Александр Александрович Лукин,

Дмитрий Иоганович Поляновский.

«Тихая» Одесса

Плотный, ниже среднего роста, с круглым и мягким лицом — таков был начальник разведотдела Одесской губчека Геннадий Михайлович Оловянников. Глубокие залысины прорезали его негустую шевелюрку, грозя в недалеком будущем сомкнуться на темени Сквозь очки со стеклами для дальнозорких внимательно и, в общем, добродушно смотрели сильно увеличенные голубые глаза. Квадратные усики над губой он то и дело трогал пальцем, будто проверяя, на месте ли они. Подобная внешность, казалось бы, вполне подошла врачу или, скажем, учителю, но вовсе не соответствовала боевой репутации Оловянникова.

А репутация была громкая, известная далеко за пределами Одессы. Фамилия начальника разведотдела стала даже нарицательной. В особо трудных случаях, например, оправдывались тем, что, мол, «тут и Оловянников ногу сломит». И похвалой считалось, если говорили: «Вот это по-оловянниковски».

И вот неожиданно Оловянников приехал в Херсон.

Сразу же по приезде он имел длительную беседу с председателем Херсонской уездной ЧК, после чего у председателя заметно испортилось настроение. Содержание беседы осталось тайной, зато настроение начальства скоро почувствовал на себе уполномоченный по кадрам Завадько, которому было приказано доставить в кабинет председателя все личные дела чекистов. Завадько вышел из кабинета взмокший, сказал, отдуваясь: «Гроза!…» — но от дальнейших объяснений отказался наотрез.

В последующие дни поведение Оловянникова породило множество разнотолков. Он заходил то к одному, то к другому уполномоченному, интересовался следственными делами, иногда присутствовал на допросах, но ни во что не вмешивался, только сидел в углу и молча поблескивал оттуда стеклами очков. В свободное время он беседовал с сотрудниками о том о сем, исподволь выспрашивал о работе, о семейном положении и даже о состоянии здоровья.

Некоторые решили: ищет кого-то. Другие сходились на мнении, что Оловянникову поручена негласная проверка кадров. А кое-кто считал, что он подбирает людей для Одесской губчека. Последняя версия особенно заинтересовала: Одесса не Херсон, есть где развернуться!

Разговоры, впрочем, скоро угасли. Чего, в конце концов, гадать? Понадобится — скажут. Тут и своих забот по горло!…

И когда через десять дней Оловянников уехал, его отъезд прошел почти незамеченным.

Правда, в течение этих десяти дней отбыл в командировку один из сотрудников. Уехал он неожиданно, ни с кем не успев попрощаться, но командировки были в порядке вещей, и никто не связывал отъезд товарища с пребыванием Оловянникова в Херсоне.

А связь между тем существовала.

Правы были те, кто думал, что Оловянников подбирает людей для Одессы. Именно это и испортило настроение председателя уездной ЧК. Людей у него не хватало. Каждый сотрудник был на счету. А Оловянников положил на председательский стол категорическое предписание свыше: «Совершенно секретно выделить в распоряжение начальника разведотдела ОГЧК одного сотрудника по его усмотрению. Не чинить никаких препятствий…» и так далее.

После долгих препирательств председатель сказал:

— Сам выбирай, я тебе не помощник!

— Выберу! — заверил его Оловянников. — Можешь быть спокоен!

Но как раз потому, что председатель в этом не сомневался, он спокоен и не был.

И Оловянников действительно выбрал именно того человека, потеря которого была для председателя весьма ощутима.

ДОМ НА МОЛДАВАНКЕ

Рыбаки из Николаева высадили в Одесском порту долговязого парня с худым лицом, опаленным за дорогу морским солнцем. По виду он одинаково походил и на крестьянина, и на мастерового, приехавшего в Одессу на заработки. Старый, видавший виды пиджак сидел на нем мешковато. На голове топорщился мятый картуз. В руке — скромный дорожный узелок.

Простившись с рыбаками, парень широко зашагал через портовый двор, с явным удовольствием ощущая твердую землю под ногами, обутыми в тяжелые яловые сапоги. Такие сапоги считались по тем временам большой роскошью.

Одесский порт лежал в развалинах. Ветер сдувал желтую пыль с разбитых пакгаузов. В обломках возились крысы.

Возле разрушенных эстакад покинуто чернели мертвые пароходы. Единственное живое судно в порту — низкий буксирный катер огибал маяк, возвышавшийся на стрелке полукруглого мола. Вода закипала у его шершавых бортов, покрытых чешуею заплат, из трубы валил густой, дегтярно-жирный дым.

Сваи сожженных причалов, облизанные сначала огнем, потом волнами, блестели, как лакированные. На них пристроилось несколько рыбаков-одиночек. Из прозрачной, отстоявшейся в гавани воды они выуживали головастых бычков.

Минуя ряды пустых лабазов, приезжий выбрался из порта. У выхода, поперек железнодорожных путей, лежал на боку маневровый паровоз с зияющим прокопченным котлом. Рядом стоял ржавый каркас грузового вагона. Все деревянное было ободрано с него, должно быть, на дрова.

Широкая, белая, суживающаяся кверху Потемкинская лестница вывела приезжего на Николаевский бульвар. Здесь начиналась другая Одесса — красивый, солнечный город. На фасадах его домов красовались лепные фигуры кариатид и атлантов, подпиравших высокие балконы с витыми решетками. За бульваром жарко сияло море. Белым и розовым цветом распускались акации, отбрасывая на землю тонкую сетчатую тень.

Но какой лишней, безрадостной была вся эта красота!

Шагая по гулким плиточным тротуарам, приезжий видел мутные потоки нечистот, вытекавшие из подворотен, гниющие остатки прошлогоднего листопада на мостовой, заколоченные витрины магазинов Он искоса всматривался в лица прохожих и, хмуря прямые короткие брови, отворачивался, встречаясь взглядом с их угрюмыми голодными глазами. Часто попадались скорбные фигуры крестьян, сидевших где-нибудь на солнечном припеке. То были беженцы из пораженных засухой районов.

Была когда-то Одесса богатым городом. Но богатство давал ей порт, а не земля, окружавшая ее, — сухая, безводная степь. Интервенты сожгли порт и увели все мало-мальски пригодные суда, и голод полноправно воцарился в городе.

Приезжий ни у кого не спрашивал дороги. На перекрестках он читал названия улиц, уверенно сворачивал и шел все дальше и дальше, пока не оказался в пустынных кварталах городской окраины.

Двухэтажный приземистый дом стоял в тихом немощеном тупике. Его нижние окна были вровень с землей. На стенах сквозь отставшую штукатурку просвечивал ракушечник — «одесский» камень, из которого строились все дома в городе, и самые богатые, и самые бедные.

Приезжий вошел во двор. Шумный и грязный, каких много было на одесских окраинах, он, казалось, вобрал в себя всю уличную жизнь. По сторонам тянулись похожие на бараки флигеля с множеством дверей. Возле каждой двери был разбит крохотный палисадник. Над палисадниками нависала открытая галерея, на которой суетились крикливые хозяйки и между стойками болталось на веревках мокрое белье.

Приезжий, осматриваясь, только на мгновение задержался возле подворотни, но его сразу же окликнули.

На скамейке около ворот сидели двое: старик со сморщенным желто-смуглым лицом, одетый в черный сюртук и тусклый от старости котелок, и дюжий мордастый парень в широченных клешах и голубой шелковой рубахе, закапанной на груди жиром.

— Позвольте узнать, кого вам здесь надо? — спросил старик.

Несколько секунд приезжий, казалось, колебался, отвечать или нет, потом решительно сказал:

— Синесвитенко Петра. Здесь он живет?

— Синесвитенко, — повторил старик без всякого выражения— Ему нужен Синесвитенко, ты слышишь, Петя?… Синесвитенко стал важной персоной: что ни день, к нему кто-нибудь ходит. Как тебе это нравится?

Петя что-то неразборчиво буркнул. Вытянув толстые губы, он пустил длинную струю слюны в пробегавшую кошку.

— Интересно узнать, — продолжал старик, — для каких таких исключительно важных дел вам понадобился Синесвитенко? У вас с ним акционерное общество? Или вы вместе устраивали Советскую власть?

— Сродственники мы, — насупясь, ответил приезжий. — Жене его, покойнице братом прихожусь, с деревни приехал.

— С деревни… — снова повторил старик. — Он мне объясняет, что он с деревни, ты слышишь, Петя? А то я мог подумать, что он из Парижа!

Петя коротко хохотнул. Звук был такой, будто в горле у него что-то раскрошилось.

Старик покачал головой, точно приезжий вызывал у него самые безутешные размышления, и, повернувшись к Пете, стал горячо доказывать, что какой-то Яблонский имел хорошо поставленное «дело» в Красном переулке. Он, казалось, моментально забыл о приезжем.

— Где же Синесвитенко? — напомнил тот.

— Что ты ко мне пристал! — неожиданно возмутился старик. — Плевать я хотел на Синесвитенко! Вон Пашка бегает, наследный принц твоего сродственника, глаза б мои его не видели! У него и спрашивай! Пашка!!

Посреди двора несколько ребятишек резались в «бабки». Обернулся шустрый босой мальчонка в серой косоворотке:

— Вы до нас, дядя?

— Синесвитенко ты?

— Я.

— Значит, до вас.

Пашка бросил ребятам биту и подошел.

— Ишь вырос, — улыбаясь, проговорил приезжий,— не узнать прямо!

— Писаный красавчик! — заметил старик, толкая Петю локтем.

— Батя дома? — спросил приезжий.

— Дома. Идемте, дядя, проведу.

Пашка повел гостя в дом. За ними увязалась низкорослая мохнатая собачонка с разноцветными ушами: одно ухо у нее было коричневое, другое — белое.

Жили Синесвитенко в первом этаже, возле самых ворот.

Пашка, отворив дверь, сказал:

— Папаня, до нас пришли.

Приезжий спустился по маленькой лесенке в низкую темноватую комнату. Едко пахло металлической пылью. В глубине комнаты, у окна, стоял небольшой токарный станок. Очень худой, сутулый мужчина в рабочей блузе шагнул навстречу.

Приезжий снял картуз:

— Здравствуйте. Привет вам привез из Херсона. Говорили, вы ночевать пускаете, а то и на срок.

— Ежели от Сергея Васильевича, то пускаем.

— От Василия Сергеевича, — поправил гость.

— Верно, — улыбнулся хозяин, — от него можно. Заходите, товарищ, садитесь.

Он сразу стал радушным, придвинул табурет, рукавом смахнул пыль с обеденного стола.

Приезжий сел, пригладил добела выгоревшие волосы и обежал взглядом стол, две железные койки, токарный станок, несколько табуретов и кособокий комод. На комоде красовался убранный бумажными цветами поставец с портретом молодой женщины в черном закрытом платье и лежали рядком новые зажигалки, выточенные хозяином, должно быть, для продажи.

— Удобства у нас, сами видите, какие, — сказал Синесвитенко, — неважные удобства.

— С меня хватит, — махнул рукою гость. —А вас я не стесню?

— Какое может быть стеснение! — возразил Синесвитенко. — Никакого нет стеснения! Мы рады, что, значит…, можем помочь. Живите себе на здоровье. Спать будете вон тут, на Пашкиной койке, он на чердак пойдет.

— Зачем парня обижать, как-нибудь вместе устроимся.

— Не, дядя, там хорошо, — живо проговорил Пашка, — тюфяк есть.

— Вас как звать-величать? — спросил хозяин.

— Зовут Алексеем, а величаться не будем, — сказал приезжий и, сразу перейдя на «ты», напомнил: — Мы ведь свояки, не забыл?

— Нет, не забыл. Алексей так Алексей. А я, стало быть, Петр и сын Петров. Это так, для памяти. Жену Оксаной звали. Тогда, Алексей, устраивайся, а я побегу: велели сразу доложить, как приедешь. Пашка тебе поесть даст. Слышишь, Пашка?

— Слышу.

Синесвитенко натянул куртку, перешитую из красноармейской шинели, снял с гвоздя кепку и, напомнив сыну, где что лежит из еды, торопливо ушел.

Когда за ним закрылась дверь, человек, назвавшийся Алексеем, спросил:

— Павел, кто эти двое, что со мной разговаривали во дворе?

— Живут здесь. Старого фамилия Писецкий, — стал объяснять Пашка. — Он, дядя, знаете кто? Он с ворами возжается, они к нему краденое носят. А второй — это Петя Цаца. Его здесь все боятся. Он, дядя, запросто зарезать может.

— Да ну?

— Правда! Вы про Мишку Япончика слыхали?

— Слышал.

— Так Петька ему был первый друг!

— Так… — С минуту Алексей что-то соображал, разглядывая вздернутый Пашкин нос, попорченный кое-где рябинками. — Вот что, Паша, обо мне ты не очень распространяйся во дворе. Будут спрашивать, говори: мамкин брат, приехал из деревни работу искать. Зови дядей Лешей. Понимаешь?

— Понимаю! —- кивнул Пашка.

Пашке было известно о госте самое главное: он знал, что дядя Леша — чекист. Но тем и ограничивались его сведения о новоявленном дяде, и многое казалось ему непонятным и таинственным. Зачем, например, чекисту скрываться в Одессе, где давно уже крепко стоит Советская власть? Чекисту полагается ходить по городу в кожаной куртке и кожаной фуражке со звездочкой, а по ночам ловить белогвардейцев и контрабандистов. Кроме того, чекисты представлялись Пашке суровыми пожилыми людьми, а дядя Леша был совсем молодой, лет двадцати двух, не больше. Это стало особенно заметно, когда он умылся над ведром и сел есть постный суп из чечевицы, который Пашка разогрел для него на плите. После мытья лицо дяди Леши как будто разгладилось, ярче запылало свежим загаром, мокрые волосы торчали вихрами, и ел он быстро, весело, как едят только молодые.

Словом, было чему удивляться. Но именно тайна, окружавшая гостя, более всего другого привлекала к нему Пашкино сердце. Молодой, а, поди ж ты, сколько у отца хлопот из-за его приезда! Серьезный, видать, человек!… Вон какой рот у него — будто стамеской прорубленный; на лбу складки, как у пожилого, а глаза быстрые, зоркие и совсем светлые, точно протертые стекляшки. Да и силен, видно. Высокий. Руки большие. В запястье Пашке одной рукой нипочем не захватить. Пожалуй, он и с Цацей совладал бы…

Пока дядя Леша ел, Пашка успел многое рассказать ему.

Гость узнал, что Пашкина мать умерла давно от черной оспы. Пашка тоже болел, но не умер, только оспины остались. Долго жил у бабки в деревне, подпаском работал, потому что отец с самого начала гражданской войны пошел воевать. На фронте отцу прострелили грудь. Привезли его к бабке совсем плохого. Думали, не встанет. А он встал, но от раны так и не может оправиться. Кровью харкает, чахотка к нему прикинулась. Ему бы питание, может, и поздоровел бы. А где взять? Говорят, собачье сало от чахотки помогает. Так какие теперь в Одессе собаки? Шкура одна да кости. Раздобыл Пашка щенка, думал выкормить отцу на лекарство. А щенок такой забавный попался, умненький да привязчивый, что отец и слышать не хочет, чтобы его на сало извести. Вон он уже какой большой, все понимает!…

Щенок возле двери лакал из жестяной миски свою порцию супа, Будто действительно понимая, что речь идет о нем, он поднял морду, махнул коричневой завитушкой хвоста и снова принялся за еду.

— Джекой назвали, — сказал Пашка. — Он, дядя, благородный. Я его у одной барыньки увел с Дерибасовской улицы.

Алексей вытряс в ложку последние капли супа из котелка, ложку облизал, завернул в тряпицу и сунул в карман (ложка у него была собственная).

— Знаешь, Павел, — сказал он, поглядывая на койку, — сейчас бы в самую пору поспать, как ты думаешь?

— Ложитесь, дядя.

— Разбуди меня, когда отец придет.

— Ладно, разбужу.

Алексей стащил сапоги, портянки развесил на голенищах, из внутреннего кармана пиджака достал браунинг и спрятал под подушку. Пиджак он бросил на табурет и растянулся поверх тонкого одеяла, продев босые ноги сквозь прутья слишком короткой для него кровати.

— Добро, — проговорил он, с удовольствием втискивая голову в подушку. — Так, значит, разбудишь?

— Разбужу, разбужу, спите спокойно, — заверил Пашка.

Алексей взглянул на него совсем уже сонными глазами и пробормотал:

— Хороший ты, по-моему, человек, Павел. А?…

Спал он бесшумно, слегка приоткрыв рот, и во сне, казалось, к чему-то прислушивался.

ВЕЧЕРНИЙ РАЗГОВОР

Алексей рывком соскочил с койки. В комнате за столом сидели Синесвитенко и незнакомый седой человеке матросском бушлате. Окна были плотно заложены ставнями. На столе горела керосиновая лампа.

Пашка маячил в тени у двери.

— Я, дядя, не виноват, — быстро сказал он, — я хотел разбудить, а они не дали.

— Ничего, — произнес человек в бушлате, — было не к спеху. Ну, давай знакомиться. Инокентьев.

— Михалев, — Алексей пожал протянутую ему тяжелую и жесткую ладонь и присел на табурет к столу.

С минуту они разглядывали друг друга. Синесвитенко и Пашка вышли. Инокентьев свертывал цигарку. Широкое лицо его казалось бронзовым от неяркого света лампы, белые брови свисали на глаза. Помолчав, он спросил:

— Оловянников ничего мне не передавал?

— Передал. — Из часового кармашка брюк Алексей вытащил сложенный вчетверо листок бумаги.

Инокентьев внимательно прочитал записку, затем свернул трубочкой и подержал над лампой, пока бумага вспыхнула. Прикурив от огонька, он бросил горящую бумагу в глиняный черепок, служивший пепельницей.

— Оловянников говорил, зачем ты понадобился?

— Говорил, что для разведки.

— И больше ничего?

— Ничего. Остальное, мол, на месте.

— Так…

Бумага догорела. Огонек съежился и угас под кучкой пепла. Инокентьев растер пепел, щелчком очистил пальцы и заговорил негромко, отрывисто, будто выталкивал из себя слова:

— Дело, значит, такое… В Одессе худо. Голод, разруха, сам мог видеть.

Алексей кивнул.

— К тому же на Молдаванке и на Пересыпи до черта бандитов и блатных. Но это бы куда ни шло. Хуже — заговоры. Не успеем с одним разделаться — другой… В двадцатом году, когда в Крыму сидел Врангель, здесь работала его организация. Руководили Макаревич-Спасаревский, Краснов, Сиевич и Шаворский — все бывшие офицеры. Дело ставили широко. Тогда же, в двадцатом, их и прихлопнули. Макаревича-Спасаревского расстреляли. А Краснов, Сиевич и Шаворский ушли… — Инокентьев запустил руку во внутренний карман бушлата и достал конверт из черной непроницаемой бумаги. Из конверта он вытащил три фотографии. — Вот они. В пенсне — Краснов. Второй — Шаворский, с бородкой… Третий — Сиевич. Карточки я тебе пока оставлю. Присмотрись… Так вот. Больше года об этих людях ничего не было слышно. А недавно они снова всплыли. И знаешь, в какой компании? С петлюровцами! Монархисты, белая кость, ратовали за единую, неделимую Россию и — на тебе — с украинскими самостийниками стакнулись! Это, дорогой товарищ, неспроста. Раньше, сам знаешь, как они грызлась: не могли Россию и Украину поделить. А теперь им не до мелочей. Теперь у них один враг — мы… Первые сведения начали поступать еще в феврале. Стали наблюдать. Выяснить удалось вот что: организация у них большая, связаны с заграницей, по нашим данным, с белогвардейским центром и, возможно, с петлюровским штабом. Структура организации такая: все участники разбиты на группы по пять человек. Есть среди них старший — руководитель, который их объединяет и держит связь с другими группами. Получается этакая цепочка из отдельных звеньев. Допустим, провал, одна какая-нибудь пятерка накрылась. В центре делают перестановку, и цепочка не рвется. Хитро? Так вот… В одной из этих пятерок есть наш человек. Он, видишь ли, «с прошлым»: бывший левый эсер. На том они его и прихватили: подчиняйся, мол, иначе Советской власти будет известно, кто ты такой. Словом, как обычно. И знаешь, кто его завербовал? Вот этот! — Инокентьев указал пальцем на фотографию толстого врангелевского офицера в пенсне на вздернутом носу. — Краснов! Этот Краснов теперь старший в его пятерке и зовется Мироновым. А где Краснов, там и те двое могут быть.

— Краснова можно взять? — спросил Алексей.

— Взять? Зачем? Не, брат, это дешево. Если Краснова поставили на такую мелкую работу, значит, он у них невелика шишка. Нет, дорогой товарищ, одной пятерки нам мало. Нам нужно до конца всей этой цепочки добраться, до самого центра. Пускай Краснов-Миронов гуляет пока…

Инокентьев докурил цигарку, воткнул ее в черепок и сразу же принялся свертывать другую.

— Дело в том, что они кого-то ждут из-за кордона. Вот где можно зацепиться. Слушай теперь внимательно, Михалев. Тех, что являются оттуда, они проводят через три-четыре этапа. План Оловянникова такой: когда «гость» приедет, перехватить его, выяснить, с чем прибыл, и узнать все пароли. Если окажется, что его здесь не знают, тогда… введем в дело тебя. Пойдешь вместо «гостя». — Он выпрямился и несколько мгновений смотрел на Алексея, стараясь, видимо, понять, какое впечатление произвели его слова.

— Вон что… — произнес Алексей.

— Как тебе все это покажется? Справишься?

Алексей ответил не сразу. Сдвинув брови, он смотрел на раздвоенный огонек лампы. В прозрачной глубине его зрачков мерцал холодный желтоватый отсвет. И, глядя в эти глаза, Инокентьев подумал, что, хотя сидящий перед ним человек молод, Оловянников, пожалуй, не ошибся в выборе.

— Так как же? — поторопил он.

Алексей медленно проговорил:

— Кто его знает. Нужно справиться.

— Очень нужно! — сказал Инокентьев. — Судя по всему, заговор самый крупный за последнее время. К тому же есть одна тонкость… Спрашивается, почему нам понадобился чекист из другого города? Думаешь, у нас своих не хватает? Хватает! И кое-кто уже проник в организацию. Но связывать тебя с ними мы не будем. Почему? Скажу тебе прямо, Михалев: похоже — какая-то контра пробралась в чека. Выяснить, кто именно, — это тоже твоя задача. Потому и нужен человек, которого в Одессе не знают ни свои, ни чужие.

— Понятно. — Алексей тоже вынул кисет и принялся молча свертывать козью ножку.

Инокентьев пристально следил за его лицом, ища на нем признаки сомнения или нерешительности. Но лицо у парня было спокойное, малоподвижное, и при всей своей опытности Инокентьев не мог понять, какие мысли бродят у него в голове.

«Крепкий, кажется», — подумал Инокентьев. Но на всякий случай сказал:

— Давай начистоту. Тебя Оловянников выбрал… Он, конечно, в этом разбирается. Но я-то тебя не знаю… Дело тебе предлагается трудное. Опасное дело. Если сомневаешься или не уверен в себе, лучше сразу скажи. Такой случай, как сейчас, вряд ли еще представится, и действовать надо наверняка. Значит, и человек нужен, который на все готов. В одиночку придется работать. Чуть ошибся — и пропал.

— Это верно! — сказал Алексей, Он помолчал и вдруг смешливо растянул губы: — Того и гляди, испугаете меня, товарищ Инокентьев. Придется домой возвращаться. А ведь дело-то не опаснее других. Давайте уж не передумывать.

— Ну, коли гак, передумывать не будем, — сразу согласился Инокентьев. Парень все больше нравился ему. — В таком случае надо договориться…

Договорились они на том, что Алексей до начала операции поживет у Синесвитенко. Хозяин — бывший красноармеец и личный друг Инокентьева. Мальчонка у него смышленый и умеет держать язык за зубами. Алексею не мешает использовать свободное время для знакомства с городом. Что касается связи, то ее будет осуществлять Синесвитенко. А если случится что-нибудь непредвиденное, то вот адрес еще одной конспиративной квартиры, куда Алексей может перебраться, но лишь в самом крайнем случае. Пароль тот же.

— Когда приедет Оловянников, я тебе сообщу, — сказал Инокентьев, вставая.

Они пожали друг другу руки. Инокентьев надвинул на лоб выцветшую фуражку-мичманку, на все пуговицы застегнул бушлат, чтобы не было видно армейской гимнастерки, и ушел.

Алексей вернулся к столу, придвинул лампу и взял в руки фотографии.

"ТИХАЯ" ОДЕССА

Наступили дни, которые Алексей Михалев прожил тихо и безмятежно, как не доводилось ему ни разу за последние четыре года. Свободного времени было хоть отбавляй. Хочешь — спи, хочешь — броди по городу.

Синесвитенко исчезал из дому чуть свет: у него были дела на заводе сельскохозяйственных машин. Вечерами по дороге домой он где-то встречался с Инокентьевым, получал от него паек для Алексея и неизменное распоряжение: ждать.

По утрам, закусив пайковой воблой и чаем с сахарином, Алексей с Пашкой отправлялись в город. Босиком (сапоги в целях экономии Алексей оставлял дома) они обошли всю Одессу, побывали в Лузановке и на Ближних Мельницах, исследовали заброшенные особняки Французского бульвара, купались на городском пляже— Ланжероне, удили рыбу с бурых камней Большого Фонтана. Пашка всегда таскал в кармане самодельную леску, свитую из конского волоса, и набор настоящих рыболовных крючков — бесценный по тем временам дар Инокентьева. В жестяной коробочке из-под монпансье у него никогда не иссякал запас дождевых червей. Случалось, к ужину они приносили увесистую связку бычков, а иной раз улова хватало даже для «коммерческих операций» на рынке: бычков удавалось выменивать на крупу и жмых, из которых Синесвитенко умел стряпать вкусные лепешки на пахучем «нутряном» жире из Алексеева пайка.

За эти дни Алексей исходил Одессу вдоль и поперек, изучил не хуже любого старожила. Его все больше привязывал к себе этот удивительный город, на знойных улицах которого цвели каштаны, в тенистых садах властвовала сонная тишина, и каждый дом, особенно в центре, хотелось разглядывать в отдельности. И жители Одессы тоже нравились ему. Он присматривался к лузановским рыбакам, к рабочим с Пересыпи и Ближних Мельниц, к болтливым хозяйкам, торговавшимся на рынках, и все больше убеждался в том, что, несмотря на все трудности, болезни и нехватку продовольствия, одесситы не утратили ни одного из тех качеств, которыми они всегда славились: ни живости своей, ни юморка, ни твердой уверенности в том, что рано или поздно Одесса непременно дождется лучших времен.

Он повидал и другую Одессу — зловонные слободки за Пересыпью, тайные и явные притоны на Молдаванке. Там кишмя кишел уголовный сброд. С наступлением темноты притоны выплескивали его на улицы. Но и днем в городе было неспокойно…

Однажды Алексей с Пашкой шли из порта, где в тот день удили рыбу. У каждого было по связке бычков, и путь их лежал на Привоз — шумный и жуликоватый одесский рынок.

Было два часа дня, знойно. На Пушкинской только несколько прохожих вяло плелись в тени платанов, росших вдоль тротуаров. В подворотне углового дома, возле Малой Арнаутской, прикорнув на скамейке, спал в холодке пожилой дворник. В стороне вокзала стучали колеса по торцовой мостовой: кто-то ехал на телеге…

Крики раздались неожиданно и сразу разрушили призрачное впечатление, будто в городе тишь да благодать. Прохожие зашагали быстрей, торопясь уйти подальше от опасного места. Дворник проснулся и, кряхтя, побрел взглянуть, что там случилось.

— Грабят кого-то! — сказал Пашка, и глаза его заблестели. — Айда, дядь Леша, поглядим!

Как истый одессит, он обожал всякие события.

— Стой, — нахмурился Алексей. — Нечего лезть, по делу ведь идем.

Пашка уже давно заметил, что дядя Леша не любит ввязываться в уличные происшествия, хотя случаев для этого было куда как достаточно: и на рынке, и в порту, и в слободках за Пересыпью.

Из-за угла вышел голенастый парень в примятой, косо надвинутой на самые брови кепчонке. На груди его сквозь сетчатую майку синими узорами просвечивала татуировка. Он тащил на плече большой узел, из которого свисали край оранжевой скатерти и черный рукав зимнего пальто.

За парнем бежала полуодетая, растрепанная женщина. Цепляясь за узел, она кричала высоким, пронзительным голосом:

— Ратуйте, люди! Грабят!… Что же вы смотрите, люди!… Ратуйте-е!…

Налетчик отталкивал женщину свободной рукой и хмуро косился по сторонам. Прохожие испуганно отводили глаза, стараясь показать, что все это их нисколько не касается.

Алексей сунул Пашке своих бычков:

— Держи-ка!…

Но вмешаться ему не пришлось и на этот раз. Из подворотни большого серого дома в конце улицы выехал на лошади какой-то чекист. Позже Алексей смог хорошо разглядеть его. Это был коренастый, немолодой уже Человек в расстегнутой кожаной куртке, под которой, хлопая коня по боку, висела деревянная кобура маузера. Фуражку он сдвинул на затылок, открывая выпуклый, мокрый от пота лоб. Чекист, видимо, с первого взгляда разобрался в происходящем и пустил коня рысью.

Заслышав топот, парень в сетке оглянулся. До чекиста было меньше квартала. Не раздумывая, налетчик бросил узел и метнулся к тротуару. Не успел он, однако, сделать и трех шагов, как на нем, истошно вопя, повисла ограбленная женщина. Он с трудом оторвал ее от себя и наотмашь ударил кулаком в лицо. Женщина, охнув, свалилась на мостовую, зажимая ладонями рот, Налетчик побежал.

— Стой! — крикнул чекист, ловя на ходу болтающуюся кобуру пистолета. — Стой, стрелять буду!

Но бандит опередил его. Он шмыгнул во двор углового дома, у ворот обернулся, и по Пушкинской хлестнул гулкий револьверный выстрел. Было слышно, как с визгом и звоном срикошетировала пуля от чугунного фонарного столба.

Чекист неторопливо подъехал к дому, соскочил с коня и широкими шагами вошел в подворотню.

Возле ворот — откуда только люди взялись? — моментально образовалась толпа. Пашка со всех ног помчался туда, и Алексей, не удержавшись, последовал за ним. Они поспели как раз вовремя, чтобы увидеть завершение этой истории.

Стоя в подворотне, положив маузер на согнутый локоть, чекист выстрелил три раза и не попал.

Длинный и узкий двор заканчивался каменным забором в человеческий рост. Рядом находилась помойка. Налетчик успел вскочить на нее и перемахнуть через забор.

Чекист плюнул в сердцах, ни на кого не глядя, прошел сквозь строй расступившихся зрителей, влез на жеребца, смирно стоявшего возле тротуара, и уехал.

— Эх, мазила! — презрительно хмыкнул Пашка. — Из такой пушки промазал! Да я бы!…

— Сиди, стрелок! Много ты понимаешь! — сказал Алексей. — Думаешь, легко в бегущего-то попасть?…

И потом они всю дорогу обсуждали всякие способы стрельбы из разных систем револьверов — дядя Леша в этом хорошо разбирался.

МИТИНГ "МЕСТРАНА"[1]

Спустя два дня шли они по Ришельевской улице и увидели возле Оперного театра скопление подвод, извозчичьих пролеток и ручных тележек всех систем и размеров. Двери театра были открыты, в подъезде толпился народ.

Пашка, посланный Алексеем узнать, что там такое, сообщил:

— Местран митингует. Ох и крику!…

Алексей решил зайти взглянуть.

Пашка уже не раз бывал в театре на митингах и знал в нем все закоулки. Он уверенно провел Алексея на балкон второго яруса. Они устроились в пустой ложе сбоку от сцены.

Театр был красив. Затейливые лепные орнаменты покрывали барьеры его полукруглых ярусов. Мерцала старинная бронза канделябров. Портьеры и обивка кресел были из настоящего темно-красного бархата, и казалось странным, что участники многочисленных митингов, происходивших здесь за последние годы, не ободрали их на портянки.

В партере тесно набились местрановцы. Они принесли сюда крепкий запах махорки, дегтя, сыромятных ремней и конского пота. Табачный дым пластами вздымался к высокому потолку, расписанному порхающими нимфами и голыми бородачами, удобно разместившимися на розовых облаках. Сквозь дым вполнакала светили электрические лампочки.

Сцена была хорошо освещена. В глубине ее висело огромное декоративное полотнище. Оно изображало африканский пейзаж. За столом, покрытым бархатной портьерой, на фоне дикорастущих пальм и египетских пирамид восседал президиум: пятеро здоровенных мужиков в приказчичьих картузах с высокими околышами.

К самой рампе был выдвинут квадратный дирижерский постамент с пюпитром вместо трибуны.

За годы работы в ЧК у Алексея накопился изрядный опыт по части подобных митингов. Он довольно быстро разобрался в обстановке.

Прежде всего он заметил, что толпа митингующих отчетливо разделена на две группы. Первую — большую— составляли ломовые извозчики, или, как их называли в Одессе, биндюжники. Это были главным образом рослые, мускулистые, громкоголосые люди, одетые если не добротно, то, по крайней мере, прочно: в брезентовые куртки, поддевки, матросские робы. Некоторые щеголяли даже в сюртуках и сатиновых рубахах ярких расцветок. Биндюжники занимали переднюю, ближнюю к сцене, часть зала.

Прочие местрановцы — тележники, водители трамваев, грузчики, служащие трамвайного парка — размещались сзади. Как нетрудно было понять, жилось им похуже: лица изможденные, одежда в лохмотьях. Держались они особняком, с биндюжниками не смешивались.

Наконец, присмотревшись, Алексей различил и третью категорию участников: горластых, пестро одетых молодчиков, вроссыпь сидевших близ сцены. Эти были сродни Пете Цаце…

Митинг проходил бурно.

Обсуждалось решение губкома партии об организации обоза для борьбы с голодом. Служащие трамвайного парка, тележники и водители конок считали, что губком надо поддержать. Но они были в меньшинстве. Биндюжникам решение губкома пришлось не по вкусу. Расставаться с лошадьми и подводами, а тем более идти в обоз, им не улыбалось.

К тому моменту, когда Алексей и Пашка явились на митинг, положение уже определилось. Только что ушел со сцены дружно освистанный оратор, который пытался доказать, что губком затеял нужное дело. Его место на трибуне занял бородатый детина в брезентовой куртке.

— Говорить будет Ефим Паперник! — огласил один из членов президиума, исполнявший обязанности председателя.

— Скажите на милость, что он меня агитирует? — негромко начал Ефим Паперник. — Что он меня агитирует, я спрашиваю? — продолжал он несколько громче. И вдруг долбанул кулаком по пюпитру: — У меня дома пять ртов! Я поеду куда-то к черту на кулички, а они будут сидеть и щелкать голодными зубами? Кто их пожалеет? Ты их пожалеешь, агитатор?! Что у тебя есть? Твои тощие руки и ноги? Так они не станут есть твоих рук и ног! Им нужен кусок хлеба, вот что им нужно!

Биндюжники сочувственно зашумели.

— И вообще, кто такой Семка Бриль? — продолжал Паперник. — Что он может понимать в извозе! Он же тачечник, сам себе лошадь! Он поел, и, значит, его лошадь поела. У него голова не болит за сено, за сбрую, за деготь, за черт его знает что! Где это все достать? Советская власть даст? Дулю она мне даст! Свое клади, кровное, что я, может, годами наживал. А какая благодарность? Что я с этого буду иметь? Обратно дулю! Если у меня когда-то была несчастная пара битюгов, так я уже для Советской власти частник и буржуй! — Все больше распаляясь, Паперник сорвал картуз с лохматой головы. — А какой я буржуй?! Кто мне сундуки набивал? Что у меня есть — все мое, потом добытое! Если я для Советской власти буржуй, так на черта мне сдалась такая власть? И чтобы я для нее в обоз шел?!, На вот! — Паперник выставил залу сложенные кукишем двухфунтовые кулаки. — Нехай без меня проживут! — и, плюнув, ушел со сцены.

В поднявшейся затем буре особенно усердствовали горластые молодчики, которые напомнили Алексею Петю Цацу. Папернику кричали:

— Правильна-а!…

— Долой!…

— Хай сами возы тягають!…

И значительно реже и слабее пробивались крики из конца зала:

— Буржуй ты и есть!

— Проживем, не волнуйся!…

Когда немного поутихло, председательствующий выкрикнул, что слово имеет «представитель гужевого транспорта» Фома Костыльчук.

На сцену взобрался вертлявый человечек в коротком пиджаке с закругленными полами. По виду этот «представитель гужевого транспорта» не имел ничего общего с другими биндюжниками. Лицо у него было обрюзгшее, бледно-розовое от пьянства, волосы зализаны на косой пробор, вместо галстука болтался на шее мятый засаленный бантик.

— Я хочу сказать за свободу, — заговорил он сипло, с надрывом, ударяя себя в грудь кончиками пальцев. — Кругом все уши пробуравили — свобода, свобода! А где она есть, та свобода? Пусть мне кто-нибудь объяснит, где она ховается в Одессе? Давайте рассуждать как соображающие люди. Говорят, царский режим давил нам на горло. Что верно, то верно. Но зато что мы имели? Мы имели в Одессе пароходы со всего мира. В порту было тесно, как на Привозе в базарный день. Бананы, персики, турецкий табак… — Фома Костыльчук загибал пальцы на руке, — Маслины — хоть завались, за муку и масло я уже не говорю!… Что? Не каждый мог? А я разве говорю, что каждый мог? Каждый, конечно, не мог, А биндюжники могли! Что на возу, то и домой везу. Или не так? Что тебе стоило схоронить пару кило апельсинчиков, например, если их у тебя на подводе полсотни ящиков? А теперь? Смотрите сюда: шо ни день — подай телегу, подай битюга, подай то, подай се… Так где же, спрашивается, свобода? Ежели я хочу жить, как мне нравится, при чем тут чека? Ведь теперь некоторые приличные люди не могут высунуть кос на улицу: их сразу заметут!… — Фома Костыльчук в большом волнении достал из кармашка платок и отер пот со лба.

Повадки этого субъекта, его бегающий взгляд, воровские словечки, зализанный пробор — все выдавало в нем одного из тех, кого скрывали в своих зловещих утробах молдаванские притоны. И, несмотря на это, каждое его слово падало в толпу, как пылающая головня в сухой хворост.

— Вот я и говорю: пусть, кому нравится, идет себе в обоз, а я, извиняюсь, не сумасшедший! — энергично повертев ладонью перед носом, «представитель гужевого транспорта» закончил свое выступление.

Кто что кричал, понять было невозможно. Выступать полезло сразу несколько человек. Члены президиума повскакали с мест, пытаясь навести порядок на сцене. Председательствующий широко разевал рот и за неимением колокольчика стучал кулаком по столу, но ни голоса его, ни стука не было слышно…

«Разгулялась, контра… — думал Алексей, стискивая зубы. — Слабину почуяли!… И наших никого, черт знает что такое!…»

— Пойдем, Павел, ну их к дьяволу! — сказал он, вставая.

— Ой, погодите, дядь Леш! — взмолился Пашка. — Интересно же!

Алексей взял его за руку с намерением увести и в этот момент увидел чекистов…

Вернее, сначала он услышал их.

Двое парней в гимнастерках и при оружии вытащили из-за кулис широкую дощатую дверцу, снятую, очевидно, с какой-нибудь театральной кладовой, поставили ее на попа и с размаху грохнули об пол. Резкий, как выстрел, хлопок покрыл все звуки, пыль тучей взвихрилась над подмостками. В зале на миг воцарилась оторопелая тишина. Не давая биндюжникам опомниться, один из чекистов— молодой ладный паренек — выскочил на середину сцены:

— А ну, тихо! Чего расходились? Митинг у вас тут или чертов шабаш?! Гвалт устроили на всю Одессу, в Балте, должно, слыхать!…

Придя в себя от неожиданности, биндюжники снова загалдели, но теперь шум стал какой-то разрозненный, неуверенный.

При виде чекистов первыми угомонились горластые «приятели Пети Цацы». Некоторые стали даже пробираться к выходу, но, встретив там какое-то препятствие, снова замешались в толпе. Ораторы растеряли боевой задор и поспешно убрались в зал. Шум начал быстро опадать, как опадает парус, потерявший ветер.

— Очистить проход! — командовал чекист со сцены. — Кто там на полу расселся? Кресел, что ли, не хватает? Эй, в углу, предлагаю соблюдать революционный порядок! Тихо, вам говорят!…

Чтобы лучше видеть, Алексей крепко притиснул Пашку к барьеру, но тот даже не заметил этого.

— Внимание! — объявил чекист. — Сейчас будет выступать председатель Одесской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем товарищ Немцов! Ша! Чтоб было тихо!

На этот раз предупреждение было излишним: фамилия председателя ОГЧК, назначенного в Одессу самим Дзержинским, подействовала сильнее, чем удар доской об пол. В проходе между креслами четко раздались его шаги.

Немцов вышел на сцену. Он снял с головы серую фуражку с лаковым козырьком и, оглядывая зал, разгреб пальцами густые рыжеватые волосы. Вытягивая шеи, биндюжники во все глаза разглядывали этого чекиста, грозная и шумная слава которого облетела всю Одесщину. А он стоял на возвышении, слегка расставив кривые и крепкие ноги старого кавалериста. На впалых его щеках темнели твердые морщины. Волосы уже изрядно поблекли на висках. Поверх защитного цвета гимнастерки на тонком ремешке висел револьвер.

— Уважаемые товарищи и граждане! — произнес он спокойным глуховатым баском. — Я тут немного послушал и должен прямо сказать: не то говорят. Совсем не то! Сюда пробрались некоторые субъекты, которые не в ладах с Советской властью. Они, видимо, решили, что у чека руки не дойдут до вашего митинга, контрреволюцию стали пороть. Но они ошиблись! Чекисты обязаны видеть все и все замечать не хуже, чем Патэ-журнал[2] — Из-под бровей чекиста выскользнула и моментально спряталась улыбка. — И этих господ мы хорошо знаем. Вот, к примеру, Фома Костыльчук. Известная личность! Кличка у него Гнилой. Гнилой отроду не брал вожжей в руки. Папаша его — другое дело. Папаша до революции большой извоз содержал, чуть не двадцать битюгов. И между прочим, вы же сами, товарищи, на него работали. Или не так? Есть тут кто-нибудь, кто знал папашу Костыльчука?

— Я знал! — откликнулись из зала.

— Как не знать?! Два года ишачил!… — Послышались еще голоса.

— Вот видите! — Немцов поднял палец. — Теперь вопрос: где у вас соображение? Сынок старого хапуги распинается против Советской власти, а вы и уши развесили. А почему он распинается? Кто за ним стоит? Вы о том думали? А стоит подумать и хорошенько разобраться!

Немцов заговорил о трудностях, переживаемых страной. В городах разруха. Заводы стоят. На огромные пространства республики обрушилась засуха — враг пострашнее Антанты и белых генералов. В результате— голод… Всем этим хочет воспользоваться мировая контрреволюция, чтобы задавить народную власть. В одной Одессе за последние полтора месяца раскрыто три крупных белогвардейских заговора. Из белой Польши, где сейчас прижился сам головной атаман Петлюра, тянутся через границу его верные эмиссары. Задача их известна: организовать на Украине широкую сеть политических банд, чтобы по сигналу из-за кордона поднять мятеж против Советской власти. На кого могут рассчитывать петлюровцы? Народ их, не поддержит. Честным людям надоело воевать, их к земле тянет, хлеб растить. Остается белогвардейское подонье и уголовный бандитизм. А ведь, как известно, в Одессе дело с борьбой против бандитизма обстоит хуже, чем в других городах. Налетчиков здесь развелось больше, чем крыс в портовых лабазах. И между прочим, они уже давно интересуются извозом. Ничего удивительного: извозчики всегда были связаны с самым злачным местом в городе — с торговым портом. Не случайно, например, знаменитый Мишка Япончик был сыном извозопромышленника и на первых порах сам промышлял на битюге…

— А кто есть извозчики? — продолжал Немцов. — Такие же рабочие люди, как и все другие! Горе мыкали, в семь потов исходили для хозяина, вмертвую заливали водкой постылую жизнь. Или, может быть, я ошибаюсь? Может, вам и вправду Советская власть ни к чему? Может, вы соскучились по старому Костыльчуку?

Местрановцы отозвались коротким протестующим гулом.

Алексей чувствовал, что в настроении толпы наступает перелом. Стояла такая тишина, что, когда Немцов ненадолго замолкал, слышалось чье-то хриплое дыхание за столом президиума.

Неприметно и настойчиво председатель ОГЧК поворачивал разговор на главный вопрос митинга.

— Глядите, как вам запачкали мозги эти типы. Вы уже перестали видеть, что вокруг творится. Слыханное ли дело: в Одессе помирают ребятишки! Не от кори, не от скарлатины или еще какой дитячей хворости — от голода помирают! Беженцы из голодных районов тащат их с собою в Одессу. Нашли куда тащить! Но будь я проклят, если я их не понимаю! Они же думают: Одесса — большой город, в нем много рабочего класса, он не даст помереть их детям! Что же получается? Вы, одесский рабочий класс, отказываете в помощи таким же трудовым людям! Сами вы до этого додумались или нет? Ну, вот ты скажи! — Он ткнул пальцем в курносого молодого биндюжника, сидевшего в первом ряду. — Скажи мне, сам ты решил откреститься от обоза или тебе кто посоветовал?

Парень растерянно пробормотал:

— А я-то что?… Один, что ли?… Я — как люди скажут…

— Как скажут! — повторил Немцов. — А кто скажет?! Он, что ли? Или он?… Нет, брат, они тебе этого

не посоветуют! Они такие же рабочие, как и ты! А подбивает вас на саботаж всякая уголовная шушера, вроде Гнилого Фомки! Вот откуда все идет! Бывшие богатейчики, недобитые мироеды, на кого у Петлюры главная ставка, — вот кто вам мозги крутит! Не поверю я, чтобы рабочий человек отказал в помощи другому рабочему человеку!

— А ить верно! — пробасил кто-то. — Шнырют тут всякие!…

— Правильно говорит! Чего уж. Мы вроде бараны…

— Я-то с самого начала…

Немцов поднял руку…

— Тихо, я еще не кончил! Так вот, товарищи местрановцы, насчет обоза решайте сами, как вам совесть укажет! А я должен заявить… Уголовников, что затесались среди вас, мы выведем! Налетчики и воры висят на ногах трудового народа. Они играют на руку мировой контрреволюции и мешают нам строить светлое царство социализма! Но чекисты на то и поставлены, чтобы этого не допустить! И мы будем беспощадно… — Тут голос Немцова зазвенел глухо и напряженно. — …уничтожать их всюду, где они есть! Мы очистим ваши честные ряды от бандитского засилия — вот вам последнее большевистское слово. Очистим вполне и окончательно! — И он рассек воздух ребром ладони, будто ставя точку. — Теперь решайте, народ вам доверяет!

Еще мгновение держалась тишина, а затем театр взорвался криками. На сцену снова полезли желающие выступить. Кто-то, вскочив на кресло посреди зала, пытался говорить с места.

Алексей с беспокойством оглядывался. У всех выходов из партера он заметил людей в кожанках. Было похоже, что чекисты не собираются откладывать дело в долгий ящик и уже сегодня начнут чистить ряды местрановцев. Следовало поскорее убираться отсюда.

— Айда, Павел, пора.

— Куда вы, дядь Леш? Посидим, теперь уж недолго!

— Слушай, приятель, — сказал Алексей строго, — либо делай что велят, либо дружба врозь и больше мы с тобой не ходим.

Пашка нехотя поплелся за ним. В пустом сумрачном фойе Алексей спросил:

— Ты знаешь, как выбраться отсюда, чтобы никто не видел?

Это Пашка знал. Они двинулись какими-то служебными проходами и узкими винтовыми лестницами. Спустились в подвал. В пыльной темноте, натыкаясь на сухие занозистые стропила, прошли под самой сценой, слыша наверху рев все еще не успокоившихся местрановцев, еще немного покружили и наконец вылезли наружу позади театра через взломанную дверь погреба.

Вечерело. В разогретом воздухе пахло акацией. Улицы опустели, и Алексей с Пашкой зашагали быстро, торопясь дойти до дому, пока совсем не стемнело. Пашка всю дорогу шел надутый, в разговоры не лез. Только раз, взглянув на Алексея, он с тревогой спросил:

— Вы чего?

Алексей, улыбаясь, задумчиво смотрел себе под ноги, и Пашка испугался, что, возможно, пропустил на митинге что-нибудь самое интересное. Но Алексей успокоил его:

— Так, вспомнил кое-что… давнишнее…

Думал Алексей о Немцове и о ребятах в защитных гимнастерках. Все, что говорили и делали на митинге чекисты, даже необычный способ, каким они ввели тишину в зале, казалось ему справедливым, точным, единственно правильным в данной обстановке. И оттого ли, что был он сейчас отделен от них, или по какой другой причине Алексей, как никогда остро, чувствовал свою неразрывную, почти родственную близость с этими людьми…

КУСОЧЕК "ПЕСТРОЙ" ИСТОРИИ

Безделье становилось наконец в тягость. Город Алексей уже знал, фотографии, оставленные Инокентьевым, были изучены до последней черточки, рыбалка надоела, и если он продолжал ходить с Пашкой в порт удить рыбу, то лишь потому, что так можно было убить время и существенно пополнить их более чем скудный рацион. От Синесвитенко он узнал, что Оловянников давно приехал, но это не внесло в его жизнь никаких изменений.

Синесвитенко являлся домой поздно Он возглавлял группу активистов, которые собирали среди рабочих вещи для обмена на продукты. На заводе сельскохозяйственных машин готовилась поездка в хлебные места.

Синесвитенко едва приволакивал ноги. На скулах его пятнами горел румянец. По ночам он надсадно кашлял и сплевывал в тряпку. Ел мало, неохотно, будто через силу.

— Сгоришь, Петро, — сказал ему как-то Алексей, — нельзя так.

— Не сгорю, — отмахнулся Синесвитенко. — От меня одни кости остались, а кости не горят, только тлеют… Завод надо восстанавливать, а у людей руки не поднимаются. Вот продуктов добудем — приободрятся… Отряд собрали, — рассказывал он, прихлебывая чечевичный суп. — Махнем куда-нибудь в сторону Раздельной с кулачьем торговаться. В губкоме обещали обоз. Еще разговор был об охране завода. А я так считаю, не завод надо охранять, а рабочих. Блатные шуруют в городе, как в собственной малине. Долго так будет?

— Недолго, — уверенно сказал Алексей, вспомнив митинг в Оперном театре, — за них крепко взялись,

— Пора! Моя воля, так я бы закон издал — стрелять их, где встретишь, без канители, вроде бешеных собак… Не знаешь ты, Алексей, что творилось в городе при Мишке Япончике!…

Кое-что Алексею было известно. О Мишке Япончике и его банде ходило много слухов.

Низкие кособокие домишки, дворы, пропахшие вонью конюшен и сточных канав, немощеные улицы, удушливо пыльные летом, а осенью затопленные непролазной грязью, — такой была до революции Молдаванка, район одесской бедноты, нищих жилищ, ночлежных домов, мелочных лавок и государственных «монополек». Населяли ее многодетные семьи извозчиков, ремесленников, портовых рабочих. Здесь оседал всякий пришлый люд, чаще всего голь перекатная, которую тянули в Одессу теплое солнце и надежда прокормиться около порта. Убогая, безысходная нищета царила на Молдаванке, и в ней пышно расцветала уголовщина.

Молдаванка создала свой особый вид налетчика, действовавшего в деловом сговоре с лавочниками, барышниками, владельцами извозов и постоялых дворов. Налет, ограбление, купля и продажа контрабанды возводились ими в высокую степень ремесла. Многие налетчики впоследствии открывали собственное «дело» — лавку, извозное хозяйство или увеселительное заведение.

Молдаванские ребятишки играли на пустырях «в налеты». Бандиты волновали их воображение. Налетчики жили на широкую ногу, одевались пестро, с крикливым провинциальным шиком, и разъезжали на лихачах. Это были люди, сумевшие вырваться из окружающей нищеты и «воспарить над ней».

Их главарем и предводителем был сын биндюжника с Госпитальной улицы Михаил Винницкий, прозванный Япончиком за скуластое лицо и черные раскосые глаза. Молва приписывала ему удивительные по смелости и дерзости налеты. По-видимому, среди подобных себе Япончик и впрямь был незаурядной фигурой. Хитрый, волевой, наглый, он сумел сколотить шайку из самых отъявленных молдаванских бандитов. Постепенно весь уголовный мир Одессы признал его своим вождем. Полиция была у Япончика на откупе, закон стыдливо обходил его стороной, поскольку с политикой он не имел ничего общего, и пути ему были заказаны только в те кварталы, где проживала одесская знать. Но разве и без этих кварталов мала Одесса?

Люди Япончика проникали всюду. Они наводили ужас на одесских скототорговцев, магазинщиков, купцов средней руки, и те безропотно платили Мишке щедрую дань, откупаясь от налетов на их конторы и лабазы.

Скандальная популярность Япончика была велика. Этот коренастый узкоглазый щеголь в ярко-кремовом костюме и желтой соломенной шляпе «канотье», с галстуком-бабочкой «кис-кис» и букетиком цветов в петлице гулял по Дерибасовской, сопровождаемый двумя телохранителями из самых отчаянных громил. Городовые делали вид, что не замечают его. Прохожие почтительно уступали дорогу. Небрежно помахивая тросточкой, Япончик отправлялся на Екатерининскую улицу. Там, в знаменитом кафе Фанкони, где собирались преуспевающие одесские дельцы, у него был постоянный столик. Мишка чувствовал себя здесь равным среди равных.

Япончик был честолюбив. На Молдаванке он время от времени обкладывал контрибуцией местных лавочников и закатывал шумные пиршества. Столы ломились от даровой еды, водку подавали ведрами, и в благодарность за бесплатную выпивку молдаванская голытьба нарекла Мишку «королем Молдаванки».

Но подлинную силу Япончик обрел во время гражданской войны.

То были смутные тяжелые годы. За сравнительно короткий срок в Одессе сменилось множество властей. Кто только не топтал ее прямые, выстланные сицилианской брусчаткой улицы! Австрийцы и немцы, польские легионеры, гайдамаки Скоропадского, Петлюры и Центральной рады. Были здесь войска Антанты — французы, итальянцы, греки, англичане. Занимали город генерал Деникин и атаман Григорьев.

