Троичанин Макар

Романтические порассказушки

Макар Троичанин

Романтические порассказушки

Музыкант

- 1 -

Понурившиеся скалы лениво стряхивали воду, а она снова и снова, пенясь злобой, лезла на чёрные громады и, обессиленная, отступала. Сырая серая мгла окутывала побережье, прятала море. Обеспокоенное, оно давало о себе знать глухим гулом и великанскими шлепками. Тяжёлые волны, мутные от грязи и пены, с грохотом наваливались на каменистый пляж, со злобным шипением добирались до изжёванных водорослей, измусоленной щепы, блестящих створок покинутых раковин, серо-розовых изломанных панцирей крабиков и уползали восвояси, чтобы в новом рывке забраться ещё дальше.

Штормило…

Давно уже не видно под почерневшим песком босых ног, посиневших от холода. Лишь сухие глаза на влажных от тумана лицах жили, напряжённо всматриваясь в серую мглу, стараясь проникнуть взглядом туда, откуда должны были появиться баркасы. Туго крест-накрест повязанные платки одинаково чернели на плечах женщин и детей, больших и маленьких старушек. Туман сделал их выбившиеся из-под платков волосы капельно-седыми.

Нет ничего тяжелее ожидания. Вернутся ли мужья, чтобы накормить детей и ободрить своих подруг, вернутся ли сыновья, чтобы облегчить старость родителей, вернутся ли старшие, чтобы научить жить у моря, чтобы не разорвался круговорот жизни. Собачьи носы внюхиваются в йодистый воздух, и иней бусинками покрывает их шерсть. Они тоже неподвижны. Их жизнь тоже связана с морем. И они тоже умеют ждать. Ждать не только пищи, но и ласки, которые нераздельны.

Там, за белёсой мглой, ревело море, не сдерживаясь, раскатисто и властно. А здесь тонко позванивал туман, торопясь убежать вверх по реке, цепляясь за прибрежный кустарник, да скрипка, неведомо как оказавшаяся в этих мрачных декорациях, тихо грустила в мягком адажио. Вряд ли кто её слышал. Она была всего лишь частью тревожного ожидания, звуками его, вырвавшимися наружу из захолодевших душ. Её хозяин импровизировал. Он играл для всего мира, для себя и для женщин и детей, переполненных тревогой, ожиданьем, болью, всем тем, что мы называем любовью, и боялся взглянуть в их окаменевшие лица и застывшие глаза. Ему нечем было им помочь, и он играл, чтобы не переполнялись сердца невыносимой болью, чтобы хоть немного отвлечь эту боль. Из оборванного обшлага высовывалась почти по локоть бледная худая рука. Покрасневшая тонкая кисть больно обнимала гриф. Полуседая встрёпанная голова припала к деке. Небритая щека царапала скрипку, и та жалобно и тонко пела. Пела о покое, о мягком солнце и  ласковом море, о счастье. О том, что нужно ждать и дождаться. Плавная мелодия грациозного менуэта силилась вырваться из нависшего тумана, нежно напрягалась на пиано, потерянно обрывалась в глубоком крещендо, робко иронизировала над своими страхами негромким стаккато. И диссонансом в мелодию врывались редкие крики растревоженных мокрых чаек.

Но вот собачьи уши вытянулись вперёд, усиленно задвигались носы. Берег ожил и разом придвинулся к прибою: женщины и дети, собаки и чайки устремились к появившимся из туманной пелены лодкам, выискивая жадными глазами своих по знакомым спинам. Баркасы, натужно скрипя уключинами, приближались в пене прибоя. Одни, как нырки, ловили волну и, оседлав её, выбрасывались на берег, где с помощью женщин и детей их оттаскивали подальше от прибоя. Другие, словно подраненные птицы, безвольно отдавались волне и с трудом, рывками, черпая воду, приближались к берегу, редкими натужными взмахами вёсел подвигаясь к ожидавшим. Но вскоре и они оказались на берегу.

Один баркас…второй…третий…четвёртый…

Ещё обвисший парус…ещё…

Изломанная, измочаленная мачта…

И без мачты,…без вёсел, с досками…

Не все вернулись баркасы. И не все ещё ожили на берегу, не все сердца оттаяли. Ещё ждут. Сердце не верит. Не хочет верить, хоть разум и начал смиряться. Но никогда не быть сердцу с разумом в согласии. Никогда не вернутся не вернувшиеся и, всё равно, никогда не перестанут ждущие их ждать. Если не так, то как жить? Ведь вся жизнь – ожидание. Ожидание того, что никогда не свершится. Ждать и верить – значит жить! И это сильнее, чем знать и ни на что не надеяться. Никогда не быть сердцу с разумом в согласии, и, тем более, никогда, если это касается наших близких. Главный советчик здесь – сердце. А оно говорит, стучит: жди, жди, жди…

И ждут…

Только четверо: женщина, двое детей и собака. Мечущийся порывистый ветер срезает с острых гребней волн солёно-серую пену и бросает им в лица, но не дрогнут на них глаза, устремлённые за прибой, за туман, за бесконечность. Вокруг них суетятся вернувшиеся и встречавшие, а они уже отгорожены от остальных своей скорбной судьбой, которой ни с кем не поделишься и которая всегда рядом с морем, всегда сторожит и соседей.

Рыбаки разгружали баркасы, снимали снасти, отогревались душой, а значит и телом, постепенно отдаляясь от моря и возвращаясь на берег. Заскорузлые, узловатые, грубые пальцы, с трудом распрямляясь, выбирали из наполненных водой баркасов нежную, остро пахнущую рыбу и бросали её в корзины, принесённые женщинами. Улов был плохой, очень плохой, рыбы было мало. Вокруг стояли пустые, отброшенные, отчуждённые корзины. И их было много.

Двое пожилых рыбаков с короткими мокрыми бородами подошли к всё ещё ожидавшим и поставили за их спинами одну из корзин с рыбой. Молча постояли и ушли. Кто знает, что нужно и можно сказать людям в горе? И зачем словами рвать тонкую нить, что ещё связывает с не вернувшимся мужем и отцом, сыновьями и братьями, хозяином?

Вскоре берег опустел. Рыбаки ушли, унесли снасти и рыбу, оставив мокрые, избитые баркасы с грудами замусоренных водорослями сетей. И бушующее в тумане море. Остались и женщина с детьми и верным псом да музыкант. Он давно уже не играл, глядя со стороны со смущённо-виноватой улыбкой на рыбаков. Она и теперь ещё не сошла с его лица. Но рыбы ему не дали. Её было мало, а он со своей музыкой давно уже стал привычным, как море и лагуна, небо и скалы, воздух и земля, таким же бесплотным, и никто не подумал, что и ему нужна рыба, нужна пища. Тем более что её было мало, а сердца сжаты неудачей, озлоблены судьбой, виной перед женщиной с детьми, нечеловеческой усталостью, плохой погодой и неуверенностью в завтрашнем дне. О нём просто позабыли.

Стремительно наступали сумерки, гася немногочисленные краски. Свинцово-зелёные волны стали тёмно-серыми и серебристыми. Воздух был таким сырым, что, сколько ни дыши, не надышишься. Тёмные фигуры уходящих женщин и детей постепенно растворялись в наступающей темноте. Музыкант с трудом подавил непрошенную улыбку и, тяжело передвигая ноги, сгорбившись и неловко зажав скрипку под мышкой, пошёл к сараю, что возвышался за пляжем в кустах и где хранились рыбацкие снасти. Там он ночевал, не найдя пристанища в посёлке. Собственно, он его и не искал, всё более равнодушный к удобствам, живя тем, что получал от сердобольных женщин и, изредка, от суровых моряков.

Чёрная ночь поглотила всё. Тягучая тишина, пропитанная сыростью, мерно нарушалась прибоем. Шторм, очевидно, утихал. В сарае он ночевал на широкой полке, заваленной старыми сетями и покрытой не менее старыми одеялами, что ему дали в посёлке. Он привык и к темноте, и к неустроенности своего жилища, и к замкнутости рыбацких семей, и к одиночеству ночей, когда хорошо мечталось, даже если день был плохой, как сегодняшний. К голоду он тоже привык.

Раньше он жил в большом городе и играл в больших залах, собирая аплодисменты и греясь в лучах признания и преклонения. И тогда-то он возомнил о себе и решил, что способен своей музыкой изменить мир. Он бросил всё и пришёл к простым людям, жившим далеко от города внизу у моря, решив силой своего искусства вырвать их из животного существования ради воспроизводства и увлечь к духовному совершенствованию, победить власть плоти и куска хлеба над потребностью прекрасного. Он зря старался. В какой уже раз он остался голодным, и в какой уже раз обида на этих людей переполняла его сердце.

Мимо сарая прошли в посёлок, очевидно, женщина с детьми и собакой, и снова всё стихло.

Почему они все так равнодушны к его музыке? Ведь она тоже живёт и, как человек, любит, страдает, смеётся и плачет, ненавидит и возвышает. Это душа наша и наших предков. Почему же они глухи к ней? Почему? Почему?.. Постепенно мысли уходили, гасли, растворяясь в темноте и тишине. Во всей затемнённой вселенной он остался один. Только прибой медленно отсчитывал уходящее время. Незаметно пришёл спасительный сон.

Музыкант проснулся от резких криков чаек. Их было много, криков и чаек, и значит, шторм кончился.

- Эй, музыкант! Пойдёшь со мной в море! Я принесла тебе еду и одежду. Собирайся, я жду.

Это был голос вчерашней женщины. Он вышел из сарая. Торопливо съел жареную рыбу с лепёшкой из поставленной у входа миски, переоделся в рыбацкую робу, которая повисла на нём негнущимся брезентовым балахоном, а ноги утонули в резиновых сапогах почти до паха.

Утро было туманное. Редкий у берега, туман клубился над морем, цепляясь за холодную влажную поверхность его, сопротивляясь испаряющим лучам поднимающегося солнца. На помощь, торопливо выбираясь из распадков и выстраиваясь в сплошную колонну, спешили береговые туманы, туманчики и туманята. И там, где они соединялись с морским туманом, было мутно и темно. Приливная волна широко набегала на берег, добираясь до выброшенных штормом водорослей, пахнущих йодом, из которых тщетно пытались выкарабкаться ещё живые запутавшиеся крабы. И уходила, шипя и приглаживая песок, шелестя галькой и оставляя узкую полосу мёртвой рыбёшки, убитой штормом. Серебристая полоса её виднелась далеко в обе стороны, теряясь в тумане, и вдоль неё вместе с птицами ходили женщины и дети, собирая рыбёшку, чтобы потом завялить.

Но это была не еда. Настоящая еда была в море, её ещё нужно было добыть. И для этого музыканта ждала женщина со стариком, стоя у баркаса с избитым шершавым днищем, покрытым зеленью.

У берега, как чайки на отмели, уже собирались косые паруса лодок, готовясь к выходу в открытое море. Прояснивалось. Перекликались морские ласточки и глупыши, неторопливо проносились морские орлы, стремительно резали воздух морские уточки и весёлые нырки катались с гребней волн, ловко подныривая под водяные валы и выскакивая в самых неожиданных направлениях. Гребни острых скал, низко сидящие в воде, расчёсывали гривы набегавших волн, и те лениво дотягивались почти до самых баркасов, остававшихся пока на берегу. Рыбаки ждали набегающей волны и старались, оседлав её гребень, вывести баркасы за прибой, где можно не бояться, что их выбросит назад, на берег. Для этого нужны были сильные руки и сноровка мужчин. А что могли женщина, старик и музыкант? Им, естественно, не удалось одним рывком попасть на волну и пришлось трижды удерживать баркас от выброса, пока их заливало приливной волной выше пояса. И только в четвёртой попытке они ушли от прибоя, основательно промокнув, причём, замешкавшегося музыканта старик втянул за шиворот, и тот, с трудом перевалив через борт, неуклюже и обессилено рухнул на мокрые сети. Пока он, стараясь справиться с намокшей робой и заполненными водой сапогами, усаживался на корме, женщина со стариком поставили парус, и баркас устремился за сородичами, уходящими в море вдоль берега. Волны пересекали им путь под острым углом и раскачивали утлое судёнышко, заплёскивая внутрь. От морской воды и тумана вся одежда и лица были мокры, и тускло блестели.

Но скоро всё заполнило солнце. Море колыхалось под ним целой обесцвеченной массой с бледными широкими разводьями, местами даже без ряби. Заметно теплело и подсушивало. Мириады серебряных бликов слепили глаза. Берег окутывался маревом.

Баркасы шли вдоль берега и, миновав скалистые берега со сбегающими в море каменными лестницами и столбами и поравнявшись с устьем горной реки, сбросили паруса и дугой охватили вход в реку. Здесь, на мелководном шельфе, изобилующем морскими травами, водорослями и всякой морской живностью, они искали своё рыбацкое счастье.

- Эй, музыкант, садись на вёсла.

С трудом поднявшись и держась обеими руками за борт, он перебрался с кормы к вёслам и сжал их толстые гладкие ручки в своих худых ладонях, обтянутых сине-красной кожей.

- Греби помалу вдоль берега.

И он стал грести. От его срывающихся рывков тяжёлый баркас еле двигался, и это устраивало женщину и старика, которые сноровисто выбрасывали-ставили с кормы, перебирая, длинную сеть, повисшую за лодкой на тёмных пробковых поплавках. Боковыми волнами баркас широко и плавно поднимало и опускало, и скоро закачались и солнце, и берег, и другие баркасы. Напрасно глаза цеплялись хоть за что-нибудь устойчивое. Всё плыло. Тошнота подступала к горлу, и музыканта, успевшего с усилием наклониться за борт, вырвало.

- Что, рыб подкармливаешь?

И он снова грёб, сдирая тонкую кожу с ладоней, и снова и снова его выворачивало, но теперь уже рыбам ничего не доставалось, только живот стягивало спазмами, да изо рта шла тягучая слюна. Снова и снова неимоверными усилиями музыкант выдирал из густой цепляющейся воды тяжёлые вёсла, бросал их и судорожно, бесконечно тянул, тянул на себя, чтобы снова бросать, тянуть, выдирать. Время остановилось. И он даже удивился, когда старик вдруг сказал:

- Всё. Подождём немного. Отдыхай.

Вытащив из-под скамьи небольшой сундучок, женщина достала из него копчёную рыбу, лепёшки, зелёный лук и, разложив на небольшой скатёрке, пригласила:

- Идите кушать.

Музыкант с омерзением посмотрел на еду и, отвернувшись, лёг навзничь на скамью, подогнув ноги под себя по обе стороны сиденья. Высоко в небе плыли белые-пребелые кучные облака, резко выделяясь на голубом небосводе. А может они плыли только в его глазах? Музыкант закрыл глаза. Всё плавно качалось и плыло, сильно болели ладони, плечи, спина, в глазах вспыхивали проблески. Он забылся, заснул.

- Вставай, парень. Надо работать.

Медленно возвращалась явь. Музыкант открыл глаза: всё так же плыли – или не плыли? – облака в бездонном небе, лицо болело, обожжённое и стянутое солнцем, всё так же качало ухабистое море. Медленно распрямляясь, он сел. Голова кружилась, и всё, уже всё болело.

- Выбирай рыбу и бросай ближе к носу. Давай, начали!

Старик и женщина, стоя на корме, слаженно вытаскивали сеть в баркас, и вода стекала ручьями по их груди и рукам. В сети изредка серебрилась, извиваясь, сильная рыба, не смирившаяся ещё с судьбой, и много было вялой и снулой, отдавшей уже все силы несостоявшемуся освобождению. Музыкант, оскальзываясь на мокром днище, покрытом слизью и водой, подошёл к рыбакам, схватил большую рыбину в сети и отпрянул, чуть не упав: запутавшаяся жабрами жертва, изогнувшись, больно стегнула его хвостом по лицу и груди, борясь за жизнь.

- Давай, давай, поспешай!

И музыкант, больше не обращая внимания на живые извивающиеся тела, грубо хватал их инстинктивно у голов, выпутывал из сети и, не оглядываясь, бросал в кучу, которая медленно росла. В ней билась и билась жизнь, постепенно угасая к основанию кучи. Солнце уже скатывалось к вечеру, всё больше вытягивая тени от гор и скал к морю. А сеть всё тянулась и тянулась, и казалось, ей не будет конца. Улов был хорош.

- Ну, музыкант, не зря ты прикармливал рыбу.

Выбрали одну сеть, другую. Руки саднило от порезов и уколов о плавники рыб, разъедало морской водой. Пальцы слиплись от слизи. Сначала он часто вытирал их о грудь, а потом перестал, но она уже блестела от слизи и чешуи, смоченных брызгами.

Выбрали третью сеть.

- Всё! Шабаш! С уловом тебя, музыкант.

Старик был рад. А женщина всё молчала и молчала, и неподвижное лицо её, посеревшее от усталости, с глазами, потухшими от пережитого горя, было отрешённым.

Не верилось, что всё кончилось, что можно разогнуться, сесть, привалившись к борту, и смотреть, как старик с женщиной ещё ставили парус, вычерпывали воду со дна, омывая заодно от рыбьей слизи внутренние части бортов и сиденья баркаса. Он выдохся полностью. Было обидно за себя, за то, что его никто не жалел. И не было музыки, которая прежде всегда жила в его ушах, сознании, везде. Она молчала. Он только теперь это осознал. И не очень огорчился, отупев от усталости, всего плывущего и качающегося вокруг, от безжалостно палящего солнца, от всего, что было вокруг в ненужном изобилии.

К берегу приближались уже в сумерках. Как и вчера их встречали дети, женщины и собаки. Смело бросаясь в холодную воду, все помогали вытаскивать тяжёлые баркасы на берег, подбадривая друг друга криками. Помогли и женщине со стариком и музыкантом.

И вот их баркас на берегу. Под ногами твёрдая земля. В поднявшейся суматохе разгрузки музыкант снова стоял один. Перед ним в наступающей темноте чернел его сарай с перекошенными дощатыми щелястыми стенами и открытой дверью, из которой никто не вышел навстречу. И музыканту вдруг стало жаль, что этот тяжёлый день кончился. Тяжело переступая в задубевшей робе, он подошёл к своему жилищу. Песок осыпался под тяжёлыми сапогами, отбирая последние силы, и он добрался до сарая уже окончательно обессиленным, и прежде, чем переодеться, пришлось посидеть на ящике у двери, глядя на последних уходящих рыбаков. Потом он всё же переоделся, нашёл в себе силы, чтобы кое-как умыться, лёг на свой твёрдый топчан и закрыл глаза. Снова закачались берег, облака и баркас, и он в испуге открыл глаза. Напряжённый мозг ещё жил пережитым, не отпускавшим так скоро.

- Эй, музыкант! Ты что спрятался? У народа сегодня хороший день.

В сарай вошла его артельщица с висячим керосиновым фонарём.

- Пойдём, я тебя покормлю, а ты сыграй им.

Обида спазмой перехватила горло, заполнила глаза непрошенными слезами.

- Разве вам нужна моя музыка?

- А ты сыграй что-нибудь повеселее, что-нибудь наше, чтобы можно было поплясать и попеть.

Вот так.

Он молча поднёс к фонарю свои ладони с кровавыми мозолями, порезами и негнущимися пальцами с обломанными ногтями.

- Ничего, это-то пройдёт. Приходи, я тебя накормлю. А завтра с собой не возьму.

Когда, не дождавшись, она принесла ему еду в сарай, он снова спал, всхлипывая и вскрикивая, и она не стала его будить, предоставив ему во сне освободиться от тягот дня. Поставила миску и кувшин с вином на ящик у топчана и ушла. У неё было своё, нераздельное и теперь уже вечное горе.

Над землёй и морем простёрлась ночь. Было ясно. Звёзды и планеты вспыхивали и гасли, стремительно падали и взлетали, пронзая небосвод тонкими светящимися мгновенными линиями. Невероятно, но в такую яркую ночь море было совершенно тёмным и давало о себе знать только глухим буханьем о скалы.

В посёлке ещё долго слышались смех и разговоры. Потом всё стихло.

Яркое солнечное утро застало музыканта на горной дороге, уходящей в город, из которого он ещё совсем недавно, переполненный внутренней силой, самодовольный и самовлюблённый, пришёл к людям у моря, чтобы вырвать их из духовного ничтожества силой своей музыки. И вот возвращался, поднимаясь по дороге вверх и оставляя их внизу у моря, оправдывая себя. Они не приняли ни его музыки, ни его самого. Тяжёлым трудом убили в нём источник звуков. И он бежал. Их жизнь – не его жизнь, и этим всё сказано.

Далеко в море таяли пушинки парусов, сдуваемых к восходящему солнцу, а ноги музыканта споро и без устали уносили его всё дальше от моря, и в ушах снова зазвенела, запела вселенская музыка. И только на душе было темно и мрачно, и стыдно. И хотелось скорее убежать.

- 2 -

Музыки было много.

После первого же сборного концерта, в котором он играл «Скерцо» Чайковского, всё переменилось. Случайно собравшаяся разношёрстная публика, неровными кустами занимавшая не более половины большого зала консерватории, так долго и дружно аплодировала, что пришлось к неудовольствию директора-распорядителя играть на «бис» совершенно неподготовленную вещь, и он выбрал «Легенду» Венявского. Закончив, долго, как показалось, слушал тишину, растворяющую последние печальные ноты сильной любви. А потом слушатели стали вставать и, стоя, обрушили на него такой шквал рукоплесканий и криков «браво» и «бис», что музыкант растерялся. Он никак не мог понять и поверить, что это ему, всё ему: и цветы, заготовленные для других и щедро падавшие к ногам, и восторженные улыбки прояснившихся от сильного чувства лиц, и мерный слитный грохот ладоней с требованием ещё такого же потрясения печалью и радостью одновременно, дающего надежду на счастье и новую чистую жизнь, высветленную звуками его скрипки. Как автомат-манекен он уходил за кулисы и, выталкиваемый оттуда, возвращался вновь, угловато, забыто кланялся и плакал. Все видели эти слёзы и ещё больше любили и просили новой игры. Но играть больше он не мог: руки дрожали, пальцы свело судорогой, а сердце билось неровно и больно. И причиной были совсем не те, что неистовствовали в зале, которых он так и не разглядел, а те, что стояли молча у моря, и их-то он видел хорошо.

Сразу же музыканту предложили сольный концерт. Не задумываясь, он выбрал свой любимый, шопеновский. Зал был теперь полон и полон знатоками. От него ждали чуда, и оно произошло, успех был необычайный оглушительный. А он снова не видел и не слышал зала. Оркестр звучал слитно и отдалённо, вторя размечтавшейся скрипке. Даже тогда, когда она уставала и молча никла в бережной руке музыканта, он не прерывал угасавших в затаившемся зале последних певучих нот, сдержанно сострадая и настойчиво возвращая к томительно- светлым и печально-успокаивающим переживаниям композитора поэта. Невидимыми и неосязаемыми нитями скрипка ткала музыкальную паутину, вплетая в прозрачную сеть всех:  музыканта, оркестр, Шопена и публику. Его, музыканта, единственный друг и единственная женщина – скрипка мастера Страдивари. Замолчит, и порвётся сеть. Подаренная учителем, когда тот перестал быть равным ей и перестал слышать, она после моря стала звучать совсем по-другому. По возвращении музыкант побывал у учителя, играл ему, глухому, так, как Богу. Учитель плакал и говорил, что слышит вариации Сарасате – так оно и было – и что мальчик его вернулся настоящим Музыкантом, а он может с успокоенной совестью уйти в мир неземных звуков.

