Борис Фрадкин

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ПЕТРА ДЕЕВА

(Сборник научно-фантастических повестей и рассказов)

Исчезновение Петра Деева

1.

Вместе всех троих свела комната студенческого общежития физико-математического факультета.

Первым в комнате появился Дмитрий Евдокимов, рослый, худощавый, с остроносым вытянутым лицом и вьющейся шевелюрой густых пепельных волос. Он затолкал свой чемодан под выбранную койку, разложил на голом еще матраце шахматную доску, расставил фигуры и стал ждать появления сожителей.

Вторым вошел Костя Кучерияк, такой же худощавый, но с круглой ухмыляющейся физиономией и веселыми, перебегающими с предмета на предмет глазами.

— Как ты насчет этого? — снисходительно предложил Дима, кивая на шахматную доску и заранее чувствуя разочарование от этой хитроглазой физиономии.

— Могим! — весело откликнулся Костя своим излюбленным словом; в нем с малых лет укоренилось это исковерканное «можем». Он швырнул сверток со своими вещами на вторую свободную койку, потер руки и осторожненько, чтобы не уронить фигуры, уселся напротив Дмитрия.

С первых же ходов стало ясно, что они стоят друг друга. Вначале играли осторожненько, прощупывая друг друга, выискивая слабину в обороне противника. А спустя полчаса — час уже с головой ушли в игру, проявляя равную страстность и желание одержать победу.

Первая партия кончилась вничью.

И они тут же, не сговариваясь, начали вторую.

Появление третьего сожителя встретили вежливыми покачиваниями голов, а когда выяснилось, что он в шахматах ни бум-бум, тотчас потеряли к нему интерес.

Но какой напряженной ни оказалась вторая партия, игроки успевали между очередными ходами обмениваться короткими репликами.

— Почему на физмат? — переставляя слона, поинтересовался Дима.

Костя отозвался минут через десять после хода пешкой:

— Четвертое измерение вселенной…

— Совпадает… — еще через пять минут удовлетворенно отреагировал Евдокимов.

В будущем они завели карманные шахматы, играли в них на лекциях, играли в столовой, одновременно поглощая скудный студенческий обед, умудрялись играть даже в троллейбусе по пути из университета в общежитие. Играли ожесточенно, жаждая победы, но, победив, ликовали молча, не допуская подтрунивания или чего-либо подобного. Победителя выдавали глаза, особенно глаза Кости Кучерняка, прыгающие из стороны в сторону.

А поскольку за игрой они переставали быть собеседниками для других, на курсе их прозвали «молчунами». Шахматная доска, делая их ожесточенными противниками в игре, вместе с тем все теснее сближала «молчунов» в самом главном, в самом сокровенном. Только за шахматной доской они стали подлинными единомышленниками в той общей мечте, которая привела их в университет на физико-математический факультет.

Этой мечтой было путешествие на машине времени.

2.

Конечно, еще в школе на уроках физики они усвоили, что создание машины времени невозможно, Ни в настоящем, ни в самом далеком будущем. Доказательством тому служил неопровержимый парадокс присутствия. В самом деле, будь такая машина создана и побывай она в прошлом, присутствие ее, и тех, кто прибыл вместе с нею не могло бы остаться незамеченным. Однако на всем протяжении истории человечества ничего подобного не случалось.

К тому же, прибыв в прошлое, путешественники во времени получали возможность изменить исторические события, внести хаос в историю, натворить немалые беды.

Увы, все это выглядело более чем убедительно. Но никак не смогло убедить лишь двух человек па планете — Дмитрия Евдокимова и Константина Кучерняка. Желание в полной мере постичь это НЕВОЗМОЖНОЕ и привело их на тот факультет, где наиболее широко раскрываются все возможные парадоксы времени.

3.

Третьим обитателем этой же комнаты общежития был Петр Деев. В отличие от Димы и Кости он уже отслужил в армии в десантных частях, имел плечи куда шире, чем у «молчунов», фигуру помощнее. Его квадратное волевое лицо венчал ежик темных жестких волос.

Как могло случиться, что Петя Деев оказался на физмате, оставалось для Димы и Кости загадкой. Учился Петя старательно, но, как говорится, ни шатко, ни валко. Да и когда ему было заниматься учебными делами… Он постоянно отирался среди факультетского начальства. Чтото организовывал, что-то и где-то доставал для хозяйственных нужд университета или профессорского состава, кому-то в чем-то помогал. Видимо, не чужд был и коммерции, поскольку у него, в отличие от Дмитрия и Константина, живших на одну стипендию, всегда водились деньги. На курсе поговаривали, что видели Петю по выходным на вещевом рынке, но чем он там занимался, никто не знал. Кто-то видел его рядом с ректором университета в ректорской «Волге». Кто-то видел его рядом с шофером фургона, перевозившего ящики с бутылками, конечно же, не пустыми.

Да, Петр Деев, не в пример Евдокимову и Кучерняку был натурой чрезвычайно деятельной.

Однако, будучи при деньгах, Петя ни разу не предложил их Диме или Косте. Взаймы он давал, но требовал при этом, чтобы ему назвали день, когда долг будет возвращен. Стоило чуть задержаться с возвратом, и, увы, больше к нему можно было не обращаться. Конечно, Петя мог бы поддержать своих сожителей по комнате иначе, покупая, например, побольше съестного.

Хотя бы перед стипендией. Но Петя покупал продуктов ровно столько, сколько требовалось ему одному.

А уж каким веселым, каким общительным человеком он был на курсе! Любил ободряюще похлопать собеседника по плечу и, похохатывая, произнести свое излюбленное «Не дрейфь, Никита!» (независимо от того, как звали собеседника).

Когда же его пытались изобличить, намекая на теневую сторону его деятельности, лицо у Пети сразу каменело, прижатые к голове уши розовели. Нет, он никогда не выходил из себя. Он спокойно и терпеливо принимался доказывать, как ему трудно живется, как приходится из кожи лезть вон, чтобы купить носки или простенький носовой платок. И тут в красноречии ему не было равных. Ему единственному на курсе удавалось доказывать, что черное — это белое, а белое вовсе не белое, а зеленое.

4.

Однако было бы ошибкой считать, что Петя Деев оставался вполне доволен своим существованием. Нет, у него, как и у «молчунов», было свое заветное желание.

Он пришел к нему тоже не вдруг, не сразу. И год, и два, и пять он колебался в своих желаниях, пока не пришел к тому, единственному.

Петя свободно смог бы стать миллионером, сделать стремительную карьеру на коммерческом поприще. Но, внимательно приглядываясь к воротилам большого бизнеса, он видел, как созданные ими капиталы легко обращаются в дым, в туман. Более того, творцы этих капиталов, как правило, оказываются на скамье подсудимых. Зная свой характер, свои неуемные запросы, Петя в конце концов отринул этот путь возвышения.

Одно время он колебался — не посвятить ли себя политике. Все данные у него для этого имелись, Петя знал себе цену. Да, при своем таланте доказывать, что белое — это черное, при своем внешнем обманчивом обаянии он смог бы подняться очень высоко. Однако не ему ли было видеть, как с самых высоких высот падают вроде бы самые прочно сидящие политики, исчезают в безвестности, будто их никогда и не существовало.

После весьма длительных размышлений Петя пришел к выводу, что самой надежной высотой их тех, что могут быть достигнуты, является высота научная. Правда, основой здесь является сенсационное открытие, которое влечет за собой профессорское звание, звание академика, Нобелевскую премию. Вот здесь уж прогремишь, так прогремишь на весь мир, войдешь в историю науки. Физиономия твоя будет красоваться на страницах учебников, на стенах учебных заведений. Твоим именем будет названо не только само открытие, но и престижные институты. Твое имя будет звучать на лекциях из уст именитых профессоров и доцентов.

А, да что там говорить!

Но опять-таки, зная себя, Петя понимал, что никогда в жизни не только сенсационного, но и самого захудалого открытия ему сделать не по зубам.

Стало быть?

Стало быть, это открытие для него должен сделать кто-то другой, человек, безусловно, в науке талантливый, а в жизни полный неумеха, нерасторопный, с головой, погруженной в исследования, совершенно беспомощный, когда речь заходит о реализации своих находок.

Конечно же, такой недотепа с радостью предоставит ему, Петру Дееву, честь стать своим поводырем в мире житейских хлопот.

5.

Петр Деев выбрал один из самых престижных университетов страны, скрупулезно выяснил, кто из профессорского состава и в какой степени преуспевает в науке. Его внимание остановилось на физико-математическом факультете, о котором, не уставая и пространно, повествовала печать. Здесь решались проблемы преодоления скорости света, проблемы использования энергии вакуумного поля и монополей Дирака. Здесь, как показалось Дееву, зрела очередная научно-техническая революция.

А отчего бы этой революции не поднять на гребне своей волны и его, Петра Девва?

Перед поступлением в университет Петя побывал на приеме у ректора и, судя по всему, произвел на того весьма благоприятное впечатление. Иначе трудно представить, как бы ему удалось не просто сдать вступительные экзамены, но, главное, пройти конкурсный отбор.

Уже на первом курсе Петр Деев стал незаменимым человеком на ведущих кафедрах факультета, помогая в поисках дефицитного оборудования, в монтаже этого оборудования. Не гнушался он попутно оказывать услуги и заведующим кафедрами в домашних хлопотах — комуто в ремонте квартиры, кому-то в строительстве дачи, в организации юбилейного банкета, в свадьбе сына или дочери.

Довелось ему даже поприсутствовать на Ученом совете, куда доступ студентам вообще заказан. Правда, роль его была весьма заурядная — он помогал развешивать плакаты, по которым шла докторская защита.

Но с каждым годом своего пребывания в университете Деев все больше убеждался, что его затея обречена. Именитые профессора, кандидаты на академические звания, благоволя ему, никак не включали его в число своих любимых учеников, будущих своих последователей. Не то сказывался приличный жизненный опыт этих корифеев науки, не то у них имелись более достойные кандидатуры.

Петя уже подумывал, не послать ли университет ко всем чертям и не податься ли на работу в один из коммерческих банков, когда его внимание, наконец, было привлечено теми, с кем он уже четвертый год жил в одной комнате.

6.

Первое время он был очень невысокого мнения о своих соседях по комнате, считая их людьми крайне несерьезными, убивающими драгоценное время на пустую игру в шахматы.

Конечно, он не мог не слышать коротких реплик, которыми те обменивались во время игры.

Часто его смешило, что «молчуны» на полном серьезе обсуждают фантастическую возможность перемещения вдоль четвертого измерения вселенной, то бишь по координате времени.

Позже он с веселым удивлением стал убеждаться, что Евдокимов и Кучерняк не только болтают, но и делают какие-то торопливые записи, пытаются что-то считать, анализировать.

Однажды, проснувшись среди ночи, он стал свидетелем нелепейшей на его взгляд сцены:

Кучерняк с пафосом вслух читал какую-то галиматью из диалектического материализма, а Евдокимов взволнованно расхаживал по комнате, то взмахивая руками, то ероша свои жесткие волосы.

На четвертом университетском году «молчуны» стали лидерами курса. Лишь они двое были удостоены Ломоносовской стипендии. Их курсовые работы и рефераты вызывали восторг у преподавателей, ставились в пример. Их физиономии, как активных участников исследовательских работ, красовались на кафедральных стендах.

И Петя Деев стал все пристальнее приглядываться к «молчунам». Он был достаточно проницательным человеком, чтобы вскоре убедиться, насколько глубоко они пропитаны своей сумасбродной идеей. И в его голове вдруг шевельнулась непрошеная тревожная мысль: а что, если у них и на самом деле получится? Да ведь это же будет настоящий сумасшедший переворот в науке!

Однако Петя Деев не спешил с выводами, он не позволял себе ошибаться. Он лишь заставил себя как можно внимательнее наблюдать за своими однокурсниками-оригиналами.

7.

На какое-то время после окончания университета Дима и Костя расстались с Петей Деевым.

Они и не помышляли о новой встрече, ибо не испытывали к нему особой дружеской привязанности.

Дмитрий и Константин были без экзаменов зачислены в аспирантуру при кафедре аналитической физики. Это оказалось для них самое тяжелое время учебы, поскольку полученные темы диссертационных работ оказались бесконечно далекими, от их сокровенных замыслов. Приходилось раздваиваться — собирать материал для темы и продолжать искать подходы к решению фантастической идеи движения вдоль координаты времении.

И они таки нашли!

Нашли перед самой защитой диссертации. Это случилось во время очередной партии в шахматы. Их обоих словно кто-то толкнул изнутри. «Молчуны» одновременно подняли головы и сосредоточенно, словно не узнавая, поглядели друг на друга.

— Ма-а-асса-а… — зловещим шепотом произнес Дмитрий.

— Единство! — глаза Кости так и забегали по сторонам. — Единство массы, времени и пространства! Какие же мы олухи… — Масса превращается во время…

— Или время становится массой.

— Да-а-а… Теперь есть что считать.

И, шумно повздыхав, они снова погрузились в шахматную баталию. Им бы выть от восторга, пуститься в пляс — ведь найдено решение, ради которого исследователи жертвуют всей жизнью. И, случается, не находят. А они, еще не ставшие даже кандидатами в науку, нашли. И вели себя так, словно совершили обычную черновую работу.

— Ах, какая бы была тема для диссертации… — передвигая пешку, вздохнул Костя.

— Тема… — усмехнулся Дмитрий. — Да нас бы просто упрятали в психушку.

8.

Получив звания кандидатов наук, Дмитрий и Константин мучительно размышляли, как распорядиться своей дальнейшей судьбой. Конечно, они имели возможность остаться при кафедре аналитической физики, но знали, что там нечего будет и думать о своих собственных исследованиях в области движения по координате времени.

Они догуливали последние дни положенного им отпуска после защиты, когда дверь в их аспирантскую комнатку распахнулась без стука, и перед ними возник улыбающийся, одетый в модный темно-синий костюм, белоснежную сорочку с ярким цветастым галстуком и сверкающие лаковые туфли Петя Деев.

— Здорово, ребята! — закричал он, швыряя на одну из коек великолепный кожаный дипломат с бронзовой окантовкой. — Как я рад вас видеть!

И он сжал в своих могучих объятьях сначала Диму, потом Костю. «Молчуны» более сдержанно отозвались на его появление. Они не стали расспрашивать Петю, как он живет, чем занимается. Даже ради приличия. Петины дела их никогда не интересовали.

Отлично понимая суть холодного приема, Петя не обиделся. Перестав улыбаться, построжав, он сразу заговорил о деле.

— Я, собственно, ребята, к вам с деловым предложением, — усаживаясь на край кровати, сказал Петя. — Видите ли, я работаю в НИИ космической аппаратуры. Пока на снабжении. Но… — он выразительно заглянул в лицо Димы, в лицо Кости, — но я уже договорился с дирекцией об организации аналитико-теоретической секции. Штат по моему усмотрению. Что касается средств… — Петя выразительно ухмыльнулся, — вы же меня знаете, ребята. Тут никаких затруднений не случится. Оборудование добудем самое современное.

— Насколько я понимаю, — перебил его Дима, — ты пришел пригласить нас на работу.

— Ты попал в точку, Дима! — Петя так хлопнул его по спине, что Дмитрий едва не свалился с койки на пол. — Именно с тем я и пришел. Я пришел чтобы предложить вам совместную работу над проблемой движения по четвертому измерению вселенной… Так, кажется, она называется.

Дмитрий и Константин так и застыли с раскрытыми ртами. Им и невдомек было, что Петя все эти годы не выпускал их из поля зрения, что он даже побывал на их защите, постаравшись, правда, не попасть им на глаза.

— Ушам своим не верю, — пробормотал Дмитрий.

— Ты и… вдруг четвертое измерение. Какая тут взаимосвязь? Что тебе до наших забот?

— Такой уж я человек, — Петя все посмеивался. — Вы же меня знаете, ребята. Я всегда готов придти на помощь своим друзьям. А кто еще кроме меня предоставит вам возможности заниматься столь… отвлеченной темой?

— И кто же возглавит руководство секцией? — поинтересовался Константин.

— Да разве можно это доверить кому-то постороннему? — воскликнул Петя. — Руководство я беру на себя. А вам предоставляется возможность спокойненько вести свои исследования. Ну, как? Пойдет?

«Молчуны» грустно переглянулись.

Взглянув на свои ультрасовременные золотые часы, Петя заторопился.

— У меня ведь дела, дела, — вздохнул он. — Передохнуть некогда. Итак, до завтра, ребята. В девять утра я вас жду в вестибюле института.

9.

Им отвели три комнаты. В одной, крайней, Петя сделал свой кабинет, обставив его так, как бывает не у всякого директора завода. В другой, крайне маленькой комнате, поставили два небольших письменных стола с настольными компьютерами. На одной из стен закрепили большую черную доску, на которой можно было черкаться мелом. Вскладчину Дмитрий и Константин купили шахматный столик и поставили его между письменными столами.

Средняя большая комната вначале пустовала. Но уже через пару дней после прихода «молчунов» в ней была установлена стационарная ЭВМ с более широким диапазоном расчетов, чем настольные компьютеры. Она же позволяла производить и моделирование процессов взаимопревращения времени и материи.

В установке оборудования «молчуны» участия не принимали.

— Вы занимайтесь своим делом, — потребовал Деев, — налегайте на свои расчеты. А мы тут без вас обойдемся. Чего не хватает — требуйте, не скромничайте, я в полном вашем распоряжении.

Но они-то давным-давно усвоили, что Петя ничего за так не делает, что у него на все свои резоны. На что он рассчитывает сейчас, они могли только догадываться. Впрочем, им было не до того — они получили возможность с головой уйти в решение своей фантастической, абсурдной, никем не признаваемой проблемы.

«Молчуны» вступили в пору испытания на верность своей выношенной годами мечте. Их не ждало внезапное и ошеломляющее открытие. Они понимали — им предстоит складывать бесконечно высокое здание по кирпичикам. Более того, не просто складывать, а, быть может, не единожды разбирать его и начинать все сызнова. Каждому из них в одиночку такое было бы не под силу, но вместе, вдвоем Дмитрий и Константин были уже твердо уверены: они непременно придут к своей цели. Пусть через год, через десять лет, через пятьдесят, но придут. И порукой тому (не смешно ли?) была шахматная доска. Сидя за нею, они принимали самые смелые, самые сумасбродные ходы в своих расчетах.

Расчеты… расчеты… расчеты…

Волновое уравнение де Бройля…

Тензорное исчисление с определителями Дирака…

Специальная теория относительности Эйнштейна…

Все это тесно и замысловато переплелось, чтобы привести к тому заветному уравнению, которое откроет зеленый свет для движения вдоль четвертого измерения вселенной.

В утомительных расчетах прошла осень. Отшумела вьюгами суровая в этом году зима. И вот уже в конце апреля, вначале на доске, мелом, Костя начал выписывать заключительную строчку уравнений. Дмитрий, расхаживая по закутку и поглядывая то на недоигранную партию, в которой ход остался за ним, то в листок бумаги в своей руке, подсказывал Косте, что писать дальше. Костя иногда соглашался, иногда категорически отвергал поправки друга. Они принимались спорить, стараясь перекричать один другого.

Наконец, придя к соглашению и полюбовавшись на окончательную формулу, вернулись к шахматному столику, чтобы с головой уйти в незаконченную партию.

— Теперь за машину? — с застывшим над доской ферзем спросил Дмитрий.

— Могим, — выпячивая губы, вздохнул Костя. Понаблюдай за ними специалист-физиолог, он бы пришел к любопытному выводу, что у этих молодых кандидатов в науку мозговые полушария работают автономно, независимо одно от другого: одно полушарие поглощено игрой в шахматы, а второе блуждает в математических дебрях.

10.

Они шли вдоль тополиной аллеи, которая делила широкий проспект на две проезжие части.

Иногда они принимались напевать полюбившуюся им песенку из вчерашней телевизионной передачи. Сегодня они походили па слегка подвыпивших, страшно довольных собой, но твердо держащихся на ногах молодых людей. Сегодня они вполне могли бы себе позволить и такое, но, увы, у них кончались деньги, а до очередной получки оставалась еще неделя.

И вдруг они примолкли. На дальней скамейке в одиночестве сидела девушка. Было видно, что она плачет. Плечи ее вздрагивали, она часто подносила платок к глазам.

Дима и Костя переглянулись. До сих пор им не доводилось кого-либо утешать, тем более девушек. Они бы, пожалуй, прошли мимо, но сегодня у них было благодушное приподнятое настроение — перед глазами еще маячило уравнение движения по четвертому измерению вселенной.

Первым к девушке приблизился Дима.

— Вас кто-то обидел? — сочувствующе поинтересовался он. — Может, мы сможем вам помочь?

— А, иди ты! — вяло отмахнулась девушка. — Помощник нашелся…

— А плакать здесь запрещено, — громко пробасил Костя. — Милиция оштрафует.

Девушка подняла на него глаза, и тут «молчуны» невольно подивились их яркой синеве. И вообще девушка была очень хороша собой. Ее оголенные до плеч руки двигались, как у Одетты из «Лебединого озера». А златокудрая замысловатая прическа была, пожалуй, больше самой головы.

— Нет, на самом деле, — настаивал Дмитрий. — Что случилось?

— Да что случилось… — снизошла до ответа девушка. — Уволили, вот что случилось. А маму тоже уволили. Неделю назад. Что мы теперь жрать будем?

— А вы по профессии кто? — заинтересовался Костя.

— Ну, кто, кто… Лаборантка я. Была. В литейке. А теперь вот никто.

— Дима, — обратился Костя к другу, — а ведь нам позарез нужна лаборантка.

— В самом деле! — подхватил Дмитрий идею Кости. — Вас как зовут?

— Нелей… А вы что, кооператоры? — сразу перестав плакать, с надеждой поинтересовалась девушка.

— Нет, мы не кооператоры, — вздохнул Костя. — Мы из НИИ космической аппаратуры. Но на работу устроить сумеем.

— Могим! — подхватил Костя. — Ей-богу, могим! Неля встала, оправила платье. Из сумочки вынула зеркальце, посмотрелась в него, смахнула с ресниц слезы. Потом втроем они бродили по тополиной аллее, и Алевтина поведала им, как жестоко, как несправедливо обошлись с нею в литейке. А все потому, что она не любила несправедливости, говорила правду в лицо.

11.

Как и следовало ожидать, Петя Деев решительно отказал в приеме на работу Алевтины Бородипой.

— Опять вы полезли не в свое корыто, — сурово глядя на «молчунов», процедил он. — На такую престижную работу нельзя брать первого попавшегося человека. А уж кого брать — позвольте решать мне.

— Между прочим, Петя, — глядя в сторону, проронил Костя, — мы с Димой вывели основное уравнение движения вдоль четвертого измерения. Думали, всю жизнь будем корпеть, а оно — вот оно. Опубликуем — все человечество вздрогнет.

Петя насторожился. Его внутреннее волнение выдали порозовевшие, прижатые к голове уши. Он испытующе поглядел в глаза каждому из «молчунов».

— Вы не шутите, ребята? — он понизил голос И воровато оглянулся на двери: не подслушивает ли кто? — Нет, в самом деле?

— В самом деле, Петя, — подтвердил Дмитрий. — Только вот какое дело: без Алевтины Бородииой мы далее работать с тобой не сможем. Будем тогда вместе с ней искать работу в другом месте.

— Это мы могим, — вздохнул Костя.

— Ладно, черт с вами, — сдался Деев. Он сам пошел с заявлением Али к директору института.

А тот, недолго думая, снял телефонную трубку и позвонил на тот завод, где работала Бородина.

— Ты кого принимаешь? — набросился директор на Петю. — Да ее же не уволили, а выгнали.

Выгнали за свинское отношение к работе, за постоянные прогулы, за лень, за шуры-муры в рабочее время, за… В общем, еще черт знает за что!

Но Петя Деев не был бы Петей Деевым, если б не умел доказывать, что черное — это абсолютное белое. И кончилось тем, что директор НИИ едва не прослезился от той задушевности, с какой Петя доказывал, что без Алевтины Бородиной секция существовать не сможет. Прощаясь, они крепко трясли друг другу руки, рассыпались во взаимных любезностях.

Выйдя от директора, Петя мысленно чертыхнулся: из-за какой-то паршивой девицы потратить столько энергии. Но он тут же вспомнил, что Евдокимов и Ку черняк получили-таки уравнение, которое еще не удавалось получить даже самым именитым физикам.

Подходит пора действовать ему, Петру Дееву, будущему родоначальнику путешествий по времени.

12.

А уравнение-то все-таки преподнесло сюрпризец своим авторам, повергнув их в немалое смущение.

Да, оно утверждало возможность перемещения во времени материального объекта. Однако, связывая воедино время, пространство и материю, оно устанавливало неизбежность перехода одного в другое.

Так, например, при перемещении по четвертому измерению в будущее, вещество, из которого состоит перемещающийся объект, должно занять бесконечно большой объем, то есть, проще говоря, раствориться в пространстве, слиться с квантовым полем вакуума. Для земного наблюдателя объект попросту исчезнет.

При движении в обратную сторону, то есть в прошлое, дело обстояло не лучше. В этом случае масса материального объекта свертывалась, сжималась до объема точки.

Даже необузданное воображение «молчунов» не сумело воссоздать зрительную картину подобных превращений.

— Дима, — горестно вздохнул Костя, передвигая пешку, — для чего будет нужна наша машина времени, если мы с тобой не сможем в ней побывать ни в прошлом, ни в будущем?

— Костяша, — укоризненно исподлобья взглянул Дима на товарища, — да разве же мы с тобой не предвидели этого с самого начала? Главное-то во всем этом для нас что?

— Доказать принципиальную возможность перемещения по времени… — заученно пробубнил Костя.

— То-то и оно…

— Послушай, Дима, что мне пришло в голову, — не отрывая глаз от доски, сказал Константин.

— Когда все сотни килограммов нашей машины времени обратятся в материальную точку, то… — он предостерегающе поднял палец, — то согласно эйнштейновскому эм-це квадрат будет иметь место сумасшедший дефект массы. Ты можешь вообразить, какую энергию доставит в прошлое наша путешествующая точка.

Дмитрий долго и сумрачно молчал, обдумывая одновременно и очередной ход, и услышанное от Кости.

— Да-а… — вздохнул он, наконец, — нам с тобой еще думать и думать.

— Это мы могим! — образовался Костя. — Вам шах, маэстро!

13.

Теперь Петя Деев только успевал поворачиваться. Заказы на установки, агрегаты, приборы, датчики, блоки электронного оборудования посыпались от «молчунов», как из рога изобилия.

Но Петя не был бы Петей, если б каждый его вояж на тот или иной завод не заканчивался тем, что каждый его заказ пускали вне очереди, а провожали его, как самого желанного заказчика, крепко жали руку на прощанье, просили не забывать и наведываться.

А за генератором шарового сверхплотного пульсирующего магнито-плазменного поля ему пришлось съездить в Германию в одну из престижных фирм, специализирующихся на электронике.

В большом зале становилось тесновато от новых уникальных установок.

Эксперименты шли полным ходом.

И Петя потребовал, чтобы результаты каждого эксперимента фиксировались самым подробным образом, подшивались в специальную папку. Каждый вечер он забирал папки к себе в кабинет, закрывался на ключ. Чем он там занимался, можно было только догадываться.

Случалось, приходя утром в лабораторию, «молчуны» убеждались, что Петя всю ночь провел в своем кабинете. Он появлялся заспанный, но, как всегда, улыбающийся.

Желая освободиться от писанины, Костя и Дмитрий решились поручить ее Алевтине.

Утром Петя встретил «молчунов» в коридоре и попросил их зайти к нему в кабинет. Там, взяв со стола папку, он вежливо поинтересовался:

— Вы что, вчера заложили?

— То есть? — не понял Дима.

— Такую запись, — тот швырнул им папку через стол, — можно сделать, только набравшись до чертиков. Извольте убедиться.

Не желая ставить под удар Алевтину, Костя заново переписал вчерашние протоколы.

А пока он переписывал, Алевтина преспокойненько устроилась за соседним столом и старательно разглядывала себя в зеркальце, разглаживая намусоленным пальцем брови, поправляя на висках прическу, облизывая свои жемчужные зубки.

Да, увы, вместе с Алевтиной в лаборатории поселилось непредвиденное «молчунами» испытание. По утрам их словно кто-то стал подгонять на работу. Конечно, они и прежде не залеживались в постелях, но по дороге в лабораторию успевали обстоятельно обсудить предстоящую серию экспериментов. Теперь же главным стимулом спешки стало желание поскорее увидеть Алевтину, заглянуть в ее обаятельное личико с распахнутыми синими глазами, полюбоваться на ее царственную воздушную походку.

А о том, чтобы потолковать с девушкой о своих чувствах, не могло быть и речи. Уж слишком прочно припаяло их друг к другу общей мечтой, единой выбранной в жизни дорогой. Каждый из них вполне отдавал себе отчет, какую обиду нанесет другу и единомышленнику попыткой склонить симпатии Алевтины на свою сторону. Рухнет все начатое ими дело…

Но ведь сердцу не прикажешь. «Молчуны» ловили себя на том, что частенько прячут друг от друга глаза. А потом случилось и того хуже — проворочавшись полночи без сна, они, не сговариваясь, покинули постели, включили в комнате свет, сели к столу и молча расставили фигуры.

И, как уже случалось не раз, именно здесь, над шахматной доской, к ним пришло окончательное решение.

— Дима, — предложил Константин, — давай сделаем так: доведем нашу машину до ходовых испытаний, а потом попросим Алевтину самой решить нашу судьбу.

Дмитрию потребовалось четыре хода, прежде чем он ответил:

— Ты, как всегда, прав, Костик. Конечно же, Алевтина должна сама сделать выбор.

И у обоих как-то сразу полегчало на душе. Утром они впервые проспали и почти на полтора часа опоздали на работу.

— Чтоб это было в первый и последний раз, — сурово предупредил их Петр.

14.

Быстро повзрослев в научных исследованиях, Дима и Костя оставались сущими младенцами в делах амурных. Конечно, за время учебы в университете им довелось насмотреться всякого.

Но они как-то не пришлись ко двору в шумных застольях, в сборищах, где любовные дела решались быстро и просто. А Алевтина… Та им показалась совсем другого поля ягодой. В ней им привиделась еще не встречаемая чистота и наивность.

Что касается самой Алевтины, то она с первых же дней работы в лаборатории разобралась, кто чего стоит. Тайные воздыхания Дмитрия и Константина не были для нее тайными, казались нелепыми и противоестественными. А еще смешнее выглядела их зависимость от начальника лаборатории Деева — ну прямо цыплята перед голодным котом!

Поэтому, опоздав утром на работу, она не объяснялась с «молчунами», а заходила в кабинет к Дееву.

— Петр Алексеевич, — ворковала она покаянно, — я опять опоздала. Ну что делать, если у меня мама такая дохлая? Опять температурит. Пришлось в поликлинику забежать, вызвать врача на дом.

И Петр Алексеевич, собравшийся учинить Алевтине разнос, как-то сразу размягчался под взглядом ее синих, доверчиво распахнутых глаз.

— Ну, если мама… — разводил он руками, и его прижатые к голове уши предательски розовели. — Маму, конечно, надо беречь. А может, с нею что серьезное?

— Да нет, грипп, скорее всего.

— Грипп — болезнь неприятная. Ладно, идите работайте, Алевтина Викторовна.

Направившись было к дверям, Алевтина задержалась.

— А чем мне заниматься, Петр Алексеевич? — спросила она. — Евдокимов и Кучерияк меня больше к пульту не подпускают, боятся, что я опять все перепутаю.

— Вот даже как? — нахмурился Петя. — Ладно, я разберусь. Найду вам работу.

И вскоре Алевтина Бородина обрела постоянное рабочее место в кабинете Петра Деева.

«Молчуны» облегченно вздохнули — теперь они могли не отвлекаться во время эксперимента или во время кропотливых расчетов. А чем Петя загружал лаборантку, ни Диму, ни Костю не интересовало.

15.

В эти дни «молчуны», как физики-аналитки, превзошли самих себя — они решили задачу возвращения машины времени из прошлого. Аналитически доказали, что в конечном пункте движения она, выполняя заложенную в нее программу, превратится в материальную точку, станет источником виртуальных частиц с заданными свойствами. Эти-то частицы, взаимодействуя с квантовым полем вакуума, и создадут условия для смены направления движения и для одновременного превращения точки в исходный материальный объект.

Даже непробиваемый Петя Деев, изменяя своей закаленной выдержке, пришел в неописуемый восторг от сообщения «молчунов». Еще бы! Открытие его подчиненных сделало зримо близким его звездный час. Ах, каким провидцем оказался он, Петр Деев, поставив на этих кретинов, вверив в их, в общем-то, умелые руки свое будущее! Теперь один шаг отделяет его от подлинного триумфа.

Но очень скоро справившись со своим волнением, Петя многозначительно кашлянул в кулак, плотнее прикрыл двери в свой кабинет.

— Теперь мы сделаем так, ребята, — сказал on, — я на этой неделе выступлю с отчетом о нашей работе на Ученом совете института. Директор уже давно прижимает меня с этим делом.

Нет, вы только представьте, какое впечатление я произведу перед всей этой ученой братией! — не удержался он, счастливо похохатывая. Но тут же мысленно одернул себя. — Над отчетом нам с вами придется как следует поработать, может, и не поспать придется. Тут уж не обессудьте.

Мой кабинет и диван будут в полном вашем распоряжении, — и после многозначительной паузы: — Ну, а когда отчет будет утвержден Советом института, я отправлю его в Академию наук.

Чувствуете, чем это пахнет? Нет? Да нам же не лабораторию, нам свой институт организуют! И звания соответствующие присвоят. Без всяких там защит.

Помолчав и покровительственно глядя на «молчунов», он снисходительно потрепал их за плечи.

— С Деевым не пропадете, — сказал он коротко и жестко. И добавил:

— Так что можете начинать проектирование машины в металле. Я вам такого конструктора организую, что только ахнете. Будете гнать чертежи. Ну, а за изготовлением дело не станет, вы же меня знаете.

На другой же день утром Петя привел в закуток к «молчунам» невысокого хмурого мужчину лет пятидесяти пяти в поношенном мятом костюме неопределенного цвета, в клетчатой рубашке с расстегнутым потертым воротничком.

Сквозь реденькие, тоже неопределенного цвета волосы просвечивала лысина с нездоровой кожей. И вообще все лицо его было тоже какое-то помятое, словно с хронического запоя.

— Знакомьтесь, ребята, — отрекомендовал мужчину Петя Деев, — вот наш, что называется, генеральный конструктор.

— Я — Фивейский, — буркнул «генеральный», — Михаил Михайлович.

В углу зала ему поставили кульман и небольшой письменный стол. Очень скоро «молчуны» убедились, что Петя Деев знает, кого принимать на работу. Фивейский на лету схватывал идею, часто подсказывал свои собственные решения — видать, опыт у него был очень солидный.

Чертил же он с непостижимой быстротой, постоянно держа во рту два резервных, специально заточенных карандаша.

Очень скоро он уже с нескрываемым интересом и уважением поглядывал на Дмитрия и Константина, обращаясь к ним запросто на «ты». Но кого он сразу же и откровенно невзлюбил, так это Алевтину.

— Попрыгунья-стрекоза, — как-то вслух бросил он ей вслед. И, обращаясь к «молчунам», посоветовал:

— Не надо на нее смотреть так влюбленно, глаза заболят. И не стоит она того.

Стало очевидно, что у Фивейского наметанный глаз не только на конструкторские решения, но и на все житейские дела.

16.

Машина постепенно обрастала деталями. Ее внешняя оболочка представляла собой двухметровую сферу, сложенную из шестисот треугольных иридиевых пластинок. В монтаже большим умельцем показал себя Фивейский. Ему помогали два слесаря-электроника, также приведенные Деевым. Это были молодые парни, читающие схему любого самого сложного блока, как открытую книгу.

Что касается Петиного отчета на Ученом совете института, то он, действительно, произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Оказалось, что, кроме директора, ни одна живая душа в институте не ведала о том, что под крышей этого здания создается уэллсовская машина времени. В лабораторию зачастило институтское начальство и руководители других отделов.

Они появлялись в сопровождении Петра Деева, которого уважительно величали Петром Алексеевичем. А Петя водил их вокруг машины, объяснял ее устройство. Теперь он мог говорить на равных даже с теми, кто имел высокие научные степени. И тут, к его несказанному внутреннему удовлетворению, его принимали уже как равного.

А «молчуны» стояли в сторонке. На них, как исполнителей задумок Деева, никто не обращал внимания.

— Высоко хочет взлететь, — поделился с ними своими критическими мыслями Фивейский, — да как бы при падении лоб не расшиб. А вы-то чего молчите? Да я б на вашем месте…

Поглядев на добродушные физиономии «молчунов», он только в сердцах махнул рукой.

В самый разгар монтажа Петя пригласил «молчунов» к себе в кабинет. Смущаясь и розовея ушами, не предлагая от волнения им сесть, он сказал:

— Вы на завтра, ребята, никакой работы не планируйте. Завтра у нас с Алей бракосочетание во Дворце Космоса. Я уж попрошу вас быть моими свидетелями. Со стороны жениха, так сказать. Ну, а вечером — банкет для всего института. Я уже зал в «Бурьяне» откупил.

Увидев вытаращенные на него глаза Дмитрия и Константина, словно оправдываясь, развел руками.

— Видите, как получилось. Ну да сколько же нам с вами в холостяках ходить? Пора и остепениться. Как высчитаете?

— Ты всегда поступаешь мудро, Петя, — согласился с ним Дмитрий. — жаль, что мы с Костей не сможем присутствовать на таком важном торжестве. Понимаешь, нам в голову пришла очень важная идея и реализовать ее нужно немедленно.

— Правда?

Петя испытующе поглядел на Костю. Тот как можно важнее покивал головой.

17.

Петр Алексеевич Деев взял для себя и своей жены Алевтины Деевой отпуск. И они улетели куда-то к морю, кажется, в Геленджик. Машину кончали без Пети, что сразу сказалось на темпах сборки. Заказы на изготовление узлов и деталей для нее приходилось размещать на разных заводах города и области, а там и своих забот хватало. Брали только тогда, когда узнавали, что заказчик Петр Деев. «Ах, так вы от Деева? Чего же сразу не сказали?»

Выслушивать такое им, хорошо знающим своего Петю, было не очень-то приятно. Но, увы, они эти дни жили одной заботой — сборкой машины.

Однако «молчуны» ошибались, считая, что Петя Деев временно отстранился от забот по подготовке машины к испытанию. У него все оказалось рассчитанным с точностью до одного дня. А может быть, и часа.

Отчет с размашистой подписью «П. ДЕЕВ» был им отправлен в Академию наук перед уходом в отпуск. А там прочесть не поторопятся. А уж поверить в серьезность прочитанного, тем более. За это время машина под бдительным оком «молчунов» будет собрана и подготовлена к испытанию. А дать «добро» первому движению по координате времени, поставить свою подпись под первой программой испытания — это уже дело его, Петра Деева.

Так оно все и получилось.

Едва был закончен монтаж всех агрегатов машины, дверь лаборатории распахнулась, и в нее прежде всего вошла своей царственной походкой Алевтина Деева. Не здороваясь, подарив лишь кроткий взгляд своих синих глаз всем находившимся в зале, она молча прошла к машине, прикоснулась к ее поверхности своей оголенной по локоть рукой.

Следом за нею вошел Петя. Он был одет в светлосерый новый, с иголочки, костюм. В кармашке пиджака сверкали позолотой шариковые ручки.

Скупо улыбаясь, Петя крепко встряхнул руки «молчунам», Фивейскому, электроникам.

— Ну, как вы тут без меня? — поинтересовался Петя. — Все в порядке, надеюсь?

— Руководители достойные, — подал голос Фивейский.

— Да, — спохватился Петя и взял за руку Алевтину, — рекомендую: отныне ваш новый младший научный сотрудник. Приказ по институту уже подписан. Прошу любить и жаловать.

Фивейский зафыркал, не скрывая своей антипатии.

— Когда изволите подписать программу испытаний? — обращаясь к Пете на «вы», спросил Дима.

— Сегодня, — ответил Петя, — сейчас же.

18.

В течение последующих двух дней Петр Деев изучал составленную «молчунами» программу испытаний машины. Он изучал ее у себя в кабинете, закрывшись там вместе с Алевтиной.

— Натаскивает, — подмигнул «молчунам» Фивейский, — женушку-то.

Уже под вечер Деев вызвал к себе Дмитрия и Константина.

— Ну что ж, — резюмировал он, — дельно составлено. Я подписал. Сегодня мы еще с Алей у машины поколдуем, приглядимся, что к чему. А с испытанием, я думаю, спешить не будем.

— Стало быть, наше присутствие не обязательно, — сказал Костя.

— Нет, нет, отдыхайте, ребята.

Костя открыл было рот, чтобы заявить, что для отдыха время еще не пришло, что над всем процессом перемещения еще думать да думать, но, покосившись на сумрачное лицо своего друга, промолчал, Поужинав в столовой, они поднялись на двенадцатый этаж в свою комнатку аспирантского общежития, из которой комендант уже давно грозился их выселить. Включили телевизор, но вскоре выключили — настроение после разговора с Петей у обоих было муторное, испорченное.

Тогда сели к столу за шахматную доску. После восьмого хода, обретя душевное равновесие, Дима поднял глаза на Костю.

— Знаешь, над чём следует нам теперь поломать голову? — спросил он.

— Над траекторией движения по четвертому измерению, — выдохнул Костя.

Дима с минуту внимательно изучал Костило лицо.

— Иногда у меня возникает такое ощущение, — признался он, — будто ты читаешь мои мысли.

— Странно… — покачал головой Костя. — Я уже давненько собираюсь сказать тебе то же самое.

Погрузившись в обдумывание ходов, они несколько минут молчали.

— Итак, — первым заговорил Дмитрий, — мы приняли траекторию движения материального объекта вдоль четвертого измерения, как прямую линию.

— И учли гравитационные поля только в первом приближении, — подхватил Костя. — В нашей конечной формуле не хватает поправочного степенного коэффициента.

— Но тогда мы получим неизбежное искривление траектории, — заключил Дмитрий. — Короче говоря, наша материальная точка неизбежно погрузится в недра Земли.

«Молчуны» долго и сосредоточенно глядели на доску, совершая один за другим осторожные ходы. И только убедившись в неизбежности ничьей, облегченно вздохнули, выпрямились, глядя друг на друга.

— Вот одна из причин, по которой в прошлом никогда не удается засечь пришельца из будущего, — сказал Дмитрий.

— Послушай, — потирая лоб, проговорил Костя, — а что если вторжение такой материальной точки, несущей в себе колоссальный, запас энергии, и есть причина землетрясений? Не всех, конечно, но очень многих.

— Костик! — ахнул Дмитрий. — Да тебе же при жизни нужно памятник поставить! Ты же совершил одно из величайших открытий. Ты представляешь, какой переполох подымется в стане геологов после нашего сообщения? Сенсация! Взрыв!

— Все это страшно интересно, уважаемый Евдокимов. Только за какие же прегрешения ты отправляешь меня на постамент в одиночестве? Если уж стоять на нем, так нам обоим.

— Увы, Костенька, — развел руками Дмитрий, — ни тебе, ни мне туда не подняться. Это место давным-давно зарезервировал для себя наш общий друг Петя Деев.

— Ну и черт с ним, с памятником! Идем-ка лучше спать…

19.

Среди ночи их разбудил торопливый и настойчивый стук в двери.

— Кого еще там черт принес? — проворчал Дмитрий, чья койка стояла ближе к входу. — Ну, иду же, иду!

Раскрыв двери, он к немалому своему удивлению увидел Алевтину. Прическа ее была в полном беспорядке, лицо покрывали бисеринки пота, рабочий халат был полурасстегнут. В общем, вид она имела такой, словно за ней гналась свора бешеных собак. Молодая женщина надрывно, с хрипом дышала и долго не могла заговорить.

— Петя… — наконец, с усилием прохрипела она. — Петя исчез…

— Смотался, что ли? — переступая босыми ногами по холодному полу и всем своим видом выражая недружелюбие, буркнул Дмитрий. — Успел уже другую зазнобу завести?

— Ду-ррра-ак! — зло прошипела Алевтина. — В зале исчез! Крутился вокруг вашей проклятой машины и… вдруг исчез. Прямо у меня на глазах словно в воздухе растворился. Что же это такое случилось, а?

Тут с постели поднялся и Костя, стал торопливо одеваться.

— Пойдем, Дима, пойдем! — торопил он товарища. — Дело-то, видать, серьезное… Стало быть, машина на месте? — обратился он к Алевтине.

— Да на месте же, чтоб она провалилась, на месте!

— Чертовщина какая-то получается…

Втроем они затопали вдоль коридора спящего общежития. Время было предутреннее, на улице ни души. Занимался бледный июньский рассвет. Пришлось отправиться пешком.

Нетерпение подхлестывало «молчунов» и они бы побежали, по их сдерживала Алевтина, семенившая на своих модных каблучках.

Дежурный вахтер долго не решался впустить их в здание института, и только когда Дмитрий потребовал соединить его с директором, сдался.

Опережая девушку, Дмитрий и Константин устремились вверх по лестнице, промчались по темному коридору. Дверь в лабораторию была оставлена Алевтиной открытой, и в зале горел свет.

Друзья облегченно вздохнули, убедившись, что машина в целости и сохранности покоится на своем стартовом основании. Но, боже, в каком виде! Словно ее только что извлекли из атомного пламени. Темно-фиолетовые, желтые и зеленые цвета побежалости пятнали ее некогда золотистую полированную поверхность.

Дима и Костя ощупали каждую пластинку поверхности, убедились, что никто не покушался проникнуть внутрь сферы. Предположение, что Петя Деев отважился совершить с нею путешествие в прошлое, полностью отпадало. И потому «молчуны» могли утверждать, что машина к исчезновению начальника секции никакого отношения не имеет. Досадно, конечно, что Петя Деев все-таки решился сам провести ходовые испытания и, похоже, полностью выполнил всю составленную «молчунами» программу, вплоть до возвращения машины. А вот куда при этом подевался он сам, остается загадкой.

Все это достаточно подробно было растолковано Алевтине.

— Но где же он в таком случае? — напустилась она на Дмитрия. — Где мой муж, я вас спрашиваю?

— Ты так-таки ничего и не поняла, — устало и разочарованно вздохнул Константин. — Шла бы пока домой, отдохнула, припомнила все получше. Может, ты просто вздремнула, а Петя в это время, и вышел до своим делам.

— Да я что, чокнутая? — Алевтина прямо задохнулась от негодования. — Я что, по-вашему, уже ничего не соображаю, да? Мы работали, нам было не до сна. Ясно?

— Да ты-то хоть что делала? — перебил ее Дмитриий.

— Я сидела вот здесь, за пультом. Петя мне объяснял, какую когда кнопку нажимать, и все в вашу писанину заглядывал. И вдруг ваша машина исчезла. Петя еще закричал на меня, вроде даже дурой обозвал. А часа через два…

— Через два часа восемнадцать минут… — уточнил Дмитрий, но скорее для самого себя, а не для Алевтины.

— Ну да, — согласилась Алевтина, — она появилась снова на том же месте, только такая горячая, что к ней долго нельзя было и подойти. А Петя все ходил вокруг нее, разглядывал со всех сторон, пытался пощупать. И вдруг… исчез. Вот тут стоял, вот на этом самом месте и… исчез. Я закричала, бросилась к нему. Я… — в голосе ее послышались слезы.

Дмитрий и Константин сочувствующе поглядели друг на друга. Но вот уж чего они совсем не умели, так это успокаивать женщин.

— Так ты иди домой, Алевтина, — как можно ласковее произнес Костя. — Иди, пожалуйста. А мы тут с Димой попробуем разобраться.

— Ах, попробуете! Ах, сами! Без меня, значит? — неожиданно взвизгнула Алевтина, что было для друзей полной неожиданностью. — Без мужа хотите оставить, да? Ну, уж дудки! Я не такая простофиля, чтобы взять, да и вам поверить. Это все ваши научные проделки! Знаю, вы радехоньки от Пети избавиться. Он мне про вас все порассказывал. И про то, как вы на его горбу собираетесь в рай въехать. Не выйдет, господа! Не выйдет, пока я здесь. Не дам! Не позволю! Вы еще меня не знаете. Я весь институт, весь город на ноги подыму. У меня дядя следователь, уж он-то подберет для вас статейку уголовного кодекса, обеспечит вам небо в клеточку.

И вдруг осеклась, увидев, как побелело лицо Дмитрия, как он медленно двинулся к ней с поднятым для удара кулаком. И, пожалуй, Костя не успел бы помешать ему ударить женщину, в чем бы они потом оба казнили себя. Но Алевтина попятилась к дверям и стремительно выскользнула в коридор.

20.

Теперь «молчунам» было не до аналитических исследований. Началась пора таких забот, от которых весь свет стал немил. Исчезновение человека вообще считалось чрезвычайным событием, а тут исчезло будущее ученое светило, дерзнувшее вторгнуться в самую трудную область познания.

В институте приказом директора была создана комиссия для выяснения причин, вызвавших исчезновение Деева. Свою деятельность комиссия начала с того, что запретила младшим научным сотрудникам Евдокимову и Кучерняку касаться творения Деева, производить какиелибо работы с машиной времени. Правда, за разъяснениями обращаться к ним все-таки приходилось.

Скрупулезно изучался отчет Деева на Ученом совете. На свет божий были извлечены все журналы с записями Евдокимова и Кучерняка. Особое внимание обратили на программу испытаний. Но, увы, все это не позволило выдвинуть каких-либо версий по поводу факта исчезновения.;., И потому день за днем комиссия топталась на месте.

Между тем Алевтина Деева привела в исполнение свою угрозу.

«Молчуны» сидели в своем закутке над шахматной доской, подавленные свалившейся на них бедой, когда дверь отворилась и вошел невысокий упитанный мужчина с гривой седых волос.

— Бородин Станислав Сергеевич, следователь, — представился он. — Да вы сидите, сидите! — жестом руки остановил он собравшихся было вскочить Диму и Костю. — Я с удовольствием понаблюдаю за вашей баталией, поскольку и сам грешен в этом деле. Даже числюсь в чемпионах нашей районной организации.

Он сел сбоку от шахматного столика и с нескрываемым интересом стал наблюдать за игрой.

— Явная ничья, — констатировал Бородин. — А партия была на высоком уровне, такую редко увидишь. Был бы счастлив при случае скрестить с вами шпаги.

— Заглядывайте, — отозвался Еостя. — Мы люди не гордые.

— Вы, — следователь вытянул палец в сторону Кости, — Кучерняк Константин Иванович. А вы, — он взглянул на Диму — Евдокимов Дмитрий Всеволодович. Я не ошибся?

— Видимо, Алевтина нас во всех подробностях описала, — усмехнулся Дмитрий. — И статью, наверное, подсказала.

— Это вы о моей племяннице? — самым краешком губ улыбнулся следователь. — Вздорная пустая девчонка. Вся в папашу, моего младшего братца-бизнесмена. Конечно, потолковать с нею пришлось, не без того. Но… пока давайте забудем о ней. Меня привело к вам желание разобраться в странном и необъяснимом факте исчезновения человека.

Дмитрий и Константин застыли в напряженном ожидании. Еще бы, перед ними сидел человек, о профессии которого они до сих пор знали только из детективных романов. Да и те читали не часто, не испытывая к ним особого интереса.

— Прежде всего мне непонятно, — продолжал Бородин, — почему вы, кандидаты наук, несущие основную тяжесть исследовательских работ в секции Деева, находитесь в должности младших научных сотрудников?

«Молчуны» переглянулись и пожали плечами.

— Нас это абсолютно не трогает, — за обоих ответил Дима. — Главное, нам дали возможность работать. А звания — что звания…

— Вы знакомы с предварительным отзывом Академии наук па открытие Петра Деева?

— Да, нас вполне подробно ознакомили, — глядя в сторону, вздохнул Костя.

— Кто? Директор института?

— Ну, где там! Директор института человек занятой. Члены комиссии ознакомили.

— И вам нечего возразить по поводу этого заключения?

— А кто поверит нам, младшим научным сотрудникам? — усмехнулся Дмитрий. — Это же будет походить на присвоение заслуг исчезнувшего автора.

— Что верно, то верно! — весело согласился Бородин. Помолчав, дружелюбно разглядывая «молчунов», признался:

— Всю жизнь я мечтал заполучить дело, связанное с запутанными проблемами пауки. У меня это, видите ли, врожденное, от деда перешло, Сергей Бородин тоже был следователем. И однажды ему довелось распутывать преступление, связанное с применением ультразвука. Захватывающая история, скажу вам! Когда он поведал ее мне, тогда еще мальчишке-школьнику, я твердо решил стать следователем. Учился в том же университете, что и вы. Только чуть пораньше, лет этак на тридцать.

— Стало быть, и нас будут обвинять в преступлении… — огорченно вздохнул Костя.

— Это вас все Алевтина настращала? — глаза Бородина гневно блеснули. — Да как же могло случиться, что эта пустышка попала к вам в лабораторию? Это ничтожество, эта трескушка?

Ведь всюду, где она ни работала, обязательно впутывалась в скандальные истории.

Следователь поднялся со стула.

— Если не возражаете, — попросил он, — я бы хотел взглянуть на ваше уэллсовское творение.

— Вы хотите сказать — творение Петра Деева, — не без ехидства уточнил Дмитрий.

— Я сказал то, что я хотел сказать, — сухо возразил Бородин.

21.

Бородин не спеша обошел вокруг машины времени, потрогал поверхность сферы.

— А как проникнуть внутрь? — спросил он.

— После монтажа генераторов и системы управления, — пояснил Дмитрий, — сфера герметически закрывается. Внутри больше делать нечего.

— А как производится управление машиной?

— Дистанционно с пульта.

— Стало быть, нахождение человека внутри машины во время испытаний исключено?

— Безусловно!

Бородин удовлетворенно пожевал губами. Отойдя от машины, он остановился напротив «молчунов», лицом к лицу.

— А теперь послушайте продолжение истории с исчезновением Деева, — сказал он. — Выслушав ее, вы наверняка найдете нужное объяснение и поможете мне поставить точку.

Покачиваясь па носках, он все вглядывался в «молчунов».

— Получив сигнал об исчезновении Петра Деева, — продолжал Бородин, — я, естественно, поинтересовался его родственниками: а вдруг да объявится пропавший у кого-нибудь из них?

Но у Петра Деева оказался единственный родственник — младший брат, проживающий в Якутске. Родители Деевых погибли в автомобильной катастрофе четырнадцать лет назад. Так вот… — Бородин сделал многозначительную паузу, — Петра Деева в Якутске не оказалось. Зато… зато исчез и брат Петра. Более того, вместе с братом Петра исчезли и его дети. Девочка одиннадцати лет и мальчик четырех.

— Может, похищение? — высказал предположение Константин.

Бородин отрицательно покачал головой.

— Полностью исключено! Вся семья вчетвером возвращалась вечером из гостей. Деев вместе с ребятишками подымался по лестнице первым, открыл двери квартиры. Втроем они вошли в прихожую и вдруг исчезли прямо на глазах идущей следом жены. Исчезли так, словно растворились в воздухе.

В лаборатории наступило тягостное молчание.

— И… и это произошло в один день с исчезновением Петра… — упавшим голосом произнес Дмитрий.

— Во! — Бородин ткнул его в грудь указательным пальцем. — Именно! В один день и в один час. А может быть, и в одно и тоже мгновение. Давайте же раскручивать дальше, уважаемые физики.

— Для окончательной раскрутки, — сказал Дмитрий, хватая следователя за рукав, — нам важно выяснить, не случалось ли в нашем городке землетрясения двести сорок лет тому назад.

— Двести сорок лет — это время, заложенное в программу движения вашей машины, — сообразил Бородин. — Ну что ж, завтра же я получу интересующие вас сведения. Хотя, насколько мне известно, в наших краях землетрясений никогда не было. И трудно представить, чтобы оно случилось. Ладно, на сегодня все. Извините, у меня еще дел по горло.

Пожав руки «молчунам», следователь покинул лабораторию.

22.

На этот раз они встретились с Бородиным в его кабинете.

— Итак, — сказал Станислав Сергеевич, раскрывая лежащую перед ним папку и извлекая из нее листок бумаги с напечатанным на машинке текстом, — итак, как ни покажется нам невероятным, но в нашем городе действительно произошло землетрясение. Ровно двести сорок лет назад, единственное за всю историю города. Как утверждают геологи, этого землетрясения не должно было быть, ибо по всем законам этой серьезной науки наш регион расположен на мощной плите, не имеющей никаких разломов, а значит, и возможности относительных смещений. Однако оно было. Шесть баллов по шкале Рихтера. Случались разрушения зданий, имелись человеческие жертвы. Что скажете, младшие научные сотрудники?

Станислав Сергеевич с интересом смотрел на «молчунов».

— Это все наша машина… — покаянно выдохнул Константин.

— Да, теперь вы вправе привлечь нас к уголовной ответственности… — подтвердил Дмитрий. — Это наша машина.

— А машина-то вовсе и не ваша, — погрозил «молчунам» пальцем Бородин. — По имеющимся у меня документам единоличным творцом машины и вдохновителем уникальных исследований является Петр Алексеевич Деев. Вот так-то, мои молодые ученые.

В глазах следователя запрыгали веселые искорки.

— Ну как, пронимает? — посочувствовал он. — Однако пойдем дальше. Как мне удалось установить из бурного словоизлияния моей непутевой племянницы, вас обоих в момент испытания машины в лаборатории не было. Более того, ваш сотрудник Фивейский утверждает, что вы вообще не собирались отправлять машину в путь, поскольку догадывались о возмож ных последствиях. Так что, дорогие, не берите на себя чужие грехи.

Помолчав, Бородин потребовал:

— Давайте-ка, объясняйте мне, куда подевались Деевы.

«Молчуны» посмотрели друг на друга: кому отвечать?

— Они растворились в квантовом поле вакуума, — сказал Дмитрий.

— Ага, вот даже как…

Бородин аккуратненько положил листок обратно в папку, неторопливо завязал ее.

— Итак, насколько я понимаю, началось все с того, что во время землетрясения погиб далекий предок Деевых, так сказать, родоначальник. И погиб до того, как успел оставить после себя потомство. Естественно, его гибель обернулась исчезновением всех последующих поколений Деевых — они все растворились в вашем чертовом квантовом поле. Так получается?

«Молчуны» дружно ответили кивками. Они уже с удивлением и уважением поглядывали на следователя, сумевшего вникнуть в такие запутанные дебри теории относительности.

А Бородин в притворном отчаянии развел руками.

— Нет, вы только вообразите себя, физики, на моем месте! — простонал он. — Ведь мне предстоит писать заключение по делу исчезновения крупного ученого Петра Алексеевича Деева… которого никогда на свете не было. Он был, но… его не было. Да кто же примет у меня подобную галиматью?

Не получив ни ответа, ни сочувствия, Бородин подпер подбородок сплетенными пальцами рук.

— Да и землетрясеньица-то никогда в наших местах не случалось. А теперь вот оказывается, что случилось. Единожды, но случалось. Посему могут объявиться два историка. В руках одного из них будет геологическая летопись без всяких землетрясений. А в руках другого будут неопровержимые факты наличия землетрясения. И оба будут безусловно правы, — Бородин шумно выдохнул. — Чудны дела твои, господи!

Он прошелся по кабинету. А когда остановился перед «молчунами», лицо его стало холодным и отчужденным.

— Хотелось бы верить, — сухо произнес он, — что вы оба прониклись чувством ответственности, вторгаясь в этакую сложную область познания. Ведь окажись теперь ваша машина времени в руках авантюриста от науки, представляете, каких бед он может наделать?

И, может быть, это даже к лучшему, что к ней более не прикоснется Петр Деев…

Помолчав, посоветовал:

— Найдите в себе силы ударить в колокола самого громкого боя, предупредите человечество о бережном отношении к вашему открытию. И остерегайтесь подпускать к нему таких пустобрехов, как моя племянница Алевтина… — и, вдруг улыбнувшись, сказал:

— А ведь это, собственно, она и отправила своего муженька в небытие. Да вы сидите, сидите! — махнул он рукой на вскочивших было «молчунов». — Какой уж тут секрет… Она же, шельма пустоголовая, еще под стол пешком ходила, а уже мечтала, чтоб мужем ее стал самый знаменитый человек на свете. Вот в Дееве ей, должно быть, такое светило и привиделось. Да и сам Деев, видно, сумел ей себя подать соответственно.