Под ударами Красной Армии все они рано или поздно покинули Одессу, но, уходя, оставили в ней многочисленное охвостье, путь у которого был один — к Мишке.

Банда Япончика росла. В разгар гражданской войны под его началом оказалось несколько тысяч вооруженных до зубов головорезов. Они хорошо знали город, имели на окраинах много потайных «опорных» пунктов, а про запас, на самый крайний случай, — такое верное убежище, как катакомбы[3] — одесскую преисподнюю.

Впрочем, крайних случаев почти не было. И при Деникине и при Антанте бандиты чувствовали себя превосходно. В прошлое отошли времена, когда Мишка Япончик «ощипывал» купцов и магазинщиков. Теперь он не брезговал и простыми обывателями. Днем в городе лютовали белые, ночью он попадал в руки налетчиков…

Деникинский генерал Шиллинг, главноначальствующий Одесского военного округа, не разобравшись в обстановке, приказал своей контрразведке ликвидировать Япончика. Он не желал делиться властью с каким-то молдаванским бандитом.

Мишку взяли, когда он один, без телохранителей, выходил из кафе Фанкони.

Три офицера-контрразведчика подошли к нему с револьверами в руках и объявили, что он арестован.

— Я?! — страшно удивился Мишка. — Здесь, наверно, какая-то ошибка. Я так думаю, что вы сильно перепутали, просто даже неприятно за вас. Я же Япончик!

— Тебя и нужно! Подними руки, да поживей!

— Зачем такая спешка? — проговорил Япончик, оглядываясь и отступая к стене, чтобы не выстрелили в спину. — Давайте разберемся, мы же свои люди…

— Я тебе покажу «свои люди»! — зарычал один из контрразведчиков. — Руки вверх, бандитская морда!

Япончик укоризненно покачал головой;

— Ай-яй-яй, смотрите на него: такой интеллигентный, а какие нехорошие слова!… — Но руки поднял.

Когда его обыскивали, Япончик сказал стоявшему перед ним офицеру:

— Могу я просить вас опустить шпалер? А то, не дай бог, вы еще случайно выстрелите и наживете себе крупных неприятностей!

У него отняли висевший под мышкой револьвер и через весь город повели в контрразведку.

Но не успели доставить Япончика по месту назначения, как слух о его аресте распространился по Одессе и достиг Молдаванки.

Через полчаса к зданию контрразведки подкатила кавалькада фаэтонов и извозчичьих пролеток. На них сидели бандиты. У каждого в руках была связка гранат.

На глазах у деникинской охраны бандиты перегородили фаэтонами улицу и, опрокинув несколько проезжавших мимо телег, соорудили баррикаду. Затем один из них, в панцире из пулеметных лент, подошел к растерянным, напуганным этими приготовлениями часовым.

— Ты, — указал он выбежавшему на шум офицеру, — иди передай Мише Япончику, что мы за ним приехали. И еще скажи своим панам, что мы ждем пятнадцать минут, а потом пусть они не обижаются…

Больше он ничего не сказал и вернулся к товарищам.

Офицер убежал в дом. Вскоре оттуда выскочил багровый от ярости сам начальник контрразведки,

— Что за бедлам! — загремел он. — С ума спятили?! Немедленно очистить улицу! — и зашагал к баррикаде, желая, должно быть, устрашить бандитов своим грозным видом.

За ним потянулись другие офицеры.

Из-за телег негромко, но внушительно предупредили:

— Не подходить!

Начальник контрразведки остановился на полпути, дрыгнул тощей ногой в шевровом сапоге, повернулся и так же решительно зашагал обратно, сопровождаемый всей своей свитой.

Некоторое время в здании контрразведки слышалась какая-то возня. А затем на крыльце появился Мишка Япончик.

Вид у него был помятый, но он вежливо раскланялся с часовыми и, вертя пальцами щегольскую тросточку, неторопливо спустился с крыльца. Бандиты шумно приветствовали его. Мишка сел на одну из пролеток и уехал, помахав контрразведчикам рукой в палевой перчатке.

Деникинцы бурно возмущались наглостью молдаванского биндюжника, клеймили его позором в одесских газетах. Но и только. На большее они не осмелились, решив до поры до времени не связываться с бандитами. А Мишка после этого случая возомнил себя революционером. Программу он избрал наиболее подходящую для себя: анархизм…

Седьмого февраля двадцатого года в Одессу пришла Красная Армия. Город навсегда стал советским. И уже через три дня чекисты вместе с красноармейцами устроили первую большую облаву на бандитов. Япончик сразу почувствовал, что на этот раз в Одессу пришла настоящая власть, с которой ему не совладать. Ее поддерживал народ, в том числе бедняцкое население Молдаванки…

В эти дни к Япончику неожиданно явились представители матросского революционного комитета. Они коротко изложили свои требования. Послезавтра комитет устраивает благотворительный вечер с концертом и танцами в Матросском клубе, Весь сбор поступит в

пользу сирот одесских матросов, погибших а боях за революцию. Но при нынешнем положении в Одессе вечер может сорваться: жители не решаются выходить из домов с наступлением темноты. Если концерт, в котором выступят знаменитые артисты, пройдет при пустом зале, в том будет вина Япончика, и комитет доведет это до сведения всех революционных матросов.

Угроза была нешуточная, но Япончик тем не менее чувствовал себя польщенным: как-никак это было признание его силы.

— Что ты мне доказываешь! — возмутился он. — Или я враг бедных сирот? У меня сердце разрывается слушать таких глупостей! Передай комитету, пусть положатся на меня!

В тот же день на улицах были расклеены объявления, напечатанные крупным шрифтом. Они гласили:

«В Матросском клубе состоится интересный вечер с артистами!,

Сбор в пользу сирот!

Все на концерт!

Порядок обеспечен! Грабежей в городе не будет до двух часов ночи!»

И стояла подпись: «Михаил Винницкий».

Впервые за много лет одесситы безопасно гуляли вечером. Люди Япончика патрулировали по городу, охраняя порядок.

Но ровно в два часа те же патрули начали раздевать зазевавшихся горожан.

— Уже два часа, где дисциплина?! — возмущались они, вытряхивая из пальто какого-нибудь незадачливого гуляку.

ЧК и Особый отдел Красной Армии опубликовали совместное постановление: впредь налетчики, застигнутые на месте преступления, будут расстреливаться без суда и следствия. Никакой пощады бандитам, терроризирующим мирное население Одессы!…

Облавы на Слободке и Молдаванке убедили Япончика в том, что привольное бандитское житье кончилось. Советская власть оказалась таким орешком, который был ему явно не по зубам.

И Япончик решил с Советской властью не ссориться.

Однажды в кабинете начальника Особого отдела Красной Армии Фомина зазвонил телефон. Дежурный доложил, что два каких-то подозрительных типа требуют, чтобы их пропустили к высшему начальству. Один назвался Михаилом Япончиком.

— Вооружены? — спросил Фомин.

— Кажется, да.

— Отберите оружие и пропустите.

Япончик пришел с телохранителем — детиной саженного роста. Вожак молдаванских бандитов был одет необыкновенно скромно: в расшитую украинскую рубаху, в синие галифе из жандармской диагонали и хромовые сапоги.

— Привет! — развязно сказал он, поднимая руку, — Как поживаете?

Не дожидаясь приглашения, он опустился на табурет перед столом начальника и оглядел скромную обстановку кабинета.

— Фи! — оказал он и наморщил свое плоское лицо с коротким и будто расплющенным носом. — Разве не нашлось в Одессе пары хороших кресел и приличного дивана для такого солидного места? — Он покачал головой и с интересом уставился на начальника Особого отдела. — Вы и есть Фомин? — спросил он.

— Я и есть.

— А меня вы знаете?

— Не имею удовольствия.

— Я — Винницкий. Иногда меня еще называют Япончиком. Может быть, слышали? А это мой адъютант… — Япончик замялся. — Зовите его Жора Дуб, он не обидится.

Фомин выжидательно молчал, разглядывая посетителей и стуча карандашом по стопке бумаг. Лицо у него тоже было скуластое, твердое, монгольского типа, с редкой щетинкой на подбородке.

— Так вот, — продолжал Япончик, несколько сбитый с толку тем, что его имя, казалось, не произвело на Фомина никакого впечатления, — я имею к вам серьезный разговор. В последнее время вы стали очень грубо обращаться с моими людьми.

— С какими это «моими людьми»? — прищурился Фомин.

Япончик досадливо сдвинул брови:

— Товарищ Фомин, мы не дети! Вы знаете, кто я, я знаю, кто вы.

— Ну, допустим, — согласился Фомин — Дальше что?

— Вот я и говорю: вы очень грубо поступаете с моими людьми и коцаете[4] их где придется.

— Мы расстреливаем бандитов, — сказал Фомин, — Пока еще мало, недостаточно. Впредь будем расстреливать больше.

— Правильно! — Япончик хлопнул ладонью по столу. — Совершенно правильно делаете, товарищ Фомин! Это говорю вам я, Михаил Винницкий! Некоторые глупые люди думают, что я такой же, как они. Бессовестные враки! Спросите кого хотите, и вам скажут: Винницкий никогда не обижал бедняков! Винницкий всегда был за рабочий класс и подвергался страшным издевательствам в деникинской контрразведке! И я сказал своим людям: одно дело — грабить при белых и совсем другое дело — грабить при красных. Это две больших разницы! Я не бандит, чтоб вы знали! Я экс-про-при-атор! — запнувшись на трудном слове, объявил Япончик. — Революция для меня родная мать! И если теперь кто-нибудь возьмется за старое, тому я злейший враг, и пусть их бьет в самую душу чека и Особый отдел! Даю на то свое согласие!

— Покорнейше благодарим! — усмехнулся Фомин. Он все еще не мог понять, к чему клонит Япончик. — Обошлось бы и так как-нибудь.

Япончик «пропустил это замечание мимо ушей.

— И вот я имею до вас деловое предложение! — продолжал он. — До сих пор я боролся, сидя в Одессе. Теперь я хочу выйти на простор! Вы, вероятно, знаете, что под моим командованием (он так и сказал — «под моим командованием») тысячи человек. Если хотите, я могу сделать из них регулярное войско за Советскую власть! Что для этого надо? Ровным счетом пару пустяков! Одну бумажку, что я есть красный командир! Остальное я беру на себя. Вы получите боевой полк из отборных смельчаков! Оружие у меня есть, одежа у меня есть, авторитет у меня тоже есть. Дайте бумажку, и через неделю я выступлю на фронт громить белополяков! — Япончик припечатал кулак к столу и откинулся на табурете, победно глядя на Фомина.

— Та-ак… — протянул Фомин. — По-нят-но…

Неторопливо стуча карандашом по бумаге, он лихорадочно перебирал в уме все «за» и «против» Мишкиного предложения.

Обстановка в Одессе сильно разрядится, если Япончик выведет из нее бандитов Но удастся ли ему это? Станут ли они воевать? Народ ненадежный!…

К тому же выдать Япончику требуемый мандат — значит взять на себя ответственность за все его действия. Нелегкая задача!

Или все-таки рискнуть? Какой удивительный случай прибрать бандитов к рукам!…

— Я один таких вопросов не решаю, — произнес наконец Фомин. — Надо согласовать с Реввоенсоветом фронта.

— Правильно! — сказал Япончик. — Что я, не понимаю? Все должно быть солидно! Скажите Реввоенсовету, они не просчитаются!

— Ты уверен, что соберешь людей? — опросил Фомин.

— Товарищ начальник, — снисходительно проговорил Япончик, — вы здесь новый человек, и вам простительно задавать такие наивные вопросы. Мне просто смешно! Винницкого немного знают в Одессе, и его слово чего-то стоит! Если я говорю…

— Ладно, — перебил Фомин, — все ясно. Завтра получишь ответ.

— Вот это разговор! — сказал Япончик, вставая. — Люблю деловых людей! Тогда не буду вас больше отвлекать, разрешите откланяться… И скажите, чтобы нас выпустили отсюда.

Фомин кликнул дежурного и велел проводить посетителей.

В тот же день Реввоенсовет принял решение выдать Япончику мандат на формирование боевого полка. Риск, в конце концов, был невелик. Возможно, некоторая часть бандитов действительно возьмется за ум — каких только чудес не делала революция! Если же ничего не выйдет, то разоружить бандитов, собранных вместе, будет легче, чем сейчас, когда они прячутся по темным углам. Но главное: представлялась наконец реальная возможность очистить город от бандитов.

Япончик взялся за дело.

Не менее двух тысяч воров и налетчиков изъявило готовность вступить в его войско. Новосельская улица, где Япончик расположился штабом, превратилась в военный лагерь…

И вот в один прекрасный день — это был поистине прекрасный день для жителей Одессы! — бандиты выступили на передовые позиции.

Япончик сделал все, чтобы это событие надолго осталось в памяти одесситов.

Впереди шли музыканты. Люди Япончика собирали их по всему городу. Трубачи и флейтисты из Оперного театра, нищие скрипачи, побиравшиеся по дворам, гармонисты из слободских пивнушек — все они сегодня шагали рядом, играя походные марши и блатные молдаванские мелодии.

Позади оркестра ехал на белом жеребце сам Япончик в кожаной фуражке, «как у Котовского», в офицерском френче и красных галифе с золотыми позументами. Два маузера и прямой уланский палаш в сияющих никелированных ножнах с зазубренным колесиком на конце составляли его вооружение.

Рядом несли огромное знамя из тяжелого малинового бархата. На нем было вышито полное название полка: «Первый непобедимый революционный интернациональный одесский железный полк «Смерть буржуям!»

Около знамени ехал полковой комиссар, назначенный Реввоенсоветом, — смуглый черноволосый молодой человек в студенческой тужурке.

А вслед за ними нестройными рядами двигалось Мишкино воинство. Его украшали мундиры всех европейских армий, побывавших в Одессе. Рябило в глазах от голубых французских шинелей, английских хаки, синих жупанов и греческих курток. Особенное разнообразие являли головные уборы. Кроме обычных картузов и кубанок, здесь можно было увидеть гайдамацкие папахи с длинными шлыками, польские конфедератки, береты французских пехотинцев и даже немецкие каски с высокими острыми шишаками. Кокарды были ободраны, вместо них прикреплены красноармейские звездочки.

Сотрясая оконные стекла, гремел оркестр, развевалось малиновое знамя, и бандиты медленно шествовали по улицам, потея под бременем навешанного на них оружия — винтовок, пистолетов, гранат и пулеметных лент, их с избытком хватило бы, чтобы вооружить целую дивизию.

Поглазеть на такое небывалое зрелище высыпали тысячи зевак. Темпераментные одесские обыватели, падкие на все яркое и необычное, с удивительной легкостью поверили в то, что бандиты «исправились». Они даже готовы были гордиться «своими» бандитами: где вы еще видели такой город, чтобы в нем даже налетчики («Вы слышите, даже налетчики!») шли воевать за Советскую власть! Они махали платочками, выкрикивали пожелания доброго пути и победы, забыв, что еще совсем недавно эти самые люди превращали их жизнь в сплошной кошмар, не прекращавшийся ни днем ни ночью…

Едва эшелон с молдаванским воинством (покинул Одессу, как стало совершенно ясно, что Мишка переоценил свои силы. Ни малиновое знамя, ни звездочки на головных уборах не могли изменить его людей: бандитами они были, бандитами и остались.

В вагоне Япончика шло беспробудное пьянство. Бренчали гитары, раздавался дробный топот пляшущих, пахло сивухой, визжали прихваченные из Одессы женщины.

Урканы не отставали от своего вожака. На каком-то полустанке они расстреляли стоявшую на запасном пути цистерну, решив, что в ней спирт. Цистерну разнесло вдребезги: в ней оказался керосин. Крестьян, выносивших к поезду молоко и вареную картошку, бандиты обирали вчистую, не платя ни гроша.

Плоть от плоти молдаванской голытьбы, Япончик не усматривал в этом ничего из ряда вон выходящего.

— Подумаешь — дело! — оказал он комиссару, когда тот потребовал немедленно пресечь грабеж. — Может, у них такая привычка бороться со спекуляцией. И вообще, ты их не замай: люди на смерть едут!

Убедить его, что это бросает тень на всю Красную Армию, было невозможно. Комиссар принял свои меры. Предупрежденные им по телеграфу железнодорожники выставили на каждой станции вооруженные патрули. Базары опустели. Грабить стало некого. Боевой дух «отборных смельчаков» сразу же спал.

И тогда Мишкино воинство начало таять так же быстро, как создавалась. Понятия долга, чести, воинской дисциплины были налетчикам чужды. Будущее не сулило им ничего хорошего: окопную сырость и жестокие бои с белополяками, в которых, неровен час, и убить могут. Уголовники затосковали по своим теплым «малинам», где никакой дождь не страшен и рукой подать до чужих карманов. Наскоро собрав пожитки, они без лишних слов стали покидать эшелон и, кто как мог, удирать в Одессу. Остановить их можно было, пожалуй, только самыми крутыми мерами, вплоть до расстрела, а на это Япончик никогда бы не пошел. Он слишком хорошо знал своих приятелей: начни налаживать дисциплину — и никто не поручится за твою собственную шкуру…

За станцией Вапнярка поезд остановился в степи. Вдали раздавались глухие раскаты артиллерийской канонады.

Комиссар нашел Япончика возле штабного вагона.

— Почему остановились?

— Что это такое? — вместо ответа спросил Япончик и, прислушиваясь, поднял палец.

— А ты не знаешь? — сказал комиссар. — Это война. Черноморские матросы громят белополяков.

— Да?… — неопределенно пробормотал Япончик. — Подумать только, сколько там шуму!…

Из всех вагонов торчали головы его встревоженных дружков.

— Распорядись ехать дальше! — потребовал комиссар.

— Погоди, — сказал Япончик. — Куда нам спешить?…

Он еще постоял в раздумье, а когда земля донесла особенно сильный орудийный удар, ушел в вагон.

Эшелон продолжал стоять. Комиссара к Япончику не допускали.

— Думает! — сказали ему.

Утром в вагонах недосчитались еще двух сотен молдаванских «героев». А Япончик все еще продолжал «думать», запершись в штабном вагоне со своими приближенными.

Комиссар понял: Япончик струсил. Выбор у бандита был невелик: либо идти на фронт, либо признать провал своей затеи и предстать перед революционным трибуналом. Ни то, ни другое не привлекало Япончика. Он выбрал третье: взяться за старое, сохранить престиж в глазах собственных приятелей и ждать лучших времен. В конце концов, много было разных властей, все погорели, авось и Советская не устоит…

Комиссара вызвали в штабной вагон.

— Мы тут все обмозговали, — объявил ему Япончик. — Это не наше дело — сидеть в окопах!

— То есть, как это?!

— Очень просто! Завертаем до дому!

— Что ты болтаешь? Подумай, что ты говоришь!

— Я уже думал! Какой мне смысл здесь сидеть, спрашивается? Ревматизем наживать?

— А приказ?… Ты понимаешь, что это называется изменой воинскому долгу?!

— Воинскому долгу… — передразнил Япончик. — Не пугай меня красивыми словами! Если я буду в Одессе, она станет для белых могилой!

Комиссар был молод. Выдержка давалась ему с трудом. Но он все-таки заставил себя говорить спокойно:

— Винницкий, ты сейчас краском, а не кто-нибудь… То, что ты задумал, — предательство!

Япончик строптиво вздернул подбородок?

— Не капай мне на мозги, пока что я на свою голову не жалуюсь. Словом, нечего мазать кашу по столу, решили — и все! Между прочим, тебе я советую сидеть тихо и не рыпаться. Ты же знаешь моих ребят; у «их сильно испорчены нервы!…

Комиссар ничего не ответил и вышел из вагона.

…Пешком он добрался до ближайшего села, достал коня и без седла поскакал в Вознесенск — большую узловую станцию, которую бандиты миновать не могли.

Он загнал коня, шел пешком, пристраивался на попутные телеги и, верно, опоздал бы все-таки предупредить вознесенских коммунистов об измене Япончика, если бы неожиданные обстоятельства не задержали того на станции Вапнярка.

Когда эшелон с бандитами возвратился в Ваинярку, на станцию прискакал председатель местного ревкома, бывший студент, большевик Зонин, совсем еще молодой человек, двадцати двух лет от роду, больной туберкулезом, с бледным тонким лицом мечтателя и аскета. Только вчера он с почестями провожал этот эшелон на фронт…

Бросив коня на привокзальной площади, Зонин выскочил на платформу. Гомон, крики, матерная брань оглашали станцию. Бандиты тащили в вагоны все, что только можно было утащить: половики, ведра, какой-то захудалый железнодорожный инвентарь и даже сорванные со стен кумачовые плакаты. В суматохе никто не обратил на Зонина внимания.

Он побежал вдоль эшелона, ища Япончика. Навстречу попался взлохмаченный низкорослый бандит, тащивший для какой-то надобности длинную двухдюймовую доску. Зонин схватил его за рукав:

— Где Винницкий?

— Отчепысь! — рванулся бандит.

— Где Винницкий, спрашиваю!

— В вокзале. Душу вынает из якого-то начальника, чтоб паровоз давал…

Уже на пороге пассажирского зала Зонин услышал разъяренный голос Япончика. То, что он увидел, пробившись сквозь толпу бандитов, сразу объяснило ему, в чем дело.

А дело было в том, что едва налетчики захватили станцию, как, спасаясь от них, разбежались все станционные служащие. Это было бы еще полбеды, но вместе со служащими скрылась и паровозная бригада. Поймали только начальника станции. Из него-то Япончик и «вынал душу».

Начальник станции был тщедушный старичок с испуганными блекло-голубыми глазами и седой эспаньолкой. Япончик тряс его, сграбастав за лацканы синей форменной тужурки.

— Где машинист, старая крыса? — рычал он. — Где твои паровозники, сволочь? Отвечай по-хорошему, добром прошу!…

От «доброты» молдаванского бандита у начальника станции безвольно, как на шарнирах, моталась голова. Фуражка с красным околышем слетела на пол, обнажив легкие, как паутинка, белые волосы. Заикаясь и всхлипывая, он слабо взмахивал руками и пытался объяснить, что в Вапнярке работает недавно, что сам он из Умани и здесь почти никого не знает. Он бы всей душой рад помочь «товарищу командиру», но что он может сделать один, если все разбежались и бросили его на произвол судьбы?…

— Врешь! — неистовствовал Япончик. — Нарочно резину тянешь! Говори, где они, или самого заставлю поезд вести! Не поведешь — вздерну на водокачке, как паршивую собаку! Последний раз спрашиваю, куда машинистов задевал?

— П-поверьте, т-товарищ командир, жизнью вам клянусь, н-не знаю! — заплакал начальник станции.

— У-у! — Япончик коротко и жестко ткнул его кулаком в лицо.

Старик охнул. Кровь из разбитого носа окрасила его аккуратно подстриженные усы, потекла на дрожащий клинышек бородки.

— Стой, Винницкий! — закричал Зонин. — Требую прекратить произвол!

Япончик обернулся:

— А тебе что? Ты кто такой?

— Я председатель Вапнярского ревкома Зонин. Отпусти человека! Машинистов все равно не будет! Без приказа командования отсюда не уедет ни один человек!

Япончик отпихнул начальника станции и шагнул навстречу председателю ревкома. Перекошенное лицо его стало изжелта-бледным. Узкие глаза косили от ярости. Деревянные коробки маузеров путались у него в ногах, и конец длинного палаша со звоном волочился по кафельному полу.

— Задержать хочешь? Небось уже и подмогу вызвал?…

— Слушайте все! — Зонин вскочил на скамью посреди зала и сорвал с головы фуражку. — Бойцы первого одесского полка! Я обращаюсь к вам от имени Военного революционного совета! Вы добровольно встали под красное знамя Советской власти, а теперь вас подбивают не выполнять приказы красного командования, толкают на путь предательства революции! Властью, данной мне Республикой, я смещаю бывшего командира полка и беру командование на себя! Я знаю, среди вас найдутся верные революции, которые сомкнут свои ряды в борьбе за счастье народа!…

Нет, не этими словами можно было пронять стоявших перед Зониным людей! Да и существовали ли вообще слова, способные подействовать на это разномастное одесское жулье, собранное Япончиком в пресловутый «молдаванский полк»?! Злобные наглые лица окружали Зонина, пустые глаза…

— Через несколько часов сюда прибудут красные войска! — продолжал Зонин. — Предатели и изменники будут разоружены. Предлагаю не дожидаться прихода Красной Армии и своими силами обезвредить тех, кто подбивает вас на измену!…

— Га-ад! — завизжал Япончик. — Войска вызвал! Не слушай его, братва! То ж провокатор! Бей его!

Вот это было понятно!

— Бе-ей! Лягавый!… — завопили в толпе,

— Дави гада!…

Зонин взмахнул рукой:

— Стойте!… — но голос его потонул в яростном, неистовом реве.

Кто-то толкнул его в спину, кто-то выдернул скамью из-под ног. И когда он, неловко взмахнув руками, упал на пол, его захлестнула черная ревущая лавина бандитов.

Председателя вапнярского ревкома били сапогами, прикладами, рукоятками револьверов. Били по-бандитски, насмерть. В уже бездыханное, распластанное на грязном полу тело Япончик выпустил три пули из маузера…

После долгих поисков бандитам все-таки удалось найти машиниста, спрятавшегося в станционных складах. Его тоже зверски избили и заставили вести поезд в Одессу.

На рассвете следующего дня они прибыли в Вознесенск.

Но комиссар успел опередить их на несколько часов и поднять на ноги всю городскую партийную организацию. Япончику подготовили достойную встречу.

Поезд загнали в тупик, который находился на пустыре, названном Марьин луг, в честь посещения Вознесенска вдовствующей императрицей. В кустах расставили пулеметы. Местные комсомольцы раскопали на свалке старое испорченное полевое орудие, не способное сделать ни одного выстрела. Его вытащили на самое видное место. Для пущего впечатления навели на «штабной» вагон. И грозный вид покалеченного артиллерийского ветерана сделал больше, чем все прочие приготовления. Когда эшелон остановился, из него не вышел ни один человек, только двери и оконца теплушек ощетинились винтовочными стволами.

Члены ревкома во главе с председателем Синюковым и комиссаром в полной тишине поднялись в «штабной» вагон, где Япончик ожидал их со своими ближайшими дружками.

— Ты арестован, клади оружие! — сказал Синюков. Глазок его нагана в упор нашаривал грудь Япончика.

Опытный бандит сразу понял, что дела его плохи. О защите нечего было и думать. Оставалось последнее средство: наглость. И Япончик пустил его в ход.

— Вот как вы встречаете командира первого полка молдаванского пролетариата! — проговорил он, насупив вздернутые к вискам брови. — Это «как же надо понимать? Изме…

Синюков не дал ему договорить:

— Клади оружие, бандитская образина! Считаю до трех! Именем революции, раз!…

Япончик оглянулся. Стоявшие позади него расступились. Дружки, правильно оценив обстановку, уже поспешно снимали пояса с подвешенными к ним гранатами, через головы стаскивали перевязи пистолетов.

— Два!…

Сдача означала: военный трибунал и — смерть, неминучую позорную смерть… Нет, только не сдаваться! Только бы вырваться отсюда! Только бы вырваться!…

Медленно, стараясь выиграть время, Япончик отстегнул палаш, бросил его под ноги. Взялся за поясной ремень. И вдруг, пригнувшись, рванулся к двери в соседнее купе.

Тут и настигла его пуля. Он взвизгнул, разметал руки и ничком повалился на пол…

Известие о смерти Япончика ввергло его приятелей в панику. Немедленно возник слух, что красные войска близко, что со стороны Колосовки подошла кавалерийская бригада и уже окружает Вознесенск. Бандиты начали разбегаться кто куда. В панике никому из них и в голову не пришло мстить за своего главаря.

Войска из Одессы прибыли только на следующее утро. Красноармейцы ловили бандитов по дворам, снимали с чердаков, выволакивали даже из выгребных ям…

Бесславная история Мишки Япончика закончилась. Однако бандитская проблема еще не была решена.

Давно уже не существовало Япончика и его «армии», но по-прежнему ночами Одессу лихорадило от засилья уголовников. С наступлением темноты город испуганно замирал. Жители наглухо запирались в домах и, вздрагивая от шорохов, вслушивались в ночную тишину. То и дело на улицах раздавалось торопливое шарканье ног, где-то жалко трещали запоры, где-то зловеще тявкал револьверный выстрел, или вдруг, точно горох по железному листу, рассыпалась перестрелка. Всю ночь в городе шла невидимая борьба: чекисты охотились за налетчиками, налетчики — за чекистами.

Тревожно было в голодной Одессе, когда окончилось наконец вынужденное безделье Алексея Михалева.

НАЧАЛО

Это случилось вскоре после того, как Синесвитенко уехал в Раздельную с рабочим продовольственным отрядом. На прощание Синесвитенко сделал Алексею подарок. Когда-то удалось ему раздобыть на базаре две одинаковые фигурки китайских болванчиков. Фигурки были из крепкой стали, полые внутри, и Синесвитенко смастерил из них зажигалки. Если нажать пружинку на спине болванчика, верхняя часть его головы немного откидывалась и изо рта вырывался тонкий язычок пламени. Еще раз нажмешь — рот захлопывался, проглатывая огонек. Таких зажигалок Алексею еще не доводилось видеть. У Синесвитенко были золотые руки.

— Возьми на память, — предложил Синесвитенко. — Кто знает, увидимся ли еще, а так, может, и вспомнишь… За Пашкой доглядывай, — попросил он. — Я ведь ненадолго. Ежели хорошо пойдет, через неделю буду обратно.

— На меня надежда слабая, — сказал ему Алексей, — не сегодня-завтра могу улететь.

— Ну, пока здесь… Он хлопчик мозговитый, проживет и сам.

Через два дня после его отъезда, поздно вечером, когда Алексей и Пашка от нечего делать играли перед сном в подкидного дурака, в дверь постучали. Джека, спавший на табурете, соскочил на пол и залаял. Алексей отложил примятые карты (а напринимал он много: Пашка играл здорово и к тому же еще жулил) и пошел открывать.

За дверью стоял невысокий человек в штатском пальто.

— Здравствуйте, — оказал он, — привет вам привез из Херсона.

— От Сергея Васильевича?

— От Василия Сергеевича. Вас ждут, просили скорей…

И казалось, с приходом этого человека жизнь сразу обрела привычный, тревожный ритм, будто и не было десятидневной передышки. Алексей торопливо навернул портянки, всунул ноги в сапоги и наскоро увязал в тряпицу немудрящее свое имущество — запасную пару исподнего белья и стопку писчей бумаги.

Одевшись, подошел к Пашке:

— Будь здоров, ухожу.

— Надолго? — опросил Пашка, который с тревогой наблюдал за сборами Алексея.

— Кто его знает. Ждать-то меня не надо.

У Пашки задрожали губы.

— Насовсем, что ли?

— Ну уж и насовсем!… Приду, наверно. А если нет, сам хозяйничай. Еды тебе дней на пять должно хватить, постарайся обернуться, пока отца нет. На рыбалку ходи… — Алексей говорил преувеличенно бодро и при этом старался не глядеть в огорченные Пашкины глаза, чтобы и самому не расчувствоваться (привык все-таки к мальчонке). — Словом, все должно быть в порядке. Если завтра не вернусь, скажи во дворе, что, мол, устроился работать к немцам в экономию. Понял?

Пашка не ответил. Веки его подозрительно набухли.

— Ну, прощай, — Алексей потрепал его по жестким вихрам, слипшимся от соленой морской воды, и направился к двери. — Пойдемте, — кивнул связному.

Они вышли на улицу.

— Отсюда в квартале — фаэтон, — вполголоса сказал связной.

Они свернули за угол, и Алексей увидел в отдалении желтый светлячок цигарки. Связной громко кашлянул. Огонек прочертил в темноте кривую и, упав на землю, рассыпался красноватыми, сразу погасшими искрами. Застучали копыта, фаэтон подъехал.

— Раскуриваешь! — недовольно проговорил связной. — Нашел занятие.

— Вы бы еще дольше возились! — отозвался возница. Голос у него был молодой и сердитый. — Садитесь уж…

Алексей сел рядом со связным на кожаную подушку сиденья, щелкнули вожжи по конской спине, и фаэтон покатился, качаясь на мягких рессорах.

Они ехали довольно долго. Сперва по немощеной, в глубоких рытвинах дороге, потом по твердому настилу брусчатки, звонко цокавшей под копытами, и, наконец, по мягким деревянным торцам в центре города.

Остановились вблизи какого-то сквера.

— Жди здесь, — приказал связной вознице. — И насчет курева сократись. Двинули, товарищ, — он легонько подтолкнул Алексея и соскочил на землю.

Обогнув сквер, они пересекли улицу, вошли в темный подъезд большого дома и поднялись на второй этаж. Связной дернул ручку звонка. За обитой войлоком дверью брякнул колокольчик, и почти тотчас же им открыли. Пожилая женщина в домашнем халате провела их в конец длинного коридора, толкнула одну из дверей.

В комнате с завешенными окнами, обставленной тяжелой дубовой мебелью, сидели за столом Оловянников и Инокентьев. В углу Алексей увидел еще одного человека— седого, кряжистого, в потертом пиджаке, по виду рабочего.

— Спасибо, — сказал Оловянников связному, — можете идти. — Когда связной и женщина вышли, он взглянул на Алексея, приветливо щурясь из-за очков. — Как дела, херсонец?

— Какие дела? — хмуро сказал Алексей. — Для таких дел незачем было из Херсона уезжать: там тоже рыбалка хорошая.

Оловянников усмехнулся: — Ничего не поделаешь, приходилось выжидать. — Он указал на стул. — Садись. Как чувствуешь себя? Нашему брату отдых на пользу не идет, это уже доказано. Привыкаешь к неспешному существованию, и что-то в тебе ослабевает, размягчается, а после все как будто внове. Замечал?

— Нет. Опыта не было, — сухо ответил Алексей.

— Понятно, — засмеялся Оловянников. — Ты, я гляжу, совсем на нас (разобиделся. Ну ничего, дорогой товарищ, теперь работы хватит, можешь быть спокоен. Давай, Василий Сергеевич, рассказывай.

— Ты все помнишь, что я тебе говорил у Синесвитенко? — опросил Инокентьев.

— Помню.

— Насчет агента, которого мы ждали из-за кордона, и все остальное?

— Да.

— Так вот, агент прибыл. Второй день здесь.

— Второй день? А почему…

— Не спеши вопросы задавать, сейчас все узнаешь. Раньше мы думали агента перехватить и (послать тебя вместо него. Но в последний момент оказалось, что он приезжает второй раз. Значит, подменять нельзя: верный провал. Словом, обстоятельства изменились… — Инокентьев повернулся к сидевшему в углу человеку. — Двигайся ближе, Валерьян, — сказал он ему, — доложи все сначала.

КАК МЕНЯЛИСЬ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Некто, по имени Григорий Павлович Рахуба, прибыл в Одессу морем. Высадили его в районе четырнадцатой станции Большого Фонтана[5], и день он отсиживался в колючих зарослях на берегу. Ночью Рахуба пробрался в город на явочную квартиру. Хозяин явки, по профессии наборщик, Валерьян Золотаренко скрывал его у себя весь следующий день, а в сумерки повел на новую явку.

И вот по дороге с ними приключилась неприятность, грозившая в те годы каждому, кто осмеливался совершать -ночные прогулки по Одессе.

На темной улочке возле Греческого базара, куда по заранее намеченному плану Золотаренко привел Рахубу, их окружили какие-то люди. Один из этих людей, в надвинутой до бровей кепке, осветил их фонариком.

— Кто такие? — спросил он удивленно. — Куда вы собрались, уважаемые? Что вам дома не сидится?

Он вел себя, как блатной, этот человек.

Золотаренко оттер Рахубу плечом.

— Добрые граждане! — оказал он проникновенно. — Отпустите с миром, доктора веду к жинке, помирает совсем…

— Доктора?…

Светя фонариком, человек в кепке оглядел прочные сапоги Рахубы, его синюю куртку военного покроя, в отворотах которой виднелась мятая украинская рубаха, и широкие, слегка обвислые плечи.

— Что ты мне баки заколачиваешь! — проговорил он. — Какой же это доктор? Или я докторов не видел?

— Право слово, доктор! — принялся уверять его Золотаренко. — По женским делам специалист.

— Я действительно врач, — сказал Рахуба, — недавно из армии.

— Ой ли! — Человек в кепке недоверчиво покачал головой. — А что у вас в карманах, гражданин доктор? Может быть, что-нибудь стоящее? Так лучше отдайте мне, а то вас непременно ограбят: Одесса — это такой город!…

— Есть немного денег, — сказал Рахуба. — Возьмите, если надо.

Он достал из кармана несколько «лимонов»[6]. Не взглянув на деньги, человек в кепке шагнул ближе и вдруг провел ладонями по груди Рахубы.

— А это что такое? — спросил он, нащупав под сукном куртки что-то плотное.

— Пусти, это инструмент, — ответил Рахуба.

— А ну, покажи! — потребовал тот.

И тогда, резко отпихнув стоявшего перед ним человека, Рахуба бросился в сторону. Дальнейшее происходило быстро и в полном молчании. Кто-то успел подставить Рахубе ногу, он растянулся на земле, а когда вскочил, на него накинулись сразу трое.

Рахуба отбивался отчаянно: это был недюжинной силы человек и драться он умел. В темноте слышались хриплое прерывистое дыхание, тупые шлепки ударов.

В самый разгар потасовки кто-то крикнул:

— Облава!…

И вслед за тем на соседней улице пронзительно заверещал милицейский свисток.

В одно мгновение улица опустела: нападающие будто испарились.

Золотаренко подскочил к Рахубе:

— Бежим! Скорее!…

Рахуба сидел на мостовой, держался за колено. Он хотел было встать, но тут же, охнув, снова опустился на землю.

— Нога…

Свистки приближались. Подхватив Рахубу под мышки, Золотаренко оттащил его в ближайшую подворотню. Мимо, тяжело дыша, протопали милиционеры. Когда шаги их затихли в стороне Греческого базара, Золотаренко спросил:

— Что с вами?

— Похоже, ногу вывихнул…

— Взяли что-нибудь?

— Не успели…

Золотаренко встревоженно оглянулся по сторонам:

— Как бы милиция не вернулась! Идти-то вы сможете?

— Далеко еще?

— Далеко! До Пересыпского моста.

Рахуба, кряхтя, растер колено. Откинувшись на спину, он уперся локтями в землю и приказал:

— Ну-ка, дерни!

Золотаренко с силой потянул его за сапог. Рахуба зарычал от боли…

Отдышавшись, он поднялся с помощью Золотаренко и сделал несколько шагов.

— М-м, дьявольщина!… Нет, не дойду…

— Куда ж теперь? Что делать будем? — всполошенно шептал Золотаренко. — Мне вон тоже руку рассадили, пиджак весь в клочья!…

— Дай плечо опереться, — проговорил Рахуба, — назад пойдем! — И он выматерился сквозь зубы, кляня одесских налетчиков и собственное невезение.

Так в самом начале своего рейда эмиссар белогвардейского союза «Освобождение России» был вынужден прочно осесть на квартире наборщика Валерьяна Золотаренко.

Нога его отекла и болела нестерпимо.

— Должно, трещина у вас в кости, — высказал предположение Золотаренко. — Хотите, врача позову? Есть один по-соседству. Скажем — родственник приехал…

Рахуба отказался. Боль пугала его меньше, чем разоблачение.

Он сидел в тесной кухонной кладовке, прикладывая к ноге холодные компрессы. Встрепанный, обросший черной щетиной, он удивительно напоминал попавшего в капкан зверя…

Вечером он велел Золотаренко сходить к руководителю его пятерки и, если будет возможно, привести его сюда.

Золотаренко ушел и через два часа ввалился в кладовку бледный с искаженным лицом, не сел — рухнул на топчан. Придя в себя, рассказал следующее.

Три дня назад к руководителю его пятерки — Миронову — явился кто-то из центра. Миронов оставил его ночевать, и в ту же ночь явку накрыла чека. Когда чекисты окружили дом, Миронов и его гость стали уходить по крышам. Чекисты открыли огонь и ухлопали обоих. Во дворе до сих пор засада. Золотаренко повезло: в квартале от дома он встретил мироновского дворника — своего человека, и тот предупредил его.

— Что делать будем? — вздрагивая и косясь на дверь, шептал Золотаренко. — Сейчас они подряд начнут чистить!…

— Тихо! — прикрикнул Рахуба. — Миронов живой?

— Убит Миронов! И тот, второй, тоже! Дворник сам помогал их на извозчика укладывать. Говорит, прямо в висок…

— С кем у тебя еще связь?

— Ни с кем. Только с Мироновым.

— А сейчас не было за тобой слежки?

— Не было. Я больше часу по городу колесил.

Рахуба вздохнул с облегчением.

— Время-то уходит! — напомнил Золотаренко.

— Не трясись, — со злобой проговорил Рахуба, — развалишься! Если Миронов убит, до тебя еще не скоро доберутся, мертвый не выдаст… — Он откинулся на груду мягкого тряпья, сложенного за спиной, с минуту молчал, раздумывая, — на лбу у него вздулась толстая вертикальная складка — и вдруг процедил сквозь зубы грязное ругательство:—…одно к другому, как нарочно…

Положение действительно было аховое. Через три дня за Рахубой должна была прийти шаланда из Румынии: задерживаться в Одессе он не мог. Но и уехать, не выполнив ни одного из имевшихся у него заданий, тоже было невозможно. Все было бы просто сделать с помощью Миронова, имевшего постоянную связь с центром. Теперь же приходилось искать другие пути. У Рахубы были еще явки, но для того, чтобы плутать по ним, необходимо время. На худой конец можно было бы послать Золотаренко, но Рахуба не хотел оставаться один: с больной ногой без помощника из Одессы не выберешься.

Все это он, не таясь, поведал Золотаренко. Вывод был таков: нужен еще один человек.

— Есть у тебя кто-нибудь подходящий на примете? — спросил Рахуба.

Золотаренко подумал и сказал, что такой человек имеется.

Осенью восемнадцатого года красные расстреляли мужа его родной сестры: он владел на Херсонщине пятью мельницами и сотрудничал с немцами, когда те хозяйничали на Украине. Сестра не надолго пережила его: в конце того же года она померла от тифа. Остался сын. Сейчас ему двадцать один — двадцать два года. Парень гайдамачил за Центральную раду, служил у Деникина, а затем долгое время состоял в повстанческом отряде известных на Херсонщине эсеров и националистов братьев Смагиных. Когда отряд ликвидировали, он с полгода скрывался у какой-то бабенки недалеко от Серогоз. Но и там спокойно не усидел: заварил какую-то кашу, убил комбедовца. Пришлось удирать. Парень раздобыл где-то бумаги демобилизованного красноармейца и подался к родному дядюшке. Вот уже третий месяц живет на птичьих правах в Одессе, на Ближних Мельницах. Его давно бы надо пристроить к «настоящему делу», да все как-то случая не было…

— Уверен ты в нем? — спросил Рахуба.

— Как в себе. Парень битый!

— А убеждения у него какие?

Золотаренко пожал плечами:

— Какие убеждения! Красных ненавидит — вот и все его убеждения. Да сами увидите. Завтра схожу за ним, приведу.

— Не завтра — сейчас! — твердо сказал Рахуба. — Сразу же и отправляйся. К утру чтобы был здесь!

— Далеко это… — уперся было Золотаренко.

Рахуба нетерпеливо сморщился:

— Разговаривать ни к чему! Минуты нельзя терять. Стой! Как его звать-то, племянника твоего?

— По новым документам — Алексей Николаевич Михайленко…

"ПЛЕМЯННИК" ЗОЛОТАРЕНКО

Лампа стояла на стуле. Его высокая спинка отгораживала Рахубу от света, и, войдя в каморку, Алексей увидел только большую, закутанную в старое одеяло ногу, вытянутую на топчане. Из одеяла торчала белая пятка с твердыми расплющенными краями.

— Вот это он и есть, племяш мой, — сказал Золотаренко, входя следом за Алексеем и затворяя за собой дверь.

Сдвинув брови, «племяш» силился разглядеть Рахубу. Высокий, с прямыми костистыми плечами, он стоял, держа руки по швам, слегка разведя локти, и эту военную выправку, которую не мог скрыть даже чужой мешковатый пиджак, прежде всего отметил Рахуба. Видимо, служба у Деникина не прошла даром для племянника Золотаренко.

— Как звать? — спросил Рахуба.

— Михайленко Алексей, — четко, как и полагается докладывать начальству, отозвался парень.

— Я спрашиваю настоящее имя.

— Какое еще настоящее?… — «Племяш» нахмурился и взглянул на Золотаренко.

— Говори, говори, — подбодрил тот, — все говори, не сомневайся. В жмурки играть нечего!

— Ну, Василенко… Алексей Николаевич Василенко.

— Садись, Алексей Николаевич.

Рахуба, кряхтя, передвинул больную ногу к стене, освобождая место.

Алексей сел, сложил на коленях большие руки.

— Расскажи, что ты за человек? — предложил Рахуба.

— Человек я обыкновенный, — сказал Алексей простовато. — Демобилизованный красноармеец. По причине болезни отпущен вчистую.

— Что за болезнь?

— Желтуха Заболевание печени,

— И документ есть?

— Есть.

Рахуба помолчал, прищурился и спросил в упор:

— А если хозяин объявится?

— Какой хозяин?

— Не придуривайся! Хозяин документов.

Одно мгновение Алексей настороженно смотрел на Рахубу, потом отвел глаза и глухо выговорил:

— Не объявится!…

— Ясно! — Рахуба придвинулся к нему. — А как докажешь. что ты есть Василенко?

— Кому доказывать?

— Хотя бы мне.

Алексей поерзал на топчане и снова нерешительно оглянулся на Золотаренко.

— Доказать нетрудно, — медленно проговорил он. — Только больно много вы с меня спрашиваете, гражданин… не знаю даже, как вас величать. Если уж начистоту, так начистоту. Мне ведь тоже жить охота!

«И впрямь, битый!…» — подумал Рахуба.

Парень казался ему подходящим. Смущало только одно обстоятельство: племянник Золотаренко был птицей перелетной, а Рахуба предпочел бы сейчас иметь дело с человеком солидным, оседлым. Таких легче держать в руках.

Однако приходилось рисковать. К тому же рекомендация Золотаренко, который за эти дни показал себя абсолютно надежным человеком, тоже кое-чего стоила.

— Ну ладно, — сказал он, — коли так… Ты про «Союз освобождения России» слышал?

— Доводилось…

— Так я его полномочный эмиссар полковник Рахуба.

Наблюдая за «племянником» Золотаренко, Рахуба с удовлетворением отметил, что при слове «полковник» у того, будто сами собой, по-строевому раздвинулись плечи. «Военная косточка, деникинец!…»

Желая усилить впечатление и в то же время показать, что Алексей внушает ему доверие, Рахуба слегка отодвинул стул. Тень отскочила в угол. Свет упал на заросшее лицо эмиссара с сильной челюстью и широким, наползающим на глаза лбом.

— Теперь давай начистоту! — сказал он. — Мне нужен человек для серьезного поручения. Сам я, как видишь, из строя выбыл, угодил здесь в одну переделку…

Алексей наклонил голову: знаю.

— Он, — Рахуба указал на Золотаренко, — советует использовать тебя. Вот я и хочу знать, будешь ты работать для великого дела освобождения России или, как некоторые, уже продался большевикам?

— Насчет этого не извольте беспокоиться! Пускай, господин полковник…

— Называй по фамилии, без чинов.

— Виноват… Пускай дядя Валерьян скажет, можно мне доверять или нет.

Тон у Алексея был нетерпеливый, даже грубоватый, и это подействовало на Рахубу сильнее, чем если бы Алексей стал клясться и уверять его в преданности.

— Ладно, — кивнул Рахуба, — документы покажи.

Алексей порылся в кармане и протянул ему справку о демобилизации и бумагу, выданную тульским военным госпиталем. Затем, подпоров подкладку пиджака, он вытащил небольшой пакет, завернутый в кусок черного лоснящегося шелка.

— Это мои, настоящие…

Из пакета был извлечен аттестат зрелости выпускника 1-й херсонской мужской гимназии Василенко Алексея и заверенная печатью справочка, в которой говорилось, что вольноопределяющемуся 1-го симферопольского добровольческого полка Василенко «поручено заготовление продовольствия в деревнях Дубковского уезда».

Рахуба тщательно просмотрел документы.

— Бумаги правильные. На, спрячь… Нужно будет еще один документик составить. — Он обернулся к Золотаренко:— Принеси-ка, что нужно для письма.

Пока Золотаренко ходил за бумагой, пером и пузырьком с чернилами, Рахуба спросил:

— Ты украинец?

— По отцу, мать русская.

— Украинский язык знаешь хорошо?

— Как русский.

Вернулся Золотаренко. Рахуба сказал, улыбаясь одними губами:

— Проверим твою грамотность, господин бывший гимназист. Ну-ка, пиши!…

Алексей пристроил бумагу на стуле возле лампы.

— Я, Василенко Алексей Николаевич, — начал медленно диктовать Рахуба, — проживающий ныне… написал?… по документам убитого мною красноармейца…

Алексей бросил перо:

— Вы что?!

Рахуба уперся в него темными сверлящими глазами:

— А ты как думал, уважаемый? Ты, может, считаешь, что мы в бирюльки играем? Решил идти с нами, так не оглядывайся! И знай: если оправдаешь доверие, эта бумага после нашей победы сделает тебе карьеру. А нет… — Рахуба, помолчав, растянул губы в подобие улыбки. — Мы тебя искать не станем: чека найдет. Понял?… Ну что, будешь писать?

Несколько мгновений в каморке стояла тишина. Алексей напряженно думал, уставясь на белый тетрадный листок, и взял перо.

— Давайте! Все равно уж!… — и написал все, что ему продиктовал Рахуба:

«…убитого мною красноармейца Михайленко, который по случайному совпадению оказался моим полным тезкой, даю подписку в том, что добровольно вступаю в «Союз освобождения России». Все приказы и распоряжения Союза с сего дня являются для меня непреложным законом. Клянусь, не щадя жизни, бороться, чтобы искоренить большевистский режим на всей земле Российского государства».

— Подпишись разборчивей, — сказал Рахуба.

Затем по его требованию Алексей обмазал большой палец чернилами и приложил его к бумаге.

Рахуба взял листок, помахал им в воздухе и, аккуратно сложив, спрятал во внутренний карман куртки. Удовлетворенно проговорил:

— Ну вот, теперь побеседуем…

ПОСЛЕДНИЕ НАСТАВЛЕНИЯ

Оловянников и Инокентьев ждали Алексея там же, где и в прошлый раз.

— Для начала неплохо, — сказал Оловянников, выслушав его подробный доклад.

Результаты встречи с Рахубой были самые обнадеживающие: шпион дал явку и два пароля. Один общий: «Продам два плюшевых коврика», отзыв: «Берем по любой цене». Другой для непосредственной связи с руководителями организации, служивший для опознания специальных агентов «Союза освобождения России»: «Феоктистов ищет родственников», отзыв: «Родственники все в сборе».

Рахуба поручил Алексею лично связать его с организацией.

— Вот этого делать как раз и нельзя, — сказал Инокентьев. — У нас задача другая: создать вокруг Рахубы пустоту. Тогда он будет вынужден сделать Михалева своим поверенным в делах.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Оловянников.

— Михалев должен вернуться к Рахубе и сказать, что на явке был, но в дом не зашел. Показалось, мол, что-нибудь подозрительным. Рахуба даст другую явку: эта, по-видимому, у него не единственная.

— Ну, а дальше что? Вторая явка тоже покажется подозрительной? И третья? И так далее?

— Много не потребуется, — сказал Инокентьев. — Не забывай, что через три дня Рахуба собирается уносить отсюда ноги. Если поставить его в безвыходное положение, он перед отъездом отдаст не только все явки, но и те документы, которые привез.

— Отдаст ли?… — Оловянников с сомнением выпятил губу.

— Не отдаст — сами возьмем!

— Сами — это мы давно могли сделать. Важно, чтобы именно Михалев их передал или хотя бы через его посредничество. Если Рахуба не доверит ему бумаги, значит, вся наша затея лопнула: человека мы в организацию не введем. Действовать надо крайне осторожно. И так слишком уж много неудач у этого Рахубы: покалеченная нога — раз, провал Краснова-Миронова— два, теперь провал запасных явок. Как бы не спугнуть его, он ведь тоже, надо думать, не лыком шит. Учти, что, если Михалев не оправдает его доверия, под сомнение попадет и Золотаренко.

— А если наладить Рахубе связь с подпольем, Михалев и вовсе окажется в стороне, — возразил Инокентьев. — Его услуги могут не понадобиться.

— Положим, на этот счет я спокоен, — сказал Оловянников. — Людьми они не швыряются, не так уж у них густо. Михалев для них просто находка: махровый деникинец, гайдамачил на Херсонщине, комбедовца убил — шутишь ты, что ли! Сейчас, наоборот, надо, чтобы у Михалева все шло без сучка, без задоринки, пусть Рахуба уверует в него окончательно. Ты как считаешь, Михалев?

— По-моему, правильно, — сказал Алексей. — Если удастся свести его с кем-нибудь из подполья, я в этом подполье стану фигурой: как-никак доверенное лицо самого полковника Рахубы!

— Рекомендация хоть куда! — усмехнулся Оловянников. — Подумай, Василий Сергеич.

Инокентьев потер кулаком подбородок и не ответил.

Тогда Оловянников заговорил как о решенном деле:

— С этого дня, Михалев, переходишь на полную конспирацию. Связь держи через Золотаренко, он знает как. В дальнейшем сам сможешь приходить сюда, но только не сразу. За тобой, вероятно, установят слежку, по крайней мере на первых порах.

— Ясно.

— Вопросов больше нет?

— Нет.

— Когда пойдешь на явку?

— Прямо сейчас.

— Добро.

Алексей встал.

— Погоди, еще не все. Надо кой-чего сказать на прощание…

Оловянников, щурясь, снизу вверх посмотрел на Алексея. В углах его губ легли жесткие скобки морщин, и лицо начальника разведотдела в миг утратило свое обычное добродушное выражение. Таким Алексей еще не видел его.

