеев взглянул на Оляну и задержался; она выглядела такой несчастливой сейчас и красивой в этой несчастливости.

– Ну, у вас, в сценарии.

– Хм, есть немножко.

– А почему немножко?

– Можно я закурю?

– Да конечно! Я привыкла – мой даже в доме дымить пробует. Лень за порог выйти. – Она приподнялась, потянулась к стоящей на подоконнике пепельнице, глаза Сергеева жадно щупали ее тело под халатом, голые ноги, а мозг просил: «Не надо!»

Отвел взгляд за мгновение до того, как Оляна обернулась. Или через мгновение…

– Вот пепельница, чтоб не сорить.

– Спасибо… Кстати, внешние подоконники у нас без отливов.

– Это как?

– Видите, они плоские. А нужен скат. Если будет сильный дождь с ветром, то может рамы попортить.

– А-а. Ну, я не знаю, не мы ведь строили…

– Да это я так. Шучу почти, свои познания в архитектурных делах демонстрирую. Чтобы писать о человеке какой-либо профессии, нужно многое изучить.

«Может, предложить ей выпить? – думалось параллельно со словами вслух. – Нет, не стоит. Она наверняка от мужа-алкана устала. И меня таким же будет считать».

– Интересно, – покачала головой Оляна.

«Но ведь коньяк – не водка. Сыр есть. По южному так посидеть…»

– И чем заканчивается?

– Сценарий?

– Ага… Да, сценарий.

– Я пока не дописал. Даже до кульминации не дошел. Когда знаешь, чем закончится – и писать не стоит, наверно. Это уже ремесло получится, а не творчество.

– Ну а как? Ну вот архитектор, он ведь должен знать с самого начала, каким дом будет. Когда только начинает эти делать… наброски. Эскизы. Или неправильно?

«А она не такая глупая. Предложить по рюмочке все-таки? Хотя она тогда так однозначно сказала, что не любит. Когда гулянка была».

– Да нет, правильно вы рассуждаете, Ольга, правильно…

– О-о, явился! – совсем другим тоном воскликнула она; Сергеев решил было, что обращается к мужу, пьяному и вонючему. Но мужа во дворе не было.

– В смысле?

– Вон, повадился…

Возле «ауди» сидел рыжий котенок. Маленький и вполне симпатичный.

– Взялся откуда-то и ходит, – продолжала Оляна некрасиво, как оручая тетка. – А ребятишки его гладят, тискают, потом руки в рот… Славик, видно, и подхватил от него. Пошел отсюдова!

Котенок послушно скрылся под машиной… Сергеев затушил окурок. Спросил, чтоб прервать паузу после неловкой сцены:

– А почему вас Оляной называют, а не Ольга? Если на сей раз это не ваш секрет.

Она снова изменилась – из агрессивной превратилась в смущенную. Улыбнулась углами губ, опустила глаза. Наверное, ей нравилось, когда об этом спрашивали. Или что-то приятное вспомнилось. Заткнула за ухо нить волос. Цвет вроде как пепельный, но в то же время живой, переливающийся…

– Бабуся… бабушка так называла, а потом и все стали. Я не против. Ольга как-то официально очень…

– Да, бабушки умеют правильное придумывать.

– Она и не придумала. У них на Западе такое имя частое… Ее с родителями оттуда после войны на Восток переселили. Людей мало было, на заводах надо было работать.

– Интересно.

Да, было интересно, но выпитое в ресторане отпускало, не хотелось терять это состояние легкого опьянения. А зовущую тяжесть бутылки в кармане Сергеев чувствовал каждую секунду.

– Что ж, Оляна, пойду. Дела.

– Вы из-за того, что они с Запада?

– Что?

– Уходите сразу… Что они оттуда? Враги…

– Да вы что! – Его рассмешила эта ее замысловатая логика; рассмешила и испугала. – Нет-нет. Не берите в голову вообще. Дела просто. Еще посидим завтра, поболтаем. Да?

– Да…

– Спокойной ночи, Оляна. Не грустите.

Она как потерявшаяся посмотрела на него и повторила бесцветно:

– Да…

* * *

А ночью стали долбить в дверь, в окно. Сергеев вскочил, заметался по комнате, не понимая, где он, что происходит. Он был еще пьян, долбеж выдернул из самого глубокого, такого уютного сна. Не выдернул, а выдрал. Так щипцы выдирают из челюсти здоровый зуб…

– Кто? – хрипло, морщась от давления в голове, закричал Сергеев. И ожидал почему-то голос Виктора– Вити: «Выходи, разберемся».

Но услышал другое:

– Откройте, это полиция.

«С какого хрена? – И следом более осмысленно: – За что?»

Мелькнуло, что Оляна покончила с собой. Сергеев ушел, а она повесилась… Нет, вряд ли… Скорее, это именно по его душу. Он читал, что здесь время от времени арестовывают людей. То ли настоящих шпионов, то ли шьют шпионство, подготовку терактов. А он наверняка вызывает подозрение. Поселился в ноябре у моря, шарится по окрестностям, явно что-то вынюхивает. И вот нагрянули.

«Нагрянули». Сергеев с ужасом почувствовал, что если надавят, то он признается, что шпион, быстро придумает про себя какую-нибудь правдоподобную чушь. Это не над сценарием корпеть.

– А что случилось?

– Откройте. – За окном стоял молодой высокий парень в гражданском. – Нам понятые нужны.

Понятые. Значит, с Оляной… Дура.

– Что случилось? – повторил Сергеев.

– Необходимо присутствовать при обыске. Не бойтесь. Вот удостоверение.

Человек приложил к стеклу корочки. Фото. «МВД России… Старший лейтенант полиции… дознаватель…»

Удивляясь их силе – хотя вполне могли оказаться липой, а человек грабителем, – Сергеев отпер дверь. Отпирая, мысленно останавливал себя, пугал тем, что сейчас получит в лицо, что лишится ноутбука, денег… Но отпирал.

– Извините, что в такой час, – сказал человек, не делая попыток войти. – У ваших соседей обыск. По протоколу необходимы понятые. Чтоб весь дом на уши не поднимать, решили к вам. Пройдемте?

– Сейчас оденусь… А у каких соседей? – «Неужели у Алины с теткой?»

– Вон там, через дверь… Паспорт не забудьте.

Спустя минуту Сергеев шел по террасе к крайней квартире. Спину щекотали капли воды – пытался взбодриться испытанным способом, умывшись холодной водой. Вроде бы получилось.

– Проходите, – пригласил дознаватель как радушный хозяин.

На кухне стояли девушка Алина в пижаме и наброшенной на плечи кофте и пухленькая в легкой, короткой ночнушке. За столом сидел следователь или второй дознаватель, писал.

– Итак, – обратился первый к Сергееву и Алине, – проживающий здесь Петренко… э-э…

– Михаил Степанович, – подсказал второй.

– Потише, пожалуйста, разговаривайте, – сухо, но без всякого волнения, попросила пухленькая, – ребенок спит.

– Да, извините… Петренко Михаил Степанович подозревается в краже парового котла. Сейчас мы проведем осмотр квартиры. Задача понятых, то есть вас, удостоверить факт нахождения или не нахождения здесь котла… Конечно, его здесь быть не может, – продолжил первый доверительно и даже с некоторой ироничностью, – он попросту в дверь не влезет. Но протокол мы составить обязаны. Игорь, планировку квартиры описал?

– Угу.

– Итак, пройдемте сюда…

Сергеев и Алина заглянули в одну комнату, потом во вторую, потом в душ.

– Котла нет, – как-то облегченно констатировал первый. – Верно?

Сергеев и Алина покивали.

– Так и укажем в протоколе.

Второй, который Игорь, стал писать.

– Пожалуйста, ваши паспорта… Спасибо.

Сергеев уже бывал понятым. Один раз на станции метро «Цветной бульвар» присутствовал при обыске явно обдолбанного паренька, позже – в отделении тогда еще милиции на Малой Никитской, где шмонали подозреваемого в воровстве бумажника. И всегда его поражало спокойствие участников. И ментов, и попавшихся, и их, понятых.

Наверняка большинство задержаний происходит с криками, агрессией, заламыванием рук, искренним или притворным возмущением. Но эмоции быстро испаряются и начинается рутина: череда отлаженных операций, не требующих эмоций. Даже если бьют, чтоб сознался, то без настоящей злобы, расчетливо, может быть, с неохотой.

И сейчас процесс обыска, вернее, его имитация, составление протокола происходили предельно обыденно. И жена того, кто сейчас торчит в обезьяннике или уже в СИЗО, скорее всего, получит срок, выглядела спокойной, вернее, просто хотящей вернуться в кровать, с которой ее подняли… Она не плакала, не спрашивала, что грозит мужу, не давила на жалость, а стояла и ждала, когда эти мужчины допишут свой протокол и уйдут. И даже голых, крупных своих ног не стеснялась. А что стесняться? Это ее дом. Дома можно и так…

* * *

– Прочитайте.

Сергеев взял лист, пополз глазами по малоразборчивым завитушкам слов. Быстро устал, и некоторое время просто смотрел в одну точку, делая вид, что читает. Пожал плечами:

– Вроде, всё так.

– Тогда распишитесь.

Алина взглянула на протокол, наверное, ужаснулась, что нужно столько всего осилить, обернулась к Сергееву: «Точно можно подписывать?» Он кивнул. Она для приличия постояла с листом в обеих руках, шагнула к столу.

– Где?

– Здесь. И вот здесь.

Скребущий звук плохого шарика в ручке, побежавшего по лежащей на твердом бумаге. Потом еще один.

– Паспорт можно? – напомнил Сергеев.

Дознаватель подал паспорта.

– Мы свободны?

– Да-да, конечно, – с каким-то сожалением, а может, с печальной завистью ответил тот. – Спасибо.

Вышли с Алиной на террасу. Было прохладно, почти светло от множества крупных, ярких звезд.

– Покурим?

– Да, надо. – Она сделала движение, словно достает сигареты из бокового кармана. – А, я же в кофте, блин. Пачка в худи осталась.

– В чем? – не понял Сергеев.

– В худи… Ну, в толстовке. Не хочу туда-сюда шариться – тетку разбужу. И так испугалась, что у нее истерика начнется, когда это стучать начал.

– Н-да… Может, мои подойдут. «Кент» восьмерка.

– Давайте… Паровой котел какой-то… сюр какой-то вообще.

Закурили.

– Умка молчит, – заметила Алина. – Иногда по полночи гавкает без всяких причин, а тут…

– Да, странно.

Но на самом деле не это было странно. Вернее, всё было странно. И жутковато.

– Ментов все боятся, – придумал нечто вроде шутки. – Даже алабаи.

Алина хмыкнула.

– Первый раз в таком качестве? – спросил.

– В каком?

– Понятой.

– Да. А вы?

– Бывало. Неприятное ощущение. – Хотелось проговорить вслух то, о чем думал минут пятнадцать назад. – У Солженицына роман есть… «В круге первом», и там сцена, где героя арестовывают, и начинается процедура обыска, оформления… Всё так отлажено. Никто не кричит, не нервничает. Такой механизм, и люди как смазанные детальки. И мы вот такими детальками сейчас с вами побыли.

– Что-то они от нее не выходят, – вместо согласия или протеста сказала Алина.

– Может, договариваются…

Сергеев сказал это специально с неопределенной интонацией и смотрел в лицо девушки. Она сначала не отреагировала на его голос, на взгляд, но вот глянула коротко, отвела глаза, потом еще. Зацепилась.

Позже он очень ругал себя, обидно обзывал, что промедлил, поступил не так, как надо было, как велела природа. Не эти придуманные человечеством ритуалы, а природа… Оправдывался тем, что она в пижаме, еще и этой шерстяной старушечьей кофте. Вот если б в короткой ночнушке… Такое оправдание только усиливало досаду: может, тебе теперь надо, чтоб женщина сама с себя всё сбросила, легла, ноги раздвинула и умоляла в нее войти?

Да, повел себя как мудень. Вместо того чтоб обнять в те секунды, когда Алина смотрела ему в глаза, он тоже смотрел. Не дождавшись его действий, отвернулась, а он предложил:

– Не против чаю у меня выпить? Всё равно сейчас вряд ли уснем…

И тут же понял, как это жалко, унизительно-лживо прозвучало. Это если бы в лесу встретились самец и самка, и самец, вместо того чтобы вскочить на нее, стал бы… Да нет, у животных тоже есть ритуалы. Но приглашение на чай… Еще бы предложил звездами полюбоваться.

Алина засуетилась, не зная, куда деть окурок, зачастила:

– Нет, нет, спасибо. Пойду. Тётя… Она рано просыпается и меня начинает дергать. Рано ложится и рано просыпается… До свидания.

* * *

С той ночи всё пошло не так.

Ну, не всё и не сразу. Поначалу Сергеев и не заметил перемен, лишь потом, вспоминая, нашел эту точку, от которой начался обратный отсчет. А может быть, придумал ее. Ведь нужно же делить свою жизнь на этапы, на периоды. И вот был здесь период какого-то внутреннего очищения, подъема, а после той ночи наступил период сползания обратно…

Насколько ночь была тихой и ясной, настолько утро оказалось ветреным и пасмурным. Сергеева и разбудили тугие удары в окна; поначалу, в полусне, представлялось, что это опять пришли менты, и он прятался от них глубже под одеялом. Но открыл глаза, посмотрел и увидел сизые сгустки туч, бегущие по не– бу, колышущиеся деревья. Даже новые стеклопакеты не спасали от сочащегося холода.

Открыл интернет, посмотрел прогноз погоды. В ближайшие дни ветер, тучи, дождь, а послезавтра значок с дождем и снегом.

«Что, и сюда зима пришла?»

Лег обратно, укрылся с головой. Есть не хотелось, одеваться – тем более. Даже курить не тянуло. Вспомнил вчерашнее – хороший вечер в пустом ресторане, душевный разговор с Оляной, почти выпитую в одиночестве бутылку коньяка, потом этот обыск, Алина…

Захотелось секса. Впервые за последние месяцы. Возбуждался часто, но так, рефлекторно, что ли, а сейчас душа или что там требовало кого-нибудь мягкого, теплого… Нет, даже не именно секса хотелось, а близости, этой пресловутой тактильности.

Пресловутой, но необходимой. Любому живому надо, чтоб его погладили, потискали, и чтоб он погладил, потискал…

Снова взял айфон, проверил сообщения, почтовые ящики. Никто не пишет, никаких предложений. Дочь не интересуется, где ее отец, сын вовсе ограничил доступ для него к своим страницам. Конечно, злится, что Сергеев ушел, наверняка считает предателем, еще и мать наверняка в этом его убеждает.

Кстати, надо деньги перевести. При разводе об алиментах вопрос не поднимался, договорились между собой, что он будет переводить сумму, не определенную, в зависимости от доходов.

Доходы, доходы… Доходы были, а теперь прекратились. Нет, он ожидает довольно внушительных сумм за сделанную летом и осенью работу, а что потом… С другой стороны, если не тратиться на ерунду, то денег хватит надолго. Надо отдохнуть, забыть о марафоне всех этих сюжетов, эпизодов, придумывания занимательных историй и ситуаций, вымучивания острот и шуточек, и тогда можно возвращаться.

– А ты уверен, что тебя примут обратно? – усмехнулся Сергеев. – Свято место пусто не бывает. – И поморщился от этого банального афоризма.

Айфон издал бодрое «дон-дон» – сумма ушла бывшей жене.

Сергеев открыл фотки. Пейзажи. Оказывается, часто снимал во время пробежек, стоя на террасе. Да, это давно стало потребностью, инстинктом – снимать то, что кажется интересным. Вернее, казалось в тот момент. А на самом деле ерунда это всё, пустая шелуха по сравнению с реальностью.

А вот это, правда, любопытный кадр – стебли травы, облепленные улитками. Словно ягодки сероватые. В Москве он часто встречал по осени подобное – например, во дворе их института росли несколько кустиков, и студенты любили срывать шарики-ягодки и давить ногами. Получались приятные хлопочки.

Но здесь явно видно, что это улитки, и в то же время – как ягоды. Поразительно все-таки… И Сергеев решил разыграть фейсбучную публику. После минутного обдумывания, написал: «Пулмоната околоморская – единственное растение, плодоносящее животными». И выставил фото.

Буквально сразу посыпались комментарии от знакомых и незнакомых: «Это как?», «Я видела такое, когда была на юге, но никогда не знала про такое явление», «У природы сплошь чудеса!», «Эт чо за новость?!»

Сергеев, воодушевленный реакцией, написал:

«Дело в том, что пулмоната высасывает из земли животные жиры, формирует на стеблях икринки, и к концу августа они развиваются в улиток. В ноябре улитки опадают, разлагаются, а весной всё повторяется».

Перекурил кое-как, задыхаясь от ветра, и когда вернулся к компу, комментариев было уже два десятка.

«Оссподи!», «Неужели так бывает?», «“Различные раковины травы анатиферы – это гнезда, в которых образуются и вызревают птицы таинственного происхождения, коих во Франции мы называем лысухами”. Аббат де Вальмон», «Растение, плодоносящее животными, это Сорокин в чистом виде», «А можно ссылку?», «Пулмоната – это вроде не то семейство, не то подсемейство улиток. Про улиток, формирующихся в растения, слышу впервые», «Планета не перестает удивлять», «Перекопал кучу литературы, ничего подобного не нашел. Где прочесть подробнее?»

Чувствуя, что вызвал своим постом маленькую бурю, которая может превратиться в ураган и навесить на него ярлык идиота, а то и фальсификатора, фейкера, Сергеев признался: «Да я пошутил». Вместо комментариев посыпались смайлики со смеющимися рожицами.

Весь день он время от времени открывал «Фейсбук», чтоб глянуть, сколько их там. «Черт, на зарабатывание этих смайликов можно действительно всю жизнь потратить», – заругался на себя и удалил пост с улитками.

Но удалил, скорее, из-за того, что ни один знакомый не спросил: «А где ты, Олег?» Никому не интересно…

* * *

На улицу не тянуло. Там было настоящее сумасшествие стихии. Всё рвалось, тряслось, качалось. Сергеев боялся, что вот-вот отключат электричество и одновременно радовался, что плита газовая – без горячего не останется.

Видимая в окно полоска моря была молочно-белой под почти черным небом. Ясно, что там сейчас шторм.

А он один здесь, в маленькой, продуваемой колючим морским ветром квартирёнке. И справа одинокий человек – Алина в пижаме, и еще правее эта пухленькая в ночнушке, и внизу Оляна в халатике свернулась на кровати, дуреет с тоски. В доме через дорогу стройная хозяйка мопса с сонным лицом тянет вино, смотрит в стену, положив ногу на ногу; полы плаща разъехались в стороны…

В Москве даже короткие юбки, топики, легкие платья, это наряд, а вернее – доспехи. Идут по улице почти голые девушки, но снять с них этот квадратный или какой там – погонный? – метр ткани даже в воображении очень трудно, а здесь… Здесь всё так близко, как-то домашне, вроде бы запросто. Да, юг даже в ноябре, даже без купальников, даже в холод и ветер, это юг…

Часа в три наконец собрался с силами, пошел умываться. Когда чистил зубы, засмотрелся на свое отражение в зеркале. Вообще-то редко теперь себя изучал – неприятно видеть тяжелые нижние веки и мешки под глазами, всё углубляющиеся дуги морщин по обеим сторонам рта, дрябнущие щеки, тяжелеющий нос, седые волосы на висках, и некоторые почему-то не лежат, а торчат в стороны.

Нет, вообще-то для сорока семи лет нормально выглядит, но не на тридцать.

И что должна была почувствовать Алина, когда он сделал попытку к ней подкатить? Наверняка посчитала его старым козлом, сластолюбцем… Правда, были эти три-четыре секунды, когда была готова. Когда зависла на этой черте. Он промедлил, и она отшатнулась. Но, может, и правильно, что так. Наверное, правильно. Хотя от сознания, что правильно – не стало легче.

Еще и в книге Лондона наткнулся на настоящий гимн женщине.

«Иногда я думаю, что история человека – это история его любви к женщине. Все эти воспоминания о моем прошлом, которые я сейчас записываю, сводятся к воспоминаниям о моей любви к женщине. Всегда, в десяти тысячах жизней и измерений, я любил ее, люблю ее и сейчас. Мой сон насыщен ею; мое просыпающееся воображение, от чего бы оно не отталкивалось, всегда приводит меня к ней. Нельзя убежать от нее, от этого вечного, прекрасного, всегда лучезарного лика женщины».

– Да, как назло… – Сергеев перелистнул, надеясь, что там будет о другом, но взгляд тут же выхватил:

«…Но моя женщина, моя дикая супруга, удержала меня, дикаря, каким я был, и ее глаза притягивали меня, и руки сковали меня, а ее сердце, бьющееся у моего, соблазнили меня и отвлекли от далеких грез, моего мужского подвига, самой высокой цели – убийства Саблезубого при помощи хитроумной ловушки».

– Вот именно, вот именно! – со злой радостью согласился Сергеев. – Женщины отвлекают, не дают совершить подвиг.

Знал – никто не слышит его звонкого, почти подросткового сейчас голоса, но почувствовал стыд. И за голос, и за эти слова, за глупую злость на женщин.

Но почему глупую? Не всё так просто, не всё… Вот «Отец Сергий» про это.

Еще школьником посмотрел фильм по телику. Мало что понял, но сцена, когда красивая барыня пристает к монаху, а тот отрубает себе палец, поразила. Вскоре нашел книгу с этой повестью Толстого, прочитал. Опять же понял не все… А может, и всё.

Что там… Полюбил молодой офицер девушку, а она перед свадьбой призналась, что была любовницей царя. Офицер стал монахом, отцом Сергием, и через несколько лет Бог или дьявол подослал к нему распутницу. Чтобы удержать себя от греха, монах отрубает палец, распутница после этого уходит в монастырь. Но через несколько лет к отцу Сергию Бог или дьявол… А ведь в Библии, кажется, сказано, что всё от Бога. Значит, Бог. Бог подсылает к отцу Сергию юную юродивую. И он не может сдержаться. Наутро после совокупления переодевается в мужицкую одежду и идет в деревню, находит ту, над которой в детстве издевался. Видит, что она живет бедно, но не в нужде – заботится о дочери, пьющем зяте, внучатах. Начинает заботиться и о Сергии. Сергий узнает в ней праведницу, уходит, странствует по Руси, старается делать добро…

Ну да, вроде так. Но конец слишком простой. А если Бог пошлет ему новый соблазн в виде распутницы или юной юродивой? Если бы та женщина была моложе и удержала Сергия, сделала своим сожителем? Ведь запросто, и сколько угодно примеров, в том числе и среди монахов – сбежавших, расстриженных, но ставших верными мужьями, отцами. И что это, грех или шанс по-настоящему человеческой жизни?

Ведь мог отец Сергий ту распутницу сделать своей женщиной и одновременно духовной подругой, мог быть счастлив с юродивой, мог сгладить близящуюся старость той женщины, к которой пришел. Может, Бог для этого ему женщин и подсылал?

* * *

А Сергееву какие-то силы подослали котенка. Того, вчерашнего, из-под машины.

Открыл дверь покурить, и тут под ногами мелькнуло рыжее. Пока Сергеев развернулся, прошел на кухню, котенок уже сидел перед холодильником.

– Ты что здесь забыл? – его захлестнуло резкое, острое бешенство; захотелось схватить за шкиряк хама и скинуть с террасы. – Пошел на хрен!

Получилось слабо, почти жалобно. Нет, это было не бешенство, а обида. Хотел одно, а получил вот такое…

– Сейчас покурю и вышвырну, – пообещал себе.

Крепкие волны ветра равномерно накатывали на дом, били в него как невидимый мешок с опилками. Наверное, так же сейчас бьют волны воды в обрыв. Теперь Сергеев был уверен, что море может до него доставать… Затягивался, стоя в стене лицом, пряча сигарету в кулаке, но порывы находили ее и здесь, раздували уголек, и сигарета уменьшалась больше не от затяжек, а от ветра…

Котенок сидел на прежнем месте – перед холодильником. Обернулся на вошедшего Сергеева и мяукнул. Не требовательно, а просяще.

– И что? – Сергеев сел на стул. – Кормить тебя? Офигеть просто…

Решил пока что оставить. Погода наладится, тогда выгонит. Будет обратно лезть – отнести подальше. Такой вряд ли найдет дорогу… А голос внутри не словами, а как-то иначе убеждал: это неспроста, это знак.

В последние годы Сергеев многие случайности воспринимал как знаки, не мог поверить, что всё случайно, бессмысленно. И в этом забежавшем именно к нему и именно в такой момент котенке чувствовал знак. Ведь ему же надо было забраться по лестнице, а в его возрасте – от силы месяца два – это непросто.

Будто поняв, что Сергеев сейчас думает о нем, котенок не спеша, с достоинством, подняв вертикально хвост, подошел, потерся о штанину, сел и посмотрел ему в глаза. Там читалось: «Да ладно, чего ты – я много не съем и места не займу».

– Пока ветер – поживешь, – ответил Сергеев. – А потом ищи другой дом. Ясно?

Котенок мяукнул, но неопределенно. И так же с достоинством направился опять к холодильнику.

– А ведь знаешь, скотина, где жратва хранится. У кого-то уже пожил?

«Да, было дело».

– И за что тебя выперли?

На этот вопрос котенок не ответил.

Сергеев не любил животных, не держал их дома. У одной женщины, с которой жил, был кот, и он так его раздражал, что Сергеев, кажется, ушел не от нее, а от этого кота. Здоровый, с наглыми глазами, независимый. Он существовал как-то параллельно в квартире, даже к хозяйке не приставал с ласками, не будил утром, чтоб кормили, а просто садился перед кроватью и ждал. Но этой своей независимостью и раздражал, выбешивал просто. Сергееву было неуютно, и он свалил.

А в детстве очень хотел собаку, и кошку, и морскую свинку. Просил родителей. Они говорили: «Подрастешь, купим. Чтобы сам ухаживал, с собакой гулял». И когда Сергеев подрос, то уже не нужен ему стал никто – перехотел, что ли, перегорел.

И вот в сорок семь лет явилось живое существо. Само. Тихо мяукает: «Дай поесть».

С каким-то беззлобным ворчанием Сергеев выбрал два блюдца похуже, в одно плюхнул сметаны, в другое налил воды. Котенок полакал воды, долго обнюхивал сметану, а потом стал есть. Сергеев шевельнулся, и тот заурчал угрожающе.

– Да никто не отбирает у тебя, придурок. Сам же дал…

В тумбочке, вспомнил, есть пластиковый поднос. На первое время лоток заменит… Нарвал в него туалетной бумаги, поставил в прихожей у двери. Потом стал следить за поевшим котенком. Когда заметил, что подошел к шторе и стал присаживаться, схватил и перенес на поднос.

– Вот сюда ходи, – сказал мягко, без угрозы. – Сюда пись-пись и ка-ка. Понял?

И захотелось как-то назвать его. Вернее – потребовалось. Нужно имя.

Стоял, смотрел на замершего котенка. Вот он сошел на пол. Среди обрывков темнела крошечная кучка. Котенок понюхал ее и стал деловито пригребать бумагой.

– Молодец… – И Сергеев запнулся. Да, имени не хватало. – Как тебя назовем? Рыжун? Рыжец? – Вспомнил, что должен быть звук «с». – Рысик? Не, на рысь ты не похож… А ты вообще кто – мальчик, девочка? Давай-ка проверим?

И до позднего вечера возился с котенком. Потом допил вчерашний коньяк и лег спать. Слушал удары в стены и окна, и сквозь дрему почувствовал, как котенок, которого назвал Штормик – «ш» и «с», в общем-то, одно и то же, а пол определил как мужской, – заскочил к нему и пристроился под боком. «Вот наглец!» – успел возмутиться Сергеев, проваливаясь в сон.

* * *

Утром ветер не прекратился, к нему добавился дождь.

«Хм, как предвидел про подоконники – засекает сюда…»

Но разглядывать бьющую под стеклопакет воду и тревожиться не позволил голос котенка: «Дай, дай».

– Блин! – Самого после коньяка мутило от воспоминаний о еде, а надо идти, что-то искать в холодильнике для этого…

– Молока нет. Что, опять сметаны?.. Курицу можно сварить…

«Дай, дай».

Необходимость заботиться и раздражала, и была приятна. Как-то неожиданно приятна. К дочке Сергеев долго испытывал брезгливый страх – маленький ребенок его пугал. Стал брать на руки уже года в полтора, когда она вовсю сама топала, и ей не нравились его тисканья. Помнится, на удивление и обиду тогдашняя жена отреагировала осторожным упреком: «Раньше надо было, тогда бы привыкла».

К сыну он проявлял больше внимания, даже памперсы менял, укачивал. Но как-то без души, по обязанности. А вот теперь чувствовал, что ему требуется этого приблудного Штормика сначала накормить, а потом пощекотать, поиграть. Сделать ему хорошо и приятно.

На улицу выходить не хотелось. Хорошо, что бутылка для окурков стояла здесь, в прихожей у двери. Сергеев открыл вентиляционное окошко в туалете, закурил. Дым послушно потек в окошко как в трубу.

Что, надо в Михайловку, там он видел зоомагазин. Купить корма, лоток нормальный, наполнитель, от блох какую-нибудь хрень… Вот же свалился на голову подарочек…

Котенок поел, умывался. Бумажки на подносе были сухими.

– Если на пол напрудишь – получишь. Понял?

Тот не отреагировал.

– Слышишь, нет? – наседал Сергеев, будто котенок мог ему действительно ответить. – Черт, – снова встал перед окном, – дождь-то серьезный. Никаких просветов.

Не было желания ни умываться, ни надевать джинсы, свитер… Есть не тянуло, и писать сценарий, читать… Зря вчера коньяк допил – тяжелый все-таки, хоть и трехлетний. Два дня подряд прибухивать, это перебор. Не справляется организм… Сергеев косился на Штормика, оправдываясь тем, что следит, как бы тот не сходил на пол, а на самом деле любовался.

Ну, не то чтобы любовался, а с интересом наблюдал.

Котенок в свою очередь наблюдал за Сергеевым, сидя от него в шаге.

– Что, поиграть надо?

Можно бумажку свернуть и привязать нитку. Котятам нравится ее ловить… Бумажка-то есть, а нитка… Потом… Еще покурить, что ли?.. Нет, сначала кофе… Был бы зонтик, пошел бы в Михайловку.

Вместо зоомагазина представилась та наливайка с потрепанными мужичками и странной старухой, радушным кавказцем, а может, греком. Там было тепло и сухо, вкусно пахло чачей. И еще минуту назад передергивающий плечами при воспоминании о коньяке Сергеев захотел сесть за столик с рюмкой чачи, нехитрым бутербродом. Сидеть, поглядывать в окно, по которому стекают капли, слушать разговоры соседей. Наверняка там кто-нибудь есть…

– Так-так-так, – осадил себя. – Сбухиваться начал, Олег Викторович? Не надо. Сорок семь лет как-то вытерпел, а теперь алкашом становиться смешно.

Но картинка продолжала маячить. На ней Сергеев был уже почти стариком, высушенным южным солнцем и крепким алкоголем. Он сидел на краю обрыва, свесив ноги в сандалиях, рядом – на траве – бутылка, куски сыра, надкушенный мясистый помидор. Солнце жарит, море играет. На голове белая панама, какие были в моде в конце восьмидесятых. Нет, лучше ковбойская шляпа. Не кожаная, а из какого-нибудь легкого материала… Мимо проходят парень с девушкой. Это выросшие соседские Рада и как его, Славик. «Здравствуйте, дядя Олег». – «Здоров, – хрипловатым голосом отвечает Сергеев. – Купаться?» – «Да. Такая погода… Мама уху сварила, вас приглашает. Приходите». – «Приду», – как бы нехотя, как об одолжении, говорит Сергеев.

Его здесь не то чтобы уважают, но любят и жалеют. Он безобидный, чудаковатый, одинокий. Вот приехал когда-то и остался. Угощают фруктами, подкармливают горячей пищей. Сам-то он почти не готовит…

– Бобыль околоморский, – хмыкнул Сергеев, нынешний, еще вполне способный устроить жизнь не так.

Встряхнулся, даже сделал руками несколько выпадов, как боксер. Сказал Штормику:

– Пора и мне позавтракать. Не против?

* * *

Четыре дня не мог заставить себя. Высовывался за дверь и сразу прятался обратно – ветер не давал не то что курить, но просто дышать. И этот холод… Сергеев вырос в Сибири, где случались морозы за минус сорок, но их нельзя было сравнить с этим плюсовым холодом, от которого невозможно было защититься никакими кофтами, одеялами. Сибирский мороз просто ласково усыплял, беззлобно убивал, местный же холод каждую секунду грыз, колол, тряс, заставляя дрожать и стучать зубами.

Понятно, что это из-за влажности, но толку-то от этого понимания, если мозг занят только тем, чтоб найти способ согреться… Сергеев включил полы на максимум, плитка была горячей, а на уровне головы – сырая, душная мерзлотень. И липкая. Вот именно – липкая. Как морская вода. Она тоже липкая, как рассол…

Осматривал стеклопакеты. Нет, нормальные, плотные, а всё равно не могут защитить жилище. Но и не закупоришься же совсем – приходилось время от времени приоткрывать раму, вентиляционные окна то на кухне, то в спальне, чтоб не задохнуться…

Одурев от ударов ветра, от завываний и скрежета где-то отошедшего листа жести, Сергеев находил в интернете радио, и быстро уставал от знакомых песенок, рассуждений экспертов по всевозможным проблемам, шуток ведущих, новостей, высасывающих остатки душевных сил. Даже хорошие новости казались нехорошими.

Подчищал то, что было в холодильнике. Воду из-под крана кипятил, остужал и пил. Хорошо, что котенок оказался непривередливый – ел что давали, даже простой хлеб.

Не читалось, не писалось. Сценарий, после того как пересказал идею Оляне, застопорился. Книга Лондона не тянула к себе. Там про женщин… искушение… Сергеев ловил себя на том, что прислушивается к любым новым звукам.

За стеной стал слышать шаги, иногда легкие стуки, и представлялась Алина. Она тоже устала от непогоды, от одиночества, ей хочется быть с кем-нибудь. И вот здесь мужчина… Сергеев ждал, что она стукнет в стену как-нибудь упорядоченно: тук-тук или тук-тук-тук, и он сразу ответит тем же. И они быстро изобретут условный язык, и договорятся…

Снизу раздавался то детский плач, то голос Оляны – слов разобрать невозможно, но по интонации то сердитый, то просящий, то ласковый. Бывало, звучала музыка, а потом появился мужской бубнёж; Сергеев узнал тембр Виктора-Вити. Приехал на побывку. Наверное, из-за дождей строительство дороги прервали.

С его появлением внизу стало громче, случались, кажется, ссоры, раза три-четыре падала на плитку пола пустая бутылка…

Звуки становились всё отчетливей, при этом ветер, скрежет, завывание в кухонной вытяжке не смолкали. Сергеев злился на Рефата, который построил дом с такой шумопроводимостью, но знал, что дело не в тонких стенах и перекрытиях – это от одиночества.

На пятые сутки дождь выдохся, небо очистилось, ветер сменил направление. Дул теперь не с моря, а с северо-запада. Сергеев посмотрел прогноз погоды на ближайшие дни. Будет ясно, но похолодает. Обещают по ночам минус два – минус пять. Надо закупиться продуктами, сигаретами – его сигареты в их магазине не продавали – и этому Штормику корма взять, наполнитель для лотка. Туалетная бумага кончилась, старая воняла, и пару раз он сделал на пол…

Сергеев решил совместить необходимое с полезным – пробежаться.

Во дворе столкнулся с Виктором-Витей и Ярославом. Дина стояла в дверях, у ее ног сын, в глазах грусть. «Как на войну провожает… Хорошо хоть не в больнице – значит, ничего страшного с сыном». Оляны видно не было; дверь их квартиры закрыта.

– Здоров, сосед, – протянул руку Виктор-Витя. – Жив-здоров?

– Да. А что?

– Да повеситься можно от такой погоды… У нас тоже не рай, но там таких ветрюганов не помню.

Сергеев догадался, что это «у нас» – не про дорогу, которую они строят. Наверняка про место, где жили раньше.

– Ну ладно, – Ярослав приобнял жену, – поехал. Если зарплату дадут – переведу на карту сразу.

Та в ответ перхнула, ткнулась ему в подмышку.

– Давай, Славян, маму слушайся.

– Да!

Мужики пошагали к калитке, Сергеев – следом. Почему-то обгонять их было неловко – подумают, что хочет скорее отделаться. И жалко их стало, в серых с оранжевыми полосками штормовках, в пропитанных по́том бейсболках; на плечах тощие рюкзачки…

– Как дела вообще? – оглянулся Виктор-Витя.

– Так, – поморщился одной стороной лица Сергеев. – Нет, ничего, вообще-то, нормально.

– А ты, смотрю, поправился.

– Да? Не замечал.

– А не хочешь к нам? Там лишний вес быстро испаряют.

– Витёк, отвали от человека, – бросил Ярослав. – Отдыхает человек.

– Я, может, тоже отдохнуть хочу.

– Заработаешь – и отдыхай.

Виктор-Витя хмыкнул, потом сплюнул; порыв ветра чуть не вернул ему плевок – вовремя увернулся.

– Уже с женой жить разучился. И она шарахается, как от чужого… Эти дни – пытка настоящая.

– Бухай меньше.

– Хорош меня учить. Если у меня все жилы болят, должен я как-то…

– Автобус! – перебил Ярослав и побежал к остановке. Виктор-Витя – за ним.

Сергеев проследил, как они садятся в зеленый короткий автобус неизвестной ему марки… Автобус тронулся, Сергеев облегченно выдохнул – общение получилось не очень дружеским. «Этот Витя по-пьяни и пырнуть может. Дескать, жируешь тут, а я там сдыхаю… Ярослав вроде и заступился, но так нехорошо прозвучало: отдыхает человек».

* * *

Перешел дорогу, помахал руками и побежал. И тут же ноги стали тяжелыми, отрывались от земли с огромным трудом. Сергеев приподнял кроссовку – вся подошва на несколько сантиметров была облеплена красноватой, смешанной с камешками, глиной.

– Ч-черт…

Стал вытирать кроссовки о траву. Получалось плохо. Пошел, шаркая, по полю – тропинка превратилась в болотце. Не до пробежки.

На ровном, не защищенном домами и деревьями пространстве ветер оказался сильнее. Налетал порывами, бил Сергеева в правое ухо. «Еще застужу, вот будет лишний гемор…» Прикрыл ухо рукой, руке стало холодно. «Обратно точно на автобусе».

Трава спасала слабо – давняя пахота размокла, была ненамного тверже тропинки… В каком-то фильме солдаты идут по подобному полю… Ну, это, конечно, не такое раскисшее, но и у него не сапоги, а кроссовки.

– Черт, а… – Разум требовал выбираться на дорогу, а что-то противоположное внутри и не менее сильное вело Сергеева дальше, заставляло месить красноватую глину, губить обувь, представляя себя солдатом, последним уцелевшим из большого отряда.

При каждом порыве поле оживало – перекати– поле срывались с места и, подпрыгивая, иногда взлетая на метр-полтора, неслись в сторону моря. Порыв слабел, и шары замирали. Порыв возникал – срывались, взлетали. И как самоубийцы прыгали с обрыва вниз. Это зрелище затягивало, ужасало и восхищало одновременно. Словно живые существа, повинуясь какому-то зову, бегут и гибнут. Нужно погибнуть, пришел срок…

Сергеева потянуло туда, к краю, посмотреть, что происходит с шарами дальше. Куда они падают – на берег или долетают до воды. Плывут или тонут. Для чего вообще ветер скидывает их туда, ведь природе нужно, чтоб перекати-поле бежали в другую сторону, по земле, рассыпая свои зерна, давая потомство. Какое потомство дадут на песке или в соленой воде?

Хм, а вот возьмут и доплывут до Турции, засеют тамошние пляжи. Нет, соль наверняка сделает семена невсхожими.

– О чем я думаю! – очнулся, изумился, ускорил шаг, и вскоре, продравшись сквозь заросли каких-то кустов с мелкими красными ягодками, выбрался на асфальт. Скреб и скреб об него кроссовки. Но потом долго было ощущение, что идет на каблуках – глина вросла в подошвы кусками.

* * *

Вернувшись из Михайловки с едой и мешком наполнителя, отправился в их магазинчик за водой. Взял две пятилитровые бутыли, вынул карту расплатиться.

– Еще что-то нужно? – спросила продавщица не очень приветливо, но с надеждой.

– Да нет, остальное, вроде, есть.

– Понятненько… Вот нас поэтому и собираются закрывать.

– Почему?

– Потому что у всех всё есть. К нам вот только за водой да за хлебом когда. Выручки не стало даже нам платить, работницам. Так что ноябрь, наверно, доработаем и закроемся.

Сергеев, представил, что носит или возит воду из Михайловки, вздохнул:

– Проблема. – Впрочем, не вполне искренне: продавщица могла просто пугать. Больше из сочувствия, чем по необходимости, купил четыре рулетика с маком. – Сто лет не пробовал.

– Выпечку мы хорошую заказываем. Без добавок. Может быть, кексы еще попробуете?

– Спасибо, завтра…

Дома занялся отмыванием кроссовок в душевой кабине. Глина и камешки действительно вросли, затвердели как бетон. Принес вилку, и ручкой выскребал их из протекторов. Слив быстро забился, мутная жижа начала заполнять корытце.

– Идиот! – Сергеев снял решетку слива, осторожно полез пальцами в дыру, стал доставать камешки. – Нашел приключение…

Жижа не уходила, пришлось поковырять вилкой, но та почти сразу упиралась в твердое. Наверняка труба уходила вбок… Пальцы-то глубже пролазят. Страшно, еще застрять не хватало.

Согнул вилку, поелозил ею. Надо бы проволоку. Или лучше этот, как его… Пандус. Вандус. Вантуз. Да, великое изобретение…

Сергеев сходил на кухню, проверил закуток под раковиной, где обычно хранятся у людей моющие средства, пустые банки, пакеты под мусор и часто вантуз.

Нет, вантуза не было. Хреново. И никаких «кротов», «тиретов»…

– Какой тебе «Тирет». Это не жир, а камни. О-х-х.

Отвинтил лейку душа, вставил шланг в дыру, включил горячую воду на полную мощность. Надеялся пробить засор.

Долгую секунду, за которую успел поверить, что помогло, слив принимал воду, а потом она фонтаном брызнула обратно. Горячая, грязная. В лицо, на рубаху, на стены… Сергеев с руганью отпустил жгущий руку шланг, тот змеей заметался по плитке.

Да, приключение он действительно нашел неслабое. Провозился часа два. Помог найденный на улице кусок проволоки, довольно толстой и крепкой.

Справившись с засором, решил помыть полы. Не мыл с самого заезда. В качестве тряпки пришлось использовать самую заношенную майку.

Под кроватью обнаружил целые хлопья пыли. И песок повсюду… На пляже ведь один раз побывал – откуда… Наверняка Рефат – или кто там – прибрался кое-как. Суки…

Нужен был веник и совок. Тряпкой всё не насобираешь. Еще и слив в раковине, где тряпку полоскает, забьет…

Довольно долго и как-то даже мучительно выбирал, к кому сходить за веником. К Алине? Но она, во-первых, может расценить это как продолжение приставаний, а во-вторых, у нее веника может и не оказаться. Видел, как однажды сметала мусор перед дверью прямо ковриком… К Дине не хотелось – вообще не хотелось с ней общаться, тем более что-то просить. К пышненькой он не сунется… Оставалась Оляна. Правда…

– Да веник просто на десять минут! – пришиб Сергеев сомнения.

Штормик сидел на стуле, смотрел на него с неодобрением.

– Что? Помог бы, паразит…

Накинул куртку, спустился. Постучал.

– А вы сами прямо подметать-убирать? – удивилась она.

– Ну а как… Я один, никто за меня не сделает.

– Удивительный вы. Обычно мужчины – лучше в грязи утонет, чем бабским делом заняться. И мой из таких.

Сергеев вздохнул, покивал; взгляд сам собой сползал с ее лица в вырез халата, ниже, к ногам…

Оляна развернулась, пошла на кухню. Хорошая фигура, если б не знал, что рожала, никогда не сказал бы: всё девичье. Что ж – молодая.

– Вот, нате.

– Я буквально на десять минут.

– Да не к спеху… Может, помочь надо?

– Хм… Постараюсь сам справиться.

* * *

Сергеев навел идеальный порядок. По крайней мере, сделал все, что мог, чтоб квартирка стала чистой, свежей. Оборудовал Штормику места для еды и туалета. Поставил вариться куриную грудку, принял душ, переоделся в чистое, включил стиралку.

Дело было уже к вечеру. Поужинал. Покурил на террасе, радуясь тому, что ветер почти стих. Хотелось сказать себе: «Завтра начинаю новую жизнь».

Нет, не сказал. Понимал, никакой новой не получится. Надо продолжать эту. По возможности разумней, созидательней, без глупых ошибок.

Хотел лечь, но пересилил желание. Сел за стол, открыл ноутбук. Решил продолжить сценарий. Пусть фильма не будет, но сценарий останется и, возможно, пригодится…

Есть такая поговорка: «Главное, чтобы на складе было». В смысле, напиши, и рано или поздно напечатают, снимут, прочитают, увидят. Да, главное создать. Идея, которая в голове, бесполезна; идея, выраженная в слове, музыке, красках, живых картинках – действенна. Часто бывает действенна. Или, вернее, зачастую. Ну ладно – иногда. Но все же бывает.

Сергеев перечитал тот абзац, на каком остановился дней пять назад. Там его герой, архитектор Никитин, пытается прорваться к главному архитектору города Кузькову. Надо выяснить, почему снова не утвердили его проект детского сада в виде сказочного теремка, но с предусмотренными аварийными выходами, не превышающей нормы высотой…

Никитина не пускает через турникет охранник.

«– Мне необходимо пройти! – рычит Никитин. – Я должен поговорить…»

Так, но ему нужно получить пропуск на ресепшен… Сергеев открутил страницу на экране вверх… С другой стороны, необязательно всё показывать. Нет, если у него пропуск – хоть бумажный, хоть электронный, он спокойно проходит без всякого общения с охранником. Надо сделать так, что ему пропуск попросту не дают. Значит, его возмущение должно происходить на стойке ресепшен… Или в бюро пропусков…

Сергеев завис, стараясь представить, как его Никитин пытается получить пропуск. Не представлялось. Накатила усталость. Опустошение, скорее. Понял, что сейчас ничего дельного не напишет. Не стоит себя насиловать – бесполезно.

Закрыл файл, опустил экран ноутбука на клавиатуру… Покурить и лечь. Выспаться. Ветра совсем не слышно. Тихо. Это хорошо, что тихо… А утром – бодрым, сильным – продолжит.

* * *

Но утром не продолжилось. Снова сидел, упершись глазами в многоточие и не мог двинуться дальше. Громко глотал кофе, причмокивал, облизывал губы. Сейчас, сейчас… А пальцы висели над квадратиками– буквами и не могли выбрать нужные.

Выходил на террасу. Ежился от морозца – да, теперь уже морозца – выкуривал сигарету, рассматривал знакомые предметы, сараюшку, поле, прозрачное пространство моря. Да и всё вокруг побелело. Сначала подумал, что это снег. Нет, это был густой иней. Зато воздух высох – словно вся влага в нем замерзла и опала на траву, на землю, на крыши домов, машин…

Дал Штормику с треть пакета «Вискаса», сварил себе два яйца, покрошил их, смешал с майонезом. Колбасы порезал, пластик сыра… Поесть. Но не плотно, чтоб не разомлеть. Поесть и все-таки попытаться. Как-нибудь закончить этот текст, который с таким увлечением начал.

– Не с увлечением, – сказал себе; сказал с возмущением, и снова удивился потребности спорить хоть с самим собой. Добавил мягче: – Какое тут увлечение…

Да, это было не увлечение. Оно возникало в процессе, а начал с другим чувством. Что не может не написать. Что необходимо. И для него, и для всех. Кто-то ведь сказал о себе: «Без меня народ неполный». Самоуверенно, конечно, но зато честно… И без его сценария – еще дней десять назад Сергеев знал это точно, – русская культура неполна. Есть в ней пустая ячейка, незаполненная сота…

Как они тогда себя ощущали, первокурсники. Каждый с режиссерского курса считал себя новым Тарковским или новым Шукшиным, новым Кончаловским, новым Сокуровым, Абдрашитовым, новым Пичулом… С операторского – новым Юсовым, Лебешевым, Клименко… Каждый с их сценарного – конечно, новым Шпаликовым, ну или Арабовым, Мережко, Бородянским; девушки бредили Кожушаной…

Сергеев сейчас перебирал эти фамилии, повторял как заговор какой-то, пытаясь приобщиться к тому миру, к которому когда-то был близок, но так и не вошел в него. Поскребся, потыркался и отлетел в мир другой, похожий, но только внешне. Пластик можно сделать похожим на мрамор, но мрамором он не станет…

Да и кто особенно вошел? Единицы, и большинство из этих единиц – дети разных народных. Кино вообще дело потомственное, и деньги дают в основном под фамилии. Кому нужна неизвестная фамилия? Кому нужен на афишах и в титрах «Олег Сергеев»? А фамилия всенародного любимца привлечет внимание, пусть это и не сам любимец, а его сын, внук, племянник. Да и из них тоже быстро делаю любимцев.

Открывал сценарий, таращился в строчки, распалял себя, злил, и закрывал. Ходил по кухне, ложился на кровать, вставал, шел курить.

Пробежаться бы. Напитать мозг кислородом, расшевелить. Но наверняка сыро – теперь не от дождя, а от растаявшего инея, – и значит, кроссовки снова облепит плотная, крепкая как бетон глина. И опять как-то мыть…

В один из перекуров услышал шаги по противоположной лестнице. Повернулся. На террасу как раз поднялся сосед из крайней квартиры. Сергеев удивился – думал, сидит где-нибудь в КПЗ за котел. Кивнул. Сосед остановился у своей двери, потом сделал несколько шагов в его сторону. Сергеев напрягся, выпрямился – лицо соседа не предвещало хорошего.

– Эт-т… – заговорил сосед; «т» получилось протяжным и оборвалось, не перейдя к «ы», и он начал снова, на «вы»: – Это вы протокол подписали?

– А что? – Отвечать вопросом на вопрос показалось Сергееву слабостью, он кивнул: – Да, я. Но это ведь обязанность.

Сосед покачал головой. Вроде как соглашаясь, а вроде чтоб отвлечь внимание. Часто, Сергеев видел в фильмах, разные уголовники так делают – кивают, улыбаются, смотрят в сторону, и в этот момент бьют…

– А что? – Начинала бить дрожь, но не от страха, а от близости драки, от забытого уже азарта.

– Да нет, ничего, – ответил сосед, – просто. Чтоб знать. – И пошел к своей квартире.

А Сергееву стало муторно и неуютно.

«Ну вот, ну вот, – повторял, закуривая новую сигарету, – и здесь наживаю проблемы. На ровном месте».

Так же почти случилось после армии – вернулся домой через два года, и стал то и дело натыкаться на знакомых пацанов-бугров, которые за два года из хулиганов превратились в бандитов. Мелких, но тем не менее. Приятели Сергеева поразъехались, учились кто в Красноярске, кто в Новосибе, а эти пытались рулить их районом. Это был девяносто второй год – бандитами или похожими на них стало быть модно.

Не то чтобы на Сергеева наезжали, но от предложений посидеть на лавочке, расспросов, где служил, «не в вэвэ случаем?», «что делать думаешь?» нарастала тяжесть на душе. В армии, как ни странно, он стал как-то мягче, что ли, лиричнее, несмотря на грубость казарменного житья.

Выходить на улицу, встречать этих чуваков в кожаных куртках, с желтыми цепями на шеях, остроносыми туфлями под трениками, желания возникало всё меньше. И может, поэтому Сергеев сначала задумался о том, чтоб свалить из родного города. И свалил.

Позже узнал, что почти всех их в один прекрасный день накрыли и посадили на приличные сроки за кучу мелких вообще-то преступлений: магнитофоны из машин воровали, колеса скручивали, у прохожих отжимали кошельки, снимали шапки, ларьки чистили… Кажется, никто из них домой не вернулся.

А этот соседушка вернулся, и мало ли что у него на уме… Как говорится: живи теперь и оглядывайся.

* * *

После заморозка с инеем и морозного дня тепло стало постепенно возвращаться. Иногда солнце даже припекало, но так уже, не по-летнему, а как в нормальной России бывает в начале ноября. Как бы и зима почти, и солнце, старое, немощное, высоко не поднимается, а вот соберется с силами и на несколько минут сделает предзимье жарким, ласковым… Здесь солнце было моложе, его хватало на два-три часа. Но стоило появиться в небе даже не облаку, а легкой дымке, лучи ломались, воздух холодел, появлялся запах соленого снега.

Однажды Сергеева чуть не хватанул удар. От внезапности, как он уверял себя потом… В прямом смысле удар – сердце оборвалось и ухнуло, глаза ослепли. Остолбенел на стуле, слушал, как что-то колотит в крышу.

«Почему… – с физически ощутимым скрипом двинулась мысль в парализованном мозгу. – Почему камнями кидают?.. Нет, какие камни, это град…»

На ослабевших ногам подошел к окну. В нем было черно. Чернота двигалась, мельтешила. «Да что ж это?» Теперь стало действительно страшно. Тяжелая дробь по крыше, и за стеклом вот так…

Но чернота постепенно светлела, и Сергеев различил птиц. Сотни, а может, тысячи птиц лентой пролетали над домом, и, наверное, каждая стукалась о крышу. Зачем-то стукалась, может, повторяя ошибку предыдущей птицы.

И вот стая иссякла. Теперь все эти сотни, а может, тысячи сидели на деревьях по ту сторону дороги. Ветки под ними нагнулись, некоторые ломались; птицы всплескивали, перелетали на другие ветки, толкались, и деревья казались живыми – шевелились, помахивали ветками, словно прося помощи.

Сергеев присмотрелся, пытаясь определить, что это за птицы. Точно не воробьи и не скворцы. Эти были крупнее воробьев, сероватые… Черт их знает…

Взял сигареты, пошел покурить. Надо успокоиться.

– Видали свиристелей? – заметила его Оляна; как раз проходила по двору с пакетом в руке. – Это к холодам.

– Свиристели?

– Ну да, прилетели вот на зимовку.

Название из детства. Какой-то стишок про них учили: «За окном метут метели – прилетели свиристели…» И свистулька у Сергеева была, она так называлась – свиристель. Действительно, в виде птицы. Серой с красным хохолком… Сейчас со стороны дороги как раз доносился булькающий свист. Негромкий, но многоголосый.

– Напугали они меня, – признался продолжавшей стоять внизу Оляне. – Как начали по крыше колотить. Как град.

– Пьяные, наверно. Они ж любят забродившие ягоды. Наклевались где-то, и вот колобродят.

И словно в подтверждение ее слов сначала с одного дерева ссыпались в воздух птицы, а потом с соседнего. И еще, еще. И стая – нет, рой – помчался куда-то дальше. Петляя, извиваясь, падая почти до земли и взмывая вверх. Может, один вожак наелся забродившего и теперь заставлял остальных выделывать кренделя…

Только пришел в себя, стал пересматривать фильм «Прошу слова», чтоб погрузиться в производственную, общественную тему – надеялся, это поможет продолжить сценарий, – в дверь постучали.

Слабо так, осторожно, непугающе. Вряд ли сосед из той квартиры так бы постучал или полиция… прости господи.

Сергеев остановил фильм, кряхтя поднялся с кровати, пошел, подтягивая на ходу домашние штаны.

На пороге стояла Оляна. С тем же пакетом, что час назад, но уже без куртки, в красном платье с вырезом, подкрасившаяся.

– Можно к вам?

Сергеев жестом пригласил и отметил, что не удивлен.

– Чем занимаетесь?

– Да так… фильм один стал смотреть. По работе.

– А как называется?

Сергеев сказал. И добавил:

– С Чуриковой, Шукшиным… У них там очень интересные диалоги.

Оляна нахмурила лоб, потом распрямила.

– Нет, не смотрела. – Было понятно, что и фамилии Чуриковой с Шукшиным ей ни о чем не говорят. – Я вот что… – Сделала паузу и решилась: – Я посидеть пришла. Можно? Посидим?

Сергеев хотел ответить, но вместо ответа кашлянулось. Коротко и как-то ненатурально.

– Тогда держите, только осторожно – там бутылочка. – И стала снимать туфли.

– Не надо. Не разувайтесь.

– Да как?.. В доме нельзя в обуви.

– А у меня тапок нет…

– Ничего. У вас тепло.

Сергеев заметил, что она без колготок; ступни неизмятые жизнью, ногти светлые. Большие пальцы как-то задорно, что ли, торчали вверх. А может, любопытно.

– Что ж, прошу.

Оляна прошла на кухню.

– Порядок какой у вас… А он здесь, оказалось! – увидела Штормика. – Я думала, его собаки задавили.

Штормик повел себя странно – выгнул спину, зашипел и спрятался в спальне. «Наверно, доставалось от нее».

– Я тут фруктов принесла, вина. Вы не против маленечко выпить?

– Вы же говорили, что не любите. Тогда…

– Ну, с ним не люблю… С ними. А если так, культурно, то почему бы и нет… Я виноград с зизифусом помою, можно?

– С чем?

– А? – уже от раковины оглянулась Оляна.

– С чем виноград?

– Зизифус. Ягода такая местная. Не пробовали?

– Не знаю… нет…

– Сейчас попробуете. На финики похоже… У вас сито есть?

Сергеев отозвался – «к сожалению», наблюдал за ней. Понимал, она на что-то решилась. Да ясно, не мальчик-колокольчик…

– Вино откроете?

– Да… А ребенок с кем? Рада?..

– Я с Диной оставила. Пусть поиграют.

– А что сказали?

Оляна пристально взглянула на него. Именно взглянула, но пристально.

– Ничего. Сказала, что хочу одна побыть. Мы так иногда делаем. То я, то она. А без этого свихнуться можно.

– Ясно…

– Штопора тоже нет?

– Нет. Вилкой протолкну.

– Тогда всё выпить придется. – Она улыбнулась.

* * *

Сидели друг напротив друга в торцах кухонного стола. Между ними бутылка сладкого вина, две кружки вместо бокалов, тарелка с гроздью сизоватого винограда, каштаново-зелеными горкой этих местных ягод. Сергеев смотрел на них и вспоминал, как называется овал в объеме…

– Попробуйте, – кивнула Оляна, – и желание загадайте.

– Зачем? – Сергеев понимал, что выглядит смешно в своем напряжении, это «зачем?» прозвучало тупо, но расслабиться не мог.

– Ну, говорят же, что когда что-то в первый раз ешь, надо желание загадывать.

– А, да, слышал… – взял ягоду; она был твердой, неаппетитной на ощупь.

– Только осторожней, там косточка внутри. Зуб не сломайте.

– Спасибо… Оля, извините, но это, – положил ягоду обратно, – это неожиданно… А Виктор?

– Что – Виктор? – В ее голосе послышались те нотки, с какими в тот вечер обращалась к котенку. – При чем он здесь?

– Ну как, он же муж.

– Парнишка он безголовый, а не муж… Сам все потерял, и мы с ним вместе… А к вам я посидеть пришла. Пообщаться. Вы не думайте.

«Не думайте» прозвучало как «не бойтесь».

– Да я не думаю. Просто неловко как-то. Неправильно.

– Бирюками жить неправильно. А мы – люди. Нам общение нужно. Я вот с кем тут общаюсь? С Динкой да с детьми. Свихнусь скоро… Этот приезжает… лучше бы уж и не приезжал.

– Он работает. Деньги зарабатывает.

Оляна вздохнула протяжно, со стоном. Взялась за кружку:

– Давайте выпьем, Олег.

От «Олег» потеплело. Давно его не называли по имени… Чокнулись. Отпили.

– А разве здесь стали алкоголь продавать? – спросил он, передергивая плечами – сладкое вино не любил.

– Нет, это я в Михайловку ездила.

«Специально», – добавил Сергеев, и снова накатила теплая волна: специально, чтобы его угостить… «И не только», – усмехнулось внутри.

– Можно, я закурю? – спросил.

– Конечно. Мой тоже постоянно в доме дымит.

«Это она уже говорила, в тот раз…»

– Я не в доме. Но сейчас на улицу идти, по-моему, неправильно.

– Это ваше любимое слово?

– В смысле?