Неизбежное случилось скоро: учитель умер, оставив частицу себя в скрипке Страдивари. Напрасно дотошные математики и физики и бездарные ремесленники музыкальных мастерских искали, ищут и будут искать секреты скрипок великих мастеров. Они забывают, что мастера сами были Великими Музыкантами и в каждую из своих скрипок заложили частичку своей Великой Души, и это она звучит. Звучит и приманивает души других Великих, владеющих скрипкой и равных по силе духа мастеру-изготовителю. Они соединяются, и чем дольше живёт скрипка, тем мощнее она звучит, резонируя на спрятанных в ней великих душах. Нужно только быть Великим тому, у кого она в руках. Музыкант понял это, когда играл Шопена. Он очень старался и волновался, и скрипка звучала не так, как прежде. Он чувствовал, что она живёт, а он только покорно водит смычком и перебирает струны болящими пальцами. Он впервые слышал её настоящее пение, её настоящий голос и весь концерт боялся помешать, сбиться, упоённо внимая каждому совершенному звуку, щедро отдаваемому широко открытыми эфами. Для них не было тогда никого, только он и она. И ещё теряющееся на горизонте спокойное серебристо-рябистое море с широкой бело-пенистой полосой прибоя, перезванивающаяся под убегающей плоской зелёной волной галька и белые паруса, пересекающие тёмно-зелёные тени ослепительно белых облаков, ритмично качающиеся на широких мягких волнах серо-белые чайки, полотна золотых блёсток от огромного восходящего на выгнутый свод солнца на влажных кустарниках и чёрных скалах, на ярко-зелёных волнах, играющие в песке дети и девушка с белым платком в руке, с распущенными жёлтыми волосами, в лёгком платье, бесстыдно облегающем от ветра её стройную фигуру, устремлённую к возвращающимся парусам. Огромное тёплое солнце и маленькая изящная девушка. Он их видел. И не видел и не слышал зала. Даже тогда, когда угасли последние напевные звуки финала, и последний аккорд оркестра остановил мелодию скрипки, когда благодарные слушатели снова приветствовали его мастерство стоя, он улыбался из вежливости и слегка морщился, равнодушно внимая ритуальным аплодисментам, в нетерпении ожидая, когда же можно будет уйти и насладиться возникшим вдруг необыкновенным единением со скрипкой одному. Отклонив все предложения как-то отметить его успех, музыкант, вернувшись домой, торопливо разделся и снова сыграл концерт полностью. Он звучал ещё лучше, ещё мелодичнее и интимнее, чем со сцены. Усталый и взволнованный, он бережно обтёр скрипку и уложил её в тёмно-красное бархатное удобное ложе футляра, хотел закрыть, но передумал и открытой осторожно поместил на широком кресле у изголовья кровати, а сам в изнеможении рухнул на кровать и закрыл глаза. Сон пришёл мгновенно, а с ним необъятное звёздное небо и под ним – переливающиеся разбегающиеся серебряные лунные дорожки на беззвучно колыхающейся широкой спокойной глади моря.

О нём заговорили. Музыковеды и критики спорили о пробуждённой сильным таинственным чувством гениальности, о слитности душ инструмента и исполнителя, о необычной интерпретации казалось бы давно известных произведений, а объявившиеся вдруг старые и новые друзья и знакомые обижались, что он их избегает, женщины настаивали на интимных встречах, собратья-музыканты молча переглядывались, готовя отпор счастливчику.

Для него же начались каторжные будни: репетиции, репетиции, репетиции и редкие концерты, в которых он сам себя ограничивал, добиваясь прежде совершенства в своей игре и требуя того же от оркестрантов и аккомпаниаторов, чем вызвал глухой, а потом и открытый ропот и брань. А он будто не слышал, становился всё требовательнее и требовательнее. Ладно бы только к себе, но и к ним. Возмущение диктаторством и капризами гения возрастало. Музыканта ничто не трогало. Он жил и творил в себе, отгородившись зыбкой стеной прекрасного от всего мира, редко улыбался, не поощрял знакомств, ни с кем не дружил, довольствуясь одной страстью – игрой и одной подругой – скрипкой. Его не любили, хотя и отмечали, что игра после возвращения на сцену стала насыщенной и мягкой, точной и свободной; исчезли контрасты между техникой и содержанием, скрипка полностью отдавалась внутреннему переживанию музыканта, и они вместе были гармоничным целым. Всякий соглашался, что слушать его исполнение, не видя самого исполнителя, - совсем не то.

Напряжение нарастало. Ему ставили в вину всё: и то, что гонорар выше, чем у них, а работают одинаково, и он отказался от оплаты солиста, стал получать наравне с первой скрипкой и аккомпаниатором; и то, что задерживает их на репетициях больше положенного времени, и он всеми силами старался уложиться в отведённое время; и то, что он чуть ли не учит их заново нотной грамоте, сольфеджио, заставляя переосмысливать на свой лад однажды заученные партии, и он по возможности перестал вмешиваться в дирижёрские функции, как можно мягче убеждал аккомпаниаторов в своей трактовке произведений. Но всё было напрасно: неприязнь к нему и неприятие его игры возрастали. И не только в среде музыкантов. Опять куда-то исчезли приятели и знакомые, экзальтированные дамы и боготворящие юнцы и девицы. Он жил среди людей, но в пустоте, и никак не мог понять, что виной его одиночества являются не меркантильные споры, а глубокая и всё разверзающаяся пропасть между талантом и ремесленничеством и серостью. От него требовали, чтобы он закапывал трещину со своей стороны и переходил к ним с повинной головой или хотя бы делал вид, что стремится к этому, как поступают многие разумные таланты, снабжённые практичным характером. Он же, чужой в практическом мире, своей неистовой работой и стремлением добиться совершенства, заново разбудить души давно усопших творцов прекрасного, всё больше уходил от серятины, наоборот, расширяя за собой разделяющую пропасть. Отвергаемый оркестрантами и аккомпаниаторами музыкант успокаивался только дома, где давал волю своей неуёмной жажде открывать и пробовать и играть всё заново и необычно. Скрипка хорошо понимала своего музыканта, он часто с ней советовался, повторяя вновь и вновь казалось бы давно знакомые пассажи, отрывки и целые части любимых пьес и концертов, и когда они находили нужный вариант, скрипка звучала во весь голос, тогда музыкант чувствовал, что они оба удовлетворены. Она всегда лежала в открытом футляре у изголовья кровати, и нередко, проспорив за полночь, они музицировали до утра, счастливые, оставаясь во всём мире одни.

Он по-прежнему продолжал играть в концертах, собирая всегда полные залы, всегда с аншлагом и устойчивым успехом. Ропщущие дирижёры, оркестранты и аккомпаниаторы тем не менее боролись за право играть с ним, потому что это была настоящая слава и реальные деньги. А он, не задумываясь, так и не завёл постоянных партнёров, ещё больше усугубляя свою отверженность кажущимся равнодушием, всегда погружённый в свой внутренний мир непрекращающихся поисков гармонии звуков. Его пытались наградить каким-то орденом и премиями, но музыкант забыл за ними прийти. За неуважение его отлучили от зала консерватории, он продолжал творить в маленьких залах, которые ещё лучше подходили к его камерному исполнению, ореол же гонимого властями ещё больше усилил его притягательность, особенно среди молодёжи.

Долго так продолжаться не могло. На одном из сольных концертов он вдруг испытал давно забытое давящее присутствие зала. Размазались и растворились привычные видения беспокойного моря и кланяющихся тёмных скал, наказываемых за что-то яростным прибоем так, что мириады брызг, разлетаясь, закрывали всё, блестя на солнце и испаряясь в его лучах открывали синюю-пресинюю гладь. На смену этому пришли кашель, скрип кресел, шелест одежды, тихие переговоры, и он вдруг увидел отдельные равнодушные лица, а те, что всегда слушали его молча у моря, исчезли. Музыкант испугался, скрипка жалобно сорвала мелодию, и он с трудом закончил один из самых любимых своих концертов Сен-Санса. Прикрыв глаза, боясь оторвать их от грифа, и обеими руками и щекой, всем телом почувствовав смятение своей любимицы, он, боясь снова взглянуть в зал, предавал композитора. На вызовы не выходил.

После этого провала музыкант долго не играл. Когда же всё-таки решился, уступая настойчивым просьбам импресарио, задёрганного кормящимися от него музыкантами и не особенно разбирающейся дилетантской публикой, то люди у моря ушли ещё дальше, игра была натужной и невыразительной, скучной и неприятной, хотя слушатели всё так же были довольны, не понимая его смятения.

Придя домой, он выпил сразу стакан коньяка, стоявшего с давних времён, ощутил горький вкус забытого обжигающего зелья. Через минуту, как и тогда в море, в глазах всё закачалось, голова стала тяжёлой и плавающей, к горлу, как и тогда, подступила тошнота, и он, шатаясь, опрокидывая мебель и цепляясь за стены и двери, рывком добрался до туалетной комнаты, где его вырвало в белоснежную эмалевую ванну. С отвращением смывая дерьмо и задыхаясь от едких запахов, он навсегда избавился от тяги к спиртному, потому что в редкие случаи новых попыток уйти от реальности перед глазами отчётливо возникала загаженная ванна, мерзкая процедура её чистки и отвратные флюиды блевотины.

Стиснув зубы и внутренне напрягаясь, он попытался интенсивной домашней работой избавиться от преследующих всякий раз, как он брал скрипку в руки, кашля, скрипучего шевеления и равнодушного шёпота концертного зала, но безрезультатно. Его по-прежнему настойчиво приглашали концертировать, убеждая, что слушатели его любят и хотят слышать, что он играет по-прежнему бесподобно, но он-то знал, что это не так, и не соглашался. В конце концов, от него отстали. Запершись и отгородившись от всех и от всего, музыкант пытался найти себя прежнего, но скрипка продолжала звучать глухо, нехотя, лишенная присущей ей певучести, а он в изнеможении бросался на кровать и в прострации мечтал только об одном: забыться навеки. Потом пересиливал себя, снова брал скрипку, она снова не отвечала, и он сначала стал закрывать всякий раз футляр, не в силах глядеть на неё, а потом и вовсе унёс в другую комнату и прекратил борьбу, лёжа на кровати целыми днями с открытыми глазами или слоняясь бесцельно по комнатам и изредка по улицам, а ночами часто просыпался от шума в концертном зале, рывком поднимался с постели, подходил к окну, смотрел на спящие пустынные улицы и глох от тишины в ушах.

- 3 -

И вот он снова на возвышенности, откуда, казалось, совсем недавно навсегда прощался с неприютным морем и берегом.

Сегодня море спокойно. Бледно-зелёное, оно ещё больше светлело, уходя в марево на горизонте. Пологие волны без яростных белых гребешков величаво накатывались на берег, а озёра стоячей воды ярко отсвечивали золотистой зеленью под лучами уходящего солнца. Когда угасающие лучи его вырывались из-за облачной постели, всё море вспыхивало и переливалось зеркальным калейдоскопом. Смотреть было больно и радостно. Далеко внизу билась о бело-зелёный берег с коричневыми проплешинами сорванного дёрна пенная лента прибоя, прерываемая чёрно-серыми громадами скал, уходящих цепочкой в море. Каждая из них была украшена белоснежным венцом никогда не устававших в своей разрушительной силе волн. Иссиня-зелёные глубины около скал контрастировали с пенным венцом, а шевелящиеся в воде космы водорослей усиливали желание заглянуть в сказочный подводный мир. Далеко от берега несокрушимыми гигантами возвышались три пикообразных гранитных останца с пятнисто выбеленными птицами вершинами, на которых безбоязненно гнездились юркие морские уточки. Ниже, почти над самой водой парили ненасытные чайки и бакланы, косо срываясь под ударами ветра ещё ниже, в тесное пространство между волнами, и снова взмывали над уходящей к берегу волной. Дул лёгкий порывистый бриз, накатывая широкие волны на берег. Всё было знакомо и немо отсюда, с высоты. Вдруг от берега к мареву побежала большая тёмная тень синеющего снизу большого облака, спрятавшего-таки сопротивлявшееся сну солнце, и среди ряби волн музыкант отчётливо увидел кланяющиеся белые паруса баркасов, гонимых бризом.

Сердце замерло, а в голове застучала тревожная мысль: успеет ли? Успеет ли он встретить их? Он даже не задумался, почему это надо. Просто он должен быть на берегу, когда возвращаются баркасы. Ослабевшие ноги сами несли его вниз по серпантину пыльной каменистой дороги, а задыхающиеся лёгкие судорожно ловили всё усиливающиеся потоки морского воздуха с целительными запахами морских водорослей и крупного морского шиповника. Из-за высоких кустов и низкорослых дубов и берёз с искривлёнными от холодных ветров и туманов патлатыми вершинами он больше не видел парусов, боялся, что опоздает, и почти бежал. Теперь бежал из города, где было много его любимой музыки, бежал к морю, где её не было, где она была не нужна. И всё же бежал. И успел. Когда, загребая усталыми ступнями сыпучий песок и спотыкаясь о высохшие водоросли и камни, вконец измождённый и мокрый он приплёлся на берег, баркасы уже сбросили украшающие их паруса и на вёслах пробивались к берегу в бурлящем прибое. Рыбаки бесстрашно выпрыгивали в воду и, подталкивая судёнышки сзади и с боков, всё убыстряя их движение, почти неся на руках, выкатывали их на прибойной волне на пологий берег. Плоские днища с глухим шелестом бороздили мокрый песок и гальку, зарываясь килевым брусом, и замирали, сопротивляясь уходящей волне. Опять выглянуло солнце, чтобы в последний раз убедиться, что все баркасы возвратились, и, обдавая их своим неярким уже тёплым светом, сушило избитые бока с чёрными полосами просмолки и пятнами изъеденной солью краски. Привычные руки неторопливо и споро освобождали баркасы от рыбы и снастей. Заняты были все, только музыкант неприкаянно стоял с опущенными руками и косой стыдливой улыбкой, не зная, что делать.

- Эй, музыкант! Иди, помоги.

Он не сразу узнал вдову в объёмистой прорезиненной робе, мокрой и блестящей от соли и приставшей чешуи, в грубом вязаном свитере, закрывающем горло до самого подбородка и сам подбородок. Она откинула капюшон, ветер забросил прядь её тёмных волос с проседью на лицо. Из-за пряди на него приветливо смотрели темно-карие, теперь уже не скорбные глаза мадонны, а глаза всё понимающей и отзывчивой женщины – матери и хозяйки. Музыкант благодарно, с рыдающим всхлипом улыбнулся ей и, спотыкаясь, падая вперёд, устремился к ней всем своим нескладным истощённым телом с руками-плетями, для которых вряд ли была подходящей рыбацкая работа. Но женщина поняла его, поняла тоскливую неприкаянность не только здесь, но и в мире, и не обращала внимания на бессильную и бестолковую суету, молча отодвигая, когда он мешал и не мог, подталкивая к тому, что было ему по силам. С ней работали всё тот же дед и двое подростков, вероятно, её дети. Улов был не особенно богат, но значительно больше, чем тогда. Наполненные корзины, изредка сотрясаемые ещё живущей рыбой, выстроились у баркаса, приятно поблёскивая в быстро тающем свете приморского дня.

- Понесли.

Ему тоже досталась последняя, неполная, корзина, и он, часто перекладывая её из руки в руку, почти волоча, потащил следом за ребятами, бездумно оставив своего бесценного Страдивари в тёплой мягкой тени потрескивающего на воздухе отдыхающего баркаса. Потом музыкант помогал на берегу чистить и мыть рыбу, собирал дрова, носил воду и ещё что-то, с радостью откликаясь на любой зов, довольный своей необходимостью здесь, начисто забыв, что совсем недавно там, наверху, над морем, он был Великим Маэстро.

За широкий дощатый общий стол он уже без приглашения сел рядом с вдовой и, пожалуй, впервые за долгие-долгие дни и месяцы ел много и с удовольствием, беря большие разваливающиеся куски рыбы с общего блюда и запивая их из большой железной кружки терпкой жирной юшкой, отдающей пряным запахом лука, укропа и круглого перца. Когда все насытились, убрали со стола, дети, устав, угомонились, рыбаки закурили, молодёжь ушла в тень, а женщины разошлись по домам, старший попросил:

- Сыграй, музыкант.

Он совсем не ожидал такой просьбы, растерялся, непрошеные слёзы выступили на глазах, и не сразу поднялся, чтобы пойти за всё ещё покоящейся под опёкой баркаса скрипкой. Когда же вернулся, то не решился выйти на матовый серебристо-золотой свет большой оранжевой луны, а спрятался в тень высокого ракитника, с тревогой ожидая услышать привычную фальшь звуков.

Но скрипка запела, да так, что сладко замерло в груди и по спине побежали холодящие мурашки тихого восторга, как будто ей не хватало свежего воздуха моря взамен затхлого воздуха концертных залов. Музыкант чувствовал трепетную вибрацию совершенного тела и податливый отклик на уверенные движения его пальцев и смычка. Они опять стали одним целым. Слёзы застилали глаза, хорошо, что в тени они были не видимы, обильные и облегчающие, примиряющие и очищающие, слёзы вдохновения и любви к жёстким людям у моря. Он импровизировал. Ноктюрны Шопена и «Рондо» Чайковского, «Элегию» Массне и вальс Сибелиуса, пьесы Венявского и ещё что-то минорное, что рождалось в изболевшейся душе и находило отклик у скрипки, всё дарили они рыбакам в этот прекрасный вечер. Заслушавшиеся звёзды стремительно падали, перечёркивая опрокинутый тёмный небосвод, сплошь усеянный сверкающими умиротворёнными душами умерших. Разволновавшиеся невидимые листья вдруг, не удержавшись, вплетали в мелодию свой тревожный шелест, а какая-то птица, не выдержав, с жалобными всхлипами, сбивая в темноте листья, улетела дальше от берега. Даже невидимое грозное море одобрительно хлопало волной и снова затаивалось в слухе.

Слушатели всё прибывали и прибывали. Скоро весь рыбацкий посёлок был на берегу, притянутый завораживающими дивными звуками. Все молча внимали широкому элегическому пению скрипки, замирая вместе с ней на тревожных глиссандо и глубокими вздохами провожая длинные крещендо, радуясь плавным красивым легато и легко покачивая головой и плечами в такт деташе, настораживаясь на стаккато и отдыхая на пиано. Музыкант играл и играл, боясь остановиться и снова потерять нежданно обретённое созвучие своей души и инструмента, играл до тех пор, пока скрюченные судорогой пальцы не начали соскальзывать со струн, терзая мелодию. Тогда он замолчал. Услышал оглушительный прибой и громкий шелест листьев и гальки, увидел яркие перемигивания звёзд и отрешённые просветлённые бледные лица рыбаков с погружёнными в себя глазами, увидел детей, которые смотрели на него внимательно и загадочно, увидел обнявшихся и застывших в объятиях парней и девчат, увидел и понял, что победил, и вся горечь, скопившаяся в сердце, разом ушла, уступив место радости и любви. Он бережно отстранил скрипку от щеки, нежно поцеловал её и заботливо уложил в футляр, потом устало присел на свободный краешек скамьи, нервно массируя усталые пальцы и ожидая реакции своей необычной публики.

Тишину нарушил старший.

- Много раз, засыпая, я думал: хорошо бы увидеть во сне мать. Но она не приходила. Когда же ты играл, музыкант, я увидел её совсем молодой и красивой. Она стояла на берегу, ожидая отца, в голубом платье и с белой шалью на плечах.

- Она никогда не закрывала свои прекрасные длинные волосы цвета высушенных солнцем морских водорослей, - вставил дед из команды вдовы.

- Да, - продолжил старший. – Ветром их далеко относило в сторону, открывая лицо, на котором сияли большие голубые глаза в цвет платью. Они сияли потому, что видели возвращающегося отца, который так любил её голубые цвета.

- Она так любила его, - снова не удержался дед.

Старший больше ничего не сказал, удерживая в памяти дорогие видения.

- А мне привиделся большой-большой город со сверкающими дворцами и чистыми улицами, на которых было много красиво одетых людей. А ещё…- девушка, которая хотела было в избытке чувств поделиться сокровенным, засмущалась, закрыла лицо руками и затихла.

- Мне же пригрезились мои взрослые сыновья, вернувшиеся с уловом на новой лодке, - тихо произнесла вдова и добавила почти шёпотом: - И с ними – отец.

Никто больше не посмел поделиться своим, молча сопереживая неутолимому горю жены и матери. И снова молчание нарушил старший.

- Я не знаю, зачем ты пришёл к нам: очевидно, тебе так надо. Живи у нас так долго, как тебе захочется, и будь нашим гостем.

Он медленно оглядел сидящих за столом и стоящих рядом и остановил свой взгляд на вдове.

- Он будет жить у меня, - тотчас же согласилась она с молчаливой просьбой старшего.

Но музыкант не хотел быть гостем, не хотел быть тем, чем был в прошлый раз: зависимым и ненужным.

- Я хочу в море, - слегка пресёкшимся голосом сказал он. И была в глухом голосе такая твёрдость и упрямство, что никто не возражал. Да и не умели они этого, понимая, что главное – работа в море. Старший снова посмотрел на окружающих рыбаков, ожидая чего-то, и снова сказала вдова:

- Он пойдёт со мной.

Тяжело поднялась со скамьи, властно бросила через плечо:

- Пошли, музыкант, завтра рано вставать: будет погода.

- 4 -

Следующим ясным и безоблачным тихим днём, напоённым солнцем без предела, рыбаки вернулись как никогда рано. Вернулись все баркасы, кроме одного. Не было баркаса вдовы.

Рассказывали, что невесть откуда взявшийся смерч по широкой дуге, целенаправленно и неотвратимо, надвинулся на лодку вдовы, медленно поднял её высоко вверх, разломал, завертел и разбросал по большой окружности. А потом так же молча и не спеша, как будто сделал своё дело, ушёл в море, никого больше не тронув. Ошеломлённые расправой рыбаки прекратили лов и долго и упорно фронтом бороздили место катастрофы. Попадались разорванная снасть и парус, дохлая рыба и обломки корпуса лодки, но людей не было. После полудня, убедившись, что поиски напрасны, они, не испытывая судьбу, ушли.

- 5 -

Долго после этого выходящие вечерами на берег рыбаки слышали стелющуюся и едва слышную далеко в море печальную мелодию скрипки. Тогда старший принёс из дома вдовы осиротевшего Страдивари, раскрыл футляр и оставил инструмент на берегу. Далёкая мелодия пропала. Душа музыканта нашла, наконец-то, успокоение в скрипке, присоединилась к родственным душам Великих.

«Лета любит Роя»

Когда ослепительно-золотое солнце, рассыпая широким веером на ребристой водной поверхности мириады вспыхивающих ярких блёсток и уменьшаясь по мере отрыва от горизонта, сменяло один океан-обитель на другой, к убаюканному в мягких сине-зелёных волнах с белопенными ажурными кружевами острову с широким серебристо-жёлтым ожерельем песчаного пляжа, сжавшего высоко вздымающуюся тёмно-зелёную грудь джунглей, подошла, подгоняемая ленивым утренним накатом, шлюпка, похожая на половину скорлупы кокосового ореха, и, врезавшись острым морским килем в шипяще расступившийся песок, остановилась, подрагивая кормой, подбрасываемой набегавшими плоскими волнами.

Четверо матросов в потрёпанных одеждах и таких же изношенных суконных шляпах с загнутыми по бокам полями в светлых следа высохшей соли моря и пота, раскачивая утлое судёнышко, с трудом подняли и вытащили на берег пятого, одетого так же. Изгибаясь от неудобного груза, вихляясь и волоча ноги, обутые в драные короткие ботфорты, утопающие в песке, понесли его в ажурную тень высокой раскидистой пальмы, накрывающей своими резными широкими и длинными сочными тёмно-зелёными листьями, блестящими под солнцем, небольшой котлован, заполненный кристально чистой фиолетово-голубой водой от невидимого под серо-влажными валунами ручья, сбегающего со звончато-мелодичным перестуком из небольшой тёмной пещеры, таинственный зев которой виднелся высоко в обрамлении оголённых остроугольных красно-коричневых плитчатых скал-сторожей с заплесневелыми струпьями лишайника и настырно цепляющимися низкорослыми согбенными деревцами, порочащими своим убогим видом пышную обильную растительность рядом. Ступенеобразно карабкающиеся вверх скалы неровно выпячивались из чащи прибрежных пальм, эвкалиптов, тиса, красного каменного дерева, затянутых лиановой сетью и пленённых перевитым кустарником, и победно возвышались над притеснителями плоской вершиной, отвесно обрывающейся в бело-зелёно-синюю кипень водоворота в кольце постоянно сырых серо-коричневых глыб, отторгнутых когда-то от скального исполина неукротимым дружным натиском солнца, ветра, дождя и серо-зелёной молоди.