— Я думаю, учить тебя нечему, — не то утверждая, не то спрашивая, произнес Оловянников. — Однако напомнить хочу… От тебя сейчас на восемьдесят процентов зависит успех операции. Мы возлагаем на нее большие надежды. Завалишь — вся ответственность ложится на тебя. Делай выводы…

— Сделаю, — сказал Алексей и надел фуражку. — Можно идти?

— Ступай. Желаю удачи.

Инокентьев вышел проводить Алексея.

На лестничной площадке он искоса, как при первом их знакомстве у Синесвитенко, внимательно заглянул ему в глаза:

— Ну, парень, в добрый час!

И во взгляде старого чекиста Алексей вдруг уловил простую человеческую тревогу за него. Это было так же неожиданно, как суровость на лице Оловянникова.

Теплея от благодарности, Алексей сказал растроганно:

— Обойдется, Василий Сергеевич.

— В добрый час, — повторил Инокентьев.

Он стоял на площадке, пока Алексей спускался по лестнице. Уже внизу, перед выходом на улицу, Алексей услышал, как на втором этаже мягко захлопнулась обитая войлоком дверь.

Со стороны все выглядело очень буднично. Шел по улице парень. Шел ни быстро ни медленно, как ходят люди, которым торопиться некуда, а гулять без дела не привыкли. И никому, конечно, в голову не пришло бы, что путь этого парня лежит в неизвестность, в сумеречный, полный неведомых опасностей мир, о существовании которого не всякий и догадывается.

И вход в этот мир выглядел тоже довольно заурядно.

Небольшой парадный подъезд. Над подъездом — навес, украшенный подзором из кованого железа.

Внутри — широкая лестница. Многоцветные витражи в оконных проемах.

Высокий первый этаж —десять ступенек вверх, и дверь направо. На двери потемневшая от времени медная дощечка. Алексей с трудом разобрал на ней фамилию хозяина квартиры:

«Баташов А. Е.»

Алексей трижды нажал кнопку электрического звонка.

Очень долго в квартире не было слышно ни малейшего шороха. А потом сразу, будто человек, затаившись, все время стоял по ту сторону двери, раздался низкий рокочущий мужской голос:

— Кто там?

— Баташова можно видеть?

— Зачем вам Баташов?

— По делу.

— Нету Баташова! Уехал.

Опять длительная пауза. Алексей и тот, за дверью, с минуту молчали, прислушиваясь.

Приблизив губы к дощечке с фамилией, Алексей проговорил:

— Прошу передать Баташову, дело важное.

Человек за дверью нерешительно покашлял. Но вот загремели запоры. Дверная створка, взятая на цепочку, слегка приотворилась.

За дверью было темно. В образовавшуюся щель кто-то, невидимый Алексею, разглядывал его. Недовольно спросил:

— Какое еще дело?

— Насчет плюшевых ковриков. Могу уступить пару.

Его собеседник прочистил горло.

— Зайдите через полтора часа, — сказал он, — я узнаю…

Дверь захлопнулась.

Алексей взглянул на свои железные карманные часы. Было около четырех. Выше этажом щелкнул замок, и послышались голоса. Алексей спустился по лестнице, вышел на улицу и побрел от дома, ища, где бы укрыться до назначенного времени.

Навстречу попадались озабоченные домохозяйки. Несколько ребятишек, сойдясь возле рекламной тумбы, не по-детски серьезно и тихо беседовали. На перекрестке стояла двухколесная ручная тележка; босой и оборванный тележник дремал, сидя на бровке тротуара, в привычном и, очевидно, безнадежном ожидании работы. Пройдя несколько кварталов, Алексей увидел за углом тенистый скверик, обнесенный решетчатой оградой, и свернул в него.

У входа сидели две девушки.

Алексей прошел мимо них в конец узкой аллейки и сел на скамью под густым навесом сиреневого куста. Звонкими голосами, разносившимися по всему скверу, девушки обсуждали какого-то Фильку. Обе видели, как Филька гулял по Дерибасовской с рыжей Катькой и на Катьке была та самая «цапка с голубым камешком», которую еще только на прошлой неделе носила Марта с Ришельевской улицы. Сойдясь на том, что Филька — это такой негодяй, каких еще свет не видел, и что ему надо устроить «зеленую жизнь», девушки ушли, решительно стуча деревянными подошвами. В скверике стало тихо.

Немного погодя на их место приплелся высокий старик в соломенной шляпе и черном долгополом рединготе. Он достал из кармана газету, вздел на нос пружинное пенсне на шелковой тесемке и погрузился в чтение.

Время тянулось медленно. Алексей откинулся на спинку скамьи, вытянул усталые ноги и не заметил, как задремал.

Очнулся он оттого, что кто-то, покряхтывая, опустился рядом на скамью. Он услышал сипловатое дыхание и шелест бумаги.

Приоткрыв глаза, Алексей покосился на непрошеного соседа. Сначала он увидел стоптанные штиблеты с торчащими из них ушками, затем полосатые брюки, острое колено и, наконец, полу черного сюртука. Рядом сидел тот самый старик в рединготе, который читал газету у входа.

«Какого черта? — насторожился Алексей. — Что ему там не сиделось?…»

Старик повздыхал, устраиваясь поудобнее, и снопа развернул газету.

«В тень перебрался, — подумал Алексей. — Другой скамейки не нашел, старая перечница!…»

Он решил выждать немного и уйти.

Прошло несколько минут. Алексей не шевелился. Старик шелестел бумагой. По соседней аллейке протопали и смолкли, удаляясь, чьи-то шаги. Тогда Алексей сделал движение, будто просыпаясь, и в этот момент старик заговорил.

— Одну минуточку, — произнес он вполголоса, — посидите еще чуть-чуть, надо сказать пару слов. Только, ради бога, не меняйте позу. Сделайте вид, что спите…

Алексей замер от неожиданности.

Наклонившись, будто вчитываясь во что-то, напечатанное внизу газетного листа, старик в рединготе проговорил, не шевеля губами:

— Вы только что заходили к Баташову…

«Вон как! За мной, оказывается, следили!…»

— Больше туда не ходите. Баташов коврики не примет. У вас есть еще явки?

Алексей процедил сквозь зубы:

— Нет.

— Сколько ковриков?

— Два.

— Где второй?

— На время припрятали.

Старик вытащил платок и, вертя головой, долго отирал пот с жилистой, усыпанной веснушками шеи.

— Надо дождаться темноты, — торопливо забормотал он. — Потом идите на Новобазарную улицу, дом шесть. Постучите в окно, слева от парадной двери. Четыре удара… Мадам Галкина… Скажите, что от Баташова, ее предупредят. От нее узнаете, что делать дальше… Обязательно дождитесь темноты. Запомнили?

— Да.

— Теперь сидите, — сказал старик. — Уйдете после меня…

Он сложил газету, тяжело поднялся и, шаркая, поплелся к выходу. Со стороны он выглядел мирным одесским обывателем, который даже в такие трудные времена не изменил застарелой привычке «посидеть на воздухе» в послеобеденные часы…

"КАПТЕРКА" МАДАМ ГАЛКИНОЙ

Убедившись, что никто за ним больше не следит, Алексей еще засветло побывал на Новобазарной и осмотрел дом номер шесть.

Дом был третий от угла, серый, двухэтажный. К парадной двери вело чугунное крыльцо, с него легко было дотянуться до левого окна. Когда Алексей проходил мимо, окно было открыто, на подоконнике стояли глиняные горшки с геранью и столетником.

Рядом с домом находился какой-то склад. Глухой забор тянулся до следующего угла.

Не найдя поблизости сколько-нибудь подходящего закоулка, чтобы незаметно понаблюдать за домом, Алексей не стал задерживаться: вокруг шаталось много народу. Однако прежде чем уйти, он все-таки обошел ближайшие улицы, чтобы потом легче было разобраться в темноте.

До вечера оставалось еще несколько часов. Идти к Золотаренко не имело смысла: осторожный Рахуба велел без особой нужды не мозолить глаза соседям.

Остаток дня Алексей провел на Ланжероне. Несколько раз он ходил сюда купаться с Пашкой Синесвитенко и еще тогда впрок присмотрел на берегу несколько укромных местечек.

Высокий берег спускался к морю широкими уступами, точно гигантская лестница. Здесь было множество ложбин и впадин, скрытых густыми зарослями бурьяна и репейника. В одной из них и устроился Алексей.

Внизу голубело море. Солнце садилось в лиловые облака. На узкой полосе пляжа у самой воды чернели кое-где фигуры рыболовов, пришедших на вечернюю зорьку. Чтобы не терять времени даром, Алексей улегся поудобнее, прикрыл фуражкой лицо и заснул сразу и крепко.

Проснулся он от росы: к ночи похолодало. Густая тень сползала по обрывам. Она уже накрыла пляж, распростерлась над морем, и лишь в том месте, где скрылось солнце, еще багровела воспаленная кромка горизонта. Алексей выбрался из своего убежища, отряхнул грязь с одежды и зашагал к притихшему ночному городу.

Около одиннадцати часов он пришел на Новобазарную.

Дом номер шесть был темен и тих, как и все другие дома в Одессе. Стараясь не греметь сапогами, Алексей поднялся по чугунным ступеням и четыре раза стукнул пальцем в оконную раму.

Стекло тихонько задрожало: кто-то открывал тугую форточку.

Женский голос спросил:

— Кто там?

— Я от Баташова…

Через минуту он услышал скрежет дверного крюка, и женщина проговорила совсем рядом:

— Входите.

Он протиснулся в парадное. Женщина долго налаживала крюки и запоры, потом нашла его руку и потянула за собой.

Миновали еще одну дверь. Запахло жильем. Женщина повозилась в темноте и зажгла свечу. Желтый коптящий огонек осветил заставленную сундуками прихожую и самое хозяйку—встрепанную толстуху лет под сорок в цветастом домашнем капоте.

— Мадам Галкина? — спросил Алексей.

— Я.

— Мне велено…

Она взмахнула рукой:

— Знаю, знаю! Вас уже порядочно ждут! Обождите здесь минуточку.

Она поставила свечу на сундук, кивнула Алексею и ушла в комнату. За тонкой стеной приглушенно загудели голоса. Алексей напряг слух.

— …Один, — говорила женщина. — Лет двадцать пять, здоровый…

— Отведи его пока вниз, — пробасил кто-то, — надо улицу осмотреть.

— Куда вниз? — возразила женщина. — Там же…

— Сказано — делай!

— Ох, Микоша! Доиграешься ты!…

— Иди! — с угрозой повторил мужчина.

Хозяйка вышла в прихожую.

— Пойдемте, — сказала она, беря свечу с сундука.

Алексей молча двинулся за ней.

Парадный подъезд имел сквозной выход во двор. Недалеко от заднего крыльца, чуть сбоку от него, находилась дверь в подвал. Женщина поскребла ключом, отодвинула тяжелую дверь и нырнула куда-то вниз, в темноту, откуда на Алексея пахнуло застойным запахом сырости, прели и крысиного помета. Огонек свечи померцал в глубине и вдруг, заполняя дверной проем, разлился неярким рябящимся светом: женщина зажгла лампу.

— Входите, — позвала она.

Алексей спустился по шатким ступенькам. Женщина прибавила огоньку в лампе, велела подождать и ушла, по-утиному раскачиваясь на коротких ножках. Алексей огляделся.

Большое низкое помещение с кирпичными неоштукатуренными стенами и единственным заколоченным досками окном в глубокой нише было тесно заставлено какими-то ящиками, тюками и ржавыми бидонами. Около стены навалом лежали старые полушубки, поношенные» но еще вполне пригодные сапоги, рубахи, брюки армейского образца. В углу Алексей заметил деревянную койку с соломенным тюфяком, а на столе, возле лампы, две немытые жестяные миски с заплесневелыми остатками еды. Несколько колченогих венских стульев стояло вокруг стола.

«Эге, да тут каптерка!» — подумал Алексей с облегчением: это объясняло, почему женщина не хотела вести его сюда.

Он переложил браунинг из брюк в карман пиджака, сел так, чтобы лицо оказалось в тени, и стал ждать.

Сверху не доносилось ни звука. Глухая подвальная тишина закладывала уши, и только в углу под полом время от времени дрались крысы.

Минут через десять дверь заскрипела. Вошли двое.

Человек, которого хозяйка называла Микошей (Алексей узнал его по сиплому пропитому басу) был сутулый длиннорукий мужик в обшарпанной вельветовой куртке. Глубоко надвинутая фуражка-мичманка оттопыривала его маленькие, как у обезьяны, уши. Под толстыми надбровьями суетились быстрые, часто моргающие глазки, а подбородок торчал вперед, и нижняя губа наползала на верхнюю.

Его напарник был не менее приметен. Та часть Молдаванки, которая создала Мишку Япончика, вполне могла бы гордиться и этим своим порождением. Верзила огромного роста, он был одет в куцый пиджачок цвета беж и синюю фуражку с угловатой тульей и плетеным шнуром по околышку. Ноги его обтягивали очень короткие, по щиколотку, брюки в мелкую черно-белую клетку, которые еще в шестнадцатом году были известны в Одессе под названием «в Париже дождь идет».

Заложив руки в карманы, верзила встал у двери. Микоша бочком придвинулся к Алексею и остановился на почтительном расстоянии, позаботившись о том, чтобы не заслонить своего напарника: в случае необходимости тот мог стрелять, не боясь задеть его.

— Здравия желаю, — пробасил он. — Говорят, вы полный день шукаете нас по всей Одессе. Это точно?

— Не знаю, вас или не вас: ищу покупателей на два плюшевых коврика, — сказал Алексей.

— Тогда, факт, нас! Мы коврики принимаем по любой цене. А что вы хотели за те коврики?

— Нужно повидать кого-нибудь из хозяев, имею до них поручение.

Микоша придвинулся ближе:

— А нельзя ли узнать от кого?

— От Феоктистова…

С этой фамилии начинался второй пароль, и, как предупреждал Алексея Рахуба, на людей посвященных она должна была произвести впечатление.

— От самого Феоктистова? — Микоша приблизился еще на шаг. — А что же он хочет?

По-видимому, он ждал, что Алексей назовет пароль до конца. Но Алексей не торопился это делать. С Микоши хватит сказанного, надо оставить что-нибудь и для тех, кто «посолиднее»…

— Что хочет Феоктистов я передам кому следует. И предупреждаю: времени у меня мало.

— Не-е, так нельзя, — промолвил Микоша, качая головой, — у нас, знаете, порядок…

— Послушайте, вы! — Алексей стукнул по столу костяшками пальцев. — Мне лясы точить некогда, и так день потерян! Еще раз повторяю: имею спешное и совершенно секретное поручение до руководства!

— А я что-нибудь говорю против? — удивился Микоша. — Просто в нашем монастыре такой устав: ежели из-за кордона, так должны знать одно петушиное словцо… Или нет?

— Знаю, можешь быть спокоен!

— Тогда, будьте ласковы, скажите.

— Кому надо — скажу.

— А мне, стало быть, не надо, так вы себе думаете?… — в хриповатом баске Микоши прозвучали вкрадчивые нотки.

Алексей чувствовал, что с каждой секундой в Микоше нарастает недоверие к нему. Надо было немедленно напомнить этому бандиту, с кем он имеет дело: как-никак Алексей был сейчас «представителем мировой закордонной контрреволюции», а Микоша и его напарник— всего только пешками в большой игре.

То, что он сделал затем, объяснить нелегко. Требовались решительные действия, а лучшего он не придумал…

Смерив Микошу взглядом, он сказал:

— Что ты артачишься? Или боишься меня? Робкий, гляжу, у вас тут народец! Ладно, я тебя успокою! — Он сунул руку в карман и, прежде чем Микоша успел ответить, выдернул браунинг.

Микоша отшатнулся.

— Но, но!… — вконец осипнув от неожиданности, произнес он.

Верзила у двери шагнул вперед, и карманы его пиджака остро выпятились.

Алексей положил браунинг на стол.

— На, возьми, — сказал он презрительно, — смелее будешь.

— Веселая картинка… — просипел Микоша.

Медленно подойдя к столу, он взял браунинг, разглядывая, повертел в руке.

— Ничего игрушечка. Только зачем же так… сразу? Даже как-то неосторожно! И больше у вас ничего нету?

— Можешь обыскать.

— Ну, ну, или я не вижу!… — поспешно и даже как будто испуганно сказал Микоша. Он явно растерялся.

Не давая ему опомниться, Алексей приказал:

— Тогда веди! И нечего тянуть, как бы после жалеть не пришлось! Теперь вроде бояться нечего?

Микоша пробормотал:

— Одну минуточку…

Он сунул браунинг за пазуху и бочком отступил к двери, где, все так же оттопырив пистолетами карманы пиджака, стоял второй бандит.

Они о чем-то пошептались. Алексей расслышал, как верзила пробурчал: «Никуда не денется!…»

Микоша вернулся к столу.

— Пожалуй, приведу кого-нибудь, — сказал он, — хотя, конечно, никакого здесь порядка нема… Придется обождать.

— Долго это?

— Не-е, полчасика от силы. А Битюг нехай посидит, вам веселее будет.

Алексей досадливо передернул плечами:

— Пусть сидит. Давай только поживей!

— Я мигом, не успеете соскучиться…

И Микоша ушел.

Битюг (Алексей по достоинству оценил меткость этого прозвища) устроился на ящике возле стены и некоторое время бдительно следил за ним. Потом это занятие ему надоело. Он зевнул, достал перочинный ножик и занялся маникюром. Он с увлечением выковыривал грязь из-под ногтей, обрезал заусенцы, обсасывал пальцы и, отводя руку, издали любовался своей работой. Сидя у стола, облокотясь и прикрыв лицо ладонью, Алексей с интересом разглядывал его пышущую здоровьем рожу, на которой цвели крупные веснушки и белый рубчатый шрам тянулся от виска до шеи.

Так они и просидели до возвращения Микоши, не обменявшись ни единым словом.

Минут через сорок Микоша сунул голову в подвал, убедился, что все спокойно, и распахнул дверь:

— Заходите.

Вошел сухощавый, среднего роста человек в примятой клетчатой кепке и штатском костюме. Микоша, заложив щеколду, спустился по лесенке и указал ему на Алексея:

— Вот этот самый. Очень интересуются поговорить.

Алексей встал. Щурясь от света, человек в штатском пристально взглянул на него:

— Вечер добрый. Слушаю. У вас поручение ко мне?

И по голосу его с властными интонациями, и по тому, как угодливо суетился Микоша, Алексей понял, что на этот раз пришел «настоящий».

— Так точно, — сказал он. — Есть поручение: Феоктистов ищет родственников.

— Родственники все в сборе! — Человек в штатском улыбнулся, подошел и обеими руками потряс его руку. — Здравствуйте! Ждем вас не дождемся! Давно ли прибыли? Нас предупредили еще неделю назад, что вы приедете, но когда, каким способом — никто не знал. Тем приятнее видеть вас в целости! Что же мы стоим? — Он жестом пригласил Алексея садиться, сел сам и снял кепку. — Давайте знакомиться. С кем имею честь?

— Михайленко, — сказал Алексей.

— Очень рад, Шаворский…

Он мог бы и не представляться теперь, когда снял кепку. Алексей, можно сказать, наизусть знал и этот высокий, сдавленный в висках лоб, и гладкие волосы, расчесанные на косой пробор, и запавшие глаза, близко сдвинутые к хрящеватому носу. Только на фотографии, которую он когда-то получил от Инокентьева, все это украшала холеная округлая бородка «а ля Николай II», какую отпускали монархически настроенные офицеры. Теперь бородки не было, что и помешало узнать его сразу.

«Шаворский Викентий Михайлович, подполковник царек, сл., 1883 г. рожд., зам. нач-ка деникинской к/разв., в 20 г. один из руководителей врангел. подполья (дело Макаревича-Спасаревского)» — так было написано на оборотной стороне фотографии размашистым почерком Оловянникова, а ниже стояла дважды подчеркнутая пометка красным карандашом: «Розыск».

Приветливо улыбаясь, сцепив над столом худые нервные пальцы, перед Алексеем сидел матерый зверюга!…

Старательно следя за каждым своим словом, Алексей доложил ему о приезде Рахубы и о его ранении в стычке с блатными.

Два месяца назад Рахуба уже приезжал в Одессу, Шаворский отлично знал его.

— Квартира, где сейчас полковник, надежна? — спросил он, озабоченно покусывая верхнюю губу. — Может быть, подыскать другую?

— Не стоит беспокоиться, — заверил Алексей. — Хозяин— мой родственник, состоял раньше в группе Миронова. К тому же на днях придет шаланда из Румынии, полковник уедет. До тех пор лучше его не тревожить.

— Куда придет шаланда?

Этого Алексей не знал. Он брякнул наобум:

— В Лузановку… или на Фонтаны. Точное место известно одному Рахубе…

Шаворский поднялся:

— Пойдемте, не будем терять время. Где он находится?

— На Карантинной.

— Вы найдете дорогу в темноте?

— Сюда ведь нашел…

Шаворский приказал Микоше:

— Выйди, осмотрись…

Микоша затопал по лестнице.

ЕЩЕ ОДИН РАЗГОВОР

— …Пароходы стоят под парами, войска только ждут команды, — говорил Рахуба. — Хоть завтра они могут погрузиться и выступить. Но они этого, к сожалению, не сделают, Викентий Михайлович! Обстановка сейчас совсем не та, что год или два назад. Большевикам удалось добиться некоторой стабилизации в своем международном положении. Теперь для наступления странам Антанты необходим серьезный повод…

— У английских или, окажем, французских предпринимателей недостает поводов для выступления? — с раздражением и горечью произнес Шаворский. — А национализация их предприятий?…

— Говорю вам, этого теперь недостаточно! Имейте в виду: большевистская зараза прилипчива. И англичане, и немцы, и особенно французы помнят печальный опыт восемнадцатого и девятнадцатого годов. Тогда они вместе с экспедиционными войсками вывезли в свои страны изрядную порцию этой заразы. И можете быть уверены, она сделала свое дело!

Они разговаривали в каморке с глазу на глаз, плотно закрыв дверь в кухню, где в обществе Микоши и Золотаренко (Битюга оставили в подъезде «на стреме») сидел Алексей, томясь оттого, что этот разговор останется ему неизвестен. Вначале до него еще долетали отдельные слова, но затем он и вовсе перестал что-либо слышать: Рахуба и Шаворский перешли на шепот.

— Сейчас и Англия, и Польша, и Франция, и Германия— все с гнильцой, — продолжал Рахуба. — Повторяю: они готовы выступить хоть завтра, но нужен повод. Солидный, обоснованный повод! А повод может быть только один: взрыв внутри страны! Чтобы осуществить его, надо в кратчайший срок объединить все антибольшевистские силы, независимо от их политической окраски. Наступает пора конкретных действий, дорогой Викентий Михайлович! Необходимо в ближайшие полтора-два месяца завершить организационную подготовку, чтобы выступить еще задолго до зимних холодов. В противном случае все отодвинется еще на год, до будущей весны, а лишний год для большевиков — это лишняя палка нам в колеса. Мы должны знать, успеете вы управиться с подготовкой восстания до августа или нет?

Шаворский покусал верхнюю губу.

— Что касается Одессы, — сказал он задумчиво, — то мы, я думаю, могли бы начать уже на будущей неделе, если нас в достаточном количестве снабдят оружием. Почти все готово. В катакомбах села Нерубайского собрано около тысячи человек, налажена связь с повстанческими отрядами в районах Балты и Бирзулы. В самом городе довольно густая сеть наших людей. Короче говоря, еще немного — и мы будем в состоянии захватить город. Но этого, если я правильно вас понял, недостаточно для союзников?

— Совершенно недостаточно! — подтвердил Рахуба. — Захват Одессы годится как затравка, как подготовка плацдарма, и только.

— Но это от нас не зависит.

— От кого же?

Шаворский брезгливо поморщился.

— От наших нынешних внутренних союзников, — сказал он, презрительно выделяя последнее слово, — от петлюровцев. Они снова закопошились и на Киевщине, и на Полтавщине, и под Елизаветградом. Но эти господа никогда не отличались ни организованностью, ни особой сообразительностью. Среди куренных атаманов — драчка за первое место: каждый претендует на положение вождя. О простом взаимодействии не могут договориться.

— Но отряды у них есть?

— Отряды есть. И кажется, немало. Кроме того, если они подымутся, их численность возрастет за счет зажиточного крестьянства. Резервы пока достаточно велики. Боюсь только, что из-за неумного руководства все кончится местными локальными мятежами.

— Важно, чтобы началось, — сказал Рахуба. — И для этого хорошо бы взять руководство в свои руки.

Шаворский проговорил со злобой:

— Возьмешь, как же! Все эти Лозовики, Шпаки, Гаевые, Цимбалюки и прочие «вожди» сами перегрызутся и нас загрызут!

— Вы уверены?

— К сожалению, уверен.

— Но можете вы по крайней мере договориться с ними об одновременном выступлении? — спросил Рахуба.

— Попытаться можно.

— В таком случае, договоритесь. Объясните им, черт возьми, что это в их же интересах! Узнайте примерный срок, когда они смогут начать, и вообще все, что возможно, об их силах. И еще возьмите явку и пароль для нашего связного.

— Вы пришлете кого-нибудь? — спросил Шаворский.

— В конце месяца пришлем шаланду: нашелся отменный ловкач из контрабандистов. Связным останется тот парень, что вас нашел, Михайленко. Он, кстати, украинец и, как мне кажется, парень расторопный.

Шаворский быстро поднял голову. Переспросил:

— Вам кажется? Разве он не с вами приехал?

— Нет. Это племянник моего хозяина.

— Почему же я его не встречал? Он уже давно работает в Одессе?

— Недавно, — усмехнулся Рахуба.

— Простите, — сказал Шаворский, выпрямляясь. — Вы что, привлекли его уже в этот (приезд?

— Ну да.

— Вот как… — Шаворский откинулся к стене.

Когда он разговаривал с Алексеем в «каптерке» мадам Галкиной, тот, правда, ни разу не сказал, что прибыл вместе с Рахубой, но это как бы само собой разумелось, объясняя и его уверенную повадку, и тот странный эпизод с браунингом, о котором своему шефу подробно доложил Микоша. Теперь все это приобретало совсем иную окраску в глазах Шаворского.

— Откуда он взялся, этот парень? Кто такой?

— Бывший деникинец, — сказал Рахуба. — Настоящая фамилия — Василенко, вольноопределяющийся первого симферопольского полка. Окончил гимназию. По всем статьям подходящий человек.

— А на подпольной работе давно?

— Нет, кажется, недавно. Но парень с мозгами.

— Недавно… —повторил Шаворский и острыми желтыми зубами прикусил верхнюю губу, — Странно, очень странно…

— Что вам показалось странным?

— На подпольной работе недавно, а ухватки у него вполне профессиональные.

— В чем это выразилось?

— Да так, знаете… С моими боевиками разговаривал свысока. Когда те спросили пароль, отказался отвечать: подавайте, мол, кого-нибудь постарше. Пистолет им свой швырнул… Словом, что называется, за горло взял Да и я так понял, что он приехал вместе с вами.

— Он сам так сказал?

— Нет, прямо не говорил, но это следовало из его поведения. Да знай я…

Рахуба неожиданно засмеялся беззвучным вздрагивающим смешком.

— Вот именно, — проговорил он, — знай вы, что он обыкновенный посредник, а тем более недавно завербованный, вы бы ему такую проверочку устроили — не дай бог! А мне каждая минута была дорога. Нет, парень не промах! И для этого не надо быть профессионалом, достаточно голову на плечах иметь… Впрочем, — добавил Рахуба, видя, что доводы его не подействовали и что-то продолжает тревожить бывшего контрразведчика, — испытать и сейчас не поздно. Я и сам считаю, что лишняя проверка не повредит.

— Так и придется сделать, — холодно сказал Шаворский. — Оптимизма вашего, господин полковник, не разделяю. У нас слишком тяжелый опыт общения с чрезвычайкой: три провала за одну только последнюю неделю.

— Пожалуйста, — согласился Рахуба, — не возражаю.

Когда через полчаса Шаворский вышел из каморки, Алексей, Микоша и Золотаренко мирно беседовали, сидя за кухонным столом. Микоша жаловался на боли в печени, возникшие «по причине перебора в смысле выпивки», и с интересом выслушивал советы Золотаренко и Алексея. Он уже успел вернуть Алексею браунинг и проникнуться уважением к его познаниям по части медицины.

— Пошли, — сказал ему Шаворский, — скоро рассветет. — И дружески улыбнулся Алексею: —До завтра.

За дверью Микоша проговорил негромко, но, видимо, с расчетом, чтобы Алексей услышал:

— А мужик-то оказался ничего, простой…

Шаворский ему не ответил.

ПРОВЕРКА

Весь следующий день Рахуба был чем-то озабочен. Казалось, он чего-то ждал. Золотаренко и Алексею было приказано никуда из дому не отлучаться.

Рахубе заметно полегчало, он уже мог самостоятельно передвигаться по кухне. Жене Золотаренко он дал денег и послал на рынок, велев купить «что-нибудь посъедобнее». Она принесла связку скумбрии, три плитки жмыха и тонкий ломтик свиного сала.

— Довели Россию комиссары, — хмыкнув, сказал Рахуба, — скоро собственные локти будут глодать!…

Обедали вместе на кухне. Рахуба дотошно расспрашивал Алексея о его пребывании в банде братьев Смагиных.

Алексей отвечал без запинки: историю банды он знал хорошо. Даже слишком…

Полтора года назад он сам разрабатывал план ее уничтожения и сам же проводил на эту операцию тоненькую девушку со строгими глазами — единственную девушку, которую любил. Маруся Королева, девятнадцатилетняя чекистка, была зарублена бандитами в деревне Белая Криница на Херсонщине. Там и похоронили Марусю па степном взгорье, и смерть ее непреходящей горечью утраты выделяла в памяти Алексея эту операцию среди десятков других, в которых ему довелось участвовать…

После обеда Рахуба убрался в каморку и не вылезал до вечера. Когда стемнело, позвал Алексея.

— Что-то неладно, — сказал он. — Шаворский еще днем должен был прийти или прислать кого-нибудь.

Он помолчал, пожевал губами и неуверенно, будто ожидая совета, проговорил:

— Не знаю, что думать. Не случилось ли чего?…

— Может, сходить разведать? — предложил Алексей, чувствуя, что именно этого предложения ждет от него Рахуба.

— Куда ты пойдешь?

— Куда скажете…

Рахуба потер вертикальную складку на лбу, искоса взглянул на Алексея и, насупив брови, потушил острый испытующий блеск в глазах.

— Черт его душу ведает! С одной стороны… Хотя сидеть здесь и ждать у моря погоды тоже не слишком умно. Пожалуй, и правда, сходи выясни, что там такое.

— Куда?

— На Новобазарную, куда же еще… Только смотри, как бы хвост не прицепился. Подожди, — остановил он направившегося к двери Алексея, — не задерживайся там. Узнаешь — сразу назад. Сколько тебе времени надо?

— За час обернусь.

Рахуба достал часы.

— Без четверти десять, — сказал он. — Буду ждать два часа. Потом уйду…

— Ладно.

Над городом висели тучи. Воздух был душен, сжат, (пропитан ароматом сирени и цветущего каштана. Когда Алексей подходил к Новобазарной, посеял мелкий дождик. Пресный запах смоченной пыли заглушил все другие запахи, и улицы наполнила чуткая, шелестящая дождем тишина.

…Алексей постучал в оконную раму. Никто не отозвался. Окна мадам Галкиной были изнутри заложены ставнями. Алексей подождал и стукнул еще раз, посильнее. И снова ни звука в ответ.

«Может, они в каптерке?» — подумал он.

Нащупывая ногами ступени, спустился с крыльца, подошел к воротам. Они были заперты. Крепкие дубовые створки вплотную пригнаны к подворотне—ни сверху, ни снизу не пролезть. А стучать нельзя: еще соседей перебудишь.

Он попытался вспомнить, каков из себя двор. Насколько удалось разглядеть вчера ночью, между флигелями находилась какая-то изгородь. Значит, должен быть подход с соседней улицы, через смежные дворы.

Он отошел от ворот и направился к перекрестку. Миновал дом номер шесть, еще дом и вдруг замер на месте: на углу, перегораживая тротуар, чернели две мужские фигуры. Обманутый темнотой, Алексей заметил их слишком поздно, когда до незнакомцев оставалось всего пять-шесть метров.

— Стой! — сказали ему. — Не шевелиться! Кто такой?

На одном из мужчин была кожанка: тусклый блик лоснился на его рукаве, ломаясь у локтевого сгиба, и в первый момент Алексей подумал: «Наши! Чекисты!…»

Тотчас же мысли вихрем закружились у него в голове: почему они здесь?… что случилось? … неужели Оловянников еще каким-то путем обнаружил явку мадам Галкиной и уже ликвидировал ее? Зачем?! Теперь все, что с таким трудом удалось сделать: влезть в доверие к Рахубе, найти явки, прилепиться к Шаворскому, стоять на самом пороге большого контрреволюционного подполья, — все летит к дьяволу! Вот тебе и Оловянников— «легендарный оперативник»! Да и засада какая-то неумная: почему на улице, почему не в квартире?…

— Кто такой, я спрашиваю? — повторил мужчина в кожанке.

— Да вы сами-то кто? — угрюмо отозвался Алексей.

— Чека, попрошу документы!

Слепящий луч электрического фонарика уперся в лицо Алексею, он невольно прикрылся ладонью.

— Эге, — проговорил один из стоявших перед ним людей, — так я его уже видел! Это ж наш! Шо ты тут ходишь, хлопче?…

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не было сказано этих слов. Алексей, возможно, назвал бы себя: все в нем кипело от досады на Оловянникова. Теперь же его точно ударило: «Провокация!…»

В Одессе его знали только три чекиста: Инокентьев, Оловянников и тот, что однажды приезжал к Синесвитенко, — Царев. Никого из них здесь не было.

«Липа!…» — мелькнуло в голове.

В одно мгновение ему припомнились и убегающий взгляд Рахубы, и сладенькая прощальная улыбочка Шаворского, и стало понятно, почему так глух и неприветлив дом мадам Галкиной: встреча на углу была специально подстроена!

«А, гады! Ну, ужо вам!…»

Еще в Херсоне на пару со своим лучшим дружком Федей Фоминым под руководством следователя угрозыска Петра Константиновича Буркашина, бывшего матроса и циркового борца, постигал Алексей хитрые премудрости известной японской борьбы «джиу-джитсу». В сложных перипетиях чекистской работы у него было достаточно случаев проверить и отточить на практике усвоенные от Буркашина приемы.

Брызнув стеклом, фонарь врезался в стену, рука, державшая его, повисла плетью, а бандит, утробно икнув, повалился на тротуар, сбитый жестоким ударом под ложечку.

Боясь промахнуться во мраке, Алексей только отшиб второго бандита плечом и бросился бежать вдоль улицы.

— Стой! — заорали сзади. — Стреляю!…

Алексей бежал пригнувшись, резко менял направление, ждал выстрелов. Чувствуя, что оторвался от преследователей, он выдернул браунинг и трижды выпалил назад, беря прицел чуть выше чем следовало: где-то в глубине души у него все-таки копошилось сомнение — вдруг ошибся, вдруг это действительно свои?…

Но ответных выстрелов не было, и это лишний раз подтверждало правильность его догадки: чекисты непременно стреляли бы.

Отбежав еще немного, он прижался к стене, перевел дух и прислушался. Никто его не преследовал. Вспугнутая выстрелами тишина стала, казалось, еще глубже. Только усилившийся дождь четко барабанил по водосточным трубам.

Отдышавшись, Алексей зашагал к Новому базару. Его еще немного трясло от волнения.

«Комедию устроили, — думал он. — Хорошо, что не назвал себя, урок будет на следующий раз!… Ну что ж, проверили…»

Он с удовольствием вспомнил, как икнул, будто хрюкнул, сбитый им бандит. Удачно получилось, Буркашин был бы доволен!…

На его лихорадочный стук открыл Золотаренко.

— Ты что?… — испуганно спросил он.

Встрепанный, мокрый до нитки, Алексей, не отвечая, прошмыгнул в кухню.

Рахуба сидел за столом, одетый как для вывода на улащу, но в одном сапоге.

Алексей проговорил, тяжело дыша:

— Собирайтесь! Надо уходить: на Новобазарной засада!

Рахуба, бледнея, поднялся со стула, стрельнул глазами на завешенное окно.

— Не ори! Сядь!

Алексей опустился на табурет.

— Прихожу на Новобазарную — у Галкиной заперто, никто не отзывается… Ворота на замке… Хотел через соседний двор пролезть, на углу стоят двое: «Документы, чека!…»

— Ну и что?

— Что! Едва отбился! Думал, ноги не унесу! Собирайтесь, пошли отсюда, надо другое место искать!

— Погоди!…

Вздернув подбородок, Рахуба к чему-то прислушивался.

С парадного хода стучали. Алексей вскочил:

— Они!…

— Тихо! — оборвал его Рахуба. — Слушай!…

С минуту они затаив дыхание ждали следующего стука. Бледный, ничего не понимающий Золотаренко мял пальцами воротник рубахи.

Постучали снова. Стук был условный: четыре удара.

— Открой! — приказал Рахуба Золотаренко.

Тот покосился на Алексея, зачем-то застегнул «а все пуговицы ворот и пошел открывать. Было слышно, как да снял запоры, потом раздались негромкие голоса, и в кухню вошел Шаворский. За ним — усатый темнолицый мужик в коричневой кожанке. Золотаренко был последним.

— Вечер добрый, — сказал Шаворский, улыбаясь и оглядывая присутствующих. — Вы чего такие взъерошенные? Здравствуй, герой! — повернулся он к Алексею. — Ты, говорят, с чекистами пострелялся?

— Вы откуда знаете?!

— Да уж знаю! Такую стрельбу поднял — беда!

— Даже стрельба была? — спросил Рахуба, усмешливо поглядывая на Алексея.

— Еще какая! Весь город всполошил! Благо еще никого не угробил.

— Чего ж хорошего! — проговорил Алексей. — Сейчас они сюда явятся.

— Уже явились! — весело сказал Шаворский. — Можешь познакомиться, — он указал на усатого мужика, который исподлобья разглядывал Алексея, — Варфоломей Гиря, главный «чекист»! А второго-таки уложил! Засадил ему, понимаете, кулаком в брюхо, — пояснил Шаворский Рахубе, — он и сейчас, я думаю, отдышаться не может!

— За неделю не отблюется, — угрюмо заметил Варфоломей Гиря. — У Стасюка нутро слабое.

До Алексея, казалось, только теперь начало доходить истинное положение вещей.

— Выходит, это вы мне такую штуку подстроили? — хмурясь, промолвил он.

— Мы, — подтвердил Шаворский и хлопнул его по спине. — Хотели посмотреть, на что ты годишься. И обижаться нечего, новых людей мы еще и не так проверяем!

Алексей в сердцах сплюнул в угол и сказал зло и вполне искренне:

— Жаль, что не укокошил ни одного! Запомнилась бы вам эта проверочка!…

Шаворский взглянул на смеющегося Рахубу и едва заметно пожал плечами, как бы говоря: «Ваша взяла».

И Алексей понял, что теперь все в порядке: «племянник» Золотаренко выдержал последнее испытание.

ОТЪЕЗД РАХУБЫ

Рахуба перебрался в каморку. Последовавший затем разговор между «им и Шаворским состоялся уже в присутствии Алексея и полностью вознаградил его за долготерпение.

Прежде всего он узнал, что Шаворский назначил свидание кому-то из «Всеукраинского повстанкома». Свидание должно состояться в воскресенье утром, то есть через три дня.

О там, что одесские белогвардейцы стремятся к блокировке с петлюровцами, Алексей уже знал от Инокентьева Но о каком «Всеукраинском повстанкоме» шла речь?…

С осени прошлого года, после разгрома Петлюры, когда глава пресловутой Директории с остатками своей «жовто-блакитной» армии удрал в Польшу, на Украине наступило затишье. Всю зиму не было слышно ни о каких повстанкомах. Выступления мелких банд, рассеянных по республике, легко подавлялись отрядами ЧОНа. И уже кое-кто в ЧК был склонен расценивать это как доказательство полного банкротства петлюровского бандитизма. Но люди поопытней не торопились с выводами. Весна покажет, говорили они. Зима с ее метелями, гололедом и бескормицей для лошадей — неподходящее время для бандитов.

И весна показала… Едва сошел снег, проклюнулись первые «жовто-блакитные» ростки, и ядовитый этот сорняк начал быстро разрастаться в черных кулацких районах, где Советская власть не успела еще твердо встать на ноги. Снова загремели по перелескам бандитские обрезы, на свежих пашнях отпечатались следы неизвестных конных отрядов, и в степных балках, хуторах, на дорогах крестьяне стали находить растерзанные трупы комбедовцев и демобилизованных красноармейцев. Там разграбили потребительскую лавку, там обстреляли продотряд, там вырезали семью председателя ревкома, а самого повесили за ноги на ветле за околицей…

Отряды ЧОНа не имели теперь ни дня покоя. Они истребляли небольшие шайки, рассеивали банды покрупнее. Но рассеянные банды снова превращались в шайки, а шайки сливались в банды. Это была мелкая, Кропотливая война, без внушительных побед и ощутимых поражений, одинаково изнурительная для обеих сторон. С каждым днем она становилась все труднее и ожесточеннее.

Разгорались очаги бандитизма и в опасной близости от Одессы. За Балтой свирепствовал атаман Заболотный, в Бирзулинском районе поднялся атаман Гулий, в соседней Подолии вовсю разгулялся атаман Палий.

ОГЧК уже имела данные о том, что кое-кто из них налаживает связь с закордонным петлюровским штабом, но о создании единого центра сведений пока не было.

Понятно, отчего так насторожился Алексей при упоминании о «Всеукраинском повстанкоме».

Что за повстанком? Где он? Кто им руководит? Давно ли существует?… Это были вопросы необычайной важности, от которых, возможно, зависело, быть новой войне или не быть…

— Жаль, что я не узнаю результатов ваших переговоров, — сказал Рахуба. — Следовало назначить свидание хотя бы на завтра.

— К сожалению, повстанкомовец будет здесь только через два дня. Может быть, вам стоит задержаться?

— Невозможно. Шаланда придет завтра ночью. Вы сможете укрыть ее на двое суток?

— Очень трудно.

— Вот видите. — Рахуба озабоченно посмотрел на Алексея, подумал и сказал: — Придется сделать следующим образом: на свидание возьмите с собой Михайленко. Представьте его как нашего связного. В течение недели мы постараемся кого-нибудь прислать. Михайленко передаст ему содержание вашей беседы н все, что вы найдете нужным сообщить нам…

Алексей с волнением ждал, что ответит Шаворский. Тот коротко дернул плечом:

— Пусть так, вам виднее.

— Надо кличку ему придумать. — Рахуба оценивающе взглянул на Алексея, задержался взглядом на его бледно-желтых, выгоревших на солнце волосах. — Допустим, Седой. Подходит?

— Седой так Седой, — сказал Алексей.

Стать связным Рахубы, передаточным звеном между «Союзом освобождения России» и одесскими заговорщиками, — да о лучшем он и мечтать не мог!…

Затем договорились о подробностях завтрашнего отъезда Рахубы, и Шаворский ушел, предупредив Алексея, что будет ждать его в воскресенье утром на Новобазарной.

Рахуба велел затворить дверь плотнее и сесть ближе.

— Ты понимаешь, какую роль я тебе уготовил? Через тебя будет проходить «линия на закордон»! Слушай, введу немного в курс дела. Почти все европейские державы готовят вторжение в Россию. Наша задача подготовить им успех, зад большевикам подпалить. Кто, по-твоему, способен на это здесь, на Украине?

— Петлюровцы, что ли?

— Вот именно, петлюровцы. Поэтому мы стремимся заставить их действовать по нашей указке…

Алексей с сомнением покачал головой:

— Нелегкое дело! Перевидал я их на своем веку. Они ведь «щирые», за самостийную Украину. Мы для них тоже москали.

— А нам на их симпатии… — Рахуба добавил грязное слово. — Дай срок, пропишем им такую самостийность — устанут почесываться! Но, пока суд да дело, их необходимо использовать, хотят они того или не хотят!

— Да много ли с них толку? — заметил Алексей, желая навести разговор на упомянутый Шаворским повстанком. — Расползлись, как муравьи, каждый в сторонке покусывает.

— Ошибаешься! Есть уже по крайней мере две большие петлюровские организации, и с представителем одной из них вы как раз должны встретиться в воскресенье. Называется она «Всеукраинский повстанком», запомни. Постарайтесь наладить с ними постоянную связь и договориться о взаимодействии. Если это получится, успех обеспечен! Главное сейчас — усилить повстанческое движение. И тогда большевикам крышка! Советская власть сама себя изживет. Хозяйственного опыта у большевиков нет. Они и в мирной обстановке не могут ничего организовать, а при сложностях внутреннего порядка они спасуют! Они опустят руки! Только не дать угаснуть огню! Они не сдюжат!… — Он хватал Алексея за рукав, горячо дышал ему в лицо гнилостным запахом изо рта.

И этого человека Алексей должен был завтра сам переправить за границу!…

— Ты с шифровкой знаком? — спросил Рахуба.

— Нет, не приходилось.

— Сейчас займемся. Возьми у Золотаренко бумагу и чернила…

…Когда Рахуба уснул, Алексей в комнате Золотаренко написал Инокентьеву записку:

«Дядя сегодня уезжает с Большого Фонтана. Считаю, пусть едет. Сообщите, где встретимся: много новостей».

Утром Золотаренко по пути на базар (жена его сказалась больной) доставил записку по адресу. Ответ принес на словах: «Пускай едет. Встретимся послезавтра утром, где всегда».

К вечеру Алексей уже бойко шифровал любые тексты, которые сочинял для него Рахуба. Его понятливость и отличная память еще больше укрепили Рахубу во мнении, что, завербовав этого парня, он сделал отличное приобретшие для «Союза освобождения России»…

В семь часов вечера Золотаренко впустил с черного хода невысокого человечка в замызганной матросской робе, с кнутом, переброшенным через плечо.

— Кто за рыбой? — опросил человечек сипло. — Экипаж готов.

Он снял с головы широкополую соломенную панаму, и Алексей увидел обрюзгшее водянисто-розовое лицо Фомы Костыльчука, того самого «представителя гужевого транспорта», который ратовал за свободу на митинге в Оперном театре.

Перед выходом Рахуба у себя в каморке передал Алексею объемистую пачку денег.

— Это на личные расходы, — сказал он, — после еще подкину. Не пропей, деньги будут нужны.

— Я непьющий.

— Знаем мы вас!… — недоверчиво проворчал Рахуба.

Алексей сам натянул ему сапог на больную ногу и помог опуститься по черной лестнице во двор, где в глухом тупичке за сараями стояла телега, груженная пустыми бочками. Между бочками уложили Рахубу, сверху накинули брезент, Алексей уселся рядом с Костыльчуком, и два тощих битюга потащили телегу со двора…

За Куликовым полем их единственный раз остановил милицейский пост.

— Куда едете?

— За рыбой к артельщикам на Средний Фонтан, — ответил Алексей.

— Для кого рыба?

— Помголу.

— Нашли время: на ночь глядя! Жизнь надоела?

— Чего ж делать, товарищ начальник! — посетовал Алексей. — Велено сегодня доставить, а то нынче, того гляди, рыба и посуху уплыть может. Авось довезем!

Начальник поста, чернявый парнишка в солдатских обносках, вооруженный кавалерийской винтовкой, мельком оглядел телегу, постучал кулаком по одной из бочек и тем ограничился.

— Езжайте.

За городом на телегу подсели ожидавшие на трамвайной остановке Микоша и Варфоломей Гиря.

На четырнадцатую станцию Большого Фонтана приехали уже в (полной темноте. Телегу загнали в сад какой-то брошенной дачи. Повиснув на плече Алексея, Рахуба сам доковылял до обрыва. По крутой лесенке к берегу его спускали на руках.

Внизу Микоша посвистал тихонько, и из темноты отозвался Битюг:

— Есть. Тащите сюда.

Рахубу поместили в узкой расщелине берегового оползня.

Ждали долго. От воды тянуло влажным теплом. Гладкие неторопливые волны размеренно и грузно падали на гальку. Провожающие рассредоточились: Костыльчук и Гиря дежурили на обрыве, Битюг и Микоша следили за морем — один с терраски, возвышавшейся метра на два над пляжем, другой залез под скалу и время от времени зажигал там фонарь.

Рахуба шептал Алексею:

— Живи пока у Золотаренко, на моем месте, но подыскивай еще квартиры. Явятся люди от нас — устрой.

Алексей уверенно пообещал:

— Устрою!

— На первых порах выполняй поручения Шаворского, — продолжал Рахуба. — Когда освоишься, можешь проявлять инициативу. Но не торопись! Помни: осторожность и осторожность!…

Он зябко поеживался и то и дело оглядывал море: было видно, что длительное ожидание действует на него угнетающе.

Наконец часа в три пополуночи в море замигал желтый огонек и погас сразу же, как только Микоша засветил сигнальный фонарь.

Рахубу снесли к воде.

Вскоре подошла лодка. Держась за линией наката, человек, сидевший в ней, крикнул:

— Чего мигаете?

Рахуба ответил:

— Фонарь испортился. А вам чего надо?

— Скумбрию купим.

— Скумбрии нет. Есть камбала…

— Вы, Григорий Палыч?

— Я…

Спустя несколько минут, перевалившись через встречную волну, лодка отошла от берега. Тень ее с силуэтом Рахубы на корме втянулась в темноту, в недосягаемость…

МНИМАЯ ЧК

Рахуба уехал в четверг, а ровно через сутки был убит новый знакомый Алексея — Варфоломей Гиря.

Смерти Гири предшествовали весьма примечательные обстоятельства.

Примерно за неделю до того в катакомбах близ Лузановки милиция обнаружила несколько раздетых догола трупов, среди которых были опознаны двое известных некогда одесских богачей ювелиров. Уголовный розыск начал следствие, но уже на другой день, как только опросили семьи убитых, дело передали в ЧК: преступление крепко отдавало политикой.

Вот что удалось выяснить.

Ювелиры намеревались удрать за границу. Собрав довольно многочисленную группу людей, не ладивших с большевиками, они связались с какими-то личностями, которые за солидную мзду обещали переправить их за границу. Группу разделили на две партии. Доставив одну из них в Болгарию, контрабандисты должны были принести от нее уведомление о благополучном прибытии. Осторожные ювелиры решили идти со «вторым эшелоном».

Через неделю после ухода первой партии контрабандисты принесли от нее условный знак, который означал: идите, все в порядке!

И ювелиры пошли, зашив бриллианты в пояса и слезно простившись с женами, которых надеялись впоследствии вытребовать к себе официальным путем.

А спустя еще два дня в одесскую квартиру одного из ювелиров нагрянули какие-то вооруженные люди. Предъявив ордер ЧК на обыск, они заявили жене ювелира, что муж ее арестован при попытке перейти границу и, если она хочет сохранить ему жизнь, пусть выкладывает все, что тот утаил от «нашей рабоче-крестьянской власти».

Перепуганная женщина показала им тайники, где ее муж хранил драгоценности. От страха ей и в голову не пришло потребовать у этих людей расписку. И они унесли не только оставшиеся бриллианты, но и все мало-мальски ценное, что нашлось в доме. Уходя, предупредили:

— Ежели не желаете беды себе и своему мужу, поменьше треплите языком!

Женщина осмелилась только спросить, нельзя ли принести мужу передачу.

— Никаких передач! Через пять дней сами вызовем, тогда передадите!…

Еще до рассвета те же люди побывали в доме второго ювелира. А затем в течение пяти суток подобные обыски еженощно производились во всех семьях злополучных «эмигрантов».

Все это выглядело бы как обыкновенная уголовная авантюра, если бы у ночных гостей не было ордеров на форменных бланках ЧК с подписями и круглой печатью, в (подлинности которых никто не мог усомниться.

Когда нашли трупы в лузановских катакомбах и стало известно о бесчинствах мнимых «чекистов», председатель Одесской губчека опубликовал в газетах обращение к жителям города. В нем говорилось, что ЧК производит обыски и аресты только в присутствии понятых и что с сего дня вводятся новые форменные ордера. Дворникам тех домов, куда прибудет чекистская оперативная группа, прежде чем допустить обыск, надлежит по телефону связаться с дежурным ЧК и проверить, действительно ли такая группа направлена.

Обращение не помогло. Через сутки произошел очередной налет, причем налетчики предъявили новый ордер на обыск, а немногочисленные телефоны, имевшиеся поблизости, не работали.

В конце концов налетчики все-таки напоролись на чекистскую засаду в доме одного из «эмигрантов», у семьи которого еще не успели побывать. Однако и на этот раз им удалось отделаться только одним убитым. Им был Варфоломей Гиря…

Все это Алексей узнал от Инокентьева, с которым встретился на конспиративной квартире наутро после описанного происшествия.

Очень довольный успехами Алексея, сведениями и шифром, которые тот добыл «из первых рук», а особенно тем, что «налажен контакт» с Шаворским, Инокентьев пришел в отличное расположение духа.

— Шаворский, — повторял он, — Викентий Шаворский… Это, брат, находка! Значит, Гиря работал на него? А что, можно было ожидать! Шаворский ничем не погнушается: нужны деньги — и налет хорош. Ты, Михалев, даже представить себе не можешь, какая это опасная гадина! Давно его знаю, еще когда деникинцы были в Одессе: я здесь в подполье оставался. Шаворский высокий пост занимал при начальнике контрразведки полковнике Кирпичникове. Уж на что Кирпичников был зверь — не приведи господи, а Шаворский и того хлеще! Когда раскрыли нашу комсомольскую группу, он лично пытал ребят вместе со своим начальником. Мы и тогда уже за ними охотились. Но Шаворский везуч, гад, очень везуч! Как мы Кирпичникова прикончили, не слыхал? Нет? Надели, понимаешь, деникинскую форму и ночью встали патрулем на Лидеровском бульваре, по которому он домой возвращался. В шикарном, брат, автомобиле ездил, марки «Австродаймлер», один был такой в Одессе! Едет — будто стелется по мостовой, бока лаковые, молнии по ним бегают, а внутри мягко, как на пуховике. Остановили мы тот «Австродаймлер», спрашиваем документы, чтобы не ошибиться: случайно хлопнешь не того, сам-то осторожней будет. Шофер напустился на нас: не видите, кого везу? Отвечаем: приказано проверять всех без исключения, так что просим извинить, а документы будьте любезны. Кирпичников говорит шоферу: не кричи, мол, эти люди исполняют свой долг. Так точно, говорим, действительно выполняем свой священный долг! Проверили документы, установили, что это сам Кирпичников, ошибки нет, и тут же его шлепнули. А шоферу я сказал: поворачивай свой катафалк, вези его прямо в комендатуру и доложи, что по заданию подпольного Одесского ревкома приведен в исполнение справедливый приговор над изувером и убийцей Кирпичниковым и что то же самое ожидает всех врагов революционного народа! Шуму потом было в Одессе, можешь поверить! — Инокентьев не без самодовольства подмигнул Алексею. — А Шаворского так и не смогли изловить ни тогда, ни после, когда он шуровал здесь в компании с Макаревичем-Спасаревским. Очень везуч, гад! — повторил Инокентьев. — Если мы его и на этот раз упустим, руки нам нужно оборвать! На мой вкус, так я бы его уже завтра взял, когда вы пойдете на свидание с самостийником.