Оляна улыбнулась, влажно блеснули крупные зубы.

– Вы несколько раз уже повторили это «неправильно».

– Ну, в пятьдесят пора уже определить для себя, что правильно, что неправильно.

– Вам пятьдесят лет? – На ее лице мелькнуло удивление и даже разочарование, кажется.

– Почти. Сорок семь.

– Сорок семь – не пятьдесят.

– Эх-х. – Сергеев поднялся, взял сигареты с подоконника, прошел к мойке, где стояло бывшее блюдце Штормика. – После тридцати… тридцати пяти годы начинают мчаться так, что и не замечаешь…

Возвращаясь к столу, засмотрелся на Оляну со спины. Длинная шея, светлые волосы собраны в пучок, уши без сережек…

– Правда? – спросила она. – Да, я чувствую… Жизнь будто разгоняется. Всё сильней и сильней. Может, мне от этого и страшно. Проснусь однажды и пойму, что я старуха совсем, а ничего не испытала… никакой радости настоящей.

– Ну уж не до такой степени быстро. – И Сергеев сам, без напоминания, плеснул ей и себе вина. – Просто надо жить осмысленно. С целью.

– А у вас есть?

– Цель?

– Ну да.

Сергеев поднял кружку. Чокнулись и отпили вина.

– Сейчас – сценарий дописать.

– Это хорошая цель. А у меня вот нет цели никакой…

– Ну как это – у вас ребенок.

Оляна посмотрела на Сергеева так, что ему стало стыдно. Это был не упрек, а такая грусть. Грусть безысходности, что ли. Может быть, так смотрит на людей в лодке человек из воды, понимая, что ему в лодке нет места, и он должен утонуть.

– Извините, я не про это, – сказал Сергеев. – Да, не только ребенок. Но был бы у меня сейчас такой ребенок, как ваша дочка, моя жизнь стала бы посветлее.

Сказал это неискренне, и сам это слышал. Уткнулся в кружку. Сделал глоток, а держал перед лицом с полминуты.

– Вам правда нравится Рада?

– Угу… да. Прекрасная девочка.

Оляна покачала головой. Вздохнула:

– Но какой она вырастет здесь, в таких условиях? Кого она видит? Что?.. Как в яме сидим…

– Да, у вас там нерадостно. Надо было на втором этаже снимать.

И она снова посмотрела на него тем же взглядом. «Не то я говорю, не то. Кретин тупой».

Вытянул из пачки сигарету, покрутил меж пальцев и сунул обратно.

– Еще вина?

Вместо ответа Оляна встал и подошла к Сергееву. Левому боку сразу стало жарко, будто придвинули раскаленную печку.

– Обнимите меня.

Он боялся посмотреть. Уставился на спинку стула, за которым она только что сидела. Руки лежали на столешнице. Мелькнуло: интересный кадр мог бы получиться. Впрочем, неоригинальный. Было подобное. Где-то было подобное. И не раз.

– Пожалуйста, Олег, обнимите. Мне так страшно. Пожалуйста.

Она говорила тихо, без слез в голосе, без истерики. Просила, лепетала…

– Ольга, я не могу. Нельзя. У вас муж.

– Я не буду с ним жить. Не могу его… От вида мутит, от запаха. Я или уеду, или вон с кручи вниз.

– Не надо.

* * *

Постепенно, медленно, как больную, он выводил ее на улицу. Приговаривал полушепотом:

– Вам надо подумать, побыть одной и подумать. И решить.

Она так же полушепотом отвечала:

– Я уже подумала, я все это время думала. Я с ним не буду больше. Мне двадцать четыре, я за него девчонкой выходила. А теперь я другая, и я не хочу…

– Я понимаю. Вам надо подумать и утром… Утром, на свежую голову.

Сергеев выдавливал ее дальше от квартиры, чувствуя под платьем крепкое и одновременно мягкое тело. Возбуждение мешалось с брезгливостью, кипело, булькало.

– Я ему напишу, что всё. Эсэмэску отправлю. Я с вами хочу, вы хороший.

– Я нехороший, Ольга, нехороший. Если бы я был хорошим, я бы не был здесь, один.

– Вас замучили, я вижу. Вы хороший.

– Нет, вы неправы. Вы просто придумали себе.

– Я напишу эсэмэску… Пусть он и Раду забирает. Не могу я уже. Я свихнулась почти. Не могу…

– Завтра решите. Ладно? Завтра. – У Сергеева постукивали зубы. Он хотел думать, что от вечернего холода. – Ладно? Обещаете?

– А вы меня примете? Я на самом деле хорошая. Я всё умею. Я тихая…

– Завтра решим, Оля. Мне тоже надо подумать… Завтра.

– Завтра.

Она стала спускаться по лестнице, Сергеев стоял на террасе, следил за ее шагами, смотрел на голубоватый закат.

Вот стук в дверь. Голоса. Олянин и Дины… Сергеев попятился в квартиру, осторожно прикрыл дверь, прокрутил ручку замка. Щелк, щелк. Выключил свет в прихожей. Выключил свет на кухне. Включил лампочку под вытяжкой. Плотнее задернул шторы на окне. Сел на стул.

И что это было? Нет – главное – что дальше? Что завтра?

Она пишет мужу, и он мчится сюда. Наверняка он где-то недалеко. Здесь всё относительно недалеко. Относительно остальной России. Не в трех тысячах километров, как другие вахтовики… И вот он здесь. И идет разбираться.

Нет, Сергеев не боялся. В крайнем случае саданет вот этой бутылкой по кумполу. Ведь он будет здесь, в каком-никаком, но своем жилище. Его лезут бить, а может, убить, и он дает отпор…. Да, не боялся, но было тошно. Ведь хотел тихой, незаметной жизни. Тихонечко пребывать, наблюдая за другими, читать, писать, думать, отдыхать, выдавливать шлак прошлого. Очищаться. И тут же, не давая никакого повода, встрял… Вот именно – не давая никакого повода. Здоровался, проходил мимо. Ну посидел за общим столом, ну присел из вежливости, перебросился десятком фраз с этой смазливой из-за молодости, но дебильноватой девкой… Дивчиной…

Спокойствие, на которое он так надеялся, которое так тщательно оберегал – рассыпалось. И с нескольких сторон. И почти разом… Может, это знак? Не там он, не на месте, не то всё это…

Вскочил, прибрался на столе. Остатки вина вылил в раковину, тарелку с виноградом и этими ягодами, название которых забыл, убрал в холодильник.

Наверное, на звук открывавшейся-закрывавшейся дверцы пришел котенок. Оглядел кухню, перевел взгляд на Сергеева. В глазах было: «Правильно, что выставил. Правильно сделал».

– Проголодался? – с благодарностью за эти беззвучные слова, спросил Сергеев. – Сейчас дам «Вискаса» с говядиной. – Разорвал пакет, вывалил в миску половину, а потом и остальное. – Ешь, Штормик, ешь…

Постоял посреди кухни. Голова слегка кружилась, во рту было противно-сладко.

– Надо спать. Завтра… утром…

И когда, почистив зубы, умывшись, лег в кровать, услышал на террасе бубнёж. Прислушался, даже сел, потянувшись к окну. Почему-то представилось, что это Виктор-Витя с Ярославом примчались и совещаются, как лучше вломиться…

Узнал тембр Рефата, потом – соседки Алины. Ее голос возникал редко, коротко, но звучал без раздражения, как-то ласково. Потом стукнула дверь. Тишина. Умка молчит. Это хорошо. Уснуть…

И только сон, как теплые струи, стал смывать всю эту накипь последних дней, сегодняшней сцены, за стеной заскреблись, завозились. К этому Сергеев привык – догадывался, что там спальня Алины. Но сегодня к возне добавились стоны. Один, другой как бы случайные, а потом динамично, ритмично, всё громче и громче.

Пытаясь во сне сохранить такое хорошее состояние, Сергеев накрыл голову одеялом, прижал к уху ладонь. Не помогало – «а, а, о-о, ой-й» продолжали долбить, расшевеливать мозг… Сергеев сбросил одеяло и сел.

– Как назло ведь, – заныл, – как назло. – И усмехнулся: – Добился своего Рефатик. Поздравляю…

Прошел в душевую, по пути прихватив сигареты, закурил. Дым влетал в грудь, как в пустой заплесневелый погреб, щекотал гнилые стены, вызывал тошноту. Так бывало уже, когда курил в тот момент, когда алкоголь превращался в перегар… Пришлось сбить уголек в унитаз, окурок сунуть в пачку. Потом выбросит.

В спальню не вернулся, сел на кухне.

Окно хоть и завешено, но тьмы не было – вдоль дороги горели фонари, и в начале улицы тоже. Изредка слышалось гудение проезжающих машин, и от фар по стенам пробегали бледные полосы… Гудение смолкало, возвращалась тишина: стоны сюда не долетали. А может, и кончились уже… Может, она там сама с собой это делала, а не с хозяином.

Да какая разница… Не это сейчас важно. А важно то, что как было – уже не будет.

Допустим, Оляна…

– Оляна, – попробовал на слух это слово и сплюнул. – Дура тупорылая…

Допустим, она одумается и ничего не напишет мужу, ничего не скажет, когда вернется. Но ведь Сергееву придется ходить мимо их двери, наверняка будет постоянно сталкиваться с ней, видеть ее, ее этот взгляд.

Вот он себя убеждает, что не боится. А он боится. Боится. Хватило ему по горло уже, с покрышкой. Еле вынырнул, приехал сюда – в тишину и одиночество. В несезон. И здесь, сука, шекспировские страсти.

– Ну а что меня здесь держит? – в недоумении, будто очнулся, спросил себя. И ответил: – А ничего! Ничего не держит.

Месяц почти прожил – так что пятнадцать тысяч не сгорели. Задаток, конечно, жалко, но черт с ним. Десятка не такие деньги, чтоб убиваться. И Рефату ничего не скажет. Уйдет – и всё. Детей с ним не крестить…

Сергеев вскочил и пошел в спальню. Глянул на часы в айфоне. Половина десятого. Всего-то? Думал – позже. Думал – ночь… Ладно, в любом случае до утра надо дождаться.

Прислушался. Стонов не было, но за стеной что-то происходило. Терлись о стену. Представился голый волосатый Рефат, и остатки неловкости перед ним за нарушенное обещание жить здесь долго, исчезли.

– Сам виноват, – глядя в стену и напрягая слух, бормотал Сергеев. – Сам виноват, вести себя надо по-людски… Понятно?

* * *

В семь утра, еще по темноте, вынес на террасу лоток, миски, пакет с кормом. Написал хозяину короткую записку: срочно вынужден уехать. Вынул пакет с мусором из ведра под раковиной, ссыпал и бумажки из туалета. Надел пальто, обулся. Проверил, всё ли забрал. Вроде бы всё. Кое-что, конечно, осталось, но чемодан забит до отказа.

Взял Штормика, пошел на улицу.

– Всё, друг, кончилась лафа, удачи.

Посадил его перед мисками, закрыл дверь, ключ оставил торчать. Постоял. Чувствовал, что котенок треплет его штанину, но опускать глаза не хотелось. Не надо смотреть. Повесил сумку с ноутбуком на плечо, подхватил чемодан и стал спускаться по лестнице.

Проходя через двор, глянул на окна Оляниной квартиры. Показалось, что там тусклый свет. Ночник, наверно… Приятно обдало злорадством: вот проснется, решит мужу всё сообщить, потом пойдет к нему, а его нет. Он – далеко.

– Ладно, не надо, – остановил. – Жалко ее… И меня жалко. Хватит мне приключений…

Было холодно. Мерзлый гравий под ногами хрустел очень громко, а когда переходил дорогу, удивился, как гулко звучат шаги по асфальту. Захотелось пойти на цыпочках.

Под навесом остановки никого не было. Это хорошо. Поставил чемодан, закурил. Сейчас курить было приятно, дым бодрил.

В эту ночь поспать почти не получилось. Вроде и у Алины успокоились, и Умка молчала, и котенок не лез, а не спалось. Так, дремал, ожидая сигнала будильника. Чтоб подняться, собрать вещи и уйти. Без сожаления. Пришел срок, и череда событий об этом ему сообщила. Не могли они все быть совпадением. Знаки. Да, именно…

Свет фар со стороны Михайловки. Хоть бы автобус. Скорее уехать. Отрезать этот кусочек жизни.

Нет, легковушка. Вернее, кроссовер. Пролетел так быстро, словно слева нет никакого населенного пункта, пешеходного перехода. В такой темени человека заметишь в последний момент… Идиот.

Попутку ловить не станет – мало ли. На автобусе.

А вот и он. Сергеев шагнул из-под навеса, махнул рукой. Автобус замигал поворотником. Остановился.

– Здравствуйте. Куда едете?

– А докуда надо? – хмуро ответил водитель.

– До аэропорта.

– До Северной автостанции довезу, а там найдете, на чём…

– Спасибо.

– Пятьдесят два рубля.

Сергеев расплатился, устроился на мягком сиденье, поставил чемодан между ног. Посмотрел в сторону моря. Его не было видно – черно… Но мысленно попрощался.

Ладно, пожил у моря, теперь надо пожить в лесу или вовсе где-нибудь в тундре. Взять и полететь, например, в Мурманск. Или в Норильск. И почувствовать, что такое полярная ночь. И дождаться полярного дня.

Почувствовал себя – не вовремя – героем одного советского фильма. Показывали им курсе на втором – на третьем: ездит молодой мужик вот так же в автобусе, останавливается в разных городках. Кадрит девушек, а потом уезжает. И лицо у него такое светлое… Какой-то известный актер, положительных героев играл…

Нет, он, Сергеев, не такой. Не молодой он, и никого не кадрит. Хочет спокойно пожить. Не с людьми, а рядом с ними.

И сейчас он был уверен: на огромном теле страны найдется для него такое место.

Русская зима

Глава первая

1

Ей часто представлялось, что она снимается в фильме. Вернее, она живет, а камера фиксирует каждую минуту, и получается беспрерывное реалити-шоу – даже ночью камера не отключается, входит ей в голову, где крутятся сны.

Потом, когда она умрет, будет монтаж, многое вырежут и выбросят, но и без монтажных ножниц сюжет складывается динамичный, увлекательный. Местами драма, местами – комедия. В общем и целом, как надо.

Вот сейчас она летит из Айовы домой, в Екат. На шее воротник Шанца, на глазах – маска для сна. Проспала почти весь путь от Нью-Йорка до Москвы, но четыре часа ожидания в Шереметьево следующего рейса утомило, и теперь она не то чтобы крепко спит, а копит силы. Как всегда в полете. Нет, не всегда – в последние годы.

Первый раз летела лет в восемь. Из Омска в Салехард. Несколько дней перед этим она с замиранием сердца ожидала, как сядет в кресло, как будет смотреть в круглое окошечко… Вот самолет разбегается, вот взлетает, и она видит землю с далекой высоты. Всё там маленькое-маленькое, а она – большая. И запомнит этот полет в каждом миге; он останется в ней навсегда, согревая, как счастье.

Но еще на взлете ее стало тошнить, а потом всю дорогу, все эти долгие полтора часа рвало в подставляемые мамой пакетики.

То же случилось и во второй раз, и в третий. И это чудо – тяжелый, железный самолет, летящий по воздуху с ней внутри, стал вызывать не восторг, а ужас и отвращение. Даже мысли о нем…

Теперь она совершает по полсотни полетов в год. И нормально. Правда, сердце не замирает, вид из иллюминатора не интересует – устроившись в кресле, она оборачивает шею воротником Шанца, накрывает глаза маской и засыпает.

Многие говорят, что ей «повезло по жизни», считают ее счастливицей. Она не спорит – сама считает так же. Конечно, приложила немало усилий, чтоб стать известной и обеспеченной, но под лежачий камень, как известно, вода не течет. Сначала, в детстве, появилось увлечение, а скорее, подражание родителям, а потом увлечение-подражание стало профессией. Пришлось многому научиться, много раз ошибиться, много работать, хотя и везение нельзя не признать – без везения любые усилия остаются пустым копошением. Даже с именем и фамилией повезло. Необычные, запоминающиеся, что очень важно для публичного человека. Серафима Булатович. Многие до сих пор уверены, что это псевдоним.

2

Ей нравился аэропорт «Кольцово». Небольшой, удобный, современный. Здесь очень редко используют автобусы для перевозки пассажиров – в самолет и из самолета проходят по телетрапу. И потому Серафима не испугалась, когда стюардесса объявила: «В Екатеринбурге минус двадцать четыре градуса», – не бросилась доставать с багажной полки теплую одежду. Сидела спокойно, уверенная, что благополучно войдет внутрь терминала, дождется чемодана, докатит до вызванного такси, которое доставит ее к подъезду дома, в котором она живет…

Правда, разница в погоде впечатлила: в Москве было минус шесть, из Айовы она уезжала в плюс шестнадцать, а здесь минус двадцать четыре.

В Айове она провела три месяца – творческая резиденция. Познакомилась с двумя десятками литераторов из разных стран, побывала в Чикаго, Нью-Йорке, Новом Орлеане – им, русским, украинцам, филиппинцам, венесуэльцам, нигерийцам, ненавязчиво, но ежедневно демонстрировали, какая хорошая и разнообразная страна Америка, – почти закончила новую пьесу; ее звала там остаться мать юного слависта, и Серафима некоторое время всерьез обдумывала это предложение. Но в последние недели считала дни до рейса, не могла ни читать, ни писать, пила много вина, чтобы уснуть. И вот дождалась. Вернулась.

И всё происходило так, как должно было происходить, как в прошлые возвращения: люди, зачем-то вскочившие еще когда самолет катился к пристани и стоящие теперь в проходе, раздраженно вздыхая, туннель телетрапа, который сменился зданием аэропорта, ожидание чемодана, вызов такси…

Выходить раньше времени на улицу не стала, следила по дисплею айфона, как игрушечная оранжевая машинка ползет по дороге. Ползет-ползет, постепенно приближаясь к красной точке, которая обозначает ее, Серафиму. Вот почти доползла, и Серафима сквозь строй шелестящих мужчин: «Недорого… Такси по области… Куда едем?..» – покинула аэропорт.

Мороза сначала не почувствовала, наоборот, стало приятно-свежо после почти суток в самолетах и зданиях. Но через полминуты он схватил ее за щеки, нос и сжал, принялся сверлить колготки, полез под куртку. Серафима ускорила шаг, высматривая назначенную ей машину.

3

От города – тем более такого крупного, полуторамиллионного – аэропорт находится удивительно близко. Серафиму это до сих пор удивляло, хотя жила она в Екатеринбурге уже давно, считала его родным: буквально десять минут по широкому, всегда просторному Россельбану, обрамленному высокими, напоминающими пальмы соснами, и вот уже улицы, перекрестки, прохожие, суетливая, но и радующая, бодрящая городская жизнь.

В большинстве других мест дорога в аэропорт и из аэропорта – целая история. В Норильске, Анна рассказывала, около часа надо ехать, да и то если дорога чистая и хорошая видимость.

Правда, там тундра. Тундра только на первый взгляд ровная и одинаковая, на самом деле найти подходящее место не только для взлетной полосы, но даже для сарайчика очень сложно… Серафима знает Север, довелось пожить.

Был Пыть-Ях, город среди болот и топей, был Салехард, где они снимали квартиру в крайнем доме, и окна выходили на тундру, бесконечную до рези в глазах, до отчаяния, был Ханты-Мансийск, где Серафима окончила школу и уехала сюда, в Екат, поступила в институт. Театральный.

Поступала на актерское отделение, а оказалась на литературном, курс «драматургия».

Придумывать истории, разыгрывать сценки любила с детского сада. Мучила одногруппников этим своим увлечением, в итоге с ней никто не хотел дружить… Почти каждую ночь ей снились целые фильмы, иногда даже с титрами. И тогда, в детстве, Серафима не могла предположить, что это станет ее профессией, что это вообще профессия – придумывать и записывать. Что за это удовольствие деньги платят.

Правда, удовольствие получать удается всё реже: приходится много писать на заказ, к определенному сроку. Но куда от этого денешься – это работа, и от предложений не откажешься, нужно быть в обойме тех, к кому обращаются продюсеры, режиссеры, именитые актеры, богатые киностудии. Свои, написанные от души пьесы хоть и ставят во многих театрах, грех жаловаться, но дохода приносят не очень-то – основное дают заказы.

Благодаря им Серафима купила квартиру родителям и брату в Арамили – считай, почти Екат, – даст бог, купит и себе.

Можно уже сейчас, в принципе, брать ипотеку, но нет повода.

Уже больше года она живет вот в этом доме на улице Циолковского. Однушка на втором этаже, большая кухня… До метро минут семь, а до центра – полчаса. Рядом с домом «Мегамарт», где покупает еду, чуть подальше – «Мегаполис» с кинотеатром, «Золотым яблоком», «Л’Этуаль», маникюрным салоном, вкусными кафешками…

Если отсечь мелочи, то ее всё в жизни устраивает. Правда, эти мелочи не отсекаются. Тормошат, колют, душат.

4

– Спасибо, – говорит водителю, принимая чемодан; в кармане в тот же момент звенькает – с карты снялись триста двадцать рублей.

Чемодан не очень тяжелый – в основном одеж– да, – но громоздкий. Широкий, в высоту Серафиме почти по пояс. Этот чемодан она берет в длительные поездки, для коротких в шкафу стоит наготове небольшая сумка на колесах. В ней сланцы, влажные салфетки, гигиенические принадлежности. Через два дня она возьмет эту сумку и отправится на восток.

Закатила чемодан по пандусу, достала ключи, приложила магнитный к кружочку на домофоне, и металлическая дверь с писком открылась.

– Девушка, вы к кому? – спрашивает консьержка. Опять новая.

– Домой. Двести шестьдесят четвертая квартира.

Дом огромный, новый, построенный буквой «П». Занимает целый квартал. Гости, приходящие в первый раз, несмотря на все объяснения и инструкции, неизбежно долго плутают в поисках сначала нужных ворот, потом – нужного подъезда; таксисты часто подъезжают не туда.

Район хоть и удобный, но психологически тяжелый. Здесь трудно настроиться на работу, читать, писать, отдыхать душой, долго здесь находиться. Дома, дома, дома вокруг. Двадцать четыре этажа, двадцать один, семнадцать, двенадцать. На газонах березки, которые не отражаешь, – словно старые мётлы натыканы. Вряд ли какие из них весной оживут.

Дом Серафимы пока крайний в этом районе новостроек – на той стороне улицы Серова частный сектор. Избы, среди которых есть и крепкие, с резными наличниками, из толстенных бревен, заборы, ранетки, тротуары из плоского камня.

Правда, частный сектор не спасает от ощущения чего-то инопланетного, фантастического. Наоборот – избы и сарайчики, весь этот деревянный мир кажется лишним, в этой новой цивилизации пластика, бетона, стекла. Вот-вот дерево будет раздавлено, стерто, земля закатана под асфальт.

Серафима почти сразу поняла, что зря здесь поселилась. Давят высокие и словно бы пустые, несмотря на горящие по вечерам окна, сотни окон, здания, чувствуешь себя беззащитной, маленькой. Она бы перебралась в обжитой район, но устала переезжать. Переезды как начались с раннего детства, так и не прекращаются. Но – самой не по себе от этого чувства – страшно обзаводиться своим жильем. Это как поставить жирную точку: вот твоя квартира, в которой ты будешь всю оставшуюся жизнь. Ежемесячно оплачивать квитанции за свет, воду, отопление, раз в три года менять обои, раз в пять лет переставлять мебель, чтобы взбодрить себя, окончательно не закиснуть.

5

Прохладно, воздух застоявшийся, пахнет, как во многих новых домах, пластмассой, клеем.

Когда здесь каждый день, то ли привыкаешь, то ли заливаешь этот запах другими – духов, кремов, еды, а стоит уехать хотя бы на неделю, он возвращается.

Серафима подкручивает батареи, приоткрывает окно в комнате. Садится на широкую кровать, смотрит на растения в горшочках. Зеленеют. Родители заезжали поливать… Хорошо…

Сидение не давало отдыха, не рождало радость, что вернулась. Наоборот, даже какое-то разочарование, что снова здесь, и все сильнее хотелось лечь, голос внутри убеждал: надо поспать, спи и спи.

Выспаться у нее получалось редко, хотя спит много – часов по десять, иногда по двенадцать. Приоткроешь глаза, а сознание баюкает, поет бесконечную колыбельную без слов, но смысл которой понятен: лучше спать, лучше спать…

Спину, шею, голову тянуло к покрывалу, как канатами… Серафима дернулась, встала, принялась разбирать чемодан.

Накупила в Америке – в Новом Орлеане в основном – платья, маечки, туфли, куртку, сумку… Она любила пеструю одежду, яркие вещи. Та однотонность, какую носит, в какой живет большинство людей вокруг, ее давила. И хоть критики называют ее пьесы темными, чуть ли не чернушными, но в каждой она пытается показать, что есть яркий мир, чистота и радость, к которым нужно стремиться. А вернее – вернуться… Некоторые режиссеры замечают это и ставят правильные спектакли. То есть такие, какие представляет Серафима, когда пишет…

Еще в чемодане подарки родным и друзьям – разные прикольные безделушки, сувениры опять же в основном из Нового Орлеана. Вообще этот город произвел впечатление – такой театральный, можно сказать, карнавальный. И не внешне, не в расчете на туристов, а по-настоящему. Эти уличные музыканты, которые играют не ради денег, а для души. Хотя и не протестуют, когда им кладут доллары, бросают мелочь на чехол от гитары, в саксофонный футляр.

В Новом Орлеане их группа прожила три дня. В последний вечер Серафима отправилась искать трамвай «Желание», забрела в какие-то темные безлюдные кварталы, заблудилась. Увидела силуэт человека, бросилась к нему, чтоб выяснить, как выбраться из этого лабиринта, но это оказался скелет. Не настоящий, но все равно очень страшно. Отшатнулась, и тут же взгляд наткнулся на еще одного. Побежала прочь, дрожа от какого-то детского ужаса… Группа парней-негров сначала обрадовала. Но они смотрели на нее так, что детский ужас сменился взрослым, женским. Тем более парней окутывал густой аромат травы.

Срывающимся на рыдание голосом, с кучей междометий Серафима стала объяснять, что русская, сбилась с дороги, заблудилась, лепетала про трамвай… Один из парней молча взял ее за руку и повел. И она шла рядом покорно и обреченно. А он вместо какого– нибудь подъезда вывел ее на оживленную улицу. И повернул обратно…

Привезла два пакета кокосовой муки. Будет делать кокосовое печенье. Любит его, но в Екате редко встречает.

Убрала муку в тумбочку на кухне, поставила на плиту турку с кофе. Выпить кофе, взбодриться, может быть, поработать. День ведь только начинается.

6

Айфон позвенькивал на разные лады, оповещая, что приходят СМС, сообщения в «Мессенджер», «ВКонтакте», «Ватсапе». Будто все почувствовали ее возвращение.

Закутавшись в плед, с чашечкой, вышла на лоджию. Закурила.

Под окном детская площадка. Сейчас, утром в будни, на ней пусто. Да и холодно гулять, играть. Летом же с рассвета до темноты крик, визг, плач, смех. Они хуже тишины и пустоты – от них сильнее тоска.

Не то чтобы Серафиме нужен ребенок, но природа, наверное, требует. Снится, что он уже есть, она его кормит, играет, выбирает в магазине одежду… Может, не столько сам ребенок необходим, сколько упорядоченность и определенность. Какая-то твердая дорога под ногами. А сейчас словно проваливаешься в тину при каждом шаге, крутишься на месте, двигаешься непонятно куда… Лет до двадцати пяти это даже нравилось, а теперь пугает. Вот шагнешь еще, а там уже нет дна. И все – утонешь.

Однажды они с двоюродным братом забрели в болото, так что про тину, это не отвлеченная метафора, а вполне реальное ощущение. Вот жизнь перед тобой – ласковая, малахитовая зелень, но на самом деле под зеленью, под тонкой живой пленкой – мертвая жижа. Хищная и ледяная. И где искать ту тропинку, по которой нужно идти, пройти жизнь и не увязнуть?..

Да, еще недавно ей нравилось чувствовать опасность, близкую топь, тянуло к краю. Вернее, не то чтобы нравилось, а было необходимо – необходимо для того, чтоб писать, рождать сюжеты, набираться опыта. Потом она стала пугаться такой своей тяги, тем более что несколько раз заступала за край. А теперь ей два– дцать девять. Стала необходима определенность. Хм, стабильность.

– Так, маме позвонить, – сказала Серафима вслух, отгоняя вязкие мысли.

Затыкала окурок в пепельнице, вернулась на кухню. Оглядела ее словно чужими глазами… Ничего, порядок. Симпатично даже, хотя не свое. Чужое. Не спасают и вещи, которые привезла с собой, купила позже.

Когда появилась необходимость съезжать с прежней квартиры, она довольно долго не могла найти новую. Точнее, выбрать. Хотелось снять в свежем доме и главное, пустую, без мебели.

В конце концов выбрала эту. От хозяина были только холодильник и кухонный гарнитур – шкаф, тумбочки, столешница для готовки… Готовит Серафима редко. Как сама считает – не умеет, да и желания научиться нет, не чувствует к этому способностей. Спагетти, пельмени варит по таймеру, ингредиенты для какого-нибудь блюда взвешивает на кухонных весах, чтоб было, как написано в рецепте.

Сестра, иногда наблюдая за этим, смеется: «А на глаз слабо?» – «А если испорчу?» – вполне искренне пугается Серафима. «Должна интуиция работать». – «Я интуицию для другого берегу».

Сейчас готовить не было никакого желания. А голод уже тормошил… Быстро, привычно заказала пиццу и вьетнамский суп фо га с лапшой. Заодно глянула в айфоне, кто и что ей пишет.

Конечно, девчонки беспокоятся, как долетела, режиссеры торопят с инсценировками, Игорь Петрович требует встретиться и поговорить, Лёня скучает… «ВКонтакте» сообщение от Олега Свечина: «Привет, Серафима. Ты 17–19 ноября будешь в Новосибе?»

Она машинально защелкала сенсорными клавишами, набирая ответ: «Привет. Да, буду. А ты?»

«И я, – выскочило почти сразу. – А ты не в Америке уже?»

«Только что вернулась. Как будто целая жизнь там прошла, хотя всего три месяца».

«Поздравляю с возвращением на родину. До встречи в Новосибирске!»

«До встречи», – слегка обиженно ответила Серафима. Хотелось так, письменно, поболтать с этим малознакомым человеком еще.

7

Вот именно – малознакомый. Знакомый, но мало.

Уже несколько лет пересекались, а вернее, оказывались поблизости на фестивалях, объявлениях шорт-листов, церемониях награждения лауреатов разных литпремий. Серафима наблюдала за вечно одетым в черные джинсы, черные туфли, темный свитер – все эти годы словно одни и те же – мужчиной неопределенного возраста, с одинаково угрюмо-потерянным взглядом, и ей становилось одновременно и страшно, и жалко его.

Ей рассказывали, коротко, как-то без желания, как о чем-то неприятном, что он пишет такие же угрюмые, как сам, повести и рассказы о потерявшихся в бытовухе, пьет, с какой-то безнадежной наглостью пристает к девушкам, когда рядом нет его крупной, решительной, властной жены. Зовут его Олег, фамилия Свечин, живет в Москве, но приехал откуда-то из глубокой Сибири.

По-настоящему познакомились минувшим летом здесь, в Екате, на фестивале литературных журналов. Серафиме позвонил ее бойфренд, искусствовед Лёня: «Приезжай. Мы в Доме писателя, компания большая». Серафима приехала.

Первым, кого увидела, был Свечин. Он сидел, сжимая в правой руке пустую стопку, смотрел перед собой и немного вниз, в район тарелки с остатками колбасной нарезки и, казалось, думал о чем-то мучительном, сложном. А может, просто ждал очередной призыв подставлять стопки…

Серафима шлепнулась на стул рядом с ним. Буквально шлепнулась, а не села, и спросила с наездом:

– Это чья угрюмая рожа посреди веселья?

Свечин посмотрел на нее, выражение глаз не поменялось. Отозвался сухим, шершавым:

– Здравствуйте…

Конечно, напились, ходили толпой вдоль Исети, горланили песни «Чайфа», спорили о поэзии, драматургии, прозе, нужны ли журналы или это вчерашний день, читает ли их кто-нибудь. Собирали деньги на очередную бутылку, и поэт Костя Комаров бегал в ближайший ресторан; в магазинах уже не продавали. Бутылка осушалась за пятнадцать минут, требовалась новая… Кое-как заставив себя выскочить из этого почти подросткового буха, Серафима вызвала такси и уехала домой.

На другой день они встретились на ступенях Ельцин-центра, где проходил поэтический слем. Свечин затяжно посмотрел в вырез ее маечки…

Позже, копаясь в интернете, она наткнулась на страницу Свечина «ВКонтакте» – в «Фейсбуке» его, кажется, не было – и отправила заявку в друзья. Он принял, и с тех пор они время от времени лайкали посты друг друга. А сегодня он написал. Она ответила…

– Алло, мамуль, ну всё, приехала. Всё в порядке. Сейчас поем и спать лягу. Уже джетлаг начинается. Теперь будет неделю колбасить… Да, а послезавтра я в Новосибирск улетаю. На пять дней… Фестиваль какой-то – литературно-театральный… Ну что делать – согласилась, лежа на лужайке в Айове, не отказываться теперь.

Глава вторая

1

В последние недели в Америке затосковала, но, как сейчас поняла, вернувшись, затосковала не по друзьям, знакомым, может, не по городу, в котором жила с семнадцати лет, а по зиме, которая здесь уже началась, а там, в Айове, не чувствовалась. А может, затосковала по самой тоске, которая мучила ее каждый год с первых заморозков до середины декабря. Подготовка к Новому году, тщательный выбор подарков, сохранившееся с детства ожидание чуда оттесняли тоску, развлекали, и в январь Серафима входила бодрой, какой-то обновленной.

Но дотянуть до предновогодних недель было все– гда тяжело, и два раза она чуть не осталась в ноябре.

«Чуть не погибла в ноябрях», – с усмешкой продекламировала мысленно, отрываясь от экрана ноутбука, где висела инсценировка одного популярного и при этом хорошего современного романа; инсценировку оставалось только вычитать на предмет ошибок, опечаток, и можно отправлять режиссеру. Но сделать эту пустяковую вообще-то работу никак не получалось.

Вспомнила, как раньше в интервью рубила: «Какое еще вдохновение? Садись и работай!» – и стало стыдно. Будто обманывала. Но тогда она действительно так думала – от слова «вдохновение» кривилась – и только недавно поняла, что находилась в то время в состоянии постоянного вдохновения, и в том бешеном ритме, в каком жила, в вале событий, нужно было найти час-полтора-два, чтобы написать действие пьесы, настрочить кусок сценария в ее тогдашнем стареньком, тормознутом компе. А потом, в очередной паузе, доработать и выставить на сайте. И начинали сыпаться предложения из театров и студий.

Ну, было, ясно, не совсем так, но сейчас представляется, что именно в подобном вихре она и написала почти всё. Теперь же времени навалом, из круглосуточной тусовки удалось вырваться, массу ненужных или болезненных связей разорвать, а того бешеного желания писать почти не возникает.

Сознание того, что это стало работой, ремеслом, вытравливает вдохновение… Нет, придумывать сюжеты, мысленно перевоплощать романы в драмы по-прежнему интересно, это происходит в голове постоянно, даже во сне, а вот садиться, открывать компьютер и набивать слова – тяжелее и тяжелее.

Может, потому, что жизнь как-то застоялась, стала меньше общаться? Но общение, за редким исключением, не доставляет удовольствия, отношения, которые раньше питали ее, теперь затянулись на шее, как удавка, и прямо физически душат.

Да и вдохновение не очень-то приятное чувство. Первый раз по-настоящему сильно она испытала его в такой ситуации: нужно было немедленно или писать, или выпрыгнуть с пятого этажа… Они с тогдашней лучшей подругой заявились в гости к парню, которого Серафима любила. Ей было восемнадцать, и ей казалось, что она никого больше так не полюбит; впрочем, такой мысли, про другую любовь, у нее и не возникало. Просто любила. В первый раз. А парень – взрослый, лет на семь старше Серафимы, актер, – отвечал на ее любовь время от времени. Мог при встрече обнять, а мог и кивком не удостоить. Он был красавчик и его многие любили… Раза три они переспали, но Серафима видела, что это было у него так, между делом. Присунул, как говорится, и дальше пошел…

И вот она приперлась к нему с лучшей подругой. Валей Гладилиной. Позвала ее с собой не просто так – Валя должна была помочь ей сказать, что она любит этого парня, не может без него… Посидели, поболтали, выпили принесенного вина, потом актер достал гашика. Курнули через бутылочку. Серафима поплыла, легла на край тахты и отрубилась. Когда очнулась, увидела, что Валя скачет на ее любимом. Именно скачет – этакий галоп; маленькие грудки прыгают вверх-вниз, как капитошки… Серафима зашевелилась, и они оглянулись на нее. Но не в страхе или смущении, а будто звери, которым мешают… Она вышла на кухню и прислонилась лбом к стеклу. Помнит, думала, что стекло будет холодным, обожжет, а оно оказалось никаким. Будто его и не было. Просто преграда, которую можно пробить головой, и на шею упадет острый осколок… За окном такой же никакой зимний день. Гаражи, черные деревья, сероватый снег с оранжевыми точками окурков… За гаражами такая же, как эта, девятина, под ней тоже гаражи, из-за девятины выглядывает полукруглая пятиэтажка… Серафима подождала, что сейчас прибежит Валя и начнет извиняться, и расскажет актеру, что Серафима любит его, хочет быть его всю жизнь, не может без него. Валя не прибегала, и Серафима стала открывать оконную раму. Рама была старая, деревянная, много раз крашеная, шпингалет не поддавался. И тут она увидела на подоконнике ноутбук парня. Захотелось взять его и расколотить о батарею. Но вместо этого подняла крышку, создала документ и застучала по клавишам. Прямо так, стоя возле подоконника.

Часа через два была готова пьеса-монолог девочки, которая влюбилась, но любимый не ответил. Банальная тема, но, видимо, написано было так, что очень многих, кому мастер их семинара отослал пьесу, проняло. С тех пор ее поставили в двух сотнях театров. Даже на Бродвее.

Другие приходы настоящего вдохновения тоже провоцировала какая-нибудь личная беда. В моменты радости и в дни покоя оно что-то к ней не спешило.

2

Айфон продолжал тренькать и булькать, не давая ни задремать, ни сосредоточиться на чтении инсценировки. Серафима хлопала по сенсорному экранчику подушечкой пальца, читала. Игорь Петрович всё требовал встречи, Лёня признавался, что очень соскучился и просил разрешения приехать.

Не получая ответа, они начинали звонить, Серафима не нажимала на зеленый кружочек, переводила в режим вибрации. И айфон натужно гудел и полз по прикроватному столику, словно хотел упасть на пол, расколоться, погибнуть. «Не реагируешь? Ну вот и получай».

Наконец не выдержала и сама позвонила Лёне.

– Привет! – тут же раздался его голос, радостный, но приглушенный, в кулак – видимо, он находился на работе или дома. – Я места себе найти не могу. Как ты?

– Да вот вернулась, – сказала Серафима как могла развязно. – Ем арахисовую пасту.

– Слушай, можно я приду? Через сорок минут буду у тебя?

– А давай лучше я к тебе? – прежним тоном предложила она.

В трубке образовалась плотная, как камень, тишина. Потом Лёня сказал:

– Ты же знаешь, что ко мне не получится.

– Жена?

– Ну и это тоже…

– Что ж, езжай к жене.

– Рафа, – позвал Лёня плачуще, – не надо так. Ты же знаешь…

– Ну да, уже три года знаю.

– И что тогда?

– И это меня окончательно перестало устраивать. – Серафима передохнула после такой фразы, мысленно отметив, что большинство режиссеров поморщились бы, прочитав ее в пьесе: так не говорят. И она повторила назло им: – Меня это окончательно перестало устраивать. Давай прощаться. Мне было хорошо с тобой, я надеялась на некое развитие, но теперь устала.

– Я тебе обещал, – голос в трубке стал еще приглушенней, – что буду с тобой. Но сейчас я не могу. Сын в последнем классе, как я его брошу…

– Я понимаю, но не могу вот так. И вообще, – решила рубить до конца. – Ты мне не подходишь. Для секса подходишь, а так – нет. Пока.

Понимая, что это дурной тон, заканчивать разговор своей фразой, да еще такой, нажала «отбой», а потом вовсе отключила телефон. Легла на спину. Смотрела в потолок. Потолок был скучный, без трещинок, которые можно представить разными животными, цветами, и пришлось перевести взгляд на навесной шкаф. Стильный, на вид из мореного дуба. На самом же деле это была продукция белорусов из ДВП, оклеенная бумагой, но искусно. Серафиме нравилось.

Под шкафом стоял такой же комод. Напротив кровати – плазма на тумбочке из того же набора. Три предмета…

Плазму Серафима купила незадолго до отъезда в Америку. Они пошли с Игорем Петровичем в «Техномощь» выбирать настольные лампы, люстру, плиту – он только переехал в трехкомнатную квартиру в центре – и после покупок оказалось, что у него на карте бонусов на восемь тысяч. «Давай тебе что возьмем?». Серафима огляделась и вдруг подумала: «А почему у меня нет телевизора?»

Вообще она как-то не приучилась к телевизору. С детства в основном читала или играла во дворе, потом ходила в разные кружки, потом проводила время с друзьями и подругами – салехардовскими, ханты-мансийскими неформалами. Слушали музыку, пели сами под гитару и бонги, про телевизор не вспоминали. И дома – в тех съемных квартирах или домишках, куда заселялись с двумя-тремя сумками, – телевизоров обычно не было.

И вот в двадцать девять лет захотелось, чтобы телик у нее появился. Не смотреть его захотелось, а иметь. Поставить на тумбочку, которая предназначалась именно для телевизора.

Серафима удивлялась появившейся у нее слишком большой тяге к уюту и порядку. Чем-то мещанским веяло от цветочков в горшках, статуэток, акварелей на стенах, плюшевых ангелочков. Но вспоминала, в каких условиях ей и ее семье приходилось жить до недавних пор, и успокаивалась – происходит наверстывание тех безуютных лет… Мама, конечно, старалась, чтоб их очередная съемка имела приличный вид, но чужое жилье есть чужое…

Да, а с телевизором смешно получилось – Серафима привезла его, поставила на тумбочку, включила и долго не могла понять, почему он не показывает. Потом только выяснила, что нужна антенна… Так и стоит до сих пор, для интерьера.

3

А ведь он может прибежать. Леонид. Наверняка будет трезвонить в дверь и умолять открыть, поговорить, и она не выдержит и откроет. И всё повторится, как в прошлые разы, и окажется, что отношения не разорваны, а затянулись еще более крепким узлом…

Она скорее оделась – черный шерстяной балахон, теплые колготки… Хотела подкраситься, встала перед зеркалом и передумала. Как-то даже противно сделалось от мысли, что подводит глаза, мажет веки, румянит щеки… Уже догадывалась, куда пойдет, и там не нужно быть привлекательной. Идет туда не за этим…

С Игорем Петровичем она познакомилась еще в Театральном институте. Курсе на втором… Ему тогда было немного за пятьдесят.

Кто он, Серафима до сих пор вот так четко в нескольких словах сформулировать не может. Он не писал статей и рецензий, не преподавал актерское, режиссерское мастерство, не ставил спектаклей. Формально Игорь Петрович был – и есть – завлит одного из городских театров, координатор двух им придуманных фестивалей, руководитель творческих лабораторий, где за несколько дней рождаются эскизы будущих спектаклей, а то и театры рождаются, как произошло, например, в Новороссийске.

Игорь Петрович ездил по стране и миру, смотрел премьеры, участвовал, а чаще вел обсуждения, рекомендовал или не рекомендовал постановки на фестивали и театральные премии, спорил в гримерках, на послепремьерных фуршетах, на кухнях в съемных актерских квартирах и гостиничных номерах. Кажется, его очень точно кто-то когда-то назвал – «театральный демиург» – и это за ним закрепилось.

Рассыпал идеи, советы, и их собирали окружающие. И появлялись новые фестивали, оригинальные спектакли, смелые проекты, рождались яркие режиссеры, драматурги, художники, критики… Наверное, в любом роде искусства необходим такой генератор и движитель, сам вроде бы не создающий готовых произведений.

Он часто приходил на занятия в институт. Не то чтобы читал лекции – для лекций он был слишком импульсивен, вечно взвинчен, что ли, – а выступал. Говорил, почти кричал о новых возможностях драматургии, сценического пространства, ругал тех, кто боится ошибиться и работает по лекалам… Его речи зажигали студентов, и им казалось, что они вот-вот, только появится возможность, создадут великий спектакль, сыграют великую роль, напишут великую пьесу.

Так же зажигалась и Серафима. И постепенно сблизилась с Игорем Петровичем. Сначала только так, творчески, а потом и лично. Стала, в общем, с ним жить.

4

Его дом, по меркам полуторамиллионного Еката, недалеко. Минут пятнадцать небыстрым шагом в сторону центра.

Зачем идет к нему, Серафима не могла себе объяснить, но шла уверенно, будто с целью. Перед Айовой сказала, что они расстаются, попрощалась, забрала вещи. Собирала их спокойно, расчетливо, без беготни и истеричности. Он стоял у антикварного письменного стола, за которым почти никогда не работал, и наблюдал. Тоже, кажется, спокойно, без криков – без уговариваний и проклятий. Но у нее спокойствие и холодность были внешние. Вернее, вместо спокойствия была выжженность. Есть ведь такое понятие: эмоциональное выгорание. Вот – она в тот момент выгорела дотла…

В первые недели две он молчал, а потом почти каждый день стал писать ей письма то на «мыло», то в «Мессенджер». Не об их отношениях, не о том, что она смысл его жизни – а раньше он часто это говорил, – а о новых хороших спектаклях, которые посмотрел, о новых отличных пьесах, которые прочитал. Писал, видимо, как всегда во взвинченном состоянии, второпях, не дописывая последних букв в словах, ставя последующую букву впереди – например, «спеткакль», «поезкда». Было в этом что-то милое и трогательное… А сегодня с самого ее прилета слал требования встретиться и поговорить.

И ей показалось, что нужен этот последний разговор. Тем более что Игорь Петрович имел на него право. Серафима была, в общем-то, перед ним виновата. Или он перед ней. Или они оба друг перед другом в равной мере…

Остановилась возле конструктивистской пятиэтажки с большими окнами, достала айфон, посмотрела «Друзья поблизости». Да, он здесь… Чувствуя, что очень волнуется, на грани психоза, закурила сигарету, быстро докурила до половины и, когда стало тошнить, бросила в полузасыпанную снегом урну.

Подошла к подъезду, сунула руку в карман пуховика, но вспомнила, что ключей у нее нет – отдала ему во время последней встречи.

На самом деле за годы их отношений ключи от его квартиры кочевали туда-сюда – то сама отдавала, то Игорь Петрович, обидевшись на что-нибудь, приказывал вернуть их, а потом упрашивал иметь при себе: «Вдруг со мной что случится, возьми, Сима, пожалуйста».

Так же кочевали ее вещи, и чувства качались, как маятник…

Набрала на домофоне номер. Долгие, протяжные писки-иглы кололи уши.

– Кто? – резкий голос.

– Я.

– О! – радость, и тут же суровое: – Входи.

В двери щелкнуло, и писки стали короткими.

Толстая стальная дверь открыта. Игорь Петрович ждал на пороге. Театрально так ждал: вроде встречал, а вроде преграждал путь. Одет был в теплый домашний халат. Не халат даже, а то, что русские помещики в романах носили. Забыла название…

– Здравствуй, – сказал веско и строго, басом, действительно, как стародавний трагик, продолжая стоять в проходе, и ровно в тот момент, когда Серафима решила развернуться и сбежать вниз по лестнице – «не хочешь, чтоб вошла, ну и ладно» – пропустил ее внутрь.

Десять лет назад он был уже пожилым, но моложавым мужчиной, глубокие залысины украшали его, серовато-русые волосы на затылке и над ушами были аккуратно подстрижены; косящий внутрь правый глаз придавал лицу мальчишеское выражение…

Теперь, в шестьдесят с лишним, Игорь Петрович сделался почти стариком. Он не хотел стареть, боролся – плавал, делал гимнастику, бегал, – но природа оказывалась сильнее. Лицо в морщинах, кожа на теле дряблая, в бледно-серых родинках; темя голое, но с затылка свисают длинные седые пряди. Высокая фигура утеряла прямоту и крепость. Подступающая немощь была очевидна. Но голос еще оставался сильным, без дребезжания.

Серафима стояла в прихожей и смотрела на него. Внутри кипели, перемешиваясь, как какие-то химические реактивы, разные чувства – от брезгливости до счастья. Брезгливости к еще сильнее постаревшему человеку, которого она три с небольшим месяца назад ласкала, и счастья, что он рядом, что они снова вроде как вместе, что она может разговаривать с ним, видеть этот взгляд, когда один глаз смотрит ей в глаза, а другой словно бы видит то, что делается у нее внутри, там, под переносицей.

– Чего застыла? – грубовато и ласково спросил он. – Разбалакайся, у меня чай как раз заварился. Цветочный. Не из пакетиков.

Принял пуховик; прошли в большую комнату – зал. Все место на стенах занимают маски, свезенные со всего мира. Кожаный диван с высоченной спинкой, два больших кресла, старинный столик между ними – сигарный или карточный. На столике открытый ноутбук. На экране зависла компьютерная игра-стрелялка…

– Садись куда хочешь, – сказал Игорь Петрович. – Сейчас чай принесу.

5

Ушел на кухню, а Серафима на цыпочках подобралась к спальне. Кровать, письменный стол… Фотографии, на которой они с Игорем Петровичем сидели рядом на фестивале «Любимовка», оба удивительно одухотворенные и красивые, на своем месте не было… Ясно.

Вернулась, села на диван, закинула ногу на ногу, поправила подол длинной широкой юбки. Нога стала нервно качаться. Ясно, ясно…

– Вот чай, – Игорь Петрович поставил поднос с большим китайским заварником и чашками. – Как съездила?

– Хорошо.

– А чего на письма не отвечала… – в его голосе появилась обида, – на звонки?

– Так… Посчитала, что лучше лично поговорить. И наконец-то всё решить.

– Глагольные рифмы используешь… – Игорь Петрович сочувствующе улыбнулся; он умел ставить человека в неловкое положение. Налил желтоватый ароматный чай в глиняные чашки, поставил заварник на поднос, и тот в последний момент глухо звенькнул крышкой – рука дрогнула. – Значит, лично. М-да… Работала там?

– Работала. Пьесу почти закончила, две инсценировки. – Серафима всячески старалась показать, что у нее все в порядке.

– Рад.

Она ожидала вопроса: пьесу-то дашь почитать? На протяжении семи лет все, что она писала, показывала ему первому, и он делал замечания, всегда очень точные и важные. Советовал, каким режиссерам, звездным актерам какую пьесу лучше послать или посылал сам. И почти всегда попадал – очень скоро пьеса начинала превращаться в спектакль.

И вот сейчас ей хотелось услышать вопрос, не потому даже, что Игорь Петрович поможет и с новой пьесой, важнее было сознавать, что он не потерял к ней интерес как к драматургу. Но он молчал. Втягивал чай, обхватив чашку обеими руками, будто сидел на морозе, и молчал. Смотрел в стол – Серафима видела лишь его густые седоватые брови и волны морщин на лбу. Глаз не было.

– Возвращайся ко мне, – сказал. – Ты смысл моей жизни.

Она с трудом удержала едкую, горькую усмешку. И ответила голосом, потерявшим ту ноту, что выражала «у меня все в порядке».

– Вы мне это много раз говорили. Что я смысл. Но на деле получалось не так.

Ей всегда было мучительно выяснять отношения. Особенно с ним. Он побеждал. И с помощью красноречия, и экспрессии, и авторитетом, который сохранял для нее. То, что они спали вместе, для Серафимы было как-то вторично; во-первых, с ним было просто интересно. И полезно. Он ее обогащал, учил. Наставлял. А секс, куски вроде бы семейной жизни между ссорами и попытками расставаний или долгими его или ее поездками, когда были не вместе, воспринимались Серафимой, как дополнение к этому общению. То приятное дополнение, то нет.

В двадцать три, юной и талантливой, находиться рядом с очень взрослым мужчиной, гуру большинства насельников театрального мира было драйвово, а теперь, почти в тридцать… Он будет продолжать стареть, она тоже скоро начнет увядать – юность, сама чувствовала, уже прошла, и молодость пройдет…

Но она не могла взять и выбросить его из своей жизни. Сколько раз пыталась в последнее время – уже годы – и не получалось. Не хотела перестать совсем видеть его, разговаривать с ним, просить совета, самой хвалить его за удачную речь, за меткую оценку.

И сегодня, сейчас, она пришла к нему, как себя убеждала, чтобы окончательно расставить точки, а на деле, глубоко подсознательно, – сделать их отношения по-настоящему крепкими.

6

Сидели и молчали. Долго. В зале было несколько часов-ходиков, и они тикали-тикали-тикали. Вразнобой. Как сумасшедшие. И своим разнобоем стремились свести с ума и Серафиму. И маски смотрели.

Хотелось схватиться за голову и завизжать. Но она знала, что не завизжит – она, к сожалению, не была истеричкой, как большинство женщин. Вместо истерик у нее происходили психозы. Они тише, но страшнее.

– Я думал, ты извиниться приехала, – сказал Игорь Петрович и наконец поднял на нее глаза, засверлил косящим переносицу; Серафиме стало страшно, но в то же время захотелось пожалеть его, приласкать.

– Я… – Она с трудом протолкнула воздух в грудь. – Я виновата… Да, я виновата. Я вас обманывала. – Несмотря на то, что уже семь лет они спали, она обращалась к нему на вы и по имени-отчеству. – Но вы уезжали… я была одна. И вы ко мне как относились… Вы тоже мне изменяли. Ведь так?.. Здесь опять кто-то был – я чувствую. Жена?.. Лена?

Игорь Петрович опустил глаза – и снова брови, морщины на лбу – засопел. Сдерживался, чтоб тоже не пойти в наступление… Сказал глухо, почти сипло:

– Жена приходит раз в месяц. Посмотреть, как я. Ты знаешь.

– Хм, знаю. Еще как.

Да, примерно раз в месяц Игорь Петрович выпроваживал Серафиму из квартиры в ту, что она снимала, собирал по квартире и прятал ее одежду, крема, косметику. Приходила жена, его ровесница, с которой они давным-давно не жили, но поддерживали какие-то странные, до сих пор непонятные Серафиме отношения. Прибиралась, переставляла вещи…

– А Лена?

Он не ответил.

Кажется, впервые он не главенствовал в такого рода разборках. Наоборот, явно старался казаться прибитым, старым и немощным. Может, давил на жалость… В последнее время Серафима замечала, что он выпячивает свой возраст, часто притворяется больным. Но когда надо – становится резвым, крепким. Первым оказывается на паспортном контроле в аэропорту, перед столом с закусками на фуршете, в автобусе… Не говоря об обсуждении спектакля, где он превращался в молодого и горячего.

– Так что и вы виноваты. – Серафима видела, что сейчас тот момент, когда может высказать все скопившееся. – Я была вам верна и любила вас. Правда. Вы знаете. В мои двадцать четыре я сказала: возьмите меня замуж, я буду ваша. Всё, навсегда. А вы?.. Вы дернулись, как током ударило. «У меня жена». И сразу: «Ты мой смысл. Только ты». И еще все эти – Оля Братеева, Оля Ропшина, потом Лена…

– Все эти, – с усмешкой повторил Игорь Петрович. – Оля Ропшина – твоя подруга, кажется. – Это он сказал уже как-то стыдяще: дескать, Ропшина «не все эти».

– Подруга. Подруга по несчастью.

С Олей Ропшиной он прожил лет пятнадцать. Прожил так же, как с ней, Серафимой – без обещаний жениться, без особых обязательств, с расставаниями, соединениями; и тогда существовала полупризрачная жена, которая раз в месяц звонила Игорю Петровичу и говорила: «Я сейчас приду». И он собирал Олины вещи в пакет и отправлял ее домой. Отправлял и Братееву, которая возникла в паузе между Ропшиной и Серафимой, отправлял наверняка и нынешнюю девочку Лену.

– Ох какие вы несчастные. – Игорь Петрович, зло дурачась, стал качать головой. – Я вам жизнь показал, смысл ее, мир открыл. Живите, работайте, творите. А вы, оказывается, несчастные.

– Несчастные. Потому что любим вас.

– Что-то я этого, Симочка, не вижу. Одна с испанцем убегала, другая, оказывается, здесь нашла параллельного. Как его? Лёша?

– Его зовут Леонид.

– Не хочу слышать его имя! – взвизгнул Игорь Петрович и с силой ударил по столешнице. Но – отметила Серафима – не кулаком, а прямыми пальцами. – Не хочу!.. Ты подлость совершила. Ты три года меня обманывала. Верни мне эти три года. Верни!

Если бы Серафима не знала его так хорошо, она бы испугалась. Казалось, Игорь Петрович пришел в исступление, находится на грани припадка. Но это было управляемое исступление – через минуту он мог снова стать спокойным… Главное было сейчас смолчать, переждать и самой сохранить хоть какое-то спокойствие.

7

Да, она чувствовала свою вину. Не за то даже, что изменяла ему, а что вовремя не рассказала.

Он узнал сам – вскрыл ее переписку в компьютере. А может, Оля Ропшина ему помогла. Подруга подругой, но действительно по несчастью – она до сих пор любила Игоря Петровича. Как и Серафима. Они были соперницы…

Перестав кричать, он стал пить чай, возмущенно пых– тя. Коротко и жаляще поглядывал на Серафиму, а она готовилась сказать: «Давайте поставим точку. И я уйду. И не будем ненавидеть друг друга». Что-то такое, окончательное, но не разъединяющее их полностью.

Готовилась и никак не могла решиться.

– Ну что, – сам первым заговорил Игорь Петрович, – всё забудем и начнем с чистого листа? Или продолжим рвать жилы один другому?

Так потянуло сказать: «Начнем с чистого листа». Было страшно жить дальше без его присмотра, советов, без его руки. Даже без этих криков время от времени. Но понимала – чистого листа не получится. Маятник будет качаться. То на свет, то во тьму.

– Если бы я, – начала Серафима медленно, делая паузы после каждого слова, – была вашей женой, то не нужно было бы ничего начинать теперь. Вы сами оставили меня свободной, не захотели связывать со мной свою жизнь, и я, получается, могу делать, что хочу. Мне нужна семья…

И тут залился алябьевским «Соловьем» мобильный Игоря Петровича. «Как в плохой пьесе», – мелькнула мысль, и Серафима упорно продолжала:

– …нужна семья, муж, мне скоро тридцать лет.

– Минуту. – Игорь Петрович, на отлете, как все дальнозоркие без очков, смотрел на экранчик. – Очень важно. – Поднес телефон к уху: – Привет-привет. Извини, долго не могу говорить. Я звонил по поводу «Летели качели» Стешика. Отличная пьеса. Конечно, схематизм некоторый, но так – продирает. Она не пойдет нарасхват, материал специфический, а вот тебе сделать первую постановку – уверен, выстрелит. Рискни, Митя.

Он говорил как в лучшие минуты своего вдохновения, и Серафиме хотелось вскочить, броситься к нему, сжать в ладонях эту большую, с седыми патлами, голову. Зацеловать. Но она сосредоточенно держала в памяти свою речь. И когда Игорь Петрович отложил телефон, взглянул на нее и сразу осунулся, будто увидел нечто тяжелое, продолжила:

– Мне нужна семья, я хочу родить детей, создать свой дом. Хорошо быть нимфеткой рядом с папочкой в двадцать три, но мне уже тридцать скоро.

– Я не могу жениться, я тебе сколько раз говорил.

– Ради свободы бывать с другими?

Игорь Петрович поморщился:

– Случается. Но я тебе сразу признавался. А ты – три года!.. Три года скрывала. Жила с двумя!.. Из одной постели в другую!.. И что, – он заставил себя говорить спокойней, – ты думаешь, ты с этим Лёшей семью создашь?

– Лёней.

– Не надо! Не хочу слышать!.. Да он тебя попесочит и бросит. Или до своей старости песочить будет. И ничего не даст.

– Я с ним тоже рассталась, – как могла холодно и твердо сказала Серафима.

Игорь Петрович растерялся:

– Да?