— Да уж не без этого, — согласился Костя.

— А уж какими злодеями он вас Алевтине расписал… — Бородин только развел руками. — Ну, а потом Алька убедилась, что Петя-то ее трусоват, машину испытать ему и хочется, и кто его знает, что тут может случиться. Ну, вот она и нажала кнопочку…

Уже в дверях, положив руки на плечи «молчунов», заглядывая им в лица влюбленными глазами, следователь сказал:

— Вы, граждане физики-аналитики, работайте, как до сего дня работали, решайте свои премудрые проблемы. Я же со своей стороны сделаю все, чтобы вам никто поперек дороги встать не посмел. Тут-то у меня возможности широкие. — И он уже совсем по-простецки подмигнул «молчунам», добавил:

— Самое трудное, самое ответственное, что предстоит следователю Бородину — доказать, что истинными творцами машины времени являются Дмитрий Евдокимов и Константин Кучерняк, а не Петр Деев. Впрочем, тут у меня есть на кого опереться. Догадываетесь? Нет? А жаль. Это ваш конструктор Фивейский. Он и комиссии-то все карты спутал, встав на вашу защиту.

Такой шум в институте поднял! А вы о нем почему-то ни слова. Вот так-то… Ну, ладно, все!

Заболтался я с вами.

И он обоими кулаками подтолкнул «молчунов» в спины. Но не сразу закрыл за ними двери, в раздумье глядя вслед. Потом не спеша возвратился к своему рабочему столу.

Выпавшая точка

Леонид вошел в безмолвное опустевшее здание института. Вахтер молча и удивленно взглянул на позднего посетителя, но ничего не сказал и даже не попросил пропуска, потому что знал в лицо каждого преподавателя, а уж этого круглолицего, краснощекого с кудрявыми бакенбардами как было не запомнить.

Свет в коридорах был уже погашен, остро пахло свеженатертыми воском полами. Леонид почти ощупью добрался до кафедры. Открыв двери, нашарил на стене выключатели и зажег обе потолочные люстры.

Знакомая обстановка — восемь стандартных письменных столов, чертежный станок, отдельный столик с «Электроникой», зеркало на стене подле второй двери, ведущей в кабинет заведующего кафедрой Варанкина Виктора Павловича.

Леонид присел к своему столу, включил настольную лампу, устроив в комнате настоящую иллюминацию. При ярком свете он чувствовал себя свободней, решительнее.

Открыв верхний ящик стола, Леонид извлек из него и положил перед собой пухлую папку в ярко-зеленом дерматиновом переплете. Он казался себе вполне спокойным, продумавшим все заранее. И потому с досадой заметил, что пальцы, развязывавшие тесемки, плохо слушаются его. Что ни говори, а в папке покоился труд почти пяти лет. И какой труд! Двумя этажами ниже в лаборатории гидравлики стояла установка для штамповки с помощью гидравлического удара. Леонид сам проектировал ее. Под руководством Варанкина, конечно. Более того, сам добывал необходимое оборудование. За газовым лазером ездил в Ленинград. А как приходилось канючить шланги в строительно-монтажном управлении!

Вместе с лаборантами он варил каркас, нарезал резьбу, месил цементный раствор для фундамента. Позже занимался монтажом тонкого и сложного оборудования, тарировал датчики, настраивал осциллографы, разрабатывал методику эксперимента…

А теперь все это вдруг оказалось ненужным, лишенным для него, Леонида, всякого смысла. Четыре года были потеряны впустую. Как щепку ручьем, его нечаянно занесло сюда, на кафедру гидравлики. Четыре года он был здесь инородным телом, четыре года закрывал на это глаза и только сейчас нашел в себе мужество признаться в самообмане…

…Однако когда он разорвал надвое титульный лист отпечатанной на машинке диссертации, ему показалось, что по сердцу его чиркнули стеклянным осколком, этаким крошечным, но острым, как лезвие бритвы. На мгновение он съежился от боли, но презрение к самому себе заставило его тут же оправиться, встряхнуться. С ожесточением принялся он полосовать лист за листом, швыряя обрывки в корзинку. Часть обрывков, не долетая до корзины, белыми птицами оседала вокруг нее на полу.

С каждым порванным листом внутри Леонида все каменело, сжималось в давящий свинцовый комок.

Наконец папка опустела и она как-то странно поразила Леонида своей пустотой. Более четырех лет наполнял он ее по крохам, и вот перед ним пустые корки, откинутые клапаны, перекрученные и засаленные от долгого употребления тесемки, — все это оболочка, лишенная плоти.

Леониду почудилось, что не папку опустошил он, а самого себя. В смятении уставился он на дело рук своихна корзинку, доверху набитую тем, что еще час назад было диссертацией. Углы бумаги торчали между прутьев корзинки, отчего она походила на большого белого дикообраза.

Итак, он, Леонид, уходил из науки. Он знал немало примеров того, какими трудными дорогами приходили в науку ее подлинные творцы, но как уходят из науки на его памяти примеров не было.

Леонид заставил себя подняться на ноги. Несколько шагов до двери потребовали от него немалых усилий. Он покосился на зеркало и не сразу узнал свою растерянную физиономию с печальными («коровьими» — как он их сам называл) глазами. И все продолжал топтаться у двери, не решаясь выключить свет, хотя рука его уже нащупала выключатель.

Его удерживала корзина с обрывками бумаги.

Обращенная в груду бумажных клочьев, диссертация неожиданно обрела какую-то неведомую власть над Леонидом, какой-то новый и очень важный для него смысл, не имеющий отношения к той сути, которая была изложена на двухстах шестидесяти трех отпечатанных на машинке и ныне покоящихся в мусорнице страницах.

Раскаяние в совершенном?

Нет, никакого раскаяния Леонид не испытывал. Окажись сейчас диссертация снова целехонькой, он бы, не задумываясь, снова уничтожил ее, вот так же — листик по листику.

Что же тогда произошло, пока он уничтожал диссертацию? Какие подспудные мысли ворочались в это время в его голове? С чего это навалилось на него мучительное и тревожное беспокойство, страх потерять что-то действительно ценное, без чего жизнь может оказаться лишенной всякого смысла?

Леонид поежился, представив себе, какой переполох на кафедре вызовет его поступок! А как будут изумляться его друзья, как заахают его многочисленные братья, сестры, тетки, дядья. Не говоря уже о родителях. И ему стало совсем уж худо от предстоящего объяснения с Инной, женой, — ох, какие сделает она глаза, как прижмет свои узкие музыкальные ладони к щекам. Еще бы! Инна и во сне видела своего молодого муженька в ученом звании. Но иначе поступить он не мог.

Да, не мог.

То, что случилось сегодня, зрело в нем подобно злокачественной опухоли все четыре минувших года. Чашу терпения переполнил разговор с Варанкиным, научным руководителем Леонида.

Не далее как вчера утром Варанкин вызвал Леонида к себе в кабинет, сунул ему в руки тоненькую книжку-брошюрку, буркнул: «Только что получили. Читай!», а сам, высокий, худой и сутулый, принялся вышагивать из угла в угол, бросая на Леонида откровенно неприязненные взгляды.

Леонид взглянул на брошюрку — это оказался автореферат, краткое содержание чьей-то готовой к защите диссертации. «Исследование гидравлического удара в воде с целью использования его для штамповки сверхтвердых сплавов», — прочел Леонид и растерянно оглянулся на Варанкина. Почти так же, слово в слово, называлась и его диссертация, увы, еще далекая от защиты.

— Читай! Читай! — прикрикнул на него Варанкин.

Леонид листал автореферат, страницу за страницей, а ему казалось, что он листает собственную диссертацию, — так велико было совпадение.

— Все собираюсь спросить тебя, Леонид Дмитриевич, — Варанкин прошел к столу, развалился в кресле так, что изпод стола выставились его огромные туфли и тощие лодыжки в ярко клетчатых носках, — какая нелегкая занесла тебя в аспирантуру? Ты, что, действительно страдаешь по науке?

— Не знаю, Виктор Павлович. Я как-то еще не думал об этом…

Варанкин удовлетворенно кивнул головой, — видно, ничего другого он услышать и не ожидал.

— Более четырех лет я наблюдаю за тобой, — сказал он, вглядываясь в Леонида своими отечными, чуть раскосыми глазами. — Ты работаешь вполне добросовестно и у меня не было повода выставить тебя. Но, боже, какой скукой постоянно несет от тебя, Лыкнов, — он перевел взгляд над собой в потолок. Знаешь, когда при построении кривой одна из точек оказывается в стороне и не укладывается в общую закономерность? Как мы ее называем?

— Выпавшей точкой…

— Вот, вот, именно — выпавшей точкой, — с удовлетворением вздохнул Варанкин и снова перевел глаза на Леонида. — Ты понял меня, Леонид Дмитриевич? — он презрительно фыркнул. — А в таком дурацком положении, — Варанкин вытянул палец, указывая на автореферат в руке Леонида, — оказались мы оба: и ты, и я, твой научный руководитель.

— Что же теперь делать?

— Ну-с, мне, например, предстоит писать отзыв на сию блестящую тему. Сибиряки сразу взяли быка за рога. А ты… Э, да что теперь переливать из пустого в порожнее. Короче говоря, так: диссертация у тебя не докторская, а кандидатская. От совпадений никто не застрахован. Будем варьировать, что-то менять, доказывать свою самостоятельность. К весне попытаемся защититься. Авторитет доктора Варанкина тоже кое-чего стоит. Ясно, Леонид Дмитриевич?

— Да вроде бы…

— Тогда иди и занимайся своими делами.

Леонид возвратился к корзине, присел перед нею. Помедлив, принялся собирать рассыпавшиеся по полу обрывки бумаги. Аккуратненько заталкивал каждый обрывок в общую рыхлую массу так, чтобы тот уже не смог выпасть обратно. При этом, прежде чем расстаться с обрывком, Леонид помимо своей воли, с пристальным вниманием всматривался в уцелевшую на нем часть текста, часть чертежа, формулы. Он и сам не понимал, зачем делает это.

Он только все ловил себя на том, что никак не может справиться с тягостным и назойливым беспокойством, как-то внезапно овладевшим им после вчерашнего разговора с Варанкиным. И даже не просто разговора, а после какого-то нечаянно оброненного профессором слова.

И это беспокойство сейчас заслонило собой все остальное предстоящий скандал на кафедре, слезы отчаяния на лице Инны, разочарованные физиономии друзей…

…Так очередь дошла до четвертушки листа с частью наклеенной на нем фотографии. Белый глянцевый кусочек с лохматыми краями надрыва. Веер кривых пересекал его. Ни начала, ни конца кривых здесь не было, и то и другое осталось на других обрывках фотографии.

Леонид вздохнул. Построение этих кривых окончательно запутало и без того сложные взаимоотношения между аспирантом и его научным руководителем.

Виктор Павлович поручил Леониду проследить, как меняется плотность воды в процессе гидравлического удара. Почему эту задачу — именно Леониду? Скорее всего, потому, что с нею мог совладать только такой человек, как он, обладающий дьявольской усидчивостью. Гидравлический удар длился сотые доли секунды. Установленные на стенде датчики давали чудовищные погрешности, и установить относительно точную величину этих погрешностей предстояло соответствующим числом замеров.

Более трехсот экспериментов проделал Леонид ради этой третьестепенной задачи. Изо дня в день, с утра до вечера, а иногда и до глубокой ночи, он занимался одним и темже; включал, выключал, снимал показания десятка приборов, проявлял пленку и расшифровывал ее. И все это с таким невозмутимым спокойствием, которое подивило даже видавшего виды Варанкина…

Так же терпеливо Леонид переносил тысячи замеров с карты на миллиметровку. На бумаге одна за другой возникали беспорядочные россыпи точек, настоящие подобия Млечного Пути. Первое время никаких закономерностей в этих россыпях ни Леониду, ни даже «доку» уловить не удавалось.

Более пяти месяцев длилась эта погоня за призраками. Варанкин с эгоистичной непоколебимостью заставлял продолжать ее, нимало не смущаясь бесплодностью поисков. И вот в конце пятого месяца к удивлению Леонида россыпи точек начали постепенно уплотняться. Сближаясь, точки наметили трассу для проведения кривой.

А вывод?

Зависимость плотности воды от давления получилась точно такой же, какой она была известна в гидравлике без малого сотню лет, — обстоятельство, на которое не преминул обратить внимание своего научного руководителя аспирант Леонид Лыкнов. Реакция была неожиданной: Варанкин яростно скомкал миллиметровку с кривыми. Леонид с трудом подавил улыбку. Еще бы! Чутье впервые подвело Варанкина — он не обнаружил ожидаемых отклонений от общей закономерности.

Все дело заключалось в том, что проблемам воды «док» отдал без малого сорок лет — целую жизнь! В воде он усматривал грядущее могущество науки и техники и выдвигал на этот счет собственные гипотезы, шокировавшие Леонида своей фантастичностью. Чего только стоило утверждение Варанкина о том, что вода в будущем придет на смену пластику и металлу как материал несравненно более прочный и температурно устойчивый!

Разглагольствования о перспективах, якобы скрытых в воде, являлись слабостью стареющего ученого. В минуты откровений Варанкина Леонид старался уходить по своим делам, а когда сделать этого не удавалось, слушая Варанкина, мучительно краснел, прятал глаза, словно его самого уличали в самом беспардонном вранье.

С водой у Леонида были связаны самые неприятные переживания. В детстве он едва не утонул в реке и потом его, мальчишку, мучили ночные кошмары: смыкающаяся над головой зеленая зыбь, раздирающее грудь жидкое удушье…

Поступая в институт, Леонид никак не мог выбрать специальность. Ему посоветовали: иди туда, где конкурс поменьше. Так он угодил в группу «Водоснабжение и канализация». Бывшие школьные друзья при встрече приветствовали его жестом, воспроизводящим слив воды в унитаз. Леонид краснел, страдал от унижения и… продолжал учиться.

После окончания института его однокурсники были направлены кто в диспетчерские службы, кто в научно-исследовательские учреждения, а он попал на прямое производство и три года не вылезал из траншей, ползал по колено в воде, в липкой, точно резиновый клей, глинистой жиже.

Что привело его в аспирантуру?

Скорее всего, желание бежать от воды. И он бежал от нее, чтобы еще прочнее связать себя с проблемами все той же воды. Бывает же такое…

Вода…

Гидравлический удар в воде.

Россыпи точек постепенно оформлялись в веер кривых. И никаких новых закономерностей, которые так жаждал обнаружить Варанкин. Более того, то на одной, то на другой россыпи появлялись точки-изгои. Они вообще выпадали из всяких закономерностей. Их заносило черт-те куда! — ниже оси абсцисс, где вода вообще переставала быть водой, ибо там ее плотность становилась меньше единицы.

Даже самый захудалый лаборант на кафедре знал, что это так называемые выпавшие точки, результат неизбежных погрешностей эксперимента, которые следовало отбросить при расчетах, как ложные. Но Леонид, от природы человек пунктуальный, нанес их на миллиметровку так же старательно, как и все прочие…

Леонид поймал себя на том, что слишком внимательно изучает обрывок фотографии. И одновременно пытается поймать какую-то навязчивую мысль, имеющую прямое отношение и к этой фотографии, и к беспричинной, но тягостной тревоге. Мысль занозой сидела в голове, хотя смысл ее ускользал от сознания.

Встряхнувшись и досадуя на себя, Леонид в сердцах сунул обрывок обратно в корзину, в самую глубь рыхлой бумажной массы, а сверху придавил массу ладонью, будто обрывок порывался выскользнуть обратно.

И тут мысль обернулась голосом Варанкина, презрительно выкрикнувшего Леониду:

— Выпавшая точка!

Конечно, «док» имел в виду совсем не то, о чем думал сейчас Леонид. Выпавшие точки — вот в чем все дело! Вот источник тревоги. Она поселилась в нем именно в то мгновение, когда прозвучали слова Варанкина.

Выпавшие точки…

Они были на построенных им, Леонидом, кривых. Они остались здесь на обрывке фотографии. Однако беспокойство теперь обрело четкий смысл: эти выпавшие точки он видел еще где-то.

Леонид беспомощно оглянулся, ища в комнате кого-то, кто мог бы указать ему, где еще они, эти злосчастные точки. Но в комнате, кроме него, никого не было.

Он сделал попытку подтрунить над собой: если уже нет диссертации, так на кой ляд ему сдались эти точки? Но тут же с пугающей ясностью понял, что никакого отношения к диссертации они не имеют, что в них скрыт свой собственный смысл.

Теперь было важно установить, где он мог еще их видеть?

Может быть, они почудились ему в россыпи вспыхнувших уличных фонарей? Или в мелькании красных, оранжевых и белых автомобильных подфарников, пока он бродил по улицам города после разговора с Варанкиным? Ну нет, до такой степени его игра воображения еще не доходила.

Навязчивое желание вспомнить заставило Леонида снова сесть за стол. Он подпер кулаком подбородок и уставился в зеркало, из которого на него таращила глаза круглая розовощекая морда с кудрявыми бакенбардами.

Вспомнить не удавалось. В памяти образовался возмутительный провал, какая-то незаполненная полоса шириной в одни сутки. И Леонид подумал, что вспомнить удастся, если снова взглянуть на тот обрывок фотографии.

Он нагнулся к корзине и вытряхнул все ее содержимое на пол. Опустившись на колени, он принялся перебирать обрывки. И как бывает в подобных случаях, нужный обрывок никак не попадался на глаза. Леонид, проклиная все на свете, рылся в бумажной массе, разбрасывая ее по всему полу.

Отчаявшись, он поднялся на ноги и опустился на стул. И тут, прямо перед собой, на столе, увидел тоненькую брошюрку, тот самый автореферат, который толкнул его на уничтожение диссертации.

У него покалывало кончики пальцев, когда он переворачивал уже изрядно помятые страницы. А когда добрался до кривых, задержал дыхание. Да, все было, как и у него: и кривые, и выпавшие точки. Видно, тот неведомый Леониду аспирант-сибиряк был таким же исполнительным и пунктуальным, раз посчитал нужным оставить эти выпавшие, ничего не говорящие точки.

— Спокойно, Лыкнов! — вслух прикрикнул на себя Леонид. Без паники! Только без паники!

Он знал — в истории науки случалось немало совпадений. Наверное, совпадали и ошибки. Но вряд ли погрешности экспериментов и расчетов могли совпасть с такой точностью.

— С такой многократной точностью! — вслух уточнил Леонид.

Нет, уже мысленно сказал он себе, так совпадать могут только истины. Никому не ведомые истины. И Леониду повезло он первым обнаружил это совпадение. Он обнаружил его в тот самый момент, когда Варанкин посчитал, что уже ничего более презрительнее сказать не сможет:

— Выпавшая точка!

И что же теперь делать?

Леонид встал, чтобы пройтись по комнате. И тут же плюхнулся на стул за соседним столом. Ноги от непривычного возбуждения не держали его.

Догадка была пугающе проста. Луч лазера, пронзая массу воды, вызывал в ней гидравлический удар, скачок гигантского давления, которому и предназначалось штамповать деталь. Но, кроме того, давление воздействовало и на состояние самой воды. Сверхдавление сближало молекулы воды настолько, что между ними возникали новые, еще не известные науке силы взаимодействия и, как следствие, новые структуры. Поскольку плотность воды при этом уменьшалась, Леонид мог утверждать: возникали полимерные цепи.

Вода — полимер?!

Перед глазами Леонида колыхнулась чудо-ткань, сотканная из тончайших нитей воды. Она была прозрачна, как воздух. Пальцы почти не ощущали ее.

Леонид даже вспотел от игры собственной фантазии. Ему и в голову не приходило, что он вторгается в мир «демагогии» Варанкина.

Уже, не контролируя собственные поступки, Леонид бросился к телефону. Палец его срывался с диска и трубка выскальзывала из вспотевшей ладони.

Наконец в трубке протяжные гудки вызова побежали один за другим, как волны гидравлического удара при замедленной съемке.

К телефону долго никто не подходил.

— Я слушаю… — раздался наконец заспанный голос Варанкина.

— Виктор Павлович! — завопил Леонид. — Это я — Лыкнов!

— Ну?

— Я с кафедры вам звоню, — Леонид к собственному удивлению стал заикаться. — Такое дело получается, Виктор Павлович: выпавшие точки на графиках плотности воды — помните? — вовсе и не выпавшие. Точно такие же я увидел в автореферате. Совпадение абсолютное. Вы меня слушаете, Виктор Павлович?

— Подожди-ка, — холодно перебил его Варанкин, — ты чего в такое время околачиваешься на кафедре?

— Диссертацию я рвал, Виктор Павлович!

— То есть… как это рвал?

— А так — на мелкие кусочки! — безумное веселье охватило Леонида. — Завтра будет работы уборщице — в мусорницу не вошло.

Трубка с минуту недоброжелательно молчала.

— Ты, что, Лыкнов, рехнулся? — мрачно спросил Варанкин.

— А вы, — закричал Леонид, — вы бы, Виктор Павлович, как бы на моем месте поступили?

Варанкин, долго не отвечая, что-то бурчал себе под нос.

— Подожди-ка я тапочки надену, — сказал он, — тут с тобой еще грипп заработаешь.

Но еще не отойдя от телефона, Виктор Павлович уже забыл о своих оставленных подле кровати тапочках. Внезапно до его сознания дошел смысл слов Лыкнова, этого флегматичного копуши, с которым Варанкин не чаял расстаться.

Ученый безмолвно ахнул.

— Да это же полимер воды… — пробормотал он, поджимая пальцы ног, стынущих на холодном крашеном полу. — Рекомбинация молекул…

Зрительная картина, представшая перед воображением Леонида, дополнилась в мозгу Варанкина стремительным построением математических зависимостей.

— Леонид Дмитриевич, ты меня слушаешь? — как можно спокойнее произнес он в трубку. — Похоже, ты прав и в нашей ванне действительно имело место образование полимерных цепей.

— Какие еще могут быть сомнения! — Леонид замахал свободной рукой. — Я представляю, как из этого полимера начнут изготовлять ткань для одежды. Вот будет время-то!

— Ткань… — усмехнулся Варанкин. — Мелко плаваешь, аспирант. Включение в полимерные цепи воды элементов фосфора и углерода позволит получать искусственный белок. Чувствуешь белок! А ты — ткань…

— Белок? — озадаченно переспросил Леонид. — Да на какой черт он дался?

— Дырявое у тебя воображение, Лыкнов, — вздохнул Варанкин. — В наших руках теперь ключ к решению задач, над которыми бесплодно бьются многие поколения исследователей. Прежде всего мы экспериментально покажем, как возникла первая белковая молекула на нашей планете. Все знают, что она возникла в воде, а вот КАК — никто не знает. Так вот, Лыкнов; мы с тобой докажем, что ее породил гидравлический удар. Точнее — серия гидравлических ударов, — речь Варанкина становилась все более страстной, стареющий ученый садился на любимого конька. — В ту далекую эпоху тектонические силы непрерывно сотрясали дно океанов, вызывая в воде скачки тех сверхвысоких давлений, которые мы только-только начинаем постигать с помощью лазерной техники.

Леонид затаил дыхание. Теперь он жадно ловил каждое слово своего научного руководителя. Да, теперь это было «то самое», ради чего стоило попотеть.

— А теперь главное, — Виктор Павлович сделал многозначительную паузу. — Получение белка из воды раз и навсегда избавит человечество от забот о хлебе насущном. Хлеб станут получать непосредственно из воды. И молоко из воды. И масло, и мясо из воды, самого дешевого и неисчерпаемого сырья. Надеюсь, теперь ты в полной мере осознал, какую ухватил рыбину?

Варанкин продолжал говорить, все более воодушевляясь, а Леонид думал о том, что четыре года с гаком в обществе Варанкина не прошли для него бесследно. Недаром же говорят, что вода по капле камень долбит, а Варанкин долбил ею душу Леонида Лыкнова. И теперь Леонид признался себе, что никогда бы не выделил выпавшие точки из общего хаоса, если бы в полной мере не наслушался «демагогии» Варанкина.

Вот оно как случается.

— Да ты, что, не слушаешь меня? — привел в себя Леонида голос Варанкина. — Ты где там витаешь?

— Слушаю, слушаю, Виктор Павлович, — спохватился Леонид.

— Установку, говорю, включай. Тензостанцию прогрей как следует, проверь настройку лазера. А я сейчас подъеду.

— Вас встречать?

— Чего меня встречать, я не девица. Делай, что тебе сказано.

Варанкин опустил трубку на аппарат, покосился на будильник — начало пятого, самый сон. Но какой уж теперь сон. Варанкин зашлепал по комнате, разводя руками и что-то бормоча под нос. Сообщение Лыкнова потрясло его. Случилось то, о чем он мечтал сорок лет. Да что там сорок — всю жизнь!

Он вздохнул и заспешил к оставленной в спальне одежде. Там царил полусумрак — жена на ночь плотно задергивала тяжелые гобеленовые шторы. Но где-то в стыке штор разыскал щелку бесконечно тоненький, невидимый со стороны лучик взошедшего солнца. Он угодил прямо в глаза Виктора Павловича и заставил его заслониться ладонью.

А заслонившись, почему-то увидел перед собой физиономию Лыкнова — круглую, розовощекую, обрамленную дурацкими кудрявыми бакенбардами. «Почему именно он? — спросил себя Виктор Павлович. — Он, которого я считал выпавшей точкой в науке, а не я, мечтавший о таком открытии долгие годы? Почему?»

Ответа на этот вопрос он не нашел. Впрочем, его и не очень-то терзало это «почему», его уже захватили повседневные заботы. Нужно было срочно наметить программу новой серии экспериментов, нужно было подумать о подключении ЭВМ, нужно было…

Успокоив проснувшуюся жену, Варанкин заставил себя побриться, плотно позавтракать и только после этого позволил себе пойти в институт так быстро, как только позволял ему его возраст.

Гомункулус, или История одного эксперимента

…Быть или не быть?

Вот в чем вопрос…

В. Шекспир. «Гамлет»

Такой жары, да еще в первой половине мая, не помнили даже старожилы города. Здесь, далеко на севере страны, температура в полдень была выше, чем за тысячи километров, на берегах Черного моря.

Члены ученого совета, рассаживаясь вокруг длинного, сверкающего лаком стола, обмахивались газетами, вытирали платками потеющие лица, шеи, лысины. В кабинете ректора, несмотря на распахнутые окна, было душно, как бывает накануне грозы.

Вадим Сергеевич, ректор института, невысокий упитанный мужчина с гривой седых волос и круглым мясистым лицом, устало поднялся на ноги. Он нетерпеливо поглядывал на тех, кто запоздало появлялся в дверях и медлил, разыскивая свободное место.

— На повестке дня нашего внеочередного заседания один вопрос, — произнес он рокочущим звучным голосом, — это беспрецедентный эксперимент, который сегодня ночью произвела старший научный сотрудник кафедры хирургии мозга Барботько Ася Давыдовна, — Вадим Сергеевич метнул недобрый взгляд в дальний угол кабинета, где сидела Ася Барботько. — Не прошло и недели после трагической гибели Софьи Николаевны Бельской, известного ученого и нашего товарища, а Барботько имела нескромность взять на себя руководство кафедрой. Хотя, должен сказать, у нас намечены более достойные кандидатуры.

— Руководство темой… — поправил ректора слабый голос Аси.

— Что вы сказали? — нахмурился ректор.

— Я возглавила руководство темой, а не кафедрой, — громче повторила Ася Барботько.

— Не считаясь ни с мнением ректората, ни с той принципиальной позицией, которую в этом вопросе занимает наша научная общественность, — в голосе ректора зазвучал металл, сегодня ночью, тайком, Ася Давыдовна произвела пересадку человеческого мозга.

Тишина установилась такая, какой еще не случалось на советах медицинского института. Прекратилось поскрипывание стульев, на которых поудобнее устраивались члены совета, смолкло шуршание газет, которыми они обмахивались. Не только все в кабинете, но, казалось, и Гарвей в золоченой раме на стене в изумлении уставились на Асю.

Тишина была столь напряженной, что Вадим Сергеевич должен был сделать паузу.

— Сейчас, в эту минуту, — продолжал он погодя, — в экспериментальной операционной кафедры живет существо, скроенное по методе безумного уэльсовского Моро.

Двадцать шесть пар глаз рассматривали Асю тяжело и недружелюбно, — так рассматривают человека, с которым годами делили хлеб-соль, а он вдруг отплатил тебе самой черной неблагодарностью.

Внешность Аси была самая заурядная, если не считать роста (последствие акселерации!) — спокойное, чуть продолговатое лицо, которое всегда оставалось невозмутимым, светло-серые спокойные глаза, коротко подстриженные под мальчика темные волосы. В студенческой среде Асю знали больше как незаменимого члена баскетбольной команды института, нежели научного работника.

На ней были коричневые брюки, легкая белая кофточка и ярко-красные лакировки на «платформе».

— Барботько втянула в свою авантюру студентов-выпускников, — достаточно громко заметил сидевший по правую руку от ректора проректор по научной работе. — Это вдвойне отягощает ее вину.

— Так уж сразу и вину… — усомнился профессор Гликин, заведующий кафедрой терапии, тучный мужчина, прозванный среди студентов за свою внешность «мистером Пиквиком». — А мне так по душе та страшная бомба, которую Барботько швырнула в реку познания. Представляю, сколько мудрой рыбешки всплывет пузой кверху.

— Михаил Соломонович! — нахмурился ректор.

— Нет, вообще-то я потрясен, — Гликин выпуклыми, почти черными глазами преданно уставился на ректора и пухлые губы его сложились в скорбную трубочку. — Но, согласитесь, Вадим Сергеевич, решиться на такое…

Его перебили возгласами:

— Нашли чем восторгаться!

— Да это же надругательство над личностью!

— Возмутительно!

— В воображении не укладывается!

Первой всеобщую растерянность преодолела заведующая кафедрой анатомии профессор Кетова, седовласая женщина с мужеподобным лицом, одетая, несмотря на жару, в синюю жакетку мужского покроя и строгую синюю юбку. В отворотах жакетки виднелись воротничок белой мужской сорочки и черный галстук.

Кетова властным жестом попросила у ректора слова, и еще прежде, чем получила его, встала, рассеянно вертя в руке нераспечатанную пачку сигарет.

— Буквально месяц тому назад, — произнесла она низким грудным голосом, — вот здесь, рядом со мной, сидела покойная Софья Николаевна. С каким восторгом расписывала она успехи своей любимой ученицы Аси Давыдовны Барботько. Боже мой, она души в вас не чаяла, Ася Давыдовна. Знали вы это?

— Догадывалась… — отозвался слабый голос Аси.

— А знали ли вы, что Софья Николаевна была непримиримым противником идеи пересадки человеческого мозга. А, Барботько?

— К сожалению…

— Так как же вы решились предать своего учителя, осквернить то, что было свято и неприкосновенно для Бельской? Что же вы загодя в карманах камешки припрятывали?

— Камни, — с полной серьезностью уточнил Гликин, теперь преданно глядя на Кетову, — булыжники с мостовой.

Его одернули, зашикали, замахали руками. Профессор покаянно развел руками, приложил палец к своим губам — «молчу, молчу!» Однако его реплика сбила Кетову и та, обиженно поджав губы, села.

Со времени учебы в институте из всех преподавателей Ася с особой теплотой вспоминала Кетову. С каким вдохновением читала лекции эта седовласая женщина! У нее была слабость к истории медицины. В ущерб времени, отведенному на учебную программу, Кетова уводила своих слушателей в мир, полный драматизма, самопожертвования и неустанного поиска истины. И не странно ли, именно эти экскурсы в романтическое прошлое медицины и определили жизненный путь Аси Барботько. Нет, между Кетовой и Асей не случалось душевных откровений. Кетова ни разу не выделила Барботько из среды ее однокурсников, и все-таки, сама того не ведая, она растревожила воображение девушки.

А теперь Кетова первой швырнула в лицо Аси слова гневного обвинения, и они особенно тяжело ранили молодую женщину. Глядя, как Кетова нервно комкает коробку с сигаретами, Ася с особой остротой ощутила всю горечь и возмущение этого беззаветно преданного медицине человека.

После Кетовой выступления последовали одно за другим, все более гневные, обличающие. И каждый выступающий или выступающая не преминули обратиться к имени покойной Бельской, к ее общепризнанному авторитету ученого. Если некогда живую Бельскую эти люди ставили вровень с собой, то теперь склоняли головы перед ее громкой славой, смотрели на нее снизу вверх.

Незримая, но величественная Бельская вошла в кабинет ректора и села рядом с Кетовой, чтобы вершить суд над своей любимой ученицей.

Бельская…

Сорокапятилетняя женщина с пышными формами, с тяжелой копной русых волос, укладываемых в лучшем салоне города. Пышущая здоровьем, громогласная, любившая поболтать с друзьями и знакомыми. Красавица. И заботливая мама, не упускавшая случая похвастать:

— Я первый профессор медицины, родивший тройню!

Ученый с мировым именем, непременный участник международных симпозиумов по восстановительной хирургии мозга. Это ей принадлежало сенсационное открытие неотторжимости пересаженного мозга. Любой пересаженный орган, будь то сердце, почка, легкое, железа, — испытывает несовместимость с телом реципиента. Даже кусочек пересаженной кожи отторгается чужим телом. Ничто пересаженное само по себе не приживляется. Ничто… кроме мозга! Коварная природа словно нарочно приоткрыла перед поборниками пересадок чудесную лазейку, зная наперед, что ни один, даже самый отважный исследователь не рискнет этой лазейкой воспользоваться.

Идея пересадки человеческого мозга завладела Асей на лекциях все той же Кетовой. Как пример величайшего подвига в медицине Кетова привела открытие Бельской, приравняла его к бессмертному поступку Хавкина, ибо и то и другое сделано во имя человечества.

Пересадка мозга!

Вот ради чего стоит жить на свете. Ася выиграла подлинное сражение на конкурсных экзаменах в аспирантуру, которой руководила Бельская. И очень скоро заставила Бельскую обратить на себя внимание.

Тем сильнее было разочарование Аси Барботько, когда она, уже работая над кандидатской диссертацией, убедилась, что ее научный руководитель и не помышляет идти дальше опытов над животными. Более того — Бельская оказалась принципиальным противником самой идеи пересадки человеческого мозга.

Не странно ли?

Так блестяще решить все неясные стороны проблемы, накопить богатейший практический опыт, приобрести технические возможности и… отказаться от решающего шага.

Нет, Ася отказывалась верить. Что-то тут было не так. Очевидно, у Бельской оставались какие-то нерешенные вопросы, какие-то еще не преодоленные барьеры. Что ж, надо набраться терпения и ждать.

Нелепый несчастный случай оборвал жизнь Бельской. Переходя улицу и спеша к себе в клинику (Софья Николаевна всегда спешила), она угодила под машину.

Ася решительно возглавила серию экспериментов, не доведенных Бельской до конца. И не колеблясь, подобно своему учителю, совершила следующий решающий шаг.

Она поймала себя на том, что не слушает выступающих. К ней обращался ректор, о чем-то спрашивал ее.

— Простите, — спохватилась Ася, — я не расслышала.

— Мы хотели бы знать, какие мотивы побудили вас решиться на это подлинное безумство, пойти наперекор общему мнению?

— Ах, да, решиться…

Ася потерла лоб кулаком, заставив себя сосредоточиться на происходящем. Она повернулась к своему соседу, аспиранту Аркаше, вместе с нею пришедшему на совет, хотя вызывали ее одну. Аркаша стал для Аси таким же беззаветно преданным единомышленником, каким она в свое время была для Бельской. Он принадлежал к той категории молодых людей, которых не смущают самые именитые авторитеты. А сейчас вокруг него сидели доктора наук, ученые, возглавляющие клиники и кафедры. «Пушкинские» бакенбарды и короткие усики придавали Аркаше довольно воинственный вид.

Он извлек из кармана брюк соединенные скрепкой листки бумаги. Ася приняла их, бережно разгладила на коленях и подняла так, чтобы листки стали видны всем членам совета.

— Вот что побудило меня решиться на так называемое «безумство», — сказала она.

И молчала, пока профессор Персидский, заведующий кафедрой онкологии, сухонький и седенький, с остренькой бородкой и громовым голосом, всегда вызывавшим веселое оживление у студенческой аудитории, не спросил вежливенько:

— Не завещание ли Софьи Николаевны это?

Ася утвердительно наклонила голову.

— Именно так я и мои друзья расценили этот документ. Здесь список, составленный Софьей Николаевной, — Ася говорила монотонно, растягивая слова. — В списке собраны умершие в нашем городе за одну наугад взятую неделю.

— Странный вид завещания, — фыркнул Гликин, — ни тебе дачи построить, ни тебе машины купить. Одно слово — мертвые души.

— Вы правы только наполовину, Михаил Соломонович, вздохнула Ася. — Это список только тех умерших, кто мог бы стать донором мозга или реципиентом тела, — потершись щекой о плечо, она смотрела на Гликина так, словно пыталась припомнить, где встречала этого тучного и рыхлого, распираемого весельем мужчину. — Скрытно от всех нас, используя собственную методику анализа, Софья Николаевна в течение недели сумела отобрать девять пар потенциально способных к воскрешению жизней. Девять человеческих жизней — вы только вдумайтесь, товарищи! И всего за одну неделю. И только в одном нашем городе, — Ася тоскующе покосилась на застывшего в золоченой раме Гарвея. — Увы, эти жизни были традиционно преданы земле, отданы на съедение червям.

Члены совета настороженно поглядывали на листки бумаги, веером развернувшиеся в руке Аси. Тут сидели люди, потрясти которых фактом жизни и смерти было не так-то просто. И возраст, и профессия научили их не отдаваться во власть эмоций. Они прежде верили своему опыту, сверяли все новое со своими укоренившимися убеждениями.

И только Гликин, не скрывая своей заинтересованности, подвинулся вместе со стулом, чтобы лучше видеть Асю. Да Вадим Сергеевич обеспокоенно переглянулся с проректором по научной работе, — все утро они вдвоем просидели над проектом решения совета. Все им казалось предельно ясным. Их убежденность возникла не вдруг, она выпестовывалась годами с того самого дня, как вылупилась на свет эта кощунственная идея пересадки человеческого мозга. Ее, эту идею, неоднократно пережевывали в печати. О ней стало модно судачить на медицинских конференциях. Она часто становилась темой застольных бесед. Но никто, ни один уважающий себя ученый (не говоря уже о медиках!) не осмелился высказаться в пользу подобной пересадки.

Что ж из того, что созрела техническая возможность? Проблема потянула за собой неразрешимые этические трудности. А, да что там говорить! Любой профан в медицине понимал, какими пагубными последствиями чреват столь вольный эксперимент над человеческой личностью.

И вдруг — нате вам! — кандидат медицинских наук, уже известный в городе хирург. Вадим Сергеевич с тревогой вспомнил тот день, когда под его председательством слушалась защита кандидатской диссертации Барботько, Защита прошла блестяще, прямо надо сказать. И он тогда с искренней радостью присоединился к общему мнению: талант!

Талант…

Расхлебывай теперь талантовы выкрутасы.

— Вы еще и рылись в бумагах покойной Софьи Николаевны, подогревая собственное возмущение, заметил ректор. — В скромности вас не упрекнешь. А список, что список… Ваши домыслы, меня лично, не убеждают.

— Хотелось бы знать, — опираясь сухонькими кулачками в стол, профессор Персидский привстал, наклонился в сторону Аси, — чьим мозгом вы столь вольно изволили распорядиться? Если не секрет, разумеется.

— Какие же тут могут быть секреты, — не вставая, пожала плечами Ася, — мы использовали мозг Софьи Николаевны Бельской.

Помедлив, она повторила с вызовом:

— Мозг НАШЕЙ Софьи Николаевны.

И покосилась на Гарвея в бронзовой раме, будто именно от него ожидая самую неприятную реакцию.

Ответ Аси более всего поразил Гликина. Красноречие впервые изменило этому остряку. В его выпуклых почти черных глазах, устремленных на Асю, застыла смесь ужаса и восторга.

Профессор Персидский обессиленно плюхнулся на стул, пожаловался сидевшей напротив него Кетовой:

— Для моего сердца это слишком…

Старик кривил душой, он до сих пор принимал участие в лыжных кроссах (в группе своего возраста, разумеется).

Выражение гадливости на лице Кетовой заставило похолодеть Асю. Молодая женщина испытала искушение бежать вон из кабинета, отказаться от этой непосильной борьбы, не быть в фокусе устремленных на нее гневных, изумленных, полных презрения глаз.

Ася знала, что ожидает ее на совете, готовилась к самому худшему, но ощущение этого всеобщего, слитого воедино гнева ужаснуло ее. Никто не кричал на нее, никто не бросал ей в лицо обидных и оскорбительных слов. Выступающие терпеливо ждали своей очереди. Речь каждого была краткой, сдержанной, корректной. Но тем весомее оказывались наносимые удары, ибо они были точно рас считанными, бьющими в самое уязвимое место.

Асю обвиняли в осквернении общечеловеческой морали, и это походило на правду. Ее обвиняли в измене основным канонам медицины, и возразить против этого ей было нечего. Никакие словесные оправдания, доводы не помогли бы сейчас Асе Барботько. Границы допустимых экспериментов на человеческом мозгу определились в процессе многовекового развития понятия гуманности. Лучшие умы человечества вновь и вновь восставали против попыток вольничания в святая святых тела человеческого: в обители разума.

А она решилась перешагнуть эти границы. И увлекла за собой таких же увлеченных, как и она, молодых служителей медицины. Она заставила и себя и их поверить, что пришла пора пересмотреть каноны.

И, значит, отступать ей не дано.

Вадим Сергеевич поднял руку, властно требуя тишины. Ждать ему пришлось довольно долго. И даже когда он заговорил, возмущение глухим рокотом еще продолжало перекатываться по кабинету.

— Уважаемая Ася Давыдовна! — произнес ректор, и жесткие предостерегающие нотки в его голосе заставили насторожиться Асю, — вы же отлично понимаете, что все мы не вдруг и не только что восстали против пересадки человеческого мозга. Сколько раз каждый из нас осмысливал и переосмысливал подобную возможность! И не мы одни, здесь сидящие, против. Все человечество решительно не желает создания гомункулусов. Да, да, Ася Давыдовна, я не оговорился: именно гомункулусов, этого фантастического бреда средневековых алхимиков, — Вадим Сергеевич помолчал, пережидая возникший в кабинете шум. — Вы знаете, я никогда не участвовал в диспутах подобного рода, считая их бессмысленной тратой времени. — Он с сочувствием всматривался в лицо Аси. — Теперь я жалею об этом… У меня есть что сказать вам, Ася Давыдовна. Вам и вашим единомышленникам. Уверен — то же самое сказала бы вам и Софья Николаевна, будь она жива. — Ректор помолчал, встряхнул своей гривой седых волос. — Зайди вы ко мне потолковать по душам, возможно, не было бы и сегодняшнего совета. Скажите, Ася Давыдовна, а тело… чье?

— Позавчера, — сухо и официально ответила Барботько, — на строительстве спортивного комплекса произошел несчастный случай.

— Кто она?

— Сварщица. Почти одних лет с Бельской, чуть моложе, но подходит по всем показателям. Вообще-то довольно известная сварщица, о ней как-то писали в областной газете: Верещагина Клавдия Семеновна.

— Благодарю за информацию. Она, что, так же хороша, как и наша покойная Софья Николаевна?

— Увы, нет… к сожалению.

— Так я и полагал.

— У нас не было выбора. Вы же знаете — мозг не выдерживает длительной консервации.

Теперь многие заметили волнение ректора.

— Ваш самый непростительный просчет, Ася Давыдовна, в пренебрежении законами диалектики, — Вадим Сергеевич поглаживал край стола, давая себе возможность собраться с мыслями. — Медицина может многое. Но что она для нас без диалектики? Вы полагаете, что даете вторую жизнь Софье Николаевне. Но так ли это в действительности?

— Как?! — поразилась Ася. — Вы считаете иначе?

— Позвольте, позвольте, — забеспокоился Гликин, — да разве же личность не определяется тем, что заключено в сей коробочке?

И он суставом пальца постучал по собственному лбу.

— Личность, созданная природой, — да, — снисходительная улыбка тронула побледневшие губы ректора, — но не личность, созданная скальпелем хирурга. Пусть даже очень талантливого хирурга, — Вадим Сергеевич снова перевел глаза на Асю. — Я уже не говорю о том, что воскресни Софья Николаевна именно Софьей Николаевной, она бы не очень-то обрадовалась своей новой внешности. Мы-то помним ее отменной красавицей. Вы, Ася Давыдовна, не подумали о том, что мозг Бельской непременно вступит в конфликт (он не может не вступить!) с телом… телом этой…

— Верещагиной… — машинально подсказала Ася, с тревогой ловя каждое слово ректора. Она-то знала, чего стоит мнение этого маститого ученого.

— Мозг и тело… — Вадим Сергеевич глядел поверх головы Аси, словно разговаривая уже с самим собой. Но Ася знала, чувствовала, что он говорит сейчас для нее одной. — Единство и борьба противоположностей — помните? Отторжения не произойдет, пусть так. Но… — ректор перестал поглаживать край стола и принялся изучать собственные пальцы, — но мозг Бельской примется перестраивать всю функциональную деятельность тела Верещагиной, менять его формы, пропорции, походку, темп движений… даже естественные отправления. Однако и тело Верещагиной не останется пассивным исполнителем команд чужого мозга — оно станет упрямо отзываться лишь на привычный код сигналов, всеми силами принуждая мозг менять свой «голос», Вадим Сергеевич рассерженно мотнул головой. — В конечном счете мозг и тело поладят друг с другом, только… только единство это будет достигнуто переходом организма в иное качественное состояние. Исчезнет Бельская, такая близкая и понятная нам. Исчезнет Верещагина, известная и уважаемая в (броде работница. Появится… гомункулус. Гомункулус, Ася Давыдовна, и ничего тут, голубушка, не поделаешь.

Теперь ректор остро взглянул прямо в глаза Аси, и она, не выдержав его взгляда, опустила глаза. Она вдруг и совершенно отчетливо поняла, почему колебалась Бельская, не решаясь на пересадку. Если бы это знать заранее…

— Позволю себе закончить свою мысль, — ректор колебался: продолжать бить поверженного противника или дать ему оправиться и глубже вникнуть в содеянное, познать всю глубину падения. Но, нет, Вадим Сергеевич уже не мог остановиться. Самое ужасное, Ася Давыдовна, будет в дальнейшем. Бельская (я называю это имя условно), возвратившись на кафедру, испытает необъяснимое равнодушие к своей исследовательской работе. Попытается продолжать (допустим и такое) и убедится в своей полной никчемности. Ее пальцы станут пальцами Верещагиной, никогда не бравшими в руки скальпель. Возможно, ее вдруг потянет к физическому труду, на стройку. Но какой же из Бельской сварщик? Так что ни Бельской, ни Верещагиной больше не существует. Останется ГОМУНКУЛУС, раздираемый противоречивыми желаниями.

— Вы упустили самое главное, Вадим Сергеевич, — вмешалась Кетова, швыряя на стол окончательно истерзанную да так и не распечатанную пачку сигарет, — вы ничего не сказали о взаимоотношениях этого гомункулуса с близкими людьми. Какая из двух семей станет семьей этого несчастного существа? Какой муж будет ее мужем? А дети? А ведь и у Бельской и у Верещагиной еще живы отец и мать, я узнавала.

И снова тишина, тугая, точно огромный ком резины. Тишина, в которой умудренные жизненным опытом люди осмысливали все сказанное ректором, пытались примерить к себе ту небывалую и никому еще неведомую трагедию раздвоения личности.

Тишину нарушил негромкий голос ректора.

— Что вы можете возразить, Ася Давыдовна? — спросил он.

Ася пожала плечами — возразить ей было нечего, хотя мозг ее упрямо искал возражения.

— Что ж, давайте принимать решение, — обратился Вадим Сергеевич к членам совета. — Событие, свидетелями которого мы стали, наверняка приобретет самую широкую огласку. И от нас, товарищей Барботько, прежде всего потребуют принципиальной оценки ее поступка. Мы ведь не просто ученые, мы советские ученые, коммунисты. С этих позиций нам и следует отнестись к выпавшей на нашу долю ответственности… Кто имеет слово?

Первой была Кетова. Прежде чем заговорить, она снова принялась терзать пачку с сигаретами. Из уголков коробки посыпались на стол крошки табака.

— Считаю, — Кетова брезгливо покосилась на Асю, — что Барботько не имеет более ни морального, ни юридического права продолжать исследовательскую работу. А тем более заниматься преподавательской деятельностью. Короче говоря, — в глазах Кетовой был лед, — я предлагаю ходатайствовать перед ВАКом о лишении Барботько ученого звания и степени.

Кто-то уточнил ее словами ректора:

— Звания советского ученого.

Ректор начал персональный опрос: «Профессор Охрин?», «профессор Легачева?», «доцент Смолич?»… Одни безоговорочно присоединялись к Кетовой, другие пытались как-то смягчить решение, ссылаясь на молодость Барботько, на ее неопытность, предлагали отстранить от исследовательской работы, но позволить продолжать педагогическую и врачебную — все-таки Барботько приобрела известность как хирург.

На старике Персидском произошла заминка. Персидский гаркнул «Нет!», и, нахохлившись, решительно отказался привести мотивы отказа.

Последним был Гликин. Устремив глаза в потолок и барабаня пальцами по губам, сложенным трубочкой, он не сразу отозвался на вопрос ректора.

— А не спешим ли мы? — усомнился он. — Коли уж заговорили языком диалектики, отчего бы и не поразмыслить. При такой-то суете можно споткнуться на самом очевидном и расквасить себе нос. Все взяли на себя роль прокуроров. А кто же защитник?

И он всем телом повернулся к Асе, испытующе глядя в ее лицо. Ася встрепенулась. В словах Гликина вдруг вспыхнуло яркое пятнышко света, в котором замаячило нечто такое, что ускользало от всех, здесь сидящих. Даже от Вадима Сергеевича. Ася словно вдохнула солидную порцию нашатырного спирта. И все в ней разом возмутилось против самой возможности сложить оружие. Здесь, в этой комнате, решалась не просто ее судьба ученого, но и правомерность решения проблемы. Ей предстояло одним ударом разрубить гордиев узел, ибо времени на раздумье не осталось.

Но как? Как?

— Насколько я понял, — резюмировал Вадим Сергеевич, профессор Гликин воздерживается. Странная позиция, на мой взгляд. Ну что ж, прошу выслушать проект решения.

И тогда, опережая проректора, поднялась Ася.

— Вадим Сергеевич, — она предостерегающе подняла руку, разрешите прежде небольшую справку.

— Она, что, имеет какое-то значение? — нахмурился ректор.

— Безусловно!

— Даже так? Любопытно… Говорите, Ася Давыдовна.

— Видите ли, — Ася поежилась, увидев, с какой надеждой смотрит на нее старик Персидский, — видите ли… я… все мои друзья знали, как совет отреагирует на наш эксперимент. Нет, нет, я не собираюсь оправдываться! — предупредила она нетерпеливый жест Вадима Сергеевича. — Просто, прежде чем пойти на совет, я распорядилась обесточить все жизнеобеспечивающие установки, — Ася сделала многозначительную паузу, краешком глаза уловила, как понимающе заблестели глаза Аркаши. — С вашего позволения, эксперимент с созданием гомункулуса закончен летально. Уродливого существа, скроенного по методу уэллсовского Моро, как изволил сравнить наш уважаемый Вадим Сергеевич, не существует.

Ах, опять эта многозначительная томительная тишина! А как вытянулось лицо Персидского, как медленно выпрямилась Кетова, как застыл Гликин с губами, сложенными трубочкой! Ася села, поправив брюки на коленях. Рядом с нею чуть слышно, но облегченно и восторженно вздохнул аспирант Аркаша…

Ее попросили уточнить: «Вы что, сняли давление в барокамере?», «Как?! Вы прекратили подачу крови?», «А биостимуляторы? Надеюсь их-то вы не выключили?»

— Да они попросту убили ее! — развела руками Кетова.

— Я окончательно отказываюсь понимать вас, Ася Давыдовна, — в явном замешательстве пробормотал Вадим Сергеевич. — Вы что, действительно сделали это?

— Мы вот что сделали, — вместо Аси отозвался аспирант Аркаша и большим пальцем руки принялся нажимать воображаемые кнопки на пульте, — все красненькие. А затем вот, — он извлек из кармана брюк длинный ключ с двойной замысловатой бородкой и повертел им, закрывая воображаемый замок двери, на всякий случай, знаете ли, чтобы кто-нибудь из нашей братии не передумал да не включил снова. А разве мы сделали неправильно, товарищ ректор?

Аркашу довольно вежливо осадили, попросив не забываться и помнить, где он находится. Аркаша, соглашаясь, вежливо наклонил голову, прижал руку к сердцу, чем окончательно восстановил против себя членов совета.

— Чудовищная непоследовательность!! — загремел Персидский. — Я готов был возвести вас на пьедестал, черт вас дери, а вы, оказывается, мелкая душонка!»

Его бас потонул в шуме голосов. На этот раз привычная выдержка изменила членам совета. Остановить человеческое сердце, сознательно оборвать человеческую жизнь! Вот уж подлинное неприкрытое варварство, измена святая святым медицины-, ее незыблемым принципам гуманности.

Кетова, кривя губы в презрительной улыбке, обронила:

— Вы — чудовище, Барботько. Вы — врач-убийца!

Ася встала, терпеливо пережидая, пока сможет говорить.

— Уважаемые члены совета, — произнесла она своим ровным бесцветным голосом, — извините меня, но только никаким высшим принципам медицины я не изменяла. Просто мозг одной умершей женщины мы пересадили в мертвое тело другой женщины. А с каких это пор стала возбраняться работа над трупами?

Гликин сочувствующе покосился на ректора. «Не хотел бы я сейчас оказаться на вашем месте…» — сказали его глаза. И он не ошибся — у Вадима Сергеевича появилось ощущение, будто он проделал длительную, изнурительную и, как оказалось, никому не нужную работу. Все разом перепуталось, перемешалось. Ректор словно впервые увидел Барботько, начал догадываться, какой самоотверженный, умный и сильный противник скрывается под внешней флегматичной личиной этой молодой женщины. Нет, он не ошибся, назвав ее некогда талантливой. Справиться с нею будет делом далеко не простым.

В кабинете теперь по-настоящему разгорались страсти. Вот когда на Асю обрушился подлинный шквал гнева! Ее Не желали слушать, швыряли ей в лицо такое, чего в другое время не позволили бы себе произнести. А над всей какофонией выкриков властвовал бас Персидского.

Старика словно подменили. Обманутый в каких-то своих ожиданиях, он стал похож на злобного взъерошенного зверька.

— Мерзкая отступница! — он изобличающе тыкал скрюченным пальцем в сторону Аси. — Побоялась нас, старых индюков. — Он брызгал слюной, заставив поморщиться и отстраниться Кетову. — Вы — нуль! Вы инородное тело в медицине. Теперь-то вам доподлинно нет места в науке. Гнать! В шею!

Кто-то со смешком произнес:

— Герострат… Герострат XX века.

Гликин поморщился, оценивая это определение. Потом уточнил:

— Чего там Герострат. Форменный каннибал.

И тем самым обесцветил такую казалось бы хлесткую реплику. Более того — после этого замечания Гликина шквал выкриков сразу стал утихать.

— Вадим Сергеевич, — обратилась тогда к ректору Кетова, мы напрасно тут рвем себе нервы. Поступок Барботько может теперь быть передан в органы прокуратуры. Налицо самое настоящее убийство, любой из нас может засвидетельствовать это.

— Правильно! — поддержал ее неистовствующий Персидский. Судить! За решетку! Но прежде гнать из науки. В шею! К чертовой матери!

— Адам Феоктистович! — укоризненно покачал головой ректор, — утихомирьтесь, пожалуйста. Вы же на ученом совете.

Затем он взглянул на Асю.

— Знаете, Ася Давыдовна, — сказал он, — я еще мог понять вас как ученого, когда вы воскрешали человеческую жизнь, пусть уродливую, противопоказанную нормам этики, но… все-таки жизнь. Но обрывать ее, гасить собственными руками… Как хотите, а это действительно преступление.

— И мне не место в науке?

— Безусловно! Я не задумываясь поставлю свою подпись под ходатайством о лишении вас ученого звания.

Ася покаянно наклонила голову, и только Гликин успел заметить шальные огоньки в ее глазах.

— Уважаемый Вадим Сергеевич, — вздохнула она огорченно, но ведь вы только что собирались изгнать меня из науки за попытку создать эту уродливую жизнь. Битых два часа вы, все сидящие здесь, внушали мне, что я не имела ни морального, ни юридического права превращать мертвое в живое. Когда же выяснилось, что мертвое осталось мертвым, то есть таким, каким вы желали его видеть, вы навешиваете на меня ярлык уголовного преступника. Да какой же советский суд согласится с таким, мягко говоря, логическим противоречием?

Да, будучи сам большим ученым, ректор сразу уловил, как весь ход ученого совета с разгона, можно сказать, влетел в тупик. Теперь он с интересом и уважением приглядывался к Барботько. По глазам членов совета он видел, что далеко не он один оказался в затруднительном положении.

И ректор сделал еще один ход, пытаясь выбить оружие из рук своего достойного противника.

— Давайте прежде всего разберемся с логическими противоречиями в ваших собственных поступках, Ася Давыдовна, — сказал он. — Вы с этакой легкостью совершили пересадку и достигли своей цели. А затем с неменьшей бездумностью остановили сердце, которое сами же заставили биться. Стало быть, у вас вообще не было никакой цели. Во имя же чего вы занимались воскрешением человека?

— Гомункулуса, — поправил его Аркаша.

— Что? — смешался ректор.

— Воскрешением гомункулуса, — выразительно глядя в глаза ректору, повторил Аркаша. — С вашего позволения это не одно и то же.

«Фанатики! — с уважением подумал Вадим Сергеевич. — Фанатичная вера в свою правоту. Откуда она у них, еще желторотиков?»

— Товарищи, дорогие! — взмолилась Ася, прижимая руки к груди, — раз уж вы меня так осуждаете, дайте же мне в таком случае исправить свою ошибку и устранить логические противоречия своих поступков. Экспериментатор имеет право на ошибку. Разве каждому из вас не приходилось переживать горечь неудачи? Я знаю, что даже Вадиму Сергеевичу приходилось менять свои убеждения. Помните, Вадим Сергеевич, вы рассказывали нам, первокурсникам?

— И каким же образом вы мыслите исправление своего промаха? — не скрывая своего смущения и любопытства, поинтересовался ректор.

— Элементарно, Вадим Сергеевич, — Ася встала, покосилась на великолепные электронные часы, украшавшие стену напротив Гарвея. — Если совет разрешит… у нас еще есть время возвратиться в операционную, включить установки и восстановить процесс жизнедеятельности.

— В самом деле! — Гликин так оглушительно хлопнул ладонью по столу, что заставил вздрогнуть Кетову. — Все же очень просто, Вадим Сергеевич, а? Не превращаться же нам в соучастников убийства. Ну, если и не убийства, — поспешил поправиться он, — то что-то в этом роде. Да гоните же вы ее в шею, Вадим Сергеевич! Гоните, пока не поздно!

— Я полностью солидарен с Гликиным, — громыхнул Персидский, посмотрел на часы на стене, и все невольно последовали за его взглядом.

— Так что же вы сидите? — закричал Гликин на Асю. — Идите же, черт побери, к вашему гомункулусу и пусть всем нам будет лихо!

Ася вопросительно посмотрела на ректора, с удивлением заметила ободряющую улыбку в его глазах.

— Идите, — коротко произнес Вадим Сергеевич. — Идите…

Члены совета еще некоторое время взирали на закрывшиеся за Асей и ее единомышленником двери. Их привел в себя смех, сухое старческое клохтанье. Профессор Персидский, откинувшись на спинку стула и потирая свои сухонькие ладошки, подрагивал всем телом.

— Адам Феоктистович, — поморщился ректор, — что с вами?

— Ах, Вадим Сергеевич, голубчик! — простонал Персидский, — да неужели вы не догадываетесь, что никаких установок эти бестии и не думали выключать? Не собирались — голову даю на отсечение!

— Вы считаете, Барботько дурачила нас? — потемнел Вадим Сергеевич.

— Отнюдь, отнюдь! — Персидский живо вскочил на ноги и протестующе замахал кулачком. — Барботько здесь, в этом кабинете, показала, чего стоит ее поколение. Нашей же диалектикой да нас по носу! Разве не так? — старик победоносно оглядел сидевших вокруг. — А ведь я когда-то на экзамене по онкологии ей трояк влепил. Каково, а? Да еще изволил мораль прочесть: так, мол, и так, толкового врача из вас не получится. Старый близорукий индюк! Не сумел разглядеть ростки подлинного исследователя, нашего советского исследователя, черт подери! Ну, да ладно, то прошлое… А ныне, коллеги, я безмерно счастлив: ведь Барботько в какой-то мере и моя ученица. Разве не мы втолковываем нашим студентам необходимость дерзания, самозабвенного служения науке? Чего же мы все так перепугались? Это же плоды наших поучений. Разве не так? Ась? — Персидский приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать ответ, но в кабинете царила тишина. — Так идут в науку они, — Персидский простер руку в сторону закрывшихся дверей, наши продолжатели. Мы шли иначе, и это пора понять.

— Но гомункулусы, — сказала Кетова, — разве вас не пугает появление этих моральных недочеловеков? Что, если они станут гнойной язвой на здоровом теле нашего общества?

— А на основании какого опыта возникают у вас подобные сомнения? — вскинулся Персидский. — Я осмелюсь утверждать, что синтез мозга и тела может дать как раз обратный результат — появление более совершенного и во всех отношениях одаренного человека. А самое главное — это борьба за жизнь. Жизнь — черт побери! Разве не ради нее существует медицина?

— Никто с вами и не спорит, — сухо заметил Вадим Сергеевич. — Важно теперь правильно сформулировать решение совета. И я думаю, это должно быть решение в защиту проблемы пересадки человеческого мозга, в защиту нашей Барботько. Или кто-то теперь думает иначе?

Денис-водопроводчик

Я проснулся от прикосновения чего-то нестерпимо горячего, опалившего мне спину. Я заорал так, что разбудил добрую половину общежития. Колька, чья кровать стояла у дверей, включил свет, и мы увидели, как из трубы, к которой была присоединена батарея отопления, с шипением вырывается тонкая, но сильная струя кипятка и падает прямо на мою кровать.

Мы отодвинули кровать, а потом посмотрели друг на друга: что делать? Тут в дверях появились сначала девчонки. Кутаясь в халатики, они, перебивая друг друга, принялись подавать советы один чепуховее другого. Парни оказались практичнее они притащили слесаря, заспанного и, похоже, не совсем трезвого. Слесарь потоптался у батареи, зачем-то постучал по ней разводным ключом, а потом заявил, что нужно спуститься в подвал и перекрыть стояк, но ключ от подвала у коменданта, а комендант уехал в гости.

Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы в комнате не появился Денис Турчак. Хотя мы с ним и учились уже третий год в одной группе, но взаимных симпатий не испытывали. Широкоплечий, медлительный, с большой лохматой головой и вечно мрачной физиономией, он всегда был мне неприятен. К тому же он прослыл на курсе отменным тугодумом, ни одна сессия не обходилась у него без завалов, хотя все свободное время он протирал штаны над учебниками. Да как протирал! Сиживал в читальном зале до самого закрытия, а потом еще в общежитии прихватывал, до двух-трех часов ночи.

Не в пример Турчаку я учился легко, трояков у меня не случалось, а в этом году меня удостоили повышенной стипендии. Я заглядывал далеко вперед — подумывал об ученом звании.

Так вот, этот самый Турчак не очень вежливо растолкал девчонок своими широченными плечами, отобрал у слесаря разводной ключ, подошел к трубе и… словно по волшебству струя исчезла. У всех в комнате вырвался вздох облегчения. То, что на мой взгляд выглядело в данный момент неразрешимой проблемой, оказалось решенным в считанные секунды.

Я приблизился к трубе и безмолвно ахнул: все оказалось до дикости просто — в отверстие Турчак вколотил крошечный деревянный клинышек, обломок карандаша — только и всего!

— А, — пренебрежительно отмахнулся Турчак в ответ на восторженные возгласы, — чего говорить. Я таких шпиньков успел вдоволь навтыкать, — он сунул ключ обратно в руки отчаянно зевающего слесаря, проявлявшего полное безразличие к происходящему. — А твоя кровать теперь за неделю не просохнет, повернулся Турчак ко мне. — Пойдем, что ли, к нам досыпать? Валерка с Димкой к родителям смотались, я один кукую.

Приведя меня к себе в комнату, Турчак достал из тумбочки блюдце со сливочным маслом.

— Мажь, где обожгло, — посоветовал он. — Помогает, по себе знаю. А не то завтра комаринского запляшешь.

— Разве с тобой такое тоже случалось? — удивился я.

— А, — отмахнулся Турчак, — чего говорить. У нас же вся семья водопроводчики: и дед, и отец с маманей, и обе сестренки. Одна бабка молоком торгует. Я только школу кончил, отец меня сразу в ремжилуправление определил, каникулы догулять не дал. Так что, брат, я три годика на ремонте теплотрасс и водопроводов, как миленький, вкалывал. Майку-то сними, замаслишь. А спину давай я натру.

Доверительная откровенность Турчака, его искреннее желание прийти на помощь озадачили меня. Надо же — три года учиться в одной группе, жить на одном этаже общежития и только сейчас убедиться, что это совсем не такой человек, каким ты привык его считать.

Закончив процедуру с маслом, я лег на свободную кровать. Турчак погасил свет и тоже лег. Но мне уже не спалось, меня разбирало любопытство. Еще бы — я заново открывал Турчака.

— А чего же ты сразу после школы в институт не подался? — спросил я.

— А, — донесся из темноты глухой бас Турчака, — чего говорить. Не имел желания. Я в армию хотел, в десантники. Так, понимаешь, какое-то дурацкое плоскостопие обнаружили. И признали меня вроде инвалида. Это меня-то!

Последнюю фразу Турчак закончил таким заупокойным голосом, что я невольно заулыбался. У этого типа с мрачной физиономией внутри сплошной хохот, жизнелюбия ему не занимать.

— И что, трудно в ремжилуправлении было? — не унимался я.

— А, чего говорить… Представляешь, как эти чертовы трубы ржавеют, да как их всякой пакостью забивает? Вот все три года я только тем и занимался, что дома от трухлявых труб освобождал. Менял, то есть… — Турчак шумно, по-бычьи, вздохнул. — В одном доме меняешь, а уж в соседнем караул кричат: прорвало! Топит! А пока меняешь, весь дом стонет. И не только потому, что пару недель без воды сидят. Со старыми трубами гору кафеля соскребешь, дефицитные обои посдираешь. А стояки видел как выворачивают? Ну, ничего, в понедельник в своей комнате насмотришься. Неделю будете постели от бетонной пыли вытряхивать. Да еще стены сварочной горелкой распишут — двумя побелками не замажешь…

Такой биографии ни у кого из моих друзей не было. Денис рассказывал неторопливо, обстоятельно. Его допекла не работа сама по себе, а сознание переливания из пустого в порожнее. Ржа поедает трубы — ты их меняешь. А новые тоже ржавеют, их забивает каменнопрочным осадком. И так идешь из дома в дом по замкнутому кругу. Об уличных магистралях и говорить нечего-там не дом, не два, а бывает, весь район без воды сидит.

И это в наш век научно-технической революции!

— Не выдержав, ты смотался в институт! — понимающе хохотнул я.

— Ну да, чего говорить, — простодушно согласился Денис. Давить меня стало страшенно. Никакого тебе удовлетворения, понимаешь. А перейти на другую работу… — Денис вздохнул, как целое бычье стадо. — Ну, против отца я, может быть, и устоял бы, а вот против деда да против сестренок… Однако мою тягу к высшему образованию вся семья единогласно одобрила. Правда, с условием…

Турчак выдохнул так, словно лопнул туго накачанный волейбольный мяч.

— С каким же? — я даже приподнялся на кровати.

— Да чтобы стал спецом по водопроводным сетям.

— Бог ты мой! — всплеснул я руками. — Да ведь наша-то будущая специальность все равно что на другом конце Вселенной. Нехорошо облапошивать близких людей, Денис!

— А, да чего говорить… — мрачно отозвался Денис. И, видимо, не захотел больше продолжать разговор.

Поскольку на нашем курсе оказался урожай на Денисов, к Турчаку после той «кипяточной» ночи с моей легкой руки приклеилось прозвище Водопроводчик. Он не обиделся, только посопел немного и помотал своей кудлатой головой.

Я и сам не мог понять, что именно теперь привлекало меня в Турчаке. Скорее всего его простодушие, полная неспособность обижаться.

А порядочен он был до щепетильности. Займет рубль до стипендии и каждый день спрашивает: не последний ли отнял? А чтобы в своей комнате у товарища кусок хлеба съел? Упаси господи!

Смена антипатии на симпатию была во мне настолько неожиданной и необратимой, что я решился предложить Турчаку вместе пробиваться в науку. В сговорчивости его я имел возможность убедиться. К тому же его теперь прямо-таки распирало от чувства дружелюбия к моей особе. И еще должен признаться — от Турчака веяло таким несокрушимым спокойствием и такой физической силой, что и я рядом с ним чувствовал себя куда увереннее.

Мое предложение усугублялось тем, что в этом году у нас начались спецпредметы и заведующий нашей выпускающей кафедрой ультразвуковой дефектоскопии профессор Благов заметил как-то на лекции, что не прочь допустить пару-другую студентов к научно-исследовательской работе.

Сама судьба подавала мне руку!

В ответ на мое предложение Денис только отмахнулся, посчитав мои слова за шутку. Когда же я стал настаивать, он не на шутку перепугался, засопел и дня два старался избегать меня.

Но в меня вселился бес упрямства. Я внушил себе, что только вместе с Денисом могу по-настоящему проявить себя. Чепуха, конечно. Будто у меня не было других, более башковитых друзей. Ну, как бы там ни было, а я и через два дня заговорил с Денисом о том же.

И только когда я начистоту признался, что всю жизнь мечтал попасть к Благову, да вот только вместе с ним, Денисом, смогу решиться на такой шаг, он мрачно пробормотал:

— Ладно, чего говорить…

Высокого роста, худой, с остроносым лицом нездорового землистого цвета Аркадий Алексеевич Благов встретил нас, как докучливых родственников.

— Ба! — удивился он. — И Турчак пожаловал!

— Чего говорить, — засопел Денис, — если нельзя, могу и уйти.

— Помнится, основы ультразвуковой техники вы изволили сдать после второго захода?

— Третьего… чего говорить…

— Виноват, запамятовал, — Благов взглянул на меня и лицо у него чуточку подобрело. — Вот Ковина я по ответам на олимпиаде запомнил, толковые были ответы, весьма толковые. Ну что ж, извольте приобщаться.

— А я? — Денис волком смотрел на Благова.

— И вы. Викентий Семенович! — крикнул он в глубину лаборатории, — принимай пополнение в науку.

…Когда поздно вечером мы покинули лабораторию Благова, Денис заметил:

— На ладан дышит…

— Ты о ком? — не понял я.

— Да о ком же еще, о нашем профессоре, — Денис кивнул на двери лаборатории, из которых мы вышли. — Видал, какое лицо у него? У нас в рембригаде один мужик от рака помер, так у него такое же мучное лицо было.

— Типун тебе на язык, Денис! — возмутился я.

С нашего третьего курса в лабораторию пришли шесть человек, самый цвет успеваемости, если не считать Турчака, конечно. На первых порах нам, студентам, доверяли несложные обязанности: снимать показания приборов, чертить форматки для записей эксперимента, что-то присоединить, отсоединить. И так по два вечера в неделю. К концу марта я первым научился читать «язык» осциллографов, и Благов решился доверить мне заполнение опытных карт. Данные для карт я собирал у всех участников эксперимента. На следующий день эти карты я отнес в вычислительный центр института, а еще через два дня получил оттуда кипу бумажных лент, свернутых в рулоны.

Когда я положил рулоны на стол перед Благовым, тот пальцем поманил Дениса.

— Думается мне, Турчак. — сказал профессор, серьезно глядя в лицо моего друга, — что эта работа будет как раз по тебе. Садись и слушай внимательно.

Я остался стоять за спиной Дениса.

Благов развернул одну из лент — на ней сверху вниз тянулись нескончаемые колонки восьмизначных чисел. Море чисел! Да нет, что там море — океан! Безбрежный, бездонный. И числа эти Денису предстояло переписать, группируя их уже в иной последовательности.

— И упаси тебя бог, Турчак, перепутать хотя бы пару строчек, — предупредил Благов. — Тогда придется начинать все сызнова.

Я внутренне содрогнулся. Задание, полученное Денисом, показалось мне прямым издевательством со стороны Благова.

— Пошли ты его ко всем чертям, — посоветовал я Денису, когда мы остались вдвоем. — В криогенной лаборатории для нас тоже место найдется.

Денис удивленно уставился на меня.

— Ха! Чего говорить… Думаешь, с трубами меньше было канители? И потом, я же сам напросился. Труса играть не по мне.

И он засел над этим океаном чисел. Над первой лентой он просидел четыре вечера. Пыхтел проколотым мячом, волком смотрел на каждого, кто пытался выразить ему сочувствие.

Приняв работу Дениса, Благов ничего не стал проверять, не сказал ни слова. Он подозвал меня.

— Теперь твое слово, Ковин, — он испытующе оглядел меня. — Вот по этим группам чисел, кои выписал Турчак, ты построишь кривые. Во-первых, мы получим возможность проверить добросовестность твоего дружка. А во-вторых… — Благов прищурился, — а во-вторых, по кривым ты попробуешь получить математические зависимости и тем покажешь, что из тебя выйдет в будущем.

— А я? — спросил Денис.

— А ты бери следующую ленту.

Да, я получил такую работу, о которой пока и мечтать не смел. Показания приборов, до той поры абстрактные и ничего нам, новичкам, не говорящие, сливались теперь передо мной в реальный физический процесс. И я, третьекурсник, получил возможность самостоятельно вывести формулу этого процесса. Все во мне прямо-таки запело, я почувствовал себя на седьмом небе от предвкушения грядущих свершений. Мне ли было не знать, что история науки пестрит случаями, когда зеленые новички совершали большие открытия! Отчего бы и Ковину не стать одним из таких счастливчиков?

Мои радужные надежды были омрачены тяжелым сопением Дениса, который за одним столом со мною одолевал очередную ленту. Один лист бумаги за другим он заполнял аккуратными колонками чисел. Числа… числа… числа… Даже у меня, глядящего на них со стороны, рябило в глазах. А каково же было самому Денису? Я все ждал, когда у него лопнет терпение и в знак солидарности с ним готов был поступиться своими надеждами.

Но Денис, к моему огорчению, продолжал стоически пыхтеть над числами. Закончив вторую ленту, он получил третью. Иногда он часами не разгибался над столом. Случалось, я уходил в общежитие один, не дождавшись Дениса.

А однажды среди ночи, выйдя в туалет, я увидел свет в комнате для занятий. Было любопытно, кому это не спится, и я, проходя мимо, приоткрыл двери. Я увидел… Дениса! В полном одиночестве он пыхтел над знакомой мне развернутой лентой с числами. Он старательно переписывал числа… нет, куда бы вы думали? — в общую тетрадь.

— Денис, ты чего? — опешил я.

— А, чего говорить… — Денис был явно смущен, — интересная штука, понимаешь, оказалась.

— Что интересное? Числа интересные? Да ты, что, спятил, Денис?

Денис, не отвечая и пряча от меня глаза, только запыхтел сильнее. Я видел — мое присутствие тяготит его, и, потоптавшись в дверях, отправился спать.

Теперь о самом главном.

Нам, третьекурсникам, пришедшим к Благову, повезло. Мы оказались свидетелями (и в какой-то мере участниками) создания уникального ультразвукового дефектоскопа. За несколько лет до этого Благов был удостоен Государственной премии за открытие многократного внутреннего отражения ультразвукового луча в кристаллических структурах элемента гольмия. Ему удалось разработать принцип ультразвукового лазера, и на основе этого принципа спроектировать аппарат для выявления пороков в деталях машин не только на макро-, но и на микроуровне.

Само по себе ультразвуковое просвечивание использовалось уже в промышленности, но аппарат Благова обещал получить на экране изображение кристаллической структуры детали, увидеть взаимное расположение атомов, изъяны в кристаллической решетке.

Начиная с первых чисел апреля шла доводка отдельных узлов дефектоскопа. К середине апреля узлы собрали в один агрегат. Дефектоскоп установили в утробе специального стенда, и пошла подготовка к завершающей стадии исследований — снятие основных параметров аппарата.

В эти дни на бледном лице Благова более резко обозначились скулы, а глаза запали и в них поминутно вспыхивало нетерпение. Он, уже не таясь, на ходу глотал какие-то таблетки, не успевая запивать их водой, срываясь, кричал на своих именитых коллег. И только к нам, студентам, относился хотя и не очень ласково, но с удивительной терпимостью.

Работы в эти дни всем хватало. Мы, студенты, тарировали датчики, паяли, монтировали приборы, чертили схемы. Особенно много чертили. И только Денис, закончив последнюю ленту, оказался не у дел. Мрачно поглядывая на окружающих, он слонялся по лаборатории, рассматривал схемы, разложенные на столах. Однажды он так увлекся разглядыванием схемы излучающего узла, что не заметил остановившегося рядом Благова.

— Интересуешься, Турчак?

— Интересуюсь…

— Ну и как тебе?

— Чего говорить… — Денис пожал своими широченными плечами, — не будет работать.

— Это как же понять — не будет?

Я незаметно приблизился к Денису, подтолкнул его локтем, чтобы он не лез, куда не следует.

— Ковин! — прикрикнул на меня Аркадий Алексеевич, — не мешай беседе двух ученых мужей. Ну, так я слушаю, Турчак?

— Чего говорить, — Денис шумно выдохнул, — в излучателе появится вода и вся ваша электроника накроется.

Благов уже всем телом повернулся к Денису, молча и сумрачно всматривался в его лицо. Денис сразу заерзал, ему стало не по себе от этого рассматривания. Он что-то еще пробормотал и заспешил вон из лаборатории.

Я догнал его уже на лестнице.

— Какая муха тебя укусила, Денис? — набросился я на него. — Что за воду ты еще придумал? Или у тебя от твоих чисел ум за разум заскочил. Одно слово — «водопроводчик»…

Впервые Денис улыбнулся широко и добродушно. Но при этом он смотрел поверх моей головы и видел что-то недоступное моему пониманию.

Махнув на него рукой, я возвратился в лабораторию.

На следующий день начались так называемые ходовые испытания дефектоскопа. С нашего курса я стал единственным, кого Благов включил в бригаду испытателей, и мне пришлось ради этого пропустить лекции.

Пульт, за который мне предстояло встать вместе с научными сотрудниками кафедры, был огромен. В виде подковы, он занимал всю торцовую стену лабораторного зала. Я оказался почти рядом с Аркадием Алексеевичем, и хотя мне предстояло всего лишь записывать показания температурных датчиков, я чувствовал себя так, словно мне доверили установить контакт с инопланетной цивилизацией.

Я видел, как Благов нажал кнопку, и сразу, подчиняясь приказу автоматики, пришли в движение нити приборов, заметались змейки на экранах осциллографов, замигало многоцветие сигнальных ламп.

Все началось привычно и буднично. Я мог бы заранее сказать, какие результаты мы получим. И тем не менее меня не покидала восторженность, непривычная приподнятость. Я такого еще не переживал. В голову лезли всякие непрошеные мысли. «Сегодняшний эксперимент, — внушал я себе, — твоя стартовая площадка для полета в будущее. В сверкающее будущее! И это неважно, что оно пока скрыто в тумане и ты еще не представляешь, в какой именно области науки проявишь себя. Важно, что ты рожден для этого. Твое участие в сегодняшнем эксперименте — лучшее тому доказательство…»

Если бы такие слова в моем присутствии произнес кто-то другой, они бы рассмешили меня своей напыщенностью, дутым самомнением. А во мне они звучали, как музыка.

Это неважно, что у меня нет конкретной цели, облеченной в страстную мечту. Мне было известно, что многие гениальные ученые уже в ранней юности имели такую цель. Я же походил на путешественника, который отправляется в неведомые края, где он никогда не бывал. Он еще не знает, что увидит там. У него страстное желание — увидеть! И его уже не останавливают ни возможные трудности пути, ни даже смертельные опасности…

Мои непрошеные мысли были прерваны тревожным гудением зуммеров. Казалось, чья-то не видимая, но сильная рука встряхнула весь огромный пульт, и приборы чутко отреагировали на эту встряску: нити непозволительно далеко рванулись по шкалам, на экранах осциллографов каждая змейка распалась на спутанный змеиный пучок.

Впрочем, все это длилось секунду-две. Я даже не успел испугаться, как все вновь успокоилось, пришло в норму.

— Ничего, ничего, — услышал я глуховатый голос Благова, продолжаем.

— Что это было? — шепотом спросил я у стоявшего рядом старшего научного сотрудника. Но он только пожал плечами.

Я увидел, как Аркадий Алексеевич щелкнул переключателем, переводя дефектоскоп на более напряженный режим работы. И в тот же миг снова заметались нити приборов, на этот раз яростно и непримиримо. В глазах у меня прямо-таки зарябило от мигания сигнальных ламп.

И тут я почувствовал, как туфли мои наполняются водой.

Нет, мне положительно везло на водные приключения! Взглянув себе под ноги, я обомлел: из-под панели пульта падали на пол крупные и неторопливые капли. На полу у моих ног образовалась уже изрядная лужа.

— Вода! — сдавленно вырвалось у меня. — Смотрите, вода!!

Все разом повернулись в мою сторону.

— Выключить! — приказал Благов. — Всем! Немедленно!

Мы защелкали тумблерами, принялись нажимать кнопки, уподобляясь заправским пианистам. Приборы сразу успокоились, нити обессиленно легли на нулевые деления, экраны осциллографов погасли…

Нет, вы только вообразите себе — вода среди сплошной электроники! Здесь в каждом углу стояли аппараты для поддержания строго постоянной сухости воздуха. И пол в этом зале не мыли, а только протирали, не оставляя следов влаги. Никаких водопроводных труб здесь не проходило.

Чтобы лучше понять нелепость происходящего, представьте себе, что вы включили электрический утюг с намерением погладить белье, ждете, когда он нагреется, но вдруг видите, как из него по всему разъему начинает течь вода.

Да нет, что там утюг! Включили ультрасовременный телевизор, ждете появления звука и изображения, а вместо того и другого появляется… вода! Вода все обильнее капает через все нижние стыки панелей, на полу образуются лужи, которые растекаются вширь, грозя затопить живущих под вами.

Вряд ли что-нибудь подобное случалось в истории электроники.

Невероятно? Фантастично?

И тем не менее именно это предстало перед нашими глазами, когда лаборанты сняли верхнюю панель пульта и мы смогли видеть дефектоскоп. Из него (дефектоскопа!) текла вода! Она текла по всему нижнему основанию аппарата, крупными каплями падая на пол. Капля кощунственно переливались всеми цветами радуги и шлепались в лужу, издавая пренеприятнейшие звуки.

Я уходил последним, поскольку мне пришлось помогать лаборантам вытирать лужи.

— Ковин! — неожиданно окликнул меня Благов. — Задержись, пожалуйста.

Времени было около трех часов ночи и мне дьявольски хотелось спать. Я прислонился к косяку двери, наблюдая, как Благов, кончив возиться с дефектоскопом, снимает халат. Видно было, как бесконечно велика его усталость. Выключив свет в зале, он закрыл двери на ключ и, не глядя на меня, стал подниматься по лестнице. До самого вестибюля он не проронил ни» слова. На улице, запрокинув лицо к звездному небу, он жадно вдохнул прохладный ночной воздух.

— Я хочу видеть Турчака, — произнес он. — Немедленно!

— Вы думаете, это он подстроил с водой? — ужаснулся я. Нет, нет, Аркадий Алексеевич, это невозможно. Денис честнейший человек!

Благов усмехнулся.

— Так уж и честнейший? Друзья вы с ним, что ли?

— Лучшего друга у меня и в детстве не бывало.

— Но… очень уж вы непохожи…

— Ну и что ж?

— Да в принципе-то конечно.

…Оставив Благова в комнате для занятий, я отправился будить Дениса. А это оказалось не так-то просто. Но и открыв глаза, Денис долго и бессмысленно таращился на меня. Наконец мои слова дошли до него. Шумно сопя, всем видом своим выражая крайнее неудовольствие, он натянул на себя брюки и, отчаянно зевая, шлепая босыми ногами по крашеному полу коридора, поплелся за мной в комнату, где нас ждал Благов.

— Во сне-то чего видел? — набросился на него Аркадий Алексеевич. — Вода небось снилась?

Он швырнул плащ на спинку стула, сел и повелительным жестом приказал Денису сесть напротив. Я устроился поодаль, но поближе к своему другу, чтобы в случае нужды поддержать его.

— Рассказывай, Турчак, рассказывай!

— А чего рассказывать? — Денис зевнул, как бегемот, не прикрывая рта.

— Про гольмиевый детектор, про ионную проводимость, про воду.

Сон с физиономии Дениса как ветром сдуло.

— А! — ухмыльнулся Денис. — Стало быть, вы тоже догадались?

— Представь себе, — Благов церемонно поклонился моему другу, — и я тоже. Но тебя-то, простофилю, кто надоумил? Кто?

Не обижаясь на «простофилю» и благодушно сопя, Денис запустил пятерню в свою взлохмаченную шевелюру.

— Ваши ленты, кто же еще.

— То есть как это ленты?

— Так чего говорить… Пока переписывал — присмотрелся. Гляжу и глазам не верю — вода!

Благов отодвинулся вместе со стулом, чтобы лучше видеть Дениса.

— Ты переписывал абстрактные, ничего не говорящие сами по себе числа, — сухо возразил профессор. — Чтобы эти числа заговорили, по ним прежде следует построить кривые, а по кривым вывести математические зависимости. А может, вы тут с Ковиным подпольные исследования организовали?

Аркадий Алексеевич с ухмылкой взглянул на меня.

— Что вы! — запротестовал я. — Зачем нам это?

— Вот и я думаю — зачем? А ты, Турчак, случаем никаких записей не делал?

— Чего говорить… Делал.

— Покажи!

— Так они там, в комнате.

— Принеси. Я не тороплюсь.

Денис, все позевывая, сокрушенно мотая головой, отправился в свою комнату. Возвратился он со знакомой мне общей тетрадью в руках. Благов буквально выхватил у него тетрадь, раскрыл и… вытаращил глаза на Дениса.

— Но тут… тут все те же числа?!

— Те же, да не совсем, — нахмурился Турчак. — Тут только описание гольмиевых кристаллических структур, их взаимодействия с плотными полями и ультразвуковым лучом.

Благов уронил руку с тетрадью на угловатые колени.

— Турчак! — взмолился он. — Скажи честно: ты не морочишь мне голову?

— Была нужда…

Последние слова моего друга окончательно выбили профессора из колеи. Он взглянул на меня, словно надеясь прочесть на моем лице разгадку поведения Дениса. Но я и сам ничего не понимал, я не мог оторвать глаз от раскрывшейся в руке профессора тетради: там на всех страницах были числа, одни числа, сверху донизу и от края до края. Прямо кабалистика какая-то!

— Вот чего он не умеет, — пробормотал я, — так это морочить голову…

Благов беспомощно улыбнулся.

— Ребята, — сказал он, — я уже достаточно пожил на белом свете и кое-что смыслю в науке. Читать числовую запись машины, как открытый книжный текст, еще не доводилось ни одному исследователю. А Турчак не просто читал, он еще и появление воды разглядел. Ты-то, Ковин, когда кривые строил, видел эту проклятую воду? Не видел, можешь не отвечать. И ни одна душа, кроме меня и… этого типа, не видела. Ты, что, феномен, Турчак? А может, ты с другой планеты свалился, где уже все знают?

Турчак безразлично пожал плечами.

С минуту Благов собирался с мыслями.

— Ладно, — сказал он, — попробуем, Турчак, с тобой согласиться. Допустим, природа одарила тебя способностью читать числа, как книжный текст. Других таких людей до сих пор на земле не бывало. Ладно… И давно с тобой происходит такое?

— Чего говорить… сам я как-то не придавал этому значения, — промямлил Денис, — пока вот с вашими лентами не связался. А вообще-то у меня еще в школе бывало: если задача в одних числах, у меня сразу ответ в голове появлялся. А вот как к буквенным обозначениям перешли, забуксовал малость.

— Хорошо, — Благов хлопнул себя по коленям Денисовой тетрадью, встал, прошелся по комнате, — ладно, пусть так — ты оказался способным сразу «разговаривать» с машиной на языке чисел. Ладно, с этим пусть разбираются психологи. Воду-то как угадал?

— Чего говорить… — Денис, сидевший в одной майке, начал мерзнуть, потирать свои плечи. — По числам и угадал. Гляжу в них и вдруг — батюшки! — вода!

— Вон как просто, — Благов сунул тетрадь обратно Денису, — пришел, увидел, победил. Ну, а если членораздельнее?

— Сначала-то я увидел ионную проводимость, — принялся растолковывать Денис, — ну, ту самую, про которую вы нам еще в прошлом семестре рассказывали. Еще заставили подчеркнуть помните? — фразу такую, — Денис провел в воздухе воображаемую волнистую линию, — «…поток ионов качественно отличен от потока электронов. Поток ионов — это уже поток самого вещества. Так, например, если движутся ионы меди, значит по проводу течет сама медь…» Правда, пока никому не удалось изготовить провода с ионной проводимостью, да ведь теория о твердых веществах с ионной проводимостью уже существует. И профессор Благов ее горячий приверженец, чего говорить…

Такого многословного выступления я от Турчака еще не слышал. Весь курс знал его, как примерного молчуна.

— Ишь ты! — развеселился Благов. — Прямо хоть его трояк в зачетке на пятерку исправляй. Ладно, Турчак, ионная проводимость. А тебе-то что до нее?

— Да как же, Аркадий Алексеевич! Ваш гольмиевый детектор — все равно что кусочек провода. В вашем излучателе под воздействием ультразвуковых колебаний на периферии его сосредоточились ионы кислорода, а в сердцевине — ионы водорода. Электрическое поле привело их в движение. На выходе из детектора ионы соединились и… образовалась вода.

Благов удовлетворенно наклонил голову. Остановившись напротив Дениса, он приказал:

— Возьми лист чистой бумаги и сядь к столу.

Денис, не понимая, что от него хотят, вырвал из тетради лист и вместе со стулом придвинулся к столу. Благов швырнул ему на стол шариковую ручку.

— Пиши! — палец профессора вытянулся в сторону листа бумаги, — пиши: «Проректору по научной работе такому-то от такого-то…» Написал? Так, хорошо. Ниже: «Заявление». Есть? «Прошу Вашего разрешения зачислить меня на должность младшего научного сотрудника кафедры ультразвуковой дефектоскопии…» Пиши, пиши, чего ворон ловишь?

— Вы извините меня, Аркадий Алексеевич, — не глядя на Благова, Денис осторожно скомкал лист бумаги, а ручку так же осторожненько подвинул к краю стола, — вы извините меня, но только мне это уже никак не подходит.

Я смотрел на Дениса и видел перед собой совсем незнакомого мне человека. От его простодушия не осталось и следа. А я-то считал, что теперь знаю его как облупленного…

Турчак-тугодум…

Турчак-водопроводчик…

Передо мной сидел человек, вторгшийся в неведомую мне область науки. Он сумел предсказать то, что смог увидеть только профессор Благов. Но у профессора за спиной была целая жизнь, отданная науке. А у Турчака?

И я невольно позавидовал Денису — почему природа именно его, а не меня, сделала своим избранником? Я бы сейчас не отказался от предложения Благова — ведь тот распахивал перед Денисом путь в большую науку.

— Может, я тебя чем обидел, Турчак? — отрезвил меня голос Благова. — Ну?

— Да нет, что вы, Аркадий Алексеевич! — Денис шумно, по-бычьи, выдохнул и виновато поглядел на Благова. — Вовсе вы меня не обидели, чего говорить. Просто мне нечего делать у вас на кафедре.

— А куда ты вообще хочешь, чудо гороховое? — взорвался профессор, и я испуганно оглянулся на открытые двери в коридор — чего доброго все общежитие проснется. — Нет, вы только полюбуйтесь на этого субчика, как он выпендривается. Вон Ковин, твой дружок, не тебе чета, но я из него душу вытрясу, прежде чем возьму простым лаборантом. А ты основы ультразвука умудрился дважды завалить. Цифры читает, какая невидаль!

— Вы не даете мне сказать, — насупился Денис. — Я к вам потому не хочу, что вообще ухожу из института. Проректор мне уж и заявление подписал, обрадовался даже, что одним хвостистом будет меньше.

— Как уходишь? — ахнул я. — Шутишь, Денис?

— Чего говорить, Вадька… — Денис заерзал на стуле, такоедело, понимаешь, получается: вроде с обрыва в реку прыгнул, в такую, что вроде Ниагары. Поджилки трясутся. А решил сразу, чтобы не дать себе опомниться, на попятную пойти. Ну, ты-то меня знаешь, Вадька. Меня отговорить, что в лужу плюнуть. Вон Аркадий Алексеевич теперь, словно обухом по башке. Это меня-то на кафедру, сейчас. Тут же с ума сойти можно…

— Куда же ты уходишь?

— Да вот с Североуральским политехническим списался. На водоснабжение прошусь. Вроде не возражают.

— Куда-а-а?!

Я даже подскочил на стуле.

— А, чего говорить…

— Да ведь ты же… Нет, вы только подумайте, Аркадий Алексеевич, — закричал я и замахал руками, — он же… этот Турчак специально в наш институт поступил, чтобы не работать сантехником. Он же там, дома, свою возню с трубами ненавидел. Не чаял, как сбежать от них. И вот теперь снова к трубам?

— Чего говорить, сбежал… — виновато вздохнул Денис. Думал, сбежал — и точка. А они, проклятые, стали мне по ночам сниться. Вот и сегодня, пока ты не разбудил, я все муфты подвертывал. Я подвертываю, а вода все дорогу находит. Я подвертываю, а она течет, чертова мельница. И потом дома-то, на трубах, дед, отец, сестренки, друзей сколько. Знаешь, как они вкалывают? Будь здоров. И получается — никуда мне от этих труб не деться.

— Ну-с, а как же тогда с ионной проводимостью? — кривя губы в усмешке и неторопливо надевая плащ, подковырнул профессор Дениса. — Для чего же мы фразу подчеркивали?

— Так в том-то и все дело! — Турчак поднялся на ноги. — У меня же теперь своя идея появилась, цель какая-никакая.

— Да? Любопытно, какая, если не секрет?

— Попробую избавить человечество от труб.

Благов так и застыл с наполовину застегнутым плащом.

— От каких еще труб? Чего ты мелешь, Турчак?

— Да вот же, чего говорить, на которых я работал. Ну, по которым вода течет. От водопроводных то есть. Вы представляете, сколько их на земле? А сколько их каждый год из строя выходит? Сотни тысяч тонн металла, сотни тысяч магистральных километров. Их ржа поедает, всякой пакостью забивает. На одной только замене миллионы людей работают.

— Постой! — властным жестом Благов прервал словоизлияние Дениса. — Постой, Турчак, не тараторь. Ты, что же, собираешься избавить человечество от водопроводов?

— Не-е-е, что вы! Не от водопроводов, а от труб.

— Позволь, но без труб… А как же вода потечет?

— По проводам, — я впервые видел Дениса жестикулирующим. — По проводам с ионной проводимостью, — уточнил он.

Профессор обессиленно опустился на стул, на его землистом лице выступила испарина. Мы с Денисом подскочили к нему, но он властно остановил нас ладонью.

— Ничего, со мной это бывает. Сейчас отпустит… Так я слушаю тебя, Турчак, — подавив приступ боли, Благов осторожно выпрямился, голос его окреп. — Говори же, говори. Ну?

— Так поток ионов же…

— Не мямли, Турчак!

— Когда я работал с лентами и увидел воду, я и подумал: поток ионов — это поток самого вещества. Как вы тогда на лекции говорили, помните? Остается решить эту проблему практически, заставить воду течь по проводу. Вот она сегодня и потекла в вашем дефектоскопе.

Благов окончательно справился с приступом боли. Он нашарил в кармане и торопливо проглотил таблетку, поискал глазами, нет ли в комнате воды. Воды не было. Он перевел глаза на Дениса и в них было столько дружелюбия, столько теплоты, что я снова остро позавидовал своему другу.

— Как тебе все это нравится, Ковин? — неожиданно обратился ко мне Благов. — Ожидал ты что-нибудь подобное от этого лоботряса?

Я только пожал плечами.

— Да ведь он и сам не догадывается, на что замахнулся, в голосе профессора звучали металлические нотки. — Этот вахлак собирается совершить техническую революцию в снабжении человечества водой. Только и всего. А говорит так, словно собрался вагон с капустой разгружать.

На минуту в комнате воцарилось молчание.

— Я ведь что еще подумал, Аркадий Алексеевич, — первым заговорил Денис, — ведь каким бы ни был запоганенным и засоленным источник, а по проводам потечет к людям чистейшая водица. Отпадет нужда в очистных сооружениях, так же? Ионную-то проводимость можно сделать сколь угодно избирательной. А во сколько раз будет проще и дешевле тянуть кабели, нежели прокладывать трубы! И никакой тебе ржи, никакой замены!

— Ишь ты, размечтался, — поморщился Благов. — Вот я сейчас спущу тебя с небес на землю. По твоим-то проводам потекут ионы. Ионы, дорогой! — Благов назидательно поднял палец. — Соединяясь на выходе, они породят капли воды. И когда-то ведро накапает… А? Что скажешь?

— Чепуха, чего говорить, — отмахнулся Денис. — Вы забыли о скорости, с которой потекут ионы, — она будет в десятки тысяч раз выше скорости движения воды по трубе.

Благов, сдаваясь, поднял обе руки.

— Но у ионной проводимости будет еще и другое преимущество, — снисходительно продолжал Денис, — она позволит качать воду непосредственно из воздуха. Ведь, собственно, что произошло сегодня в вашем дефектоскопе? Ваш гольмиевый детектор поглощал ионы водорода и кислорода из воздуха, а на выходе соединял их друг с другом, превращал в воду.

— Довольно, Турчак, довольно!

Благов медленно поднялся на ноги, постоял напротив Дениса, глядя ему прямо в глаза. Я видел, что он порывается что-то сказать, да никак не может заставить себя. Губы у него вздрагивали, а глаза сияли. Профессор не походил на привычного нам Благова — вечно раздраженного, перемогающего свою болезнь. Сейчас он словно исцелился от всех своих недугов, стал будто выше и шире в плечах, стал воплощением неведомого для меня торжества.

Так ничего и не сказав, профессор ткнул Дениса кулаком в плечо, повернулся и направился к дверям. Уже в дверях он оглянулся на Дениса.

— Зайди проститься, — буркнул он. — Слышишь?

Денис утвердительно мотнул головой.

Благов растворился в темноте коридора. Мы остались вдвоем с Денисом и долго молча смотрели вслед профессору. Нас окружало безмолвие спящего студенческого общежития.

Дилетантка

Врач пришел после полудня. Это оказалась невысокая, крепко сложенная молоденькая женщина с остреньким подбородком и с большими очками в металлической оправе, спокойная, неторопливая. Сильно увеличенные толстыми стеклами очков, зеленые глаза ее излучали такую доброту, такое участие, что от одного только этого взгляда Андрей почувствовал несказанное облегчение.

Мать, вошедшая следом, стала обстоятельно отвечать на вопросы врача: когда Андрей занемог, какая температура держалась ночью, что принимал? Прослушав Андрея и затолкав фонендоскоп в свою порядком потертую сумочку, врач пересела к письменному столу, чтобы выписать бюллетень и рецепты. Сквозь горячечный туман Андрей видел, как стремительно побежала шариковая ручка в ее длинных розовых пальцах.

И вдруг ручка замерла.

Андрей не сразу сообразил, что внимание участкового терапевта привлекла стопка листков бумаги, лежавшая тут же на столе. Это были теоретические исследования магнитного пульсирующего луча, попытка обосновать своеобразный магнито-лазерный эффект, вольное увлечение Андрея Бармина, младшего научного сотрудника НИИ Электромашиностроения. Сохранилось еще школьное пристрастие к математическому анализу, к тем его разделам, в которых не очень сведущими оказывались учителя в школе и его научные руководители в НИИ.

С кровати он мог видеть, как женщина острием ручки приподняла несколько верхних листков. Тонкие губы ее приоткрылись, как это случается с детьми, пытающимися осмыслить нечто непонятное. А что могла она, рядовой терапевт из районной поликлиники, уразуметь в фононовой теории поля, в сплетении частных производных и определителей волновой функции Шредингера? В другое время это бы очень развеселило его, но сейчас разламывало пылающую голову, было не до веселья.

Спохватившись, врач виновато покосилась на больного, коротко вздохнула и вернулась к незаконченным рецептам. Она обстоятельно пояснила матери Андрея, в какой последовательности пичкать его выписанными лекарствами. Поднявшись из-за стола, снова задержала свой взгляд на листочках с расчетами, собралась было что-то спросить, но не решилась. Положив свою прохладную ладонь на горячий лоб Андрея, она пожелала ему скорейшего выздоровления.

Странно, но это мимолетное прикосновение отозвалось во всем теле волной исцеляющей радости и надолго сохранилось в памяти. Подобной встречи с врачом у него еще не случалось.

Прошло несколько дней. Придя в поликлинику, чтобы закрыть бюллетень, Андрей занял очередь к своему участковому врачу. Рядом с ним в ожидании приема сидели и судачили мужчины и женщины. Так Андрей узнал, что его врача зовут Инной Георгиевной, что она только что закончила институт и потому опыта у нее всего ничего, хотя нужно отдать должное — к больным очень внимательна.

Эта вторая встреча к досаде Андрея была скоротечной. Андрей вообще редко болел, а перенесенный грипп и за болезнь не считал. Ему хотелось перекинуться с Инной Георгиевной парой ничего не значащих слов. Но сестра, приоткрыв двери, уже позвала: «Следующий!»

Дома Андрей поделился с матерью своими впечатлениями об участковом терапевте. Мать, помедлив, сказала:

— Да уж, наши женщины особым доверием к ней не расположены — очень уж молода. Да и доверчива не в меру, характером, видать, слабовата. А я так думаю, она большое несчастье пережила. Или беда у нее какая.

— С чего ты взяла? — удивился Андрей. — Первый раз видишь человека и сразу такие выводы.

— Да так мне кажется. Глаза у нее такие…

И вот однажды вечером, когда, придя с работы, Андрей вместе с матерью сидел на кухне за ужином, раздался звонок в двери квартиры. Открыв, к своему немалому удивлению и радости он увидел Инну Георгиевну.

— Здравствуйте! — протяжно произнесла она. — А я к вам по делу, если можно.

— Да, да, проходите, пожалуйста!

Мать, выглянувшая из кухни, предложила:

— Инна Георгиевна, дорогая, ужинать с нами за компанию.

— А что, знаете, я, пожалуй, не откажусь, — согласилась Инна Георгиевна. — День у меня сегодня был прямо сумасшедший, перекусить было некогда.

Голос у нее был протяжный, певучий.

Ела она с отменным аппетитом, не протестовала, когда мать подкладывала ей новые порции солнечно-яркого омлета или шипящие, прямо со сковороды, оладьи. Она довольно легко управилась с бокалом сливок, в который входило поболее двух стаканов. При этом Инна Георгиевна с неподдельным интересом слушала все, что ей рассказывали. Охала, ахала, покачивала головой. Но когда Андрей стал расспрашивать о ее работе в поликлинике, она сразу потускнела, отвечала неохотно, чаще отделываясь односложными «да» и «нет». У Андрея создалось такое впечатление, что Инна Георгиевна не испытывает особой любви к своей профессии. Это немного разочаровало его. Он-то свою работу не променял бы ни на какую другую.

Когда с ужином было покончено, Инна Георгиевна сказала:

— Теперь я должна объяснить, зачем пришла. Вы с Кучиным Матвеем Родионовичем знакомы?

— Нет, — ответил Андрей. — Кто это?

— Пенсионер. Заслуженный изобретатель. Живет через два дома от вас, — Инна Георгиевна помолчала, придавив свои губы пальцем. — В тот день, когда я побывала у вас (помните?), я сначала зашла к нему… впервые.

Ее зеленые, увеличенные стеклами очков глаза, не мигая, смотрели на Андрея, смотрели с такой добротой, с таким вниманием, что он и сам загляделся в них, почувствовал несвойственный ему прилив нежности, если не сказать большего.

— Знаете, когда я вошла к нему в квартиру, — доверительно продолжала Инна Георгиевна, — я была поражена: не квартира, а какая-то радиомастерская.

— Стало быть, старче продолжает изобретать, — заметил Андрей.

— Вот именно, вот именно! А что ему еще делать при его-то одиночестве? Ни жены, ни детей. И, видимо, поговорить по душам не с кем. Ах, видели бы вы, как он мне обрадовался. Не как врачу, а просто, как человеку.

— Да, вы у нас такая, — от раковины, в которой она мыла посуду, отозвалась мать Андрея. — Такой, как вы, все, как на духу, выложишь.

— Н-не знаю… — неуверенно возразила Инна Георгиевна, ничего подобного за собой до сих пор не замечала. Да, так вот о Матвее Родионовиче. Вы же знаете, каково приходится настоящему изобретателю. Вот, видно, он и замкнулся. И со мной-то… каждое слово из него вытягивать приходилось, Инна Георгиевна вздохнула, все не сводя глаз с Андрея. — Но что бы он ни изобретал, его всю жизнь преследовала странная, навязчивая идея: создать такой луч, с помощью которого можно было бы охлаждать предметы на расстоянии. И вот уже более тридцати лет пытается он решить эту непонятную задачу. Тридцать лет — это же целая жизнь! А зачем охлаждать? Какой в этом смысл? Ну, скажем, луч лазера, который, может все испепелять на своем пути, я еще понимаю. Но охлаждать…

— Действительно, — покачал головой Андрей. — Мания какая-то.

— Нет, — с неожиданной горячностью возразила Инна Георгиевна, — и вовсе не мания! Он уже построил такой аппарат. Правда, охлаждение получается очень слабое, но все равно это уже успех. И знаете, как он его назвал? Магнитный мазер.

Андрей озадаченно откинулся на спинку стула.

— Вот даже как? — пробормотал он. — Любопытно…

— А когда я пришла к вам, я на вашем столе увидела расчеты, а на них то же самое слово — магнитный мазер. Конечно, в технике я полнейшая дилетантка, но такое совпадение… посудите сами.

— Так что же вы от меня хотите?

Инна Георгиевна впервые опустила глаза и с минуту молчала.

— Меня взволновала не сама идея, Андрей Лаврентьевич. И даже не странное совпадение ваших поисков. Тридцать лет идти к одной цели… Я знала, что такое бывает, а вот воочию увидела впервые. Не знаю, почему меня поразило это. Я еще и себе не могу объяснить. Понимаете, Андрей Лаврентьевич, мне вдруг стало тревожно. Хожу, работаю, с людьми разговариваю, а сама ловлю себя на том, что сидит в голове, как заноза, этакое смутное, беспокойное, такое, чего прежде не было. Что бы это могло быть Андрей Лаврентьевич?

Андрей пожал плечами.

— Знаете что, Андрей Лаврентьевич, давайте заглянем к Матвею Родионовичу? Прямо сейчас. Доставим старику удовольствие.

Андрей ожидал увидеть изнуренного болезнями худого сгорбленного старичка, а перед ним оказался плотный широкоплечий здоровяк, годы которого угадывались лишь по седым космам, по мешкам под глазами да глубоким морщинам на лице. Одет он был в выцветший, некогда синий хлопчатобумажный рабочий костюм с множеством карманов и пуговиц. Пуговицы все были разные и пришиты разными нитками — какие, видно, под руку попадались.

— Ба, вы! — загудел он, увидев Инну Георгиевну и словно не замечая Андрея. — Какими ветрами? Вызова я вроде не делал.

— Да вы хоть в комнату пригласите, — пропела Инна Георгиевна.

Андрей удивленно хмыкнул: действительно, не квартира, а смесь электротехнической мастерской и слесарки. И как только домоуправление мирилось с таким использованием жилой площади! Рядом с дряхлым диваном, который, судя по всему, служил Кучину и кроватью, стоял обитый жестью верстак с большими слесарными тисами и настольным сверлильным станком. Над верстаком на стене, там, где положено красоваться какой-нибудь картлне, была закреплена фанерная доска с набором гаечных ключей.

К верстаку примыкал вместительный сервант, забитый, однако, не посудой, а измерительными приборами, коробками с датчиками, мотками проволоки, конденсаторами… Вдоль противоположной стены выстроились распределительный щит, ящик с криогенной аппаратурой, баллон с кислородом, трансформатор, станок для намотки катушек. А чуть поодаль, почти у самого окна, на высокой треноге стоял аппарат, накрытый простыней, не очень чистой, с большими заплатами.

— Матвей Родионович, знакомьтесь, — торжественно провозгласила Инна Георгиевна, — это Андрей Лаврентьевич. Он увлечен теорией магнитного мазера и я думаю…

— Раззвонила, не удержалась, — насупился Кучин. — Эх ты, сорока! Да ты кого ко мне привела? — он снисходительно покосился на Андрея. — Он же вроде тебя, еще только листочки выпускает. Давно ли из института? Года два? Видишь, так и есть. Ну, да ладно, садитесь, я вас чайком с конфетками побалую.

— Благодарю, — сухо ответил Андрей. — Мне спать пора. Меня мама ждет. Только, между прочим, при цилиндрическом соленоиде вы плотного луча не получите, — и повернулся к Инне Георгиевне, — вы идете или остаетесь?

Кучин удивленно воззрился на Андрея, потом перевел глаза на аппарат у окна, понял, что выступающие витки соленоида, точно ребра отощавшего человека, позволили юному гостю точно угадать конструкцию излучателя.

— Стоп, юноша, стоп! — Кучин схватил Андрея за рукав. Садитесь, прошу.

Он свободной рукой указал на стол, накрытый обшарпанной клеенкой. Андрей собрался было запротестовать, но почувствовал на себе умоляющий взгляд Инны Георгиевны. Она села рядом с ним, касаясь его плечом.

Матвей Родионович разыскал в шкафу бумагу, шариковую ручку, положил все это перед Андреем и сам сел напротив.

Возвратившись домой, Андрей признался себе, что это был счастливейший вечер в его жизни. Нет, не только потому, что его робкие теоретические исследования перекликались с замыслами Кучина и уже в этой, первой модели аппарата проглядывали материализованным воплощением его идей. Главное заключалось в том, что рядом с ним весь этот вечер была удивительная женщина. И хотя в амурных делах Андрей не был новичком, но тут было что-то совсем другое, неожиданное.

Теперь он с нетерпением ждал очередной встречи, но Инна Георгиевна, заменяя заболевшего врача, работала по две смены и Андрей не решался назначить ей свидание, зная, что она устает, не в пример ему.

Она появилась сама в субботу утром.

— Я за вами, — прямо в дверях заявила она, — я целую вечность не была у Матвея Родионовича. Что там у него?

Андрей пожал плечами. Инна Георгиевна укоризненно поглядела на него, но ничего не сказала.

…На треноге стоял совсем другой аппарат. Да, следовало отдать должное Кучину — руки у него были золотые. Андрей подивился тому высокому мастерству, с которым была изготовлена каждая деталь. Параболическое зеркало, делавшее аппарат похожим на модель радиотелескопа, мощный конический соленоид, криогенный генератор, пульт управления — все это было продумано до мелочей, скомпоновано с поразительной рациональностью, все блестело, все радовало глаз своими формами.

— Испытывали? — поинтересовался Андрей.

— А как же! Совсем другое дело, Андрей Лаврентьевич. До минус ста восьмидесяти доходит. Чуете, мой юный друг? Мы же на такой уровень выходим, какой и фантастам не снился.

— А на чем пробовали?

— Да на всем, что под руку попадало: утюг, кастрюля, кирпич со двора притащил.

— Кастрюля пустая была? — неожиданно вмешалась Инна Георгиевна.

— Не с супом же, — отшутился Кучин.

— А если с водой?

Кучин озадаченно покачал головой.

— Действительно, — он развел руками, — как это мне в голову не пришло?

— Я сейчас принесу.

Инна Георгиевна отправилась на кухню, загремела кучинской посудой, послышался шум воды из-под крана. С кастрюлей, наполненной до краев, она возвратилась в комнату. Кастрюлю водрузили на металлическую пирамиду и отодвинули в угол комнаты.

Кучин включил аппарат, нацелил его на кастрюлю. Раздался щелчок тумблера и поверхность кастрюли почти мгновенно покрылась инеем. Но поверхность воды, которая хорошо была видна Андрею, не претерпела никаких изменений.

— Неужели не замерзла? — удивился Андрей.

— У меня в кладовке трубки, — сказал Кучин, — выберите подлиннее и согните конец.

Углом стальной трубки Андрей дотянулся до кастрюли, спустил его на поверхность воды. Вода была твердой! Послышался стук металла о металл.

— Опрокиньте ее, — подсказал Кучин, — только чтобы не скатилась.

Андрей поймал за ручку кастрюлю, долго таскал ее из стороны в сторону, прежде чем она легла на бок. Вода не вылилась, хотя оставалась по-прежнему прозрачной и сквозь нее просматривалось даже дно кастрюли.

— Вот так диво дивное, — проворчал Кучин, — похоже, мы начинаем ниспровергать законы природы. А ну-ка, выключим.

В то же мгновение вода хлынула из кастрюли на пол, брызгами обдала Андрея и Инну Георгиевну, лужами разошлась в стороны.

— Как странно, правда? — Инна Георгиевна прижала ладони к пылающим щекам. — И, мне кажется, я начинаю догадываться, в чем тут дело. Да, да, не смейтесь, Матвей Родионович. Вот сейчас убедимся.

Она снова исчезла на кухне и появилась на этот раз с литровой бутылкой из-под кефира, наполненной по самое горлышко. Бутылку и металлический замок для нее Инна Георгиевна протянула Андрею.

— Закройте, пожалуйста. Покрепче, намертво.

— Ну, ну, давайте, — согласился Кучин.

Андрей поставил бутыль на пирамиду.

— Поберегите глаза, — предупредил Кучин. — Как бы стекло не разлетелось по комнате. В воде-то сами знаете какая силенка, стальные трубы от легкого морозца рвет, а тут минус сто восемьдесят. Шандарахнет гранатой.

Раздался щелчок переключателя, красной искоркой вспыхнула сигнальная лампочка. Бутылка тотчас же оделась в белую пушистую шубу из инея. Но… осталась целой.

— Это уж совсем черт знает что, — Кучин даже сел на стул. Но тут же вскочил и опрокину головку тумблера. Лампочка погасла, точно по волшебству исчез иней с бутылки. Сама же бутылка стояла целехонькой и невредимой, наполненная прозрачной водой.

— Я поняла! — закричала Инна Георгиевна. — Я все поняла! Вы даже не представляете, какое сделали открытие. Ай-яй-яй!

Прижав ладони к щекам, она затрясла головой.

— Поделитесь с нами, неучами, своими эвристическими соображениями, — снисходительно кривя губы в усмешке, прохрипел Кучин. — Вы только взгляните на эту даму, Андрей Лаврентьевич, — сияет, как киловаттка. Что такое пришло в вашу милую головку, Инна Георгиевна?

— Завтра… завтра… завтра… — залепетала Инна Георгиевна. — И, ради бога, не смейтесь надо мной, Матвей Родионович! Нет, нет, провожать меня не нужно, — взглянула она на Андрея.

Андрей озадаченно взирал на захлопнувшуюся за ней дверь.

На следующий день в квартире Барминых она появилась только в девятом часу вечера. В руках ее была закрытая картонная коробка, в каких обычно продают кастрюли-скороварки. От ужина она отказалась и даже не присела, хотя вид у нее был утомленный.

По дороге к Кучину Инна не доверила коробку Андрею, несла ее бережно и шла чуть поодаль от него. На все расспросы улыбалась загадочно и виновато.

Кучин открыл двери заспанный, хмурый.

— Торт, что ли, принесла? — увидев коробку в руках Инны Георгиевны, пошутил он. — Так мой день рождения уже прошел.

— Еле выпросила, — пропела Инна Георгиевна и прошмыгнула мимо Кучина в комнату. — Еще повезло, что на знакомых ребят угодила, на моих бывших однокурсников.

Она положила коробку на стол и раздвинула крышку.

— Вот!

Андрей, заглянув в коробку, увидел пушистого хомячка, испуганно таращившего на него бусинки глаз. Матвей Родионович только развел своими лапищами.

— Ну, ты даешь, Инна Георгиевна! С живностью-то экспериментировать нам вроде и не пристало. Как ты на это смотришь, Андрей Лаврентьевич?

Андрей не ответил, он смотрел, на Инну Георгиевну, пытаясь понять, что с нею происходит. От него не укрылось несвойственное ей возбуждение.

— Готовьте аппарат, Матвей Родионович, — взмолилась она. — Ну, пожалуйста! Это очень, очень важно. Да вы же и сами все понимаете. Включайте же!

Кучин, сокрушенно мотая головой, направился к аппарату. А Андрей помог Инне Георгиевне устроить зверька на металлической пирамиде. Хомячок, предоставленный самому себе, принялся обнюхивать металлическую опору под своими лапками, осторожно передвигаясь вдоль ее краев.

— Включаю! — послышался голос Кучина.

Хомячок вдруг замер. Ничего особенного, казалось, с ним не произошло. Все так же поблескивали бусинки его глаз, смешно топорщились усики. И только слабое искрение инея на шерстке свидетельствовало о том, что животное обратилось в мертвый и холодный комочек льда.

Сколько прошло времени после включения мазера, никто из троих сказать бы не смог, так велико было впечатление от этого необычного зрелища.

— Хватит же, хватит! — первой не выдержала Инна Георгиевна.

Щелчок тумблера, — и мертвый кусочек льда тотчас же ожил, как ни в чем не бывало хомячок продолжил исследование площадки.

Кучин плюхнулся на стул, замотал головой. Инна Георгиевна стояла, закрыв лицо ладонями, рот ее был приоткрыт, плечи опустились, сжались.

— Инна Георгиевна, — шепнул Андрей, — что с вами?

Она вдруг бросилась к нему, спрятала голову на его груди, и он ощутил, как мелко вздрагивает все ее тело.

Андрей остался сидеть на скамейке во дворе клиники, пока Инна Георгиевна относила хомячка. Она появилась, когда на улице уже стемнело и зажглись фонари.

Он взял ее под руку, крепче прижал к себе. Она быстро взглянула на него, но ничего не сказала и не отстранилась. Очутившись в тени тополей, там, где не было ни души, Андрей повернул ее к себе лицом.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — сказал он. Тогда она осторожно отстранилась.

— Я знала, что услышу от тебя это, — шепнула она, — но не думала, что так скоро.

— И что же ты ответишь мне?

Вместо ответа Инна Георгиевна сняла очки.

— Ты знаешь, что это такое?

— Очки.

— Это минус семь с половиной. Видишь ли, Андрюша, какое дело, в моей семье из поколения в поколение идет беда. Моя бабушка ослепла в пятьдесят два, а мать в тридцать девять. Слепота наступает медленно, но неотвратимо. Тебе нужна слепая жена?

У Андрея медленно холодело внутри.

— Ты шутишь… — пробормотал он.

— Родной мой, такими вещами не шутят. Я же медик, немного смыслю в том, о чем говорю. Идет наследственное отмирание зрительных нервов. Почему — современная медицина не знает. И помочь бессильна. Вот такие-то у меня дела, Андрюша…

Инна Георгиевна снова надела очки.

— Теперь я могу рассказать тебе и другое. Со своей неотвратимой слепотой я смирилась. Но вот мне угрожает новое несчастье, куда более страшное. Как ты думаешь, хороший я врач? Не отвечай, я сама тебе скажу: никудышный. Более посредственной студентки у нас на курсе не было. И дело было не в слабом зрении, а в моей инертности, моем равнодушии к выбранной профессии.

— Да ведь ты наверняка преувеличиваешь, — запротестовал Андрей, — бог знает, что на себя наговариваешь.

Инна Георгиевна вымученно улыбнулась.

— Преподаватели, знавшие о моей обреченности, жалели меня, тянули с курса на курс. Жалость… Как это противно! А я смирилась с мыслью, что как-нибудь дотяну до инвалидности, Инна Георгиевна поежилась. — И вот появился ваш магнитный мазер… Сначала меня поразила преданность Матвея Родионовича своей идее. Рядом с ним я по-настоящему ощутила себя пустым и никчемным человеком. Ох, как мне стало страшно, Андрюша! Потом… кастрюля с водой. С нее-то все и началось. Вода, вода, вода! Меня словно снежной лавиной подхватило, завертело, понесло. Я вдруг вспомнила все, что где-то и когда-то слышала о попытках заморозить человека с тем, чтобы спустя много лет снова возвратить его к жизни. Все они были обречены на провал. Живая клетка состоит в основном из воды. А замерзая и приобретая кристаллическую структуру льда, вода увеличивается в объеме, рвет мембраны, разрушает всю конструкцию клетки. Заморозив теплокровное существо, исследователи обрекали его на верную гибель. Эксперименты в этом направлении давно прекратились. Ты слушаешь меня, Андрюша? Я сама не понимаю, почему мне все это сразу пришло на ум, лишило меня покоя, совершенно выбило из колеи… — Инна Георгиевна помолчала, тиская в руках свою сумочку. — Я ведь что сообразила: мазерный луч не замораживает воду в обычном состоянии, он превращает ее в какое-то особое состояние, не нарушая свойственных ей молекулярных связей. Как и что при этом происходит — объяснят со временем физики. Я же точно уяснила: вот он — способ замораживания человеческого тела при полном сохранении всех тканей. Хомячок подтвердил мою догадку. Мы, все трое, оказались у истоков чудеснейшего открытия. Ты слышишь, Андрюша, — открытия!

Она ткнулась головой в плечо Андрея, замерла на минуту.

— Ну что ж, — сказал Андрей, перебирая ее волосы, — нам остается поздравить друг друга и во всеуслышание заявить о нем.

Она сразу отстранилась, уставившись в его лицо немигающими глазами.

— И тогда оно перестанет быть нашим открытием, — тихо произнесла она. — Наши эксперименты продолжат более компетентные в этом люди.

— Да кто же лишит тебя права участвовать в этих экспериментах? — поднял голос Андрей. — Человек почувствовал в себе такие силы…

— А кто примет всерьез самую посредственную посредственность? Я должна буду на деле доказывать, чего стою. Но пока я это сделаю, я окончательно ослепну. И это будет конец, Андрюша.

Теперь он все понял и содрогнулся. Ему раскрылась такая человеческая трагедия, которая и в дурном сне не привидится. А какими словами сможет он выразить свое участие? Любое слово в его устах прозвучит сейчас фальшью.

Взяв ее за руки, Андрей сказал:

— Сегодня мать испекла пироги с яблоками, а она на это дело великая мастерица. Она наказала, чтобы я без тебя не появлялся. Давай забудем пока все тревоги, сядем за стол и решим, когда нам сыграть свадьбу. Я ведь от тебя все равно не отступлю, учти.

— Нет, Андрюша, — Инна Георгиевна ответила сухо и решительно, что было ей совсем не свойственно, — сегодня мне нужно побыть одной и крепко подумать. У меня просто нет времени на пироги, я и так многие годы растратила впустую. Хватит с меня. Извинись за меня перед своей мамой. И, пожалуйста, не провожай меня.

— Может быть, я все-таки смогу помочь тебе?

Инна Георгиевна отрицательно покачала головой.

— Нет, это сделать я должна сама. Сама, Андрюша! Я позвоню тебе, когда захочу встретиться. А пока… прощай.

Времени было за час ночи. Андрей увлеченно работал над своими расчетами, когда раздался телефонный звонок. Он бросился к аппарату в полной уверенности, что услышит голос Инны Георгиевны.

Но, к удивлению своему, услышал голос Кучина.

— Я звоню из больницы, — сказал Матвей Родионович. — Попал сюда по милости нашей обожаемой Инны Георгиевны. Сердечко у меня не ко времени забуксовало. Но вот выяснилось, что можно было бы и дома отлежаться. Так нет же, эта милая женщина вызвала «скорую» и упекла меня на казенные харчи.

— И правильно сделала, — улыбнулся Андрей. — В больнице за вами хоть уход будет, лечение.

— Да обо мне что ли речь! — вспылил Матвей Родионович. Я аппарат не догадался обесточить.

— Но при чем тут аппарат?

— До чего же вы недогадливы, Андрей Лаврентьевич… Я убежден, что Инна Георгиевна с умыслом спровадила меня в больницу. Вы-то, по крайней, мере, видели, что с нею происходит? Короче говоря, я прошу вас прогуляться до моей квартиры. Сейчас, немедленно! А на тот случай, если дверь окажется замкнутой изнутри, прихватите с собой отвертку. Замок у меня такой, откроется.

Теряясь в догадках, Андрей принялся за поиски отвертки. Потом ему пришлось успокаивать проснувшуюся мать.

Увидев свет в окнах кучинской квартиры, Андрей уже не на шутку встревожился. Он не представлял, что может там делать Инна Георгиевна, какая опасность ей угрожает. Он только холодел от самых дурных предчувствий.

Андрей взлетел по лестнице, всем телом ударился в дверь. К его неожиданности дверь оказалась незапертой и легко распахнулась. Он во всю длину растянулся в прихожей. И услышал над собой испуганный возглас — в дверях комнаты стояла Инна Георгиевна.

Потирая ушибленные колени, прихрамывая, он последовал за ней в комнату. Там горела единственная, свисавшая с потолка лампочка. Только теперь при ее свете Андрей с удивлением увидел, что на Инне Георгиевне рабочий кучинский костюм, непомерно великий, свисающий, как с жердочки. Штанины волочились за нею по полу. Ее платье, сорочка, колготки и лифчик сушились на спинке дивана.

Ничего не соображающий Андрей, молча смотрел на женщину.

— Как хорошо, что ты пришел, — Облегченно вздохнула Инна Георгиевна. — Если бы я еще час-два осталась наедине…

— Что ты здесь делала?

Женщина, счастливо потягиваясь, прошлась по комнате.

— Я провела еще один эксперимент. Решающий.

— Ты работала с аппаратом? Значит, Матвей Родионович не напрасно беспокоился. Но где же…

Оглядев комнату, Андрей не увидел ни знакомой коробки с хомячком, ни чего-либо другого, на чем Инна Георгиевна могла бы испытывать мазер. Единственное, что снова и снова мозолило глаза Андрею, так это стул, одиноко стоявший посреди комнаты, да очки, валявшиеся подле его ножек.

До сознания Андрея постепенно доходил смысл происходящего.

— Неужели… ты… — пробормотал он срывающимся голосом.

— Да, Андрюша, да! — пропела Инна Георгиевна. — Я должна была сделать это. Как же мне еще доказать свою причастность к нашему открытию? Я получила такие результаты, которые позволят мне распахнуть двери в настоящую науку. О, остановить теперь Инну Подшивалову будет куда как непросто!

— Но как же ты… смогла… одна?

— Ох, Андрюша, ты даже не представляешь, чего мне это стоило. Я думала с ума сойду, пока разберусь в принципе действия мазера. Хорошо, меня электрики из нашей поликлиники консультировали, реле изготовили, чтобы включение и выключение происходило автоматически. А присоединять-то реле мне самой пришлось, позвать-то сюда я никого не могла, сам понимаешь. Я последние ночи спать разучилась, — Инна Георгиевна счастливо засмеялась. — Одного я, правда, все-таки не учла, — она за карманы развела в стороны висевшие на ней штанины кучинского костюма, — мне следовало раздеться. После выключения все на мне промокло до нитки.

На минуту воспаленное воображение Андрея нарисовало мрачную картину: любимая им женщина мертвым ледяным изваянием застыла на стуле. Ее одежда, волосы, очки покрылись инеем…

А если бы отказало это самодельное реле? Андрей обессиленно плюхнулся на стул, одиноко стоявший посреди комнаты. Под его ногами хрустнуло стекло.

— Мои очки! — ахнула Инна Георгиевна.

Они одновременно нагнулись за пустой оправой. И стукнулись лбами — да так, что Андрей крякнул, а Инна Георгиевна громко вскрикнула. Андрей впервые увидел, как она хохочет, всплескивая руками, запрокинув голову и раскачиваясь из стороны в сторону.

Вдруг она сразу осеклась, ее глаза, устремленные на Андрея, раскрылись широко и зачарованно.

— Андрюша! — она схватила его за руки. — Я же и без очков…

— Что? — перепугался Андрей.

— Я все отлично вижу. Ты подумай только — без очков!

Они поднялись на ноги. Андрей не выпускал, ее рук, словно боялся, что неведомая сила подхватит и унесет ее.

— Какие необъятные возможности, — проговорила Инна Георгиевна. Глаза ее смотрели на Андрея, но тот понял, что она не видит его. — Целый мир неведомого… И впереди теперь вся жизнь.

Ее глаза снова увидели Андрея.

— И вместе, да? — шепнула она.

Ихтиандр на час

1.

Над городом, еще не остывшим после вчерашней жары, взошло солнце. В лучах его вспыхнули золотом окна верхних этажей политехнического института. Проснулся ветер, зашелестел в листве подстриженных тополей, шеренгой стоявших вдоль корпуса, подхватил и погнал по асфальту старые, брошенные студентами троллейбусные билеты, завертел их, закружил, а наигравшись, принялся ощупывать окна полуподвального этажа — хорошо ли закрыты. Уже в самом конце здания под его напором вдруг поддалась створка, сначала медленно, потом стремительно распахнулась, со звоном ударила по рефлектору на штативе, стоявшему на столе и оставленному вчера здесь кем-то из лаборантов.

Опрокинувшись, штатив достал ободком рефлектора до пульта — большой вертикальной панели с множеством кнопок, тумблеров, сигнальных ламп и измерительных приборов. Ободок скользнул сверху вниз по пульту, зацепился за головку одного из тумблеров и увлек ее за собой.

Над тумблером тотчас вспыхнула красная сигнальная лампа, возвестившая о включении системы.

Его Величество СЛУЧАЙ.

Событие, вероятность которого бесконечно мала. Сколько на свете лабораторий, сколько в них окон? Везде бывает ветер и всюду может распахнуться окно. Но чтобы вот так опустить рычажок командного тумблерасколько необходимо для этого самых невероятных совпадений.

Однако вот же случается.

Раз в тысячу лет, но, увы, случается…

2.

Крышка люка бесшумно скользнула вниз по направляющим пазам и с глухим стуком опустилась на гидравлические демпферы. Тотчас же сработал гидравлический замок. В камере, металлической коробке длиной в шесть, шириной четыре и высотой около трех метров, стало настолько темно, что Валентин перестал различать окружающее. Полированная матрица, которую он выверял, исчезла из поля зрения. Только спустя минуту-две при слабом свете, едва проникавшем сквозь дюймовый кварцевый глазок, Валентин смог различить тусклый блеск металла.

— Э! — закричал Валентин. — Что за дурацкие шутки!

И забарабанил кулаком по крышке люка, открыть которую можно было только извне, нажав одну из кнопок на пульте. Никто не отозвался. По другую сторону стальных стен камеры царила тишина, если не считать гула заработавшей насосной установки.

Пол мелко завибрировал под ногами.

Он еще не хотел верить в нелепость происходящего. Все это походило на чью-то неумную шутку, и пошутивший, похоже, теряет чувство меры. Но когда из сопла над самым полом ударила тугая струя воды, он с ужасом начал убеждаться в слепой неотвратимости событий. Час ранний, в лаборатории, кроме, него, ни души. К тому же, придя в лабораторию, Валентин замкнул за собой двери на ключ.

Самовключение?

Немыслимо! Невероятно!

Между тем струя воды, прямая, отливающая сталью, била в противоположную стену с такой силой, что скоро вся камера наполнилась тончайшей водяной пылью, и эта пыль, точно росой, покрыла одежду, волосы, лицо Валентина, оптиметр, который он держал в руке.

Остановившимися глазами глядел Валентин на струю, зная, что всего сорок минут потребуется ей, чтобы заполнить камеру по самую крышу.

Но ведь в камере находился он, Валентин!

Дело принимало комический по своей сути и страшный по возможному исходу оборот. Если в течение ближайших сорока минут никто не появится в лаборатории…

Но ведь даже появившись, нужно сообразить, что в гидрокамере находится человек. Да нет, это просто дикость какая-то! Захлебнуться в воде, стать утопленником, и где — в лаборатории автоматизации сварочных работ, в самом безопасном месте политехнического института. Сюда и инспекторы по технике безопасности никогда не заглядывают.

Вода между тем закрыла пол, полилась через края туфель, отвратительно холодя ноги. От этого холода Валентин содрогнулся всем телом и, теряя самообладание, забарабанил по стальной крышке люка зажатым в руке оптиметром, хрупким и чрезвычайно ценным оптическим прибором. Он опомнился только тогда, когда в руке его осталась одна рифленая пластмассовая рукоятка с острыми, ранящими ладонь обломками корпуса.

А разум все отказывался воспринимать неотвратимость происходящего. Оно походило на горячечный бред, на кошмарное сновидение. Отшвырнув ручку оптиметра, Валентин прильнул глазом к отверстию в стене, забранному кварцем. Он увидел нацеленный на него объектив газового лазера, справа едва попадало в поле зрения распахнутое окно (странно, когда он пришел, все окна были закрыты), в которое уже падали слепящие лучи солнца, слева-стена с электронными часами и стоящими вдоль нее сварочными автоматами. И двери. Наглухо закрытые. В лаборатории не было ни души.

А вода уже поднялась до уровня сопла, пытаясь накрыть породившую ее струю. И струя, встретив препятствие, непримиримо взвыла, взвихрила воду, разбрасывая ее клочками пены. К ногам Валентина липли намокшие брюки, в камере становилось душно.

Конечно же никто не придет ему на помощь. В институте, кроме вахтера, дремлющего у входа в вестибюль, ни души. А вестибюль от лаборатории все равно что на другом конце Вселенной.

Впервые Валентин Звягинцев раскаялся в том, что после защиты дипломного проекта дал уговорить себя остаться на кафедре. Его ждали на заводе, где все было надежнее, безопаснее.

А во всем виноват был внезапный и прилипчивый интерес к воде…

Вода, вода!

Самое обыкновенное, самое распространенное вещество на Земле. И вместе с тем самое аномальное по всем своим физическим свойствам, чем ставило в тупик еще древних мыслителей. Рог изобилия, из которого и в наши дни исследователи выуживают одну проблему за другой.

Водой занимаются атомщики, биологи, медики, гидравлики… В воде скрыта загадка происхождения живого. Вода — основа деятельности мозга, нервной системы, каждой клетки нашего организма.

О, нет, вода не только утоляет жажду всего животного и растительного мира. Она приводит в движение турбины, превратив наш век в век электричества. В ней неиссякаемый источник энергии будущего — энергии термоядерного синтеза. На протяжении уже не одного тысячелетия вода несет на себе речные и морские суда.

Во все века вода оставалась основным рычагом технического прогресса!

Валентин и сам не мог вспомнить, с чего начался его интерес к воде. Скорее всего с тех школьных уроков по химии, на которых говорилось об ее удивительных свойствах.

Вначале интерес Валентина Звягинцева к воде не выходил за рамки обычной любознательности. Ему, будущему инженеру-сварщику, и на ум не приходила возможность общения с водой в сфере его чисто профессиональной деятельности.

И каково же было его изумление, когда он узнал, что как раз на той кафедре, которая является выпускающей по его специальности, занимаются исследованиями сварки… с помощью воды! Точнее, с помощью гидравлического удара в воде. Скачок давления, возникающий в момент удара по ее поверхности, передавался внутрь, сжимая погруженные в нее детали с такой силой, что они мгновенно приваривались друг к другу.

Вот так и случилось, что темой дипломного проекта Валентина Звягинцева стала установка для сварки с помощью гидравлического удара в воде. Разумеется, подобные конструкции уже существовали в технике. Единственное, что он делал, так это связывал свою судьбу с водой. Но если в его дипломной работе источником удара являлась обыкновенная взрывчатка, то в аспирантуре ему предложили просто захватывающую перспективную тему: использование луча лазера. Взрывчатка позволяла создавать тысячи атмосфер. Луч лазера порождал в воде миллионы!

Кафедра заключила договор с самолетным заводом на разработку ванны для ударной сварки частей крыла и фюзеляжа. И первая опытная ванна была изготовлена по чертежам Валентина Звягинцева, собрана при его участии и проходила испытания под его руководством.

Теперь он сам находился в этой ванне…

Вода, вода!

Ледяными обручами кралась она все выше уже по бедрам Валентина. Струя била где-то под ногами, неслышимая, но по-прежнему сильная, легко простреливающая всю толщу воды. Освобожденная от пены поверхность была теперь вся исчерчена водоворотами.

Напрасно Валентин, человек в общем-то веселый и словоохотливый, пытался успокоить себя комизмом своего положения, пытался внушить себе, что вся эта нелепая история закончится благополучно, что иначе она закончиться и не может. Нет, страх леденил сердце. А липкое и холодное прикосновение мокрой одежды, ползущее все выше по телу, этот страх удваивало.

Вода Творец!..

Разве Валентину не было известно, что вода и жестокий разрушитель? Вода порождает ржавчину, она поедает стенки труб, лопасти турбин и насосов. Вода — это цунами, сметающие с лица земли целые города и обращающие в пустыни прибрежные страны. Вода — это грозные штормы, похоронившие в море неисчислимое количество кораблей вместе с теми, кто на них находился.

Вода — это, наконец, ливни, тысячелетие за тысячелетием размывающие гранитные громады горных хребтов. Медленно, но верно уносят реки на дао океанов обращенные в песок материки. Вода неумолимо приближает тот день, когда Земля, превратившись в гладкий каменный шар, окажется сплошь покрытой многокилометровой толщей океана.

Быть может, именно вода заставит человечество покинуть свою родную планету…

…Все это тягостным видением промелькнуло в голове Валентина.

Вода поднялась выше пояса. Валентин потерянно бродил от стены к стене, для чего-то ощупывая ладонями их влажные и холодные поверхности. И все ждал чуда, ждал, что вот сейчас кто-нибудь появится в лаборатории, бросится к пульту, нажмет заветную кнопку.

Единственным человеком, способным в такую рань появиться в лаборатории, был лаборант Прокопий Михайлович, авиационный техник-лейтенант в отставке. Ему бы сидеть дома на пенсии да возиться с внуками. Так нет, видите ли, не желает. Страдающий хроническим радикулитом, поминутно хватающийся за поясницу, Прокопий Михайлович тем не менее и минуты не оставался без дела, все что-то чистил, ремонтировал, регулировал, подтягивал, заменял…

Валентина он откровенно недолюбливал. Привыкший в авиации к чувству ответственности, Прокопий Михайлович по пятам ходил за болтливым и безалаберным аспирантом, ворча, подбирал за ним разбросанный инструмент, выключал оставленные невыключенными насосы, выговаривалза небрежное отношение к электронике. И вслух ужасался тем бедам, которые мог бы натворить Звягинцев, допусти его к обслуживанию самолета.

Опека старого лаборанта не то чтобы выводила из себя весельчака Звягинцева, но часто мешала сосредоточиться. Именно желание поработать в одиночестве, не чувствуя на себе недреманного ока Прокопия Михайловича, и заставило Валентина прийти в лабораторию пораньше.

А теперь Валентин молил судьбу, чтобы она согнала старого технаря с постели. Ведь случалось же, что так и не уснув от терзающего его радикулита, Прокопий Михайлович вместо положенных девяти часов появлялся в лаборатории в пять-шесть часов утра, потешая своей бессонницей отменного здоровяка Валентина Звягинцева.

Вода, вода… Что же ты делаешь, вода? Ведь именно с тобой были связаны все лучшие, все самые честолюбивые помыслы Валентина. А теперь ты ползешь все выше, уже подбираешься к самому горлу…

Валентину пришлось запрокинуть голову, приподняться на носки. Изо рта его рвались стоны. Еще немного, и он взвоет от разрывающего сердце отчаяния.

Вода закрыла кварцевый глазок и от темноты в узком, еще свободном пространстве между поверхностью воды и потолком камеры, Валентину стало не просто страшно. Ужас, мутящий сознание, заставил его забиться, рвануться вверх, вверх! Головой он так ударился о металл, что во рту ощутил соленый вкус крови. Он закричал, но вода попала ему в рот. Он закашлялся, хлебнул еще больше.

Это был конец.

Вместе с воздухом в легкие хлынула вода, наполняя грудь разрывающей болью…

3.

…Придя в себя, Валентин никак не мог сообразить, где он и что с ним. Он только ощущал непосильную тяжесть в груди. Странное чувство: внутренности словно спрессовало в единый свинцовый комок, и этот комок вот-вот оборвется и своей тяжестью расплющит кишечник.

Перед глазами сначала была непроглядная тьма. Но постепенно в ней стала проглядывать зеленоватая зыбь. Слабый рассеянный свет падал откуда-то сверху.

Первое, что вспомнил Валентин, — агонию, безумное желание жить! жить! жить! И острую боль, рвущую на части носоглотку и легкие, боль, — которая погасила сознание. Сейчас боли не было. Было только тягостное ощущение свинца в сердце, в легких, во всей груди. Но что все это значило в сравнении с радостью спасения, сознанием, что он снова жив.

Жив! Жив, черт возьми!

Он жив, значит, все страшное позади.

Вот только странная темнота. Почему нет солнца? Почему нет ветра, пьянящего, вливающегося в легкие воздуха? Валентин пошарил вокруг себя, убедился, что лежит на плоском металлическом полу. И тут же ощутил спиной знакомую вибрацию, — это продолжала работать насосная установка.

Значит… значит он по-прежнему в ванне?!

Опершись руками в пол, Валентин сел. И пока садился всем телом, кожей лица, даже волосами на голове ощутил воду. Вокруг была вода. Он озадаченно поводил рукой, и рука встретила знакомое сопротивление, какое он испытывал, плавая в бассейне. Да, сомнений не оставалось: он находится в ванне, в ванне, заполненной водой! Он сидит на металлическом полу живой и целехонький.

— О, черт! — хотел выкрикнуть Валентин.

Но вместо привычных звуков изо рта его вырвался каскад пузырьков. Цепочкой, один за другим, пузырьки устремились к потолку камеры, и потрясенный Валентин замер, следя за их полетом.

Ему казалось, что он сходит с ума. Он ощупал лицо, и, конечно же, не обнаружил ничего такого, что снабжало бы его легкие воздухом. И тем не менее он дышал — иначе как объяснить, что он не чувствует признаков удушья? Однако ему не приходилось делать усилий, чтобы наполнять легкие воздухом. Воздух наполнял их как-то сам по себе. Валентину казалось даже, что он ощущает его животворное движение в крови, токи его под кожей, в мозгу.

Не выдержав, Валентин вскочил. Небольшого усилия ног оказалось достаточно, чтобу его тело отделилось от пола и, невесомо покачиваясь, стало медленно подыматься. Мимо проплыл кварцевый глазок, словно маленькое солнышко, ослепил на миг отвыкшие от света глаза Валентина. Вскоре головой он коснулся потолка. Боль пронзила его до самых пяток. Он осторожно ощупал израненную, избитую о металл голову, вспомнил агонию, страстное желание жить…

И вот он жив.

Жив, вопреки всем законам природы. Он принял горизонтальное положение. Сердце-свинец колотилось редкими, едва ощутимыми толчками. Казалось, оно вот-вот — и совсем остановится. Чем яснее Валентин осмысливал свое необыкновенное, совершенно противоестественное состояние, тем в большее смятение оно приводило его, путало его мысли.

Вода!

Вода выкинула с Валентином Звягинцевым такое, чего и в самом дурном сне не привидится. Он жил в воде не вопреки законам природы, а, наоборот, в полном соответствии с ними.

Вода охотнее любой другой жидкости поглощает кислород из окружающей среды. И чем давление среды выше, тем больше его растворяется в воде.

Клетки человеческого организма более чем на три четверти состоят из воды — обстоятельство, сделавшее барокамеру надежным союзником медиков там, где кровь перестает доставлять организму кислород в нужном количестве. Под воздействием высокого давления плазма клетки приобретает способность поглощать его непосредственно из нагнетаемого в камеру воздуха.

Но точно так же плазма клеток может поглощать кислород и из воды. Причем легче, чем из воздуха, гораздо легче! Что нужно для этого? Достаточно высокое давление. Идея дыхания в воде без помощи каких-либо технических средств давно волновала физиологов.

Однако решиться на подобный эксперимент, то есть взять и погрузить человека в сжатую под большим давлением воду, никто не решался, слишком много было сомнений.

Случай сам пришел на помощь к исследователям. Правда, случилось это не в лаборатории физиологов, а в лаборатории автоматизации сварочного производства. Но… чего не бывает на свете! — инженеру-сварщику Звягинцеву довелось стать первым Ихтиандром XX века.

Приступ дикой неиспытанной радости захлестнул Валентина. C веселым остервенением принялся он освобождаться от одежды. Кувыркаясь, пошли на дно желтые лаковые туфли. Следом за ними медленно оседали цветастые носки. Брюки и голубая нейлоновая рубашка отказывались тонуть и Валентину пришлось их топить насильно.

Обнаженное тело, обрело неожиданную гибкость, стало скользким, не испытывающим сопротивления воды. И хотя Валентин плавал весьма посредственно, тут он почувствовал себя, как рыба в воде (в полном смысле этого слова!). Сильным движением рук бросил он свое тело от одной стены к другой, и, не дав себе коснуться металла, круто изменил направление движения, скользнул под самым потолком, устремился вниз и снова вверх. Он вращался штопором, выделывал пируэты, недоступные самому заядлому аквалангисту. И вопил, вопил от восторга, от сознания своего чудесного перевоплощения, выбрасывая из гортани вместо звуков фонтаны пузырьков.

Ему вдруг безумно захотелось оказаться в необозримых просторах океана, в бездонной и безграничной пучине. Он мог бы достичь любых глубин, сегодня еще скрытых от взора человека. Он смог бы мчаться и мчаться без устали, обгоняя косяки рыб, проносясь над подводными хребтами и ущельями, проникая в таинственные лабиринты пещер…

Утомившись, Валентин приблизился к кварцевому глазку. Здесь было светлее, уютнее. Привычный дневной свет помог ему унять нервное возбуждение. Над эмоциями постепенно начал брать верх уже чисто познавательный интерес к происходящему.

Прежде всего Валентин в полной мере оценил возможные последствия своего невольного перевоплощения. Пройдет какое-то время — и тысячи, нет, миллионы ихтиандров, подобных ему, Звягинцеву, начнут подлинное покорение морских просторов. На дне океанов возникнут чудо-города, раскинутся плантации морских окультуренных водорослей.

В ущельях будут пастись косяки ценных пород рыб. Геологи-ихтиандры получат подлинную возможность разработки недр дна океанов.

Необозримые, необжитые просторы!

Климат с ровной и не зависимой от времени года температурой, свободный от капризов погоды. И кто знает, не принесет ли человечеству жизнь в воде освобождение от многих ныне неизлечимых недугов, не даст ли ему столь желанное долголетие?

«Да, да, именно так все и будет, — согласился с собой Валентин. — Но все-таки, почему я остался жив? Ведь была же агония, был конец… и вдруг нате вам — воскрес из мертвых. Прямо как в священном писании!»

О сути священного писания Валентин знал тоже понаслышке.

Он призвал на помощь весь свой опыт логического осмысливания эксперимента. Итак, сказал он себе, все дело в способности воды поглощать кислород из воздуха. Чем больше давление, тем больше в ней кислорода. Наши насосные установки обеспечивают пятьсот атмосфер. Это равносильно тому, как если бы меня затолкали на глубину в пять километров. Солидно, ничего не скажешь! Почему же меня не расплющило? Увы, такое ошибочное убеждение существовало, пока не было опрокинуто наблюдениями над китами. Те ныряют на глубину в три-четыре километра, а остаются целехонькими. Все дело в том, что ткани живого организма состоят в основном из той же, практически несжимаемой воды? Легкие и кишечник? Они до-отказа заполнены водой, которой я нахлебался, пока отходил в мир теней. Сердце? Кровеносные сосуды? По строению и составу почти сплошная вода.

На первый взгляд все выглядело просто: кислород из воды проникает в его, Валентина, тело. И прежде всего он проникает в те ткани, которые имеют прямой контакт с водой, — это кожный покров тела, это поверхности заполненных водой бронхов, желудка, кишечника…

Но нет, не торопись с выводами, Валя. Разве история кораблекрушений не знает случаев, когда корабли исчезали в таких пучинах, где давление нисколько не меньше, чем сейчас в камере? А может быть, и больше. Однако море ни разу не возвратило к жизни хотя бы одну свою жертву, не сделало счастливого исключения, не совершило чуда.

Ни разу!

Стало быть, все гораздо сложнее. Дело не только и, может быть, не столько в давлении насосов, сколько в чем-то еще таком, что пока ускользает от его, Валентина, внимания.

Эмоции окончательно уступили место научному поиску. Ихтиандр XX века стал снова аспирантом.

Нетерпение поиска заставило Валентина снова пуститься в плаванье по камере. Он скользил вдоль стен, уже не наслаждаясь невесомостью тела. Рядом была загадка, которая встречается на пути исследователя раз в сто лет. А может, и того реже.

Закрыв глаза, Валентин пытался «увидеть» процесс поглощения кислорода клетками. И с огорчением убедился, что картина получается туманная, весьма приближенная, — уж очень скудными были его познания в области молекулярной биофизики. А в области цитологии он вообще был профаном. Впрочем, даже совершенное знание того и другого навряд ли помогло бы ему. Тут природа выкинула такой фокус, который не укладывается ни в одну из этих наук.

Что же случилось после того, как он потерял сознание? Судя по всему, какая-то пустяковина. Мысленно перебирая устройство камеры и схему работы всей аппаратуры, Валентин снова и снова убеждался в том, что никаких новых, неведомых ему явлений в камере произойти не могло.

Не могло, а произошло.

Что за дикое противоречие!

Постепенно у него крепло убеждение, что разгадка совсем рядом, на самом виду. Нужно только по-настоящему напрячь мозговые извилины, вдумался, сосредоточиться, вглядеться.

Но, нет, ничего не получалось. Вот когда Валентин познал подлинные муки поиска! Он знал — покинув ванну, он навсегда потеряет надежду на успех. Возможно, кто-нибудь другой разгадает секрет его превращения. Кто-нибудь другой, но уже не он. Не ОН — вот в чем вся трагедия. Валентин желал найти САМ!

Он натыкался на стены, забывал, где он и что с ним. Он стонал от непосильного напряжения. Иногда ему казалось, что вот сейчас, сию минуту, наступит озарение. Открытие, как забытое, но хорошо известное слово, витало совсем рядом. Все в Валентине напряглось, сжалось в тугой болезненный комок.

Последнее усилие — и…

Тщетно!

Так можно было промучиться всю жизнь и ничего не открыть. Отказавшись от поиска, Валентин начал обессиленно опускаться на дно камеры. Мимо него проплыл кварцевый глазок, сверкнув маленьким солнцем.

А из глазка, отражая линзами блики солнечного света, глянул на миг объектив нацеленного в камеру лазера.

Дальше все походило на взрыв. Валентин разом понял все до конца. В тот момент, когда камера была заполнена и сознание Валентина погасло, сработала автоматика. Согласно заданной Валентином же программе, лазер дал положенное количество вспышек. На тысячные доли секунды давление в камере с пятисот атмосфер подпрыгнуло до двух миллионов.

Удар в два миллиона атмосфер, способный соединить в одно целое два куска самого сверхтвердого металлического сплава! Не обладая достаточными познаниями по молекулярной биофизике и цитологии, Валентин с полным основанием мог утверждать, что конструкция клеток тела не могла остаться безучастной к столь мощному воздействию. В его тонкостях разберутся специалисты. Валентин же получал возможность раскрыть его только в главном: способность клеток поглощать кислород мгновенно и тысячекратно возросла, и он живительным потоком хлынул в тело. Луч лазера выполнил роль своеобразного «искусственного дыхания» и возвратил Валентина к жизни. Приобретя новые свойства, клетки тела продолжают их сохранять уже под воздействием пятисот атмосфер. Стало быть, способность дышать в воде надежно зафиксирована.

Так Валентин Звягинцев совершил научное открытие.

Теперь Валентина обуяло нетерпение другого рода.

К людям! Скорее к людям!

Возвестить о своем открытии!

Пусть узнают все в институте, в городе, в стране, во всем мире. Конечно, ему помог счастливый случай, но разве это умаляет значение открытия?

Когда же наконец появится в лаборатории этот брюзга, этот чертов педант от авиации Прокопий Михайлович?

Валентин снова прильнул к глазку, через который мог видеть часы на стене: двадцать семь минут восьмого. Случалось, старик приходил куда раньше. Видно, сегодня ему крепко спится и видятся розовые сны.

Представив себе изумленную физиономию старого технаря в тот момент, когда тот откачает воду из ванны, откроет люк и увидит там Валентина, аспирант пришел в неописуемый восторг. Он хохотал, корчась и извиваясь всем телом, хохотал до изнеможения, выбрасывая из широко, по-рыбьи разинутого рта тучи пузырей.

И вдруг осекся.

То мгновение, когда Прокопий Михайлович нажмет заветную кнопку на пульте, станет последним мгновением в жизни Валентина Звягинцева.

Только сейчас Валентин ощутил, как зверски холодна вода…

Если водолаза слишком быстро подымают с большой глубины, он погибает от так называемой «кессонной болезни». Кровь водолаза, освобождаясь от растворенного в ней кислорода и азота, вскипает. И чем быстрее идет подъем на поверхность, то есть чем быстрее падает давление, тем более бурно протекает вскипание крови.

Валентин находился на «глубине» в пять километров. Он будет поднят на поверхность мгновенно. Кессонная болезнь не может стать даже отдаленным сравнением с тем, что произойдет в теле Валентина. В нем вскипит не только кровь, но и плазма каждой клетки.

Вскипит…

Нет, не то слово. Он не учитывает те два миллиона атмосфер, которые добавил луч лазера. Они, эти два миллиона, насытили клетки громадным запасом потенциальной энергии, и теперь, рванувшись вон, она, эта энергия, обратит в прах, в пыль органическое вещество клеток.

4.

По улице, ведущей к политехническому институту, неторопливо вышагивал Прокопий Михайлович. Он шел выпрямившись, по его собственным словам, «аршин проглотивши». Увы, это не было бравой выправкой кадрового авиационного технаря. Просто Прокопий Михайлович боялся неосторожным движением разбудить притаившегося в пояснице зверя.

Минувшая ночь прошла на удивление спокойно. Ворочаясь с боку на бок, Прокопий Михайлович ни разу не испытал прострела от поясницы к ступне, подобного выстрелу из скорострелки Шпитального.

А проснувшись и взглянув на часы, непотребно обругал себя. Еще с вечера он заприметил тайную подготовку Звягинцева, его намерение поэкспериментировать в одиночестве. А для возможности такого уединения остается только раннее утро. Зная безалаберность Звягинцева, его безответственное отношение к аппаратуре, его неряшливость в обращении с инструментом, Прокопий Михайлович не стал завтракать и заспешил в институт. По дороге он вспомнил, что вчера получил со склада присланный из Москвы оптиметр, точнейший и чувствительнейший прибор для выверки плоскости матрицы. А что если Звягинцев решит воспользоваться этим прибором? С него ведь станет.

Уже не на шутку забеспокоившись, лаборант шагнул шире. В пояснице его так стрельнуло, что он застыл на месте, обратившись в каменное изваяние. Даже дышать перестал.

— Ах, ты, Валя-краля! — зло зашипел он, имея в виду, однако, не радикулит, а все того же аспиранта, которого не выносил уже за один немыслимо клетчатый, по-женски пестрый и яркий пиджак. — Чтоб тебе из пике не выйти! Чтоб тебя на взлете заклинило!

И уже тихохонько, гусиным шагом двинулся дальше.

Валентин сидел под кварцевым глазком, подобрав под себя ноги. Оставалось покорно ждать роковой развязки. Единственное утешение — все произойдет настолько быстро, что и боли почувствовать не успеешь. Тело его исчезнет, растворится в таинственном, вечно загадочном веществеводе.

Валентин усмехнулся при мысли, что он, или, вернее, то, что было им, долго еще будет циркулировать по трубам замкнутой лабораторной системы, и Прокопий Михайлович не раз чертыхнется, обнаруживая на фильтрах грязь. Разве же ему придет на ум, что эта грязь — прах бесследно исчезнувшего, неудачливого аспиранта Звягинцева?

5.

Вода, вода…

Вода — мечты. Вода — горечь разочарований. Вода — неиспытанная радость открытия. И вода — обращающая тебя в ничто.

Вдруг Валентина словно обожгло изнутри: открытие! А что же будет с его несказанным чудом, с откровением природы, сделавшей его единственным обладателем этого откровения? Неужели все исчезнет вместе с ним?

Он потерянно закружил по камере.

Говорят, человек перед смертью способен за одно мгновение заново пережить все прошлое, увидеть дорогие ему лица, перебрать все свои удачи и неудачи. Ничего этого не было с Валентином. Мысль, что люди ничего не узнают о его удивительном открытии, привела его в полную прострацию. Если бы ему раньше сказали, что творческая неудача может так потрясти человека, он бы только посмеялся. И вовсе бы не поверил, что она способна заслонить собой ужас перед близкой гибелью.

И тем не менее все так и было сейчас.

Валентин Звягинцев… Это позднее люди поставят твое имя в один ряд с теми, кто не колеблясь первым испытал на себе вакцину бубонной чумы, кто первым взмыл в воздух на хрупких и ненадежных крыльях, первым проник в тайну атомного ядра, вырвался в космическое пространство. Все это были подлинные ИСКАТЕЛИ. Их не останавливала в поиске та высокая цена, которой, возможно, придется расплачиваться за крупицы добытой истины — цена собственной жизни. Они попросту не задумывались над необходимостью подобной расплаты. Им было не до того — они искали!

Прокопий Михайлович поднимался со ступеньки на ступеньку, как едва научившийся ходить первогодок. Перед тем как открыть дверь вестибюля, он достал носовой платок и вытер выступившую на лбу испарину.

В вестибюле Прокопий Михайлович задержался подле вахтера, своего сверстника и товарища по несчастью, тоже страдающего радикулитом. Выслушал о новых апробированных лекарствах, сетования на врачей, многочисленные советы…

Узнав, что Звягинцев давным-давно в лаборатории, Прокопий Михайлович чертыхнулся и заспешил по коридору. Тут на него налетела девчушка, видать по всему, первокурсница, ойкнула, извинилась и помчалась дальше. А Прокопий Михайлович схватился за поясницу, зашипел рассерженным гусаком.

Здание оживало, наполнялось молодыми голосами, топотом ног, хлопаньем дверей.

6.

Минуты превратились в секунды. Время стремительно бежало к роковой развязке. В злом бессилии Валентин продолжал кружить по камере. Он постанывал от рвущего сердце страха, не в силах найти способа сообщить людям о своем открытии.

До восьми часов оставалось менее десяти минут. В восемь наверняка появится Прокопий Михайлович, позже он еще никогда не приходил. В восемь будет ровно час с той минуты, когда луч лазера воскресил Валентина.

Он разыскал свои брюки, вывернул карманы — там были кошелек с размокшими рублями и трешками, носовой платок да удостоверение с отклеившейся фотографией и расплывшейся подписью проректора. А записная книжка и шариковая ручка, как он и предполагал, остались там, на пульте. Да и будь они здесь, как бы он сумел ими воспользоваться?

Если бы можно было, он написал бы собственной кровью. Зубами разодрал бы себе кожу, хотя всю жизнь не переносил физической боли. Сколько раз совали ему под нос нашатырный спирт в зубоврачебном кабинете!..

И тут Валентин увидел кровь. Из царапинки на локте выкатывались крошечные капельки и легкими дымными облачками повисали в зеленоватой зыби. Чем это он так изодрался? Ведь полированные стены не имеют даже малейших заусенок. Ах да, об обломки оптиметра, разбросанные по матрице.

С минуту Валентин бездумно взирал на темные, почти черные дымки, оставленные им тут и там в тесном пространстве камеры. Затем, безмолвно ахнув, камнем упал на дно. Не рассчитав усилия, он лицом ударился об угол матрицы. Но уже не обращая внимания ни на боль, ни на кровь, хлынувшую из рассеченной губы, принялся шарить по дну.

С острым металлическим обломком в руке Валентин ринулся к стене под кварцевым глазком. Его била дрожь нетерпения. Он страшился взглянуть на часы, где бесконечной чередой цифры сменяли друг друга. И без того зналвремя подошло к роковой черте, истекали последние секунды.

Он должен успеть!

Он не может, не имеет права не успеть!

Вероятно, это было самое краткое изложение сути научного открытия…

Рука Валентина была остановлена внезапной ослепительной вспышкой света. Вслед за тем неведомая и неодолимая сила подхватила его и с бешеным ускорением увлекла в бесконечную черную бездну. Ни боли, ни страха Валентин испытать — не успел…

7.

Прокопий Михайлович убрал с дороги стул с наброшенным на спинку клетчатым пиджаком, так намозолившим ему глаза. Не увидев в лаборатории Звягинцева, он покачал головой: оставить включенной установку и где-то разгуливать — это уж ни в какие ворота не лезет. Правда, его смутили брошенные на пульте ключ от двери, часы, снятые с руки, и записная книжка с шариковой ручкой. А ведь дверь-то была замкнута.

Не в окно же он вылез?

Увидев открытое окно, старый технарь часто и недобро задышал. Полный гнева, он выключил установку. Выждал — сейчас прибежит Звягинцев и услышит пару ласковых словечек.

Звягинцев не появлялся. Чувствуя все растущее раздражение, Прокопий Михайлович, не глядя, нащупал на пульте кнопку. Откинулась крышка камеры.

Желая знать, какие детали сваривал Звягинцев, лаборант заглянул в камеру. Никаких деталей на плоскостях матрицы он не увидел. Но прежде чем он успел выругаться, в глаза ему бросились металлические и пластмассовые обломки, рассеянные по полу камеры.

Морщась, кряхтя и щадя поясницу, Прокопий Михайлович протиснулся в отверстие люка. Подняв несколько обломков, к ужасу своему он убедился, что в его руках то, что еще вчера вечером было ценнейшим и современнейшим оптиметром.

Он застонал от горя и негодования. Но тут же заметил в дальнем углу камеры еще какие-то предметы. Осторожно нагнувшись, Прокопий Михайлович узнал лакированные туфли Звягинцева. Его изумление возросло еще больше, когда из-под туфлей он извлек нейлоновую рубашку и цветастые носки.

С ума, что ли, сошел этот Звягинцев?! Одежда в ванне — с чего ради? Что он, другого места для нее не нашел? А сам где? Отправился через окно гулять по улицам города нагишом??

С нарастающей тревогой, полный самых дурных предчувствий, Прокопий Михайлович принялся внимательно оглядывать стены камеры. И на одной из них, под кварцевым глазком, различил торопливо нацарапанные острым предметом строчки.

Первые же прочтенные им фразы заставили его забыть о своем радикулите и, выскочив из камеры, с хриплым возгласом броситься к телефону.

Магнитная опасность

По дороге с завода домой Виктор Парамонович решил забежать в политехнический институт, чтобы договориться с Городиловым насчет преферанса, сообразить пульку по маленькой. Несмотря на свою полноту, он довольно бойко взбежал на четвертый этаж, миновал длинный коридор.

На дверях лаборатории, механиком которой работал Городилов, светилось красное табло: «Не входить! Опасно!»

Виктор Парамонович снисходительно пожал плечами. Ему не верилось, чтобы в стенах этого здания могло создаваться что-то путное, тем более в лаборатории с очень туманным названием «Магнитная проницаемость». Поэтому он решительно взялся за ручку двери, с тою же пренебрежительной снисходительностью отметив, что предупреждение на табло не вяжется с халатным отношением к двери.

Он оказался перед установкой, которой прежде на этом месте не было. Она походила на заводской пресс с поднятым пуансоном. Где-то в другом конце зала слышались голоса, гудели электрические машины. Виктор Парамонович постоял, надеясь, что на него обратят внимание. Не дождавшись, он просунул голову между тем, что напоминало ему пуансон и матрицу пресса.

— Го-о-ро-ди-лов! — позвал он негромко.

Голоса мгновенно смолкли. Первым к нему подскочил заведующий кафедрой, по внешности кавказец.

— Кто впустил? — заорал он на Виктора Парамоновича. — На тот свет не терпится?

— Куда же вы голову сунули? — трагическим шепотом, от которого у Виктора Парамоновича мурашки побежали по спине, проговорила полная женщина в синем халате. — Тут же полторы тысячи тесла!

Виктор Парамонович, не имевший ни малейшего понятия о «теслах», попятился. Четырехзначное число произвело на него, экономиста со средним техническим образованием, ошеломляющее впечатление.

Постепенно вокруг него сомкнулось кольцо людей в белых и синих халатах. Они все охали, разводили руками и всячески поносили Городилова, ответственного за закрытие дверей.

В это время появился и сам Городилов. В каждой руке его было по две бутылки кефира, но тем не менее, извернувшись, он умудрился повернуть за собой ключ в замке дверей.

— Вот, — радушно улыбаясь, пояснил он всем, — жена наказала. Сегодняшний, свеженький.

— Выгоню!!! — загремел заведующий кафедрой. — Распустились!!!

Тут и все остальные набросились на Городилова. О каком уж преферансе могла сейчас идти речь? Пользуясь тем, что всеобщее внимание перенесено на его карточного партнера, Виктор Парамонович выскользнул в коридор.

И почувствовал легкое головокружение. С минуту он постоял, давая себе успокоиться. Вот до чего же взвинтили человека своими дурацкими тесла! Ну, уж теперь он сюда ни ногой.

Неприятности начались в троллейбусе. Какая-то девица уступила ему место. Несколько шокированный (ему все-таки было почти десять лет до пенсии), Виктор Парамонович тем не менее поспешил устроиться на освободившемся сидении. Это удалось ему с некоторым трудом, поскольку рядом оказалась весьма полнотелая дама.

«Ну и туша, упаси господи! — участливо подумал Виктор Парамонович о своей соседке. — Досталось же кому-то такое сокровище».

— Что-о-о?! — поворачивая к нему побагровевшее лицо с тройным подбородком, грозно протянула дама. — Что вы сказали? Я — туша? Ах ты хам этакий! Да ты сам г…. вонючее, недоносок паршивый! Да ты…

На Виктора Парамоновича словно кипятком плеснули. Он плохо помнил, как выбрался из троллейбуса, сопровождаемый проклятиями дамы и дружным хохотом пассажиров. Стоя на дрожащих ногах и вытирая обильно выступивший на лице пот, он слезно вопрошал себя: «Ну как же я мог? Ну как же я так забылся?»

Трудно было сыскать более мирное и безобидное существо, нежели Виктор Парамонович. За всю свою жизнь он и мухе зла не причинил, никогда ни с кем не ссорилсяни с женой, ни с соседями, ни с сослуживцами. Любой мог найти, у него сочувствие и рубль-два до получки.

Домой Виктор Парамонович добрался пешком, не рискуя более попасть еще в одно неловкое положение. Настроение его было испорчено. Уже подымаясь по лестнице, он уловил тошнотворный запах жарившейся рыбы.

— Опять моя лахудра жарит треску, — мысленно возмутился он, открывая двери квартиры. — Чтоб ей треснуть вместе с этой треской.

Тут он в сердцах (но опять же мысленно!) присовокупил кое-что такое, чего (упаси господи!) никогда бы не позволил себе произнести вслух.

Из кухни выглянула жена. На рыхлом лице ее было такое выражение, будто вместо мужа в квартиру вполз гигантский осьминог.

— Ви-тень-ка-а-а!!! — простонала она, — да как же у тебя язык повернулся произнести такую гадость? Сколько лет с тобой прожили и ничего подобного я от тебя не слышала. Да как же ты мог, как ты посмел? И ты же всегда хвалил мою жареную треску. Ах, Витя, Витя…

И она, закрыв лицо клеенчатым фартуком, залилась слезами.

Виктор Парамонович, потрясенный до самых пяток, остался стоять каменным идолом. Он тщетно пытался осмыслить случившееся, но в голове его образовалась сплошная пустота.

Объяснение с женой было сумбурным, но, слава богу, закончилось примирением.

На другой день, плохо выспавшийся после минувших передряг, Виктор Парамонович понес на подпись начальнику отдела составленные им сводки по отгрузке готовой продукции завода.

Почтительно наблюдая, как начальник, не читая, подписывает бумагу за бумагой, Виктор Парамонович не удержался, чтобы мысленно не злопыхнуть: «Что ни подсунь, все подмахнет. А вникать — усилий жалко. Как же, перетрудиться можно!»

— Вы в этом уверены?

Начальник откинулся в кресле и холодно, не без удивления, блеснул стеклышками своих огромных очков на самого покладистого сотрудника отдела.

— В-в-в че-чем, извините, именно? — заранее холодея, прозаикался Виктор Парамонович.

— Да вот насчет того, что я усилия экономлю и перетрудиться боюсь? Что ни дай, все подмахну? Так, значит?

Пол покачнулся под ногами Виктора Парамоновича. Ах, если бы он мог провалиться сквозь землю, раствориться, исчезнуть в пространстве! Столько лет безупречной службы… Не только на собраниях, он и на перекурах не позволял себе вольных суждений о начальстве. А тут… Да еще прямо в глаза!

Человек достаточно начитанный, имеющий к тому же среднее техническое образование, Виктор Парамонович начал догадываться, какая напасть свалилась на его голову: окружающие каким-то образом стали слышать, о чем он думает. Конечно, в юности ему доводилось читать научно-фантастические произведения, в которых некто находил способ подслушивать мысли окружающих. О, это было весьма забавно и заманчиво! Но вот когда слушают твои собственные мысли… это уже трагедия.

Следовало что-то немедленно предпринять. Первое, что пришло ему на ум, — обратиться к невропатологу. Бог знает, может, медики ему предложат несложную операцию на мозгу. Как это ни ужасно, но он готов решиться и на операцию.

Попасть к невропатологу оказалось не так-то просто. Пришлось выстоять приличную очередь. И пока Виктор Парамонович стоял в очереди, раздражение его вызвало критический образ мыслей. Досталось всем — и администрации поликлиники, и невропатологу, который часами возится с каждым пациентом, хотя каждому здравомыслящему человеку видно, что прут к невропатологу в основном здоровые люди.

— Это вы злословили в коридоре? — спросил врач, усаживая Виктора Парамоновича на стул. — Так вы утверждаете, что ко мне прут вполне здоровые люди?

Выразительно взглянув на Виктора Парамоновича, невропатолог так огрел его молоточком по колену, что у того в глазах потемнело.

А помочь в беде, к мрачному удовлетворению Виктора Парамоновича, невропатолог оказался совершенно бессилен.

Недуг, между тем, прогрессировал.

В обеденный перерыв, в столовой, Виктор Парамонович, принявшись за жареную баранину, взгрустнул по рюмочке водки, которая оказалась бы так кстати. Вспомнил, что в его холодильнике стоит едва початая бутылочка «Столичной». И мысленно вообразил ее здесь, на столе перед собой.

И поперхнулся, услышав, как дружно ахнули обедавшие за одним столом с ним бухгалтер Носкова, статистик Феня и старший технолог Боков.

Носкова, худая, рослая и плоская женщина, являлась председателем общества трезвости. Она отложила вилку в сторону, молча поднялась на ноги.

— Сейчас же передайте мне бутылку, — сухо произнесла она.

Но как можно было передать ей то, что существовало только в воображении Виктора Парамоновича? Да, это было положеньице… Притих весь зал. Вокруг столика, за которым сидел Виктор Парамонович, собралась толпа любопытствующих.

А потом было обсуждение на профсоюзном собрании, выговор от начальства, сочувствие сотрудников, охи жены…

В тот же день, возвращаясь с завода широким проспектом, Виктор Парамонович невольно залюбовался стройненькой блондинкой, обогнавшей его. Игривое воображение Виктора Парамоновича, плененное формами девушки, освободило ее от одежды под алыми лучами заходящего солнца. Дружный гогот парней позадю заставил его шарахнуться в сторону. Послышались удивленные возгласы: «Что за черт, куда все подевалось? Братцы, своими глазами видел — в чем мать родила! Вы смотрите, что делается. Прямо мираж!»

Так легко было сойти с ума. Виктор Парамонович выбрал уединенную скамейку и там, схватившись за голову, съежившись, полный отчаяния, сидел, пока не стемнело.

* * *

Чаша терпения переполнилась ночью, когда его разбудили вопли жены.

— Что? Что такое? — ничего не соображая спросонку, он сел в постели. — Что случилось?

— Умоляю, оставь его в покое! — жена вцепилась в Виктора Парамоновича. — Ну зачем ты его так, Витеныка? Не нужно, прошу тебя!

Фу ты, напасть какая! Ведь во сне он действительно преследовал обезумевшего от страха Олуева, своего начальника, того самого, которому посмел надерзить мысленно, а получилось вроде вслух. Он гонялся за ним по безлюдным коридорам заводоуправления, все пытаясь набросить на его голову огромный черный плащ из загрубевшей хрустящей материи (такие плащи носили еще в юности Виктора Парамоновича). Виктору Парамоновичу и самому было страшно от своего намерения, но в то же время он испытывал безмерное злорадство при виде того ужаса, который он внушал Олуеву. И вот когда начальник уже был настигнут, обернувшись, он вдруг заголосил голосом жены Виктора Парамоновича.

А если бы Виктору Парамоновичу приснилось что-нибудь сугубо интимное, что-нибудь такое, чего жене и видеть совсем ни к чему? Тогда ведь будет уже не скандал, а варфоломеевская ночь. Ему ли не знать нрав своей ревнивой супруги!

Снова заснуть в эту ночь Виктору Парамоновичу не довелось. В дверь квартиры забарабанили так, как это бывает, когда верхние жильцы затапливают нижних.

Жена, открыв двери, позвала:

— Витя, выйди скорее! Тут тебя просят.

На лестничной площадке стояли полуодетые, полузаспанные и страшно разгневанные соседи.

— Что это вы себе позволяете? — закричали они, перебивая друг друга. — Кто это позволил вам проникать по ночам в чужие квартиры и устраивать там погони? Вы что, не нашли другого места для своего сведения счетов? Безобразие! Мы будем жаловаться в милицию!

Потрясенный Виктор Парамонович поспешно захлопнул двери и, пошатываясь, удалился в ванную комнату. Там, закрывшись, сидя на краю ванны, он принялся разъяренно лупить себя кулаками по макушке, по затылку, по лбу.

— Ну, хватит же, хватит! — слезно молил он. — Я больше не могу! Чтоб тебе лопнуть, проклятая! Уродина паршивая! Кочан капусты!

Наверное, он набил бы себе шишек, если бы его внезапно не осенило. Он вспомнил о тех таинственных тысячах тесла, которые так устрашающе прозвучали из уст женщины в синем халате. Как же он мог забыть! Вот же откуда все напасти. Да, да, наверняка так оно и есть — во всем виноват тот аппарат, похожий на пресс из кузнечного цеха.

Он не пошел на работу, впервые в жизни решившись на прогул. Он отправился в политехнический институт с великой надеждой на исцеление. Теперь это семиэтажное здание вызвало в нем благоговейный трепет.

С робостью потоптался он перед знакомой ему дверью, но войти не решился, хотя табло было погашено, а дверь приоткрыта. Он предпочел вызвать Городилова через снующих туда и обратно студентов, увлек его в самый темный закоулок и там поведал о своей беде.

— А что, — сразу поверил ему Городилов, — вполне возможно. Ты ведь не знаешь, какие мировые проблемы решает наш «док». Видал тот аппарат? В нем образуется такое плотное магнитное поле, что руку в него не просунешь.

— А как же я голову просунул?

— Н-ну, видать, он еще не прогрелся. А у меня, брат, тоже забавная история с этой машиной получилась. Забыл, понимаешь, перед работой снять часы и сунул руку под это самое поле, — явно противореча себе, сказал Городилов. — Так ты только представь: вместо того, чтобы встать намертво, они прямо как бешеные понеслись вперед — за час сутки наматывали.

— Ну при чем тут твои часы? — в отчаянии простонал Виктор Парамонович. — Я ему про Фому, а он мне про Ерему. Голова у меня спятила, понимаешь, голова. Чтоб ее разорвало!

— Ты прежде выслушай до конца, — назидательно и терпеливо продолжал Городилов. — По всем законам физики, побывав в магнитном поле, часы обязаны остановиться. Это тебе любой часовой мастер подтвердит. Чуешь? А они наоборот. А? Я нарочно все мастерские в городе обошел. Дудки! Мастера только руками разводят, а усмирить часики никто не берется. Ни-кто! Хоть выбрасывай часы. Вот тогда, — Городилов понизил голос и воровато оглянулся по сторонам. Виктор Парамонович тоже невольно оглянулся, — тогда я и рискнул, как принято говорить в народе, клин вышибить клином. А? Соображаешь? В общем, сунул я часы снова в этот аппарат.

— Ну и?.. — весь напрягшись, Виктор Парамонович вцепился в Городилова.

Вместо ответа тот правой рукой сдвинул рукав халата на левой и торжественно повернул часы к свету.

— Идут?! — всем нутром выдохнул Виктор Парамонович.

— Из секунды в секунду. Раньше о такой точности я мечтать не смел. Конечно, с «доком» о таких вещах лучше и не заговаривать. Так что, если настаиваешь, можем рискнуть самостоятельно. Ты как?

Виктор Парамонович смог только утвердительно мотнуть головой, речь ему от волнения не подчинялась.

— Тогда сделаем так: ты до часу дня где-нибудь поболтайся. А с часу дня у нас обед, все в столовую сматываются. Вот тут мы с тобой и поэкспериментируем. Договорились? Тогда давай топай.

Это был счастливейший день в жизни Виктора Парамоновича. Все привычно встало на свои места, никто более не слышал его мысли и не созерцал игру его воображения.

Для сотрудников он снова превратился в тихого, во всем уступчивого человека. Жена втайне любовалась своим Витюшей, который, как и прежде, во всем соглашался с ней, с удовольствием кушал ее незатейливую стряпню, хвалил даже подаваемую ею чуть не каждый вечер жареную треску.

И ни разу с его языка не сорвалось соленого словечка.

Только изредка взгляд Виктора Парамоновича затуманивался, но тут же, спохватившись, он с испугом поглядывал на лица окружающих: не подслушал ли кто его непрошеные мысли? И убедившись, что нет, не подслушал, вздыхал с несказанным облегчением.

Нулевой цикл

Выхваченный из темноты ночи лучами автомобильных фар, старый, сложенный из серого уральского камня, двухэтажный дом медленно оседал. Стены его, внезапно потерявшие прочность, перекашивались, вспучивались в стороны. Оконные переплеты сжимались, из них со звоном вылетали лопнувшие стекла. Попав в полосу света, осколки стекла вспыхивали яркими разноцветными блестками.

Одинокий в ночи и казавшийся потому ослепительно белым, дом походил на сказочный замок, который вдруг подвергся нашествию колдовских разрушительных сил. Дом пытался выстоять, он изнемогал в борьбе. Но нет, разрушающее начало медленно, но верно одолевало.

Вероятно, подобная аналогия пришла на ум и тем, кто находился здесь, перед гибнувшим домом. С самого начала эксперимента никто из них не проронил ни слова.

Главный инженер строительно-монтажного управления Лев Кириллович Горелик стоял на краю полосы света и, хотя был тучен и ростом невелик, тень от него дотянулась до стен дома. Его крупную лысую голову прикрывала кепчонка-блин. Он широко расставил ноги в кирзовых сапогах и засунул руки в карманы брезентовой куртки.

Рядом с ним, но уже в тени, переступал с ноги на ногу весельчак Байдин, прораб нулевого цикла, ростом на голову выше, а годами вдвое моложе. Сдвинув набекрень свою короткополую шляпу, он, как и Горелик, онемел от представшего его глазам необычайного зрелища.

По другую сторону полосы света, подле аппарата — высокого ящика-тумбочки, над верхней панелью которого минометным стволом смотрела в сторону дома широкая труба, находились еще трое: кандидат математических наук Зенцова, женщина лет тридцати пяти, и ее два помощника, студенты четвертого курса электротехнического факультета. Зенцова в брюках, в темном халате стояла, руки ее сжимали рукоятки на конце трубы, как руки пулеметчика сжимают рукоятки «максима». Из трубы, не касаясь ее стенок, сантиметров на десять выступало сопло и выбрасывало тонкую, в палец толщиной, струю воды. Прямая, как натянутая струна, сверкающая зеркальными бликами, струя била в стены дома, совершая ту удивительную работу разрушения, за которой с таким напряжением следили Горелик и Байдин.

Ни одна капля воды не отражалась от камня, словно это был не камень, а жадно поглощавшая воду губка. Впрочем, вода поглощалась не только камнем, но и всем, что она встречала на своем пути: деревом, железом, штукатуркой, стеклом, и все это мгновенно обращалось в тестообразную массу, медленно сползающую на землю.

Женщина управляла полетом струи, захватывая стены от края до края. Ее помощники-студенты, присев на корточки, следили за показаниями приборов на двух маленьких пультах, расположенных по обе стороны ящика. Иногда они подкручивали лимбы настройки.

Вскоре с домом было покончено. Не встречая более препятствий, лучи автомобильных фар устремились в открытое пространство, вдоль размятой колесами самосвалов улицы. Но улица была мертва. Лишь кое-где на ней виднелись полуразбитые стены одно — и двухэтажных домов.

Улица умерла, чтобы превратиться в строительную площадку.

Горелик, а за ним и Байдин приблизились к серой застывающей массе. К ним присоединились Зенцова со своими помощниками.

— Ну и ну! — восторженно выдохнул Байдин. — Такой домище и как корова языком слизнула. Да нам бы его на три-четыре смены хватило.

— Разрешите поздравить вас, Антонида Дмитриевна, — голос Горелика звучал официально, но дружелюбно. — Я знал, что увижу, и тем не менее потрясен, честно признаюсь…

Несколько минут все пятеро молчали, глядя на то, что осталось, от дома — серую, разлившуюся у их ног массу. Байдин нагнулся, чтобы потрогать ее пальцем, но один из студентов схватил его за руку, зловеще прошептал:

— Жить надоело?

— Байдин, — распорядился Горелик, — помоги ребятам погрузить аппарат в «газик», пока мы тут еще потолкуем. Горелик и Зенцова остались вдвоем. Зенцова вдруг коротко рассмеялась.

— Да знаете, вспомнила, как вы смотрели на меня, когда я пришла к вам впервые со своей идеей. За маньяка приняли, признайтесь.

Горелик утвердительно мотнул своей большой головой.

— Не скрываю, было такое, глубокоуважаемая Антонида Дмитриевна. Теперь же отдаю должное вашей настырности. Сколько раз я выставлял вас из своего кабинета?

— Четыре, Лев Кириллович.

— Гордитесь! Такой чести удостаивались весьма немногие.

Теперь засмеялись оба, дружелюбно поглядывая друг на друга. А Горелик, глядя на женщину, уже в который раз задавался вопросом: где он уже встречал ее много лет тому назад, задолго до того, как она появилась в его кабинете? Но где и при каких обстоятельствах, так и не мог припомнить.

— Что здесь будет строиться? — поинтересовалась Зенцова.

— Вот на этом месте, — Горелик указал на серый тестообразный наплыв, — мы завтра начнем класть фундамент под Дворец культуры швейников. А вон там, — он указал рукой в сторону останков улицы, — там расположатся корпуса швейного комбината, самого крупного на Урале. И с помощью вашей изотопной воды мы существенно сократим так называемый нулевой цикл строительства. Весьма существенно! Позвольте еще раз от всего сердца поблагодарить вас, Антонида Дмитриевна.

И Горелик, церемонно, по-старинному склонившись, поцеловал руку молодой женщине. Темнота скрыла густой румянец, заливший щеки Антониды Дмитриевны.

* * *

Впервые Антонида Дмитриевна вышла из дома с таким легким и радостным ощущением. Все минувшие годы ее успехи растворялись в потоке последующих поражений. Неудачи преследовали ее и в личной жизни, и в исследовательской работе. Ее идея возможности перевода обыкновенной воды в изотопное состояние с феноменальной растворяющей способностью долгое время всерьез никем не воспринималась.

Обыкновенная вода!

Что могла она, ассистент кафедры математики, добавить к тому, что уже было известно о воде в мире науки?

Вода не просто аш два о? Старо, как мир. Теперь и школьник знал, что изотопы водорода и кислорода способны образовать сорок два возможных сочетания, и каждое со своими специфическими свойствами.

Вода — универсальный растворитель?

И это не ново. Да, в воде практически растворяются все известные науке вещества, — одни за доли секунды, а для растворения других нужны годы и даже века.

Антонида Дмитриевна уже и сама не помнила, когда ей втемяшилась навязчивая мысль отыскать среди сорока двух возможных сочетаний то единственное, которое будет не просто растворять все, но растворять с одинаковой феноменальной скоростью.

Способностями Тоня Зенцова похвастать не могла, на физмат поступила лишь после второго захода. Училась трудно. Надежды остаться при кафедре физики, где можно было бы экспериментировать с водой, не оправдались. После окончания университета она преподавала математику в средней школе. Спустя четыре года повезло — прошла по конкурсу на должность ассистента в политехнический институт.

Одного в ней было хоть отбавляй — упрямства. Она и на кафедре математики занималась поисками своей призрачной воды, благо в ее распоряжении находилось изрядное разнообразие ЭВМ. А сколько бумаги она изводила! Сколько времени отнимала от сна, продираясь сквозь джунгли ультрасовременных понятий квантовой механики! Считала снова и снова, составляла одно уравнение хлеще другого.

А годы шли. Антонида Зенцова постепенно превращалась из миловидной мягкосердечной девушки в волевую, рассудительную женщину. Провалив защиту кандидатской диссертации, она долго и упрямо добивалась права на повторную защиту.

И доказала-таки принципиальную теоретическую возможность перевода обыкновенной воды в изотопное сверхрастворяющее состояние. Пришла пора создавать действующую установку. Но какую установку! — с использованием криогенных генераторов, сверхплотных магнитных полей, сверхпроводимости… А она-то и обыкновенным паяльником никогда в жизни не пользовалась, к осциллографу не знала с какой стороны подойти.

Ученый совет ее заявку посчитал несерьезной и в план исследовательских работ не включил. Это значило, что она не получит ни копейки и может не рассчитывать на рабочие площади…

После мучительных раздумий Зенцова не нашла ничего лучшего, как обратиться за содействием в… строительномонтажное управление! Ее намерение вызвало веселое оживление на кафедре. И декан, и проректор, к которым она обратилась за рекомендательным письмом, со всей возможной тактичностью пояснили ей, почему не могут подписаться под таким документом: ее затея равносильна предложению заводу комбайнов внести свою лепту в изготовление скрипок.

Тогда Антонида Дмитриевна на свой страх и риск отправилась к инженеру управления. Тот, нетерпеливо выслушав ее (его ждали дела!), не выбирая мягких выражений, указал на дверь.

И только когда она принесла чертежи установки (выполненные ею не очень качественно, без всякого соблюдения стандартов), когда положила перед ним на стол экономические расчеты, этот грубиян и сухарь, вдруг ни слова не говоря, не урезая ни одного рубля из довольно приличной запрашиваемой ею суммы, размашисто подписался на проекте договора, Антонида Дмитриевна, конечно, знала — не из своего кармана будет оплачивать главный инженер расходы на исследования, есть в управлении особая статья расходов на заключение договоров с разными НИИ. Но знала она и другое — у строительной организации куча других, более насущных проблем, нежели ее гипотетическая изотопная вода. Горелик же предпочел Зенцову.

Более того, сам переговорил с ректором института, и Зенцовой выделили в институте не большую, не очень удобную, но отданную в ее полное распоряжение комнатушку. В дальнейшем каждая ее заявка на получение материалов, инструментов, аппаратуры удовлетворялась немедленно, стоило только получить визу Горелика.

Подсознательное чувство нашептывало Антониде Дмитриевне, что этот человек, живущий прозаическими потребностями сегодняшнего дня стройки, не ради собственной прихоти снизошел на такие милости. Похоже, он угадывал в ее изотопной воде такие возможности, о которых она и в мечтах своих не помышляла.

Единственное, что постоянно угнетало Антониду Дмитриевну, так это грубость и невыдержанность главного инженера. Как человек он стал ей неприятен с первых же минут общения. Она по возможности избегала его. А в душе испытывала несказанную признательность — подобно могучему грейдеру, Горелик раздвигал перед Зенцовой все препятствия, которые ей в одиночку с ее уступчивой и сговорчивой натурой никогда бы преодолеть не удалось.

Получив в свое распоряжение расходную статью, Зенцова смогла сколотить маленький штат исследователей, пригласив в качестве совместителей научных сотрудников с кафедры низких температур и с кафедра электроники.

За все время, пока создавалась установка, Горелик ни разу не заглянул в лабораторию, ни разу не потребовал от Зенцовой отчета. И только при встрече сквозь сильные стекла очков на нее пристально поглядывали по-детски светлые голубые глаза.

И вот испытание установки прошло более чем успешно. Оно на взгляд Антониды Дмитриевны превзошло все ее самые смелые ожидания. У нее прямо-таки дух захватывало, все в ней пело, и как она ни старалась оставаться внешне невозмутимой, улыбалась и встречным, и своим мыслям, и своему отражению в зеркале. Не будучи тщеславной, она все-таки подумывала и о той известности, которую принесет ей изотопная вода.

Итак, все шло самым наилучшим образом.

Придя на кафедру, Антонида Дмитриевна тотчас села к телефону, чтобы позвонить Горелику, как они вчера условились.

Вместо Горелика ответила его секретарша.

— Льва Кирилловича срочно вызвали на строительную площадку, — сказала секретарша, — туда, где вы вчера проводили с ним испытания.

— Что-нибудь случилось? — насторожилась Антонида Дмитриевна.

— Похоже на то. Во всяком случае, Лев Кириллович прямо рвал и метал, вас поминал недобрым словом.

Антонида Дмитриевна попросила заменить ее на лекции, вызвала такси и отправилась на строительную площадку. Там вокруг серого наплыва, похожего при дневном свете на разлитый и застывший бетон, стояли самосвалы, ковшовый экскаватор, два грейдера и клин-баба. На самом наплыве отчаянно галдели строители, человек восемь, или десять во главе с Гореликом и Байдиным.

— Явилась не запылилась, — зло приветствовал ее главный инженер. — Радуйтесь на свою работу.

Он потопал сапогом по поверхности наплыва, и подкова его каблука зазвякала, будто била по металлу. Прораб нулевого цикла Байдин, часто моргая белесыми ресницами, пояснил:

— Камешек образовался, Антонида Дмитриевна, ой-ой! Ни грейдер, ни ковш, ни даже клин-баба не берут. А нам же котлованчик рыть нужно. Без котлованчика, ну никак нельзя.

Горелик собрался что-то добавить к словам Байдина, но бешенство его было так велико, что он только остервенело разрубил воздух кулаком и, повернувшись спиной, пошел прочь.

Антонида Дмитриевна внутренне похолодела. Не обладая достаточным опытом исследователя, особенно в такой нетронутой области, она слишком поспешила. Следовало пригласить химиков, проанализировать свойства осадка, а не выходить сразу на строительную площадку. Но ей так не терпелось предъявить Горелику обещанную сверхэкономию.

Присев, она провела ладонью по шероховатой поверхности наплыва. Да, под нею лежал монолит, довольно приличная глыба, о размерах и прочности которой она могла только догадываться. Где уж тут было справиться грейдеру или экскаватору…

«Думай! — приказала себе Зенцова. — Думай, дуреха, не губи всю свою работу. Должен же быть какой-то выход». Вот чего не умела Антонида Зенцова, так это находить молниеносные решения.

— Товарищ ученый, — присев рядом с ней на корточки, зашептал Коля Байдин, — а что, если всю эту штуковину еще раз полить вашей волшебной водичкой?

«Вторичное растворение! — эхом отозвалось в голове Антониды Дмитриевны. — Как же, тюхтя, ты сама не сообразила?»

— Попробуем, — согласилась она вслух. — Вы умница, Коля!

— А то! — подмигнул ей Байдин. — Со мной не пропадете. Сейчас, мигом!

Он нагнал Горелика, начал ему что-то доказывать, отчаянно жестикулируя. Видимо, получив согласие, замахал Антониде Дмитриевне, приглашая ее в «газик».

Через час аппарат уже снова был на строительной площадке. Часто моргающий и улыбающийся Байдин быстро и точно выполнил указания Зенцовой: расставил бригаду в круговое охранение участка, приказал водителям подальше отвести машины, присоединил шланг к водоразборной колонке, помог установить аппарат.

А вокруг них, ни во что не вмешиваясь и лишь бросая на Зенцову недобрые взгляды, расхаживал Горелик.

Струя воды из сопла ударила в самый центр серого наплыва, и ни одна капля не отразилась от его поверхности, будто угодила она в слой ваты. Вскоре стало видно, как заколыхалась, забурлила размягченная серая масса.

— Уф! — облегченно вздохнул Горелик и лицо его посветлело. Сняв кепчонку-блин, он вытер ею вспотевшую лысину. Байдин, гони ковшовый! Живо!

Поспешно выключив аппарат, Антонида Дмитриевна закричала Горелику: «Подождите! Надо проверить активность раствора!», но тот досадливо отмахнулся. Дальнейшие слова Зенцовой потонули в шуме заработавших моторов экскаватора и самосвала.

Экскаваторщик действовал привычно быстро и точно. Он подогнал машину вплотную к наплыву, развернулся кабиной со стрелой, прицелился ковшом. Зубья ковша плотоядно вонзились в тестообразную серую массу, погружаясь все глубже, стараясь захватить побольше. Подле экскаватора тотчас же пристроился самосвал.

Горелик закричал экскаваторщику «Давай, давай!» и собравшиеся вокруг строители подхватили хором «Да-а-ва-ай!!» Видно было, как напружинилась машина, пытаясь вытянуть ковш.

Вдруг, разом освободившись от нагрузки, стрела упруго подпрыгнула, весь экскаватор дернулся, лязгнул металлом. Зубьев и днища ковша как не бывало. С рваных краев и перемычки множеством темно-серых сосулек лениво стекал разжиженный до сметанообразного состояния металл, — впитавшая в себя изотопную воду масса обрела ту же страшную разрушительную силу, которая накануне обратила в прах двухэтажный каменный дом.

Наступила тягостная тишина. Экскаваторщик по пояс высунулся из кабины и, раскрыв рот, озадаченно взирал на огрызок ковша. Кто-то из строителей в сердцах ткнул ломом в массу под ковшом, а когда выдернул лом обратно, с удивлением обнаружил в своей руке куцый стержень с концом, похожим на обсосанный леденец.

— Байдин, — не глядя на Зенцову, распорядился Горелик, помоги даме погрузить аппарат. Да быстро, быстро! И намекни ей по дороге, что в ее ученых забавах мы более нужды не испытываем. Лучше в цирке Кио посмотрим. Ну, чего топчешься? Ну?!

К таким бессонным ночам ей было не привыкать. Закрывшись в комнате, она выключила свет и, забравшись с головой под одеяло, съежилась в комочек. Прежде исходила слезами до того, что вся подушка становилась мокрой. С годами сердце оделось в панцирь, глаза оставались сухими, а чисто женское отчаяние сменилось холодным и рассудочным самобичеванием. В своих поражениях Антонида Дмитриевна винила себя одну, свою никчемность, свою бесталанность, беспомощность. Низводила себя до полного ничтожества, испытывая безмерное презрение к своей серенькой натуре. Шептала: «Так тебе и надо! Мало, мало еще тебе!»

К утру все это перекипало. Отчаяние и беспомощность постепенно отступали перед более властным — перед неистовым желанием добиться своего, понять причину неудачи, во что бы то ни стало решить хотя бы частицу проблемы.

После каждой подобной ночи Антонида Дмитриевна появлялась на кафедре с плотно сжатыми губами и распахнутыми улыбающимися серыми глазами. Оставаясь на редкость выдержанной, корректной, даже в спорах не повышала голоса. И одежда на ней была под стать ее манерам, в темно-серых тонах, отменно сшитая и ладно сидящая. В отвороты жакетки выглядывала ослепительно оранжевая кофточка, на шее поблескивала золотая цепочка с медальоном-подарок матери.

Едва освободившись от лекций, Антонида Дмитриевна захватывала свободный столик с компьютером и погружалась в бесконечные, ей одной ведомые, расчеты. Медленно, страшно медленно подвигалась она вперед, по крупицам добывала секреты возможного перевоплощения воды. Боялась одного: вдруг не хватит жизни? Жизни хватило, даже осталось наперед. К завершающему этапу Антонида Дмитриевна подошла буднично, не вдруг, дыхание от ощущения совершенного открытия не захватило. Как занозы из собственного тела, извлекала она из моря математических соотношений одну неточность за другой. Уравнения становились все краше, компактнее. И наконец вот она, вершина, — коротенькая, до обидного простая формула: два безразмерных коэффициента, три степенных величины и кубический корень. А в них вся жизнь, все чаяния и горести, бессонные ночи и работа… работа… работа до одури. Где-то в самой глубине души, спрятанная от себя самой, трепетала нескромная искорка надежды, что когда-нибудь эту формулу назовут «формулой Зенцовой»…

Антонида Дмитриевна пыталась поделиться своей находкой с товарищами по работе, но ее объяснения были столь сумбурны и бесцветны, что никто формулу изотопной воды по достоинству не воспринял.

Да, увы, возвестить о победе оказалось не так-то просто.

Единственным человеком, понявшим ее, оказался главный инженер строительно-монтажного управления, бездушный грубиян, затюканный текущими заботами о бетоне, стекле, арматуре, плитках, унитазах… И он же устроил ей такой поворот от ворот, какого еще никто не устраивал. Теперь предстояло скандальное расторжение договора, постыдное объяснение перед ученым советом института, отстранение от руководства исследовательской работой; Очевидно, встанет вопрос и о возможности дальнейшего пребывания на кафедре…

Нет, на этот раз с самобичеванием у нее определенно не получалось. Она задыхалась от гнева уже не на саму себя, а на этого Топтыгина, на этого хама, на этого… этого… У нее просто слов не хватало для исчерпывающей и уничтожающей характеристики Льва Горелика.

Боже, как она, оказывается, могла ненавидеть!

Незаметно для себя Антонида Дмитриевна задремала. Телефонный звонок пробивался в ее сознание звоном разрушенных частей экскаватора. Боковины ковша раскачивались на шарнирах и бились друг о друга, о стрелу, о трос…

И только голос матери возвратил, ее к бытию.

— Разве ты не слышишь, Тоня? — мать стояла в приоткрытых дверях. — Телефон же у тебя под ухом. Звонит и звонит!

Антонида Дмитриевна, не открывая глаз и позевывая, на ощупь разыскала трубку.

— Какого черта! — загремел голос Горелика. — Битый час звоню!

— В чем дело, Лев Кириллович? — холодно и враждебно отозвалась Зенцова. — Что вам еще от меня нужно?

— Да вы что, на самом деле спали? Взрывы-то хоть слышали?

— Какие еще взрывы?

— Что за человек, черт вас побери! — рассвирепел Горелик. — Весь город слушал, а она розовые сны смотрела. Ваш чертов камешек рвали. Я саперов из гарнизона пригласил. И могу вас поздравить — все оказалось впустую, хоть бы кусочек отвалился. Каково, а? Саперы даже взмокли от пота, ни одного шурфа не пробили, где там! Пришлось рвать просто так, сбоку, — и не давая Зенцовой вставить хотя бы слово, орал, словно с глухой разговаривал: Прочность-то какова, прочность? А? Прочность, говорю! Взрывчатки столько извели, что хватило бы весь город на воздух поднять. Саперы уехали посрамленные. Ну, что скажете?

— От меня-то вы еще чего хотите? — зло прошипела в трубку Антонида Дмитриевна. — Чего? Скажите на милость?

— Чтобы вы немедленно одевались и ждали меня. Я сейчас заскочу за вами на машине. Потом прихватим Байдина — и в институт за вашим чудо-аппаратом.

— Вы должно быть совсем спятили, Лев Кириллович! Времени-то четыре ночи. Какой вам к лешему аппарат? И вообще у меня нет ни малейшего желания…

Но Горелик уже положил трубку.

Пока Антонида Дмитриевна размышляла над тем, как ей следует поступить, под окном уже требовательно запел автомобильный гудок. О том, что он будит, весь дом, Горелик тревожился меньше всего.

— Объясните-ка мне, куда исчезла ваша изотопная вода, когда вы начали вторично поливать этот… ну, назовем его «супербетоном», что ли? — набросился Горелик на Зенцову, едва та опустилась на сидение «газика». О том, что прежде следовало бы попросить извинения за прошлую бестактность, ему, видимо, и в голову не пришло.

— Вода легко прошла сквозь намытую прежде массу, — делая над собой усилие, пояснила Антонида Дмитриевна, — своеобразная сверхпроводимость, если хотите.

— А пройдя наш монолит, воздействовала на почву под ним, — подхватил Горелик, — и тем самым только непрерывно утолщала его?

— Совершенно верно, — Антонида Дмитриевна пока ничего не понимала, но она уже достаточно хорошо знала Горелика — тот не станет вести беспредметные разговоры. — Но вам-то от этого не легче.

— Какую предельную глубину монолита можно получить с помощью вашей изотопной воды? — Горелик почти вплотную приблизил свое лицо, на котором подпрыгивали огромные очки, к лицу Антониды Дмитриевны. — Понимаете, туда, вниз! — он потыкал пальцем в сторону пола кабины.

— Ну-у… теоретически неограниченную…

Горелик издал протяжный стон и хлопнул себя по коленям. Теперь его физиономия светилась счастьем. В стеклышках очков Зенцова увидела откровенную влюбленность. И ей вдруг пришло на ум, что она уже когда-то, давным-давно, встречалась с этим человеком. Где? При каких обстоятельствах? Этого, пожалуй, уже не вспомнить…

— Извольте объяснить, для чего вы подняли меня в такую рань с постели? — сухо потребовала Антонида Дмитриевна. — Я вам не девочка, чтобы вы могли мной командовать. И я не собираюсь ваши капризы…

— А, бросьте!

Горелик пренебрежительно отмахнулся. Затем он включил двигатель и так рванул машину с места, что Антонида Дмитриевна вцепилась в него обеими руками. Он гнал «газик», не притормаживая на поворотах, благо улицы были пусты.

Так же внезапно он затормозил.

— Минуту! — крикнул он, выскакивая из кабины и исчезая в подъезде четырнадцатиэтажного дома.

Возвратился Горелик в сопровождении Коли Байдина, заспанного, отчаянно зевавшего и так же отчаянно улыбающегося. Затем «газик» помчался к институту. Вахтер отказался впустить их в институт, и Горелик, не долго думая, тут же, из вестибюля позвонил, ректору. Видно, они знали друг друга, потому что от ректора последовало разрешение на вынос аппарата.

Погрузив аппарат, они понеслись по улицам спящего города, миновали его и оказались на строительной площадке. На этот раз фары «газика» выхватили из темноты ночи забор, которым успели обнести место строительства Дворца культуры. На воротах висел замок внушительных размеров и фанерная дощечка с грозным, наверняка рукой Байдина выведенным предупреждением: «Не входить! Опасно для жизни!»

Байдин открыл ворота и, пропустив «газик», снова закрыл их. Антонида Дмитриевна увидела вокруг намытого ею монолита выровненную грейдером площадку. В лучах фар возникли двойные ряды колышков, которые очерчивали прямоугольник так, что в одном из углов его оказался монолит. Вдоль сторон прямоугольника были проложены рельсы и на них стояла тележка.

— Значит, так, — Горелик взял Зенцову под руку и подвел к тележке, — на этот транспорт мы с Николой водрузим ваш аппарат и начнем вас катать по контуру. Вы же станете обрабатывать водичкой грунт между колышками со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Фундамент!! — ахнула Антонида Дмитриевна. — Монолитная коробка! Да вы… вы просто умница, Лев Кириллович!

— Само собой, — самодовольно хмыкнул Горелик.

— Мадам догадлива, — весело откликнулся Байдин.

Враждебность, которую всю дорогу подогревала в себе Зенцова, мгновенно улетучилась. Подобные решения всегда вызывали в ней благоговейную зависть. Взрыв! Вспышка! Разумеется, Гореликом руководила будничная необходимость — не выйти из графика стройки, но как бы там ни было, он спас ее, Зенцову, спас ее открытие. Враждебность сменилась чувством искренней признательности. Если не сказать большего…

Горелик возвратился к машине. Вдвоем с Байдиным они поволокли аппарат к тележке.

— Осторожно, черт белобрысый! — ругался Горелик. — Куда, куда тебя заносит? Смотри, урони его у меня!

Когда аппарат установили на тележку и присоединили к нему достаточно длинный шланг от колонки, Горелик, шумно дыша, снял кепку-блин и долго вытирал ею вспотевшие шею, лицо, лысину. Сердечко-то у главного инженера было не ахти какое крепкое.

Солнце давно взошло, и стройка за забором ожила. Рыкали моторами самосвалы, ухала где-то машина, забивавшая сваи, слышался скрежет металла о металл.

До предела вымотанная, Антонида Дмитриевна забилась в уголок на заднем сидении «газика» и закрыла глаза, мечтая только об одном: уснуть! Горелик сел за руль и подозвал Байдина.

— Значит, так, — словно сквозь вату, закрывавшую уши, донесся до Зенцовой голос Горелика, — нулевой цикл Дворца считай в кармане. Сегодня выберем грунт, а завтра начнем кладку стен. На сколько график перекрыличуешь?

— Еще бы, сэр! — хохотнул Байдин. — Неделькой пахнет!

— Поболе того, Байдин, поболе, не скромничай. Ну, ладно. Мы с тобой еще потолкуем. А сейчас так; мы с Антонидой Дмитриевной прокатимся до института, заберем ее помощников и обратно. В нашем распоряжении еще сутки.

— Берегитесь, мадам, — Байдин изобразил на своем лице неподдельное участие, — этот человек уморит вас и глазом не моргнет.

Антонида Дмитриевна только вяло отмахнулась, а на лице ее появилась вполне счастливая улыбка.

— Сумеем ли мы до завтра довести глубину коробки до двадцати метров? — повернулся к ней Горелик. — Мне нужны двадцать метров, Антонида Дмитриевна. На первое время, конечно. Двадцать — и ни метром меньше.

Женщина окончательно открыла глаза и прямо перед собой увидела очки Горелика, а за толстыми стеклами непомерно увеличенные, окруженные светлой и чистой голубизной зрачки.

«Такое впечатление, будто мы с ним уже сто лет знакомы, снова мелькнуло в ее голове. — Что за наваждение?»

— Послушайте, Лев Кириллович, — сказала Зенцова, — я, разумеется, мало смыслю в строительном деле, однако мне ясно, что под трехэтажный Дворец культуры вовсе не требуется фундамент двадцатиметровой глубины. Да еще такой сверхпрочности.

— Математичка, а до чего догадлива! — весело изумился Байдин.

— Ладно, ладно, — проворчал Горелик. — Смотри, чтобы выемка грунта до вечера была закончена. Не успеешь — голову сниму! И посторонних на площадку никого. Понял? А теперь открывай ворота, черт белобрысый!

* * *

Пока выбирались со стройки, лавируя между попутными и встречными самосвалами, Горелик тяжело пыхтел, а иногда в такт своим мыслям покачивал головой.

— Так зачем же вам двадцатиметровая глубина коробки? — повторила свой вопрос Зенцова.

Главный инженер отозвался не сразу.

— А ведь мы с вами уже когда-то встречались, — его глаза улыбались Зенцовой в зеркале заднего вида. — И только сегодня ночью я наконец вспомнил, где и когда. Это случилось в Ярославле почти десять лет тому назад. В одном строительном НИИ перечеркнули мое творение, проект, которым я предполагал открыть новую эру в градостроительстве. Мне показалось тогда, что рухнуло все, жизнь потеряла для меня всякий смысл. Всю ночь я слонялся по улицам города. А под утро встретил одиноко бредущую молодую женщину. Заглянув в ее лицо, я убедился, что могут быть дела и похуже моих.

Зенцова грустно улыбнулась — да, именно почти десять лет тому назад в ее жизни была такая страшная ночь. Она провалила защиту кандидатской диссертации. Один из этапов борьбы за признание изотопной воды закончился жесточайшим провалом.

— Что же это был за проект, Лев Кириллович? — заинтересовалась Антонида Дмитриевна.

Ворошить прошлое было не в характере главного инженера, но тут, к собственному удивлению, он почувствовал потребность выговориться перед этой женщиной, которая становилась ему все ближе и понятней.

— Видите ли, Антонида Дмитриевна, — вздохнул Горелик, началось-то это давным-давно. А когда именно, теперь и сам не припомню. Видимо, где-то на пороге юности, в пору внезапных откровений. Короче говоря, влезла в мою голову странная мысль: до каких пор будет расти число этажей в домах? Когда-то город был сплошь одноэтажным, и всех это устраивало. Потом люди сообразили, что два этажа под одной крышей строить куда выгоднее, чем два отдельных одноэтажных дома. Так и пошло-поехало — пять этажей… десять… двадцать… сто… А что будет завтра? Через десять, сто лет?

— Действительно, — опешила Зенцова, — мне как-то и в голову не приходило. Не могут же дома расти до бесконечности.

— То-то и оно! — Горелик удовлетворенно мотнул головой. Теперь вы должны понимать, почему я избрал стезю строителя. Стройфак — ничего боле! А в институте, штудируя диалектический материализм, я почерпнул убежденность в своем предвидении: количество не может расти, не приводя к качественным изменениям. Я этот закон повторял про себя, как гимн.

Горелик помолчал, отдуваясь. Солнце начинало припекать и заглядывало в кабину сбоку, так что загородиться от него было нечем.

— И я утвердился в мысли: придет время, когда дальнейший рост количества этажей станет невозможен. Уже и сегодня построить небоскреб в сто этажей — проблема. Но развитие города не остановишь, как и развитие вообще. Известно ли вам, что такое урбанизация городов? Так, население Мехико скоро перевалит за тридцать пять миллионов. Тридцать пять миллионов в одном городе! Это же население приличного государства, — глаза Горелика улыбались в зеркале заднего вида. — А жить-то этим людям где? Значит, этажи все-таки должны расти, и никуда тут не денешься. Чувствуете, какое возникает противоречие? Рост невозможен, но должен продолжаться. Ох, сколько лет оно терзало меня, будь оно неладно! И только когда я стал прорабом нулевого цикла, на меня снизошло откровение. Ну, как вам это нравится?

Антонида Дмитриевна откинулась на спинку сидения, чтобы лучше видеть Горелика. Ей и верилось и не верилось. Сейчас перед ней сидел совсем другой человек — и ближе и понятней. Его слова находили странный отзвук в ее сердце. В тех прошлых терзаниях Горелика проглядывало что-то сходное с пережитым ею самой.

— Какой же выход нашли вы из этого противоречия? — спросила Антонида Дмитриевна.

— Я коммунист, Антонида Дмитриевна. Я коммунист до мозга костей своих, — голос Горелика звучал жестко и, пожалуй, торжественно. — Я безоговорочно верю в законы диалектики. И именно эта вера привела меня к разгадке качественного скачка в грядущем градостроительстве. Наступит день, когда человечество вынуждено будет отказаться от дальнейшего увеличения высотности зданий. И тогда…

— Тогда? — эхом отозвалась Зенцова и резко подалась вперед, чтобы снова увидеть в зеркале лицо Горелика.

— Тогда оно обратит свой взор туда, вниз.

Отняв правую руку от баранки, Лев Кириллович простер ее к полу кабины.

— Подземные города! — ахнула Антонида Дмитриевна. Но тут же разочарованно вздохнула: — Под землей, насколько мне известно, уже давным-давно строят…

— Строят, дорогуша, строят. Но только не города, а этажи. Я же говорю о городах под городами. Сто этажей вверх и триста вниз. Площади, проспекты, стадионы, парки наверху. Но еще более впечатляющие площади, проспекты, стадионы и парки внизу.

— Вверху солнце…

Горелик фыркнул.

— Эка невидаль — солнце! Да внизу его будет еще больше. Даровые источники тепла будут превращены в море света. Светиться будут стены домов, улицы, купола над стадионами, набережные подземных прудов. И еще неизвестно, где будет больше комфорта, вверху или внизу.

Горелик, словно устыдившись собственной душевной слабости, умолк.

— И вы принялись за проект первого подземного города, подсказала Антонида Дмитриевна.

— Да, представьте, — глаза Горелика встретились с ее глазами в зеркале. — Вся жизнь была в нем. Работал по ночам, в выходные, в праздники, убивал на него отпуска. Семьей обзавестись было некогда. И что бы вы думали? В том НИИ, о котором я поминал, произвели экономический расчет моих «высотных» подземных домов, и легко, как дважды два четыре, доказали полную несостоятельность проекта. Оказалось, что каждый этаж вниз обойдется во много раз дороже, чем соответствующий этаж вверх, в небо.

— Открытие эпохи де состоялось… — с горечью посочувствовала Антонида Дмитриевна.

— Да, тогда, десять лет назад, увы, не состоялось. Но я ни на один день, ни на один час не переставал ломать себе голову над решением этой чертовой проблемы. И как только не свихнулся. Крепкоголовым оказался, видно.

— И что же?

— Моя трагедия, глубокоуважаемая Антонида Дмитриевна, оказалась в том, что я собирался строить подземные города будущего по той же технологии, по которой строятся современные наземные города. Это все равно, что на автомобиль ставить тележные колеса. Мой сегодняшний навык строителя для строителя будущего станет всего лишь историей. Поверив в законы диалектики, я безбожно грешил против этих законов. Как воздвигается сегодняшнее здание? Снизу вверх! — снова отняв правую руку от баранки, Горелик потряс ею над головой. Фундамент… первый этаж… второй… десятый… Снизу вверх! — повторил он, как заклинание. — И только вчера, проклиная созданный вами и не подвластный ни машинам, ни взрывчатке камешек, я нашел истинное решение. Если бы не вы, Днтонида Дмитриевна, посланные мне самой судьбой, я бы до конца дней своих так бы и протоптался на месте.

— Я?! Вот даже как! — искренне удивилась Зенцова. — Ваши подземные города и вдруг… я. Чудно что-то, Лев Кириллович.

— Мы с вами будем строить подземные города будущего. И не снизу вверх, а наоборот — сверху вниз, — рука Горелика, энергично описав в воздухе дугу, вновь устремилась в пол кабины. — Сверху вниз — вот ключ решения проблемы. И единственную возможность для этого дает ваша изотопная вода, ее способность обращать грунт в сверхпрочное вещество. Мы поведем стены вниз, этаж за этажом, ярус за ярусом, улицу за улицей. Но… это, конечно, в будущем. А пока… — сжав губы, Горелик помолчал, — пока нам с вами предстоит не менее трудная задача: доказать вышестоящим товарищам, что нам под силу за одну ночь создать стены шести цехов швейного комбината.

— Я не совсем понимаю…

— На верхнем основании коробки мы выложим стены Дворца культуры, а вниз, этаж за этажом, упрячем швейный комбинат. Чувствуете, какую площадь сохраним для города? Вместо цехов мы разобьем на ней парк, создадим искусственный пруд, построим стадион. Но… но на все это нужно согласие сверху, нужно, чтобы нас поняли, поддержали.

Антонида Дмитриевна зачарованно взирала на Горелика, но уже не в зеркале, а привстав и отодвинувшись к стенке кабины, чтобы можно было видеть его всего.

— Непостижимо! — вырвалось у нее. — Вы — главный инженер СМУ и вдруг… такой мечтатель.

— А что, уж главным инженерам СМУ нельзя быть и мечтателями? — с притворной обидой отозвался Лев Кириллович. — Я-то ведь думаю и о тех городах, которые нам предстоит строить на Луне, на Марсе, на спутниках Юпитера. Там наверняка придется уходить в глубину, и без вашей изотопной водички никак не обойтись.

Зенцова обессиленно откинулась на спинку сидения.

— Кто бы мог подумать, что моей изотопной воде открываются такие возможности… — выдохнула она со стоном. — Ах, если бы я могла предвидеть это хотя бы десять лет тому назад… насколько бы легче мне было переживать поражения.

— Антонида Дмитриевна, голуба, — сказал Лев Кириллович, да вы же сами отказались от такой возможности. Вспомните ту ночь в Ярославле. Я пытался тогда вызвать вас на откровенность. Да я и сам тогда нуждался в вашем сочувствии. Наша взаимная искренность могла бы еще десять лет назад привести к объединению наших усилий, наших замыслов. Но… увы, вы весьма недвусмысленно дали понять, что не нуждаетесь в моем обществе. Сделайте милость, припомните.

Антонида Дмитриевна коснулась кончиками пальцев плеча Горелика.

— Лев Кириллович, дорогой, — выдохнула она, — я никогда не бывала в Ярославле.

Горелик озадаченно поглядел на нее в зеркало, поправил очки.

— Вот даже как… — пробормотал он. — Вот оно что…

И сокрушенно помотал своей большой головой. Антонида Дмитриевна потерлась щекой о свое плечо. Нескрываемое огорчение на лице Горелика развеселило ее. Еще никогда она не чувствовала себя такой счастливой. И тут им обоим пришла в голову одна и та же мысль: они показались друг другу знакомыми лишь потому, что давным-давно жаждали встречи, нуждались в ней. Но такие мысли вслух до поры не произносятся.

Потенциал разряда

Глеб Санкин отчаянно боролся со сном и потому не сразу услышал тревожное гудение зуммера. Взглянув на приборы, он с изумлением убедился, что отключено высокое напряжение.

Он поспешно снял телефонную трубку.

— В чем дело? — закричал он. — Что случилось?

— У нас ЧП, — отозвался ему спокойный голос дежурного диспетчера Энергоцентра. — Придется потерпеть до утра.

— Да вы с ума сошли?! Вы сведете на нет всю…

Не пускаясь в объяснения, диспетчер положил трубку. Сна как не бывало. Тупо глядя на приборы, стрелки которых опустились на нулевые отметки, Глеб прежде всего с грустью подумал о том, что ему уже в который раз не повезло. И на этот раз, похоже, окончательно: чаша терпения заведующего лабораторией доцента Козицкого теперь окажется переполненной, он предложит Глебу подать заявление об уходе по собственному желанию. Это неважно, что Глеб ни в чем не виноват. Прежде получалось так же: стоило ему встать у пульта, как, пожалуйста, — то выйдет из строя какой-нибудь блок автоматики, то окажутся перепутанными провода датчиков, то приборы выдадут несусветную ерунду (хотя перед приходов Глеба работали безукоризненно). Каждая бригада исследователей дипломатично предпочитала обходиться без услуг Глеба Санкина, приписывая ему роль «черной кошки». Что касается Козицкого, то за каждую неполадку он начинал разнос с Глеба, поскольку у того в это время бывала самая виноватая физиономия. Страшась, что его заподозрят в чужой оплошности, Глеб мучительно краснел, прятал глаза и лепетал в свое оправдание нечто невразумительное, чем приводил Козицкого в еще большую ярость. Так из инженера-исследователя Глеб был постепенно низведен до старшего, а затем и просто рядового лаборанта. Ему бы возмутиться, послать Козицкого ко всем чертям да уйти из лаборатории. Инженер-электроник, хоть и зеленый еще, везде нашел бы себе место. Увы, он никак не мог заставить себя решиться на такой шаг. И не только по мягкости своего характера. Его удерживало тайное желание стать свидетелем конечных результатов работ доцента Козицкого. Дошло до того, что Козицкий, поставил его на ночные дежурства у изотопной установки. В обязанности Глеба входило сидеть у пульта и не спускать глаз с приборов. И хотя тут всем управляла автоматика, однако мало ли что могло случиться. До появления Глеба подле установки ничего не случалось. За одиннадцать лет непрерывной работы установки производились лишь профилактические осмотры, но они, разумеется, в счет не идут. И вот именно во время дежурства Глеба впервые отключили высокое напряжение. Похожая на древнеегипетский саркофаг, окрашенная в ядовито-зеленый цвет, установка стояла в небольшом закутке просторного лабораторного зала, обособленно от всего прочего оборудования. Через установку двигался непрерывный поток воды. В самой утробе ее, в сферической камере вода мгновенно обращалась в пар. Пучок лазерных лучей выхватывал из пара те молекулы воды, атом водорода которых имел массу 4. Одна такая молекула приходилась на два с половиной миллиарда обычных протиевых молекул. Под воздействием сверхплотного электрического поля она увлекалась в кварцевый накопитель, небольшой цилиндр, заключенный в сложное нагромождение катушек и конденсаторов. За одиннадцать лет непрерывной работы установки в накопителе осело около сорока кубиков уникальной жидкости. Пятая часть стакана, три глотка за одиннадцать лет! Современная наука пока ничего не знала о свойствах воды с изотопом водорода «4». Существовали гипотезы, строились догадки, порой граничащие с фантастикой. Но реальных фактов, равно как и самой изотопной воды, в руках исследователей еще не было. Козицкий руководил лабораторией, которая исследовала свойства воды вообще. Установка для получения изотопной воды была незаконнорожденным детищем Козицкого, она не входила в утвержденные ученым советом Гидрологического НИИ планы работы, и Глебу Санкину было известно, что доцент Козицкий немало убухал на нее из своей собственной зарплаты. Случалось, около установки появлялись биологи из НИИ, что стоял напротив через площадь, — молодые, бородатые и громогласные парни. Тогда возникали ожесточенные споры вокруг проблем использования изотопной воды. Козицкий переставал походить на себя. Щеки его треугольного лица с глубокими складками и остреньким подбородком покрывались румянцем, глаза готовы были выскочить из орбит. Он размахивал руками, как ветряная мельница, его скрипучий голос подымался до визга. Глеб убедился — в изотопной воде весь смысл жизни Козицкого. И теперь, будучи в роли обычного ночного сторожа при изотопной установке, Глеб считал, что ему повезло. Рядом было то главное, ради чего жил Козицкий, — вещество, способное совершить переворот в науке. Ну, может быть, и не переворот, но во всяком случае нечто такое, от чего все ахнут. Теперь же все надежды Козицкого обращались в прах. И это происходило на глазах Глеба Санкина, на которого доцент конечно же будет смотреть, как на главного виновника катастрофы. Молекула воды с изотопом вододода «4» оказалась короткоживущей. Вне защитного поля она в течение тысячных долей секунды превращалась в молекулу обычной водопроводной воды. Краем уха Глеб не раз улавливал слова Козицкого о том, что он работает над проблемой сохранения изотопной воды вне установки. И не раз Козицкий растолковывал нетерпеливым биологам, что стоит выключить установку, и через пятнадцать-двадцать минут от уникальных свойств изотопной воды ничего не останется.

Пятнадцать-двадцать минут!

Электронные часы на пульте еще не отсчитали первую минуту после разговора Глеба с Энергоцентром. Глеб размышлял над тем, как ему следует поступить. Конечно же, полагается немедленно позвонить Козицкому, но это не спасет изотопную воду. Пока Глеб набирает номер телефона доцента, пока тот проснется и снимет трубку, будут потеряны драгоценные минуты. А что, собственно, сможет предпринять Козицкий, узнав о беде? Где Энергоцентр добудет для него высокое напряжение, если у них у самих ЧП?

Конечно же, никто завтра не осудит Глеба, если он возьмет сейчас устроится поудобнее в кресле да спокойненько вздремнет до утра. Будь на его месте даже академик семи пядей во лбу, так и тот бы ничего не смог придумать.

Однако на сон больше не тянет. Наоборот, беспокойство за сорок кубиков воды в кварцевом накопителе становится все сильнее. Оно заставило Глеба заерзать в кресле, вскочить на ноги, озираться по сторонам, будто в надежде увидеть кого-нибудь, кто смог бы подсказать, как следует поступить.

На глаза ему попал большой цветастый плакат, который биологи как-то притащили с собой и повесили на самом видном месте. Видно, специально для Козицкого. На плакате была изображена клетка. Она походила на большую чернильную кляксу салатного цвета. В центре ее располагалась клякса поменьше, черного цвета, — ядро клетки, обрамленное красной ломаной каемкой-мембраной. А между ядром и границами клетки плавала в салатной цитоплазме всякая всячина, из которой Глебу более всего запомнились митохондрии, напоминающие собой буро-коричневые перезревшие огурцы. Вот вокруг этих самых митохондрии и велись бесконечные дебаты между Козицким и биологами. Митохондрии выполняли в клетках роль энергетических станций. Именно им предстояло испытать на себе воздействие воды с изотопом водорода «4», чтобы в свою очередь вызвать в клеточной структуре двенадцатибалльный электрический шторм.

Что мог смыслить Глеб в этих «высших материях»?

Подперев кулаком подбородок и переведя глаза на зеленые, сменяющие друг друга цифры табло электронных часов, Глеб сделал еще одну попытку уговорить себя, успокоить свою совесть доводом, что все это не его ума дело, что никто не посмеет упрекнуть его, ночного сторожа, в нерадении. Даже Козицкий в своем безудержном гневе не отыщет ничего унижающего достоинство рядового лаборанта.

Но нет, уже не это занимало сейчас Глеба Санкина. Решение пришло как-то само собой, оно было до обидного простым, будничным, не походило на внезапное озарение, на итог мучительных размышлений.

Увы, у него всегда получалось не как у людей.

Теперь он мог позвонить Козицкому.

— Я слушаю…

Голос доцента как всегда был неприятно скрипучим.

— Максим Арсеньевич, — вздохнул в трубку Глеб, — тут такое дело получилось: Энергоцентр отключил высокое напряжение. Я пробовал возражать, но… Вы меня слушаете, Максим Арсеньевич?

— Слушаю… Не глухой…

— Так что мне теперь делать?

— Убираться домой.

— То есть… как домой?

— Ногами! Вот как, — гаркнул Козицкий.

И положил трубку.

Глеб озадаченно взирал на трубку в своей руке. Он не услышал ожидаемого вопля отчаяния, на который был способен единственный человек в НИИ — доцент Козицкий. На голову Глеба не обрушилась лавина проклятий. По голосу Козицкого вообще нельзя было сказать, что услышанное потрясло его, и это больше всего обеспокоило Глеба.

Но уходить Глебу было никак нельзя. Он должен был объяснить Козицкому свой поступок.

…Минут через сорок в коридоре послышались знакомые шаркающие шаги. Войдя в лабораторию и покосившись на Глеба, доцент на ходу освободился от своей волчьей дохи мехом наружу, швырнул ее на слесарный верстак, швырнул следом большую мохнатую шапку, шарф, перчатки. Все так же молча, только шумно дыша, он подошел к установке. Присев, открыл круглую крышку лючка. Ни в движениях его, ни на лице его Глеб не увидел ожидаемого крайнего возбуждения.

Козицкий извлек из установки кварцевый накопитель.

Он заглянул в цилиндрик-стакан и не увидел в нем изотопной воды. Он замер, не веря глазам своим. Потом всем телом повернулся к Глебу.

— Где вода?

Глеб глотнул. Боже, как он ненавидел и как боялся этого человека! Но что было сделано, то уже сделано.

— Я выпил ее…

Превратившись в два стеклянных шарика, глаза Козицкого устремились на это сущее для него наказание, на эту «черную кошку», которая на каждом шагу перебегала ему дорогу.

— Я ведь как рассудил, Максим Арсеньевич, — презирая себя за то заискивание, которое прозвучало в его голосе, пояснил Глеб, — изотопной воде конец. Вы же сами говорили: без защитного поля — пятнадцать-двадцать минут. А биологам важно знать, как изотопы водорода будут воздействовать на живые клетки. Вот пусть они на меня и воздействуют. Я согласен поступить в полное распоряжение биологов, пусть ставят надо мной любые эксперименты. Пожалуйста, сколько угодно.

Козицкий с трудом добрался до кресла. Опустившись в него, он обессиленно уронил руки, и кварцевый цилиндрик, выскользнув из ослабевших пальцев, упал на бетонный пол и рассыпался на множество радужных осколков.

— Уходи, Санкин, — приказал Козицкий. — Немедленно!

Глеб поспешил ретироваться.

Он добрался до дома, когда родители уже ушли на работу. Он долго стоял в прихожей, не зажигая огня. Перед глазами его все маячила согбенная фигура, так разительно непохожая на энергичного и подвижного Козицкого. Напрасно пытался Глеб постигнуть эту перемену в поведении доцента. Мысль, что того придавило сознание впустую потерянных одиннадцати лет, пришлось сразу же отбросить. Потрясению следовало произойти сразу, едва Козицкий снял телефонную трубку у себя дома. Так нет же, Козицкий вошел в лабораторию с таким же спокойствием, с каким всегда входил, сколько его помнил Глеб.

Глеб разочарованно вздохнул. Втайне он рассчитывал, что хоть на сей раз Козицкий по достоинству оценит поступок своего лаборанта. Ведь что ни говори, а выпить изотопную воду, не ведая о возможных последствиях, решился бы далеко не каждый в лаборатории. Тут все-таки какая ни на есть, а отвага требуется. Так нет же: «Уходи, Санкин! Немедленно!»

На кухонном столе мать оставила ему завтрак, заботливо прикрытый полотенцем. Несмотря на неприятности, Глеб поел с аппетитом, вымыл за собой посуду. Затем прошел в комнату и привычно включил телевизор. Он бы его, наверное, тут же и выключил, чтобы завалиться спать, но с удивлением увидел, как по экрану вместо изображения побежали стремительные разноцветные полосы.

Это уже была новая неприятность. Глеб знал, что мать без телевизора и дня прожить не может. Так или иначе, а устранять дефект предстоит ему. Не приглашать же мастера, если в доме есть свой специалист с высшим образованием.

Глеб переключился на другую программу, но и там было то же самое. В чем загвоздка: в самом телевизоре или в антенне? Глеб вышел в прихожую, чтобы позвонить по телефону знакомым, живущим поблизости, узнать, как там у них с телевизором.

Сняв телефонную трубку, он чуть не выронил ее — вместо привычных гудков вызова в ухо ему ударил оглушительный рев сирены. Поспешно положив трубку на аппарат, Глеб ошалело воззрился на него, затоптался на месте. Может, на телефонной станции по ошибке подключили телефон к осветительной сети?

Тут через открытые двери из прихожей в комнату он взглянул на телевизор и обнаружил, что с экрана исчезли радужные полосы, уступив место нормальному изображению.

Ну, хоть одна домашняя забота с плеч долой.

Глеб вошел в комнату, чтобы выключить телевизор и завалиться спать. По мере того как он приближался к аппарату, изображение начало расплываться, сдвигаться полосами, покрываться цветными трепещущими зигзагами.

Инженер-электроник Глеб Санкин не мог не догадаться, что за оказия происходит в квартире. Он пятился от телевизора обратно к дверям, и с каждым его шагом тускнели полосы, уступая место изображению.

Да, сомнений быть не могло: источником помех и для телевизора и для телефонного аппарата является он сам, а сделала его источником электрических помех выпитая им изотопная вода. Вот какая получается история.

Глеб услышал частое потюкивание собственного сердца, почувствовал озноб совсем такой же, какой был у него однажды, когда он схватил воспаление легких.

Изотопная вода в действии. Она действует и ее объект он, Глеб Санкин.

Он смежил глаза, и тут же перед ним возник плакат на стене лаборатории — большая салатная клякса, в которой плавали буро-коричневые перезревшие «огурцы»-митохондрии.

— Митохондрии! — произнес Глеб вслух, и не узнал собственного голоса.

В его ушах прозвучали голоса биологов и голос Козицкого во время одной из встреч в лаборатории. Как они ожесточенно спорили, обсуждая механизм воздействия изотопной воды на клетку! А Глеб слушал спорщиков и ловил себя на том, что многие словесные выпады легко перевести на язык математики. Ах, как хотелось ему каждый раз вмешаться, изложить все на бумаге аккуратными строчками уравнений! Да разве бы Козицкий позволил ему?

А теперь все это происходило в его теле. В нем шел реальный процесс взаимодействия изотопной воды и митохондрий клеток. Желает того Козицкий или не желает, а он, Глеб, превратился в главного участника уникального эксперимента.

Глеб не заметил, как очутился на кухне и принялся ходить в узком пространстве вдоль стола и газовой плиты. Здесь, в привычной тесноте, ему думалось свободнее, чем в просторной комнате.

Собственная значимость и обрадовала и перепугала его. Обрадовала, ибо теперь биологам невольно предстоит выслушивать Глеба. Перепугала, поскольку он никогда еще не проявлял самостоятельности, выполняя только указания Козицкого.

Глеб взглянул на часы: начало девятого. К биологам идти еще рано. У него есть время подготовиться к этой встрече, благо рядом нет Козицкого.

У него не было под рукой приборов, с помощью которых можно было бы определить напряженность созданного его телом электрического поля. Но на одной лестничной клетке с Санкиными жил Миша Юркин, молодой врач со «Скорой помощи» и страстный радиолюбитель-коротковолновик.

Миша оказался дома. Он был в одной майке, туго обтягивающей его богатырскую грудь, в пижамных штанах и тапочках на босу ногу.

— А! — обрадовался он Глебу. — Проходь, проходь! Покажу, с кем я нынче ночью связь установил. На другом континенте обитается, бизнесмен, вроде.

Глеб принял протянутую руку. В то же мгновение Миша, весивший никак не меньше девяноста килограммов, был отброшен невидимой силой в глубь своей квартиры. С глухим криком он опрокинулся на спину, с трудом повернулся на бок и попытался встать.

Глеб было собрался броситься ему на помощь, но чья-то рука легла на его плечо.

— Оставайся на месте, Санкин!

Да, это опять был Козицкий. Отстранив Глеба, он помог Мише подняться с пола.

— Могло быть хуже, — посочувствовал он. — Подите, выпейте воды.

— Что за дурацкие шутки, Глебка… — Миша с укоризной поглядел на Глеба. — Ведь это же тысячи полторы вольт.

— Да уж не меньше, — подтвердил Козицкий. — Но вы должны извинить своего друга, он сделал это по неведению. Впрочем, он все делает по неведению, — и, повернувшись к Глебу, сказал: — Я приехал за тобой, Санкин. Иди оденься, я жду тебя в машине.

Козицкий, нахохлившийся, как старый воробей, сидел за баранкой «Запорожца», старенького и изрядно обшарпанного, чем-то под стать своему хозяину.

— Садись, — Козицкий приоткрыл Глебу дверцу.

Глеб протиснулся на заднее сидение, забился в угол. Козицкий повернул ключ зажигания. Вместо деловитого урчания стартера послышалось его слабенькое всхлипывание. Мотор не запустился.

Козицкий чертыхнулся. Верный своей нервной натуре, ожесточенно, раз за разом, завертел ключом. Но всхлипывания стартера становились все слабее.

— Максим Арсеньевич, — подал голос Глеб, — так и это наверное из-за меня.

Доцент, не оборачиваясь, помолчал, осмысливая слова Глеба.

— Вылазь!

Глеб выбрался из машины, отошел подальше. И услышал, как тотчас же заработал двигатель. Убедившись, что с мотором все в порядке, Козицкий выключил зажигание и вылез вслед за Глебом.

— Ты дома один?

— Один…

— Хорошо, идем к тебе, потолкуем.

Не оглядываясь на лаборанта, Козицкий поднялся по лестнице. В прихожей, не ожидая приглашения, повесил свою волчью доху, лохматую шапку, шарф. Прошел в комнату, по-хозяйски расселся на диване, кивком головы указал Глебу на стул напротив дивана.

— Ах ты, дурень, дурень, — выкаченными глазами он уставился на лаборанта. — Ведь изотопную воду я готовил для себя. Слышишь ли? Для себя! А ты взял и вылакал ее, как блудливый кот оставленную без присмотра сметану.

— Но ведь я же хотел как лучше! — зло вырвалось у Глеба. — Вы бы все равно ничего не успели сделать, чтобы спасти воду.

— С чего ты взял?

— То есть как это с чего взял? От вас слышал.

— Когда же я это говорил тебе?

— Ну, допустим, не мне…

— Биологам да, говорил. Биологи постоянно канючили у меня изотопную воду для своих экспериментов. Выпрашивали хотя бы пару кубиков, хотя бы полкубика… хотя бы каплю. Но мне были нужны все сорок кубиков. Сорок — и ни каплей меньше.

— Значит, не пятнадцать-двадцать минут? — растерялся Глеб.

— Это время потери свойств одной каплей. Одной каплей, Санкин! Надо было слушать как следует. А для сорока кубиков полная потеря свойств потребует восемьдесят три часа. Теперь прикинь: напряжение отключили всего на два часа. Значит, для восстановления нужного количества до сорока кубиков мне потребовалось бы еще месяца три с небольшим. Месяца три, Санкин, а не одиннадцать лет. Я был почти у цели. Я держал ее, как жар-птицу за крыло. А ты… ты все погубил.

— У… у какой… цели? — упавшим голосом спросил Глеб.

Козицкий уставился в лицо лаборанта своими выкаченными глазами, словно пытался прочесть его потаенные мысли.

— Теперь я могу рассказать тебе, — он помолчал, все приглядываясь к Глебу. — Теперь-то могу… Видишь ли, я копил изотопную воду, чтобы возвратить себе молодость. Да, да, ты не ослышался, Санкин, молодость…

— С минуту Глеб переваривал услышанное, — оно показалось ему уж очень нереальным.

— Вижу, до тебя не дошло, — Козицкий удовлетворенно качнул головой. — Ну, лет-то мне сколько? Будто не знаешь? Все на кафедре любят о моих годах посудачить, а ты, значит, в неведении? Без малого восемьдесят мне, Санкин, вот какое дело. Начальство уже давненько намекает, что пора бы и честь знать, передать лабораторию кому помоложе. А я и сам чувствую — пора! Бессонница донимает, сердечко пошаливает, память уже не та… Но как уйти? Я же к исследованиям воды намертво прикипел. Оторвать меня от них, значит, убить.

Козицкий тяжело поднялся на ноги, шаркая по полу, прошелся по комнате.

— Да будет тебе известно, Санкин, — донеслось до Глеба от дальнего окна комнаты, — что лет четырнадцать тому назад я совершил открытие: я высчитал, что вода с изотопом водорода «4» способна совершить полное обновление организма. Нужно только точно сорок кубиков. Сорок, и ни каплей меньше. Все недуги прочь, жизнь начнется сызнова. Нет, не сызнова, она продолжится. — Козицкий обошел стол, прошаркал обратно к дивану. Он смотрел себе под ноги и, казалось, разговаривал сам с собой. — Возвращенная молодость, извечная мечта человечества! Я смог бы подняться на такие вершины, о которых и мечтать не смею. И всего лишь сорок кубиков изотопной воды… Ты знаешь, Санкин, что такое молодость? Нет, этого знать тебе не дано. Вот когда доживешь до моих лет, тогда поймешь старика Козицкого в полной мере.

Он снова опустился на диван.

— Но в лаборатории появился ты, Санкин, и выпил все мои сорок кубиков.

Доцент неожиданно хлопнул себя по коленям и расхохотался. Глеб впервые видел его хохочущим. Неприглядное зрелище! Глаза его запали и потускнели, а приоткрытый рот походил на разинутый клюв хищной птицы.

— Но это же нечестно, Максим Арсеньевич! — вскипел Глеб. — Сделать открытие и хранить его для себя одного. Какой же вы ученый? Да вы эгоист. Биологи, которые к вам приходили, просили воду для общего дела. И вы им не дали ни капли. Как же вам не стыдно?

Козицкий сразу перестал хохотать. В его глазах, устремленных на лаборанта, теперь не было столь оскорбляющей того снисходительности и равнодушия. Доцент смотрел теперь на Глеба с явным уважением.

— Сегодня мне впервые стало стыдно, Санкин, — признался он. — И в том твоя заслуга. Не понимаешь? Ну и ладно… А биологи, что биологи. Они стали бы проводить бесконечные испытания воды на лягушках, кроликах, крысах. Разве для того мы одиннадцать лет накапливали изотопы? Впрочем, что ты смыслишь в изотопах…

— Больше, чем вы думаете! — закричал Глеб и вскочил на ноги. — Это вы не давали мне настоящей работы, — он сжал кулаки. — А я… я мог бы смоделировать воздействие изотопной воды на митохондрии на ЭВМ. Я чувствую, что мог бы! Но и теперь я знаю, что мне делать. Я стану объектом изучения для биологов. Со мной вон какие чудеса происходят! Я же стал живым генератором высокого напряжения. Тут для науки на сто лет работы. И я… я тоже буду работать. С биологами! Но только не с вами. Я сию же минуту отправлюсь к биологам.

Козицкий шагнул к Глебу. Они оказались почти лицом к лицу.

— Ты не успеешь дойти до биологов, Санкин, — сказал Козицкий, уперевшись пальцем в грудь Глеба. — Выпив изотопную воду, ты подписал себе смертный приговор. Жить тебе, Санкин, осталось всего ничего.

— Какой… какой еще приговор? — заранее обмирая, пробормотал Глеб. — Чего вы еще такое придумали, Максим Арсеньевич?

— Увы, брат, это жестокая правда.

Козицкий помолчал, испытующе вглядываясь в Глеба.

— Изотопная вода, которую ты изволил с такой легкостью выпить, коварнейшее вещество. Попав в дряхлые клетки, она повышает энергоемкость митохондрии и тем возрождает жизнедеятельность клеток, делает их снова молодыми. Но оказавшись в клетках молодого организма, — палец Козицкого с силой надавил на грудь Глеба, угодив между лацканами пиджака, — изотопная вода примется наполнять энергией и без того до отказа наполненные ею митохондрии. Тебе же известно, что произойдет с конденсатором, если его подключить на сверхрасчетное напряжение, — Козицкий сделал шаг назад, кашлянул в кулак. Все сегодняшнее утро я переводил на язык математики твои предстоящие взаимоотношения с выпитой водой. И получилось, Санкин, что жить тебе после последнего глотка восемь часов и семнадцать минут. Секунды, разумеется, не в счет. Но пять часов уже минуло, вот ведь какое дело.

И Козицкий, потершись щекой о свое плечо, снова уставился на Глеба своими выкаченными глазами. И эти глаза были лучшим доказательством того, что каждое слово, сказанное доцентом, — правда.

Еще три часа жизни?

Как, всего три часа? А потом?

Да нет, это просто невозможно!

— Единственное, чем я могу утешить тебя, — будто смакуя слова приговора, продолжал Козицкий, — смерть твоя будет легкой и молниеносной. Ты вспыхнешь электрическим пламенем. Пшик — и нет тебя. Только вот бы не наделать пожара в квартире, — доцент озабоченно оглядел уставленную мебелью квартиру, — но… это уже твоя забота.

Козицкий сочувствующе вздохнул, отошел к окну. Потом снова возвратился к Глебу.

— А впрочем, — вкрадчиво произнес он, — у тебя есть шанс остаться в живых. И тебе как инженеру-электронику следовало бы самому догадаться. А, Санкин? Проще простого.

Глеб с ненавистью взглянул в выкаченные глаза доцента. Ему виделось в них все то же настороженное любопытство, заглядывание в самую душу. Все это расценивалось Глебом, как желание садиста насладиться предсмертными муками своей жертвы. Тем не менее смысл последних слов дошел до сознания Глеба.

— Разряд!!! — ахнул Глеб.

— Похвально, — Козицкий удовлетворенно наклонил голову. Но не разряд на обычное заземление. Это также чревато для тебя гибелью. Нужен особый потенциал разряда — разряд на органическую материю, на живые клетки, на митохондрии.

— Как это понять?

— Ну, скажем, пойти и снова поздороваться с соседом. Только уже не отпускать его руки, пока… Ты понял меня?

Глеба передернуло.

— Вы с ума сошли? Я же убью его!

— Да, пожалуй, — бесстрастно согласился доцент. — Но никто ни в чем не упрекнет тебя. Ты оправдаешься своим неведением. Первому электрическому монстру все простят. Я же буду молчать, можешь положиться на меня.

По лицу Глеба пошли красные пятна.

— И как только у вас язык поворачивается…

— Стало быть, такой вариант отпадает. Ну что ж, имеется еще один, — понизив голос, доверительно произнес Козицкий. Вот тебе моя рука, сожми только ее покрепче — у старческой кожи электрическое сопротивление побольше — да и делу конец. Ведь я для тебя самый неприятный человек на свете. А моя жизнь так и так уже ломаного гроша не стоит. Ну же, Санкин!

И рука Козицкого потянулась к руке Глеба. Глеб рванулся в сторону, опрокинулся вместе со стулом, опрокинул стол, ударился об его угол головой, но не почувствовал боли. Очутившись на другой стороне комнаты, он закричал:

— Да ну вас к черту, на самом деле! Чего вам от меня нужно? — и, отдышавшись, исподлобья глядя на доцента, взмолился: — Шли бы вы, Максим Арсеньевич, по своим делам, а я уж как-нибудь и без вашей помощи разберусь. Уходите, прошу вас!

Козицкий одобрительно качнул головой, губы его дрогнули в улыбке.

— Прости меня, Глеб, за неуместные шутки, — он впервые назвал Санкина по имени. — Забудь все, что я предлагал сейчас тебе. Конечно же, такое не для тебя. Но посоветую тебе немедленно обзавестись резиновыми перчатками, не то кого-нибудь из друзей на тот свет отправишь. Слышишь ли, что говорю?

— Да, да, слышу.

— А теперь главное…

Козицкий снова построжал, сжал свои тонкие бескровные губы. Его кругленькие глаза-стекляшки уставились в лицо Глеба.

— Сегодня я понял — ты совсем не таков, каким кажешься. Я рад, что ошибался в тебе. Я бесконечно рад, Глеб Санкин, можешь поверить мне.

Сцепив руки за спиной, доцент прошелся по комнате.

— Быть тебе исследователем, настоящим большим ученым.

— Чего-о-о? — опешил Глеб. — Чего вы такое говорите?

Губы Козицкого опять дрогнули в улыбке.

— Тебе еще не раз придется лихо, уж очень ты несобранный человек. Ах, молодость, молодость… А сегодняшняя встряска ведь тоже кое-что значит, не так ли?

— Еще бы, — согласился Глеб.

— Я уже звонил биологам и они ждут тебя. А в моей лаборатории тебе делать больше нечего.

— А установка?

— Я отдаю ее тебе. Как устроишься у биологов, перетащишь ее к себе, — Козицкий помолчал. — Вот, пожалуй, и все. Пора, пойду.

Не глядя больше на растерянную, опрокинутую от счастья физиономию своего лаборанта, Козицкий вышел в прихожую, неторопливо одел свою волчью доху с мехом наружу, перед зеркалом поправил на голове большую лохматую шапку.

— Верю в тебя, верю, — он ободряюще кивнул Глебу и машинально протянул ему руку. Так же машинально Глеб принял ее. В то же мгновение его ладонь против его воли сомкнулась на пальцах Козицкого.

Все тело доцента содрогнулось от чудовищного удара электрического тока. Падая, он увлек за собой Глеба. От удара их тел распахнулась дверь квартиры. Глеб закричал. Из дверей напротив выскочил Миша и с великим трудом оторвал руку Глеба от руки Козицкого.

— Как же так… — бормотал Глеб. — Я не хотел… Ну как же так…

— Все! — сказал Миша. — Ему уже ничем не поможешь.

Пять сотых градуса ниже абсолютного нуля

…Хотя природа и сложна,

Причудлива архитектура,

Была догадка Эпикура

И гениальна, и верна…

Сюлли-Прюдом

1.

Вахтер, сидевший в вестибюле института за столиком, перестал читать газету и удивленно воззрился на мальчика, подростка лет пятнадцати, спускающегося по лестнице. Время давно перевалило за полночь и находиться в институте могли только люди со специальными пропусками.

Мальчик выглядел довольно комично. Черный, выгоревший на солнце костюм был ему непомерно велик. Пиджак мешком висел на худых угловатых плечах, из-под рукавов едва выставлялись кончики пальцев. Штанины брюк гармошками лежали на огромных туфлях и волочились по полу, а в воротнике рубашки могли бы разместиться две такие тощие шеи.

Подросток ошалело озирался по сторонам, вцепившись обеими руками в спадающие брюки.

— Эт-то что за новости? — вахтер даже привстал со стула. — Ты откуда взялся? А? И кто, собственно, ты такой, чтобы среди ночи шататься по институту?

— Я не знаю… — мальчик вымученно улыбался. — Вы извините, пожалуйста. Надо мной, наверное, подшутили…

— Я тебе извиню! Я тебе пошучу! — распалялся вахтер. Нашли место для фокусов. Я вот сейчас включу сигнализацию и отправлю тебя куда следует. Пусть там с твоими родителями разбираются, с какой целью ты проник в научное учреждение. Да еще в таком маскараде. Как твоя фамилия, а? Как? Говори громче, не мямли!

— Ошканов я. Ефим Ошканов.

Потянувшись было за телефонной трубкой, чтобы привести свою угрозу в исполнение, вахтер опешил.

— Постой, постой, какой такой Ошканов? Я знаю Ошканова с кафедры низких температур. И тоже Ефима. Ефим Константинович Ошканов. Вместе зимой на Кудяниху ездим, одной пешней лед долбим. Рыбки славно привозим. Но что у него сынок имеется, что-то не припомню… Но вообще-то похож. Очень даже похож. Ну, ладно… Пусть Ефим с тобой разбирается, а я завтра с ним потолкую. Только чего же на тебе отцовский костюм? Как ты в нем по улице пойдешь?

Мальчик, растерянно улыбаясь, молчал.

— Нет, похож, похож, теперь точно вижу. Даже родинка под глазом. А может, тебя мальчишки обидели?

Так и не получив ответа, вахтер в сердцах махнул рукой.

— Ладно, беги, давай. Время позднее, никто тебя разглядывать не станет, — вахтер щелкнул ключом, отпирая двери вестибюля. — А завтра жди бани.

Закрыв за мальчиком двери, вахтер уже пожалел, что отпустил его. Что-то тут было не так. Если в том, что мальчик в такое позднее время оказался в институте, уже заключалось обстоятельство чрезвычайное, то еще удивительнее было, что на мальчишке оказался костюм с плеча очень известного вахтеру человека.

На всякий случай вахтер поднялся по лестнице, заглянул в один коридор, в другой… Свет выключен, ни души. И только спустившись в полуподвальное помещение, где находилась лаборатория кафедры низких температур, он замер, прислушиваясь. Ему почудилось, что за закрытыми дверями лаборатории гудит трансформатор. Но открывать двери он не решился.

2.

Мальчик замер на бетонных ступенях института. Он узнал Майскую площадь, через которую по праздникам проходили колонны демонстрантов. Вон и знакомые облицованные розовым мрамором трибуны. Только… только, что это за ступени под его ногами? И откуда взялось это огромное здание, из которого он вышел? Повернув голову, при неверном свете фонарей Ефим разобрал на мраморной дощечке: «Институт электромашиностроения».

Ефим точно знал, что в их городе такого института нет! А на этом месте должно было стоять трехэтажное «Бюро путешествий и экскурсий», в которое он не раз наведывался по поручению классной руководительницы.

Может, это другая площадь?

Однако вон на углу стоит старинный каменный особняк в два этажа. Этому особняку более трехсот лет и его построил известный уральский рудознатец из редчайшего уральского камня. Без упоминания об этом особняке нельзя рассказывать историю города.

Значит, площадь та самая.

Но откуда взялось высотное здание рядом с особняком? Из одного стекла и бетона, оно в ночи казалось необычайно ажурным, и шпиль его уходил в ночное небо на необыкновенную высоту, сливаясь со звездами.

Что-то произошло в окружающем Ефима мире. Случилось что-то необъяснимое за тот короткий промежуток небытия, в течение которого он был кем-то и непонятно для чего перенесен в незнакомое здание Института электромашиностроения. У мальчика была отличная память, он помнил всю свою жизнь до последнего дня. Но тщетно старался он восстановить в своей памяти события, которые привели его в странное здание института. Ему стало страшно, как это случается в предчувствии надвигающейся беды. Страх заставил его торопливо сбежать с бетонных ступеней и устремиться в аллею, ведущую в сторону его дома.

На аллее ни души. И только на ближайшей скамейке Ефим вдруг различил одинокую женскую фигуру. Сжавшись и оцепенев в неподвижности, пожилая женщина остановившимися глазами наблюдала за его приближением. На ее лице, скупо освещенном уличными фонарями, застыло выражение ужаса. Ефиму показалось, что женщина сейчас не выдержит и закричит. Не понимая, почему он внушает ей такой страх, Ефим поспешил оставить женщину позади. Он побежал, поминутно наступая на волочащиеся по асфальту штанины и рискуя растянуться.

Он бежал, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть, как родной его город становится вдруг неузнаваемо чужим, открывая его глазам то неведомую площадь с подземными переходами (о которых все в городе только мечтали!), то ансамбли зданий удивительной архитектуры, то фонтаны с цветниками, оказавшиеся здесь волею какого-то необъяснимого чуда.

Свернув за угол, мальчик вскрикнул от радости — он увидел свой дом! Он узнал бы его среди тысяч подобных домов по тем неуловимым признакам, которые, если и захочешь, не опишешь и которые впитываются в человеческую душу с годами. А Ефим как-никак прожил в этом доме все свои пятнадцать лет. Вон из того подъезда мать вывозила его в детской коляске, выводила за руку в садик, провожала в школу…

Здесь спасение!

Подле отца и матери он избавится от одуряющего страха перед неведомым и необъяснимым, похожим на нелепый сон, на горячечный бред.

Поддернув как можно выше проклятые спадающие брюки, которые тоже оказались на нем самым необъяснимым образом, Ефим взбежал по знакомой лестнице на четвертый этаж. Вот она родная спасительная дверь! Мальчик протянул руку к кнопке звонка… и отдернул ее, словно уколол палец об иголку.

Кнопка была не та!

Вместо привычной беленькой и кругленькой, уже пожелтевшей от времени, на стене поблескивала вызывающе чужая зеленая кнопка прямоугольной формы. Нет, ошибки не было. И номер квартиры, и порыжевшая от прикосновения рук никелированная ручка, и замочная скважина, и многие другие приметы не могли обмануть Ефима.

Он заставил себя нажать кнопку.

Он страстно желал, чтобы ожидание не обмануло его, чтобы в дверях показалась мать или отец, оба рассерженные его поздним приходом. Ему всегда влетало, когда он приходил не вовремя.

Дверь распахнулась и в ней показалась незнакомая молодая женщина в длинном голубом халате, заспанная и недовольная.

— Кого тебе, мальчик? — придерживая одной рукой полы халата, а другой прикрывая невольный зевок, спросила она. И не получив ответа от взирающего на нее с ужасом Ефима, повторила вопрос.

Мальчику показалось, что кто-то третий закричал с отчаянием в голосе:

— Но в этой же квартире живут Ошкановы!!

Женщина пожала плечами.

— Здесь живут Сычевы, — нетерпеливо переступая с ноги на ногу, возразила она. — Должно быть, ты перепутал адрес. Тебе какой дом нужен?

Ефим, волоча ноги, направился к лестнице. Необъяснимость происходящего окончательно придавила его.

— Мальчик, послушай! — окликнула его женщина.

Он не оглянулся. Ему стало так плохо, как еще не случалось ни разу в жизни. Остатки его мальчишеского мужества окончательно покинули его, он с трудом удерживался, чтобы не опуститься на ступеньки и не завыть во весь голос.

На ватных, едва держащих его ногах Ефим добрался до скамейки под тополями. Отчаяние уступило место полной апатии, покорности судьбе. Пусть будет, что будет…

Съежившись, вобрав голову в воротник чьего-то чужого пиджака, он закрыл глаза и застыл в неподвижности. Задремал было, но тут же вздрогнул и очнулся — ему почудилось, будто рядом присела та пожилая женщина, которую он видел на аллее у института. Он вспомнил, с каким суеверным ужасом встретила она его появление. Странная мысль пришла ему в голову: было что-то родственное в их страхах, в их одиночестве среди ночи и внезапно изменившегося города. Глупости, пожалуй. Однако видение искаженного ужасом женского лица назойливо маячило в его воображении.

3.

Взошло солнце, и город начал просыпаться. Из дома (из его дома!) выходили совсем незнакомые люди, спешили на работу. Никто не окликнул, не признал Ефима. Если мальчик и привлекал внимание прохожих, так только своим нелепым костюмом.

— Мальчик, ты?!

Перед ним остановилась та самая молодая женщина, которая открывала ему двери его квартиры. Теперь она была одета в модные коричневые брюки с золотой вязью по шву, коротенькую ярко-желтую кофточку-безрукавку, лаковые белые босоножки. Ее кругленькое лицо дышало свежестью — видно, женщина только что вышла из-под холодного душа. Губы маленького и тоже кругленького рта она все собирала трубочкой. Коротко подстриженные и крашенные под медь волосы образовывали на голове хаос морских волн.

Видно, женщина шла на работу, потому что в руке держала папку с бумагами.

— Послушай, — присматриваясь к мальчику, решительно произнесла она, — пойдем-ка, дружок, в дом и разберемся в наших делах. Я вижу, ты попал в историю и тебе нужна помощь. А я великий мастер разгадывать чужие тайны. Ночью-то я со сна, дуреха, не разглядела, как тебе худо приходится. Ты, пожалуйста, прости меня — засоню. Идем, идем, я уж теперь от тебя ни в какую не отстану.

В ее нарочито строгом голосе звучало искреннее участие, та доброта, в которой Ефим сейчас более всего нуждался. И когда женщина решительно взяла его за руку, он безропотно последовал за ней.

— Меня зовут Ксенией Марковной, — сказала женщина, открывая двери и пропуская Ефима вперед. — Мы живем здесь вдвоем с мужем. Но он сейчас в отпуске и отправился лазать по своим ужасным пещерам. Ты знаешь, что такое спелеолог? Это мое несчастье. Каждую ночь мне снится, что он застрял там, в своих лазах… Да ты проходи в комнату, будь как дома. А я позвоню на работу, чтобы меня не ждали.

Как дома!..

В своих комнатах мальчик увидел чужие вещи, уловил чужие запахи.

— Садись вот сюда, на диван, — Ксения Марковна швырнула папку с бумагами на стол и села рядом с Ефимом. — Такие, стало быть, выкрутасы, дружок. Ну, давай, выкладывай все по порядку.

Выслушав сбивчивый рассказ Ефима о его ночной оказии, Ксения Марковна сложила губы трубочкой и задумалась.

— И ты совсем-совсем не помнишь, как попал в институт? Чудно… И вообще, все это страшно загадочно, Ефим. Ты даже не отдаешь себе отчета, насколько загадочно. Я буду не я, если не докопаюсь до истины.

Ефим жадно вслушивался в голос женщины, улавливая в нем ту уверенность, которую отняла у него минувшая ночь. Ксения Марковна пересела на стул к тумбочке с телефоном, сняла трубку.

— Начнем с адресного стола, — сказала она, — и уточним местонахождение твоих родителей. Как их зовут, когда родились? Ну-ка?

Даты, названные Ефимом, заставили ее застыть с раскрытым ртом. Ей пришлось сделать над собой значительное усилие, чтобы не выдать своего недоумения. Получалось, что и отцу и матери мальчика давным-давно перевалило за сто. Однако она не помнила названных имен среди долгожителей города. И потом, не могли же столь престарелые люди иметь пятнадцатилетнего сына!

Медленно набирая номер адресного стола, Ксения Марковна уголком глаз наблюдала за своим юным гостем, но признаков умственного расстройства на его лице не замечала.

Из адресного стола ответили, что названные ею люди в городе не проживают. Это было уже совсем непонятно.

С минуту она колебалась. Ее глаза встретились с глазами мальчика — доверчивыми серо-голубыми глазами. Да нет, похоже, с головой у него все в порядке.

Ксения Марковна набрала номер городского архива.

— С вами говорит юрист завода холодильных установок, произнесла она сухо и официально, — мне необходимо выяснить данные относительно Ошканова Константина Михайловича и Ошкановой Екатерины Филипповны.

Ответа ждать пришлось довольно долго. Но какую несуразицу ей сообщили! Родители Ефима действительно проживали в этой квартире, но умерли девятнадцать лет тому назад, то есть за четыре года до появления мальчика на свет божий! Между тем Ефим утверждал, что только вчера вечером находился вместе с ними вот в этой самой комнате. Мать помогала ему переводить с английского, а отец приводил в порядок книги в домашней библиотеке.

— Что вам ответили? — насторожился Ефим.

— Голова кругом идет, Ефим, — призналась Ксения Марковна. — Тут нужны люди поумнее нас с тобой. А пока одно скажу: чертовски тебе завидую!

— Мне? — удивился мальчик. — Почему?

— Приключение! — женщина назидательно подняла палец. — С тобой, похоже, произошло такое, что только в фантастических романах бывает. А ты же парень. Тебе от радости до потолка прыгать надо.

Мысль, подсказанная Ксенией Марковной, как-то сразу успокоила Ефима. И даже взбудоражила его. Приключение! Будет что порассказать друзьям. Ну, тогда и паниковать нечего.

— Послушай, — заговорщически понизив голос, сказала Ксения Марковна, — а ведь у меня в холодильнике куча вкуснейших вещей. Ты как, не возражаешь?

Ее слова послужили сигналом для желудка Ефима. Там сразу заныло от ощущения пустоты. Всю ночь он был на ногах. Да еще столько пережил. Теперь ему казалось, что он не ел по крайней мере двое суток.

Холодильник на кухне действительно оказался забитым такими яствами, от одного вида которых Ефим почувствовал дурноту и рот его наполнился слюной. Он с жадностью набросился на ветчину, шпроты, на пирог с рыбой, который прямо во рту таял. А Ксения Марковна ему все подкладывала да подкладывала. Заодно она и сама отправляла себе в рот то кусочек торта, то прямо пальцами вылавливала из банки с компотом розовощекий персик.

Все это молниеносно исчезало в ее кругленьком ротике. И от того, что лицо ее при этом оставалось строгим и деловитым, у Ефима окончательно отлегло от сердца.

— А я ведь довольно плотно позавтракала, — доверительно пожаловалась Ксения Марковна. — Мне за обжорство и от мужа влетает, боится, что я разжирею. А ты, дружок, ешь, ешь. Душа меру знает.

Она пичкала Ефима с таким упрямством, что он едва выбрался из-за стола.

— А теперь на боковую, — скомандовала Ксения Марковна, отсыпайся, дружок. А я отправлюсь на выяснение кое-каких обстоятельств. По возвращении обстоятельно доложу. Лады?

— Лады! — заулыбался Ефим.

— Вот и преотлично, — Ксения Марковна покачала головой, и во что только тебя вырядили, черти. Костюм с какого-то мужика содрали и на мальчонку напялили. Чудесники-кудесники…

Ксения Марковна закрыла за собой двери только тогда, когда убедилась, что сон мальчика достаточно крепок. От ее показной беспечности не осталось и следа. Она едва не подвернула ногу, сбегая по лестнице. Она очень спешила разобраться в странных и безусловно имевших место событиях.

4.

Георгий Михайлович Лапин был самым молодым доктором технических наук в Институте электромашиностроения. Впрочем, он был и самым молодым среди заведующих кафедрами. Ему только что исполнилось тридцать один. Он возглавлял кафедру низких температур.

В науке он продвигался довольно быстро и результативно. Его решения научных проблем поражали смелостью и простотой. Его доклады на симпозиумах в равной мере вызывали бурю негодования и бурю восторга. Взять хотя бы лапинскую теорию частиц с мнимой массой покоя. «Если существуют частицы с положительной массой, если стало привычным существование частиц с нулевой массой (к коим относятся фотоны и нейтрино), так отчего бы не быть и таковым, знак массы которых будет по другую сторону нуля?» — вопрошал Лапин. И, подтверждая свою мысль, приводил безукоризненные логические доказательства, подтвержденные математикой.

В ниспровержении этой теории принимали участие весьма именитые физики. Они не трудились в выборе выражений доказывая псевдонаучность домыслов молодого доктора технических наук. Лапин же, читая громящие его статьи, хохотал, счастливо потирая руки. Единомышленников с каждым днем у него становилось все больше.

В поисках частиц с отрицательной массой (их уже до Лапина окрестили тахионами) он пошел своим путем. Он отказался от использования сверхмощных ускорителей и нашел прежде чисто диалектическое решение проблемы: получение качественно иного состояния материи требовало качественно иного метода.

Ему пришлось сменить немало научных руководителей, прежде чем удалось защитить кандидатскую диссертацию на тему «Самопроизвольное возникновение тахионов». Он был на грани провала. При голосовании он получил перевес всего в один голос. Зато в высших инстанциях диссертация получила неожиданно самую блестящую оценку, и Лапину было сразу присуждено докторское звание.

К удивлению друзей Лапин отказался от предложенной ему исследовательской работы в Институте физических проблем Академии наук и переселился в один из уральских городов, где принял заведование кафедрой, казалось бы, ничего общего не имеющей с решением проблемы тахионов. Но он-то знал, что делает. В том небольшом городе только что сдали в эксплуатацию крупнейший в мире завод холодильных установок. Содружество с таким предприятием сулило богатейшие возможности.

Еще четыре года спустя в лаборатории Лапина была собрана первая опытная установка для пробития «дна температурного колодца», то есть для выхода в область температур, лежащих ниже нуля Кельвина. Именно в этой области, по расчетам Лапина, открывалась возможность, для самопроизвольного возникновения тахионов.

Прорыв в область отрицательных абсолютных температур в конечном счете открывал возможность извлечения энергии из пространства. В воображении Лапина уже оформлялась машина, названная им «тахогенератором». В принципе это будет своеобразная губка, впитывающая энергию из межзвездного вакуума. Ценность генератора усугублялась предстоящими космическими полетами в иные звездные миры.

Способность Лапина с удивительной легкостью объяснять самые сложные явления, тут же облекая их в ажурные математические зависимости, снискала ему всеобщее уважение на кафедре. Невысокого роста, плотный и подвижный, Георгий Михайлович мог всю ночь напролет просидеть над расчетами, а утром появиться на кафедре таким свежим, будто хорошо выспался, прочесть пару-другую лекций с присущей ему увлеченностью и, наскоро перекусив в столовой, экспериментировать до полуночи.

Он не переносил медлительности, научной посредственности и просто в ярость приходил от формализма в исследовательской работе. Тем большее удивление и разочарование среди работников кафедры вызвало появление нового инженера-исследователя, человека, который ни в каких отношениях не подходил под строгие лапинские мерки.

Георгий Михайлович принял его в штат кафедры, несмотря на протесты проректора.

5.

Ефим Константинович Ошканов работал на заводе холодильных установок рядовым конструктором. За тридцать четыре года своей непрерывной службы он не поднялся даже до старшего конструктора, не говоря уже о командных должностях.

А чего стоила внешность этого человека! Скучающее лошадиное лицо с выступающей нижней челюстью и тусклыми, некогда серо-голубыми глазами. Правда, седые курчавые волосы, оставшиеся густыми, как и в молодости, придавали ему некоторую привлекательность. И так как он никогда не носил головного убора, даже в сильнейшие морозы, на него оглядывались на улице.

Одевался Ефим Константинович всегда в один и тот же черный костюм, заметно выгоревший на солнце, и даже в жару не снимал пиджака. Галстука не признавал, хотя сорочку застегивал на все пуговицы. Походка у него была неторопливой. Передвигался он, обычно сцепив руки за спиной и не глядя на встречных, отчего часто не замечал знакомых. Появляясь на работе, никогда не здоровался первым, а на приветствия отвечал или коротким кивком или нечленораздельным бурчанием.

На кафедре Ошканов сразу вызвал всеобщую неприязнь. Лапина отказывались понять — принять человека, которому до выхода на пенсию остается около двух лет! А ведь этот без пяти минут пенсионер занял штатную единицу, на которую претендовали люди и помоложе и несравненно перспективнее.

Лапин на все упреки только посмеивался, весело поблескивая прищуренными глазами.

…С Ошкановым судьба впервые свела его шестнадцать лет назад в этом же городе, где он родился и жил до поступления в столичный университет.

Ошканов явился в школу с общественным поручением — прочесть старшеклассникам лекцию на тему «Машины — гиганты XX века. Что и говорить, название лекции выглядело весьма интригующе.

Тем сильнее было разочарование школьников, когда с первых же минут стало ясно, что будет не захватывающее повествование, а тоска зеленая. Лектор не обладал даром слова. Он не говорил, а бубнил, почти не отрывая глаз от конспекта. И сыпал, сыпал цифрами. В его распоряжении не было даже мало-мальски подходящего наглядного пособия.

Вначале Юрий испытывал снисходительное сострадание к прилипшему к трибуне человеку с лошадиным лицом. Невыразительность была не только в речи лектора, но и во всем его облике.

Наступил момент, когда терпение Юрия истощилось. Нет, встать и демонстративно уйти показалось ему слишком благородным выражением протеста. Уйти следовало этому никчемному лектору.

Юрий начал демонстративно зевать, потягиваться, мотать головой, словно вел отчаянную борьбу со сном. Зевота, как известно, заразительна, и вскоре уже зевали два первых ряда перед трибуной.

С удовлетворением юноша поймал на себе растерянный взгляд лектора. Лектор начал терять нить доклада, сбиваться, повторять уже сказанное. И вдруг закончил. Спросил, нет ли вопросов. Вопросов, разумеется, не было. Лектор поспешно затолкал листки конспектов в портфель, комкая их, и, даже не оглянувшись на сидевших в президиуме директора школы и двух классных руководителей, не простившись с ними, торопливо спустился со сцены. Единственный взгляд он бросил на Юру. При этом в его глазах не было ни гнева, ни даже досады. Он словно в чем-то винился перед старшеклассниками.

А тут в зале возник смех, сдержанный, похожий больше на шепот, — сказывалось присутствие директора. Юрию не было смешно. Ничего, кроме презрительного сострадания к лектору, он не испытывал.

О лекции тут же забыли.

Правда, у Юры было еще объяснение с директором, но… такие мелочи жизни в расчет уже не шли.

А потом началось удивительное и необъяснимое. На уроке физики, когда речь шла о превращениях тепла, Юрий почему-то вспомнил, что в рассказе того незадачливого лектора проскользнуло упоминание об отрицательных абсолютных температурах.

— Разве могут быть такие? — спросил Юрий у преподавателя.

— В реальности нет, — ответил преподаватель. — Отрицательные абсолютные температуры существуют в квантовой механике как условные математические понятия. Да еще как домыслы фантастов.

Именно такой ответ и ожидал услышать Юра Лапин. Единственное, что смущало его — того лектора никак нельзя было отнести к категории фантастов. А уж в квантовой механике он наверняка ничего не смыслил, иначе хотя бы раз сослался на нее. Так нет же, он сыпал одними реальными цифрами. Что за чертовщина из противоречий!

Спустя еще месяца три или четыре, сидя у телевизора и захваченный происходящей на какой-то вымышленной планете трагедией, Юра снова вспомнил об отрицательных температурах. И опять подумал, что в рассказе Ошканова отрицательные абсолютные температуры фигурировали вовсе не как отвлеченные понятия, а как реальные категории, связанные с числовыми примерами и стало быть с какими-то определенными проблемами науки?

Но с какими именно?

Начало лекции Юрий еще помнил. Ошканов толковал о современной тенденции техники к созданию гигантов. Росло число этажей в небоскребах. Возрастала мощность, а значит и размеры электрических генераторов. В воздух поднимались все более внушительные по размерам и грузоподъемности лайнеры, а океанские просторы бороздили уже подлинные плавучие города. Возводились сверхдомны… Создавались сверхпрессы… Скоростные сверхпоезда мчались по супермагистралям.

Сверх… сверх… сверх…

И цифры… цифры… цифры… от которых еще не успели отдохнуть девятиклассники (у них перед тем была контрольная работа по математике).

О том, что в технике совершаются сверхпревращения, Юрию было известно. Но при чем тут фиктивные отрицательные температуры? Вот вопрос, который все навязчивее ворочался в голове Юры. И каждый раз он сопровождался устремленным на Юрия взглядом виноватых, в чем-то кающихся глаз. Мальчик снова и снова видел сутулую, торопливо убегающую спину, слышал приглушенный смех своих сверстников.

Его не мучило запоздалое раскаяние, дело было вовсе не в этом. Какой-то подсознательный интерес подталкивал Юрия к поискам связи отрицательных температур с какими-то «сверх», столь туманно прозвучавшей в той злосчастной лекции.

Юра начал с того, что поинтересовался у одноклассников: что они запомнили об этой связи? Куда там! Его вопросы приняли за шутку. Многие даже не сразу сообразили, о какой лекции он спрашивает.

Как ни хороша была память у Юры, сам он ничего восстановить в ней не смог. Единственное, что он припомнил к своей собственной досаде, так это лишь то, что об отрицательных температурах лектор заговорил именно в тот момент, когда Юрий начал зевать. И скорее всего рассказчику попросту не дали возможности закончить свою мысль.

Юрий не дал.

Увы, пройдет немало лет, прежде чем Юрий Лапин поймет, что тогда на трибуне стоял провидец, человек, одаренный природой способностью заглядывать в будущее на много лет вперед.

Но в те дни школьник Юрий Лапин меньше всего думал об Ошканове-человеке. Его воображение оказалось задетым (и не так уж, чтобы очень) таинственным значением отрицательных температур, которых не бывает на свете.

Самое простое было — взять да и разыскать лектора, потолковать с ним, выяснить, что к чему. А как теперь взглянешь ему в глаза? Нужно окончательно потерять совесть, чтобы после такого свинства явиться на доверительную беседу.

Оставалась единственная возможность — выяснить все самостоятельно. В руках Юры стали появляться книги, содержание которых школьной программой не предусматривалось. Он не нашел ответа на мучивший его вопрос, зато в его руки однажды попала книга с рассказами о борьбе за получение низких температур. Какая это оказывается была жестокая и трагичная борьба! Только для того, чтобы еще на несколько градусов приблизиться к абсолютному нулю, заживо сгорел в водородном пламени поляк Врублевский… Двадцать один год жизни отдал англичанин Дьюар, чтобы свершить то, что не удалось Врублевскому… Более десяти лет ушло у голландца Онессе, чтобы спуститься всего на 0,8 градуса ниже температуры, достигнутой Дьюаром, — он получил жидкий гелий. И когда это наконец случилось, без чувств грохнулся на пол своей лаборатории. Четыре месяца он бился в горячке, находясь между жизнью и смертью…

Зато итогом этой борьбы стала возможность сжижать любые газы. Были открыты явления сверхпроводимости и сверхтекучести.

Да, пищи для размышлений тут оказалось предостаточно.

6.

И вот наступил день, когда стоявший уже на пороге школы юноша Лапин испытал ни с чем не сравнимое чувство озарения. Его поразила удивительная догадка: если существуют положительные температуры, если почти достигнут абсолютный нуль, почему бы не быть температурам и по другую сторону нуля? Ведь это же так логично?

Тогда он думал, что является первым человеком в мире, задавшим себе такой вопрос. Эта обманчивая самоуверенность определила его жизненный путь. Она привела его на физмат столичного университета, после окончания которого он стал восходящей звездой в научном мире.

И вот четыре с небольшим года тому назад он возвратился в родной город, чтобы привести в исполнение свои самые сокровенные замыслы.

Здесь, спустя шестнадцать лет, судьба снова свела его с Ошкановым. Заглянув как-то по своим делам в проектное бюро завода холодильных установок, он признал в одном из пожилых конструкторов того самого незадачливого лектора, который, сам того не ведая, определил путь Лапина в науку.

Лапин не был сентиментален, но при виде Ошканова испытал странное безотчетное беспокойство. Что-то осталось недодуманным, мимо чего проходил он все годы своих творческих успехов и что каким-то образом оставалось связанным с Ошкановым.

Начальник группы, в которой работал Ошканов, рассказал Лапину:

— Оригинальный человек наш Ефим Константинович. И вроде в годах уже, а голова забита черт знает чем. Иногда такое разведет, чего и на философских семинарах не услышишь. А больше молчит. Так «молчуном» его в бюро и кличут.

— Сколько лет работает, а все рядовым, — подивился Лапин.

— Да все по той же причине — голова глобальными проблемами забита. Революционные перевороты в науке ему грезятся. А нам все это до лампочки, обыкновенных хлопот хватает. Ну так вот, попробовали как-то раз его ведущим поставить, вакантное место образовалось. Хлебнули с ним тогда. Ни организовать людей, ни распределить задания не сумел. Представляете, конструкторов с утра до вечера в диалектике просвещал, а всю проектную работу, рассчитанную на группу, потом один умудрялся делать.

— Значит, как рядовой конструктор, он кое-чего стоит?

— О, да! Вот уж чего у него не отымешь. Чувство ответственности в жизненную потребность превратилось. После Ошканова ни расчеты, ни чертежи можно не проверять — ошибок все равно не сыщешь.

Несколько дней после этого разговора Ошканов не выходил из головы Лапина. Между тем работа над тахионным генератором близилась к завершению. Недалек был день, когда теоретические исследования, пройдя через горнило ЭВМ, должны были обратиться в металл, в конкретные формы деталей, в чудо-машину.

Нетерпение начали проявлять все, участвовавшие в создании генератора, — лаборанты, инженеры-исследователи, младшие и старшие научные сотрудники. Теперь каждый раз включали испытательный стенд с таким чувством, с каким саперы заводят механизм мины замедленного действия.

И только Георгий Михайлович оставался по-прежнему веселым и шумливым. Он экспериментировал с присущей ему внешней беззаботностью. Но аппаратура в его присутствии работала под стать симфоническому оркестру, управляемому дирижером высшего класса. Случалось, Лапин на ходу менял порядок проведения эксперимента, принимая решения неожиданные и, казалось бы, противоречащие здравому смыслу. Но результаты приводили в шумный восторг даже его именитых единомышленников с высокими учеными званиями…

Случалось, с Лапиным спорили. Доказывая свою точку зрения, он приходил в веселое возбуждение, кричал и жестикулировал, словно находился в обществе людей с тугим ухом. Но никогда не обрывал спорщика, не выставлял в качестве аргумента свое вето руководителя. Даже с лаборантами спорил на равных. Он убеждал ясностью своего мышления, силой своей логики и, наконец, результатами экспериментов.

И кому бы пришло в голову, что именно в эти горячие дни, когда успех был уже не за горами, Лапина все сильнее одолевает чувство настороженности и безотчетной тревоги. Не странно ли — он, уже достаточно известный ученый, которого прочили в академики, все острее ощущал свою неполноценность.

Однобокость мышления — так он втайне охарактеризовал ее.

Техническая сторона открытия решена, это верно. Но ведь он не просто ученый, он — коммунист-ученый. Он обязан заглянуть в будущее своего детища, в те социальные последствия, которые оно может повлечь за собой. Однако Лапину не удается заставить себя задержаться хотя бы на день, на час, взглянуть на свои исследования со стороны глазами бесстрастного аналитика. Его мозг до отказа забит математическими уравнениями. Но так продолжаться не может. Если его самого не хватает, чтобы быть одновременно и математиком и диалектиком, значит, нужно призвать кого-то в союзники, кого-то такого, кто так же одержим диалектикой, как он, Лапин, одержим чисто физической сутью открытых им явлений.

…Прихватив с собой бутылку коньяка и кулек с апельсинами, он отправился к Ошканову.

Ефим Константинович встретил гостя настороженно. Видно было, что о Лапине он наслышан.

— Я бы хотел потолковать с вами, — сказал Лапин. — Если не возражаете, конечно.

— Милости просим. Только бутылочку оставьте в прихожей, мы ничего такого не потребляем.

Первое же, что удивило Лапина, когда он вошел в комнату, — обилие книг. Самодельные стеллажи занимали все стены от пола до потолка. Полки с книгами примостились даже в проемах над дверями, в прихожей, над входом в кухню. Взгляд у Георгия Михайловича был острый, он сразу отметил обилие философской литературы: увесистые тома Энгельса, Гегеля, Спинозы, полные собрания Маркса, Ленина, философские трактаты Маха, Бора, Эйнштейна, Бернала, Винера… Было множество вообще неизвестных Лапину авторов.

Изрядное место занимала и техническая литература, но с каким странным вкусом подобранная! «Проблемы транспорта»… «Прогнозы на третье тысячелетие»… «Вопросы происхождения нефти»… «Современная бионика»…

И вдруг… научная фантастика! Стеллаж за стеллажом, прямо глаза разбегаются. Фантастика рядом с Марксом и Лениным не причуда ли слегка выжившего из ума человека? Нет, именно это соседство сразу успокоило Лапина и утвердило в том, что являлось для него только догадкой.

Ошкановы жили весьма скромно. Телевизор допотопного изготовления. Письменный стол для школьника, на нем измызганная, истертая печатная машинка с начатым листком. Заглянуть в листок Лапин не решился, хотя испытывал большое искушение сделать это.

На полу пестренькие домотканые половики, на окнах портьеры из зеленого ситца. Четыре жестких стула за круглым столом, а у письменного стола крашеная табуретка. Количество стульев свидетельствовало о том, что круг знакомых у Ошкановых весьма ограничен.

Жена Ошканова, Марина Давыдовна, по годам была старше мужа, но выглядела куда моложе. До выхода на пенсию она работала медицинской сестрой у отоларинголога. В ее черных, собранных в узел на затылке волосах не было ни одной сединки. Чувствовалось, что это очень жизнерадостная, подвижная женщина, которая не прочь посудачить с соседками. Полнота только подчеркивала ее миловидность. И лишь приглядевшись, Лапин различил на ее лице глубоко запрятанные потаенную грусть и усталость. Видимо, жизнь с Ошкановым не была для нее безмятежной.

— Садитесь, пожалуйста, — у Марины Давыдовны был мягкий протяжный голос.

Лапин сел за круглый стол. На минуту заколебался: стоит ли нарушать мирный покой этих пожилых людей? И вообще, не ошибается ли он, ожидая столь многого от такого, судя по всему, беспомощного, ничего не добившегося в жизни человека?

Ошканов сел напротив Лапина, ничего не спрашивая и предоставив гостю самому объяснять цель своего визита.

— Ефим Константинович, будьте любезны, несколько листков чистой бумаги, — попросил Лапин, — я постараюсь вас не задерживать.

Бумагу поспешила принести Марина Давыдовна и села чуть позади мужа, но так, чтобы тот мог чувствовать ее плечо. И это Лапин отметил про себя. Откровенно настороженный, испытующий взгляд пожилой женщины из-за плеча Ошканова смутил гостя. Вряд ли она разбирается в том предмете, о котором сейчас пойдет речь. Однако в том, что для нее это будет иметь значение нисколько не меньшее, чем для мужа, у Лапина не оставалось никаких сомнений.

— Мне удалось осуществить прорыв в область отрицательных температур, — Лапин решил сразу брать быка за рога, — я сделал это первым, Ефим Константинович. Я стал первым, поскольку пошел принципиально иным путем. Правда, результаты более чем скромны: всего пять сотых градуса ниже абсолютного нуля. Пять сотых, но ниже! Я уверен, вы в достаточной мере оцениваете это, — Лапин сделал паузу, чтобы дать возможность Ошканову выразить свое удивление, быть может, даже восторг. Но… ничего этого не произошло. — Таким образом, установка задействована, она работает. В основу ее положен следующий принцип.

Шариковая ручка короткими росчерками металась по листку бумаги. Чертить Лапин умел, а уж рассказывать, подчинять себе внимание слушателей, тем более.

— Вот сюда подается жидкий гелий, и возникает первичная сверхпроводимость. Наведенное в соленоидах магнитное поле резко уплотняется и становится способным ориентировать диполи в материале обмотки на молекулярном уровне. Вам ведь известно, что такое ориентирование снижает температуру системы. Надобность в жидком гелии отпадает, и мы возвращаем его в емкости. Теперь начинается своеобразная раскрутка, температура понижает самою себя. Мдет ориентирование диполей уже на атомарном уровне, и система переходит на тот энергетический уровень, на котором мы оказываемся ниже дна температурного колодца.

Георгий Михайлович швырнул ручку на листок бумаги и откинулся на спинку стула. Прищуренные глаза его блестели торжеством победителя. В коротком рассказе заключались годы поисков, тысячи экспериментов, бесконечные математические анализы.

Глядя на Ошканова в упор, он убедился, что интуиция не подвела его — торчащие уши Ошканова порозовели от волнения, а нижняя челюсть отвисла, приоткрыв чередование собственных и металлических зубов. Конструктор как-то неестественно выпрямился над столом. Затем он положил ладонь на испещренный Лапиным листок, решительно придвинул его к себе и, не наклоняя головы, молча и долго всматривался в замысловатое кружево линий, в нагромождение математических зависимостей.

— А, собственно, для чего вы все это мне рассказываете? — глухо и враждебно спросил он Лапина.

— Я и мои друзья слишком увлеклись математикой, — признался Лапин, — а это опасно, я знаю. Абстрагирование может заслонить от нас главную сущность открытия. Ведь мир отрицательных абсолютных температур — это мир качественно иных явлений. Но каких именно? И здесь нужно абсолютно раскованное воображение, — взгляд Лапина невольно упал на стеллажи с фантастической литературой. — Раскованное, но… насквозь пропитанное законами диалектики.

— Тахионный генератор — абстракция? — ухмыльнулся Ошканов. — Что же касается диалектической оценки ваших работ, то вы, товарищ Лапин, обратились явно не по адресу. Я всего лишь конструктор.

— А я и пришел к вам как к конструктору, — в глазах Георгия Михайловича спряталась хитринка. — Как вы посмотрите, если я предложу вам место на кафедре?

— В нашем бюро найдутся более достойные люди.

— Их интересует диалектика?

— А почему вы решили, что она интересует меня? — уже с нескрываемой враждебностью вскинулся Ошканов. — И вообще цель вашего визита меня крайне удивляет. Мне два года осталось до пенсии и у меня нет желания менять место работы.

Он встал, давая понять, что Лапину пора убираться. И Марина Давыдовна встала, но она из-за плеча мужа поглядывала на гостя благодарными ликующими глазами, чем привела его в полнейшее недоумение.

— Апельсинчики не забудьте, — Ошканов довольно грубовато сунул пакет в руки Лапина. — Отнесите своим детишкам.

«Да ведь он узнал меня! — сообразил Георгий Михайлович. Узнал, черт этакий!»

Спустя два дня, выйдя из института на липовую аллею, Лапин увидел на ближайшей скамейке супругов Ошкановых. Они сидели рядом и, судя по их виду, никогда в жизни не садились поодаль друг от друга.

При виде Лапина они разом встали, и Марина Давыдовна ободряюще сжала локоть мужа.

— Георгий Михайлович, — сухо и официально произнес Ошканов, — я прошу вас взять меня к себе на кафедру. Я понимаю, что никакой научной ценности для вас не представляю, а потому согласен на любую подсобную работу.

И Марина Давыдовна, радостно улыбаясь, закивала головой, словно вместе с мужем собиралась работать на кафедре.

7.

Лапин готовил стенд к очередному испытанию генератора, когда заведующий лабораторией Миша доложил, что его хочет видеть какая-то дама.

— Молодая? — осведомился Георгий Михайлович.

— И очень симпатичная, — уточнил Миша. — Шик!

— Пригласи ее в каптерку.

«Каптеркой», по инициативе Миши, пришедшего в институт после службы на флоте, стали называть маленькую глухую комнатенку без окон, в которой хранились запасные приборы, арматура, канцелярские принадлежности, спецодежда. Там же устраивались перекуры и тайные торжества по случаю чьего-нибудь дня рождения.

Войдя в каптерку. Лапин увидел круглолицую женщину с вихрами медных волос и вызывающе строгими темно-карими глазами.

— Ксения Марковна Сычева, — назвала она себя, — юрист завода холодильных установок.

— Очень приятно, — Лапин церемонно наклонил голову. — Георгий Михайлович Лапин, заведующий кафедрой низких температур. Мы в чем-то нарушили договор с вашим заводом?

— Нет, нет, я совсем по другому поводу, — женщина замялась. — Такая, знаете ли, странная история получается… В вашем отделе кадров я только что выяснила: на вашей кафедре работает некто Ошканов Ефим Константинович.

— Совершенно верно, работает.

— Могла бы я его видеть?

— М-м-м… К сожалению, нет.

— С ним что-то случилось?

— Очевидно, да. Он не вышел на работу, а человек это чрезвычайно пунктуальный, требовательный к себе, — Лапин развел руками. — Я посылал к нему на квартиру, но там — никого.

Женщина в раздумье пальцем уперлась в собственный подбородок.

— Еще вот что, — сказала она, — не позволите ли вы мне взглянуть на вашу лабораторию?

— Милости просим!

Лапин пропустил Сычеву впереди себя, распахнул перед ней двери в лабораторный зал.

— Поразительно! — шепнула женщина. — Все совпадает…

— Совпадает с чем? — приподнял брови Лапин.

— Сегодня за полночь к нам в квартиру постучал мальчик, Ксения Марковна взволнованно защелкала замком сумочки, и это не укрылось от глаз Лапина. — Его зовут Ефимом. Ефим Ошканов.

— Мало ли на свете Ошкановых, — чуть пожал плечами Лапин, — а среди них Ефимов?

Женщина буквально вцепилась в Лапина.

— Он стучал в свою квартиру. Слышите — в свою! И он действительно жил в ней… девятнадцать лет назад. А мальчику пятнадцать. Мало того, он уверяет, что весь минувший день провел с родителями, которых давно нет в живых. И, как мне удалось установить, — это родители вашего Ошканова. Достаточно прочесть его автобиографию, его анкетные данные.

— Постойте, постойте, — нахмурился Георгий Михайлович, не так быстро. Может, мальчишка знает нашего Ошканова и приплел его для пущей достоверности.

— И вашу лабораторию заодно?

Лапин изменился в лице.

— То есть?

— Ночью он вышел из вашей лаборатории — это может подтвердить вахтер. А вот каким образом он оказался в лаборатории, объяснить не в силах. Зато лабораторию описал точно, я теперь сама убедилась.

— Немыслимо!!

Лапин попятился и плюхнулся на металлический вращающийся стульчик.

— Я устроил сегодня разнос нашей ученой братии, — потирая лоб, произнес он. — Кто-то, уходя, оставил включенным тахионный генератор. А кто-признаться не желает. Генератор работал всю ночь, и беда могла произойти большая. Но, по совести говоря, я не верю в рассеянность моих товарищей, народ у меня проверенный. Так что разнос я устроил для порядка. Но я совсем выпустил из виду Ефима Константиновича… Извините, пожалуйста, — Лапий вскочил, — садитесь, прошу вас!

— Ничего, ничего, я так.

Теперь они стояли, сосредоточенно глядя друг на друга. Мысли Лапина не путались, не метались в невообразимом хаосе. Уж кто-кто, а он-то умел сопоставлять факты, находить единственно возможный вывод. И даже самая нелепая фантастичность этого вывода его никогда не пугала.

— Скажите, во что одет мальчик? — спросил он.

— Очень странно, знаете ли, одет. На нем костюм с плеча взрослого мужчины. Вид у мальчика в нем весьма комичный.

— Костюм черный, выгоревший на солнце. Пуговицы лиловые, пришитые черными нитками?

— Да, да, совершенно верно!

— Сорочка зеленая с белой полоской. Туфли коричневые с тупыми сбитыми носками, а шнурки желтые.

— Так вам все известно?!

— Фу-ты! — Лапин достал носовой платок и вытер сразу вспотевшее лицо. — Так ведь и до инфаркта недалеко… Ах, Ошканов, Ошканов, ты все-таки сказал свое слово!

— Ради бога, — взмолилась Сычева, — объясните же, наконец!

— Позвольте мне прежде самому прийти в себя, — сказал Лапин. — Вот мы с чего начнем: я должен немедленно видеть мальчика. Михаил! — закричал он. — Миша!

Появился заведующий лабораторией с мотком проволоки на плече и с коробкой под мышкой.

— Генератор не включать, — приказал Лапин. — И никого к нему не подпускать. Слышал: никого! Головой отвечаешь.

— Шеф, — обиделся Миша, — ты меня с кем-то путаешь.

8.

Стараясь не шуметь и через плечо поглядывая на следовавшего за ней Лапина, Ксения Марковна вошла в комнату. И с испуганным возгласом попятилась обратно. На диване, вытянувшись на спине, переплетя пальцы на груди, звучно храпел мужчина преклонного возраста. У него было лошадиное лицо с отвисшей нижней челюстью и седая кудрявая шевелюра.

— Боже мой! — перепугалась Ксения Марковна. — Кто это?

— Рекомендую, — торжественно провозгласил Лапин, — Ошканов Ефим Константинович, инженер-исследователь лаборатории низких температур.

Его голос разбудил спящего. Ошканов открыл мутные, глубоко сидящие глаза и повернул голову. Не узнав стоящей перед ним женщины, он, кряхтя, сел.

И тут увидел Лапина.

— Георгий Михайлович? — удивился он. — Что-нибудь случилось?

— Я думаю, да, случилось, Ефим Константинович. Но прежде познакомьтесь с хозяйкой квартиры, в которой вы изволите находиться.

— Позвольте… Действительно, где это я?

Он озадаченно разглядывал незнакомую комнату, диван, на котором лежал, самого себя. Но, видно, уже начинал кое-что припоминать, лицо его становилось все более сосредоточенным. Увидев наброшенный на спинку стула свой пиджак, Ефим Константинович поспешно надел его. Краснея от натуги и смущения, тяжело дыша, надел и завязал туфли.

— Извините, пожалуйста… — Он исподлобья все поглядывал на Ксению Марковну. — Как неловко получилось… А зеркало у вас где?

Ксения Марковна, еще не обретшая от волнения дара речи, указала на двери в прихожую. Ошканов, шаркая туфлями по паркету, направился вон из комнаты. Уже не соображая, что можно включить свет, он в полутьме прихожей почти вплотную приблизил лицо к зеркалу, сосредоточенно вглядываясь в свое отражение.

Свет включил вышедший за ним Лапин.

— Ничего… — разочарованно пробормотал Ошканов, — никаких следов воздействия…

— О чем вы, Ефим Константинович?

— Я все объясню, разумеется. Но должен сразу сказать, Георгий Михайлович, — ваши надежды на меня не оправдались.

— А вы в этом уверены?

Лапин взял Ошканова за локоть, провел обратно в комнату, усадил на диван и сам сел рядом. Поодаль на стуле застыла Ксения Марковна, все не сводящая глаз со своего ночного гостя.

— Что вы делали ночью в лаборатории? — спросил Лапин. Зачем включили генератор?

Ошканов, насупившись, долго молчал.

— Я жил с единственной целью, — хрипло произнес он, создать рабочую теорию революционных переворотов в науке и технике, на основе законов диалектики, прочно соединенную с математикой. Тогда, начиная любое исследование, ученый сможет заглядывать в будущее и заранее предусматривать все возможные последствия от своего творения. Куда там! Меня никогда не принимали всерьез. А ведь еще шестнадцать лет тому назад я на основе своей теории предсказал, куда ведет поиск отрицательных абсолютных температур.

— Куда же? — Лапин заглянул в лицо Ошканова.

— В область самопроизвольного возникновения тахионов, создание в пространстве замкнутого объема с обратным ходом времени.

— Ч-ч-черт! — Лапин хлопнул себя по коленям, вскочил и заходил по комнате. — Отрицательное-то время мы отнесли к категории мнимых величин, к чисто математической абстракции. Это значит — остановились на полдороге. Недотепы! Олухи! Но вы-то, вы, Ефим Константинович? Вы чего же во все колокола не били? Как могли вы спокойненько сидеть у своего кульмана и чертить болтики-винтики, зная, что уже идут исследования, идет вторжение в мир отрицательных абсолютных температур?

Ошканов беспомощно развел руками.

— Я старался делать все, что было в моих силах. Писал статьи, которые расценивались как научная фантастика. Ходил по школам, старался рассказывать как можно интереснее. Тешил себя надеждой: вдруг зажгу хотя бы одну юную душу. Хотя бы одну! — Ошканов замер, сгорбившись так, что Георгий Михайлович перестал видеть его лицо. — Увы, природа обошла меня всем, в чем я так нуждался, — ни исследователь, ни лектор, ни публицист… В общем, полная бездарность. И вдруг… Ошканов выпрямился, повернулся к Лапину. — И вдруг появились вы, Георгий Михайлович. Вначале я не мог поверить, принял за иронию судьбы.

Лапин перестал расхаживать по комнате, замер на месте.

— Вы создали установку, которая позволила вам пробить дно температурного колодца, — голос Ошканова неуловимо изменился, в нем послышалась не присущая ему твердость. — Ваша цель — получить новый источник энергии, эффективный и неисчерпаемый. Но вы, не чураясь диалектики, догадывались, что прорубаете окно в новый неведомый мир, который откроет перед вами не только новые источники энергии. И вы понимали, что с помощью одной математики в это окно не заглянешь.

— Ну же, Ефим Константинович! — поторопил умолкнувшего Ошканова Лапин. — Не томите душу!

— Да что ж, ничего такого особенного. За два года, что я у вас протолкался, времени было вполне достаточно, чтобы сообразить, какие чудеса лежат хотя бы подле самого окна.

— Отрицательное время! — подхватил Лапин. — Неужели же вы доказали, что и оно — реальная сущность.

— Я пытался сделать это…

— Но как? Каким образом?

— Я пришел ночью в лабораторию и включил генератор. После этого я погасил свет в зале.

— Свет? Зачем?

— Я остался в полной темноте. А когда глаза мои привыкли, увидел в пространстве между торцом установки и экранной защитой оранжевое свечение.

— «Свечение Черенкова»?!

— Да. И я готов был вопить от счастья. Я считал, что сбылись мои прогнозы. Но чтобы окончательно утвердиться в своих догадках, я… я шагнул в это залитое светом пространство. Если там действительно имело место обратное течение времени, оно должно было как-то повлиять на меня. Но, как видите, увы, никаких последствий. Я шел к этой минуте всю жизнь, а она превратилась в минуту горького разочарования.

На лице Ошканова появилось отчаяние.

А Лапин смотрел на него восторженно и влюбленно. То, что сделал сегодня ночью Ошканов, выглядело до неправдоподобия просто: ему потребовалось всего лишь нажать кнопку, которая находилась даже не на пульте, а на косяке дверей в лабораторный зал. Ее, эту кнопку, каждый день в конце рабочего дня, убедившись, что все ушли домой, «вырубает» завлаб Миша.

Четыре года экспериментировать с генератором и не догадаться взглянуть на его работу в полной темноте. Великая тайна познания! Но путь Ошканова к маленькой кнопке у дверей длился долгие десятилетия поисков. По крупицам собирал он новейшие факты из молекулярной биологии, ядерной физики, цитологии, теории относительностии все это связывал в единый узел. Ах, Ошканов, Ошканов! Как же удалось все это тебе в одиночку, без друзей и единомышленников, оставаясь при том честным и добросовестным конструктором холодильных установок?

Вообразив себя в условиях такого раздвоения, Лапин поежился. Жесточайшее испытание! Чтобы выдержать его, нужна беспредельная одержимость, бесконечная вера в идею. Ошканов… Титаническая работоспособность и… феноменальная беспомощность в жизни.

— Ефим Константинович, дорогой вы мой! — обнимая Ошканова за плечи, воскликнул Лапин. — Да вы попробуйте сначала припомнить, как оказались в этой квартире.

— В самом деле… — стушевался Ошканов.

— Вы пришли сюда, поскольку эта квартира была когда-то вашей. Вы выросли в этих комнатах, здесь умерли ваши родители. Но прошло много лет и сегодня ночью сюда вернулся подросток, пятнадцатилетний Ошканов.

— Не хотите ли вы сказать…

Ошканов отстранился, чтобы лучше видеть Лапина.

— Ксения Марковна, — обратился Лапин к хозяйке квартиры, — расскажите-ка человеку о его ночных похождениях.

Выслушав рассказ Сычевой, Ефим Константинович долго молчал, раскачиваясь и потирая колени. Но в глазах его было несказанное счастье.

— Свершилось… — голос его был хриплым.

— Да, — подтвердил Лапин, — окно вы приоткрыли. Но теперь следует его распахнуть настежь. Не так ли, Ефим Константинович?

По дороге в институт, у выхода из липовой аллеи на площадь, Ошканов неожиданно схватил Георгия Михайловича за рукав.

— Боже правый! — простонал он. — Она еще здесь!

На крайней скамейке, откуда хорошо был виден вестибюль института, сидела Марина Давыдовна. Она подремывала, положив голову на спинку скамейки. А время уже перевалило за полдень.

— Она проводила меня до самых дверей института, — в исступлении зашептал Ошканов Лапину. — Она могла бы удержать меня, если бы захотела. И знала, что рискует потерять меня навсегда — ведь воздействие могло оказаться и стойким. И вот все ждет. Впрочем, как же так? Она должна была видеть того мальчика, который вышел из института. И она не могла не догадаться… Боже мой, каково ей было! Маринушка! Маринушка! — вдруг закричал он. И с протянутыми руками устремился к жене.

Световой торнадо

Они жили в одном доме. В детстве вместе гоняли мяч во дворе, учились в одной школе. В один год кончили университеты-Виктор столичный, а Марк в сврем городе, самый что ни на есть провинциальный. Однако работать начали на одной и той же кафедре физики в политехническом институте. За последующие четырнадцать лет они обзавелись семьями, еще более сблизились, сообща ездили отдыхать к морю, вместе отмечали праздники и дни рождения.

Виктор Николаевич Потапов рано располнел, его шевелюра изрядно поредела, но зато вся его внешность стала солидной, внушающей почтение. Он защитил кандидатскую диссертацию и теперь работал над докторской.

Что касается Марка Юрьевича Залесского, шутника и балагура с постоянной блуждающей улыбкой на смуглом лице, то в нем и по сей день сохранилось еще много мальчишеского. В первый же год его работы в институте заведующий кафедрой сказал ему:

— Диссертацию вы не потянете, Марк Юрьевич. Характер у вас, знаете, какой-то несерьезный, взбалмошный, что ли. А тут, знаете ли, надо зубами вгрызаться. Так что не обижайтесь, в аспирантуру я вас рекомендовать не стану. Нет смысла.

Марк пожал плечами, поулыбался виновато.

Так он и остался рядовым преподавателем, безропотно подменяя заболевших коллег. Или уехавших на стажировку. Или освобожденных для доколачивания диссертации. Само собой, он не освобождался при этом от собственной учебной нагрузки.

И, конечно, никому в голову не приходило, что эта кафедральная затычка на все случаи жизни болезненно переживает свое вынужденное топтание на месте. Каждая защищенная на кафедре диссертация ранила Марка в самое сердце, ибо в каждую диссертацию был вложен и его труд — он стеснялся отказываться, когда его просили помочь в экспериментах, чертить графики, плакаты, диаграммы. А слушая защиту, вздыхал: многое мог бы сказать лучше, убедительнее.

И втайне надеялся, что ему все-таки предложат заняться диссертацией. Вот уж он тогда покажет себя, он тогда развернется! Однако годы шли, а никто ему ничего не предлагал. Обида горькой оскоминой терзала его честолюбие и, дабы притупить боль, он принимался строить воздушные замки, воображать себя первооткрывателем, автором блестящих научных трудов. Мальчишеские пустые мечты…

Случилось так, что ему поручили помогать в экспериментах своему другу Виктору Николаевичу Потапову. Конечно же, он должен был отказаться, а получилось, будто сам напросился. По крайней мере, заведующий кафедрой, подбирая Потапову помощников, по-своему истолковал улыбку на лице Марка: видно, она показалась ему заискивающей и просящей.

…В небольшой комнате с помощью лаборантов установили творение Виктора — сложнейшую установку для исследования взаимодействия лазерного луча со сверхплотным электростатическим полем. Основную серию экспериментов Виктор по-дружески свалил на Марка, сам же появлялся, чтобы забрать результаты и о помощью того же Марка, обработать их на ЭВМ.

За два года ничего не добились. С тайным удовлетворением Марк убеждался, что оправдываются его предположения, только вслух о них помалкивал. Виктор явно сел не в свои сани.

А на третьем году произошло событие, чуть было не перевернувшее всю жизнь Марка. Но… видно уж на роду ему написано — оставаться неудачником.

Этот день начался обычно: Марк пришел в лабораторию на час раньше, чтобы подготовить установку к очередному эксперименту. Однако Виктор почему-то задерживался, и Марк терпеливо ждал его.

Появился Виктор с кислой физиономией.

— У ректора был, — промямлил он. — Звонили, понимаешь ли, из хирургической клиники. У них ЧП — предстоит срочная операция на мозгу с помощью лазера. И оказалось, что тот, который у них есть, не подходит по своим параметрам. Каким-то образом пронюхали про наш лазер.

— И что же ты?

— А что я? — развел руками Виктор. — Откажи попробуй, завтра же на весь город негодяем ославят. Короче говоря, снимай аппарат, сейчас за ним приедут.

Марк собрался запротестовать: ведь повторная установка лазера потребует заново произвести всю регулировку системы. А это две-три недели работы. Но, спохватившись, промолчал, побоялся, что Виктор упрекнет его в нежелании продолжать ничего не обещающие эксперименты. Которые, если говорить начистоту, весьма и весьма осточертели Марку.

Оставшись в одиночестве подле бездействующей и наполовину расхристанной установки, Марк присел на металлический вращающийся стульчик. И вдруг поймал себя на странной мысли: лишенная своего основного узла, установка выглядела гораздо привлекательнее, солиднее, что ли.

Марк встал, насвистывая и улыбаясь, обошел установку, касаясь рукой щетины отсоединенных проводов. Потом сделал шаг назад, критически оценивая творение своего друга. На правой стороне каркаса возвышалась массивная полусфера электростатического излучателя, а на противоположной — метровый квадрат интерферометра, полированная поверхность которого была словно царапинами покрыта бесконечно тонкими щелями для преобразования лучей света. И излучатель, и интерферометр предназначались для многократного повышения мощности луча лазера (чего, однако, увы, пока не происходило). Теперь же и полусфера и квадрат как-то многозначительно глядели друг на друга, что-то подсказывали Марку, чего-то требовательно ждали от него.

Да, вот так каждый раз, оставшись в одиночестве, Марк давал волю своему воображению. И черт знает, какие картины начинали громоздиться в его голове. Это в его-то годы и при его профессии! Он то мнил себя корифеем науки, то прославленным экспериментатором, непревзойденным аналитиком…

Вот и сегодня, взирая из заоблачных высот на творение своего друга, Марк с какой-то болезненной остротой почувствовал, какой примитивной, какой безалаберной выглядит установка, предназначенная для решения важнейшей технической проблемы. Припомнилось бог знает когда читанное изречение Леонардо да Винчи: «Мой мускулолет не поднял меня в воздух потому, что он получился некрасивым…» Надо же! Полное совпадение с мыслями Марка: все настоящее должно иметь совершенные формы.

А уж о каком совершенстве можно говорить, глядя на примитивщину Витьки Потапова? Нет, тут бы все должно тревожить воображение, подсказывать неожиданные аналогии, например, с НЛО или машиной времени, во всяком случае с чем-то таким, что заворожило бы одним своим видом. Ведь вот стоит только сблизить излучатель с интерферометром, прежде разделенные лазером…

Марк даже хохотнул, такой удачной показалась ему эта мысль, пусть и нелепая с точки зрения Витьки Потапова, но как-то сразу захватившая Марка. Воровато оглянувшись на закрытые двери, он бросился к верстаку с инструментом.

Вооружившись гаечным ключом и все потешаясь над своей выдумкой, Марк принялся отсоединять излучатель от фланца. На это ушло добрых полчаса. Зато теперь полусфера получила возможность скользить по той раме, на которой до того крепился лазер. Достаточно приблизив излучатель к квадрату интерферометра, Марк замычал от восторга: установка сразу преобразилась, приобрела неведомое, фантастическое предназначение. Марк почувствовал приятное возбуждение, сейчас ему бы позавидовал сам Леонардо да Винчи. Свершилось великое таинство. Он впервые испытал подлинный прилив творческих сил, у него даже слегка закружилась голова. Взглянув на себя глазами Витьки Потапова, Марк расхохотался: ну и головомойку бы устроил ему дружок, увидев, во что тот превратил его научное творчество!

Присоединить провода к распределительным колодкам было делом нескольких минут. Затем, продолжая подогревать свое разыгравшееся воображение, Марк нажал кнопку включения установки.

Его словно ударили по голове чем-то упругим и страшно тяжелым, разом выбив из нее все фантастические видения. Каменным истуканом Марк прирос к полу.

Метровый квадрат интерферометра сначала подернулся радужной мерцающей пленкой. Затем начал стремительно чернеть, словно на него посыпалась угольная пыль. И, наконец, исчез, превратившись в квадратное черное пятно. Нет, не в пятно, а в квадратную дыру, сквозь которую открывалась непроглядно черная бездна космического пространства.

Все это произошло в считанные доли секунды.

Марк долго и тупо смотрел на эту черную дыру, необъяснимую, невероятную реальность. Произошло такое, чего он не просто не мог предвидеть, но что вообще не могло произойти, ибо шло вразрез со всеми известными ему законами физики.

Обман зрения? Мираж? Бред?

Он поспешил выключить установку. В мгновение ока черная дыра поблекла, полыхнула разноцветными, сплетенными в змеиные клубки спиралями и… обернулась знакомым полированным квадратом интерферометра, исчерканным тонкими щелями.

Прежде чем снова включить установку, Марк дал себе время прийти в себя. Он был оглушен, растерян, сброшен с небес на грешную землю, впервые услышал, как стучит его собственное сердце. Но уже из самых тайников души поднималось в нем что-то горячее, радостное и тревожное.

Он долго не мог заставить себя снова нажать на заветную кнопку.

На месте интерферометра возникла уже знакомая ему черная дыра. Марк решительно приблизился к ней. Ужасаясь собственной безрассудности, но уже не в силах перебороть себя, он протянул к ней руку. Пальцы, едва пересекли границу темного пространства… исчезли! Он тотчас выдернул их обратно, пошевелил ими, оглядел каждый палец. Убедившись, что все они целехоньки, удовлетворенно покачал головой, поулыбался и, уже не колеблясь, снова погрузил руку в черноту пространства.

По мере движения руки исчезали ладонь… кисть… локоть. Наконец пальцы уперлись в металлическую поверхность интерферометра.

…Он посидел у пульта, подперев кулаком подбородок и все осмысливая происходящее. Он доказывал себе, что вполне спокоен, вполне все осмысливает. В действительности он с трудом подавлял в себе нервную дрожь, желание бежать к людям, призывать их в свидетели случившегося.

Но нет, он заставил себя остаться на месте, начиная осознавать, что судьба соблаговолила преподнести ему нежданный, невиданный подарок. Он, Марк, стал обладателем такого сенсационного открытия, о каком не может даже мечтать президент Академии наук. Он разом станет на голову, нет, на три, на десять голов выше Витьки Потапова и иже с ним.

Марк нервно потер руки. Все! Точка! С этой минуты начинается новый Марк Залесский.

Теперь ему полагалось войти в роль подлинного экспериментатора, более глубоко заглянуть в суть своего открытия. Марк принялся отодвигать излучатель от интерферометра. Его предположения оправдались: по мере увеличения расстояния между полусферой и квадратом темное пространство стало разбухать, увеличиваться в объеме.

Приглядевшись, Марк убедился, что оно к тому же находится в движении, закручиваясь от квадрата интерферометра и постепенно расширяясь в сторону излучателя. Это напоминало своеобразный черный смерч.

Отодвигаемая полусфера излучателя зацепилась за головку одного из болтов на раме из-под лазера. Нетерпеливыми движениями Марк принялся дергать излучатель, пока тот, перескочив через головку болта, по инерции не пролетел мимо Марка.

Чернильно-черная непроглядная тьма накрыла его так неожиданно, что он невольно содрогнулся. В лицо ему пахнуло холодом небытия. Безотчетный животный страх метнул его прочь от установки, туда, где был солнечный свет.

Зацепившись за кабель, Марк грохнулся на пол. Не щущая боли, вскочил в кромешной мгле, шаря вокруг себя вытянутыми руками, точно человек, внезапно потерявший зрение.

На его счастье, под ногами снова оказался кабель. Спасительная мысль заставила его опуститься на карачки и, перебирая руками по кабелю, добраться до установки. Припав грудью к поверхности пульта, он дрожащими пальцами нащупал заветную кнопку.

Солнечный свет ослепил его.

Теперь он в полной мере смог оценить возможности своего нечаянного открытия, на собственной шкуре испытав воздействие черного смерча. Пожалуй, это не менее страшно, чем атомный взрыв. А может быть, и пострашнее. Там еще есть надежда найти укрытие, а тут беспощадная, намертво окутывающая тебя тьма.

Тьма, гасящая свет…

Что же, собственно, при этом происходит?

Съежившись на стульчике, Марк сделал попытку осмыслить скрытые пружины своего открытия.

Итак, свет.

Что есть свет?

Это поток частиц, не имеющих массы и обладающих свойствами волны. Мы видим окружающий нас мир лишь потому, что он озарен светом. И наш глаз четко отличает предмет от предмета, поскольку каждый из них излучает собственный или отраженный свет.

А ведь во всем этом вопиющее несоответствие элементарной логике событий. В самом деле, частицы света (поскольку это все-таки частицы!) обязаны взаимодействовать между собой подобно тому, как взаимодействуют любые другие беспорядочно движущиеся частицы. Или любые другие волны. Короче говоря, в каких-то местах пространства световые лучи должны были бы усиливать друг друга, а в других, наоборот, ослаблять или гасить вовсе. В итоге все окружающее нас пространство должно было бы представлять сплошной хаос, сплошную мешанину из световых частиц-волн, полностью лишая человеческий глаз возможности видеть.

Между тем ничего подобного не происходит. Мы различаем каждый листик на дереве и каждое дерево в лесу. Мы видим каждого муравья в муравейнике и каждого микроба под объективом микроскопа. Природа, как всегда, проявила величайшую мудрость, запретив взаимодействие пересекающихся световых лучей.

Но вот появился ЧЕЛОВЕК с его непрерывно растущей мощью разума. Ему стали подвластны сверхпроводимость, сверхтекучесть, сверхтвердость. Он научился создавать вещества, каких не знает природа. Им созданы квантовые генераторы и сверхплотные электростатические поля.

А теперь этот арсенал НАДприродных достижений пополнится световым смерчем, торнадо, способным погрузить мир в мертвую, непроницаемую тьму. И автором этого поистине фантастического средства стал прежде никому не известный заштатный преподаватель физики Марк Залесский.

С чувством человека, решившего сложнейшую математическую задачу, Марк взирал на преображенную им установку уже как на собственное детище.

Теперь следовало подумать о том, как возвестить людям о своем открытии.

И тут он увидел открытое окно. Оно выходило на одну из оживленнейших магистралей города. Мимо института почти сплошным потоком двигались легковые и грузовые машины, текла людская река. Шум от взвывающих двигателей, от звяканья кузовов и плохо закрепленного груза часто мешал Марку читать лекции, особенно в теплые дни, когда вот так распахнуты окна.

Теперь у него появилась возможность продиктовать этой улице свою волю, заставить замереть среди ошеломляющей непроглядной тьмы машины и людей. Одновременно это станет его заявкой на авторство самого необыкновенного открытия.

Приподымая то один, то другой угол металлического каркаса, Марк принялся передвигать установку в сторону открытого окна. Это оказалось нелегкой работенкой. Каркас своими углами выворачивал плитки паркета, оставлял позади глубокие борозды. А потом пришлось еще освобождать кабель от скобок на стене, иначе он не доставал до окна.

Устроив установку перед подоконником, Марк позволил себе передохнуть, хотя его познабливало от нетерпения. Он старательно вытер вспотевшие лицо и шею, поулыбался, потер руки.

Потом оглядел улицу в предвкушении ожидаемого эффекта.

И, уже не глядя, нажал кнопку.

Непроницаемая тьма скрыла от него все, что находилось за окном. И тут же по ушам его резанул слитный визг тормозов, прямо по сердцу ударили грохот сталкивающихся машин и скрежет раздираемого металла. Но самыми страшными были вопли людей, оказавшихся под колесами машин.

Все это ледяным отрезвляющим душем обрушилось на Марка. Он похолодел от ужаса перед содеянным, внезапно поняв, как бездумно и безответственно распорядился темстрашным средством уничтожения живого, которое судьбе угодно было вложить в его нерадивые руки. Он не помнил, как выключил установку. Возможно она выключилась сама. Ноги у него подкосились и он сел прямо на пол, вжавшись в угол комнаты, съежившись, обхватив голову руками.

У него недоставало мужества еще раз выглянуть в окно, чтобы полюбоваться на дело рук своих…

Остаток дня Марк провел, как в дурном сне. Он еще выполнял какую-то работу на кафедре, соглашался вместо кого-то прочесть завтра лекции, кому-то из студентов назначил день зачета.

Домой шел так, будто продирался сквозь вязкую среду.

С прилежным вниманием выслушал от жены ее служебные новости, вместе с ней поужинал, помог ей перемыть посуду, просмотрел газеты. Но все это словно делал не он, а кто-то посторонний, Марк же только наблюдал за этим посторонним.

И лишь очутившись в постели в полной тишине, позволил себе расслабиться, собраться с мыслями.

Итак, сказал он себе, судьбе было угодно одарить его величайшим открытием, которое безусловно может обессмертить его имя, сделать его самым известным человеком на Земле.

Однако он, Марк Залесский, подарок от судьбы принять не в состоянии. Страстно желает, так желает, что все в нем стонет и обливается кровью, но не может. Нечто более сильное и неодолимое встало между ним и световым торнадо.

Ведь если по совести, то это никому не нужное открытие.

Более того — в нем, в этом открытии, заложены самые губительные разрушительные начала. Нет, с него, Марка, достаточно и того, что произошло за окнами лаборатории. А ведь в те минуты сработала первая, примитивная модель светового торнадо. Со временем ее бы принялись совершенствовать, постепенно превращая в средство, способное погрузить в темноту всю планету…

Нет уж, только не это!

Пусть все останется, как было. Он предпочитает и далее оставаться в роли кафедральной затычки на все случаи жизни.

Утром они встретились по дороге в институт.

— Которую ночь глаз не смыкаю, — пожаловался Виктор Николаевич своему другу. — С ума можно сойти…

— Что так? — удивился Марк Юрьевич.

— Да вот со своей диссертацией… Похоже, я в тупике оказался, не туда забрел. С каждым экспериментом все более в том убеждаюсь. Да ты и сам все отлично видишь. Разве не так?

— И… и что же теперь?

— А теперь разбирай установку к чертовой матери! — неожиданно вскипел Виктор Николаевич. — Чтобы глаза мои ее больше не видели! В утиль! На свалку!

«А вот он бы не отказался, — покосившись на друга, подумал Марк Юрьевич, — не стал бы заботиться о возможных последствиях, терзаться сомнениями…»

И еще раз вздохнул с облегчением.

…Установку он разбирал с яростным ожесточением, будто боялся, что Виктор может еще передумать, снова продолжить эксперименты и вместо Марка прийти к световому торнадо. Он не отсоединял, а рвал и резал провода, шоферской монтировкой отдирал платы с тончайшими печатными схемами, приводя их в полнейшую негодность.

Но более всего досталось интерферометру и излучателю, обошедшимся кафедре в копеечку. Марк исковеркал их выверенные до долей ангстрема поверхности.

И только когда у ног его образовалась груда изувеченных деталей, Марк Залесский вздохнул с облегчением. Со световым торнадо было покончено раз и навсегда.

А подойти к окну и выглянуть на ту самую улицу он так и не решился.

Ночное дежурство

Экран астролокатора мерцал сумеречно и зеленовато. Под сводами низкого квадратного зала, точно крики неведомой раненой птицы, звучали протяжные позывные: «…Хлью-и-сииф… хлью-и-сииф… хлью-и-сииф…»

За пультом сидели трое: дежурный инженер Смыков, пятидесятилетний лысеющий мужчина в белой рубашке с закатанными рукавами; слева от него — узколицая женщина с зеленоватыми глазами, одетая в строгий серый костюм; справа — мужчина одних лет со Смыковым, крупноголовый, с торчащими во все стороны рыжеватыми волосами, сутулый, нахохлившийся.

Все трое молча смотрели на экран: Смыков — рассеянно, несколько раздражённо, женщина — в раздумье, рыжеволосый — насторожённо и нетерпеливо.

— Всё то же самое, — произнёс Смыков осточертевшую ему самому фразу. — Немножко в ином варианте, но музыка прежняя. Вам ещё не надоело слушать её?

Ему не ответили. Рыжеволосый ещё больше нахохлился, а женщина бесшумно вздохнула и облокотилась на панель пульта.

Прошло одиннадцать лет с того дня, как в сторону Альфы Центавра, ближайшей к нам звезды, стартовал первый магнитоплазменный корабль-автомат «Тантал-1». В течение всего полёта с кораблём поддерживалась регулярная связь: по командам с Земли включалась система бортовых передатчиков «Тантала», корректировалась траектория полёта.

Аппаратуру связи проектировали Минх и Смыкова, те двое, что сидели сейчас по краям большого подковообразного пульта.

Первые сигналы с «Тантала-1» принимал наиболее опытный инженер обсерватории Смыков.

Магнитоплазменный корабль-автомат достиг Альфы Центавра и превратился в её искусственную планету с периодом обращения в тридцать один месяц. Всё шло хорошо: на Землю регулярно поступала информация о состоянии узлов корабля, о тепловых режимах и процессах, происходящих на поверхности далёкого гигантского солнца, об излучениях и магнитных полях в окружающем корабль пространстве.

И вдруг — это случилось полтора года назад, когда «Тантал-1» заканчивал первый виток своей орбиты, — его передатчики умолкли и перестали откликаться на команды с Земли.

Метеориты?

Именно к такому заключению и пришли вначале специалисты. Но едва были опубликованы первые сообщения о предполагаемой печальной участи межзвёздного корабля, как его передатчики заработали сами, без всякой команды с Земли. Сначала самопроизвольное включение передатчиков вызвало радость у творцов «Тантала». Но затем их постигло разочарование: на Землю из бездонных глубин Вселенной сыпались одни позывные. Обычно они занимали пять секунд, после чего следовала научная информация. А тут позывные не прекращались более четырёх часов подряд.

Затем передатчики «Тантала» умолкли снова. К голосу корабля прислушивались все радиообсерватории мира — и через двадцать три дня он зазвучал опять.

И опять это были позывные, только позывные…

С тех пор не прекращалась чехарда: «Тантал» то месяцами безмолвствовал, то передача следовала за передачей с интервалами в несколько часов или суток. Однажды позывные не прекращались всю ночь.

На команды с Земли корабль по-прежнему не реагировал.

Разладка приёмно-передающих устройств… Даже ведущий конструктор Минх и его ближайшая помощница Смыкова не опровергали этого мнения. Но когда их просили публично изложить, что они думают о столь странном поведении спроектированной ими аппаратуры, вежливо отмалчивались или отделывались туманными фразами: «Мы продолжаем анализировать… Нужно сопоставить факты». Однако Минх и Смыкова зачастили на радиообсерваторию, оборудованную наиболее мощными и чувствительными астролокаторами. Они проделывали немалый путь по воздуху на реактивном самолёте, а потом ещё и на вертолёте — обсерватория находилась высоко в горах Памира и посадочной площадки для самолётов не имела.

Зачастую они просиживали у экрана всю ночь напролёт, слушая монотонную песню позывных и не сводя глаз с экрана, на котором вот уже полтора года не появлялось ни одного изображения, переданного «Танталом». Они сидели и молчали, изредка делая пометки в записных книжках, обмениваясь ничего не значащими фразами.

Минх настаивал, чтобы приёмом сигналов в его присутствии руководил наиболее опытный инженер обсерватории — Смыков. Благоговея перед всемирной известностью Минха, директор обсерватории никогда в этом не отказывал.

Потерян счёт ночам, проведённым Смыковьм в обществе угрюмого Минха и женщины, присутствие которой было ему в тягость.

В детстве, как и большинство мальчишек, он мечтал о космических полётах. Верность мечте привела его в школу космонавтов. Среди будущих водителей межпланетных кораблей Михаила Смыкова выделяло нетерпение и страстное желание быть первым — первым ступить на поверхность Марса, первым разгадать тайну красного пятна Юпитера, первым встретить разумное существо с другой планеты.

Товарищи по школе уважали его за горячность, за восторженность, с которой он готовился к полётам в иные миры. Но те, кто однажды побывал в космосе, относились к Смыкову насторожённо. Эти люди успели убедиться, что космос — прежде всего работа, а уж потом — романтика.

Во время одного из тренировочных полётов корабль Смыкова опустился в тайге на берегу реки, едва не угодив на палаточный лагерь туристов.

Там он и повстречал Таню Механошину, девушку с зеленоватыми глазами, громкоголосую, бесшабашную.

Таня работала обмотчицей на электромеханическом заводе. Ей было всё равно, кем работать. В будущее она никогда не заглядывала. Книгам предпочитала странствия по лесным дорогам. Любила шумную компанию, танцы, моды.

Что могло привлечь в ней романтика Смыкова?

Скорее всего, удивительная непосредственность, доброта и главное — живой интерес ко всему, что он рассказывал.

Они поженились, и это уже было подвигом со стороны Тани: ей предстояло надолго разлучаться с любимым человеком, жить в постоянной тревоге за него. Судьба послала Михаилу преданную и самоотверженную подругу.

Сначала он улетел на Луну и пробыл там три с половиной месяца. Сколько рассказов выслушала Таня! И она никогда не думала, что можно так увлекательно рассказывать: сверкающие пики лунных скал, ущелья, дно которых теряется в чернильно-непроглядной тьме, таинственная тишина далёкого мира, гроты, наполненные гигантскими кристаллами, — всё это живо вставало перед её глазами.

Сбылась самая заветная мечта Михаила: его зачислили в экипаж корабля, летящего на Марс. В ожидании старта он горел нетерпением, которое и пугало и удивляло Таню. Она не могла оставаться равнодушной к тем картинам, которые в эти дни рисовала себе фантазия Смыкова.

На Марсе Михаил пробыл почти два года.

Два года — срок немалый. За это время можно многое передумать и переосмыслить. И Таню потянуло в мир необычного, в котором жил Михаил.

В тот день, когда корабль стартовал с Марса обратно на Землю, Татьяна сдала экзамен за первый курс института межпланетных связей. Её намерения не заходили так далеко, как у Михаила, но сменить профессию обмотчицы на специальность проектировщика аппаратуры связи с космическими кораблями не казалась ей уж таким невозможным.

А Михаила на Марсе постигло жестокое разочарование. Он ступил в безжизненную ледяную пустыню. Под его тяжёлыми ботинками гулко звенела многокилометровая толща вечной мерзлоты. Воздух был разрежен и неподвижен. В тёмно-синем, почти фиолетовом небе, на котором не появлялось ни одного облачка, висел маленький негреющий диск Солнца. Только вблизи экватора обнаружили космонавты скудную растительность, напоминающую земные лишайники. Никаких каналов, никаких марсианских городов, никакой древней цивилизации…

Когда Смыков возвратился на Землю, в его рассказах Таня не услышала знакомой ей прежде восторженности.

Но он зарекомендовал себя отличным штурманом космического корабля, и ему доверили вести первый корабль на Венеру.

Полёт на Венеру занял два с половиной года. За это время Таня Смыкова защитила диплом и получила назначение в проектное бюро Минха — самое большое, о чём могли мечтать выпускники института межпланетных связей. Её всё больше увлекали проблемы передачи сигналов и изображений с планеты на планету или с летящего в космосе корабля на Землю.

Венера, как и Марс, оказалась безжизненной пустыней. Но, в отличие от Марса, это была пустыня раскалённая, окружённая плотной ядовитой атмосферой. Ни на минуту не стихающие ураганы подымали над её поверхностью тучи-песка. Только изредка сквозь песчаную мглу просвечивал огромный кроваво-красный диск Солнца, и тогда космонавты, проваливаясь по пояс в песок, спешили укрыться в корабле от нестерпимого зноя.

Потом были полёты на спутники Юпитера. Смыкову довелось совершить мастерские посадки на Цереру и Юнону. Но и там он нашёл только пустыни — холодный и безжизненный камень.

Действительность беспощадно перечёркивала картины, некогда навеянные фантазией. И сердце его начало остывать, медленно, но неумолимо.

Но чем равнодушнее и апатичнее становился Михаил, тем сильнее разгорался в душе Татьяны огонёк, зажжённый им. Она проявила недюжинные конструкторские способности. Минх в ней души не чаял и называл её «зеленоглазой мечтательницей». Татьяна — мечтательница! Михаил только покачивал головой, посмеиваясь про себя.

Пришёл день, когда Татьяна спросила его:

— Что с тобой происходит, Михаил?

Он неловко попытался обратить её вопрос в шутку:

— Космонавт не может болеть.

Ещё несколько лет они оставались вместе, продолжая отдаляться друг от друга. Разрыв наступил, когда Михаил согласился перейти на должность дежурного инженера в Памирскую радиообсерваторию.

Он уехал, даже не попрощавшись, потому что боялся взглянуть в её осуждающие глаза.

А потом началось строительство «Тантала-1». Смыкова приняла участие в проектировании автоматической приёмно-передающей аппаратуры, с головой ушла в работу. Что касается Михаила, он с интересом следил за началом новой фазы освоения космоса, но былого волнения в нём уже не было. Пустыни ближние, пустыни дальние — какая разница…

С тех пор прошло одиннадцать лет.

Смыков постепенно тускнел, даже перестал заниматься спортом, отчего сразу появилась полнота и начало пошаливать сердце.

Работал он хорошо, но с таким же успехом мог бы теперь заниматься и прокладкой труб городского водопровода. Он работал потому, что его натура требовала деятельности.

Появление Татьяны в обсерватории взволновало его. Кто свободен от воспоминаний? С Татьяной были связаны лучшие дни его молодости, его удачи и его разочарования.

В кабинет директора, где его ждали Минх и Смыкова, он спешил со стеснённым сердцем.

— Здравствуй, Смыков, — сказала Таня и пожала ему руку. На её лице не было смятения. Она только пристально оглядела его с ног до головы, и ему стало очень неприятно от этого оценивающего взгляда.

Он ответил кивком. Перед ним стояла незнакомая, чужая ему женщина.

Теперь они сидели за пультом рядом, слушая нудные звуки позывных «Тантала». Присутствие этой женщины, носящей его фамилию, беспокоило Смыкова. Раздражал его и Минх. Что им нужно? И ребёнку ясно: аппаратура «Тантала» разболталась в полёте, как старое пианино, на котором с утра до ночи барабанят бездарные игроки. Втайне он был даже рад этой неудаче. Стыдно, но что поделаешь — рад.

Сегодня, перед тем как принять дежурство, Смыков имел довольно неприятный разговор с директором обсерватории. Он категорически потребовал: или его освобождают от бессмысленного наблюдения за «Танталом» или он уходит из обсерватории. Заниматься бесцельным времяпровождением он не привык. Директор уговорил его остаться ещё на смену.

Шёл третий час ночи.

Мерцал экран. Долбили голову включённые по требованию Минха на полную громкость позывные «Тантала».

«…Хлью-и-сииф… хлью-и-сииф… хлью-и-сииф…»

Так можно сойти с ума!

«…Хлью-и-сииф… хлью-и-сииф…»

— Между прочим, — Смыков заворочался в кресле, — каждый час приёма этой дурацкой музыки обходится государству в сто два и шесть десятых миллиона киловатт-часов электроэнергии. Сущие пустяки, не правда ли?

Минх только повёл в его сторону глазами, Татьяна не пошевельнулась. Оба слушали позывные с таким вниманием, словно улавливали в них ещё и другие, ускользающие от дежурного инженера звуки.

«Ко всем чертям! — Смыков решительно поджал губы. — Довольно с меня. Сейчас выключу телескоп и уйду спать».

Но тут позывные оборвались сами собой. Наступила тишина. Переход к ней был настолько внезапным, что, казалось, воздух продолжает звенеть и вибрировать.

— Ну, теперь недельки на две, — облегчённо вздохнул Смыков и поднялся на ноги. — Всё. Точка.

Он протянул руку к выключателю. Но повернуть его не успел. Снова загремели позывные. Теперь вскочил Минх, обошёл кресло, встал за его спинкой, приглаживая пятернёй волосы. Татьяна тоже насторожилась.

Прозвучав минут восемь, позывные снова прекратились.

— Это уже что-то в новом варианте, — усмехнулся Смыков.

— Но не в окончательном, — громко ответила ему Татьяна.

— И он вам крайне необходим, этот окончательный вариант одиннадцатилетней давности?

— Иначе мы бы не сидели сейчас рядом, Смыков.

— А я-то был уверен, что за одиннадцать лет вам удалось создать кое-что более совершенное. Извините, но извлекать опыт из ветхого взбесившегося пианино… смешно.

— Как вы сказали? — подхватил Минх. — Взбесившееся пианино? Остро! Обидно, но остро.

И, запрокинув голову, захохотал.

— Стареешь ты, что ли, Михаил, — Татьяна с жалостью взглянула на Смыкова. — Как ты слеп. И упрям… Или ты и на самом деле не понимаешь, чего мы ждём?

Смыков изменился в лице. Ещё ничто и никогда не унижало его так, как взгляд этой женщины и тон, каким она с ним разговаривала. Кресло скрипнуло от усилия его руки.

Смыкова впервые охватило чувство ненависти. Его, бывшего космонавта, постигшего высший принцип товарищества! Среди бесконечного пространства он и его спутники становились одним существом. Затерянные в бесконечности, они научились по-настоящему тосковать о Земле, о людях, о каждом, кого знали и не знали. Возвращаясь, были по-особому нежны, внимательны, человечны. С каждым. Со всеми.

А сейчас он ненавидел. И кого — женщину, которая когда-то была самым близким ему человеком! Он ненавидел её за то, что продолжал любить, за то, что тосковал по ней все эти годы, за то, что она осталась верной делу, в котором он разочаровался.

Он готов был не сдержаться и оскорбить её. Он сказал бы ей такое, чего она никогда не смогла бы ему простить, и чего он сам потом не смог бы себе простить. Но тут Минх, видимо угадавший его состояние, подошёл, положил руку ему на плечо.

И это прикосновение помогло Смыкову овладеть собой.

— Мы откроемся вам первому, — сказал Минх. — Мы ждём, когда будет восстановлена работа передатчиков «Тантала».

Тайный смысл, прозвучавший в словах Минха, не сразу дошёл до сознания Смыкова.

— Вот как? — усмехнулся он. — Любопытно… И кто вам восстановит её?

— Те, кто по неведению своему нарушил.

Смыков медленно, всем телом повернулся к Минху.

— На «Тантале» нет ни души, — сказал он.

— Не было, — Минх назидательно поднял палец, — вначале.

Он, не торопясь, возвратился в кресло. Смыков угрюмо наблюдал за ним, мучительно пытаясь разгадать, на что намекает этот похожий на дятла человек. Что-то пугающее подкралось к сердцу Смыкова.

— Простая мысль, которую подсказала нам неисправимая мечтательница и фантазёрка Татьяна Александровна, — Минх улыбнулся. — Вам же отлично известно, что Альфа Центавра имеет планетную систему. И, вероятно, на одной из них…

— Чушь! — с неожиданной для себя яростью перебил его Михаил. — Старая песня! Придумали бы что-нибудь поновее. Пока мы не высадились на Марсе, мы до последней минуты надеялись найти там разумных существ. А что нашли? Что? Ну? Молчите? Пустыню. И на Венере пустыня. И вокруг вашей Альфы Центавра планеты-пустыни.

— Как страшно тебя слушать, — с другого конца пульта отозвалась Татьяна. — Во что-то же ты ещё веришь?

Смыков ответил не сразу. Прежде он дал себе успокоиться.

— Ты хочешь знать, во что я верю? — Он боялся встретить прямой взгляд Татьяны и избегал его. — Хорошо, я скажу тебе. Я верю в человеческое трудолюбие. Все космические пустыни будут обжиты людьми и превращены в цветущие края. Но они станут лишь копиями Земли, обычного, знакомого нам мира. Не более. Да, копии, только так. А я… я искал совсем другого. Разве ты забыла? Искал — и не нашёл. Земля оказалась счастливым исключением. Человечество одиноко среди бесконечного пространства. Конечно, можно строить гипотезы, мечтать. Мечтать! Спать наяву. Смешно… и глупо. От ваших розовых гипотез абсолютно ничего не изменится. Можете тешить себя и торчать на обсерватории, сколько вашей душе угодно, но от этого ровным счётом ничего не изменится.

Татьяна отвернулась, и он сразу же почувствовал облегчение.

Все трое молчали, и если бы это молчание длилось дольше, они бы не выдержали…

Но тут вдруг вспыхнул экран, замигал лиловым светом, и неясные тени поплыли по нему сверху вниз. Запели позывные.

Татьяна выпрямилась и не то вопросительно, не то утверждающе выдохнула, оглядываясь на Минха поверх головы Смыкова:

— Они?

— Похоже, что-то нащупали! — откликнулся тот. — Видимо, техника у них на более низком уровне, им не так-то просто разобраться в наших нейтронно-кристаллических системах. Но, кажется, пошло! Главное, в космос они вырвались, до «Тантала» дотянулись…

— Ну, ну! — желчно подбодрил Смыков Минха. — Продолжайте. Вполне логично и убедительно.

Но в его голосе прозвучал страх. Странное состояние вызвали у него эти лиловые тени, плывущие по экрану: казалось, позади экрана действительно кто-то настойчиво и неутомимо копается в аппаратуре локатора, пытается оживить лучевую трубку и показать ему, Смыкову, что-то такое, чего не выдержат его натянутые нервы.

Словно сжалившись над ним, экран погас, позывные оборвались. В зале в который уже раз наступила тишина. Смыков подавил вздох облегчения, расслабленно вытянулся в кресле.

Время шло. Часовая стрелка описывала круг за кругом. Самообладание возвратилось к дежурному инженеру.

— Может быть, и достаточно на сегодня? — чуть кривя губы в усмешке, спросил он.

Ему не ответили. Те двое, по краям пульта, не сводили глаз с экрана, и он не решился настаивать.

Светало. Плоский прозрачный потолок зала подёрнулся синевой. Звёзды меркли.

Трое за пультом сидели и ждали. Двое — в уверенности, что сбудутся их предсказания. Третий — что всё останется, как было.

Только в четыре часа утра запели знакомые позывные. И звук их на этот раз был чётким. Секундная стрелка хронометра пробежала пять делений — и позывные смолкли. Ещё две секунды — глухое торопливое теньканье посыпалось в зал.

— Информация! — разом вырвалось у Смыкова, Минха и Татьяны.

— Справились… родные, — в голосе Татьяны были слёзы радости.

Вспыхнул экран, вспыхнул знакомой Смыкову чернотой космического пространства. И в этой черноте он увидел висящий в пустоте межпланетный корабль, очень похожий на один из тех кораблей, на каких люди делали свои первые шаги в космос. А позади корабля в радужном голубом сиянии поворачивался вокруг оси похожий на гигантский глобус шар с незнакомыми контурами гор и материков.

И так же внезапно всё смолкло, всё погасло снова.

Дальнейшее ожидание было напрасным. Смыкова и Минх встали.

— Расшифровку информации мы подождём у директора, — сказала Татьяна. — Спокойной ночи тебе, Михаил.

Он остался один. Он стоял посреди зала на сверкающем в лучах солнца пластмассовом полу и видел на нём отражение обрюзгшего тусклого человека. Взглянул на свои руки, вспомнил, что когда-то они уверенно управляли космическим кораблём. А теперь ему не летать больше. И встреча с теми, неведомыми, произойдёт без него.

В сердце была боль и пустота…

Каналы Марса

— Простите, вы Неприн?

Игнат Васильевич с неудовольствием оторвал взгляд от приборов и повернулся к вошедшему. Это был мужчина лет сорока семи, среднего роста, худощавый, с гладко выбритой головой и узкими острыми глазами. Игнат Васильевич не переносил, когда в лабораторию заходили посторонние, и даже деловые разговоры предпочитал вести на кафедре.

Он взглянул на часы, бросил лаборанту: «На сегодня достаточно. Выключай!» — и только после этого сухо спросил:

— Чем могу быть полезен?

Вошедший отрекомендовался:

— Лагно. Алексей Георгиевич.

— Лагно… Лагно… — Неприн пытался вспомнить, где уже слышал такую фамилию и видел это подвижное, чуть скуластое лицо.

— Астрофизик, — подсказал Лагно.

— Ах, да, я был на вашем выступлении в Москве, в обществе «Знание». Вы докладывали о каналах Марса.

— Совершенно верно.

Неприн опустил руки в карманы халата, наблюдая, как лаборант выключает аппараты.

— Иди, отдыхай, — сказал он ему и, когда двери лаборатории закрылись, вопросительно взглянул на гостя.

Лагно пояснил:

— В Перекатовске я проездом. Сделал остановку, чтобы возвратить вам одну вещь.

И протянул Неприну газетный свёрток.

— Что это?

— Термос.

— Позвольте, как термос? Зачем он мне?

Лагно сделал движение бровями, означавшее: «Смотрите, всё поймёте». Неприн прошёл к столу и, положив на него свёрток, принялся развёртывать газету. В руках у него действительно оказался термос литра на полтора. Но в каком виде! Облезший, покрытый окисью, с вмятинами.

— Что за музейная редкость? — проворчал Неприн и включил настольную лампу. — Да вы садитесь, пожалуйста.

Лагно поблагодарил и опустился на стул. Он с интересом присматривался к Неприну, о котором знал больше как о бесстрашном исследователе пещер, спелеологе в прошлом, нежели о специалисте по гидравлике, докторе технических наук в настоящем. Яркий свет лампы озарял спокойное лицо с глубокими складками морщин, густые, но уже заметно тронутые сединой волосы. Плечи широченные, движения неторопливые, сильные.

Неприн вглядывался в надписи, нацарапанные металлическим остриём на корпусе термоса. Чтобы прочесть их, он поднёс термос ближе к лампе.

— «Сей термос куплен в Скопле и есть личная собственность Игната Неприна. 4 авг. 19…» — прочёл он и растерянно оглянулся на Лагно. — «Утоплен Аней в подземном озере Хенн-Марти 19 июля 19…»; «Игнат жалкий собственник. Пусть обопьётся своим какао. Мир праху его! Аня М…»; «Забыт в лесу у перевала через Гиндукуш 2 июля 19…»

Дальше он читать не стал, ибо помнил наизусть все надписи. Когда-то они были сделаны его рукой.

— Как… как термос мог попасть к вам? — изменившимся голосом спросил Неприн.

— Видите ли, я спелеолог-любитель. Этим летом вместе со своими студентами я побывал в Кулымской пещере. Там мы и нашли его. Он плавал в озере.

— Кулымская пещера… Но ведь это Южный Урал!

— Совершенно верно, Южный Урал.

Неприн так бережно, так ласково касался термоса, словно в его руках находилось живое существо, которому нечаянным движением он мог причинить боль.

— Непостижимо… — пробормотал он. — Просто непостижимо!

— Но почему, Игнат Васильевич?

— Потому, что термос был утерян в пещере Рмонг-Тау.

Лагно удивлённо приподнял брови:

— В Гималаях?

— Вот именно. И с тех пор прошло почти восемнадцать лет.

— Может быть, его кто-то нашёл, а позже снова утерял?

— Нет, найти его никто не мог.

Астрофизик, собравшийся было извиниться за причинённое беспокойство и откланяться, остался сидеть на стуле. Он выжидающе смотрел на Неприна.

— Найти его никто не мог, — повторил Неприн. — Термос находился в рюкзаке Ани. — Он повернул к свету надпись, в конце которой стояло «Аня М.». — И она погибла.

Лагно сделал движение, словно его кольнуло изнутри.

— Мы учились в одном институте: я на третьем курсе, Аня на первом. Она как-то незаметно появилась в нашем студенческом клубе спелеологов — обыкновенная, ничем не примечательная девушка. Но после первого же маршрута мы стали с ней неразлучны. Нет, она была необыкновенной: бесстрашной, неутомимой… Ласковой. — Неприн поставил термос в конус света, падающий от настольной лампы, выпрямился. Голос его звучал глухо. — Часто нам доводилось проникать туда, где ещё не ступала нога человека, и чаще всего такие странствия мы предпочитали совершать вдвоём: она и я… — Неприн придавил пальцами веки. — Извините, что я разоткровенничался. Так сразу поднялось во мне…

Лагно сочувствующе пожал локоть Неприна.

— Я понимаю, — сказал он. — Рассказывайте, прошу вас.

— Нас сблизила странная жажда видеть никем ещё не виданное. И опасности. Опасности на каждом шагу. Без них подземный мир потерял бы для нас всякую привлекательность. Случалось, мы сутками бродили среди хаоса каменных джунглей в кромешной мгле; спускались в тёмный зев неизвестно что таящих в себе провалов; часами ползли под низко нависшими глыбами; пересекали подземные озёра с водой, прозрачной, как воздух. А бывало, перед нами вдруг распахивались гроты, похожие на дворцы восточных владык из старых волшебных сказок. Мы, притихшие, бродили среди ослепительно белой сталактитовой колоннады и боялись своим дыханием повредить тончайшие кружева, свисающие до самого пола. Мы замирали на месте, ослеплённые внезапным сверканием кристаллов. В лучах наших фонарей переливались голубые, жёлтые, красные, фиолетовые сполохи…

Неприн уронил руки, сцепил пальцы. Лицо его оказалось в тени. Ему сейчас было всё равно, слушает его Лагно или нет. Воспоминания причиняли нестерпимую боль, с которой он не мог оставаться один на один.

— Там пришла к нам любовь. Я не стыжусь вспоминать о ней, хотя я уже женатый стареющий мужчина и у меня взрослые дети. И оттого, что любовь пришла к нам в необычном мире, она и сама была необычной. Чёрное каменное безмолвие приучило нас всегда быть в одной связке. Известно вам, что значит быть в одной связке? — Лагно кивнул. — Едва расставшись с дневным светом, мы превращались в одно целое. Там для нас всё было общим: опасности, восторги…

Однажды среди спелеологов прошёл слух, что в Рмонг-Тау обнаружены следы снежного человека и, значит, где-то в её гротах, возможно, находится стоянка наших древних предков. Была организована экспедиция советских и французских спелеологов, вошли в неё и мы с Аней.

И вот, считая себя наиболее опытными спелеологами, мы опередили наших товарищей. Тут сказалось всё: и честолюбие молодости, и свойственное исследователям нетерпение.

Вначале всё шло хорошо. Но вот путь нам преградила пропасть. Не колеблясь, мы начали спускаться в неё. Да, мы спешили, конечно, мы спешили… Приходилось ли вам спускаться по скользкой отвесной скале в полном мраке? Нужно иметь хорошие нервы. Фонари, закреплённые на наших шлемах, освещали слишком малое пространство, и пропасть оттого казалась бездонной. Первой спускалась Аня, я страховал её. Вдруг она сорвалась и полетела вниз. Я привычно остановил её падение. Аня повисла на верёвке. Я услышал её стон. На мой вопрос: «Что случилось?» — она ответила: «Рука…»

Внешне Неприн оставался спокойным, и только на виске его у самого глаза пульсировала голубенькая жилка. Говорил он ровным и глуховатым голосом.

— Нелепо всё получилось. И страшно… Аня вывихнула руку. Боль сделала её беспомощной. А я стоял на узеньком карнизе, места хватало только для пяток. Когда я сделал попытку подтянуть Аню к себе, то едва не соскользнул в пропасть. Тогда я принялся кричать. За нами шли наши товарищи и французы, я их ждал с минуты на минуту. Но оказалось, что они обнаружили другой коридор, уводящий в сторону от пропасти… Сколько мы так барахтались, сказать невозможно. Я начал выдыхаться, Аня становилась всё тяжелее. Ноги… понимаете, первыми начали отказывать ноги…

Неприн отвернулся, чтобы Лагно не мог видеть его лица, с минуту оставался неподвижным, потом медленно пошёл по узкому пролёту между гидравлических установок. Остановился у одной из них, открыл кран. Наклонившись, пил прямо из струи, шумно и жадно. Когда он возвратился к столу, лицо его было по-прежнему спокойным.

— Чем же всё это кончилось? — спросил Лагно.

— Она перерезала верёвку…

Лагно зябко поёжился. В тишине лаборатории его слуха вдруг коснулось журчание воды, текущей из неплотно прикрытого крана. Оно показалось ему раздражающим. Трагедия Неприна потрясла его, и вместе с тем он испытывал досаду. Подобные истории надолго лишали Лагно душевного равновесия: от природы он был очень чувствительным человеком. Даже самые маленькие неприятности по административной линии или неудачи в исследовательской работе переживал подолгу и болезненно, с трудом приходя в себя. А пока переживал, не мог сосредоточиться, бывал в такие моменты до смешного рассеянным, делал грубые ошибки.

Сейчас он возвращался из командировки с богатейшим материалом, полный самых радужных надежд и планов, и уже досадовал на себя, что сошёл в Перекатовске: термос можно было бы передать и посылкой. Так нет, захотелось повидать известного спелеолога. Сколько теперь будет торчать перед глазами этот облезлый термос!

Алексей Георгиевич нахохлился, ссутулился. Но взгляд невольно возвращался к термосу и к коротенькому «Аня М.», процарапанному на его ржавом боку. Что он хотел там увидеть, какую загадку затаил в себе старый термос? Тревожная и странная мысль толкнула его в сердце с такой же силой, как и слова: «Она перерезала верёвку…» Лагно сделал попытку отмахнуться от неё: время ли размышлять о своих теориях?

— Внизу оказался поток. — Неприн сел, широко расставив ноги и тупо глядя в пол. Его переплетённые пальцы находились в движении, и там, где они приподнимались, оставались на коже белые пятна. — Аню увлекло в узкую расщелину под скалу. Оглушённую падением, с вывихнутой рукой, её, видно, сразу подхватил поток. Не помню, как мне удалось спуститься со стены. Я связал всё верёвки, какие только у меня нашлись, кое-как закрепил конец за обломок скалы и бросился в воду. Мои ожидания не оправдались: меня не вышвырнуло на поверхность по другую сторону стены. Другой стороны попросту не оказалось. Поток убегал куда-то в бесконечность. Я отправился за помощью. В поисках Ани приняли участие наши и французские спелеологи. Но всё было тщетно…

— С тех пор вы оставили спелеологию? — осторожно поинтересовался Лагно. Он хотел спросить, не возвращался ли Неприн в Рмонг-Тау, не пытался ли всё-таки найти выход потока на поверхность. И не решился.

— Нет, — ответил Неприн, — я ещё участвовал в экспедициях, спускался в самые недоступные бездны. И тем прославился. А я просто перестал замечать опасности. После гибели Ани сердце моё окаменело, что ли. Потом, — у Неприна дрогнули губы, — потом я начал страдать галлюцинациями: мне казалось, что где-то неподалёку в подземных лабиринтах бродит Аня, зовёт меня…

— Понимаю…

Лагно страшно разволновался. С каждым новым словом Неприна догадка переходила в уверенность. Мысль, пришедшая ему в голову, пугала его своей значительностью и ошеломляющей простотой.

Неприн умолк. Он сидел теперь обмякший, словно ко всему безразличный. Тени прошлого покидали его, сливались с густеющими сумерками.

И опять Лагно услышал въедливое журчание воды.

— Игнат Васильевич, — взмолился Лагно, — закройте кран, будьте любезны.

— Что? Ах, да. Извините…

Журчание оборвалось. Алексей Георгиевич подавил вздох облегчения, теперь он мог сосредоточиться, мог собраться, как перед очень рискованным, решающим экспериментом.

Как странно порой совершаются открытия! Исследователь бьётся годами, десятилетиями, иногда всю жизнь не может решить поставленной перед собой задачи. И вот, когда уже исчезает надежда, опускаются руки, вдруг сваливается «счастливая случайность».

Лагно чувствовал себя и счастливым, и несчастным одновременно. Он понимал, что человек., сидящий перед ним, нуждается в дружеском участии. И вместе с тем сознавал, что каждое слово сочувствия, произнесённое им, прозвучит фальшиво, неуместно. К стыду своему, он чувствовал, как в нём всё сильнее берёт верх радость открытия, и ничего тут не поделаешь. И молчать он уже не мог.

— Вы говорите, термос находился в рюкзаке Ани. — Лагно придвинулся к Неприну. — Может быть, при её падении рюкзак лопнул и термос остался на камнях? Вы его в темноте могли и не заметить, а позже на него наткнулся кто-нибудь из спелеологов.

— Нет, — Неприн покачал головой, — после меня никто не решился побывать на дне этой злосчастной пропасти.

— Итак, термос угодил в поток…

Лагно потирал ладонями поверхность стола, всё поглядывая на Неприна. Волнение его было, наконец, замечено.

— Уж не хотите ли вы сказать, — усмехнулся Неприн, — что термос вынесло потоком в Кулымскую пещеру?

— А почему бы и нет, Игнат Васильевич?

— От Рмонг-Тау до Уральского хребта добрых четыре тысячи километров.

Лагно всё поглаживал стол. Последнее замечание Неприна заставило его на минуту оставить это занятие. Он наклонил свою гладко выбритую голову, задумался.

— Игнат Васильевич, — с некоторой осторожностью в голосе, словно опасаясь, что не так будет понят, обратился он к Неприну, — как вы расцениваете теорию непрерывно расширяющейся Земли?

— Что? — Неприн рассеянно взглянул на Лагно.

— Речь идёт о теории, которой придерживаюсь я, и не только я. Мы считаем, что наша планета с момента возникновения подвержена непрекращающемуся увеличению в объёме, то есть расширению…

— Какое мне дело до всего этого? — глухо отозвался Неприн, встал, взял термос и огляделся, не зная, куда убрать его.

— Игнат Васильевич, дорогой, — Лагно тоже вскочил на ноги, — я понимаю, как вам сейчас тяжело. И мне бы полагалось хоть в какой-то мере выразить вам своё соболезнование. Извините вы меня, сухаря. Эта история с термосом подобна вспышке молнии. Видите ли, я посвятил себя очень узкому вопросу — каналам Марса. И в течение всей своей научной деятельности занимался одной-единственной проблемой, проблемой происхождения каналов Марса. У меня имелась своя собственная гипотеза. И, поверите ли, сейчас, здесь, во время вашего рассказа мне вдруг всё представилось совершенно в ином свете. И моя собственная гипотеза, и гипотезы моих противников рассыпались, как карточные домики.

Неприн сделал нетерпеливое движение. То, о чём говорил сейчас Лагно, показалось ему неуместным. Прошлое, воскреснув, заставляло его страдать, ни о чём другом думать сейчас Неприн не мог. Лучше, если бы Лагно ушёл, оставил его одного.

— Марс принято считать безводной пустыней. — От волнения у Лагно порозовели не только щёки, но и шея, и выбритая голова. — Пустыня! И этим сейчас пугают тех, кто собирается обживать его. А в действительности на Марсе воды сколько угодно: моря! океаны! И её вовсе не придётся доставлять с Земли за восемьдесят миллионов километров.

Неприн нахмурился.

— Но я же гидравлик, — раздражённо повысил он голос, — какое мне дело до вашего Марса и до вашей теории расширяющейся Земли?

— Вы прежде всего учёный, Игнат Васильевич, и мы оба с вами трудимся для блага людского. Слушайте же, что помогли вы и ваша замечательная подруга Аня понять мне: каналы Марса — это гигантские разломы, возникшие в результате постоянного расширения планеты. И туда, в эти трещины, ушла вода с поверхности, как со временем уйдёт она и на Земле. Земля и Марс — космические близнецы. Всё, что уже совершилось на Марсе, только начинается на нашей планете.

— Да разве вам приходилось видеть на Земле такие трещины?

— А как же, Игнат Васильевич! Взять хотя бы трещину Чья, рассекающую Исландскую впадину. Или трещину Гобийского Алтая в 250 километров длиной. Но обе они — самые свежие раны на теле нашей Земли. В ядре не прекращается работа неведомых нам тектонических сил, которые медленно, но неустанно раздвигают сковывающий их панцирь. Панцирь то тут, то там лопается. Через трещины выплёскиваются расплавленные массы, на краях возникают гигантские обвалы, образуя горные массивы, хребты, кряжи. Вулканическая деятельность и обвалы прикрыли трещины, подобно тому как сгусток крови затягивает рану на теле человека. Но ненадолго. Расширение не прекращается ни на минуту. Со временем вода и ветер сравняют горные вершины, и на ровном теле планеты откроются нашим глазам невиданные по величине разломы и пропасти…

Неприн снова поставил термос на стол. Он слушал всё внимательнее.

— До сих пор теория расширения и каналы Марса представляли для меня несоизмеримые, далёкие друг от друга понятия, — Лагно положил ладонь на руку Неприна. — Но вот термос из рюкзака вашей Ани перекинул мост от одного к другому. Суть каналов Марса — для меня теперь не гипотеза, а аксиома. Под горными вершинами, и под Уральским хребтом в частности, проходят трещины, прикрытые гранитными сводами. Человечество затрачивает колоссальные усилия на рытьё шахт, чтобы извлечь скудные руды, в то время как под нашими ногами простёрлись необозримые естественные штольни, созданные самой природой. Приходи, бери готовое, легко доступное, и столько, сколько пожелаешь. А в каналах Марса? Кто знает, какие несметные богатства обнаружим мы в недрах этой загадочной планеты!..

Лагно увлёкся.

— Постойте-ка, — нетерпеливым жестом остановил Неприн рассуждения астрофизика, — да ведь перед спуском в Рмонг-Тау я налил в термос какао. Если бы он и выпал из рюкзака Ани, то непременно пошёл бы ко дну.

Лагно почувствовал себя так, словно его окатили ледяной водой. Казалось, ещё мгновение — и рухнет только что воздвигнутое им здание:

Он откинулся на стуле, чтобы собраться с мыслями.

— И всё-таки мы нашли его в Кулымской пещере, — сказал он. — Термос перед нами. И он пуст.

— Пуст?

Неприн взял термос со стола, поставил на колени и попытался отвинтить крышку. Но, видно, коррозия в резьбе и осадки из воды крепко прихватили её. Неприну пришлось сходить за плоскогубцами. Он принялся разрывать тонкий металл, и руки плохо слушались его.

Да, предчувствие не обмануло его: в термосе что-то было. Перевернув баллон над столом, Неприн вытряс несколько пожелтевших от времени листков бумаги.

Лагно придвинулся к Неприну и вместе с ним начал читать.

«…До последней минуты не теряла надежды выбраться наверх, — писала Аня. — Но вот пошли шестые сутки, а воде и гротам нет конца. Рюкзак бросила, надеялась выбраться быстро, а теперь осталась без пищи. Невыносимо болит рука. Слабею. И самое страшное — садится аккумулятор…»

«…Никак не решусь доверить термос потоку. Вокруг меня что-то странное и необъяснимое. Ничего похожего на те пещеры, в которых мы бывали с Игнатом. Потолок уходит всё выше. Стены рассечены каньонами. На одном из сбросов обнаружила каменный уголь. А сейчас сижу на плитах из какого-то серебристого металла. Противное безразличие. Двигаюсь по инерции…»

«…Надо мною шумит ветер, и у моих ног плещется настоящее море. А каменные своды так высоко, что я их не могу разглядеть…»

«…Лампочка чуть теплится, скоро совсем погаснет. Идти больше не могу. Очень страшно умирать в темноте. Так хочется ещё разок взглянуть на солнышко. Игнатушка, где же ты? Я жду тебя, Игнат!..»

«…Пишу на ощупь. Тьма… Игнат, прощай. Не забывай свою невезучую Анюту…»

Это был последний листок, вырванный из записной книжки. Строчки в нём то набегали одна на другую, то уходили вверх и вниз.

Неприн застонал, грохнул кулаком по столу. Вскочив, он заходил по лаборатории. Лагно не решался поднять на него глаза, будто частица вины за гибель Ани была и на его, Лагно, совести.

— Игнат Васильевич, — заговорил Лагно, — завтра я буду в Москве и тотчас займусь подготовкой экспедиции на Рмонг-Тау. Вас вызову телеграммой.

Он не видел лица Неприна, но знал, что тот согласен.

Выйдя из института на ночную улицу, Лагно привычно разыскал в небе багровую звёздочку: Марс! Марс… Сколько веков ты привлекаешь к себе людские взоры, и как страстно рвутся к тебе дети Земли! А знаешь ли ты, какой ценой постигнута одна из твоих тайн?

Лагно представил себе девушку в истерзанной одежде, одиноко бредущую среди непроглядного мрака. Она первой увидела то, о чём ещё не догадывались люди и что им только чудилось. Видела, но рассказать не смогла.

Нет, смогла. Рассказала!

Настойка из тундровой серебрянки

Вежливый стук в дверь. Я отрываюсь от книги, встаю и на цыпочках, чтобы не разбудить спящую мать, пересекаю комнату. За дверью — дядя Костя, наш квартирант.

— Виталий, — шепчет дядя Костя, — пойдём ко мне.

Я с сожалением поглядываю на книгу, раскрытую на самом интересном месте. Четверть второго ночи. Дядя Костя чем-то взволнован, нервно потирает руки, переступает с ноги на ногу. Обычно он ложится спать с курами и поднимается с петухами.

Я осторожно прикрываю за собой дверь.

В комнате квартиранта знакомый мне беспорядок. На столе, на стульях, на окне пучки сушёных трав. Три шкафа у одной стены наполнены пакетиками, мешочками, коробочками, склянками с настойками и отварами. Три шкафа у другой стены набиты книгами — тут и биология, и фармакология, и физиология, и гомеопатия, и академические сборники, и множество справочников.

Дядя Костя — гомеопат. Он поселился в нашем особнячке два года назад. Ему за пятьдесят. Это ещё крепкий, коренастый и очень покладистый человек. Лицо у него скуластое, и, когда он говорит, вдоль лба ложатся складки, мелкие-мелкие и много-много, а глаза прищуриваются, становятся задумчивыми.

Профессию гомеопата дядя Костя унаследовал от своей бабки, прослывшей в глухом уральском селе колдуньей.

Конечно, сам я в медицине разбираюсь не очень-то. Для меня современная медицина — это кобальтовые пушки, изотопы, рентген и полный союз с кибернетикой. И всё же, мне кажется, дядя Костя даст сто очков вперёд любому профессору — хоть терапевту, хоть невропатологу. С книгами он не расстаётся. Если бы я так же сидел над учебниками, я бы техникум с отличием закончил.

До последнего времени дядя Костя жил в районе. Там его за незаконное врачевание травами привлекали к судебной ответственности. Да, говорят, народ за него дружно вступился, особенно те, кому он своими травами помог избавиться от болезней.

Короче говоря, пригласили самоучку-гомеопата в областную клинику показать силу своих трав. Для начала дали ему палату с больными экземой, да ещё с такой хронической экземой, которая уже никакому лечению современными методами не поддавалась.

Через десять дней в палате никого не осталось, все выписались здоровёхонькие. Тут травами дяди Кости сразу исследовательские институты заинтересовались.

Каждую весну, как только сходит снег, наш квартирант отправляется в странствия по лесам. Мы не видим его по три, четыре месяца. Возвращается он коричневый от загара, в порыжевших потёртых сапогах, в вылинявшей от дождей и солнца одежде.

Вот и нынче он только что возвратился из тундры. Добирался туда на вертолёте.

Дядя Костя подвёл меня к столу, взял стакан из тонкого стекла, наполненный какой-то жидкостью, и протянул его мне.

— Отпей. Глотка два — три.

Я с недоверием покосился на содержимое стакана, очень напоминающее эмульсию алюминиевого порошка. Дядя Костя пробовал все отвары, которые придумывал заново, хотя любой из них мог оказаться смертельным ядом.

— А для чего? — спросил я. — Что ты хочешь на мне проверить? У меня же нет никакой болезни.

— Есть у тебя болезнь.

— Да ну-у? — деланно испугался я. — Какая же?

— Пей. После скажу.

Обычно улыбчивое лицо дяди Кости оставалось сосредоточенным и нетерпеливым.

— Пить?

— Да не бойся же! Экий ты, честное слово.

Я касаюсь жидкости губами, пробую на вкус. Что-то тепловатое, терпкое, вяжущее, не очень-то приятное. А дядя Костя не сводит с меня глаз.

Набравшись мужества, я делаю глоток… второй… третий… Осторожно возвращаю стакан дяде Косте. Глотаю слюну — и неприятный привкус во рту исчезает. Можно даже не запивать водой.

— И всё?

Дядя Костя не отвечает, продолжает как-то испытующе смотреть на меня. Что же должно случиться? Я настораживаюсь. И вдруг ощущаю лёгкое головокружение, в ушах шум. Но прежде чем я собираюсь сказать об этом дяде Косте, уже всё исчезает.

Дядя Костя выжидает ещё немного, потом вдруг спрашивает:

— Скажи, с каких строчек начинается книга, которую ты сейчас читаешь?

Я пожимаю плечами. Откуда мне помнить, если я уже одолеваю третью сотню страниц?

— Ты действительно не можешь вспомнить? Или не хочешь?

— Да не могу, конечно.

— А последние строчки, которые ты прочёл перед тем, как я отвлёк тебя?

Я добросовестно напрягаю память и, к стыду своему, не могу воскресить в ней только что прочитанные строчки. Содержание — пожалуйста, сумею всё пересказать. Но содержание дядю Костю как раз и не интересует. Ему нужно дословно.

— Ну, хорошо, — дядя Костя оставляет книгу в покое. — Скажи в таком случае, чем тебя кормила Екатерина Владимировна в позапрошлый понедельник.

Меня разбирает смех. Что это с нашим учёным соседом? Не такие уж изысканные блюда готовит моя мать, чтобы они надолго запоминались.

Дядя Костя разочарованно вертит в руке стаканчик с таинственным отваром. Мне даже жаль его становится, но я не знаю, чем помочь.

— Ну, извини, брат, что побеспокоил. Извини.

— Спокойной ночи, дядя Костя.

— Будь здоров.

Я возвращаюсь к себе, к своей книге. Сажусь за стол. Читаю. И вдруг ловлю себя на том, что только вожу глазами по строчкам, но смысл исчезает куда-то.

Что бы это значило?

Я заново перечитываю страницу — и опять та же история: не понимаю, что читаю. В недоумении я гляжу прямо перед собой и… вспоминаю своё первое свидание с Катей. Как это случилось? Ах, да, мы встретились в художественной галерее. Взявшись за руки и страшно смущаясь, ходили от картины к картине.

В одном из залов я, воровато оглянувшись по сторонам, поцеловал Катю.

— Ай-яй, молодые люди, — услышали мы и отшатнулись друг от друга, — как не стыдно? В таком-то месте и под такой-то картиной!..

Я расхохотался — ну и конфуз тогда получился!..

И осёкся.

Дело в том, что я ещё ни одной девушке не назначал свидания. И тем более не знал никакой Кати. Больше того: в нашем городе не было художественной галереи.

Мой смех разбудил мать.

— Ты что, не собираешься сегодня ложиться? — спросила она из другой комнаты.

Я вздрогнул: голос Кати, которой я не знал! И лицо девушки… Почему оно мне так мучительно знакомо? Где я его видел? Вспомнил: в нашем семейном альбоме. Это же лицо моей матери в молодости, Екатерины Владимировны, Кати.

— Чепуха какая-то привиделась, — отозвался я. — Понимаешь, вообразил себя на свидании с девушкой. И будто пришли мы с ней не куда-нибудь, а в художественную галерею, и там, под картиной «Расстрел комиссара» я поцеловал её. А дежурная увидела, закричала: «Ай-яй, как не стыдно! В таком-то месте и под такой картиной!»…

Мать промолчала. Я услышал, как заскрипела её кровать, зашуршали шлёпанцы. И вот она в наброшенном на плечи халате стоит в дверях.

— Отец рассказывал тебе? — дрогнувшим голосом спросила она. — Боже мой, как давно это было. И, кажется, совсем недавно. Да, это было наше первое свидание. Да…

Отец умер два с половиной года назад. Рак поджелудочной железы. Он очень мучился. Врачи не смогли его спасти, а дяди Кости мы ещё не знали.

— Но он… он мне ничего не рассказывал! — возразил я.

Мать, видимо, не расслышала.

— Мы познакомились в Ярославле, — вздохнула она, — и нам очень нравилось встречаться в художественной галерее. Там под «Расстрелом комиссара» он и поцеловал меня впервые.

Я тупо смотрел на мать. Какое отношение имеют её свидания с отцом к тому, что наиграло мне моё воображение?

— Ложись, — в голосе матери и грусть, и ласка, — уже два часа. Проспишь завтра на работу. Ложись, сынок.

Я последовал её совету. Захлопнул книгу, разобрал постель. Но только выключил свет и присел на кровать (ещё и одеяла не успел откинуть), как в голове моей завертелись уже другие воспоминания.

…Воздушный шар уносил меня в небо. Меня и моего товарища-прапорщика. Нам не хватало воздуха. Соединив усилия, мы тщетно тянули за верёвку, пытаясь открыть клапан и выпустить часть газа.

Тогда я, сбросив шинель, начал карабкаться по выпуклой упругой оболочке. В ушах звенело, кровь стучала в висках и розовой пеленой застилала глаза, руки судорожно цеплялись за стропы. Я был близок к обмороку. Но понимал: если лишусь сознания — конец нам обоим.

Ценой неимоверных усилий мне удалось добраться до клапана и открыть его. Засвистел, вырываясь наружу, газ, шар начал проваливаться вниз, сквозь нагромождения облаков…

Загремел стул, который я толкнул от неожиданности.

— Ты что, Виталик?

Но я, упав на кровать, ещё никак не мог отдышаться, я жадно ловил воздух разинутым ртом. А в голове билась радостная мысль: живы!

— Виталик, ты слышишь?

— Всё в порядке, мама, — я не узнал своего голоса. А помолчав, спросил: — Отцу приходилось летать на воздушном шаре?

— Ну что ты, какие там шары! Он и на самолёте ни разу не подымался. А вот его отец, то есть твой дедушка, — тот другое дело. В молодости он служил в воздухоплавательном отряде. Однажды чуть не погиб… А почему ты об этом спрашиваешь?

— Да так просто.

— Ну, спи, сынок. Спи.

Стоило мне опустить голову на подушку, как в голове завертелся настоящий калейдоскоп воспоминаний.

…С шашкой наголо я мчался на коне, увлекая за собой отчаянных головорезов, одетых кто во что горазд: в бархатные камзолы, сермяжные поддёвки, плетёные кольчуги. Знойная степь. Пыль. Вдали уходят от нас янычары.

…С топором в руках я обхожу громадную ель. С какой стороны сподручней валить её наземь? Снег по пояс. Тут же моя светлолицая подруга. Вдруг она испуганно вскрикивает — из кустов, поднявшись на задние лапы, появляется разбуженный нами медведь. Я бросаюсь к нему, подняв над головою топор…

Я не могу оставаться в постели. Сердце у меня колотится так сильно, будто я и на самом деле только что пережил схватку с разъярённым зверем.

Включив свет в комнате, я ошалело озираюсь по сторонам и никак не могу осмыслить происходящего. Уж не схожу ли я с ума?

И тут меня осеняет: дядя Костя!

Торопливо натягиваю брюки и отправляюсь к нашему квартиранту. Он ещё не спит. Сидя у стола, созерцает всё тот же стакан с серебристой жидкостью. Меня он встречает настороженным взглядом.

— Чем ты напоил меня? — набрасываюсь я на него.

— А что случилось, Виталий?

Торопливо и сбивчиво рассказываю, какая блажь лезет мне в голову. Дядя Костя слушает не перебивая, слушает очень внимательно, и складок на его лбу больше, чем всегда. А выслушав, медленно встаёт, ходит по комнате, всплескивает руками.

— Необыкновенно! — бормочет он. — Вот уж чего никак не ожидал. Чудо! Чудо, честное слово!

— Новый сорт опиума ты открыл, что ли?

— Опиум, брат, чепуха. От опиума люди просто дуреют, им действительно всякая ересь лезет в голову, и с реальностью она никак не связана. А с тобой совсем другое. Ты увидел то, что происходило на самом деле. Ты вызвал к жизни воспоминания своего отца, своего деда… вроде даже своих далёких предков. Понимаешь, брат Виталий, я прежде сам попробовал этого отвара. — Дядя Костя сел у стола, придвинул к себе стакан с серебристой жидкостью. — Но со мной произошло совсем другое. У меня обострилась память. Я смог вспомнить всё, чуть ли не с первого дня своего появления на свет. Я легко вспоминал строчки давно прочитанных книг, лица людей, которых мимолётно встречал в трамвае, на улице, в клинике. Всё виденное, слышанное и пережитое восстанавливалось с необыкновенной ясностью. Но всё это было только МОЁ. А у тебя…

— Прямо не верится, — пробормотал я.

— Ещё бы!

— Но как это получается?

— Видно, в отваре образовалось неизвестное нам вещество, которое как-то воздействует на наш мозг. Предполагаю так: оно восстанавливает связи между клетками мозга. А может быть, и вызывает образование новых связей. Павлов-то, Иван Петрович, как считал? Мозг человека — это бездонная кладовая. Складывай сколько хочешь. Всё, что хоть раз услышал, на что хоть раз взглянул — всё остаётся там, навсегда. Но вот разыскать в той кладовой что-то, когда потребуется, не всегда удаётся. Поэтому и говорят, что у одних память хорошая, а у других никудышная. Случается, вспоминаешь событие, которому лет двадцать с хвостиком. Но зато никак не можешь вспомнить имя и отчество человека, с которым тебя познакомили час назад.

— Последние строчки из книги, — поддакнул я, — опять ведь забылись. А когда я от тебя возвратился, нарочно их перечитал.

— То-то и оно.

Дядя Костя задумался, покачивая головой. Я смотрел на него с восхищением.

— Послушай, — вдруг осенило меня, — значит, если пить твой отвар, можно вспоминать жизнь и своего отца, и деда, и прадеда? Побывать при царствовании Ивана Грозного. Или в те времена, когда ещё и Руси не было. В общем, увидеть всё то, что они увидели и пережили. Да это же… Это прямо настоящая машина времени!

— Вот и я о том же думаю…

Дядя Костя протянул руку к сложенным на столе травам, вытянул из маленького пучка несколько серебристых листиков, узких и остреньких, бережно положил их себе на ладонь.

— Эта?

— Я назвал её тундровой серебрянкой, — сказал он, — по-русски. Из латыни ничего подходящего не подобрал. Да и зачем тут латынь? Подумать только: бледненькие неприметные цветочки, распустившиеся на вечной мерзлоте. Сколько веков люди топтали это слабое на вид творение природы, не подозревая, какая чудодейственная сила в нём скрывается. А может, мы ещё и не такие чудеса-то топчем, брат Виталий. Мало мы знаем природу, до обидного мало.

Лицо дяди Кости приняло незнакомое мне выражение, даже не знаю, какое — помолодело, что ли.

А на столе в свете настольной лампы загадочно поблёскивал отвар из тундровой серебрянки.

Вода под ногами

Последние дни своего отпуска Роман проводил у тётки в Ключиках. Деревня была небольшая — шесть домишек у обрывистого берега Слюдянкн, прижатые к ней еловым лесом и скалистыми холмами. От города недалеко, на «ракете» рукой подать.

По утрам он поднимался до восхода солнца и, прихватив с собой удочки, отправлялся на Слюдянку добыть рыбы на уху. У него было своё излюбленное место — на камнях под отвесным глинистым обрывом. Здесь два шага в воду — и накроет с головой: глубина!

Это утро началось как всегда. Было очень тихо, если не считать посвистывания проносившихся в воздухе стрижей. Полосы тумана стлались низко по реке, висели в низинах, зацепившись за кустарник. Небо над лесом только начало розоветь.

Роман воткнул удилища под камни, сложил ноги калачиком, закурил и замер, не сводя глаз с воды.

Движение, возникшее в тумане на реке, не сразу привлекло его внимание. Но когда среди ватной дымки обозначилась человеческая фигура, Роман невольно оторвал взгляд от поплавков. Фигура проступала всё яснее. Кто-то шёл прямо на Романа, шёл так, словно с того берега на этот были перекинуты мостки. Но Роман знал, что никаких мостков нет! Он подался вперёд, окончательно забыв о своих удочках.

Ещё минута — и из тумана показалась девушка в коротеньком цветастом сарафане. Она делала шаг за шагом, осторожно и неторопливо нащупывая дорогу босыми ногами и слегка балансируя гибким телом. Вода всё же колыхалась под нею, но странно: так колеблется туго натянутый тент под порывами ветра. Папироса выпала изо рта Романа, рассыпая пепел, скатилась на колени, потом в воду и там с коротким обиженным шипением погасла.

— Э! — закричал Роман, вскакивая. — Девушка!

Та подняла на него нарочито задумчивые, печальные глаза и приложила палец к губам, призывая к молчанию. С минуту она постояла не двигаясь, глядя на оторопевшего рыбака. Затем так же молча повернулась и исчезла в тумане.

Только тут Роман почувствовал, как бешено колотится у него сердце. Поднялся ветер. Под его порывами заметались, заклубились над рекой клочья тумана. Вскоре от них не осталось и следа. Открылся противоположный берег. Ни на реке, ни на том берегу не было ни души.

«Не померещилось же? — недоумевал Роман. — Вроде не дремал. Нет, конечно. Но как это может быть, чтобы человек босиком ходил по воде?»

Пропало желание продолжать рыбалку. Собрав удочки, Роман отправился в Ключики.

Подходя к дому, он увидел тётю Глашу, бегущую от реки. В руках её стонали пустые вёдра.

— Подумай-ка! — закричала тётя Глаша. — Вода-то не набирается!

— Ушла от берега?

— Да в вёдра, в вёдра не идёт!

— Дайте-ка я попробую.

Роман передал тётке удочки, а у неё забрал вёдра. Между огородами он сбежал к мосткам, с которых женщины брали воду, нагнулся и…

Край ведра скользнул по воде, будто была то вовсе и не вода, а хорошо накачанная автомобильная камера. Роман присел на корточки, вгляделся в воду. Увидел своё отражение, водоросли на дне, гальки с пляшущими по ним солнечными бликами, снующих рыбёшек.

Нет, это всё-таки была вода, обыкновенная вода, пронизанная лучами взошедшего солнца. Но когда Роман сделал попытку погрузить в неё руку, он встретил сопротивление! Рука наткнулась на непроницаемое, упругое и неведомое вещество!

— Пойдём-ка отсюда, Роман, — понижая голос и почему-то оглядываясь по сторонам, сказала тётка. — Ну её, эту воду. У Семёновых в колодце наберём.

Роман выпрямился, продолжая с недоумением глядеть то на ведро в своей руке, то на воду под мостками.

Что за фокусы выкидывает сегодня Слюдянка?

Он снова присел, пробурчал: «А, чёрт!» — и, размахнувшись что было силы, хлопнул ведром по воде. Из-под ведра ударил фонтан воды, обдал тётку с ног до головы.

— Чтоб тебя! — взвизгнула тётка.

Она растопырила руки. С лица её и рук бежали струйки. Платье тёмными пятнами прилипло к телу.

Потом Роман нёс за тёткой полные вёдра, и вода, обыкновенная вода плескалась в них, переливалась через края, падала на траву и на ноги Романа.

Весь день он провёл на Слюдянке. Пытался разобраться в происшедшем, прежде чем сообщить в город. Расспрашивал односельчан тёти Глаши, не видел ли кто из них девушки, ходящей по воде, не встречал ли твёрдой воды в Слюдянке. Люди отшучивались, вопросы его всерьёз не принимали.

За спиной Романа был политехнический институт, сейчас он работал помощником начальника цеха по новой технике. Вот тебе и новая техника! Никакими изученными в институте законами сегодняшнего чуда не объяснишь. Выпросив у соседа тёти Глаши лодку, Роман плавал на ней вдоль и поперёк Слюдянки, пока руки не онемели. Но на твёрдую воду ни разу не наткнулся.

Вдоволь намахавшись вёслами, он возвратил лодку, а сам поднялся на обрыв, лёг в траву, подперев кулаками подбородок, и стал смотреть на противоположный берег. Ждал: вдруг между высоких свеч можжевельника мелькнёт цветастый сарафан, девушка спустится к берегу, приветливо помашет рукой и пойдёт к Роману прямо через реку, ступая босыми ногами по воде.

Ожидание становилось томительным. Девушка представлялась пришедшей из таинственного ниоткуда. Правда, эту загадочность смазывали некоторые сугубо реалистические подробности: Роман вспомнил задранные пальцы её ног — видно, утренняя вода холодила голые ступни.

Воспоминание о задранных пальцах рассмешило Романа.

Вечером он снова сел с удочками. Но за поплавками следил рассеянно, леску дёргал невпопад. Взгляд его постоянно обращался к противоположному берегу. Там на воду уже легли густые тени. Постепенно они дотянулись и до тех камней, на которых сидел рыбак.

Клёв давно кончился, а Роман ещё оставался перед веером воткнутых в песок удочек. Он и сам дивился тому, как упрямо ждёт появления девушки и не хочет примириться с мыслью, что больше не увидит её.

Стемнело.

В небе выплыла круглая яркая луна. Одна за другой зажглись звёзды. Теперь уж и совсем следовало возвращаться в Ключики. Но Роман чувствовал, что уйти не может.

Он побросал удочки на траву. Собрался было развести костёр. Раздумал. Огонь мог отпугнуть девушку. Он расстелил плащ, лёг на спину, забросив руки за голову.

И незаметно уснул.

Разбудило его щекотание в носу. Он чихнул раз, другой и, не в силах сдержаться, третий. Кто-то прыснул за его спиной.

Открыв глаза, Роман увидел босоногую девушку в коротеньком сарафане. Конечно же, это она! Оглядываясь на Романа, девушка бежала к воде. Задержалась на минуту, поманила его пальцем. И пошла, пошла по воде, изгибаясь тонким телом.

Роман вскочил на ноги. Одним рывком скинул с себя рубашку. Запутавшись в брюках, запрыгал на одной ноге, отшвырнул их. Желая опередить девушку и отрезать ей путь, он бросился к повисшему над водой каменистому карнизу. В голове мелькнула мысль, что он делает что-то не так, подвергая себя опасности. Но было уже поздно: ноги отделились от опоры. В следующее мгновение тело его ударилось во что-то плотное и неподатливое. Оглушённого, Романа подбросило вверх, словно под ним распрямилась пружина.

Снова очутившись на воде (а не в воде!), он вскочил на ноги и тут же полетел на спину — поверхность воды заходила под ним. Падая и вставая, и снова падая, он кое-как добрался до берега. Там, сидя на песке и потирая едва не переломанные рёбра и чудом уцелевшие шейные позвонки, начал приходить в себя.

И тогда увидел, как следом за ним прыгнула на песок девушка.

— Я же кричала, чтобы вы не прыгали! — в глазах её был испуг. — Разве же вы не слышали?

— Да не слышал, конечно, — простонал Роман.

— Вы же могли разбиться насмерть! — Девушка опустилась перед ним на песок. — Ужас! Надо же додуматься: прыгать. Очень больно?

— Не так уж, — Роман осторожно повертел головой. — Отпускает потихоньку.

— Ох, как вы меня перепугали…

Теперь он мог разглядеть её лицо, освещённое луной: кругленькое, с маленьким остреньким носом. Глаза в свете луны блестели серебром. В уголках губ и около носа лежали тени. Волосы свешивались на лоб.

— Как вас зовут? — не спросил, а скорее прикрикнул на неё Роман.

— Вероникой.

— А меня Романом. Вы кто?

— Я? — Вероника чуть повела плечами. — Да я так. Я с Корнеем Васильевичем приехала. Мы живём там, — она кивнула на противоположный берег, — за косой. У нас там лагерь.

— Ну-ка, рассказывайте, — потребовал Роман.

— О чём?

— А вот как вам с Корнеем Васильевичем удаётся с водой такие невероятные фокусы проделывать.

Вероника сидела на песке, подобрав под себя ноги и тщетно стараясь прикрыть их сарафаном. Но сарафан был ей короток, и из-под него всё время высовывались уже насмешившие Романа пальцы.

— Мы с Корнеем Васильевичем проводим здесь экспериментальные работы, — пояснила она, явно важничая. — Я и ещё мои товарищи. Нас целая секция.

— Ничего себе эксперименты, — усмехнулся Роман, поглаживая рёбра.

Вероника смутилась, пробормотала что-то невнятное.

— Так вы учёный?

Она смутилась ещё сильнее.

— Н-нет… Я ещё студентка. В университете учусь, на второй перешла. Но член студенческого научного общества, прошла по конкурсу. — И уточнила: — По математическому. А здесь мы проверяем действие катионита на открытом русле.

— Катионита? — В памяти Романа шевельнулось давно слышанное в институте. — Ионообменная смола, кажется? Полимер?

— Да.

— Ах, вот как… — Он задумался. — И ваш катионит делает воду…

Девушка утвердительно кивнула головой.

— Вы не сможете растолковать поподробнее?

— А вы сами кто?

Роман назвал себя.

— Ну, если вам интересно… Видите ли, когда Корней Васильевич начал заниматься исследовательской работой (он специалист по гидротурбинам), так он что заметил… Плёнка поверхностного натяжения — представляете? Прочность её оказалась разной, если вода горячая или холодная, чистая или загрязнённая. Как будто чего особенного? Но когда Корней Васильевич рассчитал прочность для идеальных условий, — Вероника встала на колени, голос её зазвучал таким торжеством, словно это она обнаружила изменения в прочности плёнки, а не Корней Васильевич, — оказалось, что эта прочность должна быть в тысячу раз больше, чем…

Вероника указала на реку, и Роман посмотрел туда же. Вода спокойно отражала звёздное небо.

— Что значит идеальные условия? — Роман перестал ощущать боль.

— Во-первых, воздух. Растворённый в воде воздух. Он делает её «рыхлой», пористой и потому текучей. А потом примеси. В основном механические включения, взвеси. По заданию Корнея Васильевича я и Лёка (это моя подруга) определили загрязнённость нашей городской водопроводной воды, уже прошедшей полную очистку и прозрачной на вид. Ужас! Знаете, сколько в ней взвеси? Восемьсот тысяч частиц на каждый кубический сантиметр! Сплошная грязь! После этого я целый день не могла пить водопроводную воду. А на каждой такой частице адсорбируются, то есть налипают миллионы молекул воздуха. И ещё — ведь вода растворяет абсолютно всё. Ну, одного больше, другого меньше. Так и на молекулах растворённых веществ, как рыбы-прилипалы, удерживаются опять-таки молекулы воздуха. Растворённые вещества, взвеси и, главное, воздух ослабляют силу сцепления между частицами воды.

Теперь Роман испытывал двойной интерес: и к тому, что рассказывала Вероника, и к тому, как она рассказывала, вся загораясь, окончательно не зная, куда спрятать ноги.

— Значит, если освободиться от всего этого… — поторопил он её.

— …Вода станет в тысячу раз прочнее. Она превзойдёт тогда по прочности лучшие сорта стали.

— Ого! Не преувеличивает ли ваш Корней Васильевич?

— Скорее преуменьшает. Да, да, можете поверить! Расчёт есть расчёт. И, кажется, кое в чём вы уже имели возможность убедиться, не так ли?

Роман, улыбаясь, потрогал свою шею. Голова всё ещё поворачивалась с трудом.

— Ну, хорошо, — согласился он. — И как же удаётся вам изгнать воздух из воды? С помощью того самого катионита?

— Да! Именно!

— А каков механизм его воздействия?

Вероника замялась.

— Видите ли, это пока секрет. Но вы же знаете, как с помощью ионитов морскую воду превращают в пресную.

— И из морской воды добывают золото.

— Да, да! И тут почти то же самое. Катионит — новый вид полимера. Сам-то он в воде не растворяется, ни в какие реакции не вступает. Но одним своим присутствием вызывает такие реакции, которые связывают между собой примеси и заставляют их выпадать в осадок. Проще говоря, катионит делает воду химически чистой.

— А воздух?

— А молекулы воздуха, лишённые своих подводных кораблей, выпрыгивают из воды, как пробки.

— Вот теперь мне кое-что ясно.

Они помолчали.

— Как удивительно получается, — словно забыв о присутствии Романа, девушка устремила глаза поверх его головы, на луну, и луна отразилась в её глазах фосфорическим блеском, — раньше вода для меня была что: самое обыкновенное, самое простое, изученное и переизученное вещество. И вдруг — столько загадок. Крепче стали… Это вода-то!

Она тряхнула своей стриженой головой и рассмеялась.

— А катионит, — спросил Роман, — какой он из себя?

— Вот, смотрите.

Вероника извлекла из кармана сарафана горсточку порошка, который при лунном свете казался тёмно-лиловым.

— Действие его пока очень кратковременно, — вздохнула она. — Минуты три — четыре — и в воде снова полно примесей, а значит, и воздуха. Вот когда мы добьёмся… добьёмся, чтобы получалось уж по-настоящему, вот тогда… — Девушка передохнула, сжала ладонь с катионитом и снова разжала. Кристаллы слабо замерцали лиловыми и красными искрами. — Нет, вы только представьте: люди смогут ходить по воде там, где им вздумается. Рюкзак за плечи — и по океану.

Девушка бережно, как драгоценные камешки, пересыпала порошок из одной ладони в другую. Роман не сводил глаз с искрящейся струйки. Он был производственник, человек завода, каждый день решающий сугубо практические задачи, но эта твёрдая вода задела его за самое живое. Он угадывал, какие необыкновенные перемены таят в себе исследования незнакомого ему Корнея Васильевича.

А девушка, словно подслушав его мысли, сказала:

— Представьте только: когда-нибудь люди построят заводы для изготовления частей машин из воды. Здорово, а? — Роман промолчал. — Открыл кран, налил в форму и — пожалуйста, готово. Форму-то можно сделать из катионита. Так просто, что даже дух захватывает. Да что я вам объясняю, вы же лучше меня можете всё это представить.

Да, Роман отлично представлял. Перед его глазами встали чудо-цеха, в которых нет ни одного металлообрабатывающего станка. Вдоль пролётов тянутся только трубы, подводящие воду. И конвейеры, подающие катионитовые формы.

Автоматы отмеряют точные порции воды. И вот уже готовые прозрачные детали со звоном падают в коробки электрокаров. Их поверхность — предельной чистоты. Размеры — предельной точности.

Рудники, обогатительные фабрики, прожорливые дымящие домны, мартены, прокатные станы — всё окажется ни к чему. Новая «руда» совершит небывалую революцию в машиностроении. И руды этой реки, моря, океаны!

Преподнести бы такое на оперативном совещании у начальника цеха!..

Вот девчонка, вот фантазёрка!

— Ну, ладно, — сказал Роман, — только зачем же вы своим катионитом людей пугаете? Вот тётка моя, хоть в чертей и не верит, а к реке теперь подойти боится. Считает, дело тут нечисто. Да и я тоже, когда увидел, как вы по воде шагаете, подумал, у меня с головой того… — Роман покрутил пальцем у виска.

— Вы-то ещё что! Вон у тех кустов по утрам трактористы купаются. Ну, я к ним так же из тумана вышла, только в белое нарядилась. Так они из воды повыпрыгивали. Наверное, меня за воскресшую утопленницу приняли.

Вероника, раскачиваясь из стороны в сторону, хохотала. И Роман, представив перепуганных насмерть трактористов, не выдержал, тоже расхохотался.

— Я не пугаю, — пропела Вероника, — я… Ну, не знаю, как объяснить вам. Понимаете, стоит людям узнать о катионите, и они сразу перестанут удивляться твёрдой воде. А ведь на самом деле это изумительно! Правда же? Ну вот мне и хочется, чтобы перед людьми вдруг появилась ожившая сказка. Пусть не надолго, хотя бы на минутку. Но за эту минутку сердце замрёт и… и…

У девушки не хватало слов.

— Мечтательница, — сказал Роман.

— По-вашему, это плохо? — Вероника, притихнув, подняла глаза на Романа.

— Ну, не знаю, — растерялся он. — Может быть, и не плохо.

Вероника вытянула руку с искрящимся порошком и залюбовалась им.

— Знали бы вы, какой мечтатель Корней Васильевич, — вздохнула она. — Это ведь не я придумала, как из воды будут машины делать. Это он нам о будущем катионита рассказывал. А в науке, по-моему, каждый должен быть мечтателем. Разве не так?

Роман, соглашаясь, наклонил голову.

— А что же ваш Корней Васильевич, тоже так же таинственно перед людьми появляется?

Девушка взглянула на Романа испуганно и просяще. Сказала:

— Если вы с ним встретитесь, пожалуйста, не выдавайте меня. А то… а то он меня сразу выставит отсюда. А? Очень прошу вас.

— Ладно, — засмеялся Роман, — не выдам.

— По совести?

— Клянусь!

Вероника вздохнула с облегчением и, придвинувшись к Роману, неожиданно предложила:

— А хотите… пройтись по воде?

Он взглянул на реку. Залитая лунным светом, она предстала перед ним неожиданно таинственной, незнакомой. Роман увидел себя со стороны идущим по этому разлитому по воде золотому сиянию и почувствовал непривычное возбуждение.

— А что ж, — с удивлением услышал он собственный голос, — идёмте!

Девушка легко вскочила, протянула ему руку и увлекла за собой к реке. Прыгая с камня на камень, они стали пробираться туда, где было сразу поглубже. Вероника ободряюще улыбнулась заробевшему было Роману и уронила под ноги себе несколько кристаллов катионита. Поверхность воды закипела, будто в неё ударил грозовой ливень. Но очень скоро всплески исчезли.

Вероника шагнула с камня на воду, и вода закачалась под нею.

— Катионит действует пока на небольшую глубину, — предупредила она, — поэтому вода колышется под ногами. Но вы не бойтесь. Так даже интереснее. Ну, идёмте же!

Чёрт возьми, как он волновался, делая этот первый шаг по воде! Он крепче сжал тёпленькую ладонь девушки, словно в ней была для него надёжная опора.

Вода покачивалась под его тяжёлым телом, но с каждым шагом он чувствовал себя всё увереннее, торжественнее и радостнее. Казалось, что лунная дорога, по которой они идут, уводит их в мир чудес, наполненный необыкновенными превращениями. И хозяйкой этого мира была самая необыкновенная девушка на свете — Вероника.

Второе зрение

Вызов поступил в третьем часу ночи. Я растормошил дремавшую у стола медсестру, подхватил сумку и выбежал к машине.

— Тот самый Голубаев? — спросила Ксения Андреевна, когда мы уже мчались на «скорой» по безлюдным улицам спящего города.

Я безмолвно ахнул: ведь действительно мы едем не к какому-нибудь Голубаеву, а к Павлу Родионовичу Голубаеву! Ещё раз взглянул на адрес — так и есть, улица Славянова, дом сорок один, квартира шесть. И уж совсем неожиданно вспомнилось: дверь квартиры обита слоем войлока под синим дермантином, и гвозди с широкими блестящими шляпками глубоко утопают в обшивке, образуя косые клетки; и звонок не электрический, а простенький, ручной. Ручку повернёшь — и в передней словно кто-то осторожно встряхивает серебряными колокольцами…

Пока «скорая» ныряла из улицы в улицу, я вспоминал недалёкое прошлое, когда я, студент, только осваивал азы медицины.

Лекции по нейрохирургии… На кафедру поднимается Голубаев — высокий, плечистый, в неизменном чёрном костюме. Одна рука его скользит вдоль стены, другою он ищет стол. Старается делать это незаметно, но нам с высоты убегающих вверх рядов отлично видно каждое его движение.

Дойдя до середины стола, Павел Родионович привычно поворачивается к аудитории. Мы знаем: глаза его нас не видят, но каждый раз, обманываясь, ловим их взгляд.

Свою лекцию Голубаев начинает неторопливо, негромко. Он опирается на стол широко расставленными руками, словно раздумывая, собираясь с мыслями.

Потом выпрямляется, вскидывает голову, и его прямые чёрные волосы приподнимаются двумя крылами. Руки уже не знают покоя, они делают удивительно зримым всё, о чём говорит Голубаев. В голосе его — волнение.

Теперь Павел Родионович весь устремляется к нам, будто речь идёт не о том, что уже известно науке, а о явлениях, которые внезапно предстали перед ним, и он торопится донести их до нас, пока они не исчезли.

В аудитории мёртвая тишина. Сто сорок человек, а кажется — ни души. Тишина необычная, наэлектризованная. Мы забываем конспектировать, мы только слушаем. Даже самая непоседливая на курсе Ларка Дудырева застывает изваянием, широко раскрыв круглые глаза с угольно накрашенными ресницами.

Голубаев рассказывает о сложнейших взаимодействиях нервных волокон, о механизме распространения нервных импульсов, о работе центров головного мозга. Он густо пересыпает свою речь латинскими терминами. В других устах те же фразы звучали бы сухо и неинтересно. А тут…

Поступая в медицинский институт, я застал Голубаева уже вот таким, почти ослепшим. Приехал я издалека и прошлое Павла Родионовича узнал уже стороной, понаслышке.

Он окончил когда-то наш институт и специализировался как нейрохирург. Очень скоро его смелые, удачные операции стали известны далеко за пределами области. Голубаев защитил диссертацию, получил звание кандидата медицинских наук. И быть бы ему доктором, крупным учёным, но свалилось на него несчастье — глаукома. Болезнь в нашем понятии чепуховая, люди с ней живут до глубокой старости, не теряя зрения полностью. А у Павла Родионовича слепота прогрессировала катастрофически — случай, из ряда вон выходящий. Природа словно издевалась над нейрохирургом: других исцеляешь — попробуй исцели себя.

Он бросил ей вызов — прибег к хирургическому вмешательству. Операция оказалась неудачной, и зрение резко ухудшилось.

Слепнущий хирург — что может быть трагичнее?

Круг его деятельности неумолимо сужался. Прежде всего пришлось отказаться от операций и довольствоваться консультациями. Рассказывали, что он мог часами просиживать в операционной, чутко прислушиваясь к звуку брошенного в таз инструмента, к скупым фразам, которыми обменивались хирурги и сёстры.

И ещё — лекции, которые запомнились нам на всю жизнь…

При мне Голубаева уже приводили за руку — дочь, студентка нашего института, или жена, очень добрая приветливая женщина с большими, ясными, какими-то наивными глазами. В институте поговаривали, что жена под диктовку Павла Родионовича пишет конспекты лекций, и методические указания, читает ему статьи из научных журналов, ни слова не понимая из того, что пишет и что читает. Наши девчонки только вздыхали, наблюдая, как влюблённо Голубаев прижимает к себе руку жены и как заботливо поправляет она на нём галстук, прежде чем позволить ему войти в аудиторию.

Но и лекции чертовски трудно давались Голубаеву. Разыскивая нужный плакат, он приближал лицо к самой стене, а макеты, разложенные на кафедре, подолгу ощупывал руками.

Голубаев был не как все — мы это сразу поняли. Но что делало его необычным? Трагедия? Я пробовал поставить себя на его место и приходил к неутешительному выводу: я бы, наверное, сразу скис, потерял всякий интерес к окружающему, махнул бы на всё рукой, и на медицину в том числе.

А он продолжал читать лекции. Видно, они оставались для Павла Родионовича единственной ниточкой, которая связывала его с любимым делом.

Но ведь и она, эта ниточка, вот-вот должна порваться. Я с замиранием и тревогой вслушивался в голос Голубаева, искал в нём нотки страха. Несколько раз вместе с Надей, дочерью нейрохирурга, я провожал его домой, заходил к ним. И убеждался: страха нет, отчаяния нет. Я пытался представить душевное состояние Голубаева и только ещё больше им восхищался, не умея понять, откуда он черпает силы, чего стоят нашему необыкновенному преподавателю его уверенность и спокойствие.

Вскоре Павел Родионович окончательно ослеп, и было ему тогда тридцать девять лет — самый возраст для талантливого хирурга.

К нашему огорчению, он отказался от лекций, перестал появляться в институте. Стороной до нас доходили слухи: Голубаев принимал участие во Всесоюзном совещании нейрохирургов (должно быть, в качестве почётного гостя)… Вместе с женой отправился в Румынию (зачем?), приглашён в Китай к специалистам по иглотерапии (не собирается ли испытать на себе новый метод лечения?)…

Потом я кончил институт и почти не вспоминал о Голубаеве. И вот — этот вызов.

Квартиру нам открыла перепуганная женщина, соседка Голубаева.

— Мария Фёдоровна улетела в Ижевск к дочери, — торопливо объяснила она, — оставила мне ключ, попросила присматривать за Павлом Родионовичем, готовить ему. Остальное ведь он всё сам. Целые дни возится со своими аппаратами. Вечером зашла собрать ему поужинать, а он закрылся в своей комнате. Не отзывается и не выходит. Ужин так и остыл… Ночью проснулась: сердце не на месте. Снова зашла — слышу стон… Сразу к телефону…

Я приложил ухо к двери и услышал приглушённое гудение. Так обычно шумит трансформатор. Затем мне почудилось, будто в комнате кто-то дышит, часто, с надсадой.

— Павел Родионович! — позвал я. — Павел Родионович!

— Да что же с ним такое? — снова запричитала соседка Голубаева. — Утром он проводил Марию Фёдоровну на самолёт, возвратился такой весёлый! Всё напевал, всё шутил… И ведь вовсе ни на что не жаловался!

Я снова приложил ухо к двери и теперь отчётливо услышал стон. Тогда я передал сумку Ксении Андреевне, попросил женщин отодвинуться и налёг на дверь. Замок с кусками дерева вылетел из гнёзда.

В комнате темно. Голубаеву, если он даже чем-то и занимался, свет не требовался. Я долго шарил по стене, прежде чем рука наткнулась на выключатель.

Четыре года я работаю на «скорой». Не то чтобы сердце моё очерствело, привыкло к людским страданиям, но я научился держать себя в руках при любых обстоятельствах и прежде всего оставаться врачом.

А тут растерялся…

На большом письменном столе, выдвинутом на середину комнаты, до пояса прикрытый простынёй, лежал Павел Родионович. Голова его была запрокинута, одна рука вытянута вдоль тела, другая свесилась со стола.

В первую очередь меня поразило его лицо: оно было синюшного цвета, как при кислородном голодании, но только значительно темнее. И синюшность кончалась чёткой границей на шее, немного ниже подбородка. На лбу и на висках вздулись вены, выступая почти чёрными шнурами. В щёки, в подбородок воткнуты иглы, много игл, наверное, не меньше двенадцати — пятнадцати, и от каждой тоненький провод тянется к большому прямоугольному ящику. Из-под сомкнутых век стекает сукровица, и тоже торчат иглы, но длинные и толще.

В изголовье я увидел тумбочку с разложенными на ней хирургическими инструментами и только теперь обратил внимание на то, что в правой руке Голубаева, упавшей со стола, зажат скальпель. А когда мой взгляд скользнул ещё ниже, стало совсем не по себе: в небольшом алюминиевом тазике на полу валялся шприц с разбитым цилиндриком, окровавленные ватные тампоны и… два глазных яблока. Я узнал их — мутные, словно забрызганные разбавленным молоком! — и содрогнулся, когда сообразил, что Голубаев удалил себе оба глаза, вгонял иглы в лицо и вообще проделывал над собой что-то дикое и непостижимое, пока не потерял сознание от боли.

Истерический крик соседки Голубаевых отрезвил меня. Я быстро выдернул из розетки штепсельную вилку аппарата — и гудение прекратилось. С помощью ничему не удивляющейся Ксении Андреевны я осторожно удалил иглы, торчавшие на щеках, на подбородке, из-под век. Мы завернули Павла Родионовича в простыню и отнесли в машину.

Через несколько минут он был доставлен в хирургическое отделение городской больницы. В предварительном диагнозе я записал сильнейшее нервное расстройство. А что ещё могло тогда прийти мне в голову?

С великим трудом дотянул я до конца дежурства. Перед моими глазами всё стояло синюшное лицо Голубаева, утыканное иглами. Нет, то, что сделал с собой Павел Родионович, не могло быть результатом нервного потрясения. Ставя предварительный диагноз, я просто не имел времени для раздумья, иначе не написал бы такого. Только теперь меня осенило: не слабость, а большое сильное чувство руководило нейрохирургом, он шёл к какой-то цели, и даже слепота не смогла остановить его. Это чувство прорывалось в его лекциях, а я, наивный чудак, думал тогда о ниточке, связывающей Голубаева с жизнью. Какая там, к дьяволу, ниточка! Тысячи стальных тросов и те будут очень бледным сравнением.

Едва сдав дежурство, я сел в трамвай и через четверть часа уже входил в клинику. Там я разыскал Костю Чащухина, своего однокурсника и старого друга. Костя работал хирургом, успехи его были не в пример моим, о нём уже поговаривали в городе, даже писали в областной газете.

Костя провёл меня к себе в кабинет, попросил сестру принести для меня халат.

— Без сознания, — сказал Костя, — но жизнь вне опасности. Шок. И большая потеря крови.

— Но в чём дело, как ты думаешь?

Костя подёргал рыжие баки, которые делали его похожим на Пушкина.

— Мы вызвали жену. Думаю, она нам всё объяснит. Или он сам, когда придёт в себя. Но твой диагноз…

Я замахал на Костю руками.

— Не то, конечно, не то! Но ничего другого я придумать не смог. А времени в моём распоряжении, сам знаешь, сколько бывает.

— Знаю, как же…

— Лицо у него всё ещё синюшное?

— Да. И мне кажется, дело тут не в кислородном голодании. Просто кожа обработана каким-то раствором. Пройдём в палату?

Павел Родионович лежал на спине, дышал чуть заметно. Около постели сидела дежурная сестра. Она шепнула:

— Наполнение стало почти нормальное.

Мы долго молча смотрели на лицо Голубаева с серовато-лиловой кожей.

Днём я отсыпался после дежурства. А под вечер снова отправился в клинику. Но Кости не было, а без него пройти к Павлу Родионовичу я посчитал неудобным. Мне сказали, что он пришёл в себя, однако очень слаб.

Не знаю, почему, но я почувствовал несказанное облегчение.

На следующее утро, когда Костя встретил меня, было у него какое-то странное, взволнованное лицо. И пока я надевал халат, он топтался около меня, дёргал себя за баки.

— Прилетела Мария Фёдоровна, — сказал он. — У него в палате.

— Ты говорил с ней?

— Нет, ещё не успел. Но тут и без того уже такое происходит…

Костя уставился на меня, словно это со мною произошло что-то невероятное.

— Ну? — Я справился с халатом и вопросительно посмотрел на своего товарища.

— Понимаешь, он видит.

— Кто видит? — не понял я.

— Павел Родионович, кто же ещё?

Я посчитал его слова за шутку, едва не рассмеялся, но Костя продолжал смотреть на меня таким напряжённым взглядом, что я осёкся.

— Послушайте, товарищ хирург, — сказал я, — ведь Голубаев удалил себе даже то, что ещё могло называться глазами.

— Вот именно, — в голосе Кости была растерянность. — Вопреки всему. И я бы никогда не поверил, если бы сам в этом не убедился.

— Но как же так? — пробормотал я.

Он развёл руками.

И вот мы входим в палату. Около постели Голубаева сидит жена. Приветливая Мария Фёдоровна очень мало изменилась за эти годы, а в белом халате вообще кажется воплощением доброты.

Павел Родионович лежит на спине, и я вижу его чётко очерченный профиль с запавшими на пустых глазницах веками.

Костя приблизился к постели, спросил:

— Как вы себя чувствуете, Павел Родионович?

— Ничего, коллега, сносно. А это кто с вами?

Я стоял несколько сбоку, да ещё позади Кости, и не произнёс ни звука, так что угадать моё присутствие Голубаев не мог. Он должен был только увидеть меня!

Мы с Костей переглянулись.

— А, вспоминаю, вспоминаю, — сказал Голубаев, — тот самый молодой человек, который любил задавать мне вопросы, да всё этакие, с подкавыкой. Если не ошибаюсь, мы тёзки.

— Как вы могли узнать меня? — изумился я.

— Зрительная память, коллега.

— Вы… вы видите?

— Разумеется.

Тонкие губы Павла Родионовича дрогнули в торжествующей улыбке. Он шевельнулся, Мария Фёдоровна поправила на нём одеяло.

— Но чем?!

— Лицом. Точнее, кожей лица.

— Кожей? — Я подошёл ближе, всматриваясь в серо-лиловое лицо Павла Родионовича. Неподвижность его оказалась обманчивой. Я заметил, что кожа лица Голубаева находится в непрерывном едва заметном движении.

— Вы хотите сказать, что использовали эффект Розы Кулешовой?

— Вы угадали, любитель каверзных вопросов.

— Позвольте, — запротестовал я, — но «видеть» кожей можно только при непосредственном контакте с объектом. А вы…

Голубаев нетерпеливо перебил меня:

— А я чуточку учёный.

— Ты невозможный человек, — вмешалась в разговор Мария Фёдоровна. — Ты нарочно спровадил меня к Наденьке, знал, что я бы никогда не допустила такого безумства. Представьте себе, — она повернулась ко мне, — никто ни в Москве, ни в Бухаресте, ни в Пекине не решился проверить на человеке идеи Павла. У профессора Литвиненко гибли все подопытные животные, на которых он испытывал совместное воздействие лёгкой воды и высокочастотных ударов на нервные сплетения. И обезьянки, и морские свинки, и кролики…

— Эка, нашла с кем меня сравнивать, — обиделся Павел Родионович. — Я-то существо немного более совершенное.

— Ты не подумал обо мне, — с грустью упрекнула мужа Мария Фёдоровна.

Голубаев ещё слабой, плохо слушающейся рукой разыскал пальцы жены. Она ласково приняла её, подняла, прижала к своей щеке.

— У меня очень страшное лицо? — спросил Павел Родионович. И, так как мы все трое медлили с ответом, он сказал: — Это должно пройти, нечто похожее на слабый ожог. Помнишь, Машенька, как боялся Гринчас за свою лёгкую воду? Будто вручал мне атомную бомбу. Раствор, которым я обработал кожу, — пояснил Голубаев мне и Косте, — компонент обыкновенной воды. В молекулу её входит атом кислорода с атомным весом пятнадцать.

— Да разве есть такой? — удивился я.

— Отыскался. В воде ещё многое отыщется. Да вы что, молодые люди, стоите? Присаживайтесь.

Я буквально плюхнулся на стул. Всё происходящее казалось мне ненастоящим. Но не верить было невозможно. Голубаев не мог бы так разговаривать со мной, если бы не видел меня. Он безусловно видел!

Костя остался стоять. Он всеми силами старался держать себя как врач, столкнувшийся с новым видом заболевания, симптомы которого не укладываются ни в какие известные ему нормы. Что бы там ни было, а перед ним прежде всего пациент, больной человек. Увы, голос Кости явно фальшивил.

— Итак, вы видите, — констатировал Костя. — А как это сказывается на вашем общем состоянии?

— Да что там состояние, — усмехнулся Павел Родионович. — Если бы силы не изменили мне, я бы сделал видящей всю кожу своего тела. Слышите, коллеги? Всю кожу. Я бы смог видеть вокруг себя абсолютно всё, видеть то, что за моей спиной, над головой, у меня под ногами.

В палату вошла сестра с лекарствами. Костя яростно замахал на неё руками, предлагая немедленно убраться. Поведение для лечащего врача, сами согласитесь, непозволительное.

— Ничего, ничего, — сказал Голубаев, — Тоня нашему разговору не помешает. А посмотрите, какая славная у неё брошка: сияет, как солнышко. Это что, подарок, Тоня?

При этом он не повернул лица в сторону вошедшей, его заострившийся нос по-прежнему торчал вверх. Поражённая сестра машинально ощупала брошку, едва выглядывавшую между отворотами халата.

— Подарок… — пролепетала Тоня, растерянно поглядывая то на больного, то на Чащухина. Но у моего товарища у самого вид был не очень солидный.

Ткнувшись вместо двери в косяк, тихонько охнув от боли и неожиданности, сестра поспешно покинула палату.

Павел Родионович засмеялся.

— Я и сам всё это переживаю как великое чудо, — признался он. — Снова видеть…

— Но вы же… вы совсем не видели! — вскричал я. — Как же вы сумели сделать само открытие?

Голубаев ответил не сразу, его рука гладила щеку жены.

— Вот, — дрогнувшим голосом произнёс он, — благодаря этой женщине.

Костя приподнял брови, собрался подёргать себя за баки, но рука его так и повисла в воздухе.

— Маша была моими глазами, — продолжал Павел Родионович. — Прежде всего, она помогла мне сохранить мужество, когда я начал слепнуть. Нужно было бороться или… Мы избрали первое. О, вы ещё не знаете, какое упрямство в этой на вид добренькой особе. Представьте, она заставила меня продолжать чтение лекций и сама приводила в институт, за руку. Или заставляла Надю. Надеюсь, не забыли? Я оживал, я работал, я радовался и… искал. Во время одной из лекций — темой её были кожные рецепторы — я вдруг и подумал о Розе Кулешовой…

— Он тогда пришёл домой один, — сказала Мария Фёдоровна. — Насмерть перепугал меня. Слышу, кто-то звонит, открываю — Павел. Явно не в себе, руки трясутся. Как он мог найти дорогу — ума не приложу. Спросите его — он теперь и сам не вспомнит.

— Не вспомню, — согласился Павел Родионович. — У меня было такое состояние, будто меня облили спиртом и подожгли. Потом у нас с Машей началась работа. Мы стали изучать уже накопленный опыт в области видения пальцами. И очень скоро у нас появились кое-какие собственные соображения…

— Да не у нас, не у нас, — запротестовала Мария Фёдоровна. — У тебя. Какое отношение могла я иметь к твоему открытию?

Губы Павла Родионовича дрогнули в улыбке. Он протянул жене вторую руку. Их пальцы переплелись.

Мы с Костей украдкой переглянулись, не смея даже дыханием напомнить о своём присутствии. Мы молчали, ожидая, пока Павел Родионович заговорит сам.

— Помните дискуссию в печати? — Голубаев улыбался, и его лиловое лицо с чёрными нитями вен не казалось уже таким отталкивающим. — Большинство учёных склонялось к тому, что зрение кожей есть атавизм, доставшийся нам от самых далёких предков, от червеподобных, ещё не имевших глаз. Но согласитесь, трудно поверить, что видение кожей представляет собой отголосок палеозойской эры. Ибо, если это так, то наши более поздние предки, жившие в какой-нибудь меловой или третичный период, ощущали своей мохнатой шкурой и своими когтями куда тоньше, чем современный музыкант пальцами. Чепуха, конечно. И мне в голову пришла удивительная мысль: а что, если зрение кожей у современного человека — не атавизм, не отголосок прошлого, а предвестник будущего?

— То есть? — произнесли мы с Костей одновременно.

— Если сравнить кожу современного человека с кожей хотя бы питекантропа, то, без всякого сомнения, она во много раз чувствительнее. Питекантропу не под силу было бы собрать часовой механизм или сыграть простейшие гаммы на скрипке. Согласны со мной? Вот так. И от поколения к поколению эта чувствительность повышается, всё чаще прорываясь уже как зрительное восприятие. Среда, в которой живёт и действует человек, непрерывно усложняется. Вместе с нею совершенствуется и человек. Ему всё труднее обходиться одними глазами. Вот природа и спешит ему на помощь…

— А вы? — Я глотнул. — Что сделали вы?

— О, я всего лишь поторопил природу.

— А, — снова догадался я, — иглотерапия и тот аппарат, к которому были присоединены иглы!

— Всё это, коллега, значительно сложнее. Боюсь, мне не объяснить сразу всего. Вам известно, что нервные окончания в коже по своему строению слишком далеки от структуры чувствительных элементов глаза. И кроме того, эти окончания не связаны с зрительными центрами мозговых полушарий. Потребовалось решить двойную задачу: во-первых, повысить чувствительность рецепторов кожи, сделать их восприимчивыми к световым раздражителям. В этом мне помогло исследование нашими физиками так называемой лёгкой воды. Во-вторых, нужно было создать новые связи в сложном ансамбле нервной системы. Здесь сыграла решающую роль иглотерапия, и опять исследования наших физиков, но уже в другой области: высокочастотное воздействие на живой организм. Мне, по сути дела, оставалось только собрать воедино достижения самых различных областей науки. — Помолчав, Голубаев добавил тихо: — Единственное, что потребовалось от меня лично, — это мой опыт нейрохирурга.

Видимо утомившись, Павел Родионович умолк.

— Тебе нужно отдохнуть, — забеспокоилась Мария Фёдоровна.

— Да, — согласился Павел Родионович, — слабость… Но это хорошо, что они дали мне высказаться. Хирург Чащухин, говорят, человек строгий и пунктуальный.

Румянец выступил на веснушчатых Костиных щеках.

— Ну-ну, — успокоил его Голубаев, — зачем же смущаться? Наша профессия, коллега, требует хорошей выдержки. И, пожалуйста, не смотрите на меня как на первооткрывателя. Ничего такого особенного я не сделал, — Голубаев устало вытянулся. — Открытие, как говорится, уже витало в воздухе. Не я, так кто-нибудь другой проделал бы то же самое. И вижу я не так уж хорошо. Очень много цветовых помех. Все предметы окружены радугой. Но… всё впереди. — Голубаев отнял свою руку у жены, поднёс её к самому лицу. — Пальцы… — Он помолчал. — Вы только подумайте, друзья: хирург с видящими пальцами! С ними не ошибёшься во время операции. Да с ними я, чёрт знает, что смогу сделать! Простите… устал…

— Отдыхайте, Павел Родионович, — сказал Костя. — Сейчас вам нужен только отдых.

Мы вышли из палаты, и, пока шли до кабинета дежурного хирурга, Костя всё поглядывал на свои пальцы, словно увидел их впервые. Я понимал, о чём он думает.

В кабинете он принялся бестолково ходить из угла в угол. Мы оба молчали.

Потом в кабинете появилась Мария Фёдоровна.

— Уснул, — сказала она.

— Садитесь, Мария Фёдоровна, — Костя предупредительно подвинул кресло.

Она присела на самый краешек, лёгкая, смущающаяся, в любое мгновение готовая вскочить и броситься обратно в палату.

— Но как же он смог? — вырвалось у меня. — Глазные нервы… Это ж такая нечеловеческая боль! И потом, стоило ошибиться скальпелем на один миллиметр и…

Мария Фёдоровна виновато улыбнулась.

— Видите, как получилось. Он настоял, чтобы я побывала у Наденьки, а я, дура, не догадалась, что у него на уме.

— Так рисковать! — зарычал Костя. — В одиночку! Да с вашей-то помощью ему было бы насколько проще!

— Что вы! — Мария Фёдоровна испуганно замахала руками на Костю. — Да я в его делах абсолютно ничего не понимаю. Какая там из меня помощница…

Домой я возвратился оглушённый. На вопрос перепуганной матери: «Что случилось?» — кажется, улыбнулся и тем успокоил её.

— Голубаев… — сказал я. — Понимаешь, я встретил Голубаева.

Я думал теперь не о самом открытии, а о том, как оно было сделано.

Нет, не просто желание снова стать зрячим двигало Голубаевым. Потребовалось нечто более могучее и страстное, то самое стремление, которое на протяжении всей истории медицины рождало врачей-безумцев, готовых поступиться собственной жизнью ради крупицы истины.

Я припоминал имя за именем, трагедию за трагедией, победу за победой. И образы, лица, известные мне по иллюстрациям в учебниках и по портретам, украшавшим стены аудиторий института, вставали в моём воображении. Но все они отступили перед лицом с провалившимися веками на пустых глазницах — лицом Голубаева.

Content

Борис Фрадкин
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ПЕТРА ДЕЕВА
(Сборник научно-фантастических повестей и рассказов)

Исчезновение Петра Деева

Выпавшая точка

Гомункулус, или История одного эксперимента

Денис-водопроводчик

Дилетантка

Ихтиандр на час

Магнитная опасность

Нулевой цикл

Потенциал разряда

Пять сотых градуса ниже абсолютного нуля

Световой торнадо

Ночное дежурство

Каналы Марса

Настойка из тундровой серебрянки

Вода под ногами

Второе зрение