— Вы что, Василий Сергеич! Все погубим на корню!

— Знаю! — отмахнулся Инокентьев. — Это я так, к слову, чтобы ты понимал, кто он такой. А вот мнимую чека надо ликвидировать в ближайшие же дни! С этим тянуть нельзя: они веру у людей подрывают в Советскую власть. Постарайся узнать, где у них база, чтобы накрыть всех скопом.

— База у Галкиной. Там и каптерка, и постоялый двор. Надо подобрать момент, когда они соберутся. А Шаворского не троньте. И я должен быть ни при чем.

— Будешь… Только выясни, с кем они связаны в чека, кто им ордера достает. Крепко засела какая-то сволочь, никак не докопаемся!

— Это я хорошо помню, — сказал Алексей.

Потом они заговорили о предстоящей Алексею встрече с членом «Всеукраинского повстанкома». Инокентьев, как и Алексей, впервые слышал об этой организации.

ФЛИГЕЛЕК

В гудящей, суматошной, голодной толпе, которая ни днем ни ночью не иссякала на площади перед вокзалом, под фанерным щитом с надписью: «Расписание дальних поездов» — стоял костлявый мужик в драной поддевке. В руке он держал обмотанный гнилой веревкой деревянный сундучок с притороченным к нему серым одеялом.

Шаворский толкнул локтем Алексея:

— Резничук. Стойте здесь, смотрите: если сделаю вот так, идите за мной.

Он потолкался среди мешочников, беспризорников и крестьян, пока не очутился рядом с мужиком в поддевке. Заметив его, мужик вскинул сундучок на плечо и стал протискиваться через толпу. Шаворский надвинул кепку на лоб (сигнал Алексею) и двинулся за ним.

Часто и беспокойно оглядываясь, Резничук повел их сначала по Пушкинской, затем по Успенской — в сторону Ланжерона. Цепочкой, издали следя друг за другом, они обогнули женский монастырь и вышли к глухой каменной ограде с массивными одностворчатыми воротами. За ними начинался большой приусадебный участок.

Впоследствии Алексей узнал, что этот участок вместе со стоящим на нем шикарным особняком принадлежал до Октябрьской революции какому-то обрусевшему французскому аристократу. Во время гражданской войны граф удрал во Францию, в ту самую Францию, откуда более ста лет назад его предки точно так же сбежали в Россию, спасаясь от Великой французской революции.

Резничук служил у графа управляющим.

Войдя в ворота, он подождал Шаворского, спросил про Алексея, кто таков, и повел дальше.

Участок был велик. Он густо зарос высоким кустарником. Вдали сквозь листву виднелся двухэтажный барский дом. Узкие дорожки, посыпанные гравием и утрамбованные, вели к дому Такая мирная устоявшаяся тишина царила вокруг, что казалось, будто военные ненастья пронеслись где-то стороной, не осилив каменной ограды этого уютного уголка старой Одессы.

Резничук свернул на едва приметную тропинку, и, раздвигая руками ветви, они метров через пятьдесят вышли на поляну. Здесь участок заканчивался. Впереди темнела ограда. Слева она смыкалась с низким, чуть выше колен, каменным забором, за которым открылось яркое, пылающее синевой море, а справа прижался к ограде небольшой флигелек, крытый бурой черепицей.

Шаворский сказал Алексею:

— Обождите минуту. — И они с Резничуком ушли во флигель.

Алексей осмотрелся.

Поляна была тщательно подметена. В кустах на деревянном столбике висел рукомойник, в ямке под ним стояла лужица мыльной воды. Из открытой двери флигеля тянуло запахом мясной поджарки, от которого у Алексея тоскливо заныло под ложечкой.

Он сглотнул набежавшую слюну, достал кисет, закурил и, сдвинув фуражку на затылок, медленно прошел до забора. За забором поляна круто обрывалась. Двухметровая отвесная стена была выложена известковыми плитами, которые оберегали ее от осыпания. Внизу, мохнатясь пыльной зеленью бересклета и чертополоха, широко раскинулся неровно-ступенчатый спуск к морю. В конце его прикипала к берегу белая узорная полоса прибоя, бившего в граненые камни Ланжерона.

Прикинув, как добраться сюда от Французского бульвара, Алексей запомнил для ориентировки коричневую скальную гряду, торчавшую как раз напротив того места, где он стоял, и отошел от забора.

В это время из флигеля вышла девушка. На ней была серенькая юбчонка из тонкой мешковины, крепкие ноги обуты в матерчатые «стуколки», а грудь обтягивала легкая блузка не то из кисеи, не то из марли. Все это свидетельствовало о том, что девушка городская и знает толк в моде. Заметив Алексея, она направилась к нему. Когда девушка подошла ближе, Алексей увидел, что у нее тонкое надменное лицо, русые волосы закручены в узел на затылке, а глаза карие, настороженные.

— Это вы Седой? — спросила она, холодно оглядывая Алексея.

— Я.

— Идите в дом, вас зовут.

Алексей вошел во флигель. Девушка осталась на поляне. Села на скамью возле двери.

…Переговорами с повстанкомовцем (у него была смешная фамилия — Поросенко) Шаворский остался недоволен. Поросенко был настроен подозрительно, в каждом слове Шаворского усматривал подвох. Это был тщедушный человек с морщинистым лицом, хитрым и неумным, на котором, как приклеенные, висели большие холеные усы. Он сообщил, что повстанком заканчивает подготовку к восстанию и штаб его временно расположился в Киеве, но к началу восстания, которое предполагается в середине июля, переберется в другое место. Куда — наотрез отказался сказать. Он также не «пожелал ответить Шаворскому, в каких районах размещены основные силы повстанкома и кто ими руководит.

— Та на кой це вам здалось, добродию? — пожимал он плечами. — Силы е, це головне!

— Но ведь мы же должны поставить в известность союзников!

— Не треба, це им не необхидно…

Он сказал, что, едва начнется восстание, армия «головного атамана» перейдет польскую границу, а в петлюровском штабе хорошо информированы о положении дел. Если нужно будет, они все, что требуется, сами передадут союзникам.

— Ну хорошо, а как вы представляете себе взаимодействие с нами? — спросил Шаворский.

— Дуже просто: колы мы почнемо, то и вы починайте!

— Да поймите вы, уважаемый, — пытался втолковать ему Шаворский, — мы стремимся консолидировать все антибольшевистские силы, независимо от их политической или национальной окраски! Сейчас как воздух необходима единая централизованная организация. А как ее построить, если между нами нет даже простого доверия?

— Яка там централизованная организация! — морщился Поросенко. — У вас, добродию, одна тропка, у нас — друга…

Шаворский кусал губу и терпеливо начинал все сначала. Он говорил о том, что Поросенко отстал от жизни, что господа Милюков, Савинков и Петлюра достигли за кордоном полного взаимопонимания, что любые политические и национальные разногласия легко разрешатся, когда они одолеют главного врага — большевиков. Наконец, надо считаться с международной обстановкой: страны Антанты согласны оказать вооруженную поддержку лишь в том случае, если внутри страны будет создана монолитная военная коалиция…

— Ну и добре! — разводил руками повстанкомовец. — Треба гуртом вдарить на комиссаров? Вдарим! А як — це наше дило!

— Да не ваше, а общее! Понимаете: об-ще-е!

— Звычайно! Вот и домовымся про строки и вдарим! — наивничал Поросенко.

Шаворский попробовал с другого конца.

— Тогда надо наладить (постоянную связь, чтобы мы были предупреждены хотя бы за две недели до начала восстания. Давайте обменяемся представителями?

— Треба спытать у штаби.

— Это займет много времени.

— Та ни, не дуже…

— Ладно, — вздохнул Шаворский, — как хотите. Но со своей стороны я постараюсь, чтобы вы получили личное распоряжение господина Петлюры о полном объединении с нами. Дайте явку: как только это будет сделано, мы пришлем человека.

— Це можно, — согласился Поросенко.

Явку он дал в Киеве и, видимо, желая скрасить свою несговорчивость, многозначительно добавил, что явка серьезная. От нее, мол, до штаба повстанкома рукой подать. Потом сказал (пароль.

Вот и все, чего удалось добиться Шаворскому. Но и это было не мало… по крайней мере для Киевской чрезвычайной комиссии

Поросенко начал собираться: он еще сегодня хотел попасть на киевский поезд. Резничук вышел его проводить.

Когда оба они прошли мимо окон и скрылись за кустами, Шаворский вполголоса выматерился:

— …Тупицу прислали! Я Рахубе говорил, что с этими «щирыми» хохлами не сговоришься! Готовы продаться кому хотите — немцам, полякам, черту, дьяволу, лишь бы не с нами! От иностранных союзников они со временем откупятся, а от нас — нет, шалишь!… А! В конце концов, холера его забери, этот повстанком! Начнут вместе с нами — и ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Когда-нибудь посчитаемся!… К счастью, свет на них клином не сошелся. Я еще Нечипоренко приберег!

Как бы мимоходом Алексей спросил:

— Нечипоренко? Это еще кто?

…Знал он эту фамилию, хорошо знал!

Ранней весной в лесных трущобах за городом Балтой объявился новый претендент в «народные вожаки»— атаман Заболотный, один из самых лютых политических бандитов, каких когда-либо знала Одесщина. В короткий срок кровавые следы его банды исчертили северные районы губернии, захватывая по временам и граничащие с нею уезды Подолии и Николаевщины.

Степан Нечипоренко был ближайшим другом и помощником атамана. Оба имели когда-то чин полковника в армии Петлюры, вместе сколачивали банду, и для многих было неожиданностью, когда разнесся слух, что Нечипоренко оставил своего дружка и куда-то исчез. Поиски его, насколько было известно Алексею, ни к чему не привели. Но было ясно, что рано или поздно этот бандюга еще даст о себе знать. Гадали только, где, в каком степном захолустье объявится он с новой бандой?…

Шаворский напомнил:

— Нечипоренко — соратник Заболотного. Помог ему встать на ноги, сейчас под Тирасполем сколачивает свою организацию. Крепкий мужик, злой. С таким можно сговориться. Я еще поучу этих тупоголовых «запорожцев», как надо работать!

Сцепив руки за спиной, он забегал по комнате, остановился возле окна и несколько минут о чем-то раздумывал, с ожесточением грызя верхнюю губу. Кончик его хрящеватого носа шевелился, придавая ему сходство с хищным, вынюхивающим что-то зверьком.

— Вот что, Седой, придется вам совершить небольшое путешествие: поедете в Тирасполь! — сказал он, поворачиваясь к Алексею.

Алексей даже вздрогнул: Шаворский слоено угадал его мысли и спешил на помощь…

Только что он думал о том, какой огромный размах принимает заговор. На какое-то мгновение даже «Всеукраинский повстанком» показался ему далекой и не слишком реальной опасностью. Опасность была совсем рядом, протяни руку — и обожжешься!… Вся Одесщина дымилась. На северо-востоке полыхали села, подожженные Заболотным, горела степь за Бирзулой, где мотался атаман Гулий, теперь начинала тлеть западная окраина губернии: Тирасполь, Приднестровье… Пока это отдельные очаги. Но если они сомкнутся, огненное кольцо отсечет Одессу от страны. Именно этого и добивался, конечно, Шаворский. Надо немедленно уничтожить эту гадину, больше тянуть нельзя! Постараться в ближайшие день-два установить главные «опорные» пункты организации и — как только это будет сделано — Шаворского ликвидировать. Потом заняться остальными…

Но тут возникал вопрос: а как же Нечипоренко и Заболотный? Разделились-то ведь они не зря! Теперь, когда известно, что Нечипоренко затевает что-то под Тирасполем, план их становится ясен: подпалить Одесщину с обоих концов и затем объединиться. Быстрая ликвидация Шаворского только ускорит события. Пока они спокойны. Заболотный неуловим. У Нечипоренко ни одного провала: до сих пор никто не знал даже, где он скрывается. Теперь есть след, но этого еще мало, мало!…

Стоит ли говорить, насколько вовремя Шаворский сделал свое предложение!

— Зачем? — спросил Алексей как можно простодушней.

— Мне надо встретиться с Нечипоренко. Вы найдете его и договоритесь где и как…

Алексей, будто колеблясь, потер ладонью щеку.

— А Рахуба? Вдруг кто-нибудь приедет?

— Поездка займет не больше четырех-пяти дней. К тому же остается ваш хозяин, Золотаренко. Словом, надо ехать. У меня сейчас все люди заняты. Кроме вас, послать некого. Кстати, есть оказия. Вы видели девушку?

— Да.

— Она живет в Тирасполе, поедете с нею.

— Это наш человек? — деловито осведомился Алексей.

— Вполне. Дочь харьковского чиновника, сирота. Отец ее, несмотря на украинское происхождение, участвовал в монархической организации, и красные взяли его к ногтю. Девушка скрывалась в деревне под Харьковом, но там оставаться ей было опасно. Недели три назад приехала сюда с рекомендательным письмом к покойному Миронову. Ему удалось пристроить ее учительницей в Тирасполь. Для оперативной работы не годится: слишком интеллигентна. Недотрога… Но в отношении большевиков непримирима до фанатизма. Мы сообщили о ней Нечипоренко. Сейчас он прислал ее с небольшим поручением: достать пишущую машинку с украинским шрифтом. Раздобыл стеклограф, хочет прокламации выпускать «з рук до рук, з хаты до хаты»[7]. Машинку мы достанем, вы ее захватите с собой Пароль такой: надо подвязать брюки веревкой с узлом на левом боку, спросить, нет ли сапожных головок для продажи. Когда ответят: «Есть. Как понесете?» — показать веревку. Для встречи предложите село Нерубайское, у священника: он наш. Пусть Нечипоренко сам назначит (пароль. Кроме того, передайте, что он сможет увидеть там кое-что такое, что его, несомненно, заинтересует.

— Ясно, — сказал Алексей.

Шаворский поднялся со стула и, подойдя к окну, негромко позвал:

— Галина, зайдите.

Стуча деревянными подошвами, в комнату вошла девица в марлевой блузке.

— Это Седой, — сказал Шаворский, — вы его уже видели.

Она вскользь глянула на Алексея и села на сундук, стоявший у двери. Голову она слегка закидывала, коса тяжелым узлом лежала у нее на затылке.

— Дело вот какого рода. Седой поедет вместе с вами, поможет дотащить то, о чем мы говорили, это довольно тяжелая вещь. Вы в свою очередь поможете ему встретиться с Нечипоренко: Седой уговорит его приехать для переговоров в Одессу. — Девица удивленно расширила глаза, и Шаворский пояснил: — Я бы все это поручил вам, но лучше, если поедет специальный порученец: атаман любит, чтобы к нему проявляли уважение. Вы поняли меня?

Она кивнула.

Алексей искоса присматривался к своей будущей спутнице. Она была по-своему красива: глаза широко расставлены, прямой нос, пушок над губой. Портил ее рот: небольшой, сжатый, с опущенными уголками губ. Он придавал ее лицу недоброе, даже, пожалуй, жестокое выражение.

— «Ундервуд» доставят сюда к десяти часам, — говорил Шаворский, — ночью сможете выехать. Идите, Седой, готовьтесь к отъезду Не забудьте о веревке для пояса.

Через окно было видно, как из кустов вылез возвратившийся хозяин. Шаворский окликнул его: Все в порядке?

— Все. Вас тоже проводить?

— Я спать буду, — сказал Шаворский, — ночью не удалось. Постели на чердаке, где в прошлый раз… Седой, через ворота не ходите, лучше по берегу…

В ВАГОНЕ

Золотаренко не было дома. Алексей успел написать подробный рапорт и десятки раз перемерять шагами кухню, прежде чем тот наконец явился. Алексей велел, не теряя ни минуты, доставить рапорт в ЧК.

Через час Золотаренко принес ему наспех нацарапанную записку от Инокентьева:

«За Киев спасибо. В Тирасполе свой в трактире «Днестр» у вокзала в 3 ч. дня, белый пакетик накрест синей ниткой. П. дайте карандаш адрес записать, О. пишите угольком. Кр. случай — УЧК Недригайло, привет от Максима. Держи в курсе. В. И.».

Понимать это надо было так: поезжай, разбирайся и решай на месте, что делать, так как встретиться не удастся. О Нечипоренко уже известно. В Тирасполь направлен наш разведчик, которого в три часа дня можно встретить в привокзальном трактире. При себе он будет иметь бумажный пакет, накрест перевязанный синей ниткой. «Дайте карандаш» и «Пишите угольком» — это пароль для него и отзыв. В случае крайней необходимости обратиться за помощью к председателю уездной ЧК товарищу Недригайло, передав ему «привет от Максима».

— Почему он сам не пришел? — опросил раздосадованный Алексей.

— Ни минуты времени не было. Там чекисты собрались, поехали куда-то за город: бандиты опять что-то натворили. А начальник (так Золотаренко называл Оловянникова) еще в отъезде. Сегодня только ждут.

— Откуда они знают о Нечипоренко?

— Чудак! Думаешь, ты у них один?…

Итак, ехать приходилось без предварительной разработки. План мог быть только такой: выманить Нечипоренко на свидание с Шаворским в село Нерубайское, что в двенадцати — пятнадцати верстах от Одессы, а там уж решать, что делать дальше.

В десятом часу вечера Алексей вернулся к Резничуку. В саду он носом к носу столкнулся с Микошей. Осветив Алексея фонариком, Микоша сказал:

— Айдате скорее, на поезд опоздаете.

Все уже было готово к отъезду. Девица, одевая подорожному, в белой ситцевой косынке и чистенькой деревенской поддевочке, сидела в комнате за столом, выслушивая последние наставления Шаворского. На сундуке стоял большой «Ундервуд». Это была старинная машина, без футляра, с отдельными комплектами заглавных и простых букв. Ее обернули дерюгой, чтобы не выпирали углы, и засунули в мешок. Шаворский увел Алексея в соседнюю комнату и еще раз напомнил, куда и к кому надо пригласить Нечипоренко.

Алексей с Галиной отправились на вокзал. Микоша проводил их до Канатной. Дальше они пошли вдвоем, Галина чуть впереди, с маленьким узелком на руке, Алексей сзади, с тяжелым «Ундервудом» за плечами.

На перрон им удалось попасть задолго до посадки, но там уже было полно народу. Беженцы из голодных районов, многосемейные молдаване в высоких меховых колпаках, демобилизованные красноармейцы. Толпа гомонила на разных языках, ругалась; плакали дети. Редкие фонари освещали их скудным сумеречным светом.

Когда подали состав на Тирасполь, сразу же возникла давка. Люди ринулись к вагонам. В воздухе над головами поплыли корзины и сундуки. В пробках, образовавшихся у каждой двери, жалобно закричали полузадушенные ребятишки. А из вокзального здания подваливали все новые партии желающих попасть на поезд.

Подхваченный людским потоком, Алексей скоро очутился у двери одного из вагонов, но тут заметил, что Галины возле него нет. Он завертелся на месте, ища ее. На него напирали, крыли матом, отталкивали в сторону и в конце концов совсем выпихнули из толпы.

Галина стояла под фонарем и сердито смотрела на кишевшую перед ней людскую массу. Алексей чуть не задохнулся от злости.

— Чего встали?! — заорал он. — Думаете вы ехать или нет?!

— Не кричите! — сказала она запальчиво. — Не видите, что творится? Пусть немного схлынет.

— Дождетесь, как же! В первый раз, что ли?…

Про себя он подумал: «Ишь буржуйка, вагон ей отдельный подавай!»

— Пойдемте! — Он схватил ее за (рукав и потащил вдоль состава.

О том, чтобы снова пробиться к двери, нечего было думать. Будь Алексей один, он отлично доехал бы на крыше вагона, так делали многие. С Галиной об этом не могло быть и речи. Куда ей! Немощь кисейная!…

В окне одного из вагонов Алексей разглядел молодого парня в буденовке. Тот уже устроился в купе и теперь, свесившись с верхней полки, с интересом глазел на бушующую у вагона толпу. Алексей стал жестами объяснять ему, чтобы тот открыл окно, а он, мол, подсадит к нему девушку. Парень понял, весело закивал и, соскочив с полки, опустил стекло:

— Давай ее сюда!

Алексей положил мешок на землю и приказал Галине:

— Лезьте!

— Вы с ума сошли!…

— Лезьте, вам говорят!

Не слушая возражений, он подхватил свою спутницу за талию и поднял к окну. Там ее принял парень в буденовке. Ноги Галины беспомощно мелькнули в воздухе и исчезли в вагоне.

— Возьми багаж!

— Ого! Хорошо приданое! — сказал парень, беря у него мешок. — Тепленькое… Стой, а ты куда?…

Алексей подпрыгнул и, подтянувшись на руках, лег животом на оконную раму. Снизу кто-то схватил его за ногу, он отлягнулся и влез в купе.

— Спасибо, друг, — сказал красноармейцу, — все в порядке!

— Э-э, — разочарованно протянул тот, — какой уж порядок, я думал, она одна!

— Ничего, парень, сватайся, я не помешаю, — успокоил его Алексей. — Можешь даже полку ей уступить!

— А ты, я гляжу, ушлый! — сказал парень и полез на свое место.

Галина уже сидела в углу у окна. Даже в сумраке вагона было видно, какое у нее злое покрасневшее лицо. Алексей запихнул мешок под скамью и втиснулся напротив нее между стеной и пожилым крестьянином в постолах и солдатской гимнастерке.

— Теперь едем! — сказал он, довольный, что все так благополучно устроилось.

Вагон быстро наполнился до отказа. В проходах выросли горы всевозможного скарба. Люди сидели на полу, на вещах, стояли в тамбуре. Погромыхивала крыша! на ней тоже размещались пассажиры.

Медленно, точно через силу, обросший людьми поезд тронулся с места. В вагоне поднялась возня, ругань, в проходах сооружали из корзин лежаки.

— Ничего, умнемся, — заметил парень в буденовке, — ежели косточка в косточку, так еще столько же уместится. Эй, тетка, — сказал он женщине-крестьянке, ехавшей с двумя детьми, — давай сюда твоих огольцов, нехай с удобствами едут.

И действительно, умялись. Детишек распихали по (полкам, вещи затолкали под лавки. Стало немного просторнее. Тем, что на крыше, приходилось куда хуже: их обдувало дымом, осыпало искрами из паровозной трубы. Теснившиеся в вагонах пассажиры справедливо считали, что им еще очень повезло.

Поползли медленные дорожные разговоры. Парень в буденовке угостил Алексея махоркой и рассказал, что едет после демобилизации домой, в Парканы. Он был весел и болтлив — один такой на все купе: в конце пути его ждала встреча с матерью и родными местами, которых он не видел добрых три года. Старик молдаванин с семьей из пяти человек возвращался на родину, в Карагаш. Восемь лет он батрачил в немецкой экономии близ Одессы. Во время контрреволюционного мятежа немцев-колонистов убили его старшего сына и сожгли хату… Пожилой крестьянин, сосед Алексея, оказался председателем комбеда из какого-то села на Днестре. Он ездил в Одессу хоронить умершую от тифа сестру. Женщина-крестьянка была беженкой с голодающего Поволжья. Она рассказывала сидевшей рядом с ней Галине:

— …Картофель уродился с горошину, овес начисто высох, просо одна шелуха. Желуди ели, липовую кору толкли… Двух ребят схоронила. Как эти живы, один бог знает… Сама-то еле ходила… — И она показывала толстые, опухшие в лодыжках ноги.

— А мужик твой где? — спросил парень в буденовке.

— Еще в том году убили. Обозом поехал за хлебушком с другими мужиками, налетела банда, хлеб отняли, самих порубили… — тусклым, выплаканным голосом ответила женщина.

Алексей всматривался в темноту угла, где сидела Галина, и старался понять, о чем думает она, слушая эти страшные рассказы? Кого винит за то неизбывное горе, которое сорвало людей с насиженных мест, погнало в тяжкую горькую дорогу? Неужели не понимает, что во всем повинны те, кому она служит?…

Галина молчала Он не видел ее лица. Было похоже, что она спит.

Постепенно разговоры смолкли. Вагон засыпал. На частых остановках (поезд больше стоял, чем ехал) отовсюду слышалось бормотание, стоны, сухой надрывный кашель. Потом их снова глушил отрывистый шум колес…

Утром потянулись за окнами голые, прибитые зноем поля. На них ломко качались редкие стебли пшеницы. В вагон заносило паровозную гарь; когда ветер менялся, пахло терпкой горечью рассыпающейся в пыль земли.

За Раздельной увидели вдали высокую тучу дыма. Черные клубы наклонно вздымались к небу, похожие на хищно выгнутое членистое тело лубочного дракона.

— Засуха, — вздохнул парень в буденовке, — хлеба горят.

— То бандиты, — вглядываясь в даль, возразил комбедовец. — Сукчарку подожгли. Косогор видишь? Сукчарка аккурат за ним. Гуляют лайдаки. Кончит их когда-нибудь Советская власть?…

На какой-то миг утратив контроль над собой, Алексей невольно взглянул на Галину и тотчас отвел глаза, наткнувшись на ее быстрый, угрюмо напрягшийся взгляд.

Ночью она, должно быть, не спала. Щеки осунулись, желтоватая тень обметала веки. Лицо ее подурнело от утомления, крепко сжатый рот придавал ему жесткое ожидающее выражение. Сейчас она совсем не была похожа на ту своевольную капризную девицу, которая вчера разговаривала с Шаворским. И Алексей уже не подумал о ней: «чудная». Теперь он понимал: это враг…

Ему уже доводилось встречать подобных девиц. Он вспомнил, как полтора года назад Херсонская уездная ЧК разгромила врангелевское подполье в Алешках — небольшом приднепровском городке. Среди заговорщиков была девушка, чем-то напоминавшая Галину: такая же нервная, с красивым лицом, бывшая гимназистка. Отец ее был мелким почтовым чиновником. Напуганный революцией, он тихонько отсиживался в своем углу, мечтая только как-нибудь пережить смутные времена. А дочь его резала нашу связь, прятала у себя врангелевских шпионов и готовила взрыв в штабе нашей армии, стоявшей тогда в Алешках. Когда приводили в исполнение приговор военного трибунала, она, разорвав на себе платье, истерически выкрикивала проклятья «краснолапотным мужикам».

Старый чекист Лосев, большевик, половину жизни просидевший в царских тюрьмах, говорил потом Алексею:

— Удивительное дело, никак в толк не возьму! Папаши грошовое жалованье получали, всю жизнь трешки настреливали у кухарок, а, вот поди ж ты, дочки в контрреволюцию поперли! Что они защищают? Думаешь, свое мещанское счастьице, которое перепало им когда-то? Не-ет, каждая воображает себя этакой Шарлоттой Кордэ! Романтика шиворот-навыворот, едри их в корень! И знаешь, это рубец, который не рассасывается!…

Такой, по-видимому, была и Галина. Кем же она воображает себя? Борцом за правое дело? Мстительницей за расстрелянного отца?…

А в конце-то концов, какое это имеет значение! Враг — и думать больше не о чем! Так даже легче. Будь она просто взбалмошной гимназисткой, все было бы куда сложнее. Жизнь часто переучивала таких, грубо, но верно вправляла им мозги. Однако попадались упорствующие, неисправимые… И вот именно упорное, затвердевшее выражение подметил Алексей в лице Галины. Что ж, с врагом — по-вражески! Это много проще, чем томительное сомнение: а вдруг еще не все потеряно, вдруг еще можно вернуть, спасти человека? Нет так нет — и с этим вопросом все!…

Остановки делались чаще и короче. Пассажиры начали увязывать свое добро. Приближался Днестр — новая граница с боярской Румынией.

СТЕПНАЯ НОЧЕВКА

Как и в большинстве уездных городов, начинавшаяся от вокзала центральная улица Тирасполя была как бы стержнем, на который нанизывался весь город — белый, зеленый и пыльный. На привокзальной площади, где, между прочим, Алексей разглядел упомянутый в записке Инокентьева трактир «Днестр», раскинулся небольшой базарчик. Алексей купил вареной картошки, кукурузных лепешек и кринку молока. Присев в тени пустующей сторожевой будки, они с Галиной поели. То, что осталось, Галина завязала в узелок.

— Пригодится в дороге, — сказала она. — Есть тут один мужик, он нас довезет. Дядько Боровой.

Идти пришлось на край города. Мешок с «Ундервудом» изрядно оттянул Алексею плечо. Галина помахивала узелком и шагала легко, будто и не было бессонной ночи.

Дядько Боровой, лысый рыхлый мужик с круглыми, как у женщины, плечами, начал было отговаривать их:

— Ночью у степу застрянемо, дитки, краще, як развидняется. Уж завтра…

— Сегодня поедем, — твердо сказала Галина. — Заночуем на хуторе, я знаю где.

Боровой повздыхал, поворчал, но все-таки согласился.

Галина подошла к Алексею:

— Я схожу домой переодеться. Минут через сорок выедем.

Это было очень кстати. Отсутствием девушки следовало воспользоваться еще для одного немаловажного дела…

Заметив в стороне от конюшни «нужник, Алексей вошел в него, вытащил из мешка «Ундервуд», перевернул вверх дном и положил на колено. Сложная конструкция из колесиков и тонких металлических планок смутила его. Что здесь можно вывинтить так, чтобы все сразу не рассыпалось? С ходу, пожалуй, не разберешься! Перетрогав пальцами хрупкие коленчатые соединения планок, он решительно выломал и швырнул в выгребную яму какой-то стерженек, показавшийся ему достаточно «ответственным». Черт с ним! Не хватало еще своими руками доставить Нечипоренко машину для агитации против Советской власти!…

Галина вернулась раньше, чем обещала.

— Хозяйка где-то гуляет, в дом не попасть, — объяснила она. — Вы готовы?

Простившись с женой и с целым выводком детишек, Боровой отворил ворота, и они выехали.

Осталась позади зеленая окраина Тирасполя — Крепостная Слободка. Дорога некоторое время тянулась по-над Днестром. Широкая пустынная река была усыпана солнечным блеском. За рекой виднелись кое-где уютные хуторки, аисты на соломенных крышах. Там лежала захваченная боярской Румынией Бессарабия. По гребню длинного холма трусила цепочка всадников с карабинами за плечами.

— Сигуранца, — сказал Боровой, указывая на них кнутовищем.

— Казаки, — возразил Алексей.

На всадниках он разглядел фуражки с красными околышами и брюки с лампасами.

— Може, и казаки, — равнодушно согласился Боровой. — Люди кажуть, генерал Гулов сыдыть у Кишинева, и вийско в него все з наших, российских. Им румынский король полну волю дав.

Алексей мог своими глазами убедиться, что это действительно так. В какой-нибудь полуверсте от него ехали те самые казаки, с которыми он дрался когда-то под Каховкой и Верхним Токмаком. Ехали спокойно, неторопливо, как по своей земле…

На первой же развилке дорог Боровой взял в сторону от Днестра.

— Берегом краше було б, да тут богато червоних прикордонников, — объяснил он.

Теперь они ехали горячей ковыльной степью среди сухих оврагов и опаленных солнцем косогоров. Крепкие низкорослые лошадки Борового тянули бойко, фургон отчаянно трясло, и было не до разговоров.

День заканчивался, когда они увидели с холма дерев-ню, в которой Галина рассчитывала переночевать.

Боровой натянул вожжи:

— Бачьте!…

Маленькая речушка, почти неприметная в голых плоских берегах, вычерчивала в степи причудливые узоры. Прилепившаяся к ней деревня была похожа на зеленый степной островок. Берега реки густо поросли кустарником, хаты утопали в зелени. Старые ивы с подмытыми корнями низко наклонялись к воде и, казалось, из последних сил удерживали на весу изогнутые узловатые стволы. Сбегая с холма, дорога прошивала деревню насквозь и терялась вдали среди степных (подъемов и впадин.

Из-за реки к деревне двигались какие-то люди. Их было человек пятьдесят. Пятеро ехали верхом, остальные темной рваной полосой растянулись по дороге. Сзади тащились телеги.

Алексей сразу понял, кто это. На всякий случай сказал:

— Пограничники, что ли?

— Може, да, а може, ни… — уклончиво отозвался Боровой и посмотрел на Галину.

Встав на колени на дно фургона, она через его голову разглядывала двигавшихся по проселку людей.

— Поворачивайте обратно! — сказала она Боровому. — Скорее, нас увидят!

— Дивчинко, то же ж…

— Поворачивайте!

Боровой повернул лошадей. Когда неизвестные люди скрылись из глаз, он проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Здаеться мени, то…

— Мало ли что вам «здаеться»! оборвала его Галина. — А если нет?

Боровой, подумав, слегка развел руками, как бы говоря: «Так-то оно, конечно, так…»

Посоветовавшись, решили ночевать в степи, а утром выяснить, что за людей они видели.

Боровой ворчал:

— Упреждав же, що не треба ихать, ночуй теперь у степи, наче вовк якысь…

Они свернули с проселочной дороги в неглубокий ярок. Боровой распряг и стреножил лошадей. Галина достала узелок с едой.

— Огонь запалить? — спросил Боровой.

— Не надо, еще заметят. Зачем тогда в степи оставались?

— Мени що, то для вас, молодых…

— О нас не пекитесь, дядько Боровой, — раздраженно сказала Галина, — не ваша забота.

Поужинав, улеглись спать. Галина — на фургоне, Боровой устроился под фургоном на мягкой войлочной попонке, Алексей лег в стороне, подстелив охапку сена.

Ночь наступила сразу, словно обрушилась на землю. Вспыхнули звезды, колеблясь в вышине, точно подвешенные на нитках. В теплом воздухе загустел запах чебреца.

Алексей долго лежал без сна. Из мрака наплывал неумолчный тревожащий шорох ковыля Потом со стороны фургона донесся какой-то металлический лязг. Алексей прислушался. Галина возилась с «Ундервудом», — должно быть, передвигала его в изголовье. Послышался стук, что-то хрустнуло и осыпалось.

«Конец машинке!» — с удовлетворением подумал Алексей.

Видимо, дорожная тряска и этот последний толчок довершили начатое им, но теперь вся ответственность падала на Галину.

— Дядько Боровой… — тихонько позвала Галина.

Боровой мерно похрапывал под фургоном.

Галина легла, поворочалась с минуту и затихла.

Утром о ночном эпизоде не было сказано ни слова. Боровой пешком отправился в деревню. Через час он вернулся.

— Так и е, Нечипоренко, — сообщил он. — Я его ще вчера признав, зря тильки в степу мучались.

— Тоже мученик! — презрительно сказала Галина — Спали, как сурок. Самого-то видели?

— А як же! Веди, говорить, ее швыдче! И так про вас уважительно сказав: ясочка! — Боровой состроил умильную гримасу. Глазки его хитро поблескивали.

От такой фамильярности у Галины перекосилось лицо. На лбу, на щеках, даже на шее выступили красные пятна.

— Придержите язык! — выкрикнула она, и в голосе ее вдруг проскочили резкие визгливые ноты. — Извольте не забываться!

— Так я что… — испуганно забормотал Боровой. — Я же ж так, шуткую…

— Приберегите ваши шутки для кого-нибудь другого, мне они не по вкусу! — и, красная, злая, отвернулась от растерявшегося возницы.

Алексей слышал, как она процедила сквозь зубы: «Тоже ровню себе нашел, хамье…» Он усмехнулся про себя и подумал: «Ишь как ее проняло, дворяночку!»

Виновато моргая, Боровой разобрал вожжи, и они поехали.

Перед деревней, перегораживая въезд, стояли телеги. Лошади жевали разложенное на них сено. На земле под телегами сидели и лежали человек пять с винтовками. Чуть впереди стоял какой-то человек в кубанке и синем казачьем чекмене. На поясе у него висел наган.

— Кто это? — спросил Алексей.

— Есаул Цигальков, — не поворачивая головы, ответила Галина, — адъютант атамана.

Цигальков поджидал их, нетерпеливо щелкая нагайкой по голенищу хромового сапога. Остроносый, смуглый, с черными закрученными усиками, туго стянутый в талии узким кожаным ремешком, он был похож на кавказца.

— Добро пожаловать! — приветствовал он Галину, касаясь пальцами кубанки. — Счастлив видеть вас, долгожданная Галина Сергеевна!

Он помог ей сойти с фургона и даже попытался руку поцеловать. У него были манеры бывалого ухажера. Галина, все еще возбужденная стычкой с Боровым, руку отняла:

— Не надо, Афанасий Петрович, не люблю!

— Ах, суровая! — сказал Цигальков, патетически возвышая голос.

Он не смотрел на Алексея, но тот все время чувствовал, что Цигальков ни на секунду не выпускает его из поля зрения.

— С чем прибыли? Привезли что-нибудь, Галина Сергеевна?

— Привезла. Мешок в фургоне.

— Прелестно! Хорошая машинка?

— Не знаю, я в них ничего не смыслю. Боюсь только, что дорога не пошла ей на пользу. Нас ужасно трясло. Кроме того, на вокзале во время посадки ее, кажется, сильно стукнули. Теперь там что-то шатается и дребезжит, — морща нос, сказала Галина.

Цигальков рассмеялся:

— Ничего, починим. Та-ак-с… Вы, кажется, приехали не одни? — Он круто повернулся на каблуках и впервые прямо взглянул на Алексея колючими, с наглинкой, глазами.

— Это Седой, — сказала Галина. — Шаворский…

— Я по поводу сапожных головок, — перебил ее Алексей, подходя ближе.

— Ага! Можем устроить. А как повезете?

Алексей отвел полу пиджака, показывая веревочную опояску.

Цигальков поднес к кубанке руку с болтающейся на ней нагайкой.

— Милости прошу! Как поживают наши доблестные союзники?

— Прилично, — в тон ему отозвался Алексей. — Не жалуются.

— Приятно слышать. Ну что ж, пойдемте. Эй, — сказал он Боровому, — захвати мешок, лошади пусть здесь останутся… Прошу сюда.

Бандиты в проходе между телегами посторонились.

В деревне было тихо, безлюдно. Цигальков повел и к по единственной улице мимо белых хатенок с насупленными соломенными застрехами, мимо темных амбарушек и косых плетней, за которыми на длинных стеблях качались белые, розовые и красные мальвы. Галина оживленно болтала с бравым есаулом. Она успокоилась и чувствовала себя теперь превосходно.

За поворотом, на небольшой площади возле мостика через реку, они неожиданно увидели толпу.

— Что там такое? — спросила Галина.

— Так… — Цигальков махнул нагайкой. — Публика. Поймали большевиков из красного обоза, теперь атаман затеял спектакль в воспитательных целях. Хотите посмотреть?

— Нет уж, избавьте, такие зрелища не по мне, — брезгливо поморщилась Галина.

Цигальков повернулся к Алексею:

— Может быть, вы желаете? — Он улыбался как радушный хозяин.

— Интересно бы взглянуть, — промолвил Алексей.

— Я устала, — сказала Галина капризно. — Еще насмотритесь, была б охота.

— Желание дамы — закон! — Цигальков приглашающим жестом указал на большую свежевыбеленную хату с голубыми наличниками на окнах:— Сюда, пожалуйста.

Уже возле самой двери их настиг истошный человеческий вопль: на площади началась экзекуция…

НЕЧИПОРЕНКО И ДРУГИЕ

Нечипоренко в хате не оказалось. Хозяйка, пышная дебелая молодуха с насурмленными бровями, сказала, что «батько пийшов на майдан, бильшаков вешать». Цигальков снова предложил Алексею:

— Может, сходим все-таки?

Точно борясь с искушением, Алексей сказал:

— Хорошо бы… Только глаз много.

Цигальков понимающе кивнул:

— Тогда посидите здесь, я вас ненадолго оставлю. Галина Сергеевна, прошу извинить! — Он щелкнул каблуками и вышел.

Боровой положил мешок с «Ундервудом» на пол; отводя глаза, проговорил:

— Сходить подывиться, шо там… — и двинулся за Цигальковым.

В оставшуюся приоткрытой дверь снова ворвался дикий, исполненный нестерпимой боли крик…

Хозяйка охнула, закрыла дверь и пожаловалась:

— Не можу терпеть! Я и скотину не гляжу, когда режуть. Вели бы у степ!

Галина опустилась на лавку, развязала косынку и принялась поправлять волосы.

Трудно передать чувства, владевшие Алексеем. Рядом умирали товарищи, неизвестные его друзья Умирали мучительно. Что придумали для них бандиты? Поджаривают пятки? Ногти срывают? Вырезают ремни из спины и солью посыпают кровоточащее обнаженное мясо?… Лучше не думать об этом!…

Но как не думать, когда нервы натянуты до предела, а слух напряженно ловит каждый звук, доносящийся извне? Когда тебя, будто кипятком, захлестывает ненависть и кричать хочется от бессильной злобы и сознания собственной беспомощности!…

А тут еще чужие следящие глаза. И виду не подай, что тебя это хоть сколько-нибудь трогает!…

Собрав всю волю, Алексей заставил себя поднять с пола и вытащить из мешка «Ундервуд». Не спеша расчистил место на столе, поставил машинку и принялся собирать отвалившиеся винтики и планки. Крики теперь стали глуше, но каждый раз, когда они пробивались в хату, было такое чувство, словно костлявая рука хватает за сердце и безжалостно тискает его твердыми шишковатыми пальцами.

— Иди ляжь, — предложила молодуха Галине. — Бачь, як втомилась с дороги, бледная зовсим! — И она увела Галину в другую половину хаты.

Когда через полчаса с улицы ввалились люди во главе с есаулом Цигальковым, Алексей все еще возился с «Ундервудом». Бандитов было шестеро. Боровой не пришел.

Цигальков представил Алексея Нечипоренко. Высокий дородный атаман был одет в английский зеленоватый китель и мерлушковую петлюровскую папаху с золотым шитьем на шлыке. Длинные пшеничные усы счесаны вниз по-запорожски. Глаза маленькие, умные, в набрякших веках. Когда он снял папаху, оказалось, что его круглая правильной формы голова наголо выбрита. «Оселедец бы еще, ни дать ни взять — Тарас Бульба», — подумал Алексей.

Нечипоренко протянул ему руку, и Алексей вчуже подумал, что, может быть, этой самой рукой он только что убивал его товарищей.

— От Викентия? — спросил Нечипоренко.

— Так точно.

— Друкарню привезли? — Он подошел к столу и сунул пальцем в клавиши.

Рычажок с литерой судорожно подскочил, звякнул и застрял на полпути.

— Шо таке?…

— Повредилась в дороге, — сказал Алексей. — Галина ее ночью в головах пристраивала, видно, сломала что-то.

— Вот те раз! Шо ж тепер робыть?

— Наладим, — заметил Цигальков, осмотрев машинку. — В Парканах есть часовщик, он починит.

— А де сама Галя?

— Спыть, — объяснила хозяйка, — поклала ее на свое лыжко.

— А ну, покличь!

— Нехай выдпочивае, батько, стомылась у дороги дивчина.

— Есть еще дело, — сказал Алексей, чтобы отвести разговор от машинки.

Нечипоренко поманил его в угол:

— Ну?

— Шагаорский встретиться с вами хочет.

— Чому?

— Договориться о совместных действиях: он кое-что наметил.

— Где встретиться? Колы?

— Он предлагает Нерубайское, у священника. А когда— сами скажите. Чем скорее, тем, конечно, лучше. Кстати, велено передать, что там вы увидите немало интересного.

— Що?

Алексей хотел отделаться каким-нибудь туманным многозначительным намеком, но тут его словно осенило: он неожиданно вспомнил, что в Нерубайском имеются катакомбы, пользующиеся самой мрачной известностью в округе.

— Катакомбы в Нерубайском знаете?

— Ну?

— Там кое-что припасено.

— Ага!…

Вертя в пальцах какой-то небольшой блестящий предмет, Нечипоренко в задумчивости подвигал усами. На его мясистых щеках вздувались и опадали розовые бугорки.

— Добре. Колы думаешь вертатысь?

— Так хоть сейчас.

— Гости до вечера, я все обмозгую…

Бандиты (рассаживались за столом. Цигальков усадил Алексея до правую руку от себя, напротив Нечипоренко. Хозяйка натаскала из печи тяжелых чугунов с жирно пахнущей едой, -поставила два глиняных кувшина с самогоном. Когда расселись, угрюмый рябой парень с жестким чубом, прикрывавшим рубец на лбу, сказал:

— Вот кому прибыль, Феньке. Еще обоз возьмем — ей на год хватит!

— На вас напасешься! — сердито проворчала хозяйка.

— Не скупись! Тебе небось задешево досталось!

— Тоби задорого! — огрызнулась она, — Сонных повязать дурак сумеет…

— Фенька-а! — Нечипоренко повел на нее тяжелым сощуренным взглядом.

Она, ворча, отошла к печи.

Пили долго, не спеша. По-видимому, в этой затерянной в степи деревушке бандиты чувствовали себя в безопасности. Говорили они на том смешанном русско-украинском языке, который иронически называли «суржиком», и, прислушиваясь к их разговорам, Алексей многое узнал о последних минутах бойцов продотряда, замученных на деревенской площади. Возбужденные расправой, бандиты со вкусом смаковали подробности. Алексей улыбался. Во рту у него пересыхало, кусок не лез в глотку…

Захмелевший Нечипоренко размяк и снова вспомнил о Галине:

— Де ж Галя? Фенька, буди ее!

— Не чипай дивчину, батько. Ще успиешь надывиться!

— Буди, колы наказують! — загремел Нечипоренко и вдруг обратился к Алексею: — А ну, як тебе… Седой, разповидай, чи не совратив по дороге нашу непорочну пасхальну голубыцю?

Алексей посмотрел на него исподлобья и сплюнул на пол:

— На черта она мне сдалась! Селедка мореная!

Нечипоренко повертел в воздухе пальцем:

— Э-э, це ты, хлопче, брешешь! Ганна не селедка, Ганна це… скумбричка!

— А я, может, белорыбицу люблю, — сказал Алексей. — Вон вроде Аграфены!

За столам засмеялись;

— Ишь, губа не дура!

— Разбирается!

— Какая ж она белорыбица! Щука она! — пробурчал рябой парень. — Только попадись ей — со всей требухой сглотнет.

— Не говори! — Алексей пьяно мотнул головой. — Аграфена — это, знаешь… что надо!…

— Заткните глотки, охальники! — сказала польщенная Фенька. — Развязали языки!

— Все вы плебеи! — проговорил Цигальков. От выпитого самогона щеки его покрылись сероватой бледностью, ярче выступили красные прожилки на переносице. — Привыкли судить о женщинах по своим бабам. Галина не про вас! Это — уникум. На ценителя! Да разве вам понять!…

— На ценителя! — протянул рябой. — А она-то, я примечаю, не больно ценит ваше благородие!

Цигальков мутно взглянул на него:

— Оценит! Тебе, деревня, и спьяну не снилось, у каких женщин я имел успех. Красавицы! Аристократки!…

Фенька со стуком поставила на стол эмалированную кружку и ехидно сказала:

— То-то вы теперь ни одной юбки на хуторе не пропустите!

— Они на черный хлебушек перешли, — заметил рябой парень. — По трудности времен.

Нечипоренко шумно захохотал.

— Прикуси язык! — косясь на рябого, прошипел Цигальков. — Не забывай, с кем тебя за стол пустили!

— Я не забываю, — угрюмо ответил тот. И тихо, чтобы Цигальков не слышал, добавил: — Своей посудой пользуюсь, я брезгливый…

Чем-то этот парень выделялся среди прочих собутыльников. Наершенный, весь какой-то сосредоточенно-злобный, он был похож на волчонка в собачьей стае.

— С чего це вы раскочетились? — примирительно сказал Нечипоренко. — Ты, Микола, не шебурши: Цигальков — есаул. Соблюдай дисциплину, не то я с тебе тюфякив нароблю и Феньке в господарство виддам. Не возрадуешься!

Когда утихли хохот и сальные остроты по адресу хозяйки, Нечипоренко, забыв о Галине, заговорил о том, что часть отнятых у продотряда продуктов надо переправить в Парканы. Алексей не слушал его. Он смотрел на руки атамана.

Нечипоренко закуривал. Он достал из кармана сборчатый кисет с кисточкой на шнурке, свернул козью ножку и щелкнул зажигалкой. Это был тот самый белый блестящий предмет, который он все время вертел в пальцах. И при виде этой зажигалки хмель начал быстро улетучиваться из головы Алексея.

В первый момент он подумал: «Моя! Обронил где-то…» Но, сунув руку в карман, тотчас нащупал гладкое холодное тельце металлической куколки.

На свете были только две такие зажигалки — из полых внутри стальных китайских болванчиков.

«Синесвитенко!… Петр Синесвитенко был среди тех, на площади!…»

— Зовсим окосел! — услышал он как бы приглушенный расстоянием голос Феньки. — Шел бы на баз, а то после убирай за вами!…

Едва ворочая языком, Алексей пробормотал, что оно, конечно… чего говорить… всякое бывает… — встал и, пошатываясь, направился к двери.

"ПАСХАЛЬНАЯ ГОЛУБИЦА"

В дальнем конце обширного Фенькиного баштана, за которым начиналась степь, Алексей заметил сеновал. Он пошел туда, зарылся в сено, лежавшее в низком закуте под соломенным навесом, руками обхватил голову…

Вот, значит, какой обоз разгромили бандиты! Не вооруженный государственный продотряд, а простую рабочую артель, которая выменивала носильное барахлишко на продукты для своих голодающих семей! Вот, значит, кто принял мученическую смерть на деревенской площади во устрашение местных крестьян: отец Пашки — добродушный, неугомонный, несмотря на тяжелую болезнь, Петро Синесвитенко!…

Не вчера Алексей стал чекистом, не впервой ему было попадать в сложные переделки, и он давно уже привык считать, что научился неплохо владеть собой и своими чувствами. Сейчас его уверенность была сильно поколеблена. То ли все-таки действовал выпитый им самогон, то ли сказывалось многодневное напряжение, в котором он пребывал с момента встречи с Рахубой, но, оставшись один на сеновале, он почувствовал, что все в нем взбудоражено, перевернуто, потрясено. В мозгу стучало: надо действовать, действовать, действовать!… А планы возникали один другого нелепее.

Прошло немало времени, прежде чем он наконец понял, что ничего сделать нельзя Синесвитенко уже не поможешь, а рисковать успехом операции он не мог, не имел права! Оставалось ждать, терпеливо ждать и делать свое дело.

Однако при мысли, что надо вернуться в хату и опять сесть за один стол с Нечипоренко и Цигальковым, ему стало тошно. Он всячески оттягивал этот момент, думал о Синесвитенко, об осиротевшем Пашке, о том, что, когда все кончится, мальчонку надо будет забрать с собою в Херсон: пропадет один…

Недавнее возбуждение постепенно сменилось в нем расслабленной, тягучей усталостью. Вокруг было тихо Сладко пахло сеном. В гнезде под застрехой пищали ласточки. Потом послышалось бряканье жестянок и негромкий понукающий возглас «цобэ, цобэ»: кто-то ехал на волах. Алексей вяло подумал: «Ладно, успеется, на свежую голову лучше будет…» — и закрыл глаза.

…Проснувшись, он несколько минут лежал неподвижно, прислушиваясь к разбудившему его шороху.

Возле сеновала кто-то стоял Сеновал был временный, с плетенными из лозы стенами. Человек касался стены плечом, и лоза шуршала.

Если бы этот человек двигался, делал что-нибудь, Алексей не стал бы задерживаться и вылез. Но тот просто стоял, точно ожидая чего-то, и непонятное это ожидание насторожило Алексея. Человек проговорил:

— Наконец-то!

«Цигальков…» — узнал Алексей.

К есаулу кто-то подходил. И прежде чем подошедший произнес первое слово, Алексей каким-то шестым чувством угадал Галину…

— Извините, — сказала она, — я заставила вас ждать. Никак не могла вырваться.

— Ничего, — ответил Цигальков, — я мог бы ждать вас всю жизнь! — По тону его нетрудно было определить, что есаул настроен весьма игриво.

— Здесь никого нет? — озабоченно спросила Галина.

— Не беспокойтесь, я все осмотрел.

— Пойдемте все-таки за сарай, здесь могут увидеть.

«Ого, — подумал Алексей, — есаул не зря хвастал! Вот тебе и «непорочная пасхальная голубица»!…

Он слышал, как они обошли сеновал. Голоса стали чуточку глуше.

— Я так ждал, так ждал… — бормотал Цигальков.

Галина вдруг возмущенно сказала:

— Вы с ума сошли! Как вы смеете!…

Цигальков что-то неразборчиво буркнул. Послышались звуки короткой борьбы, и Галина проговорила, задыхаясь:

— Стойте там! Если вы сделаете хоть один шаг, я немедленно уйду!

«Э, дело не так просто!» — подумал Алексей. Он навострил уши.

— Галина Сергеевна! Галиночка… — томно промямлил Цигальков. — Ну что за ребячество!…

— Прекратите сейчас же! — крикнула Галина. — Стойте там, вам говорят! Фу, мерзость какая!… Угодно вам выслушать меня или я сейчас же ухожу?

— Право же, Галина Сергеевна, вы меня удивляете! — есаул играл голосом, как любовник-резонер из плохого провинциального театра. — Зачем такая суровость? Вы же знаете, как я к вам отношусь! Достаточно мне увидеть вас, и я точно сам не свой. Будьте же снисходительны к человеку, который готов на все ради вас!

— Да замолчите же наконец! — с сердцем сказала Галина. — Боже мой, всюду одно и то же! Я думала, хоть вы-то отличаетесь от -всех этих мужланов! Такие страшные годы, растоптаны все святыни, несчастная наша родина в крови, в муке… А мы… — В голосе ее дрожали злые слезы. — Все, все на один лад! Говорим о высоких идеалах и сами же их попираем!… Я последний раз спрашиваю: намерены вы разговаривать серьезно? У нас так мало времени, а вы несете невесть что!