– Да. Хочу без него и без вас… То есть, – спохватилась, – вам я предлагаю дружбу. Без секса, всех этих… страстей этих, скандалов, ревности. Встречи, разговоры о театре…

– И ты веришь, что после семи лет секса может быть такая дружба? – с улыбкой спросил Игорь Петрович.

– Не верю, – честно сказала она. – Но мне хотелось бы.

– Не получится…

Серафима помолчала. Поднялась.

– Я пойду.

Боялась, но и хотела, чтоб он ее удержал. Стиснул. Или накричал, как на маленькую, которая провинилась, но может исправиться… Игорь Петрович продолжал сидеть. Смотрел не на нее, а в стол.

Оделась сама, открыла замок. Из глубины квартиры прозвучало:

– Да, кстати, а как с Португалией? Я и в письмах спрашивал…

Еще до отъезда Серафимы в Айову и до того как забрала вещи, они наметили поездку в Португалию на католическое Рождество. Многое с тех пор изменилось…

– Я не поеду.

– Билеты невозвратные.

– Я переведу сумму за свои.

– Брось говорить глупости…

Постояла на пороге. Он не появился. Вышла на площадку, холодную и огромную, с высоким потолком. Зачем такие строили в этих конструктивистских домах? Больше, чем квартиры… Постояла еще и захлопнула дверь. Не сильно, не сердито, но решительно. Медленно спустилась на улицу. Закурила. Сделала несколько затяжек и отошла от подъезда. Встала за ствол толстого тополя… Окна его квартиры выходят на другую сторону – он ее не увидит. Хорошо.

Стояла долго. Не признавалась себе, но на самом деле – ждала. И дождалась: по тротуарчику вдоль дома почти бежала девушка в розовой дубленке и белой шапочке с пушистым помпоном. Серафима узнала Лену – его новую девушку.

Внутри зацарапалась ревность. И сразу исчезла. И стало хорошо и легко. Давно не было так. Как-то, как в детстве. Настоящем, дошкольном.

Серафима вышла из двора, направилась по широкой, оживленной улице 8 Марта в сторону дома. Но не домой. Решила погулять по «Мегаполису». Отвлечься– разлечься, а заодно дождаться, когда Леонид, если он караулит ее под дверью, устанет и уедет к себе.

Глава третья

1

И снова аэропорт «Кольцово».

Выскочила из такси, потянулась – ноги в шерстяных колготках успели затечь; водитель поставил на утоптанный до каменной прочности снег сумку на двух колесиках с телескопической ручкой. С ней Серафима летела сейчас в Новосибирск. На четыре дня.

– Спасибо.

Подкатила сумку к урне, достала сигарету. Холод покусывал лицо, лез под одежду. Спасала норковая шуба, которую купила два года назад с крупного гонорара. В Новосибе, судя по прогнозу, под тридцатник.

Поздний вечер. Пока посадка, пока полет, смена часовых поясов, и прилетаешь утром. Поспать бы. Завтра мероприятий на целый день, плюс несколько интервью. Основная группа – московская – прилетает завтра к вечеру, до них все внимание организаторов и прессы будет сосредоточено на них с Полиной Гордеевой.

На эту поездку в немалой степени Серафима согласилась потому, что в ней участвовала Полина, писательница из Еката, чьи книги Серафиме нравились. Она даже хотела писать инсценировку одного романа, но не договорилась с театрами о возможной постановке – к современной прозе там относятся с большой осторожностью. Зритель, типа, не знает, не пойдет…

Летела «Победой» – сумку нужно было сдавать в багаж. Встала в очередь. У стойки регистрации ругались из-за рюкзачка. Крошечного, буквально с косметичку, но лямки… Женщине, оформлявшей посадочные, было все равно, а находившейся рядом представительнице компании – нет.

– Вы обязаны его сдать, девушка, – убеждала она стальным тоном. – Вас не пустят на борт самолета.

– Вы видите, какой он! Его ведь потеряют.

– У нас ничего не теряется… Приобретая билет, вы принимаете условия перевозчика. Поэтому, пожалуйста… – Это «пожалуйста» прозвучало как «ну-ка немедленно сдала в багаж».

Девушка-пассажирка засунула рюкзак под пуховик и застегнула молнию.

– А так нормально?

– В данный момент – в данный! – подчеркнула представительница, – да. Но если на борту увидят негабаритную ручную кладь, это может привести к очень неприятным для вас последствиям.

– Х-ха! К каким, например?

– Вплоть до включения в черный список нашей компании.

– Да сдались вы мне! Больше хрен на вас полечу.

– Очень приятно, – улыбнулась представительница. – До свидания…

Частые путешествия приучили Серафиму к экономии времени, сил, к сдержанности, отключению в аэропортах и самолетах эмоций. Подобно герою Джорджа Клуни в фильме «Мне бы в небо» она могла бы прочитать лекцию о том, как одеваться для перелетов, какой брать чемодан, за кем становиться в зоне досмотра, на паспортном контроле, какие места в каком типе самолетов выбирать, что есть, а что не есть из набора питания.

Такие вот стычки выбивали из колеи, разрушали приятный автоматизм и выталкивали некоторую, скрываемую этим автоматизмом тревогу, которая должна быть у каждого здравомыслящего человека, перед тем как оказаться в небе внутри железного механизма. Который, если сломается, камнем обрушится вниз.

2

И снова воротник на шею, маску на лицо… Приветствия командира корабля, инструкция стюардессы, что делать в экстренных ситуациях, как пристегивать ремни безопасности и надевать кислородную маску звучали, словно колыбельная…

Серафима стала было прокручивать в памяти эти два дня в Екате, но турбины усыпляюще загудели, самолет покатился, вчерашнее, позавчерашнее стремительно отдалилось; она вспомнила Новосибирск – летний, ласковый, зеленый, ребят-драматургов, с которыми участвовала в лаборатории, набережную Оби, крыльцо с колоннами театра «Красный факел», потом все перемешалось, стало проваливаться, и она уснула.

Приснилось – а сны она видела всегда и чаще всего не забывала после пробуждения, – что она в чем-то провинилась перед всем городом, каким-то старинным, средневековым, вроде Старого Таллина, и на нее началась охота. Она прячется в сараях, подвалах, а люди бегают рядом, в двух шагах, и хотят ее убить. Им необходимо ее убить. Она дрожит, сжимается в комок, лихорадочно пытается придумать, кто бы ее мог спасти, укрыть, приютить… Ей так страшно, что она боится дышать…

– Наш самолет начинает снижение, – голос над головой. – Просьба открыть шторки иллюминаторов, убрать откидные столики…

Серафима выбирается из страшного сна, делает глубокий и свободный вдох. Маску с лица не снимает, надеясь подремать еще хотя бы десять минут. Надо перебить этот кошмар светлым и теплым.

Не получается. Растет чувство вины. Виновата и перед теми жителями из сна, и перед Игорем Петровичем, Лёней… Лёня ее, наверное, действительно любит. Он хороший человек, добрый, и с ним хорошо в постели, но она его не любит – вот так, целиком, всего. И после секса внутри постукивает остренько один вопрос: «Когда он уйдет? Когда уйдет?»

Может быть, если бы он всегда был рядом, если бы они жили вместе, она бы к нему привыкла. А так… Да, такая вот она сучка – ей нужен от него только секс.

Или это такая форма защиты, чтоб не погибнуть? Влюбись она в Лёню, окажется в полном тупике: он не хочет бросать семью, хотя и обещает; он будет приходить к ней время от времени, как последние три года, а остальные долгие часы, дни она будет страдать. А так она сама, когда уже невмоготу, звонит и предлагает приехать. Он тоже звонит, но все равно отношениями управляет она.

Управляла. Теперь нужно ставить прошедшее время… Их связь была неправильной, мерзкой, греховной. И рада, что нашла силы, разорвала. Всё закончено, всё в прошлом. В прошлом.

Убеждала себя, вдалбливала в сознание, в душу, а сама понимала: ничего у нее не в прошлом. Как так получилось, что они будто в подводной лодке какой-то: она, Лёня и Игорь Петрович. Лёня и Игорь Петрович в разных частях этой лодки, а она мечется от одного к другому и в то же время ищет, как бы из этой лодки выбраться.

3

Только покинула аэропорт, сразу почувствовала – вот он мороз. Не уральский, а настоящий, сибирский. Он схватил сразу. Дыхание сбилось, Серафима прикрыла нос рукой, и рука моментально стала коченеть… Блин, забыла достать перчатки из сумки…

Впереди шагала встречающая, рядом с ней – писательница Полина Гордеева, оказавшаяся, как и на своих фото, стройной брюнеткой лет тридцати пяти. Но по возрасту она, кажется, старше. Она еще в фильме «Сон в красном тереме» снималась, когда Серафима только– только в детский садик пошла. Это про свердловский рок. Конца восьмидесятых. «Чайф», «Настя», «Агата Кристи»… Там Кормильцев классно говорит: «Пафос разрушения плохих вещей, это лучше, чем пафос созидания вещей ненужных. И поэтому если рок-культура призвана разрушать гадости, она не так деструктивна, как культура соцреализма, которая призывает созидать гадости. И здесь важно, что мы разрушаем – если мы ломаем старый развалившийся сортир, это совсем другое действие, чем если мы взрываем храм Христа Спасителя. И от этого нужно плясать».

Фильм Серафима посмотрела подростком – году в двухтысячном, и запомнила эти слова на всю дальнейшую жизнь. И хоть не застала соцреализма, любила многие книги, написанные при социализме, но держала мысль Кормильцева на поверхности сознания, как некий ориентир, а вернее, оберег от окостенения.

Большие куски детства и отрочества она провела у бабушки с дедушкой – папиных родителей – в городке Крутая Горка под Омском. В их квартире были залежи журналов «Пионер», «Костер», книг вроде «Четвертая высота». Серафима все это читала и перечитывала и до сих пор берегла – часть книг и журналов перевезла в Екат – словно большую ценность. Сокровище, которое нельзя потерять.

И в то же время понимала Кормильцева и его друзей, которые разрушали. Значит, им было невмоготу, они считали, что нужно разрушить. Но они не только разрушали – они в то же время созидали, создавали. К сожалению, создавали то, что не может существовать в этом мире. Жестоком и грубом. Да и просто несбыточное пытались создать, но тоже необходимое. Необходимо пытаться поколению за поколением.

Ветер выдержит только тех,

Только тех, кто верит в себя…

А там, в Крутой Горке, бабушка, Раиса Афанасьевна, была учительницей, дедушка, Василь Игнатьевич Булатович, – инженером. Бабушка учила детей физике, дедушка ездил на завод. Почти все мужчины городка ездили на тот завод. А потом стали умирать. И дедушка похудел, облысел и умер в пятьдесят шесть лет. Потом оказалось, что на том заводе испытывали ракетное топливо, страшно токсичное. Теперь в Крутой Горке почти нет старых мужчин.

4

– Я – Полина, – сказала Полина Гордеева, когда устроились в теплом и вкусно пахнущем салоне микроавтобуса. – А вы Серафима Булатович.

Серафиме понравилось, что это был не вопрос, а утверждение, и к тому же Полина правильно поставила ударение в ее фамилии – на «о». Некоторые ставили на «а», как у сербов. Но ее дедушка был белорусом…

– Да. – И произнесла ответку, которая должна была прийтись по душе Полине: – Я вас читала. Мне очень нравится. И проза, и очерки про наш Ёбург.

– Мне не нравится слово «Ёбург». Но – спасибо… Давай на «ты»?

– Давай, конечно.

– Тебе прислали программу? У нас сегодня денек будет аховый.

– Да, девушки, – вместо Серафимы отозвалась встречающая, – извините, но – первый день фестиваля, а вы одни у нас гости пока. Тем более все хотят встретиться, заявки на интервью прямо валом шли. Мы уж больше половины отсекли.

– Что ж, нам не впервой. Да, Серафима?

Серафима с улыбкой кивнула.

Ее заранее и утомляли, и будоражили эти встречи, интервью, переезды из библиотеки на радио, с радио в театральный институт или в театр. Всегда в часы такого марафона очень хочется оказаться дома, одной, и писать, писать. Кажется, что вот именно сейчас ты могла написать самое главное, самое сильное, а тебя тягают туда-сюда.

Но и внимание, которое проявляют к ней, было необходимо. А порой не только внимание, а восхищение, недоумение. Иногда они принимали довольно комичную форму. Не так давно одна журналистка в шапке интервью выразила это восхищенное недоумение таким вот образом: «Серафиме Булатович нет и тридцати. Ну кто бы мог подумать!»

«Ну да, – сострила, прочитав, сестра, – все меньше полтинника не дают».

Был случай, когда ее не пустили на спектакль по собственной пьесе, хотя ее не только приглашали, но и ждали. Впрочем, сама виновата – проходку потеряла, телефон забыла. Сунулась так – билетерши схватили за руки: «Куда?» – «На спектакль». – «Билет?» – «У меня был пригласительный, но не знаю, где он… Я автор пьесы». Кажется, уже готовые пожалеть и пропустить ее билетерши тут же взъярились: «Она еще и врет! Ну-ка вышла отсюда, мошенница малолетняя!» И потом Серафима долго смотрела в большие окна, ждала, что в фойе появится кто-нибудь из знакомых. Хорошо, что вспомнила про служебный вход…

Или еще – в одной статье Серафиму назвали всемирно известной. Потом коллеги подкалывали ее: «Проездом из Парижа в Нью-Йорк всемирно известная Серафима». И напевали марш циркачей: «Ту-ту-ту-ту-у-у!»

Но эти казусы – не главное. Почти всегда внимание и восхищение были искренними. И помогали работать дальше. Заставляли укрываться от мира, писать, читать порой неблизкие книги, из которых нужно было сделать пьесу. А это важно – инсценировать не только то, что любишь, но и вроде бы совсем не твое.

Конечно, конформистом, всеядным становиться нельзя, хвататься за любое предложение тоже, но трудности преодолевать – часть профессии… Ей было очень сложно превращать в пьесу «Отрочество» Льва Толстого. Плакала от бессилия, несколько раз порывалась позвонить директору заказавшего инсценировку театра и сказать, что разрывает договор, готова вернуть аванс. Но написала. Спектакль имел успех, права на постановку купили еще несколько театров, и до сих пор в статьях о Серафиме часто вспоминают как раз «Отрочество» – «неожиданный взгляд автора инсценировки на хрестоматийное произведение Толстого».

Часто хочется ничего не делать или, по крайней мере, не напрягаться. Но по итогу видишь, что месяцы этого внешнего безделья живешь в постоянном напряжении, обдумываешь, выстраиваешь в голове, стараешься забыть придуманную глупость, но яркую, вроде бы смелую, как новое слово, которая испортит пьесу, а она, эта яркая глупость, не забывается, и лезет, лезет к бумаге…

Кажется, что сходишь с ума – да и реально сходишь, – и такие вот поездки спасают. Встречи, разговоры, знакомства, интервью, в которых, конечно, не раскрываешь всего, но слегка словно исповедуешься, и начинаешь чувствовать себя лучше, свежее, а свое дело по-настоящему нужным многим – не только себе, режиссерам, актерам. Для которых это, кроме всего прочего, способ зарабатывать на жизнь.

5

Поселили в центре, в гостинице «Азимут». Бросили сумки – и понеслось. Их с Полиной то вели вместе, то разлучали; они сталкивались в коридорах теле– и радиостанций: одна шла на запись, а другая с записи… Торопливо пообедали в ресторанчике под названием «Тартюф» недалеко от гостиницы, даже поговорить не получилось. Но за ужином отвели душу. Отпустили девушек-сопровождающих, сели друг напротив друга, друг другу любопытные, симпатичные.

– Сколько живем в одном городе, а познакомились здесь, в Новосибе, – сказала Серафима.

– У меня теперь так часто бывает. – Полина с некоторым подозрением понюхала отбивную, но, видимо, запах оказался нормальным, стала резать ее ножом. – Дома-то в норке в основном сидишь пишешь, до магазина разве что… Со многими писателями вообще только за границей встречаюсь. На выставках всяких. А ты тоже ведь много ездишь?

– Прилично. Только что в Айове три месяца прожила. Творческая резиденция…

– Да, я видела в «Фейсбуке». Мы же с тобой давно там друзья… Завтра Николай Витольдович должен прилететь. Очень его люблю как человека, он мне помог во многом. Но с ним в делегации и Скрявина. Знаешь такую критикессу?

– Нет. – Серафима не только не знала Скрявину, но и кто такой Николай Витольдович. – Я писателей нынешних мало знаю. Тебя вот, Петрушевскую, Водолазкина… Еще Свечина. Он тоже будет.

– А, ну да. – Полина на мгновение сморщила нос и тут же разгладила. – Нет, он вроде ничего. А жену его не люблю.

– Почему?

– Такая она… Вот как-то едем по Парижу, я заговорила, а она: «По вам сразу видно, что вы с Урала». Я хотела отреагировать, но я ведь интеллигентный человек… И мужа держит под каблуком. Наверно, поэтому он и кислый такой.

– Наверно…

– Надеюсь, он один приедет, без нее. Не знаешь?

– Не знаю.

– Хороший бифштекс. Чего не ешь?

– Да, надо…

В ресторанчике было тепло, но не жарко. Уютно. После вкусного и сытного ужина так не хотелось выходить на мороз. Пришлось. До гостиницы почти бежали.

– Еще четыре дня назад была в лете, – прикрывая рот рукой, говорила Серафима, – и сразу в зиму такую…

– Бедненькая. Что ж, привыкай к русской зиме.

Ночью ей долго снилось, что она ходит по огромному торговому центру и выбирает туфли на высоком каблуке. Магазинов обуви в торговом центре было множество, и Серафима переходила из одного в другой, осматривала туфли на стеклянных полочках. Не то чтобы ей ничего не нравилось, но даже примерять она почему-то не решалась.

Продавщицы-консультантки стояли в стороне и не лезли с советами, и Серафима удивлялась – обычно было не так.

Ходила-ходила, почувствовала вдруг такую усталость и слабость, какую чувствуешь только во сне: хочешь двинуть ногой, а она не двигается. Как тяжелая подушка. И приходится толкать себя вперед, с громадным усилием делать каждый шаг.

Втолкнула в очередной магазин, увидела – сразу, будто взгляд магнитом притянуло – именно те туфли, что были нужны. Вернее, они беззвучно крикнули: мы именно те!

«Тридцать восьмой размер есть?» – спросила Серафима.

«Это как раз он, – сказала продавщица. – Можете даже не примерять».

И Серафима не стала примерять. Взяла коробку, расплатилась и вышла. Уже без всяких усилий, наоборот – легко и бодро.

…Проснулась, долго лежала, боясь пошевелиться. Думала, что проснулась внутри сна. Сейчас проснется еще раз, по-настоящему, и не вспомнит этот странный, явно что-то символизирующий, что-то пророчащий сон.

Но это была уже явь. Номер в гостинице, узенькая кровать, тяжелые шторы, старый советский шкаф… То, что покупать новую обувь во сне – к хорошим переменам, она знала давно. Только вот это брожение по отделам, слабость, а вернее, абсолютная немощь, когда ноги приходилось переставлять руками, пугала. И то, что купила в итоге туфли не примеряя… Что-то это означает. Вряд ли хорошее…

Потянулась к айфону, чтоб прочитать толкование, и тут же остановила себя. Не надо.

Глава четвертая

1

На следующий день с утра была ее встреча со студентами театрального института, а после обеда – участие в торжественном открытии фестиваля.

Перед открытием долго тусовались в фойе Театра кукол – фотографы щедро снимали гостей, журналисты брали и брали интервью, местные литераторы общались с москвичами и Полиной Гордеевой… Свечина Серафима заметила почти сразу, как вошла. Он прислонился к стене и скучно поглядывал вокруг. Когда кто-нибудь подходил или фотограф наводил на него объектив, он слегка растягивал губы, а потом они снова слабели и опускались по краям.

Пересеклись взглядами; он кивнул Серафиме. Не подошел, а только кивнул, снова натужно изобразив улыбку. Она же почувствовала неловкость оттого, что заулыбалась ему широко, откровенно радостно, и скорей отвернулась. Честно говоря, ожидала не такой реакции после его писем «ВКонтакте». Зачем вообще писал, интересовался? Поставил восклицательный знак после «до встречи в Новосибирске»?

На открытии пели народные песни, плясали, говорили о русской литературе и о сибирской, словно слегка особой, отдельной. Коротко выступил и Свечин. Сказал, что Новосибирск ему не чужой – сам родом из Сибири, в Новосибирск приезжал в юности, чтоб пообщаться с рок-музыкантами, пожить в Академгородке, что уже много лет публикуется в журнале «Сибирские огни»… И Серафиме тоже дали слово, и она выразила свою признательность театрам Новосибирска, которые ставят спектакли по ее пьесам, поблагодарила пришедших вчера и сегодня на ее встречи, добавила, что всегда приезжает в Новосибирск с предчувствием какого-то важного события в своей жизни. Это было действительно так. Хотя часто предчувствие обманывало. Но об этом умолчала…

Торжественный ужин для участников фестиваля был назначен в ресторане гостиницы. Тронулись туда нестройной колонной. И наконец к ней подошел Свечин.

– Привет, – сказал так, будто только сейчас заметил. – Рад тебя видеть.

– Правда? – Серафима хотела, чтоб в ее голосе он услышал иронию, но ирония не очень-то получилась – то ли из-за волнения, то ли из-за мороза голос дрогнул; она кашлянула и добавила: – Я тоже.

– Может, через магазин пойдем? Коньяку купим. Все равно на ужине не хватит и придется бежать.

– Ну давай…

Шли почему-то не очень быстро. Свечин курил, и изо рта вылетали густые струи дыма и пара.

– Как там в Америке? – спросил. – Ты ведь долго была.

– Три месяца.

– Обалдеть! Русский язык-то не забыла?

– Да вроде нет. Ты ведь меня понимаешь?

Свечин хехекнул:

– Более-менее… Понравилось?

– В США? Да. Но потом уже хотелось домой. Там тем более такие страсти любовные закипели – венесуэлец с филиппинкой, нигерийка с норвежцем… Из двадцати стран съехались, два с половиной месяца терпели, а потом, когда поняли, что вот-вот снова разъедутся по своим странам – бросились…

– А ты?

– Что?

– Ну, – Свечин поморщился, явно с усилием подбирая подходящие слова, – не участвовала в страстях?

– Нет. – И Серафима услышала, что сказала это слишком твердо; добавила, как бы оправдываясь: – Я пьесу писала.

– Молодец. Нужно писать…

Подошли к магазину, который находился за спиной гостиницы. Серафима усмехнулась:

– А, помню его. Особенно здешний холодец.

– Почему именно холодец?

– Траванулась. Даже скорую вызывали.

– Тогда холодец покупать воздержимся. – В голосе Свечина не было сочувствия – слегка шутливая деловитость. – А вот коньяку с сыром – обязон. «Трофейный» пойдет?

2

Ужин оказался скромный, крепкие напитки отсутствовали, а без них не особо сиделось.

– Может, ко мне? – предложил Свечин шепотом, когда отговорили тосты и съели горячее. – Там коньяк.

Серафима кивнула. Чтобы ее согласие не выглядело слишком быстрым и прямым, сказала:

– Только и Полину позовем.

– Она вроде не пьет.

«А я, значит, пью», – обиделась Серафима.

Но вспомнился июнь, фестиваль в Екате, где они со Свечиным, по сути, и познакомились. Да, она тогда выпила прилично, а потом, когда гуляли вдоль Исети, все подбивала Свечина искупаться: «Это обряд, понимаешь. Чтобы понять город, нужно окунуться. Это волшебная река, в ней русалки…» А от Исети, перекрытой плотинами, запертой, пахло кислятиной… Свечин окунуться отказывался.

Остался в памяти испепеляющий взгляд Лёни – ему, ясное дело, было неприятно, что она вроде как заигрывает со Свечиным. Может, действительно заигрывала, специально злила Лёню, показывала, что не на нем одном свет клином сошелся. Но она тогда действительно перебрала.

– Меня ты приглашаешь потому, что я выпиваю? – спросила.

– Да нет. Только… Это всегда как-то неловко – одни пьют, а другие сидят трезвые.

– В общем, ты прав. Но пригласить надо.

Застолье окончательно поскучнело. Ушел, сославшись на режим, высокий и сухой, напоминающий покрытый кожей скелет писатель Николай Витольдович Вильнер, ушла кругленькая, грузная, похожая на школьного завуча критикесса Скрявина, следом – детская писательница Аля. Поднялся и Свечин:

– Что ж, спасибо. Завтра большой день.

Устроители, сами уже истомившиеся, с готовностью закивали.

3

Его номер был таким же, как и у Серафимы. Узкий прямоугольник с оставшейся еще с советских времен фанерной мебелью. Кровать узкая, покрытая синим покрывалом с тремя полосками. В окне торчала обмерзшая коробка кондиционера…

Серафима и Свечин пили коньяк, Полина Гордеева – чай из бутылочки.

– Блин, даже чайника нет. Я люблю номера с кухонкой, – говорил Свечин, – чтоб самому что– нибудь приготовить.

– А я, наоборот, в гостиницах от плиты отдыхаю, – отвечала Полина.

– Серафима, а ты любишь готовить?

Она усмехнулась:

– Поесть люблю, а готовить – не очень.

– Зря-зря, для литератора это очень важная часть жизни.

– Да я просто не понимаю, как там всё смешивать, сколько варить. Мне нужен точный рецепт, таймер. Вот Женька, сестра моя, она мастерица, и без всяких инструкций может – по интуиции. У меня этой интуиции нет.

– Ничего, – успокоила Полина, – замуж выйдешь, появится. По утрам с закрытыми глазами будешь готовить…

С кулинарии Свечин и Полина переключились на критикессу Скрявину, которая, по их общему мнению, ничего не понимала в литературе, затем – на падающие тиражи, на то, что допечатывают распроданные книги издатели очень неохотно.

– Пелевин вон во всех видах лежит, – говорил Свечин, пощелкивая пластиковым стаканчиком, – сразу в глаза бросается. А нашего или нет, или в уголке где-нибудь. Сами продавцы найти не могут.

– Я сколько раз обращалась, чтоб мою «Вдовину» допечатали. Ведь нет ее нигде уже полгода. Говорят: книга разошлась медленнее, чем предусмотрено нашим регламентом, мы лично хотим, а бухгалтерия против… Ну, у меня не масслит все-таки, он за месяц не разлетается.

– Да, «Люба Вдовина» – хороший роман, – вставила Серафима.

Полина быстро взглянула на нее своими темными большими глазами.

– А ты правда читала?

– Я же говорила… Ты там так тонко об архитектуре пишешь, что я стала к каждому дому приглядываться, видеть его. И о чувстве вины… – Серафима вспомнила, что когда хвалят детали, подразумевают, что в целом произведение не удалось, и торопливо заверила: – И вообще очень хорошая книга. Правда!

– Сильная вещь, – подтвердил Свечин. – Я за нее тогда болел на премии.

Полина улыбнулась одной стороной рта:

– Но дали-то тебе.

– Ну, я ни при чем же…

– Я понимаю.

Свечин, заметно охмелевший – вино на ужине, коньяк здесь – повернулся к Серафиме:

– А у тебя… Слушай, а как тебя уменьшительно лучше звать?

– В Екате чаще зовут Рафа, в Питере – Сима, в Москве – Фима. В Хантах Серой звали… Как хочешь, в общем.

– Рафа, это интересно. Ра-афа.

Серафиме послышался в этом повторении голос Лёни – он часто так растягивал первую «а»… Она передернула плечами, отгоняя мысль о Лёне, сказала:

– Но лучше Серафимой.

– А у тебя, Серафима, книги есть?

– Нет. Намечалась, но на мне как раз проект закрылся. «Уральская школа драматургии»… Да нам, драматургам, книги не очень важны – главное, чтоб пьесы ставили.

– Ставят? – спросила Полина и сразу оговорилась: – Я знаю, что ставят. Но – много?

– Нормально. Скоро должна премьера в Москве, в Театре драмы и комедии состояться… Нормально ставят, не жалуюсь.

Свечин пьяновато подмигнул Серафиме:

– Пригласишь на премьеру?

– Ну, если хочешь – приглашу.

– Давно в театре не был. Слишком там нервничают, кричат. Не люблю такие спектакли… Мне, кстати, твои первые пьесы нравились. Те, в форме монологов. Мы с Андрюхой Шурандиным, когда искали, кого из драматургов можно новым реалистом назвать, тебя выделяли.

– Спасибо, но у нас свое – новая драма.

– А Шурандин правда депутатом стал? – спросила Полина. – Что-то такое слышала.

– Угу. Депутат Государственной Думы… Если начнут сажать, будет у кого искать защиты… Так, надо покурить.

– Мне тоже, – сказала Серафима; курить ей хотелось уже давно.

Свечин сунулся к окну, но оно оказалось с замком.

– Придется в туалете. Поля, ты будешь?

Полина с каким-то даже возмущением мотнула головой:

– Ты что, я не курю!

– Да? А год назад курила.

– Бросила. И вам настоятельно советую.

4

– Нужно ближе к полу, – советовал Свечин. – Если есть датчик, то пока дым до него дойдет, будет очень разряженным, не сработает.

Присели на корточки возле унитаза. Серафима курила «Винстон», а Свечин «Союз Аполлон».

– Помнишь, как ты меня заставляла в речку прыгать?

– Помню. Глупо себя вела… Перепила.

– Да нет, прикольно. И я думаю, как бы из положения достойно выйти. И что предложил, помнишь?

– Если найду «Союз-Аполлон» в продаже – прыгнешь прямо в одежде. Я не нашла.

– Ну да. Я ж знал, что в Екате их не продают… Их вообще мало где продают. А скоро вообще с производства снять обещают.

– И что будешь курить? – спросила Серафима, чувствуя, что говорят они совсем не о том сейчас. В этой ситуации. И сама съязвила над собой: «А какая ситуация? Сидим молимся на унитаз».

– Найду что-нибудь. Человек привыкает ко всему.

Сказал это без иронии, серьезно. Бросил в унитаз окурок, и тот, коротко шикнув, сразу потемнел.

Серафима тоже бросила. Поднялась, наткнулась на зеленовато-желтые глаза Свечина.

Он обнял ее – обхватил обеими руками и притянул к себе – и стал целовать. Щеки у него были шершавые, царапались. Она ответила шевелением своих губ. «Опять напилась… Пускай».

– Ты останешься? – спросил Свечин, выпуская ее.

– Да.

Ей не хотелось думать, что он женат, у него дети, и будущего у них не будет. Что это вообще как-то мерзко – вот так вести себя, соглашаться. Оставаться. Ложиться в кровать… Не хотелось думать, но думалось. И желание, а вернее, какая-то сила крепче желания убеждала: «Надо остаться. Надо. И точка».

Свечин слишком часто стал плескать коньяк в стаканчики, и Серафима с готовностью проглатывала свои порции… Беседа рассыпалась, и Свечин, и Серафима вымучивали фразы, занятые другим – предвкушением… Полина явно догадалась, что во время перекура что-то произошло, и как только бутылка опустела, поднялась:

– Пора спать, господа. Что, Рафочка, пойдем?

Серафима вздрогнула. Не от вопроса, а чего-то другого. Как будто готовишься войти в ледяную воду.

– Я посижу.

Полина пристально посмотрела на нее. Во взгляде читалось: иди в свой номер, не совершай глупости. Но не сказала этого вслух, лишь попрощалась многозначительным вопросом:

– Что ж, спокойной ночи тогда?

– Спокойной ночи, – торопливо откликнулась Серафима.

– До завтра, – хрипнул Свечин нервно.

5

– …А мне казалось, ты совсем твердый, – ощупывая сантиметр за сантиметром его руку, говорила она. – С первой минуты, как тебя увидела…

Свечин молчал, и это было тяжело. Серафима убедила себя, что он спросил: где ты меня увидела? И ответила:

– В позапрошлом году. Возле автобуса, на котором мы в Ясную Поляну поехали… Увидела, и так в голове: твердый.

– Деревянный?

– Не шути. Сейчас не надо шутить… Ты, оказывается, мягкий и теплый.

Хотелось лежать и лежать вот так, и трогать его теплую кожу, слегка надавливая, вминая… Хотелось поделиться с ним тем, о чем догадывалась уже два года, с той их короткой встречи возле автобуса, а потом, мельком, на Толстовских чтениях… Тогда она догадывалась, а теперь поняла: что он – ее, для нее созданный… Но скажи это, и получится какая-то пошлость, вранье. Вранье не в чувстве, а в его выражении словами. «Я поняла, что ты создан для меня». Нет, нужны другие слова. А скорее всего, слова вообще не нужны. Животные вряд ли разговаривают – они чувствуют. И многие из них чувствуют, что созданы природой друг для друга. Встречаются самка и самец, и чувствуют. И дальше живут вместе. Многие животные живут парами всю жизнь. Она читала. Волки, лебеди, пингвины, бобры, альбатросы, еще разные…

Да какие волки, какие пингвины! Она чуть не засмеялась. Зло и грубо. У него семья, у нее он совсем не первый… Но вот это ощущение, похожее на уверенность, что сейчас был первый раз и рядом лежит ее первый мужчина – стирало прошлое, как мокрая тряпка написанные мелом на доске ряды ненужных формул.

Действительно, стереть бы и начать с чистого… Возник Игорь Петрович, предлагающий начать с чистого листа; Серафима сожмурилась до боли в глазах, и он исчез… По ощущению сейчас был первый раз. Может, потому, что первый раз был слишком ужасен, до такой степени, что до сих пор она начинала трястись, вспоминая его.

Но из того первого раза возник второй, третий. И так далее, так далее… Сначала с одним мужчиной много раз, потом с другим много раз… Об одних она позже вспоминала с отвращением и злобой, о других – с грустью и горечью. Но ни разу, за исключением того красивого актера, с которым при ней занялась сексом ее подруга Валя Гладилина, у нее не возникало уверенности: вот это мой родной человек, с ним я могу быть всю жизнь. Тогда ей было девятнадцать, сейчас – двадцать девять…

Разум не хотел, чтобы эта уверенность возникла и крепла. Разум показывал ей пенальчик старой новосибирской гостиницы, совал ей под ребра пружины матраса, напоминал, что рядом лежит малознакомый, старше ее лет на пятнадцать, не очень-то привлекательный, объективно оценивая, человек. Но уверенность крепла. Да, он тот самый; она лежит рядом с тем мужчиной, который был бы ее, был бы, если бы…

Ох, коньяк на вино, это неправильно.

И Свечин спас ее, вынул из этого круговорота мыслей самым неподходящим, оскорбительным после того, что было между ними десять минут назад, таким обыкновенным, бытовым предложением:

– Давай спать.

Но прозвучало так, словно они живут вместе давно– давно, и Серафима сказала:

– Да. – Прижалась к нему, в темноте нашла его лицо по тяжелому, табачно-алкогольному, почему-то приятному ей дыханию, поцеловала то ли в расслабленные губы, то ли в щеку, и тут же покатилась в сон.

И приснилось: она идет по берегу Иртыша. Это в Крутой Горке, где живет баба Рая. Идет по тропинке у самой воды. Иртыш течет то медленнее ее, то быстрее – вот щепочка вроде зависла на месте, а потом вдруг срывается, и уже в метре впереди, в двух, а теперь ее уже не видно.

Серафима начинает слышать шелест воды, пение птиц в ивах. И сами ивы ей что-то говорят, и трава, и сама земля шепчет. Отовсюду льются неразборчивые, но такие чудесные звуки… Она их не слышала много лет, и вот вернулись. Она снова слышит…

Она потянулась к этим льющимся звукам, и звуки заглушило уверенное, хозяйское:

– Серафима, спи.

– Я сплю, – еще оттуда, с берега реки, ответила она.

– Ты свою руку разглядываешь.

Серафима распахнула глаза, увидела – ее правая рука вытянута в сторону искрящегося окна.

Спрятала руку под одеяло, повернулась набок и уснула уже без снов.

6

День, ночь, день, и вечером москвичи улетали.

Она сидела в номере Свечина, наблюдала, как он складывает в сумку для ноутбука зубную щетку в целлофановом пакетике, колобки носков, телефонную зарядку, какие-то блокноты…

– Вот, – поднял со стола и полистал довольно потрепанную тетрадь, – каждый раз с собой беру, думаю: приеду и как засяду писать в тишине… И никогда не получается.

– Полежи со мной, – попросила Серафима.

Свечин глянул на часы в мобильнике.

– Уже не успеем.

– Нет, просто полежать. Три минутки.

Он сунул тетрадь в сумку, сумку поставил на тумбочку в прихожей и лег на кровать. Серафима пристроилась рядом.

Именно пристроилась – сейчас не верилось, что они умещались на этой кровати две ночи. И было не тесно. А теперь эта несчастная гостиничная кровать какого-нибудь восьмидесятого года выпуска словно поняла, что они расстаются и больше не помогала…

– Мне было с тобой хорошо. – В голове носились тысячи фраз, но Серафима выбрала эту, самую простую.

– Мне тоже, – сказал Свечин и обнял ее левой рукой.

Серафима хотела спросить: «Правда?» Не стала. Это будет, как из совсем уж плохой пьесы. Сказала другое:

– Знаешь, я буду скучать.

Свечин обнял ее сильнее. Смотрел в потолок.

– Я тоже буду. – И, видимо, уловив в своем голосе преснятину, добавил: – Честно… Я всегда говорю честно. Я буду скучать. По крайней мере, вспоминать с теплотой… Знаешь, – Свечин приподнялся на локте, – мы с тобой люди пишущие. Отравленные словами. Поэтому трудно говорить искренне. Все слова, которые должны выражать хорошие чувства, опошлены. Поэтому – извини. Но я очень благодарен тебе, что ты была со мной.

Она не знала, обидеться или нет. Наверное, так и есть. Но ей хотелось пусть опошленных слов, но тех. Их произносят сотни лет миллионы людей, чтобы другой человек узнал… Но имеет ли она право на эти слова? Для него две их ночи, скорее всего, да стопроцентно, обычный командировочный эпизод. Зачем обряжать его в фату и так далее. Может, и она сама через неделю перестанет хотеть быть с этим человеком. Станет посмеиваться над своими теперешними мыслями. Ведь посмеивается, вспоминая, как любила того красивого актера. А теперь и имя вспоминает с трудом.

– Надо идти, – сказала и сразу вскочила, сбросила с себя хоть на время камень переживаний, – а то начнут звонить, искать.

– Да, – тонковатым голосом, как ребенок, произнес Свечин.

7

Спустились в холл гостиницы. Услышали тяжелый, низкий голос критикессы Скрявиной:

– Литература должна… должна!.. нести идею. Светлую, темную, это уже другой вопрос. Но – идею! Без идеи настоящей литературы не бывает.

– Идея есть везде, – осторожный, но упрямый голос Полины Гордеевой. – Просто она не всегда лобовая. Это и не нужно.

– Идея, которую нужно искать с микроскопом – не идея, а ребус для нашей образованщины.

На слишком глубоких и широких диванах и в креслах, неудобных, заставляющих полулежать, разместилась московская делегация, Полина и сопровождающая женщина из местных.

Сухонький Николай Витольдович, оказавшийся на одном диване со Скрявиной, как-то испуганно-брезгливо косился на нее; плотненький старичок с аккуратной бородкой, какие носили в советское время типичные московские интеллигенты – Серафима видела в фильмах – с молчаливым негодованием отвернулся от критикессы, а молодая детская писательница Аля хлопала огромными, без всякого преувеличения небесно-голубыми глазами, явно удивленная спором. Сопровождающая тревожно поглядывала в телефон.

– Я вас, – продолжала Скрявина, – тоже имею в виду, Полина. И не боюсь сказать это в лицо. Игра, игра, игра – и вот столечко смысла. – Она пошевелила толстым, с колечком, мизинцем.

Полина попыталась парировать, сохраняя спокойствие:

– А в реальной жизни смысл бьет ключом?

– Реальная жизнь и литература – полюса. По-лю-са! Это еще школьникам известно.

Старичок с бородкой горестно выдохнул:

– Мало ли что в советской школе нам вдалбливали.

– О, и Серафимушка нас проводить пришла! – облегченно заулыбался Николай Витольдович и даже привстал ей навстречу, подвинулся; его наверняка обрадовала не сама Серафима, а повод пригасить спор. – Присаживайтесь. Автобус задерживается, а время есть. Потолкуем о чем-нибудь хорошем.

– Я вот тоже спустилась попрощаться, – вставила Полина, – а нарвалась на лекцию о миссии литературы.

Скрявина оскорбленно дернулась:

– Я могу и не говорить. Пожалуйста! Я же для вашей пользы… Вот Олег Романыч, – кивнула на Свечина, – пишет с идеей, в одну цель долбит. Цель, правда, у него, без всякой ложной толерантности скажу, антинародная. Да.

– У меня нет никаких идей, – буркнул Свечин. – Описываю, что вижу.

– А видите вы такое, что жить не хочется. Вот и идея – лучше не жить, потому что одно дерьмо!..

– А я вот, кстати, вам порой завидую, Олег, – мягко, но как-то, как сверлом, перебил Скрявину Николай Витольдович. – Так вы бесстрашно пишете о себе, о своих близких, приятелях… Понятно-понятно, что это не совсем вы, не совсем близкие и приятели – мы знаем, – в сторону Скрявиной, – что такое персонажи художественной литературы, герой и прототип, собирательный образ. Но все-таки – смело. Я так не могу. Начинаю писать нечто автобиографическое и сразу увязаю в боязни обидеть, задеть, оскорбить, соврать. Так что писать о прошлом – безопаснее и легче.

– А из прошлого не прилетают удары? – спросила Полина.

– Еще какие! Например, упоминаешь совсем вроде бы эпизодическое лицо… в историческом плане эпизодическое, одним поступком оставшееся, одной черточкой, а потом приходят письма от его потомков: вы оклеветали деда, прадеда! Одни просто поносят последними словами, а другие предоставляют доказательства, документы, что он был совсем не такой, что совершить жестокость его заставил приказ, обстоятельства. И это эпизодическое лицо становится многомерной фигурой. При переиздании я дополняю, исправляю, но стыд все равно остается, словно потревожил могилу.

– Ну вот, – усмехнулся Свечин, – с прошлым, значит, тяжелей. Тут от живого прототипа по морде получишь, ну и ладно, что ж, а с покойниками как быть?

– Может быть, может быть. У меня вот есть один сюжет, но все не решаюсь за него взяться, даже тронуть. – Николай Витольдович сделал паузу, вроде как сомневаясь, стоит или не стоит поделиться. – Так, – решился, – вот кто я по национальности? У кого какие предположения?

Серафима, да и остальные, заметила, почувствовали неловкость. Лишь Скрявина, но не сразу, рубанула:

– Ну еврей, ну и чего тут стесняться.

– Нет, не угадали. В действительности, по рождению я – Николай Васильевич Епифанов. А Николаем Витольдовичем Вильнером стал в два года.

– Как так? – не удивилась, а скорее возмутилась Скрявина.

У старичка с интеллигентской бородкой вытянулось лицо.

– Да, такой вот неординарный случай, – сказал Николай Витольдович. – Обычно евреи меняют имена, а тут русский… не совсем русский, мама у меня армянка… оказался Вильнером.

– И как это произошло? – спросила Полина.

– У моей мамы, московской армянки, в университете было двое поклонников – Вася Епифанов и Витольд Вильнер. Потом началась война, и они ушли на фронт. После войны мама вышла замуж за Епифанова. В сорок седьмом родился я – Коля Епифанов… Отец, как многие фронтовики, довольно сильно пил, а потом однажды обидел маму. И она уехала к Вильнеру. Он работал тогда в Миассе. Он меня усыновил, дал свои фамилию и отчество. И интересно, что моя мама не сопротивлялась, хотя как раз шла борьба с космополитами… Об этом я бы и хотел написать повесть. Только вот понять психологию мамы, отчима не могу, а с ними уже не поговорить. Интересно, что мне легче писать о людях времен революции, чем о тех, кто жил в тридцатые– сороковые.

– Гм, – вздохнула с ухмылкой Скрявина, – вот так открытие.

– Да, бывают, Валентина Леонтьевна, неожиданности. Я сам узнал взрослым человеком и решил остаться Вильнером.

Полина осторожно спросила:

– А вам фамилия, отчество не мешали? Во время учебы в институте, потом… когда стали писателем.

– Не замечал. Жил бы я в Москве – может быть. А в Миассе, потом в Челябинске, где учился, на национальность не обращали большого внимания. В литературе… Сложно было пробиваться и русским, и остальным. Молодых тогда долго мурыжили… Хотя, конечно, к евреям у нас отношение было, скажем так, специфическое, и когда мне мама, сорокалетнему, рассказала, то возник некий диссонанс.

– А мне, – тоже решила пооткровенничать Серафима; интересно, что в последние минуты она не страдала от скорой разлуки со Свечиным, – часто один и тот же сон снится. Что все против меня. Что меня ищут, а я прячусь, и за помощью обратиться не к кому. Иногда просто ищут, чтоб убить непонятно за что, а часто – что я еврейка. И так страшно!

– Наверняка прочитала или посмотрела какой– нибудь фильм, – сказала Полина, – и произвело впечатление. Теперь преследует.

– Не знаю… Мне кажется, в одной из прошлых жизней я была еврейкой и со мной вот это происходило. Прямо так реально…

– Кстати, Серафима, у вас интересная фамилия, – заметил старичок с бородкой, – то ли белорусская, то ли сербская. Смотря куда ставить ударение.

– Дедушка из Белоруссии. Приехал в пятидесятые в Сибирь на заводе работать…

У сопровождающей пискнул телефон, и она, глянув в экран, подскочила:

– Подъехал автобус! Слава богу…

8

– Я выходить не буду, – шуба осталась в номере, – здесь попрощаемся.

Свечин смотрел на нее печально. Стоял и смотрел.

– Ты меня поцелуешь? – спросила Серафима.

– Да.

Он оглянулся назад – на дверь, за которой только что скрылись Вильнер и остальные, – и быстро обнял Серафиму, поцеловал закрытыми губами.

– Мы еще увидимся, – бесцветно пообещал.

– Может. – И зачем-то добавила: – У тебя красивая жена.

Свечин болезненно поморщился.

– Красивая. Но не в этом дело… – Лицо разгладилось – нашел, что ответить: – А у тебя с Лёней Воскресенским как?

– Мы расстались.

Сочувствующий кивок.

– Что, пока?

– Пока, – сказала Серафима легко и равнодушно, но ей стоило большого труда так сказать это короткое слово.

Свечин вышел в темную пустоту за дверью. Пустота ворвалась в холл, схватила ее, стала душить и мять.

Серафима несколько раз мелко и коротко вдохнула, не в силах выдохнуть, и заплакала. Тихо, как давно, в ненавистном садике, когда нельзя было, чтоб услышали, что плачешь. И приходилось плакать молча, забившись меж тумбочек или в туалете.

– А это что такое? – Сквозь слезы возникла Полина, пахнущая холодом и свежестью. – Ты что?

Прижала, погладила по голове.

– Хорошая моя, что случилось? – слегка отстранила и спросила шепотом: – Ты влюбилась, что ли?

И Серафима закивала. Бессильно, виновато. Полина снова прижала ее к себе:

– Ой-ё-ё, бедненькая. Бедненькая девочка… Пойдем ко мне, пойдем, я тебе всё объясню…

Глава пятая

1

За неделю успела устать от зимы. Да и зима, эта зима, была какой-то слишком темной, едкой, колючей. Такой, какой пугали друг друга персонажи «Игры престолов».

Серафима много спала, иногда так много, что это тревожило ее саму; листала «Фейсбук», читала о подробностях то ли убийства, то ли самоубийства двух подростков – паренька и девушки – под Псковом, смотрела сохранившуюся трансляцию их последних часов, которую они сами вели…

Смотрела и пересматривала и то недоумевала, как запросто и без особых причин они застрелились – или, по крайней мере, хотели застрелиться, – то вспоминала себя лет в четырнадцать. Да, в том возрасте жизнь казалась наказанием, нелепостью, будущее – вязкой, долгой дорогой дерьма. И позже были моменты, а то и месяцы, когда умереть хотелось, и она пыталась, но тогда, лет в двадцать – двадцать пять, жизнь уже имела ценность – жизнь людей вообще, – которая у нее лично не получилась, и никаких шансов исправить ее не осталось.

Но что по-настоящему удивляло и возмущало в этой истории, как активно сверстники подростков подталкивали их застрелиться: «Давайте! Не фига тянуть! Жми на курок!»

С трудом отрывалась от айфона, шла на лоджию и подолгу курила, завернувшись в плед и глядя на пустую детскую площадку, на желтую скалу двадцати– пятиэтажного дома напротив.

Безысходность перерастала в отчаяние, и она без рыданий плакала.

Телефон молчал, самой звонить никому не хотелось. Работать не было сил. Вернее, не сил, а ощущения, что работа нужна. Ей самой. Главное она написала, долг перед родителями исполнила – купила им, всю их взрослую жизнь кочевавшим, квартиру. Рассчиталась по ипотеке. Каждый месяц ей капали проценты с постановок, и этих капель вполне хватало на существование.

С прошлыми мужчинами рассталась, со Свечиным ничего серьезного не получится. В этом ее убедила Полина: «Он женат лет двадцать, у него две дочери, ему сорок пять. Мужчины в таком возрасте редко начинают сначала. Особенно писатели. Писателям главное – покой. Рабочее место, размеренность. Ну, не без встрясок, романчиков, но без последствий. К тому же он, как я видела, полностью во власти жены».

Да, наверняка двое суток в Новосибирске, это для него безопасный романчик. Что ж, так, скорее всего, и должно быть.

2

Словно одинокая старушка, медленно прокручивала в памяти прошлое. Общежитие в Омске, родители – студенты журфака, вечеринки, песни «Наутилуса», «Кино», «Аквариума». «Этот поезд в огне-е-е…» Крутая Горка, бабушка, дедушка, прабабушка – «баба старая», как звала ее в детстве Серафима. Огородик недалеко от пятиэтажки, где они жили, вишневое дерево, малина, смородина. Лес, щенки, которые оказались волчатами, и баба старая скорее повела ее к поселку, а Серафима упиралась – «хочу поиграть»… Новая Заимка в Тюменской области, где живут другие бабушка и дедушка. Пруд, поля, поля, тоска… Тоска была сильнее оттого, что умирала ее двоюродная сестра Марина. Никто не знал, что она умирает, а она умирала. Купалась, и наступила на кость, поранила ногу; ранка зажила, но началось заражение крови. Высокая температура, воспаленные лимфоузлы. Стала хромать, потом худеть, двигалась все меньше… Марине было лет пятнадцать, а Серафиме семь, и она тормошила сестру, чтоб играла. Марина вяло играла в куклы, то и дело начинала плакать. Не от боли, как понимала сейчас Серафима, а от того, что у нее не будет мужа, детей, что она вот-вот умрет…

Крутая Горка, конец девяностых, безденежье, хотя мама и папа работают в омских газетах. Папа уезжает на Север, в Салехард, там есть вакансии, там платят за работу живыми деньгами, а не обещаниями. Через несколько месяцев туда прилетает и мама с Серафимой и совсем маленькой Женькой. Семиэтажный дом окнами в тундру, новый класс, где Серафиму встретили как врага.

Она сменила за десять лет одиннадцать школ в шести городах. Иногда неделями не ходила на уроки, но не потому, что мама не оформляла, а – боялась. Боялась одноклассников, которые чмырили, учителей, которые не понимали, что в других школах были другие программы, и она не может знать всего, что знают остальные в классе, а хладнокровно ставили двойки. Мама узнавала про это и переводила ее в другую школу. А потом они собирали вещи и отправлялись в другой город.

Да, переезжали часто – папа был смелым журналистом, поэтому не уживался в газетах, главной задачей которых являлось прославлять нефтяников и газовиков, администрацию города, района… Позже, в Ханты– Мансийске, на папу завели уголовное дело, обыскивали квартиру. До суда не дошло, но журналистикой папа заниматься бросил, работает теперь столяром в драм– театре…

Лет в двенадцать, в Пыть-Яхе, стоявшем на кочке среди болот, Серафима познакомилась с девочкой Машей, которая требовала называть ее Марьяной; она училась на класс старше, носила фенечки, слушала «Адо», «Крематорий», «Калинов мост», Веню Дыркина, мечтала о теплых бухтах на море, дальних дорогах, жизни без взрослых. Заразила этим и Серафиму. Песнями и мечтами.

У Марьяны была своя комната, и они подолгу сидели там, впитывали голоса из динамиков музыкального центра, читали вслух Ахматову, строки которой почти бессмысленными, но пестрыми нитями окутывали мозг Серафимы, сами пытались писать стихи, мечтали, мечтали…

Мечтания Серафимы очень быстро стали сбываться – в том же году она хорошо выступила на конкурсе чтецов, и ее отправили в Артек, а в следующем познакомилась в Тюмени с настоящими рок-музыкантами.

Говорят, раньше в Артек посылали только самых– самых-самых, но и тогда, в конце девяностых, это было большой наградой. И она увидела море, бухты, тот мир, о котором ей рассказывала, сама там не бывавшая Марьяна.

Лагерная жизнь Серафиме не нравилась – ходить строем, быть все время вместе с отрядом. Она отделялась, и на нее злились ребята: их лишали дискотеки. Один за всех, и все за одного. Но все равно южный мир стал для нее воплощением счастья. Потом были и Анапа, Сочи, Гагра, куда добирались автостопом, еще два раза Крым, куда отправляли детей с Севера, а теперь каждую зиму она летала на Гоа – земной рай для еще уцелевших хиппи.

Марьяна позже переехала в Красноярск и стала там лидером группы. Довольно известной. Не пропала.

3

Географические зигзаги школьной жизни – Омск, Салехард, Пыть-Ях, снова Салехард, Крутая Горка, Нефтеюганск, Заводоуковск – закончились в Ханты-Мансийске. В Хантах. Впрочем, последний год Серафима не помнила, да и на уроках бывала редко. Отношения с очередными одноклассниками сложились до того враждебные, что приходилось драться; в алгебре, физике, химии она совершенно перестала разбираться. Работала у папы в газете и делала еженедельную молодежную полосу. Получала солидные гонорары. Свободное время проводила на Лесенках, где собирались местные неформалы.

Металлисты, хиппи, панки мирно делили территорию – их было слишком мало, чтоб воевать. Серафиму там встречали радостно, любили. Правда, до определенного момента: под конец зимы в одиннадцатом классе она заболела туберкулезом. Реально чуть не умерла, пока врачи не поняли, что это не простуда и не воспаление легких… И когда через три месяца вернулась на Лесенки, неформалы, даже панки, которые твердили, что жизнь – это кусок говна и лучше сдохнуть, стали ее сторониться.

Был май, приближались выпускные экзамены, и Серафима бросилась наверстывать пропущенное, вспоминать забытое. После такого отношения тусовки ее целью стало свалить из этого города. Поступить в какой-нибудь институт и свалить. Стать известной, богатой, желанной. Пусть завидуют.

Но наверстать и вспомнить не успела. Аттестат с приличными оценками заработала тем, что написала хорошие статьи о каждой учительнице. «Только, пожалуйста, обещай мне, – плачущим голосом требовала химичка, – что ты никогда – ни-ког-да! – не свяжешь свою жизнь с химией». Серафима пообещала, и химичка поставила четверку…

В июле родители подарили ей билет на самолет в Питер. Серафима провела там две недели, тусуясь со знакомыми, документы никуда не подала, и в итоге поехала обратно в Ханты-Мансийск. Лежа на верхней полке плацкартного вагона в поезде Петербург – Новосибирск с билетом до Тюмени, она думала, что делать дальше. Обратно в Ханты не хотелось. Возвращение стало бы полным поражением. Тем более что перед отъездом она объявила на Лесенках, что в следующий раз появится здесь звездой… Глупо, но искренне. Да и перед родителями стыдно – знала, чего им стоило скопить деньги на ее поездку.

В Тюмени был Алексей – бард-рокер Алёша Странник. Он ее ждал.

Познакомились, когда Серафиме было тринадцать. Почти четырнадцать. Она тогда первый раз приехала в столицу области. Гостила летом у бабушки и дедушки в Новой Заимке. И однажды не выдержала, сказала, что поехала в соседний городок Заводоуковск к тете, а сама, через Заводоуковск, рванула в Тюмень. Благо рядом – часа три на автобусе.

У нее не было там приятелей, но предстоял субботний вечер, в кармане лежала бумажка с адресами тусовых точек и клубов, где играли рок. Наверняка сегодня будут играть.

Да, играли… Повзрослев, Серафима злилась, когда люди постарше морщились от той музыки, на которой выросла она и ее сверстники, от рассказов об их неформатской юности, и заводили: «Вот у нас! Цой, СашБаш, Майк, Егор, тот еще, настоящий… Вы знаете, что такое квартирники вообще?.. Тогда было времечко!..» Серафиме досталось ее время, и оно ей нравилось. Но входила она в это время постепенно, узнавала своих не сразу. Часто обманывалась, принимая за своих не тех.

Тот первый концерт оглушил. Живой музыкой, которая оказалась какофонией, потоками хрипа и рёва, в которых невозможно было разобрать ни слова… Вращающиеся фонари над сценой слепили, резали глаза, и Серафима то и дело моргала.

Играли какие-то неизвестные ей группы. Не играли, а грохотали и жужжали. Но зрители прыгали, что-то подпевали, одобрительно свистели. И она тоже прыгала, кричала, хлопала в ладоши. Мир, до того какой-то тесный и душный, сейчас, в этом маленьком клубе, расширился и наполнился кислородом…

Последними вышли взрослые парни во главе с большим, грузноватым человеком в расстегнутой белой рубахе.

– Ни-ик! – взревели чуваки в зале. – Дав-ва-ай!

Ник пел так же неразборчиво, как и прочие, его музыканты тоже рождали не музыку, а грохот. Но Серафима поняла, что он на этом концерте главный. И когда сцена опустела, зажгли большой свет, почти сомнамбулически пошла не в сторону выхода, а за сцену.

Темный коридор, забитый курящими и гогочущими чуваками. Запах водки и вина…

– А не подскажете, где Ник? – тоненьким от страха голосом спрашивала Серафима.

Наконец ее услышали:

– Вон в той гримерке.

– Спасибо.

Постучала в дверь и вошла. В кресле полулежал человек в белой рубахе, толстые ноги широко расставлены, голова почти на дне кресла, руки на подлокотниках, в одной бутылка, в другой – сигарета.

– Здравствуйте.

– Здорово. Чего надо?

Он был похож на только что освободившегося зека. Таких Серафима встречала. Вот так же сидят на автовокзалах, отдыхают от тюрьмы…

– Я вам хотела свои стихи почитать.

– Зачем?

– Ну, – она смутилась от этого простого, но обидного вопроса, – мне нужно знать, хорошие они или плохие.

– Читай.

Стала читать. Она тогда легко запоминала стихи. И свои, и чужие. Не сбивалась.

Две капли портвейна рубиновым соком

Разлили жестоко, разбили жестоко

Бутылку с цифрами семь!..

В джаз-бандах играют легко, но до срока,

«Ведь все мы вернемся к промозглым истокам!» —

Кричал мне в маршрутке Есенин.

Но пьяный поэт и как будто бы гений,

Тяжелый, как горсти моих вдохновений,

Он мне не расскажет о том,

Что было когда-то, конечно же, было,

Вот только я так ненароком забыла,

Что вспомнить уже не дано…

Ник послушал и перебил:

– Давай лучше трахнемся. Иди сюда.

– Нет. Я хотела, чтоб вы о стихах сказали.

– Нормальные… Покажи сиськи. – И человек зашевелился, видимо, готовясь встать.

Серафима выскочила в коридор. Плакала. Мир снова сузился, стал душным, бесцветным.

– Кто тебя обидел, девочка? – мягкий голос откуда-то сверху.

Она вытерла слезы, увидела высокого молодого мужчину с добрыми глазами, мягкой бородкой, длинными волосами. Он был похож на тех, кого любила Марьяна и приучала любить Серафиму.

– Пойдем отсюда на воздух, – предложил и взял за руку. – Там хорошо, пахнет цветами.

Это был Алёша Странник. Через несколько дней она стала его девушкой.

4

В первое время встречались нечасто. Он жил в Тюмени, а она с семьей кочевала то по Северу, то возвращалась в Омскую область. Но ближе к пятнадцатилетию родители стали отпускать ее надолго. В весенние каникулы, летом. И Серафима со Странником путешествовали автостопом по Сибири, на юг в хипповские коммуны в Лисьей бухте, на Утрише… Странник пел свои песни под гитару и губную гармошку; Серафима тоже научилась играть и тоже запела.