Оставив ношу в подвижной тени пальмы у воды и воткнув рядом, чтобы не занесло песком, широкий топор с длинной рукоятью и два длинных ножа с жёлтыми костяными ручками, четверо вернулись по осыпающемуся следу в шлюпку и привычно-слаженно погребли в море, где ждал их избитый волнами, опалённый солнцем и обмытый дождями парусник с плохо закреплённым верхним парусом на грот-мачте.

В те времена бывало, чтобы не брать греха на душу, оставляли тяжело заболевших матросов на необитаемых островах на волю божью. Чаще всего она оказывалась суровой, но случались и счастливые исцеления.

Когда лодка стала видна с берега лишь мгновениями на плоских гребнях волн, затенённые пальмами береговые заросли разом зашевелились, приоткрылись и выпустили на берег толпу тёмнокожих бронзовых людей, пестро украшенных разноцветными грубыми узорами по голому телу, длинными веерами перьев, браслетами из перламутровых раковин на руках и ногах и короткими юбочками из пальмовых листьев вперемежку с перьями, как это было принято у всех диких обитателей Океании, хотя они и не устраивали модных подиумов.

Из пёстрой толпы аборигенов выскользнул и, крадучись, словно лесная кошка, мягко и плавно приседая и выставив приподнятое короткое копьё вперёд, приблизился к лежащему стройный воин небольшого роста. Осторожно потрогав тупым концом копья неподвижное, отдавшееся прохладному затенённому песку, тело и убедившись в его миролюбии, воин положил копьё рядом, чтобы можно было в любой момент схватить, и, грациозно изогнувшись, приник ухом к груди лежащего, выслушивая токи жизни. По свесившимся небольшим грудям стало видно, что воин – молодая девушка. Услышав неровное трепетное биение живущего сердца, неспособного от слабости дать жизнь всему телу, туземка повернулась к своим и что-то сказала звонким мелодичным голосом, обращаясь к наиболее пышно экипированному туземцу, стоящему впереди соплеменников, очевидно, - вождю. Тот величественно протянул руку с повёрнутой  вниз дланью, глухо брякнули заскользившие от запястья к предплечью браслеты, и сразу же вперёд вышли двое с нацеленными копьями и сноровисто стали приближаться к паре в тени пальмы, изготовляя оружие для смертельного удара. Видно, всевышний и в этот раз не захотел принять участия в судьбе брошенного моряка. Но не тут-то было: девушка не дала свершиться злому року. Она своим небольшим телом почти прикрыла отверженного небесами, что-то звонко прокричала, повторила и замерла, обняв беспомощного пришельца с моря. Палачи остановились и повернулись к вождю, ожидая окончательного вердикта. Тот, помедлив, очевидно, изменил своё решение, потому что двое вернулись и вместе с другими стали сооружать носилки из тонких деревьев, лиан и широких мягких листьев, похожих на папоротник. Закончив, не церемонясь, рывком перенесли матроса на зелёное ложе переносного гамака и вшестером потащили по скрытому в густых зарослях тропического леса серпантину тропы на высокий берег. С трудом выбравшись наверх, все – и носильщики, и камарилья, - остановились у одинокой хижины, связанной из жердей и прутьев, накрытой несколькими слоями пальмовых листьев, слегка побуревших по краям, и ограждённой по периметру сухими брёвнами, положили бесчувственного подкидыша на земляной пол, устланный какой-то тонкой пахучей травой, и ушли, оставив с ним спасительницу.

Когда жизнь к Рою вернулась в первый раз, он тут же чуть не умер окончательно: прямо в лицо ему, почти касаясь, уставилась грубо размалёванная и почему-то бронзовая, а не чёрная, рожа чёрта с закрытыми глазами, давая понять, что минимальные надежды Роя протиснуться в небесное общество оказались тщетными. От страха и разочарования он снова погрузился в небытиё, готовясь к очищающим огненно-паровым испытаниям. Потом он ещё не раз приходил в себя, то погружённым в какую-то липкую и горячую адскую жирную грязь так, что нельзя было повернуть головы, то измазанным каким-то маслянистым соком и спелёнутым узкими длинными листьями как мумия, приготовленная к долгому хранению или, наоборот, к огненной печи, то безвольно лежащим навзничь на ворохе пряно пахнущей одурманивающей травы в тесном кругу мерно танцующих под глухие удары барабана разрисованных и мерцающих в свете огней потных дьяволов, обмахивающих его в такт движениям широкими опахалами из листьев.

Наконец, жизнь всё же пересилила усталость ослабленного лихорадкой, изношенного морской работой и циклическим неумеренным пьянством в портах организма, и Рой очнулся по-настоящему, как будто после долгого летаргического сна. Лёжа на боку, осмысленно открыл глаза и уши, как заново родился на свет, услышал переливчатые трели цветных птиц, увидел желанные райские кущи из ярких крупных цветов и тёмно-зелёной пышной листвы деревьев и кустов – неужели Бог изменил свой суд? – и тёмного ангела с головой в цветном нимбе, сидящего на тёмно-коричневом обрубке дерева и занятого плетением какой-то тонкой сети, очевидно, для человеческих душ. На плече его сидел большой белоснежный попугай с пурпурными щеками, голубыми крыльями и жёлтым изогнутым клювом, которым он нежно перебирал чёрные локоны небожителя и о чём-то чуть слышно ворковал в самое ухо. А тот тут же, как будто неземная птица подсказала ему, повернулся к вернувшемуся к жизни и превратился в того самого чёрта, что чуть не убил страхом, растянул свои лицевые узоры и пухлые, ярко намазанные, красные губы в отвратительной улыбке, пружинисто, не сгибаясь станом, встал, подошёл и поднёс к страждущему пересохшему рту онемевшего пленника большую перламутровую раковину с жидкостью, оказавшейся кисло-горькой, но прохладной и приятной. Рой выпил, не имея сил сопротивляться, и впервые уснул, а не забылся.

Когда вновь открыл глаза, солнце падало в океан, задерживаясь, как обычно, над горизонтом и подрагивая строптиво в мареве гигантских испарений перегретой за день безбрежной воды. Было душно, лицо и тело покрыла испарина, пот горчил глаза и губы, вся кожа была как в мыле, нестерпимо хотелось пить, но Рой боялся, что, если попросит, то снова напоят горьким и сонным, а потому попытался встать и поискать чего-либо утоляющего жажду сам. Предоставленный самому себе страждущий кое-как сел, потом встал на четвереньки, обнаружив, что совершенно голый, на дрожащих ногах и подгибающихся руках дополз до мокрого деревянного цилиндра и не ошибся – там была вода. Рой погрузил в неё всё лицо и, захлёбываясь, лакал тёплую влагу, пока не заполнил всё, что можно, в иссушенном теле, неимоверно устал, сел, опершись о колодину, и, чувствуя от прикосновения к ней приятную прохладу между лопатками, подставил мокрое лицо и спутанные, давно не чёсанные, чёрные волосы теперь уже быстро тонущему солнцу, от которого по бесшумной ребристой водной поверхности стремительно убегали радиальные светлые и тёмные полосы, рассекаемые волнами. И там, где лучи встречались с не видимыми с берега дальними гребнями волн, они вспыхивали слепящими перебегающими фейерверками, затухающими по мере приближения к берегу. Когда солнце скрылось и побледневшие водные полосы, добавив позолоты, переместились на прозрачно-голубой небосвод и опалили подбрюшья застывших в очаровании бело-синих облаков с фиолетовой окаёмкой, а мелкие листочки кустарников затрепетали, с облегчением принимая прилетевший с моря прохладный порывистый ветерок, сгонявший застоявшуюся духоту, Рой на подрагивающих и подкашивающихся ногах перебрался на привычное лежбище и снова заснул, легко и свободно дыша целительным морским воздухом.

Проснулся от холода. Было так темно и ясно, что видны самые отдалённые звёздочки, заставлявшие своим мерным мерцанием сжиматься и расслабляться оцепеневшую одинокую душу, а самые ближние устроили хаотические гонки, вычерчивая на иссиня-чёрном  небосводе ярко вспыхивающие и быстро гаснущие копья. Луны не было. Зубы выбивали непроизвольную мелкую неровную дробь, а все мышцы напряглись, задерживая убегающее тепло проснувшегося тела, и когда кто-то невидимый и неслышимый накрыл его сотрясающееся от спазмов не покидающей лихорадки тело мягким перьевым покрывалом, Рой не спрашивал кто, а просто мысленно поблагодарил. И когда чьё-то горячее тело тесно прижалось к его холодному, вжалось, и пошла волнообразная затихающая дрожь, убиваемая чужим теплом, он опять не спрашивал чьё тело, а снова мысленно поблагодарил ночного дарителя. Наступила болезненная истома, он снова заснул и проснулся только тогда, когда холодящие лучи ослепительного утреннего солнца, прорываясь сквозь шелестящую под лёгким ветром листву, радужным переливчатым калейдоскопом покрыли всё вокруг и дерзко посверкивали в полузакрытые глаза, вызывая непроизвольную безмятежную улыбку беспричинной радости. Истошно орали, звенели, хохотали, вскрикивали, пели птицы и слышался ревуще-шлёпающий накат неохотно просыпающегося океана. Открыв глаза, Рой снова увидел прямо перед собой всё ту же живую маску чёрта, что напугала до потери сознания в первое осмысленное пробуждение, и инстинктивно хотел отодвинуться, но  руки оказались спелёнуты руками чёрта, а во всём теле, во всех мышцах властвовали такие усталость и приятная истома, что не было сил даже шевельнуться, оставалось только с любопытством и опаской разглядывать раскрашенное лицо, стараясь под красками увидеть то, что дала природа. У туземца была гладкая кожа цвета жёлтого эбенового дерева и бронзы, чистый лоб, обрамлённый крупными чёрными жёсткими завитками блестящих волос, большие, теперь закрытые, глаза, удлинённые к вискам и отороченные длинными изогнутыми вздрагивающими ресницами, тонкие дугообразные брови, не очень толстый и широкий нос, пухлые, резко очерченные губы, мягкий подбородок и высокие скулы. Чем пристальнее Рой вглядывался, тем больше убеждался, что это лицо не ангела или чёрта и не из половины адамовой, а лицо девушки-туземки. Как только он осознал это, то тут же почувствовал горячее жжение её тесно прижатых грудей и живота. Это она согревала прохладными ночами, выхаживала как могла, когда бог неоднократно призывал его душу на суд и, снизойдя к усилиям и мольбам тёмного языческого адвоката, простил и вернул грешную душу в болящее тело, наказывая тем неправедную моряцкую жизнь. Когда маска открыла глаза, и они оказались такими чистыми и маняще синими, как две миниатюрные океанские впадинки, сомнения у Роя окончательно пропали – с ним рядом, касаясь всем телом, лежала девушка, и от мысли той опять стало так жарко, что его жар мгновенно передался ей. Она, отбросив перьевое покрывало, вскочила на ноги, насторожённо уставившись на  того, кого раньше не боялась и согревала долгие тёмные ночи. На ней ничего не было, и Рой, не двигаясь, чтобы не вспугнуть, восхищённо впитывал изящные формы живой бронзовой статуэтки, - уж никак не чёрта – резцом бога на которой нельзя было ни убавить, ни прибавить. Убедившись, что чужеземец всё ещё слаб и опасности не представляет, туземка отошла в угол хижины, опоясалась растительной юбкой, нанизала на руки и на ноги браслеты, увенчала смоляные кудри короной из длинных разноцветных перьев неизвестных птиц и, закончив утренний туалет, вернулась к наблюдавшему за ней Рою, присела рядом и улыбнулась, открыв ровные белые зубы с желтизной у дёсен. Пора было знакомиться.

Рой сел, обнажив свою безобразно белую рыбью грудь, заросшую спутанными рыжими волосами с медным от загара треугольником вверху, переходящим в такого же цвета шею, и, ткнув себя большим пальцем под горло, назвался:

- Рой!

Она поняла и повторила его жест на себе:

- Лета!

Обрадовавшись удачному началу представительского диалога, Рой стал подниматься, но вспомнил про своё неглиже, засмущался и сел, спрятав срамные места исхудавшего донельзя тела под покрывалом, провёл от шеи до колен по туловищу, спросил с надеждой, протянув просительно руки ладонями вверх:

- Где? Дай.

Лета поняла, вздохнула, виновато опустила свои морские втягивающие глаза, немного помедлила, не решаясь расстаться с нечаянно приобретённым добром, потом пошарила рукой под настилом хижины, достала шляпу с нательным крестиком на донышке, с сожалением положила рядом с Роем и смиренно затихла, не глядя на него и ожидая негативной реакции ограбленного пришельца. Тот понял, что больше ничего не получит: всё, что ей досталось, она отдала, а остальное, конечно, поделено между её собратьями и безвозвратно потеряно. Он невесело усмехнулся, представив себя в шляпе и нагишом. Уловив его настроение, Лета сняла с боковой жердины и подала сплетённую и связанную ею травяную юбочку, украшенную перьями, и, радостно и горделиво расширив и без того большие глаза-океаны, ждала похвалы и благодарности. Что ж, приходится одеваться по местной моде, в шляпе он будет даже щёголем. Внутри её, в потайном кармашке остались в сохранности игла с нитками, булавки, крючки для рыбной ловли с шёлковой лесой и небольшое увеличительное стекло, с помощью которого Рой раскуривал свою пропавшую ореховую трубку. Сразу же нестерпимо захотелось курить, но с этим придётся повременить, если не отвыкнуть совсем.

Когда он всё же встал и, отвернувшись от Леты, не в пример ей стесняясь своей наготы, путаясь в лиановых завязочках, напялил кое-как юбочку, портниха звонко рассмеялась, радуясь и тому, что он, наконец, ожил по-настоящему, и тому, что хоть чем-то стал похож на соплеменников, а значит роднее и безопаснее, а потом нырнула в гущу кустов, как испарилась, а Рой занялся знакомством со своим обиталищем, в которое неизвестно как попал, хотя и предполагал, что брошен здесь капитаном умирать после того, как не смог подняться с койки для корабельной работы, - это Рой ещё помнил – а выжил, благодаря Лете и туземцам.

А вот и они, легки на помине. Неизвестно когда и как появились, вдруг разом встали полукругом, даже и кусты не пошевелились, все как один друг на дружку похожи, раскрашены чёрной, белой, жёлтой и красной красками, только вглядевшись, можно заметить, что узор у каждого свой, тем и отличались, но в пестряди красок, в ряби узоров все выглядели одинаково, и только один, что стоял чуть впереди, вносил дисгармонию в цветастую мозаику напяленной на себя одеждой Роя, которую тоже успел измазать краской. По тому, что вся она - куртка, рубашка, штаны, полуботфорты, - досталась ему, легко понималось, что это вождь, глава племени. Как его приветствовать? Рой снял шляпу и махнул медленно в сторону, выставив левую ногу и наклонившись, далеко выпятив обнажившийся тощий зад, словом, всё сделал так, как делают при встречах распетушонные щёголи и как ему самому нравилось.

Не того мнения был местный владыка. Он величаво животом, надутым как барабан, так что на нём не сходилась куртка, а рубашку пришлось разорвать вдоль, вперёд приблизился к воскресшему чужаку и резко ударил по плечу, оставив давящую пухлую свою ладонь на месте удара. Рой не понял, что от него требуют, и стоял, насторожённо вглядываясь в изувеченное красками и избытком жира лицо повелителя аборигенов. Выручила Лета. Она опустилась на колени рядом с незадачливым новоиспечённым подданным, оперлась ладонями о бёдра и смиренно склонила голову. Матрос понял подсказку и сделал так же. Подсказка оказалась с подоплёкой. Искоса, неудобно взглядывая снизу на местного сатрапа, Рой увидел удовлетворённую улыбку, превратившуюся из-за раскраски в устрашающую гримасу. Так, улыбаясь то ли сатанински, то ли божески, не поймёшь, закамуфлированный повелитель соизволил наклониться над смиреной парой, соединил правые ладони Леты и Роя и что-то свирепо пролаял, вызвав троекратный одобряющий рёв подчинённых, салютовавших словам вождя поднятыми и сотрясаемыми копьями, а Лета приблизила своё хотя и раскрашенное, но уже привычное и не такое отталкивающее лицо к лицу пленника, потёрлась своим носом о его нос, обняла за плечи, и Роя осенило: его, помимо его воли, окрутили, он как в сказке воскрес, чтобы стать не простым забулдыгой-матросом, а царским зятем. Что ж, за спасение он готов стать родственником хоть самого дьявола, который уж точно опекает это племя, по крайней мере, похож на них обличьем.

Свершив своё злое-благое дело, вся пёстрая колючая свора разом исчезла так же, как появилась, не шелохнув ни листочка, ни веточки, а Лета потянула Роя за руку вслед неторопливо уходящему вождю по хорошо протоптанной тропе, завешанной густыми зарослями переплетённых лиан, вглубь острова, туда, наверное, где было их стойбище.

Так и оказалось. Скоро они вошли в широкий круг пальмовых хижин, подобных той, что стала лазаретом-изолятором для Роя, но больших размеров, вплотную окружённых нетронутыми джунглями и перенаселённых чертями и чертенятами, высыпавшими наружу, чтобы увидеть нового необычного соплеменника, подаренного морем. В центре вытоптанного и утрамбованного босыми ногами круга нестерпимым жаром, пересиливающим солнечный, дышало, медленно замирая, бронзово-пепельное зольное основание огромного костра. Огненные змейки неожиданно пробегали по нему, обнажаемые от пепельно-серой золы лёгкими порывами ветра, и снопы тусклых искр поднимались, опаляя здоровенную тушу свиньи, упокоившуюся на вертеле. Рядом, с двух сторон, на параллельных длинных вертелах скупо истекали янтарным жиром какие-то ободранные птицы и мелкие звери. Поодаль несколько женщин с сильно отвислыми грудями что-то толкли, месили, взбалтывали в бадьях, выдолбленных из целых стволов деревьев, пользуясь только руками, блестевшими хорошо вымытыми в болтанке светлыми ладонями и розовыми ногтями. Всё живое, включая длинноногих кур, жёлтых тощих и тоже длинноногих собак и густо обросших чёрно-бурой щетиной и, естественно, длинноногих свиней, было в возбуждённом непрерывном движении, подогреваемом горячими парами преющего и запекающегося мяса. Очевидно, готовился пир по случаю получения Роем местного гражданства и свадьбы дочери вождя.

Вдыхая флюиды разопревшего, раздираемого внутренним жаром мяса так, что становились видны всё больше и чаще появляющиеся извилистые трещины на обгоревшей коже свиньи, Рой ощутил вдруг такой голод, что ради одного куска, кусочка, согласен не только на свадьбу, но и на собственные похороны. Как же давно он не ел по-настоящему! Даже подташнивало. И он вместе с будущими согражданами тоже впал в нетерпеливый ожидательный транс, тормозящий все мысли и желания, кроме одного: скорее бы заполучить свою долю свежатины, - жениху непременно должны уделить больше – вонзить в кусок онемевшие от предвкушения зубы, оросить соком и жиром обсохшие язык, нёбо и глотку, слегка пожевать и, не мешкая, отправить в желудок, уже напоминавший о себе тянущими спазмами. Наконец-то, он как следует поест.

Почти так оно и случилось, если не принимать во внимание конфуза, приключившегося с женихом, который довольно быстро, первым, наелся так, - а ели только мясо, разорванное на крупные куски и выложенное на пальмовые листья перед всеми сидящими по окружности, - что не мог ни соображать, ни пошевелиться. Ослабленный болезнью и долгим воздержанием организм не справлялся с переработкой тяжёлого мясного продукта и одновременным поддержанием активного тонуса, и в результате Рой постыдно и крепко заснул, сидя рядом с невестой и тестем, у которого живот-барабан казался безмерным и только лоснился и твердел от неумеренно закладываемой в него пищи. К тому же, мясо запивали мутно-белым забродившим кокосовым соком с какими-то корешковыми добавками, плавающими поверху, и хотя ему было далеко до убойной силы привычного рома, но всё же хватило, чтобы довершить полное отключение осоловевшего мозга. Безвольно повиснув между двумя соплеменниками, оттаскивающими его от опротивевшего пиршественного круга, Рой напоследок успел ещё смутно увидеть довольно ухмыляющегося тестя, а потом вырубился напрочь, очнувшись только ночью в привычном тесном платоническом общении с Летой в новой просторной хижине, построенной, очевидно, для молодожёнов.

Рецидивы лихорадки ещё несколько дней после этого валили его в сон, в забытьё, трепали наболевшее до ломоты тело, не считаясь со временем и обстоятельствами, а потом, сдавшись, отступили, и Рой почувствовал каждой клеточкой, каждой жилкой, каждой мышцей, всем своим приподнятым звенящим настроением, что окончательно выжил. Бог выставил его из своей приёмной, отдав Лете. А та, казалось, не оставляла выздоравливающего ни на минуту, ловя каждое желание, исполняя каждый намёк, болезненный каприз, а он постоянно требовал еды и питья, днём и ночью. Не было сомнения, что инициатива свадьбы исходила от неё, а вождь не смог отказать своей необычной и, очевидно, очень любимой дочери. Чем-то очень понравился светлокожий моряк тёмнокожей дикарке с таинственными синими глазами, и чем дальше, тем больше. Может быть тем, что она, неведомо самой зачем, спасла его от смерти интуитивно, повинуясь божьему эксперименту по соединению душ чёрной и белого, избавила от болезни, выходила, выпестовала заново, как мать дитя, и любовь её неосознанно была больше материнской , только-только зарождающейся, пробуждающейся во взрослеющей девичьей душе, любовью самой сильной, безграничной, властной, нежной и неуёмной. Рою просто повезло. Для него же, воскресшего, все причастные к этому приятному событию, были симпатичны, тем более – Лета. Загрубевший в мужском рыбацком экипаже, собираемом не из самых лучших слоёв общества, в кабаках и в мимолётных пьяных свиданиях с портовыми шлюхами, у которых тело всегда холодное и неживое, он не воспринимал всерьёз такого не моряцкого чувства, как любовь. Везде и всюду для него и для каждого рядом главным было – выжить. На море и в стычках на берегу – не до расслабляющих чувств. Известно, что мужчины взрослеют позднее своих подруг.

Однажды возлюбленный бронзовой наяды очнулся от неимоверной жары. Солнце с трудом удерживалось на выбеленном от зноя крутом скате небосвода, предвещая близкое наступление длинного душного вечера. Голову разламывало, казалось, что мозги засохли, скрипят и заклинивают при каждом резком движении, влажное тело изнывало от непосильных испарений и зудело от многодневной грязи, смешанной с красками, отслоившимися от тела Леты. Нестерпимо хотелось всё смыть, очистить поры, дать доступ свежему воздуху к выздоравливающему организму. Пусть это будет очистительным омовением перед новой неведомой жизнью. Рой поднялся, пошатываясь от сна, духоты и слабости, нахлобучил шляпу, боясь снова её лишиться, привычно опоясал чресла зелёной робой, критически и с сожалением осмотрел свои ноги, отвыкшие от гладких досок палубы и не знавшие прикосновения неровной мягкой и колючей, холодной и горячей, мокрой и пересохшей, такой непривычной и пугающей земли, перевёл взгляд на ступни сидящей рядом и внимательно следящей за его сборами Леты, затвердевшие до такой степени, что казались твёрже его ботфорт, реквизированных любимым тестем.