— О господи! — вздохнул Цигальков. — Ну давайте поговорим, если уж вы непременно того желаете, Что же вы хотите мне сказать?

Помолчав, Галина заговорила быстро и сердито:

— Во-первых, я передала Шаворскому то, о чем мы с вами беседовали на прошлой неделе. Он велел благодарить и заверить вас, что все учтет.

— Очень рад.

— Кроме того, я должна была сообщить вам нечто очень важное. Но теперь, мне кажется, это ни к чему. Боюсь, что Викентий Михайлович ошибался в вас!

— Галина Сергеевна! — усмехнулся Цигальков. — Не надо путать дело и… чувства. Я ведь представил достаточно доказательств моей…

— А, ладно! — перебила его Галина. — Мое дело — выполнить поручение, а там — как знаете! Так вот, имейте в виду… здесь, в районе Днестра, Шаворский делает главную ставку совсем не на Нечипоренко.

— Вот как! А на кого же? Неужто на Гуляй-Беду?

— На вас!

Цигальков издал губами звук, похожий на звук откупориваемой бутылки.

— Вы уверены?

— Я Передаю его слова.

Последовала длительная пауза. Когда Цигальков заговорил, игривости его как не бывало. Голос звучал настороженно:

— Та-ак… А с чего бы это?

— Очень просто. Нечипоренко, при всех его достоинствах, все-таки обыкновенный украинский самостийник, а вы — казачий офицер, и трудно допустить, что вас волнует идея самостийной Украины…

— Я действительно за неделимую Россию.

— Ну вот Шаворский и хочет добиться того, чтобы во главе украинского националистического движения стояли кадровые русские офицеры. И в данном случае он рассчитывает на вас.

— По-нят-но… — протянул Цигальков. — Что же я должен сделать?

— Прежде всего снабдить нас информацией. Нечипоренко скрытничает, не дает почти никаких сведений, отговаривается тем, что, мол, сам все расскажет Шаворскому при встрече. Но где гарантия, что он не передумает?

— Верно… А как Шаворский предполагает заменить его мною? — Видимо, есаул очень заботился о «продвижении по службе».

— Нечипоренко собирается в Одессу, — помедлив, сказала Галина. — Возможно, его вызывают как раз для этой цели…

На миг Алексей растерялся. Насколько он знал, Шаворский вовсе не думал «убирать» атамана. Но Галина говорила правду: расставить своих людей во главе украинских националистов было заветной мечтой одесского заговорщика… И тут неожиданная мысль пришла Алексею в голову. Ну конечно, как он сразу не догадался! Шаворский действовал сразу в двух направлениях. Старый интриган велел Алексею договориться с Нечипоренко о встрече, а Галине тем временем поручил вести подкоп под атамана, чтобы в подходящий момент прибрать к рукам его банду! Цигальков-то, видно, давно у них на крючке…

Что касается Галины, то Алексей просто не узнавал ее. Волевой голос, сильные уверенные интонации. А когда говорила про «высокие идеалы», так даже со страстью! Вот гадюка! Не-ет, эта будет покрепче и куда опаснее, чем та истеричка в Алешках! «Непримирима до фанатичности» — так, кажется, сказал о ней Шаворский?…

— Что вы хотите знать? — спросил Цигальков.

— Вы, кажется, куда-то собираетесь? — вопросом на вопрос ответила Галина.

— Да, за Днестр, в Бендеры[8].

— Зачем?

Наступило молчание. Потом Цигальков решительно произнес:

— Ладно, я вам верю, Галина Сергеевна. Надеюсь, вы это оцените… В Бендерах — наш информационно-оперативный центр. Там разработан подробный план захвата уезда. В общих чертах он сводится к следующему. В Парканах, как вы знаете, большая офицерская организация. Она готова выступить каждую минуту. Здесь — наш отряд. Из Бендер двинется ударная группа в несколько сотен человек. Одновременно активизируются Палий, Заболотный и прочие в других уездах, чтобы отвлечь внимание красных. Остается уточнить день восстания и некоторые детали. Для того и еду.

— Видите, как все это важно! — горячо сказала Галина. — Ведь если в задуманную вами операцию включится одесское подполье, не уезд, а вся губерния окажется в наших руках!

— Пожалуй…

— Когда вы едете?

— Сегодня ночью.

— А вернетесь?

— Дня через два-три.

— Где вы будете переправляться через Днестр?

— В селе Бычки, возле Тирасполя, там есть паромщик Солухо Мартын…

Галина подумала.

— Знаете что, Афанасий Петрович, я вас встречу у этого паромщика, предупредите его. Сведения, которые вы привезете, мы передадим в Одессу: Шаворский должен быть в курсе дела. Вы согласны со мной?

— Вполне.

— Вот и отлично! Наконец-то мы поняли друг друга.

Шелест от поднявшегося ветерка помешал Алексею расслышать ответ Цигалькова, Донеслись только последние слова:

— …вам бы я с наслаждением подчинялся! — Есаул снова начинал галантничать.

У Галины мгновенно похолодел голос:

— Мы, кажется, все обговорили? Идемте, как бы нас не хватились.

— Кстати, — остановил ее Цигальков, — этот ваш Седой посвящен во все?

— Возможно. Но лучше его ни о чем не расспрашивать: у нас разные задания. Я пойду. Вы повремените немного: не надо, чтобы нас видели вместе…

Когда Галина и Цигальков ушли, Алексей еще полежал немного, обдумывая услышанное.

Догадка его подтвердилась: Шаворский действительно дал ему и Галине разные задания. Важно было другое: в Бендерах готовится вооруженная вылазка через границу, в Парканах, совсем недалеко отсюда, существует еще одна офицерская контрреволюционная организация, а в кулацких селах назрел мятеж. Мрачная бандитская туча нависла над Приднестровьем… Не посчастливься Алексею подслушать этот разговор, он бы, наверно, так и уехал, ничего не узнав. Ну теперь-то нужно выведать все до точки!

Великое дело случай в работе разведчика! Алексей, конечно, не мог поставить себе в заслугу то, что стал свидетелем сговора Галины и Цигалькова. Удача на сей раз сама приплыла в руки. Оставалось только не упустить ее…

Он осторожно выпростал голову из сена, убедился, что вокруг никого нет, и, спрыгнув на баштан, отряхнул с одежды сенную труху. Он выспался. Голова была ясная.

Обогнув деревню, задворками выбрался на деревенскую площадь, где теперь было пустынно и тихо. И тут повстречал Борового.

Предприимчивый дядько не терял времени даром. Он шел, сгибаясь под тяжестью мешка с зерном, на поясе у него болталась ощипанная гусиная тушка.

— Смотри, грыжу наживешь, — сказал ему Алексей. — Ты Галину, случаем, не видал?

— Ни, не бачив, — натужно выдавил Боровой,

— Иди готовь лошадей, скоро поедем.

Боровой поплелся дальше.

На траве в тени высокого Фенькиного плетня лежало несколько бандитов. Ворота были открыты. Возле нового сарая стояла телега, груженная какими-то мешками. Рябой чубатый Микола запячивал в оглобли пегую бельмастую кобылу, Пять верховых нерасседланных лошадей были привязаны к кормушке у колодца. Распатланная и, видимо, еще изрядно пьяная Фенька, спотыкаясь, брела к хлеву, тащила ведро с помоями.

Алексей прошел в хату.

В комнате, где происходила попойка, теперь были только Нечипоренко и Галина. Улыбающийся атаман в расстегнутом кителе, под которым виднелась чистая исподняя рубаха, тяжело громоздился за столом. Галина сидела напротив него и что-то говорила, теребя пальцами краешек косынки. Когда вошел Алексей, она замолчала и недовольно насупила брови.

— Где ты пропадал? — спросил Нечипоренко.

— Спал, — ответил Алексей, садясь к столу. — Поговорим, Степан Анисимович?

— Куда торопишься?

— В Одессу надо: ждем кой-кого из-за кордона. Хорошо бы в ночь выехать, я тогда на утренний поезд поспею.

— Поезд в Одессу уходит вечером, — заметила Галина.

— Все равно лучше в Тирасполе подождать. Да и ехать ночью безопасней, сами знаете.

— Ну, давай сейчас. Талиночка, вы погуляйте, надо с Седым переговорить. — Когда рядом не было его ближайших приспешников, Нечипоренко чисто говорил по-русски.

Галина встала, с независимым и обиженным выражением на красивом своем лице сказала Алексею.

— Я поеду с вами.

— А вам куда спешить? — удивился Нечипоренко. — Побыли бы еще. Или худо с нами? Мало ухаживаем?

— Больше чем достаточно!

Галина вышла. Нечипоренко засмеялся и подмигнул Алексею.

— Характерная девка, необъезженная! — не скрывая восхищения, сказал он. — Цигальков к ней и так и этак, а она ни в какую! Дворянка, голубая кровь… Ну, давай о деле. В Нерубайское я приеду. Через неделю удобно?

— Отчего ж, удобно…

В окно Алексей видел, как, выйдя из хаты, Галина в задумчивости постояла посреди двора и медленно направилась к куреню, возле которого рябой Микола кончал запрягать лошадь…

— Пароль есть у вас? — спросил Нечипоренко.

— Пароль сами назначьте, так лучше будет.

— Ага. Тогда пусть будет такой же, как у нас. Добре?

— Добре.

— Так и условимся. — Нечипоренко достал кисет, кончая разговор.

Но Алексею этого было недостаточно.

— Шаворский будет спрашивать, как у вас дела. Что передать?

— Скажи, что все в порядке, остальное, мол, при встрече.

— Маловато. Факты нужны.

— Ничего, поверит: он знает меня. Это все. За машинку спасибо, хотя толку от нее чуть.

— Все так все, — сказал Алексей. Настаивать он не мог.

— Что ты в окно уставился? — Нечипоренко, повернувшись, выглянул во двор.

Галина уже отошла от Миколы и разговаривала с появившейся из хлева Фенькой, Микола разбирал вожжи, собираясь ехать.

— Куда это он? — спросил Алексей.

— В Парканы, — ответил Нечипоренко и небрежно пояснил: — Кумовья у меня в Парканах, харчишки им подбрасываю.

— Ну, лады, — Алексей поднялся. — Что это у вас? — указал он на зажигалку, которую атаман по-прежнему не выпускал из рук.

Нечипоренко поставил китайского болванчика на стол и полюбовался издали.

— Нравится? У большевистского комиссара добыл. Ворованная, должно быть. Ты погляди, как устроено! — Он взял зажигалку и несколько раз щелкнул пружиной, заставляя болванчика открывать рот и показывать огненный язычок. — Не иначе — заграничная. Умеют ведь делать из пустяка конфету!

— Занятно, — кивнул Алексей. — Может, продадите… на память?

— Э, нет, не могу. Я ее для одного дружка в Одессе приберег, вот поеду — свезу: большой любитель таких штучек.

— Жаль. Тогда бывайте, увидимся в Нерубайском.

— Доброго пути…

Как только увал, поросший желтой сурепкой, скрыл деревню с бандитами, Алексей велел Боровому остановиться.

— Надо перемолвиться парой слов, — сказал он Галине. — Ты, дядько, езжай помаленьку, мы немного пройдемся-

Галина взглянула на него и, не говоря ни слова, спрыгнула с фургона.

Алексей дал Боровому отъехать подальше и спросил без обиняков:

— Вы ничего не хотите передать со мной?

— Кому?

— Шаворскому, разумеется… Между прочим, я кое-что видел через окно, когда вы вышли из хаты.

Он, не отрываясь, следил за лицом Галины, но не приметил на нем ни малейшего признака смущения. Напротив, она вздернула бровь и спросила с откровенной издевкой:

— И что же вы видели?

— Интересную вещь. Как вы подошли к этому рябому… Микола его, кажется, зовут? Как беседовали с ним. А после…

— Что же было после?

— А после он вам что-то передал. Какую-то бумагу… Или я ошибся? Может, меня глаза подвели?

Галина смерила его взглядом и проговорила с нарочитым удивлением:

— Подумать только, вы даже успели что-то заметить. Мне, признаться, казалось, что, кроме самогона, вас уже ничто не интересует. Какая досадная несправедливость с моей стороны, правда? Вы, оказывается, не забывали даже следить за мной! Вам кто-нибудь поручил или сами додумались? — Она презрительно опустила уголки губ.

— Никто мне не поручал, — хмуро сказал Алексей. — Вышло случайно. Но уж коли вышло, хотелось бы знать, что это значит?

— Вы так спешили уличить меня в чем-то, что сразу пустили в ход главный козырь, — будто не слыша его, продолжала Галина. — Вот уж напрасно! Я как раз собиралась все вам рассказать. Козыри вообще следует придерживать до поры до времени, а то они могут и не сыграть!

«Ишь, сатана, даже поучает!» — подумал Алексей, удивляясь про себя, с какой легкостью он из атакующего превратился в атакуемого.

— Ладно, препираться нам нечего! Хотели рассказать, так рассказывайте!

Она, видимо, поняла, что нужно переменить тон, и сказала сухо и неприязненно, точно желая поскорее отделаться от неприятной обязанности:

— Микола Сарычев передал мне список парканской организации.

— Что еще за организация?

— В Парканах скрывается группа офицеров, они ведут большую работу, имеют оружие.

— Сколько их там?

— Десять человек.

— Всего десять?!

— Не знаю, может быть, и больше. В списке только десять фамилий.

— Давайте сюда список!

Галина вздохнула:

— Не будьте наивны, Седой! Неужели вы думаете, что я стану держать при себе такой документ?

— Где же он?

— Вызубрила и сожгла. Если есть на чем писать, я вам продиктую.

Алексей достал бумагу и огрызок карандаша. Присев на бугорок, записал десять названных ею фамилий.

— Явка у них есть? Пароль?

Галина сказала и это.

— Хорошо. Теперь объясните мне, почему именно Микола передал вам этот список? Да еще втихую, что бы никто не видел?

Галина вздохнула еще горестней:

— Неужели и это надо объяснять? Скажите, вы сами-то что-нибудь узнали у Нечипоренко о состоянии его дел? Ага, нет!… То-то же. Из «щирого» самостийника слова не вытянешь, он из-за каждой мелочи торгуется, как базарная спекулянтка! А мне Викентий Михайлович велел разузнать все, что возможно, об обстановке в районе. Вот и пришлось искать другие способы информации. Удалось обработать Миколу Сарычева и еще одного человека.

— Кого?

— Есть тут один…

— Говорите кто!…

Видимо, Алексей произнес это излишне категорическим тоном. У Галины тотчас же вспыхнули щеки, а в глазах зажглись злые, строптивые огоньки

— Ничего я вам больше не скажу! Передайте Шаворскому список и явки парканской группы, и хватит с вас! Остальное я сама найду способ сообщить ему. Да и вообще, пока еще не все ясно…

Алексея так и подмывало намекнуть, что и об ее отношениях с Цигальковым ему уже известно, но он вовремя сдержался: черт с ней, еще спугнешь ненароком!

Он сделал попытку исправить положение:

— Зачем же искать еще какие-то способы? Давайте я все заодно и передам, вам же меньше хлопот.

— Подумать только, какая бескорыстная забота! — усмехнулась Галина. — Оставьте ее при себе! Я скоро сам?, приеду в Одессу со всеми сведениями. И не следует, знаете, выезжать на других: вы здесь пьянствовали, я работала, а получится, что все сделано вами!

Вон что! Эта особа просто-напросто не желала делиться с ним своими заслугами!

— Причина-то, на мой взгляд, несолидная, — сказал он, вставая. — Одно ведь дело делаем.

— Одно, да по-разному. Каждый в меру своих способностей! И хватит, может быть? Время позднее…

Рдели облака над краем земли. В буераках копились тени. Заканчивался этот трудный день, который надолго запомнится Алексею.

Впереди до самого рассвета предстояла тряская до рога. Фургон тарахтел. Пассажиры сидели спиной друг к другу, молчали…

ТРАКТИР "ДНЕСТР"

Когда они подъезжали к Тирасполю, вставало солнце. Над Днестром таяла нежная, непрочная пленка тумана. От травы потягивало росистой свежестью.

Спрыгнув с фургона вблизи Крепостной Слободки, Алексей был уверен, что больше никогда не увидит ни Галину, ни ее возницу. Но встретиться им довелось в тот же день.

План у Алексея был такой: в три часа дня найти «своего» в трактире «Днестр», поручить ему съездить в Бычки и любыми средствами выяснить, что сообщит Галине Цигальков, главное — срок мятежа. Затем дать есаулу уехать к Нечипоренко, а девицу сразу же обезвредить.

Что касается Паркан, то ими займется уездная ЧК, где Алексей решил побывать вечером, перед отъездом, когда там будет поменьше народу…

Чтобы зря не болтаться по городу, он пошел к Днестру и в прибрежных кустах проспал до часу дня. Проснулся разбитый, со звоном в ушах: тени почти не осталось, он лежал на самом солнцепеке. Вокруг было тихо, ни живой души. Только неутомимые кузнечики точили что-то в траве да река поплескивала на отмели. Алексей выстирал портянки и рубаху и, пока они сохли, развешанные на кусте, сам залез в воду.

Легкий, взбодренный, шагал он в Тирасполь.

Городок совсем разомлел от жары. Медленная теплилась жизнь на его улицах. Сидели старухи под навесами крылечек. Редко и лениво проползали телеги в бычьих упряжках. Окованные колеса тупо стучали на выбоинах дорог, и пыль подолгу висела в горячем воздухе, покрывая жестяные вывески портняжных, сапожных и часовых мастерских.

Близ вокзала навстречу повалила толпа: прибыл поезд из Одессы. На базарчике шла бойкая торговля. Хитроглазые спекулянтки набивали мешки тряпьем, выменянным на картофель и кукурузные лепешки. Заезжие крестьяне из окрестных деревень подыскивали пассажиров. Стоял гомон, и где-то рядом, за кирпичным зданием вокзала, сердито и мощно отдувался паровоз.

Трактир «Днестр» помещался в низком сводчатом полуподвале. На его двери был намалеван усатый приказчик с пробором по середине головы: в одной руке он держал свиной окорок, в другой — пивную кружку, над которой клубилось кучевое облако пены. В глубине трактира за стойкой, где, закрывая всю стену, возвышался огромный дубовый буфет, хозяйничал благообразный старик в клеенчатом фартуке. На дощатом помосте мордастый парень в грязной сатиновой рубахе фальшиво наигрывал на гармошке. Посетителей обслуживали горбатый половой и тощенький, неряшливо одетый мальчонка в галошах на босу ногу, напомнивший Алексею Пашку Синесвитенко. Деньги брали вперед.

Алексей сел у стены возле входа. Мальчик принес ему поесть. Ни окороками, ни пивом здесь и не пахло. Сушеную рыбу с мамалыгой давали только одну порцию. Зато подслащенный сахарином чай можно было пить сколько влезет — к двум кружкам полагался корж из кукурузной муки, пресный и безвкусный.

Прихлебывая кипяток, Алексей разглядывал сидевших за столиками посетителей. Главным образом это были приезжие. Усталые, изголодавшиеся, они жадно набрасывались на еду, и было видно, что костлявая рыба и жидкая мамалыга были для них признаками царившего в этих краях изобилия. Они заказывали по десять кружек чаю, впрок запасаясь твердыми, как из цемента, коржами.

За широким столом возле помоста сидела компания завсегдатаев: три подозрительных парня, матрос с затекшим глазом и две женщины в цыганских шалях. По шумному веселью за тем столом нетрудно было понять, что для этих клиентов у трактирщика нашлось кое-что покрепче чая. Гармонист перегибал через колено обшарпанные мехи гармошки и, безголосо напрягая глотку, пел «Лимончики» — песенку уголовных дебрей Молдаванки:

Я умею молотить,

Умею подмолачивать,

Умею шарики крутить,

Карманы выворачивать…

Компания вразнобой подхватывала припев:

Эх, лимоны, вы мои лимончики!…

Матрос на ложках дробно отбивал такт.

Прочие посетители с опаской и любопытством прислушивались к их разухабистому веселью.

Время перевалило за три. «Свой» не появлялся Сколько ни оглядывал Алексей столики, он нигде не видел бумажного пакета, обмотанного цветной ниткой.

В двадцать минут четвертого он решил, что «свой» уже не придет. Это сильно осложняло положение. Теперь не оставалось ничего другого, как, не откладывая до вечера, идти в уездную ЧК и просить помощи.

Сунув недоеденный корж в карман, он вышел из трактира.

На раскаленной привокзальной площади было пусто, толпа разбрелась, лишь под деревьями, в холодке, сидели нищие да у базарных рундуков бродили женщины с кошелками. Алексей двинулся к ним, чтобы узнать адрес ЧК, и тут увидел Галину.

Она появилась из-за кирпичного здания вокзала и быстро шла через площадь. Было похоже, что домой она еще не заходила: при ней был ее дорожный узелок, поддевочка перекинута через локоть.

Лишь дойдя до середины площади, она заметила Алексея, и ему показалось, что первым ее желанием было свернуть в сторону. Но когда он приблизился, она сказала спокойно и неприязненно, как обычно разговаривала с ним:

— Гуляете? Говорила я вам, что поезд вечером…

— Это я и без вас знал. Куда вы собрались?

— В харчевню. Дома ни крошки съестного,

— А это зачем? — Он указал на ее узелок…

Она бегло осмотрела площадь,

— Через полчаса уезжаю,

— Куда?

— В Парканы, подвернулась оказия. Скажите Шаворскому, что оттуда приеду в Одессу. Надеюсь, не с пустыми руками…

— Есть что-нибудь новое?

— Пока нет. Прощайте, здесь не место для разговоров…

Когда девушка скрылась за дверью трактира, Алексей еще с минуту простоял в раздумье и… пошел за нею.

Теперь искать уездную ЧК не имело смысла. Пока найдешь ее, объяснишь, что к чему, и вернешься, Галины и след простынет. Он принял, как ему казалось, единственно правильное решение: ехать с Галиной в Парканы. Дело надо довести до конца. Будет артачиться— заставить: как доверенное лицо Шаворского, он имел на это право…

У входа в трактир Алексей по привычке огляделся и увидел выходивших из вокзала красноармейцев — патруль. Не от них ли спешила укрыться Галина?…

Теперь он не знал, радоваться ему или сожалеть о том, что «свой» не пришел. Явись тот вовремя, он передал бы ему Галину из рук в руки. Но, с другой стороны, ее неожиданный приход в трактир во время их свидания мог все испортить: она наверняка заподозрила бы неладное…

Веселье в «Днестре» шло на полный ход. Около помоста раздвинули столы. Матрос и один из его собутыльников, положив друг другу руки на плечи, яростно молотили пол каблуками.

Галина сидела одна у входа на том самом месте, с которого несколько минут назад встал Алексей.

Когда он появился на пороге, она резко вскинула голову. Испуг, злость, растерянность, досада — все это одновременно отразилось на ее лице.

— Вы?! В чем дело?…

Не отвечая, Алексей смотрел на ее столик. Рядом с глиняной миской, в которой дымилась мамалыга, лежал небольшой пакет из плотной оберточной бумаги, накрест перевязанный синей шерстяной ниткой…

Смутная догадка, родившись в сумятице самых противоречивых мыслей, медленно прошла в мозгу Алексея, но он тотчас отбросил ее. Галина?! Галина имеет какое-то отношение к чека?… Нет, невозможно!…

Он так привык считать ее завзятой контрой, так проникся уверенностью, что она из кожи вон лезет, чтобы выслужиться перед Шаворским, что эта мысль показалась ему в первый момент самой дикой нелепостью.

Но факт оставался фактом: вот он, трактир «Днестр», вот пакет, перевязанный синей ниткой, — знак, по которому должен быть опознан «свой», и рядом сидит Галина, одна, и пакет, видимо, только что вынут из ее дорожного узелка. Не снится же ему все это!

Перехватив его взгляд, Галина подалась вперед и накрыла пакет локтем.

И тогда, чувствуя, что все в нем до дрожи напряглось, Алексей спустился по лестнице.

— Что вы ходите за мной?… — свистящим шепотом произнесла девушка. — Провалить хотите? Кругом шпики!…

— Тихо, — сказал Алексей, — дело есть. — Он придвинул стул и сел напротив нее. — Слушайте, я нашел одного нужного человека. Дайте карандаш адрес записать…

Его слова не сразу дошли до сознания Галины. Она продолжала сидеть неподвижно, привалившись грудью к столу и по-прежнему судорожно накрывая локтем свой бумажный пакет. Потом что-то расслабилось в ней, глаза растерянно мигнули, на лице появилось такое выражение, какое бывает у ребенка, увидевшего, как в руках фокусника, откуда ни возьмись, вспыхнул огонь.

— Что? — переспросила она. — Карандаш? Вам?1

— Ну да, мне.

— Карандаша нет, пишите угольком… — почти беззвучно произнесла она и тряхнула головой, точно отгоняя наваждение. — Нет… Не может быть!

— Может, — уже вполне убежденно сказал Алексей. — Может, как видите!

Облизнув разом пересохшие губы, Галина медленно отстранилась к спинке стула.

— Подождите, — сказала она, — подождите… — и потерла пальцем висок. — А чей это адрес?

Ей нужны были еще доказательства.

— Василия Сергеевича, — сказал Алексей. — Фамилия известна?

— Инокентьев…

— Вот именно.

— А кого вы еще знаете?

— Ну, Оловянникова,

— Как его зовут?

— Геннадий Михайлович.

— Разве они не предупредили вас обо мне?

— Я никого не видел перед отъездом. Получил записку с паролем и местом — трактир «Днестр», в три часа, да вот бумажный пакет… Там было сказано «свой» — я думал, мужчина,,.

С минуту они молчали, разглядывая друг друга, еще боясь верить и уже веря, что все это наяву.

— Вот это да! — Алексей в полном ошеломлении поскреб ногтями затылок. — А я ведь вас ликвидировать собирался!

Галина так и подскочила. Глаза ее стали круглыми, как пятаки.

— Вы — меня?! — чуть не закричала она. — Да знаете ли вы!… — Она испуганно оглянулась по сторонам и зашептала, наклоняясь через стол: — Да знаете ли вы, что я из-за вас целый день потеряла! С утра глаз не свожу. На берегу сидела, пока вы спали, боялась отойти, чтобы не упустить! Как назло, никто не прошел, не проехал, а то вы бы давно уже объяснялись с Недригайло в уездной чека! Подумать только: он меня ликвидировать хотел!…

Алексей вспомнил, как купался в Днестре в чем мать родила, и густо побагровел.

— Шутите!…

— Хороши шутки! Весь день по жаре вещи с собой таскаю! Думаете, я не видела, как вы сюда пришли? Ого! Я потому и задержалась, что побежала за помощью. — Вдруг она нахмурилась: — Кстати, к вам никто не подходил?

— Когда?

— Да вот сейчас на площади?

— Нет, — сказал Алексей.

Галина всплеснула руками:

— Батюшки мои! Они, наверно, там караулят! Сидите, их надо предупредить!

Она вскочила и, легко взлетев по лесенке, выскользнула на улицу.

Алексей видел через полукруглое подвальное окошко, как она подбежала к водоразборной колонке, где в ожидании стояло пятеро красноармейцев. Это был тот самый патруль, который появился из вокзала, когда он открывал дверь трактира…

Били каблуки об пол, взахлеб разливалась гармошка, хмельные голоса орали припевки, и кто-то взвизгивал: «И-их!… И-их!…» — подзадоривал танцующих. Все было так же, как пять минут назад, и все было по-другому. Галина — «своя»! Вот это номер!…

Алексей стал вспоминать, что произошло за последние четыре дня, и почему-то прежде всего вспомнил, как подсаживал девушку в окно вагона и в воздухе беспомощно мелькнули ее маленькие крепкие ноги в сбитых матерчатых «стуколках», как потом она сидела с затвердевшим недобрым лицом, слушая рассказы попутчиков. Теперь все приобретало иной смысл… Еще он вспомнил, как она побледнела, услышав крики истязуемых бандитами продотрядовцев, Алексей, грешным делом, подумал: «Слабонервная контра, тебя бы этак!…» А ведь она в тот момент испытывала то же, что и он. Она была своя, понимаете, своя! Эта девушка с тяжелым узлом волос на затылке и нежным, тонко выточенным лицом была такой же, как другие наши девушки на стройках, в райкомах, в госпиталях. Только чуточку смелее, рискованнее…

— Все в порядке, — сказала Галина, вернувшись. — Можете гулять на свободе. Между прочим, как вас зовут по-человечески?

— Алексеем. А вас?

— Галиной, у меня имя настоящее. Послушайте, вы и в самом деле наш?

— А то чей же!

— Вот так истории! Это что-то невероятное!

— А я что говорю! — сказал Алексей. — Просто даже ерунда какая-то!

Вдруг его осенила неожиданная мысль:

— Галина, вы почему заставили нас в степи ночевать по дороге к Нечипоренке? Боровой еще жаловался…

— А, тогда… Из-за машинки. Не хотела ее целой доставить. Думаете, она сама поломалась? Как же! Это я ее ночью… Что вы смеетесь?

Алексей рассказал об операции над «Ундервудом», которую он произвел еще перед выездом из Тирасполя.

— Ой, не могу! — сказала Галина. — Ой, не могу!… — Она поставила локти на стол и уткнулась лицом в ладони. Потом вскинула на Алексея мокрые карие глаза и тихонько всхлипнула: — Я же только повернула там что-то, а она — трах… и рассыпалась!… — И снова ее узкие худенькие плечи стали часто вздрагивать.

Алексей трясся от смеха, глядя на нее, и чувствовал себя счастливым оттого, что рядом сидит свой человек и можно хоть на короткое время быть самим собой…

ГАЛИНА ЛИТВИНЕНКО

Галина была харьковчанкой.

Отец ее, тихий и болезненный человек, служил в городской управе и даже имел какой-то низший гражданский чин. Доходы семьи были самые скромные, на их, впрочем, хватало на то, чтобы дать детям образование. Старший брат Галины Юрий учился на юриста в Киевском университете, сама Галина — в гимназии. Характером они вышли ни в мать ни в отца…

Юрия два раза исключали из университета за участие в студенческих «беспорядках». Старику Литвиненко приходилось ездить в Киев и обивать пороги у большого начальства. Снисходя к просьбам старого чиновника, Юрия восстанавливали, но он не утихомиривался. Отец знал: мальчишка увлекается нелегальщиной. Каждый день можно было ждать исключения, ареста, а то и чего похуже.

В воздухе пахло революцией. Гимназисты читали Плеханова. Среди многочисленных поклонников Галины были такие, которые мечтали о «жертвенности во имя свободы». Один даже писал стихи о тех, кто в «кромешном и пагубном мраке готовят сияющий взрыв».

Юрий был именно таким: он готовил сияющий взрыв. И в глазах Галины брат был героем.

Когда он приезжал в Харьков, высокий, с пышной шевелюрой, с карими бархатистыми, как у Галины, глазами, в него без удержу влюблялись ее гимназические подруги, а поклонники разговаривали с ним неестественными, «солидными» голосами и исключительно полунамеками. Юрий посмеивался и говорил сестре:

— Ты их поменьше води сюда: натреплются до беды.

Он доверял ей. Давал читать нелегальные книжки, которые хранил в специально сооруженном тайнике на кухне, терпеливо растолковывал, если что было непонятно. С его приездом в доме возникала тревожная и волнующая атмосфера опасности и тайны. Галина уже тогда постигла основные законы конспирации, не подозревая, конечно, что со временем они надолго станут законами ее жизни. В черной папке для нот она разносила по адресам отпечатанные на стеклографе прокламации. Живая, находчивая, умеющая молчать, когда нужно, — такой она была еще в отрочестве.

Почти год после начала революции Юрий где-то пропадал, от него не было никаких известий. Когда он затем объявился в Харькове, его не узнали: кубанка, портупея, наган. Отец спросил его:

— Могу я наконец услышать, какой политической ориентации придерживается мой сын?

— Я, папа, большевик, — сказал Юрий.

Отец схватился за голову:

— Ты сошел с ума! Разве мало других партий: социалисты-революционеры, конституционные демократы… Ты не мог выбрать что-нибудь более приличествующее человеку с образованием?

— Приличней не нашел, — усмехнулся Юрий.

— А ты искал? С ума можно сойти: мой сын — большевик! Мне же теперь люди руки не подадут!

— Смотря какие люди.

— Интеллигентные! Господин Шпак, доктор Коробов!

— А, эти, возможно…

Вскоре Юрия назначили политкомиссаром района. И странное дело: люди, как и раньше, подавали руку старому Литвиненко. Доктор Коробов даже заявил ему:

— Если большевики, Сергей Федорович, похожи на вашего Юрку, то еще не так скверно!

И одна эта фраза совершила переворот в душе бывшего чиновника городской управы. Сын много вырос в его глазах, а партия, к которой он принадлежал, обрела право на существование. Даже узнав, что под влиянием брата Галина вступила в создававшуюся в городе ячейку Коммунистического Интернационала Молодежи, он не стал возражать, а только проворчал:

— И девчонку совратили. Сумасшедшее время!…

Для Галины наступили удивительные дни, пожалуй, лучшие в ее жизни. Она устроилась работать в типографию на должность корректорского подчитчика. Из гимназии ушла, да и частная женская гимназия скоро закрылась. У новых друзей по ячейке не было ничего общего с ее прежним окружением. Они мечтали о мировой революции, о светлых городах, построенных для всех, о «царстве социализма», и мечты эти были реальны, потому что люди, окружавшие теперь Галину, были простыми, без затей, людьми, знавшими почем фунт лиха. Здесь она не имела поклонников, здесь были товарищи. Они не рассуждали о «жертвенности во имя свободы». Никто не думал «жертвовать», все чего-то хотели от жизни, предъявляли ей простые и высокие требования. И каждый был готов отстаивать эти требования, не помышляя о смерти, но постоянно готовый к ней. Галина жила как в хорошем сне, жадно проникаясь новизной этих отношений и восторженной верой в революцию. Было много митингов, были бессонные ночи в дружине самообороны, была агитационная бригада, в которой Галина пользовалась популярностью как чтец-декламатор и исполнительница украинских песен под гитару…

А потом все это оборвалось грубо и сразу.

Город заняли петлюровцы.

Юрий ушел с Красной Армией. Родители эвакуироваться не могли: у матери начался тяжелый сердечный приступ. Галина не решилась оставить их…

Гайдамаков привел колбасник, по фамилии Малушко. Месяц назад он был арестован районным политкомиссаром Литвиненко за злостную спекуляцию. Красные не успели вовремя расстрелять его. Теперь Малушко сводил счеты.

Это был звериной силы человек с багровым отечным лицом и водянистыми выцветшими глазами алкоголика. Гайдамаками командовал бородатый одноглазый хорунжий, от которого горько разило сивушным перегаром и лошадиным потом.

— Твой ублюдок — комиссар? — спросил он у отца.

И тут старый чиновник, всю жизнь робевший перед начальством, проявил совершенно немыслимую для него смелость.

— Выбирайте выражения! — сказал он. — Мой сын не ублюдок! Мой сын — порядочный образованный человек!

— А в комиссарах он от порядочности ходил? В большевиках — тоже от порядочности?…

— Это его дело! Я уважаю чужие убеждения…

— Ишь как разговаривает! — удивился хорунжий. — Ты, стало-ть, большевиков уважаешь? Ах ты, кляча?…

Матери повезло: она потеряла сознание. Но Галина видела все. Как от удара хорунжего упал отец, как плясали на нем гайдамаки, добивая сапогами, и кровь пятнала стены, пол, чистую пикейную скатерть на столе…

Малушко держал ее, заломив руки за спину, орал в ухо:

— Шо, не нравится?… А-a! Не нравится!…

Потом он спросил:

— А девку — с собой?

— Зачем с собой? — ответил хорунжий, переводя дыхание и единственным своим глазом оглядывая девушку. — Здесь можно, по-домашнему…

Галину спасло чудо. На улице неожиданно захлопали выстрелы. Гайдамаки бросили ее, не дотащив до соседней комнаты, и выскочили из квартиры Она так и не узнала, что там произошло, но больше они не появились…

На следующий день соседи похоронили отца и мать — она умерла в ту же ночь. Галины на похоронах не было: свалилась в горячке.

Когда через десять дней она пришла в себя, в городе снова были красные. Вернулся Юрий, вернулись товарищи. Все постепенно вернулось. Не было только той восторженной девочки, которую они знали раньше.

Она выздоравливала медленно. С трудом освобождалась от кошмара, преследовавшего ее наяву и во сне: убитый отец, его кровь на стенах, на полу, безумные глаза матери, задохнувшейся в сердечном припадке, грубые руки на своем теле… И казалось ей, будто сама она, Галина, какой всегда знала себя, осталась по ту сторону болезни, будто к жизни возвращается другой человек.

Гайдамацкие сапоги растоптали все, что еще связывало ее с прошлым — с легким бездумным существованием, со средой слащавых подружек и мудрствующих юнцов. И Галина отбросила это ненужное прошлое, как старое свое гимназическое платье, растерзанное бесстыдными лапами гайдамаков.

Оправившись от болезни, она стала работать в райкоме комсомола. Просилась на фронт — не пустили. Сказали: слаба, винтовки не удержишь…

Она и внешне изменилась. Перешила на себя старую гимнастерку брата, натянула «пролетарские» нитяные чулки, выкроила косынку из кумача. Только волосы пожалела — оставила. Через полгода райком направил ее в числе десяти лучших ребят на работу в ЧК. Предполагалось, что Галина, как девушка грамотная и энергичная, пригодится там на какой-нибудь вспомогательной должности. Так и было вначале. Несколько месяцев она просидела в канцелярии, вела переписку, работала шифровальщицей, потом ее назначили секретарем отдела по военным делам и шпионажу.

Она многое узнала за эти месяцы. Как и все молодые сотрудники, стремясь попасть на оперативную работу, она исподволь готовилась к ней. Присматривалась к разведчикам, даже книжки кое-какие почитывала из тех, что сохранились у Юрия со студенческих времен. Но этого ей показалось мало…

Работал в Харьковской губчека помощником уполномоченного Шурка Грошев, белобрысый, веселый и смелый до лихости человек. Едва Галина появилась в губчека, Грошев стал проявлять к ней особое внимание. В свободное время он часами просиживал в комнате, где стоял ее стол, балагуря и рассказывая такие истории из своей биографии, что даже бывалые чекисты диву давались. И тем не менее Шурке верили. Многое из того, о чем он говорил, подтверждалось приказами по ЧК, в которых Шурке неизменно объявлялись благодарности и поощрения.

О его необыкновенной удачливости ходили анекдоты.

Рассказывали, например, что однажды на вокзале Шурка зашел по нужде в отхожее место, занял кабинку, револьвер для удобства вытащил из кармана и держал в руке. В это время в уборную заскочил какой-то вокзальный вор с большим чемоданом, который он только что «увел» у зазевавшегося пассажира. Желая ознакомиться с содержимым чемодана, вор ткнулся в кабинку, где восседал Грошев, распахнул дверь и увидел направленный на него револьвер. Если бы вор спокойно прикрыл дверь и отошел, тем бы все и кончилось. Но у него оказались плохие нервы. Не раздумывая, он бросил чемодан и поднял руки. Шурке оставалось только привести в порядок свой туалет и доставить незадачливого ворюгу в уголовный розыск.

Таких историй существовало множество. Трудно сказать, что было в них правдой, что выдумкой, — сам Шурка ни от чего не отказывался.

Популярность среди сотрудников не портила его. За это Шурку любили. Несмотря на балагурство, был он по-своему скромен и не лез в начальство, хотя по заслугам давно уже мог стать уполномоченным губчека.

— Я в начальство негодный, — говорил он, — по причине легкого и веселого характера. Вот состарюсь или, например, оженюсь, тогда другое дело!

Но до старости было далеко, а жениться Грошев не спешил. Что касается успеха у женщин, то и здесь он был не из последних, хотя нос имел вздернутый, а лицо конопатое: недостаток красоты с лихвой восполнялся его боевой славой.

К Галине на первых порах Грошев тоже подкатился с ухватками неотразимого кавалера, уверенный, что и она, новый в губчека человек, не устоит перед обаянием его служебной репутации. Однако Галину не проняло даже самое наглядное свидетельство его успехов — маузер с золотой дощечкой на рукоятке, на которой была выгравирована надпись: «Александру Терентьевичу Грошеву за беззаветную отвагу». Была в девушке какая-то непонятная Шурке сосредоточенная целеустремленность, неколебимая, почти монашеская строгость. Шурка так и окрестил ее про себя — «монашка», Когда она смотрела на него в упор темными и, как Шурке казалось, загадочными глазами, он почему-то тушевался и даже самые выигрышные приключения описывал без необходимого блеска.

Однажды она сказала ему:

— Чем хвастать, научил бы лучше чему-нибудь полезному.

— Чему? — удивился Шурка.

— Стрелять хотя бы.

Шурка с радостью согласился. Он решил, что просьба Галины — только предлог, что его труды в конце концов не пропали даром.

Под стрельбище Грошев облюбовал укромный пустырь на окраине Харькова. На первом же занятии он попытался обнять девушку. И тут же горько пожалел об этом, Галина наотмашь ударила его по щеке кулаком.

— Ты что?… — опешил он.

— М-мерзавец! — Галина так побледнела, что Шурка испугался. — Какой мерзавец!… — и побежала с пустыря.

Как и многие сотрудники Галины, Шурка знал ее историю. Он догнал девушку, долго молча шел рядом, потом тихонько попросил:

— Галь, прости… Гад я, убить меня мало!…

Галина ничего не ответила ему. Вся она будто окаменела, в глазах стояли слезы. И Грошев, спотыкаясь, плелся за нею, растеряв всю свою уверенность и чувствуя себя последней сволочью на земле.

Спустя несколько дней он подкараулил девушку в коридоре.

— Либо бей меня в морду и счетам конец, либо мне всю жизнь в гадах ходить! — заявил он. — Не будь вредной: вдарь!

И такой кроткий вид был у хитрого Шурки, что у Галины всю злость как рукой сняло.

— Вот еще, руки пачкать! — сказала она.

И мир был восстановлен.

Грошев научил ее стрелять и ездить верхом. Об ухаживании он больше не помышлял.

Ее испытали как разведчицу в операции, получившей название «Дело военспецов».

Началось оно с того, что в школе красных курсантов неожиданно покончил с собой начальник — комдив и краснознаменец Николай Устименко, Расследование ничего не дало, причины самоубийства остались невыясненными, однако в ходе расследования у чекистов возникло подозрение, что с преподавательским составом в школе не все обстоит благополучно.

Галину направили работать в библиотеку школы. У хорошенькой библиотекарши очень скоро появилось множество поклонников, среди которых оказался и военспец из бывших кадровых военных Гурий Спиридонович Сайгатов. Он увлекался поэзией и сам писал вирши в стиле Игоря Северянина. Галина разрешала ему провожать себя домой, проявила недюжинную эрудицию (вот когда пригодился опыт чтеца-декламатора) и вскоре совсем вскружила голову поэтически настроенному военспецу. Он считал ее девушкой из интеллигентной семьи, потерявшей родителей во время эпидемии холеры, которая разразилась в Харькове накануне революции.

Однажды в разговоре он намекнул ей, что жизнь его делится на «видимую и невидимую». Галина не стала расспрашивать, что это за «невидимая» сторона его жизни. Чутье подсказало ей, что спокойствие и равнодушие сделают больше, чем откровенное любопытство.

Так оно и случилось. Спустя некоторое время Сайгатов прямо сказал ей, что скоро в Харькове произойдут некие значительные события, которые, возможно, изменят не только его жизнь, но и ее… А еще через несколько дней, провожая Галину домой, посмотрел девушке в глаза и. заметил с многозначительной торжественностью:

— Перемены грядут, Галина Сергеевна! Сегодня многое решится…

Галина переждала в подъезде, пока он свернул за угол, и пошла следом.

Она шла за Сайгатовым до самой дальней окраины Харькова и потом до глубокой ночи не спускала глаз с небольшого домишки, в котором скрылся военспец. В дом по одному сошлось человек пятнадцать, и среди них еще два военспеца из школы красных курсантов…

На том, в сущности, и закончилось ее участие в операции. Остальное довершили товарищи. За домиком на окраине было установлено наблюдение, выяснены лица, посещавшие его, и через пять дней все были накрыты скопом накануне большого мятежа, затевавшегося в харьковском гарнизоне.

Попутно выяснились причины самоубийства Устименко. Военспецы прихватили его на каком-то компрометирующем поступке и пытались заставить участвовать в своей авантюре. Устименко предпочел застрелиться…

С легкой руки Шурки Грошева чуть насмешливое и все-таки уважительное прозвище Монашка укрепилось за Галиной и даже стало ее конспиративной кличкой.

Многих удивляло, как ухитряется она даже из самых немыслимых передряг выходить такой же, какой была, — строгой, нетронутой; будто вся та нечисть, которую приходилось раскапывать чекистам, не способна оставить на ней даже малого пятнышка. И мало кто мог понять, что душа этой странной девушки напоминает тигель, в котором пережитое и вновь обретенное сплавилось воедино. В этом сплаве было все: и ненависть, и печальный опыт человека, которому довелось узнать немало мерзкого о людях, и — казалось бы, вопреки всему — непоколебленная юношеская вера в людей…

И все-таки нашелся человек, который это понял: Геннадий Михайлович Оловянников.

Повторилась та же история, что и в Херсоне: когда Оловянников отобрал для задуманной им операции Галину Литвиненко и Александра Трошева, председатель Харьковской ЧК считал, что у него отняли самых стоящих работников.

МИХАЛЕВ

Все это Алексей узнал гораздо позже.

Сейчас он испытывал только легкие уколы профессиональной зависти: в работе с бандитами Галина была куда активнее его и получалось у нее здорово.

С Шаворским она вела себя, как избалованная чиновничья дочка, чуточку взбалмошная, наивно-самоуверенная, в которой с былых времен укоренилось сознание, что ей все простится. И это действовало. Стреляный волк, матерый контрразведчик, Шаворский простил ей даже нарушение конспирации, что, конечно, не сошло бы с рук никому другому из его приспешников.

Дядьком Боровым она командовала уверенно, словно тот состоял у нее на жалованье.

Бандитам сумела внушить такое уважение к себе, что они величали ее — девчонку — не иначе как по имени-отчеству. Один лишь Нечипоренко позволял себе со стариковской фамильярностью называть ее Галинкой.

О Цигалькове говорить нечего: тот и вовсе был у нее в руках.

Наконец, Колька Сарычев…

О Кольке Галина рассказала вот что.

Колька действительно был раньше красноармейцем и дезертировал.

Кавалерийский полк, в котором он служил, проходил как-то недалеко от его родной деревни. Колька от> просился на двухдневную побывку домой и угодил как раз к похоронам отца и родного брата, умерших в одночасье от брюшного тифа. С горя Колька запил и в свою часть в срок не явился. Полк ушел без него. А немного погодя за ним приехал сам районный военком. Спьяну Колька набуянил, полез бить военкому морду за то, что тот назвал его дезертиром. Кончилось тем, что его скрутили и упрятали в холодную. Очухавшись, придя в себя, он стал просить, чтобы его отпустили в часть, но военком уперся. «За дезертирство плюс оскорбление власти лично в моем лице, — сказал он, — пойдешь под трибунал». Колька еще больше распалился и при свидетелях покрыл военкома непечатными словами, за что тот решил суд над ним учинить показательный и разоблачить Кольку перед всей деревней как «вполне распоясанную контру».

Этого уже Колька снести не мог. Ночью он хитростью заманил в холодную караулившего его доброхота, связал, отнял винтовку и, выкрав коня из общественной конюшни, удрал из родной деревни.

Уверенный, что нет ему теперь прощения от Советской власти, он с неделю прятался в днестровских плавнях, а после нашлись «знающие» люди, указали дорожку к Нечипоренко. Его приняли с охотой: Колька был большой знаток по части лошадей, а Нечипоренко собирался обзаводиться конной разведкой.

Галина сразу выделила Сарычева среди присных атамана. Он был не похож на других бандитов. Галина видела, что парень томится своим положением, злобится, что на душе у него камень. Узнав Колькину историю, она решилась поговорить с ним напрямик. И не промахнулась. Ради возможности искупить свою вину Колька был готов на все. Через него Галина знала о планах Нечипоренко, которые тот не находил нужным скрывать от своего будущего начальника конной разведки. Колька добыл ей и сведения о Парканах…

Продиктованные Алексею фамилии десяти человек, которыми якобы исчерпывался состав парканской организации, Галина выдумала на ходу. Обстановка в Парканах была куда сложней. В этот тихий заштатный городишко, мирно дремавший вдалеке от железных дорог, стеклось более трех десятков деникинских, врангелевских и петлюровских офицеров. В селах близ Паркан офицеры навербовали из кулачья так называемую «днестровскую бригаду». Банда Нечипоренко была пока единственным действующим подразделением этой «бригады». Заговорщикам не хватало оружия, но его со дня на день должны были переправить из Румынии, Возможно даже, что уже переправили; это станет известно, когда приедет Сарычев, которого Галина ждала не позже завтрашнего утра: он обещал заехать в Тирасполь на обратном пути из Паркан.

— Бычки далеко отсюда? — спросил Алексей.

— Нет, рукой подать.

— Значит, мы успеем?

— Мы? Разве вы остаетесь?

— Ясное дело, остаюсь, Встретим Цигалькова, тогда поеду.

— Вот хорошо! — сказала довольная Галина. — И мне с шифровкой не возиться!…

Надо было решать, что делать с Парканами. Галина считала, что следует, не мудрствуя, сейчас же начать операцию силами уездной ЧК: парализовать и обезвредить засевших в Парканах белогвардейцев. Алексей не согласился. Во-первых, сказал он, дело не только в офицерах. Никто не знает, сколько кулачья навербовали они в «днестровскую бригаду». Начни хватать этих, те разбегутся, ни одного не поймаешь. Во-вторых, никто им этой операции не поручал. Их задача — разведка. Когда прояснятся сроки мятежа, когда те, что вступили в «бригаду», скинут крестьянскую личину и соберутся для выступления, вот тогда можно будет подумать, что предпринять.

Галину он не убедил.

— Наоборот! — сказала она. — Если ликвидировать центр в Парканах, кулаки испугаются, что их выдадут, и сами сбегутся к Нечипоренко. А с ним покончат пограничники. Кроме того, это оттянет начало мятежа.

— А зачем его оттягивать? Чем скорее, тем лучше, быстрее закончим! Пусть готовятся. Мы ведь тоже не сидим сложа руки. И еще не забывайте, что все это связано с ликвидацией Шаворского… — Он в нескольких словах рассказал ей о той работе, которая была проведена в Одессе, о связях заговорщиков с «Союзом освобождения России», о Рахубе. — Теперь понимаете, что торопливость ни к чему? Не блох ловим. Ведь еще совсем неясно, как Шаворский будет взаимодействовать с Нечипоренко. Надо дать им встретиться в Нерубайском, послушать, на чем сговорятся.

— Одно другому не помешает…

— Может помешать.

Подумав, она сказала:

— Слишком уж вы заботитесь об их спокойствии. Кончить шайку в Парканах… вот бы их залихорадило!

Алексей засмеялся:

— Будет еще лихорадить! Все будет! Потерпите немного.

Из трактира они пошли к Галине.

Жара спадала. Белое, уже чуточку потускневшее солнце снизилось почти до крыш. Галина и Алексей шли медленно, отдыхая, изредка перебрасывались осторожными фразами.

— Вы сами из Одессы? — спросила Галина.

— Нет. А вы?

— Из Харькова.

— Давно у нас?

— Год. А вы?

— Два с лишним…

Это было все, что они могли сказать друг другу, не нарушая неписаной этики разведчиков.

— Трудно, — сказала Галина, помолчав.

Алексей искоса посмотрел на нее Набегавшаяся за день, после бессонной ночи в тряском фургоне, она выглядела очень утомленной. Пыль лежала на крыльях носа, запорошила глазницы, и лицо ее от этого стало тоньше, рельефней. В опущенной руке вяло покачивались мятая поддевочка и узелок в черной тряпице. И такой маленькой, хрупкой показалась она Алексею, что он даже поежился от непривычного колющего чувства, словно в чем-то был виноват перед ней.

— Давайте понесу, — предложил он, указывая на ее поклажу.

— Ерунда, — сказала Галина, — я не о том. Вообще трудно…

— А…

Это он тоже мог понять. За два с половиной года он и сам еще не вполне привык к работе в ЧК. Несмотря на репутацию ценного сотрудника, он до сих пор не считал себя созданным для такой работы. Он мечтал о другом. Отец его был судостроителем — мастером-такелажником на верфях Вадона в Херсоне. Судостроителями были его дед и прадед: профессия в их семье передавалась по наследству. Семье приходилось нелегко, но его учили: отец хотел, чтобы он стал инженером, для того и в гимназию отдал, В отличие от большинства своих сверстников, Алексей еще в отрочестве точно знал, кем хочет быть и кем непременно будет.

Отца он любил крепко. Уважал, считая самым справедливым человеком на земле. Старался подражать. Революция тоже была отцовским делом. Ради нее отец в четырнадцатом году ушел на фронт — повез в окопы большевистскую правду, а шесть лет спустя был убит на колчаковском фронте, где командовал дивизионной артиллерией в Красной Армии Уходя на фронт, он успел заронить в сыне только зерна своей пламенной веры в революцию, но именно эти зерна проросли, определив и характер Алексея, и его судьбу.

Вдалеке от отца проходил он трудную школу революции. Еще совсем мальчишкой попал к партизанам, потом стал ординарцем командира пехотного полка Красной Армии, потом — следователем Особого отдела и, наконец, был направлен на работу в ЧК. И здесь, в ЧК, он тоже отстаивал дело революции, наследственное, кровное, отцовское дело. Работа была сурова, не всякий был способен выдержать длительное, неослабевающее ни на минуту напряжение всех душевных и физических сил, которых она требовала от человека, Алексей был из тех, кто выдерживал. Но и в нем, как и во многих его товарищах, жила уверенность, что непременно настанет время, когда можно будет вернуться к тому, что он считал своим главным призванием.