Довольно долго – а в четырнадцать-пятнадцать год вмещает так много – Серафиме казалось, что это и есть счастье: красивый мужчина рядом, песни о свободе, но не агрессивные, как у панков, а нежные, плавные, уносящие куда-то в прекрасную даль. Не сюжетом уносящие, а сплетением мелодии и слов.

Но потом, постепенно, ее стали утомлять эти нескончаемые тусы и многодневные поездки на попутках, ночи в палатках, а то и просто под открытым небом, какой-то круговорот жизни: песни, дорога, передаваемый от одного другому косяк, секс, снова песни, снова дорога, косяки, секс, дорога… Вписки в незнакомых городах, новые и новые люди, бутылки, трава, песни… К тому же Странник сначала осторожно, а потом настойчиво предлагал ей заняться сексом втроем, вчетвером. Потом и убеждал: «Без этого не достичь настоящего кайфа, настоящей свободы. Нужно раскрыться, впустить в себя мир». И то по обкурке, то по пьяни Серафима впускала этот мир в лице прыщеватых парней и взрослых мужчин, юных девчушек и стареющих хиппанок…

Чаще это было отвратительно, иногда приятно, но всегда ей казалось, что ее затягивает в какую-то черную воронку, из которой она не сможет выбраться. Черную воронку неправильной, бесцельной жизни.

Настоящая трещина в их со Странником отношениях случилась по пути на фестиваль «Радуга». В тот год он проводился в марийских лесах, невообразимой глуши.

Ехали долго и трудно, потом вдвоем пошли пешком и заблудились. Бродили в каких-то чащобах, рвали ягоды, жарили грибы на костре – едой не запаслись, да и не на что было ее запасать. Странник держался бодро, был неприхотлив, тащил на себе рюкзак с палаткой, а Серафима быстро пала духом, вдобавок заболел желудок. Наверно, отравилась грибами или, может, сырой водой из каких-то лужиц. Идти не могла, рвало каждые пять минут, от температуры горела.

Выбрели на каких-то мужиков-туристов. Они дали таблеток и вызвались довезти до райцентра: «Там больничка». Странник испуганно отказался, хотя Серафима была согласна. «Пройдет, – твердил, – таблетки помогут».

Таблетки действительно слегка помогли. А потом они добрались до фестивального городка. Весь фестиваль она провалялась в палатке, пила воду и гадала, почему Странник так упорно не хотел, чтоб ее отвезли к врачам… Позже поняла: боялся расспросов, что делает взрослый с несовершеннолетней в лесу, еще в милицию обратятся.

Странник перестал быть ее идеалом, но все равно при первой возможности она ехала к нему, жила с ним. Скорее всего, потому, что у нее так и не появилось человека ближе, чем он…

Когда сказала, что едет в Питер куда-нибудь – сама не знала куда – поступать, Странник сначала разозлился: «Ты меня бросаешь?» – а потом обрадовался: «Я к тебе приеду. Снимем комнатку. Пора мне с Тюмени сваливать».

Серафима не поступила, и даже не попыталась. Питер ее и придавил, сразу дал понять, что она песчинка, слабая и вообще-то лишняя здесь, и в то же время мгновенно погрузил в себя, в свой андеграунд. И так приятно было торчать сутками на захламленных флэтах, пить вино и петь песни, гулять по ночным проспектам, знакомиться с интересными людьми… Все вроде бы то же, что и раньше, от чего она уже давно успела устать и из чего хотела вырваться, но в Питере это оказалось как-то несколько по-другому, на каком– то новом уровне, что ли.

А через две недели она очнулась и ее скрутил страх, что она останется в этом андеграунде навсегда, превратится в такую же истасканную тусовщицу, каких было полно и здесь, в Питере, и на «Радуге», в Лисьей бухте, Утрише. Она затосковала по кому-то старшему, кто сильнее ее, кто может помочь. Старшим, кроме родителей, был Странник, и она поехала к нему.

5

Ехала и понимала – совершает ошибку. Вот-вот, только вынырнув из питерской тусни, погрузится в тюменскую и утонет. Но другого пути не видела. И тут…

Случайности многое решали в ее судьбе. Да и вообще, наверное, жизнь любого человека, это цепь случайностей. Для одних удачных, для других – нет. Один такой случайный телефонный звонок изменил жизнь Серафимы. Он должен был прозвучать, но мог раздаться раньше, когда она зависала с ребятами, пьяная и готовая послать окружающий продажный мир куда подальше, мог раздаться позже, когда она находилась бы со Странником, в его тисках. Но ее первый, дешевенький сотик запиликал именно тогда, когда было нужно. Кому-то нужно. Тому, кто управлял ее судьбой. Он запиликал мелодией цоевской «Звезды по имени Солнце», когда поезд приближался к Екатеринбургу, а Серафима особенно сильно, до слез, раскаивалась, что так бездарно потратила две недели, не подала документы.

– Привет!..

Это была миниатюрная блондинка из их компании в Хантах, Юля, с погонялом Монрошка; она мечтала стать актрисой и год назад уехала с Екат, поступила в театральный. Изредка они созванивались, переписывались по мылу, причем Серафиме приходилось идти для этого в интернет-кафе в соседнем микрорайоне, – дома интернета еще не было… Хм, теперь это представляется чем-то нереальным…

– Привет! Ну как?

Серафима не сразу нашлась, что ответить – ни слова не было на языке. Зато в горле булькали рыдания.

– Никак, – выдавила.

– Не прошла?

– Так… Не поступала…

– А чего? Ты ж вроде поехала. Что случилось?

Объяснять было невыносимо. Да и по сути нечего. То, что дура, это не объяснение.

– Слушай, – голос Монрошки, – а давай к нам. Тут еще документы принимают. Говорят, конкурс на актерское не очень в этом году…

И Серафима сошла в Екате. Проводница не хотела выпускать:

– Девушка, вы куда? Вам до Тюмени, вернитесь на место.

Вместо актерского поступила на драматургию. Повезло, что возила с собой распечатки разных сценок, рассказиков, записанных мыслей, которые оказались драматургическим жанром – монологами.

6

Странник примчался к ней в сентябре. Они даже сняли квартиру – запущенную однушку возле Цыганского поселка… Но их совместное существование продолжалось уже по инерции. По крайней мере, Серафима так чувствовала.

У нее появились друзья – в первый раз настоящие друзья, руководитель ее мастерской, драматург и режиссер Николай Владимирович, полюбил ее, а вернее, ее пьесы, и убеждал писать и писать, а не маяться дурью, не спиваться и не резать вены. А сама она влюбилась в красивого актера с четвертого курса, который уже играл в настоящем театре. Как говорится, платонически влюбилась, как в божество.

Ей не хватало твердости сказать Страннику, что они должны расстаться.

Он вел такую же жизнь, как и раньше – часами сидел с гитарой, иногда выступал в клубах на сборных концертах, шел на тусовки к екатовским знакомым и тянул с собой Серафиму. А она или общалась со своими, или писала пьесы… В те первые месяцы учебы она просто забросала мастера своими текстами. По два-три за месяц. Бедный Николай Владимирович…

Постоянно не хватало денег. Кормились чаще всего раздельно – где-то Странник, где-нибудь перехватывала Серафима. Но все равно голод то и дело хватал за горло, да и квартирная хозяйка постоянно напоминала про задолженность. И Серафиму стал раздражать лежащий на койке Странник, его шепот и переборы по струнам.

– Нам есть нечего, – говорила она.

– Есть что есть, – отвечал он. – Там рис в кастрюле.

– Я не люблю рис.

– Это твои проблемы, детка. Извини. Сегодня – рис, завтра, может быть, сёмга.

Серафима присаживалась на стул возле кровати.

– А не устроиться ли тебе, Лёша, на работу?

– Что? – Он отрывался от гитары и смотрел на нее, как на что-то удивительно-отвратительное. – Ты мне предлагаешь устраиваться на их работу?

– Ну да. Нам нужны деньги.

– А ты знаешь, Булатик, – он часто называл ее прозвищем, производным от фамилии, – что слово «работать» того же корня, что и «раб»?

– Знаю. Но нам нужны продукты, мне нужны… нужны прокладки, например. Вообще – нормальная жизнь.

Лицо Странника выражало еще большее удивление и отвращение:

– Да ты обывательница, блин!

– Я – девушка! – захлестнутая обидой, выкрикивала Серафима.

Начались ссоры. Не те, что были раньше – из-за Керуака или Дилана, – а самые обыкновенные, бытовые, семейные… Серафиме было стыдно за себя, но она говорила то же самое, что говорят, наверное, миллионы, женщин своим ленивым, лежащим на кроватях мужчинам… Случалось, Странник бил ее. Не как раньше, чтоб возбудить себя и ее пошлепыванием по попе, щекам, а всерьез. И однажды, когда он ушел куда-то, она собрала свои вещи – всё уместилось в одной сумке и пакете – и сбежала.

Жила в первые дни у своей однокурсницы Вали Гладилиной, а когда до нее дошли слухи, что Странник перестал ее искать и уехал, переселилась в общежитие.

А на втором курсе познакомилась с только что поступившим на их семинар драматургии Ваней Башкирцевым.

7

Да, Ваня… Имя удивительно подходило ему. Воплощение этих бедных, неприкаянных Вань, Ванюш, Ванёк. Вспоминая о нем, Серафима напевала из Башлачёва: «Как водил Ванюша солнышко на золотой уздечке». Он водил до поры до времени. Потом уздечка порвалась и солнышко для него закатилось.

Три года они были вместе. Нет, не точно – не вместе, а рядом. Три года странных, губительных и в то же время благодатных, плодотворных отношений.

Ваня пришел к ним в институт уже почти взрослым – ему было за двадцать. Как принято говорить, жизнь его побила, но он на всех производил впечатление небесного существа. Золотые кудри, узкое лицо, светлые рубашки, плавные движения, мягкий голос… Судьба необычная. Впрочем, таких судеб по России немало. Полным-полно, на самом-то деле.

Мать – алкоголичка. Матерая, конченая, но из культурной семьи. Муж от нее ушел, когда Ваня был совсем маленьким, и его забрала к себе бабушка. Одевала, как куклёночка, вкусно кормила, делала с ним домашние задания, водила в музыкальную школу… Когда Ване было одиннадцать, бабушка умерла, он оказался в квартире матери – алкашной норе.

В первое время пытался жить так же, как и при бабушке: сам стирал свои вещи – бабушка приучила к тому, что даже маленькое пятнышко, это ужас, – ходил в музыкалку, старательно слушал учителей. Но постоянные гости, ор и выяснение отношений матери с ее мужиками вскоре сделали его вечно сонным, вялым, равнодушным. Чувствуя, что превращается в кого-то самому себе чужого, Ваня стал требовать, чтобы мать перестала пить и таскать в квартиру всех подряд. Она или пьяно хохотала в ответ, или похмельно стонала и отворачивалась, а однажды повела себя иначе – притихла, смотрела на Ваню долго и пристально. Он ожидал, что вот сейчас обнимет. «Да, сынок, да, я виновата. Милый, прости. Я люблю тебя, теперь все будет по– новому». Но вместо этого она сказала:

– Слушай, если тебе не нравится, иди-ка к своему папаше. Пусть он с тобой нянчится. – И стала сбрасывать в сумку его рубашки, учебники, туфли…

Через весь родной Магнитогорск, сжимая в ладони бумажку с адресом, Ваня отправился к папе, которого видел раза два.

Нашел. Папа впустил его, покормил, посидели.

– Сейчас Лариса придет. С дочкой… Из садика… Тебе идти надо… Возьми вот. – Достал из кармана пачечку денег, отделил несколько купюр. – На себя только потрать, этой не давай…

Ваня вернулся к матери. И покатился. В прямом смысле – в черную вонючую яму. Каждый день понимал, что катится, кривился от отвращения, но остановиться не мог. В таком возрасте упираться невозможно.

В половине восьмого мать выгоняла его на улицу – в школу. Но не сделавший уроки, запустивший, отупевший от недосыпания – почти каждую ночь на кухне стоял гвалт, – Ваня или бродил по улицам, или просто поднимался на последний этаж и ложился на пол, подкладывал портфель под голову и уплывал в хорошее…

Музыкалку посещал до последнего, до того момента, когда отправили в интернат для трудных подростков. Ваня рассказывать не любил за что. Но, наверное, подворовывал. С голодухи. Может, светлую рубашку попытался вынести из торгового центра…

Из интерната сбежал через несколько месяцев, уехал в Челябинск, чтоб не нашли, прибился к беспризорникам. Зарабатывал на еду, стуча по пластмассовым тазикам и алюминиевым кастрюлькам на тротуарах. Делал это так виртуозно, что прохожие останавливались, слушали, а потом щедро бросали в раскрытую клетчатую сумку монеты, а то и бумажки.

И тут произошла одна из тех случайностей, что меняют судьбу – его увидела преподавательница музыкальной школы. Приехала из Магнитки в Челябинск по делам и наткнулась на Ваню. И увезла обратно. Добилась, чтобы его приняли в лицей при консерватории, поселила у себя, купила бонги.

Потом Ваня поступил в консерваторию, через два года – в Челябинскую академию культуры на актерское, еще через два или три – в Театральный институт в Екат. На драматургию. Здесь восемнадцатилетняя второкурсница Серафима с ним, двадцатитрехлетним первокурсником, и познакомилась.

8

Может, она когда-нибудь привыкнет. Но сейчас, вспоминая, содрогается от осознания, сколько тех, кого она знала, с кем дружила, уже неживые. Содрогается от ужаса, а потом сжимается, коченеет и сама словно умирает. Это состояние продолжается когда минуту, когда полчаса, и – отпускает. И становится стыдно, будто ты обманула. Обманула тех, кто ушел навсегда, а ты вот играешь со смертью. Содрогается, обмирает, и вот снова – жива, готова что-то делать, создавать, а то и веселиться. Веселиться иногда необходимо. Не хочется, а веселишься. Чтобы по-настоящему не умереть. Умирать, видимо, тоже необходимо, как и веселиться, а вот умереть… навсегда…

Странно, но Ваня в ее воспоминаниях не мертвый. Как будто уехал далеко, и там продолжает стучать по своим бонгам, играет в каком-нибудь маленьком театре, смеется, пьет, курит, бедокурит, а потом мучается раскаянием, тщательно стирает и гладит рубашки. Или тихая, добрая девочка стирает и гладит, и восхищается им.

Не верится, что этого светлого человека нет на земле.

Их отношения были странные. Вроде и пара, а вроде и так – приятели без особых обязательств и всего этого груза, что сопровождает отношения парня и девушки.

Но связаны они были крепко. Вернее, не связаны – прилеплены, как магниты, друг к другу. Два существа, поколесившие по городам, с тощими сумками личных вещичек, с пустыми карманами, с непонятным будущим. И вот встретились в коридоре Театрального института и прилепились.

Внешне жизнь Серафимы мало изменилась по сравнению с той, что была при Страннике. И Ваня тоже тащил ее автостопом то на юг, то на какой-нибудь музыкальный фестиваль, то в Магнитогорск, то в Челябинск, в Пермь. Он тоже вечно был без денег и не особо беспокоился, что они будут есть, где спать. Но Серафиме было с ним намного легче. Наверное, потому, что он был почти ее ровесник – даже скорее не по возрасту, а по внутреннему состоянию, – да и она была уже закалена, подготовлена к такой жизни Странником.

А главное, почему они столько времени продержались вместе – общее дело. Они хотели научиться писать пьесы, настоящие, которыми можно говорить с этим огромным непонятным миром, бесчисленным, пестрым морем людей…

В общаге было тесно и шумно, да и в одну комнату комендантша их селить отказывалась, и они снимали квартирки, избушки. Писали порознь и вместе, читали вслух чужие пьесы, ходили в театры – в основном бесплатно, спасибо знакомым актерам.

Часто было нечего жрать, и они воровали продукты в супермаркетах; иногда и одежду. О магазинных ворах написали пьесу. Написали быстро, чуть ли не за одну ночь. Курили, пили вино, перебивая друг друга, сыпали репликами. Серафима строчила ручкой в блокноте – тогда у них даже простенького ноутбука не было, – сокращая слова до двух-трех букв.

Потом набрали в компьютере, распечатали, принесли мастеру Николаю Владимировичу. На следующем семинаре, через неделю, он вместо похвал или замечаний, сухо сообщил, что разослал пьесу режиссерам; ее стали ставить… Спустя два года киностудия «Ленфильм» предложит расписать пьесу в сценарий, предложение будет сопровождаться договором с гонораром – баснословным тогда, в две тысячи десятом, – пятьсот тысяч рублей… Серафима с Ваней будут уже не вместе – отдельные жизни, и работа окажется трудной. Напишут, общаясь при помощи электронной почты, отправят, получат гонорар. Вернее, Серафима привезет из Питера наличкой. Отдаст Ване половину. Он примет вроде как нехотя – он будет женат на девушке Ладе, дочери богатого бизнесмена. Загородный дом, полный холодильник. Потом родится дочка, и Ваня станет любящим отцом… Но через полгода сорвется, поедет по городам и окажется в родной Магнитке. И умрет на случайной хате в тридцать два года.

– Ну вот чего не хватало? – недоумевали знавшие его. – Красивый, талантливый. Легко и в консерваторию поступил, и на актерское, и на драматургию. Пьесы какие писал, постановки были, любили его. А он…

Серафима тоже недоумевала. Но порой, кажется, понимала: он перекати-поле, ему везде неуютно, душно, даже самый любящий и любимый становится в тягость. И тянет, тянет катиться, менять города, жилища, людей, бухать на ободранных флэтах, страдать, мучиться. В самой себе Серафима, модный драматург, лауреат нескольких премий, вполне обеспеченный человек, чувствовала эту тягу. Иногда непреодолимую.

Глава шестая

1

Недели две прожила затворницей, а потом решила, что хватит. Дальше – опасно, можно и не выбраться. Такое чуть было не случилось два года назад после очередной ссоры с Игорем Петровичем. Ну как поссорились – он распсиховался из-за какой-то ерунды, пустяка, она долго пыталась его успокоить, а потом ушла. Так же заперлась в квартире. Сначала долго спала, потом таращилась в айфон, потом слушала песни, которые полюбила в юности, потом – «Серебряную свадьбу». Раз двадцать, подпевая, их «Луну»:

Я – Луна! Я – Луна!

Я у вас такая одна.

И темною ночью, и среди белого дня

Я улыбаюсь вам всем,

Но скоро меня не станет совсем,

И вы тогда узнаете,

Каким бывает небо без меня…

А потом выпила бутылку коньяка и проглотила две упаковки феназепама. Уже отключаясь, из омута сна, который очень скоро перейдет в смерть, написала Игорю Петровичу эсэмэску, попрощалась. Он находился в командировке в Европе, там была глубокая ночь, мог бы и не проснуться от булька своего айфона или просто отмахнуться: дура психованная. Но проснулся, не отмахнулся: позвонил Ольге Ропшиной, та примчалась к Серафиме, долбила в дверь, потом вызвала МЧС. Разрезали дверь, увезли на скорой, откачали…

Знакомые быстро купили новую дверь, договорились с хозяевами, чтоб не требовали от Серафимы съехать в ближайшее время, обещали, что деньги за съем будут поступать в срок. А она сама три месяца провела в психушке. Могли и навсегда там оставить, так как это была ее третья попытка умереть.

Несколько дней лежала голой с привязанными к кровати руками и ногами. Ей кололи что-то, от чего всё время хотелось спать, даже простейшая мысль двигалась в мозгу медленно и натужно. Но сквозь это отупение Серафиму пробивала дрожь страха, что узнают родители. Не страха даже, а стыда. И не за то, что хотела себя убить, а что не убила. Убила бы – и всё, поставлена точка, а так…

На четвертый или пятый день к ней пустили сестру.

Женька выглядела спокойной и вроде как равнодушной. Словно ее обязали прийти к чужому человеку. Остановилась в метре от кровати.

– Привет, – сказала Серафима хрипловато, шершаво.

– Привет…

– Родители знают?

– Нет. Им сказали, что ты в Аргентине… Срочно улетала на фестиваль. И телефон там не ловит.

– В Аргентине? – Серафиму рассмешил выбор страны, и она засмеялась, но стало больно – смех скрёб горло.

– А вообще-то ты сука, – не выдержав показного спокойствия, сказала Женька, лицо скривилось. – Сука последняя!.. Ты что делаешь? С родителями, со всеми? Я ведь тебя отфигачу в фарш, когда выйдешь отсюда. Как последнюю чмошницу…

Женька была на шесть лет младше Серафимы, и ей не досталось того надежного, теплого, как бабушкина перина, детства, какое было у нее. Как раз после рождения Женьки начался тот период, когда каждому стало необходимо бороться за существование – середина девяностых… В Омске денег почти никому не платили, газеты гибли одна за другой или превращались в никому не нужные листочки, и папа решился ехать на Север. Вслед за ним поехала мама с восьмилетней Серафимой и двухлетней Женькой.

Они стали очень разными. В природный склад характеров Серафима не особо верила. Конечно, что-то закладывается еще до рождения, но в основном характер формирует окружающая среда. Особенно в первые годы. Серафиму баловали. Не специально. Но как не баловать – первая внучка у крутогорских бабушки и дедушки, первый ребенок у родителей. Ей покупали платьишки, вкусное, с ней сюсюкались, ей читали книжки. А Женька появилась в трудное время, с первых лет у нее не было понятия своего дома, друзей – жилища менялись и менялись, люди появлялись и исчезали… У Серафимы тоже менялись и исчезали, но у нее был фундамент счастливого детства, а у Женьки – нет.

Помнится, когда Серафима приехала в Ханты после первого семестра, то поразилась сестре – Женька превратилась в настоящую гопницу. Маленькую, двенадцатилетнюю, но от этого еще более страшную. А все потому, что родители тогда снимали квартиру в самом гопническом районе. ЦРМ – Центральные ремонтные мастерские – одно название чего стоит.

И Серафима принялась перевоспитывать сестру. Подарила ей сидюшник, накупила дисков с Земфирой, «Мумий Троллем», «Сансарой», Линдой, «Агатой Кристи». При первой возможности везла в Екат, водила по театрам и музеям, тусовкам драматургов и актеров, избегая музыкантов.

Там Женька познакомилась с Вадимом, осветителем в Театре эстрады и, честно дождавшись Женькиного восемнадцатилетия, он сделал предложение. Свадьбу сыграли, правда, позже, но вот пятый год они вместе, живут в квартирке в неплохом районе города, правда, с опять же не очень привлекательным названием ЖБИ.

Сейчас так захотелось оказаться у них дома. Подышать хоть не своей, но родной сестры, семейной жизнью. Погладить их Баклажана, который терпеливо ждет хозяев в будние дни, а по вечерам уютно мурчит рядом с ними на диване.

2

Серафима набрала сообщение: «Можно к вам?» Посмотрела на часы – половина пятого. Вадим в театре, Женька наверняка на студии. Помощник режиссера. А у них как раз съемочные дни… Сбросила сообщение, отложила айфон. Постояла посреди комнаты, такой и тесной, и в то же время необъятной, как космос. И по углам – черные дыры. И они тянут в себя. Затянут, закружат, расщепят на атомы, и больше не соберешься…

Быстро, даже не приняв душ, оделась и поехала в Ельцин-центр. Там сегодня вербатим «Сны Екатеринбурга». Обязательно будет Оля Ропшина, она ведь арт-директор, знакомые артисты, да и так, скорее всего, кого-нибудь встретит.

Когда только Ельцин-центр открылся, весной этого года, Серафиме предложили организовать там театральную площадку. Помещений полно, а занять их сразу не получалось. Не модные же торговые бренды запускать.

Серафима было загорелась – считай, свой театр. Назвала его без затей «Театральная платформа “В Центре”». Сама стала художественным руководителем, а Олю позвала директором. Зарплаты им назначили крошечные, по двадцать тысяч, но деньги в тот момент были не столь важны – не на зарплаты они клюнули. Оля жила переводами с испанского, Серафима – пьесами, сценариями, роялти.

И вроде пошло. Почти все лучшие артисты города согласились участвовать, звукорежиссеров нашли, световиков, музыкантов. Опять же никто не надеялся на большие доходы. Этакая, в хорошем смысле, антреприза, а по сути, театральный клуб. Постановки почти без декораций, часто без четкого сюжета. Пространство каждый раз меняется. То классическая сцена и ряды сидений, то амфитеатр, то трибуны, а на пятачке меж ними происходит действо…

Месяца за три Серафима написала композицию по рассказам Шаламова, собрала вместе с помощницами два вербатима; целыми вечерами пропадала в Центре, а потом как отрезало. Устала от театральной жизни. Вернее, от такой насыщенной жизни. Писать для театра, это одно, а постоянно находиться… К тому же поступил заказ на инсценировку очень толстого и модного романа для одного республиканского театра, и Серафима сразу запросила миллион. Сошлись на восьмистах.

И она засела сначала за чтение, потом за поэпизодник, а потом принялась за саму инсценировку. Потом вот Айова, Новосибирск, недели депрессухи… С Центром она, как говорится, связь не теряла – кое-что делала, советовала, но прежнего рвения не было. И сейчас она ехала туда просто повидаться, пообщаться, ощутить себя не в клетке.

Ельцин-центр многие в России ругали, заодно поминая и свердловчан, но местные о нем и не просили. Его придумали, кажется, тогдашние президент с премьером – Путин с Медведевым. Была найдена заброшка делового центра, и ее быстро превратили в это просторное, светлое, оживленное место. Очень быстро оно стало местом сбора разных творческих чудаков, открылся книжный магазин без Донцовой и Устиновой на полках, в лектории выступали известные и интересные люди, в кинотеатре проходили предпремьерные показы и встречи со съемочными группами… Здесь можно было просто потусоваться в каких-то отсеках, глухих уголках, даже выпить. Охрана не следила за каждым, да и попросту, кажется, отсутствовала, не считая когда одного, когда двух высоких мужчин в черных костюмах у главного входа. И еще одного у памятника Ельцину.

Короче, в Ельцин-центре царила свобода и творческая движуха. Что-то, может быть, из девяностых, которые Серафима почти не помнила.

3

– Приве-ет! – Оля Ропшина, казалось, была изумлена ее приходом. – Какими судьбами? Какими… – между поцелуями в щеки, – путями-дорогами.

– Болела, извини…

– Душевно?

– Ну да.

– Ну, это у тебя хроническое.

– Да уж…

– Я не издеваюсь… Рада видеть. Проходи. Со всеми знакома?

Ребята, свободные в этот день в своих театрах, расставляли стулья, выстраивали свет, гримировались или переодевались за ширмами. Штатный звукорежиссер Центра, Лиля, проверяла фонограмму. Появлению Серафимы радовались, но коротко, как бы между делом – не спрашивали, как там Америка, что нового написала, как вообще дела. Может, и действительно были заняты, а может, и обижены, что забыла их, вернее, свое детище.

– «Сны…» сегодня? – спросила Олю.

– Да. Посмотришь?

– Для этого и приехала. И давай потом где-нибудь посидим. Вдвоем. В «Подкове», к примеру.

Оля задержала на Серафиме взгляд, кивнула серьезно:

– Конечно.

– Спасибо, Оль…

Она могла и отказать, и не из-за каких-то других дел – просто часто бывала вредной.

Монологи людей о Екатеринбурге, которые сама Серафима литературно обрабатывала и составляла в определенном порядке так, чтобы получились монологи-сны самого города, которому снятся его жители, ее неожиданно сильно растрогали. Она почувствовала, что по-прежнему любит этот город, что давно сроднилась с ним, что он не грузит ее, и нет никаких черных дыр… Конечно, сейчас не лучшее время года для прогулок, но надо собраться и побродить по центру, навестить истлевающий дом Панова, съездить в парк Маяковского, на Шарташ, на коньках покататься. Когда-то она очень любила кататься на коньках, но уже давно они лежат в сумке, переезжают с квартиры на квартиру, прячутся в чуланчиках; наверное, ссохлись совсем…

Зрителей пришло много, почти все места были заняты. Это хорошо. В городе десятка два театров, и при таком обилии Центр не затерялся.

После спектакля – традиционное обсуждение. Спасибо Оле: не стала объявлять, что присутствует автор вербатима. Отвечать на вопросы Серафиме сейчас не хотелось. Хотелось, все сильнее, оказаться с Олей вдвоем, выпить хреновухи и поговорить. Говорить много, откровенно, открыть, может, и то, что не нужно открывать, что ей потом самой навредит. Но – было необходимо. Содрать с души наросшие коросты и струпья.

Еле дотерпела, пока разойдутся зрители, соберутся актеры, световик Серёжа и звуковик Лиля уберут в каморку аппаратуру. Монтировщики составят стулья вдоль стен, чтоб освободить пространство для завтрашней репетиции.

И вот один за другим прощаются. Вот Оля тушит свет. Они вдвоем выходят последними.

До «Подковы» недалеко. Вдоль пруда, потом перейти центральную улицу – конечно, Ленина – и там напоминающий корчму или харчевню ресторанчик. Украинско-уральская кухня. Хреновуха, посикунчики, грузди, борщ с пампушками. Официантки в расшитых передниках, венках с из искусственных цветов, на стенах связки пластмассового чеснока и луковиц. Скамьи с высокими спинками превращают каждый стол почти в отдельный кабинет.

Часто Оля с Серафимой здесь обмывали успехи, решали вопросы, замышляли проекты, да и плакались. Ну вот сегодня Серафима поплачется, может, и Оля к ней присоединится. У нее наверняка тоже есть причины.

4

Быстро заказали графин хреновухи, по стакану облепихового морса, сырных шариков и чесночные гренки.

– Сначала это, а там как пойдет, – сказали официантке; обе традиционно показывали друг другу, что худеют. Правда, заканчивалось обычно объеданием…

– Ну как там Америка? – начала Оля банальным вопросом. – Понравилось?

– Понравилось. Только потом очень домой захотела. Приехала, и вот уже месяц почти в каком-то треморе.

– С непривычки, наверно. Обратная акклиматизация.

– Кстати, – Серафима достала из сумки коробочку, – вот подарочек из Нью-Орлеана, местный парфюм.

Официантка принесла непременный в «Подкове» взвар в эмалированных кружках. А так хотелось скорей настоящего. Глоток хреновухи – и сразу станет легче говорить, повалятся эти коросты.

– Ну а так – нормально, – продолжила Серафима. – Пьесу там написала. Но ее вряд ли поставят.

– Почему? У тебя ведь почти всё ставят.

– Ну, сатира такая… про политику. Когда там писала – уверена была, что расхватают по театрам, а теперь посмотрела – понимаю…

– Что понимаешь? – усмехнулась Оля. – Вернее, на что посмотрела? Спектакль по Жеребцовой у нас идет благополучно, хотя сама знаешь, как там про Ельцина. В Ельцин-центре… Шаламов. А ты там столько аллюзий напихала… Колись, не пьеса тебя волнует. Да?

Пора. И Серафиму затрясло. С ней такое бывало. Говорить о важном всегда тяжело. Вот писать – куда легче. Такие переписки у нее были с Лёней, Игорем Петровичем, другими… А говорить… Олю она считала ближайшей подругой, но их связывало именно то, что ее мучило, убивало, и говорить нужно было именно об этом.

– Сейчас… Выпить принесут.

– Ты опять подсела?

– Нет! – как-то испуганно дернулась Серафима. – Почти не пила всё это время. В Новосибирске только.

– А что в Новосибирске?

– Фестиваль… так… Решила после Айовы контраст испытать…

– Понятненько.

Наконец принесли графин, гренки.

– Сырные шарики будут через пять минут.

– Спасибо.

– Ничего больше не надумали?

Серафима уже разливала хреновуху по стопочкам:

– Нет.

– Мы позовем, если что, – стала раздражаться Оля, как человек, которого отвлекают от интересного. А интересное для нее сейчас были откровенности подруги.

Стукнулись стопочками, выпили мутное, в меру сладковатое и жгучее. Местную хреновуху Серафима любила – она не прибивала, как водка, не вгоняла в негатив, а бодрила. Потом, если перебрать, заставляла куда-нибудь мчаться, беситься, затем же происходил обрыв – отрубон. И весь следующий день крутило похмелье.

И сейчас ей хотелось сказать: «Много не будем». Но прикусила язык: с этой фразы начинались обычно самые безумные пьянки.

– Не могу я так жить больше, Оль, – решилась начать. И стопку крепко впечатала в столешницу. – Перед Америкой я… В общем, уезжала, как навсегда. Понимала, что вернусь, но психологически… Вернее, хотелось так, что возвращаюсь, а здесь все по-другому.

– В смысле? – вставила Оля явно, чтоб глубже втянуть ее в откровенность.

– В смысле, что все узлы, которые я тут навязала – развязаны, и вообще нет этих веревок… Чистый лист пресловутый. Никого…

– Даже меня? – на этот раз голос Оли был обиженно-кокетливый.

Серафима не ответила, наполнила стопки. И осушила свою без чоканья и тоста. Взяла гренку. Она была жирная и жесткая. Не стала закусывать.

– Если честно, Оль, то – да. Ты хорошая, ты моя лучшая подруга. Но ведь подруга… я вот постоянно об этом думаю… мы подруги с тобой по несчастью. Согласись…

– Я так не считаю.

– Считаешь, Оль, просто не хочешь себе признаваться… Давай честно, без обид. Да?

Оля покивала.

– Я честно, потому что мне очень страшно.

– Страшно, потому что обратная акклиматизация. Три месяца в другом мире…

– Ну и даже хорошо, что страшно. В таком состоянии и можно что-то реально изменить.

– Фим, только не надо опять ничего с собой делать.

– Я же сказала – изменить, а не заканчивать. Но я не знаю, как и что именно. Вот от тебя, может, услышу совет. Оль… только ты не обижайся…

– Не надо «Мимино» цитировать.

– А?

– Я тебе обещаю, что не буду обижаться, – почти по складам произнесла Оля. – И постараюсь дать совет, если он у меня найдется.

– Ладно… Так. – Серафима снова налила и снова выпила первой. Как мерзкое, но необходимое лекарство.

И после этой третьей стопочки в голове крутанулось, и теперь даже если бы Оля не разрешила, Серафима все равно бы все сказала. Все, что считает нужным.

5

– Я к тебе исключительно как к старшей сейчас обращаюсь. Как к старшей подруге… Оля, тебе сорок шесть лет. У тебя нет мужа, детей. Ты пятнадцать лет отдала ему… Игорю Петровичу. Ты ждала… Ты ведь ждала, что он сделает тебя женой, что у вас будет семья?.. Ждала?

– Сначала – нет. Сначала просто весело было, интересно. – Ольга говорила ровно, глядя поверх Серафимы. – Потом ждала, а потом снова нет. Потом ты появилась, двадцатилетняя. И я была отправлена в резерв.

– Тебе обидно?.. Погоди! – остановила Серафима, боясь услышать ответ не на тот вопрос, который она пыталась задать: – Тебе обидно, что твоя юность и молодость… вы ведь пятнадцать лет вместе были… что так в итоге случилось? С таким результатом?

– Может быть, это не столько от Игоря зависит, сколько от меня. Я ведь от него уходила. У меня много мужчин было. Эктор, например.

– Это тот испанец?

– Ну да… И что? Через месяц стало скучно. А такой жеребец!.. И ушла. Ну вот скучно, понимаешь?

– Понимаю. – Серафиме тоже бывало скучно с мужчинами, хотя тоже попадались жеребцы.

– Или Денис Гусев, критик… Помнишь?

– Дениса я хорошо помню.

В глазах Оли сверкнула ревность, и Серафима объяснила:

– Он Лёнин друг просто.

– А, да… Мы ведь тоже вместе пожили, даже квартиру снимали. Он читает, пишет и трахается. И так каждый день. Я один раз его распалить попыталась, другой. А потом он собрался и ушел. А понимала ведь, что хорошо нам было, но вот страстей хотелось…

– Уж Игорь Петрович страстями нас обеспечивал. Каждый день как на вулкане. Но я уже не могу, Оль. Мне семьи хочется. Спокойствия, что ли.

– Не получится, – заявила Оля, откидываясь на спинку сиденья.

– Почему?

– Ты подсажена на такой образ жизни.

– Ни фига! К тому же я Рак по гороскопу. А Раку важно свое гнездышко, тихая семейная жизнь.

– И ты с таким гороскопом окунулась в театр?

– Да я не в театр… Писать просто любила.

– Любишь, – строго поправила Оля.

– Наверно…

Серафима наполнила стопочки.

– А я ведь там чуть не осталась, – призналась перед тем, как выпить.

– В Америке?

– Да… Ну, рассматривала такой вариант.

– И каким образом вот так можно остаться в Америке? Контракт предлагали?

Серафима усмехнулась:

– Ну, типа того.

Выпили. Съели по сырному шарику. Оля внимательно смотрела на Серафиму, ждала рассказа, но не торопила.

– Встретила там парня. Тодд. Тодди… Представляешь, говорит по-русски, вообще на России помешан. И это в Айове. Крошечный городок, никаких особых связей с Россией. А он, как его мама рассказала, с детства: Россия, Россия. Окончил факультет русистики в Индиане и вернулся в свою Айову-Сити… На резиденции я одна была отсюда, и каждый год один, в лучшем случае два человека с русским языком… И он прямо ко мне приклеился.

– Симпатичный?

– Ну, милый юноша. На четыре года младше. И прямо не отлипал. Я сначала думала, что из-за языка, а он типа влюбился.

Оля вскинула брови, но вроде не вполне искренне. Впрочем, Серафиму сейчас это трогало слабо, она рассказывала уже больше не ей, а себе. Но себе не станешь так рассказывать – это сумасшествие, наверно.

– Реально влюбился… Их дом недалеко от кампуса, в гости меня приглашал. Там мама. И мама – такая тетечка… И домохозяйка, и профессор физики. Представляешь?.. И после нескольких ужинов она меня отводит и говорит: «Тодди сходит с ума от тебя. Он хочет сделать тебе предложение, но боится. Выходи за него. Оставайся здесь или забери в Россию. Он хороший парень, но здесь лишний. Он одинокий. Наконец он нашел тебя». Я офигела сначала, а потом стала думать, что, может, это судьба. Вот меня занесло в эту Айову, а здесь такой человек. И он похож на меня. То есть мы можем поговорить и о Достоевском с Толстым, и о Фицджеральде, и как-то успокоить друг друга тем, что вместе.

– А вы спали? – серьезным тоном спросила Оля.

– Да. Раза три.

– И как?

– Неплохо. Только постоянно как бы сдерживался… Нет, он очень эмоциональный, но и…

– Я понимаю. Это бывает. Особенно у иностранцев. Тем более первые разы… И что? Что тебя остановило?

– Домой сильно захотелось. Пьесу дописала, и прямо накрыло тоской. Ностальгией самой настоящей… И еще узнала, что Тодди иногда наряжается девушкой и так ходит по Айова-Сити.

– Зачем?

– Мама сказала, что так воспитывает характер. Но меня что-то этот факт окончательно отвернул…

– Ты ведь такая толерантная в этих вопросах, – хмыкнула Оля. – Геев защищаешь, любую свободу.

Серафима подумала, что она права, и ей стало стыдно. Тут же пришло оправдание:

– Да. Пока это не касается моего мужа. Если мой муж будет выходить в мини-юбке и на каблуках…

– А если он исправится после свадьбы?

– А если нет?

Графин был пуст.

– Повторите, пожалуйста, – попросила Серафима. – И пельмени с щукой. – И не дожидаясь, пока официантка примет заказ от Оли, пока отойдет, призналась: – Я в Новосибирске с мужчиной познакомилась. Мы уже были немного знакомы, но так… И я уверена: вот тот человек, с кем бы у меня всё сложилось. И я бы наконец…

– Женатый. – Не вопрос, а словно констатация.

– Да. Двое детей. В Москве живет.

Оля отмахнулась:

– Выбрось из головы.

6

А потом был клуб «Время Че». Гремела музыка, мигали разноцветные лампочки; Серафима скакала перед барной стойкой, пытаясь танцевать. Бармен готовил ей шоты. Серафима подхватывала, швыряла в себя… Во время последней вспышки сознания заказала «Яндекс-такси». Проснулась с удивлением, что она дома, в кровати, даже раздеться смогла.

Голова раскалывалась. Нет, иначе – то в одном участке мозга, то в другом взбухала боль, бросалась на череп, стараясь проломить его и вырваться наружу.

Слава богу, на столике была кружка, возле кровати бутылка с водой, а в тумбочке – упаковка аспирина. То ли заранее, до поездки, подготовила, то ли пьяная смогла сообразить. Опыт…

Больше всего, больше нелепого суицида она боялась спиться. Так, как спиваются многие женщины. Легко и просто. Нет, многим нужно зарабатывать на алкоголь, но ей-то теперь вроде и не надо. Спектакли идут в десятках театров, наверняка большая часть их еще долго будет в репертуаре. И значит, будут течь роялти. Вечером набухивайся, весь день отлеживайся, а вечером снова. Или дома, или в «Подкове», «Марусе», «Американке», «Бельмесе», у кого-нибудь в гостях. Спившийся драматург. Пруд пруди.

Да не драматург, а просто женщина. Женщина, у которой есть небольшой стабильный доход.

Во время последней ходки в психушку Серафима познакомилась с Ирой Бухаровой. Ее муж был известный хоккеист, в сборную не попадал – и хорошо, больше времени проводил дома, – но в своем клубе блистал. Зарабатывал прилично, и Ире показалось, что работать ей незачем.

Читала книги, посещала лекции, ходила в театры. Детей Бог им не дал, может, в этом и причина… В общем, Ира стала прибухивать. Розовое вино, небольшими порциями, но стабильно. Бутылка-полторы в сутки.

Муж долго не обращал внимания. Жена веселая, ухоженная, дома порядок, еда вкусная. Но однажды с ней случился приступ. Может, прибухивание стало причиной, а может, была предрасположенность… В общем, веселость переросла в нескончаемый поток шуток и смеха, Ирину распирало от идей, в своем монологе она перескакивала с одного на другое. Мужа некоторое время это забавляло, а потом он испугался и отвез Ирину к знакомому психиатру. Тот определил биполярку. Выписал лекарства, они не помогли, наоборот – Ирина продолжала хоть и меньше, но выпивать. Маниакальная фаза сменилась депрессивной. В итоге она угодила в психушку.

Повторения ее судьбы в последние годы Серафима очень боялась. Да, в общем-то, она тоже была такой…

Аспирин слегка помог. Появились силы открыть айфон. Первым делом проверила, не писала ли чего по-пьяни Игорю Петровичу, Лёне, Оле. Вполне могла оскорблять или пугать, что покончит с собой. Такое случалось… Нет, вроде в этот раз обошлось. Зато обнаружила в «Мессенджере» письмо от завлита Московского театра драмы и комедии: «Симочка, напоминаю, 17 декабря у нас премьера вашей “Берты”. Мы вас ждем. Дорогу, естественно, оплачиваем. Для проживания предлагаем театральное общежитие – уютный особнячок сразу за театром. Согласны?»

«Берта» была сейчас самой популярной пьесой Серафимы. Спектакли ставили один за другим буквально повсюду. В Москве – редкий случай для современной драматургии – «Берта» шла в двух театрах. Зритель, как сообщали, валил валом: история старухи-сибирячки из этнических немок, у которой завязалась любовь со стариком, приехавшим доживать век в деревню, трогала. И вот третий театр решил выпустить свою версию…

Серафима посмотрела уже спектаклей пятнадцать. Что даст еще один? Сейчас казалось невозможным не то что доехать до аэропорта и сесть в самолет, а дойти до туалета. Но впереди была целая неделя – успеет и в себя прийти (если снова не сорвется), и затосковать здесь. Да и в Москву хотелось… Москва ее всегда взбадривала, и многие друзья там жили. И Свечин тоже… Позвать его на спектакль? Она обещала в Новосибирске… В таком театре должны хорошо поставить. Пусть увидит, что она не просто случайная девчуля из Еката, попадающая на разные творческие тусовки…

И написала в ответ, что очень рада приглашению, обязательно приедет, и прикрепила скан паспорта для покупки билетов. Вернее, одного билета – туда. «Если что, можно будет пожить в общежитии дня три-четыре?» – «Какой разговор! Хоть неделю».

А потом, когда сопоставила числа, поняла, что если проживет в Москве до двадцать первого декабря, туда приедет Игорь Петрович с билетами в Португалию. Они ведь когда-то решили встретить католическое Рождество в Португалии. Игорь Петрович, помнится, составил целый сценарий этих дней – с «Мессой петуха», прыганьем через костер, Рождественской деревней в городке-замке Обидуш…

Потом Серафима отказалась, но билеты, ваучер на отель остались. И он будет ее уговаривать… А она никогда не была в Португалии.

7

Екатеринбург завален снегом, яркое солнце не греет, а кажется, только усиливает мороз. Небо голубое, как лед на озерах в тундре – когда снег сдувает, остается ровная, нежно-голубая поверхность. Но от этой нежной голубизны бегут мурашки – озноб пробивает, даже если смотришь, находясь в тепле.

Серафима сидит на заднем сиденье такси, которое везет ее в аэропорт. Смотрит в окно, слушает «Серебряную свадьбу». Бенька, вокалистка и автор текстов, поет с отчаянной бодростью:

Все дырки в заборе стали малы,

Все деревья закрыли глаза,

Собаки дружат со мной, только когда

У меня есть колбаса.

А жизнь улыбается, жизнь называется

Словом на букву «Ж»…

Дома за окном машины светло-серые, задубевшие. А деревья почернели, даже березы. Сейчас Серафима уверена: весной они не оживут. Не всякий мороз деревья могут пережить…

Сугробы. Они на ярко-белые – вчера шел снег, прикрыл копоть и грязь.

Вообще в Екатеринбурге редко бывают морозы. Те, настоящие. Но сегодня далеко за тридцать и солнце. И небо лезет в салон, заливает голубым, как джин из огромной бутылки…

Тьфу, какие ассоциации – сравнить чистое небо с голубым джином… А выпить хочется. Двое суток Серафима держалась, приводила себя в форму. Масочки, фрукты, долгий сон. До фитнес-клуба, в который у нее был абонемент, не дошла, но зарядку утром делала. И контрастный душ.

Но выпить хотелось. В Москве, конечно, будут и фуршеты, и богемные пьянки, но въехать туда – в Москву – нужно на коне, а не вползти измятой курицей…

В последний момент, уже собирая чемодан, большой, в который положила на всякий случай и купальник, крем от загара – Португалию все-таки не исключала, а там отель с бассейном, сауной, солярием – написала Свечину, пригласила на спектакль.

«Спасибо, – ответил без восклицательного знака, – постараюсь».

– Постараюсь… – Она ненавидела это слово, за ним ей всегда слышалось нежелание. Человек не хочет, но из вежливости, по обязательству…

– Ну и хрен с тобой, – глядя на эти два слова, прошипела зло, а потом, удивляясь своей алогичности, написала, что будет ждать его в фойе театра до второго звонка. И отправила. Айфон послушно гулькнул…

Место было у иллюминатора. Серафима привычно достала из сумки воротник Шанца, поставила телефон на авиарежим, спрятала глаза под маской для сна. Устроилась поудобней. И традиционно стала обволакиваться дремой под инструктаж бортпроводниц, медленное качение самолета к месту разгона для взлета. А потом, когда самолет взлетел – сон как отрезало. Навалилось щекочущее нетерпение. Скорей бы промелькнули эти два часа, скорей бы доехать до гостиницы, вернее, до общежития. Будет ранний вечер. Встретиться с друзьями. Может, позовут на какой спектакль. Нет, не пойдет. Лучше позвонит Даше или Мишке, или обоим. Посидят где-нибудь в центре. С лета никого из своих не видела. Из тех, с кем начинала лет десять назад.

Да, точно, ровно десять лет назад, в две тысячи шестом, Серафима первый раз приехала на «Любимовку». Еще не как участница, а как девушка участника – Ваня Башкирцев тогда написал пьесу «Герои», и его пригласили. Была читка, было обсуждение, Ваню хвалили, предрекали ему большое будущее. Будущее оказалось небольшим и недолгим…

И радуясь, и грустя, и снова радуясь, Серафима прилипала к стеклу иллюминатора, словно надеясь увидеть окраины Москвы.

Небо было чистым, и внизу синела тайга, почему-то чернели ленточки замерзших рек, иногда проплывали пятна городов, казавшихся с такой высоты крошечными поселками. А ведь это Ижевск, Йошкар– Ола, Нижний Новгород, а ленточки – Кама, Вятка, Волга. Так сообщил по радио капитан корабля. Он-то, кстати, этим своим объявлением, торопливо проговоренным и на ужасном английском повторенным, окончательно похоронил надежды Серафимы поспать.

После Нижнего – кажется, это был он, так как пятно больше других, еще и две ленты соединяются, видимо Волга и Ока, – начались облака. Сначала отдельные, маленькие, как клочки сахарной ваты, потом больше, плотнее. И вот все небо под самолетом оказалось белым, пушистым. Это напомнило Серафиме взбитую пену в ванне.

– Наш самолет приступил к снижению, – сообщил бортпроводник. – Просьба занять свои места, пристегнуть ремни, поднять шторки иллюминаторов…

И самолет нырнул в эту пену. За стеклом стало белым-бело, а потом белизна потемнела, превратилась в пепельно-свинцовую хмарь. Самолет затрясло, он будто пробивал не сгусток пара, а прочную преграду, купол. Пробил, и открылись пыльно-зеленые острова лесов, серые плеши снега, коробочки домов цвета глины, сам воздух, тоже какой-то серый, пыльный и одновременно сырой.

И теперь Серафиме вспомнилась стирка из ее детства: в ванну загружали белье, взбивали пену, терли внутри нее рубахи, штаны, носки. Пена опадала, и оставалась грязная водица. Вот в такую водицу и садился сейчас их самолет… Говорят, климат ужасный в Питере, но московский наверняка его в последние годы переплюнул.

Глава седьмая

1

Ждала. Сжимала айфон в руке. Ладонь от волнения потела, и Серафима протирала его подолом платья – айфоны боятся влаги…

Свечин прислал эсэмэс часа два назад: «Выезжаю». До спектакля оставалось минут пятнадцать. Москва хоть и огромная, но ехать так долго… А может, и вообще не приедет. Выходной день, вечер, а там жена: «Ты куда собрался?» Наверняка он стал что-нибудь врать, она не поверила, стала допытываться, он психанул: «Да никуда я не еду. Успокойся». Сидит теперь в своем кабинетике, если есть у него кабинетик. Может, пьет заначенную водку. Не решается написать: «Не получилось».

Как Лёня умудрялся приезжать к ней на целую ночь, сохраняя вроде бы нормальную семью? Она не была знакома с его женой, но те, кто знал, говорили, что у них хорошие отношения. Обнимаются, улыбаются. Сын на скрипке играет, побеждает на конкурсах…

Серафима вчера ни с кем не встречалась. Пока добралась – аэроэкспресс, метро, – наступила почти ночь. Вселилась в квадратную, с двумя окнами и огромной кроватью, комнату. Почувствовала, что устала. Легла и заставила себя спать. Хотела, чтобы скорее наступило сегодня.

Оно наступило. Весь день готовилась. Не к спектаклю, а к вот этой встрече. Душ, эпиляция, крема, масочка. Даже волосы слегка завила. Хоть они и так вились. Золотистые вьющиеся волосы. Не сивые, не пепельные, не темно-русые, как у большинства, а от природы такие, золотистые.

Людей входило все больше. Терли ноги о коврик, стряхивали капли с одежды. Протягивали билетершам билеты и контрамарки… Часто Серафиме казалось, что вот он, Свечин. Его пальто, его круглая шапчонка. Как в Новосибирске.

Сама она нарядилась. Обычно даже в другие города приходила на спектакли в балахоне или худи, в джинсах. У драматургов не были приняты наряды. Наоборот, чем проще, тем лучше. Особенно если вызывали на сцену. Актеры в костюмах, которые они сейчас снимут, переоденутся, а драматург, режиссер – в своем повседневном. Они делают свою работу, свою черновую работу, чтобы два часа в театре царил праздник.

Но сегодня Серафима надела легкое шелковое платье с узким, но глубоким вырезом, чулки вместо колготок, даже туфельки с собой привезла. На локте висела дорогая сумка, которую купила в Италии. Лицу было непривычно тепло от слоя тоналки, румян, ресницы тяжелее, чем обычно, губы от помады прилипали одна к другой… Красилась вот так тщательно она редко. Ей все говорили, что и без косметики у нее очень выразительное и яркое лицо.

– Привет, – сказал Свечин, неожиданно появившись перед ней; сказал скорее виновато, чем радостно. Или не виновато, а как-то перепуганно.

А Серафима, не контролируя себя, распахнула губы в улыбке, слишком широкой для такого случая и такого места; еще в детстве бабушки делали ей замечания: ты прям до ушей лыбишься, нельзя так, скромней надо быть.

– Привет! – И качнулась к Свечину, к его сыроватому пальто.

Он остановил, обхватив вытянутыми руками плечи, поцеловал в щеку. Спросил:

– А где гардероб?

– Там…

– Я сейчас.

Как она его просмотрела? Задумалась, наверно. Да и большинство в такой одежде. В Москве многие мужчины одеваются одинаково. Черные, темно-серые пальто, куртки, тренчи…

– Я готов. – Теперь Свечин подошел сбоку. – Еще ждешь кого-то?

– Нет. Только тебя ждала.

– Спасибо… Давай отойдем – дует с улицы… Звонки уже были?

– Первый.

– Хорошо…

Они прошли по фойе. Серафима заметила, что зав– лит театра прервала беседу с известной театральной критикессой, и они обе пристально посмотрели на нее и Свечина. Серафиме это доставило удовольствие. Сейчас будут обсуждать: что это за кавалер у нашей Фимочки. Захотелось, чтобы слухи дошли до Игоря Петровича. Он начнет беситься, и это хорошо. На– до дорвать ту веревку, что их связывает. Связывает и душит.

2

Потом был спектакль. Серафима как автор, конечно, знала «Берту» чуть ли не наизусть, но спектакли по этой пьесе всегда были разные. Какие-то сцены режики вычеркивали, что-то добавляли, расставляли свои акценты. В одних спектаклях возлюбленный старушки Берты старичок Игнат Иванович умирал в больнице, а в других сбегал из больницы и похищал Берту у ее злой дочери, вез к морю… Вообще-то Серафима спокойно относилась к интерпретациям. Точнее, привыкла, закалилась. В первое время, помнится, расстраивалась, если видела, что заложенный в пьесу или сценарий смысл переиначен.

Сегодня она вообще мало обращала внимания на то, что происходило на сцене. На сцене, как говорится, знавшей десятки знаменитых актеров второй половины прошлого века. И теперь актеры были если не знаменитые, то известные. И играли, кажется, отлично. Но все внимание – внутреннее, мысленное – занимал сидевший справа мужчина за сорок. Седоватые виски, неровные и слишком длинные для нынешней моды баки, заметные залысины, которые вскоре наверняка соединятся и станут лысиной, длинный, слегка крючковатый нос с порами и жилками, висящая над нижней верхняя губа, не очень выразительный и волевой подбородок с темноватыми пятнами недобритой щетины. Свитер густо пропах сигаретным дымом. Хорошо, что не потом. Но и парфюмом он явно давно не пользовался. А может, и никогда.

«Почему он? – задавала себя вопрос. – Почему?» Женатый москвич с двумя детьми, на пятнадцать лет старше. «Почему он?» Около месяца назад этот же вопрос задавала ей Полина Гордеева. Спрашивала, чуть не плача от жалости к только что обретенной подруге, которая сразу во что-то вляпалась. Серафима не помнила, что ответила тогда, а сейчас на ум пришел ответ из одной ее пьесы. В ней героиня, девушка… нет, женщина уже, Алла, которой маячит впереди последний вагон женского счастья, а ее мучает герой пьесы, вдовец, узнавший, что жена ему изменяла; мучает так, словно мстит через Аллу умершей, терпит и с недоумением спрашивает его и себя, и еще кого-то, какие-то силы: «Почему же ты такой родной?»

И вот этот, рядом, неотрывно смотревший на сцену, ни разу не оглянувшийся на нее, не взявший за руку, тоже был таким родным. Не казался, а именно был. И ничем это невозможно было объяснить, не было таких слов в природе, или она их не знала.

3

Кончился первый акт. Серафима поднялась. Свечин тоже. И первое, что сказал, когда вышли из зала:

– Необходимо покурить.

Она хотела обидеться: ни слова про спектакль, ни похвалы ни ей, ни актерам. Да хоть бы и не похвалы… Но вместо того, чтоб обидеться, она сообщила ему тихо, как по секрету:

– На улицу необязательно. Пойдем в курилку.

– О! Здесь курилка сохранилась? Отлично. У меня и сигареты с собой.

Спустились в подвал, где находилась маленькая комната для курящих. Несколько мужчин и женщин стояли вдоль стен и молча, без всякого аппетита втягивали в себя сигаретный дым. Глядели в бетонный пол. Большая урна, как лишаями, испещрена черно-серыми точками затушенных окурков.

Серафима и Свечин тоже прислонились к стене, закурили. Тоже молчали. Эта сигарета была одной из самых тоскливых в жизни Серафимы. Тянуло болтать, трогать, тормошить стоявшего рядом, а приходилось сосредоточенно и размеренно-торопливо загружаться никотином. Не хотелось, но приходилось. За компанию со Свечиным. Хотя он тоже курил как бы через силу.

Докурив, затыкали по примеру остальных бычки о бортики урны, бросили внутрь. Поднялись в фойе.

– Может, в буфет? – спросил Свечин. – В антракте принято коньяк пить.

– Лучше не надо. Я не люблю смотреть под алкоголем. – А выпить ей хотелось. – Потом.

Он словно с облегчением пожал плечами:

– Что ж, мое дело предложить.

Прошлись. Постояли. Снова прошлись. Серафима ждала вопросов о своей жизни, о Екате, об общих знакомых, но Свечин не спрашивал. Зато часто доставал из кармана свою «Нокию», смотрел время.

– Пойдем, наверное, сядем, – предложила Серафима; от молчаливого хождения и стояния, от этой вынимаемой «Нокии» стало муторно до слез.

Заняли свои места. Свечин огляделся.

– Я здесь никогда не был. Почти во всех театрах был, а здесь – нет. Хотя с детства мечтал.

– Из-за Высоцкого? – вяло спросила Серафима; сейчас, когда наконец начал завязываться нормальный разговор, ей не хотелось его развивать. Перехотелось, видимо.

– Угу. Мечтал увидеть зал, сцену, вообще это всё, где он столько сыграл, прожил… В восемьдесят девятом, когда первый раз в Москву приехал, первым делом сюда побежал. Билетов, конечно, не было… Какой-то спектакль шел с Аллой Демидовой…

– Позвольте? – сказала желавшая занять свое место дама.

Пришлось встать и пропустить. После этого Свечин продолжать не стал. Точнее, заговорил о другом:

– Очки дома забыл. Вроде бы без них нормально в обычной жизни, но иногда понимаю, что нужны.

– Извини, такие места выписали. Премьера.

– Да я сам виноват. А вообще ходят люди в театр?

– Судя по отчетам – в Москве полные залы.

Свечин покивал.

– Хорошо. А процент идет от показов?

– Да, конечно. Каждый месяц.

– Везет вам, драматургам. Прозаикам хорошо если раз в квартал. А чаще раз в полгода – праздник. Да и то такие проценты обычно… Со слезами на глазах.

Серафима усмехнулась:

– Надо было идти в драматурги.

Свечин вздохнул то ли с искренней, то ли шутливой грустью:

– Надо было. Лоханулся.

4

Финал спектакля режиссер сделал в меру оптимистичным. В пьесе герой-старик однозначно умирал в больнице от сердечного приступа, скорее всего, умирала и Берта, и в предсмертном видении переживала несбывшееся: они вместе уезжают на мотоцикле прочь от ругающейся между собой родни; уезжают «на теплые моря», о которых Берте рассказывал Игнат Иванович… Здесь же Игнат Иванович являлся то ли наяву, то ли мысленно к героине и читал ей то письмо, которое писал в больнице. Письмо с красивыми словами…

Потом были поклоны актеров. Зрители хлопали сначала сидя, а потом встали. На сцену выбежал режиссер, молодой еще, неименитый, для которого приглашение в такой театр было авансом, и он, судя по всему, оправдался. Режиссер сиял, обнимал стариков-актеров. А потом поднял руку, призывая публику к тишине.