Выйдя на запёкшуюся площадь и позвав жестом супругу, Рой даже съёжился от мгновенного теплового удара разъярённого солнца. Все уважающие себя соплеменники попрятались в тень продуваемых жилищ, затихли во сне или в изнывающем дремотном ожидании прохлады, только двое щенят неопределённого жёлто-бурого окраса, ошалевших от перегрева и пытавшихся по неопытности забыться в ленивой потасовке, с недоумением уставились на вылезшего из большой конуры в неурочное время необычного туземца, сплошь выкрашенного белой краской, и, тяжело дыша, вывалив белые языки до предела на сторону, выжидающе смотрели, раскорячив разъехавшиеся задние лапы. А белый туземец, быстро перебирая, приплясывая босыми изнеженными подошвами на земляной сковородке, кое-как подошёл к почти угасшему серому кострищу, поманил Лету и показал округлыми движениями ладоней, что ему нужен какой-либо сосуд, чтобы собрать золу. Она поняла, ушла в ближайшую храпящую хижину и тут же вышла с круглой открытой коробкой, сделанной из широких длинных засушенных листьев, связанных крепкими стеблями травы. Он взял коробку, поискал глазами чего-нибудь загребающего и накладывающего, не нашёл и стал собирать пуховую нежную верхнюю золу, почти пепел, своими природными инструментами, стараясь не прихватить горячей массы. Наполнив коробку, Рой повернулся к самоотверженно запекающейся под солнцем Лете, изобразил разгребающие движения руками, обтёр ими сверху донизу тело, так что озадаченные щенята разом склонили головы набок, но восприимчивая подруга снова поняла, кивнула, прихватила из хижины лёгкое короткое копьецо и легко пошла, не оборачиваясь, за круг хижин в джунгли, где они неразлучной парой тут же вступили на хорошо продавленную босыми ногами тропу с многочисленными обнажёнными и отполированными голыми подошвами корнями, спускающуюся зигзагами в зелёную преисподнюю. Шли недолго, но когда вихляющая и низко завешанная всякой цепляющейся растительностью тропа спустила их на пляж, так и не открыв хорошо спрятанную где-то рядом их маленькую прибрежную дачу, постоянно напряжённые полусогнутые ноги Роя подкашивались, со всего тела струями стекал грязный пот. Узник, выбравшись, наконец, из зелёного душного плена, рухнул на песок, чтобы отдышаться и набрать полную грудь лёгкого солоноватого морского воздуха, разительно отличающегося сочностью, запахами и свежестью от затхлого верхнего, в стойбище. Абсолютно сухая Лета стояла рядом, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, и Рой, глядя на неё снизу, снова, сквозь усталость и недомогание, подивился совершенству форм своей местным чёртом данной жены. Последнего факта он так и не воспринимал всерьёз, считая девушку скорее сестрой, а ещё больше – добровольной сиделкой при нём. Само слово «жена» для него было чуждым, не говоря уж о сути. Он просто вынужденно участвовал в туземном спектакле, платя ролью за жизнь. Вздохнув ещё раз глубоко и облегчённо, Рой поднялся, с отвращением сдирая с тела прилипшие листья, и пошёл вслед за непонятной пока ещё родственницей, показывающей рукой на высокую, широко разветвлённую, пальму. Там, в тени её, у большой круглой природной ванны с чистейшей холодной и очень вкусной водой – он сразу же попробовал и еле оторвался, чуть не осушив весь резервуар, - Лета мимикой – теперь наступила его очередь понимать её порывистые и очень точные движения – показала, как он попал сюда, - Рой даже пытался разглядеть вмятину на песке от своего тела – как его нашли, как хотели убить, но она отстояла, - значит, дважды спасла ему жизнь, чем же ему оплатить двойной дорогой дар? – рубящими ударами правой руки и двумя сцепленными руками показала, что с ним были два ножа и топор, бесследно исчезнувшие, очевидно, в бездонных закромах тестя-царя, а как бы пригодились главе новой семьи, не знакомому с инструментом и навыками местных умельцев.

Когда пантомима о его пришествии и счастливом спасении закончилась, Рой подошёл к девушке, становящейся всё ближе и дороже, взял её ладони, сжал в своих и приложил с благодарностью к волосатой потной груди, вызвав у Леты обычное для всего их женского рода смущение: бронзовые щёки высветились красной медью, а синие глаза совсем потемнели и спрятались за густыми повлажневшими ресницами. Так они постояли немного, впервые соприкасаясь душами, и Рой подумал, что если бы её приодеть да вымыть, - да, да, в первую очередь отмыть от изуверской краски, - то не стыдно было бы появиться вместе с ней в любой таверне, которые знал, на любом побережье, и немало возникло бы драк за туземную красавицу, но он бы отстоял её от всех претендентов. Она – моя, подумал он осознанно, засмеялся от удовольствия, отпустил руки Леты и легко зашагал по мягкому песку к морю, вглядываясь в безбрежные водные просторы и непроизвольно выискивая хоть какой-нибудь маленький далёкий парус. Но море было пустым и чуждым. Постояв с минуту, выжидая ещё – а вдруг! – он с горечью вздохнул, зная, что необжитые туземные острова редко заманивают рыбацкие шхуны, и вошёл в воду, остужая себя её прохладой. Подошла Лета, показала вытянутой рукой вдаль, на видневшуюся поодаль, забежавшую в море тёмно-зелёными глыбами скалу, очевидно, приглашая на более удобное место, - так, во всяком случае, понял Рой – и они пошли к скале рядом, загребая ногами набегавшую шипящую воду, неустанно  в безвременье шлифующую и без того мелкую округлую гальку и приятно холодящую ступни и икры, а вместе с ними – импульсами – и всё тело.

Шли рядом и, часто поворачиваясь друг к другу, улыбались, протягивая и закрепляя ниточки дружбы, симпатии, а может быть чего-либо и большего. Дошли до скалы и пошли по воде вдоль отполированных яростно бьющими волнами погружающихся уступов, пока она предупреждающе не забурлила выше колен. Тогда вскарабкались на торчащие из воды глыбы, помогая друг другу и смеясь над неловкостью движений непривычного к скалолазанию новоиспечённого туземца. Обогнув скалу, выбрались на берег небольшой открытой бухточки, сужающейся в каньон между двумя давно потухшими вулканами, прародителями острова. Судя по мощному давящему гулу падающей воды, ущелье, напрочь закрытое непролазными торчащими, лежащими, стоящими и свисающими во все стороны зарослями переплетённого в жестокой борьбе за воздух и солнце кустарника, кайфующего на тёплой и влажной почве,  в верхней части было закупорено водопадом,, в бессилии преграждающим путь убегающей в бухту горной речке. Древнее русло неудержимого потока хорошо угадывалось по тёмно-синей глубинной воде, узкой полосой уходящей от каньона в море, где её движению ещё раз препятствовала скрытая под водой коса шельфового мелкого галечника, намытого прибоем.

Берег бухты, куда пришли молодожёны, был изувечен широким окаменевшим потоком чёрно-зелёной лавы, когда-то пытавшейся добраться до успокоительной прохлады морской воды и остановленной остужающим влажным прибрежным туманом. Неровная, местами вздыбленная поверхность каменного потока изобиловала трещинными шрамами и овальными оспинами самого разнообразного размера и глубины, и все они были заполнены нагретой солнцем  водой. К этим-то природным ваннам и привела Роя чистоплотная молодая жена. По всей вероятности, баня на открытом воздухе постоянно использовалась туземцами, но Рой надеялся на антисептическое действие прилива, ежедневно обновлявшего воду в каменных тазах. Во всяком случае, сейчас она была чиста  и тепла. Что ещё надо заплесневевшему телу?

Он выбрал одну из ванн, куда можно погрузиться по пояс, поставил рядом принесённую золу, инстинктивно отвернувшись от Леты, неловко скинул свой единственный наряд и сразу же спрыгнул в воду. Напрасно он старался спрятаться: вода оказалась такой прозрачной, что все его потаённые места стали увеличенно видны ещё лучше, чем на воздухе. Да и от кого он прятался? От Леты, которая издали наблюдала за ним и знала его тело не хуже его самого? Эта успокоительная мысль немного примирила с необходимостью не только самому видеть, но и показывать своё голое некрасивое, обросшее клочьями бурых волос, тело. Прочь мужскую стыдливость, привитую той жизнью и христианским воспитанием, надо начинать жить по здешним канонам. Он набрал в ладони золы, надеясь, что она хотя бы немного заменит отсутствующее мыло, - кто-то когда-то где-то трепался, что ею можно вымыться, - смочил водой и стал осторожно, не торопясь, драить свою зудящую грудь. Ещё раньше решил, что если зола не поможет, он отдраит себя песком, даже галькой, как бы ни было больно, но станет чистым, как после праздничной купели в забытом детстве. Однако зола действовала и неплохо – кожа сразу же покраснела, стала заметно чище и новее, похоже, что вспомнившийся ко времени пионер-гигиенист не врал. Воодушевлённый первым успехом, приспосабливаясь к непривычному чистящему средству, в котором попадались предательские твердые золинки, Рой вымылся до пояса, а потом, пренебрегая бесстыдным интересом местных дам, вылез из ванны и соскрёб грязь с нижней части тела и с того, что прятал, снова спрыгнул в уже мутную воду и с наслаждением промыл свалявшиеся волосы на голове. Для спины необходима была помощь местной банщицы. Лета охотно отозвалась на его призывный жест и, не спрашивая, смочила спину сидящему со спущенными в воду ногами всё более белеющему мужу, щедро обсыпала его золой и мягкими эластичными движениями маленьких нежных ласкающих, а не моющих, ладошек заскользила по спине и бокам так, что Рой вдруг стал погружаться то ли в сон, то ли в нирвану, ощущая прикосновения любящих рук давно ушедшей к Богу матери.

Когда приятно-одуряющая процедура закончилась, он, помедлив, резко повернулся к сидящей на корточках Лете, схватил её за талию и, быстро опрокинув, вместе с ней ухнул в воду, подняв кучу мутных брызг, залепивших глаза и уши. Погрузившись с головой, они оба, барахтаясь в слепоте, мешая друг другу, цепляясь за чужое скользкое тело, с трудом поднялись на ноги и разом уставились лицо в лицо: она – насторожённо и испуганно, он – с виноватой выжидающей ухмылкой, боясь получить оплеуху за грубую импровизированную шутку. Чтобы как-то сгладить возникшую неловкость и умерить негативный эффект от своих дурных манер, Рой тихо положил руки на плечи девушке, слегка сжал их, показывая, что ничего плохого не задумал, ей нечего опасаться, а потом утопил в своих больших ладонях её лицо, ощутив мгновенный жар вспыхнувших щёк, и легко водил пальцами, едва касаясь, по затвердевшим вдруг губам, по прикрытым векам и жёстким бровям, по зарозовевшим щекам, отдавая малую толику тепла, затраченного ею на него долгими болезненными ночами. Потом сам застыдился невесть откуда взявшейся нежности к дикарке и, заметив, что лицевая краска под мокрыми пальцами расходится, обмакнул их в золу и стал тщательно и очень осторожно снимать обильный макияж. Лета и эту процедуру приняла спокойно и безропотно, учась, сама того не понимая, покорно принимать мужнины руки и мужскую власть. Рой, освоившись и уже не боясь, твёрдыми руками развернул девушку к себе спиной и стал отмывать краску здесь, а ей жестами предложил, стыдясь ещё сделать сам, взяться за фасадную часть с её целомудренными местами. Вдвоём они быстро управились с божественным юным телом, а то, что оно изваяно всевышним, не подвергалось сомнению, - того, что скрывалось под краской, дьяволу создать не под силу. Не сдержавшись, Рой притянул Лету к себе, легко обнял и поцеловал сначала в мокрый лоб, потом в высохшие от внутреннего жара щёки и, наконец, в непривычные к этому горячие шершавые губы, а она, повинуясь заветам праматери Евы, прикрыла потемневшие глаза, сникла в истоме, принимая глубоко в себя ласку, даримую им. Дрожащей рукой Рой провёл по её гладкой спине от шеи вниз, по выемке на пояснице, коснулся скрытых водой и всё равно тёплых ягодиц, и тогда она встрепенулась, не готовая так быстро сдаться, резко отстранилась верхней частью тела, посмотрела внимательно в его глаза, оценивая искренность чувств, тихо и удовлетворённо рассмеялась глухим грудным смехом, вырвалась из его рук, ловко выскочила из семейной ванны и побежала, оборачиваясь и смеясь призывным звонким смехом.

С разочарованием и досадой Рой посмотрел ей вслед, но принял игру, - а что ещё оставалось? Он неловко выкарабкался из ямы и зарысил за беглянкой, обжигая вымытые подошвы раскалённым плато, которое, казалось, оплывало от жары в море. А та прыгнула в новую купель и ждала, смеясь и гулко хлопая ладонями по воде. Когда же преследователь подбежал, то обеими руками щедро брызнула чистой прохладной влагой, и он, зажмурившись, ничего не видя, прыгнул к ней, пытаясь ухватить, но не тут-то было! Лета уже исчезла, уже была на пути к новой ванне, всё так же зазывно и задорно смеясь, радуясь наставшему, наконец, счастью быть желанной для любимого человека. А тот, хотя и знал, что ему не угнаться за ней, не сдавался, не хотел, не мог принять поражения из мужского самолюбия, упорно перебегая от одной заполненной водой каменной вмятины к другой, уже с некоторой злостью преследуя игрунью, пока Лета не решила усложнить ему задачу и не бросилась в лагуну, прорвалась сквозь бурляще-расступающуюся прибрежную воду, переплыла по-лягушачьи глубинный речной поток и встала в воде на другой стороне. Увидела, что Рой почему-то остановился, и замахала ему руками, испугавшись, что переиграла.

Нет, Рой не был на неё в обиде, просто замер, зачарованно глядя на распластанное в изумрудной воде бронзовое тело, извивающееся в прозрачных, вспыхивающих на солнце пузырьках. Он вспомнил многочисленные корабельные байки о загадочных завлекающих прекрасных  наядах, русалках и прочих посейдоновских искусительницах матросских душ, тоскующих по женской ласке. Слушал тогда и удивлялся, с какой готовностью, беззаветно, отдавались на погибель герои сказаний, и вот сам готов броситься, не раздумывая, вслед за одной из них. И только собрался это сделать, как замер, окаменевший, устремив нечаянно брошенный взгляд в море, где отчётливо виделся тусклый серо-белый высоко поднятый треугольный спинной плавник акулы, резавший поперёк невысокие набегавшие волны. Морскую хищницу, оказавшуюся недалеко от залива, вероятно, привлёк громкий шум воды, поднятый радостной и беззаботной наядой, и она, уверенная в том, что найдёт в шуме ничего не подозревающий и уверенный в безопасности косяк резвящейся рыбы, медленно и осторожно пересекла мелководный шельфовый барьер и выплывала по глубокой воде затопленного русла реки в залив, устремляясь на дразнящие подводные звуки и необычный запах жертвы, готовясь в любой момент к разящему броску.

Что делать? Мысли в голове Роя вспыхивали и гасли, мешая сосредоточиться, а там, в синей полосе всё так же по-детски прыгала, хлопала по воде и призывно махала рукой Лета, всё так же прямо и медленно продвигалась к ней та, незваная, для которой красота была чем-то второстепенным. Скоро должна наступить развязка.

Не быть этому! Рой и сам не понял, как очутился в воде, гоня грудью бурун, словно быстроходный корвет, идущий под всеми парусами на абордаж, и держа высоко поднятые над водой руки с зажатыми в одной из них – здоровенным камнем, а в другой – лёгким гибким копьецом-тростиночкой Леты, не понял и не знал, зачем он вообще бездумно рвётся к тем двоим, повязанным вдруг одной судьбой, что он сможет сделать. Все лишние мысли ушли, осталась главная: успеть помешать свершиться злу. Тугая резина воды упиралась в грудь, охватывала бока, предательски мешая движению, разжигая злость, ярость, ненависть к легко скользящей впятеро большей его туше. Он рвался сквозь упрямившуюся воду, не видя ужаса в глазах Леты, застывшей при виде угрожающего облика, не видел и не чувствовал воды и воздуха, неба и земли, своего тела, вздыбленных рук, а видел только ненавистный плавник и скрытую под водой и уже хорошо различимую почти неподвижную серо-серебристую огромную рыбину, легко продвигающуюся сквозь прозрачную плотную толщу, тогда как ему каждый шаг, каждое движение давались с трудом. Только бы успеть, всё остальное потом, всё остальное не важно.

И он успел, почти успел.

В образовавшемся равностороннем треугольнике, где они с Летой занимали углы основания по обе стороны тёмно-синей донной прогалины, акула медленно, опасаясь непривычного мелководья, но не в силах отказаться от добычи, сокращала высоту, оказавшись вдруг на одинаковом расстоянии от двух одинаково пахнущих жертв. Это её смутило, она приостановилась, выбирая одну из них, и Рой помог ей, бросив камень, который не долетел до тупой морды пару десятков шагов, но этого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание нападавшей, и она, больше не раздумывая, неумолимо двинулась к неведомо откуда взявшемуся камикадзе, переворачиваясь в последнем движении на бок, чтобы надёжнее ухватить того, кто бросил не просто камень, а наглый вызов ей, властительнице здешней акватории. Замерев, не в силах оторвать глаз от надвигающейся смерти, Рой не видел, как Лета, тоже, наконец, заметившая акулу, отчаянно колошматя руками и ногами, - только мелькали в воде розово-жёлтые подошвы и ладони – устремилась к спасительному берегу, далеко отклонив голову назад, как преследуемая степным хищником лань. Он не видел и как она выбралась на безопасную мелкую воду, а видел только нацеленную на него огромную перевёрнутую тушу с отвратительной пастью убийцы и один круглый глаз, холодно разглядывающий сквозь прозрачную синь то, что ей надо разодрать, окрасив всё вокруг упоительно дурманящей кровью, заглотать быстро и без разбора, полагаясь на выносливость своего жёсткого всё переваривающего желудка, и уйти в море. Остался один завершающий рывок. Но прежде Рой в отчаянье от своего бессилия успел вонзить деревянную иглу-копьё в огромный нос, будто она могла остановить смертельный ход хищницы. И сразу же ощутил, что выброшен из воды мощнейшим пинком и летит в потоке, забившем глаза, уши, нос, рот, беспомощно размахивая руками и ногами в инстинктивной попытке принять положение, близкое к вертикальному. Не успел и плюхнулся обратно в воду спиной, погрузился на неглубокое дно, наглотался горько-солёной влаги и кое-как, шатаясь, встал, очутившись на другой стороне глубинного жёлоба, мокрый, взъерошенный, испуганный и обалдевший. Ещё не совсем придя в себя, трудно побрёл к берегу, чувствуя пятками, лодыжками, спиной, задницей, каждой частью оглушённого тела скорую боль от беспощадных догоняющих челюстей и подвывая от жалости к себе, от страха и обиды на всех и на Бога в первую очередь, спотыкаясь и падая, захлёбываясь и отплёвываясь, размазывая на лице солёные слёзы, выбредал живым трупом к протянутым рукам Леты, ожидающей на широком выступе скалы. Когда вода опустилась ниже пояса, он, не соображая, что теперь-то уж нечего бояться, бросился бежать, нелепо поднимая закостеневшие ноги и вздымая тучи брызг, пока единым махом, будто и не было боли и смертельной усталости, вскочил на уступ и оглянулся: акулы не было.

Вздрагивающая волнообразной крупной нервной дрожью Лета припала лицом к груди вновь обретённого любимого человека, засопела в так нравящиеся ей завитки мокрых волос, обхватила за шею, прижалась всем телом, привычно передавая роднящее тепло, и затихла, а Рой ответно обнял её за плечи, ещё раз тревожно оглянулся на залив, - остроугольного высокого плавника не было – успокоено вздохнул и поцеловал несостоявшуюся пока жену в голову, потом ниже – в шею и тоже затих. Если бы ему ещё совсем недавно кто-нибудь сказал, что он, очертя голову, бросится спасать ценой собственной жизни туземку, он презрительно бы рассмеялся, назвал бы того лжецом и оказался бы таковым сам: вот она, под руками, та туземка, вся в нём. Он не сожалел о случившемся, но всё же не был уверен, что согласился бы на повторение. Его загрубелая душа с глубоко въевшимися наростами эгоизма, привитого трудной жизнью и тяжёлой работой, не готова ещё для постоянной спасительной жертвенности, но готова к ответному добру. Оно оказалось тоже ценой в жизнь, но он ещё в долгу перед туземкой, вернувшей ему жизнь дважды. Да о чём рассуждать? Разве не главное мужское дело – защитить женщину, тем более – жену? Хватит раздумий, он всё же догнал её и пора приступить к тому, что заповедано Богом и Гименеем.

Рой осторожно подбородком, заросшим курчавыми каштановыми волосами, отстранил лицо Леты от груди, ещё раз поразился своеобразной, не скрытой красками красоте, особенно ждущим и согласным на всё глазам, похожим на бездонные впадинки в океане, наклонился и сильно и страстно поцеловал в приоткрытые губы так, что у неё перехватило дыхание, а сердце учащённо и неровно заколотило в его грудь, прося пощады и утоления желания. Неумело приняв поцелуй, не знакомая с проявлениями любви белокожих людей, Лета в сладостном изнеможении еле удерживалась на подгибающихся ногах, и тогда Рой подхватил её, уткнувшуюся носом в его шею, и, осторожно ступая, боясь расплескать переполнявшее обоих счастье, единение, желание, спустился со скалы, унёс дорогую ношу за серую громаду в тень и опустил там на тёплый песок, который и стал для них первой брачной постелью. Хорошо всё же, что Бог, нечаянно взглянув на затерянный в океане островок и на маленькую бухту в нём, отвёл лапу дьявола, понимая, что нет испытания жёстче, чем утрата первой любви, хуже смерти та утрата. Не матроса он пожалел, который и так дважды был отпущен из божественного предбанника, а языческого ангела с душой херувима, зная, что очень скоро быть тому на небесах в печальной свите Афродиты. Потом молодые ещё не раз углубляли и расширяли уютную ямку в песке, пока не заснули в ней в полном изнеможении, только Рой был внизу, а Лета устроилась сверху, положив щеку на волосатую грудь.

Много ли молодым надо отдыха от любви? Совсем скоро оба проснулись совершенно свежими, полными сил и голодными. Но Лета не хотела отпускать поверженного любовью моряка, ей так нравились поцелуи в губы, что она ещё и ещё ненасытно просила, требовала их, и сама дарила без счёта, так что скоро губы их вспухли, и, соединившись в последний раз, они утихли, лёжа на спинах и бездумно наблюдая за плывущими в небе полупрозрачными редкими шатровыми облачками, переполненные нежными словами, которыми не могли обменяться. Короткое, но ёмкое свадебное путешествие с заменой первой брачной ночи на день, можно сказать, закончилось. Они провели его словно Адам и Ева, правда, у тех было всё же преимущество: фиговые листки и съеденное яблоко. Любовь любовью, поцелуи поцелуями, а есть очень хотелось, пора возвращаться туда, где кормили, к родственникам. Рой, приподнявшись, показал на рот, сделал сухое глотательное движение, - как и все мужчины, он был рабом своего желудка, никакая любовь не могла заменить ему кусок мяса – и Лета с сожалением замедленно поднялась и тут же скрючилась, стыдясь своей наготы, не прикрытой красками – для неё, как и для любой женщины, любовь была всем, а условности – ещё важнее. Прагматичный муж рассмеялся, удивляясь нагому кокетству, роднящему её с далёкими привычными женщинами, по-свойски поощрительно и ободряюще хлопнул по попе и, щадя вдруг проявившееся  целомудрие и застенчивость у супруги, только что, бесстыдно раскинувшись, отдававшейся сладострастию среди белого дня, зашагал впереди в обход бухты по мелководью, не решившись на обратную переправу по прямой. Он не понимал, этот непутёвый муж, что в любви нет, не может и не должно быть стыда, другое дело в обыденных отношениях, даже дикарке это было понятно.

Молча обойдя бухту, они  подобрали скромную свою одежду, опоясались и так же молча, устало, всё в том же порядке – он впереди, она сзади, вышли на тропу и свернули к своей изолированной хижине на берегу. Вживаясь в роль полноправного главы семьи, Рой отослал Лету за едой, а сам упал на обмятое ложе и закрыл глаза, думая, что заснёт сразу, не дождавшись ни жены, ни ужина. Но не тут-то было: усталость ломала сон, наполняя плавающей тяжестью и бессвязными мелькающими отрывками прошлого голову. Тогда он встал, бездумно заходил по пыльной прихижинной площадке и вдруг увидел сквозь приветственно качавшиеся навстречу лёгкому вечернему бризу ветки возвышавшуюся вдали скалу-монумент, отвесно обрывающуюся в море. Ему захотелось пройти к ней, чтобы взглянуть с высоты на привычные водные просторы и постоять под свежим ветерком. Для этого пришлось продираться сквозь цепкие заросли, поминутно сбрасывающие на потную кожу всякую липнущую ползающую нечисть и листья, пока не попал на тропу, выведшую к цели. Когда же встал на плоской вершине и увидел набегавшие на него бесчисленные ряды вспененных волн, показалось, что снова стоит на корабельном мостике, и тот вдруг  плавно закачался. Рой вытянул руки, ища опорные поручни, а, не найдя, пошатнулся, вздрогнул, не сразу осознав, что причиной тому была неслышно подошедшая и прислонившаяся к его спине Лета.