В гражданскую войну казалось, что это время не за горами: вот покончим с беляками, тогда… Но бои отгремели, фронты свернулись, а для чекистов война не кончилась. И конца ей еще не было видно, этой проклятой войне, с каждым днем уходившей все дальше от человеческих глаз, но оставшейся такой же непримиримой и ожесточенной, как раньше…

Правда, уже и сейчас была возможность отпроситься на учебу: страна испытывала острую нужду в специалистах. Однако Алексей и представить не мог, что будет зубрить формулы, жить без тревог, получать студенческие пайки, в то время как товарищи каждое утро чистят от порохового нагара стволы револьверов, рискуют жизнью в стычках с неистребленной еще контрой Уйти в мирное существование, когда эта контра еще ходит по земле, бьет из-за угла, точит стропила революции? Нет, не подходит: больно смахивает на дезертирство!

И все дальше отодвигалась мечта о мирном существовании, о пахнущих краской и машинным маслом судостроительных верфях, о незатейливом уюте студенческих общежитий, обо всем, что так просто и доступно тысячам других людей!…

Повинуясь внезапному желанию сказать девушке что-то сокровенное, свое, не имеющее отношения к службе, он проговорил:

— Я вот раньше хотел идти по судостроительной части. Отец был корабельщиком, и дед… У нас это семейное. Собирался поступать на инженерный в Киеве.

— А я — на Бестужевские курсы! — живо откликнулась Галина. Ее, казалось, совсем не удивил неожиданный ход его мыслей. — Хотела ехать в Петроград. У меня там тетя по маминой линии.

— А теперь не хотите?

— И теперь хочу. Да что толку. Хоти не хоти…

— Почему? — сказал Алексей. — Сейчас отпускают на учебу. У нас уже трое уехали.

— Нет, — сказала Галина. — Нет, сейчас нельзя… — И, помолчав, добавила, собирая морщинки на чистом, розовом от загара лбу: — Рано еще!

И снова Алексей испытал удивившее его новизной радостное волнение оттого, что ему понятны ее мысли. С трудом подбирая слова, чтобы выразить то, о чем не раз думал наедине с самим собою, он сказал:

— Это точно: рано… Мы сейчас вроде балласта на судне.

— Балласта? — переспросила Галина, и брови ее сдвинулись. — Это почему же?

— Балласт — это не то, что вы думаете. Когда строят корабль, в трюм кладут тяжесть для остойчивости. Чтобы его волны не перевернули или, скажем, ветер. Эту тяжесть и зовут балластом. Вот и мы сейчас, я себе так представляю, вроде такой тяжести, понимаете?

— А-а… — Девушка посмотрела на него удивленно и вдруг засмеялась: — Балласт — придумали тоже! Даже обидно как-то.

— Ничего обидного, Смотря как понимать…

Солнце пекло им в спину, и впереди двигались тени: длинная, широкая — Алексея и рядом, чуть не вдвое короче, тень Галины, Тени ломались на неровностях дороги, растягивались, причудливо меняли очертания, а то и вовсе исчезали в траве у заборов.

В БЫЧКАХ

Одинокая хромая старуха, у которой Галина снимала комнату, разрешила Алексею переночевать в старой баньке, стоявшей позади ее дома. Здесь пахло дымком, вениками, полынью. Алексей, не раздеваясь (только сапоги скинул), завалился на полок и, как убитый, проспал до восьми часов утра.

Он не слышал, как на рассвете Галина возле самой баньки разговаривала с приезжавшим Сарычевым, и проснулся лишь тогда, когда девушка потормошила его за плечо.

Сарычев привез неутешительные известия. Парканские заговорщики получили из-за Днестра часть ожидаемого оружия. Теперь у них было под ружьем более двухсот человек. «Бригада» готова к выступлению, ждут только команды из Румынии.

— Недригайло надо все-таки предупредить, — сказала Галина, — чтобы его не захватили врасплох.

— Надо-то надо… — задумчиво проговорил Алексей, поджимая под низкий полок босые ноги, — А с ним легко сговориться?

— О чем?

Алексей объяснил, что его тревожило. Председатели уездных ЧК привыкли к самостоятельности. Небольшие заговоры в своих районах они обычно ликвидируют сами, не прибегая к помощи губернских ЧК. Считается даже делом чести обойтись своими силами. Уверена ли Галина, что Недригайло послушает их и не примется за ликвидацию «парканской компании» еще до того, как будет разработан общий план по всей Одесщине? Заговор в Парканах, конечно, не причислишь к мелким, но и Тираспольская уездная ЧК тоже посильнее других: как-никак у нее мощный резерв — пограничники.

Галина поколебалась.

— Оставлять его в неведении мы не имеем права, — сказала она. — А вы сходите к нему, сами увидите, что можно говорить, а чего нельзя. Правда, сходите! Я тем временем позабочусь насчет транспорта…

Пока Алексей бегал умываться на реку, она домовито распорядилась с завтраком, добыла где-то кринку козьего молока и вареной пшенки. Они поели вместе, и Алексей отправился в уездную ЧК.

Председатель Тираспольской уездной ЧК был красивый черноусый мужчина лет тридцати пяти, в прошлом матрос. Когда Алексей изложил ему суть дела, он сказал:

— Насчет Нечипоренко имею указания из Одессы. Мешать не станем! Только уговор: как вернетесь, зайди ко мне. Должен же я знать, что у меня творится!

Алексей обещал все передать через Галину.

— Как она там? — спросил Недригайло, и его бронзовое, будто на металле высеченное, лицо странно помягчело. — Не нуждается в чем?

— Вроде не жаловалась.

— Ну и добро. Поклон ей передай. Пойдем, оформлю вам пропуска для поезда, а то пограничники задержат…

Пропуска очень пригодились. Вблизи Тирасполя их трижды останавливали пограничные разъезды.

Возница им попался бойкий, разговорчивый. Алексея и Галину он принимал за сотрудников райземотдела, ехавших в район по служебным делам, и всю дорогу жаловался им на своего «голову сельрады», который якобы неправильно распределил пахотную землю и самый большой участок отрезал какому-то Попенченко.

— Батька Нечипоренку злякався, — объяснял возница— Попенченко з тим батьком — кореша…

Между прочим, он выболтал немало полезных сведений о тех, кто в деревне сочувствовал бандитам. Дружески расположившись к Алексею, который охотно поддерживал с ним разговор, мужик предложил довести их до самых Бычков. Алексей ответил, что они не прочь немного размять ноги,

— А вот обратно нас не отвезешь? — спросил он,

— Колысь?

— Да завтра утром.

Мужик сказал, что из их деревни каждое утро кто-нибудь ездит в Тирасполь к поездам. Велел прийти на рассвете в деревню Голый Яр, что в трех верстах от Бычков, и спросить Аникея Сивчука.

— Це я и е, — пояснил он.

В шестом часу вечера они подошли к Бычкам. Большое село просторно раскинулось на днестровском берегу. Посредине села стояла каменная церковь с темным, захлестанным степными ветрами куполом. Вдоль околицы тянулась ограда общественного загона. Дальше земля была исполосована огородами, на которых виднелось несколько согнутых женских фигур.

Реку напротив села сузила желтая песчаная отмель. Выше отмели лежал вытащенный на берег паром — рассохшийся, черный, с ободранным настилом. Видимо, он лежал здесь давно, с тех пор как Днестр стал пограничной полосой. Жилище паромщика следовало искать где-нибудь поблизости от него.

Галина указала пальцем на одну из крайних мазанок, придавленную высокой крышей, похожей издали на стог прелой, загнившей соломы. Около мазанки валялись старые бакены и торчал маячный столб с разбитым фонарем наверху.

— Как мы с вами условимся? — спросила Галина.

Алексей осмотрел берег.

— Видите обрывчик левее парома, где кусты? Я буду там.

— Хорошо. Пока.

— Если что случится, дайте сигнал. Оружие-то у вас есть?

— Нету конечно.

— Вот те раз! Как же вы?… — встревожился Алексей.

— Ничего, — сказала Галина, — не впервой.

— Погодите! — Он вытащил из кармана браунинг, — Возьмите на всякий случай.

— Не надо, говорю вам!

— Возьмите!…

Девушка махнула рукой и, не слушая, пошла к селу. Стоя в придорожных кустах, Алексей видел, как она свернула с дороги и, легко ступая по мягкому изволоку, прямиком направилась к мазанке около маячного столба. Подойдя, стукнула в окно. Появился широкоплечий мужик в расстегнутом жилете поверх заправленной в серые порты рубахи. Галина что-то сказала ему, и мужик увел ее в хату. По-видимому, это и был Мартын Солухо.

Не выходя на берег, чтобы не заметили с той стороны реки, Алексей густым ивняком прошел до обрывчика. Отсюда были хорошо видны мазанка паромщика, село и хутор за рекой, где на взгорье уныло торчали в небе крылья ветряка.

Потянулись тягучие часы ожидания. В село пригнали коров. Заскрипели, кланяясь до земли, колодезные журавли. Мимо села проехали пограничники — пять человек на разномастных лошадях — и скрылись вдали, где река делала поворот. Солухо несколько раз выходил из мазанки и что-то делал во дворе. Галина не показывалась.

Лениво догорел вечер. Над Днестром упорно не хотело угасать тонкое, как бумажная лента, облако. Его красноватый отблеск подрумянивал гладкую маслянистую поверхность реки. Но вот и облако потухло. В мазанке паромщика засветилось окошко и тоже погасло: завесили.

Дождавшись полной темноты, Алексей перебрался ближе к мазанке и спрятался в кустах возле парома…

По его расчетам, было уже за полночь, когда паромщик наконец вышел из хаты. Повозившись в амбаре, он тяжело протопал в трех шагах от Алексея, неся что-то на плече. Спустя несколько минут Алексей услышат шорох камыша: Солухо выводил припрятанную в нем лодку.

Было новолуние. Темнота смыкалась у самых глаз, но в полном ночном безветрии даже осторожные звуки, производимые Солухо, были отчетливо слышны. Вот стукнули уключины, плеснула под веслами вода, и тихий этот плеск начал медленно отдаляться и постепенно замер.

В течение полутора часов за рекой не блеснуло ни единого огонька. Алексей устал от ожидания, когда плеск раздался снова. Было непонятно, как ориентируется Солухо в такой непроницаемой темноте, но пристала лодка как раз напротив парома.

На берег вышел какой-то человек. Было слышно, как поскрипывал песок под его сапогами. Поднявшись на берег, этот человек (по всей видимости, Цигальков) молча стоял в нескольких метрах от Алексея, пока Солухо прятал лодку.

Потом они ушли в мазанку.

Алексей успокоился: все шло как по-писаному. Цигальков, очевидно, постарается еще до рассвета уехать из села, которое то и дело посещают пограничники. Значат, остается ждать недолго: час-два, не более…

У него было сильное искушение пробраться к окну и послушать, что там происходит. Но он сдержался: слишком чутка была тишина…

Время цедилось по капле, нестерпимо медленно. Минут через пятнадцать дверь мазанки отворилась, выплеснув наружу немного света. По возникшему на пороге силуэту Алексей узнал Галину. Она тотчас растворилась во мраке, а на пороге встала другая фигура в туго подпоясанном чекмене — Цигальков.

Совсем близко от Алексея прошелестели шаги. И вдруг Галина негромко позвала:

— Седой!

Алексей прикусил губу: не видит она, что ли, что Цигальков не ушел!

— Седой! — позвала Галина громче. — Да где же вы?

Алексей тихонько кашлянул: терять было нечего — Цигальков и так все слышал.

— Вы здесь? — сказала Галина, подходя. — Идемте в хату.

— Что случилось?

Она в темноте нашла его руку и крепко сдавила, как бы говоря: «Спокойно. Сейчас все поймете».

Они подошли к мазанке.

— Вот он, Седой, — сказала Галина Цигалькову.

— Прошу!

Цигальков пропустил их в хату и принялся запирать дверь.

Половину хаты занимала печь. Солухо, горбясь, сидел на лежанке, свесив босые ноги, настороженно смотрел на Алексея. Лицо его до глаз заросло серой мшистой щетиной. Обстановка в хате бобыльская, неуютная: стол и две лавки, икона в дальнем углу. У стены свалены рыболовные снасти, весла и треснувший румпель от шлюпки. Фонарь, снятый, должно быть, с бакена, был подвешен к потолку, освещая голые, давно не беленные стены.

Алексей стоял посреди хаты, ждал, что будет дальше.

Заперев дверь, Цигальков подошел к нему. Есаул улыбался и протягивал руку:

— Рад приветствовать! Вот уж не предполагал увидеть! Крайне удачно, что вы здесь! Я имею к вам личное поручение!

— Ко мне?!

— Именно к вам. От полковника Рахубы!

— Вы видели Рахубу?…

— Так точно! Вчера в Бендерах, в штабе генерала Гулова.

Алексей ожидал чего угодно, но только не этого.

— Вот так штука! — произнес он удивленно, что не составило труда, и обрадованно, что было гораздо сложнее. — Как же это? Полковник выздоровел?

— Вы имеете в виду его ногу? С ногой лучше. Хромает еще немного, но ведь полковник не из тех, кто может спокойно усидеть на месте в предвидении таких событий…

— Каких событий?

— Сейчас. Все по порядку. Во-первых, я должен передать вам депешу. Представляете: не будь вас здесь, мне пришлось бы изыскивать способы, чтобы доставить ее вам в Одессу… Однако сначала давайте все-таки соблюдем формальности…

Алексей остановил его, бровями указав на паромщика.

— Мартын, сходи покарауль! — сказал Цигальков.

Солухо молча соскочил с печи, шлепая пятками по глиняному полу, вышел из хаты.

После этого они обменялись паролями, и Цигальков вручил Алексею многократно сложенный листок очень тонкой бумаги, исписанный цифровым шифром.

— Хорошо, — сказал Алексей, — разберу после. Рассказывайте…

Все трое сели к столу. Алексей спросил:

— Как вы заговорили с Рахубой обо мне?

— Очень просто. Нам нередко приходится выполнять функции связи. Полковник вручил мне это письмо с заданием переправить в Одессу некоему Седому. Я сказал, что это имя мне знакомо. Так и договорились. Надо заметить, он очень живо интересовался вами. Я доложил, при каких обстоятельствах имел удовольствие познакомиться, не забыл, естественно, и о Галине Сергеевне…

— Обо мне?… Зачем?

— Должен признаться, что я передал генералу и полковнику Рахубе содержание нашей с вами беседы.

— О чем? — быстро спросила Галина.

Косясь на дверь, Цигальков сказал шепотом:

— Относительно взаимодействия с одесским подпольем и… перестановок в командовании отрядом.

— Насчет замены Нечипоренко вами?

— Ну да…

— И как они относятся к этому?

— Представьте, более чем благосклонно! Сказали, однако, что проделать это надо крайне осторожно, учитывая националистический характер местного движения.

— Видите, я вам то же самое говорила!

— Да… кажется. Более того: они подсказали, как это сделать. Я вам уже докладывал, что в Бендерах создана ударная группа, которая к моменту восстания переправится через Днестр и захватит Тирасполь…

«Вон даже как — Тирасполь!…» — подумал Алексей.

— Я везу Нечипоренко приказ: после переговоров с Шаворским в Нерубайском он должен прибыть в Бендеры, чтобы лично вести эту группу! Там он будет находиться под контролем русских офицеров из «Союза освобождения России» Таким образом, командовать здешним отрядом останусь я!

— Отлично придумано! — восхитилась Галина. — Значит, бендерскую группу поведет Нечипоренко?

— Так, по крайней мере, будет выглядеть: необходимо, чтобы Заболотный, Палий, Солтыс и другие были уверены, что именно он и никто другой возглавляет военные действия в районе Днестра. Ему они доверяют. На самом же деле…

— Понятно! — перебил Алексей. — Когда намечено выступление?

Спрашивал он резко, требовательно, и Цигальков, на которого, видимо, произвело большое впечатление близкое знакомство Алексея с Рахубой, отвечал ему быстро и даже несколько подобострастно:

— Сроки будут согласованы с Шаворским.

— Где переправится бендерский отряд?

— И это еще не вполне уточнено. Решит Нечипоренко: он знает несколько подходящих бродов. Где-то вблизи Тирасполя. Место переправы мне сообщат перед началом восстания.

— Так, — проговорил Алексей. — А какую роль должна сыграть парканская… организация? — Он чуть не сказал «компания».

— Захватит Парканы и со всеми мобилизованными ею людьми поддержит наступление. Кроме того, ей поручено подготовить взрыв на днестровской водонапорной станции, которая снабжает водой Одессу.

— Наконец-то! — сказала Галина. — Наконец-то мы от слов переходим к делу! Афанасий Петрович, а где будет ваш отряд?

— Пока трудно сказать, Галина Сергеевна. Вероятно, в деревне Плоски, верстах в двадцати от Тирасполя.

— Я хочу знать точно. Надеюсь, вы не будете возражать, если я примкну к вам во время этих событий?

— Буду счастлив! — расцвел Цигальков. — Не сомневайтесь: каждый мой шаг будет вам известен!

— Вы приедете в Нерубайское с Нечипоренко? — спросил Алексей.

— Очевидно, не смогу, придется остаться с отрядом, всем уезжать нельзя. Но я надеюсь, вы и сами передадите Шаворскому, что он может положиться на меня?

— Непременно передам.

Цигальков поднялся:

— К сожалению, я должен покинуть вас: надо еще затемно исчезнуть отсюда. Как вы-то уедете?

— Договорились с мужиком из Голого Яра…

Цигальков подошел к двери и позвал Солухо.

— Тихо? — спросил он.

— Да.

— Седлай.

Через несколько минут паромщик подвел к мазанке коня, которого прятал, очевидно, в амбаре.

— Ну, пожелаем друг другу удачи! — Цигальков пожал им руки, еще раз заверил девушку, что будет держать ее в курсе всех новостей, и, надвинув кубанку, вышел.

Они слышали, как он садился в седло, вполголоса говорил что-то хозяину, затем, удаляясь, простучали копыта.

— Поздравляю, — сказал Алексей, — теперь ваша карьера на мази. Неровен час, Гулов и орден отвалит!

— А что, мне пойдет! — сказала Галина.

Когда Солухо вошел в мазанку, «городские», как он окрестил их про себя, сидели за столом и, улыбаясь, смотрели друг на друга.

На следующий день, предупрежденный Галиной, Недригайло усилил охрану водонапорной станции.

Вечером девушка проводила Алексея на вокзал. До самого отхода поезда они простояли в стороне от перронной сутолоки, в тени багажного склада. Когда все было сказано, просто так стояли, молча. Наконец Галина сказала:

— Идите, места не будет.

Алексей махнул рукой:

— Ничего, это не из Одессы уезжать… Когда же теперь увидимся?

— Кто знает! Может, скоро, может, «никогда…

Подавали паровоз. Большой и черный, с озаренным топкой брюхом, он медленно прополз мимо них, роняя на шпалы золотистые угольки. Из-под тускло освещенной кабины сочилась тоненькая, как из чайника, струйка пара.

— Ну, прощайте, Седой, — сказала Галина и улыбнулась, — то есть, товарищ Леша. Не забывайте.

— Я не забуду! — проговорил Алексей, и от уверенности, прозвучавшей в его голосе, им обоим стало вдруг почему-то неловко. — Вы тоже вспоминайте иногда…

Ладонь у нее была узкая и легкая, а на тыльной стороне кожа потрескалась и загрубела. И еще он заметил, что белки ее глаз в сумраке отсвечивают голубым…

Галина осталась возле пакгауза, а он пошел к составу, влез на ступеньку вагона и стоял рядом с проводником до тех пор, пока станция не скрылась из виду…

ПЛАНЫ

Отчитывался Алексей на конспиративной квартире, куда вместе с Оловянниковым и Инокентьевым пришел сам председатель губчека Немцов, а также крепкого сложения мужчина лет под пятьдесят, в штатском костюме и армейских сапогах. Инокентьев успел шепнуть Алексею, что это — Кулешов, член коллегии губчека и губернского комитета партии.

Самым приметным на угловато и четко вырубленном лице Кулешова были брови. Они росли тремя лохматыми взъерошенными кустами: два над глазами, а третий посредине, почти на самой переносице. Под этими устрашающими бровями прятались добрые проницательные и даже как будто печальные глаза. Он мало говорил, вопросов почти не задавал и курил непрерывно. Присев в углу длинного стола, он свернул сразу четыре цигарки. Одну взял в рот, другие сложил перед собой.

Немцов слушал Алексея нахмурясь, будто решал, стоит ему верить или нет. Как у большинства рыжих людей, кожа на лице у него была очень белая, загар к ней не приставал, и тем заметнее были тени, лежавшие в морщинах на щеках. Эти глубоко врезанные морщины и жестко очерченный ими подбородок свидетельствовали о том, что слухи о железной воле председателя Одесской губчека не были вымыслом.

Оловянников нервничал. Он вконец затеребил пальцем свои квадратные усики и, пока Алексей говорил, несколько раз снимал и без нужды протирал очки подолом гимнастерки. Алексей уже знал от Инокентьева, что Оловянников был недоволен его неожиданным отъездом в Тирасполь, потому что он оставил «без присмотра» Шаворского. Два дня назад заговорщики подожгли мельницу на Пересыпи, что, возможно, удалось бы предупредить, будь Алексей здесь…

Докладывать пришлось с самого начала, то есть со встречи с Рахубой.

Алексей был спокоен, вины за собой не чувствовал. Не поехать в Тирасполь, уклониться от задания Шаворского, своего, можно сказать, «непосредственного начальника», он не мог. А привезенные им сведения, хотя добыла их, в сущности, Галина, были чрезвычайно важны. Право же, они стоили мельницы, которую, кстати сказать, все-таки успели спасти…

Рассказывая о своем рейде, он видел, что товарищи понимают его. Кулешов слушал доброжелательно. С лица председателя ОГЧК сошло недоверчивое выражение, он даже несколько раз одобрительно кивнул головой. И Оловянников оставил свои усы в покое.

Неразбериха, возникшая между Галиной и Алексеем (благо удачно обошлось!), привела всех в веселое расположение духа. И совсем развеселила история с пишущей машинкой, которую они, не сговариваясь, портили каждый по своей инициативе…

Затем Алексей рассказал о Нечипоренко, Цигалькове, о парканской «компании» и, наконец, о «депеше» от Рахубы, в которой полковник сообщал, что в Люстдорф прибудет фелюга с оружием для одесского подполья, указывал время, опознавательные знаки и пароль. Закончил он рассказом о гибели рабочего продотряда.

Наступило молчание. Немцов, задумчиво хмурясь, разглядывал свои кулаки.

— Так… — сказал он, как бы подводя итог услышанному, и вопросительно посмотрел на Оловянникова.

Начальник разведки разгладил ладонью бумажку, на которой делал какие-то пометки, и негромко заговорил. Он кратко охарактеризовал обстановку, вырисовывающуюся по данным агентурной сети, и из его сообщения Алексей узнал, что в катакомбах села Нерубайского обнаружено скопление бандитов (значит, его догадка была верна). Большинство из них бывшие врангелевцы, часть дезертиры, часть уголовный элемент. Ждут оружия, — по-видимому, того самого, которое присылает Рахуба. В катакомбы проникли наши люди и действуют успешно.

И еще в сообщении Оловянникова нашлась одна новость для Алексея: пока он ездил в Тирасполь, была ликвидирована мнимая ЧК. Несколько бандитов, выдававших себя за чекистов, попались во время пожара на мельнице, других (всего девять человек) накрыли в ту же ночь на Новобазарной. Явка мадам Галкиной закончила свое существование.

— Подготовку можно считать завершенной, — говорил Оловянников. — Единственное, что осталось недоделанным, — выяснение личности агента Шаворского, засевшего в наших органах. Для Михалева именно это и должно было быть первоочередной задачей, но… — Оловянников хмуро глянул на Алексея, — видно, через собственную голову не перепрыгнешь. Шпион как сидел в чека, так и сидит. Заключительную операцию придется вести в строжайшей тайне, никого, кроме присутствующих здесь, в нее не посвящая.

— Легко сказать, — пробурчал Немцов.

— Сказать, конечно, легче, чем сделать, — согласился Оловянников, — но другого выхода не вижу.

— Как же ты себе это представляешь?

— А так. Опергруппы будут знать только свои задачи: сделать то-то и то-то. И все. Таким образом, проследить общую схему операции будет практически невозможно.

— М-м… — Немцов подумал и спросил: — А схему ты подготовил?

— Само собой! — точно удивляясь, что такой вопрос мог возникнуть, сказал Оловянников.

— Выкладывай!

Начальник разведки недаром славился тем, что каждую операцию решал, как шахматную задачу. Его проект являл собой образцовое логическое построение, совокупность больших и малых мероприятий, которые в течение одних суток должны были сломать хребет заговору Шаворского. Основное место в проекте занимала ликвидация бандитов, засевших в нерубайских катакомбах. Было необходимо вытащить их из подземных нор и заставить принять бой. И эта главная задача была уже почти решена. В катакомбы проник разведчик Оловянникова, о котором тот сказал:

— Таких у меня еще не было: золотой парень! Между прочим, это он покалечил Рахубу на Греческом базаре…

Разведчик (его условно именовали Сашкой) уже все подготовил: большая часть бандитских главарей рвется напасть на город. Сдерживает их сам Шаворский, объясняя свою осторожность нехваткой оружия. По замыслу Оловянникова, Алексей Михалев должен был передать Шаворскому письмо, полученное якобы от «Союза освобождения России», с требованием немедленно начать активные действия. К моменту выступления бандитов в Нерубайское будут подтянуты войска… Одновременно чекисты учинят разгром всех установленных явок заговорщиков.

У Алексея был свой план, который он обдумывал всю дорогу из Тирасполя. Но Оловянников просто подавил его прочностью своих замыслов. Он все взвесил, предусмотрел и уже наметил для исполнения конкретных сотрудников. Он учел даже возможные неудачи и обеспечил страховку. Это был настоящий мастер своего дела.

Собственный план начал казаться Алексею громоздким и трудно осуществимым.

— Ничего, — проговорил Немцов, когда Оловянников кончил, — солидно придумано. — Он посмотрел на Кулешова. — Как тебе?

Кулешов вынул изо рта изжеванную цигарку:

— Чего же, Геннадий дело знает… — Он помолчал, сдул со скатерти упавший на нее комочек пепла. — Только, понимаешь… узковато получается.

Оловянников нахмурился:

— Это почему?

— Сейчас объясню. Видишь ли, какая петрушка… Кабы дело было в одном Шаворском и его бражке, тогда, конечно, не придерешься, у тебя все как часы. Но вот беда: ты как-то отделяешь Шаворского от всех прочих: от Заболотного, Палия и иже с ними. Как будто Шаворский сам по себе, а те сами по себе. А ведь это, брат, не так. Они связаны. Крепенько связаны!…

Алексей навострил уши: Кулешов говорил о том, о чем и сам он думал.

— Рубить-то надо не только одесскую контру, но и балтскую, и приднестровскую. Видал, как Нечипоренко активизировался? Да еще прихватить Подолию и Ольгополье. Нельзя сейчас ограничиваться ликвидацией одного Шаворского, нельзя!…

— Кто же говорит — ограничиваться! — развел руками Оловянников. — Разве о том речь? Речь идет о первой, начальной операции в цепи других операций, которые последуют за нею. Покончим с Шаворским, настанет черед остальным. Кстати, с Нечипоренко вопрос (решается вообще просто. Банду его разгромим одновременно с бендерской группой, когда та перейдет границу, а самого Нечипоренко можно взять в Нерубайском после свидания с Шаворским!

— Тогда его брать нельзя будет, — заметил Алексей. — Не забывайте, что он сам должен вести группу из Бендер. Возьмем его— вылазка сорвется, а там гадай, когда они надумают новую.

— Верно, — сказал Немцов. — Банда из Бендер рано или поздно все равно перейдет границу, так надо воспользоваться моментам, когда мы точно знаем время перехода.

— Ну, допустим. Можно и не брать его сейчас. — Оловянников снова принялся за свои усы. — Все равно, сейчас или после, Нечипоренко от нас не уйдет! А что касается Заболотного, так что вы думаете, я зря ездил в Балту? У меня уже кое-что приготовлено для «лесного зверюги»[9], будьте спокойны!

— А Палий, Солтыс, Гуляй-Беда?… — напомнил Инокентьев, сидевший молча в течение всего разговора.

И по тому, как раздраженно взглянул на него Оловянников, стало понятно, что разговор об этих бандитах возникает у них не впервые.

— Да что вы все в кучу валите! — краснея, закричал Оловянников. — Всему свой черед! Дайте наконец с Шаворским разделаться!…

— Погоди, Геннадий, не горячись! — остановил его Кулешов. — Ответь мне на такой вопрос: нельзя как-нибудь увязать все эти операции?

— Нет! Знаешь, что бывает, когда за двумя зайцами гоняются? А тут зайцев не два и не три…

— А мне вот кажется… — проговорил Алексей, и к нему сразу повернулись все головы. — Разрешите?

— Ну, ну, давай!

Он вместе со стулом придвинулся к столу:

— Я тут кое-что прикинул… Можно попробовать такую штуку…

Все, что он придумал в поезде, лежа в клубах махорочного дыма на багажной полке под потолком вагона было разобрано до мельчайших подробностей.

К чести начальника разведотдела ОГЧК надо заметить, что не кто иной, как он, ударил кулаком по столу и первый заявил:

— Отличная разработка! Честное слово, лучше не придумаешь!

И план, предложенный Алексеем, был принят единогласно, Более того: загоревшись новой идеей, Оловянников тут же предложил свой вариант завершающей операции, в которой немаловажную роль предстояло сыграть самому Кулешову…

ОПЯТЬ В ОДЕССЕ

Спустившись к морю за Французским бульваром, Алексей пляжем дошел до скальной грядки, откуда был виден голубой церковный купол женского монастыря. Здесь он свернул и по обрыву поднялся к дому Резничука.

В чертополохе под стеной, выложенной известняком, стоял Микоша. Он поманил Алексея пальцем:

— Приехал?

— Приехал.

— Живой?

— А то!

— Долго ж ты мотался! Хозяин уже думал, что зацапали. — Хозяином Микоша называл Шаворского.

— Что ты тут стоишь? — спросил Алексей.

— Так… для порядка. — Микоша вытянул шею и поверх кустов оглядел берег. — Тут такое было! — сказал он доверительно. — Ты же Битюга знал?

— Ну?

— Так уже нема Битюга! На Новобазарную грянула чека, и пять человек как корова языком! — Микоша сплюнул на стену. — Битюг это же мне был первый кореш! А Сильвочку ты знал?

— Какую Сильвочку?

— Мадам Галкину?

— Ну-ну?

— И ее накрыли! Всех! Кто-то стукнул, это уже как факт! Ой, знать бы кто!…

— Кошмар! — сокрушенно промолвил Алексей,

Все произошло в его отсутствие. Две известные ему явки — у Резничука и Баташова — были еще не тронуты. Судя по откровенным излияниям Микоши, его не подозревали.

— Кошмар, — согласился Микоша. —Они еще поплачутся за Битюга, я тебя уверяю!

— А что?

Микоша снова оглядел берег и, придвигая к Алексею обезьянье свое лицо, зашептал:

— Сегодня они будут иметь хорошего петуха, и чтоб я сдох, если им это понравится!

— Где?

— На элеваторе, в порту! Хочешь пойти?

Алексей махнул рукой:

— Мне бы твои заботы!

Пусть большевикам будут мои заботы! Чтоб им так жилось, как я сейчас живу! Чтоб им так дышалось!… Не хочешь идти? Зря. Собирается приличная компания. Фейерверк сделаем на всю Одессу!

— Там видно будет, — сказал Алексей. — Ну, полно балабонить. Сам здесь?

— Тут.

— Подсади-ка меня…»

Микоша подставил плечо. Алексей вскарабкался на стену, перелез через забор и пошел к домику Резничука.

«Элеватор… — думал он. — Я вам покажу элеватор!…»

Шаворский встретил его на пороге, втащил в комнату, усадил на обитый синим штофом диванчик, который Резничук позаимствовал, должно быть, из графского дома.

— Ну что, как съездили?

— Нормально, — сказал Алексей. — У Нечипоренко был, обо всем договорился.

— Он приедет?

— Тринадцатого будет в Нерубайском. Пароль назначил старый: веревка на поясе и сапожные головки.

— Пришлось уламывать?

— Нет, легко согласился.

— Я же говорил! — Шаворский удовлетворенно потер руки. — С этим возни не будет. Машинку довезли?

— Довез. Благодарность вам. А возня все-таки будет, — сказал Алексей.

Он принялся стаскивать сапог. Достал вложенную под стельку бумагу.

— Что это?

— От полковника Рахубы!

— От Рахубы?! — Шаворский взял бумагу, осторожно развернул слипшиеся листки. — Как она к вам попала? Когда получили?

Алексей рассказал о поездке Цигалькова в Бендеры, о встрече с ним в Бычках.

— Имейте в виду, — предупредил он, — Нечипоренко ничего о том не знает.

— Почему?

— Это ваша связная Галина наладила с Цигальковым отношения помимо атамана.

— Зачем?

Сдерживая улыбку, Алексей сказал:

— Есаул, понимаете ли, врезался в нее по маковку, и она, не будь дура, выкачала из него подробнейшие данные о Нечипоренко и об офицерском подполье в Парканах, о котором я вам еще доложу. Ну, а Цигальков почему-то не хотел, чтобы Нечипоренко знал об его связях с Галиной…

— Понимаю… — Шаворский удивленно оттопырил губу. — Ну и девица, доложу я вам! Никак не могу заставить себя относиться к ней серьезно. А ведь стоит! Честное слово, стоит!

— Ого! — сказал Алексей. — Характер еще тот!

Шаворский засмеялся:

— На себе испытали? Да-а… Глядите-ка, пожалуй, действительно лучше, если мы будем знать о Нечипоренко больше, чем он предполагает. Способная, способная девчонка!… Так что же пишет Рахуба?

На одном из принесенных Алексеем листков был шифрованный текст, на другом — «перевод». «Депеша» была адресована ему лично.

«Двадцатого сего месяца в Одессу прибудет особый уполномоченный «Союза освобождения России» полковник Максимов. Встретить в ночь на указанное число на Большом Фонтане. Необходимо к приезду Максимова собрать руководителей повстанческих отрядов, действующих в губернии и близ нее. Руководство «Союза» возлагает исполнение на В. М. Ш. Задача: разработка стратегического плана захвата губернии в связи с наступлением сводной группы из Румынии. Готовность принять Максимова немедленно подтвердить по тому же каналу связи. Подчеркиваю особую важность изложенного. Рахуба».

Шаворский вскочил.

— Да что они там, белены объелись! — бледнея до желтизны, закричал он. — Шутка сказать: всех атаманов! Да когда же я успею это сделать? Черт бы их всех побрал! Им хорошо планы строить под румынским крылышком! А об оружии они подумали?!

— Кстати, — словно только сейчас вспомнив, сказал Алексей. — Цигальков передал на словах, что оружие для нас приготовлено.

— Да? Что же вы молчали! Сколько оружия? Когда переправят?

— Чего не знаю, того не знаю. Сказано только: приготовлено, а сколько, когда — о том разговора не было, — и, видя, что у Шаворского снова потемнело лицо, добавил: — Может, его с Максимовым привезут? На той же фелюге…

— Может, может, — раздраженно покривился Шаворский. — Может, да, может, нет! Организаторы!… Но что же все-таки делать? Атаманов придется собирать…

Он долго ходил по комнате, грыз губу, шевелил носом и наконец сказал:

— Задали ведь работенку! Думаете, легко уговорить их кинуть обжитые места и собраться? Как бы не так! К каждому нужен особый подход, они с капризами…

— Съедутся! — заметил Алексей. — Дело-то общее.

— Общее… — Шаворский что-то усиленно соображал. — Ладно, черт с ними, соберу! Пусть господа за кордоном убедятся, что мы и в наших условиях способны сделать больше, чем они, что у нас тут не говорильня, а дело…

— Что же передать Рахубе?

— Как вы будете передавать?

— Пошлю Золотаренко в Тирасполь к Галине. Там ей Цигальков кого-нибудь отрядит из своих людей.

— Пишите так: Максимова встретим, руководителей повстанческих отрядов соберем. И напомните относительно денег и оружия.

— Есть! — сказал Алексей. — Между прочим, я Микошу встретил, как сюда шел. Он звал на дело, элеватор какой-то…

Шаворский нахмурился:

— Да?

— Так я подумал: зачем сейчас чекистов дразнить? Они шум поднимут на всю Одессу, виновных будут искать, а мы Максимова ждем. Как бы не навредить.

Шаворский зло скособочил рот:

— А так, вы думаете, они нас не ищут? Не догадываются, что мы есть на свете?… Должен, кстати, предупредить: на Новобазарную ходить нельзя.

— Почему?

— Явка провалилась!…

Было похоже, что Алексея это известие ошеломило.

— То-то и оно! — дернулся Шаворский. — Они про нас знают, никуда от этого не денешься. Так пусть думают, что наша деятельность ограничивается отдельными диверсиями, ну и… экспроприациями. Если мы не подожжем сегодня элеватор, наши отношения с большевиками не улучшатся, а на том элеваторе собрана добрая половина всего городского запаса хлеба! Вы понимаете, что это значит? За нехватку продовольствия в Одессе будут судить большевиков, а не нас. Общественное мнение— глупая вещь, а уж слухи-то мы организуем!…

Шаворский бегал по комнате. Лицо его сводило судорогой. Сцепленные за спиной пальцы побелели.

Он остановился перед Алексеем:

— А почему бы вам действительно не принять участие?

— Что надо делать?

— В общем, не такое уж сложное дело. Там все подготовлено. Пожар начнется без вашей помощи, надо только не дать его погасить.

Алексей почесал голову под фуражкой.

— Чего ж, я не прочь…

— Тогда докладывайте, что вы узнали о Нечипоренко, и ступайте писать шифровку Рахубе. Микоша за вами зайдет…

Вечером Алексей собирался побывать у Пашки Синесвитенко. Хотел взглянуть, как живет мальчонка, подумать, куда пристроить своего осиротевшего друга до отъезда в Херсон: он уже твердо решил, что возьмет Пашку с собой…

Теперь все эти намерения приходилось отложить до более удобного случая.

Не застав дома Золотаренко, Алексей помчался искать телефон.

Телефонов в Одессе было вообще немного, да и те находились в учреждениях, где вечно толпился народ. На Пушкинской Алексей заглянул в аптеку.

Тощий седой провизор с двумя парами очков на носу возился за стойкой, наклеивая сигнатурки на пузырьки с лекарствами. Его жена, усатая черноволосая женщина массивного телосложения, сидела за кассой. Покупателей в аптеке не было!

Подойдя к стойке, Алексей знаком показал аптекарю, что хочет поговорить с ним с глазу на глаз. Провизор издали отрицательно помахал рукой:

— Нету, нету.

— Чего нету?

— Разве я не знаю, что вам нужно! — И аптекарь сделал характерный жест кокаинистов: понюхал руку в том месте, где поднятый большой палец образует ложбинку, удобную для порошка.

— Да я не за тем. — Алексей перегнулся через стойку и спросил шепотом: — Телефон у вас есть?

Аптекарь сдвинул одну пару очков на кончик носа, другую вздел на лоб.

— Телефон? Зачем вам телефон?

Алексей понял: нынче не такие времена, чтобы за здорово живешь пускать в дом незнакомого человека.

— Я из чека, — сказал он.

— Что он хочет? — крикнула женщина из кассы.

— Человеку надо позвонить по телефону, — ответил аптекарь, суетливо сдвигая очки в прежнее положение.

— И что с того? Пусть идет на почтамт!

— Зачем ему идти на почтамт, если он может позвонить отсюда? — неуверенно возразил аптекарь.

— Я когда-нибудь умру от разрыва сердца! — решительно заявила женщина. — Ты готов пустить в дом каждого первого встречного. Здесь же не телефонная станция! Здесь торгуют лекарствами!

— Она меня будет учить, чем здесь торгуют, а чем не торгуют! — проворчал аптекарь и открыл дверцу стойки. — Идите же.

Деревянный, по форме и сам напоминавший домашнюю аптечку аппарат висел на стене в большой полутемной комнате, где пахло эфиром, валерьяной и карболкой, а на столах в беспорядке стояли фарфоровые кружки и штанглассы из синего толстого стекла.

Алексей завертел ручку телефона. Аптекарь потоптался у стола и, убедившись, что посетитель действительно вызвал ЧК, вышел из комнаты.

Голос дежурного был едва слышен. Он с трудом «пробивался сквозь треск и шипение мембраны.

Алексей вжимал губы в медный рожок микрофона, забранного тонкой проволочной сеткой:

— Передайте Инокентьеву или Оловянникову: в порту на элеваторе (предательство! Пусть примут меры! Сегодня ночью его собираются спалить… Вы поняли меня? Пожар, говорю! По-жар!… Ну да! Сегодня ночью! Там кто-то орудует. Пусть как следует обшарят весь элеватор… Элеватор пусть обшарят, говорю! И нужно усилить охрану! Все поняли?… Охрану усилить!…

— Кто передает? — донеслось издалека.

— Скажите, херсонец.

— Кто?

— Херсонец. Так и передайте, они поймут.

— Будет сделано… — прохрипело вдали.

Алексей повесил трубку на рычаг. Прислушался. Потом шагнул к двери и рывком отворил ее. За дверью стоял аптекарь. Вид у него был сконфуженный.

Алексей поманил его пальцем.

— Должен предупредить, — негромко сказал он, прикрывая дверь, — то, о чем я сейчас говорил, кроме нас с вами, не знает ни один посторонний человек. Если начнутся разговоры… Все понимаете?

У провизора лицо стало под цвет его халата.

— Что вы, что вы, товарищ комиссар! — замахал он руками. — Я же совсем не имел в виду… Просто, знаете, незнакомая личность, так я немножко боялся. Ай-яй-яй, какой ужас, какой ужас!…

— Я вас, кажется, предупредил? — нахмурился Алексей.

— Ради бога, не беспокойтесь! Все умрет в этой комнате!

— И жене своей скажите, если она слышала…

— Ничего она не слышала! А у меня прежде язык отсохнет, чем я доверю женщине такое дело! Ай-яй-яй…

— Вот именно! За телефон спасибо.

— Об чем речь! — закричал провизор. — Какое может быть спасибо! Заходите еще, когда нужно! Приходите запросто! Я всегда с большущим удовольствием!…

Он проводил Алексея к выходу мимо изумленной жены и долго кланялся, стоя на пороге.

Алексей поспешил свернуть за угол.

НА ЭЛЕВАТОРЕ

В обрыве на морском берегу имелась узкая щель, заросшая репейником. Протискиваться в нее надо было боком, но затем ход расширялся и постепенно переходил в низкую пещеру. Здесь и увидел Алексей «гвардию Шаворского», которой предстояло сегодня «обеспечивать» пожар на элеваторе.

Это было пестрое сборище, человек двадцать. Большая часть — обыкновенные уголовники, те, что по ночам наводили ужас на одесских обывателей. Среди прочих Алексей разглядел людей с военной выправкой, заметной, даже несмотря на затрепанную, с чужого (плеча одежду, в которую они были облачены. В третий раз он встретил здесь и небезызвестного «представителя гужевого транспорта» Фому Костыльчука. Фома тоже узнал Алексея и по-приятельски подмигнул ему.

Распоряжался в пещере плотный мужчина с выпуклой грудью и интеллигентской острой бородкой. Низкий рокочущий голос его показался Алексею знакомым. Он подошел ближе, вслушался. И вспомнил: лестничная площадка, витражи в оконных проемах, медная дощечка на двери… Баташов!…

Это было важное открытие, но за ним тотчас последовали новые.

Как и Шаворского, Алексей давно знал этого человека. На фотографии, принесенной Инокентьевым, он был изображен в морской форме с погонами капитана второго ранга. И фамилия у него была другая: Сиевич. Один из организаторов прошлогоднего заговора в Одессе…

Трое ускользнули в двадцатом году от ЧК: Шаворский, Сиевич и Краснов. Краснов был убит. Относительно Сиевича существовало мнение, что тот убрался за рубеж. Ан нет, тут голубчик!…

В отличие от Шаворского, который сбрил бороду, бывший кавторанг отрастил эспаньолку. Но бородой не прикроешь крупного горбатого носа и вялых складок кожи, наплывающих на веки. Вот, значит, кто этот таинственный Баташов, который подсылал к Алексею старичка в рединготе!…

И еще один человек тревожил Алексея. Тревожил потому, что разглядеть его толком не удавалось, а Алексей не мог отделаться от ощущения, будто и с этим субъектом он уже где-то встречался. Ростом парень напоминал покойного Булыгу, !но выглядел еще более громоздким и нескладным. Козырек насунутой на уши кепки бросал тень на его лицо. Ноги он ставил косолапо, носками внутрь, руки держал в карманах широченных клешей. Стоял он в обществе Фомы Костыльчука и еще каких-то уголовных типов.

Алексей старался не попадаться ему на глаза, но случай все-таки свел их вместе.

Наедине переговорив с Баташовым-Сиевичем, Микоша подошел к Фоме, сказал ему что-то, и вся компания двинулась к выходу. Фома нес фонарь, Микоша — большой ржавый бидон, пахнущий керосином.

— Айда! — сказал Микоша Алексею.

В проходе он остановил своих людей и стал давать указания:

— Загорит в два ночи. Слушайте все: вести себя тихо! Шпалерами не шуметь, только в особенном случае. Фомка, бери пару хлопчиков и дуй вперед, сделаешь пожарные краны, чтоб ни капли воды! Вразумел? Иди!

Костыльчук поднял фонарь и оглядел своих, выбирая помощников. Желтый колеблющийся свет побежал по лицам.

Алексей вздрогнул.

Моргая от света, как ослепленная сова, перед ним стоял не кто иной, как Петя Цаца, сосед Пашки Синесвитенко…

— Ты, — сказал Фома Цаце, — и ты, — он ткнул пальцем в костлявого сутулого мужика в брезентовой рыбачьей накидке.

Они ушли первыми.

Выждав немного, Микоша велел отправляться. По одному вылезли из катакомбы и двинулись в город. Шли через центр, растянувшись цепочкой.

Алексей шагал вслед за Микошей и думал о Пете Цаце.

Узнал он его или не узнал? Виделись они только один раз, в день приезда Алексея в Одессу. Цаца тогда вроде не особенно присматривался. К тому же Алексей уже с неделю не брился и сильно оброс щетиной.

А если все-таки узнал? Тогда худо. Родство с бывшим красноармейцем Синесвитенко не может украсить Алексея в мнении бандитов. Если Цаца начнет трепать языком и это дойдет до Шаворского, провал неминуем: у «хозяина» совсем другие сведения о биографии Алексея.

Алексей старался вспомните, какое было выражение лица у Цацы, когда он увидел его. Вроде как равнодушное. Впрочем, поди разберись: рожа у Цацы, как окорок, ничего не выражает!…

Они спустились к порту. Вблизи Потемкинской лестницы Микоша остановился и подождал приятелей. Когда все подошли, он велел Алексею остаться с ним, а прочим идти к элеватору в обход, занять удобные места и ждать. Когда загорится и набежит толпа, учинить панику. Главное, помешать тушить.

— Займется покрепче, тогда смывайтесь, — сиплым шепотом наставлял он. — Если налетят чекисты, можно и пострелять. Однако не слишком! Эй, Гоша, слышишь ты меня? Не особенно разоряйся! Пусть Одесса думает, что мы здесь ни при чем.

— Не учи ученого… — сказал Гоша, очевидно, большой любитель пострелять.

— На нас с тобой самый ответственный факт! — заявил Микоша, когда они с Алексеем остались одни. — Фома заклинит пожарный кран. Такой хороший дубовый клинышек!… Хлопчики поработают в толпе. А мы в нужное время запалим в другом месте.

— Это еще зачем?

— Не доходит? Да чтоб они побегали туда и сюда! Вразумел?

— Ага…

— Держи! — Микоша сунул Алексею бидон. — И двинули скоренько.

…Они шли какими-то одному Микоше известными переходами. Сворачивали в переулки, перелезали через заборы, обходили склады и заброшенные мастерские, шагали по шпалам портовых железнодорожных путей. Алексей скоро перестал понимать, где они находятся, и заботился лишь о том, чтобы не потерять Микошу из виду.

Миновали какой-то пустырь, и дорогу преградила каменная стена, укрепленная толстыми контрфарсами. За ней возникла тень огромного здания. Элеватор.

В одном месте стена была разрушена. Темнел широкий пролом с острыми зубчатыми краями.

Микоша остановил Алексея.

— Тут, — шепнул он. — Подходяще: все увидим, как в театре…

Алексей поставил бидон и огляделся.

За пустырем сгрудились жилые дома. В них кое-где еще светились окна.

Слева, сразу за оградой элеватора, начиналась просторная территория грузовой пристани. Было слышно, как далеко-далеко, за молом, шумят волны. Свежий ветер гулял по пустырю, шевелил мусор…

Теперь надо было запастись терпением и ждать столько, сколько потребуется Микоше, чтобы осознать провал затеянного бандитами поджога.

Они сели на землю возле пролома. Микоша придвинулся к Алексею.

— Ветерок-то, а? — зашептал он громко, не слишком даже заботясь об осторожности. — Раздует будь здоров! Ох и погреются нынче комиссары!

— Слушай-ка, — сказал Алексей, — ты мне объясни, на элеваторе свои люди, что ли?

— А то как же! — охотно отозвался Микоша. — Главный кладовщик. Хозяин ему английскими фунтами заплатил, можешь себе представить? Иначе ни в какую не соглашался.

— Но согласился же?

— Согласился… Две трети вперед, остальное после.

— А как он все устроил?

— Ну, то просто. Подрядил Фомку и еще пару биндюжников из наших зерно возить. Они ему и завезли под мешками ни много ни мало — тридцать четвертей керосину.

— Тридцать четвертей? — с сомнением повторил Алексей. — Силен ты врать!

— А на кой мне! — искренне удивился Микоша. — Правду говорю» Потерпи маленько, увидишь, как полыхнет.

Помолчав немного, Алексей спросил:

— Кладовщик сам и запалит?

— Тю! Больно ему надо! Кладовщик, гадюка, нынче дома сидит, деньги считает…

Микоша вдруг осекся.

По двору кто-то ходил. Алексей затаил дыхание: это могли быть чекисты.

В темноте за стеной тлел огонек папиросы. Трое мужчин прошли мимо пролома. Один говорил:

— …соснуть надо. Утром два пульмана разгружать…

По-видимому, это были рабочие с элеватора.

Когда их шаги затихли в отдалении, Микоша иронически просипел:

— Ты слышишь, он еще беспокоится за разгрузку! Завтра он будет искать полку, куда зубы положить!…

Алексей подумал, что так бы, пожалуй, и случилось, если бы поджог удался. Тысячи рабочих семей не получили бы хлебного пайка. Тысячи людей, ребятишки!… Их завтрашний день — в том здании, что темнеет впереди, в хлебных закромах, куда бандиты завезли тридцать четвертей керосина… Алексей почувствовал, как к горлу комком подкатывает ненависть…

«Спокойно! — сказал он себе. — Спокойно. Не распускаться. Все получат сполна, дай срок!…»

Больше они не разговаривали.

Прошло еще с полчаса. Становилось прохладно. Ветер то утихал, то занимался снова.

Вдруг Микоша приподнялся на локтях и потянул носом:

— Чуешь?

Алексей понюхал воздух и почувствовал только кислый запах давно не мытого тела, исходивший от Микоши.

— Ни черта нет, — сказал он, — помнилось тебе.

Микоша еще посопел, внюхиваясь, и лег. Но через минуту снова поднялся:

— Да что тебе, заложило? Пахнет!…

И тут Алексей действительно уловил тонкий, едва ощутимый запах гари.

У него похолодело внутри. Он оглянулся на пустырь, не горит ли там чего. Или от жилья нанесло?…

Пустырь был черен. В домах погасли последние огоньки.

А запах становился все отчетливей, все гуще. И вдруг приутихший было ветер швырнул в лицо теплую удушливую горечь дыма.

— Теперь чуешь? — возбужденно прохрипел Микоша. — Началось!…

Алексей вскочил, бросился к пролому.

Со стороны моря быстро розовел воздух, и на его фоне проступили четкие контуры здания с косой висячей галереей зерноподъемника. Темнота над ней шевелилась, меняла очертания, и с каждой секундой все заметнее было, что это не темнота, а дым, плотной массой текущий в небо…

Алексей еще не верил, еще надеялся на что-то. Но тут, на мелкие осколки дробя тишину, во дворе элеватора тревожно и часто забился пожарный колокол…

Все смешалось в голове Алексея. Из сумятицы мыслей выплыла одна, страшная в своей неопровержимости: предательство!… Оловянников не узнал о готовящемся поджоге. Предупреждение Алексея не дошло до него!…

Что же теперь делать? Бежать спасать то, что еще можно спасти? А Микоша?!

Припав к пролому, Микоша жадно смотрел вверх, туда, где над крышей элеватора вот-вот должно было вынырнуть открытое пламя.

Зарево уже заметили в разных концах города. Где-то поблизости заревел фабричный гудок. Ему отозвались гудки с Пересыпи и с вокзала. Ударили в набат на колокольне женского монастыря, и густой протяжный звон разнесся над спящей Одессой.

— Пора! — Микоша оторвался от стены, обернул к Алексею застывшее в довольной гримасе лицо. — Сейчас второго петуха пустим! Они у нас побегают!

— Погоди!… — выговорил Алексей.

Он еще не представлял, что будет делать. Знал только, что Микоше надо помешать…

— Чего годить? Самое время! Где бадейка?

Он нашел бидон, схватил его и приказал:

— Айда за мной! Живо!…

— Да погоди же ты!…

Микоша только рукой махнул.

Пламя наконец вырвалось, осветив пустырь и груды строительного мусора. Микоша длинными кошачьими скачками бежал к стоявшим поодаль домам.

Путаясь в рваной подкладке пиджака, Алексей нашарил браунинг во внутреннем кармане.

В голове мелькало: «Нельзя! Ведь знают, что мы вместе, догадаются». Но раздумывать не оставалось времени: Микошу надо было остановить во что бы то ни стало!

…Посреди пустыря, оскальзываясь на мелкой щебенке, Алексей настиг его и сграбастал за плечо.

— Стой!

— Скорей! — Микоша взмахнул бидоном. — Пока не всполошились…

— Стой, тебе говорят!

— Ти-ха! Очумел, что ли!

— Брось бидон!

Трудно сказать, зачем он это делал: надо было стрелять не мешкая.

— Ты что, парень?!

Микоша рванулся, высвободил плечо, но Алексей тотчас опять схватил его. Крикнул, задыхаясь:

— Бросай по-хорошему, бандитская морда, убью!…

Микоша отшатнулся. Было уже совсем светло. Он увидел браунинг и — все понял.