– Сегодня у нас настоящая, классическая премьера! – сказал громко, но с натугой, непоставленным голосом. – Сегодня с нами автор пьесы! Я… мы все, – обвел взглядом полукруг актеров, – просим Серафиму Булатович присоединиться к нам! Серафима, где вы, дорогая наша?

Серафима, чувствуя сладкую неловкость, поднялась.

– Подержи, пожалуйста, – подала Свечину сумку.

Протиснулась к проходу, под аплодисменты зала, актеров пошла к сцене. Из-за кулис для нее уже выносили огромный букет розовых роз…

Такие выходы, конечно, почти всегда доставляли ей удовольствие. Даже если спектакль был не очень – они, по существу, связывали ее с театром, со зрителями. И зрители могли почувствовать, что всё, произошедшее сейчас на сцене, произошло не само по себе. У этого действа есть автор… Смешная вроде бы мысль, если не знать, что теперь очень многие люди не представляют, кто такой драматург, а то и не в курсе, что драматурги вообще есть в природе. Для них театр, это актеры, но не все, а звезды. Ну еще режиссер, но известный. Художник– постановщик, художник по свету, композитор, драматург, это для тех немногих, кого называют театралами.

Сейчас Серафима была счастлива. И спектакль получился, и в зале был тот, кого любила. Он ей хлопал, он ей улыбался и наверняка радовался ее успеху… Пусть их общение сегодня пока натянутое, но сейчас всё это кончится, будет фуршет. Сначала придется побыть среди артистов, а потом они немного отстранятся. Потом попрощаются, уйдут, останутся вдвоем.

Но когда оказались в фойе, Свечин первым делом включил телефон и посмотрел время. Тут же пискнули сигнальчики получения эсэмэсок. Свечин не стал их читать, убрал «Нокию» в карман, а затем, предварительно жалобно вздохнув, приподнято сказал:

– Спасибо, что пригласила! Отличный спектакль. Пьесу обязательно найду и прочитаю. Она ведь опубликована? – И, не дав ей ответить, добавил уже другим, извиняющимся тоном: – Нужно ехать. Почти десять.

Какое точное есть выражение: оборвалось внутри. У Серафимы именно оборвалось. Она будто умерла на секунду. Такое с ней случалось. Когда ее неожиданно обижали. Когда-то, в школе, она умирала на много долгих секунд, потом, наверно, привыкла, пооббилась о жизнь. Срок вот такой смерти – когда действительно тебя не становится – сократился до секунды. Но и секунда эта была страшна.

– А… – произнесла она звук-выдох, не в силах еще собраться для слов, пытаясь удержать валящийся из ослабевших рук букет. – Я думала… мы… – И вспомнила о фуршете, и мгновенно убедила себя, что это твердый аргумент, чтоб он не ушел: – Сейчас отмечать будут. Выпьем немножко. Останься.

И мелькнул тот вечер в Новосибирске. Сначала фуршет, потом коньяк, потом комната в гостинице, узкая, но такая удобная кровать. Удобная для них двоих.

Лицо Свечина сморщилось:

– Не могу. Надо. Ты ведь понимаешь…

Да, это был не Новосибирск. Здесь он не свободный, здесь у него дом, и младшая дочка – сколько ей там? – не хочет ложиться без папы, и жена ходит от стены до стены, отсылая эсэмэс с одним и тем же вопросом: «Ты где?»

– Я понимаю. – Она хотела сказать это едко, убийственно – она так умела – а получилось жалобно. Еще и вырвалось совсем уж ее унижающее, просительное: – А завтра мы можем встретиться?

– Завтра? – Лицо Свечина по-прежнему было сморщено и тоже жалко, как ее голос. – Завтра понедельник?

– Да.

И он просветлел.

– Отлично! Обязательно! Давай в три часа. Или лучше – в два. Да?

– Да.

– Ты где остановилась? – Свечин снова стал, как тогда, в Новосибирске, сильным, источающим энергию и жизнь; даже выше сделался – наверное, распрямил спину.

– Здесь остановилась.

– Тогда завтра в два возле театра. Да?

– Да.

Он приобнял ее и пошел, почти побежал к дверям.

– А пальто? – напомнила Серафима.

– Ой, блин, точно… – И снова скис.

Она наблюдала, как суетливо он ищет номерок, как откровенно боится выволочки от жены, и ей было и противно, и тоскливо, и любопытно. Будто она смотрела тот самый фильм про себя. Вернее, находилась на съемочной площадке своей жизни. Сейчас этот суетливый перепуганный человечек, которого ей определено кем-то полюбить, исчезнет, а ее отведут туда, где станут чествовать, благодарить, целовать в щеки, просить новых пьес.

А завтра будет новая съемка, новые эпизоды.

5

Она перепила. Сначала было шампанское, такое легкое и незаметное, что, казалось – несмотря на ее опыт, – сколько ни пей, не захмелеешь. И Серафима попросила красного сухого. Оно быстро кончилось. Остался коньяк и водка. И немного закуски – фрукты, канопе с сыром…

Актеры, цеховые постепенно расходились. Режиссер, извинившись несколько раз, сославшись на жену с маленьким ребенком, тоже исчез. Пожилая завлит устало моргала, и Серафима пошла в общежитие.

– В свой двухэтажный каменный особняк времен Чехова, – сказала самой себе, пытаясь поднять настроение. Алкоголь настроения не поднял – хотелось злиться.

На кухне кто-то бубнил и звякал стопками. Наверное, монтировщики пили, прихватив с фуршетного стола бутылку… Серафима тихонько умылась, закрылась в комнате и легла.

Но не спалось. Тянуло добавить, и она боролась с желанием пойти к тем, на кухню, и попросить плеснуть. Боролась долго, всерьез, и, слава богу, устала, уснула.

А проснулась в начале первого. Сначала испугалась, что времени осталось мало, хотела вскочить, а потом остановила себя. Не хотелось ни мыться, ни краситься, ни вообще встречаться. Смысл? Смысла не было. Если бы вчера остался хоть на полчаса, плюнул на эсэмэски, постоял бы рядом с ней возле фуршетного стола, то можно было надеяться…

«На что надеяться? – усмехнулась. – Тебе Гордеева еще в Новосибе сказала: не надо».

Да и нехорошо это, подло – лезть к женатому. Пытаться рушить его наверняка не очень-то теплое и уютное, но все-таки гнездышко… А то ли бес внутри, то ли некто, наоборот, светлый вдруг очнулся и зашептал: «Не подло, так надо. Надо, чтоб он был с тобой». Шепот такой явственный, что казалось, не внутри, а где-то за кроватью, за шторой стоит и шепчет…

– Ничего я не рушу, – сказала вслух твердо и сердито. – Встретимся, выпьем кофе. Пообщаемся. А потом… – В воображении мелькнуло то, что происходило ночами на узкой кровати в новосибирском «Азимуте», но Серафима договорила не об этом: – Потом ребятам позвоню. Посидим. Вечером еще схожу на спект.

Вспомнила, что сегодня понедельник – большинство театров закрыты… Ну тогда просто будет гулять по Москве с друзьями. Как раньше. Бутылка вина, кусок сыра, которые, отпив и закусив, передают друг другу. И радуются друг другу, смеются, обнимаются… Ведь можно же повторить то, что было семь-пять-четыре года назад?.. Пусть и в такой, серой, холодной, с кашей на тротуарах, Москве.

В последнее время она почти всегда приезжала сюда с Игорем Петровичем, встречи и пирушки проходили обычно в кабачках. По улицам гурьбой не бродили, а если и случалось, то с Игорем Петровичем было не так. А может, не в нем было дело, а в них уже. Под тридцать и за тридцать, это не двадцать с копейками…

Все-таки стащила себя с кровати. Помылась под ржавым, заросшим известковым налетом душем. Высушила волосы феном, надела чистый лифчик, свежие трусики с Микки-Маусом на боку. Колготки телесного цвета, ту белую майку с широким полукруглым вырезом на груди, в какой была в тот раз в Ельцин-центре. Когда Свечин засмотрелся. Казалось, было это так давно, а прошло-то меньше полугода…

В чемодане были две юбки: легкая и до колен – это на случай Португалии, вторая же длинная, льняная. Выбрала первую. Замерзнуть не боялась – на улице минус три, а у нее пуховик. На ноги – сиреневые мартинсы. Купила прошлой осенью в Берлине.

Краситься не стала. И лень, и толку-то… Собиралась на это свидание через силу, шла – по обязанности.

6

Без пяти два была у дверей театра. И почти сразу заметила Свечина, переходящего улицу. В том же пальто, в круглой шапочке. Поправил сползающий с плеча ремень узкой сумки для ноутбука… Лицо было кислым, а она опять невольно расплылась в улыбке. Почувствовала, что уголки губ где-то действительно в районе ушей, хотела стянуть их, придать лицу выражение приветливое, не больше, но Свечин уже увидел ее с этой улыбкой и улыбнулся в ответ. Но невесело, а может, и насмешливо. Или как-то сочувствующе, что ли… Наверняка понимает, что она к нему испытывает. Что у нее серьезно… И ему, скорее всего, и приятно, и тяжело. И не против – скажем прямо – перепихонов время от времени. Но чтоб не мешало семейной жизни. И не случайно свидание назначил в два часа дня, а не вечером. Вечером он будет с женой, дочками.

– Привет, – сказал. – Я вроде без опозданий.

– Всё нормально. – Серафима ожидала поцелуя в щеку, но не дождалась.

– Какие планы?

– Ну, это мужчины обычно планируют свидания… Я вот, например, еще не завтракала.

Свечин огляделся:

– Вот – «Братья Караваевы». Нормально?

– Наверно…

Вошли. Оказалось маленькое кафе-кондитерская. Серафиме не захотелось здесь сидеть.

– Давай купим кофе с собой и пирожки, и погуляем?

– Я сыт, – не скрыл Свечин. – А ты, пожалуйста.

Серафима выбрала маленький американо и два пирожка – с капустой и вишней. Не бутылка вина и кусок сыра, но какое-то подобие.

Свечин достал карту:

– Я заплачу.

Крошечного знака внимания хватило, чтоб ее раздражение сменилось благодарностью.

Пошли гулять. С широкой Радищевской улицы свернули на узкую.

– Высоцкого, – прочитал Свечин на указателе. – Логично…

Тротуар был нечищеный, машины ехали навстречу, побрызгивая смесью снега и реагента. Серафима торопливо жевала пирожки и запивала кофе. Есть на ходу было неудобно. Нет, это совсем не вино и не сыр…

Бросила пустой стаканчик и пакет с салфетками в урну, взяла Свечина под руку.

– Кстати, – он сделал неожиданную рокировку, – по этикету мужчина должен идти справа. – И сам вдел ее руку в петлю из своей левой руки.

Серафима помнила, что это не так, но промолчала. Пусть, если он уверен.

А Свечин добавил:

– Правая рука мужчины должна быть свободна. Знаешь зачем?

– Зачем?

– Чтоб в любой момент дать по морде потенциальному сопернику.

– Понятно…

Улица загнулась влево, потом еще раз, и впереди появилась всё та же Радищевская. Свечин снова глянул на синий указатель.

– И это Высоцкого. Получается, она круговая.

– Дуговая, – с некоторым раздражением поправила Серафима: эти слова про право-лево, свободную руку, круговую были не теми, лишними и ненужными. Словесный сор вместо настоящего. О чем они должны говорить сейчас, она не знал, но уж точно не об этом.

– Что, может, к тебе?

– Ты замерз?

– Не особо.

– Давай тогда еще походим.

Свечин без энтузиазма пожал плечами:

– Ну давай.

– Ладно, пойдем ко мне.

– Но ты хотела…

– Пойдем. – И она потянула его к общежитию.

7

Сели на кухне. Свечин вынул из сумки плоскую бутылку коньяка «Старый Кенигсберг» и шоколадку «Вдохновение».

«Даже не пол-литра, – отметила Серафима. – Триста семьдесят пять. Боится напиться, жена заругает». И внутренне распаляя в себе раздражение, презрение к нему, вслух обрадовалась:

– Отлично! А у меня яблоки есть.

Быстро сполоснула яблоки, порезала, положила на тарелку. Нашла в шкафчике водочные стопки.

– Такие подойдут? Коньячных нет.

– Я не эстет…

Свечин хрустнул крышкой, коньяк тяжело забулькал в стопки.

– Я понемногу, – сказал.

– Да.

– За встречу.

– Да…

Чокнулись, закусили дольками яблок.

– Шоколад бери.

– Да я не очень его…

– В небольших количествах полезно. – Свечин оглядел кухню, кивнул на пепельницу на подоконнике. – Я закурю?

– Да. Я тоже.

Переставила пепельницу на стол.

– Или сначала по второй? – спросил Свечин.

– Можно по второй.

Первая порция коньяка упала внутрь горячим комочком и растворилась там без следа. После второй побежали по телу живые ниточки. Мягко защекотали мозг. Вернее, крошечный отдел в мозгу, отвечающий за что-то важное. А выкуренная сигарета его расшевелила. Вся эта сцена, редкие вымученные фразы показались уже не такими тоскливыми.

– Еще немножко? – Свечин приподнял полупустую бутылку.

Серафима улыбнулась, но так, с ухмылкой:

– Давай еще немножко.

Свечин заметил:

– Я не стал много брать. Впереди целый день.

– Я понимаю.

Целый день… Наш общий целый день? Или вообще?..

– Спектакль мне понравился, – вдруг сказал Свечин как-то невпопад сейчас, а закончил совсем уж смешным: – Пьесу, правда, не успел прочитать. Но я прочитаю.

– Да необязательно. – Как еще было отреагировать?

– Надо. Это важная тема. – И предложил чокнуться.

Чокнулись. Проглотили крошечные комочки коньяка; Серафима куснула дольку яблока, Свечин пихнул в рот обломок шоколадного бруска.

Посидели, пожевали.

– Пойдем, – предложил Свечин.

– Куда?

– В спальню.

Серафима ощутила и вокруг, и в себе пустоту, и из этой пустоты в эту пустоту произнесла:

– Пойдем.

В комнате он приобнял ее, обозначил движением, что начинает ее раздевать. А когда Серафима стала помогать ему, отступил и стал раздеваться сам.

Так готовятся к сексу давно живущие друг с другом. Привыкшие друг к другу. Без предварительных намеков и игр, без разогревающих поцелуев… Подходят к кровати, без стыда снимают одежду и ложатся.

Часто постель с мужчинами предварялась таким, что она чувствовала себя извращенкой, хотя это наверняка лучше, правильней, чем вот такая будничность… Вспомнила – так же почти было и в Новосибе, и что – значит, будет и дальше, если они будут встречаться? Какая тоска…

Но разделась и легла. И Свечин лег рядом. Притянул к себе, затяжно поцеловал, а потом навалился сверху.

…Минут через двадцать они снова сидели на кухне и допивали коньяк. Молчали. Сейчас молчание не было таким тяжелым. Да и не хотелось слов. Серафима ловила в себе отзвуки того, что называют оргазмом. Тех секунд, которых хватает памяти тела на несколько дней. А памяти умственной – или как там ее называют? – бывает, и на всю жизнь. И может, тот первый оргазм с ним в Новосибе заставляет ее искать встречи снова. Чтоб повторить. И может, сейчас она испытала оргазм не столько от их сегодняшней близости, а от воспоминания о той…

А может, вообще все сложнее.

– Знаешь, – заговорила. – Я, конечно, не очень верю в мистику, но был один случай.

– Какой? – Свечин потряс бутылкой над ее стопкой, потом над своей и поставил под стол. Но делать эти последние глотки не предлагал. – Что за случай?

– Помнишь, я приезжала в Ясную Поляну на писательские встречи?

– Конечно. Делала доклад о современной драматургии. Еще, ха-ха, – он оживился, – с нашими почвенниками поругалась.

– Да… но я о другом сейчас… Мы ведь тогда приезжали с Леонидом. А ты был с женой.

Свечин кивнул, оживление сменила настороженность.

– И в автобусе, пока ехали, мы с Лёней поругались… Ну там… о своем, короче… И я ему сказала: «Выйду замуж за первого встречного». Выходим из автобуса, и ты стоишь. Лёня потом долго меня подкалывал… И я даже подумать не могла, что у нас что-то может быть. А потом вот Новосибирск…

– Новосибирск, – повторил Свечин совсем уже мрачно. – Давай за Новосибирск.

Не выпили даже – язык смочили.

Он поднялся, взял ее за руку.

– Пойдем.

– Опять?

– Угу… Ты на корточках умеешь?

Не став уточнять, что именно он имеет в виду, Серафима ответила:

– Умею.

8

Вышли на улицу, когда уже начинало смеркаться. Свечин глянул в телефон, бормотнул:

– Половина пятого. – И – внятней: – Кофе выпьем?

– Давай.

Сели в ресторанчике «Хлеб насущный». Заказали по американо. Есть Серафима не хотела, наоборот – подташнивало. А Свечин заказал круассан. Добавил:

– Классический.

Официантка ушла, и он спросил:

– Ты завтра улетаешь? – С какой-то надеждой, непонятно на что. То ли хотел завтра повторить, то ли наоборот.

– Не знаю. Я должна… Нет, не должна… Мы с моим бывшим бой… нет, мужчиной… летом еще решили лететь в Португалию. Потом расстались. Билеты куплены, отель оплачен. И я не знаю, что делать.

– Расстались?

– Да. Но он зовет. Говорит, что будем просто как друзья. Но…

– Это с Леонидом?

– Нет-нет, – почему-то испугалась Серафима. – Другой, ты его вряд ли знаешь… Я не хочу лететь. Я вообще хочу всё отрезать. Всё прошлое.

Принесли кофе, круассан на маленькой белой тарелочке.

– Я бы тоже хотел, – сказал Свечин.

– Что бы хотел?

– Ну, отрезать. Но так не бывает. Одно цепляется за другое, и ты как в паутине. И потом понимаешь, что лучше не дергаться.

– Почему?

– Хм… Потому что прибежит паук и упакует. И остатки соков высосет. В мои сорок пять лучше всего плыть по течению. Как бы банально это ни звучало.

– Но мне не сорок пять.

Свечин приподнял руки. В одной чашка с кофе, в другой – полусъеденный круассан:

– Про тебя и речи нет. То есть у тебя еще все впереди. Ты молодая, известная, наверняка деньги есть, а деньги, это прежде всего свобода. Всё в твоих руках.

– Формально – да. Я пытаюсь. Но действительно, эта паутина только сильнее облепляет… Две недели после Новосиба я из квартиры не выходила. Уверенность такая была, что любой мой поступок… В общем, будет только хуже. И это как стена передо мной…

– Вот я об этом и говорю. Я уже давно плыву по течению… У нас на Енисее многие буквально так делают – заходят в воду, и их несет… Я не пробовал – плавать не умею, но они говорят, что ничего и делать не надо: ноги поджал и – погнали.

Серафима вздохнула. Не хотела вздыхать, само собой получилось.

– Значит, по твоей логике, мне нужно лететь с бывшим? Не дергаться.

– Я про себя говорил…

– А я спрашиваю совета про себя.

Свечин поставил чашку, выдернул салфетку из салфетницы.

– Я не могу дать совет. Я ведь ничего не знаю. Сегодня он бывший, а завтра снова станет настоящим.

– Нет! – почти крикнула Серафима; Свечин вздрогнул.

– Тогда не лети.

– Не лететь?

Она почувствовала себя маленькой и растерянной. Но ведь она давно решила не лететь. Ну да – решила. И положила в чемодан купальники, крема от загара, летние вещи – там, в Португалии, и в декабре крепкий плюс.

– Не лети, – твердо сказал Свечин. – Найди нового парня. Хорошего, доброго. Этот плохим оказался?

– Не в этом дело. – Последние его слова разрушили и доверие к нему, и то ощущение, что дал секс. Стало противно. Ей показалось, что он издевается. – Не так люди находят друг друга, не по таким качествам…

И тут же вспомнила о своих отношениях с Лёней. Их счастливые часы в постели, его вкусные завтраки на подносе в постель, но тут же и ссоры без явных причин, ее частое и необъяснимое раздражение его присутствием в ее квартире… Да, она много раз ставила ему условие: или разводись, становись моим мужем, живи со мной постоянно, или между нами всё закончится. И это условие сама же нарушала. Даже не потому, что хотела его, а знала, что они не станут мужем и женой. А если станут, то замучают друг друга… Такой вот у них расклад: в сексе они счастливы, а за его пределами почти всегда – нет. С Игорем Петровичем… Если бы она стала его женой, то превратилась бы в туповатую служанку. Таких много среди жен старых харизматиков.

– Серафима, – Свечин посмотрел на часы. – Извини, мне пора.

– Уходишь?

– Надо… Дочку надо из художки забрать. Извини…

– Да ничего. Сейчас друзьям позвоню – затусим.

– Это правильно. – Он достал пятисотку и положил на стол. – Кажется, хватит… Если что – напиши завтра.

Поднялся.

– Если что – напишу, – едковато ответила Серафима.

– Я понимаю. – Свечин услышал эту ноту. – Извини меня. Желаю тебе счастья.

– Взаимно.

Он постоял. Наверно, ожидал, что она встанет и они обнимутся. Серафима осталась сидеть. Свечин дернул головой, пошел к выходу.

Глава восьмая

1

Друзьям не позвонила, вернулась в общежитие и пролежала на кровати почти сутки. Еды не было, да и не было аппетита; воду пила из-под крана, тяжело, как старуха, добредая до кухни. Айфон то и дело булькал получением сообщений, звонкам по ватсапу. Серафима не реагировала, а потом и вовсе выключила звук. Положила айфон экраном вниз. Пыталась спать, но как только сон приближался, она пугалась – это был не сон, а черная дыра, в которую ее утягивало, – и распахивала глаза.

Будущее кончилось. Вернее, оно, конечно, может быть, но такое уродливое, неправильное, что в нем не хотелось жить.

Чего она ждала от встречи со Свечиным? Ведь понимала же – ничего не изменится, он придет и уйдет. Правда, не так все представляла, не как простую случку, перепихон. Разговоров, наверное, ожидала. Его какого– то другого, а не такого торопливого и перепуганного.

Пусть бы те два дня в Новосибирске остались светлым воспоминанием. Грустным, но светлым. А теперь они были измазаны этой встречей…

Был вечер, была ночь, было утро, начался день. Серафима лежала посреди огромного города и не знала, что делать дальше. Не знала, как собрать силы, где их найти, чтобы продолжить свое существование. Пусть в самом примитивном виде – умыться, поесть… И что дальше?

Брала в руки айфон и тут же клала обратно на тумбочку. Даже не включала. Темный экранчик скрывал новые неприятности, разборки, проблемы. Игорь Петрович наверняка ищет ее; Лёня, скорее всего, продолжает требовать встретиться; стопроцентно есть письма с предложением написать сценарий, инсценировку, пьесу, почитать, приехать, провести семинар. Обещают гонорары, авансы, заранее намечают сроки и даты. И ей нужно или отказываться, или соглашаться. Отказываться от всего страшно – могут и перестать предлагать, – а браться хоть за что-то сейчас немыслимо. Она до туалета дойти не может…

Хотелось просто исчезнуть. Без всякого суицида, без боли, без последних минут осознания, что ты сейчас умрешь. Нет, просто исчезнуть. И это тело чтоб тоже исчезло. И память у родных, у знакомых, что она была – тоже.

По какому-то наитию все же открыла айфон и сразу наткнулась на письмо Тани Устьянцевой, девчонки из Еката: «Сера, привет. Ты в Москве? Увидели по геолокации. Мы с Пашкой тоже. Но вечером улетаем обратно. Можно посидеть чутка. Ты как?»

Письмо было послано два часа назад, и оно – Серафима сама удивилась – оживило. Писать ответ не стала, нашла номер. Позвонила. Попросилась лететь вместе с ними. Приехать за ней. Помочь.

– Я в полном депрессняке, Тань. В полнейшем. Вы каким рейсом летите?

Купила по интернету билет. Поскидала вещи в чемодан. Даже не умывшись, оделась. Кое-как расправила покрывало. Закрыла комнату. Помыла тарелку, на которой вчера лежали дольки яблок… Ключ сдала охраннику в театре. Прощаться с завлитом не стала.

К счастью, Устьянцевых долго ждать не пришлось. Подкатили на такси. Забросили чемодан в багажник, доехали до Павелецкого вокзала. Поужинали в ресторане «Хищник». Серафима выпила два бокала вина и неожиданно сильно опьянела, но и внутренне успокоилась, даже развеселилась. «Да пошли они все!» – кричало внутри.

Таня с Пашкой с расспросами не лезли. Рассказывали, как провели выходные в Москве. Они давно покончили с алкоголем и прочим, вели ЗОЖ, ходили по музеям, театрам, смотрели умные сериалы.

– Сегодня почему задержались – узнали, что выставка Пинакотеки Ватикана открыта в понедельник. И помчались! Караваджо, Пуссен, Рафаэль…

– А, я была в Ватикане, – отмахнулась Серафима.

– Понравилось?

– Не помню. Прошли стадом…

– Нет, а тут – классно сделано.

– Ну и классно.

Устьянцевы довели ее до аэроэкспресса, и Серафима мгновенно стала засыпать. На этот раз погружалась не в яму, а в перламутровый туннель. На минуту вернулась, написала сообщение Игорю Петровичу, что в Португалию не летит, деньги за билет переведет завтра.

Почти не помнила, как сдала чемодан, как прошла регистрацию. В зоне вылета выпила еще бокал сухого и проспала до приземления в Екатеринбурге. Выходила из аэропорта всё с тем же чувством: «Да пошли они!» Мысленно плюнула на всю эту кучку слизняков и растоптала.

2

А на деле жизнь мало в чем изменилась. Правда, валяться сутками Серафима себе не давала, но средства для поднятия тонуса нашлись прежние. Снова стала пропадать в Центре на репетициях, обсуждениях, после них шла или только с Олей, или в компании в «Подкову», во «Время Че», в «Американку», домой возвращалась на такси. Не всегда пьяной, но часто.

Свечин прислал эсэмэску на следующий день после их встречи – Серафима с усмешкой обозначила ее словом «свиданка», – поинтересовался, в Москве ли она. Эсэмэску она обнаружила уже в Екате, когда разбирала скопившуюся груду посланий в соцсетях, на айфоне. Ответила: «Нет». После этого он не писал…

Снова появился в ее жизни Лёня. Раза два-три в неделю она звонила ему и предлагала-велела встретиться. И он прилетал. И проводил с ней жаркую ночь, а утром Серафима скорее выдавливала его из квартиры. Он был вежливым, обходительным, по-прежнему готовил свои завтраки и приносил на подносе. Но он так раздражал… Когда трогал, мял ее тело – ей было хорошо, а когда прикасался к ее вещам, пусть это был чайник или плюшевая обезьянка, ее это буквально выбешивало. Она пыталась осаживать себя, вразумлять, стыдить, но от этого было только хуже.

И лезли в голову одни и те же объяснения.

Вот если бы он стал мужем, если бы вещи стали общими, ее отношение бы наверняка изменилось. А так – две-три книги, смена белья, бритва, любимая кружка с выемками для пальцев на ручке, зубная щетка, еще несколько мелочей. Этакий набор квартиранта… Да, вот из-за этого она и злилась. Пришел-ушел, и неизвестно когда придет снова. Вернее, ей известно – когда по нему соскучится тело. Если не позовет через неделю, он станет проситься сам, забрасывать письмами, допытываться, что случилось. А если будет звать каждый день, начнет увиливать, объяснять, что не может, что у него сын, которого он не может оставлять часто и надолго. А за сыном будет маячить жена…

Да нет, нет, не надо им соединяться крепко. Не получится у них семьи. Перегрызутся, сожрут друг друга, высосут морально… Не надо. Пусть так. Неправильно, нездорово, для всех – ее, его, его жены, его сына, который, кажется, всё понимает про не ночующего иногда дома папу, – но пусть лучше так.

И хватит об этом. Вот так и сходят с ума – крутят, крутят в мозгу одно и то же…

Серафима не предохранялась. Ни со Свечиным, ни с Лёней, ни с Игорем Петровичем, ни даже при довольно случайном сексе, как, например, с Тоддом. Хотела забеременеть. Не для того, чтобы этим заарканить мужчину – ей хотелось ребенка. Содержать его, была уверена в силах – деньги есть и ручеек их иссякнет нескоро; есть мама, которая ждет внуков. А отец… Ну сколько их растут без отцов. Ее папа – довольно еще молодой и бодрый – отчасти заменит, создаст для ребенка образ мужчины.

Папа давно почти совсем не выпивал, стал деятельным, мастеровитым – в своем столярном ремесле настоящий ювелир. И видя, как он делает из брата мужчину, ненавязчиво, но терпеливо и твердо, Серафима мечтала о сыне. Скорее, пока папа вот такой: опытный, рассудительный, умелый…

Двадцать седьмого декабря Оля сообщила, что Игорь Петрович в больнице в Париже. По пути из Португалии решил день провести там, купить разных подарочков на Новый год, и свалился то ли с простудой, то ли с отравлением, или еще чем… Три дня всем театральным миром ему помогали деньгами, связями, словами поддержки. Тридцать первого утром Серафима узнала, он прилетел в Екат. Сразу пригласил ее в гости первого января к семи вечера. Прибавил: «Не бойся. Будет большая компания. Стол из санкционки, веселые разговоры, новости и сплетни и всё как мы любим». Серафима поколебалась и ответила: «Спасибо, приду».

3

Новый год встречали у родителей. Трехкомнатная квартира в Арамили, ближайшем пригороде Еката. Первое свое жилье их семьи.

Четыре года назад сошлось так, что Серафима получила почти разом несколько крупных гонораров. Ну, относительно крупных – ощутимых, скорее. И решилась на ипотеку. Было страшно, конечно. «Ипотека» давно стало словом нарицательным – синонимом кабалы, хомута. Да и попросту не верилось, что дадут – Серафима официально нигде не работала. В последний момент, правда, попросила одного знакомого режиссера сделать ей документы, что состоит в штате киностудии, получает такую-то заплату, но сама не верила, что банковские работники поверят. Вернее, если бы начали всё проверять, то наверняка бы отказали. Но нет, ипотеку одобрили.

Страшно было и от того, что вот возьмет всё и накроется: спектакли снимут с репертуара, новые проекты не реализуются, новые пьесы не напишутся. Пересохнет, в общем, денежный ручеек. И что тогда?.. У папы зарплата двадцать тысяч, мама дома сидит, брат Саша школьник, сестра с мужем сами, как говорится, от зарплаты до зарплаты.

Это значит каждый месяц собирать двадцать две тысячи, экономить на всем, может, занимать, потом перезанимать. И это растянется на пятнадцать лет. До ее сорокалетия.

А получилось, с ипотекой она расправилась за неполных два года. И теперь даже слегка жалеет, что выбрали Арамиль, а не сам Екатеринбург. Папе и брату утром на машине до работы и школы почти час ехать, и сама она редко бывает там, в квартире, которую считает домом.

Женька с Вадиком забрали ее около пяти вечера. В салоне «форда» гулял аромат наготовленного сестрой; Серафима взяла на себя покупку напитков.

Последний день шестнадцатого года кончался – солнце догорало за скромными Уктусскими горами, даже слепило последними лучами сквозь стволы сосен. Слева белел снегом замерзший Нижне-Исетский пруд, за ним – светлые свечки-высотки, а по обочинам дороги чернели деревянные избы. Окна не светились. Расселенные, наверно. Некоторые уже и полуразрушенные, но есть жилые. Кто-то держится, не съезжает. Конечно, жить вдоль улицы, которая превратилась в трассу, наверняка неприятно, но и свой кусок земли не каждый готов оставить.

Вадик ехал неспешно – во-первых, то и дело возникали заторчики, а во-вторых, обычно он возил Женьку к родителям другой дорогой, по дублеру Сибирского тракта, но Серафима жила в том районе города, откуда нынешний путь был короче. Или удобней. Тем более сейчас, когда все куда-то спешили – в гости, в последний момент за подарками, еще бог весть зачем…

Пела Земфира, и от ее песен было и сладко, и грустно. Серафима поздравляла друзей с праздником. «ВКонтакте» выскочил в числе друзей и Свечин. Заглянула на его страницу. Перепосты рецензий на его книги и журнальные публикации, фотография, где он с женой напротив «Мулен Руж». Подпись – «Из давнего». Ролик от двадцать пятого декабря: красный флаг в Кремле меняют на триколор. Подпись к ролику: «25 лет назад. В этот день 25 декабря 1991-го я со многими пересадками добрался по воинскому проездному билету из Питера до Кызыла. Было праздничное застолье с тушеной говяжьей брюшиной и гарниром из пшеничной крупы. А потом – просмотр программы “Время”».

Позавчерашний пост: фото со съемок фильма Василия Сигарева «Страна ОЗ». Кадр, где Яна Троянова перебирается с лоджии на лоджию. Подпись: «Предновогоднее». Вчера и сегодня ничего не выставил… Что он там сейчас делает? Наверно, как и большинство примерных – или старающихся сохранять примерность – семьянинов, помогает жене готовить новогодний стол. Хотя там еще две дочери… Может, сидит в своем кабинетике и пишет очередную книжку.

Как-то жалко его стало, и Серафима написала в личном сообщении:

«Привет, Олег! Поздравляю тебя с Новым годом, пусть все, что пишется – напишется, и все, о чем мечтается, – сбудется!» Такие вот нашлись слова. Банальные, конечно, но что еще…

От него почти сразу пришел ответ:

«Спасибо, Серафима. У нас тут еще семь часов жить в 2016-м. Еще горы можно свернуть… Желаю тебе, Серафима, тебе всего самого лучшего. Очень часто о тебе вспоминаю».

Три раза «тебе». Или разволновался, или уже выпил.

«Я тоже о тебе вспоминаю». Она подержала палец над дисплеем, подумала и поставила после «вспоминаю» многоточие. Отправила.

Потом за вечер несколько раз заглядывала «ВКонтакте». Свечин молчал, новых постов не появлялось.

4

Отмечали хорошо. Все в их семье были разговорчивые, остроумные, поэтому воспоминания, истории лились одна за другой – телевизор бубнил, пел и играл совсем забытый. И даже то, что обычно представлялось как испытания, неприятности, сейчас преподносилось забавными случаями. И каждому из детей – тогда были Серафима и Женька – по одной мандаринке в виде новогоднего подарка в девяносто шестом, и переезд под самый Новый год на новую квартиру в Ханты-Мансийске в девяносто девятом. С прошлой хозяйка срочно потребовала съехать: вернулась откуда-то ее дочь с мужем, понадобилось жилье.

– Но ведь весело тогда отпраздновали. Среди коробок, разобранного серванта. Папа стол кое-как скрутил, бенгальские огни достали…

Прошлое казалось романтичней оттого, что нынешнее было надежным. Никто их не сгонит из этой квартиры; во дворе стоят две машины – папина и Вадика. Женька, глядишь, скоро и об ожидании потомства объявит – по крайней мере, они говорят, что хотят…

– Что, пять минут осталось? – глянула в телефон Женька. – Записки же надо готовить, шампанское!

Быстро оторвали каждому по полоске бумаги, нашли несколько ручек. Составили ближе друг к другу бокалы под шампанское. Папа взялся за бутылку «Вдовы Клико».

– Пять минут, пять минут, это много или мало? – запел Вадик голосом Гурченко; мама с папой засмеялись.

– Вадьку вообще нужно на сцену, а он за своим пультом чахнет, – сказала Женька.

А Серафима задумалась, какое желание написать. Ничего на ум не шло… Да пришло, давно пришло, сидело там. Много чего сидело, но не сбывалось. Писала в прошлом и позапрошлом, и раньше. Чего толку снова загадывать? Унижаться перед высшими силами… Они и так ей очень помогают.

– Путин!

Прибавили громкость телевизора, замерли.

– …Дорогие друзья, две тысячи шестнадцатый год уходит. Он был непростым, но трудности, с которыми мы столкнулись – сплотили нас…

Весь год и Серафима, и родители, и Женька с Вадькой, да и брат наверняка – много раз поминали президента, его окружение недобрыми словами, а теперь слушали его чуть ли не с благоговением. Или с надеждой. А может, с уважением не столько к нему, президенту России Владимиру Владимировичу Путину, а к традиции.

– …Главное мы верим в себя, в свои силы, в свою страну…

Папа тихонько взял со стола бутылку шампанского и стал раскручивать сеточку.

– …Хотел бы искренне поблагодарить вас за победы и достижения, за понимание и доверие. За настоящую, сердечную заботу о России….

Папа снял сеточку, крепко держал пробку большим пальцем. Остальные разглаживали свои полоски, слегка сгибая их в центре, чтоб быстрее сгорели.

– …Но не все сегодня за праздничным столом. Много наших граждан, в том числе и вдали от родного дома, обеспечивают безопасность России…

Серафиме стало жутковато сжигать пустую записку и пить ее пепел. Но и любопытно тоже.

– Да кончай уже, – прошептала, первой не выдержав Женька, и президент словно послушался:

– …Сейчас мы с волнением ждем боя курантов Московского кремля и как никогда слышим ход времени, чувствуем, как приближается будущее. Такое бывает только в эти минуты. В этот чудесный, всеми любимый праздник. А у него есть и свои секреты…

Женька уже громко досадливо вздохнула, а мама потянулась к экрану, чтоб лучше услышать эти секреты.

– Например, каждый из нас в новогоднюю ночь может стать немного волшебником. Для этого нужно просто с любовью и благодарностью относиться к родителям, окружать вниманием и заботой своих детей, свою семью, уважать коллег по работе…

– В новогоднюю ночь еще коллег по работе не хватало, – хмыкнул Вадик.

– …беречь дружбу, – вроде бы завершил президент открывать секреты волшебства.

– А это правильно!

Но секреты продолжились:

– …защищать правду и справедливость, быть милосердными…

– Ну это вы умеете, – саркастически заметил папа, с усилием уже удерживая пробку «Вдовы Клико».

– Счастья вам и здоровья, – проникновенным голосом стал заканчивать президент, – благополучия. С праздником. С новым, две тысячи семнадцатым годом!

Заиграли куранты, а потом стали бить. Все торопливо писали желания. Серафима тоже сделала вид, что написала.

– Зажигалка!

Зажгли одну, другую.

Пробка вылетела в потолок, и шампанское за пять тысяч рублей побежало в бокалы, туда же полетел пепел записок. С последним ударом чокнулись и выпили.

– Успели!

– А ты-то успел? – забеспокоилась мама.

– Успел-успел, – прожевывая остаток бумажки, ответил папа.

– И что загадал?

– Хм! Так уж и рассказал… Потом, может, наедине.

Звук телевизора снова сделали тише.

– Ну что, – хлопнул в ладоши Вадик, – теперь не помешало бы водочки.

– Да хоть коньячку!

– Доча, а ты чего такая? – удивилась мама, глядя на Серафиму.

– Да нормальная…

– Замуж она хочет, – рубанула Женька.

– Ну так и выйдет, – мама пожала плечами, будто речь шла о решенной мелочи. – Весной и выйдет.

Серафима изумилась и обиделась с такой легкостью произнесенному пророчеству – не пророчеством это ей показалось, хотя мама и умела предсказывать, а небрежной попыткой поднять настроение:

– За кого я выйду? Ни одного претендента.

– За кого – не вижу, но в апреле будем на свадьбе гулять. Это точно.

– Вот глоток «Вдовы Клико» что делает, – сказал папа. – Так, кому вина, кому чего?

5

Поспать Серафима любила, но первого января почему– то всегда поднималась рано. Это с детства началось – тогда она была уверена: мир в этот день становится другим. Ведь если так радостно, с такой надеждой его встречают, значит, он обязан отличаться от прошлых.

И она долго изучала комнату, в которой спала, потом, не найдя в ней нового, шла дальше, выглядывала в окно… Всё, в общем-то, оставалось прежним. Хорошо, если снег ночью выпадал. Свежий снег, незатоптанный, искрящийся от встающего солнца, становился для нее чудом. Вернее, она убеждала себя, что это чудо, волшебство. Но убеждать себя с каждым разом становилось всё труднее. И один год перетекал в другой без видимых перемен; запах праздника – смесь мандариновых корочек, салатов, бенгальских огней, шампанского – постепенно пропадал, и становилось грустно.

Серафима – что маленькая, что теперешняя – шла к холодильнику и доставала что-нибудь со вчерашнего стола. Обычно – оливье. Ела из салатницы ложкой и грустила.

Вчерашним словам мамы она особого значения не предала. Но и не выходили они из головы. Вернее, интонация: «Ну так и выйдет… В апреле будем на свадьбе гулять». Так запросто…

От этого грусть только усилилась. Захотелось заплакать. Опять же как в детстве – когда что-то пообещали купить и не купили.

Она открыла айфон. Поздравления, поздравления. Фоточки в красных колпаках, у новогодних елок, за праздничными столами. С «Инстаграма» перешла в «Фейсбук», с «Фейсбука» – «ВКонткте».

Там послание от Свечина. Почти одинокое – этой сетью уже мало кто пользуется. Особенно для переписки.

«Привет. Ты спишь?» Время отправки «9:25» по Москве. И, видимо сам поняв глупость вопроса, он добавил: «А, у вас же день почти…» Вряд ли он знает, что Серафима иногда спит часов до двух, а потом до четырех утра может или работать, или тусить. У каждого свой график и ритм жизни.

«Нет, я блюду традиции 1 января – хожу в ночнушке и доедаю оливье. А как ты встретил Новый год?»

«В кругу семьи, как говорится. Дома. Так… Праздники, это не моё».

Серафима усмехнулась и хотела написать: «А что, будни – твое?» Но написала: «Мне кажется, Новый год – это круто, когда в доме есть мелкие дети. Тогда хочется создать для них праздник, хочется стараться, организовывать чудо».

Ответ пришел через полминуты – Свечин быстро настрочил: «Дети уже не мелкие. Да и никогда в сам Новый год не получалось организовывать праздник. Все, в первую очередь дети, уставшие. А числа 2, 3 января иногда удавалось сделать праздник… Сейчас все спят еще, а я занимаюсь своей литературной фигней. За окном почти тихо – единственный день в году, когда Москва до обеда безлюдна».

«Мы в прошлом году устраивали пришествие Деда Мороза, – застучала Серафима по экранчику, всё сильнее увлекаясь перепиской, – типа он приходил и сбежал через балкон, остались только следы от валенок и подарки. В итоге дети поверили. Было круто чувствовать себя немножко волшебником… Я тоже люблю посленовогоднюю тишину на улице».

Да, прошлый Новый год встречала с подругами, у которых дети. Но в этот раз не пошла. Больно было смотреть на чужих детей.

Подождала ответ. Свечин молчал. Наверно, жена проснулась, отвлекла от «литературной фигни» и заодно от нее, от общения с ней. Ну и фиг с ним… Родители уже проснулись, Женька с Вадиком тоже. Квартира ожила, в меру так, нераздражающе, забурлила.

– Мы к моим теперь, – сказал Вадька Серафиме, – тебя подбросить?

– Конечно! У меня на сегодня грандиозные планы.

6

Днем побывала на концерте «Курары» в Доме печати. Это стало городской традицией – первого января собираться, кто смог очухаться, и слушать знакомые чуть ли не каждому екатеринбуржцу песни, прыгать, подпевать, попивать легкий алкоголь…

После «Курары» долго сидели в «Бургер Кинге» с Олей Ропшиной, а потом пошли к Игорю Петровичу.

У него собралось, казалось, с треть екатовского театрального люда. Квартира с двумя просторными комнатами и огромной кухней позволяла. Галдящая, постоянно и тяжело двигающаяся толчея. Похоже на американские домашние вечеринки. Или, скорее, советских застойных времен. У многих стаканчики в руках, на столе по центру кухни – закуски, бутылки, бутылки, бутылки. Многолюдность добавляли десятки висящих на стенах масок – смеющихся, удивляющихся, кривящих рот в гневе. Как они пугали Серафиму, когда она просыпалась здесь по ночам…

Сам Игорь Петрович, помолодевший, распрямившийся, радовался гостям, обнимался, принимал поздравления. Не с Новым годом, а с выздоровлением.

– Да, вторую жизнь начал, – басил он радостно и как бы изумленно. – Думал, карачун уже… Да ничего не думал, полный туман. И только обида – так хорошо в Португалии время провел, таким себя свежим почувствовал, как в молоке, искупался, а тут – бах! Зачем меня в Париж понесло? Прямо на Елисейских Полях рухнул и лежу. Вот, думаю, где бог привел околеть…

– Всё в прошлом, всё в прошлом, – гладили, прижимали его к себе мужчины и женщины, девушки и юноши, почти все или все в свое время им открытые, поддержанные, продвинутые.

Даже Николай Владимирович пришел. Обычно он избегал подобных тусовок, почти всё время проводил в институте на семинарах или в своем театре.

Он был ее первым учителем в драматургии, а вторым – Игорь Петрович.

С Николаем Владимировичем они давно уже общаются при случае, а с Игорем Петровичем… Эти пять месяцев почти необщения казались ей теперь огромным сроком. Она чувствовала, что без его советов, подсказок, в стороне от его энергии хиреет, пустеет, закисает. И главное – странно вроде бы с ее-то опытном – не знает, хорошо у нее получается или нет.

Долго стояла в проеме между прихожей и комнатой. Казалось, ее никто не замечает. Нет, замечали, здоровались, чмокали в щеку, говорили: «С Новым годом!» – и Серафима говорила эти слова в ответ. Но всё мельком. Скопище двигалось словно бы по кругу перед ней, как какой-то механизм, вал. Или шестеренка. И в центре возвышался Игорь Петрович. И до нее доносились обрывки его рассказа:

– За три дня подняли на ноги! Да так подняли, что побежал! И вот прибежал домой! Как вы без меня в семнадцатый год войдете…

– И слава богу! – звучало в ответ. – Спасибо, что с нами!

– Это вам спасибо, друзья. Бабло как посыпалось – ихние санитары сразу в Пироговых превратились. Чудеса стали творить. И говорят: «Оставайтесь на любое время. Полный ремонт». – «Нет, – говорю, – домой, в Россию!»

Да, театральные друг другу помогали. По первому зову в соцсетях слали деньги нуждающемуся. Кто просил на операцию себе, кто ребенку, маме, а кто просто оказывался без копейки. Сначала Серафиму такая щедрость удивляла, потом поняла: драматурги, режиссеры при деле, популярные актеры – люди небедные, но суеверные, многие боятся оказаться или невостребованными, или заболеть. Не то чтобы такой помощью откупаются, но надеются, что и им помогут, если что…

– О, Фимушка пришла! – заметил ее Игорь Петрович и пошел к ней сквозь движущуюся толпу, разрезал медленное вращение.

Перед ним почтительно расступались.

– Очень рад, что почтила. – Наклонился и коротко поцеловал в одну щеку, потом в другую. – У меня есть безалкогольное вино. Красное сухое. От настоящего не отличить.

– Я лучше обычного.

Он слегка нахмурился – то, что Серафима выпивает, не одобрял, а когда были близки, иногда запрещал, – но сейчас не стал спорить, провел к столу. Стал называть марки и сорта вин. Коллекция алкоголя у него была не меньшей, чем масок. На любой вкус, чуть ли не со всего мира.

– Рекомендовать не буду. Вот здесь сухое. Но лучше все-таки безалкогольное…

– Я буду вести себя хорошо, не бойтесь, – перебила Серафима и подхватила бутылку с разноцветным орнаментом на этикетке.

– «Мальбек», из Аргентины, – небрежно сказал Игорь Петрович. – Неплохое вообще-то…

– Нальете? – И усмехнулась, вспомнив, что когда– то сестра наврала родителям, что она в Аргентине. А она лежала в психушке.

– А что хмыкаешь? Вино не из дорогих, но действительно неплохое.

– Нет, это я над своим. Извините.

Вино было приятным, мягким. Серафима об этом сказала. И незаметно так получилось, что они оказались вдвоем в углу кухни. Серафима спиной к стене, а Игорь Петрович лицом к ней. Гости как-то отдалились, не смотрели в их сторону и, Серафима была уверена, заговорили громче. Так, чтобы не слышать, о чем будет разговор здесь, в углу.

– Фимушка, давай мириться, – сказал Игорь Петрович.

Серафима промолчала. Смотрела ему, высокому, на перламутровую пуговицу рубашки в районе солнечного сплетения. Главное не в глаза. Не попасться на крючок правого, бьющего в переносицу.

– Давай дружить, – продолжал он. – Просто будем дружить. Признаю, всё то закончилось, помучили друг друга, а теперь время дружить. Давай?

Да, она нуждалась в дружбе с ним, с таким человеком. Хоть и стариком годами, но энергией моложе многих. И сильнее. Ей была необходима его дружба, но от такого предложения, от три раза повторенного «дружить» хотелось плакать.

А он, словно не замечая этих созревших слёз или замечая и, наоборот, торопя момент, когда они польются, говорил дальше:

– У тебя этот Лёня, пусть. У меня Ленка… Ее сейчас нет, с родителями… но у нас нормально. Мне не хватает разговоров с тобой, споров… Ты же любишь спорить. И советов спрашивать. Написала что новое? Написаала… Покажешь?

И такая интонация, как тогда – когда всё начиналось. Когда он к ней не привык, боялся, что она уйдет. Потом, влюбив в себя, стал говорить по-другому. И голос стал покрикивающим. И вот вернулось.

Серафима плыла, шмыгала носом, торопливо, как спасение, глотала вино, но мелкими, экономными глотками… Приподняла голову и сразу увидела меж затылков осуждающее лицо Николая Владимировича. Отдернула взгляд и наткнулась на Олю Ропшину. Умоляющие глаза. Но о чем они умоляли, она не поняла. То ли – «не соглашайся ни в коем случае», то ли «согласись, видишь, ты ему необходима».

И Серафима сказала:

– Покажу… написала. Только… только, как было, не будет.

– Да я о том же. Будем друзьями, как говорится. – И Игорь Петрович вроде как в шутку, вроде как именно друга, обнял ее, прижал к себе, погладил по голове; Серафима уткнулась в бокал, чтобы слезы капали туда, а не на рубашку Игоря Петровича.

7

Она осталась у него. Но потом опомнилась, вызвала такси и поздно ночью приехала домой. Ругала себя и в то же время хвалила, что обошлось без ссоры, без обидных слов с обеих сторон. Он без напора уговаривал ее остаться, она повторяла, что не останется, не хочет снова мучиться.

– Мы не будем мучиться, – уставший от гостей, от своего возраста, от тех своих слов, которые говорил несвойственно проникновенным голосом, отвечал Игорь Петрович. – Всё по-другому будет.

– Не будет. Я вас буду мучить. И вы меня, – отвечала Серафима, наблюдая в экранчике айфона движущуюся оранжевую машинку. Оставалось пять минут до прибытия, потом три, потом снова пять, потом сразу перескочило на две.

– До свидания, – сказала, открывая дверь.

– Пока. Пьесу прислать не забудь.

…В праздники сидела дома. Всё так же иногда, по предварительной договоренности, принимала Лёню. Он приезжал вечером, уезжал после тихого, но упорного выдавливания Серафимой ближе к обеду. Может, жене говорил, что едет куда-то в командировку по области на сутки или до вечера, а вот приходилось оказываться на улице часа в два дня. Наверное, бродил по полупустому заснеженному Екату, или сидел в кино и смотрел фильмы, какие там оказывались, или ехал домой и говорил, что обстоятельства изменились.

А Серафима, оставшись одна, прибравшись, приняв душ, садилась работать. Писалось хорошо. Новую пьесу Игорь Петрович похвалил и сделал несколько важных замечаний. Предыдущую предложил в один известный московский театр, и ее там приняли, включил в два престижных конкурса читок. Звал в гости. Серафима благодарила, обещала, но не ехала. Да он и не очень настаивал.

За продуктами ходила одна, катила из «Мегамарта» сумку на колесиках, словно бабушка; Лёню, что бывало раньше, совершенно ни о чем не просила, даже лампочку перегоревшую ввернуть – давала понять, что он нужен ей только для секса. Чтоб не тосковать… Да, когда-то, еще в школе, кажется, вычитала у Андрея Платонова: «Не вырастай, девочка – затоскуешь». Тогда не поняла смысл, а потом… Да уж, эту тоску она узнала. И теперь приучила себя за одну ночь получать от самца столько, чтоб не тосковать следующие три-четыре. Вошла, может, и в неправильную, но колею.

Вставала около одиннадцати, почти каждый день ходила в ближайший фитнес-клуб, даже абонемент купила, потом работала часов до пяти, наряжалась, красилась и ехала в город. В Ельцин-центр, или в Центр современной драматургии, или в театр Николая Владимировича, или в гости к девчонкам, или в кафе куда– нибудь. Болтали, делились планами, строили планы. Некоторые подруги жаловались на парней или мужей, Серафима успокаивала и чувствовала, что успокаивает всегда, как более опытная.

Много времени проводила с Полиной Гордеевой. Они после Новосибирска стали настоящими подругами и теперь, кажется, жили по похожему графику, хотя у Полины был муж и трое сыновей. Но муж до позднего вечера пропадал на работе, двое сыновей учились в универе, а младший, Никита, в десятом классе. Так что Полина была относительно свободна.

Обычно встречались в недешевом ресторане, ели изысканные блюда, Серафима медленно выпивала бокала два вина, а Полина – стакан минералки.

– Вот Никита школу закончит, – часто вздыхала Полина, – и кончится определенный этап.

Серафима пожимала плечами:

– Почему кончится? Продолжит учиться, но теперь в универе.

– Это другое, понимаешь. Когда старшие школу кончили, я как-то и не заметила. А теперь… Тем более он в Москву хочет.

– Зачем?

– Ну вот такой настрой. Наш архитектурный считает шарагой, для него – только Москва. Или в Массачусетс. Там лучший университет. Вернее, Архитектурная школа МIT. Еще Нидерланды, Швейцария. Но мне не потянуть.

– А ты в теме, – отмечала Серафима.

– Еще бы! Я же мать. А он мне все уши прожужжал архитектурой. Я такими могу терминами сейчас посыпать.

– Не надо.

– И вот он уедет. И что – я? Мужу я не нужна, мы давно чужие. Хм, или слишком родные… Город мне не то чтобы надоел, а… Я много где бывала, но хочется пожить в другом месте. Именно пожить. Берлин очень люблю – идеальное сочетание непрерывного праздника и порядка. Но, с другой стороны, как это – всё бросить. Мне сорок пять почти…

– Ну и что? Самый возраст начать новую жизнь.

– Может быть, может быть. Но ведь страшно… Мне, – Полина, улыбнулась, словно вспомнив о чем-то неловком, – и дачку нашу бросать жалко. Знаешь, в прошлое лето так полюбила в земле копаться. Раньше родители затащить не могли, а тут… Особенно одуванчики выкорчевывать. Буквально забываю обо всем на свете, такой азарт находит. А потом вспомню, как я из них веночки плела, и грустно становится до слез. И с еще большей злостью корчую… В общем, не знаю… А ты как, расскажи?

Серафима отвечала не сразу. Прислушивалась к себе – как ей. Единственное слово, какое все последние встречи приходило на ум было «нормально».

– Нормально. Пишу, тусуюсь иногда, занятия нахожу. На фитнес стала ходить…

– О, это отлично! Я физкультурой постоянно занимаюсь. Пробежки по нашему поселку, – Полина жила в комплексе таунхаусов почти в центре города, – турник, тренажеры… А как с любовными делами? Ни по кому, надеюсь, больше не страдаешь?

– Да нет…

– И правильно. Очень рада, что этого Свечина выбросила из головы. Гиблый номер. Поверь мне.

– Да я поняла. Кстати, он мне недавно повесть свою прислал новую, и там почти то же, что в Новосибирске было.

Полина фыркнула:

– Уже успел накатать?!

– Говорит, давно писал. И там финал другой. Что герой приезжает на этот фестиваль на следующий год, а она, героиня, уже с другим. И он устраивает драку.

– Свечин может. Сколько раз слышала. Коле Александрову, критик такой есть, прямо на «Букере» лицо разбил.

– Ужас… Пьяный?

– Ну конечно. Трезвым я его и не видела почти. Или пьяный, или с похмелья… Очень хорошо, что ты по нему не страдаешь. И вообще переписываться не надо. Он, может, и талантливый, но как человек… Держись подальше, в общем.

Серафима послушно кивала.

8

Последнее подобное обсуждение Свечина случилось числа пятнадцатого января. А восемнадцатого днем он позвонил и даже не поздоровавшись, кажется, или как-то наскоро бормотнув «привет», попросил:

– Можно я приеду?

Серафима шла по улице, было холодно, дул ветер со снегом – тот момент, когда легче сказать «да», чем расспрашивать что да как. И она сказала:

– Ну приезжай.

– Спасибо, – бесцветное в трубке.

– Сегодня приедешь?

– Завтра… вечером.

И она почти сразу забыла об этом звонке. Впереди была встреча с Олей Ропшиной – поиск темы нового вебинара и составление программы драматургической лаборатории для подростков. Вечером они сели в любимой «Подкове», заказали графинчик хреновухи, легкий ужин. Болтать было не о чем, и тут-то всплыл в памяти звонок от Свечина. Серафима поделилась с Олей.

– Это тот, из-за кого у тебя в Москве депрессуха случилась?

– Угу… Ну, не только из-за него. Там много сошлось…

– И что – едет?

– Спросил, можно ли. Сказал, что завтра.

– А почему завтра?

Серафима пожала плечами. А Оля отмахнулась:

– Может, по пьянке. Или… Ну, часто бывает, что вот так звонят.

– В смысле?

– Чтоб убедиться, что кому-то нужен, кто-то тебя может ждать. Услышал, что ты согласна и успокоился.

Слова старшей подруги, набившей куда больше шишек в этих делах, и расстроили, и успокоили. Бывает такое… Да, скорей всего, выпил, с женой, может, поругался и решил, что нужно что-то менять. Как вот Полина задумывается. Но она спокойно, понимая: это сложно, наверняка без звонков своим приятелям и подругам в Берлин или куда там. А этот… Действительно, убедился, что она, Серафима, готова принять и, может, жене своей ультиматум поставил: или прекращаешь мозги пилить, или ухожу, есть куда уйти…

Выпила стопочку, другую, и успокоенность сменилась злой обидой. Что, она подопытная мышь, что ли? И так с ней постоянно играют, еще и он… Поднялась.

– Я сейчас.

– Куда? – видимо, уловив ее состояние, встревожилась Оля.

– В туалет.

Нашла номер Свечина, приложила палец к кружочку с трубкой. Подняла. Смотрела на надпись «Олег С. Вызов на сотовый». И почти сразу женский, энергичный голос: «Вас приветствует автоответчик!..» Нажала отбой.

Ну вот, ну вот. Узнал, убедился, теперь с женой, телефон отключил, чтоб не донимала. Может, стыдно… Протрезвел.

И в отместку набрала Лёню.

– Привет, котенок, – мягко и тихо прошелестело ей в ухо.

– Привет. Можешь сегодня приехать?

– Сегодня…

– Да. Сегодня.

– Понимаешь, я не в городе.

Серафима не поверила и решила поймать его.

– А где? – прозвучало жестко, как допрос.

Действительно, где он может быть днем посреди рабочей недели…

– В Перми. У сына концерт был… Завтра возвращаемся.

У него сын какой-то очень талантливый музыкант.

– Давай завтра, – сказала Серафима. – Завтра сможешь?

– Конечно. И подарочек привезу.

– Привези… Пока.

– Я после работы…

– Чем раньше – тем лучше. – Серафима сунула телефон в карман юбки. Посмотрела на себя, такую соблазнительную и несчастную, в зеркале. Оскалилась. Зубы белые, крупные, ровные. Сомкнула губы, и уголки тут же оползли. Нет, надо улыбаться. Надо улыбаться.

Зафиксировала легкую улыбку и вышла из туалета.

Глава девятая

1

Сегодня проснулась небывало рано для себя – в начале восьмого. Тут же, испугавшись, попробовала уснуть снова, но не получалось. Даже просто в кровати под одеялом не лежалось. Стала ворочаться и сморщилась от боли. Вспомнила – вечером ласкала себя, чтоб прогнать одиночество, а потом ласки перешли в щипание, царапанье.

Вскочила, стала рассматривать грудь, бедра. Нет, синяков почти нет – бледно-розовые пятна, борозды от ногтей только на левой ноге, возле паха. Почти незаметно.

Нашла в тумбочке крем «911», помазала. Надела халат.