Море было пусто. Тщетно он вглядывался, переводя слезящиеся от встречного сумрачного солнца и напрасного напряжения глаза по горизонту, надеясь увидеть хотя бы далёкий парус, хотя бы плывущий мимо, тщетно – морские дороги далеки от ничем не примечательного островка. Что ж, надо жить здесь. Грех жаловаться: кроме трижды спасённой жизни ему подарена и самая преданная женщина. Он обнял за плечи прильнувшую и понимающую его тоску Лету, и они долго стояли так в быстро угасающем южном закате, белый и бронзовая, погружаясь в темноту ночи и теряя различие в цвете, слушая тревожное мерное буханье волн и глядя на щемящее душу мерцанье высоких звёзд, засмотревшихся на пару и прекративших на время свои небесные побегушки.

И снова пришло утро. Рой открыл глаза первым, Лета лежала рядом, уютно умостив голову в изгибе его локтя. Калейдоскопом рябило сквозь кусты невысоко ещё поднявшееся затуманенное солнце, а над самой головой, сидя на боковой жердине хижины, верещал, свистел, цокал, шипел, хохотал и бормотал большой белый попугай с пурпурными щеками, голубыми крыльями, зелёными бусинками глаз, жёлто-прежёлтым клювом, загнутым как у араба нос, и светло-коричневыми цепкими лапами с длинными блестящими когтями. Рой сразу же узнал птицу, сидевшую когда-то на плече Леты. Приревновав к белокожему нахалу, она улетела, но соскучилась и, смирившись с новой привязанностью девушки, вернулась, о чём и сообщала громко и настойчиво.

- Замолчи, дурак, - тихо прикрикнул на него Рой, храня сладкий утренний сон общей подруги.

Попугай озадаченно склонил голову, разглядывая одним глазом грубияна, и ответил тем же:

- Дур-р-рак-к!

Опешивший от неожиданности Рой не нашёл ничего лучшего, как использовать контратакующую лексику рыбных торговок:

- Сам дурак!

Обрадовавшийся возможности пополнить словарный запас вдвое, попугай тут же вернул ответ:

- Сам дур-р-рак-к!

Давно притворявшаяся сонной Лета не выдержала и фыркнула в локтевую тёплую ямку мужа, радуясь, что два дорогих для неё существа нашли общий язык.

- Ах, так! Заговор! – закричал оскорблённый, попытался схватить дерзкого передразнивателя, но тот улетел, и ничего не оставалось, как выместить досаду и унижение на оставшейся в западне. Нещадно щекоча её так, что она, хохоча и извиваясь, пружиной вылетела с постели и, отбежав в безопасный угол, принимала в склонённое ухо тревожные соболезнования и укоризненный выговор за необдуманный выбор друзей от тут же слетевшего к ней на плечо пернатого говоруна.

Потом они вдвоём слетали в общественную харчевню, принесли опостылевшее несолёное мясо, какие-то горько-кисло-сладкие мохнатые фрукты, вяжущие во рту, и большой кокосовый орех, и все трое, дружно накормившись, осоловело поглядывали друг не друга, ожидая инициативы от соседа. Рою ещё вчера, перед самым сном захотелось вновь побывать в заливе, как преступнику или жертве, соединившихся в нём вместе, рассмотреть злополучное место, вспомнить и, может быть, понять как всё случилось, и он, встав, предложил:

- Пойдём?

Лета с готовностью поднялась и ответила не хуже попугая:

- Пойдём.

Рой рассмеялся, обрадовавшись её лингвистическим способностям, решив, что обязательно выучит своему языку и тем убьёт тягучее время и вероятную тоску от невозможности почесать языком.

Первое, что увидели, добравшись до залива, была акула. Громадная перевёрнутая затонувшая туша её, почти вынесенная приливом на берег, заклинилась в придонной расселине, качалась и билась в отступающих волнах отлива, и многочисленные пернатые стервятники самых разных размеров и мастей терпеливо поджидали на деревьях и камнях, когда защитная вода уйдёт и можно будет устроить кровавый пир. Точно в ноздре торчал обломок копья, высовываясь из воды наполовину. Рой мысленно похвалил себя за меткость спасительного удара. Выждав длинную убегающую волну, он ринулся к туше, резко выдернул копьё и что было силы отпрыгнул прочь, памятуя, что нередко эти мёртвые твари оттяпывали зазевавшимся легкомысленным рыбакам руки и ноги в последней предсмертной мстительной хватке. Но эта была мертва окончательно и надёжно. Рой вышел с останцем копья на берег, рассматривая убойный наконечник, протянул пальцы, чтобы ощупать острый продолговатый кремень с глубоким желобком и втёртой в него коричневой мазью, но не успел, выронив копьё, выбитое из-за спины Летой. Рой в недоумении повернулся к ней, а она, подняв остатки своего оружия, показала на желобок в наконечнике и выразительно закатила глаза. «Яд»,- догадался Рой, - «и очень сильный». Вот почему поражённая им рыбина смогла в последней судорожной конвульсии только выбросить убийцу из воды. Здесь уж точно не обошлось без помощи кого-нибудь с Олимпа, кто-то из тех вложил в его руку копьё и точно направил в самое уязвимое место разбойницы. Видно, там решили, что некрасиво карать дважды спасённого, и ещё раз уступили моряка бронзовому ангелу.

Лета подняла обломок своего копья, что-то прощебетала по-своему, пояснила выученным словом: «Пойдём» и убежала, ловко перебравшись через скалу. Очевидно, ей не терпелось похвастать перед своими невиданной добычей мужа, а Рой попытался, скрестив руки на груди, отрепетировать гордую позу героя, но неосторожно встал чувствительной пяткой на острый камешек, выругался по-плебейски и решил ждать почестей сидя.

Похоже, что вестница летела на крыльях: только что она скрылась за скалой, только-только Рой успел достойно усесться, вытянув одну ногу, согнув другую и положив выпяченный подбородок на ладонь упёртой в колено руки, а заинтригованные соотечественники, включая женщин с детьми – всё племя – валом валили через скалу, устремляясь мимо героя к воде, где гордая супруга демонстрировала поверженное морское чудище. Последним, поддерживаемый двумя здоровенными лбами охраны, появился запыхавшийся повелитель и, расталкивая главным атрибутом власти подданных, с трудом протиснулся к чудо-рыбе. Взволнованная Лета тут же подбежала к Рою, схватила за руку и потащила по воде в центр. Там она, не отпуская руки мужа, стала что-то горячо объяснять отцу, и тот, с усилием оторвав взгляд от изобилия редкостной пищи, нехотя повернулся к удачливому белокожему зятю, опять хлопнул по плечу, осклабился и, выдернув из короны пару крупных оранжевых перьев, всадил в волосы моряка, больно оцарапав кожу. Рой понял, что на этом ожидаемые почести закончились, и, пробравшись сквозь толпу взволнованных предстоящим пиршеством соплеменников, встал поодаль, справедливо полагая, что он своё дело сделал, остальное – их забота. Огорчённая скудным вниманием к мужу Лета погладила его по плечу и встала рядом.

Отделавшись от назойливого охотника, вождь решал трудную задачу извлечения, разделки и транспортировки рыбины, предусмотрительно отскакивая каждый раз, когда волна подталкивала её к берегу. Продумав операцию, он что-то громко приказал, и десятка два мужчин боязливо вступили в воду, осторожно окружили морского зверя и, погрузив в воду руки до плеч, приподняли из каменной расселины и, используя накат волны, вытолкнули на берег под дружный победный рёв зрителей. Тут же у туши появились трое с двумя матросскими ножами и топором, вспороли брюхо, вывалили на камни внутренности под не менее дружные крики заждавшихся птиц и лай собак, стали отсекать большие куски и взваливать их на плечи поочерёдно подходящих сограждан, а последние, облитые рыбьей кровью и слизью, редкой цепочкой, словно муравьи, потянулись в стойбище мимо надзирающего владыки.

Рой не раз пробовал акулье мясо. Жёсткое и горьковатое, оно ему не нравилось, и он, решив добыть своей семье чего-либо повкуснее, пошёл на камни, далеко забежавшие в залив вдоль шельфового барьера, подобрал по пути несколько кузнечиков и длинную сухую палку. Там он на скорую руку, для пробы, соорудил подобие удочки, использовав один из крючков и короткий кусок лесы, запрятанные в шляпе, опустил снасть в воду и не успел сосредоточиться, как характерный рывок дал понять, что наживка заглочена. Он умело подсёк и вытащил большую макрель, поднеся её на крючке прямо к рукам отшатнувшейся от неожиданности Леты. Так же быстро попались ещё две рыбины. Тогда он приостановился, свято веря, что при удачном начале дела нельзя торопиться, показал Лете, какая нужна наживка и, отослав её на берег, снова забросил в воду снасть, закрепив крепким узлом небольшой камешек в качестве грузила. Он напрасно боялся: здешняя рыба не знала обмана и брала предательскую наживку сразу, не раздумывая. Увлёкшись, и не заметил, как за спиной, на ближних камнях, как обычно бывает на рыбалке, собрались зеваки и только что не подсказывали. То, что делал Рой, было для них настоящим чудом, священнодействием: морской человек, белый как рыба, не только убил большую рыбу, но и мог доставать невидимую малую прямо из моря столько, сколько хотел.

Первым, как полагается, опомнился вождь. Он переступил на камень Роя, взял в руки крючок, укололся и, слизывая грязь и выступившую капелькой кровь, засунул толстенный палец в рот. Потом, подумав, похлопал себя по роевым штанам и показал на крючок, предлагая обмен. Он волен был просто отобрать понравившуюся вещь, но то ли в нём стала просыпаться совесть, задавленная толстым брюхом, то ли штаны ему уже надоели, а скорее всего, стал побаиваться всемогущего зятя и потому на реквизицию не решился. Рою тоже свои штаны были не нужны, поскольку, не выдержав распирающего давления жирных бёдер и задницы, они начали расползаться по швам, поэтому он согласен был только на равноценный размен: железо на железо – крючок на нож – и показал на нож в руках телохранителя. Мудрый вождь тут же согласился, он-то понимал, что нож без добычи – ничто, а добытое крючком можно съесть и так, не разрезая. Довольный Рой – с ножом он чувствовал себя значительно увереннее среди местного населения – протянул ладонь, и они рукопожатием скрепили первую в этой стране взаимовыгодную сделку, в результате которой один получил то, что хотел, а второй – то, что у него украли.

Выдерживая престиж фирмы, Рой не всучил свою временную снасть неопытному партнёру по сделке, а пошёл в лес, сопровождаемый всем королевским синклитом, там нашёл и вырезал подходящее бамбуковое удилище, протёр новую леску эвкалиптовой смолой, надёжно прикрепил крючок, каменное грузило и даже лёгкий поплавок из упругой пористой коры какого-то дерева, собрал удочку, вернулся всё в том же немом сопровождении соглядатаев на старое место, поставил вместо себя новоиспечённого рыбака, дважды показал весь процесс, убедился на третьем, что он усвоен, и, собрав свою пойманную рыбу на кукан, отправился вместе с Летой восвояси, оставив тестя за лучшим мужским занятием в мире, а племя – без власти.

Дома Рой ещё больше ошарашил, даже напугал молодую жену, когда быстро разжёг костёр с помощью увеличительного стекла. Они запекли рыбу в золе, наелись до отвала и завалились спать, но вскоре были разбужены гонцом, принёсшим приглашение на пир. Положение обязывало идти, кроме того, Рою интересно было посмотреть, как готовят рыбу местные мясоеды, и с чем вернулся с рыбалки тесть.

В стойбище вовсю шла подготовка. Как обычно, ею была занята меньшая часть народа, а большая – мешала, снуя в возбуждении туда-сюда. Догадливые соплеменники разрубили акулу на мелкие куски и обмазали глиной, подготовив таким образом к запеканке. Рою стало приятно за свой народ, а ещё больше, когда он увидел штук двадцать рыбин, добытых сметливым учеником. Два туземца, роняя разноцветные от краски крупные капли пота, пытались добыть огонь для огромного костра с помощью остроугольных деревянных веретён и опорных деревянных ступ с пушистыми кусочками сухого мха в них. Глядя на бесплодные усилия местных прометеев, Рой решил внести и свою лепту в подготовку праздника Рыбы, подошёл к костру и зажёг его увеличительным стеклом сразу с четырёх сторон, чем, не ожидая, чуть было не вызвал свою четвёртую смерть.

Когда огонь побежал по сухой траве и веткам в первый раз, все вокруг замерли, даже собаки, глядя в недоумении и испуге на белого найдёныша, который, оказывается, может не только вытаскивать сколько хочет рыбы из глубокой воды, но и зажигать огонь, выпуская его прямо из кулака. Не двигаясь, они наблюдали за второй и третьей вспышками костра, а после четвёртой разом надвинулись на Роя, и он,  увидев их напряжённые угрожающие морды, раздражённые развенчанием священного рождения огня, отступил к вождю и, подняв руку, показал стёклышко, убеждая в отсутствии магии. Лета встала рядом, готовая защищать мужа от глухой ярости взбешённых соплеменников.

Все снова остановились и молча разглядывали маленький и непонятный источник огня, разбрасывающий яркие лучики под солнцем. Потом из толпы вышел и повелительно протянул руку один из наиболее раскрашенных и распетушённых перьями её представитель, очевидно, из знати, требуя огненоситель себе. Нельзя было не дать и отдать тоже. Выручила природная находчивость, которая не раз помогала выйти целым из самой жестокой драки: он опустил руки и вложил злополучное увеличительное стекло в ладонь дочери вождя. Вымогатель опешил, а потом в бешенстве поднял копьё, целясь в грудь Роя, но его опередило встречное, брошенное телохранителем вождя. Мгновенно поражённый ядом, несостоявшийся убийца рухнул на живот перед не успевшим даже испугаться матросом, а толпа в едином порыве ужаса отступила и опять замерла в ожидании заключительного слова верховного судьи. Но где было видано и слыхано, чтобы рыбаки не договорились? Вождю нужнее был могущественный и умный белый, чем чересчур самоуверенный, дерзкий и безрассудный, пусть и свой по крови, подданный. Конечно, нельзя сбрасывать со счёта и родственные чувства, и гнев против своеволия поверженного, поднявшего копьё на царскую семью. Вождь повернулся и поощрил телохранителя за верную службу двумя головными перьями, подошёл к убитому, с трудом наклонившись, сорвал с его головы пышный перьевой знак знати и водрузил на голову зятя. Удовлетворённые приговором, а главное, тем, что инцидент, задержавший праздник, исчерпан, граждане разбежались по своим делам, прихватив труп развенчанного вымогателя, а Рой забеспокоился, как бы не пришлось попробовать его мяса на пиру.

Разумно разрешив конфликт, судья и повелитель уселся на своём тронном пне в пиршественном кругу и жестом приказал занять место рядом возвеличенному зятю и любимой дочери. Налицо в государстве начала зреть семейственность, свойственная абсолютным монархиям. Взяв сжатый до белизны пальцев кулак дочери, он разжал его, вытащил запотевшее стёклышко раздора, близко поднёс к одному глазу, пытаясь разглядеть огонь в нём, ничего не увидел, кроме тумана, равнодушно вернул хозяйке и величественно застыл в ожидании рыбной обжираловки, кокосовой выпивки и праздничных танцев, выставив перед собой вместо копья удочку со свисающей снастью. Рой по-свойски наклонился к нему, взял удочку, намотал леску на удилище, закрепил крючок на древке и вернул новый знак власти симпатичному, несмотря на живот, и всё-таки справедливому владыке.

Пир ничем, кроме изобилия рыбы, не отличался от прежнего. Рой ел мало, решительно отвергал любое мясо, зато часто в соревновании с тестем прикладывался к кокосовой бражке и, наклюкавшись, с готовностью принял участие в символическом танце добычи акулы. В сполохах затухающего костра на фоне тёмного непроницаемого леса и опустевших, помертвевших хижин под тревожные ритмы тамтама, большого барабана и однообразные выкрики «Ва-уа-уа-уа» качающихся зрителей мерно топтались в подвижной цепочке на полусогнутых ногах, положив левую руку переднему на плечо, глухо звякая в такт браслетами и потрясая отравленными копьями, расцвеченные свежими красками бронзово-мокрые дьяволы, преследующие извивающуюся и ускользающую от охотников акулу, которую изображал толстый туземец, раскрашенный под морскую хищницу и щёлкающий выпиленными из кокосовой скорлупы челюстями, держа их в руках. Когда грохот барабанов, завывания зрителей и топот рыбаков-охотников достигли апогея, а акула перешла на непрерывный челюстной стрёкот и готова была цапнуть любого, кто подвернётся, на сцену выскочил, выпихнутый коварным тестем, Рой с чьим-то прихваченным копьём и после нескольких с удовольствием и фантазией исполненных подходов и увёрток всадил всё же акуле копьё в глаз, больше всего опасаясь при этом ненароком по-настоящему задеть артиста-рыбу. После блестящей победы все, включая собак свиней и ползающих детей, набросились на остатки рыбного стола, а уставший и протрезвевший Рой, обняв обомлевшую от его успехов и способностей Лету, удалился, провожаемый восхищёнными взглядами, в свою здешнюю хижину, не желая тащиться в темноте на дачу.

Минул месяц, а может быть два, во всяком случае, не три. В государстве за ненадобностью отсчёта времени не было, и всё жило одним днём и редко, когда удавалось добыть особенно много дичи, - двумя, поскольку в один всё съесть не получалось. Рой, привыкший к работе на воздухе и в любую погоду, к простой непритязательной пище без разносолов, часто однообразной и несвежей, лишь бы побольше, к жёсткому матросскому обществу в море и в портах и к грубым развлечениям, среди которых преобладали пьянки и драки, легко вошёл в племенную жизнь, на равных участвуя во всех охотничьих, заготовительных и праздничных мероприятиях коммунистической монархии. Он быстро восстановил мускулы и тело, а загорел так, что почти не отличался от соплеменников по цвету. Единственным отличием, пожалуй, было отсутствие раскраски, к которой, несмотря на настойчивые предложения тестя и жены, испытывал стойкую брезгливость, поняв, однако, со временем, что аборигенам она нужна не только как украшение – чем больше краски и чем страхолюднее нательные абстракции, тем ценнее – но и как эффективное средство от укусов всякой летающей и жалящей твари и как естественное желание выделиться среди своих. Незащищённая кожа Роя вечно зудела и чесалась, и он, заметив, что мелкие стервятники не любят соли, часто ополаскивался  морской водой и устраивал обязательные вечерние купания, втянув в них и Лету, вынужденную снимать свой великолепный грим на ночь. Это привело к тому, что и она, ленясь и подражая любимому мужу, перестала, в конце концов, пользоваться местной косметикой, радуясь, что нравится ему больше без камуфляжа. Пользуясь своим привилегированным положением вследствие родства с вождём и удачного замужества, она полностью игнорировала все племенные общественные женские обязанности по обработке добытого и приготовлению еды и питья, предпочитая быть всегда и везде с мужем. Она не в силах была оставить Роя одного даже на полчаса, да и он привык видеть её рядом, всегда готовую помочь и посоветовать. В общем мужском деле у них было чёткое разделение обязанностей: она, с её кошачьей лёгкостью и собачьим нюхом, выслеживала дичь, а он, с его львиной силой и тигриной реакцией, безжалостно поражал её копьём или ножом. Постоянно растущую симпатию и привязанность друг к другу, подпитываемую общим опасным делом, ещё больше укрепляла взаимовыручка.

Однажды, когда задумавшаяся разведчица, потеряв бдительность, шла впереди, из низко нависших над тропой густых веток эвкалипта протянулась к ней волосатая лапа огромного бабуина, цепко ухватила за руку и рывками поволокла пленницу, царапая о ствол и ветки, вверх, очевидно, с намерением предложить ей свои воздушные апартаменты, так как, в отличие от людей, обезьяны не едят себе подобных. Услышав отчаянный крик спутницы, Рой бросился на помощь, увидел на высоте нижней реи грота болтающееся перекошенное, словно сломанная кукла, тело жены и замедлившегося от тяжести на подъёме бабуина и, не раздумывая, бросил в него копьё. Мохнатый насильник, не ожидавший, что его гостеприимство оценят так грубо, разжал лапу, и Рой еле-еле успел поймать вернувшуюся не солоно хлебавши Лету, упал под её тяжестью на бок, а рядом плюхнулся и замер в смертном недоумении неудачливый ухажёр.

Чаще помощь требовалась Рою. Однажды, расплавившись от жары, он чуть не наступил на вытянувшегося в затеняющей и освежающей высокой траве питона. Озадаченная необычным запахом рептилия прихлопнула его хвостом к стволу пальмы и стала быстро закручиваться вокруг обеих, надеясь, когда жертва успокоится, познакомиться с ней поближе. Свои возражения пришпиленный мог выразить только кряхтением и хрипом, но и их чуткая Лета услышала и фурией напала на обидчицу. Не мешкая и не обращая внимания на кивающие выпады змеи и предупреждающее шипение «Не меш-ш-ш-ай», она подхватила выпавший из рук спеленатого мужа нож и сильными отчаянными ударами вдоль ствола дерева стала разжимать слишком тесные объятия соперницы, пока сплющенный отпущенный Рой не упал, не имея сил стоять. Разъярённый головной обрубок питона, разбрызгивая обильным веером кровь, в злобном отчаянии хлобыстнул освободительницу так, что она рухнула рядом с полузадушенным предметом распри и потеряла сознание, а разделённые части змеи ещё долго дёргались, пытаясь жить самостоятельно, но это им не удалось

Постанывая от боли во всём теле, Рой подполз к Лете, приник ухом к её груди и, счастливый, услышал ровное биение сердца. Он вдруг осознал, что она – единственный дорогой и родной человек в мире, и заплакал от собственной боли и страха за неё, роняя горячие слёзы на прекрасное побледневшее бронзовое лицо. Какая же женщина устоит перед любящими и жалеющими мужскими слезами? Даже в бессознательном состоянии она почувствует их сладостную горечь и теплоту. Вот и неподвижное лицо Леты, как только его коснулась первая слезинка, стало оживать. Открылись большие бездонно-синие глаза, медленно освещаясь изнутри, встретились с мокрыми блестящими глазами любимого человека, и сами начали наполняться ответными слезами, а он, чуть прикасаясь губами, высушивал их, не давая скатиться по удлинённым уголкам-желобкам на порозовевшие щёки. Потом целовал в сухие прохладные губы своими солоновато-мокрыми, а она глубоко и счастливо вздохнула, обняла дорогую голову мягкими тёплыми руками, прижала к бурно вздымающейся груди, готовая снова рискнуть жизнью, чтобы снова испытать томительно-щемящее чувство радости, переполнившей душу оттого, что по-настоящему любима тем, кого выбрала сама и навсегда.

Вернувшись в прибрежную уютную хижину, дом их уединения и любви, они всю ночь, не смыкая глаз, любили и ласкали друг друга нежно и осторожно, ловя и предупреждая каждое движение, отдаваясь ему, не зная, что всё бывшее до этого, было преддверием любви, а она, настоящая, пришла к ним там, у рассечённого питона. Им повезло: большинство пар так и остаются в преддверии. Потому-то и нет единого мнения о том, что такое любовь.

С той ночи они не только видели, но и чувствовали друг друга. Их души соединились в целое, не терпя разлуки тел и разногласия в мыслях. Оба стали спокойнее, особенно Лета, и предупредительнее, особенно Рой. Раньше, вернувшись вдвоём с охоты, он, как всякий уважающий себя мужчина, заваливался на лежанку, предоставляя ей готовку еды и уборку жилья, оправдываясь тем, что она молода и здорова и что так принято во всяком обществе. Теперь же  охотно, как всякий уважающий не только себя, но и свою женщину, мужчина шёл на помощь, чтобы вместе скорее освободиться для любви и интересной беседы.

Да, беседы, потому что свободными вечерами и немногими штормовыми днями они закрепляли фундаментальные знания языков, приобретённые днём в названиях предметов и природы, погодных явлений и частей тела, а также наиболее простых и понятных в мимике и жестах обыденных чувств и чувствований. Особенно преуспела в лингвистике Лета. У неё оказалась превосходная память, не загромождённая чрезмерным обилием деталей жизни и быта, которая позволила очень скоро не только запомнить массу нужных слов на языке мужа, но и отдельные словосочетания для построения нужных фраз. Но одна, казалось бы, самая простая фраза ей никак не удавалась, несмотря на все усилия терпеливого и настойчивого учителя. Лета не могла понять, почему должна говорить «Я люблю Роя», полагая, что Рой, часто называющий себя «Я», в этой фразе сам себя любит, поэтому выражалась понятнее и разумнее с её житейской точки зрения: «Лета любит Роя». И учитель, в конце концов, смирился. Тем более, что на этой же транскрипции особенно настаивал третий непременный участник обучения – попугай Пэр. Он вообще старался всячески помочь Лете, вновь и вновь выскрипывая и вышаркивая для неё особенно трудно произносимые слова даже тогда, когда они переходили к новым. Оба ученика не отличались точностью и ясностью произношения, но разумный наставник и не требовал этого. Справедливо полагая, что каждый народ имеет право на свой диалект. Сам же он оказался среди троицы наиболее бездарным учеником, не способным одолеть и полсотни туземных слов, изобилующих такими необычными певучими сочетаниями гласных, что пытаясь выцокать, выщелкать, высвистеть, вышипеть одно слово, он произносил совсем другое по смыслу, вызывая неудержимый смех Леты до икоты и саркастический хохот пернатого подлипалы. И тогда учёба заканчивалась догонялками и потасовкой на лежанке и ещё кое-чем.

Усыпив жену, Рой любил посидеть у костра с трубкой в зубах, вырезанной и выжженной из плотного дерева, перебирая в памяти день и далёкое прошлое. Он нашёл-таки листья, похожие на табак. Тесть тоже решил глотнуть соблазнительного дыма, но не рассчитал порции, закашлялся до слёз и с негодованием отбросил вредную вещь, рассердившись на дымного джинна, служащего только белому человеку. Забросив все державные дела, кроме руководства пирами, он предался рыбалке, почернел, похудел и почти лишился своего главного королевского достоинства – живота. Проходя мимо родственников, заядлый рыболов часто соблазнял зятя невиданным клёвом, но тот всякий раз отнекивался, жалея непроизвольно инфицированного им старика.

Кажется, всё хорошо было у Роя, а всё же порой томила какая-то тягучая тоска, подступавшая откуда-то из-под селезёнки, заставлявшая тайком от спящей Леты каждое погожее утро взбираться на скалу и всматриваться в бескрайнюю пустынную ширь океана. Только бы увидеть светлый парус, тающий и вновь возникающий как видение в утреннем тумане, пусть далеко-далеко у горизонта, пусть уходящий от острова, всё равно на душе отлегло бы, и он бы успокоился. Так казалось. Случилось же по-другому.

Он увидел парус. И не в профиль, а анфас, увидел совсем близко от острова, даже разглядел знакомые обводья и надстройки своей «Святой Марии», идущей прямо на него. Всё было позабыто, всё, что есть, ухнуло в безвременье. Остались только туго натянутые нити между ним и шхуной. Рой стремглав, еле успевая переставлять спешащие ноги, даже не вспомнив о спящей и не подозревающей о предательстве Лете, сбежал мимо, вниз по тропе к морю, со всего маху бросился в отталкивающие волны и, отчаянно молотя их руками и ногами, захлёбываясь, пока не набрал ритм, в нетерпении поплыл навстречу. Всё до этого было сном, сказкой, а жизнь, его настоящая жизнь там – на «Святой Марии» и в городах-портах, среди бедной, понурённой человеком природы, среди одетых белых людей, говорящих на понятном языке и думающих так же, как он. Говорят, для настоящего мужчины любовь к женщине – ничто по сравнению с любовью к родине. Но кто измерил и можно ли сравнивать то, что не имеет меры? Он плыл и плыл, ни разу не оглянувшись на оставленный рай, боясь, что там, на судне, передумают и отвернут от острова, тогда останется только одно – в холодную бездну, возвращаться он не станет. Но, слава покровительнице Марии, его увидели и спустили навстречу шлюпку. Рой радостно закричал, замахал руками, выскакивая что есть мочи из вздымающихся гребней волн, и на шлюпке поднятой рукой дали понять, что видят, что встреча состоится. В нетерпении он продолжал плыть, пока, обессиленный, не был втянут в шлюпку, и только тогда впервые оглянулся на берег. Там, на скале и вокруг неё он увидел слитную толпу туземцев, и что-то бронзовое, тускло сверкнув на солнце, упало в водоворот, но Рой не успел сконцентрировать мысль на этом, отвлечённый вопросом:

- Рой, ты зачем поменял штаны на юбку? Тебе они больше не нужны?

Это дружок Санто ехидным намёком возвращал блудного сына в старую жизнь, ожидая смачной пикировки, и Рой ответил, как прежде:

- На, посмотри, - он задрал намокшую зелёную юбчонку, - на твою толстую задницу хватит.

Все пятеро грохнули так, что дрейфующая шлюпка тревожно закачалась, а на борту шхуны стали собираться матросы, жалея, что им не досталась толика веселья, вытянутого из воды вместе с возвратившимся товарищем.

Отдышавшись от разряжающего нервного смеха, Рой поинтересовался:

- Зачем вы здесь?

Санто, не желая сдаваться, ответил:

- За тобой пришли.

Помолчал, наблюдая за размягчившимся удовлетворённым лицом Роя, быстро добавил:

- И за водой.

И засмеялся первым, приглашая оценить свой казуистический ответ, но другие молчали, поставив себя на место счастливо исцелённого Роя. А тому до боли в сердце, до темноты в глазах не хотелось сейчас возвращаться на остров и потому, что боялся, что вдруг что-то случится и придётся остаться, и потому, что неприятно было ощущение вины за то, что сбежал, и он соврал:

- Источник под пальмой почти высох. Надо искать воду на другом берегу.

- Ну, что ж, - согласился Санто, старший в шлюпке, - тогда возвращаемся, полдела сделали.

На корабль Рой поднялся первым, привычно и ловко цепляясь руками и голыми ногами за знакомый трап, который неоднократно чинил и подновлял. Его, словно адмирала, встречала вся команда с капитаном, стоявшим в центре, скрестив руки на груди, с неизменной короткой пенковой трубкой, торчащей, как всегда, из угла рта с нависшим на чубук и побуревшим от дыма и искр длинным закрученным усом.

- Ты что, Рой, спустил свою одежду в местном кабаке? – приветствовал он дружеской подначкой уцелевшего матроса, довольный тем, что зашёл за ним и нашёл здоровым, будто кто-то подсказал. Они плавали вместе давно, капитан очень дорожил умелым и никогда не унывающим матросом, способным сплотить команду в самых трудных, порой почти безнадёжных условиях. Рой был лидером в море и заводилой на берегу. Такие приносят удачу. А сейчас она, ох, как нужна! Уже месяц они сматывают почти пустые сети, в команде зреет тихий ропот на капитана. Сказочно воскресший Рой обязательно вернёт удачу. Нет, не зря он потерял время, завернув на остров и совсем не надеясь найти оставленного в безнадёжном состоянии матроса. Его вело провидение. Теперь будет удача.

- Что вы, кэп, - притворно возмутился тот, от которого ждали удачи, - просто здесь такая мода. – Помолчал и добавил с хитрой ухмылкой: - От праведной жизни у меня давно уже пересохло в горле, - и уставился подсказывающим взглядом на капитана.

Тот и сам понимал, что нужно для быстрейшего вживания в корабельную жизнь матросу, кивком подозвал помощника, при полном молчаливом одобрении команды велел ему наполнить большую серебряную капитанскую кружку ромом и принести больному горлом да побыстрее. Никто не сдвинулся с места, не нарушил молчания, пока лекарство не было принесено и употреблено под внимательными взглядами присутствующих, сопровождающих каждый глоток движениями кадыков. Наступило самое время капитану поднять свой пошатнувшийся авторитет, и он не упустил этой возможности, приказав помощнику выкатить на палубу бочонок и всем выпить за здоровье выздоравливающего.

Через час «Святая Мария» ушла от острова.

А рано утром, вырвавшись из густого тумана, в котором дрейфовали всю ночь, словно паря в божьем пространстве, они наткнулись на огромное стадо играющих тунцов, потом на лавину мигрирующей серебристой сельди, и все поняли, что сели, наконец, на хвост удаче и работали, работали, шатаясь от напряжения, постоянно слыша подбадривающий весёлый голос Роя, который всегда оказывался там, где было труднее и тяжелее, гася усталость и раздражение от неё шутками, маня хорошим заработком, а значит, и приличным загулом на берегу.

И потекли дни и недели, сменяя друг друга в отупляющем однообразии: работа – сон, сон – работа. Казалось, что солнце не задерживается на небосводе, и есть только восходы и закаты, а ночи укоротились до такой степени, что только закроешь глаза, а уже пора открывать их и вставать под ругань помощника капитана. Все развлечения – табак и неиссякаемые рассказы Роя о его одиссее на острове. Скоро он запутался, что правда, а что выдумка, но никогда не рассказывал о бронзовой жене, не мог, не произносилось. Когда же с полным трюмом пришли в порт, и все, получив свои вожделенные доли, неудержимо устремились в кабаки и лавки, пошёл и Рой. Но всё было не так, как прежде: выпивка не веселила, друзья-матросы раздражали, а женщины вызывали блевотину. Он вернулся на судно, сменил на вахте одинокого и обрадованного помощника и завалился на койку в кромешной темноте кубрика.

Был поздний вечер, и к нему впервые пришла Лета.

Она высветилась в темноте бледно-бронзовым лицом и верхней частью прекрасного тёмно-бронзового обнажённого тела, слегка завуалированного по краям голубовато-серой дымкой. Затаённо и печально улыбалась одними уголками губ. Всё в ней было знакомо, только синие бездонные глаза стали непроницаемо-тёмными. Рой предчувствовал, что она придёт, очень хотел этого и очень обрадовался, дождавшись. Непроизвольно и привычно он подвинулся на койке, освобождая место рядом, как прежде, но она медленно покачала головой из стороны в сторону и осталась полускрытой в темноте. Он не настаивал, зная, что виноват, сел на кровати, хотел протянуть руку, дотронуться, но не решился и заговорил, торопясь и запинаясь, прерывая и перебивая сам себя, нескладно убегая и возвращаясь во времени, смеялся и вздыхал, вспоминая всё. Что случилось с ними необычного: про акулу, про питона, бабуина, рыбалку вождя, увеличительное стекло и ещё про что-то, говорил и говорил, боясь остановиться, боясь, что видение исчезнет. Не говорил только об их интимном, знал, что не имеет права на это. Она слушала всю ночь, до тех пор, пока на палубе не загромыхали заплетающиеся шаги возвращающихся гуляк, а внутри кубрика не стало сереть от наступающего утра. Тогда она просто растаяла, унеся с собой боль и тоску Роя, освободив спеленатую виной душу.

Так у них и повелось: как только в очередном порту затихали шаги последнего уходящего матроса, и вечер скрадывал дневные тени, Лета появлялась в темноте кубрика, где её уже ждал Рой, и у них начинались долгие ночные воспоминания. Она помогала ему, поправляя и одёргивая на вранье, он чувствовал это, потому что вдруг сбивался, путался и начинал сначала, но уже по-другому. Рой рассказывал ей и про свою теперешнюю жизнь, про работу и команду, порты и гавани, он видел – ей всё интересно. Утром после бессонных свиданий он всегда чувствовал себя бодрым и свежим, будто проспал сутки.

Однажды он не выдержал, бросился перед ней на колени и покаянно вскричал:

- Прости меня, Лета, я должен был взять тебя с собой.

Её лицо тут же исказила боль, и она мгновенно исчезла, оставив долгий протяжный стон, и больше никогда не появлялась, не откликаясь на мольбы и призывы упавшего духом Роя.

Он запил по-настоящему, загулял как последний портовый забулдыга, возвращаясь на шхуну больным, избитым, раздетым и ограбленным. Никто из прежних товарищей не выдерживал и не понимал разгульного размаха Роя, и они избегали компании с ним. На море у него работа тоже разладилась, всё валилось из рук, он забывал, что делал, да и делал тяп-ляп, огрызаясь на окрики капитана и ругань моряков, для которых халатность порой могла стоить всем жизни. Раздражительный, вспыльчивый, задиристый, а то, наоборот, квёлый, равнодушный, молчаливый, он постепенно превращался в самого известного на промыслах разгильдяя, не нужного ни одному капитану. Удача больше не ходила с ним рядом, а ему было не всё наплевать. Он не жил – существовал и, не задумываясь, в штормы и аварии охотно брался за то, от чего другие отказывались, опасаясь за жизнь. Все видели, что свихнувшийся моряк ищет смерти, и с любопытством ждали, когда и как она его скрутит. Но Бог был начеку и не давал Рою лёгкого искупления. На его примере он в назидание всем и, в первую очередь, не единожды и напрасно  спасённому грешнику, утверждал: любовь к родине слаба против любви к женщине, ибо можно привыкнуть ко всему, но, единожды предав, никого роднее и ближе не найти.

Капитан, помня старое, терпел, всё чаще подумывая расстаться с абсолютно изменившимся любимцем, но предопределённый случай распорядился по-иному.

В то время они снова оказались невдалеке от Острова, и всевышнему стало угодно, чтобы у них кончилась питьевая вода. О том, что она есть на маленьком вулканическом острове прямо на берегу под высокой пальмой, в будто специально изготовленном для моряков каменном резервуаре, знал, наверное, только капитан «Святой Марии». Другие суда здесь не появлялись.

Была спущена большая шлюпка и назначена команда, когда к капитану обратился Рой:

-  Кэп, разрешите мне пойти с ними?

Капитан внимательно посмотрел на осунувшегося и похудевшего моряка и, жалея, шутливо спросил:

- А ты там не останешься?

Глаза просителя блеснули огнём, словно капитан что-то подсказал или угадал, но тут же потухли под золой апатии, и Рой ответил, как уже привык, без уважения и колко:

- Не велика беда для вас, - и, помолчав, добавил, - и для меня тоже.

Капитан, сдержавшись, пыхнул несколько раз трубкой и, решив, что моряк прав, разрешил:

- Иди. Вместо Санто.

И друга снял со шлюпки, чтобы не мешать трудному решению Роя. В конце концов, его жизнь принадлежит только ему, никто не вправе вмешиваться, особенно, когда требуется сняться с долгого дрейфа и взять нужный курс.

- Спасибо, капитан, - сдержанно поблагодарил Рой и, торопясь, убежал в кубрик собираться.

В шлюпку он спустился в добротной одежде и с оттопыренными карманами. На всякий случай прихватили мушкеты и сабли – мало ли как встретят туземцы после бегства Роя. Слитно ударили по воде три пары вёсел, единым махом отталкивая шлюпку от шхуны, с палубы которой донёсся провожающий обеспокоенный голос Санто:

- Не дури, Рой!

Он в ответ согласно поднял руку и, не отвлекаясь больше, не поднимая глаз на удаляющийся корабль, в едином со всеми ритме погнал шлюпку к берегу, от которого сбежал и на который обещал себе никогда не возвращаться.

На берегу пятеро гуськом таскали кожаными вёдрами воду, заполняя бочки на шлюпке, а один с мушкетом наизготовку стоял открытый, в незащищённой угрозе высматривая аборигенов и поворачиваясь на каждый подозрительный шорох в береговой чащобе. Но им никто не мешал. Быстро наполнив бочки, моряки столкнули шлюпку в воду, и, когда она, загруженная, тяжело закачалась на волнах,  и все пятеро расселись по местам, Рой с берега сказал старшему:

- Пойду наверх, посмотрю, что там, - и, не ожидая разрешения или другого какого-нибудь ответа, пошёл, проваливаясь в песок, к тропе.

- Давай в шлюпку, олух, - закричал старший вслед, - дождёшься: уйдём без тебя.

Рой не отвечал.

За спиной заругались, и, смирившись с непокорным, опасаясь взбучки от капитана, старший предупредил:

- Ждём десять минут, и провались ты к дьяволу.

Рой был уже на тропе. Она заросла и сверху, и снизу. Приходилось продираться почти ползком, цепляясь неудобной, сковывающей движения, запаривающей одеждой. Предчувствием больно сжало сердце. Так и есть: их береговая хижина была в полном запустении. Настырные лианы, мелкий кустарник и обрадованные свободному затенённому месту мясистые травы по пояс не только оплели её снаружи, но и проросли сквозь лежанку. Здесь давно никого не было. Он почти побежал, нагибаясь, спотыкаясь и падая на колени и руки в стойбище, но и там было пусто, и там властвовал зелёный царь. Жители исчезли.

Потерянно, заплетаясь сапогами в высокой густой траве, он побродил по становищу, разглядывая унылые скелеты хижин и спугивая юрких ящериц и небольших змеек, потом присел на сухой пень-трон вождя, выдержавший осаду живых зелёных собратьев, и задумался. Он ожидал встретить презрение, и, может быть, прощение Леты, и смерть от вождя, а вместо этого – запустение. Что дальше? Внизу раздался выстрел потерявших терпение моряков в шлюпке. Рой медленно поднялся и не спеша, не решившись ни на что, надеясь, что те, внизу, перестали ждать и избавили его от выбора, поднялся на утёс. Шлюпка ещё моталась в прибое, с трудом удерживаясь носом к волне.

- Я остаюсь! – крикнул Рой вниз.

И тотчас услышал в ответ жёсткое и беспощадное:

- Провались ты пропадом!

Ожидавшие навалились на вёсла, и шлюпка тяжело пошла к шхуне. Рой сел на утёсе и провожал её спокойным взглядом, свыкаясь с одиночеством и горькой судьбой, отвергнутый и той, и этой жизнью. Он правильно решил, у него один путь: найти племя и Лету, вымолить прощение или умереть у них на виду, иначе его душе придётся вечно мыкаться неприкаянной. Задумавшись, не сразу заметил, что, разгрузившись, шлюпка снова пошла к берегу, там из неё что-то выгрузили, почти бросили в воду, крикнули:

- Тебе от капитана! – и ушли окончательно, а он ещё долго следил за ними и «Святой Марией», пока она не исчезла за горизонтом.

Пора было начинать жить заново.

Вечерело. Красное, почти бордовое солнце, завуалированное надводным маревом, неохотно погружалось за тёмно-слоистую, растянутую по горизонту, тучу. Она, стирая линию горизонта, быстро вырастала, гоня перед собой гигантский клубящийся ватно-серый вал водяной пыли и выталкивая на небосвод громадные мятущиеся клочья фиолетово-оранжевых облаков, быстро смыкающихся в плотный серый полог. Заморённое за день солнце в отчаяньи испустило прощальный вертикальный сноп бледно-жёлто-голубого света и досрочно передало вахту темноте. Небо, соединившись с океаном, сплошной тёмно-серой стеной надвигалось на остров и весь мир, торопясь застать врасплох всё живое и покуражиться, напоминая о бренности земного существования. В полном безветрии и томительном тревожном ожидании попрятались и затихли птицы, безнадёжно обвисли ветви и листья деревьев и кустов, низко поникли травы. Стало душно. Лицо Роя и всё тело покрыла горячая липкая испарина. Только прибрежные волны всё так же лениво и чуть длиннее выбегали на шипящий песок и гулко шлёпали в скалу. И вдруг они разом выросли, накатили без ветра, ударили с глухим хлопком о берег, вздыбились у камней, разбрасывая веера брызг, подталкиваемые дальними сёстрами, спешащими вырваться на белёсый свет из тёмного мрака рушащейся на мир водяной стены. Сине-зелёные, будто подсвеченные изнутри, торопились они убежать, подгоняемые ураганными порывами ветра, срывающими светло-пенные гребни. Тайфун набирал силу, захватывая в свою власть и остров. Рой, заглядевшись на впервые увиденный с неподвижной земной палубы и всё равно пугающий шторм, чуть не проворонил подарки, уже ощупываемые волнами, старающимися утянуть их в безразмерные океанские закрома. Он бросился вниз, как зверь, напропалую продираясь и проламываясь по заросшей тропе, оставляя после себя лаз со свисающими по бокам и сверху оборванными и изломанными ветками, почти скатился на берег, замедлился, задохнувшись от сильного встречного низового ветра, и, не обращая внимания на жадно хватающие волны, стал оттаскивать к тропе намокшие вещи. Возможно, что-нибудь лёгкое посейдоновской братии удалось умыкнуть, но и ему осталось достаточно – капитан щедро одарил беглеца, смягчая свой грех. Рой перенёс большой кусок намокшей парусины, топор, тесак и два ножа, уже наполовину затянутые мокрым песком, деревянное ведро в медных ободьях, медную кастрюлю, три небольших запечатанных бочонка и ещё что-то в завязанном кожаном мешке. Такого богатства и на всём острове никогда не бывало, ещё и Рой прихватил с собой кое-что по мелочам. Потом он тесаком прочистил тропу и перетаскал всё, изрядно помучившись с соскальзывающими бочонками, в хижину. Торопясь под усиливающимся и холодеющим ветром, продувающим джунгли насквозь, ломающим верхушки неосмотрительно выпятившихся деревьев и неудобно выросшие ветви и рушащим стоящие древесные скелеты, Рой кое-как закрепил между жердями хижины под углом к ветру дополнительную крышу из парусины и устроил под защитным пологом на старом месте подобие лежака из упавших и срубленных веток.

И вовремя. Сильный дождь пошёл сразу, без подготовки, плотным водяным шквалом обрушился на хижину, пронизал её дырявую засохшую крышу и, утишенный, забарабанил по пологу. Вмиг всё вокруг вымокло, заблестело и обвисло, истекая струйками и торопливыми каплями воды, выбивающими мини-кратеры в оголённой почве, которые быстро умножались, заполнялись и объединялись в пузырящиеся лужицы. Сухая каменистая почва сначала жадно впитывала влагу, но скоро пресытилась, и скапливающаяся отторгнутая вода, проделав зигзагообразные желобки и канавки, стала убегать по склону, пропадая в береговом песке.

Рой скорчился под навесом, тесно обняв колени и положив на них подбородок, и застыл, загнанный ненастьем в угол со своими неутешными мыслями. Всё оказалось не так, как хотелось. Испарилась надежда на быстрое искупление и исход, приходилось тащить свой крест дальше. Нужно обустраиваться здесь и искать племя и Лету. Он должен пройти свой путь. Пока приходилось терпеть и ждать. Дождь шумел неумолчно и ровно, не давая надежды на скорое истощение небесных хлябей. В сгустившейся тьме судорожно роптала мокрая листва, сбрасывая тяжёлые липнущие капли под порывами ветра, что-то тяжело падало, сверху доносились прерывистые завывания неистовствующего со свистом в кронах деревьев ветра и треск ломающихся веток, а с моря наплывал неумолчный гул вздыбившегося океана, прерываемый уханьем и рёвом взбесившихся волн.

Привыкший к шумам, Рой как сидел, так и прилёг, свернувшись калачиком, сберегая своё тепло, на лежанку и снова затих в полудрёме, в полуяви, обвеваемый чуть касающимися отрывочными воспоминаниями о жизни там и здесь, совершенно выпав из настоящего времени, и даже не заметил, как дождь после полуночи утих, и остались одни звуки моря. Очевидно, тайфун задел остров краем или отвернул и уходил, судя по направлению ветра, по курсу «Святой Марии». «Храни вас Бог», - мысленно пожелал Рой команде и шхуне, но если раньше у него был чтимый небесами бронзовый адвокат, то один он потерял всякий авторитет на небесах, и всевышний не внял просьбе проштрафившегося христианина. Как только она была произнесена, безвольно дрейфующую в тисках урагана «Святую Марию» настиг водяной смерч, поднял, закрутил и опрокинул на борт, сломав и умертвив всё на ней ещё до того, как она погрузилась в пучину. Теперь о Рое никто в поднебесном мире не знал.

Утро застало его сонным и замёрзшим. Проснувшись от забытых криков и пенья птиц, он зябко поёжился и глубоко вздохнул. На душе полегчало, - всё же он правильно сделал, что остался здесь, - и с трудом собрав всё, что было более-менее сухим, натесав лучины, разжёг с помощью трута и кресала, которыми разжигал трубку, костёр. Когда тот, пересиливая с помощью Роя влажный воздух и мокрые дрова, нехотя запылал, задыхаясь и с усилием избавляясь от оседающего дыма, перемешанного с туманом, Рой разобрал имущество. В одном из бочонков оказалась мука, и это его обрадовало, во втором – солонина из свинины, при виде и терпком запахе которой он поморщился, в третьем – ром, и этот бочонок он, не жалея и не сомневаясь, подтащил к краю обрыва и с силой бросил вниз, с удовлетворением слушая, как ни в чём не повинная тара трещала и распадалась от ударов о деревья и камни. В мешке он нашёл хлеб, фасоль и полотняный мешочек с солью. Потом он расчищал жилую площадку и обновлял хижину, благо, строительного материала рядом было в избытке. Вымок с головы до пят, разделся, обсушился и больше ничего, кроме штанов, не надевал. Ел фасоль, сваренную с солониной, принёс снизу воду, и день ушёл, так и не открыв неба и солнца и оставив чувство усталости и глубокого удовлетворения. Только к ночи туман стал постепенно отступать с подсыхающей земли в море. Угас костёр. В полной темноте и тишине всюду распростёрлось до боли знакомое, бескрайнее, бездонное, звездистое небо. Казалось, что и сам ты – звёздочка во вселенной, вместе со всеми неустойчиво качаешься в невесомости, и Рой, невольно проверяя связь с землёй, хватался за лежанку и улыбался, радуясь полному слиянию с природой. В эту ночь он спал как никогда крепко и без снов.

Ясным жёлто-голубым утром, пронизанным трелями птиц, пришла убеждённость в том, что всё случится как надо: он найдёт Лету, и она его простит. Но Рой ошибался: сбыться суждено было только первому. Бодро поднявшись и тщательно собираясь к походу по прибрежью с надеждой где-нибудь напасть на след племени или, что вероятнее, обнаружить себя, он вдруг ощутил неприятное чувство чужих глаз за спиной, резко обернулся, никого не увидел, но соглядатай обнаружил себя сам взмахом голубых крыльев: на боковой жерди сидел Пэр, ослепительно сверкая пурпурными щёчками, будто подожжёнными солнцем. Не сдержавшись, Рой кинулся к постоянному спутнику Леты и умоляюще закричал:

- Пэр, ты меня помнишь? Ну?

Испуганная резким движением человека птица перелетела на верхнюю жердь и, пробормотав что-то непонятное, вспомнила, наконец, нужное слово:

- Дур-р-р-ак!

Ничуть не оскорбившись, а больше радуясь, что не забыт, Рой согласился:

- Ладно, ладно. Скажи только, где Лета? Где Ле-та?

Услышав знакомое слово, крылатый адвокат Леты тут же выдал хорошо заученную фразу:

- Лета любит Роя! Лета любит Роя! Лета любит Роя! – сопроводив её напоследок заслуженным ярлыком для непонятливого следователя, - Дур-р-р-ак!

Надеяться на большую информацию от грубияна не приходилось: язык его молол помимо мозга. Ясно было и так: раз Пэр здесь, значит, и Лета где-то рядом. Надо ждать. Возбуждённый от нетерпения Рой, начав одно дело – бросал, не кончив второго, опять возвращался к первому, хватался за третье, четвёртое, садился, задумавшись, как встретятся, порывисто вставал, торопя встречу, ложился в изнеможении, ходил, не давая себе ни минуты покоя. А вестник, выговорившись, полетел, ловко лавируя между ветками и стволами деревьев в сторону утёса, и вскоре Рой уже оттуда услышал заполошные крики на весь остров: «Лета любит Роя!» Что-то повлекло к глашатаю несчастной любви, и Рой пошёл на неистовые крики чем-то возбуждённого попугая, ясно сознавая, что той, которая дорога обоим, там нет. Когда вышел на утёс, то увидел Пэра сидящим на обломанном тонком корявом деревце, растущем наклонно из расселины, забитой землёй, прямо над бездной. Птица кланялась и каждое движение сопровождала криком, но стоило Рою приблизиться, сорвалась, выпрямив крылья, и стала зигзагообразно планировать вниз. Почти достигнув водоворота, она, что-то высматривая, сделала несколько кругов над самой водой и, тяжело взмахивая крыльями, принялась челноком подниматься обратно вверх, взлетела над утёсом и осторожно уместилась на плече Роя. Тот боялся пошевелиться – он впервые держал Пэра на плече. Казалось, что попугай хочет поделиться каким-то секретом, особенно когда, вероятно, соскучившийся по общению с человеком, стал перебирать клювом завитки волос на голове Роя и легко пощипывать ухо, как когда-то Лете. Счастливый и умилённый доверием Рой, боясь от расслабленности упасть в пропасть, осторожно повернулся, чтобы отойти от края, и тут ему что-то ярко блеснуло в глаза из-под сапога, содравшего наносную и утрамбованную дождём землю. Не сгибаясь, чтобы не потревожить тёплый комок у щеки, он присел и, стерев пальцами грязь, поднял своё увеличительное стекло, отданное когда-то Лете. Сразу, будто кто-то плеснул холодной водой за воротник, занемело между лопатками, спускаясь на поясницу, сдавило виски, а в глазах зароились тёмные точки и поплыли радужные круги, всё тело придавило к земле, и он едва поднялся, забыв о попугае. Молнией высветила память воспоминание о бронзовом предмете, упавшем в море, когда он удирал с острова. То был – теперь он видел яснее, чем тогда, - не предмет, а тело, тело Леты. Пэр своим показательным полётом со скалы подтверждал догадку. Вот почему попугай один, вот почему льнёт к тому, кто был близок его любимице. Остаётся одно. Рой снова повернулся к  краю обрыва, шагнул, занеся было уже ногу над бездной и… замер, остановленный полным ужаса криком Пэра, терявшего вдруг и этого человека, и внезапной мыслью о том, что усугубляет свой грех, в отчаянии уходя из жизни и ничего не сделав для его искупления.

Он не помнил, как добрался до хижины и где потерял Пэра. Очнулся в глубокой темноте, застывшей и внутри, и снаружи, сломленный крахом всего задуманного, один во всём мире, и бесцельно следил за чьими-то падающими на небе душами, уже жалея, что нет среди них и его грешной. Что теперь? Может, он зря не шагнул в бездну, проявив слабоволие? Зачем жить? Ту, которая простила бы, не вернёшь. Стоп! Кажется, он знает, зачем жить: он вернёт Лету и тогда уйдёт к богу или к дьяволу, как уготовано судьбой. Сразу же полегчало. Да, он сделает это, отдав все силы и время святой цели, последней в его грешной жизни.

Чуть засветлевшее утро застало Роя в дремлющих джунглях в поисках необходимого материала. Он уже знал, что вырежет Лету из дерева, из очень широкого ствола красного дерева и поставит на утёсе, чтобы ей были видны восходы и океан, и её видели с проходящих кораблей. Жёлтая луна в бессилии глядела на розовеющий восход, чувствуя себя неуютно на обнажённом небосводе, тянуло порывистым прохладным лёгким бризом, только-только пробовали голоса птицы, а они вдвоём с Пэром, вцепившимся в плечо Роя и не желающим  зря тратить силы, уже продирались сквозь чащу, вырубая просеки от дерева к дереву и выбирая самое могучее и красивое. У них будет ещё много таких ранних рассветов и ненужных поздних закатов, пока ваятель, шатаясь от усталости и истощения, не найдёт одно-единственное нужное дерево, свалит гиганта, вычленит часть и перетащит на утёс. И ещё больше, - а сколько, никто из двоих не скажет, потому что для увлечённого художника и год – что день, и день – как год, - пока, сбросив лишнее, дерево не обнажило стоящую тёмно-красно-бронзовую девушку, протянувшую руки навстречу солнцу, волнам и людям с моря. Всё её тело он покрыл древесной смолой, ноги и руки украсил браслетами из тщательно подобранных мелких перламутровых раковин, голову увенчал короной из разноцветных длинных перьев, потерянных сородичами Пэра, а когда стемнело так, что тело новорождённой приняло цвет ночи и черты лица сгладились, затенились, вставил в глазницы прозрачные синие сапфиры, найденные в русле горной речушки.

Всю ночь он уничтожал следы своего пребывания на острове, сбрасывая в море и сжигая на костре свои вещи, оставив только чистую одежду. Остальное быстро и тщательно доделают джунгли. Потом до рассвета, стоя на коленях, молился, не мимоходом, как всю жизнь, не вникая в суть слов, а искренне прося прощения у Бога и Марии, у давно оставивших земную юдоль отца и матери, у всех, к кому был несправедлив, так или иначе перешёл дорогу. Потом лежал с невидящими открытыми глазами, спокойно ожидая своего часа, к которому шёл все последние годы.

Бордово-красное затуманенное солнце не торопилось выглянуть из-за серо-синих туч на горизонте, оттягивая трагическое время. В конце концов, долг перед всем живым пересилил жалость к одному, и оно выдало первые тусклые лучи, предвещающие близкое ненастье. Тогда Рой поднялся и медленно пошёл на свою избранную Голгофу. Опустив глаза, он прошёл на самый край утёса, встал над обрывом в водоворот, медленно повернулся к Лете и отчётливо произнёс самое главное в жизни:

- Здравствуй, Лета! Прости меня!

На мгновенье он увидел, как согласно сверкнули её знакомые бездонные тёмно-синие, как океанские впадинки, глаза и, облегчённо улыбнувшись, откинулся всем телом назад. Прилетевший следом Пэр, нигде не найдя Роя, уселся на плечо Леты, спрятал голову под крыло и удручённо затих.

Прошло много лет. Среди моряков Океании неизвестно от кого пошёл и распространился на весь Океан слух о туземном тотеме, грубо вырубленном из цельного красного дерева в виде женщины с выпяченными грудями и сапфировыми глазами и поставленном неизвестно кем на маленьком необитаемом островке. Стоило бросить с утёса в водоворот внизу монетку, прикоснуться к деревянной женщине и вслух послать привет любимой матери, женщине, дочери, как те услышат и будут знать, что моряк жив, любит их и обязательно вернётся. Что это так, подтвердили свидетели с обеих сторон. Если не верите, убедитесь сами: 153 градуса 30 минут  западной долготы и 22 градуса 30 минут  южной широты.

Я увижу и море, и солнце

Совсем ещё юная девушка, только-только вступающая во взрослую жизнь, одиноко сидела на садовой скамье, вольготно положив ногу на ногу. Обессиленно откинувшись гибким станом, обтянутым серебристо-серым платьем, на спинку скамейки, вытянув поверх спинки руку и положив на неё голову, утяжелённую густыми светло-русыми локонами, она отрешённо смотрела в невидимое пространство большими широко открытыми тёмно-синими глазами, такими тёмными, что зрачки еле угадывались.

Было тихо и душно. Предвечерний зной жаркого летнего дня скапливался под кронами могучих вязов, прячущих от изнуряющего жара перегревшегося оранжевого солнца, затянутого дрожащей переливающейся белёсой дымкой, уединённую скамью с маленькой девушкой и пустынную узкую аллею, уходящую одним концом в жар за каменные ворота, а другим упирающуюся в большой двухэтажный деревянный дом с широким крыльцом, выбеленным палящим солнцем. Утомительно-сонливое состояние овладело всем: и деревьями с кустами, изнеможённо свесившими ветви в сизых свернувшихся листочках, и жаростойкими полевыми цветами, уронившими розетки, потерявшие яркую расцветку, в спасительную траву, и выцветшим серо-голубым небом, опустившимся почти до верхушек вязов. Всё предвещало скорую грозу.

И ни звука! Только прерывистое натужное жужжание какого-то жука, перелетающего с травинки на травинку в поисках укромной прохлады, да короткий резкий стрёкот кузнечика, забившегося под обвисший лист лопуха, и где-то далеко-далеко глухой голос кукушки, торопливо отсчитывающей кому-то предназначенные судьбой годы.

Но вдруг томительную тишину нарушил новый звук.

- Здравствуй! – послышался негромкий молодой голос приятного баритонального тембра, заставивший девушку с усилием поднять отягощённую духотой голову и повернуть на голос бледное лицо с выступившими мелкими бисеринками пота.

- Кто ты? – спросила она, ничуть не испугавшись нежданного и неведомого пришельца. – Присаживайся, - и отодвинулась на край скамьи. Подождала, пока гость неслышно и осторожно займёт предложенное место, и полюбопытствовала, прогоняя расслабляющую скуку: - Откуда ты? Чем занимаешься?

Он слегка замялся с трудным ответом.

- Кто я? – переспросил сам себя, и по удивлённой интонации голоса можно было понять, что и сам никогда не задумывался о своей сущности. – Даже и не знаю, как назваться… - протянул неуверенно. – Наверное… странник… - и даже улыбнулся, найдя точный ответ. – Да, странник! – подтвердил решительно. – Хожу по земле и смотрю на мир. Радуюсь природе, не переставая восхищаться её красотой и удивляться её рациональности и гармонии во всём, когда каждый росток зависит от другого, и все растут и развиваются, не угнетая друг друга. Учусь видеть прекрасное и доброе и радуюсь, когда вижу зарождение и расцвет новой жизни и новых красок. Учусь и пытаюсь научить людей видеть это.

- Не понимаю, - засомневалась девушка, - как можно учить людей тому, что они и так умеют, - и недовольно отвернулась от голоса. – Они видят то же, что и ты, разве не так?

Странник чуть слышно усмехнулся.

- То же, да не то, - возразил твёрдо и уверенно.

- Так объясни! – вскипела девушка. – И не говори со мной, как со школьной дурочкой!

- И не думаю, - успокоил учитель. – Знаешь, - попытался объяснить проще, - чем больше хожу, тем больше убеждаюсь, что разные люди видят окружающий мир и природу по-разному. Для одних, к сожалению, немногих, молодая берёзовая роща напоминает дружную ватажку молодых девчат, выбежавших на зелёную полянку для хороводов и игр, а для других, и их число всё увеличивается, роща – всего лишь удобные для заготовки и продажи дорогие берёзовые дрова. Для первых луговые травы с радужьем цветов – волнующееся под ветром сухое море, для вторых – только богатый корм для скота. Лишь для немногих выбежавший из комариного леса красавец-олень с тяжёлой королевской короной разветвлённых рогов – символ изящества и красоты, для большинства же – экзотическое мясо, а рога – вешалка для шляп. Одни ходят на ток, чтобы слушать глухариные песни и любоваться царь-птицей, другие – чтобы убить, не видя красоты, и съесть. Мало кто чувствует себя сородичем растительных и животных собратьев, больше – врагами. Очень и очень немногие…

- Хватит! – решительно прервала девушка разошедшегося обличителя. – Довольно! – и даже выставила руку ладонью наружу, защищаясь от язвительного потока слов. – Я поняла тебя. – И грустно, с тоскливыми нотками в напряжённом голосе спросила: - Но почему они такие? Почему не любят и не берегут своего главного и общего жилья?

- Почему? – Странник имел дурную привычку повторять вопросы. – Ясно почему: от хорошей жизни.

- Опять ты со своими загадками! – снова и вполне обоснованно возмутилась девушка. – Выражайся, пожалуйста, понятнее.

Загадочник тихо, журчаще, рассмеялся.

- Куда уж понятнее, - и, уняв добродушный смех, пояснил: - От хорошей бытовой жизни, которую принесла цивилизация, они слепнут. Это она, облегчая быт, отрывает людей от природы, заставляя развивать разум в ущерб душе и порождая тем самым эгоизм во всех проявлениях человеческой жизни. Каждый старается жить для собственного благополучия со всё увеличивающимися запросами, стремится урвать у природы кусок побольше и пожирнее, не заботясь ни о будущем, ни, тем более, о соседях, что плодит всеобщее зло и равнодушие и к общему месту жительства, и к обществу себе подобных. Для таких любые путешествия по самым красивым заповедным и историческим местам превращаются в обыденные хождения по тамошним барахолкам. – Расстроенный людской близорукостью защитник прекрасного глубоко вздохнул. – Как ни горько и кощунственно сознавать, но порой кажется, что божественный создатель совершил крупную и непоправимую ошибку, родив человека. Без разумных людей Земля и природа процветали бы вечно.

Девушка стремительно поднялась, услышав последние жестокие слова.

- Так ты не ангел? – вскричала она с негодованием и досадой. Твёрдая мужская ладонь, накрывшая её ладошку, подтвердила догадку. – Как же ты учишь видеть прекрасное, если у самого перед глазами безысходная тьма? – Красивое лицо её, обезжизненное бледностью и неподвижными зрачками, исказилось гримасой горькой обиды за обманутые надежды. – А я-то обрадовалась: думала, ты пришёл ко мне и вернёшь мне мои глаза, дашь взглянуть на мир по-твоему. Ты смеёшься? – услышала она смех телесного странника. – Смеёшься над моими детскими несбыточными мечтами?

- Нет, - серьёзно и твёрдо ответил не оправдавший надежд целитель. – Я радуюсь твоему яростному желанию избавиться от недуга. Но стоит ли?

Девушка обессиленно села, безвольно положив ослабевшие руки на колени.

- Я тебя опять не понимаю, - по-детски жалобно сказала она.

Странник мягко пояснил:

- Вернув зрение, ты утратишь устоявшийся за быстро убежавшие девичьи годы свой потаённый и уравновешенный душевный мирок, ограждённый невидимьем от видимых избыточных страстей. Тебе придётся увидеть и невольно узнать много неприятного и злого, гораздо больше, чем прекрасного и доброго. Сумеешь ли ты с полудремлющей в покое неопытной и незащищённой душой разобраться в зримом негативе, не закричать в ужасе от безобразного зла, завладевшего природой и людьми и давящего со всех сторон: «Глаза б мои не видели!»?

- Да, да! – не раздумывая, закричала девушка. – Пусть будет, что будет! – произнесла решительно. – Лишь бы избавиться от темноты и хотя бы краешком глаза взглянуть на светлый мир. – И с болезненным надрывом в ослабевшем голосе попросила: - Помоги мне, кто бы ты ни был – странник, ангел или даже чёрт. Я готова отдать душу за один-единственный взгляд!

- Хорошо, - согласился искуситель. – Что тебе больше всего хочется увидеть?

Девушка без раздумий назвала долго вынашиваемый предел слепых мечтаний:

- Море и солнце над ним! Чтобы море было во всю ширь горизонта, а солнце всходило из водной шири.

- Так пойдём, - услышала она ошеломляющее предложение.

- Куда? – спросила удивлённо и насторожённо. Скамейка слегка шатнулась от поднявшегося тела, словно тоже собралась идти.

- Как куда? – по обыкновению переспросил странник. – Смотреть солнце и море. Здесь же моря нет. Пойдём?

Решительная девушка нерешительно заколебалась с ответом, не зная, как воспринять ошеломляющее предложение: как шутку-издёвку или как способ избавиться от неё? Ну, нет! Она не сдастся так просто, не отступит, и пусть что будет!

- Пойдём! – согласилась и протянула руку. Нащупала твёрдое запястье, похожее на спинку скамейки, цепко ухватила и повторила уже требовательно: - Пойдём! – И сразу же, смягчив голос, поинтересовалась: - Далеко идти?

А тот, кому она без раздумий вручила себя, опять заговорил загадками:

- Не знаю, - и снисходительно добавил: - Ты можешь отказаться.

- Ни за что! – отчеканила храбрая девушка и, чтобы окончательно изгнать нерешительность, дёрнула поводыря за руку. – Пойдём! Веди!

И они пошли. Вернее сказать – полетели, потому что она почти не ощущала ни тяжести тела, ни прикосновения ног к неровной дороге. И никакой усталости! Только веселящее чувство быстрого движения и от этого – нарастающее озорное состояние девичьего разума, так не любимого странником, и давно не испытываемый душевный подъём всех сил. И ещё – настойчивая мысль, пронизывающая и разум, и душу, о том, что чудо свершится, и она увидит и море, и солнце. Надо только очень верить и хотеть.

Ей в её темноте неизвестно было, сколько они так прошли-пролетели. Но вот вдали послышались глухие раскаты грома. Нарастая и окрашиваясь оглушительным сухим треском, они очень скоро окружили странствующую пару со всех сторон.

- Будет гроза, - забеспокоилась девушка.

- Ну и что? – без всякого выражения ответил странник.

- Как что? – заволновалась она. – Вымокнем.

- Ну и что? – повторил спутник, ничуть не обеспокоясь мокрой перспективой.

- Надо всё же где-то укрыться, - высказала дельную мысль практичная спутница и остановилась, придержав поводыря.

- Зачем? – уже в который раз удивил он её неожиданным ответом. – Ты хочешь спрятаться от природы, не доверяя той, которую призвала на помощь? – Поводырь отнял свою руку. – Да и прятаться негде – мы в чистом поле, далеко от леса, а жилых построек не видно. – Дотронулся до её ладони, успокаивая. – Не тревожься: грозовой дождь обещает быть тёплым. – И, чуть возвысив голос, бодро: - А что, если природа дарит нам ободряющее и очищающее омовение от накопившейся коросты дурного прошлого в начале трудного пути к твоему исцелению? Что, если так надо? С природой надо жить, не защищаясь от неё, а принимая всё, что она даёт.

Девушка поёжилась, не очень-то соглашаясь с доводами приверженца природных экзекуций.

- Я, в общем-то, не против, - произнесла неуверенно, - если природный душ будет подогретым. Но идти дальше в мокрой одежде не хочется.

- И не надо, - согласился странник. – Разденемся, а одежду спрячем – есть тут маленький стожок.

- Раздеться?! – возмутилась девушка. – Догола?! – И решительно: - Ни за что!! – Ей полюбилось это категорическое возражение. – Перед мужчиной?! – возвысила она чуть не сорвавшийся голос. – Ни-ког-да!!!

Мужчина рассмеялся.

- Да ведь я – ангел, я тебя и сквозь одежды всю вижу.

Она обеспокоенно поводила ладонями по платью, проверяя, на ней ли оно. Упали первые предупреждающие капли дождя, гулко ударившись о пересохшую землю.

Ангел по-человечески разочарованно вздохнул:

- Что ж, тогда вернёмся назад, пока не ушли далеко, и на том закончим наше путешествие к морю и солнцу.

- Нет! – закричала девушка, лихорадочно выискивая в памяти какой-нибудь альтернативный вариант, и, не найдя, смирилась: - Ладно, - согласилась тихо, щёки её запылали от стыда, и она опять закричала с угрозой: - Только ты не смотри! Обещаешь?

- Можешь не сомневаться, - твёрдо пообещал то ли ангел, то ли мужчина. – Торопись.

И точно, надо было спешить, потому что дождь не стал дожидаться их согласия и усилился. Бедная девушка повернулась спиной к голосу и торопливыми нервными движениями дрожащих рук кое-как стянула с себя платье и бельё, смяла в комок, сняла туфли и протянула всё за спину:

- На-а! – Сердце её готово было выскочить, а голова отяжелела от подступившего стыдного жара. Когда истязатель взял её защитную оболочку, она беспомощно сгорбилась, обхватив плечи ладонями, прикрыв локтями грудь и подставив нежную спину сгущавшейся капели. Вдобавок над самыми головами так треснуло, что бедняжка невольно присела и, повернувшись, закричала в панике:

- Где ты? Мне страшно!

Наверное, чтобы устрашить сильнее, Зевс рявкнул ещё и ещё раз, заставив её броситься к невидимому спасителю.

- Спокойно, - произнёс тот мягко, когда она уткнулась локтями в его подставленную грудь. – Не смей бояться! – сердито выговорил трусихе. – Слышишь? Не смей!! – почти закричал на неё, приводя в нормальное состояние. И попросил потише, успокаивая: - Не надо бояться. Иначе мы идём зря. – Чуть прикоснулся к её холодным плечам. – Не будешь?

Она прерывисто вздохнула.

- Не буду, - пообещала, слизывая дождевые капли с оттопыренной пухлой верхней губы. – Можно мне пощупать твои крылья? – попросила и, не дожидаясь разрешения, обхватила его за плечи, пытаясь дотянуться до лопаток ладонями и тесно прижимаясь к его тёплой груди своими озябшими торчащими грудями. – Где же они? – тихо спросила, не найдя ангельских отличий. – Ты меня обманул? – пожурила, улыбаясь, и, пригревшись, рук с мужских плеч не убрала.

Он осторожно обнял её, чуть прижав и даря больше тепла.

- Я оставил их у архангела на ремонт перед самой отправкой на землю.

- Ты врёшь, конечно, - не поверила она, не шевелясь, положив разгорячённую голову на твёрдое плечо. – Не смотри на меня – ты обещал, - потребовала нелогично, с трудом шевеля опухшими вдруг губами.

- Я и не смотрю, - очень тихо, в самое порозовевшее ухо, сказал он. – Я повернул голову назад.

Она тихо засмеялась, подняла одну руку и ощупала чуткими пальцами молодое скуластое гладкое лицо.

- Опять врёшь.

Подтверждая ложь, громыхнуло так, как, наверное, в райском саду над Адамом и Евой, надкусившими яблоко. А эти, земные, стояли, тесно обнявшись, согревая друг друга и не обращая внимания на небесные предупреждения. Тогда потемневшее небо прорезали ужасающие, длинные и надломленные, стрелы ослепительных молний, с угрожающим шипением вонзавшиеся в мокрую грязную землю и упавшую траву. Девушка встревоженно подняла голову.

- Что это? – испуганно вскрикнула, отступив от живой грелки.

- Что такое? – невольно встревожился и защитник.

- У меня что-то с глазами, - неуверенно и подавленно сказала она, чуть прикоснувшись пальцами к вымокшим слипшимся ресницам.

- Что? – громко и настойчиво спросил он и отвёл её ладони, вглядываясь в переполненные влагой синие озерца.

Она помедлила с ответом, молча проверяя ощущения и сосредотачиваясь на них.

- Их как будто прочерчивают яркие вертикальные линии. Ломаные. Сверкнут и медленно угасают, - определила, наконец, внутренние видения. – Снаружи глаза целые? – спросила с опаской. – Не трескаются?

Новый разряд небесного электричества соединил тучи с землёй.

- А сейчас? – быстро спросил он. – Видела?

- Да, - подтвердила она. – И гром подтвердил ответ, раскатисто пронёсшись над пустынной местностью. – Что со мной? – боязливо вскрикнула: - Опять!

Странник, не вняв опасениям спутницы, громко рассмеялся, вторя грому.

- Радуйся, дева! – закричал он, схватив её за руки. – Радуйся! – продолжал смеяться взахлёб, отфыркиваясь от попадавшего в рот дождя. – Природе понравилось, как ты храбро и в природной естественности встретила стихию, и она принимает тебя в своё лоно, даруя надежду на исцеление – ты видишь молнии!

- Я-а-а?! –недоверчиво выдохнула девушка. – Ви-и-жу?! – взвизгнула в восторге. – Я-а-а ви-и-и-жу-у-у! – заорала в неистовом экстазе, подняла лицо, подставляя посветлевшие от избытка пробудившихся чувств прекрасные глаза целительной влаге, и завопила что есть силы: - Спасибо тебе, гроза! Спасибо тебе, врачеватель-природа! – и, не сдержавшись, пустилась в замысловатый дикарский пляс, разбрызгивая пузырящиеся лужи. – Я вижу! Я вижу!

Глядя на неё и радуясь за неё, затанцевал и странник. Кто-то в поднебесье загляделся на прекрасную танцовщицу и, ненароком задев тамошнее ведрище с водой, опрокинул его, излив на беснующуюся пару такой ливень, что от недостатка воздуха стало трудно дышать. Партнёр снова поймал стриптизёршу за руки, с трудом остановил отдышаться и, смеясь, объявил:

- Исполняем ритуальный танец под ритуальный гимн. Повторяй за мной да погромче:

- Дождик, дождик, посильней,

Будет сердцу веселей!

Потом повторили вместе, хотя и не в унисон, но громко, и одновременно закружились, держась за руки.

- Ты шуми, шуми, гроза,

Чтобы видели глаза! – продолжал он, а за ним – она и оба вместе.

- А потом открой оконце,

Чтоб увидеть море, солнце!

Последние слова повторили в невероятном торжествующем крике. И ещё долго танцевали и орали полюбившийся гимн, пока стремительно начавшаяся гроза, сделав благое дело, так же стремительно не прекратилась, роняя напоследок запоздавшие крупные капли, выбивавшие из луж звуки, похожие на те, что рождаются на ксилофоне под ударами молоточка.

- Смотри-ка! – воскликнул остановившийся вдруг язычник. – Какая красотища!

- Где? – завертела головой язычница, выискивая чуть прозревшими глазами что-нибудь подобное молниям. – Не ви-и-жу, - почти простонала, теряя душевный подъём.

- Да вот же! – осторожно обхватив ладонями её голову, он повернул в ту сторону, где над высветленным горизонтом поднялись три полукольца великолепной радуги. Вырвавшееся из-за туч солнце зажгло их ярчайшим светом, и они засверкали неземным радужным семицветьем. – Видишь?

- Какие-то светлые полукольца, вставленные друг в друга… - неуверенно произнесла она, ожидавшая большего.

- Значит, видишь, - обрадовался он и объяснил: - Это радуга.

- Радуга? – переспросила она. – Мне о ней читали. Вот, какая она.

Странник не стал разубеждать, что не такая.

- Природа показывает нам ворота, - уверенно произнёс он. – Нам – туда. Одевайся. – Принёс, передал ей сухую одежду и, смеясь, пообещал: - Смотреть не буду.

Она после грозовой встряски стала другой и тоже дружелюбно засмеялась.

- Я и не сомневаюсь, что ты не смотришь и не смотрел, - и оба засмеялись, скрепляя дружбу.

- Идём, идём скорее, - заторопил он её. – У нас мало времени, - а почему – не объяснил.

Они быстро побежали к воротам, которые, не приближаясь, угасали, указав дорогу к морю. И опять она, крепко удерживаясь за деревянное запястье, не знала, как далеко они ушли и сколько времени были в дороге. Дышалось после грозы легко, и только одежда стесняла движение.

- Погоди-ка, - остановил он её и глубоко вдохнул носом. – Чем пахнет?

Она тоже вдохнула и уверенно определила:

- Хорошими духами, - и удивилась: - Откуда они здесь?

Он, не отвечая, ещё раз с удовольствием вдохнул.

- Если бы ты могла видеть, какая перед нами красота!

- Расскажи, - попросила девушка, - может, я тоже увижу.

Странник не стал обнадёживать её в том, что должно свершиться само собой, по-природному.

- Знаешь, - по умягчённому голосу понятно было, что он улыбается, - мы вышли к огромнейшему полю роз. Они нам до плеч и растут густо-густо. Под ветром их головки с распустившимися нежными лепестками склоняются рядами и рядами распрямляются, образуя цветные волны широкого ало-красного моря, будто набегающего на нас. Красный цвет всюду и…

- Не хочу красного! – вдруг истерически закричала она. Рухнула на колени и в отчаяньи замолотила кулачками по земле. – Не хо-чу!! – Сгорбилась и прикрыла глаза ладонями. – Не хочу видеть красное! Везде – красное! Красное! Красное!

Он тоже опустился на колени рядом, взял её за запястья, пытаясь отнять руки от лица, а она, качаясь, сопротивлялась и тихо болезненно стонала.

- В чём дело? – спросил он резко. - Что с тобой? Почему тебя так взволновал красный цвет? – Наконец, ему удалось убрать её ладони с глаз, полных слёз, крупными каплями падавших на обнажённые колени. – Ты плачешь? Но почему? Скажи мне, я хочу помочь! Ну!

- Я вспом-ни-ла… - почти простонала она. – Я всё вспомнила…

- Что? Что ты вспомнила? – закричал он обеспокоенно. – Не тяни! Расскажи мне, облегчи душу, мы вместе сбросим с неё камень, чтобы ей захотелось снова видеть. – И, совсем потихоньку, поглаживая её вздрагивающие ладони: - Расскажи…

Она немного успокоилась.

- Мы шли рядом, держась за руки, раскачивали их и смеялись. Мы так любили друг друга! – Девушка всхлипнула и застонала, не в силах продолжать дальше.

Странник легонько сжал её похолодевшие ладони.

- Ну, ну, успокойся. Я рядом. Я слушаю. Теперь всё будет хорошо.

Она судорожно передохнула и продолжала тихо:

- И вдруг сзади раздался рёв машины. Маму оторвало от меня и бросило вперёд. Она упала на тротуар, - неудержимые слёзы полились из глаз девушки, - несколько раз перекатилась и замерла на спине. Не мо-о-о-гу-у! – Девушка зачем-то попыталась вырвать руки, но странник не выпустил их из своих.

- Тише, тише! Ну, что ты? – он говорил тихо, но строго. – Ты тогда сильно испугалась?

Она несколько раз коротко кивнула головой.

- Ярко-красное разлилось по лицу, шее и груди мамы, расползаясь на тротуар и покрывая дома, улицу, небо… и больше ничего не помню. – Она громко и неутешно разрыдалась. – Пойдём отсюда, здесь плохо пахнет.

Странник, не утешая, помог ей встать, и они ушли с алого места.

Следующий отрезок пути к далёкому морю ей не запомнился. Он не был длинным, и всё равно она обрадовалась, когда он кончился.

- Здесь остановимся, - решил поводырь. – Уже поздно. Заночуем, а завтра ранним утром, я надеюсь, выйдем к морю.

- Уже завтра? – заволновалась девушка. – А я ничего не вижу.

- Ещё не завтра, - пошутил он, успокаивая её. – Рано расстраиваться. И вот ещё что: если очень хочешь видеть, постарайся забыть о злом красном цвете, пусть он станет для тебя добрым и самым прекрасным на свете. Всё зло в мире боится красного. Испокон веков его считают символом мужественной и торжественной красоты, праздничным цветом. В радуге – самом впечатляющем зрелище природы – он один из ярчайших и красивейших. Надо привыкать ко всем краскам природы и не винить её за человеческие подлости.

Выслушав короткий панегирик страшному красному, девушка согласно вздохнула.

- Я постараюсь, - она насильно улыбнулась и затихла, улегшись на спину и забывшись в чуткой дремоте.

Очнувшись, похлопала рядом руками и, не найдя спутника, села и тревожно окликнула:

- Где ты? Ты здесь? Где мы? – Прислушавшись, спросила: - Это птицы так громко и бестолково кричат?

- Да, - подтвердил он, - птицы. – Зашуршала трава, странник подошёл и сел рядом. – Мы на высоком берегу лимана. Сейчас предвечерние сумерки, и птицы устраиваются на ночёвку, ссорясь из-за удобных мест. – Не удержавшись, вскрикнул восторженно: - Гляди-ка, что делается!

- Что? – спросила она, найдя для надёжности его руку. Слышно было громкое беспорядочное хлопанье многих мощных крыльев и слитный пронзительный птичий крик. – Кто это?

- Фламинго, - восхищённо ответил он. – Знаешь таких?

- Да, - вздохнув, подтвердила девушка. – Они розовые.

- Целая розовая туча снялась с места, - сообщил заворожённый наблюдатель, - и полетела низко над водой к другому берегу. Как ты себя чувствуешь?

Она опять изнеможённо откинулась на спину.

- Как будто опустошённая. – Положила руки под голову, смяв красивые локоны. – Во мне ничего не осталось: ни чувств, ни мыслей, ни сожалений, ни желаний. Я существую помимо себя.

- Так и должно быть, - успокоил всеведущий странник. – Душа твоя освободилась у роз от накопившихся гнетущих страхов и давней давящей боли. Она расправилась и снова хочет видеть мир твоими глазами. И мы обязательно увидим море.

- Как же я увижу, - вскричала девушка, приподнявшись на локте, - когда я не вижу! – и опять обессиленно упала на спину.

- Тебе надо верить и очень хотеть. – Они замолчали, отдавшись усталости, и каждый берёг сон другого, и оба не спали, боясь потревожить соседа.

Птицы тоже угомонились, надёжно спрятав головы под крылья, и над всем миром распростёрла ночное покрывало тишина, изредка нарушаемая плеском большой рыбы, страдающей бессонницей. Когда лежать неподвижно стало невмоготу, она тихонько прошептала, чтобы не разбудить:

- Ты спишь? – И услышала единственно возможный ответ:

- Нет. – Слышно было, как пошевелился, пошуршал травой сосед, устраиваясь поудобнее.

- Ты меня, наверное, презираешь? – спросила звенящим от стыда голосом.

- Глупости! – не медля возразил он. – Ты славная, решительная, волевая девушка с чистой душой, за что ж тебя презирать? Не выдумывай! Тем более в такую изумительно красивую ночь.

Она тоже пошуршала, подвинувшись к нему.

- Расскажи. Ты так хорошо рассказываешь, что я как будто вижу, - и, нащупав, сжала его твёрдую надёжную ладонь.

- Что рассказывать? – Странник ненадолго умолк, собираясь с мыслями. – Такая темень, что даже я ничего такого не вижу, о чём можно было бы интересно рассказать. – Он опять умолк, вероятно, выискивая достопримечательности темноты. – Все краски исчезли, всё поглотила одна – чёрная. Да серый туман стелется над водой, теснясь у берегов лимана. Да ещё серебрятся звёзды на приблизившемся к земле небесном куполе. И их так много, что, кажется, и свободного места нет. – Ночной наблюдатель пошевелился, очевидно, в тихом восторге от увиденного. – Какая всё-таки необъятная и в то же время тесная наша Вселенная. И Земля в ней – песчинка, а самодовольные люди – пыль, регулярно сдуваемая космическим временем. И как разнообразна и прекрасна серебристая Вселенная, как притягивает взгляд и душу, показывая, что мы – единое целое, что должны беречь друг друга. Я ещё не утомил тебя?

- Нет, нет, - встрепенулась она, - рассказывай, пожалуйста.

- Далёкие звёзды в такую ночь кажутся особенно близкими, такие, казалось бы, одинаковые – такими разнообразными. Многие ритмично мерцают, будто посылают нам приветственные сигналы, некоторые стремительно убегают со своих мест, прочерчивая мгновенный серебристый след…

- Но есть и неподвижные, - включилась вдруг и она в обзорную астрономию, не понимая ещё, что видит не внутри себя, а по-настоящему, - они кажутся большими, холодными и… неуютными. Почему?

А он, сообразив, боялся неосторожным движением или словом спугнуть раскрывшуюся навстречу звёздам уставшую от темноты девичью душу и продолжал ровным голосом, как будто ничего не изменилось.

- Это ближние к нам планеты – умершие звёзды, растратившие большую часть внутренней энергии и доживающие своё планетное время в изоляции и холоде.

- А Земля? – спросила она.

- Наша Земля – космическая старушка, - не порадовал он любознательную ночную слушательницу, стараясь длинными разъяснениями растянуть излечивающее время и забытьё. – Она очень скоро умрёт и станет собратом Марса.

- А мы, скорее всего, не доживём до этого, - пошутила она, нисколько не сожалея.

Он рассмеялся легко и освобождённо.

- Скорее всего – да, - согласился с ней. – Когда старушка окончательно умрёт, на ней не останется и следа ничего живого, и случится это через много-много миллионов лет.

- Ой-ё-ёй! – обрадовалась она. – Столько ждать не хочется. – И ещё чуть, для надёжности, подвинулась к нему. – Может быть, последние люди сумеют перебраться на другие планеты, а? – высказала утешительную для будущих поколений догадку. – Пишут ведь, что жизнь есть и там.

- Не исключено, - подтвердил странник. – Но мы об этом никогда не узнаем, потому что обитаемые планеты расположены во Вселенной, в космическом времени и пространстве так, что любого планетарного времени не хватит для обмена развитыми цивилизациями.

- Но ведь на Земле были пришельцы из других миров? – возразила она. – Даже оставили каменные знаки.

- И это не исключено, - согласился он, радуясь её оживлению. – Вполне вероятно, что кто-то из инопланетян каким-то образом и достиг Земли, но то был, скорее всего, случайный прилёт, поскольку других не последовало. Может быть, даже с аварийной посадкой. К тому же пришельцы прибыли к нам в самое неподходящее время – на заре зарождения человечества – и в собственной глубокой старости. Жили недолго и закрепиться не успели. И это не их вина. Я думаю, во Вселенной и природе действует единый и неукоснительный закон, неподвластный никому и ничему, по которому каждому, будь то планета, зверь, дерево или человек, отмерено в Космосе своё индивидуальное время рождения, жизни и умирания так, чтобы жизнь во Вселенной постоянно обновлялась. И никому ещё, как ни стараются врачи на протяжении тысячелетий, не удалось изменить судьбу человека или хотя бы продлить ему жизнь. Время жизни – главная награда для людей. Поэтому-то во всех легендах всех народов святые и герои живут долго, так, как хотелось бы нам. Я тебя ещё не усыпил?

Она благодарно сжала его руку.

- Что ты! – воскликнула с отрицанием. – Я наслаждаюсь и твоим рассказом, и величественным звёздным небом. Представить даже не могла, что оно… - и села в неожиданном озарении. – Слушай! Я что… вижу? – спросила неуверенно, и голос её задрожал от страстно ожидаемого и вдруг случившегося.

Странник тоже сел, погладил тыльную сторону её ладони.

- Ты только не волнуйся. Я же предупреждал: это обязательно случится, случится неожиданно и тогда, когда будет угодно природе и твоей душе. Сегодня, сейчас, они, слава богу, договорились. Не зря говорят, что ночь – время переклички звёзд, звёзд с душами и душ людских, потому что наши души – тоже частички звёздного космоса, оттого так и притягивают человека звёзды. Это они, колыбели наших душ, вернули тебе зрение.

- Но как? – не могла она успокоиться от свершившегося чуда. – Каким образом?

- Видишь, как они интенсивно мерцают? – пытался объяснить звёздный переводчик. – Словно ритмически исторгают малые, но мощные толики света?

- Да, - согласилась счастливая видящая девушка, - будто дышат.

- Похоже, - подтвердил странник. – Похоже на звёздо-укалывание, подобное медицинско-лазерному. – Он удовлетворённо хмыкнул, обрадовавшись найденному сравнению. – Вот эти-то иглоподобные пучки звёздной энергии и достигают земной поверхности и людских душ, задавленных несчастьями, страхом и неуверенностью, восстанавливают энергетические потери и излечивают от душевных травм и связанных с ними нервно-физических заболеваний. Как настроение?

Она снова вольно улеглась на спину, удобно подложив ладони под голову, глаза её чисто и живо блестели в звёздном свете.

- Я как будто в невесомости, нас только двое в космосе, а вокруг – одни звёзды. Во всём теле такая лёгкость и радость, каких я никогда не испытывала. Так бы и остаться навсегда.

- А как же море? – напомнил он. – Звёзды – волшебницы, наши далёкие космические сёстры ещё многое могут, - продолжил странник звёздную агитацию. – Известно, например, что путешественники и моряки, отправляясь в дальние края, умели обмениваться мысленными весточками через выбранную звезду с оставшимися жёнами и любимыми.

- Ой! – восторженно воскликнула девушка. – Как интересно! Как же они это делали?

- Очень просто, - странник улыбался, довольный тем, что отвлекал девушку от мыслей о самой себе. – В ясную звёздную ночь они мысленно обращались к звезде с посланиями, а та передавала их адресатам. Надо только, чтобы души разъединённых были настроены на одну волну – были бы родственными по чистоте замыслов, силе любви и преданности друг другу.

- Здорово! – восхитилась девушка. – Давай попробуем?

Он рассмеялся.

- Не выйдет, - и объяснил почему: - Наши души ещё мало знакомы, чтобы быть родственными.

- Жаль, - разочарованно произнесла она и вдруг спросила: - У тебя есть девушка? – в напряжённом голосе её слышалась затаённая надежда на отрицательный ответ.

Странник рассмеялся и тоже лёг на спину, помолчал немного, вглядываясь в звёздно-искристое небо, и в свою очередь спросил с сожалением:

- Разве найдётся такая, чтобы променяла устойчивую осёдлую жизнь, семью и надёжное будущее, пусть и с недалёким горизонтом, на бродяжничество с неустроенным и неприкаянным человеком, неудержимо стремящимся к дальним горизонтам, для которого семья – все добрые люди, а дом – вся природа?

Она долго молчала, прежде чем ответить:

- Найдётся.

Странник, очевидно, не осознал скрытого смысла девичьего ответа, пошуршал травой, укладываясь набок, лицом к ней, и предложил:

- Давай-ка отдыхать. Нам рано вставать, чтобы успеть к морю до рассвета.

- Давай, - согласилась она сонным голосом и долго ещё глядела на неспящие звёзды, боясь закрыть глаза.

Когда они вышли на высокий скалистый берег моря, небо над тёмной водной гладью уже начало светлеть, гася звёзды. На дальнем горизонте над самой поверхностью ещё сонного моря обозначилась узкая жёлто-оранжевая полоска, отороченная выше голубой и тёмно-голубой каймой. Она быстро разрасталась и вширь, и ввысь. И вдруг горизонт будто разорвало, вспыхнуло яркое пламя, и из него показался краешек оранжево-красного солнца. Оно чуть замерло, оценивая размеры предстоящей дневной работы, любопытствуя, направило по воде яркую световую дорожку в сторону одинокой пары на скале и стремительно всплыло, словно гигантский светящийся поплавок, разбрасывая по морю длинные лучи и серебря гребни волн, идущих длинными неровными шеренгами к берегу. Там, далеко, у утреннего солнца, которое всё ширилось и совсем не слепило глаз, море было тёмным, ультрамариновым, сменяя к берегу тона на аквамариновые и зелёные до изумрудного. Ленивые приливные волны плоско набегали на жёлтый берег, шурша галькой, и, оставляя обрывки водорослей с запутавшимися в них мелкими крабами, втягивались обратно в море для нового разбега. Чайки, нырки, уточки с отчаянными криками слетали со скал к прибою, высматривая зазевавшихся рыбёшек, резвящихся на мелководье шельфа в качающихся водорослях, и крабиков, заполошно убегающих в волну. В общем, всё было так, как в книгах, и всё не так, а значительно ярче, грандиознее и торжественнее. Душа пела от восторга и рвалась в полёт, за птицами. Так и хотелось расправить крылья и броситься навстречу солнцу. Девушка даже испугалась, что вот-вот так и сделает, и обернулась, ища спутника.

- Где ты? – закричала и… услышала голос старенькой нянечки:

- Здесь я, здесь, родная. Сморило тебя, сердешную. Слава богу, гроза пошумела и прошла стороной.

Девушка, всё ещё там, у солнечного моря, с усилием оторвала голову от занемевшей руки, с трудом разжала пальцы, крепко сжимавшие спинку садовой скамейки, села прямо и, улыбаясь, с уверенностью сказала:

- Нянюшка! Я обязательно увижу и море, и солнце.

- Увидишь, золотко! – подтвердила добрая старушка. – Увидишь. Как раз доктор пришёл. Молодой, правда. Говорят, какой-то электросенц. Здесь где-то ходит.

Девушка встрепенулась, живо поднялась со скамейки.

- Так это был он? – спросила то ли себя, то ли нянюшку.

- Кто был? – не поняла та.

- Идём же скорее! – заторопила девушка, не объясняя. – Идём…

Оглавление

Музыкант

«Лета любит Роя»

Я увижу и море, и солнце

Content

Троичанин Макар Романтические порассказушки