— Ты?! — хрипло выдавил он. — Ты?!

Он выпустил бидон, присел и вдруг что было силы ударил Алексея по руке. Хватаясь за карман, метнулся в сторону.

— Стой! — еще раз крикнул Алексей.

В тот же момент Микоша выстрелил.

Полыхнула вспышка. Грохот на несколько секунд оглушил Алексея. И он два раза нажал спуск, почти не слыша своих выстрелов…

РАЗНЫЕ ХЛОПОТЫ

Элеватор пылал. Пламя бушевало, окутывая здание с четырех сторон. Алексей понял, что делать ему там нечего.

Микоша валялся на спине, выкинув над головой кулак с револьвером. Присев на корточки, Алексей наскоро обшарил его карманы. Нашел пачку папирос «Сальве», немного денег, серебряные часы-луковицу и два конвертика с кокаином. Все это он оставил при Микоше. Револьвер тоже не взял. Бидон с керосином на всякий случай опрокинул.

Покружив в лабиринте переулков и тупичков, он выбрался к Потемкинской лестнице.

Навстречу бежали люди. Чтобы не вызывать подозрений, Алексей не торопясь поднялся на Николаевский почувствовал, что у него, как от удара, саднит предплечье. Он остановился, пощупал. Рукав был разорван и влажен.

«Э, да меня ранило!»—подумал он.

Микошина пуля скользнула чуть выше локтя и неглубоко распорола кожу. Ранка была пустяковая, но она сразу изменила планы Алексея… Он свернул на Пушкинскую, потом на Успенскую и припустил со всех ног к Резничуку…

Растерзанный, задыхающийся, предстал он перед Шаворским.

— Микошу убили!…

Вопреки ожиданиям, это известие произвело на Шаворского не слишком сильное впечатление.

— Спокойно! — сказал он. — Где убили? Кто?

Едва переводя дыхание, Алексей рассказал, что все произошло как раз в тот момент, когда они с Микошей собирались поджечь жилые дома вблизи элеватора. Он так, мол, и не разобрал, на кого они напоролись: то ли на милицию, то ли на чекистов. Алексей едва ноги унес, а Микошу сразу наповал.

Шаворский сплюнул:

— Влип… матери его черт! Туда и дорога!…

Против этого Алексей ничего не мог возразить, его только удивило, что Шаворский с такой легкостью отнесся к судьбе своего вернейшего телохранителя.

— Хорошо, что наповал, — сказал Шаворский, — в чека он бы всех выдал. Ты сам-то цел? — спросил он грубо, впервые обращаясь к Алексею на «ты».

— Тоже немного задело…

— А ну, покажи!

Резничук прибавил огоньку в лампе. Алексея внимательно обследовали.

— Вон где скребнула, — сказал Резничук, запуская палец в рваную прореху на его рукаве. — Рядышком прошла, чуть бы левей — и каюк!

Он принес марлю и помог Алексею забинтовать руку.

— Давай, Седой, обмоем удачу, — сказал Шаворский.

Только теперь Алексей заметил, что Шаворский пьян. Глаза его лихорадочно блестели, движения были размашисты и неточны. Он достал из кладовки четвертную бутыль, расплескивая, налил спирт в кружки, одну придвинул Алексею:

— Пей! Чистый, медицинский, из личных погребов… Помянем раба божьего Микошу, имевшего в незапамятные времена христианское имя Николай!… — Выпив, он с хрипом выдавил воздух из обожженной глотки и, не закусывая, помотал головой. — Убили, значит?… Та-ак… Ничего-о: в сражениях потери неизбежны… Но бой выигран! Слышите, вы? Бой выигран!… — заорал он.

— Поаккуратнее, Викентий Михайлович! — попросил Резничук, боязливо оглядываясь на дверь,

Шаворский громыхнул кулаком по столу:

— Не учить меня, холуй! — и неожиданно приказал: — Гаси свет!

Резничук поспешно задул лампу. Шаворский сдернул маскировку с окна, толчком распахнул раму.

Сквозь черные кусты нездоровым воспаленным багрянцем просвечивало небо.

— Горит! — Шаворский лег животом на подоконник. — Горит!… — бормотал он. — Пылает… Вот так всю Россию очистительным огнем… во искупление!…

Ночевать Алексея отвели на чердак. Остаток ночи он пролежал на жестком волосяном матраце. Перед глазами металось пламя, выплывало окровавленное, все в неровных отсветах пожара лицо Микоши — пуля ударила его над правой бровью. Потом появились еще лица. Люди бежали на пожар, и среди них Алексей увидел Галину. «Что вы наделали?! — спросила она с ужасом. — Что вы наделали?!» Он схватил ее за руку, хотел объяснить, что не виноват, что это предательство… Она не стала слушать, оттолкнула его и легко пробежала по мягкому зеленому изволоку туда, где бушевало пламя, Он догнал ее, крикнул: «Да поймите вы!» Но девушка снова оттолкнула его, и Алексей проснулся.

Рядом стоял Резничук.

— Иди, — сказал он, — хозяин зовет. Мычишь ты во сне, ровно бык…

Было утро. В чердачном окне безмятежно синело небо.

Шаворский, протрезвившийся, выбритый, ходил по комнате, как всегда, сцепив руки за спиной.

— Так что у вас вчера вышло? — спросил он, хмурясь. От ночного панибратства не осталось и следа.

Алексей повторил с самого начала выдуманную им историю гибели Микоши, дополнив ее новыми подробностями: он-де первый заметил каких-то вооруженных людей и сказал об этом Микоше, но тот не придал значения его словам. Хотел во что бы то ни стало довести дело до конца. Вот и довел…

— До чего ж некстати! — Шаворский покривился от досады. — Именно сейчас, когда я разослал людей к атаманам — созывать к приезду Максимова… — Он еще побегал из угла в угол, кусая губу, потом сел на табурет возле Алексея. — Дел у нас невпроворот, а сам я, как вы понимаете, не могу слишком часто показываться в городе. Потеря Микоши будет сейчас особенно ощутима. В ряде вещей он был просто незаменим… Но кое в чем вам все-таки придется заменить его…

— Чего ж, давайте.

— Для начала придется сходить по трем адресам…

«По четырем, — подумал Алексей, — Оловянникова повидать…»

Теперь, казалось, найти предателя не составит труда: достаточно выяснить, кто принял донесение Михалева.

Выяснили: принял помощник ответственного дежурного по губчека Вайнер. Однако Вайнер не смог дать объяснений…

За два часа до того, как начался пожар на элеваторе, в губчека позвонила какая-то женщина. Истерически всхлипывая, она кричала в трубку, что на Пересыпские склады совершен налет, что бандиты повязали охрану и мешками вывозят продовольствие. Вайнер по тревоге поднял дежурную оперативную группу чекистов и вместе с ними выехал на Пересыпь.

Едва машина с чекистами прибыла «а место происшествия, в нее полетели бомбы: у продовольственных складов была устроена бандитская засада. Три чекиста были убиты, четвертый — уполномоченный Вайнер тяжело ранен. Через час он скончался, не приходя в сознание.

По установившемуся в Одесской губернской чрезвычайной комиссии порядку сводки о полученных от населения сигналах (а их поступало в течение дня великое множество) дежурный был обязан передавать ответственному дежурному или — наиболее серьезные — начальникам отделов. Сводка, составленная Вайнером, к ответственному дежурному не попала Лишь к концу следующего дня председатель губчека Немцов нашел ее… на собственном столе. Она была втиснута под зеленое сукно обивки и сверху прикрыта толстой стопкой деловых бумаг. Кто положил ее туда, кому передал Вайнер сводку, — докопаться не удалось.

Среди ответственных сотрудников губчека высказывалось много всяческих предположений. Некоторые придерживались мнения, что та же рука, которая засунула сводку под сукно председательского стола, организовала и убийство Вайнера, чтобы упрятать концы в воду. Другие считали, что это случайное совпадение. Предательство предательством, а бандитская засада — своим порядком: не в первый раз, мол, бандиты откалывают подобные номера, а тут еще им нужно было отвлечь внимание чекистов от пожара на элеваторе.

Находились и такие, которые склонны были подозревать убитого Вайнера. Их версия выглядела следующим образом. Вайнер сам был связан с бандитами. Сводку он, конечно, написал, чтобы после можно было оправдаться: вот, мол, все сделал как положено, но засунул ее в такое место, чтобы сразу не нашли. Наверно, кто-то из погибших товарищей находился в дежурке, когда он принимал донесение о готовящемся поджоге элеватора, и Вайнеру нужно было отделаться от свидетеля. По его предложению бандиты устроили засаду на Пересыпи. Вайнер поехал с чекистами — иначе он поступить не мог — и по неосторожности сам угодил в яму, вырытую им для другого…

Короче говоря, это было сложное построение, которое сводилось к тому, что Вайнер-де был хитер, но и мы не лыком шиты!

И, наконец, существовала еще одна версия, самая простая: кто-то без злого умысла, по рассеянности, засунул сводку под бумаги, оттого все и получилось.

Сложный узелок завязался в Одесской губчека. Развязать его суждено было случаю, но произошел он несколько позже. И предшествовали ему немаловажные события.

Алексей все больше «заменял» Шаворскому Микошу. Он теперь без устали носился по Одессе, связывал «хозяина» с руководителями пятерок. Многие из них уже были известны чекистам, но с каждым днем список их разрастался. Только теперь начал вырисовываться подлинный размах заговора. Он был огромен. Одесской губчека еще не приходилось иметь дело с такой разветвленной и в то же время четко централизованной организацией, как это детище Шаворского. Кроме основных сил заговорщиков, сосредоточенных в нерубайских катакомбах (по агентурным данным, там ждали своего часа более шестисот белогвардейцев), по всей Одессе были рассеяны небольшие группы «боевиков», как романтично именовал их Шаворский. Алексей находил руководителей пятерок в уголовных притонах Молдаванки и в роскошных квартирах на Ришельевской и Дерибасовской, в мелких кустарных мастерских рыночных площадей и на больших заводах, которые только-только начинали оживать. Почти все эти руководители, за редким исключением, были в недавнем прошлом офицерами белогвардейских армий Деникина, Врангеля, Мамонтова, Шкуро… Некоторые жили по чужим документам, работали в советских учреждениях на скромных канцелярских должностях.

Город медленно оправлялся после военной разрухи. Кое-где ремонтировались дома. В порту ошвартовывались первые восстановленные пароходы. По утрам все новые дымки возникали в одесском небе над фабричными трубами. Одесса жила нелегкой трудовой жизнью, не подозревая, что в недрах ее зреют очажки страшной белогвардейской заразы, которая грозит одним ударом свести на нет усилия ее строителей…

Возглавляла заговор тройка. В нее кроме Шаворского входили Баташов-Сиевич и некий Дяглов. Сиевич руководил пятерками. Дяглов командовал «вооруженными силами» в Нерубайском, Однажды по поручению Шаворского Алексей встретился с ним в ресторане Печесского.

Ресторан находился в центре города и имел два выхода — на Гаванную и в городской сад. По этой или по какой другой причине мрачное заведение с замызганными стенами и пулевыми дырами в оконных стеклах было излюбленным местом всякого темного люда.

В первой половине дня в нем было пустовато:; несколько сонных пьянчужек, чистенький господинчик, деловито беседовавший с наглым парнем в желтых шоферских крагах, и унылая женщина неопределенного возраста, одетая (пестро и грязно.

Как было условлено, Алексей сидел за третьим столиком направо от входа и ждал человека, который предложит ему кило лаврового листа.

Костистый, в чиновничьей тужурке с зелеными бархатными петлицами, усатый мужчина некоторое время присматривался к нему, затем подошел и сел рядом.

— Интересуетесь лавровым листом? Кило найдется…

Лицо его носило следы длительного пребывания в катакомбах: оно было землистое, отечное. Когда Дяглов говорил, казалось, будто горло его набито песком, который медленно пересыпается при каждом звуке.

Алексей сказал отзыв:

— Предпочитаю суп с укропом.

Он передал Дяглову, что совещание атаманов Шаворский предполагает устроить не в Нерубайском, как намечалось ранее, а во флигеле Резничука: это, мол, самое безопасное сейчас место. Кроме того, Шаворский велел отрядить нескольких человек для встречи и охраны Максимова.

— В чье распоряжение?

— В мое, — сказал Алексей.

Так оно и было. Шаворский решил, что уж если заменять Микошу, так заменять до конца. И поскольку его бывший телохранитель возглавлял при нем нечто вроде комендантского взвода, то и эти функции переходили теперь к Алексею.

— Ладно, — кивнул Дяглов, — выделю. — Он осмотрел посетителей ресторана и, не найдя ничего подозрительного, прохрипел: — У меня скверные новости из Киева: чека разгромила «Всеукраинский повстанком».

— Уже?… — вырвалось у Алексея.

— Почему «уже»? Что значит «уже»? — быстро спросил Дяглов.

— Так всего ж две недели назад был здесь их доверенный. Мы с хозяином его и встречали.

— Две недели! — повторил Дяглов. — Их в два дня погромили, почти никто не ушел!… Скажи Викентию: к приему Нечипоренко все готово.

— Есть.

Дяглов ушел, а вслед за ним, неожиданно протрезвев, поплелся один из пьянчужек, дремавших за столиками.

Сообщение о разгроме «Всеукраинского повстанкома» в тот же день (подтвердил Оловянников; Алексей теперь почти каждый день встречался с ним на конспиративной квартире. Немалую роль в ликвидации повстанкома сыграла явка, полученная от Поросенко. Скупой на похвалы, Оловянников сказал:

— Тебя в приказе отметили по вучека[10], поздравляю! — и руку пожал.

Алексей доложил ему о встрече с Дягловым. Расставаясь, попросил:

— У Петра Синесвитенко сынок остался. Мне все недосуг забежать посмотреть, как он там. Может, поинтересуетесь, Геннадий Михайлович? Его бы хоть на время пристроить, а после я его к себе возьму.

— Это Павлушку-то? — спросил Оловянников, в который раз удивляя Алексея своей осведомленностью. — Опоздал ты немного: его Инокентьев забрал.

— Куда забрал?…

— К себе. Говорит, воспитаю вместо Витьки: у него сына Витьку убили под Перекопом.

— Правда? — изумился Алексей. — А Пашка что?…

— Что — Пашка. Хороший хлопчик. Он к Василию со всей душой.

Алексей почесал голову под фуражкой. Вот те на, Пашка у Инокентьева! А он-то привык считать мальчонку горемыкой, до которого никому дела нет.

— Большая семья у Василия Сергеевича? — спросил он.

— Одна жена осталась, тихая женщина, ласковая. Не сомневайся, мальчонка в хороших руках. Да и сам Василий — душа человек, не смотри, что угрюм.

Алексей вспомнил, как провожал его Инокентьев к Баташову, и подумал: «Кажись, и впрямь Пашке здорово повезло!…»

СОВЕЩАНИЕ В НЕРУБАЙСКОМ

Близился день приезда Максимова, и, следовательно, не за горами было завершение операции.

Подготовка к ней велась в абсолютной тайне. Если не считать сугубо засекреченных разведчиков, посвящены были только пять человек: Немцов, Оловянников, Инокентьев, Кулешов и начальник оперативного отдела губчека Демидов — гроза одесских бандитов, про которого они пели в своих песнях:

…Нас Демидов вынимает

И становит к стенке…

Кроме этих пяти человек, ни один сотрудник губчека даже не подозревал о готовящейся операции. Люди были заняты повседневной оперативной работой, которая отнимала у них все время и все силы.

Шаворский также готовился к приему Максимова. Все у него шло как по маслу. На приглашение собраться атаманы ответили согласием. Воздержался «пока один Заболотный, но Шаворский был уверен, что и он приедет. В эти дни он впервые в разговоре с Алексеем упомянул о своей агентуре в губчека.

Случилось это так.

На авиационном заводе «Анатра» чекисты арестовали за саботаж нескольких инженеров. Один из них был членом организации Шаворского, состоял в пятерке.

Вечером того же дня .на квартире у вдовы какого-то издателя, где иногда Шаворский ночевал, он говорил Алексею:

— Все дело в системе. Она проста и логична. Это — цепь, крепкая, как железо, и эластичная, как резина. Большевики уже опутаны ею с ног до головы, но пока еще не чувствуют этого, Почувствуют, когда она затянется у них на горле!

Разговор велся в большой уютной комнате с лепными карнизами, портретами на стенах и роскошной мебелью цвета «птичий глаз». Шаворский был в стеганой кофте с галунами и в домашних туфлях покойного издателя. От него снова попахивало спиртом. Время от времени в комнату заглядывала хозяйка дома, плоская блондинка с восковым лицом и неестественно белым носом.

— Тебе ничего не нужно, Викки? — спрашивала она фистулой, надменно обходя взглядом Алексея.

— Благодарю, ничего, — холодно отвечал Шаворский.

Когда женщина исчезала, он зябко передергивал плечами, вздыхал, как бы ища сочувствия.

— Вот оно, главное неудобство конспирации!… — и возвращался к прерванному разговору. — Разорвать эту цепь большевики не в состоянии. За примерами недалеко ходить. Сегодня чека накрыла одного из наших. Ну и что? Чего они добились? Пятерка, в которой он состоит, не пострадает. Прикончат одного, на том и облизнутся.

— Почему одного? А где остальные?

— Остальных им не найти: члены пятерок знают только своего руководителя, а тот еще за сутки был предупрежден об аресте.

У Алексея пересохло во рту. Он спросил как можно небрежней:

— Как так?

Шаворский снисходительно опустил веки. Он достал из кармана пачку папирос — таких же, какие были у Микоши («Сальве», десять штук, табачной фабрики братьев Поповых), закурил и, выцедив дым сквозь зубы, негромко сказал:

— Неужели вы думаете, Седой, что мы могли бы столько времени держаться, не будь у нас источника информации в самой что ни есть . чекистской утробе? Хм… Уже «по крайней мере два или три раза чека ничего не стоило раздавить нас в порошок. Давно бы мы гнили с вами где-нибудь в яру с пулей в затылке. Как видите, живем. Более того, в настоящее время для нас даже не слишком опасны агенты, которых засылает Немцов. Да вот хотя бы с элеватором: кто-то ведь пронюхал о поджоге и стукнул в чека — Да, да, был донос! И что же? Всевидящий Немцов узнал о нем только через сутки. А мы покамест успели ликвидировать единственного свидетеля, который мог навести чекистов на след. Вот как надо работать, уважаемый!… —Он сделал еще несколько затяжек, воткнул папиросу в розовую морскую раковину и позвал хозяйку, — Седой здесь переночует, — сказал он ей, — сооруди ему ложе, — И Алексею:— Завтра встречать этого «щирого» хохла Нечипоренку…

Нечипоренко прибыл к нерубайскому попу Никодиму точно в назначенный срок, переодетый в крестьянскую одежду— армяк, выцветший синий картуз и обмазанные дегтем сапоги с укороченными голенищами, на которых пластом лежала коричневая дорожная пыль. Сопровождал его здоровенный бородатый галичанин, облаченный в скуфью и монашескую рясу.

Галичанин был необыкновенно молчалив. За весь вечер он «произнес не более трех слов. Но зато маленькие, глубоко упрятанные глазки его неотступно, по-собачьи ловили каждое движение атамана.

Охранять дом Дяглов выделил двух бандитов, командовать которыми поручили Алексею.

Для обработки атамана собралась вся «тройка».

Нечипоренко провели в чистую, пахнущую лампадным маслом горницу, усадили под образа, как дорогого гостя. Нарядная пышнотелая попадья подала на стол «что бог послал». А послано нерубайскому попу было немало: самогон-первач, наваристая уха, поджарка из свинины, оладьи, пшеничный хлеб, яйца, редис в сметане, — все это в нескольких верстах от изнывающей от голода Одессы…

После трапезы батюшка с супругой удалились, и Шаворский открыл совещание. Он торжественно приветствовал Нечипоренко как «одного из (первых вождей украинского национального движения, осознавших необходимость единения с российскими антибольшевистскими силами…» В полуверсте отсюда, сказал он, — господин полковник может в том сегодня же убедиться — размещено в катакомбах около тысячи убежденных противников большевизма, готовых в любую минуту выступить плечом к плечу со своими украинскими единомышленниками. И это главное! Перед фактом такого горячего стремления к единству любые спорные вопросы кажутся легко разрешимыми…

Атаман промычал в ответ, что нынче не до споров, «большевиков треба зныщить». С этим все согласились. Затем Нечипоренко рассказал о парканской организации, о том, сколько у него людей в отряде сейчас и сколько примкнет после, когда начнется восстание. Ничего нового к тому, что уже было известно Алексею, он не добавил.

Перешли к обсуждению плана совместных действий. И тут разговор потек не так гладко. Разногласия воз-? никли по вопросу, кому раньше начинать. Нечипоренко требовал, чтобы в Одессе началось по крайней мере за два дня до того, как он перейдет границу с отрядом, сформированным в Бендерах. Это, мол, отвлечет внимание красных и позволит ему в короткий срок захватить весь Тираспольский уезд.

Отвечал ему Дяглов — специалист по военным делам.

— Странные у вас рассуждения, пан полковник! — скрипел он, тараща на Нечипоренко тусклые выпуклые глаза. — Или вы считаете, что Тирасполь важнее Одессы? Да я не отдам ее за сорок таких уездов, как ваш! Это же порт, морские ворота…

— А там — кордон с Румынией, — возразил Нечипоренко.

— Кордон и с Польшей есть, а помогло это вашим землякам? Покамест пан Петлюра собирался в поход, в Киеве уничтожили «Всеукраинский повстанком»! Вы того же хотите? Чтоб нас здесь грабанули, а после за вас принялись?…

По-видимому, слухи о разгроме «Всеукрайнского повстанкома» еще не доходили до Нечипоренко. У атамана вытянулось лицо.

— С чего вы взяли, добродию, про «Всеукраинский повстанком»?

— Накрылся ваш повстанком, — заметил Сиевич, дергая бородкой. — В одиночку хотели большевиков одолеть! Вояки…

Шаворский положил руку на плечо Нечипоренко:

— К сожалению, это действительно так, Степан Анисимович. Мы всеми силами стремились объединиться с ними, действовать совместно. Приезжал их представитель. Я уже его и так и этак уламывал, доказывал, ничего не вышло. И вот результат! В Киеве чека захватила почти всю организацию, и в том числе Шпака, Гаевого и Лозовика — самых видных руководителей движения.

Он сказал это таким тоном, из которого можно было заключить: неудача постигла киевский повстанком только оттого, что петлюровцы отвергли его, Шаворского, участие и руководство.

— Лозовика взяли?… — пробормотал Нечипоренко. Лысина его покрылась испариной.

— Всех! Надеюсь, вы понимаете, что глупо повторять их ошибки? Именно поэтому мы стремимся объединить повстанческое движение, создать могучий кулак, который сокрушительно ударит по большевикам. Мы связались со всеми атаманами, действующими в губернии. Через несколько дней они соберутся в Одессе, приедут Палий, Гуляй-Беда, Заболотный…

— Заболотный приедет? — усомнился Нечипоренко.

— Во всяком случае, он не отказался.

Нечипоренко поерошил усы и брюзгливо спросил:

— А на кой ляд сдался вам Гуляй-Беда? Разве он человек? То ж бродяга: и у Григорьева, и у Махно служил. Дерьмо собираете!

— Личные отношения придется на время отбросить, Степан Анисимович, Сейчас дорог каждый, кто поддерживает нас.

— У Гуляй-Беды три сотни сабель, не хвост собачий! — заметил Дяглов.

По лицу Нечипоренко было видно, что компания Гуляй-Беды ему вовсе не по нутру, но от спора он и на этот раз воздержался.

Шаворский продолжал:.

— На совещание для координации наших действий приедет из-за границы представитель высшего командования. Мы хотим предложить следующий план. Атаманы начнут активные действия одновременно, в тот самый день, когда вы поведете через границу полк, сформированный в Бендерах. — Желая, видимо, польстить Нечипоренко, Шаворский подчеркнул слово «полк». — А вслед за тем мы захватим Одессу изнутри…

— Э-э, добродию! — перебил его Нечипоренко. — Что ж получается? Стало-ть, первый удар все ж таки по нас? Где ж тут одновременность?

— Да поймите вы, дорогой, — терпеливо, как некогда увещевал Поросенко, стал доказывать Шаворский,-— все действительно начнут одновременно: вы — на Тираспольщине, Заболотный — на Балтщине, Палий — на Ольгопольщине и так далее. Силы красных рассредоточатся по всей губернии, и вот тогда мы выступим здесь, в Одессе. Понимаете: удар по всему фронту и — взрыв в большевистском тылу! Этот план на сто процентов гарантирует успех…

В обработку Нечипоренко подключились Дяглов и Сиевич. В конце концов он махнул рукой:

— А… мабуть, и верно так лучше!

Он был уступчив, не в пример Поросенко.

Довольный Шаворский заговорил, как о решенном деле:

— Теперь установим сроки. Атаманы соберутся двадцать первого. Долго мы их не задержим, после совещания им потребуется двое суток, чтобы возвратиться к своим отрядам. Еще пара дней уйдет на подготовку… Какое это будет число? Двадцать пятое? Итак, договариваемся окончательно: двадцать пятое —день всеобщего восстания!

Дяглов разлил в стаканы спиртное. Сиевич сказал:

— Пусть этот день будет счастливым для России!

Алексею тоже налили. Он выпил, рассудив, что тост, в сущности, неплохой: вопрос — как его понимать…

Предыдущий разговор он слышал урывками. Приходилось, изображая начальника охраны, то и дело проверять посты.

Закусив куском сала, он в очередной раз отправился на улицу. Уже за дверью услышал, как Нечипоренко сказал:

— Ну хорошо, панове. А как там мой дружок поживает, Лежин?

Незнакомая фамилия заставила Алексея остановиться.

— Живет не тужит, — ответил Шаворский. — Лежин молодец! Незаменимый для нас человек!

«Еще один незаменимый?» — подумал Алексей. Он напряг слух.

— Без него нам бы туго пришлось, — говорил Шаворский.

Нечипоренко захохотал:

— Хлопец правильный! Сосед мой, полтавский… Батько его большие угодья имел за Полтавой, дом с колоннами — дворец! Хи-итер: капитал еще в шестнадцатом году перевел не то во Францию, не то в Голландию. Чуял, видно, чем пахнет! И сыны в него удались? старший-то при самом бароне Врангеле — адъютант, а этот здесь, уехать не схотел… Повидать его никак нельзя?

— Опасно, Степан Анисимович. Риск слишком велик, Встречаемся только в меру крайней необходимости.

— Ну, бог с ним! При случае — поклон от меня и вот это: на память…»

За дверью заговорили все сразу. Потом выделился голос Шаворского:

— …Завтра же. Вы когда думаете ехать?

— Да вот закончим — и поеду.

— Отсюда прямо в Бендеры?

— Туда.

— А кто с отрядом?

— Есаул Цигальков, казак. Да вы его знаете…

Алексей тихонько вышел из дому. «Лежин, — думал он, — Лежин… Уж не этот ли в чека?…»

В КАТАКОМБАХ

После совещания Нечипоренко пожелал своими глазами посмотреть «убежденных противников большевизма», о которых говорил Шаворский.

— Под землю придется лезть, — переглянувшись с «хозяином», заметил Дяглов.

— И полезем, если надо.

— Не слишком-то там привлекательно, Степан Анисимович.

— Ото и увидим! — упрямо сказал Нечипоренко.

Спорить не приходилось.

— Я с ними схожу, — сказал Алексей Шаворскому, — Дорогу хоть узнаю на всякий случай.

Шаворский не возражал.

Бандитам, охранявшим дом, Дяглов велел идти первыми:

— Скажите там, что я не один. Чтоб не стреляли…

Прощание было трогательным. Сиевич и Нечипоренко долго трясли друг другу руки. Шаворский трижды облобызался с атаманом. Пришел батюшка с супругой, благословил в дорогу. Глядя на эту сцену, никто бы не поверил, что еще сегодня утром, сомневаясь в приезде Нечипоренко, Шаворский последними словами крыл огулом всех «щирых».

— Ну, можно идти, — сказал Дяглов.

Нечипоренко надвинул на лысину свой синий картуз, кивнул галичанину, и они отправились.

В селе было темно и тихо, даже собаки не лаяли. Окна хатенок наглухо заложены ставнями. За последними хатами начиналась обширная ковыльная пустошь. Здесь немного посветлело: в небе висел месяц, резал вогнутым краем тонкие волокнистые облака.

Дяглов свернул с дороги на боковую тропку.

Они долго кружили в косматой поросли репейника среди каких-то бугров и наконец пришли. Алексей разглядел впереди большое неровное пятно, похожее на растекшуюся лужу черной воды. На краю пятна кто-то стоял.

Их окликнули:

— Кто идет? — И из темноты придвинулись трое с винтовками,

— Тула, — сказал Дяглов. — Отзыв?

— Тесак. Это вы, господин полковник?

— Я. Огонь у вас есть?

Ему передали фонарь, помогли зажечь. Свет выхватил из мрака желтые глыбы ракушечника и широкую обрывистую впадину каменного карьера. Черное пятно оказалось старой заброшенной каменоломней,

— Сюда, здесь лестница, — позвал Дяглов.

Они спустились под землю, нащупывая ногами крутые сбитые ступени: впереди Дяглов, за ним Нечипоренко и Алексей, последним, подобрав рясу, шел галичанин.

В глубине карьера зияло широкое круглое отверстие: тоннель…

Если не считать пещеры на морском берегу, где однажды Алексей побывал с Микошей, ему еще не доводилось спускаться в настоящие катакомбы, в те самые катакомбы, которые называли одесской преисподней. Теперь он мог воочию убедиться в справедливости этого названия.

Едва они вошли в тоннель, стало трудно дышать: воздух был спертый, пропитанный гнилым тошнотворным запахом подземелья. Этот неживой, могильный запах ударил в нос у самого входа, и, чем дальше они продвигались, тем он становился заметней и резче.

Вскоре они увидели первую пещеру. Здесь было нечто вроде форпоста. С низкого потолка свисала шахтерская лампа, стоял станковый пулемет без бронещитка, и пять или шесть человек в шинелях сидели на земле, прислонив винтовки к стенам. Один из них, бородатый, похожий на цыгана, с унтер-офицерскими лычками на мятых погонах, поднялся и козырнул Дяглову.

За пещерой тоннель круто заворачивал влево и разветвлялся. Начались жилые помещения.

Надо прямо сказать, на жилье это не было похоже. В тесных пещерах было душно, смрадно, сырость прохватывала до костей. Даже примерно, на глаз, невозможно было определить, сколько здесь людей. В скудном, пятнами, свете коптилок шевелилось месиво из голов, всклокоченных бород, босых ног, зеленых, как плесень, лиц…

Самая распоследняя контра собралась здесь: вешатели, каратели, отпетые душегубы. Земля их отвергла. Подземные норы — это все, что осталось им от просторной России.

«А скоро и того не будет, — думал Алексей, пробираясь из пещеры в пещеру вслед за дородным Нечипоренко. — Не будет!…»

Слух о том, что в катакомбы прибыл атаман Нечипоренко, опередил их. Сзади потянулись какие-то тени, полз многозначительный шепоток.

Дяглов привел их в «штабную» пещеру. Она была повыше других и лучше освещена. Под горбатым потолком горело сразу пять «летучих мышей». В дальнем углу находилась глубокая ниша, где стоял сооруженный из ящиков стол и две скамейки, там тоже горела лампа.

Вдоль стен тянулись нары. С них встали какие-то люди в шинелях, у некоторых были офицерские погоны. Дяглов представил им Нечипоренко, которого назвал «руководителем повстанческого движения всего Приднестровья». Офицеры вытянулись. Каждый из них, конечно, знал, что таких руководителей, как Нечипоренко, развелось на Украине как собак нерезаных. Существовали и похлеще титулы — «народных вождей», а то и «глав правительств». Всем им была одна цена. Но те, кто прятались в катакомбах, цеплялись за все, что давало им хоть малую надежду, верили в чудо, которое единственно способно изменить их судьбу. А кто знает: может, этот доморощенный «руководитель» и есть то самое чудо?…

Поручики, есаулы, капитаны, ротмистры — офицеры всех мастей и оттенков тянулись перед бывшим петлюровским полковником, «жовто-блакитником», которому в прошедшие времена вообще отказали бы в праве называться офицером.

Дяглов и брыдластый, с бульдожьими щеками поручик, по фамилии Вакульский, представленный как начальник штаба, увели Нечипоренко в дальнюю нишу. Галичанин двинулся за ними. Алексей не пошел, сел на нары. Он хотел присмотреться к тем, кто населял катакомбы. И это была первая допущенная им за все время операции оплошность, которая едва не обошлась ему очень дорого…

Среди набившихся в штабную пещеру бандитов оказались те, кто видели его перед пожаром на элеваторе. Он услышал, как кто-то сказал:

— …здешний. При хозяине состоит. Помнишь, с Микошей ходил?

Но это не насторожило его. Он подумал: «Видели — и пусть, тем лучше…»

Его обступили со всех сторон:

— Ну, как там наверху?

— Чека крепко всполошилась из-за элеватора?

— Небось ремешки-то затянули?…

Отвечая, Алексей исподволь наблюдал за бандитами. На одних были шинели, на других — самое немыслимое тряпье. Вертелся поблизости какой-то белобрысый парень с парабеллумом за поясом, одетый получше остальных: в гимнастерке и казачьих шароварах. Двое стояли с винтовками, причем у одного была русская трехлинейка, у второго — однозарядный японский карабин «арисаки».

И вдруг Алексей увидел Петю Цацу…

Он увидел его так близко от себя, что едва не отшатнулся. Опустившись на корточки возле нар, Цаца смотрел на него снизу вверх, приоткрыв большой губастый рот. На толстом лице его было написано удивление.

— Эй, — сказал он и тыльной стороной ладони тронул Алексея за колено, — я ж тебя знаю! — Голос у Пети оказался гнусавый и хриплый, как и у всех обитателей катакомб. — Ты на Мясоедовской жил?

Алексею показалось, что воздух в пещере еще больше загустел и пробкой встал в горле. Он искоса взглянул на Цацу и пожал плечами:

— На Мясоедовской? Не приходилось.

Почти тотчас же, заметив, как полезли вверх Петины брови, он понял, что совершил ошибку. Надо было спокойно ответить: да, жил, признать в Цаце соседа, возможно, даже обрадоваться: в конце концов родство с Синесвитенко еще ни о чем не говорит, хотя в их доме всем было известно, что Синесвитенко большевик и бывший красноармеец. Соседи принимали Алексея за брата его покойной жены. А что, разве если шурин, так уж обязательно и единомышленник?…

Но правильное решение запоздало ровно на одну секунду. Теперь приходилось настаивать на том, что сказано.

Узкий Петин лоб собрался в гармошку:

— Как нет? Ты же ж токарю Синесвитенко сродственник!

Еще и сейчас было не поздно исправить положение: придуриться, сделать вид, что сразу не понял…

Но Алексей растерялся. Уже осознав первую ошибку, он на какой-то миг утратил уверенность в себе, а когда снова обрел ее, было поздно: слово вырвалось — назад не вернешь…

— Путаешь ты что-то, — сказал он, — век таких сродственников не имел.

— То ись как это?

— А вот так. Не имел, и все тут. А тебе он кем приходится, братом-сватом?

— Кончай брехать! — проговорил Цаца, выпрямляясь. — Что я, слепой? Али психованный?

— А я почем знаю!…

Неожиданно на помощь Алексею пришел белобрысый бандит, тот, что был в казачьих шароварах,

— Не, — сказал он, подмигивая приятелям, — ты Цаца, не психованный, а так, малость чокнутый…

По-видимому, он считался здесь завзятым острословом. Вокруг засмеялись. Посыпались насмешливые замечания:

— Цаца опять родню ищет!

— Гляди, нашел: ихние собаки с одного корыта лакали!

— Ша! Да не мой он сродственник… — начал объяснять Цаца.

— А не твой, так в кумовья не лезь! — осадили его.

— Годи, Петя, после разберешься! Ты лучше скажи (это уже к Алексею), долго еще нам тут гнить, не знаешь?

— Не долго, — сказал Алексей, — скоро ударим. Нечипоренко зря, что ли, приехал? Это, брат, сила!…

Цаца пытался еще что-то объяснить, но его уже не слушали. Все сдвинулись к Алексею. Он принялся расписывать Нечипоренко: у него-де целая дивизия на Тираспольщине, одной конницы чуть не полтысячи сабель, а на хуторах близ Паркан припрятана полная батарея полевых орудий… Он говорил первое, что приходило в голову, лишь бы отвлечь внимание бандитов.

Когда через некоторое время он взглянул туда, где стоял Цаца, Пети уже не было. Вместе с ним исчез бандит в казачьих шароварах…

И тогда Алексей понял, что ошибка, совершенная им, непоправима. Много ли надо, чтобы поднять панику среди бандитов! В катакомбах у Цацы, должно быть, немало приятелей, у которых он пользуется доверием. Достаточно Пете сказать, что Алексей ему подозрителен, и вся его бражка явится сюда выяснить, кто он такой. А если еще при этом вспомнят, что во время пожара на элеваторе Алексей был с Микошей, который тогда и был убит при весьма таинственных обстоятельствах, то выкрутиться уже будет невозможно. А ведь вспомнят, обязательно вспомнят!…

Он продолжал говорить, выдумывал новые и новые подробности «боевой мощи» Нечипоренко, а сердце тяжело бухало в груди, и каждый его удар отдавался в голове: «Все… конец… все…»

Потом мысли потекли ровней. Если вырваться из этой пещеры, то еще есть надежда удрать, нырнув в какой-нибудь боковой тоннель. Не сладко будет потом в кромешной тьме искать выход из катакомб, но это уже ерунда…

К нему подошел галичанин.

— Иды до батькив, клычуть, — сказал он.

«Вот оно… — подумал Алексей, чувствуя, как его окатило жаром. — Цаца уже доложил!…»

Он оглянулся. В мозгу мелькнуло: «Этого, который с винтовкой, сбить и — в тоннель!…»

Но он сразу же отбросил эту мысль. Уйдет он отсюда или нет — провал операции все равно на его совести. «Нет, тянуть… тянуть до последней секунды!…»

В нише у стола, за которым сидели Вакульский, Дяглов и Нечипоренко, Пети Цацы не было.

— Ты больше не нужен, — сказал Дяглов, когда Алексей подошел к ним. — Полковника мы сами отправим.

— Есть… — хрипло вымолвил Алексей. Прочистив горло, добавил: — Пожелаю доброго здоровья.

Нечипоренко протянул ему руку:

— До побачення.

Провожать Алексея пошел высокий, угрюмого вида ротмистр со шрамом поперек лба, в накинутой на плечи шинели, — его здесь называли комендантом.

Едва они вышли из штаба, Алексей сунул руку в карман и сдавил рукоятку браунинга. Другой рукой он то и дело трогал стены тоннеля, ища боковых ходов, куда в случае опасности можно было бы свернуть. Комендант, ссутулившись, шел впереди.

Первую пещеру они миновали благополучно. Здесь уже спали. Только голый до пояса дневальный при свете коптилки выбирал из рубахи насекомых.

Потом они прошли вторую пещеру. Потом третью, четвертую…

Цацы нигде не было.

Нервы Алексея были так напряжены, что, появись кто-нибудь из бокового прохода, он бы, наверно, начал стрелять.

Но никто не появился, Глухая окаменелая тишина стояла в тоннелях, и лишь вблизи жилых пещер ее нарушал негромкий говор, храп или сонное бормотание.

В последней пещере бородатый унтер доложил ротмистру, что все в порядке.

— Кто-нибудь есть снаружи? — спросил тот.

— Так точно, Ивашкин и Яроха.

— Выведи этого и скажи, чтобы пропустили.

— Слушаюсь, вашблродь.

Комендант небрежно козырнул Алексею и пошел назад. Свет его фонаря померцал в тоннеле, дробясь на неровностях стен, и угас.

— Айда по-быстрому, — сказал Алексей унтеру. — Некогда мне!

Он не решался верить, что вся эта история с Петей Цацей окончилась для него благополучно. Предстояло еще пройти карьер. Может быть, там ждут?…

Унтер пошел вперед, остановился у выхода и крикнул:

— Эй, Яроха, пропусти тут одного. Слышь?

— Хай иде, — отозвался из карьера невидимый Яроха.

Крутая, с обитыми ступенями лестница осталась позади. Чистый, свежий, настоенный на полыни и чебреце воздух ополоснул легкие. Все было на месте: месяц, бурьян, бархатная ночная темнота, прорезанная серебряными нитями звездного света, такая не похожая на смрадную черноту катакомб!

И все-таки, лишь отойдя метров на триста от старой каменоломни, Алексей разжал пальцы и выпустил рукоятку браунинга.

Но сразу же опять схватил ее. Его вдруг негромко назвали по имени:

— Седой?

Голос раздавался сбоку и откуда-то снизу, точно говоривший лежал на земле.

Алексей остановился, затаив дыхание, вытащил руку с браунингом из кармана.

«Вот где они! Ну, здесь-то будет полегче!»

— Я спрашиваю: Седой, что ли? — повторил голос.

Алексей осторожно проговорил:

— Ну, а ежели Седой, так что? — и, пригнувшись, быстро шагнул в сторону: могли выстрелить на звук.

— Так иди ж сюда!

— Куда это «сюда»? — и снова шаг в сторону.

— Иди, не трусь, да не вздумай палить! Привет тебе будет от Максима…

Так неожиданно и странно прозвучал здесь чекистский пароль, что Алексей даже вздрогнул. «Свои?! Откуда? Почему?…»

— Да иди ж ты живей! — торопили из темноты.

И Алексей пошел.

— Влево бери, — командовали ему. — Еще левей: тут ямы кругом, голову сломаешь… Стой, посвечу.

Теперь голос раздавался почти у самых ног.

Вспыхнул огонек. Впереди была яма. В ней стоял человек со спичкой в руке.

— Лезь сюда, — сказал он, — здесь неглубоко.

Схватившись за край ямы, Алексей спрыгнул вниз.

От поднятого им ветерка спичка погасла.

— Ну, здорово! — сказал стоявший перед ним человек.

— Ты кто? — спросил Алексей. Палец его занемел на спуске браунинга.

— Кто бы ни был, а с тебя, брат, ведро водки, меньше не согласен!

— Да кто же ты, черт возьми?!

— Имя надо? Ну, зови Сашкой…

«Сашка! — вспомнил Алексей. — Разведчик, о котором говорил Оловянников».

— Вон что! — сказал он. — Слыхал…

— И я о тебе. Значит, можно считать, старые знакомые. Сейчас покажусь — авось узнаешь…

Он чиркнул спичкой, поднес к лицу, и Алексей увидел вздернутый, покрытый конопатинами нос и улыбающиеся глаза белобрысого парня в казачьих шароварах, который исчез вместе с Цацей.

— Ты?…

— Я. А что, не нравлюсь?

— Нет, ничего… А Цаца где?

— Вон твой Цаца. Почил в бозе…

Прикрывая огонек ладонью, Сашка посветил на дно ямы. Там, вытянувшись, обхватив руками голову, ничком лежал убитый бандит.

— Это ты его… так?

— А кто же, ты, что ли? — с внезапным раздражением проговорил Сашка и бросил догоревшую спичку. — Счастлив твой бог, парень, что я поблизости оказался, сейчас бы ты со мной не разговаривал!… Табак у тебя есть?

Они свернули по цигарке. Присели на камень. Жадно и глубоко затягиваясь, Сашка говорил полушепотом:

— Тебя-то я сразу признал: Инокентьев во всех красках расписывал — такой, мол, да этакой… на случай, значит, ежели доведется встретиться. А тут слышу: Седой… Ну, присматривать начал, как бы чего не вышло. Когда Цаца стал к тебе привязываться, я его отшил, помнишь?

— Ага…

— Потом вижу, он боком, боком — и в сторону. Ну, думаю, худо: сейчас шухер подымет. Я его догнал и спрашиваю: «Ты что, и верно этого мужика знаешь?» «Знаю, — говорит. — Это большевик, провалиться мне на этом самом месте! Он в моем дворе у другого большевика жил, своего сродственника, которого наши в продотряде пришили…» Верно?

— Верно, — подтвердил Алексей. — Меня к нему Инокентьев поставил.

— Ну вот, Цаца и говорит: «Сейчас мы его пощупаем, Я ему покажу зубы заговаривать!» Я говорю: «Нечего шум поднимать. Ежели это лягавый, так его надо кончить тихо и мирно, без скандала. Подкараулим, говорю, когда назад пойдет, и шлепнем в степи». Едва уговорил, он все рвался своих поднять. Ну, вот и все… Крепко тебе повезло, парень! И самому каюк, и всему бы делу завал.

— Да-а… — Алексей поежился, представив себе, что могло выйти. — Вовремя ты. Спасибо.

— Спасиба в карман не положишь. Без ведра водки не отступлюсь!

— Утонешь поди!

Оба засмеялись и пихнули друг друга локтями.

— Ну, давай чеши отсюда, — сказал Сашка. — Мне пора.

— А как же Цаца?

— Цацу я уберу. Он часто в город ходил, дней пять его и не вспомнят.

— Больше и не надо,

— Знаю…

Убедившись, что все вокруг спокойно, Сашка помог Алексею выбраться из ямы и показал, куда идти.

— Домой передать ничего не надо? — спросил Алексей, наклоняясь к нему.

— Нет, все передано. Разве что привет.

— Ну прощай!

— Счастливо!…

Они крепко потискали друг другу ладони и расстались.

Пройдя три шага, Алексей обернулся и не увидел Сашки.

И больше не видел его никогда. Лишь спустя несколько недель, читая памятный перечень чекистов, погибших при ликвидации банды в Нерубайских катакомбах, узнал его настоящую фамилию: Грошев…

ПОДАРОК НЕЧИПОРЕНКО

Как и следовало ожидать, в списках сотрудников Одесской чрезвычайной комиссии Лежин не числился. Не было такого и в Особом отделе гарнизона. Нашелся один, по фамилии Лажнян, но проверка показала, что это бывший командир взвода стрелковой бригады Котовского, родом из Нахичевани. Многие знали его еще с гражданской войны.

Между тем хранить в тайне предстоящую операцию становилось все трудней и трудней. Для подготовительной работы тоже требовались люди. Инокентьев предлагал начать понемногу привлекать к ней наиболее испытанных и проверенных сотрудников, но осторожный начальник разведотдела категорически возражал.

— Рассуди сам, — говорил он, — из-за этого шпиона мы сейчас как стеклянные — просматриваемся насквозь. Он же наверняка поддерживает с кем-то дружеские отношения, и, скорее всего, как раз с самыми лучшими из наших людей.

— Ну и что с того? Думаешь, они ему проболтаются по дружбе? — обиделся за чекистов Инокентьев.

— Не в том дело. Достаточно оторвать их от обычной работы, чтобы он насторожился.

— Ну и бес с ним, пускай его настораживается! Мало ли какие у нас могут быть дела!

Оловянников отрицательно крутил головой:

— Нет, нельзя, все на волоске!

Он не хотел рисковать ни в одной мелочи и, вероятно, был прав. Но рискнуть все-таки пришлось. И именно этот риск лишний раз подтвердил справедливость старинной пословицы о том, что нет худа без добра…

Подошло время встречать в Люстдорфе фелюгу с оружием. Для операции нужны были люди. Оловянников предложил было набрать их из сотрудников уголовного розыска или даже мобилизовать молодежь через городской комитет комсомола, однако Немцов и слушать об этом не захотел.

— Пусть наши идут, — заявил он, — дело серьезное!

— А шпион? — напомнил Оловянников.

— Шпион, шпион! На Канатной детский дом открыли для матросских сирот. Может быть, ты их лучше возьмешь? Там-то наверняка нет шпионов!

— Мне, знаешь, не до шуток, — сказал Оловянников, теребя усы —Группу должен возглавить Михалев. Люди пойдут с ним под видом блатных, и называть они его должны будут Седой. А ты понимаешь, как опасно расшифровывать Михалева как раз перед совещанием атаманов?

— Я все отлично понимаю! — сказал Немцов. — Но и перепоручать это дело кому-нибудь другому тоже не намерен! Пусти слух, что ночью будем брать контрабандистов, ну, допустим — в Лузановке. Дело обычное, никого не удивит. И вызови добровольцев. Да, да, добровольцев! Чем откровенней будем действовать, тем меньше тот что-либо заподозрит. А Михалева им не обязательно называть: не все же блатные в городе его знают, в конце-то концов!… Ну, двум-трем ребятам, которые понадежнее, можно сказать, и хватит.

— Да ведь от остальных-то не скроешь, что фелюга привезет оружие. Одного этого достаточно, чтобы провалить Михалева!

— Предупреди, чтобы молчали.

— Шпиона тоже предупредить? — ехидно спросил Оловянников.

— Вот сказка про белого бычка! — рассердился Немцов. — Сказано тебе: никому я этого дела перепоручать не стану! Пойдут чекисты — и точка! Да черт тебя побери совсем, контрразведчик ты или нет? Так изволь провернуть это дело так, чтобы комар носу не подточил, иначе головы тебе не сносить, так и знай! Все! Действуй!

Оловянникову пришлось уступить. Он сделал это скрепя сердце, утешая себя тем, что, может быть, действительно шпион не придаст значения рядовой облаве на контрабандистов.

Но, видимо, от наблюдательных сотрудников Одесской чрезвычайной комиссии не укрылось, что начальник разведотдела очень серьезно относится к незначительной на первый взгляд операции. Желающих принять в ней участие оказалось больше чем достаточно.

Отобрали десять человек. Велели им собраться на конспиративной квартире вблизи Привоза. В три часа дня туда пришел Алексей.

Уже около месяца он был вынужден жить в тесном окружении всякой нечисти, вдали от товарищей, отделенный от них жесткими законами конспирации. И вот здесь, в комнате, где было полно чекистов, он вдруг почувствовал себя так, будто после долгого отсутствия возвратился в родной дом. Хмурые, веселые, насмешливые, простоватые — все эти люди были как-то по-родственному понятны ему. Хотелось к каждому подойти, хлопнуть по плечу, сказать: «Здорово, вот и я! Давненько не видались!» Это чувство еще больше усилилось, когда он увидел знакомые лица.

Был здесь молодой чекист, который на митинге местрановцев в Оперном театре наладил тишину с помощью дощатой дверцы. Другого чекиста, постарше, с выпуклым облысевшим лбом, Алексей запомнил еще с того дня, когда, шатаясь с Пашкой по Одессе, оказался случайным свидетелем его перестрелки с налетчиком на Пушкинской улице. Наконец, третьего чекиста Алексей знал понаслышке: это был начальник оперативного отдела губчека Демидов, плотный голубоглазый здоровяк в черной кожанке, застегнутой, несмотря на жаркую погоду, на все пуговицы.

Да, собственно, и все остальные казались ему уже где-то виденными, привычными, своими…

Немногословный, сдержанный, с простым малоподвижным лицом прирожденного разведчика, Алексей тоже привлек к себе внимание. Чекисты с любопытством поглядывали на незнакомого рослого парня в мешковатом пиджаке, с которым Оловянников и Инокентьев о чем-то долго беседовали наедине перед началом оперативного совещания.

Начал совещание Инокентьев.

— Нынче вечером, — сказал он, — устроим небольшой маскарад. Поиграем в блатных…

Не объясняя, зачем это нужно, он велел всем позаботиться о соответствующем обличье и к восьми часам вечера опять собраться здесь.

— Указания получите на месте. Руководить операцией буду я и вот он… Зовите «старшой», этого достаточно. — Инокентьев указал на Алексея.

Все посмотрели на него.

Алексей сидел с краю стола, прямой, застывший. На щеках его выступили длинные желваки. Светлые, с холодным слюдяным блеском глаза были неподвижно устремлены на бронзовую чернильницу, стоявшую на столе. Когда Инокентьев уже собрался закончить совещание, он вдруг сказал:

— Одну минуту. Насчет специальной-то группы вы забыли?

— Что?

— Да как же! — проговорил Алексей, точно досадуя на забывчивость начальства. — Можно вас на пару слов? — и кивнул на дверь.

Они втроем вышли в коридор.

— Ты в уме? — набросился на него Оловянников. — Какая еще специальная группа?

— Тихо! — схватил его за плечо Алексей. — Он здесь!

— Кто?

— Этот гад… Лежин!

На мгновение воцарилась тишина. Стало слышно, как за дверью оживленно разговаривали чекисты. Оловянников, бледнея, спросил:

— Который?

— Полный, сидит рядом с Демидовым.

— Лысый?

— Да.

Оловянников и Инокентьев переглянулись между собой.

— Арканов… старший уполномоченный, — проговорил Оловянников таким неестественно ровным голосом, что было нетрудно понять, какая буря поднялась в душе начальника разведывательного отдела. — Как ты узнал?

— Зажигалка…

Да, это был китайский болванчик с раскрывающимся ртом.

Только два дня назад Алексей видел его в руках Нечипоренко. Потом он слышал, как атаман просил Шаворского передать что-то на память своему земляку, «незаменимому», как называл его «хозяин». И вот теперь зажигалка была у человека, который стрелял в налетчика на Пушкинской улице. Стрелял и не попал с тридцати метров…

Напряженное внимание этого человека Алексей ощущал на себе с того момента, как вошел в комнату. Вначале он объяснил это простым любопытством…

Ссутулившись, поставив локоть на стол, тот сидел как раз напротив Алексея. Пальцы его машинально поглаживали серебристое тельце восточного божка. Потом, также машинально, он нажал пружину. Болванчик раскрыл рот, из него выскочил острый язычок пламени…

Алексей медленно отвернулся.

Это не могло быть ошибкой или случаем — Алексей давно уже не верил в подобные совпадения. Лично для него все было ясно. Надо только доказать, уличить, поймать с поличным…

— Смотри, Михалев! Арканов переведен из Киева, полгода уже здесь. Ты точно знаешь, что это та самая зажигалка?

— Совершенно точно: всего две такие и есть! Да сами можете убедиться: у той фигурки должна быть вмятина сбоку. Петр потому и оставил ее себе, а мне дал которая получше.

— Ну, допустим… А не могло быть такого случая: Шаворский поручил кому-нибудь передать зажигалку по назначению, а порученец угодил к нам в руки, так она и попала к Арканову?

— Нет, — сказал Алексей, подумав. — Шаворский никому не поручал связываться с Лежиным, я бы знал. Ну давайте проверим. Вы заговорите с ним, спросите, откуда такая зажигалка, а я вмешаюсь.