Обычно утром не курила, но сейчас одна рука сама достала из пачки сигарету, другая щелкнула зажигалкой. Выходить на лоджию, в холод, не хотелось – курила, смотрела в окно. Небо темное, до восхода еще далеко, но во дворе почти светло: с трех сторон его освещают окна их огромного подковообразного дома. Сколько людей уже встало – почти все прямоугольнички желтые, белые, оранжевые…

Детская площадка очищена от снега, зато рядом здоровенный сугроб, на который взбираются пацанята. Не сейчас – днем. Сейчас площадка пуста. А по тротуару по одному, по двое проходят люди. На работу. Вот и дети стали появляться. Эти – в школу. А ей никуда не надо. Она будет ждать вечера, когда приедет Лёня. Проведет с ней ночь, утром приготовит завтрак, а потом она станет выдавливать его из квартиры. Она свое получит, у нее появится желание писать, читать что-нибудь с прикидкой на инсценировку. Может быть, пойдет на фитнес. Нет, завтра не пойдет – грудь болит и под животом. Как она такая выдержит Лёню – не бревном же лежать, постанывая от боли, а не от удовольствия… Хоть бы крем помог. Выпить обезболивающее?..

Что-то снилось такое… После хреновухи обычно снится всякий бред, будто наркоты накидалась. Сегодня тоже… А, сегодня она снова пряталась. Казалось, всю ночь. По крайней мере, сон был изматывающе долгий.

Город, но по-прежнему не наш, а европейский, средневековый какой-то. Темно, но повсюду факелы, костры. Бегают толпы, громко стуча подошвами по каменным улицам. Она сидит под каким-то крыльцом и дрожит от страха. И знает, что ей отсюда уже не выбраться. Весь город ее ищет, и будет искать, пока не найдет.

Может, от страха она и проснулась. И тут же забыла сон. А теперь вспомнила. И страх вернулся, стал крутить, выворачивать.

Она отошла от окна, глянула на часы. Оказывается, простояла больше часа. Села на диван… Хорошие кухни в новых домах, большие… Надо чайник поставить. Надо поесть.

Но подняться не оказалось сил. Сидеть и сидеть. Ждать вечера. Голод не такой, чтобы ползти к холодильнику. Но вот эта слабость…

Такая слабость наваливалась на нее часто. В последний раз в Москве, а первый раз… Наверное, когда болела тубиком. Так они называли, словно пытаясь задобрить, подружиться с ним, туберкулез.

Ей в тот день было совсем худо. Врачи открыто, при ней, говорили, что нужно готовиться к худшему. Изониазид, который вкачивали в нее литрами, не помогал. Выжигал, казалось, не болезнь, а остатки жизни.

А на улице была весна. И так хотелось… Нет, бегать и прыгать ей тогда давно не хотелось, она превратилась в старушку, которой бы медленно походить на свежем воздухе, почувствовать солнце, листочки потрогать. Попрощаться.

И она попросила маму вывести ее. Мама узнала у врачей – можно ли. Те разрешили как-то запросто. Типа ей уже всё можно, ничего не ухудшит, нечего ухудшать.

Опираясь на мамину руку, приваливаясь к ней, большой и крепкой, почти при каждом шаге, она выбралась из корпуса. Лавочки у входа не было. Передохнула. Воздух входил в грудь легко, но там было пусто. Входил в пустое пространство и выходил.

Она думала, что закружится голова от аромата цветущей черемухи, но не почувствовала запаха. Легкие не впитывали кислород, не разносили его по телу, не оживляли мозг. Тупая слабость и желание спать. И она уже ругала тот еще живой участочек в голове, а может, одну-единственную клетку, которая заставила ее выйти сюда… И как теперь добираться обратно?

– Там вон магазин рядом, – сказала мама. – Там и еда, и одежда всякая. Как в деревне, помнишь? Пойдем посмотрим. Может, что выберем.

Мама знала, что она любит магазины. Разглядывать платьишки, кофточки, может долго выбирать между «Твиксом» и «Баунти». Но сейчас ей хотелось только вернуться, и она думала, как вернется. Как дотащится до кровати.

– Нет, – выдавила глухим шепотом, – не могу.

Приподняла лицо и увидела, как у мамы текут по щекам слезы. Прямо ручейками текут… Потом, когда поправилась, узнала: мама в те дни написала тысячу писем счастья, а Женька рассовывала их по почтовым ящикам.

Может, это спасло. Но сейчас ей казалось, что зря ее спасли. Зря она прожила эти десять с лишним лет после тубика. Понимала, что не зря, а внутри зудело: «Зря, зря». Да, она много чего достигла, ей много в чем повезло, но и многое разрушилось в ней. Не слабее тубика оказались эти десять лет. И вот она сидит в одиночестве в пустой съемной квартире, истерзавшая себя; сидит и ждет нескольких часов близости с другим человеком. Даже не секса ждет, а именно близости, тактильности, общения не за столом в кафе, не в театре, а в постели, под одеялом.

А сейчас одиночество. Полное. Только часы на стене тикают. Но они лишь подчеркивают одиночество. И даже того оператора-невидимки, что снимает ее жизнь – нет. Устал, бросил, ушел…

Может собаку завести? Ей нравились уиппеты. Пишут, что очень умные… Нет, собака не поможет. Даже самая умная.

Она легла, стянула со спинки дивана плед-покрывало. Свернулась, сжалась. Побрела медленно, трудно в сон. Во сне, пусть там кошмары, лучше.

Слышала звоночки, писки оставленного в комнате айфона. Сыплются сообщения на мессенджеры разных соцсетей, на электронную почту. Вот булькнуло – деньги откуда-то поступили. А вот короткий перезвон колокольчика. Он редко теперь слышится – устаревший метод сообщения: эсэмэс.

Поначалу тоже мысленно отреагировала – «потом», но вскочила, прошлепала голыми ногами в комнату. Взяла айфон, нажала белую кнопку под экранчиком и прочитала: «Проехал Кунгур. Поезд приходит в девять пятнадцать. Где встретимся?»

2

Слабость исчезла, ее смыло замешательством и испугом, но деятельными, заставляющими заметаться, хвататься то за кружки с присохшими пакетиками на стенках, то за веник и половую тряпку…

Свечину она написала, чтобы ждал ее под Варежкой. Через мгновение поняла, что вряд ли он знает, что это, послала новое сообщение: «Будь возле памятника на площади перед вокзалом».

Положила айфон, но сразу схватила снова. Написала Лёне: «Встреча сегодня отменяется. Не приезжай. Извини». И ожидаемый звонок от него.

– Серафима, что случилось? Я уже собираюсь. Пораньше дела закончил…

– Я не могу сегодня. То есть… – Она не знала, как объяснить. – В общем, Олег едет. Сейчас уже… почти…

– Какой Олег?

– Свечин.

– И что?

– Он ко мне едет.

– Подожди…

Несколько долгих секунд тишины в трубке. То есть звук шагов, какой-то скрип – Лёня наверняка искал укромное место на работе.

– Алло.

– Да, я здесь, – сказала Серафима.

– Как это – к тебе едет?

– Ну, ко мне.

– В каком качестве? Почему к тебе?

– Ну, у нас было. И в Новосибе, и в Москве потом. И вот позвонил, сказал, что едет ко мне.

Снова секунды тишины. Лёня переваривал информацию. Серафима терпеливо ждала. Отключаться было не то что невежливо, а… Надо было договорить.

– Но ведь мы же с тобой, – заговорил Лёня. – Ведь всё наладилось…

– В каком смысле – с тобой? – теперь Серафима пошла в атаку. – Гостевой секс?

– Зачем ты так… Ты же понимаешь… А Свечин, он ведь алкоголик. Настоящий. Он пол-Москвы перетрахал, теперь сюда. Я про него много могу сказать. Но скажу одно только – не надо его пускать. Ты потом жалеть будешь. Сними ему номер в гостинице. Посидите там, бухните, и пусть завтра обратно. Не пускай его домой.

– Я сама решу, как делать. Пока.

– Серафима…

– Мне надо тут… Собираться надо.

– Пожалуйста, не совершай ошибку.

– Да я уже насовершала. Не звони сегодня. Пока.

Нажала отбой. Стала бегать по квартире, пытаясь навести порядок.

Вообще-то, сама видела, бардака нет, но ей казалось, что всё не так, везде грязь, пыль… Заглянула в холодильник. Он был почти пустой. Картошка, еще что-то в ящике для овощей, пакет моцареллы, кусок колбасы, йогурт… В морозилке гавайская смесь, куриные грудки, кролик… Выложила куриные грудки – пусть размораживаются. На всякий случай. Может, доставку закажет. Пиццу… Нет, лучше самой приготовить. Запечь грудку с картошкой… Лучше самой.

Посмотрела на часы. День пролетел. Начало восьмого. Два часа осталось… Бросилась в душ.

3

Стояла на краю площади перед вокзалом, смотрела на проходящих мимо людей. Почти поток – скорее всего, недавние пассажиры поезда из Москвы. Не то чтобы высматривала Свечина… А может, и высматривала. Следила, кто свернет к памятнику Уральским добровольцам, который в народе называли Варежкой. Наверное, из-за руки одной из статуй, которая в огромной рукавице…

Поток растекался, исчезал. Люди садились в машины, шли к автобусной остановке. Кто-то направлялся к памятнику. В полутьме непонятно, есть ли среди них Свечин… Ладно, не надо торопиться. Серафима достала сигареты.

Последние полчаса она просидела в «ШашлыкоFF». Заказала кувшин вина и сырную нарезку, чем очень удивила официанта.

– У нас шашлыки наилучшие. Свинина, баранина, семга…

Серафима отказалась. Наливала вино, по уверению официанта, домашнее, пила большими глотками. Наверное, он говорил правду – вино было и не сухим, и не полусладким, пьянило слабо. Или она была в таком состоянии… Сидела за большим столом одна, не сняв шубы, обхватив голову руками. Под черепом вертелось, вращалось, пульсировало. Было ощущение, нет, уверенность: сейчас решается судьба. Хотя с чего она взяла это? Наверняка утром ей станет душно, тесно, неуютно и она выставит Свечина. А Лёня простит. Он добрый и мягкий. Вот, не звонит даже. Она велела не звонить – и он не звонит.

Ничего сегодня не решается. Очередной эксперимент. Но уверенность не проходила, волнение росло, даже нечто вроде паники.

– У вас всё хорошо? – заботливый голос и прикосновение к плечу.

Серафима отпустила голову, посмотрела. Рядом молодой, но не очень – лет за тридцать, – солидно одетый человек. Наверное, после работы зашел поужинать. Ресторан недешевый, зарплата, судя по костюму и пальто, позволяет…

– Да, спасибо.

Но ответила, видимо, так, что он не поверил:

– Точно? Кажется, вам плохо. Может быть, до дому довезти? Или еще как помочь?

А ведь это может быть неспроста. Да. И может быть, ей стоит согласиться. Может, это именно тот самый принц, в существование которого верят все женщины с детства до старости. И никто не знает, когда он появится, как будет выглядеть. Главное не пропустить. И вот сейчас в этом «ШашлыкоFF» этот приятный молодой человек, может, это он и есть… И нужно довериться… Не маньяк же, не психопат-садист.

– Нет, не надо. Спасибо за участие. Не надо, – отрывисто говорила Серафима, слыша, что с каждой фразой злится всё сильнее. То ли на него, что пристал, то ли на себя, то ли вообще на ситуацию – не здесь, а вообще: ситуацию ее жизни. – Я хочу побыть одна.

– Что ж, прошу меня извинить. Удачи вам.

«Не “извиняюсь”, а “прошу меня извинить”», – отметила она. Да, не простой парень, напяливший дорогой прикид. Культурный, вежливый, наверняка с душой. И вот обратил на нее внимание, может быть, его некая сила к ней притянула, заставила подойти и заговорить, может, ему был голос, что вот она, твоя, сидит, обхватив голову руками и не знает, что делать дальше. А она оттолкнула. И он – культурный – не стал наседать. Попросил извинения и ушел. Навсегда.

А теперь она стояла на холоде и выглядывала Свечина. И когда поток иссяк, пошла к памятнику.

Свечин был в том же пальто и той же круглой шапочке. На плечах две сумки. Одна тонкая, для ноутбука, друга небольшая, но туго набитая, почти круглая. Докуривал сигарету.

– Привет, – сказала Серафима.

Свечин улыбнулся. Улыбнулся нерадостно, вымученно. Как в Москве. И ей сразу расхотелось быть с ним. Спросила слегка насмешливо, почти нагло:

– Чего приехал?

– Я… – Он растерянно огляделся, смял окурок пальцами. – Отношения строить.

– Как в Доме-два?

– Нет, серьезно.

Серафима подумала, но сама не поняла о чем, и сказала:

– Поехали.

Свечин сунул руку с окурком в карман.

– Поехали.

4

Ехали в метро. После недавней чехарды, в голове было пусто и легко. Моментами она даже забывала, что произошло, а уж тем более не представляла – не хотелось и не моглось представлять, – что там будет дальше. Вот говорят же: отключи мозги. Совет даже такой есть, и всё чаще звучит (когда-то, наоборот, требовали мозги включать), и вот они у Серафимы отключились.

Потом шли от станции «Чкаловская» к ее дому. Молча. Свечин ничего не спрашивал, и она тоже. Просто шли по заснеженному тротуару; Свечин то и дело поправлял сползавшие с плеч ремни сумок. И Серафима предложила:

– Давай помогу.

– Да ты что! – слишком громко изумился он. – Я сам. – И добавил: – Рукописи в основном, тетради…

Когда проходили мимо «Красного и белого», замедлил шаг.

– Может, купим…

– Давай. Только я – вино.

– А я водки… маленько. Можно?

Серафима пожала плечами: «Дело твое».

Взяли бутылку сухого чилийского и бутылку «Талки»; Свечин без спросу набросал в корзину сыра, колбасы, кефира, каких-то вафель, банку кабачковой икры. Серафима стала раздражаться – слишком деловито, по-хозяйски он себя вел, – но потом вернулись легкость и пустота. Пусть делает что хочет. Свои деньги, в конце концов, платит.

Снова шли. Дома вокруг становились выше и выше.

– Когда я переехала в Ёбург, здесь были избушки, огороды бесконечные, – что-то заставило поделиться Серафиму, – а теперь вот что. Настоящие небоскребы.

– А я когда в Свердловске бывал, – включился Свечин, – и в центре избы стояли. Такие прям терема. В две тысячи восьмом приехал – и не узнал ничего. Чикаго какой-то.

– Ты был в Чикаго?

– Нет… В Америке вообще не бывал. Четыре раза приглашали, – в голосе Свечина появились нотки гордости, – но я не поехал.

– Ну и зря. Интересная страна.

– Не совсем по своей воле не поехал… Обстоятельства так сложились.

– Обстоятельства, обстоятельства, – тихо повторила Серафима, и за этим нейтральным словом замаячило так много всего…

Потом был ее дом. Огромный, с аркой по центру. Приложила магнитный ключ, к замку, калитка запищала. Подъезд. Второй этаж, и вот она впускает в квартиру мужчину.

– Куриную грудку с картошкой запечь? – спрашивает, когда снимают верхнюю одежду. – Или заказать что-нибудь?

– Лучше запечь. – Свечин прижимает к стене свои сумки, как нечто лишнее, неуместное, унижающее его. Зато пакеты с бутылками и едой гордо заносит на кухню, ставит на стол.

«Запечь… Хочет проверить, как готовлю». Серафиме и приятно, и опять раздражение щиплет.

– Окей. Присаживайся…

Сама же начинает резать куриные грудки (слава богу, оттаяли), включает на разогрев духовку, достает картошку.

– Помочь? – предлагает с дивана Свечин.

– В чем?

– Могу картошку почистить.

– Помоги.

Присели перед мусорным ведром, в него падают завитки картофельной шкуры.

Молчат, но занятие общим делом в молчании не тяготит.

– Порежешь на кружочки? – спрашивает Серафима. – А я пока курицу разложу.

– Да.

Достает плоский противень, который достался ей вместе с плитой. Поливает растилкой.

– А у тебя формы для запекания нет? – голос Свечина.

– Какой формы?

– Ну, их еще утятницами называют…

– Нет.

– Надо будет купить.

Опять из-за смешанного чувства – то ли радость, то ли раздражения – Серафима отреагировала не сразу. Почти насильно выдавила:

– Надо. – И когда Свечин поставил рядом с раковиной кастрюлю с кружочками, сказала: – Душ с дороги не хочешь принять?

– Можно завтра?.. Носки я сменил в поезде…

– Можно завтра. Открой вино. Штопор вот здесь, в тумбочке.

Сидели за кухонным столом. В ожидании горячего закусывали сыром, колбасой. Молчали, коротко взглядывая друг на друга. Изучали. Это не было похоже ни на Новосиб, ни на Москву. Что-то другое, новое. Непонятное.

Серафима прислушивалась к себе. Сидеть вот так, с ним, слегка пахнущим поездом, было приятно. И хотелось, чтобы завтрашний ужин был подобным. И следующие – тоже.

– А почему не самолетом? – пришел вопрос. – По деньгам это почти одинаково.

– Чтобы было время подумать, всё взвесить. Решить.

Она не стала уточнять, что он там решил. Лишь кивнула. Наверное, правильно. Может, и она за эти сутки, хоть подсознательно, строя другие планы, тоже решила. И поэтому была сейчас так спокойна. Нет, умиротворена, что ли. Такой почти семейный ужин получался.

5

Секса не произошло – то ли перепили, то ли слишком устали. С поцелуями, раздевая друг друга, упали на кровать, сплелись ногами и руками и уснули.

Обычно Серафиме редко не снились сны – часто казалось, что вся ночь состояла из одного или нескольких снов. Целые фильмы, порой страшные, порой увлекательно-забавные. Но в эту ночь она ничего не видела, только слышала сопение, тихое, нераздражающее, чувствовала тепло лежащего рядом. А когда проснулась, рядом было пусто. И ей показалось, что и сопение, и тепло было сном.

Серафима приподнялась на локте – соседняя подушка была не примята. Прислушалась. Тихо. Только часы на кухне тикают. Громко, твердо. Будто крошечный молоточек вколачивает с одного удара крошечные гвозди. Гвоздики-секунды. Секунды жизни.

Но нет, для сна вчерашний вечер был слишком настоящим. Не мог он не быть реальностью… А если мог? «ШашлыкоFF» и тот человек стопроцентно существовали. И вино в кувшине, которое – она была уверена – не пьянило. Но там не пьянило, в ресторане. А дальше?..

Осторожно, словно не в своем, чужом, доме, поднялась, на цыпочках, поправляя сползавшие бретельки ночнушки, пошла в сторону кухни.

Миновала просторную прихожую и, еще не заглянув на кухню, услышала шелест клавиш. Он, этот шелест, как бы подыгрывал твердому тиканью…

Да, не приснилось. За кухонным, единственным в квартире столом, спиной к ней сидел тот, с кем спала рядом этой ночью. Кто приехал вчера. Кто на ее вопрос: «Зачем?» – ответил: «Строить отношения».

Серафима и обрадовалась, и испугалась. Не могла разобрать, чему именно обрадовалась и чего испугалась. И чего было больше – радости или испуга. Или страха…

Шагнула в кухню, сказала:

– Привет!

Свечин вздрогнул спиной и обернулся. И лицо стало таким, как тогда, в Новосибирске. Или даже раньше – в Екате, на ступеньках Ельцин-центра. Лицо мужчины, которому она приятна и желанна. Который хочет быть с ней. Надолго ли?.. Но в любом случае…

– Пишешь? – спросила Серафима, чтоб что-то спросить.

– Да так… надо.

– Ты всегда пишешь?

– Нет. – Он поднялся. – Не всегда.

Серафима взяла его за руку и потянула из кухни.

– Тогда пойдем.

6

Весь день они провели в постели. Вставали, только чтобы поесть, покурить. Допили вчерашнюю водку – хватило по полторы стопочки, потом открыли «Абрау– Дюрсо», тысячу лет стоявшее в холодильнике. Телефоны отключили. Целовались, бились друг о друга, а потом лежали молча, без движений, обнявшись. Дремали, целовались снова, снова дремали.

Разговоры еще будут, непростые разговоры. Но это потом. Сейчас пусть так. Сейчас лучше без слов.

И уже поздно вечером, уставшие и насытившиеся сексом, может быть животным, самца и самки, но таким сладким, созрели для того, чтоб выяснить, что произошло, что дальше. Вернулись в людей, которым необходимо анализировать и планировать будущее.

Лампочки в комнате не горели, шторы задернуты, но сквозь них пробивался свет снаружи. Комната будто плавала в сумраке. И они будто плавали на кровати, как на плоту. Лежали рядом, но не касаясь друг друга.

– Серьезно, ты надолго? – спросила Серафима.

– Я бы хотел навсегда, – ответил Свечин спокойно. Нет, уверенно.

– А что там произошло?

– Там – всё. – Он помолчал. – Давай я откровенно… Ты умная…

– Да?

– Да. Это редкое качество, кстати. И пьесы у тебя умные… написанные умным человеком. Поэтому я буду откровенно. А ты решишь. Ладно?

«Ладно?» Серафима слышала нечасто. Обычно говорили в таких случаях, спрашивая, «хорошо?», «окей?». Что-то немного старомодное и слегка жалобное было в этом «ладно?».

– Ладно, – отозвалась утвердительно, но тоже как бы жалобно, сочувствующе; взрослому мужчине, стоявшему на зимней привокзальной площади с двумя сумками вещей хотелось сочувствовать.

– Я давно хотел из Москвы уехать. Думал: вот младшей дочери исполнится шестнадцать, и предложу жене вернуться в Сибирь. Квартиру дочкам оставить… Мы ведь с ней, с женой, из одного города, хоть и познакомились в Москве… Она наверняка откажется – она любит быть москвичкой, – и я уеду один. У меня родители в деревне, рядом Минусинск, Абакан.

– Я в Абакане была, – вставила Серафима и сразу пожалела – догадалась, что не стоило перебивать.

– Абакан – хороший город. Не знаю, как тебе, а я бы там хотел дожить… В общем, меня давно из Москвы тянет. Я ей благодарен, она меня спасла в девяностые, но она мне много раз уже говорила: пора уезжать, большего я тебе дать не могу.

Серафима молча удивилась такому признанию – человек с Москвой разговаривает.

– Я и не писал в последнее время почти. Вернее, писал, конечно, только – что-то не то. Хм, как зомби в каком-то фильме. Там писатель стал зомби и продолжил писать. Рефлекторно так… Но не в этом суть… То есть – в этом… Ну и вот решил: дотяну младшую и вернусь на родину. Пять лет оставалось. Жене не говорил ничего. Вообще тихим стал: сидел в кабинетике своем на лоджии. Всякие подработки, деньги капали, на жизнь хватало. Понимал, период удачи кончился – лет семь до этого неплохо катило. Книга за книгой, переиздания, переводы. И семью повозил по миру. Даже на Кубу… в Париж… в Барселону… в Крыму раз семь были…

Свечин произносил это рвано, будто с усилием вспоминал, что хорошего он сделал для жены и дочек.

– Из газеты я давно уволился. В основном дома. С младшей – в школу возил, в художку я в основном. Гуляли с ней много. Прошлым летом вдвоем в Сибирь съездили на полтора месяца. Ей очень понравилось. В деревне… В огороде с бабушкой… Полола, всем интересовалась. Я размечтался, что она тоже уедет. А старшая выйдет замуж в Москве, будем к ней приезжать… Что-то я опять не туда… Короче, не хотелось мне стать таким, знаешь, пожилым московским писателем, у которого один основной маршрут: Литературный институт – Центральный дом литераторов с его Нижним буфетом. А к этому шло. Преподавать в Лит меня наверняка бы взяли, мой мастер уже года два добивается, чтоб я его заменил. Он старенький совсем, почти девяносто лет. И я бы пошел. Но вести семинары каждую неделю, это значит свое забросить. Почти все свое писать перестают, когда начинают вести семинары.

«Николай Владимирович и семинары ведет – драматургии и режиссуры, и спектакли ставит, и театр содержит, еще и сам играет иногда», – мысленно заспорила Серафима.

– Ну а вот как получилось, – продолжал Свечин вслух, но как бы не именно Серафиме, а глядя в потолок, по которому ползали какие-то тени, блики. – Пока на работу ходил, еще терпимо было… Жена, конечно, с характером тем еще… может, и с болезнью… Как со всей страстью любила, так со всей страстью и ненавидела во время скандалов… А потом, когда и я стал сидеть – чаще и чаще…

– Извини, а она не работала? – не выдержала Серафима.

– Так… иногда пыталась. Но в общем – нет. Поэтесса.

– Понятно. – Услышала, что получилось как-то с сарказмом, сказала: – Извини.

– И вот позавчера утром опять… На ровном месте, я считаю. Из ничего. Хотя… В общем, я как-то в интервью среди других писателей Хакасии… а я оттуда ведь… В интервью упомянул одного, а его дочь про родителей жены сейчас сплетни всякие распускает. Они тоже литераторами были… Я и в голове не держал. Ну и она взбеленилась. И так – без крика на этот раз, но с такой злобой… Как с врагом настоящим. Старшая дочь махнула рукой и ушла в институт. И жена следом. «Не могу с тобой в одной квартире. Когда вернусь, чтоб тебя не было». Младшая – ей двенадцать почти – закричала ей: «Не смей так, это мой отец!» До сих пор это слышу.

Свечин коротко рыданул; Серафима хотела погладить его, пожалеть, но что-то остановило. Ждала, что дальше.

– Ну, я собрал рукописи, бритву, пару трусов с носками и ушел. Младшей сказал, что скоро вернусь, но обманул. Не вернусь.

– Не зарекайся.

– Не вернусь. Так уже было… пятнадцать лет назад. Тоже ушел, но остался в Москве. Еще Литинститут не закончил. А после него мастер меня взял соведущим семинара. Старшей тогда лет пять всего было. И я стал воскресным папой. Это мучительно… ужасно… – В его голосе снова булькнуло, он кашлянул и договорил торопливо: – У меня про это повесть есть. – Помолчал, продолжил: – Приехал, встал перед Ленинградским и Ярославским вокзалами и стал думать куда. На север – в Питере есть знакомые, есть деньги что-нибудь снять на месяц-другой. Или в Сортавалу. Я там служил, и года два назад приезжал на встречу с читателями. Они мне предлагали к ним переезжать, стать их писателем. В шутку, конечно, но в таком состоянии и за шутки цепляешься… Или в Кандалакшу. Туда тоже звали жить… Или на восток. Мне Чухлома очень нравится. Городок из девятнадцатого века… На родину страшно было. Страшно перед родителями таким вот предстать… И еще – я о тебе все эти месяцы думал. С Новосибирска. За тот день в Москве мне очень стыдно. Как всё было, как я ушел. Но я чувствовал, что ты обо мне тоже думаешь, и позвонил. И ты сказала «приезжай».

– А других женщин ты в этом смысле не рассматривал? – спросила Серафима.

Свечин ответил не сразу. Точно копался в памяти, рассматривал или нет. Потом сказал:

– Нет. В тот момент вообще никого не хотел видеть, никого слышать. Стоял на этой площади перед вокзалами, люди мельтешат, а я – отдельно. Они в одном пространстве, измерении, а я – в другом. И понимал, что это всё миражи – и Питер, и Кандалакша, и Абакан, и родители даже. Ты одна только реальна. На самом деле есть. Поэтому и позвонил.

– Правда?

Теперь он ответил мгновенно. С выдохом, словно впечатывая слово в историю их жизней:

– Правда.

И Серафиме – она успела обозвать себя наивной, дурехой, глупой – оказалось достаточно этого слова. Она крепко-крепко прижалась к нему и прошептала в самое ухо:

– Если правда – не уходи.

Глава десятая

1

Утро следующего дня началось так, будто они жили вместе уже давно. Проснулись почти одновременно, приняли по очереди душ. Приготовили завтрак – омлет с помидорами, тостеры, кофе. Ели под радио, которое сообщало новости:

«Боевики ИГИЛ разрушают древнюю Пальмиру… В США прошла инаугурация Дональда Трампа… В Вашингтоне полиция применила слезоточивый газ во время акции противников Трампа… В Мельбурне в результате наезда автомобиля на пешеходов погибло четыре и ранено около двадцати человек. Полиция не считает это террористическим актом… Минюст счел противоречащими Конституции новые антитабачные инициативы Минздрава… Продолжаются поисково-спасательные работы в итальянской провинции Пескара. При сходе снежной лавины погибло семнадцать человек, еще двенадцать числятся пропавшими без вести…»

– Нужно в магазин сходить, – убирая посуду в мойку, сказала Серафима. – Продукты почти кончились… Есть, правда, кролик в морозилке, но я не знаю, как его готовить.

– Кролик? – удивился и обрадовался Свечин. – Я знаю как.

– Приготовишь? Мне посоветовали крольчатину есть для здоровья.

– Конечно. Потушу в сметане.

– Здорово…

– Давай сейчас сходим, а потом делами займемся.

Собираясь, Серафима достала из-за тумбочки в прихожей сумку на колесиках. Свечин поморщился:

– Не надо.

– Я обычно много покупаю, чтоб надолго…

– Унесем как-нибудь. С такими сумками еще успеем находиться…

Почти не обсуждали, что брать – наблюдали, какие у кого вкусы, привычки. Лишь когда Свечин положил в тележку колбасу, Серафима решилась заметить:

– Она плохая. Вот здесь в составе – «мясо птицы механической обвалки». Это значит, туда всё что угодно идет. У нас лучшая колбаса вот эта – «Черкашинская».

Свечин глянул на полку:

– Цены неслабые.

– Зато настоящее.

– Хорошо, правильно. Ты говори, что у вас лучше. Я-то, – улыбнулся, – неместный.

– С Черкашиным, это бизнесмен такой, история была интересная. На фабрике случился сбой, и добавили в партию колбасы чего-то больше нормы. Никто бы не отравился, но вкус не тот, и вообще… Короче, этот Черкашин позвонил на телевидение и попросил сообщить, чтобы партию такой-то его колбасы не покупали, а купленную сдавали обратно. В общем, понес колоссальные убытки, зато люди его зауважали.

Свечин покачал головой:

– Редкий случай. Молодец.

– А может, и рекламный ход, – добавила Серафима.

– Может…

Проходя мимо винного отдела, синхронно посмотрели друг на друга и без слов решили: не надо.

Расплатиться вызвался Свечин. Серафима немного посопротивлялась – дорогие продукты были выбраны в основном ею: моцарелла, песто, авокадо.

– Нал? Безнал? – спросила кассир.

– А как вам удобнее? – Свечин явно решил порисоваться, но так, вроде в полушутку.

– Мне без разницы.

– Тогда по карте.

– Прикладывайте.

– У меня вставляется.

– Вставляйте.

Серафиму этот примитивный диалог рассмешил. Ей нравились мужчины, которые умеют смешить. У Свечина не очень пока получалось, но тем не менее.

2

– Мне нужно инсценировку писать. – Она услышала, что оправдывается. – Скоро дедлайн, а еще не у шубы рукав.

– А что за инсценировка? – После раскладывания продуктов в холодильник и по полкам шкафов, Свечин был бодр. – Если не секрет, конечно.

– По «Прощанию на рассвете» Ромена Гари.

– М-м, не читал. Я его «Вся жизнь впереди» читал.

Серафиме сейчас не хотелось беседовать о литературе, но и не отреагировать не могла:

– Эту он под псевдонимом написал. А там – как бы его автобиография.

– Это где умирающая мать пишет сто писем и просит отправлять герою, который на войне, чтоб он думал, что она жива?

– Да, та самая книга.

– Ну вот видишь – не читал, но знаю… Ладно, мне тоже надо поработать. Колонку заказали за четыре тыщи… Ты за столом?

– Я обычно на диване. Напротив холодильника.

– Удобное место.

Серафима кивнула:

– Да, стимулирует работать. Как морковка перед носом ослика…

Сначала стесняло присутствие рядом другого человека. Но он так бойко стучал по клавишам своей «Леновы», что и Серафима вскоре включилась в этот ритм. И совсем было увлеклась, но у Свечина зазвонил телефон.

– Извини. – Он вскочил, ушел в прихожую, а оттуда в комнату; забубнил там.

Ну вот, жена одумалась. Уговаривает вернуться, может, прощения просит… Дочки без папы, семья без его поддержки… И ниточки, жилки внутри лопались одна за другой, и Серафима в буквальном смысле опустила руки, невидяще смотрела в экран ноута.

– Извини, – с тем же словом вернулся Свечин. – Евгений Петрович узнал, что я в городе, зовет в гости.

– Какой Евгений Петрович? – механически, без всякого интереса, вернее, без сил вспомнить, кто это, вообще без сил, спросила она. Но уже чувствовала, что они возвращаются, ниточки, жилки схлестываются в узелки – не она звонила, не жена…

– Касимов, писатель. Наверняка знаешь.

– А, ну конечно! Хороший человек. Сходи, конечно.

– А ты?

– Я?.. Ты сказал, что ты здесь… со мной?

– Угу… Нельзя было?

– Нет, почему… Можно. Но у меня… – Касимова и его жену Елену, очень верующую женщину, она уважала, и идти со Свечиным к ним… в каком качестве?.. Дурацкое выражение – «в каком качестве»… Нашлась: – У меня завтра работа. Я ведь в театре работаю. После всего встретимся и – сюда.

– Ну, пусть так. Тебе действительно ничего, что я съезжу?

– Какой разговор! – И подумала: «У жены привык отпрашиваться». И еще: «А у меня-то с какой стати?» И прервала мысли резким, слегка раздраженным: – Так, продолжаем писать!

…Потом был обед – разогрели в микроволновке блинчики с мясом; Серафима порезала овощной салат.

– Со сметаной? – спросила. – С маслом?

– Я люблю со сметаной.

– Я тоже.

– А на ужин кролика приготовлю.

– Буду рада. Сейчас выложу размораживать…

После обеда лежали на кровати. Просто лежали рядом. Серафиму тянуло задать ему много вопросов, но то ли разум, то ли душа останавливали: пока не надо, рано, этот лишний, и этот тоже…

Свечин смотрел в потолок. О чем-то думал. О чем-то тяжелом. Но, кажется, не раскаивался, не жалел… И без ее просьбы сказал, что его мучит:

– Надо родителям сообщить. Но как… То есть надо слова подобрать.

– Скажи, что поехал по делам в Екат. Творческие встречи.

– Сейчас могу так сказать. А через три дня, через неделю… Лучше сразу правду…

«Какую правду? Что ушел из семьи, от дочек, уехал в другой город? К кому? К девушке? А кто она ему? – вспыхнули в мозгу новые вопросы и падали горячими каплями, жгли Серафиме сердце. – Мне тоже надо сказать родителям. И что сказать? Кто он? Откуда взялся?»

Про Игоря Петровича, который был старше папы на семь лет, они, конечно, знали. Наверняка догадывались об их отношениях. Молча, без одобрения, принимали. Женька, сестра, иногда шутила, называя Серафиму и Игоря Петровича внучкой и дедушкой… Знали и про Лёню, и при редких встречах были с ним любезны. Может, воспринимали как будущего зятя. Серафиме и самой казалось, что вот-вот он объявит: никуда не уйду, будем жить вместе, там покончено, всё. И ее раздражение им, желание, чтоб утром он скорее ушел – исчезнет. Может, это раздражение и желание были ревностью.

Но вот поселился Свечин. Ни с того ни с сего вроде. Из ниоткуда взявшийся. Родителям о нем не рассказывала, сестре – как-то обмолвилась, без подробностей… И хоть живет отдельно, самостоятельно, независимо, объясняться все равно придется.

3

Свечина она немного обманула – дела у нее были не по работе, поехала не в театр, а в «Подкову». Собрала подруг и Женьку. Полину Гордееву, правда, звать побоялась – с ней отдельно; Полина, чувствовала, могла одной фразой убедить выставить Свечина за порог. Ей этого не хотелось. Но она не понимала, что делать, как они будут жить вместе изо дня в день. Вот два дня прожили, и вроде как хорошо, а с другой стороны… Своим присутствием он заставлял ее вести себя не как обычно, быть не совсем собой. А быть не совсем собой в своем доме – непросто.

Заняли стол на втором этаже, где всегда было тише, меньше народу.

– Ну что, девушки, влипла ваша Серафима, – начала она шутливым тоном, – пришел к ней в дом мужчина и не уходит.

– Наверное, не сам пришел, а – привела, – с той же интонацией поправила самая старшая за столом, Ирина Зиммель, профессор, лингвист, с которой Серафима подружилась еще студенткой.

– Формально – да. Но ничего не предвещало.

Оля Рощина:

– Ну уж… Сколько о нем говорила, как сохла.

– А сколько ему лет? – спросила сестра Женька.

– Сорок пять, кажется.

Подруги дружно покривили лица. Да, не первая свежесть. Ну, первая и не нужна. Но что с ним будет через семь – десять лет… Так это поняла Серафима.

– Он в форме, – запротестовала. – Ну, таблетки не глотает, кажется. – Уточнила.

– Да, а как зовут-то хоть? – вспомнила главное Ирина. – Кто он вообще?

Серафима сказала, и Ирина тут же углубилась в смартфон.

– Но тебе хорошо с ним? – новый вопрос, на этот раз от подруги юности Вали Гладилиной, благодаря которой Серафима написала свою первую настоящую пьесу. Тогда, на кухне, когда Валя трахалась с ее любимым…

– Не знаю… Кажется, хорошо. Хотя я не привыкла. После Вани Башкирцева я ведь ни с кем вот так не жила… чтоб круглыми сутками вместе.

Подруги сочувствующе покивали. Знали, конечно, про ее отношения с Игорем Петровичем, с Лёней.

– Что ж пора возвращаться к упорядоченным сексуальным отношениям, – высказалась сестра Женька, сестра младшая, но уже несколько лет как замужем.

Потом возник вопрос: когда познакомились? Серафима несколько путано стала объяснять, что шапочно знакомы давно, но впервые поговорили летом, когда он приезжал на фестиваль, а сблизились – она выбрала именно такое слово – в ноябре в Новосибирске. Потом были два дня в Москве…

– Не густо для начала совместной жизни, – вздохнула Женька; она со своим Вадиком была знакома с четырнадцати, в восемнадцать стала с ним жить, и в двадцать вышла замуж.

– А человек-то статусный, – оторвалась от смартфона Ирина. – Автор двадцати книг прозы, лауреат премий. В том числе, – ее взгляд вернулся к экранчику, – «Большая книга», премии Правительства Российской Федерации в области культуры. Ну и внешне ничего.

Подруги по очереди заглянули в смартфон.

– Ну слава богу, не прощелыга с улицы, – хохотнула Валя.

Женька поддержала возникший градус веселости:

– Лауреатка сошлась с лауреатом

– Что ж, это стоит отметить, – сказала Ирина.

Столкнули посуду кто с пивом, кто с вином, кто с хреновухой.

А после некоторого молчания Оля Ропшина осторожно спросила:

– И с Леонидом у вас, получается, всё? Финал?

Серафима пожала плечами. Отвечать не хотелось. Но вспомнила, что подруг собрала не только излить душу и услышать советы, но и для того – хотя не хотела себе в этом признаваться, – чтобы все, кому нужно, узнали – она теперь живет не одна. В том числе и Лёня. И потому сказала вслух:

– Думаю, да. У нас уже столько было этих финалов, но теперь, наверное, всё.

Оля как-то облегченно кивнула. И глаза блеснули.

4

Сидели довольно долго, часа три, а распрощались торопливо. Серафима была инициатором – почувствовала, что пьянеет, устала от вопросов. Ждала советов, а ей навалили гору вопросов, на многие из которых ответить было трудно или вообще невозможно. Но главное от разговора получила: подруги не стали убеждать, что от Свечина надо избавиться. Наоборот, аккуратно, в меру, порадовались за нее. Поздравлять не стали: слишком рано. Вот нажрется сейчас в гостях, устроит что-нибудь, потом Серафиму обидит, и поздравления окажутся ошибкой, чуть ли не предательством. Завели ими девчонку в тупик. Или в травмпункт.

За стол Серафима заплатила одна – «я пригласила». Подруги вызывали такси.

– У тебя какие планы? – спросила Женька.

– Пройдусь немного, мозги проветрю.

– Можно с тобой?

Сестре она обычно не отказывала, но сейчас пришлось:

– Извини, одна хочу побыть. Переварить информацию.

Женька ободряюще-сочувствующе сжала ее руку ладонями:

– Понимаю. Я тогда тоже домой. Вадик заждался.

Одна за другой, пожелав счастья, подруги ушли. Серафима посмотрела сообщения. Как всегда, Лёня просил и требовал встречи и разговора, Игорь Петрович предлагал приехать к нему, вот и Свечин присоединился – три коротких послания, и тоже зовет. «Здесь очень душевно».

Она никому не ответила. Заказала сто грамм хреновухи, набрала Полину Гордееву. Без разгона и даже без традиционных «как ты?» рассказала, что нагрянул Свечин, и они третий день вместе.

Вместо ожидаемых восклицаний, что это ужасно, что он опасный человек, Полина спросила:

– С вещами приехал?

– Ну, относительно. Одежда какая-то, ноутбук, бритва электрическая.

– А блокноты, записные книжки?

– Да, в основном это как раз.

– Значит, всерьез.

– И что мне делать?

Полина помолчала и ответила:

– А что теперь делать – живите. Ты же говорила, что любишь.

Принесли две стопочки, и Серафима тут же одну проглотила. Как микстуру во время приступа.

– Но ты ведь… – задыхаясь то ли от хреновухи, то ли от волнения, напомнила, – сама меня всё время отговаривала.

– Правильно, отговаривала. Но тогда ситуация была другая. А теперь изменилась. – Голос у Полины был спокойный, ровный. – Он бросил семью и приехал к тебе. Ты ведь мечтала об этом. Мечта сбылась.

Серафима хотела заспорить, что не совсем об этом мечтала, да и не то чтобы мечтала. Может, и мечтала потому, что знала – мечта ее не станет реальностью. Человеку ее профессии необходимы такие мечты, такой предмет, чтоб пострадать. Но проговорила это про себя.

– Алло, – голос Полины.

– Да, я здесь. Обдумываю твои слова. Наверное, всё действительно так.

– Ну и радуйся… Кстати, он не пьет?

– Выпили в первый вечер, потом – нет. Сейчас он у Касимовых в гостях. Вроде бы выпивают.

– А тебя зовет?

– Да, три эсэмэски прислал.

– Стоит согласиться. И потом предложить поехать домой. Посмотреть на реакцию. Если начнет агрессию проявлять – плохо. Если покорно согласится – тоже. А если так: «Да, пожалуй, нам пора», – хорошо.

– Целый тест…

– Ну а что ты хочешь?

– А если он обратно уедет? – резко перешла Серафима на другое, и решила, что Полина ее не поймет. Полина поняла:

– Вряд ли. Он, как я могу судить, из таких, кто долго созревает, копит, а потом переходит Рубикон. Я вот свой не перейду – не брошу всё и не уеду в Берлин. Но ему легче – он мужчина. Его или допекло там, или он тебя полюбил.

– А как узнать? – услышав сама свой вопрос, Серафима поняла, что опьянела всерьез.

– Жизнь покажет, – философски отозвалась Полина.

– Покажет… Спасибо тебе. Я тогда ему сейчас позвоню.

– Только держи себя в руках. Ты выпила?

– Чуть-чуть.

– Не продолжай. Женщина всегда должна быть трезвее мужчины.

5

Касимовы жили минутах в десяти от «Подковы». Практически на другой стороне улицы Ленина. Еще пройти немного по 8 Марта в сторону Ельцин-центра, и будет их дом.

Свечин ждал ее возле подъезда. В свитере, с сигаретой, которую держал в горсти, пряча от ветра.

– Привет! – удивилась и испугалась за него Серафима. – Ты давно здесь? Простынешь ведь!

– Да нет, только вышел. Освежиться. И тебя не пропустить. Тут запутаться легко.

Он казался непьяным. Хорошо.

Отбежал к урне возле крыльца нотариальной конторы. Вернулся.

– Идем?

У него оказался ключ от домофона. Ткнул, дверь запищала. Пропустил Серафиму вперед…

У Касимовых она была раза два-три. С Лёней. Да, наверное, все причастные к литературе, театру, вообще искусству люди Еката здесь перебывали – Евгений Петрович, поэт, прозаик, редактор и много еще кто, любил общаться, а квартира находилась в самом центре города.

– О, какими судьбами! – буквально расплылся в улыбке хозяин; круглые очки делали его похожим на пополневшего Паганеля. – Привет-привет! Проходи.

– Да вот именно – судьбами, – ответила Серафима и глянула на Свечина; тот разувался, слегка пыхтя. «Все-таки выпил прилично».

Из глубины квартиры появилась миниатюрная Елена, жена Касимова. Улыбнулась приветливо.

– Может быть, тогда в зале накрыть? – спросила мужа.

Серафима предупредила:

– Лично я на десять минут. Устала, сложный день получился. Извините, что без подарка даже…

– Ладно, сегодня не настаиваем, – сказал Евгений Петрович. – Мы уже с ребятами договорились: в следующие выходные – на перемяч. Мы хоть и русские, но фамилия обязывает. У Лены как раз окно между постами – попируем.

– А что это?

– Это как беляши, – вместо хозяев стал объяснять Свечин, – только плоские, из недрожжевого теста обычно, и с дырочкой сверху. Моя бабушка их вкусно жарила. Называла, кстати, пермичи.

– Сибирский вариант, видимо. Вернее, чалдонский. Так, – Евгений Петрович махнул рукой, приглашая, – милости прошу в мой кабинет.

Кроме Свечина в гостях был и поэт Костя Комаров, высокий, широкий, как всегда шумный и хмельной.

– Привет.

– Привет! А у меня новая книга вышла. Я уже Олегу подарил. С общим автографом. Вы ведь, как я понял…

– А у меня премьера на днях состоялась, – перебила Серафима; обсуждать с Костей их отношения со Свечиным не хотелось, – в Ленсовета. Могу проходку сделать. Но это в Питер надо лететь.

Расправила подол красного шерстяного сарафана и села на диван. Без спросу – и так дым коромыслом – закурила. Огляделась. Все три стены были закрыты стеллажами с книгами. Вместо четвертой – окно и дверь на балкончик.

– Я запомнил, – пробурчал обиженно Костя. – Намылюсь в Питер – попрошу.

– Обязательно. Хороший спектакль по отзывам. А насчет Олега, – Свечина в комнате как раз не было, и Касимов куда-то делся, – давай пока не затрагивать.

– Понял. Выпьем?

На журнальном столике была полупустая бутылка водки, хрустальные советские рюмки на ножках и тарелка с остатками колбасы. И переполненная пепельница.

– Сейчас докурю…

Вернулся хозяин с новой тарелкой нарезки – сыр, колбаса, ветчина. И – тот же вопрос:

– Серафимушка, водки испьешь? Ребята только ее принесли, а я вообще в завязке. Под перемяч развяжу. Я пока чайком…

– Выпью.

Выпить действительно хотелось. Как только вышла из «Подковы» – хотелось домой, и спать, спать, а теперь – посидеть. Но дала себе слово не задерживаться.

Пришел и Свечин. В туалете был, что ли… Устроился между Серафимой и Комаровым. Евгений Петрович сидел напротив, в кожаном кресле на колесиках.

– Что ж, – начал он явно тост, держа в руке кружку, – очень я рад, что Олег к нам приехал. Я тебя, Олег, давно читаю и уважаю, теперь, надеюсь, подружимся. И давай закрепляйся – свежая кровь нашему писательскому, скажем так, сообществу – нужна. И вообще городу. За тебя!

– Ура! – поддержал Комаров.

Серафима проглотила водку, теплую и сладковатую, и почти сразу почувствовала, что поплыла.

Мужчины о чем-то заспорили, а она стремительно, как камень на дно, погружалась в свои мысли… Да нет, не в мысли – в какие-то обрывки воспоминаний. О сегодняшнем, о позавчерашнем, о совсем давнем… Ей подали еще рюмку, и она еще выпила… Жарко как, душно…

– Можно я немного прилягу.

Комаров и Свечин подвинулись, Серафима забралась на диван с ногами, положила голову на высокий подлокотник. Прикрыла глаза.

– Бу-бу-бу… – стучало в уши, но не раздражая, а баюкая.

Потом наступила тишина, и кто-то стал гладить ее по голове. Серафима приоткрыла глаза. Это был Свечин.

– Устала?

– Напилась, скорее. И устала.

В комнате они были одни. И она попросила:

– Возьми меня замуж.

– Возьму. За этим и приехал. В понедельник полечу подавать на развод.

– Понедельник послезавтра.

– Значит, послезавтра полечу… Поедем домой?

– Поедем. Очень хочу домой. В постельку… Прижаться…

6

Свечин действительно улетел в понедельник. Обратный билет покупать не стал.

– Может, за день получится, а может…

– Но ты вернешься? – Серафиме вдруг стало страшно; еще вчера она сомневалась, готова была отговаривать его подавать на развод, сжигать мосты, а теперь испугалась, что не сожжет.

– Конечно, вернусь.

– А если там… – Ей представились его дочки, которых она никогда не видела, квартира, в которой никогда не бывала. Вот Свечин входит, дочки его обнимают, жена говорит, что была неправа, и – всё. И он снова там. Пятидневное отсутствие забыто.

– Ничего там не осталось. Вытравилось. Я думал, что буду с ума сходить без младшей… Мы с ней по-настоящему дружили. Но прислушиваюсь к себе – тихо почти. Как оборвалось в тот момент…

– Когда уходил?

– Да.

– Но ты же говорил, что тебе плакать хочется, когда вспоминаешь.

– Хочется, но как по чему-то тому, чего не вернешь.

– Вернешься туда – и вернется.

Свечин серьезно и долго смотрел ей в глаза. В упор. И сказал:

– Нет, не вернется. А я вернусь к тебе.

– Не знаю.

– Да я самое дорогое здесь оставляю. Как могу не вернуться!

– Что оставляешь? – Серафима думала, что он скажет про нее, и она не поверит, и ответит, что она никак не может быть сейчас для него самым дорогим; может быть, станет, но сейчас – не может.

Но Свечин сказал неожиданно и так, что она поверила – вернется:

– Ноутбук. Там всё. И я его оставляю.

Уехал, и Серафима все двое суток, пока его не было, молилась, что если у него к ней ничего нет или есть, но слабое, что если просто решил у нее перекантоваться, что его притянула ее молодость, которой он зарядится, а потом отправится дальше по жизни; что если он ее не любит, то пусть не приезжает. Ноутбук и остальное она может выслать по почте. Завернет в пленку с пузырьками и отправит по тому адресу, какой он укажет. Но пусть сам не появляется.

За эти дни он не признался ей в любви. И это, наверное, правильно. Для признания – искреннего – нужно созреть. И ему, и ей. Но он уехал, не признавшись в любви, и словно оставил себе возможность поискать другие варианты дальнейшей жизни. С другой стороны, он обещал взять ее замуж. «За этим и приехал», – так ведь сказал. Хотя он говорил это пьяным, и она была пьяная. Какой спрос с пьяных… Всё это лезло и лезло, свивалось в колючий клубок в голове или в груди. Или там и там, пока ждала…

Свечин слал эсэмэски после каждого своего действия. «Прошел регистрацию», «В самолете», «Приземлился», «Еду за свидетельством о браке в ЗАГС», «Сижу в ЗАГСе»… Позвонил вечером:

– Сегодня вылететь не получится. Копию свидетельства обещают сделать завтра. После этого надо в суд – отдать заявление, свидетельство…

– Ясно. А почему копия?

– Оригинал дома… ну, у жены, а я не хочу туда.

– Ясно, – снова сказала Серафима, хотя ей ничего не было ясно. – А где ты переночуешь?

– Андрей согласился пустить. Ну, Шурандин. У него квартира пустует на «Молодежной».

– Ясно… Я тебя жду.

– Надеюсь, завтра всё сделаю. – Свечин замолчал; Серафима решила, что разговор окончен, он отключился, и сама уже хотела нажать на красный кружок отбоя, но тут возник его голос, совсем другой, грудной какой-то: – Я успел затосковать по тебе. Бросил бы всё прямо сейчас – и на самолет. Серафима, дождись меня, пожалуйста.

– Я жду. – Тоже после паузы сказала она. Сказала ровным голосом, хотя в горле булькнуло. Наверное, ожидала слова про любовь. Признания. Над «затосковал» хотелось зло пошутить. Не стала. Повторила: – Жду. Доделывай дела и возвращайся.

– Спасибо…

7

Вернулся на другой день поздно вечером. Почти ночью. Повеселевший. И когда раздевался в прихожей, Серафиму вдруг что-то сорвало с места и бросило на него. Обняла застонала счастливо. Пусть не говорит это «люблю». Может, и не нужно оно, это слово. Может, оно, произнесенное вслух, разрушает то чувство, которое мы знаем как любовь. Может, оно проклято. Произнеси его, и начнет сыпаться, трескаться, обрастать плесенью. Кто может знать?..

Сидели на кухне, перекусывали; Свечин без подробностей рассказал, что подал в суд документы, а собирать их оказалось непросто.

– Пришлось там побывать, – он сделал ударение на «там», и Серафима поняла, что дома, – нужна копия свидетельства о рождении младшей, справка о местожительстве жены… Госпошлину заплатил, но это мелочь. Теперь две недели ждать. Сказали, что сообщат…

Ей хотелось узнать, как повела себя жена, видел ли дочек. Удержалась. Заметила – она часто стала удерживаться от вопросов, вообще от лишних слов. «Умнею», – усмехнулась, и опять же про себя, на лице усмешка не появилась.

– Кстати, – вспомнила, но не то чтобы «кстати», а способное перевести и разговор, и собственные мысли на другое, – меня в Питер пригласили. На фестиваль Володина. Поедешь?

– Само собой! – первым делом подтвердил Свечин, потом уточнил: – Это который сценарист «Осеннего марафона»?

– Да. Но еще много чего написал. «Пять вечеров», например, «С любимыми не расставайтесь».

Серафиму кольнуло, что он вспомнил первым делом «Осенний марафон». Неспроста. Его история последних месяцев наверняка напоминала жизнь главного героя… Да и ее, в общем, тоже. Но у нее не последних месяцев, а лет. И вот Лёня и Игорь Петрович где-то далеко позади, а она – с третьим.

– Питер я очень люблю, – заговорил Свечин. – После школы туда рванул. В училище поступил, на маляра… Хотел ленинградцем стать, но залетел в армию, а потом… В общем, не стал.

– Теперь есть шанс стать пусть не петербуржцем, но хоть по звучанию близко, – пошутила Серафима.

– Екатеринбуржцем? Ну да…

– Как тебе город?

– Я пока и не видел почти.

– Ну ничего, зима кончится – нагуляемся.

Свечин кивнул и посмотрел на нее внимательно. Словно проверял, всерьез ли она говорит.

– Значит, восьмого февраля – летим, – сказала Серафима. – Мне билеты организаторы покупают, а тебе придется самому.

– Естественно… Я очень рад. С любимой девушкой в Питер…

– Любимой? – это слово, произнесенное так запросто и в то же время уверенно, обдало, как огнем. Да– же щеки припекло и глазам стало щекотно от слез.

– Да, Серафима, я тебя люблю. Вот сейчас здесь понял, что это так.

Он встал и подошел к ней сзади. Взял ее за плечи, и она послушно поднялась. Повернулась к нему и спросила:

– Это точно. Любишь? Подожди, – остановила, – этим словом нельзя бросаться. Ты подумай, вдруг ты ошибаешься. Вдруг – не то… Не то чувство.

Свечин помолчал. Серафима буквально видела, как он там внутри всё проверяет, взвешивает, сканирует. Ждала. Ее этот процесс почему-то не обижал, не злил. Сама попросила.

И вот подтвердил:

– То самое. Я тебя люблю.

8

Но Лёня и Игорь Петрович не остались в прошлом. Лёня требовал разговора, и в конце концов Серафима согласилась. Собрала его вещи, которых оказалось немало – целая сумка. Встретиться договорились в ресторане со смешным названием «Бельмесы». Почти в центре, неподалеку от главного здания университета.

В «Бельмесах» было удобно вести переговоры или выяснять отношения – есть кабинеты, можно даже шторкой закрыться…

Конечно, волновалась. Три года вместе. Нет, не вместе, а… В том-то и дело, что не вместе. Но Лёня все равно стал ей близким, необходимым. В Америке и сразу по возвращении была уверена, что отношения не возобновятся, не надо их возобновлять. И не выдержала. А теперь вот порвала резко и грубо. «Свечин приезжает, а ты не приезжай».

Может, не признайся Свечин в любви, продолжала бы игнорить Лёнины звонки, сообщения, просьбы, требования. Но теперь решилась. Теперь можно было объясниться и расстаться цивилизованно и окончательно.

– Меня должны ждать, – сказала девушке-администратору.

– Молодой человек с эспаньолкой?

– Что?

– Ну, такая бородка у него… – Девушка провела большим и указательным пальцами вокруг своих губ.

– А, да-да. – Серафима смущенно кивнула; девушка показала очень точно.

Лёня сидел в дальнем кабинете. Стол пустой, лишь подставка для салфеток и специй и папка меню… Подскочил, жалобно и одновременно радостно улыбнулся:

– Привет.

– Привет.

Серафима поставила сумку возле стола.

– Что это? – явно догадываясь, спросил Лёня.

– Вещи. Зарядка, тапочки… остальное…

– М-да. – Он помрачнел. – Еще и чайник, наверно?

Когда-то он подарил ей керамический электрочайник с росписью – стайка бабочек.

– Нет. Чайник не привезла. А надо было?

– Ну что ты… Это я так, не сдержал сарказма. Присаживайся, пожалуйста.

Присела. И Лёня присел. Смотрел на нее, потом, точно прочитав на лице, сказал:

– Значит, действительно, всё?

– Да. Извини. Всё.

– А я ведь тогда… – Голос его осекся, и он кашлянул, кашлянул интеллигентно, в кулак. – Я ведь тогда жене объявил, что ухожу. Она давно знала, спокойно приняла… На работу с сумкой пришел…

– Извини, – еще раз сказала Серафима, не удивившись почему-то, что так совпало. – Вернулся?

– Нет. У знакомого живу. Пустил…

Помолчали.

– Что-то закажем? – спросил Лёня. – Неудобно.

– Я сыта. Чай разве что. Зеленый какой-нибудь.

– Хорошо.

Тут же возник официант, будто стоял за стенкой.

– Чай зеленый и двойной эспрессо.

– Какой именно зеленый?

Лёня растерянно глянул на Серафиму.

– Молочный улун, – сказала она первое, что вспомнилось.

– Двойной эспрессо и молочный улун, – повторил официант. – И это всё?

– Да. Пока – да.

Он ушел, и Лёня задвинул штору.

– А у вас как? Серьезно?

Серафима кивнула:

– Да. Олег подал на развод. Решили пожениться.

– Неделю пожили и решили? Так не бывает.

– Может быть, не бывает. Зато, – ее стало трясти, – я отлично знаю, как бывает. Когда годами встречаешься с женатыми. И они говорят, что ты их девочка, а потом бегут к женам.

– Но ведь ты меня сама выпроваживала скорей.

– Видимо, потому что знала, что ты все равно уйдешь.

Снова помолчали. Он сгорбился на диване. Она опиралась на лежащую на столешнице руку. Спина колесом, сидит по-прежнему на краешке, готовая вот-то вскочить… Представила их со стороны, глазами оператора, который снимает свой фильм. Да, сильная сцена. Но сколько подобных сцен уже действительно снято. А сколько происходило, происходит и будет происходить в реальной жизни.

И захотелось и засмеяться, и заплакать. Вот сидят два человечка, которые были близки больше трех лет. Близки, но не вместе. Не так чтоб срастись. И через полчаса они разойдутся в разные стороны. Будут, конечно, иногда встречаться на каких-нибудь мероприятиях, но как чужие или в лучшем случае – как давние знакомые.

Да, не срослись, поэтому и расходятся… Хотя и сросшиеся часто отрываются друг от друга с мясом. Или сначала срастаются, а потом сросшееся место начинает сохнуть, отмирать, и они отваливаются. Может, так случилось у Свечина с женой. Хочется думать, что так, что отмерло. Что без мяса…

Принесли чай и кофе.

…Но там еще дети.

И, как Дементоры из «Гарри Поттера», ее стало обволакивать чувство вины. За всё.

Нет, ни в чем она не виновата. Никого она не разлучала, не рушила семьи, никого не предавала.

– Лёня, я понимаю, что это пошло, поэтому не прошу оставаться друзьями. Но давай не будем врагами.

Он опять взглянул на нее. Глаза всё такие же жалобные, а губы покривились в усмешке, подрагивали. Разомкнулись, выпустили ответ:

– Какой из меня враг – ты же меня знаешь… Но мне очень тяжело.

– Мне… – Серафима хотела сказать «тоже», поняла, что говорит это на автомате вежливости, что ее «тоже» может зародить в Лёне надежду восстановить прежнее, и она не договорила. Вернее, сказала другое: – А мне, извини, легко.

– Тем, кто прыгает в пропасть, тоже, наверно, легко падать.

– Может быть. Но я почувствовала такое облегчение, когда всё так случилось. Правда, мне стало легко. Как камень с плеч свалился.

Она обманывала, и в то же время действительно говорила правду. Такое вот состояние. Так наверняка бывает и у других. Нет четкого разделения, не может быть. Это только в плохих книжках…

Пили: он кофе, она – чай. Чай был очень горячий; Серафима обжигалась, но глотала. Казалось, что чем скорее допьет его, тем скорее уйдет. Поняла, что необязательно допивать. Очнулась, отставила чашку.

– Я пойду.

Он не поднял головы. Она встала.

– До свидания, Лёня.

– До свидания.

Глава одиннадцатая

1

Пришло время познакомить родителей с Олегом… Странно, но после его возвращения из Москвы Серафима всё чаще мысленно называла его Олегом, а не по фамилии…

Родители заехали как бы случайно – были в городе и решили проведать дочь. Но на самом деле этому предшествовали телефонные разговоры, вернее, переговоры… О том, что у нее появился новый молодой человек – хоть и опять немолодой по возрасту, – Серафима сказала маме в тот день, когда Олег улетел подавать документы на развод. Мама отреагировала по своему обыкновению с обезоруживающей прямотой:

– Вот видишь, я же говорила – весной свадьбу будем играть.

Серафима не сразу нашлась, что ответить. Даже слегка задохнулась от неожиданности.

– Ну, еще неясно…

– А что ж неясного, если человек разводиться решил.

– Посмотрим.

…Минут за десять до приезда родителей, Серафима зашла на кухню. Олег, как большую часть времени, что-то печатал в своем ноутбуке.

– Мама с папой решили заглянуть. Не против? Как раз познакомитесь.

Он оторвался от экрана. Взгляд какой-то отсутствующий. Но через пару секунд прояснился.

– А, да, конечно. Рецензию пишу, увлекся… Джинсы надо надеть.

Он глянул на свои треники, и Серафима тоже. Эти треники ее раздражали. Растянутые, к тому же заштопанные на коленке.

– Да, если можно. – И с трудом удержалась, чтоб не добавить: «Надо купить новые». Вообще уже несколько дней она готовила себя, настраивала на предложение сходить в «Мегаполис». Ей хотелось сменить его гардероб. И имидж. Эти черные джинсы, черный свитер, черное пальто ее раздражали. В этой одежде он ходил в прошлой жизни, а теперь наступает новая. И нужны новые цвета. Новая палитра.

Слава богу, не пришлось просить освободить стол. Олег сам убрал ноут, тетрадки, ручки… Надо, конечно, письменный купить. Только куда его ставить? В спальню бесполезно – Олег встает раньше и все равно идет на кухню работать, а здесь, на кухне, просто некуда.

Серафима включила чайник, выставила вазочку с печеньем, достала чашки… Как раз и домофон запиликал.

Конечно, волновалась. Хоть и привыкла жить отдельно, независимо, самостоятельно, но мнение родителей, особенно мамы, было для нее важно. С другой стороны, не были родители в восторге от ее близости с Игорем Петровичем – человеком старше их почти на десять лет, – и разве ее это останавливало? Да и история с Лёней. Но здесь, сейчас было иначе – впервые, кажется, после Вани Башкирцева Серафима официально знакомила родителей со своим парнем.

Знакомство прошло неплохо. Без разговоров взахлеб, но и без напряженного неловкого молчания. Первым делом установили, что все они здесь сибиряки – папа и Серафима родом из Омска, мама – из-под Тюмени, а Олег – из Абакана, но потом с родителями переехал в Красноярский край.

Возникла тема Севера, и хоть Олег не бывал в Салехарде и Пыть-Яхе, зато по литературным делам ездил в Ханты-Мансийск, откуда, вслед за Серафимой, родители с Женькой и сыном Сашей перебрались сюда… То есть общие точки нашлись.

– Да, мы ведь к вам не просто так! – вспомнила мама. – Мяса привезли. Юр, – обратилась к папе, – там сумка в прихожей.

Папа принес сумку, достал кусок светло-розового мяса в полиэтилене.

– Это свинина? – поморщилась Серафима; в последнее время не могла ее есть.

– Говядина, – опередил ответ родителей Олег. – И, судя по всему, хорошая.

– О, вы в мясе разбираетесь! Наш человек.

Посмеялись.

– Олег отлично готовит, – сказала Серафима.

– Ну вот, – кивнула мама, – не будешь теперь на бутербродах и пицце.

– Серафима тоже готовит замечательно, – парировал Олег. – Картошку с курицей запекает, тыквенный суп просто объедение.

– Это, значит, есть теперь для кого готовить. А так – ленилась.

– Зато пишет много.

– Да-а, – вставил папа, – Сима много пишет, и главное талантливо.

– А Олег – известный прозаик. Лауреат «Большой книги».

– Ну а ты – «Дебюта». И «Евразии».

– В общем, – подытожила мама, – два сапога пара.

Снова посмеялись…

Попив чаю, поговорив всё в таком духе, стали прощаться.

– Вернетесь из Ленинграда – пригласим на блины, – пообещала мама.

– С удовольствием.

– Там у нас бор рядом – можно погулять. Вы, Олег, на лыжах катаетесь?

– Когда-то катался.

– Сорок второй размер? – папа глянул на ноги Олега.

– Точно.

– Ну, как раз. Приезжайте.

– Обязательно.

Серафима улыбнулась: «Вот уже и совместные планы появились». И стало совсем хорошо на душе. Будто закончила складывать сложный пазл.

2

Перед перемячами у Касимовых решилась:

– Давай сходим в «Мегаполис».

– Давай, – легко согласился Олег, но сразу уточнил: – А что там?

– Ну, посмотрим. Мне кое-что нужно. Тебе джинсы, может, новые…

– Эти еще нестарые. – Но, видимо, догадался, в чем дело, повторил, но уже без прежней легкости: – Давай.

Торговый центр «Мегаполис» находился по прямой по Циолковского. Рядом станция метро, автовокзал. Остров бурлящей жизни посреди их огромного спального района.

Раньше, устав от одиночества, Серафима часто гуляла по «Мегаполису». Вроде бы ничего не собиралась покупать, но в итоге выходила через несколько часов с несколькими пакетами вещей, милыми безделушками, которые бывают необходимы, когда идешь в гости и нужен подарок… В «Мегаполисе» был ее любимый «Бургер-кинг» – каждый раз она зарекалась в него заходить, но все равно съедала воппер или «Сырный Джо», выпивала стакан пепси. И настроение поднималось, чувствовала себе школьницей, которая получила карманные деньги и вот так хорошо их потратила.

Но сегодня шла с целью, держала за руку Олега. А тот осторожно, словно о скрываемой болезни, признавался:

– Я по магазинам не особо. По продуктовым еще так, а вещевым… Реально плохо становится.

– Мы недолго. Потом, может, в кино. – Теперь Серафима, наоборот, казалась себе взрослой, и это ее почему-то тоже радовало.

– В кино? В кино я люблю.

Для начала завернули в «Л’Этуаль» – благо он был напротив от входа, – быстро побросала в корзинку действительно нужные ей крема, шампунь, маски для лица. Потом спустились на нулевой этаж, где была «Фамилия» – там и выбор мужской одежды неплохой, и цены Олега вряд ли испугают. Очевидно было, что, по крайней мере, на себя он тратиться не любит.

Перед «Фамилией» стояла будка изготовления ключей. Мужчина в ней как раз что-то подтачивал.

– Слушай, давай тебе ключи сделаем! – крикнула Серафима сквозь повизгивание станочка.

Олег взглянул на нее с удивлением и благодарностью, что ли. Кивнул.

А потом долго ходили среди вешалок с одеждой.

На синие джинсы он согласился быстро.

– Какой у тебя размер?

– Не знаю. Продавцы сами определяют. Обычно подходит.

– А где ты их покупаешь?

– На рынках. На Царицынском, если в Москве, или в Абакане.

– Ясно. – Покупка одежды на рынках для Серафимы была связана со школьными годами – не самым благополучным временем.

Консультанта не нашли, взяли несколько штук, вроде бы подходящих по росту и объему; Олег укрылся в примерочной.

Серафима стояла рядом со шторкой, слышала его пыхтение, удары в стену. Вот оглушительно застучала об пол выпавшая из кармана мелочь, раскатилась в разные стороны…

Шторка отодвинулась. Олег стоял в новых джинсах.

– Ну как? – спросил устало, будто сделал тяжелую работу.

– Мне нравится. А тебе?

– Да мне…

– Не жмут? Внизу как, не короткие? Надо с ботинками примерить.

И только сейчас Серафима увидела, какие растоптанные у него сапоги, мех внутри почти истерся.

– И обувь бы тебе надо тоже…

– Эти пока нормально. Я их, кстати, в двенадцатом году купил, чтоб на протесты ходить. Помнишь, «Марши миллионов» были?

– Да, я тоже ходила… – Её сейчас волновало другое: – Нельзя так долго обувь носить – вредно.

– Почему? Раньше на полжизни ботинок людям хватало. Чинили, подшивали.

– Ну мы ведь не раньше… Давай посмотрим другие, у меня деньги есть.

Олег обиделся:

– Я тоже пока не бедный.

В итоге часа через два поднялись в кинотеатр с двумя большими пакетами. Коричневый свитер, пуховик, правда, черный, коричневые сапоги из натуральной кожи производства Белоруссии. Три с половиной тысячи всего…

Радости, правда, Олег не выражал.

Серафима попросила:

– Не дуйся. Зато каким красавцем в Питер поедешь.

– Настоящий русский писатель должен быть немного потрепанным.

– Почему?

– Чтоб ему больше верили.

Она хмыкнула – не знала, всерьез воспринимать эти слова или как шутку…

Ближайшим фильмом был «По Млечному Пути» Кустурицы. Пошли на него. Серафиме показалось сумбурно, не все она поняла, но любовь главного героя, которого играл сам Кустурица, и итальянки, скрывающейся в Югославии от кого-то, их долгий путь куда-то прочь от войны, тронули. И сейчас Серафима была уверена, что если Олег не сможет идти, она, как и эта итальянка, понесет его на себе.

– А это Моника Беллуччи? – спросила, когда спускались по эскалатору с самой верхотуры «Мегаполиса».

– Да. А что?

– Никогда бы не подумала, что она хорошая актриса. Обычно за счет своих телесных достоинств брала…

– Да, сильно сыграла. Но я пока не готов обсуждать фильм.

– Я, кстати, тоже.

Олег обнял ее, укрыл пакетами, поцеловал крепко и даже немного больно.

– Хочу быть с тобой.

– Я тоже. И нам, кажется, ничто не мешает.

3

Но в Питере вместе были не постоянно. Может, это и правильно – успевали соскучиться за день… Серафима основное время проводила на читках в Театре на Литейном, сидела со знакомыми и друзьями в театральном буфете. Болтали вроде о малозначительном, но при этом заряжались друг от друга энергией, как обычно бывает при общении с людьми, которые тебе по душе.

У Олега оказалось здесь много приятелей писателей, – он сам посмеялся над получившимся каламбуром «приятели-писатели», – одноклассник Володя, с которым они после окончания школы приехали в Ленинград.

– Недавно на свободу вышел, – рассказывал Олег еще по дороге из аэропорта в отель (весь полет Серафима, по своему обыкновению, проспала). – Девять лет отсидел из тринадцати.

– За что так много? Убил?

– За убийство обычно меньше дают… За наркотики. Наладил торговлю гашем, таблетками какими-то… Сначала честным был – продавал обувь, еще что-то, но кризисы, долги. Пришлось наркоту вот… В общем, получил как главарь… У меня еще двое одноклассников по этому делу сели. Но у них маленькие сроки, а Вэл вот… на девять лет. Я к нему на зону строгого режима ездил. Рассказ об этом написал. Он вообще у меня в нескольких вещах персонаж.

Серафима заметила:

– Ты, кажется, никакие истории не пропускаешь.

– Ну, если жизнь дает материал – чего не брать. Пишу по ходу жизни. – Вздохнул и продолжил про одноклассника: – Сейчас мусором занимается. Строительным. Очень, кстати, выгодный бизнес. Хочу изучить немного, потом, может… – И не договорил, сам усмехнулся.

– Напишешь, – закончила Серафима.

– Ну да, хотелось бы.

И теперь почти все дни он проводил на базе одноклассника, наблюдал, как привозят мусор, как мужики разбирают его: дерево в один кузов, пластик в другой, железо в третий, бумагу – в четвертый…

– Слушай, нас в гости пригласили, – сказал как-то вечером.

– Володя?

– Нет. Он, кстати, тоже, но я сказал, что ты занята… Писатель, Даниэль Орлов. У него жена гостеприимная, Алина, две дочки. Живут на Петроградке, рядом с метро. Давай сходим? Пожалуйста.

Это «пожалуйста» значило: ему важно, чтобы они пошли именно вдвоем, вместе. И Серафима согласилась:

– Завтра тогда. После семи. В субботу – спект по моей пьесе в Ленсовета.

– «Берта»?

– Угу, – ее не обрадовало, что Олег сразу угадал пьесу, – она.

– Отлично. – И Олег запел: – Сегодня сейшен в Ленсовета, там будет то и будет это. А не сходить ли мне туда? Да-да-да.

– Это чье такое?

– Майка Науменко. Но это про другой Ленсовета. Дом культуры. Там в восьмидесятые концерты проводились, а в девяностые рынок был. Вэл там обувью торговал как раз… Значит, определились.

– Да, а десятого в Комарово, на могилу Володина. Поедешь со мной?

– Обязательно. Никогда в Комарове не был…

Разговаривали за ужином в маленьком уютном ресторанчике «Счастье» на Рубинштейна, недалеко от отеля, где их поселили организаторы фестиваля. Как законную пару. Без разговоров и вопросов… В прошлые годы она приезжала вместе с Игорем Петровичем… А он в этом году отказался. Может, узнал, что Серафима будет с Олегом…

4

Очередная читка закончилась около семи вечера. На последнюю Серафима решила не ходить. С автором – богемной девушкой тридцати пяти лет – она была знакома, знала, чего от нее ожидать. Лучше действительно в гости.

Олег ждал в буфете, допивал кофе.

– Будешь?

– Нет, спасибо, за сегодня четыре эспрессо… Едем?

– Кстати, тут и пешком не очень далеко. Но ветер…

– Лучше на такси.

Олег достал из кармана свою «Нокию». Серафима остановила:

– Лучше я «Яндекс. Такси» вызову. Наверняка дешевле будет. – И решила: «Надо ему айфон купить. На двадцать третье подарю».

Пока заказывала, подошли участники фестиваля. Разглядывали, оценивали Олега. Пришлось представлять им его, а ему – их.

Услышав «Красноярский край», Анна, режиссер Норильского театра, уточнила:

– А где именно в крае?

– Под Минусинском. Это юг…

– Слышала, да. А я на севере. Приезжайте к нам в Норильск. У нас старый Никелевый завод закрыли – чище стало, дышать лучше.

– Спасибо. Я бывал – мне Норильск нравится. Будет повод, надеюсь, приедем. Да, Серафима?

– Наверно. – Вообще-то Севера ей хватило на всю жизнь. Три года в Салехарде чего стоили…

Потом отправились в гости. Олег комментировал маршрут:

– Вот в этом доме, справа, Бродский жил… А это – Большой дом. Местное фээсбэ, а до того всех его предшественников…

– Стишок есть точный, – подключился водитель: – «На улице Шпалерной стоит волшебный дом – войдешь туда ребенком, а выйдешь стариком».

Серафима вздохнула; не хотелось сейчас мрачности, тем более от читок устала, и перед друзьями Олега хотелось предстать веселой.

Они жили на Каменноостровском проспекте, рядом с очень красивой, сейчас, в полутьме и в метель, и вовсе словно из другой реальности, площадью. Круглой за счет специально построенных домов – выгнутых, обнимающих ее, как в хороводе. Необычно даже для Питера, напоминало нечто то ли парижское, то ли какое-то североевропейское. А еще, немного, – въезд на Эльмаш в Екате.

– А как эта площадь называется? – спросила.

Олег промолчал, ответил водитель:

– Австрийская. – Впрочем, без большой охоты. Название ему, что ли, не нравилось…

В ближайшем «Перекрестке» купили выпивку и тортик, перебежали проезжую часть, и вот дверь парадного. Приветливый голос из домофона:

– Открыва-аю.

Поднимались по широкой, пологой лестнице.

– Какой этаж? – спросила Серафима.

– Последний, пятый… Слушай, можно, я тебя представлю как невесту? Ну, это ведь так, в общем, и есть. Да?

Одна ступенька, другая. Пора ответить.

– Представь.

Даниэль – «лучше просто Даня», – высокий, плотный, с короткой окладистой бородой, оказался примерно того же возраста, что и Олег, а Алина, тонкая, с длинной шеей и узким, как у уиппетов, лицом, скорее всего, ровесницей Серафимы…

– Серафима, – сказал Олег. – Моя невеста.

– О, молодцы, – Даня приобнял их обоих. – Люблю серьезных людей.

Наверняка он был знаком с женой Олега. Вернее, почти бывшей женой. Может, они еще месяц назад общались семьями…

Прибежали в прихожую девочки.

– Это Даля, – положила ладонь на макушку старшей Алина. – А это Хельга.

– Какие имена необычные. – Серафима вынула из сумочки двух куколок, которых купила утром в киоске «Печать» по пути в театр. – Сколько вам лет?

– Мне шесть, – сказала Даля, – а Хеле почти четыре. – Приняла куколку. – Спасибо.

– Спасибо, – сказала и младшая, и они убежали обратно в глубь квартиры.

Ужинали – было запечённое мясо, много закусок, – выпивали, разговаривали. Серафима, правда, почти не участвовала. Больше слушала. Даня с Олегом вспоминали общих знакомых, кто выпустил новую книгу или напечатался в журнале, а кто исчез, сочувствовали какому-то Карасёву, «небесталанному», который несколько лет назад со всеми перессорился, стал публиковаться на издательской платформе, где ни редакторов, ни корректоров.

– Нет, там есть такие услуги, – уточнил Даня, – но они платные.

– Он как раз от редакторов с корректорами и сбежал туда, – усмехнулся Олег. – Недавно прочитал у него в «Фейсбуке», что редакторы гадят, а корректоры портят.

– Что ж, каждый сходит с ума по-своему…

Алина рассказала Серафиме, что сама родом из Архангельска, окончила Московскую медицинскую академию имени Сеченова, провизор.

– Только стала работать…

– …как встретила этого типа, – подхватил Даня, – и он увез ее сюда. Сделал женой и матерью.

– Ну, в общих чертах, – улыбнулась Алина.

Серафима подняла бокал:

– За вас, за ваш дом, за детей!

И дети через несколько минут увели ее к себе, стали показывать кукол.

– О Монстер Хай, – узнала Серафима, – Винкс, Барби…

– Давай играть, – не предложила, а велела Хельга. – Ты будешь злыми – показала на Монстер Хай, – а мы с Далей хорошими.

Серафима согласилась, села на пол и очень быстро втянулась. Разыграла с девочками целый спектакль. Они будто знали сюжет, и игра шла без споров, без криков – «не так!», «по-другому!»…

Когда спускались к такси, Серафима сказала:

– Хочу ребенка.

Она хотела ребенка давно. Лет с двадцати пяти. Тогда как-то резко надоели бесконечные тусовки, частые поездки, стали сниться уютные комнаты, похожие на детские, маленькие то девочки, то мальчики. Даже имена у них были – Марк, Есения, Марфа…

– Я тоже, – обнял сзади Олег.

Остановились на лестничной площадке. Целовались.

– И стараюсь почти каждую ночь. Иногда и днем. Замечаешь?

– Еще как!.. Пойдем, такси ждет. И постелька в гостинице.

5

Десятого февраля, в день рождения Александра Володина, побывали на кладбище в Комарове. Выпили на могиле по стопочке-другой. Погуляли по дорожкам, находя знакомые фамилии на крестах и обелисках. Сергей Курёхин, Дмитрий Лихачёв, Андрей Краско, Иван Ефремов, Иосиф Хейфиц, Виктор Жирмунский…

– О, и Юрий Рытхэу здесь, – удивился Олег.

– А кто это?

– Чукотский писатель. Но жил в Ленинграде…

– Александр Самохвалов, – прочитала Серафима очищенные от снега чьей-то заботливой рукой слова.

Теперь Олег не знал, и она объяснила:

– Художник. Помнишь картину «Девушка в футболке»? Полосатая такая футболка со шнуровкой на груди…

– Мне казалось, что это Дейнека…

– Нет, точно помню, что Самохвалов. Очень хотела быть похожей на ту девушку. Прическу такую же делала…

Наверное, известных, сделавших полезное, необходимое, выдающееся, великое было намного больше, но многих не знали ни Серафима, ни Олег.

Перед посадкой в автобус собрались у огромного надгробия Анны Ахматовой, выпили еще по стопке.

В салоне оказались рядом с приятелями Александра Володина. Может, бывшими киношниками или цеховыми из какого-нибудь театра, а может, просто соседями. На вид лет за шестьдесят, одеты неважно, голоса хрипловатые, с подвизгиванием. Серафиме вспомнилось из Высоцкого: «И голос, как у алкашей». Именно такие были у этих троих…

Сначала обсуждали, чем и где продолжат поминать «Александра Моисеича» – «На лавочке-т холодно». Потом вдруг заспорили, а вернее, скорее всего, возобновили старый спор о том, когда Доронина переехала в Москву. Не сойдясь на шестьдесят шестом или шестьдесят восьмом – Серафима успела загуглить, что в шестьдесят шестом, но встревать не стала, – переключились на Перельмана и задачи тысячелетия.

– Настоящие питерские соловьи, – прошептал Олег.

– Классные, – улыбнулась Серафима.

Под их дискуссии дорога от Комарова до Литейного показалась совсем недолгой.

…Фестиваль закончился, участники из других городов стали разъезжаться. Прощания, объятия… Серафима с Олегом оставались – завтра спектакль. А послезавтра утром – самолет домой. Хочется домой…

В первой половине дня гуляли по Невскому и окрестностям. Наткнулись на ювелирный магазин, и Олег предложил купить кольца.

– А не рано?

– Есть ведь такое понятие – обручение. Давай обручимся. Пообещаем не изменять… В общем, – он сбился, – что мы другдружкины.

– Другдружкины… Какой ты хороший. – Серафима умиленно погладила его по щеке. – Пойдем.

Стали выбирать кольца. Молодая, высокая, классически одетая – черный низ, белый верх – продавщица расхваливала кольца из белого золота, с орнаментом.

– Лучше традиционные, – остановил ее Олег.

– Да, нам лучше простые, желтые, – справившись с искушением примерить и то, и это, поддержала Серафима.

Продавщица мгновенно перестроилась:

– Правильно! Все должны сразу понимать, что вы супруги.

– Вот именно.

Остановились на кольцах средней ширины.

– Общая стоимость – четырнадцать тысяч триста рублей.

Олег тихо, но болезненно простонал, потянул Серафиму в сторону.

– Блин, у меня десять всего… Я думал, тысячи по четыре будет… Мне должны перечислить на днях…

Ее кольнула досада – сам привел, и вот, оказывается… Сделала легкое усилие, и досада исчезла:

– Всё нормально. Ты меня эти дни так вкусно кормил в лучших ресторанах, так что – не парься.

Вынула свою карту, протянула Олегу, назвала ПИН-код.

В общем, купили кольца, надели друг другу сразу за дверью магазина. На пальце Олега Серафима заметила вмятинку. Наверняка от прежнего кольца. «Где его снял? В Москве еще? Или после Кунгура?.. Не надо – это всё в прошлом. Всё там. И его, и мое».

Взявшись за руки, пошли гулять дальше. Даже как-то теплее стало. По крайней мере так казалось.

6

Позавчера, прощаясь с Даниэлем и Алиной, Серафима пригласила их на спектакль. Тогда не успела почти ничего о себе рассказать – дочки втянули в игру, – ну пусть увидят, чем она занимается. Постановка, как она слышала, удачная, наверняка будет не стыдно.

– Спасибо, – поблагодарила Алина. – Но сейчас мы не обещаем. У нас такая проблема – с кем детей оставить.

Даниэль подхватил, но бодрее:

– Проблема есть, но постараемся. В три пополудни позвоним. Не поздно?

Серафима сказала, что нет. И вот позвонили, сказали: будут. Договорились встретиться возле театра.

– Теперь мне надо подтвердить Ольге Олеговне, что за мной по-прежнему четыре места…

Стояли на набережной Фонтанки, справа был сквер, памятник кому-то, скамейки. Хотелось где-нибудь посидеть. Устала.

Дозвонилась, сообщила, убрала айфон в карман шубы.

– Может, перекусим?

– Как раз собирался тебе предложить.

Как назло, поблизости кафешек не оказалось. Обнаружили антикафе, но без нормальной еды – только снеки. Побрели по одной из улочек, отходящих от площади. И словно перенеслись в другое время – в девяностые.

Обшарпанные дома, пестрые вывески, некоторые самодельные – на картонках маркерами или масляной краской: «Куртки», «Носки», «Центр кофт», «Мир заколок», «Тюль», «Шапки от Розы»… Навесы из тряпок, стеллажи с кроссовками, тут же – ящики с картошкой; крепкие мужики в кожаных курках считают наличные. Вот кафе, но из него тошнотно несет перегорелым маслом.

– Пойдем назад, – попросила Серафима.

– Да, пожалуй. Здесь мы ничего нормального не обнаружим.

Развернулись. Олег озирался, удивленно кривил губы:

– Не ожидал. Впрочем, здесь где-то рядом Апраксин двор, если не ошибаюсь. С восемнадцатого века рынок.

– Кошмар это, а не рынок, – отозвала Серафима.

Перешли Фонтанку. Тут же появились чистые рестораны, кофейни, столовые. Вернулся двадцать первый век. Пообедали в «Тарелке» – довольно дешево и вкусно. Неспешно дошли до отеля. Часок полежали, листая «Фейсбук», а там пришла пора собираться в театр…

7

Спектакль, как и предполагала Серафима, оказался отличный. В финале некоторые зрительницы, в том числе и Алина, утирали слезы. Для петербургской публики – редкость… После спектакля позвали на поклон, подарили букет. А потом зрители узнали Серафиму в фойе, и минут десять она подписывала программки.

Но настроение было нерадостное. Как-то грустно и беспокойно… Вот она написала пьес двадцать. Три из них стали популярными в театральном мире – спектакли по ним шли во многих театрах. Но лет пять назад интерес у режиссеров к первой популярной пьесе почти пропал. Невозможно играть спектакль на протяжении десятков лет. Бывают, конечно, исключения, но это именно исключения. «Юнона и Авось» в Ленкоме, «Принцесса Турандот» в Вахтангова… Сейчас всё меньше театров берут вторую популярную пьесу. Года через три-четыре наверняка охладеют и к этой, к «Берте». Нужно искать, придумывать сюжет для новой. Для потенциально популярной. Которую будут ставить и каждый месяц присылать деньги – проценты с продажи билетов своего рода ее зарплата.

Но что может стать популярным, неизвестно. Все эти три пьесы поначалу казались Серафиме неудачными. Первая, тот монолог, который она написала, пока ее лучшая подруга трахалась с ее любимым, – крик души. Стесняясь, показала монолог Николаю Владимировичу, и он пришел в восторг. И стал рассылать по знакомым режиссерам.

Вторую и третью Серафима вовсе никому не хотела показывать. Разве что Игорю Петровичу. И на обе он отреагировал одинаково: «Ты дуреха! Они тебя кормить будут!» И, как раньше Николай Владимирович, показывал режиссерам, и те хватали, ставили. И зритель шел и шел.

Но когда-нибудь – уже скоро – поток иссякнет. Надо придумывать новое… Обидно было, что те пьесы, какие она сама считала настоящими, ставили считаные разы, быстро снимали – не пользуются успехом…

– Друзья, – сказал Даниэль, когда Серафима освободилась от раздачи автографов. – С удовольствием посидели бы, обсудили, выпили. Но – дети. Надо забирать.

– Спектакль прекрасный, спасибо, – добавила Алина. – Я аж разрыдалась. Так трогательно.

Обнялись на прощание, пообещали друг друга не забывать.

– Ну, наверное, и хорошо, – выдохнула Серафима. – Я устала. А еще собраться надо. Пойдем в гостиницу?

Олег кивнул.

Глава двенадцатая

1

В Екате дни замелькали с удивительной быстротой. Серафима не сидела теперь часами на кухне или на лоджии, завернувшись в плед и глядя на двор и детскую площадку. Не тосковала. Почти постоянное шелестение клавиш Олегова ноутбука не раздражало. Она привыкла к Олегу, почти исчезла сковывающая неловкость предстать перед ним растрепанной, в майке и трусиках. Конечно, не ходила лохудрой, но и не одевалась дома, словно принимала гостя.

Пятнадцатого февраля он слетал в Москву на суд. Вернулся ночью. Сказал, что всё прошло удачно. Без скандалов, без попыток судьи примирить. Теперь надо ждать решения. Жена – «бывшая жена» – не настаивала на алиментах, впрочем, он ведь официально безработный…

Семнадцатого, в пятницу, поехали в Арамиль к родителям. По дороге Олег заикнулся о том, что ему надо выписаться. В Москве хотел, но там не стали выписывать «в никуда».

– Давай зайдем в Арамили в паспортный стол. Подадим на прописку, – предложила Серафима, и сама удивилась, как легко и свободно это произнесла.

– Спасибо. – Олег сжал ей руку.

Когда подавали документы, паспортистка, пристально глядя на Серафиму, предупредила:

– Но, если что, выписать вы сможете только через суд. Постоянная прописка, это не шутки.

Олег буркнул:

– Я с серьезными намерениями.

– Ну если с серьезными, – смягчилась паспортистка, – ничего не имею против. Приходите во вторник.

Дождались папу с работы, сели есть блины. Олег с Серафимой привезли красную икру и бутылку коньяка – получился маленький праздник, закрепивший знакомство родителей с Олегом, вхождение в семью…

Мама заметила у Серафимы кольцо, удивилась:

– Ты ведь золото не любишь.

– Ну, что делать… Обручальное. Положено из золота.

– Сделал Серафиме Юрьевне предложение, – сказал Олег торжественно, – она ответила согласием.

– И прекрасно. – Папа наполнил рюмочки.

Тянуло поговорить о свадьбе. По крайней мере, Серафиму буквально подмывало. Она хотела такую, чтоб запомнилась на всю жизнь. Конечно, без глупостей и пошлостей в виде заданий, выкупа невесты, но – с размахом. Правда, понимала, сейчас не стоит. Олег, кажется, на мели – его может задеть, что она готова взять расходы на себя. Надо как-нибудь аккуратно его к этому подвести…

– Что, пойдем на лыжах? – предложил папа.

Олег виновато, что ли, улыбнулся:

– Не готов сегодня. Извините.

– Я, честно говоря, тоже. – И папа стал рассказывать, что навалили на него работы, вся срочная, непростая.

Он получал в театре двадцать тысяч. Крохи. Пять дней в неделю мотался из Арамили в центр. Завозил брата в школу, потом ехал в театр, в свой столярный цех… Хорошо, что руководство не запрещало брать подработки, пользоваться станками, но заказов со стороны было мало, да и часто не хватало на них времени и сил…

Иногда просьбы «подбросить деньжат» вызывали у Серафимы досаду, но потом она вспоминала их попытки наладить и устроить жизнь, их журналистскую принципиальность, которая оборачивалась судебными исками, угрозами и вынужденными переездами на новое место, неудачные уходы в бизнес, и понимала, что всё это их тогда, в конце девяностых, в нулевые изранило, и теперь они как надломленные деревья. Вроде зеленеют такие деревья, но почти не растут, не крепнут.

Папа работает столяром, мама шьет и вяжет, иногда удачно продает. Ну и ладно. Не вернутся они в журналистику, не найдут в своих пятьдесят плюс денежную работу.

И Олег бросил журналистику. Года четыре назад уволился из газеты – надоели верстки и переверстки, еженедельные авралы, информашки, которые надо писать в последний момент, чтобы заполнить плеши в полосах; теперь пишет рецензии, колонки на литературные темы за три-пять тысяч. Говорит, что заканчивает роман. Если издадут, получит в лучшем случае тысяч семьдесят. Может, присудят какую-нибудь премию, а скорее всего – нет. По его словам, он лимит на премии исчерпал – много их получил уже. «Мечтать можно, но полагаться не стоит. А журналистикой не могу заниматься – воротит. Иногда снится, что я снова в газете – реальный кошмар, до холодного пота».

Серафима их понимает – сама с нее начинала. Когда была в десятом классе, папа отдал ей в распоряжение целую полосу газеты для интервью с интересными людьми, материалов о жизни подростков. Однажды на кинофестиваль в Ханты приехал известнейший человек, весельчак, острослов, которого все знают и часто, несмотря на возраст, называют Юликом.

Серафима познакомилась с ним после открытия фестиваля, попросила дать интервью. «Сейчас мне, к сожалению, некогда, – сказал Юлик. – Давайте поступим так – приезжайте завтра ко мне в гостиницу». Договорились о времени, она приехала. Юлик встретил ее в халате; Серафима удивилась, но прошла, достала диктофон… Юлик сбросил халат и оказался совершенно голым, обнял Серафиму. «Мне пятнадцать лет», – пискнула она. «Ничего страшного». И стал мять, тыкаться своими колючими усами ей в лицо. Приговаривал, что готовится снимать фильм, и нужна актриса на главную роль, юная девушка… на главную роль.

Она вырвалась, подхватила диктофон и убежала. С тех пор к журналистике охладела.

2

В воскресенье встретились с Полиной Гордеевой и Костей Комаровым в «Фабрике кухне» на углу Ленина и Луначарского. Серафима давно собиралась показать Олегу это место – здесь готовили очень вкусные пельмени, вареники из черемуховой муки. Вообще было уютно и относительно недорого. Относительно расположенного на втором этаже «Бельмеса»…

Перед тем как идти с подносами к раздаче – место было устроено под столовую, – сели немного поговорить, обменяться новостями.

– Ну как вы? – спросила Полина с любопытством разглядывая Серафиму, Олега, и сама же ответила: – Такие счастливые, свежие.

– В Питер съездили.

– Позавчера блинами объелись.

– У тещи? – как бы между прочим уточнил Костя.

– Ну, в перспективе, надеюсь, да, – кивнул Олег. – А у вас как?

– Ты к кому именно обращаешься? Мы с Полиной, вообще-то, не вместе, хотя я не против.

Костя был лет на пятнадцать младше Полины, но постоянно – сколько ни оказывалась Серафима в одной с ними компании – намекал, что хочет общаться теснее, чем просто сидеть в кафешках и кабачках. Она воспринимало это как шутку и в то же время намеки очевидно доставляли ей удовольствие – внимание представителей противоположного пола Полине нравилось.

– К каждому по очереди, – ответил Олег.

– Давайте сначала закажем, – предложила Серафима, – а потом поболтаем. Есть хочется. Я специально себя к пельмешкам готовила.

Костя, глядя в меню, задумчиво протянул:

– Пельмешки, это сиила.

И было непонятно, сытность он имеет в виду или стоимость… Да, для Серафимы цены невысокие, а для него, может, наоборот. Костя жил на репетиторство – ходил по ученикам, подтягивал их по литературе и русскому, готовил к ЕГЭ. Родители у него давно умерли, оставалась бабушка. Бабушку с год назад обманули мошенники самым тупым, но почему-то действенным в отношении старых людей способом: позвонили и сказали, что внук сбил человека и срочно нужны деньги, иначе посадят. Костя как раз был в затяжной поездке, и бабушка перевела всё скопленное – тысяч восемьсот, кажется. И даже не пришло ей в голову самому Косте перезвонить, не задумалась, как он может кого-то сбить, если у него нет автомобиля, никогда в жизни за руль не садился и желания такого не выказывал, вообще с техникой не дружил. Но так испугалась за внука…

– Если что, мы угощаем, – отозвалась на его слова Серафима.

– Да нет, пельмешки я потяну, а вот насчет водки – не уверен.

– Сто рублей пятьдесят грамм, – заглянул и Олег на последние страницы меню. – Нехорошо.

– Вы что – пить будете? – Полина поморщилась. – Днем?

– А что делать… Ко мне однажды поэтическая муза прилетала, – сказал Олег, – и продиктовала две строки.

– Я помню чудное мгновенье?

– Нет. «Встретились – надо выпить. Выпили – поговорить». Дальше ничего не сказала, а я не придумал. Но, может, это законченная вещь.

– Вполне себе законченная, – подтвердил Костя. – Идем.

Заказали пельмени, вареники, в баре купили триста водки, пиво Серафиме. Полина выбрала морс из брусники… Сидели, болтали, обменивались безобидными подшучиваниями, как бывает в тесных компаниях; Кос– тя и Полина были знакомы с Олегом несколько лет, и теперь знакомство, кажется, перерастало в дружбу. Да и у Серафимы тоже. Она с интересом слушала реплики, иногда тоже вставляла что-нибудь остроумное.

И неожиданно Олег задал Полине серьезный и непростой вопрос. Не вопрос даже это был, а просьба:

– Ты ведь с мэром в хороших отношениях. Помню, представляла нас друг другу. Не могла бы как-то поближе свести?

– Теоретически, наверное, – пожала плечами Полина. – А с какой целью, если не секрет?

– Цель… Цель, может, утопическая, а может, получится… В общем, насчет квартиры.

Он замолчал, явно ожидая нового вопроса, от которого ему было бы легче оттолкнуться, чтоб продолжать раскрывать цель. Но Полина молчала, хотя, скорее всего, догадывалась, что он имеет в виду. Серафима догадалась. Стало и неловко за Олега, и немного смешно от его наивности, но уголек надежды засветился, будто дунули на него – а вдруг, действительно…

– Ведь наверняка существует какое-то служебное, ведомственное жилье. Каким-нибудь специалистам выделяют. Может, он поможет… Типа приехал известный литератор, лауреат «Большой книги», премии Правительства России, – Олег усмехнулся, давая понять, что к лауреатству относится иронически, но тем не менее. – Готов принести пользу городу. Но жить ему и его жене типа негде. Снимать дорого…

Серафима чуть не перебила: «У меня вообще-то есть квартира. Трехкомнатная». Но не стала. Квартира только де-юре ее. Ехать туда жить, тем более с женихом, сожителем, мужем, она и не представить не могла. Лучше снимать… А Олег продолжал монотонно, натужно, через силу:

– Мне не нужна собственность. По крайней мере, пока. Не хочу, да и с деньгами, извините, – жопа. Но вот служебное, ну какое-нибудь муниципальное жилье бы выручило.

Полина, с некоторым недоумением смотревшая на Олега, перевела взгляд на Серафиму. Серафима попыталась глазами объяснить: «Мы не обсуждали заранее, для меня самой неожиданно». Полина коротко кивнула. Снова повернулась к Олегу.

– Да, честно скажу, идея утопическая. К тому же у мэра нет таких возможностей. Он ведь на самом деле глава городской думы. А полномочия мэра у другого человека. У сити-менеджера.

– В смысле?

– Ну вот так. Единственное, что мэр может сделать в твоем случае, и наверняка сделает, если ему рассказать, – напишет пост в «Фейсбуке». Вот переехал к нам талантливый писатель, ищет крышу над головой. Думаю, Серафиме, например, такой пост будет не очень приятен.

– Ну ладно, – Олег встряхнулся, – закрыли тему. Извините. Думал, осталась такая традиция – давать во временное пользование жилье полезным людям… Забыли. И продолжили наши посиделки.

Костя доразлил водку по стопкам:

– Чтоб всё у вас было! Я лично – верю.

– Спасибо на добром слове, – бормотнул Олег.

– Мой тост – не пустая формальность. У меня есть способность материализовать слова.

– На Урале эта способность у многих, – добавила Полина.

3

Серафима не забыла, конечно, разговор в «Фабрике кухне». Не выговорила Олегу, что он поставил ее в неловкое положение – просьба ведь касалась и ее, – наоборот, мысленно поблагодарила, что поднял эту тему с жильем. Она сама думала об их собственной, удобной и просторной квартире. Но думала так – вскользь, что ли, не всерьез. А ведь квартира вполне реальна. Опыт ипотеки у нее есть, и прошлую закрыла за два года. Банковская история хорошая, можно попробовать взять еще одну. На первоначальный взнос у нее есть. Или почти есть.

Когда жила одна, своя квартира не была нужна. Это ведь своего рода якорь – к ней ты становишься привязан, привязан и к городу, тем более если на тебе ипотека. И Серафима хоть и не собиралась уезжать из Еката, но не исключала, что возьмет и сорвется в Питер или в Москву, или вовсе отправится на долгое время за границу. Съемную квартиру можно оставить, а в ипотечную даже жильцов пускать небезопасно.

Но теперь она не одна. И нужна хотя бы двушка. И Серафима стала просматривать сайт строительных компаний, выбирала район, тип здания, условия застройщика, инфраструктуру вокруг. Олегу пока не говорила…

Съездили на автобусе в Арамиль, получили паспорт с двумя новыми печатями: снят с регистрационного учета в Москве и зарегистрирован в Арамили. Потом зашли в военкомат – Олегу нужно было встать на учет.

– Ну вот, – сказал, когда всё было оформлено, – теперь я полноправный житель Свердловской области. Вернее, Сысертского района. Московские почвенники обзавидуются.

– Поздравляю. – Серафиме сделалось весело. – Отметим?

– Конечно!

Отмечали дома, но Серафима поймала себя на мысли, что уже не воспринимает эту квартиру на Циолковского домом. За каких-то два дня обстановка, планировка, особенно кухонные тумбочки, плита, мойка, да и ванная с туалетом стали чужими. У них – в их настоящем доме – всё будет по-другому, всё будет лучше, качественнее, роднее. Всё будет подобрано ею, а не натыкано по случаю.

И когда она увидела, что достраивается двадцатипятиэтажка не очень далеко от центра, рядом с улицей Малышева, пересекающей почти весь город, загорелась желанием купить там квартиру. Лучше этаже на двадцатом.

Позвонила маме. В сложных ситуациях Серафима всегда ей звонила. Не то чтобы просить разрешения, но – нужно с кем-то обсудить. Подруги или друзья могут наговорить не того, а мама всегда поддержит или даст неожиданный и неизменно правильный совет.

Не огорошила ее новостью: беру ипотеку – начала с того, что нужно им с Олегом расширять жилплощадь.

– Но у Олега сейчас с деньгами не очень, – добавила.

Мама отозвалась:

– Что ж, прокормишь. Он, кажется, не очень балованный.

– Я не в том смысле. Продукты, кстати, он в основном покупает. Я… Я, в общем, решила подать на ипотеку.

Мама помолчала, потом сказала:

– Правильно, доча. Пора. Я вижу, что у вас крепко становится, поэтому нужно свое пристанище.

И хоть именно такой реакции ожидала Серафима, но услышав слова одобрения, укрепилась. Надо ввязываться в это дело. Непростое, долгое, с кучей документов и согласований…

– Мам, а как тебе вообще Олег?

Это вырвалось неожиданно, само. То ли сердцем, то ли умом Серафима уже давно решила, что он ее человек. Может быть, еще в Новосибирске, а может, и раньше – в Ясной Поляне или на фестивале толстых журналов в июне прошлого года. Но вот то ли сердце, то ли ум, или рассудок, или как это назвать еще, оказывается, сомневались. И хотели услышать приговор. Необязательно он станет окончательным, но все же. Еще было время переиграть, выбрать другую дорогу, как богатырю перед камнем из сказки. И из анекдотов.

– Нормальный парень, – ответила мама вроде бы небрежно, но одновременно убедительно; скажи «отличный», было бы ненатурально. – Вернее, мужчина уже. Сколько ему?

– Сорок пять.

– Что ж, пятнадцать лет разницы получается.

– Шестнадцать. Но это не главное.

– А что? Разочаровалась в нем?

– Нет-нет! Просто твое мнение…

– Помнишь, я на Новый год сказала, что весной ты замуж выйдешь?

Серафима кивнула, потом осознала, что беседуют по телефону:

– Да, помню.

– Ну, это судьба, получается.

– Получается, да…

4

А через три дня ее удивила реакция Николая Владимировича.

В Питере Серафиме передали диски с записями спектаклей по его пьесам. Зайти в театр и отдать всё не представлялся случай. Дело, в общем-то, не срочное. Но и тянуть тоже стало невежливо, и Серафима наконец собралась. Заодно решила увидеть дом, который присмотрела на строительном сайте.

Олег решил отправиться с ней; Серафима была не против.

Сели в трамвай и долго ехали через полгорода. Окна обледенели, пассажиров было мало, вагон покачивался, колеса или что-то другое под полом скрежетало и звякало на поворотах; кондуктор в оранжевой жилетке не реагировал на входящих, сидя не как все, по направлению движения, а боком. Серафиме показалось, что он замерз и умер, и сделалось жутко. Но тут подошел совестливый пассажир и попросил рассчитать. Кондуктор недоуменно посмотрел на него, принял деньги, набрал в сумке монет на сдачу, уже совсем оживившись выдал билет. Казалось, сейчас пойдет по вагону, выискивая безбилетных, но снова уснул. Голова безвольно повисла и качалась вместе с вагоном.

Николая Владимировича застали в фойе театра. Он – как почти каждый вечер – встречал зрителей, подписывал сборники своих пьес, которые продавались здесь же, за столиком.

У Серафимы с ним были сложные отношения. Как, наверное, у многих выросших учеников со своими учителями. Вдобавок Николай Владимирович не одобрял ее отношений с Игорем Петровичем. Он ценил его, прислушивался к его мнению по театральным делам, был благодарен, что продвигает пьесы уральских авторов, но, видимо, не понимал, как Серафима и Игорь Петрович могут быть парой. С разницей в тридцать с лишним лет.

И когда она представила ему Олега, он сразу как-то насторожился. По-хорошему.

– А, я вас знаю. Читал… Какими судьбами здесь? – спросил.

Олег ответил четко и громко, чтобы услышали и другие – сотрудники театра, кто-то из зрителей:

– Приехал к Серафиме. Жить.

Николай Владимирович глянул на нее, на Олега.

– Всерьез?

– Да. Собираемся пожениться.

– Правда?

– Правда, – сказала Серафима.

Николай Владимирович резко обнял их и прижал к себе. Совсем как Даниэль в Питере.

– Поздравляю!

И потом до поздней ночи слал Серафиме сообщения в мессенджере «Фейсбука», продолжал поздравлять, писал, что за Свечина надо держаться, что он их благословляет…

5

Двадцать седьмого февраля Олегу пришло эсэмэс: брак расторгнут, свидетельство можно получить в таком-то ЗАГСе. В тот же день он купил билет. Лететь решил утром.

А вечером они долго разговаривали. Сидели на диване на кухне, свет был выключен, но за окном, как всегда, ярко горели фонари, желтели, синели окна дуг их подковообразного дома. Медленно падал крупный снег, и когда хлопья пролетали близко к окну или рядом с ближайшим фонарем, по кухне проплывала тень. Серафиме в эти моменты казалось, что и они с Олегом тоже летят. Это не кухня, а какой-то огромный самолет или космический корабль из будущего. Ну да, кухня в огромном самолете или космическом корабле. Или в подводной лодке, и снаружи плавают рыбы…

– Всё еще та же зима, а будто целый год прошел с Новосибирска, да и с того дня в Москве, – сказала она. – А может, и три зимы. В позапрошлом – Новосибирск, в прошлом – Москва, а в этом – твой звонок и всё дальнейшее.

– Есть ведь понятие «русские горки», да и «русская зима», – отозвался Олег. – Ну вот у нас совместилось – русские горки русской зимой…

– Завтра улетишь.

– На день. Наверняка получится за один день получить. Это недолго… Кстати, вообще быстро в этот раз…

– Что – в этот раз?

– Развод, извещение… Я ведь с ней второй раз развожусь.

– Да? – Серафима удивилась, но как-то, как в полусне.

– Да. Первый раз развелись в две тысячи втором, второй – сейчас… Я изо всех сил старался не быть как большинство – менять жен. Хотел как Валентин Григорьевич Распутин: один журнал, одна жена. Но и у него не получилось – незадолго до смерти второй раз женился.

– Не пугай… А ты ее любил?

– Любил, – без паузы сказал Олег, сказал просто и спокойно. – Правда, она многое сделала, чтобы любовь выгорела. Я тоже не подарок, конечно, но, когда орут, я не могу… могу сделать ужасное. Хотя ушел, когда она не орала почти, но говорила так, как врагу.

– Да, ты рассказывал.

– Мы ведь с ней… венчались даже.

Серафиму обожгла эта новость, и она мысленно воскликнула: «Почему раньше не сказал?» Не то чтобы была очень верующей, а… Венчание, это серьезней, чем регистрация в ЗАГСе… Ожог странно быстро прошел. Сидела, слушала.

– Так пытались, наверно, любовь сохранить. Или брак. И какое-то время действовало. И я вспоминал, если что, что мы венчаные, и она. И напоминали друг другу. Становились лучше на какое-то время. А потом перестало действовать.

– Да, венчаются, наверное, для другого. Или… Не знаю.

– Перед дочками стыдно. Они не виноваты. Даже думать страшно, как они… У меня, когда родители ругались – мир рушился. А тут – был папа и исчез.

Серафима покачала головой.

– Полтора месяца прошло. Не жалеешь?

– Нет, – снова сразу и снова спокойно ответил он. – Когда родителям сообщил, мама сказала: «Ты тоже достоин счастья».

– А они с ней хорошо знакомы?

– Родители? Еще как – мама два раза в Москву приезжала, мы к ним несколько раз все вместе. И каждый раз заканчивалось скандалом. Конечно, все виноваты в какой-то мере, но… Ладно, без «но». У меня много, чувствую, этих «но»… Я ей благодарен. Не появись она, я бы наверняка не закончил Литинститут, может, вообще бы погиб в Москве. Двух дочек мне родила. Но… Тьфу, опять… Выгорело, короче, всё. Даже по дочкам не особо тоскую. Хотя, конечно, прошлое не отрежешь, как… Не отрежешь, в общем. Извини…

Серафима перебила:

– Не извиняйся. У меня тоже прошлое. Еще какое. Я ведь до Америки с двумя мужчинами одновременно жила.

– С Леонидом?

– И с ним, и с еще одним… С которым в Португалию должна была лететь. Он меня старше намного, но он такой… Что ты усмехаешься?

– Да этому «но». И у тебя оно.

– А как без него? Всё ведь не так однозначно, как бы хотелось. Игорь Петрович его зовут. Он уникальный человек, очень сильный. Знаешь, бывают люди-вампиры…

– Энергетические?

– Ну да. А он – и вампир, и донор. Он может и высосать всю энергию, всё желание жить, и тут же наполнить такой силой… По сути, он меня сделал тем, что я есть. И… Можно я с ним буду иногда созваниваться? По делу.

– Ты моя девочка… – Олег приобнял ее и отпустил. – Конечно, можно. По делу.

– Он мне помогает. Иногда советом, иногда просто энергией… Николай Владимирович, конечно, много дал. Да спас, по сути, – я ведь когда поступала, никакого будущего не видела. Если бы не поступила, уехала к своему тогдашнему парню – рок-музыканту, и наверняка сбухалась бы, сторчалась. Стусовалась в их… в их омуте, что ли. Музыканты, они очень… ну…

– Музыканты – самый циничный народ, – пропел Олег.

– Это Чиж?

– Да… Видишь, и тебе когда-то повезло, и мне. Я тоже, если бы не поступил… не знаю. Ни работы, ничего. Двадцать четыре года. Девяносто шестой год… Тогда месяцами, по полгода зарплату не платили. Казалось, всё погибает. Мы из Абакана в деревню переехали, дом купили, казалось, на земле надежно. Но деревня… Короче, деревня, это не дача. Особенно в девяностые.

– Я помню. Мы ведь тоже мотались. Я мёд терпеть не могу. Месяца два, наверно, ели мед с хлебом. Каждый день. Больше ничего не было.

– Ладно, надеюсь, у нас обоих это позади. Нас побило, нам повезло, снова било и везло – премии, книги, спектакли – и снова било. И вот мы вместе. Я очень хочу, Серафима, чтобы навсегда. Ну, до конца.

– И я… Я так устала за последние годы. Я как по кругу ходила. Когда начался этот год, ничего, в общем-то, не ждала. Думала, новый круг… Мама, кстати, сказала в новогоднюю ночь, что я весной замуж выйду, но я не предала значения. И вот – теперь так.

– Словно высшие силы нас друг с другом свели.

– Да, сводили-сводили и свели.

– Я тебя еще на премии «Дебют» отметил. Когда ты в жюри была.

– Да? А я тебя не помню. Это ведь лет пять назад…

– Где-то так… Что ж, как говорят на Урале, не отразила.

– А ты меня в Ясной Поляне не отразил.

– Отразил, но сдержался.

– Ты был с женой…

– С бывшей… теперь.

– Да. – Серафима решила, что пришел момент сказать насчет ипотеки. – Я хочу с тобой посоветоваться… Мы после театра тогда погулять пошли. Ты, наверно, удивился, что по задворкам каким-то, вдоль стройки.

– Я думал, это здесь принято. Промзоны, поэтика Бориса Рыжего…

– У него разные есть стихи. – Серафиму кольнула обида за ее любимого поэта. – Нет, мы обычно в дендрариях гуляем… Так вот. Тот дом, который строится… я решила там квартиру купить.

Впервые за весь разговор они встретились взглядами. В глазах Олега была пришибленность и страх.

– Но ведь это очень дорого. Несколько миллионов.

– Четыре с небольшим.

– И у тебя есть?

– Есть на первый взнос… Я хочу взять ипотеку. Я уже брала – родительская квартира. И выплатила благополучно. Ежемесячный платеж – тридцать шесть тысяч. По сути, пустяки.

– И на сколько лет?

– На двадцать. Но, думаю, погасим быстрее. Заказы есть, скоро должны за «Расставание на рассвете» заплатить. Одобрили инсценировку.

– Я рад, естественно… Только… Я сильно вкладываться не обещаю. Большую часть подработок потерял, когда из Москвы уехал, на дочек высылаю…

– Ничего. Ты продукты покупаешь, в рестораны водишь. Сережки подарил.

После того казуса с кольцами Олег купил ей сережки из матового серебра с маками. Красивые.

– Ну, это мелочи.

– Для женщины это не мелочи… Пойдем в постельку. Тебе в шесть в Кольцово.

6

Олег вернулся ночью. Сказал, что всё получилось на удивление очень быстро и гладко. Не радовался, скорее выглядел уставшим и выгоревшим, что ли. Серафиме хотелось думать, что это выгорело прошлое. И теперь на освободившемся пространстве еще пышнее зацветет их настоящее.

Тоже не прыгала, не хлопала в ладоши, а внутри всё пело и рвалось куда-то. Олег словно услышал ее состояние:

– Что, завтра в ЗАГС?

– Прямо сразу? – Серафима действительно растерялась.

– А что тянуть, солнышко? К тому же завтра первое марта. Символично.

Он обнял ее нежно и крепко. И она ответила:

– Я согласна, любимый. А на седьмое марта я записалась квартиру смотреть.

– Отлично…

Эта быстрота подачи заявления ее действительно застала врасплох. Причем в основном в практическом плане. Значит, через месяц или чуть больше – свадьба. А нужно найти место для ее проведения, нужно платье… Столько всего нужно…

– Что-то не так? – Олег на секунду стал персонажем какого-то голливудского фильма.

– А, нет, всё хорошо…

– Ты как не здесь, не со мной.

– Так, о свадьбе думаю.

– Надо и с венчанием решить. То есть – с развенчанием. Я вижу, тебя это тяготит.

– Честно говоря, да.

– В церковь пойду, буду просить. Тот священник, который венчал, умер… Так бы к нему можно было съездить.

– У меня есть знакомый. Я одно время ходила на службы. Плохой прихожанкой оказалась, но, может быть, простит.

– Тогда после заявления пойдем. Ладно?

– Лучше в воскресение, наверно. Церковь далеко.

– Ладно.

Глава тринадцатая

1

Первый день весны оказался холодным, но солнечным. До ЗАГСа доехали на такси. Заняли очередь, Олег побежал в ближайшее отделение Сбера оплатить пошлину. Серафима ждала его в небольшой комнате, вдоль стен которой стояли диваны и кресла. Почти все места были заняты парами.

«Торопятся до мая свадьбы сыграть», – догадалась она и отметила, что они с Олегом не торопятся, а просто так всё складывается. Само собой.

Она замечала – в последнее время движения у нее стали плавными, какими-то осторожными, что ли. Еще недавно была резкой, часто неуклюжей из-за этой резкости. Ударялась о косяки, оступалась, роняла вещи, даже платья, случалось, рвала, сдергивая с вешалки. И голос не такой звонкий… Может, перемена из-за того, что начала постоянно жить с мужчиной? Не встречаться, а жить. И эта подростковая резкость исчезла. Хм, подростковая резкость до тридцати лет…

И тут ее обдало горячим, будто действительно кипятком плеснули – месячных-то нет. Уже с неделю задержка. Нет, больше!

Они мучали ее с тринадцати лет. Иногда так, что теряла сознание, не могла не только на физкультуру ходить, но и в школу. Потом боль сделалась не такой ужасной, но все равно день-два в месяц Серафима проводила в постели. Ничего не могла делать, ни о чем всерьез думать, тем более писать. В айфоне она вела своего рода дневник-календарь, и вот забыла о нем, о том страхе, который возникал числа десятого-одиннадцатого: сейчас начнется.

Достала айфон, открыла дневник. Да, две недели как должны были прийти. А их нет. И того страха перед ними не было. Кажется, впервые за все эти годы.

Нет, чуть-чуть крови обнаружила на прокладке. Еще удивилась: как легко в этот раз. И забыла…

Когда подавали документы, Серафима всё не могла отвязаться от этой мысли, прислушивалась к себе, была рассеянной. Олег сочувственно поглядывал на нее, пожимал руку, видимо, решив, что она волнуется. Да, она волновалась. Много причин вдруг выросло в эти минуты для волнения…

Женщина за столом что-то спросила, и Олег ответил. Женщина кивнула, вопросительно уставилась на Серафиму. Подождала и нервно сказала:

– Вас устраивает?

– Что, извините?

– Дата регистрации.

– Седьмое апреля, пятница, – подсказал Олег.

– А, да-да, конечно.

Женщина вписала их фамилии в большую толстую книгу. Такие почему-то называют амбарными. Потом протянула открыточку.

– Вот напоминалка. До свидания!

Олег закурил возле ближайшей к ЗАГСу урны, Серафима не стала. Ждали такси.

– Возле дома в аптеку зайдем? – спросила.

– Ну, если нужно… А что случилось?

– Тест на беременность надо купить.

– Да ты что!

Серафима не поняла, обрадовался он или испугался. И не хотелось сейчас понимать. Приподняла руку:

– Пока рано. Надо проверить.

2

Тест показал две полоски. Две жирные сиреневые полоски. Серафима долго сидела на унитазе и смотрела на них. Переводила взгляд на экранчик айфона, в свой дневник. Высчитывала дни. Последний раз они приходили тринадцатого – пятнадцатого января. Шестнадцатого у них был секс с Лёней. А девятнадцатого приехал Олег…

Как же она, такая внимательная к этим делам, забыла, не почувствовала, не удивилась?.. Ну дак, такие перемены в жизни. Дурочка…

Хотела ребенка. Муж до самого последнего времени не был так уж важен, да и конкретный биологический отец – тоже. А сейчас, за месяц до свадьбы, стало важно – кто. Девяносто девять процентов, это Олег. Но случаются беременности и сразу после менструации, и во время нее. Редко, но бывает. Не надо, не надо, пожалуйста, чтобы этот процент или полпроцента пришлись на нее!

Сказала Олегу, что тест положительный. Он обнял, подхватил, подержал на весу.

– Чудесно! Блин, как всё быстро!

– Да, я тоже поражаюсь… Больше недели задержка, – немного приврала, чтоб у него не возникло подозрений, – а я только сейчас спохватилась. Совсем голову потеряла.