— Хорошо. Только на рожон не лезь.

— Будьте спокойны!

— Надо Демидова предупредить, — заметил Инокентьев. — Без него не начинайте. Вызовите-ка мне его сюда…

Воспользовавшись отсутствием начальства, чекисты повставали с мест. В комнате было сизо от дыма. Арканов стоял в простенке между окон, завешенных тюлевыми занавесками, разговаривал с Демидовым и высоким горбоносым чекистом. Когда вошли Оловянников и Алексей, они направились к своим стульям, на ходу гася цигарки.

— Ничего, можно курить, — сказал Оловянников. — Получилась небольшая задержка, товарищи, минут пятнадцать придется обождать. Сейчас доставят сюда одного типчика, который укажет точное место высадки контрабандистов. Демидов, там твоя помощь понадобится, выйди-ка к Василию Сергеевичу.

Демидов вышел. Оловянников опустился на стул посреди комнаты, всем своим видом показывая, что ближайшие пятнадцать минут он намерен отдыхать. Алексей присел возле него.

— Ну, братцы, — сказал Оловянников, — дельце нам сегодня предстоит заковыристое. Таких контрабандистов вы еще не видывали!

Он был заметно возбужден и чаще, чем обычно, проверял, на месте ли его усики. Чекистам, хорошо знавшим своего начальника, все это говорило о том, что Оловянников задумал какую-то хитрую комбинацию. Его обступили со всех сторон. Вопросов никто не задавал, но каждый надеялся узнать что-нибудь о предстоящем деле. Арканов стоял рядом с Алексеем, почти касаясь его коленом. Алексей близко видел его крепкий раздвоенный подбородок и мягкую круглую скулу с царапиной бритвенного пореза…

— Небось интересно? — усмехнулся Оловянников,

— Само собой, — сказал кто-то.

— Ничего, потерпите до вечера! Курить есть у кого-нибудь?

— Курить начали, Геннадий Михайлович?

— Случается, балуюсь, под настроение…

— Махорочки? Папирос?

— Курить так уж курить, махорку давайте.

Табак он взял у Арканова. Долго и неумело свертывал цигарку. Алексей видел, что он нарочно тянет время, дожидаясь, очевидно, возвращения Инокентьева.

Наконец тот вошел в комнату, сказал:

— Все в порядке.

— Ну и ладно, — кивнул Оловянников. — Дайте-ка огоньку…

Угостивший его табаком Арканов первым поднес и зажигалку.

— Ого! — сказал Оловянников. — А ну, покажи!

Он взял зажигалку, осмотрел ее со всех сторон:

— Хороша! Божок какой-то?

— Должно быть, китайский, — сказал Арканов. — Хитро сделана, верно?

— Хитро.

— У него их до черта, — заметил кто-то из чекистов, — цельная коллекция!

— У тебя еще такая есть? — заинтересовался Оловянников,

— Такой нету. Да вам-то зачем, Геннадий Михайлович, вы ж некурящий?

— Мало что, просто красивая вещица, хочется иметь. Не уступишь?

Арканов извиняющимся жестом развел руками:

— Не могу, память.

— От женщины, наверно?

— От друга: вместе воевали.

— А, от боевого соратника… — проговорил Оловянников. — Тогда другое дело. — Он повернулся к Алексею: — Посмотри, какая занятная…

Алексей взял зажигалку. Вот она, вмятина… Он потер ее большим пальцем и искоса взглянул на Оловянникова. Тот едва приметно кивнул.

— Редкая вещь, — произнес Алексей, — таких, видно, немного…

— Я их немало переимел на своем веку, — самодовольно сказал Арканов, — а подобной не встречал.

— Да их всего-то две! — сказал Алексей и достал из кармана своего болванчика. Обе фигурки он сложил вместе, сжав большим и указательным пальцем. — Вот вторая. Тоже от друга…

Он снизу вверх посмотрел Арканову в глаза. И от его взгляда у Арканова беспокойно шевельнулись зрачки.

Кроме Оловянникова, Инокентьева и Демидова, который, войдя в комнату, издали наблюдал за этой сценой, никто из присутствующих еще ничего не подозревал.

Алексей поднялся и спросил с нарочитой наивностью:

— Значит, он ее уже успел тебе передать?

— Кто?

— Ну, друг твой, сосед, Степан Анисимович?

И тут все увидели, как у стоявшего перед ним человека лицо как-то вдруг обессмыслилось от испуга и приобрело серый оттенок.

— Какой такой сосед? — пробормотал он. — Н-не знаю!

— Разве? — не выпуская его взгляда, сказал Алексей. — А он тебя часто вспоминает, такую рекомендацию дает — позавидуешь: незаменимый, говорит, человек! И Шаворский поддерживает.

Пока он все это говорил, с Аркановым творились удивительные превращения. Он отступил на шаг, съежился и, казалось, стал ниже ростом. У него старчески одрябли щеки, обильная испарина выступила на лбу.

— Да ты что! Путаешь с кем-то…

— Нет, не путаю, Лежин, специально пришел тебя повидать!

Лежин обвел глазами чекистов, попытался иронически улыбнуться, но улыбка не получилась. Чекисты расступились. Он стоял один посреди комнаты, неуклюже распялив локти.

Не давая ему опомниться, Алексей сказал:

— А Нечипоренко ты узнаешь: сейчас его приведут сюда!

— Врешь! — вырвалось у Лежина. — Не взяли вы его!…

— Не взяли — так возьмем! — проговорил Оловянников, отстраняя Алексея. — Наконец-то ты попался, собака! Снять оружие!

Втянув голову, не спуская глаз с начальника разведотдела, Лежин попятился к стене.

Рядом с ним уже был Демидов.

— Сказано тебе, с-снимай! — слегка заикаясь, приказал он.

Лежин оттолкнул протянутую к нему руку и сделал движение в сторону, точно хотел проскользнуть к окну между Демидовым и стеной.

Начальник оперативного отдела преградил ему дорогу:

— Стой!

— Пу-усти!…

Надеясь, очевидно, воспользоваться замешательством среди чекистов и выпрыгнуть из окна невысокого второго этажа, Лежин вдруг нагнулся и головой вперед бросился на Демидова.

Однако с Демидовым не так-то легко было совладать. Лежин сбил его с ног, но, падая, тот успел поймать шпиона за отворот куртки и рвануть на себя. Они покатились по полу. На помощь подоспели Алексей и оправившиеся от изумления чекисты.

Через несколько минут Лежин сидел на стуле, прикрученный к нему поясными ремнями.

— Сейчас будешь говорить или после? — спросил его Оловянников.

— Га-ады!… — прошипел Лежин. Лицо его было перекошено, слезы текли по щекам. — Слова не вытяните, га-ады!…

— Значит, после, — спокойно резюмировал Оловянников. — Вот, товарищи, какой камуфлет! — обратился он к чекистам. — Полгода этот тип считался у нас своим. Расхлебывать, что он наделал, нам еще предстоит. Ну, да постепенно расхлебаем… А теперь слушайте. Его мы оставим здесь на день-два, в чека отправлять не будем. О том, что произошло, не должна знать ни одна живая душа, даже из наших, обстановка требует. Вы поняли меня? Ни одна живая душа! Будут спрашивать, где Арканов, говорите: послан в командировку.

Убедившись, что присутствующие хорошо усвоили его распоряжение, спокойно, будто решительно ничего не случилось, Оловянников заговорил об операции в Люстдорфе.

Когда расходились, он задержал Алексея:

— После, если сможешь, приезжай сюда. Вместе допросим эту сволочь. — И, весело блеснув очками, шепотом добавил: — Хорошо, брат! Правильный сегодня денек!

КОНТРАБАНДИСТЫ

Чекисты выехали в восемь часов вечера на старом, заезженном грузовике. Алексей ждал их на окраине города возле горы Чумки. Его посадили на дно кузова, со всех сторон загородив от посторонних глаз, и грузовик, дребезжа всеми своими частями, покатился по булыжной дороге к Люстдорфу.

Инокентьев еще утром побывал в этом пригородном поселке, населенном немецкими колонистами, и наметил место для «приема» заграничных «гостей»: укромную галечную отмель, с двух сторон отгороженную скалами, а с третьей — обрывом. Сюда было трудно добраться и еще трудней — выбраться отсюда.

Чекисты спрятали грузовик в кустах на обрыве и спустились к берегу, наломав по пути по охапке сухого бурьяна. На пляже приготовили три осветительных костра, для которых предусмотрительный Инокентьев захватил бутыль с керосином. Дисковый ручной пулемет системы Шоша установили на скале, круто нависавшей над берегом.

Затем Алексей позаботился о сигнализации, обусловленной в «депеше» от Рахубы. Два чекиста с фонарями устроились в разных концах отмели. Сигналы они должны были давать по очереди, отмечая участок берега, к которому надлежит пристать «гостям».

Когда все было готово, улеглись на берегу и стали ждать.

Ночь выдалась теплая и тихая. Ни ветерка в море, ни шороха на обрывах. Только легкий, стеклянный плеск воды. Большая, шершавая с одного бока луна повисла над морем, расплескав под собой серебристую жирную речушку света.

Алексей и Инокентьев лежали рядом за большим острым обломком скалы и курили в рукав.

— Как там мой Пашка, Василий Сергеевич? — спросил Алексей.

— Пашка? — удивился Инокентьев. — С каких это пор он стал твоим?

— Ну, сказал как пришлось. Как он там?

— Ничего, живет.

— По отцу горюет?

— Сейчас поспокойнее уже.

— А меня помнит?

— Помнит… — ворчливо повторил Инокентьев. — У него других разговоров нет: дядь Леша то, да дядь Леша се. Чем ты его приворожил?

— Рыбу мы с ним ловили, — сказал Алексей, улыбаясь и с нежностью вспоминая своего курносого приятеля. — Ну, в подкидного дурака резались…

— Рассказывал он. Говорит, ты в эту игру вовсе не тянешь…

— Врет! — убежденно сказал Алексей. — Жулил много, потому и выигрывал. — Помолчав, он осторожно спросил: — Может, отдадите мне его, Василий Сергеевич?

Инокентьев приподнялся на локтях:

— Да ты что, парень, рехнулся? Как это я тебе его отдам? Куда ты его денешь?

— Найду куда. Со мной будет жить.

— Где? В Нерубайские катакомбы его потащишь?

— Ну не век же мне так мотаться, остановлюсь когда-нибудь.

— Ишь выдумал! — разволновался Инокентьев. — И придет же такое в голову! Мальчонку ему отдай, тоже воспитатель нашелся. Ты сам-то сперва человеком стань, семью заведи…

— Заведу когда-нибудь. А пока мы бы и с Пашкой неплохо пожили.

— Кончай! — строго сказал Инокентьев. — Пашка мне заместо сына. Моя Вера Фоминишна над ним как наседка, совсем забаловала парня.

— Ну вот видите! А со мной…

— Кончай! — еще строже сказал Инокентьев. — Ишь ведь игрушку нашел! Родня он тебе, что ли?

— Так ведь и вам…

— Дурной ты! — глухо проговорил Инокентьев. — Моего Витьку убили в двадцатом году. У меня в сердце пусто. Не понять тебе этого: молод еще.

Укрывшись за камнем, он в несколько сильных затяжек докурил папиросу. Оранжевые вспышки освещали его крупный нос и белые брови.

— И чтоб при Пашке никаких таких речей не вести! Не мути парня. Конечно, он бы тебя выбрал: ему с тобой вольница! И все! Не люблю глупых разговоров! — Он сунул окурок под камень и отвернулся.

Некоторое время они лежали молча. Потом Инокентьев сказал:

— Погода мне не нравится. Полный штиль да луна. Могут не прийти. — Он встал. — Посмотрю, как ребята…

Положив голову на камень, Алексей думал о том, какой хороший человек Инокентьев и что зря он его «заводил» разговорами о Пашке. Мальчонку ему действительно некуда девать. Живет бобылем. Не таскать же с собой по заданиям! А на спокойную жизнь, по крайней мере в ближайшие несколько лет, Алексей не рассчитывал. Вот если бы…

Тут его мысли неожиданно перекинулись на Галину. Девушка встала у него перед глазами такой, какой он увидал ее в первый раз: бледная, стройненькая, в матерчатых «стуколках» и марлевой блузке, туго обтягивавшей грудь… Вообще в последнее время он заметил, что ему ничего не стоит вызвать ее в памяти. Даже глаз не нужно закрывать: только подумаешь — и вот она, тут. Смотрит карими требовательными глазами… Иногда — и даже чаще — это происходило помимо его желания. Он теперь каждый свой поступок расценивал по тому, как отнеслась бы к нему Галина. И случалось, ловил себя на недобросовестности. О пожаре на элеваторе, о стычке с Микошей, о разоблачении Лежина — об этом он мог бы рассказать девушке, а вот о том, как перетрусил в Нерубайских катакомбах, — пожалуй, нет. Не поймет. Ей, наверно, и вовсе неведомо, что такое страх. С такой всегда будет беспокойно, за каждым своим шагом придется следить. А лучшей не надо. Не бывает. Вот если бы…

Захрустела галька. Подошел Инокентьев.

— Послушай-ка! — сказал он.

Алексей встал, прислушался. С моря доносились глухие, едва слышные, тыркающие звуки. Работал мотор.

— Вроде идут!…

Прошла минута, другая, черный, непроницаемый бархат морской дали три раза прокололи слабые короткие вспышки сигнального огонька.

— Они! — сказал Алексей. — Хлопцы, внимание! — Он уже всех чекистов знал поименно. — Гурченко, иди к кострам. Керосин налей, когда они будут ближе, чтобы не выдохся. Не зажигай до поры… Эй, — крикнул он сигнальщикам, — начинайте! Остальные —сюда! — Подойдя к скале, на которой устроился пулеметчик, он напомнил: — Петров, стрелять не спеши, попробуем взять без шума. Если оторвутся от берега, тогда бей.

— Понятно, — отозвался сверху голос того самого парня, который навел когда-то порядок в Оперном театре.

Трое чекистов подошли к Алексею.

С обеих сторон отмели попеременно замигали фонари.

Пофыркивание мотора участилось. Судно быстро шло к берегу. Потом чекисты услышали, как мотор перевели на холостые обороты, а спустя еще несколько минут лунную дорожку пересекла тень самого судна.

Это была не фелюга, как предполагалось, а большой морской дубок с длинной косой реей на мачте. Тихонько урча, он приблизился к отмели.

Последовал уже известный диалога

— Чего мигаете?

— Фонарь испортился. А вам чего надо?

— Скумбрию купим.

— Скумбрии нет, есть камбала…

С дубка спросили:

— Седой здесь?

— Здесь.

— Пускай подойдет. Остальным стоять дальше. — И негромко предупредили: — У нас пулемет!…

Алексей сделал чекистам знак отойти.

Его осветили фонарем. Какой-то человек всмотрелся в него и сказал:

— Он! Привет, Седой, не узнаешь?

Это был… Рахуба.

— Григорий Павлович? — стараясь не выдать охватившего его волнения, спросил Алексей.

— Я самый! Как там у вас?

— Нормально!

Повернув голову, Рахуба сказал кому-то:

— Причаливайте!

Мотор несколько раз фыркнул посильнее, и тяжело нагруженный дубок, немного не дотянув до берега, уперся днищем в гальку. С него спрыгнул полуголый матрос с канатом.

— Люди с тобой надежные? — спросил Рахуба.

— Полностью! — заверил его Алексей.

— Шаворский, конечно, не пришел?

— Нет. Здесь… Иванов, помощник eros

— Не знаю такого…

— Он в Нерубайских катакомбах жил, — с ходу выдумал Алексей, — офицер.

— Ага, зови! Стой, помоги-ка сойти.

Алексей почти перенес Рахубу на сушу. Он даже не показался ему тяжелым. Случись в том необходимость, он мог бы, пожалуй, на себе волочить его всю дорогу до Маразлиевской — в губчека!

Оставив Рахубу возле суденышка, он подошел к Инокентьеву. Едва шевеля губами, прошептал:

— Сам Рахуба!

— Понял…

— Я сказал, что вы…

Инокентьев не дал ему закончить:

— Слышал, идем…

— Ротмистр Иванов, — представился он Рахубе. — С благополучным прибытием! Вот уж не ждали вас!

Они пожали друг другу руки.

Свесившись с борта, человек в рыбачьей зюйд-вестке что-то гортанно и недовольно сказал по-румынски.

— Начинайте разгружать, — распорядился Рахуба, — капитан торопится. — Понизив голос, он тихо сказал Инокентьеву: — Мы едва уговорили его ехать, не любит, собака, тихую погоду.

Алексей подозвал своих:

— Принимайте товар по-быстрому!

Рахуба, все еще заметно хромая, отошел в сторону.

Чекисты принялись за разгрузку.

Первым делом контрабандисты осторожно спустили на берег четыре густо смазанных маслом станковых пулемета. Затем начали сгружать длинные ящики с винтовками. Все было упаковано на совесть, и лишь гранаты-«лимонки» были уложены в круглые «плетеные корзины для перевозки фруктов.

Выяснилось, что команда дубка состоит из четырех человек: двух матросов, моториста и капитана. Чекистов они на борт не пустили. По-видимому, собирались отвалить сразу, как только освободятся от своего опасного груза. Мотор не глушили, якорь не сбросили. На берегу росла груда ящиков и корзин. Дубок все выше подымался из воды. Босой полуголый матрос удерживал его за канат у берега.

— Схожу помогу им, — сказал Инокентьев Рахубе.

— Не надо, сами управятся.

— Ничего, быстрее будет.

Алексей и приземистый большеголовый уполномоченный Царев принимали с дубка очередной ящик с винтовками. Инокентьев отстранил Царева и сам взялся за край ящика. Пока несли его, он успел шепнуть Алексею:

— Будем брать! Скажи ребятам, пускай начинают, как условились. Я Рахубой займусь.

— Справитесь один?

— Как-нибудь!

Разгрузка заканчивалась. Оставалось выгрузить последние патронные цинки.

Чекисты подошли к дубку. Некоторым пришлось для этого по пояс войти в воду.

— Подсади, — шепнул Алексей Цареву.

Он взялся за борт, подпрыгнул и перевалился в суденышко.

— Ку-уда?! — бросился к нему один из матросов. — Ку-уда лезешь! Назад, назад!

— Погоди! — отстраняясь, сказал Алексей. — Помочь хочу!

— Не надо помочь! Иди, иди назад!… О-о, куда ты?!

Не слушая, Алексей протянул руку Цареву и втащил его в дубок. За Царевым полез рослый широкоплечий чекист, по фамилии Марченко, а с другого борта появилась еще чья-то голова.

— Михай! — крикнул матрос, пятясь к корме, и что-то добавил по-румынски.

К ним пробирался капитан.

— Назад, Иван, назад! — закричал он издали. — Слезай скоро! Назад слезай!

— Что у вас там? — раздался с берега встревоженный голос Рахубы.

— Да вот помочь хотим, — ответил Алексей, — а они шумят…

— Никакой помочь не надо! — подскочил к нему капитан. — Слезай назад! — Он вцепился Алексею в рукав, подталкивая к борту.

Алексей схватил его за руку, дернул к себе и прямым встречным ударом в челюсть сбил с ног. Наваливаясь сверху, крикнул:

— Бери их, хлопцы!

Дубок сильно раскачивался: с обеих сторон в него лезли чекисты. На корме вдруг благим матом завопил моторист. Хлестнули выстрелы по берегу…

Кроме капитана на дубке было всего два контрабандиста (один матрос находился на отмели). Их довольно быстро скрутили. Хуже всех пришлось Алексею. Капитан оказался очень сильным малым. Он сумел вывернуться из-под Алексея и выдернуть нож. Изловчившись, Алексей поймал его за запястье и успел почувствовать на коже только твердое скользящее прикосновение стали. Молча перекатывались они в тесном промежутке между бортом и основанием мачты. Бандит норовил ударить Алексея головой в лицо, а Алексей думал только о том, чтобы не выпустить его руку, сжимавшую нож.

— Берегись, старшой!… — Марченко, наклонившись, хлопнул капитана по темени рукояткой нагана.

У того сразу обмякли руки, нож выпал, стукнув о дно дубка.

— Веревка есть? — задыхаясь, спросил Алексей, не выпуская контрабандиста.

— Есть.

— Давай сюда!

Когда капитан был накрепко связан, Алексей вскочил на ноги… Свалка на дубке началась в полной темноте. Когда она закончилась, на берегу пылали костры, освещая просторную отмель, бурые нагромождения камней и желтый, изрезанный щелями срез обрыва, на котором суетливо дрожали короткие тени.

На отмели, скорчившись, лежал человек в синем бушлате.

— Василий Сергеевич?! — крикнул Алексей.

«Убит! — вспыхнуло в мозгу. — Где Рахуба?!»

Петров, пулеметчик, стоя во весь рост на скале, что-то кричал, махая маузером и указывая в сторону обрыва. Кто-то взбирался по крутой, почти отвесной стене, цепляясь за едва приметные выступы. Это был Рахуба. За ним, изрядно отстав, лез Гурченко — чекист, зажегший костры на берегу.

С носа дубка, который во время свалки раскачался и немного отошел от берега, Алексей прыгнул на отмель.

— Держи его, Гурченко, не дай уйти! — закричал он.

Рахуба был весь на виду, раскоряченный на отвесной стене, ярко освещенный пляшущим светом костров. Держась за куст, свисавший с верхнего края обрыва, он стоял одной ногой на узком каменном выступе, а другой нащупывал опору для толчка.

— Сейчас я его сниму! — крикнул Петров.

Алексей хотел было остановить его: «Не стреляй, живого возьмем!» — «о не успел: грохот тяжелого маузера раскатился по берегу, гулко громыхнул в оползнях.

Рахуба выпустил куст, запрокидывая голову, на мгновение застыл на месте, потом что-то осыпалось у него под ногами, и, выгибая спину, он полетел вниз мимо прижавшегося к стене чекиста.

Когда Алексей подбежал, Рахуба был уже мертв. Он лежал навзничь, с открытыми глазами и судорожно разинутым ртом.

— Эх, перестарался Федька! — проговорил спрыгнувший с обрыва Гурченко. — Готов!

— Обыщи его! — сказал Алексей и бросился назад, к Инокентьеву.

Царев и мокрый до пояса Марченко осторожно переворачивали его на спину. Инокентьев глухо, мучительно стонал.

Алексей опустился на корточки:

— Что, Василий Сергеевич?…

Инокентьев не ответил. Изо рта у него текла кровь.

— В живот он ему стрелял, гад, — проговорил Царев, — прямо в упор через карман. Он и сделать ничего не успел… Наверх надо нести, в машину.

— Растрясет его по дороге, — заметил Марченко. — Не доедет.

Алексей оглянулся. Чекисты подтягивали к берегу дубок, на котором по-прежнему работал мотор. Опять становилось темно: сухой бурьян, политый керосином, быстро догорал. Подошел Гурченко с фонарем.

— Кто в моторе смыслит? — спросил Алексей.

— Я, — сказал Петров. — А что?

— Дубок сможешь довести до Одессы?

— Чего ж мудреного.

— Тогда повезете морем, — сказал Алексей. — Ну-ка, взялись!…

Инокентьева подняли с земли и перенесли на дубок. От боли он потерял сознание.

Оттащив к мачте связанных контрабандистов, уложили Инокентьева на широкую банку в передней части суденышка.

— Можете ехать, — сказал Алексей Петрову. — Марченко, бери Царева и Нилова, останетесь караулить оружие.

— А ты?

— Я на грузовике поеду. Встречу их на Карантинной пристани…

Он слез на берег, подождал товарищей, и они втроем столкнули дубок с отмели.

Затрещал мотор. Суденышко плавно отошло от берега, развернулось и начало отдаляться. Исчезло во мраке. Только два сигнальных фонаря еще долго мерцали вялым, неярким светом.

— Довезут или не довезут? — проговорил Царев.

Никто ему не ответил. Алексей дряхнул головой:

-— Ну все. — Он провел ладонью по лицу. — Пойду. Этого, — он кивком указал на Рахубу, — прикройте чем-нибудь. Никого близко не подпускать

— Понятно!

— Пока…

И, чувствуя внезапную тяжелую усталость во всем теле, медленно пошел к обрыву.

ЛИКВИДАЦИЯ

Инокентьев умер в больнице как раз в тот день и час, когда завершилась эта нелегкая операция.

Именно завершение ее оказалось наименее сложным делом, хотя подготовка доставила немало волнений и чекистам, и… Шаворскому. Причем волновались они по одной и той же причине: соберутся или не соберутся на совещание атаманы.

Атаманы собрались — пятеро из шести приглашенных. Не приехал один Заболотный. У «лесного зверя» было поистине звериное чутье…

Из-под Бирзулы заявился атаман Гулий, бывший сподвижник самого пана Петлюры. Среди бандитов украинского националистского толка он считался одним из самых ярых.

Крупной фигурой среди самостийников был и гость из Подолии атаман Палий, служивший когда-то в армии гетмана Скоропадского. В Одессу он приехал по железной дороге с документами уездного землемера.

Вообще надо сказать, документы у всех приехавших были отменные, настоящие документы, не «липа» какая-нибудь: на подлинных бланках, с печатями. Поставлял документы Лежин, и это было последнее, что он успел сделать для Шаворского…

Рядом с двумя «столпами украинского национализма» скромнее выглядели атаманы Солтыс из Ольгополья, краснолицый низколобый бородач, и щеголеватый, сравнительно молодой еще Панас Киршуло, чья банда моталась в Приднестровских степях. Ища сочувствия у населения, оба ратовали за самостийную Украину, но на самом деле никаких таких особых убеждений не имели.

За Солтысом укрепилась почему-то насмешливая кличка «Хабарник», а Панас Киршуло был известен главным образом тем, что имел жен почти в каждой деревне, которую посещал. Время от времени какая-нибудь из жен наведывалась к другой в гости, била стекла в хате соперницы, и, выдрав друг у друга по клоку волос, они расставались, так и не поделив любвеобильного атамана. А слухи об этих сражениях потом долго ходили по округе, потешая местных жителей.

Наконец, пятым был Гуляй-Беда. Этого устраивала любая власть: за годы гражданской войны он ухитрился побывать в армии Петлюры, в бандах Махно и Григорьева и в деникинских добровольцах. Его, сифилитика и пропойцу, презирали даже сами атаманы.

Всех этих людей объединяло одно: лютая, непримиримая ненависть к Советам.

Вот какая компания собралась однажды в тихом флигельке Елисея Резничука.

А за сутки до съезда на том самом дубке, на котором прошлой и о чью было доставлено оружие, прибыл в Одессу специальный представитель «Союаа освобождения России» полковник Максимов. Шаворский сам поехал встречать его на четырнадцатую станцию Большого Фонтана.

Все повторилось сначала: вспыхнули фонари на берегу, им отмигнулся огонек в море, затем с подошедшего дубка спросили про «скумбрию и камбалу» — и Максимов сошел на землю. Это был высокого роста, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти, седой, с короткими, недавно, видимо, отпущенными усами. Его широкие, очень густые брови почти срослись на переносице и были слегка подстрижены…

Доставили его на квартиру Баташова-Сиевича, где он и пробыл до следующего вечера, совещаясь с руководящей тройкой.

Первым делом специальный представитель потребовал, чтобы одновременно со съездом атаманов вооруженные силы подполья произвели вылазку в районе села Нерубайского. На возражения Дяглова о нехватке боеприпасов Максимов ответил, что вблизи границы стоят наготове несколько шаланд с оружием, которое будет доставлено сюда накануне решительного выступления. Походя он намекнул, что ему как раз и поручено самому проверить, достаточно ли велики силы Шаворского и стоит ли рисковать таким количеством оружия, ведь средства, на которые оно куплено, было не так-то просто вытянуть у западных союзников. Сейчас и решается, кому его отдать — одесскому белому подполью или украинским националистам…

— Проще спуститься в катакомбы и посмотреть, сколько у пас народу, — предложил Шаворский.

— Меня интересует не количество людей, а их боеспособность, — заявил Максимов. — И спорить по этому поводу бессмысленно: таково непременное условие, поставленное за кордоном.

Дяглов осторожно опросил:

— Вы сами примете участие в вылазке?

— Вопрос мне кажется неуместным, господа! — отрезал Максимов. — Скажу честно: если бы мы были уверены в ваших возможностях, то оружие давно уже было бы здесь. Требуется доказать, что вы его заслуживаете. Произведите вылазку— посмотрим, на что вы способны! К тому же прошу иметь в виду, что, помимо всего прочего, это отвлечет внимание чека от совещания атаманов, на котором я должен присутствовать, кстати, вместе с вами, полковник Шаворский, — добавил он многозначительно.

Члены тройки переглянулись между собой. Было ясно, что специального представителя более всего другого заботит собственная безопасность.

Однако спорить действительно не приходилось. Было решено, что завтра ровно в семь часов вечера Дяглов выведет из катакомб всех имеющих оружие повстанцев, захватит Нерубайское, постарается удержать его в течение полутора — двух часов и уже в темноте с боем отступит обратно в катакомбы.

— Этого, я думаю, достаточно, — сказал Максимов.

На следующее утро один из чекистов, проходя мимо квартиры Баташова, увидел на окне прилепленный к стеклу с внутренней стороны крохотный обрывок бумаги. И к Нерубайскому были скрытно подтянуты войска…

Замысел Оловянникова полностью оправдал себя: Шаворский узнал из каких-то источников, что Арканов уехал в командировку, и это его ничуть не встревожило: так уже случалось.

Днем он сообщил по явкам, где до поры до времени скрывались атаманы, что обстановка для совещания благоприятная, и велел сойтись у Резничука между девятью и половиной десятого вечера, рассчитывая, что как раз к этому времени в ЧК начнется переполох из-за провокации в Нерубайском.

Атаманы и на сей раз проявили редкостную дисциплинированность: все пришли точно к назначенному часу, Теперь оставалось только захлопнуть мышеловку.

В анналах истории Одесской губернской чрезвычайной комиссии много есть более сложных и трудно осуществимых операций, но ни одна из них, пожалуй, не была такой результативной, как эта. Пять известных атаманов, два главных руководителя одесского белогвардейского подполья и восемь более или менее значительных бандитов — таков был урожай, собранный в тот вечер одесскими чекистами.

Их задача особенно упростилась, потому что охрану совещания Шаворский поручил своему испытанному «помощнику… Седому. Все восемь бандитов, приехавших с атаманами в качестве телохранителей, были переданы в его распоряжение.

Алексей расставил их на порядочном расстоянии друг от друга: одного у ворот, троих вдоль каменной ограды, окружавшей графский участок, еще троих распихал по саду и лишь одного, помельче, отвел к забору, выходившему на Ланжерон.

Шаворский лично осмотрел посты.

— Почему с моря только один человек? — спросил он. — Здесь опаснее всего.

— Я сам тут буду, — успокоил его Алексей.

Шаворский ушел во флигель. Совещание атаманов началось.

Чекисты аккуратно сняли часовых. Одного за другим Алексей подводил бандитов к заборчику и говорил:

— Спускайся вниз, будешь за берегом следить. Здесь невысоко, метра два…

Едва бандит слезал по стене в кусты, там начиналась короткая отчаянная возня, и вновь наступала безмятежная тишина, лишь волны ровно шумели на Ланжероне.

Заминка получилась только, когда из флигеля неожиданно вышел Резничук. Алексей как раз направлялся за последним часовым, дежурившим у ворот. Резничук, который вообще вел себя неспокойно весь день (видимо, чувствовал что-то), увязался за ним. Алексею пришлось пристукнуть его в кустах — ничего иного ему не оставалось.

Через несколько минут графский приусадебный участок был оцеплен чоновцами. Чекисты заполнили поляну перед флигелем, встали возле окон. В саду появились Оловянников, Демидов и сам председатель губчека Немцов.

Оловянников велел Алексею вызвать Шаворского.

— Возможно, компанию глушить придется, а этот мне нужен живым и невредимым, — пояснил он.

…В комнате с запертыми и плотно завешенными окнами было нечем дышать. Разопревшие от духоты атаманы слушали «заграничного делегата». У толстого Гуляй-Беды сонно слипались глаза. Солтыс ковырял пальцем в бороде, а черноусый самодовольный Панас Киршуло раскачивался на стуле и скептически морщил рот.

Стоя спиной к двери, Максимов говорил, взмахивая кулаком:

— …назрела жгучая необходимость до конца уничтожить все враждебные нам силы и создать условия для построения крепкого государства, с которым будут вынуждены считаться западные державы. Такова наша ближайшая цель. В дальнейшем мы ставим перед собой еще более высокие задачи…

Алексей даже подумал: «Здорово излагает, по существу!»

На осторожный скрип двери все подняли головы.

Шаворский, сидевший рядом с Максимовым, обеспокоенно спросил:

— Что там?

Алексей знаком показал: все, мол, в порядке — и поманил его пальцем.

— Продолжайте, — бросил Шаворский Максимову, — я на мгновение. Ну, в чем дело? — спросил он, выйдя в сени.

— Из Нерубайского человек! Что-то срочное…

— Где?

— Здесь, в саду.

Шаворский быстро пошел к двери.

Едва он ступил на порог, как чьи-то руки, обхватив сзади, зажали ему рот, подняли, понесли… И вскоре, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, он извивался в кустах, толкая ботинками еще не пришедшего в себя Резничука.

К одному из окон чекисты подтащили пулемет.

— Приступаем! — скомандовал Немцов.

Держа за пазухой «лимонку», Алексей снова вошел в комнату и сказал замолчавшему при его появлении Кулешову (как нетрудно догадаться, это был именно он):

— Готово!

Кулешов-«Максимов» слегка наклонил голову и обернулся к атаманам.

— Вот, в сущности, и все, — проговорил он. — Общая картина вам ясна, остальное поймете после. Время у вас еще будет… А теперь, панове атаманы, предлагаю без шума поднять руки: вы арестованы, дом оцеплен!

Взорвись посреди стола бомба, это, наверно, меньше потрясло бы сидевших в комнате людей, чем слова «специального представителя», произнесенные негромким, спокойным тоном.

Пальцы завязли у Солтыса в бороде. Киршуло, потеряв равновесие, едва не упал на пол. У грузного Палия непроизвольно раскрылся рот. И только Гуляй-Беда, очнувшись, бессмысленно моргал глазами, ничего еще не понимая.

Первым вскочил Гулий, огромного роста усатый мужик в армяке. Сбычась, опрокидывая стулья, он отпрыгнул к стене, ладонь его слепо шарила на поясе, по привычке нащупывая там револьвер, потом скользнула вниз, в карман.

— Руки! — крикнул Алексей, поднимая гранату, и пяткой распахнул дверь в сени.

Напротив Гулия зазвенело стекло, упала сорванная кем-то тяжелая портьера, и в окно просунулось остроносое рыльце «максима». Посыпались стекла и в двух других окнах флигелька. Всюду были чекисты.

В комнату с браунингом в руке вошел Немцов.

— Именем революции, — сказал он, — вы арестованы. Я председатель Одесской губернской чрезвычайной комиссии Немцов!

Не было сделано ни одного выстрела…

Зато вблизи Нерубайского пальбы было достаточно. То, что там произошло, даже не назовешь боем. Ровно в семь часов вечера Дяглов вывел из катакомб вооруженных бандитов. Шли они весело. Вылазка казалась им почти безопасной прогулкой, небольшим развлечением, скрасившим беспросветную, вконец осточертевшую жизнь в катакомбах.

У самой околицы села из придорожных кустов вышел человек в красноармейской форме. Он встал посреди дороги и поднял руку.

Был он невысокого роста. На светлой гимнастерке пылала красная розетка боевого ордена. Расставленные ноги крепко упирались в землю.

И так неожиданно было его появление, так уверенно и бесстрашно поджидал он приближавшихся бандитов, что банда остановилась в тревожном недоумении.

— Кто такой?! — крикнул Дяглов. — Что надо?

Неуместно и странно прозвучал его вопрос, обращенный к одинокому человеку, преградившему путь огромной банде.

— Слушать меня внимательно! — приказал этот человек, не находя нужным даже особенно повышать голос. — Район окружен Красной Армией. Я— военком полка пятьдесят первой Перекопской дивизии — приказываю вам сложить оружие и сдаться! Только это и оставляет вам надежду сохранить жизнь: безоговорочная немедленная сдача…

Резко, точно раскрошилось что-то, хрустнул голос Дяглова:

— Впере-ед!…

И, будто освободившись от наваждения, бандиты ринулись на комиссара.

Военком плашмя упал на землю. Падая, крикнул:

— Огонь!

Из палисадников, из канав, из-за заборов, с дистанции в пятьдесят шагов прямо в лоб банде ударил слитный винтовочный залп. За ним сразу второй и третий…

Одними из первых были убиты шедшие во главе колонны Дяглов и начальник штаба поручик Вокульский: красноармейцы выцеливали их особенно тщательно. И все сразу решилось…

Давно уже утратившие боевые навыки, бандиты, потеряв командование, в несколько минут превратились в дикую, обезумевшую, бестолковую мечущуюся толпу. Даже не помышляя о сопротивлении, они тут же повернули вспять. Но сзади, отрезая дорогу к каменоломне, уже хлестали жестким фланкирующим огнем красноармейские пулеметы. Бандиты бросились в единственном направлении, оставленном им красноармейцами, — в открытую степь. И тогда из-за села выметнулась конная засада. Заработали клинки…

Все было кончено еще до того, как на растревоженную степь опустилась ночь. Белогвардейской заразы больше не существовало в Нерубайских катакомбах.

В этом бою и погиб отважный комсомолец Александр Грошев, веселый харьковский друг Галины Литвиненко.

Во время вылазки он ни на шаг не отходил от Дяглова, чтобы в нужный момент обезглавить бандитское войско. В перестрелке он был убит…

БЕНДЕРСКАЯ АВАНТЮРА

На похоронах Инокентьева Алексей увидел наконец Пашку Синесвитенко. Мальчонка шел за гробом, рябенький, осунувшийся, с прилизанными вихрами, одетый в чистую сатиновую косоворотку. Жены Инокентьева, Веры Фоминичны, не было: ослабла сердцем.

Простой, обитый кумачом гроб чекисты на руках пронесли через весь город.

Шли за гробом чоновцы с винтовками, шли рабочие с заводов «Гама», «Анатра», «Ропита», шли комсомольцы в застиранных рубахах и железнодорожники — бывшие товарищи Инокентьева по работе. Плотной группой держались чекисты. На древках знамен трепетали черные мотыльки траурных бантов, и люди приноравливали шаги к мерным звукам прощального марша, наполнявшего улицы торжественной скорбью:

Вы жертвою пали в борьбе роковой…

Скупые суровые речи были сказаны над раскрытой могилой, и чуть в стороне от богатых мраморных памятников старого Преображенского кладбища вырос свежий холм и утонул под зеленой волной венков, с которых струйками стекали алые ленты: «…верному сыну партии…»

Алексей обождал Пашку у кладбищенских ворот. Мальчонка прошел мимо него, не узнавая. Был он какой-то тихий, будто пришибленный, глаза красные. И горячая, пронзительная жалость к этому маленькому горюну, потерявшему за один месяц сразу двух близких людей, уколола Алексея.

— Пашка!…

Пашка обернулся, посмотрел на окликнувшего его высокого незнакомого чекиста.

Потом на лице его, сменяя друг друга, промелькнули удивление, недоверие, радость…

Он шагнул навстречу, спросил неуверенно:

— Дядь Леша?

— Я. Здорово!

Алексей взял мальчонку за плечи, ласково встряхнул, Пашка смотрел круглыми восхищенными глазами. Таким он еще никогда не видел Алексея: новая гимнастерка, тугая наплечная перевязь, галифе, военная фуражка с коротким козырьком, почти у колена в открытой ременной кобуре — низко подвешенный маузер. Вот это чекист!

Они пошли рядом: Алексей — по мостовой, Пашка — по бровке тротуара. Думая, по-видимому, что Алексей где-то отсутствовал и ничего о нем не знает, Пашка скучным, бесцветным голосом рассказал, что батю кулаки убили за Раздельной, что дядя Вася (Инокентьев) взял его «заместо сына», говорил: «Чекиста с тебя сделаю», так и его тоже убили… Крепко не везло Пашке в этой жизни!…

— Знаешь чего, Павел, — предложил Алексей, — давай вместе жить!

Он принялся расписывать, как здорово они устроятся: все, что есть, пополам. Пашка в школу пойдет. В свободное время будут закатываться на рыбалку, в Херсоне щуки — во, что крокодилы!…

Пашка слушал, блестя глазами. Потом спросил:

— А тетя Вера как?

— Какая тетя Вера?

— Ну, дяди Васина жена?

— А что, тетя Вера маленькая, что ли?

— Не, — сказал Пашка, подумав, — не маленькая… Да как же она без меня-то?

Алексей хотел сказать, что тете Вере нынче с Пашкой туго придется, но сдержался, чтобы не обидеть мальчонку.

— Тетю Веру нельзя кидать, — солидно проговорил Пашка, — с нами будет жить. Опять же по хозяйству поможет, она дюже хозяйственная.

— Так ведь не поедет она, не захочет из Одессы уезжать…

— Куда не поедет?

— В Херсон, говорю же тебе!

Пашка испуганно опросил:

— Уезжаете?

В глазах у него отразился страх: Пашка устал от потерь. Алексей понял это и сказал:

— Неизвестно еще. Но, может, придется. А тетя Вера к нам будет в гости наведываться. То ж не далеко, Херсон. — Он обнял Пашку за спину. — Ну как, заметано?

Пашка долго шел, уставясь в землю, хмуро ответил:

— Нельзя ее кидать, старая она… Без меня теперича совсем одна будет. Вы бы не уезжали, дядь Леша, жили б у нас, места хватит! — и с надеждой посмотрел на Алексея.

Алексей подумал о том, что покойный Василий Сергеевич здорово ошибался в мальчонке. Вольницей его не сманишь. И настаивать было нечестно. В маленьком, двенадцатилетнем Пашке жила большая справедливость.

— Ладно, — сказал Алексей, — посмотрим. Я вот съезжу тут ненадолго в одно место… Может, еще и останусь.

В Одессе, по выражению Кулешова, шла «большая уборка»: город очищали от пятерок и их руководителей. В Тирасполь для усиления уездной чрезвычайной комиссии на время предстоящих операций направлялась группа из семи чекистов. Алексей попросил Немцова отпустить его с этой группой. Выехали они вместе с частями пятьдесят первой дивизии, которой было поручено ликвидировать Нечипоренко.

По плану командования, войскам надлежало прибыть в район Тирасполя за сутки до переправы белобандитов. Не доезжая до города, чтобы раньше времени не обнаруживать своего присутствия, высадиться в степи и ночью занять позиции вдоль Днестра, вблизи бродов, годных для переправы.

Однако, едва проехали треть пути, на станции Еремеевка эшелон догнала тревожная телеграмма: банда форсировала Днестр у села Бычки…

Точно неизвестно, почему засевшие в Румынии белогвардейцы поторопились с выступлением. Вероятнее всего, какую-то роль сыграло то обстоятельство, что из Одессы не вернулись контрабандисты с известием о благополучной доставке Рахубы и оружия. Опасаясь того, что Рахуба попал в руки чекистов и может выдать их замыслы, главари так называемого «бендерского бюро информации» предложили Нечипоренко выступить на двое суток раньше срока, согласованного с Шаворским. Осторожный Нечипоренко, по-видимому, уперся, не же-» лая принимать на себя первый удар. Тогда его вообще отстранили от командования. «Экспедицию» возглавил сам руководитель «бендерского бюро» полковник Батурин и офицеры деникинцы Гукалов, Емельянов и Пшонник. Нечипоренко назначили «консультантом по украинским делам»…

Пасмурным утром, едва рассвело, банду погнали к Днестру. Именно погнали, бдительно следя за тем, чтобы она не разбежалась еще на румынской территории.

Состояла банда из всякого рода дезертиров и уголовников, родом из Галиции, Буковины, Трансильвании, Бессарабии. Пестрый по национальному составу (попадались в нем русские, украинцы, немцы-колонисты, цыгане, поляки) сброд больше месяца содержали в Бендерах, кормили, поили, а затем, вооружив до зубов, бросили на Украину свергать Советскую власть! Бандиты охотно питались на французскую золотую валюту, но боевого духа так и не обрели. Чтобы довести их до границы, нужен был глаз да глаз. Офицеры носились верхом, размахивали пистолетами, материли отстающих на чем свет стоит и в конце концов все-таки доставили банду на границу в полном составе.

На лодках и вброд она переправилась через Днестр напротив хибарки паромщика Мартына Солухо и тут же одержала свою первую и единственную победу.

На границе было тихо. Чтобы не спугнуть бандитов, зная, что в приднестровских деревнях у них имеется немало соглядатаев, пограничники до поры до времени умышленно не усиливали охрану. По их расчетам, впереди было еще двое суток.

Вблизи Бычков находилась небольшая пограничная застава, насчитывавшая всего одиннадцать бойцов, которыми командовал молодой начальник заставы Никита Лукьянов. Когда бандиты начали переправу, он отправил одного из красноармейцев за подмогой и с десятью бойцами принял бой.

Их было одиннадцать, всего одиннадцать молодых ребят, и на каждого приходилось более двадцати озверелых белобандитов!…

В перестрелке были убиты пять человек, остальные, расстреляв все патроны, истратив последнюю гранату, поднялись в атаку, и, скошенные пулеметным огнем, все, как один, сложили головы на отлогом берегу Днестра.

В Бычках бандиты захватили члена волостного исполкома большевика Жежко и председателя комитета бедноты демобилизованного красноармейца Толчева. Их повесили на акации, сорвали одежду и надругались страшно и мерзко…

Банда разделилась. Часть ее во главе с Пшонником направилась в Парканы соединяться с тамошним подпольем, другая, меньшая часть, предводительствуемая Нечипоренко, пошла к деревне Плоски, где должен был поджидать ее Цигальков со своей братией.

Но в Плосках Цигалькова уже не было. Банда его была уничтожена буквально за час до прибытия Нечипоренко. Произошло это следующим образом.

Предупрежденные заранее Галиной Литвиненко, пограничники подвели к Плоскам два эскадрона с пулеметными тачанками. Следуя единому плану, они не собирались завязывать боя с бандитами до назначенного срока, но случилось так, что вблизи деревни банда сама напоролась на них. То ли спьяну, то ли надеясь продержаться до прихода Нечипоренко, Цигальков проявил неожиданную лихость и обстрелял пограничников. Трое бойцов были ранены. Тем не менее эскадроны стали отходить.

Цигальков решил, должно быть, что одержал победу, и, вдохновленный успехом, бросился преследовать пограничников.

— Эх, была не была! — сказал командир отряда. — Не хватало мне еще от бандитов бегать! — и скомандовал атаку.

В течение двадцати минут сравнительно немногочисленная банда была уничтожена до последнего человека.

То было грубое нарушение приказа, грозившее не в меру горячему командиру отряда большими неприятностями. Но судьба на сей раз была за него. Едва закончилась рубка, прискакал связной с донесением о событиях в Бычках и приказом идти навстречу группе Нечипоренко и ликвидировать ее.

Эскадроны выступили немедленно. С новой бандой они сошлись верстах в пяти от Плосок. Развернувшись лавой, пограничники смяли и рассеяли ее по степи. Лишь Нечипоренко и с ним еще нескольким конным бандитам удалось оторваться от преследования и ускакать в направлении Тирасполя, где события приобретали гораздо более сложный оборот.

В Парканах группа Пшонника получила большое подкрепление. В городке вспыхнул давно подготовлявшийся мятеж, к которому примкнуло окрестное кулачье. Когда бандиты подошли к Тирасполю, их насчитывалось уже около семисот человек. Они с боем заняли предместье города, но тут и застряли, остановленные отрядом чекистов и рабочим коммунистическим батальоном…

На тесных улицах Крепостной Слободки рвались гранаты, пулеметные очереди решетили заборы, неровными пунктирами обколупали белые стены хат, и уже в нескольких местах бесцветным на солнце пламенем пылали соломенные крыши, когда подошли наконец части пятьдесят первой дивизии.

Эшелон остановился в степи, не доезжая до Тирасполя: впереди были взорваны железнодорожные пути. Броском преодолев расстояние почти в десять верст, красноармейцы с марша вступили в бой.

Прижатые к Днестру, бандиты попытались спастись вплавь. Их накрыли плотным пулеметным огнем, и на румынскую сторону выбралось не более трех десятков человек. Офицеров среди спасшихся не было. Гукалова захватили живым, прочие полегли на нашем берегу, и только Нечипоренко, пойманный пулей уже на середине реки, навсегда успокоился на илистом дне неширокого тихого Днестра…

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ

В уездную ЧК Алексей попал только к исходу ночи.

Недригайло на месте не было: он с вечера уехал в Парканы. Алексей с трудом разыскал начальника секретного отдела.

— Литвиненко? — удивился тот. — Так она же… Постой, а тебе зачем?

— Нужно! — нетерпеливо сказал Алексей. — Вот как нужно!

— Поручение какое-нибудь?

— Ну да!

— Э, тогда поспешай, а то не застанешь: она утром должна уехать. Знаешь, где она живет?…

Алексей не стал спрашивать, куда и зачем уезжает Галина. Он теперь знал, что она жива, и это было самое главное.

Со всех ног летел он в конец города, где жила девушка. Только бы застать! Хоть бы мельком увидеть!

Над Тирасполем вставал туманный рассвет. Город еще крепко спал, отдыхая после вчерашних событий. Кричали первые петухи.

В квартале от дома Галины Алексей услышал постукивание колес. Рослый саврасый жеребец вынес из-за угла легкую бедарку. В ней сидели крестьянский парень в черном картузе и девушка в темном пальтишке и белой, повязанной ковшиком косынке,

— Галина! — закричал Алексей.

Девушка обернулась, всмотрелась в него и что-то сказала своему спутнику. Тот натянул вожжи.

Как и Пашка, Галина не сразу узнала Алексея в новом обличье. Только когда он подошел совсем близко, она нерешительно произнесла:

— Седой?… — И вдруг спрыгнула с бедарки, схватила его за руки: — Леша, вы?! Вот так встреча!…

Лицо ее светилось, глаза смеялись. Она радовалась встрече с ним, и этого было достаточно, чтобы Алексей почувствовал себя счастливым.

— Здравствуйте, Галя, — проговорил он внезапно охрипшим голосом.

— Здравствуйте! Откуда вы взялись? Зачем приехали?

Как было объяснить ей — зачем? Вот за этим и приехал!…

Вместо ответа он спросил:

— Вы куда, Галя?

— Далеко. В Балту.

Он сразу все понял:

— К «лесному зверю»? К Заболотному?…

— К нему. Посылают доводить дело до конца. Меня и вот его, — она указала на своего спутника. — Да вы его знаете: это же Сарычев!

— Здравия желаю! — Сарычев, улыбаясь, поднял картуз.

— Жаль, что тороплюсь! — сказала Галина. — Даже поболтать не удастся. Как у вас? Все в порядке?

Алексей кивнул. Ему почему-то не хватало воздуха.

— Ну, будьте здоровы, Леша, ни секундочки времени! Привет Оловянникову! Скажите, что инструкцию я получила, через два дня буду на месте…

Она еще что-то говорила о шифрованных материалах, переданных Недригайло, но Алексей плохо понимал ее. Он видел ее оживленные карие глаза, бархатные дорожки бровей на посмуглевшем от загара лице, и ему было ясно только одно: она уезжает, опять ляжет между ними полная тревожного ожидания неизвестность, а он не сказал ей чего-то очень важного, и неизвестно теперь, скажет ли когда-нибудь…

Бедарка затарахтела по улице. Галина, повернувшись, махала ему рукой, и до него донеслось в звонкой тишине наступающего утра:

— Буду в Одессе, увидимся!…

Примечания

1

Профсоюз «Местран» («местный транспорт») объединял одесских транспортных рабочих.

2

Патэ-журнал — французская кинохроника. На ее рекламных афишах писалось: «Патэ-журнал все видит, все знает».

3

Одесские катакомбы представляют собой сложно переплетенные подземные тоннели, находящиеся под Самым городом. Некоторые из них имеют выходы далеко за пределами Одессы. Общая их протяженность более 100 км.

4

Расстреливаете (жаргон).

5

Малый, Средний, Большой Фонтаны — дачное предместье Одессы. Их соединяет трамвайная линия, имеющая 16 станций.

6

«Лимонами» называли имевшие тогда хождение бумажные деньги достоинством в 1'000'000 рублей. На один «лимон» можно было купить несколько коробок спичек.

7

Под таким грифом украинские националисты выпускали контрреволюционные листовки.

8

То есть за границу, в боярскую Румынию.

9

Бандита Заболотного, прятавшегося в балтских лесах, называли «лесным зверем».

10

Всеукраинская чрезвычайная комиссия.

Content

Александр Александрович Лукин,
Дмитрий Иоганович Поляновский.
«Тихая» Одесса

ДОМ НА МОЛДАВАНКЕ

ВЕЧЕРНИЙ РАЗГОВОР

"ТИХАЯ" ОДЕССА

МИТИНГ "МЕСТРАНА"

КУСОЧЕК "ПЕСТРОЙ" ИСТОРИИ

НАЧАЛО

КАК МЕНЯЛИСЬ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

"ПЛЕМЯННИК" ЗОЛОТАРЕНКО

ПОСЛЕДНИЕ НАСТАВЛЕНИЯ

"КАПТЕРКА" МАДАМ ГАЛКИНОЙ

ЕЩЕ ОДИН РАЗГОВОР

ПРОВЕРКА

ОТЪЕЗД РАХУБЫ

МНИМАЯ ЧК

ФЛИГЕЛЕК

В ВАГОНЕ

СТЕПНАЯ НОЧЕВКА

НЕЧИПОРЕНКО И ДРУГИЕ

"ПАСХАЛЬНАЯ ГОЛУБИЦА"

ТРАКТИР "ДНЕСТР"

ГАЛИНА ЛИТВИНЕНКО

МИХАЛЕВ

В БЫЧКАХ

ПЛАНЫ

ОПЯТЬ В ОДЕССЕ

НА ЭЛЕВАТОРЕ

РАЗНЫЕ ХЛОПОТЫ

СОВЕЩАНИЕ В НЕРУБАЙСКОМ

В КАТАКОМБАХ

ПОДАРОК НЕЧИПОРЕНКО

КОНТРАБАНДИСТЫ

ЛИКВИДАЦИЯ

БЕНДЕРСКАЯ АВАНТЮРА

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ

Примечания