Больше никому сообщать не стала. Вообще это нужно держать пока в тайне. Разве что маме скажет. Но позже.

– Сейчас запишусь к гинекологу.

– Там очереди, наверно.

– Я в платную. Однажды побывала в женской консультации – хватило…

Записалась на завтра. А пока просматривала фирмы, которые занимаются организацией свадеб. Нашла базу на берегу Чусовой, в том месте, где начинается Макаровское водохранилище. От Еката всего тридцать километров. Судя по фотографиям – красота. Сосны, широкая река, деревянные домики, баня, площадка над самой водой, где как раз проводят свадьбы, юбилеи, прочие праздники. Возможна установка шатра с тепловыми пушками… Седьмого апреля тепловые пушки понадобятся еще как…

Показала Олегу – ему понравилось.

– Дорого? – спросил виновато.

– Не очень. Потянем. Теперь надо набросать, кого пригласим. Я думаю, человек пятьдесят собрать.

– Пятьдесят? Ну ты даешь!

– Я хочу такую свадьбу, чтоб на всю жизнь запомнилась.

Принесла блокнот; стали составлять список. Начали с родителей, потом следовала ее родня – сестра, брат, бабушки, дед, тёти, двоюродные сестры…

– А у тебя кто-то есть? – спросила Олега.

– Да нет… Сестра умерла давно… мама с отцом только. Надо им позвонить.

Родители, судя по всему, пришли в замешательство от того, что сын так быстро женится снова. Серафима тоже поговорила с ними – пригласила.

– Ну как… даже не знаю, – отвечала мама Олега, – куда нам в таком возрасте… ладно, посмотрим…

– Прилетайте. Или можно на поезде, двое суток. Сейчас поезда хорошие, туалеты всегда открыты, душ даже есть.

– Будем решать… Спасибо, Серафима. До свидания…

– Вряд ли приедут, – сказал Олег.

– Почему?

– Старенькие они, больные. Да и главное – деревенская эта жизнь их слишком… как сказать… затянула, в общем. В город съездить – целая история. Ладно, посмотрим, – закончил он словами своей мамы.

– Так, а кого из друзей хотел бы видеть на свадьбе?

– Ну, Комарова, Полину. Андрея Шурандина с девушкой. Но он тоже вряд ли приедет…

– Наше дело пригласить.

– Ну да.

– Ты только не комплексуй из-за денег. Всё нормально.

– Постараюсь.

После составления списка, первоначального, беглого, Серафима занялась меню, поиском компании, которая предоставит автобус… Олега уже не трогала. Он действительно приуныл, растерялся. Она же, наоборот, кипела энергией, вспоминала о новых и новых вещах, и страх перед завтрашним приемом у гинеколога на время пропадал.

3

Боялась напрасно – срок беременности определили в пять недель. Серафима в уме посчитала, получался примерно конец января. Двадцатые числа.

Долго слушала советы и наставления врачихи. Тампоны нельзя, принимайте «Энтеросгель», чтобы вывести из организма токсичные соединения, ни в коем случае не курить, алкоголь желательно исключить…

– Наблюдаться у нас планируете?

– Да.

– Тогда подготовлю карту анализов, график посещений…

Олег ждал в коридоре. Теперь Серафима жалела, что вошли не вместе. Но если бы выяснилось, что семь недель… Хотя это, наверное, не стало бы катастрофой. У Олега была жизнь до нее и у нее до него. У него две дочки, и у Серафимы вполне могли бы быть дети. Или вот этот комочек на экране аппарата УЗИ, похожий на жемчужинку в раковине, но не им порожденный.

«Хорошо думать так теперь, – усмехнулась над собой, – когда миновало. А если бы действительно…»

Вышла к Олегу смело, с улыбкой. В руке держала направления на анализы и скан плода.

– Вот полюбуйся – наш ребенок. Вот эта горошинка.

– Красивая горошинка.

И стали целоваться прямо здесь, в коридоре, не стесняясь людей…

А вечером Серафима позвонила Ирине Зиммель.

Прошлой зимой, когда ей было невыносимо, Ирина привела ее к отцу Алексею. Привезла, вернее, в маленькую церковь на самой окраине города – в конце проспекта Космонавтов. Дальше были заснеженные пруды или озерца, темные строения и лес… Да и здание церкви почти не отличалось от окружающих избушек, лишь маленький голубой куполок с крестом указывал: это не жилой дом, не придорожная кафешка или что-то подобное.

Раньше отец Алексей служил где-то в центре, но потом за вольномыслие, необычные проповеди его перевели сюда. За ним последовала почти вся паства – добирались на машинах, на автобусах.

Отец Алексей Серафиме очень помог тогда. Каждое воскресенье она приезжала к нему, отстаивала службу, потом разговаривала. Не исповедовалась, а именно разговаривала. Вроде абстрактные беседы, но они так укрепляли, и выпархивала из церкви она словно на крыльях.

Ничего в ее жизни тогда не поменялось, все те узлы, что навязали и она сама, и обстоятельства, и многие из окружавших ее людей, не распутались, но уныние, отчаяние, тревога, отступили. Как тени, когда включаешь яркий свет.

Надолго Серафиму не хватило. Наступило лето, появилось больше дел, поездки следовали одна за другой, и в церковь ездить она почти перестала. Ирина несколько раз звала с собой – у нее был свой автомобиль – Серафима согласилась раза два или три.

И вот теперь понадобилось снова туда поехать, просить отца Алексея…

Ирина, конечно, не отказала, правда, намекнула, что не очень-то это хорошо – церковь не МФЦ, куда можно приходить за какой-нибудь справкой.

– Да я понимаю, – говорила Серафима оправдывающимся тоном, – но вот так получилось. Может быть, снова приду к церкви…

Ирина в трубке вздохнула:

– Может быть, может быть… Я напишу батюшке, подготовлю. Дело, как я понимаю, непростое. Тем более вы живете без году неделя.

4

В воскресенье отправились на службу.

– Крестика-то у меня нет, – вдруг, перед самым выходом из квартиры – уже такси ждало – вспомнил Олег. – А креститься без него нельзя. Там неудобно покупать – вот, скажут, безбожника прижало.

Серафима дала свой запасной.

Отстояли службу, пропустили прихожан, у которых были вопросы к отцу Алексею. Потом, когда он остался один, подошли.

Он нравился Серафиме. Высокий, в очках. Взгляд и добрый, и твердый. И голос – вроде бы мягкий, чуть ли не сладковатый, но чувствуется в нем крепость, слышится убеждающая нота. Не давит, а настаивает.

– Рад видеть вас, Серафима. Каждую службу глазами ищу.

– Извините, отец Алексей. – Он никогда не поправлял – «Алексий». – Извините, виновата.

– Я и не прошу извинений. Вы ведь не для меня сюда приходите или не приходите. Не ко мне лично.

– Но сегодня как раз к вам, отец Алексий, – включился в разговор Олег, и произнес имя по церковному. – Стыдно, конечно, просить вас о помощи, тем более что я тоже христианин плохой… – Посмотрел на Серафиму. – И перед невестой стыдно.

– О, у вас дело к свадьбе?

– Да, заявление подали… Серафима, можно мы наедине. Честное слово, стыдно при тебе…

Отец Алексей не возразил; Серафима послушно отошла. Не почувствовала ни обиды, ни любопытства. Действительно, ему будет легче говорить без нее о своей прошлой жизни.

Ирина беседовала с пожилыми женщинами в платочках. Встревать в их кружок было неловко. Села на лавку возле дверей. Через минуту поймала себя на том, что смотрит на Олега и отца Алексея. Отвернулась, ждала…

Не в церквях, не во время умных бесед о Боге, а в том, что называется обыденностью, ежедневностью, Серафима встретила настоящую верующую, пожалуй, только раз. Это была соседка бабушки в Крутой Горке – баба Ната. Наверное, она Наталья по паспорту, но все вокруг называли Натой. Несчастья и испытания на нее сыпались постоянно, будто высшие или еще какие-то силы стремились сделать из нее человеконенавистницу. Серафима слышала о несчастной бабе Нате с детства от бабушки с дедушкой, от мамы с папой, соседей.

Когда-то у нее умерла дочь совсем еще ребенком, сын был психически нездоровым, муж долго болел раком, кричал, пытался выброситься из окна. И еще что-то происходило нехорошее, тяжелое… Однажды сын пропал, его искали несколько месяцев, обнаружили в какой-то секте. Или он сам вернулся из этой секты, но уже с женщиной, которая потом родила семерых детей. Им дали отдельную квартиру, правда, тут же, в Крутой Горке, когда никакой нормальной работы не было. Жили на детские пособия, на пенсию и подработку сына, на баб-Натину пенсию.

Потом жене, видимо, надоел муж-дурачок, и она обвинила его в том, что изнасиловал одного из сыновей. И хоть экспертиза этого не подтвердила, сына баб Наты отправили на лечение… Вскоре старшая внучка вышла замуж, родили ребенка, но так как содержать его не могли, отдали бабе Нате. И баба Ната лет в восемьдесят стала гулять с коляской, воспитывать правнука. Еще и соседям старалась помочь, даже тем, кто моложе.

Когда Серафима встречалась с ней – а приезжать к своей бабушке Раисе Афанасьевне старалась раза два-три в год, – спрашивала:

– Как дела, баб Нат?

И та, остановившись, крестилась куда-то в сторону Иртыша и отвечала:

– Слава Богу! Слава Богу! – Не механически, а именно славя Бога.

Может, она и на службу ходила нечасто, но была для Серафимы образцом христианки. Недостижимым, правда…

Отец Алексей и Олег подошли вместе. Серафима поднялась.

– Что ж, вижу – не блажь, – заговорил отец Алексей. – Надеюсь, не разбежитесь через полгода.

Серафима, как школьница младших классов, замотала головой. Заметила, и Олег мотает.

– Такого понятия как развенчание – не существует. Есть расторжение церковного брака. Я рассказал Олегу, каким образом составить прошение на имя нашего митрополита Кирилла. Я отнесу в Епархиальный суд. Бог даст, последует благословение.

– Спасибо, отец Алексей…

– А вот то, что свадьбу играете в Великий пост – нехорошо.

– Совсем из головы вылетело. Хотели скорее, до мая…

– Чтоб не маяться? Хорошо. Не пейте много, не веселитесь так, что б потом стыдно стало.

И Серафима с Олегом дружно закивали.

– Не будем… Спасибо…

5

Седьмого марта побывали на экскурсии в своем будущем доме.

Прораб выдал им каски, повел по лестнице на второй этаж.

– Выше нельзя пока. Техника безопасности. Но планировка идентична.

Завел в квартиру. Прихожая, узковатая, но длинная, есть где поставить полку, а вот здесь, слева, калошницу, здесь зеркало повесить… Туалет совмещен с ванной, это теперь снова принято… Кухня. Большая, с лоджией. Одна комната, вторая, здесь будет кабинет Олега, а потом, наверное, детская… Может быть, через несколько лет получится переехать в трешку…

– Ну как? – оглянулась; Олег держался чуть сзади.

Он улыбнулся, кивнул. Но эта растерянность во взгляде…

– Всё нормально, – прошептала и ободряюще, как больному, пожала ему руку. – Тебе точно нравится?

Честно говоря, нравиться пока особо здесь ничего не могло – бетонные стены, бетонный пол, потолка нет. Серафима в воображении покрыла стены обещанными на сайте обоями, пол – ламинатом, темные прямоугольники вверху – пленкой пэвэха. А Олег, что он видел сейчас?..

– Квартиры будут с отделкой? – спросила прораба, но спросила не для себя, а чтобы с Олега слетела эта растерянность.

– Ну конечно. Всё по условиям… И унитаз, раковина, ванна. Кроме кухни.

– Да-да, хорошо.

– Отлично, – наконец отозвался и Олег.

– А на двадцать первом этаже, – подхватила Серафима, – вообще будет потрясающе.

Прораб с готовностью кивнул:

– Квартиры по противоположной стороне с таким видом! Шарташ, лес до горизонта. Горы видно…

И Серафиме захотелось сейчас же мчаться в банк… Вспомнила, сколько документов пришлось собирать в прошлый раз и стало подташнивать… Ничего, ничего, справятся…

– Ну что, бронировать будете? – спросил прораб.

– Да. По той стороне, угловую. Там, как я помню, в большой комнате окна в двух стенах?

– Совершенно верно… Тогда вниз спустимся, задаток нужно внести. Десять тысяч. Он, предупреждаю, невозвратный, если что.

– Ясно. По безналу можно.

– Только по безналу и можно, – ухмыльнулся прораб.

6

На другой день был праздник; Серафима отмечала его с подругами. Звала и Олега, но он отказался:

– Что я там буду один…

– Познакомитесь, некоторых ты не знаешь.

– На свадьбе познакомимся. Я поработаю.

– Хорошо. Спасибо за цветы. – Пока Серафима спала, он сходил за тюльпанами.

– Пожалуйста, птичка…

Да, собрались своей женской компанией – женским клубом, как любила повторять Ирина Зиммель. Серафима была самой младшей. Потом следовала Оля Ропшина, которой недавно исполнилось сорок шесть, а остальные уже пенсионерки по возрасту, но все преподавали в разных вузах, писали статьи, ездили в командировки; Тамара Зимина в свои семьдесят четыре была главной звездой в театре Николая Владимировича.

Обменялись традиционными подарками-безделушками, а потом Серафима достала пригласительные на свадьбу.

– Ровно через месяц. Зарегистрироваться решили камерно, а праздновать будем восьмого загородом. Будет автобус…

– Будет пост, – строго сказала Ирина.

– Отец Алексей сказал, что допустимо. Главное не напиваться.

– Эт непросто! – засмеялась Тамара Зимина. – Правда, девочки?

– Будем стараться.

Оля Ропшина спросила, непросто подбирая слова:

– Сима, слушай, а можно я с Леонидом?

Серафиму точно ударили, оглушили.

– Вы, – теперь она не могла выговорить нужное слово, – вы вместе?

– Да.

– Что ж… – Боковым зрением отметила, что подруги замерли и смотрят на нее, – приезжайте вместе.

Вернулась домой почти трезвая. Олег читал какую– то книгу.

– Что читаешь?

– Стихи. В Москве дали. Кстати, послушай… Сейчас. Вот.

Так остаешься один, затерянный где-то

между песков и солнечности огня.

Брат мой,

вокруг меня происходит лето.

Лето вокруг меня.

Так остаешься – до глаз закованный в латы,

твердый и неподвижный, как сталагмит.

Вот я стою на улице с автоматом:

это – война.

Война как способ любить.

Брат мой,

мы были из тех, кто всегда играет,

тех, кто даже сквозь ад проходит легко.

Только волчата ведают путь до рая —

прямо, налево, в небесное молоко.

Брат мой,

мне кажется, мы с тобой доигрались,

мы говорили – пускай после нас потоп,

что-то уже позади – переход, кризалис,

ливни и

что потом? —

ничего потом.

Брат мой, в самых отчаянных мясорубках

выживут те, кто идет по жизни смеясь,

было бы пиво,

кофе,

хорошая трубка —

брат мой, такими были и ты, и я.

Брат мой, когда выгорают вечные дети?

где, на каком моменте перестают

вечно швыряться деньгами, бродить по свету,

попросту устают?

Брат,

нас просеяло через такое сито,

тех, кем мы были раньше – и не зови.

Брат мой, не верь, не бойся и не проси,

да,

это отлично подходит

и для любви.

Брат мой, послушай – мы были ветром и медом,

солнце над трассой и у дороги пыль

Рыжая девочка приникает к гранатомету,

вскакивает в бронированный автомобиль.

Бьет по глазам отчаянный белый свет.

Доброй дороги.

Привет.

– Сильно, – сказала Серафима. – А чье это?

Он посмотрел на обложку:

– Анна Долгарёва… Твоя ровесница, как я понял. Жила на Украине, еще до всех этих событий переехала в Питер, потом встретила в интернете свою давнюю любовь с Украины, он воевал на Донбассе, но… на стороне дэнээр, короче. Или элэнэр… Она поехала к нему, а он погиб. Приехала к его могиле. И вся книга, по сути, плач, вой. Но – талантливый. Она вроде теперь на его месте воюет. В том отряде, где он был…

– М-да. – Серафима не знала, что сказать.

– Жалко, книга два года назад вышла. Так бы можно было рецензию написать, но на старые книги не берут почти… Как встретились?

– Хорошо. Тебе привет от Ирины, от Ольги… Кстати, представляешь, Ольга с Лёней теперь.

– Ну и прекрасно. Видишь, свято место пусто не бывает. Прости господи…

– Я тоже рада за них. Только… Ольга, в общем, просится с ним на свадьбу. Мне неудобно было, я разрешила.

Олег пожал плечами. Ему явно это не очень понравилось, хотя спорить не стал.

– Ладно.

– Пойду переоденусь, умоюсь. И надо ложиться. – Три выпитые кружки пива тащили в сон.

– Да, я скоро.

Он пришел минут через двадцать – Серафима уже начала дремать, – устроился рядом. Вздохнул:

– Она, ну, Анна эта, в двенадцатом году, оказывается, стихотворение написала. «ВКонтакте» нашел. О какой войне речь… В четырнадцатом ведь началось.

– Может, предчувствие. У поэтов бывает.

– Может.

Глава четырнадцатая

1

Приготовления к свадьбе шли бурно. Подключилась сестра Женька, взяла на себя заказ транспорта, продуктов, переговоры с базой, еще разные дела. Разослали приглашения тем, кто жил не в Екате, раздали местным. Родители Олега сообщили, что приехать не смогут – здоровье не позволяет – подарили пятьдесят тысяч. На эти деньги купили костюм, туфли, рубашку…

В конце марта Олег собрался на три дня в Нижний Новгород на литературный фестиваль.

– Заплатить обещали, – оправдывался. – У меня выходит в месяц шестьдесят – восемьдесят тысяч, но так разлетаются – и не замечаю…

– Поезжай, конечно, – разрешила Серафима. – Почти всё готово.

Обиды она не чувствовала, знала по опыту: отказываться стоит лишь в крайних ситуациях. Несколько раз откажешься, и звать перестанут. А фестивали, выставки, это часто и подработка, и всегда общение. Без общения тяжело.

Да и нужно было ей побыть одной. Буквально несколько дней. Вернее, побыть наедине с собой. Отдышаться, что ли, осмыслить. Последние недели пролетели, как… Однажды она побывала в Диснейленде в Париже. Ехала туда волнуясь, аж дыхание перехватывало от предвкушения. Ощущала себя маленькой девочкой, хотя ей было уже где-то двадцать три… Ну а что? Наверное, и люди взрослее ощущали себя детьми в той электричке…

Первым же аттракционом стал «Полет на Луну». Американские или русские – смотря кому какое название нравится – горки. До этого Серафима каталась на чем-то подобном, поэтому смело уселась в вагончик, или как это назвать, на плечи опустилась и защелкнулась страховка. Поезд проехал немного и остановился. Некоторые завздыхали, зацыкали досадливо, решив, видимо, что сломался. И тут он сорвался с места и полетел в дымящуюся черноту. И дальше спирали, планеты, метеориты вокруг, петли, вращения, и визг соседей, и твой собственный.

Такое же ощущение у Серафимы было в последнее время. Действительно, правильно как-то сравнил Олег эту зиму с такими вот горками… Надо приостановиться, оглядеться.

Хотя все вроде бы правильно она делает. И везде сопутствует удача – не возникает толстая стена, которую нужно пробивать, пробивать, пробивать… Гладко, без препятствий, даже страшновато.

2

Съездила в местное отделение Российского авторского общества, взяла справку 2-НДФЛ, потом в банк, к застройщикам. И там и там документы одобрили. Готовы были заключать договор; Серафима выбрала одиннадцатое апреля.

– А почему так нескоро? – удивилась женщина в офисе. – Можно хоть сегодня.

– У нас свадьба в следующие выходные.

– Но ведь тогда это будет совместно нажитое имущество. – Женщина понизила голос, словно опасаясь, что жених клиентки где-то рядом и может услышать. – А по статистике почти семьдесят процентов браков кончаются разводами…

– Что ж, надеюсь, мы войдем в число тридцати.

– Дело ваше. Ждем вас одиннадцатого, во вторник. Не забудьте нотариальное согласие мужа. – «Мужа» женщина произнесла едко, с издевкой, что ли.

«Наверно, из семидесяти процентов», – пожалела ее Серафима.

Побывала в Ельцин-центре. Сказала, что увольняется из театра. Директор Дина расстроилась, пыталась уговаривать остаться.

– Но ведь, честно говоря, я почти ничего не делаю в последнее время.

– Кое-что делаешь все-таки…

– Очень мало… неудобно. Там всё сейчас Оля тянет. Может, ей хоть часть моей зарплаты передать. Двадцать тысяч, это…

– Да, слезы, согласна. Будем думать. И ты подумай, пожалуйста.

– Я замуж выхожу.

И этот довод, как ни странно, оказался весомым. Дина покачала головой:

– Ясно… Серафима, не забывай нас. Надеюсь, будем дальше сотрудничать.

– Конечно. Спасибо…

Четвертого утром вернулся Олег. Выглядел посвежевшим, помолодевшим. Передал приветы от общих знакомых.

– От Николая Витольдовича – отдельный. И поздравления… Помнишь его? В Новосибе вместе были, такой…

– Помню, конечно. Приятный человек.

– Очень рад, что я в Екат переехал, что у нас так с тобой… – Олег помолчал, усмехнулся: – Мы давно знакомы. Когда-то он радовался, что я в Москву переехал, что на… на бывшей жене женился. У них отличные отношения были. Теперь – вот этому всему рад.

– Культурный человек просто, – пожала Серафима плечами.

3

На следующий день поехали на базу. Повезли алкоголь, воду, сок, одноразовую посуду. Нужно было осмотреть домики, убедиться, что все так, как написано на сайте, как говорила по телефону сотрудница. Подсчитать койко-места. Разместить всех, кто приедет из других городов, оказалось непросто даже сейчас – теоретически. Всех вповалку не уложишь. Нужно по парам, семьями, одиноких – мужчин с мужчинами, женщин с женщинами.

Место наяву понравилось больше, чем на фотографиях. Не всегда так бывало. Как-то Серафима с подругой Ириной, тоже драматургом, решили съездить в Париж. («Хм, опять Париж». В последнее время она часто вспоминала заграницу. Соскучилась, что ли?) С визами было всё нормально, с деньгами тоже. Чего не сгонять просто так, не погулять, не выпить настоящего вина? Нашли в интернете квартиру. Вроде и кухонька есть, и широкая кровать, и шкаф, и даже дворик – квартира находилась на первом этаже.

Забронировали, оплатили пять дней.

Прилетели, добрались до нужного дома на улице де Сюэ. Они были рисковые девчули, их не пугали обосновавшиеся в тех кварталах арабы и прочие мусульмане. И они их, кстати, не донимали, а вот квартира… Это оказался пятачок примерно семь квадратов. Основную часть пространства занимала действительно широкая кровать. Вернее, раздвижной диван, который не сдвигался. Его изножье почти вплотную примыкало к кухонной плите; дверца платяного шкафа открывалась наполовину; чтобы выйти во дворик, нужно было проходить по всё тому же дивану.

Хозяин открыл квартиру каким-то образом по мобильнику, ключи оказались в квартире. Больше он на связь не выходил. Постельное белье не обнаружилось, полотенце в узенькой душевой оказалось одно на двоих, телевизор не включался.

Но в целом провели они эти пять дней отлично, и тесная комната в конце концов стала почти родной. Крошечный дворик с видом на глухие кирпичные стены – уютным. Хотя все равно ощущение обмана не покидало…

А база была отличная. Вид на Чусовую, широкую и спокойную в этом месте, завораживал. Сейчас река еще почти вся под тонким синеватым льдом, но, может, через четыре дня лед исчезнет. Воздух был чистый и глубокий, даже голова немного кружилась. Еще бы – сосновый бор вот он, у самого берега. Домики – деревянные срубы – стоят в отдалении друг от друга, таким полукругом, а в центре большой навес и длинный стол под ним, неподалеку мангалы.

«Здесь наутро будем шашлык жарить», – решила Серафима.

Спланировали так: местные вечером после торжества садятся в большой автобус и возвращаются в город, а родня и те, кто издалека, остаются ночевать. Беспокоило ее, что со стороны Олега никто не приедет. Родители вот боятся, что не осилят дорогу, может, за дом беспокоятся, не знают, на кого оставить собаку, кур; Андрей Шурандин, оказалось, сам женится в те же дни.

– У нас с ним в смысле свадеб, кстати, интересные параллели, – хмыкнул Олег, узнав об этом. – На одних и тех же женщинах по два раза женились.

Серафима насторожилась:

– Как это?

– Ну, я два раза на своей бывшей, и он… Пытались спасти семьи, чтоб одна жена на всю жизнь, как у настоящих русских писателей.

– Ты уже говорил.

– Ну да, говорил…

«Болит у него душа», и Серафима погладила Олега по плечу.

– Кстати, – перевел он разговор в несколько другое русло. – У Андрюхи жена талантливая. Ну, та… Очень. Такая проза… злая, но… до мурашек. Она, кстати, в одной повести меня вывела.

– Да? В какой? Почитаю.

– Не надо. Разозлишься на нее. Я там в не очень приглядном свете. Хм… Запомнил: «Свечкин съел шашлык, солянку, жареную картошку, баклажаны-трубочки, выпил графин водки, бокал пива и задремал, как запущенный в теплые сени пес».

– Ужасно! Она еще и фамилию почти не изменила?

– Да ладно, про меня многие писали. Вернее, по мотивам… И я там то Свечкин, то Веников, то вообще Гнидин. То какой-то молдаванистый Ромало – писатель-алкоголик… Правда, я в долгу не оставался… Да, была у нас веселая тусовка.

Зачем ей сейчас, в поистине райском месте, вспомнился тот разговор? Волнуется, что Олег будет чувствовать себя одиноким? И здесь у него немало знакомых, может, уже и друзей. Всех, кого предложил – пригласили. Всё будет хорошо и весело. Наверное…

– Ну как тебе здесь? – спросила.

– Отлично. Если всё надоест – побежим с тобой в лес.

– Там забор, кажется.

– Перескочим.

– Мне теперь нельзя скакать.

Олег обнял ее:

– Как себя чувствуешь?

– Хорошо, только тошнит часто. Не сильно, но так…

– Токсикоз?

– Вроде рано для него. Ладно, не будем, а то вот опять затошнило.

Осмотрели домики, Серафима подсчитала спальные места. Уточнили, что кухня, куда сгрузили привезенное, запирается, ничего пропасть не должно, и поехали обратно. До регистрации оставалось два дня. До свадьбы – три.

4

Платье сшито, фотограф найден, автобус, продукты, венок и букет невесты заказаны. Снята двухкомнатная квартира для друзей, которые приедут сегодня вечером и завтра рано утром. Одна пара из Питера, другая из Москвы… Завтра регистрация…

Серафима не могла найти себе места в этот последний день. Хотя и не показывала волнения и тревоги Олегу.

Причин, вот таких явных, для тревоги вроде бы не было. Действительно, всё заказано, всё готово. Конечно, возникнут накладки, проблемы, но стоит ли сейчас себя изводить…

Ходила по комнате из угла в угол, поглядывала в большое окно-эркер. Оно раздражало, бесило даже. Эти три рамы – одна по центру и две по бокам – как… Как внутри какого-то аквариума или огромного стакана. И кажется, что со двора все пялятся сюда.

«Тебя не окно бесит, – говорил разумный голос. – Просто психологически ты уже не считаешь эту квартиру своей. Потерпи. В июне переедешь».

Да, в конце июня дом должен быть сдан. Они переселятся в квартиру – в свою квартиру – и полетят к родителям Олега. В деревушку на юге Красноярского края. И как там? Полюбят ли они друг друга?.. И новая волна тревоги захлестнула Серафиму. А тут еще Игорь Петрович…

Вчера вечером позвонил. Не объявлялся давно, и поэтому Серафима не пропустила звонок, не сбросила, как бывало, когда названивал по нескольку раз на дню, а ответила.

Голос у Игоря Петровича был заплетающийся. Нет, не так… Он говорил, словно у него во рту были камни – в Театральном институте их, драматургов, зачем-то учили дикции, заставляли пихать в рот камешки и произносить реплики… Да нет, пригодилось – по мнению многих, Серафима читала свои пьесы превосходно… Но сейчас она испугалась. Инсульт, инфаркт? И поняла, что Игорь Петрович очень ей дорог. Умри он, превратись в овощ, и она, может, перестанет быть той Серафимой Булатович, которую все знают, уважают, хвалят, приглашают, чьи пьесы ставят…

– Что случилось? Что с вами? – Олега рядом не было, и она почти кричала.

– Пеймени ешил сваить… уксус… азбавий не так… обжог от…

Обжог рот уксусом… И Серафиму кольнула злоба на Лену, ту, что пришла после нее. Где она была? Почему недосмотрела?..

Серафима посоветовала то, что знала: прополоскать рот водой, а потом содовым раствором. И вызвать скорую.

– Я приеду скоро, – добавила. – Если можно, с Олегом Свечиным. Мы женимся…

– Пыжайте, – ответил Игорь Петрович.

Может, действительно съездить? Прямо сегодня. Олега с ним познакомить… Когда-то это должно случиться. Когда-нибудь наверняка судьба сведет и с бывшей его женой… Олега… Нет, они знакомы, конечно, но так, бегло. Его бывшая была даже мила в Ясной Поляне. Наверняка не считала соперницей или кем там… не могла предположить, что Олег уйдет к ней, Серафиме… А ушел ли он все-таки именно к ней?.. Вернее, шел ли именно к ней, или ткнулся к ближайшую… Приехал к ближайшей той, что готова принять?

– Не надо, не надо! – Серафима потерла виски; хотелось рассосать феназепам, лечь, дать опутать себя коконом дремы.

Не стала. Заглянула на кухню.

Олег с утра что-то писал в тетради. Быстро, как говорится – лихорадочно. Серафима научилась отличать: если он просто шелестит клавишами ноута, то, значит, пишет статью, рецензию, а если пишет от руки или набирает из тетради, это серьезнее, это проза. Отвлекать его от прозы было сложнее, мучила неловкость. Но сейчас решилась.

– Можно? Извини…

Он вздрогнул, обернулся. Улыбнулся:

– Ну что ты извиняешься… – И уже с ноткой досады, может, неосознанной, спросил: – Что случилось?

Серафима приобняла его, сидящего. Потом села сама.

– Хотела тебя попросить… Можно?

– Да можно, можно.

Она прислушалась. Нет, досады не слышно.

– Давай к Игорю Петровичу съездим. Он заболел. Да и… Надо с ним увидеться, вам познакомиться. До нашей свадьбы. Я уверена, что это важно. Может быть, я ошибаюсь. Только… нет, уверена.

Олег посмотрел на нее и кивнул:

– Наверно, правильно. Поехали. Только я сейчас мыслишку допишу.

– Я тогда собираюсь? – подскочила Серафима.

– Угу. Я – через пять минут.

5

– Роман пишешь? – спросила, когда вышли на улицу.

– Да, его всё… Дело долгое, еще и отвлекающие дела постоянно. – Олег спохватился: – Не свадьба, и ничего с тобой связанного. Всякие рецензии, колонки. Понятно, что они – мой заработок, но все равно… Энергии много отнимают.

– Да, ремесло отнимает энергию.

– Ты это ремеслом называешь? А мы халтурой. Правда, и халтуру надо хорошо делать, чтобы новую предлагали… А в последние дни – расписался. Из-за приготовлений, переживаний, видимо, адреналин впрыснулся…

Было холодно – едва выше нуля. Пасмурно. Но решили идти пешком. Недалеко…

– В субботу обещают плюс десять, – сказала Серафима.

– Хоть бы. Если гости задубеют – какой праздник…

– Водки прилично купили. Пятьдесят бутылок. Теоретически, не считая вина, на каждого гостя по бутылке. Только… – Она крепче сжала его ладонь; они держались за руки. – Пожалуйста, и без обид, ладно?

– Постараюсь.

– Сильно только не пей. Лучше потом.

– Я и не собираюсь нажираться. Тем более отцу Алексию обещал. Пост.

– Спасибо. Просто я боялась.

Олег усмехнулся:

– Чего?

– Ну, про тебя столько говорят, и в интернете… Что алкоголик, извини, дерешься. Не хочу, чтобы на нашей свадьбе что-то такое…

– Всё будет чинно-благородно… А кто говорит? Леонид?

– Ну и он… говорил. Но я с ним давно не общаюсь.

– Давай закроем тему. Я буду хорошо себя вести.

И Серафима повторила:

– Спасибо.

– Но сейчас надо что-нибудь прикупить. Не с пустыми ж руками…

Игорь Петрович встретил их в своем парадном атласном шлафроке с узорами, бархатным воротником. Услышав от Олега согласие идти к нему, Серафима написала эсэмэс и получила ответ: «Жду».

Поздоровались, познакомились, прошли в квартиру.

– У меня ризотто доходит, – объявил Игорь Петрович без всяких следов ожога. – Через пять-семь минут.

Олег, как и все, кто попадал сюда впервые, сразу заинтересовался масками. А Серафима поежилась, глядя на эти деревянные, гипсовые, бронзовые, бумажные имитации лиц. Сколько раз они пугали ее, приходили в ее сны…

– Это ритуальная маска манси, – стал рассказывать Игорь Петрович. – А вот – шорцев. Эту вы наверняка знаете… – указал на маску с длинным носом-клювом.

– Из Венеции?

– Да. Хотя это странная традиция – ассоциировать маску чумных докторов с карнавалом в Венеции. Они, конечно, сами виноваты. Вот настоящие карнавальные маски из Венеции. Эта – под стеклом – семьсот девяносто пятого года. Через два года Наполеон запретил карнавалы.

– Наполеон вообще подонок, – сказал Олег. – Гитлер, Чингисхан и Наполеон – главные злодеи цивилизации.

– Не стану спорить.

Серафиме понравилось, что они так быстро нашли общий язык. И в то же время стала царапать, разъедать ревность. Непонятно, правда, к кому…

– Наверно, готово, – подала голос.

– Наверно. Прошу на кухню, она же – гостиная.

– А где Лена?

Игорь Петрович с каким-то вроде недоумением посмотрел на Серафиму. Отмахнулся:

– Она у родителей.

Да, всё повторялось. Должна прийти другая, и он отсылает ту, что рядом. Так отсылал Серафиму, до нее – Олю Ропшину…

А посидели хорошо. Намеками, наверное, неясными для Олега, дали понять друг другу, что зла не держат. Серафима сообщила: послезавтра свадьба; Игорь Петрович отреагировал спокойно. Скорее всего, ему уже давно об этом сообщили. Не выразил недовольства, что его не приглашают. Пожелал любви, мира, согласия.

Обратно шла Серафима успокоенной. Хорошо всё прошло. Чувствовала, Игорь Петрович ее отпустил.

6

На регистрации были Вика Шабалова с мужем Славой и Костя Комаров. Полина Гордеева не смогла… Еще была фотограф Тая.

Расписались, приложили ладони к памятничку «Зарядка любви» у входа в ЗАГС – на счастье – и пошли в сторону центра… Серафима была рада, что Вика приехала. Не очень надеялась, тем более что проезд был за счет приглашенных. Но они со Славой вроде бы обеспечены… Вика когда-то спасла ее. Она была девушкой Вани Башкирцева до Серафимы… Да, такая у Серафимы, видно, судьба – дружить с бывшими девушками и женщинами своих парней и мужчин…

Тогда они с Башкирцевым жили в избушке на улице Дарвина на Уктусе, в страшном и грязном районе Еката. По крайней мере, тогда он был очень страшным и грязным…

Ваня уже бросил Театральный, Серафима была близка к этому – больше месяца не ходила на лекции и семинары. Обоих коснулась крыльями удача, у Вани в нескольких театрах поставили его единственную пьесу, их совместный сценарий был готов купить «Ленфильм» (и купил, но когда они уже расстались). Наверное, крышу снесло, и Серафима с Ваней решили: на фиг общага, на фиг учеба, на фиг вообще этот неправильный мир. Сняли за копейки развалюху почти у обочины Кольцовского тракта – днем и ночью слышался гул машин, – стали мечтать написать мощное, такое, что этот неправильный мир перевернет, разрушит, изменит. Но на самом деле бухали, курили траву, глотали колеса.

Теперь она понимала, что они разрушали не мир, а себя. Включилась у них эта программа саморазрушения. Оно могло продолжаться месяцы, а могло закончиться гибелью каждый день. Ваня тогда снова начал ширяться, и Серафима несколько раз просила сделать укол и ей. Хотела узнать, почувствовать, как это, да и считала долгом быть вместе с любимым, идти с ним одним путем. Как в фильме «Мы, дети станции Зоо». Который она посмотрела только недавно. А могла умереть, и не увидеть. И многого не узнать. Не написать. Не сделать…

Вика приехала из Челябинска в Екат по своим делам и захотела повидаться с Ваней. Переживала за него, непутевого. Каким-то образом узнала про эту избушку, хотя Ваня с Серафимой зачем-то скрывали, где обитают. Не хотели уже ни общения, ни тем более гостей. Ваня время от времени еще выбирался за пределы Уктуса за наркотой, а Серафима почти не выходила за калитку. С мамой и Женькой разговаривала по телефону всё короче и равнодушнее: «Нормально… Здорова… В порядке…»

И вот появилась Вика и утащила ее оттуда. Насильно. Серафима сопротивлялась, рвалась обратно. Ваня спал под ханкой… Запомнилось, как Вика плюхнула ее на гнилую скамейку возле чьих-то ворот, сама присела перед ней на корточки и долго, ласково, поглаживая, говорила, какая она молодая, талантливая, красивая, чистая. «И хочешь сгнить здесь? Оглядись? Хочешь?» Серафима огляделась, проснулась и не захотела.

Вика отвезла ее в общагу, потом отправилась за Ваней. Он не проснулся. Вернее, проснулся физически, но продолжил разрушаться. Хотя… Всё сложнее. Была у него потом и любовь, и свадьба, и благополучие, и дочка родилась. Не помогло. Снова скатился в какие– то избушки, сквоты, подъезды, умер в тридцать два года бомжом.

А Вика и Серафима жили. У Вики прекрасный муж– петербуржец, а сегодня и Серафима выходит замуж. То есть вышла уже. Гуляют по городу. Тая щелкает своим «Никоном», Костя Комаров сыплет шутками и вздыхает:

– Тоже хочу жениться.

– Всё впереди, Костян, – отвечает Олег. – Какие твои годы.

– Годы-то еще терпимые, а перспектив как не было, так и нет…

И слушает, млеет от ободряющих слов. Наверняка вечером напишет жалостливое лирическое стихотворение…

7

А утром поехали за город. Олег в большом автобусе вместе с гостями, Серафима, облаченная в платье из итальянского шелка, с родителями, братом и бабой Раей, на их «Ладе-Гранте». Вторая бабушка, мамина мама, побоялась оставлять дом, послала деда, который должен был приехать прямо на место с остальной тюменской родней.

Свадьба прошла так, как хотела Серафима – наверняка запомнится. Хорошим, конечно.

Во время торжественной части они с Олегом сидели за отдельным столом, как царь с царицей, принимали поздравления и подарки. Над ними висело белое полотно со словами из песни Башлачёва:

«Любовь – это то,

В чем я прав и неправ,

И только любовь

Дает мне на это права».

Тамада поначалу много и плосковато хохмил, но быстро понял, что здесь собрались в основном литераторы и актеры, и поумерил свой пыл… Поздравляли искренне, без натуги и усилий. Атмосфера праздника, которую искусственно не создать, заставляла Серафиму улыбаться беспрестанно, и в то же время тянуло заплакать от счастья и благодарности. Особенно когда объявили танец жениха и невесты и зазвучала выбранная Олегом песня БГ:

Ты нужна мне…

Ну что еще?

Ты нужна мне…

Это всё, что мне отпущено знать.

Утро не разбудит меня,

Ночь не прикажет мне спать.

И разве я поверю в то, что это может кончиться

Вместе с сердцем?

Ты нужна мне…

Гудели тепловые пушки, и, наверное, из-за этого саунд был необычный, потусторонний какой-то.

– Я ее не видела в плейлисте, – сказала Серафима, положив голову на плечо Олегу.

– Это мой сюрприз.

– Спасибо. А тебе мой понравился?

Боялась, что Олег не поймет какой, но он понял:

– Цитата из Башлачёва? Да, очень. Предала всему действу особый смысл…

После танца подошли Оля Ропшина с Леонидом. Леонид поздравил сдержанно, но, кажется, от души. Пожелал счастья.

– Спасибо, – отозвался Олег, – обязательно будем счастливы.

В начале девятого подъехал автобус и забрал большую часть гостей. Остались родные и прибывшие из других городов. Тут ожидаемо возникла путаница со спальными местами. Несколько человек поднабрались и ушли раньше, повалились где пришлось. Вместо одноместных кроватей на двухместные. В итоге Серафиме с Олегом негде оказалось ночевать.

Появился сотрудник базы и предложил балок, в котором, видимо, жили подсобные рабочие. Но сейчас он пустовал.

– Обогреватель есть, постельное белье сейчас принесу. Согласны?

Серафима сначала ужаснулась разваленному дивану, словно специально ободранным обоям, загаженной плитке на клеенке в потеках, а потом пересилила себя, даже развеселилась:

– В этом что-то есть. Колоритно для первой брачной ночи. – Для них с Олегом она выбрала комнату с электрокамином и широкой кроватью, которую украшал розовый балдахин. А под платьем у нее было белоснежное кружевное белье, чулки на подвязках.

Глава пятнадцатая

1

После свадьбы ритм жизни не замедлился. Во вторник подписали договор и внесли наличными первую сумму в банк. Миллион четыреста тысяч.

– Семнадцать рублей не будет? – спросила кассирша.

– Будет. – Олег быстро достал из кармана пальто горсть мелочи. – Надо ведь тоже вложиться.

Прозвучало это не очень весело.

– Не комплексуй, – попросила Серафима, – а то мне станет неловко.

В среду полдня потратили на поход по кабинетам клиники. УЗИ, новые анализы; Серафима стала подозревать, что специально по второму кругу – каждый прием, каждый анализ, это деньги. Но как спорить с врачами…

На другой день вдруг прислала сообщение Алина Березина, наверное, лучшая ее подруга последних лет: «Завтра буду в Ёбурге».

Они познакомились в институте; Алина была на три года младше Серафимы, поступила к Николаю Владимировичу, на бюджет. Серафима разговорилась с ней после первого семинара, и они всю ночь ходили по городу, не могли расстаться. Хотелось делиться сюжетами ненаписанных пьес, идеями, как освежить театр, прочитанными пьесами, теми повестями и романами, что хочется инсценировать…

С Алиной они написали одну совместную пьесу и сделали вербатим. Но общались постоянно и, как говорится, друг другом обогащались. Серафиме, по крайней мере, казалось после их разговоров, что она может написать такое, что все ахнут.

Года через два после окончания института Алина влюбилась в заехавшего в их город израильтянина Моше. Он никакого отношения к театру и драматургии не имел, приехал в командировку – изучал судьбы эвакуированных в область евреев во время войны. И через пару месяцев Алина улетела в Тель-Авив. Может, так быстро не только из-за горячей любви, но и из-за жилищных проблем – Алина была родом из Ирбита, здесь снимала квартиру, но денег постоянно недоставало; сам Екат ей был не по душе – «кроме театров уныло всё, спиться можно». Так или иначе выбрала Израиль, тем более там ее ждал высокий, рыжеволосый и голубоглазый Моше.

Теперь она приезжала сюда три-четыре раза проведала маму, встречалась с однокурсниками, друзьями… Получив ее письмо, Серафима, сразу пригласила в гости. «С мужем познакомлю, много интересного расскажу». Главным интересным она считала, конечно, новость о беременности, ну и покупку квартиры тоже.

Запекли сибаса, сделали разных овощных закусок – Алина была вегетарианкой; с алкоголем проблем не возникло – на любой вкус целых три коробки со свадьбы… Алина привезла настоящий израильский хумус, который Серафима обожала.

– Ты надолго?

– На пять дней. Завтра в Ирбит, а оттуда сразу в Кольцово.

– Жалко. Потусили бы. Мне скоро нельзя будет…

– Да ладно! – сразу поняла Алина. – И какой месяц?

– Третий.

– Ну, еще натусишься. Может, и со мной…

Олег предложил:

– Что ж, давайте за встречу, за знакомство. Кому что? – На кухонной тумбочке стояли разнообразные напитки.

Алина сначала отказывалась, потом выбрала белое вино:

– Только ради рыбы. – Но выпила за вечер бутылки полторы.

Видно было, ей есть о чем посекретничать с Серафимой. Олег это почувствовал и сначала долго курил на лоджии, а потом, сославшись на срочное дело, ушел в комнату.

– Видимо, буду возвращаться, – сказала Алина.

– С Моше расклеилось?

– Нет, с ним всё хорошо. То есть… Если бы мы были вдвоем на какой-то абстрактной свободной земле, то было бы хорошо. Но мы живем в обществе. А общество там… – Алина вздохнула, плеснула себе вина. – Ой, извини. Ты будешь?

– Чуть-чуть.

– В общем, чужая я там. И иврит выучила, и в меру правила соблюдаю, а – чужая. И все мне это постоянно дают понять. С Моше мы партнеры – не больше. Его родители недовольны.

– Я читала, что теперь в Израиле можно жениться, если люди разного вероисповедания.

– Нет, не так. Можно заключать гражданские браки, если люди нерелигиозны. Моше – иудей. Не ортодоксальный, но все-таки. А я… сама знаешь. Я нормально ко всем отношусь, но сама не могу. Никуда не могу и не хочу. Мне мамы хватает. – Алинина мама в молодости была комсомолкой-активисткой, потом, в девяностые, стала посещать проповеди всех добиравшихся до Ирбита миссионеров, побывала в десятке сект, а теперь сделалась ревностной христианкой, причем протестантского направления. – И вообще я считаю, что светский литератор не должен быть религиозным. Религиозный человек всегда тенденциозен, ограничен…

– Да, это так, – согласилась Серафима. – И что теперь делать?

– Ну, я говорю ведь – возвращаться.

– А как Моше?

– Как… – Алина усмехнулась. – Обнулимся.

Серафима вспомнила, какими они оба были счастливыми два года назад, и чуть не заплакала. Она вообще в последнее время стала какой-то очень слабой на слезы.

– Я чувствую, что его родители хотят, чтоб я пошла на курсы гиюра. Моше не хочет. И я понимаю… Там такими становятся, особенно женщины… Святее папы римского, если уместно такое сравнение. Мужья на стены лезут… Да и… И цены там бешеные, и русский язык мой портиться стал. Хм, лучше я с уральским акцентом говорить буду, чем с тамошним. Согласна?

– Но! – с готовностью подтвердила Серафима. – Без базара. Накатим?

– А то!..

Потом, когда лежали с Олегом в постели, она коротко пересказала Алинину историю.

– Ну и хорошо, что возвращается. Такая девка славянская. Что она там забыла?

– Любимый там.

– Пусть и любимый ее сюда переезжает. Нам люди нужны…

2

А через день Серафиме предложила встретиться Полина Гордеева. И тоже завела разговор о семейных проблемах и переезде. Собирается не в Берлин, а в Москву. Не сейчас, конечно, а в следующем году, когда младший закончит школу. В МАРХИ собрался. И Полина с ним…

– Меня недавно один писатель пытал, как я ушел из семьи, что чувствовал, как вообще пережил, – сказал Олег, услышав от Серафимы эту новость. – Я сначала его хотел подальше послать – чего он в душу лезет, – а потом понял: он сам решается.

– Какие-то тектонические сдвиги мы с тобой породили. Пошла цепная реакция. Даже чувство вины появилось.

– Почему? Может, к лучшему.

– Может. А может, и нет… Кстати, – вспомнила, – то есть не кстати, а так… «Звери» приезжают, давай сходим.

– Это группа такая?

– Ну да.

Олег пожал плечами:

– Не думал, что ты их фанатка.

– Я не фанатка. Просто… Короче, это моя юность, понимаешь?

– А, да, извини. У меня с этими «Зверями» одно воспоминание такое…

– Расскажи.

– Оно из прошлой жизни.

Серафиме захотелось сказать, что нет никаких прошлых жизней. Одна она, и все, что было, цепляется, врастает, и тянется дальше, и ничем не отдерешь, не срежешь. Она пыталась освобождаться от прошлого, и вроде бы получалось, но потом понимала – нет, вот оно, как ненужный, лишний, тяжелый багаж… Вместо этого плаксиво, по-девочкиному, попросила:

– Расскажи-ы.

– То есть, скорее, не с ними, а с фильмом «Все умрут, а я останусь». Смотрела?

– Ну естественно! Там их песня, да…

– Прокат мы как-то пропустили, а может, его и не было. Не помню. И я взял у друга кассету. Решили с… – Олег запнулся, – посмотреть решили с бывшей женой. А старшая, ей лет двенадцать было, никак не хотела идти спать. Ну и пришлось в приказном порядке выставить… Посмотрели, титры пошли под эти «Районы, кварталы, жилые массивы…». Я выхожу покурить, а на кухне записка: «Мама и папа, я вас ненавижу!» И так жутко стало. Только что в фильме почти то же самое, и тут… И еще из комнаты: «Я ухожу, ухожу красиво». В спальню к дочкам кинулся. А она спит спокойно… Утром извинялась, сказала, что на нее нашло что-то. Не могла объяснить.

Серафима покачала головой:

– У фильма энергетика та еще. Жесть… Может, не пойдем тогда, если тебе неприятно?

– Да нет, пойдем. Надо… По интернету можно билеты купить?

– Можно.

– Давай купим сейчас. С моей карты. Мне должны на днях аванс за роман перевести. Договор заключил.

– Поздравляю. А ты его дописал уже?

– Не совсем. На то это и аванс. Начало издателям понравилось, и предложили… А потом, если позволишь, попробую написать, как… В общем, нашу историю. Можно?

Серафима растерялась:

– Не знаю… Один в один?

– Ну, не совсем. Как пойдет…

– Попробуй.

3

Только наступили относительно размеренные дни до концерта – оба большую часть времени проводили за ноутбуками, работали, трезвыми встретили Пасху, в церковь, правда, не поехали, – как появился новый повод для душевного беспокойства. Олега пригласили на Библионочь в Норильск. Он стал уговаривать Серафиму лететь с ним.

– Помнишь, твоя подруга приглашала? В Пи– тере?

– Да помню, помню. Только… Я ведь ребенка жду, а там заводы…

– Там лучше стало. На неделю. Рыбы поедим нормальной, оленины свежей.

Оленину она любила, но страх оказаться там, где черный снег, страх Севера был сильнее.

– Я подумаю, хорошо?

Олег кивнул расстроенно:

– Подумай. Но я в любом случае полечу. На два дня пригласили. Но мы могли бы квартиру снять в Талнахе. Чистый район… Тысяча рублей сутки всего.

– Ты уже посмотрел?

– Так, глянул…

Пришлось отложить работу, заняться изучением экологии в Норильске. Действительно, после закрытия завода в черте города, ситуация изменилась к лучшему. Написала Анне, режиссеру тамошнего театра, сообщила, что вот мужа пригласили на творческую встречу, подумывают прилететь вместе.

Анна ответила: «Конечно, прилетайте! Встретим с заполярным гостеприимством. Жильем обеспечим».

Но все равно сомневалась. Не была бы беременной – рванула, а так… И денег стало жалко. Олег летит за счет организаторов, а ей-то надо свои или Олеговы платить. Полетят через Москву – прямого рейса нет…

– Давай в магазин сходим, – предложила. Не то что бы продукты или еще что-то кончились, просто нужно было развеяться.

Пошли. Ближайший, «Мегамарт», находился через дорогу наискосок. Но перейти дорогу, вернее, улицу Серова, почти всегда становилось испытанием. Зеб– ры далеко, но главное противоположная сторона за дорогой была много выше. «Мегамарт», какая-то полумертвая база рядом, почти уже расселенный частных сектор находились словно на бугре. И в такую погоду – дотаивал обледенелый снег, моросил дождь – взобраться на этот бугор становилось почти невозможно. Казалось, сам асфальт размякает и превращается в скользкую грязь.

Серафима поскользнулась, схватилась одной рукой за мужа, а другой, инстинктивно, прикрыла живот.

– Чертова няша!

– Что? – не понял Олег. – Это ты ребенку, что ли?

– При чем здесь ребенок?

– Ну, ты сказала: няша…

Серафима замерла в недоумении, потом засмеялась:

– Няша – это вот такая грязь. Ты что, не знал?

– Нет… Диалектизм какой-то?

– Не знаю. Здесь все так говорят, и в Тюмени.

– Прикольно. В Москве, наоборот, это ласковое… Я и прифигел, когда услышал «чертова няша».

Осторожно, продолжая скользить, пошли дальше.

– А ты, наверное, думаешь: в Норильске снег хрустит под ногами, – сказала Серафима.

– Ты мысли читать умеешь? – По тону, каким Олег спросил, она поняла, что об этом он как раз и думал.

– Ну, я ведь твоя жена как-никак. Должна угадывать… Ладно, полетели.

4

На подступах к «Телеклубку» образовалась настоящая пробка.

– Концерт, что ль, какой? – ворчливо спросил таксист.

– Да, группа «Звери» приехала, – ответила Серафима и услышала в своем голосе те звонкие нотки, которые пропали в последние месяцы.

– Название такое – «Звери»? Черт-те что выдумывают…

Таксист был нестарый, но внешность имел такую… В общем, музыку, конечно, слушал по радио, но вряд ли отражал, что и кто поет. Фоном что-то журчит – и ладно.

– Хорошая группа. Вы наверняка слышали. – И Серафима пропела:

Больше нечего ловить, всё, что надо, я поймал,

Надо сразу уходить, чтоб никто не привыкал.

Ярко-желтые очки, два сердечка на брелке,

Развеселые зрачки, твое имя на руке…

И громче, тверже:

Районы, кварталы, жилые массивы…

– А, знаю-знаю, – затряс головой водитель. – Мощная песня. Я обычно переключаю – врезаться под нее хочется.

И Серафима, кажется, только сейчас по-настоящему вслушалась в слова. Слова-то действительно страшные. «Надо сразу уходить, чтоб никто не привыкал».

– Тут уже рядом, – взяла Олега за руку, – давай пешком.

– Давай…

Танцзона была забита до отказа. Реально – не протолкнуться. Но сцена темна и пуста. Звучало что-то тихое, интерьерное, как в туалетных комнатах некоторых ресторанов. Лучше бы уж совсем ничего не включали…

Толпа колыхалась, время от времени начинала бить в ладони, свистеть, скандировать:

– «Звери»! «Звери»!

Постепенно Серафиму заряжала энергия сотен окружающих ее людей. Стала трясти мелкая дрожь волнения, предвкушения… Конечно, понимала, что переросла эту группу, и многие другие группы своего детства и юности. В не так давно купленный плеер закачала в основном западную музыку, много инструментала. Но что-то оставалось незыблемым, в том числе и три песни «Зверей» из альбома «Районы-кварталы».

Альбом появился в тот момент, когда Серафима заканчивала школу, заметалась, пытаясь найти правильную дорогу в будущее. Полумифический, притягательный Питер, зовущий ее из Тюмени Лёша Странник, в последний момент возникшая идея поступать в Театральный здесь, в Екате… И всё это под песни «Зверей». Ну и под другие тоже. Но сейчас она пришла на их концерт, пришла взрослой, состоявшейся, с мужем. Те песни обязательно исполнят, иначе нельзя – иначе фанаты взбесятся. А как нынешняя Серафима их воспримет. Очень не хотелось, чтобы они вызвали у нее иронию – «детский сад какой-то».

На всё еще неосвещенную сцену кто-то вышел. Не вышел, вернее, а прокрался – пригнувшись, чуть ли не на цыпочках. Стал поправлять шнуры, передвинул монитор. Может быть, это было устроено специально – дать понять, что вот-вот начнется. И вся танцзона отреагировала новым взрывом криков, свиста, аплодисментов…

Олег сзади обнял Серафиму:

– Не устала?

– Пока нет. – Хотела добавить, что уже счастлива от этой атмосферы, не помнит, когда последний раз была на большом концерте, но в этот момент сцена вспыхнула, и появились музыканты. И без настройки, раскачки врезали первую вещь.

Именно врезали. Резко, быстро. Слов Серафима не могла разобрать – видимо, это из нового альбома, который она не слушала. Сейчас могла разобрать только: «Страха нет! Страха нет!» А вокруг прыгали визжали, толкались. И Серафима, приглядевшись, поняла, что они лет на десять младше нее. Двадцатилетние. Эти могут и не возмутиться, если не будет того, двенадцатилетней давности.

5

Нет, знакомые песни звучали, и Серафима, пусть осторожно, тоже прыгала, толкалась и подпевала.

Но ее радостное, счастливое даже состояние стало быстро меняться. Стало грустно. Особенно остро грусть резала, когда начинали звучать именно старые вещи, ради которых она и пришла… Эти ребята на сцене собрались вместе двадцатилетними, а теперь им самим уже под сорок. И вот до сих пор так искренне, явно с душой исполняют те свои песни. В трехсотый, пятисотый или двухтысячный раз. Песни для подростков, написанные полуподростками, которые стали дядями…

Понимала, что это, в общем-то, нормально. И «Чайф» существует так же, и «ДДТ», и «Алиса», и наверняка БГ не выбросил из концертного репертуара композиции сорокалетней давности. Но это понимание не успокаивало. Грустно, грустно. И их жалко, зарабатывающих на своей юности, и себя, что приходят в голову эти мысли. В двадцать лет не приходили. А на пороге тридцатилетия пришли, вытравили радость.

Еще и затошнило. Наверное, из-за духоты, запаха пота, дезодоранта, духов, перегара… Серафима почувствовала, что ее вот-вот вырвет, достала из сумки специально купленную для подобных ситуаций упаковку пакетов. Выдернула один, развернула. Оглянулась на Олега:

– Пойдем скорей.

Стали пробиваться к выходу.

Серафима держала пакет у рта, и, может, поэтому – психологически была готова – тошнота слегка отступила. В горле булькало, но уже не рвалось наружу.

– Пропустите! – кричал Олег. – Девушке плохо! Пропустите!

Очередная тема закончилась. Свист, хлопки. И – почти родные аккорды. Серафима остановилась в дверях.

– Подожди… Давай послушаем.

И вокалист, автор текста Рома Зверь стал не петь, а так доверительно, не растягивая слова, как-то как старший друг говорить в микрофон:

Такие маленькие телефоны,

Такие маленькие перемены,

Законы Ома еще не знакомы,

В таких ботинках моря по колено.

Не надо думать, что все обойдется,

Не напрягайся, не думай об этом!

Всё будет круто, всё перевернется,

А-а-а-а-а-а-а-а…

И припев, от которого Серафима зарыдала, и одновременно ее вырвало в пакетик:

Все, что тебя касается,

Все, что меня касается

Все только начинается,

На-чи-на-ет-ся…

– Что, гашёная? – грубоватый вопрос, наверно, охранника.

– А?.. Она беременна, – голос Олега. – Дайте дорогу. Где тут туалет?

Он повел ослепшую от слез Серафиму, а в спину ее толкали, как тугие волны, слова:

Какие мысли, какие сюжеты…

Еще чуть-чуть, и посыпятся звезды —

В карманах медленно тают конфеты,

Мы понимаем, что это серьезно.

– Зайдешь? – спросил Олег. – Умойся. У меня «Орбит» есть.

– Да… Сейчас.

Уловила уже приглушенное, размытое: «Все, что тебя касается, все, что меня касается…» Досказала:

– Всё только начинается.

Пусть поют. В тысячный, в стотысячный раз ради того, чтоб с кем-нибудь происходило вот так же: слезы, рвота и счастье…

В такси ее вдруг озарила мысль. Прижалась к Олегу крепко-крепко и сказала:

– Знаешь, до этого момента я ощущала себя стареющей девушкой, а теперь поняла, что я – молодая женщина. Это ведь куда круче? Да?

– Бесспорно. – Олег погладил ее по волосам и поцеловал в губы.

6

Спустя три дня они мчались в большой праворульной машине из аэропорта в Норильск. Щебенка под колесами стрекотала, будто кинопроектор. Справа, слева, впереди всё было бело от снега. Серафима радовалась, что взяла солнцезащитные очки. Зима продолжалась.

Content

Роман Сенчин
Русская зима

У моря

Русская зима

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая