Эльберд Гаглоев

По слову Блистательного Дома

ПРОЛОГ

Солнце тяжко светило в глаза.

«Убрать, что ли, — вязко шевельнулась мысль. — Лень».

И мужчина нехотя отодвинул голову, тяжелую, как валун, в спасительную тень.

Мощная волосатая рука протянулась, цепко ухватила прозрачный кувшин, и в высокий бокал, позвякивая в густом соке, посыпались кубики льда. Напиток сладким, мятно-пряным потоком мазнул по нёбу. Скользнул дальше.

«Хорошо».

По широким плитам груди вязко ползли сквозь густую черную поросль капли воды, накапливаясь в лохматом полотенце, наброшенном на чресла, собирались лужицами, просочившись меж жестких кудряшек на мощных мускулистых ногах тяжелоатлета.

«Бассейн — суррогат. На море хочу. А вот и поеду. Сегодня же. С делами решу. И поеду, — уже живее ворохнулось. — А то дурь какая. Пять километров в бассейне. А до моря… живого моря — час лета».

— Господин!

У входа на огромную белую веранду, нависшую над бездонной пропастью, склонился в поклоне мажордом.

«И не жарко ему?» — привычно удивился, глянув на фигуру борца, туго облитую темным френчем, ворот которого впился в начавшую жиреть шею. В галифе, в сапогах. Какой пень придумал? Да сам же и придумал. Не должно подчиненному быть удобно в присутствии господина.

— Говори, — разрешил.

— Магас просит принять его. — На безукоризненно набриолиненной голове мажордома сыграл солнечный зайчик.

— Хочешь посмотреть мне в глаза? — лениво.

— Не смею, господин, — не нарушая поклона.

— Не глуп. Зови.

Беззвучно пятясь, тот исчез.

Под вал палящего солнца шагнул другой. Такой же высокий. Но тощий. Нет. Перевитый жилами. Алое трико подчеркивает ломкую красоту умелого тела. Склонился в поклоне.

— Садись. Ах, да. Позволяю приблизиться.

Гибко выпрямился. Подошел, сел, не поднимая глаз. Верхнюю губу обрамили жемчужинки пота.

Тяжелыми ноздрями голый втянул аромат страха. «Боится? Или жарко?». Ноздри еще раз дрогнули. Довольно. Боится.

— Позволю себе доложить. У нашей группы все готово. Подготовительные мероприятия проведены в полном объеме. Можем начинать.

— Детали.

— Арфаны получили Камни и начали переброску. Берсы надавили на улаганов. Те приняли серебро.

— Сколько?

— Шестнадцать возов.

— Дай вдвое.

— Да, господин. Позволь продолжить.

Тяжелая голова качнулась. Слегка.

— Их идет двенадцать клунгов.

— Мало.

— Изменим, господин.

— Не менее двадцати.

— Тогда они откроют крепости берсам. Могут не согласиться.

Голый повернул голову. Тяжелым взглядом вмял в кресло.

— Пускай успеют. Не вымрут, если что. В клунгах достаточно девок. Злее будут.

— Еще идут хорвары. Они идут дешевле.

— Сгодятся. Сколько?

— Пятьдесят сотен.

— А как там этот, — щелкнул пальцами, — премьер-резидент?

— Проведена операция по выводу из Столицы. Реализуется стадия нейтрализации и замены.

— Я доволен. Отведай с моего стола.

— Не смею, господин.

— Боишься?

Алый быстро кивнул.

Голый привстал в кресле. Тяжеленная лапа мелькнула над кувшином.

— Теперь пей.

Он любил такие невинные шутки. Не для низших его питье. И горе тому, кто забудет. И смерть. Долгая и страшная. Непростое питье.

Жилистый наполнил бокал. Со страхом поднял к губам. Отпил. Подержал во рту, прислушиваясь к ощущениям. Быстро дернулся кадык. Незаметно облегченно вздохнул. Думал, что незаметно.

— Пей. Пей.

Голый встал. Упало полотенце. Гибко, незаметно поднял. Укрыл чресла. Так, стоя, он был еще огромнее. Фигура атлета.

Подошел к балюстраде, искрящейся на солнце белым камнем. Укрепился локтями. Глянул туда, где далеко внизу, полускрытая облаками, веселым серебром неслась в изломах ущелья блестящая нить реки.

— Подойди, — велел.

Алый подошел.

Великан глянул в лицо. Красиво очерченные губы, тонкий породистый нос.

«Красив, как девка. Но подл. Редкостно подл. И умен».

Сквозь густые ресницы мелькнул… Взгляд?

Узкие, как шрам, губы великана тронула улыбка.

«Нет, не умен. Смел».

Мощные шерстистые лапы змеями ухватили жилистую шею, перекинули тело через перила и замерли, удерживая над бездной.

Алый в ужасе попытался было оторвать страшные руки. Воздуха хотелось. Воздуха. Но глаза, вырываясь из орбит, цапнули бездну под ногами, и руки его, умелые руки убийцы, опустились.

— Господин, — просительно прохрипел.

В башке колотили молотами, в глазах темнело, темнело. И вдруг он почувствовал, что его повлекли и бросили. Тело сжалось в ощущении полета. Но удар о полированный мрамор веранды.

— Убирайся, — громыхнуло.

— Прости, господин, прости, — хрипел он, воздев себя на колени, не смея взглянуть на повелителя, никогда-никогда, и пятясь, пятясь.

— И скажи, пусть мне подадут мясо.

Великан стоял, даже не повернувшись. Он обонял. Он обонял этот волнительный аромат ужаса, к сожалению так скоро уносимый непослушным горным ветерком.

— Твое мясо, господин, — шелестнуло звоном сосулек.

Обернулся, цепко глянул на стол.

На серебряном блюде, кто скажет, что я нечисть, шесть плит слегка обугленного мяса уже выпустили красноватый сок. Яростный аромат наполнил рот слюной, сцепил капкан челюстей, а зверь желудка заорал: «Я здесь, я здесь».

Шагнул к столу, не желая видеть ничего по сторонам, рука цапнула кусок, сок водопадом ринулся в рот, проливаясь на подбородок, сорвался, потек по груди, обжигая, и первый, самый сладкий кусок, уже обвалился в утробу, когда сквозь запахи, вбитые умелыми поварами в мясо, ноздрей коснулся сладкий аромат. Аромат страха.

Взгляд зацепился за широкие хрупкие плечи, ломко отброшенные назад, удерживающие спелую грудь, едва прикрытую прозрачной спелой повязкой. С интересом прошелся по поджарому животу, со сладкой продольной впадиной, волком пронесся по длинным стройным ногам и вернулся туда, к заветному, что выдавало себя черным треугольником за завесой мягко облегавшей длинную стройную талию кисеи. Барсом скакнул к лицу.

Слегка скуластое лицо, сочные алые губы, нервные крылья изящного носа, брови вразлет, спрятавшиеся за густыми ресницами длинные глаза, идеальная форма гладко выбритого черепа. И запах. Свежей женщины. И страха. Одуряюще.

Рука разжалась. Кусок мяса хлопнулся на мрамор пола, рассерженно разбросав брызги, что повисли на густой шерсти ноги. Скатываясь.

Извозганный в соке палец зацепил на груди повязку. Потянул. Тонкая ткань подалась и лопнула, не в силах удержать совместных усилий нахального пальца и вырвавшихся наконец идеальных полушарий, что заколебались, наслаждаясь свободой. А поросшие черным пальцы уже вобрали сладость одной, другая рука легла на кажущееся хрупким плечо, неожиданно оказавшееся ненамного ниже плеча великана. Прижала, наслаждаясь гибкостью тела. Резко развернула, отчего кисея послушно поплыла по длинным бедрам.

А в уже широко открытых глазах женщины полыхал ужас, смешанный с облегчением.

А он пил аромат кошмара, упивался им.

Великан любил, как пахнет страх.

ГЛАВА 1

Кто-то из классиков сообщил потомкам, что прекрасен Днепр при ясной погоде. Парк культуры и отдыха имени Коста Левановича Хетагурова просто прекрасен. В дождь, когда в парке никого нет и аллеи парка засыпает мелкая изморось; в снег, когда среди придавленных снегом деревьев глохнут, как в вате, все звуки и лишь философствующие вороны перекаркиваются о чем-то своем; в яркие солнечные дни, когда энергичные владикавказцы с сытой гордостью поглядывают за своими отпрысками. А те носятся по утоптанным еще папашами аллеям под излазанными и испрыганными не только ими, но и их дедушками и некоторыми бабушками деревьями.

Но лучше всего в парке рано утром в ясную погоду осенью. Тихо, прозрачно, как бывает только перед тем, как, наигравшись в бабьем лете, погода дарит еще несколько дней ясного неба перед длинными обложными дождями. Лишь близкий негромкий шум Терека оттеняет покойность утренней природы. Еще не бороздят дорожки беспокойные стайки тинейджеров, не обнимаются у парапета парочки, не бродят по закоулкам пенсионеры с гвардейской выправкой, не истаивают напряженностью обвешанные оружием мальчишки из России, посланные в «горячую точку», а попавшие на курорт. И молодые мамаши не катят коляски, преисполненные гордости за свои спящие чада, а те, убаюканные ласковым рокотом реки, гордо сопят и активно вентилируют свои маленькие легкие чистым горным воздухом. Тишина. Покой. Прохлада. Нега.

И что, спрашивается, я здесь делаю в такую рань? Вчера мы славно отхлебнули в «Салянах», и, по идее, мне надлежит лежать в кровати под одеялом, чуткими с похмелья ноздрями улавливать аромат разогреваемого богоданной супругой мясного супчика. Вместо этого на рассвете я нахожусь в парке. Да. В парке. Утром. Прекрасно помню, как я, истинный сын гор, терпеть не могу эти закутки, обложенные кафелем, мне нужен простор, голубая даль, приметил себе капитальную, прошлого века, стену и все. Дальше не помню. Не так уж много я и выпил. Мы, осетины, генетически крепки к выпивке. У нас только официальных тостов сорок девять. А потом неофициальщина. Но это мы уже у казаков набрались. Ну не мог я досидеть лишь до половины застолья и прекратить воспринимать окружающую меня действительность, тем более что до нашего десерта, до фыдчинов, дело еще не дошло.

Но факт остается фактом. Очнулся я в парке. Голова… Голова не болит. Очень странно. Несмотря на свою устойчивость к алкоголю, пить я в общем-то не люблю именно из-за праздничных утренних ощущений. Но голова не болит, организм не мутит, хотя стесненность в ощущениях присутствует. Сфокусировав взгляд на коленях своих, я обнаружил и причину стесненности. Она была вульгарна до неприличия. Это были джинсы, узкие кожаные джинсы, заправленные в высокие кожаные сапоги, из голенищ которых торчало по две рукояти ножей, украшенные в торце большими синими стекляшками. (Давно не ношу ножи открыто. Тем более так ярко украшенные.)

А где же мои штанишки из мягкой шерсти цвета кофе с молоком, мои славные туфельки, мои хорошенькие черненькие носочки. Мысль о том, что носочки могут оказаться под сапогами, вдруг притупила ярость, могущую плавно перетечь в панику. И кроме того, мальчишка, живущий в каждом мужчине, украдкой протянул руку и вытащил один из ножей.

И мальчишка, и я, видевший на своем веку не одну сотню ножей, восхищенно замерли. Прекрасно. Идеально. Удивительно законченное оружие. Недлинный, в полторы ладони, черненый клинок в форме сильно вытянутого, слегка закругленного треугольника с односторонней заточкой, небольшая гарда с ловушками на обе стороны. Перекрестье украшено гладкой синей стекляшкой. Слегка рифленая рукоять, непонятно из чего. Покрутил. И драться, и кидать. Песенка, а не нож. Если бы не эти дурацкие стекляшки… Такие же, по размеру побольше, украшали и перстни, унизавшие все мои пальцы.

Я никогда не носил колец и перстней, к обручалке привыкал полгода. Я поднес руки к глазам. Руки, конечно, были мои, я узнал их, что наполнило меня гордостью, но вот перстни меня смущали. Роскошные, варварски роскошные болты так яростно разбрасывались бликами, что украшающие пальцы наших местных крутых и братков на их фоне показались бы дешевой бижутерией. Запястья были прикрыты манжетами из толстой мягкой кожи с каким-то металлическим шитьем, а манжеты переходили в рукава, а весь я был одетый в какую-то кожаную кавалерийскую шинель с пелериной, украшенную тем же шитьем, что и манжеты, и синими стеклышками, такими как в рукоятках ножей. И сидел я на берегу пруда в парке родного города, а рядом стояла, прислоненная к скамейке толстая палка с опять же синим камнем в торце, и я весело сходил с ума. Судя по всему.

Всегда и везде вечная слава воде. И с размаху я сунулся головой в мутные голубые воды. Освежения не получил, но попал мордой в плодородный ил и слегка успокоился. Зашел чуть глубже и смыл с фейса последствия истерики. Проезжая мимо вашей станции, милостивый государь… Попытка протереть лысину не увенчалась успехом, так как там, где раньше ладонь проносилась, слегка покалываемая коротеньким ежиком, теперь она въехала в какое-то металлическое сооружение, сидящее на очень густых волосах. Рывок за оные убедил меня, что парик я по-прежнему не ношу. Волосы росли из меня, а с головы я снял широкий обруч белого металла с очередной синей стекляшкой. Круги на воде разошлись, и с глади водной на меня посмотрел как всегда двухметровый я, но с волосами и с диадемой в руках а-ля Румата Эсторский, в плаще а-ля граф Дракула. Плюнув в этого красавца, я повернул к берегу и понял, что толстая палка, прислоненная к скамейке, не что иное как меч в ножнах. Если следовать Стругацким, а-ля барон Пампа дон Бау.

Отсюда надо было выбираться. Милиция в столь ранний час парк не посещала, но представители разного рода спецназов, квартирующих в нашем городе, по слухам, любили утренние прогулки в этом райском уголке. Привыкшие к экстравагантности жителей нашего города, которые резко залюбили национальную одежду, она ведь дает возможность обвешиваться разного рода холодным оружием, меня в таком виде они за местного джигита все же вряд ли бы приняли. Выйти в город и тормознуть машину я тоже не мог. Рокеров и панков у нас отродясь не водилось, сексуальные меньшинства, по слухам, тоже любящие кожу, в нашей патриархальной республике вели себя скромно. Так что вопрос «Кто ты такой?» прозвучал бы абсолютно однозначно. Мои соплеменники, задав вопрос, очень последовательно пытаются получить ответ. А мне оно надо?

Пойду-ка я обратно в «Саляны», и пусть Эдичка меня отправляет домой, потому как денег у меня, похоже, нет, как, впрочем, и карманов.

Я зарегистрировал очередную победу разума над страстями и эмоциями, подхватил палку, не пропадать же добру, и бодро двинул к обшарпанному двухэтажному строению, видневшемуся за деревьями на другой стороне пруда. Это строение было известно узкому кругу ограниченных людей как «Саляны». Милейшее место, всегда открыто для своих, всегда закрыто для чужих, и никаких безобразий. Престарелые гангстеры курируют сию заводь, так что бедокурить там — себе дороже.

В парке было тихо и, в связи с ранностью времени, совершенно пусто. Не было даже мучимых бессонницей спортсменов. Всю жизнь не мог понять две категории людей — утренних бегунов и альпинистов. Первых — так как не мог понять прелестей раннего вставания с целью последующего растрясания организма, а вторых — как потомственный горец, ну это как дегустатору на кондитерской фабрике предложили бы съесть килограмм пять трюфелей.

По дороге я увидел лишь одного почтенного старца, сидящего на лавочке. Он сидел, выпрямившись, развернув плечи, на которые было наброшено легкое пальто, и задумчиво крутил в руках какую-то изогнутую железяку. Рядом с ним стояла трость с навершием в форме секиры. Я вежливо пожелал ему доброго утра, у нас еще не изжила себя традиция здороваться со старшими. Дед поднял голову, кивнул мне и не торопясь потянулся за своей палкой. «Надышался, наверное», — подумалось мне, и тут же громкий металлический щелчок заставил меня развернуться. Зрелище впечатляло. Почтенный старец каким-то образом всунул кривую железяку в подобие секиры и теперь текучим, отнюдь не старческим шагом, направлялся ко мне, постепенно раскручивая свое оружие. Честно говоря, сначала я обернулся в надежде, что агрессия деятельного пенсионера направлена не в мой адрес, но с сожалением вынужден был констатировать, что именно меня жаждет тюкнуть в темя воинственный ровесник века.

Не доходя нескольких шагов, старик взвился в воздух, занося секиру с явным желанием развалить вашего покорного слугу минимум на две половины. Против всех своих инстинктов, оравших мне в оба уха, что пора бежать, я прыгнул ему навстречу и ударил плечом в грудь. Старикан был широкоплеч и сухощав, во мне же сто тридцать килограммов весьма-таки жесткого мяса. Молодость и масса победили. Престарелый агрессор отлетел назад, но вместо того чтобы навзничь грохнуться наземь, он, перекатившись воспрял на ноги и начал пластать воздух своим топориком с явным намерением порубить меня в нежный мясной фарш. До сего момента я знал два метода борьбы с человеком, машущим топором — бежать или стрелять. Стрелять мне было не из чего, но и бежать я не спешил, так как откуда-то совершенно точно знал, что и как надо делать. Делая какие-то малопонятные движения, я, к своему огромному удивлению, умудрялся уклоняться от секиры, которую буквально со всех сторон на меня обрушивал неугомонный старец. Несколько раз секира полоснула по шинельке, но не оставила на гладкой коже даже царапины. В какой-то миг моя правая рука что-то тронула на палке, лезвие легко вышло из ножен, щелкнула, открываясь, гарда из двух поперечных коротеньких клинков, блик солнца ударил агрессору в лицо, секира ушла чуть дальше, чем нужно. Пинком в грудь я подбросил деда и с разворота ударил по его старчески желтой жилистой шее. Рукоять слегка прянула в ладони, и на землю злодей упал уже фрагментами. Я глянул на клинок и увидел, как немногие капли крови буквально растворились в его синеватом чешуйчатом теле.

Враг в это время повел себя странно. Он зашипел, дымнул и за пару секунд исчез. Как и не было. Вернее, серый костюмчик, туфли и ловкая секира остались, а тело — пшик и нетути. Я подобрал топорик и опять пошел в «Саляны».

Мне стало очень интересно, где это я так научился биться. У меня есть, и немалый, опыт боев с вооруженными и невооруженными врагами, но спокойствие и просчитанность действий во время схватки указывали на опыт боев с противником, вооруженным длинным оружием, холодным оружием. А вот его-то у меня как раз быть и не должно. Неоткуда. Кроме того, кровь на клинке. По словам дедушки, чем меньше ее на клинке, тем чище удар. А откуда у меня может взяться чистый удар, если я шашкой вживую рубил один раз в жизни и то вусмерть пьяный, причем барана, которого держали человек шесть. Башку-то я ему отвалил, но кисть болела еще недельку. А у злыдня шея была потолще, и на месте он не стоял. Летал. Парил, можно сказать. Все мои знакомые старики говорили, что чистого удара без крови на клинке можно добиться лишь размахивая оным целыми днями и не один год. Судя по количеству крови, тем мечом, что был у меня в руках, размахивал я не один десяток лет, а это был именно меч, не палаш, не сабля, не шашка — меч. Наиболее сложное для использования длинноклинковое холодное оружие. Китайцы считали, что мечом можно научиться владеть за шесть лет, европейские рыцари учили своих потомков владению этим символом рыцарской чести с пеленок, мои предки давали меч трехлетнему мальчишке, с каждым годом увеличивая его вес и лишь достигнув зрелости — семнадцати лет — мужчина получал право обнажить его в бою. Я никогда не учился владеть мечом, шашкой. А тем не менее срубил дедка, который явно многие годы, да что там годы, похоже, всю жизнь, совершенствовал свое смертоносное умение.

За этими веселыми мыслями я незаметно добрел до обшарпанного кирпичного забора, в котором ржавой заплатой торчала железная дверь, в которую я и постучал. Не многие знают, что за ней скрывается одно из наиболее приятных мест в нашем славном городе. По причине ли раннего времени или по каким еще, дверь мне не открывали. Настроение, в связи с утренними событиями, было, скажем, так себе, и я врезал по двери обухом прихваченной секирки. Пригодилась вещичка.

— Не надо ломать дверь, я уже иду. Что случилось? Кто там?

— Я.

— Кто я? Вы знаете, сколько здесь всех ходит, а вдруг вы маньяк?

— Эдичка, открой дверь.

— Кому Эдичка, а кому Эдуард Борисович и…

— Эдвард! Или ты откроешь дверь…

— Брат мой! А что с голосом? Ах, что я говорю. Ты нашелся! Сейчас я всем позвоню, все приедут, будут рады, — меланхолично ликовал мой собеседник, вяло позвякивая засовами.

— Открой дверь.

— Все, уже открыл.

Врата распахнулись, и передо мной предстал Эдичка. Среднего роста пузатенький мужичок, в темных очках, с эспаньолкой на смугловатой круглой физиономии, в остроносых туфлях, черных брючках, плотно охватывающем животик кожаном жилете и неизменно белоснежной рубашке. С бейсбольной битой в левой руке. Биту он, впрочем, сразу спрятал за спину и уронил от греха подальше. Этакий представитель медельинского картеля, правда, местного разлива.

Я шагнул в мощенный мрамором двор и почувствовал себя более спокойно.

— А что за прикид, брат? — Эдичка снял очки и, надо полагать, все-таки разглядел меня. — Пойдем лучше в бар. А то что-то ты очень… Продвинутый больно, — нашел определение.

Внутри очень уютно. Атмосфера старого духана, много дерева, кувшинов, только новомодная стойка с подсвеченным разноцветьем бутылок выпадает из общего стиля.

Эдичка подслеповат, но носит темные очки без диоптрий. Считает, что это круто. Вероятно, вид мой так шокировал парня, что он перешел на арго, которым пользоваться обычно стеснялся. Да, стеснялся, пожалуй. И после матюков сообщил:

— У тебя очень оригинальный костюм. Такое шитье, такие камни.

— Какое шитье, какие камни, — перегнулся я через стойку, — рюмку водки, стакан чаю, бутерброд с черной икрой. Бегом! — Я перевел дух. — Все за твой счет. Или в долг. Денег все равно нет.

— Ильхан, какие деньги? — взмахнул коротенькими руками Эдичка.

Я плохо на него посмотрел, и все искомое, как по мановению волшебной палочки, появилось передо мной. Ледяная водка склизко провалилась в желудок, ее вкус перебил аромат хорошо заваренного «Черного принца», вдогонку я затянулся сигаретой и внезапно понял, что всего этого, водки, чая и сигарет, в моей жизни очень давно не было.

— Эдвард, когда я у тебя был последний раз?

Эдичка сразу понял, что уже можно общаться. Он у нас немного психолог. Немного психолог, немного философ, немного жмот, немного жулик. Пижон редкий. В общем, обычный бармен.

— Вчера. С женой, детьми, двумя Андреями. Деток увезли часов в восемь, а вы остались. Новый стол накрыли. Потом ты вышел и пропал. Что было! Ты не представляешь. Андрюха поднял своих, Андрий своих. Весь парк на уши поставили. Из Галки только искры не сыпались. Я ее прямо испугался. Тебе лучше домой поехать. А то твои здесь такое учинят. Да и семья переживает. Наверно. Слушай, — без перехода спросил он, — это у тебя что, парик?

— Грива конверсионная, — буркнул я, — на вот, лучше посмотри, что это за стекляшка, — потянул с головы обруч и расстегнул шинель.

Как всякий приличный бармен, Эдичка разбирается в камнях и золоте. У нас народ увлекающийся, так что в качестве платы чего только не оставляют.

Эдичка быстренько ухватил поданный ему головной убор. Глянул на свет, потер, еще глянул, стрельнул в меня взором. Протянул мне обратно и преувеличенно спокойным голосом сообщил:

— Это — сапфир. Похоже, не искусственный. Но натуральных камней таких размеров не бывает.

— Точно не бывает?

— Быть не может, — помолчал минутку. — У нас в городе точно. Может, у шейхов каких-нибудь. В Арабистане. А у нас нет.

Вдруг меня осенила нехорошая мысль.

— Постой-ка, Эдичка, не мельтеши. Вы что, и родне сообщили?

— Ну не то чтобы сообщили, но ребята звонили твоим двоюродным… — Тут Эдичка осекся и медленно сказал: — Сообщили.

Это было не плохо. Это было отвратительно. Мне срочно надо было восставать из небытия, потому что если семья решит, что я пропал, то в городе уже сегодня будет жуть как весело. Мне пришлось наступить на много мозолей, прежде чем здесь воцарилось это хотя и шаткое, но подобие порядка, и, соответственно, недоброжелателями я обзавелся. Имена их, в общем-то, широко известны, и если фамилия решит, что кто-то нам задолжал кровь, то найдется масса охотников этот самый долг истребовать. У нас в семье восемьсот мужчин, у которых есть взрослые сыновья, у нас есть две братские фамилии, с которыми мы не обмениваемся невестами, и еще шесть близких. Их предки всегда становились рядом с нашими, когда возникала необходимость, а зная нравы наших земляков, можно предположить, что необходимость такая возникала нередко. В исторической ретроспективе. Дело в том, что мои пращуры отличались очень предприимчивым нравом, но были при этом весьма, я бы даже сказал, излишне, прямолинейны. И если им приходило в голову, что в их самых лучших на свете горах чего-то не хватает, они седлали коней и отправлялись устанавливать социальную справедливость на бессовестно цветущие равнины. А когда зажравшиеся жители цветущих долин возмущались и пытались восстановить социальную справедливость, но уже в своем понимании, вот тогда и возникала необходимость поподдерживать друг друга. Так вот, если семья решит, что кому-то из ее членов пришлось солоно, то безобразия Чикаго 30-х годов или Москвы 80-х покажутся детскими забавами по сравнению с тем, что могут учинить эти гордые дети гор. Сейчас принято посмеиваться над тем, что вроде как горец на оскорбление отвечает ударом кинжала, но уверяю вас, это отнюдь не метафора, а оскорбление — понятие очень широкое.

— Эдичка, зови такси. Быстрее зови.

Эдуард стал очень важен. Легким движением руки он снял с пояса еще один штришок в портрете колумбийского гангстера — мобильный телефон. Одной рукой набрал номер.

— Алло. Фирма «Ролла»? Здравствуйте, двенадцатая. Да. Эдуард. К «Салянам» машинку бы нам. Побыстрее. Устроит. Ехать? На Костанаева.

Выключил. Повесил на пояс. Победительно на меня глянул. Ну любит Эдичка понтануться. Половину, наверное, своих левых доходов тратит на переговоры. Ну как не пустить в глаза ближнему хорошую порцию свежей пыли.

— Дай, пожалуйста, телефон.

Эдичка — тонкий человек, сразу понимает, когда заканчивается романтика и начинаются суровые будни. Безмолвно он поставил на стойку роскошный телефон, трубка которого была реанимирована скотчем, бутылку минеральной воды, стакан и гордо удалился на кухню.

Последующие пятнадцать минут я активно проявлялся, умиротворял агрессоров. Утешал душителей и гладил по головке ниспровергателей.

— Машина приехала, — высунулась из кухни голова Эдички.

— Очень хорошо.

И подхватив свой колюще-рубящий арсенал, я двинул к выходу. Эдичка с верной битой отправился меня провожать.

Зябкая прохлада раннего утра успела смениться нежным теплом наступающего дня. Метрах в десяти от входа в ресторан стояла машина с длинной антенной на крыше. Фирма «Ролла», друг всех загулявших и опаздывающих. Верный, но платный друг. Осталось дойти до нее, сесть и уехать.

— Эй, ты, лохматый. Стоять. Документы есть?

Гораздо ближе, чем машина, метрах в пяти, но с другой стороны, стояло очаровательное трио. Наш гордый селянин, одетый в милицейскую форму, в нелепо сидящем поверх прекрасно пошитого конвейерным способом кителя бронежилете, в каске, с автоматом и дубинкой. Этакий столбик правопорядка. И парочка поджарых здоровяков в армейской одежке. По хорошо подогнанной сбруе было видно, что эти ребята явно не обыкновенные деревенские пацаны, наскоро сунутые в камуфляж. Оба лет под тридцать. Форма как вторая кожа сидит. Забыл пояснить. Город наш — почти горячая точка. У нас тут зона вялотекущего конфликта с восточными соседями на религиозно-территориальной почве. Большие дяденьки из Москвы как развели нас в свое время, так теперь все пытаются умиротворить и присылают ребят, абсолютно далеких от всех наших узкоместных конфликтов. Ребята здесь, правда, неплохо навариваются. И если их не посылают дальше в Чечню, никак не могут понять суть нашей маленькой войны, которая не прекращается ни на один день уже черт знает сколько веков. Ни мы, ни наши соседи друг у друга в доме хлеб не едим и, следовательно, мириться не собираемся, но умники из Столицы регулярно присылают разные спецназы, которые в основном, ну правда это то, что мы знаем, патрулируют совместно с нашими милицистами. Приезжие — ребята крутые, и, наверное, поэтому их начальство выдает им только палки. С какими только дубинками не прогуливались по улицам бывшего форпоста России на Кавказе дети нашей великой Отчизны. Одни под мышкой таскали метровые дубины из дерева, другие носили очень красивые резиновые дубиночки у пояса, третьи на кисти крутили складные пружинные кистенечки. Местные милицейские начальники пытались не отставать от гостей и обряжали своих воинов практически во все, что было у них в арсеналах. Но поскольку и у начальников семьи, то носили наши бравые защитники правопорядка, как правило, что-то явно не от оружейного Кардена.

— Документы есть? — С этими словами грозно амунированный селянин наставил мне в живот ствол потертого «Калашникова».

— Какие документы, Казик? — влез в беседу Эдичка. — Это же Хан.

— Какой на фиг Хан! Что я Хана не знаю? Это опять бешеный кришна какой-то. Такие козлы недавно у нас в Цее святилище сожгли. Опять какой-нибудь твой долбаный меньшевик из Москвы.

Казик не мог простить Эдичке того, как один его богемический знакомый из столицы представился ему представителем сексменьшинств. Высокообразованный сын гор решил, что тот представитель партии меньшевиков и, как приличный осетин, весь вечер поднимал бокалы в честь гостя, не забывая спаивать его. Коварный Эдичка, за что-то сердитый на Казика, не стал растолковывать ему, к какой именно партии принадлежит жалующийся на притеснения со всех сторон гость. Сентиментальный милиционер, решивший, что его новый знакомый вульгарно находится в бегах, предложил ему укрыться на время у него в селе. Разомлевший от тостов, заверений в вечной дружбе и любви гость, похоже, кроме всего прочего, очарованный усатой физиономией Казика, обманутый поцелуями в губы (а у южан это достаточно широко распространенное выражение симпатии, не имеющее к содомии никакого отношения), со всей широтой своей гомосексуальной души предложил «прекрасному горцу» свою любовь. Предложил громко, вслух, прилюдно… Мораль. Пить надо меньше и не верить коварно-гостеприимным кавказцам. У нас, в отличие от некоторых соседей, к проблеме меньшинств относятся без понимания.

И сейчас Казик совершенно не хотел понимать Эдичку. Впрочем, меня действительно было сложно узнать. Но это все лирика. Интереснее было смотреть на поджарых. При слове «Хан» они переглянулись, вскинули правые руки к торчащим из-за правых же плеч длинным дубинкам и одновременно начали движение. Стоящий справа от Казика врезал ему по физиономии и на развороте рубанул меня длинным клинком. Второй пинком впечатал Эдичку в дверь подсобки и повел мечом на уровне моей груди. Спасло меня много всего сразу. Во-первых, я поскользнулся и больно упал на левое колено; руки, естественно, пошли наверх, и удар первого скользнул по зажатой в левой руке дубине с мечом внутри, царапнул по шинельке, не прорубив ее, а правая с топором злого пенсионера, прикрывая голову, оказалась на пути второго клинка, который, вырвав оный топор, швырнул его в первого злодея. Пока злодей, прогнувшись назад, спасался от этого неожиданного подарка судьбы, я перекувыркнулся вперед и, выхватив меч, рубанул отбирателя сувениров по ногам. Он подпрыгнул, решил меня долбануть с лету, но наткнулся на острие моего меча. Своим же весом поджарый распорол себе грудину. А вот его клинок несильно полоснул меня по спине. Верная шинелька не подвела. Оставшийся в живых поджарый ошалело глянул на вспоротый труп своего соратника и пошел крестить меня мечом. Клинки пару раз гулко звякнули, моя левая рука скользнула под шинель и на уровне пояса без удивления нащупала очередную знакомую рукоятку. Я чуть придержал его клинок гардой и воткнул слева кинжал. Прямо под ухо. Капитан Фракас какой-то. Местного разлива.

Я огляделся. Для начала надо было определиться со своими соратниками. Эдичка потихоньку отскребся от дверей подсобки и с моей помощью принял вертикальное положение. Его здорово качнуло, и я от греха подальше усадил его на скамейку, стоящую у входа в кабачок. Обычно он сам усаживал на нее перегулявших клиентов. Наконец и сам удосужился посидеть.

— Эдичка, ты меня слышишь?

Он неуверенно кивнул.

— Сильно и резко вдохни.

Он послушно выполнил требуемое, зашелся кашлем, перегнулся и попытался облевать мои сапоги. Я отскочил.

Продышавшись, он поинтересовался:

— Чем это он меня? — поморщившись, потер грудь. Охнул. — Ощущение, как будто лошадь лягнула.

— Ребра сломаны?

Эдичка покрутил торсом.

— Да вроде нет. А как там Казик?

— Эй, вам помощь нужна?

Оглянувшись, я увидел доброго самаритянина армянской национальности из фирма «Ролла». С разводным ключом в руках. Женя. Водитель. Спасатель всех напившихся. Отвозитель потерявших ориентацию в пространстве. Приноситель мужей к женам. Никто лучше его никогда не мог объяснить загулявшему пассажиру неразумность идей по продолжению гуляния. Женя не раз был замечен в бесплатной доставке пропившихся до дому. Долги у нас, как правило, не забывают, и в накладе самаритянин не оставался.

Сейчас он был, пожалуй, напуган, но разводной ключ в руках говорил о серьезности его намерений в сфере обеспечения нашей защиты.

— Круто ты их, Хан. Как МакЛауд. Я как увидел, что они на тебя поперли, сразу сюда рванул, но ты их так шустро почикал…

В этот момент враги повели себя так же, как и дед из парка. Завоняли и исчезли. Но имущество оставили. Женя глянул на эти метаморфозы, побледнел и тихонько присел рядом с Эдичкой на лавку. Я давно заметил, что работники сферы обслуживания чем-то неуловимо похожи друг на друга. И эти сидели как два братика, оба бледненькие, толстенькие, напуганные, но решительные. Один с пиратской бородой, другой — без. И подпирали друг дружку плечами.

— Вы тут посидите, а я гляну, что с Казиком.

А с ним было не так плохо, как мне показалось сначала. Скорее всего, злодей не планировал его убивать и просто вырубил ударом в нос. Нос был перебит. Владелец носа хотя и пребывал в эйфории, но еще при моем приближении начал подавать признаки жизни. По окончании же осмотра утвердился на пятой точке и грозно поинтересовался:

— Где этот… — По идее, как истый горец в представлении русского человека, он должен был бы выдать что-либо мощное типа «сын собаки» или «сын падшей женщины», но обогащенный знакомством с великим и могучим Казбек обошелся более емкой фразой и, воздев себя на ноги, грозно щелкнул затвором автомата. Взгляд его упал на окровавленные вещички, и он осекся.

— Казбек, брат мой, — обратился я к нему, — а где ты взял вообще этих двоих?

Лик его отобразил непривычную работу интеллекта.

— Как где? В отделе. С дежурства пришли. Напарник отошел. Тут эти двое подходят. Пойдем, говорят, в парк сходим.

— Ну и зачем ты пошел?

— Хрен его знает, — растерянно ответствовал он. — Не знаю.

Это было неприятно, но факт. Мои неведомые недоброжелатели могли не только сами проявлять ко мне свою неприязнь, но и убеждать других в том, что я плохой человек. И вообще владели способностью воздействовать на людей.

Философски пожав плечами, я привычно отправился собирать трофеи. Топор отлетел недалеко, а мечи… Мечи были просто шикарными. Прямые односторонние клинки по форме напоминали катаны. Сталь их, с глубоким многослойным узором, притягивала взгляд. Простая ровная деревянная рукоять без узоров и украшений. Простые деревянные же ножны. Облачив ими клинки, я получил обычные палочки с еле заметными полосками. И если мой меч доставал где-то до солнечного сплетения, то эти едва доставали до пояса и вполне могли сойти за трость.

— Зачем тебе столько? — Казик с завистью смотрел на мои приобретения.

— Ты себе лучше шмотки забери.

— Да там все в крови.

— Ничего, женщины отстирают. Да и броники кевларовые.

Казик деловито поднял разрубленный доспех.

— Правда кевлар. А как же ты его разрубил?

— Сам не знаю.

— Да ты знаешь сколько такой клинок стоит?! — В глазах его разгоралось зарево глупой жадности, ствол автомата стал покачиваться.

— Я знаю, сколько стоит твоя глупая голова.

Зарево потухло.

— Извини.

Кто ж его знает, захотели бы злодеи, расправившись со мной, оставлять в живых его и Эдичку. Я не знал ответа на этот вопрос. Да и он тоже.

— Женечка! Женечка! — Тот вскинул голову. — Багажник открой.

— Багажник открой, — раздумчиво покачивая головой, таксер бросил в открытый багажник ключ и уселся за руль. Я загрузил туда же свои трофеи, сел на заднее сиденье, меч пристроил себе на колени. За прошедший час с небольшим его присутствие дважды спасало мою жизнь. И проверять, как долго я протяну без него, в мои планы не входило.

Мы уехали, а Эдичка с Казиком остались убирать и мародерствовать на поле битвы. И почему-то мне показалось, что Эдичка в дележке преуспеет. Как Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке».

ГЛАВА 2

— Женечка, подожди пару минут. Деньги вынесу.

— Не беспокойся, Эдик за счет заведения такси заказал.

— Ну спасибо вам. Уважили. Давай. Счастливо тебе.

— И тебе счастливо.

— На, возьми вот на память. — Я сорвал с пояса какую-то блестяшку и сунул Женечке в ладонь.

— Оставь, а, — возразил было он.

— Молчи давай.

Я вышел из машины. Рано совсем. Восьми нет. Дом спал. Гнездо, так сказать.

— Эй, приехал я! Открывайте, — заколотил в двери, которые против всех правил оказались заперты.

Калитка отворилась, и на пороге показалась фигура высокого худощавого мужчины с цыганистым лицом в спортивном костюме. Левая рука покоится в кармане куртки, а карман вопреки всем законам физики не висит, а торчит. Причем торчит в мою сторону. Складывается ощущение, что вести себя таким антинаучным способом его заставляет рука, всунутая в упомянутый карман. Только вот размер кисти был совершенно уж гипертрофирован.

— Заходи, раз приехал, — проговорил Андрий, колюче разглядывая меня, и ствол при этом внимательно так смотрел мне в живот.

Зная привычку этого бендеровца палить через одежду, я решил не оставлять его приглашение без внимания. Перешагнул порог. Вошел. Какая радостная торжественная встреча!

— Ты, гость дорогой, секиряку и палки свои брось. А грабки подними, да повыше.

У меня стало складываться четкое убеждение, что мой украинский друг на перелом челюсти уже навыпендривался.

Открылась дверь, и на крыльце появилось сонное небесное видение.

Забранные на затылке длинные волосы, огромные каре-зеленые глаза, взлетевшие в вечном изумлении брови, припухлые в детской обиде губы, багирин подбородок, нежная, женственная фигура, пленительных очертаний которой не мог скрыть ни мой нерастянутый свитер (по ночам у нас и весной прохладно, горы), ни домашние джинсы. Половина моя богоданная. Три года не видел. Какие три года? — ворохнулось. Сутки, не больше. Три года — тяжким камнем подтвердило в душе. Я стоял, как соляной столб, и не мог насмотреться, наесться этим зрелищем, которого так долго был лишен. А в голове колоколом било. Три года. Три года…

— Кто там, Андрий? — сонно спросила. Глянула на меня. — Вам кого? — Сонливость в глазах потаяла. Спросила неверяще: — Илька?! — И вдруг громко: — Илька!

И еще не успел упасть на землю отброшенный плед, как в грудь мне ударила соломенная молния, и высокий лоб скользнул по ключице, и две гибкие руки охватили затылок, и в лицо ткнулись соленые от слез губы. А потом меня били и называли дураком, а я хохотал от счастья, целуя слезы в огромных глазах, и любимый курносый нос, и нежные щеки, и невесомые тонкие волосы, и сладкую шею, и тонкие ключицы. А меня отталкивали и, смущенно оглядываясь, опять называли дураком, но уже с очаровательными чертиками в глазах, которые выгнали совсем чужие здесь облака грусти. А потом гулко завопили «Папочка!», и в ногу, едва не сбивая, ударила старшенькая, крепкая и тяжелая, как камешек. И опять.

«Илька, дурак, хоть бы позвонил». Это уже жуткий человек — теща с выражением немалого облегчения на добром лице. И с прошибающим перепонки писком по мне карабкалась младшенькая, и радостно кудахтали родственницы, и колотил по плечу Андрий с воплем «Ты иде був, бисов сын», и сквозь толпу встречающих рвался казачий сын Андрюха, похожий на белогвардейского офицера. Он свирепо топорщил короткую щеточку усов и орал: «Пустите меня к нему, щас я ему вмажу».

Мне были рады.

Наконец встречающие слегка успокоились, организовались и стали целенаправленно подталкивать меня в сторону дома.

На лежанке, стоящей под навесом, приподнялся сухощавый старик. Сократ.

— Кто это? А, Ильхан. Я же говорил вам, что он вернется. А вы переживали. Мужчины нашего рода всегда возвращаются. — В осетино-индейской манере поприветствовал он блудного меня и улегся обратно. Принципы не позволяли ему вставать раньше девяти.

А я, руководимый странным инстинктом, опять подобрал меч.

— Есть хочу, — порадовал я дамскую половину народонаселения.

— Пойдем-пойдем, — обрадовался народ.

Не понимаю я женщин. Что хорошего в зрелище много и долго едящего мужчины. А им нравится. Так что, возможно, хохлы и правы, когда заявляют: «Спасибо тому, кто съел, приготовить каждый может».

Кормили меня долго и тщательно. И я мел с пугающим аппетитом. Почему с пугающим? Несколько лет назад мне проткнули живот и, дабы не увеличивать число жителей Царства Мертвых, врачи вырезали у меня кусок кишок. А возможно, просто на колбасу. С тех пор ел я весьма диетично и сугубо сдержанно, потому как каждый лишний кусок был воистину лишним. Брюхо начинало сильно болеть, и приходилось пить множество лекарств. Сейчас же я ел, как лесной пожар, и даже тяжести в организме не ощущал. А есть хотелось.

При этом мне приходилось отвечать на множество вопросов. О своем кожаном туалете — теще, о перстнях на пальцах — родственницам, о мечах — Андрюхе, о волосах — детям. Выяснив, что это теперь мои волосы, дамы сразу начали меня причесывать. Потрясающие, доложу я вам, ощущения. А солнышко мое сидело, смотрело на меня, обжору, и молчало, подперев любимое лицо узкой кистью. А все было непередаваемо вкусным. И складывалось ощущение, что я очень давно не ел этой обычной, в общем-то, пищи. У меня в доме кухня простая, но сытная. Деликатесами ведь не наешься, как, впрочем, и набившими оскомину из телевизора йогуртами и легкими творожками. И ем я то, что здесь готовят изо дня в день. Однако обычные ленивые голубцы под сметаной вызывали у меня абсолютно зверское слюноотделение и странное чувство ностальгии. С некоторыми эмоциями я вообще не мог разобраться. Слезы радости кипели в глазах. От счастья перехватывало горло. Но улыбался. Отвечал. Шутил. И не мог понять, почему во мне росло убеждение, что давно, очень давно не видел я эти милые близкие лица. Ведь я делся куда-то всего день назад. День. И успели отрасти до лопаток жесткие космы волос. И костяшки пальцев покрывал белесый налет наростов. И зубы легко перемалывали крепкие бараньи кости. И каждый посторонний звук бросал ладонь то к неподвижно лежащей трости, спрятавшей в себе меч, то к украшавшим жилет ножам. И не было жарко в тугой кожаной одежде. Напротив. Привычно.

И в голове, с уже привычной истеричностью, ворочался вопрос: «Где я был?». Ведь в памяти не осталось ничего из того, что произошло за сутки, пока я отсутствовал. Ничего.

Наконец насытился. С удивлением оглядел груды опустошенных тарелок, мисок, банок. Жить стало легче. На сытый желудок действительность воспринимается приятнее.

— Ну спасибо. Теперь я могу разговаривать. Пойдем в дом.

Расположились мы в зале.

— Ты где был, Илька? — сурово поинтересовалась уже успокоившаяся половина. — Мы чуть с ума не сошли. Вышел на улицу — и нет тебя, и нет. Андрюха вышел за тобой, потом прибежал. Андрия позвал. Возвращаются — пропал, говорят. Я так испугалась. Ребят вызвонили, весь парк прочесали. Нет. Нигде нет. Я уже что только не подумала.

— Удивил ты нас — что говорить, — сообщил Андрий. — Хорошо хоть, вернулся. А я ведь не узнал тебя. Да и сейчас не совсем узнаю. Другой ты какой-то стал. Оброс. Пузо куда дел?

— Да что ты говоришь? Не узнаю. Я его сразу узнала.

— Тебе виднее.

— Только, Илька, что с тобой, правда? Волосы, одежда какая-то странная, украшения. Ты где был?

— Не помню я ничего. Совсем не помню. Где был? Как был? Что делал? Не помню, — стянул я с головы венец, бросил его на столик. Глухо задребезжало.

— Крутая штука, — подхватил украшение Андрюха.

Вот кому было все равно — где, как, когда. Главное, здесь уже. Вернее друга, чем этот казачий сын, у меня не было, нет, да и не будет никогда.

— Что пристали к человеку? Не видите — не в себе он. Разберется — сам скажет. Ты вообще хоть что-нибудь помнишь?

— Как из «Салян» вышел — помню. И как утром в парке проснулся, помню. Уже вот в таком виде, — развел я руками. — Да, Андрий, позови еще пару ребят. В дом чужих не пускать.

— Сделаю.

— Не сиди. Делай.

Он недовольно нахмурился. Хороший человек Андрий. Строптивый только.

— В доме и так четверо. — И предусмотрительный. Добавил: — Андрюхины. Муха без спроса не пролетит.

— Андрюха, дай посмотреть, — не сдержала любопытства половина, протягивая руку к странному украшению.

— Постой. На вот лучше тебе.

И я поволок из-за пазухи предусмотрительно упрятанное туда ожерелье. А вот с венцом странная штука получилась. В машине я его снял. Когда надел? Наверно, когда из багажника трофеи доставал.

Да так и оставил. Странно. Мне вообще-то и шапка мешает. А тут на такую тяжесть и внимания не обратил. И дети не тронули.

От размышлений оторвала тишина, воцарившаяся в помещении. Все, не отрываясь, смотрели на добытое из-за пазухи сокровище. А мне вот почему-то потребовалось усилие, чтобы осознать это ожерелье чем-то иным, чем украшение. А ведь действительно, похоже, хороших денег стоит. Весьма хороших. Увесистая такая вещица. Не по виду. Золото, серебро, камней многоцветье.

— Как красиво, — протянула супруга. Приняла. Тонкую руку утащила вниз тяжесть украшения. — Ой, тяжелое. Это что, золото? Как много. Пойду, примерю.

Встала, ушла в спальню. Из-за двери раздался громкий вздох.

— Ильхан, ты бы сначала оценил его. А то вдруг такое дорогое окажется, что с головой снимут, — присоветовал Андрий.

Странный он, этот добродий со Львовщины. Во многих вещах не хуже профессора разбирается. Вот и сейчас. Я только начал калькулировать, а он, похоже, уже и оценил, и взвесил, и продал. Во тьме его прошлое. Никто о нем ничего не знает. Пять уже лет как со мной рядом стоит, а кто он, откуда — ничегошеньки не знаю. Но верю этому человеку. Сильно верю.

Познакомились мы с ним смешно. Как в кино. Я тогда еще не женат был. Поехали мы как-то с Андрюхой на речку. Барышень взяли. Выпить, закусить. Сидим. Речка шумит. Листья шелестят. Мясо на углях шипит. Девицы кокетничают. Мы пьянствуем потихоньку, да и они от нас отстать боятся. Красота и взаимопонимание. Один Андрюхин бодигард тверез. Бдит.

А недалеко от нас сугубо мужская компания гуляет. Не люблю я такие соседства, но они попозже приехали и расположились. И мы им, видно, напротив, понравились. Неудивительно, с нами шесть дам, одна другой лучше.

А компания веселилась угрюмо. Мрачные такие мужчины. С войны, наверное, приехали. Тогда по всему Кавказу войны гремели. А у нас спокойно было. Вот эти солдаты удачи и повадились к нам на отдых ездить.

Какой тогда Андрий повод выбрал, чтобы к нам подойти, я не помню. Приняли мы его как положено. Бокал подали, к столу пригласили. А он не чинился, выпил, сел, поболтал о пустяках, пару анекдотов траванул. Хороший человек. Только глаза грустные.

— Смотрю я на вас, — говорит, — и люди вы хорошие.

— Да мы и так хорошие, даже когда ты на нас не смотришь, — отвечаем.

— И обижать вас не хочется, — добавил.

Засмеялись мы. И он засмеялся. Точно, приезжий. Наши знают — нельзя людей обижать — обидятся. А мы с Андрюхой молодые были тогда и очень обидчивые. И качество это наше было широко известно.

— А не хочется — так ты и не обижай, — предложил Андрюха.

Но тот пропустил идею мимо ушей.

— Трое вас, — говорит, — а девушек шестеро. Мы так совсем одни. Несправедливо, — пригорюнился. — Давай так и сделаем. Пусть три девушки с вами останутся, а остальные к нам пойдут. Вы как, девушки, согласны?

Точно, приезжий. Даже не понял, как близко к нему смерть подошла. Стоит. Улыбается. Косу гладит.

И этот пень сидит, улыбается. Ну мы ему тоже улыбнулись. Восток. А убивать нехорошо — гость. С нами один хлеб кушал. Да ладно. Отойдет на пяток шагов.

И перестанет быть гостем. Мертвым наемником станет.

А дружки его уже терпение потеряли, на нас смотрят, на девушек, по-волчьи так смотрят. Думают, как делить будут. Я еще про себя смеялся тогда. Они, наверное, думали, что очень страшно выглядят. У Сашки под курткой автомат немецкий. Хеклер-Кох называется. У Андрюхи за поясом два ТТ было. Ну и я за город голый не поехал.

— Куда торопишься, гость дорогой? Посиди, поешь. Вот виноград американский попробуй. Очень вкусный.

Как не пошутить с хорошим человеком? Я взял большую кисть винограда и протянул ее грустноглазому. Он взял ее. Удивился заметно. Наверное, не так, с его точки зрения, должен себя вести человек, которого таки напугали. А себе я взял яблочко. Люблю яблочки. Меня так в детстве папа называл. А потом душегубы в Приднестровье, Таджикистане, Сербии. Много где. Везде по-разному. Но яблочко. А все потому, что любил этим самым плодом в лоб несимпатичных людей бить. Если сорт соответствующий выберешь, то эффект не хуже, чем от кулака, а то и лучше. И руки не болят. Крови опять же нет. Только сок яблочный.

Яблоко хорошее оказалось. Турецкое. С русской фамилией Семиренко. И крепкое.

Хотел проучить я этого человека. А вышло — спас.

Когда ему яблоко в лоб заехало, кто-то в спину ему выстрелил. И если бы его не отбросило назад, пуля пробила бы его сердце. А так не попала.

Эти ребята, похоже, не только нам одним не нравились, потому что одновременно с этим, прямо посреди кружка приятелей этого сокрушенного яблоком, в небо взлетели два дымно-огненных цветка и расшвыряли любителей чужих девушек. Осколки взвизгнули мимо нас. К счастью, никого не задели. Мы, конечно же, грамотно попадали под стол, но невидимый агрессор больше никаких признаков жизни не подавал.

Наш гость оказался ранен. Тяжело, но не смертельно. А поверхностный осмотр разбомбленных давал серьезные основания полагать, что им наша помощь не понадобится.

Мы быстренько убрались оттуда, но раненого прихватили. Полгода он провалялся. Потом оказалось, что ехать ему некуда. А потом он продемонстрировал качества, абсолютно незаменимые при выполнении поручений деликатного свойства. Так и прижился.

Из-за дверей показалась супруга в синем бархатном платье, поверх которого лежало ожерелье. Красиво. Хотя лицо было немного напуганное.

— Ты знаешь, мама говорит — камни настоящие.

Мы переглянулись. Если эти булыжники настоящие, то страшно было представить, сколько стоит эта красота.

— С ювелиром стоит посоветоваться, — с непривычной задумчивостью проговорил Андрюха.

— Поеду к дяде Мише, — решил было я. Глянул на жену. Три года — бухнуло в голове. — Вы идите пока. Нам поговорить надо. — И под моим непристойным взглядом супруга приятно порозовела.

После приятнейшего воссоединения я оделся в более приличествующий визиту костюм, нежели мои кожаные одежды. Сунул было за пояс ствол. Да только зачем он у дяди Миши? Совсем уже было собрался уходить, сопровождаемый приятно замутненным взглядом супруги и вопросом «Ты скоро?», но меня поволокло к небрежно сваленной на пол амуниции. Пристегнул наручные ножны, сунул один из кинжалов за пояс и, серьезно успокоившись, двинул к дяде Мише, опираясь на солидную трость с синим камнем в навершии. Ожерелье хотел ссыпать во внутренний карман пиджака, но оно не помещалось. Я надел его на шею и спрятал под рубашку.

— Скоро! Пока.

ГЛАВА 3

Дядя Миша — еврей и осетин одновременно. Ну сами посудите, кем может быть этот человек? Фамилия его Абрамов, зовут Самуил, отчество Ахшарович. Ахшар по-осетински «отважный». И сын его, дядя Миша, очень смелый человек. И он очень гордится тем, что он осетин. И он очень гордится тем, что он еврей. И пусть вас не смущает, что осетина дядю Мишу зовут Самуил. У подавляющего большинства его сверстников, живущих у нас, как правило, два имени. Одно русское, другое родное. На призывы родных и близких переселиться на историческую родину, на землю обетованную, отвечает приглашением к себе и начинает красочно описывать прелести нашей земли для него давно обетованной.

Дядя Миша суров. И никогда не прощает никому ни одной ошибки. С таким человеком, говорит он, можно иметь дела. Но ему нельзя доверять. А доверие дяди Миши стоит очень дорого.

Дядя Миша может достать все. И может купить все. Кроме наркотиков. К нему стоит идти лишь если у тебя есть большие деньги, вещи, которые могут его заинтересовать, или если у тебя есть его доверие.

Дядю Мишу можно пугать. Только это бесполезно. У него за спиной фронтовая разведка, два ордена Красного Знамени, десять лет лагерей и жуткое количество родственников и друзей. Он никогда не расстается с изящной тростью, несущей в себе длинный обоюдоострый клинок, который он, не задумываясь, пускает в ход. В пределах досягаемости его длинных изящных рук всегда откуда-то возникает, в случае необходимости, конечно, до белизны вытертый ТТ, из которого он стреляет, как рукой кладет.

«Мой друг, — часто говорит он, — моя работа требует высокой душевной ответственности. — И, помолчав, добавляет: — Не все это понимают».

Дядя Миша — кристально честный человек. «Я — осетин, — говорит он, — и я — еврей. А такой человек должен быть порядочен вдвойне».

Он знает меня с детства. Как вся наша босоногая, со сбитыми коленками, дворовая интеллигенция, я собирал марки и увлекался нумизматикой. Какое роскошное слово. Звенящее, как молодое вино. И лопаются пузырьки на языке.

Мы меняли марки на марки, монеты на монеты, марки на монеты, монеты на марки, в общем, жили обычной для нашего детства интеллектуальной жизнью.

Как-то раз я ковырялся на дедовском чердаке. Многие знают, какая это потрясающая страна чудес. Дом наш очень, очень старый, каменный с башней. И доковырялся. Отвалился кусок замазки, и из открывшейся щели выкатилось несколько тускло-желтых, с вытертыми надписями, старых монеток. Мне они не очень понравились, и я решил их сразу обменять. Но наши дворовые знатоки быстро выяснили, что это не кроны, и не марки, и не тугрики, и не злотые, а следовательно, никакой меновой ценности не имеют. Естественно, мы подрались. Я с детства был весьма целеустремленным индивидом и, дабы установить истину, отправился к крупнейшему известному мне специалисту в области нумизматики. Конечно же, к дяде Мише. Подтянув штаны, я рванул к его тогда еще часовой мастерской.

— Здравствуй, молодой человек, — приветствовал меня дядя Миша.

Нам очень нравилось, что он нас называет почти как взрослых. Мы все уважали и побаивались дядю Мишу. Он был старик, и у него были ордена.

Я сунул руку в карман необъятных штанов и добыл оттуда свои находки.

— Что это, дядя Миша?

Он взял монетки, вставил в глаз свою черную трубку, вытащил ее, зыркнул на меня и спросил, где я их взял.

— У деда, на чердаке.

— Ты их показывал кому-нибудь?

— Пацанам во дворе. Они им не понравились, — шмыгнул я разбитым носом.

— Вижу, — усмехнулся он. — Ты любишь ездить на мотоцикле?

Покататься на дядимишином мотоцикле было очень давней моей мечтой, и я отчаянно закивал головой.

До села мы долетели быстро и, руководствуясь моими указаниями, подкатили к воротам нашего дома.

— Деда, я гостя привел, — бросился я к деду.

Он любил меня, но проявлять свои чувства при посторонних, а тем более нежные, недостойно настоящего осетина, и легким подзатыльником я был командирован к бабуле. Незачем маленькому мальчику присутствовать при разговоре взрослых мужчин. Потом-то меня пустили прислуживать за столом, и я с гордостью наливал из пузатых кувшинов желтую араку или густое красное вино.

Дед скоро купил машину, а мне достался велосипед.

С годами, надо полагать, я показал себя достаточно трезвомыслящим человеком и заслужил то, что называлось у дяди Миши доверием.

— Что с тобой, мальчик? — поинтересовался он, когда я вошел в его контору.

К тридцати пяти я перестал быть молодым человеком и превратился в мальчика.

— Где твоя интеллигентная прическа и что за ужас ты носишь на своей голове.

Интеллигентная прическа — это моя роскошная лысина, а ужас — это, надо полагать, то, что на ней произрастает сейчас.

— Здравствуй, дядя. Посмотри, что это.

Об этом не многие знают, но в глубине конторы (дядя Миша терпеть не может модное слово «офис»), которая торгует всем, кроме наркотиков и живого товара, существует маленькая комнатка, в которой есть все для проведения досуга — ювелирное и часовое оборудование. Это святая святых. Весь город знает, что в конторе нет ничего достойного, кроме вычислительной техники, из-за чего стоило бы ее взломать. Троих заезжих молодых людей, не поверивших этому, нашли в весьма неприглядном виде. Узнать их могли только очень близкие родственники.

— Покажи мне, мальчик, вещь, которая, слава богу, заставила-таки тебя навестить старого дядю Мишу.

Не считая трех раз в неделю, когда он приходит сам полялькать с моими дочерьми, один день из десяти я посвящаю ему. Старики обидчивы.

Дядя Миша, не торопясь, сел, вставил в глаз свою гляделку и сказал:

— Дай.

Я дал. Он посмотрел и быстро встал. Потом медленно сел. Провел рукой по волосам и начал внимательно рассматривать каждый камень. Откинулся в кресле, убрал свою гляделку и сказал:

— Сядь.

Я сел.

— Мальчик мой, — непривычно нежным голосом начал он. Я подобрался. Излишняя нежность в этом случае могла означать разное. — Я знаю тебя с детства.

Я кивнул.

— Ответь мне, сколько ты убил людей, чтобы завладеть этой вещью?

— Она что, такая дорогая?

— Ты помнишь старый анекдот о том, как еврею предложили купить Волгу?

— Да.

— На это можно купить все реки России со всеми пароходами и пристанями и даже песком. Какая самая большая река в Европе?

— Наверное, Дунай, — обалдело проговорил я.

— На нее хватит тоже. Ты не ответил мне. — В голосе дяди Миши звякнули нехорошие нотки.

— Хоть убей, не помню.

— Не разбрасывайся словами. У каждой честности есть пределы. Это, — он кивнул на ожерелье, — серьезный соблазн даже для моей.

В этот момент он очень напомнил мне удава Каа, не того, лениво-сытого, а другого, который издевательски интересовался, слышат ли его бандерлоги.

Настороженная, недобрая часть моего сознания, о существовании которой я и не знал, глухо зарычала и вздыбила загривок, а я почесал пузо и начал вытягивать кинжал. Воздух ощутимо загустел от напряжения.

Дверь в святая святых слетела с петель и впечатала меня в конторку. Терпеть не могу хамства. Отшвырнув дверь, я вытянул-таки кинжал и грозно, как мне хотелось бы, сверкая глазами, устремился к хулигану. Сверкание пришлось прекратить, потому как здоровила, весь бугристый от мышц, в неплохом, кстати, костюме, проорал какую-то нечленораздельную агитку и всадил зловещего вида секиру в конторку. Туда, где только что был я. Древнее сооружение с печальным грохотом прекратило свое существование. Я не стал ждать повторения и рубанул незваного гостя по горлу. У нас на Кавказе так: гость — будь добр к столу, не гость — сразу по горлу. Весело булькнув и залив меня кровищей, мужчинка упал. Но радовался я недолго. В дверь пер такой же, за ним махал секирой очень похожий на двух первых. Кинжал в этом случае — не самый лучший аргумент против двух секир, и я наклонился, чтобы позаимствовать инструмент у первого посетителя. Кувыркнувшись, я еще успел избежать встречи с аргументом, которым радостно размахивал агрессор. Дядя Миша, оторопевший от такого шумного вторжения, наконец пришел в себя, не вставая с кресла, обнажил свой клинок и всадил его в глаз вооруженному злодею, откатился назад, гулко рявкнул неведомо откуда взявшийся ТТ, и третий с дырой в голове и выражением детского удивления на лице громко грянулся на пол. На дяде Мише не было ни капли крови. А я был как языческий бог прямо в момент жертвоприношения. Причем непонятно, меня ли жертвоприносили, мне ли.

— Наверное, тройняшки, — высказал я мудрую мысль.

Дядя Миша внимательно посмотрел на меня и растворил в пространстве пистолет.

— Мальчик мой, что происходит?

Тут он разглядел, чем покрыта рукоятка кинжала, который я пытался вытереть об одежду одного из посетителей, и его хваленая осетино-еврейская выдержка дала сбой. Он стал тем, кем и был — потомком двух лютых бандитских родов. И неважно, что одни его предки сбегали с гор за провиантом и развлечением, а другие добывали все, не выходя из городов, однако и те и другие излишним человеколюбием и терпеливостью не отличались, как, впрочем, и сам дядя Миша.

Он начал метать громы и молнии. Он рассказал, как печалится мой дед, глядя с небес на такого непутевого внука, как бодро ворочаются мои многочисленные, достойные всяческого уважения предки в своих последних пристанищах и как он будет вынужден оплакивать безвременный уход из жизни таланта (моего).

К счастью, в этот момент злодеи, как и все предыдущие, слегка прошипев, саморассосались, заставив дядю Мишу замолчать на полуслове.

— Дай мне кинжал, — протянул он руку.

С некоторой опаской я протянул ему клинок рукоятью вперед.

— Какое великолепие, — пробормотал старик, любуясь игрой камней.

— Чему я всегда поражался в вас, осетинах… — После прочтения нотаций дядя Миша быстренько становился представителем самой мудрой, вечно гонимой, но никем не догнанной нации. Дуализм в происхождении — удобнейшая вещь. — …Так это вашему безрассудству. Зачем надо было тащить ко мне это неприличной стоимости ожерелье, если можно было принести этот клинок? Зачем было подвергать, в конце концов, такому испытанию мою порядочность?

— Кто же знал, что они такие дорогие, — проворчал я, стаскивая начавший дубеть пиджак.

Сами эти твари исчезали, а вещи и, скажем так, продукты жизнедеятельности, или скорее смертедеятельности, нет. Бардак. То есть безобразие.

Дядя Миша увидел клинок в ножнах на запястье и застонал.

— Сколько их у тебя?

— Много.

— Значит так. Пойдем-ка отсюда. И вообще, где эти секьюрити. Зачем я им плачу столько, что могу кормить на те деньги маленькую страну негров.

Появилась охрана. Это почему-то называют Толиком. Где-то метр восемьдесят ростом, в ширину чуть меньше. Очень шустрый и деятельный дядечка. Русский богатырь. Дядя Миша не доверяет охрану своей персоны нашим. Кавказцы, считает он, чересчур гонористы для постоянного напряжения. Их стихия — атака. А русский и присмотрит, и догонит, и прибьет. И все — не торопясь. Дядя Миша ценит спокойствие и надежность. У него был как-то прибалт, но долго не задержался. Чересчур рассудителен. Когда дело касается чести семьи, благоразумие не всегда лучший советчик.

— Вы что тут грохочете, — поинтересовалась охрана, разглядела порушенный стол, костюмчики, секирки, добыла из белья два «Стечкина», рявкнула в усик рации. — Режим ноль! — И после всех этих манипуляций поинтересовалась: — Так что случилось?

— А нас тут, Толик, убивали, — тихонько сказал дядя Миша.

Голос был плохой. Такой плохой, что Толика шатнуло назад. Он огляделся, наставил на меня оба ствола и задал резонный вопрос:

— А кто?

Убивцев мы предъявить не могли.

— Убери стволы. Отправь за его семьей машину. Нет. Две. Едем в горы.

Мы, горцы, всегда, напакостяв, уходим в горы. Впрочем, не напакостив, тоже уходим.

— Толик, если такое еще раз повторится…

— Да что случилось, дядя Миша?

— Сюда вошли трое вот с этими топорами и хотели нас порубить в мелкий мясной фарш. Ясно?

— И где же они?

— А вот у него спроси, — возмущенно взмахнул в мою сторону тростью старик.

Толик глянул на красивого меня, кровищу на полу, мозги на стенке и понял, что если мы и шутим, то странно.

— Я поеду за своими, — решил я.

— Переоденься. Толик, дай ему что-нибудь помощнее.

Толик радостно всучил мне «Стечкин». Мне всегда было интересно, сколько их на нем. Пират какой-то» ей-богу.

— Мальчик! — К дяде Мише вернулось его спокойствие — Эти, — он указал тростью на опавшие костюмы, — явно не из ЭмВэДэ и КаГэБэ. Значит, ты не ограбил Алмазный Фонд и Оружейную Палату. — Он сжал мне локоть. — Но что-то ты натворил. Будь поаккуратнее. Я обещал Фаразонду присматривать за тобой.

Мы выехали вчетвером на двух машинах. Ребята вооружились на совесть, да, впрочем, разные передряги были им не в новость. Я же очень тревожился за свое семейство. За один день на меня напали трижды. Кто даст гарантию, что этот неведомый, но очень последовательный враг не надумает изменить вектор атаки. В доме было кое-что на случай внезапного вторжения. Однако меня тревожила высокая квалификация душегубов. А то, что я смог с ними справиться, казалось мне тогда случайностью.

У дома стояли три машины, а на скамеечке сидели двое цыганистых ребят в каких-то синих балахонистых плащах.

Мой спутник сказал по рации:

— Вы в дом. Мы за вами.

Ребята выскочили из машины и стали контролировать действительность недобрыми глазами. Мы направились в дом, и в этот момент меня окликнули:

— Ильхан!

Это имя мне дал папин друг. В нашем городе можно уораться до смерти, но, кроме меня, никто не откликнется. Поэтому я повернулся.

Двое стояли совсем рядом и, как мне показалось, радостно улыбались. Я их не знал.

— Приветствую тебя, побратим. Извини, что так долго искали тебя. Было трудно. Мы прибыли первыми. Скоро весь гоард будет здесь.

Меня весь день пытались убить абсолютно посторонние люди. Эти незнакомцы были рады встрече со мной.

У меня отвалилась челюсть. Пока она летела на встречу с асфальтом, говоривший от пояса швырнул мне в голову два ножа, а второй в прыжке ударил меня плечом в грудь. После недолгого полета мы хлопнулись на землю. Этот парень оказался очень жестким и прыгучим. Мгновенно вздернув меня на ноги, а я очень тяжелый, он сунул мне в руки рукоять чего-то, а сам, крутанувшись, шарахнул ногой какого-то дядьку. У меня в руках очутился длинный клинок недоброго вида. Тишина сонного полудня взорвалась грохотом. Это истерично задергался какой-то несоветский автомат в руках у Никиты. Я наконец вгляделся. Метрах в трех от нас безуспешно пытались вытащить из глоток ножи два усатых дядьки.

Тот, кто обозвал меня побратимом, люто рубился сразу с тремя, второй собрал вокруг себя целую толпу почитателей таланта, из которой уже кто-то вылетел. Вторая толпа бежала к нам от машин, размахивая колющими и режущими предметами. Это в них весело лупнул Никита. В том месте, где я только что, ну секунды какие-то, стоял, торчало несколько железок весьма неприятного вида. Автомат смолк.

Несколько таких же железяк швырнули Никиту на меня. Непонятная часть моего сознания, которая глухо рычала и топорщила загривок, наконец рявкнула, и я испытал весьма неожиданное чувство. Вообще-то родные и близкие утверждают, что я весьма гневлив и проявляю излишнюю свирепость в определенных ситуациях. Но то, что было сейчас… Я почти лопнул от переполнявшей меня вселенской веселой ярости.

В голове мелькнули обрывки мыслей.

«В моем доме. Моих друзей».

Подхватив Никиту на руки, я вбежал во двор и столкнулся с группой поддержки.

— Вы двое — в дом. Рубите их из окон. В двоих в синем не стрелять. Сократ, помоги Никите.

Но Сократ, вооружившийся шашкой и наганом, не собирался оставаться в стороне от такой роскошной развлекухи. Он громко заорал:

— А, собаки! — и бросился на улицу.

Тут же влетел спиной вперед обратно. Шлепнулся на задницу и два раза бабахнул из нагана в обидчика.

Меч так и стоял между стеной и холодильником, где я оставил его. Рукоять влипла в ладонь, и переполненный самыми недобрыми намерениями я отправился на встречу с электоратом.

Вместо того чтобы, как приличный человек, выйти через дверь, я решил напасть на врагов из дома. Народ стоял у окон, грозно поводя стволами своих заморских стрелялок, но не пулял, потому как внизу творилось безобразие. Все перемешалось. С флангов рубились двое в синих плащах; казалось, что у них минимум по восемь рук.

В середине вспоминал свою боевую молодость Сократ. Он не грек. Он кударец. Когда в горах рождался ребенок, родители, естественно, шли за именем к самому образованному человеку в селе. А это, как правило, или поп, или учитель. Мы, горцы, несмотря на внешнюю суровость, очень романтичные люди. А что может быть прекраснее и романтичнее древних или Шекспира? Именно поэтому у нас в горах Сократов и Платонов гораздо больше, чем в Древней Греции, а Ромео, Гамлетов, Офелий и Дездемон столько, что средневековым Италиям и Даниям просто не снилось.

Наш Сократ во время Великой войны геройствовал в корпусе генерала Доватора, а после войны резался со всякими зелеными и лесными братьями. В результате предпринимательской деятельности своих сыновей он лишился дома и теперь живет у меня. По вечерам он частенько демонстрирует искусство размахивания шашкой, как я теперь убедился, весьма смертоносное. У его ног валялись двое, а с остальными он увлеченно рубился, активно их при этом оскорбляя.

Я выдернул меч из ножен. Он яростно полыхнул синим, и у меня вновь возникла непоколебимая уверенность в своей высокой квалификации в области размахивания этим угрожающим оружием. Прокричав что-то радостное, я вывалился на головы беспечных парижан. Парижане не были мне рады. Одному я что-то сломал, и он свалился. Второго на красивые две половинки развалил меч. Потом, больно вывернув свою кисть, я хлестнул по клинку сабли, которой мне хотели пощекотать подмышку, скользнул вдоль лезвия и пробил горло неудачливому агрессору. Потом со мной произошло раздвоение личности. Временное. Мои руки выписывали мечом невероятные кренделя, весьма печальные для окружающих. Ноги перемещались в непонятном ритме по невероятной траектории. По всем законам физики я должен был упасть, но не падал, успевал прыгать, кувыркнуться, не переставая при этом протыкать и разрубать окружающих. Нет, вообще-то я умею драться. И, как приличный осетин, неплохо владею холодным оружием, признаюсь, ножом, но именно неплохо. То, что происходило, было гармонично, прекрасно и ужасно одновременно. Я такого не умел.

Мои союзники благоразумно отошли в сторонку. Синие смотрели на происходящее с явным одобрением, а Сократ, с присущим горцам темпераментом, исполнял роль подтанцовки. Он крутил над головой шашкой и распевал что-то героическое. Врагов не осталось.

Я осмотрел меч — ни капли крови, чистый без зазубрин клинок.

ГЛАВА 4

Я повернулся к своим и немедленно был подвергнут процедуре обнимания и поцелования меня в щеки. Оставив слюнявые следы одобрения на моей физиономии, Сократ отодвинулся и с гордостью посмотрел мне в лицо. Несмотря на преклонные года, руки его слабостью не страдали. Своим бурным объятием он едва не сломал мне шею.

— Синок, — провозгласил он своим слегка дребезжащим голосом, — теперь ты настоящий мужчина. Я так горжусь тобой. Твои старшие будут довольны. Эй, што они делают? — вдруг закрутил он головой. А заслуженно убиенные, быстренько завоняв аир неблаговонными испарениями, рассосались, оставив лежать на земле амуницию и неплохую коллекцию холодного оружия.

Андрюха с Андрием все пытались запоздало уволочь меня в дом.

— Эй, помощь не нужна? — раздалось сбоку.

Мой сосед вдумчиво рассматривал разбросанные вещи, поводя по сторонам стволом пулемета.

— Нет, Габо, спасибо. Нормально все.

— Если что, таможня поможет.

— Мы в дом сейчас уйдем. Милиция приедет, скажи — у нас не стреляли.

— Кто приедет? Суббота сегодня. По всему городу стреляют. Свадьбы. Ты своим женщинам скажи, чтобы вот это подмели, — указал он пламегасителем на россыпь автоматных гильз.

— Хорошо, старший, скажу.

— Че, проблемы, Хан?

С другой стороны подходил Серега, кузнец с ОЗАТЭ. Насмотревшийся голливудских боевиков, он нес шикарную помповуху на сгибе левой руки. Пижон, но в целом парень хороший. А какие он делает ножи! Закачаешься.

— Нормально все, Серый.

— Уау! Какое железо. — Вдруг забыв про нас, он наклонился и поднял один из мечей. — Кто делал?

Я растерянно оглянулся. Сократ решительно взял инициативу в свои руки. Первым делом он изъял меч из рук Сереги.

— Зачем взял? Твоя что ли? — повоспитывал он его.

— Да я посмотреть только, дядя Сократ, — заизвинялся двухметровый кузнец.

— Потом смотреть будешь. Иди, собирай.

— Шаукуз![1] Казах![2] — негромко позвал Габо и рядом с ним материализовались два его младших сына семи и девяти лет. Тех, что постарше, он, видать, в оборону посадил.

Габо, мужчина далеко не бедный, и к попыткам экспроприации имущества относится без понимания.

И к нападениям на соседей тоже.

— Идите, помогите старшему.

— Кому? Сереге что ли?

Левая рука отпустила цевье и стремительно влепила два подзатыльника.

— Какой он вам Серега? Сергей его зовут. Ясно? — Наш Макаренко сурово глянул на меня. — Ты их не так учишь.

Я смущенно потупил глазки. Это у меня все Сереги, Андрюхи, Семы, а суровая осетинская традиция предполагает озвучание полной формы имени, без всяких уменьшительно-ласкательностей. Особенно при обращении младшего к старшему.

— О, Сократ! О, Габо! О, Ильхан! — Мы дружно повернулись к дому на другой стороне улицы.

— Что, дедушка Семен? — заорал я.

Заорал не потому, что сердит был, а потому, что дедушка Семен очень старый. Он, похоже, помнит не только, как к нам государь-император Николай приезжал, но и вообще, как первая арба по земле проехала. И поэтому слышит плохо. Видит тоже не очень. Но мощный казацкий дух не утерял. А ленивую, но совершенно гипертрофированную агрессивность тем более.

— Этих двоих в синих черкесках вы в плен взяли или стрелять можно? — продемонстрировал он, что мощность глотки тоже не утерял.

— Не надо стрелять, дедушка Семен. Гости это.

— Ай, как хорошо, а то у меня руки устали карабин держать. А клинки звенели? — вдруг всполошился дед. — Или показалось мне?

— Иди, ложись спать, дедушка Семен, — закричал Сократ. — Я тебе потом все расскажу.

— Что ты кричишь, Сократ, я хорошо тебя слышу. Вечером приходите. И гостей захватите. Детки вернутся. Они на свадьбу к Скакунам уехали. Ждем вас, — прогрохотал он.

Детки — это его правнуки Антон и Зелим, кряжистые сорокалетние казаки, у которых и проживал престарелый гвардеец.

— Дедушка Семен, ты только ружье свое разряди, — напомнил Сократ.

Все хорошо помнили, как один раз к Габо приехали гангстеры на тему необходимости с ними поделиться. Мы мирно с ними беседовали, не желая принимать их доводы, когда дедушка Семен, которому не понравилось вызывающее поведение гостей, выпалил в капот их шестисотого из своей фузеи. Капот разнесло к чертям собачьим. На гангстеров это произвело неизгладимое впечатление.

Туннелеобразное дуло убралось из окна.

Тем временем Серега, простите, Сергей, с ассистентами, которые регулярно повизгивали от восторга увидев сразу столько оружия, собрали трофеи и унесли их в дом. А стайка родственниц, обучающихся в нашем городе в различных вузах, под руководством моей супруги, собрали вещи, замели гильзы и, раскатав длинный шланг, смыли кровь с асфальта.

— Сколько раз тебе говорил — железные ворота поставь, — укорил меня Габо, указывая на три короткие толстые металлические стрелы, глубоко влезшие в створку ворот. — Если денег сейчас нет — я дам тебе. Потом отдашь.

О причинах свершившегося кровопролития он не спрашивал. Некрасиво. Захочу — сам скажу. Но вот только сказать мне было нечего. Меня уже полдня пытаются угробить. Причем ладно бы стреляли. Так нет ведь, зарубить пытаются. Точно могу сказать, что никаких враждебных отношений с фанатами клана МакЛаудов не имею и к бессмертным, к сожалению, отнести себя не могу. Бред какой-то. Кто бы что бы объяснил.

Из задумчивости меня вывел толчок под ребра.

— Гостей в дом позови, — прошипел Сократ.

Ох, действительно, как же это я. Повернулся к двоим в синих плащах, да и не плащи это вовсе. Нечто подобное арабы носят. Не помню, как называется. Они стояли, закутавшись в свои синие одежды, несмотря на жару, льющуюся с небес. Похожие, с резкими чертами лица. Солидные горбатые носы, тяжеловатые челюсти, длинные запорожские усы. Густые, кое как обкорнанные шевелюры. Серые глаза, смотрящие на меня с непонятным ожиданием.

Я приложил руку к левой стороне груди, слегка наклонил голову.

— Благодарю вас за помощь. Будьте гостями в моем доме.

Синие переглянулись. Тот, что спас меня от стрел, спросил:

— Ты не узнаешь нас, побратим?

Удивил он меня. Всех побратимов я вроде знаю. Алан помер. Мир праху его. Ахшар наркоманом заделался. Андрюха вот разве что. Андрий. Есть еще Якуб, но воодушевленный идеей создания Великой Ингушетии от моря до моря, теперь как-то не появляется. Но вежливость, господа, прежде всего вежливость.

— Для меня большая честь, что вы зовете меня побратимом, — нейтрально отозвался я.

— Тивас говорил, что он ничего не будет помнить, — сказал второй моему спасителю. И обратился ко мне: — Достойный яр, пройдет малая толика времени, и здесь будет весь гоард. А там есть люди, могущие вернуть тебе память.

Честно говоря, я ничего не понял, но решил не спорить.

— Мы, конечно, подождем, — я запнулся на незнакомо слове, — этот гоард. Пока же прошу быть гостями моего дома. Нехорошо стоять на пороге.

— Ильхан, — раздался голос супруги. — Там Никите совсем плохо. Скорую позвали Измаилу позвонили. Говорит, приедет сейчас. Сократ сказал — плохой он.

Моя половина была настоящей подругой воина, но сейчас в ее большущих каре-зеленых глазах стояли слезы.

— Блин, — глухо рявкнул я, — в больницу его.

— Сократ говорит, нельзя.

Моему престарелому родственнику в таких вещах верить стоило.

— Эта женщина говорит о воине, что бился рядом с нами? — поинтересовался один из синих.

— Да.

— Пойдем же.

Никита лежал на лежанке во дворе. Я сразу понял, что дело плохо. Одна стрела торчала под левой ключицей, а вторая засела б животе.

— Зарина, — позвал я одну из сестер, — беги к Аслану, расскажи, что случилось. Пусть несет что-нибудь.

— Что несет?

— Он знает. Беги. Быстро.

Аслан в прошлом врач, теперь барыжничал наркотой, но навыков целительства не утерял.

По лицу Никиты разливалась мерзкая синеватая тень.

Один из гостей отодвинул меня.

— Пусти, побратим.

И, схватившись за стрелу, торчащую под ключицей, резким движением вырвал ее и всыпал во вскипевшую кровью рану какой-то темный порошок. Я не успел и рта открыть, как он проделал такую же операцию и со второй. Кровь громко зашипела и сразу взялась коростой, которую перло и перло из дыр до тех пор, пока раны не покрылись бугристой корочкой.

Никита открыл глаза. Мы облегченно вздохнули. А он обвел нас взглядом.

— Что со мной? — спросил.

И вдруг захрапел. Причем глаза закрыл уже после того, как издал первую руладу.

— Теперь он день спать будет, — проинформировал нас новоявленный целитель.

За воротами загремело, заскрипело, гукнуло. «Скорая» приехала.

В двери вошел хмельной, надеюсь, от недосыпа, парень в зеленом халате. У нас раньше в таких дворники ходили. Теперь всей страной под американцев косим. А врачи в белых халатах ходили. Даже песня такая была «Люди в белых халатах». Все поменялось. Это они такой цвет выбрали, чтобы от пациентов скрываться. В лесу, наверное.

За парнем появилось небесное создание дамского пола в халате, который, наверное, из рубашки перешивали. Он, конечно, приятно подчеркивал длину безукоризненных ножек и особо не скрывал рвущихся навстречу солнцу, как пела Наташа Королева, подсолнухов, однако у любого мужчины вполне мог вызвать приступ повышенного давления. В тонких пальчиках она несла какую-то блестящую кастрюлю с ручкой сверху. Никак не могу запомнить, как эта штука называется.

Парень в халате подошел к нам.

— Пусть день ваш хорошим будет, — по-осетински поздоровался. — Я доктор. Больной где?

Мои гости не отрываясь смотрели на девушку в скудном халате. Ей, конечно, импонировало столь откровенное внимание, но, приятно помахав бедрами, она остановилась рядом с врачом и скромно опустила глазки, не забывая, впрочем, регулярно постреливать взором по территории.

— Больной где? — повторил вопрос доктор.

— Вот, — указал я пальцем на спящего Никиту. Тот бодро выводил рулады.

— Почему спит?

— Заснул.

— А что с ним?

— Ножом два раза ударили. Вот видишь. И здесь.

— Когда ударили?

— Полчаса назад.

— Его раны выглядят, как будто им месяц. Но если хочешь, в больницу заберу.

— Да нет, пусть лучше здесь лежит.

— А вызывали зачем?

— Так ведь ранен был.

Доктор плохо на меня посмотрел. Поймал взгляды синих и еще сильнее помрачнел.

— Или ты нас из-за нее вызвал? — вперил он обличающий перст в свою ассистентку. Причины невыспанности становились все понятнее.

— Ты, доктор, сам больной, что ли? Вот познакомься — это жена моя. — Супруга протянула ему руку. — Девушки, — закричал я, а на веранде показались теща, две дочери, четыре сестры и троюродная сестра Сократа.

— Извини, брат. Совсем ночью замотался. Еще и из-за этой красавицы в каждом доме за стол норовят усадить.

— Ах, да. Может посидите?

— Нет, спасибо. Поедем. Экипажей не хватает, а вызовов много.

За воротами мягко прошелестели по асфальту колеса, и в двери влетел круглый шустрый мужчина в ослепительно белом халате со стетоскопом на шее.

— Измаил Константинович, — придушенно сказал доктор. Наверное, бывший его студент.

Да, Измаил Константинович. Наше местечковое медицинское светило. Хотя и широко известное далеко за пределами нашей родины. Мой шестиюродный брат. По нашим понятиям — практически родной.

Он обнял Сократа, ткнулся мощным черепом мне в солнечное сплетение, стиснул руку в костоломном пожатии, хлопнул по плечу.

— Живым ходи, брат.

Профессор сурово глянул на доктора, отчего тот подтянул и без того впалый живот, одобрительно приподнял взглядом скудный подол халатика медсестры, ткнул пальцем в Никиту.

— Что с больным? — строго спросил у доктора.

— Ножевые ранения, — отрапортовал тот.

— В «скорую» и быстро ко мне. — Отдав распоряжение, он быстро повернулся, еще раз одобрительно раздел взглядом медсестру и, бросив мне на прощание «Вечером перезвоню», умчался.

Похоже у милой барышни в коротком халатике вскоре появится новый наставник.

Ребята потащили в «скорую» лежанку с Никитой, а меня кто-то затеребил за штанину. Моя старшенькая. Большеглазая сказка. Переполненная ответственностью кроха протягивала мне трубку.

— Дедушка Миша звонит.

Грехи мои, мы же уезжаем!

— Да, дядя Миша.

— Вы собрались?

— Нет, собираемся. Нам помешали слегка.

— Я к тебе Толика посылаю. Он вас ко мне в домик привезет. И быстрее собирайся.

— Да.

Послушал гудящую трубку и успокоенно понял, что сойти с ума не смогу, потому как, похоже, крыша моя уже давно уехала.

— Быстро собирайтесь. Мы едем в гости к дяде Мише.

Дамы радостно загомонили. К дяде Мише в гости ездить любили все.

Гомон я пресек.

— Девочки и Сократ дома остаются.

Шум слегка приутих, однако лишь слегка, потому что мои дочери немедленно завыли, не желая расставаться со своими няньками. Но магическое словосочетание «дядя Миша» успокоило и этих скандальных барышень. Ведь было связано с горами конфет, водопадами «сладкой водички» и обязательными огромными игрушками. Очень любит старик этих двух маленьких паршивок и абсолютно не может им отказать в их просьбах. Ну а те, как и положено представительницам слабого пола, правильно оценив ситуацию, активно злоупотребляют создавшимся положением.

— Папуля, тебе дедуля звонит, — проинформировали меня снизу. Чудо мое сероглазое.

Если вы не расслышали, то в голосе у меня суровая слезливость мелькнула. Ну люблю я своих дочерей. Но соберемся. Ведь нам звонит дедуля. Дедуля — это серьезно. Это мой папуля. И его сердить никак нельзя. Он обидится.

— Как ты там? — прохладно поинтересовался отец.

Он никогда не считал, что формы проявления чувств как-то влияют на их силу. Меня, я думаю, он любит больше всего на свете, но, с тех пор как я стал взрослым, женился, то есть, отец ведет себя Подчеркнуто корректно. Но, слава богу, иногда не сдерживается. Я его тоже очень люблю. Тоже больше всех на свете. Но традиции наши предполагают сдержанность в проявлении эмоций. Потому как горцы мы суровые.

— Все нормально, папа.

— Дети как?

— Пищат.

— В семье нормально все?

— Конечно.

— Ты к Мише в гости собрался? — Они с дядей Мишей друзья.

— Да. Он считает, что мне лучше уехать пока.

Папа помолчал. Он, конечно, понимал все, что я хотел ему сказать.

— Может быть, вы лучше в горы поедете?

То, что вокруг города, папа горами не считает. Горы — это там, где расположено наше родовое село, гнездо, так сказать. Туда даже автобусы не ходят. Заехать, конечно, можно, но проблемно. А вот оттуда выковырять кого-либо из нашего рода почти невозможно. Целую армейскую операцию разворачивать надо.

— Нет, ничего серьезного, папа. Просто погостим.

— Хорошо, езжай. Мы вечером подъедем. Детей поцелуй.

— Да, папа.

— Пока.

— На ручки, — требовательно сообщила кроха, вскинув свои ручки наверх. Я поднял ее.

— Мяса хочу, — озвучило потребности нежное дитя.

— Нет мяса. Сейчас к дяде Мише приедем, там тебе мяса дадут.

— Есть, — обиженно раздула губя дщерь, — Сократ дядей в кунацкую увел. Он их там аракой поит и мясом кормит, — наябедничал ребенок.

Я встревожился. Дело в том, что арака — напиток специфический и мгновенного эффекта не дает. Однако, собравшись в организме в размере критической массы, одномоментно наносит массированный алкогольный удар. На жителей других регионов наш национальный напиток производит забойнейшее действие.

И сейчас я озаботился, не вызовет ли у наших гостей печальных последствий гипертрофированное гостеприимство Сократа.

Но опасения мои оказались напрасны. Когда я вошел с младшенькой на шее, все трое с рогами в руках стояли вокруг низенького трехногого стола, заставленного нашими народными закусками. Поломанный хлеб, резаное мясо, порубленный кусок сыра, соленья, зелень живописной грудой громоздились на небольшой поверхности стола.

Сократ как раз договорил тост, и трое дружно влили в себя содержимое рогов. Дружно стали закусывать.

— Ему налейте, — величественно указал в мою сторону.

— Мяса хочу, — потребовал с шеи ребенок.

— Иди к Сократу, солнышко мое, да съем я все твои болезни, — засюсюкал старик.

Дите тут же перебралось к нему и, ухватив кусок мяса, приступило к удовлетворению насущных потребностей.

— Прими, побратим, — протянул мне рог один из синих.

Трезво рассудив, что после треволнений сегодняшнего утра добрая толика алкоголя мне не повредит, я взял рог.

— Пусть сказанное вами благословенно будет, — протостировал и выпил.

Арака — хороший человек. Усваивается хорошо. И для печени полезно. Ведь печень в организме человека ответственна за веселье души.

Я присел на низкий стул, намереваясь подкрепить растраченные силы. Тем более что арака, в отличие от водки, аппетит будит немедленно, причем зверский. На хороший кусок лаваша положил ломоть мяса, прикрыл его сыром, украсил зеленью, полил аджикой и только собрался откусить, вызвав тем самым бурление соков в желудке, как меня самым бессовестным образом прервали.

В комнату вбежала одна из моих родственниц.

— Ильхан, там Маугли приехал, — увидела дочку. — А я тебя по всему дому ищу. Иди ко мне.

— Не пойду, — сердито блеснула глазами кроха, — ты мне мяса не даешь.

Умная родственница не растерялась. Из кармана фартука она добыла чупа-чупс.

— Хочешь?

— Хочу.

— Иди ко мне, солнышко.

Недовольное солнышко, не выпуская из рук мясо и сыр, перебралось к девушке.

— Папуля, ты только быстрее, я к дяде Мише хочу, — величественно дала указание и уехала.

Вошел Маугли. Не тот Маугли, о деяниях которого живописал Киплинг. Нет. Родственник. От него ощутимо несло непереработанной водкой.

— Налейте ему, — распорядился Сократ.

Один из синих взялся было за кувшин, но вновь прибывший остановил его.

— Не надо. Мешать не хочу. С утра пьем. Водку лучше налей.

Синий недоуменно уставился на меня. Я встал достал водку из холодильника, взял рюмку, взглядом спросил «сколько». Маугли пальцами ответил «чуть-чуть», чем немало меня удивил, потому как в сфере борьбы с зеленым змием был мой родич могуч.

— За сказанное вами, — и забросил водку в рот. — Уф, — тяжело уселся за стол. — Поем.

В таком состоянии я не видел его никогда в жизни. Но, наступив пятой воспитанности на птицу любопытства, терпеливо ждал, когда тезка мультипликационного героя пережует все уложенное в рот. Не забывал я и сам жевнуть.

— Уф, — вторично проговорил Маугли и рассказал нам историю, подтверждающую древнюю сентенцию о том, что с кем попало пить не стоит.

Накануне Маугли с друзьями изрядно отхлебнул. И утром, всей компанией поев хаш[3], они решили поехать за город и, опустив ноги в речку, попить шампанского. Но ведь всякий нормальный человек знает, что опускать градус нельзя. И потому, расположившись у речки, восстанавливающиеся начали попивать водочку, закусывая ее купленным по дороге шашлыком.

Как вдруг на другой берег, с треском проломившись сквозь густой кустарник, вышел крупный блондин в кожаном пальто. Обрадованно проорав «Люди!», он двинулся через реку, без видимого труда преодолевая бурное течение. Второй, вышедший из просеки, оставленной блондином, был гораздо меньше ростом, черноволос, раскос и тоже одет в кожаное пальто, несмотря на жару. Впрочем, и реку он форсировал со значительно меньшей легкостью.

Преодолев водное препятствие, блондин, абсолютно не обращая внимания на льющуюся с него воду, подошел к отдыхающим и сразу же, в соответствии с традициями, был встречен бокалом. Впрочем, функцию бокала выполняла одноразовая емкость для пива, которая хотя и слегка смялась под крепкой хваткой пришедшего, но устояла.

— Брат мой, — заорал опять блондин, обращаясь к едва не тонущему спутнику. — Тивас не ошибся. Это земля нашего побратима. Он рассказывал мне о таком обычае, — затем обратил свое высокое внимание на встречающих: — Пусть долей вашей будут хорошие друзья и достойные враги.

И под изумленными взглядами присутствующих опустошил выданную емкость. Почему под изумленными? Дело в том, что один из спутников Маугли по имени Борик решил, что гость являет собой лицо русской национальности. А поскольку означенный спутник недавно приехал из столицы нашей родины города-героя Москвы, где он был побит омоновцами как лицо кавказской национальности, то месть свою он решил осуществить путем наполнения водкой полулитрового стакана. Ах, да! Изящность ситуации заключается в том, что лицо кавказской национальности по имени Борик носит фамилию Морозов и он русский.

Так вот. Гость с удовольствием выцедил выданную емкость, после чего с грустью убедился, что она пуста.

— Сколь вкусен и приятен поднесенный вами напиток, друзья мои.

Восхищенные талантом, релаксанты повторили процедуру наполнения, пояснив по ходу, что пришедший должен выпить три бокала. Первый — как опоздавший, второй — поддерживая все сказанные до этого тосты, а третьим он уже сам мог провозгласить тост. Разъяснения привели блондина в восторг.

— Мы совершенно точно попали на место, — заголосил он в лицо своему спутнику, который наконец, задыхаясь, выбрался на берег. — Наш побратим говорил мне и об этой традиции.

Пока присутствующие ломали голову, кто же этот самый побратим, гость быстро выполнил предписанное традициями, то есть влил в себя еще поллитра. Отмщенный Борик не решился поить его такими дозами, вполне обоснованно опасаясь за его здоровье. Затем гость, как степной пожар, напал на шашлык. После того как он насытился, а кто-то из младших был командирован за новыми порциями, блондину был задан интересующий всех вопрос. Кто же его побратим?

— Великий воин и достойный побратим, яр Ильхан, — получили они обстоятельный ответ.

Поскольку единственный Ильхан в городе — это я, Маугли сообщил, что такого знает, более того, он его родственник, а поскольку побратим его родственника — это его побратим, то начали они событие сие праздновать. И праздновали. Под конец повествования Маугли стал похрапывать.

— Брат мой, — потряс я его за колено. — А дальше что?

— А? — вскинулся он. — У тебя шампанское есть? А то оно ему тоже понравилось. А у нас всего ящик был. — Он зевнул. — Пойду посплю я, — встал и направился к дивану.

— А гость твой где?

— Там, — неопределенно махнул он рукой.

— Где там?

— На капоте пьют, — удовлетворил мой интерес родственник и захрапел.

Теперь будить его было бесполезно. Это у нас семейное. Когда мы спим в горизонтальном положении, разбудить нас невозможно.

— Не ваш? — строго спросил я у синих, которые в процессе рассказа весело переглядывались.

Оба радостно кивнули.

— Пойдем, посмотрим, — повелительно бросил я и удивился. Нет у меня привычки так безапелляционно общаться с незнакомыми людьми. Но синие послушно встали.

У ворот стоял «шестисотый», багажник которого был украшен мясом, зеленью, сыром и строем бутылок. Возле него, уверенно покачиваясь, стояли несколько знакомцев из компании Маугли. Означенный блондин с удовольствием пил из горла «Шампанское». Никогда не пробовали пить шампанское из горла? Удивительнейшие ощущения. В бутылке напиток кончался. Наконец с легким всхлипом перетек в блондина. Тот с сожалением оглядел пустую бутылку, отставил и обнаружил меня.

— Брат мой, — с пьяной слезой в голосе проорал он. — Я нашел вас, — и облапил. Отстранил. Полузакрытыми глазами вгляделся. — Ах, как я переживал, — и, положив тяжелую голову мне на плечо, громко зарыдал. Отодвинулся, вытер текущий из глаз алкоголь. — Простите мою слабость, брат мой.

— Приветствую тебя, старший, — поздоровался долгогривый коренастый парень в кожаном плаще, похожем на ту самую шинельку, в которой я очухался в парке.

Если это и был розыгрыш, то чересчур сложный.

— Пойдемте в дом, — обреченно сказал абсолютно ничего не понимающий я.

— Пойдемте же, брат мой, — зарокотал блондин. — И представьте меня наконец вашим дочерям и той достойной женщине из приличного дома, что сопутствует вам в жизни.

Достойная женщина из приличного дома, что сопутствовала мне в жизни, со старшей дочерью ждала меня у ворот.

— Ильхан, мы готовы… — начала было она.

Блондин с грохотом рухнул на одно колено. Жена с опаской придвинулась ко мне.

— О, достойнейшая, я счастлив преклонить колено перед той, что бережет покой моего побратима, той, что разгоняет тучи с его чела, той, что растит детей его, той, чьи руки готовят пищу ему, той, что согревает ложе и сердце его.

Блондин мне начал надоедать. Стыдно признаться, но я неинтеллигентно ревнив и совсем не люблю, когда мою жену осыпают комплиментами малознакомые мне мужчины.

— Унго, — позвал вдруг его коренастый.

Тот недовольно обернулся, но фонтан заткнул.

Воздев себя на ноги, он возложил мне на плечо руку.

— Вы были правы, брат мой. Она прекрасна. Но все рассказы не отражают и сотой доли того очарования, которым столь щедро одарили эту достойную женщину Создавшие сущность.

Богоданная супруга удивленно переводила взгляд с комплиментатора на меня, и обратно.

Нетрезвый взор блондина сфокусировался на ребенке. Юная дама спряталась за меня и, высунув головенку из-за ноги, с опаской поглядывала на громогласного мужчину.

— Я узнаю ваши черты, брат мой, — уличил меня собеседник. — Но узнаю и черты этой достойной. Поверьте, брат мой, это дитя будет разбивать сердца с такой же легкостью, с какой вы разбиваете головы.

Его монолог прервал подошедший Глеб.

— Ильхан, Анатолий Сергеевич звонил. Сейчас подъезжает. Мы здесь остаемся.

— Хорошо. Позвони Андрию. Пусть еще людей пришлет. Сколько — сам скажешь.

Блондин засопел, глаза его опасно выкатились, ладонь раздраженно хлопнула по поясу, похоже отыскивая оружие.

— Брат мой, мне показалось, что этот юноша недостаточно почтительно с вами разговаривает.

Глеб удивленно глянул на него. Я открыл было рот, чтобы послать надоеду куда подальше, но вместо этого сказал:

— Не тревожьтесь, достойный яр. Это мой человек.

Блондин втянул глаза на место, но казался недовольным. И вдруг мне показалось, что я его откудато знаю. И хорошо знаю. И коренастого знаю.

Я потряс головой. Утро выдалось то еще.

Надо было уезжать. Но я не мог оставить дома этих людей. Во-первых, гости. А во-вторых… Во мне крепла непонятная уверенность, что именно они могут дать ответы на множество вопросов, пока казавшихся мне неразрешимыми.

— Сейчас мы уезжаем. Вас я прошу быть моими гостями. Мы поедем к близкому человеку.

— Брат мой, не сомневайтесь, мы последуем за вами хоть в пекло. Если бы вы знали, сколько мы вас ищем. Я вас более ни на минуту не оставлю.

В глазах его горела нетрезвая решимость.

— Но меня мучает жажда. Нет ли у вас в доме, брат мой, того чудесного напитка, которым нас угостили те достойные юноши, что доставили нас сюда. Такого в изумрудного цвета бутылках, украшенных золотом.

«А не спился бы мужчинка», — подумалось мне. Но вслух я сказал, обращаясь к супруге:

— Дочь Руслана, будь другом, дай дитю шампанского.

— Да-да, так это называлось.

Как-то раз богоданная половина прикупила восемь литровых бокалов чешского стекла. Потом, правда, выяснилось, что это подсвечники. Что делать, темные мы. Но в качестве емкостей для алкоголя в ряде случаев они оказались просто необходимыми. Вот их сейчас и несли на подносах две родственницы, возглавляемые хозяйкой моего дома.

Синие с достоинством приняли бокалы и со словами благодарности осушили их.

Названный Унго закатил длиннейшую речь и начал переливать содержимое бокала в себя.

— Господин, нам поговорить надо, — обратился ко мне коренастый.

Но поговорить нам не дали. Бешеное утро. Сумасшедшее.

Приехал спасательный Толик. Сначала во двор вошли двое в костюмах с автоматами в руках. Затем появился Анатолий Сергеевич. Не без удивления оглядев собрание, он обратился ко мне:

— Собрались? Поехали.

С воплем «Дядя Толик приехал!» на него немедленно начала восхождение младшая дочь. Подхватив ее на руки, он спросил:

— Слушай, кто у тебя там, у ворот, в «шестисотом» спит?

— Пусть спят. Это Маугли с друзьями. Напились.

— Кто напился? Маугли?

— Да. Слушай, Толик, эти люди со мной поедут.

Он с сомнением посмотрел на моих гостей.

— Уверен?

— Да.

— Сейчас дядю Мишу спросим.

Извлек мобилу.

— Дядя Миша, Ильхан хочет еще четверых взять. Нет. Я их не знаю. Сейчас дам. На, возьми, — протянул мне трубку.

— Кого ты хочешь привезти, мальчик? — полюбопытствовал дядя Миша.

— Они нужны мне.

— Ты уверен, что это не подстава?

Я прислушался к себе. Где-то внутри крепла уверенность, что эти люди отдадут жизнь за меня.

— Я ручаюсь за них.

— Смотри, — помолчал. — Вези, места хватит.

Еще бы не хватило. В замке дяди Миши батальон потеряется.

— На, — протянул я трубку Толику. — Согласовано.

— По машинам, — вспомнил свою армейскую жизнь секьюрити.

Меня же грызло беспокойство. Если сопоставить промежутки времени между нападениями, следующее могло последовать уже скоро.

Всех рассадили по машинам, причем Унго громко восхищался волшебными самодвижущимися повозками и требовал научить его управлению.

Я оставил командование домом на Сократа, подчинив ему гарнизон, и уже собрался усесться в машину, как вдруг мне показалось, что я забываю нечто весьма важное.

Не знаю, следуя какому наитию, я вернулся в дом, и, лишь собрав все вещи, что были на мне в момент утреннего пробуждения, почувствовал себя уверенее. Причем шинель в целях экономии места надел и с удивлением обнаружил, что в ней не только не жарко, но напротив, когда я накинул ее, мне стало значительно прохладнее. И знаете, как-то защищеннее. А мысль выпустить из рук меч вообще показалась мне кощунственной. Да собственно, в ножнах он казался излишне массивной тростью. Переложив из-за пояса в карманы шинели два ТТ, я почувствовал себя почти совсем уверенным в себе человеком.

Поехали!

Ехать было недалеко. Удобно. Но тревога колюче ворочалась в районе солнечного сплетения. Я коротко отвечал на вопросы супруги. Чересчур коротко. Она обиделась и замолчала.

Вокруг было красиво. Ранняя осень. Зелень. Коровы. Лепешек не видно. Дорога хорошая. Машины хорошие. Гаишники знакомые. Нас не останавливали. Как эти немцы делают машины, не понимаю. Вроде едешь, но абсолютно незаметно. В наших машинах дорога чувствуется. А в этих нет. Паришь.

ГЛАВА 5

Федеральную трассу мы пролетели быстро. А вот когда машины свернули на дорогу в ущелье, где располагался дом дяди Миши, на нас напали. Причем в лучших традициях фильмов о Робин Гуде. Большое дерево обрушилось на дорогу, конвой остановится, машины заворочались рассерженными жуками, пытаясь развернуться, но рухнуло другое дерево в конце колонны. Блокировали нас.

По машине как градом сыпануло. Однако дырок не обнаружилось. Прилепив физиономию к стеклу и скосив глаза, я углядел на асфальте несколько толстых железных стрел.

«Совсем плохие», — ворохнулась мысль.

На переднем «галенвагене» отъехала крышка люка, и на свет божий явился инопланетянин в тяжелом пулезащитном костюме. Принял снизу гранатомет, злым змеем прошипела граната, и дерево, подброшенное взрывом, развалилось на две части.

А из грязи кювета показались заляпанные фигуры. Одна из которых тут же шарахнула секирой по лобовому стеклу нашей машины. Крепкое броневое стекло выдержало, и оружие, возмущенно зазвенев, отлетело, вызвав у владельца взрыв негодования. Агрессор развернул секиру и вторично врезал по стеклу длинным острым шипом, приваренным к обуху вверенного ему боевого оружия. На этот раз гораздо успешнее, потому что острие пробило стекло и застряло в нем.

Дети заплакали, а жена щелкнула затвором подаренной на день рождения «Беретты».

У меня произошло кратковременное раздвоение личности. Одна часть возбужденно заорала:

— Барласы Отца Коней.

А вторая истерично пыталась выяснить, кто такие эти барласы и что они здесь делают, потому как единственно известные мне барласы были бодигардами то ли Чингисхана, то ли его внука, небезызвестного Бату.

Но тут первый как-то так спокойно повернулся к супруге и попросил:

— Солнышко, там на задней панели жилетка лежит. Брось ее, пожалуйста.

— На, дорогой, — передала она мне искомое, прикрывая орущих детей.

Какой-то козел уже вовсю колотил и по заднему стеклу.

Я ссыпал ножи в карман, почему-то абсолютно забыв о ТТ.

— Ильхан, Толик говорит, чтобы из машин не выходили. Тачки бронированы.

— Да? А вот этого ты не видел? — указал я на злодея, истерично пытающегося вырвать оружие из цепкого стекла.

А на переднюю машину уже взлетел измазанный грязью тип, ударом какой-то жуткой на вид штуковины вбил инопланетянина в салон и попытался проникнуть туда сам, но облачко из крови и мозгов, взвившееся над его головой, показало, что идея эта обитателям машины пришлась не по душе. И на своей точке зрения они настаивали. Ударенный по голове инопланетянин вновь появился из люка, но уже с пулеметом, и одной очередью срубил обступивших машину агрессоров. Его выступление энтузиазма у нападавших не вызвало, и свое недовольство они выразили путем запускания в пулеметчика секиры, удар которой в очередной раз обрушил его в глубь салона.

У третьего автомобиля уже вовсю шла жизнерадостная рубка, в которой агрессорам явно не везло, хотя к ним и присоединились те, что пытались атаковать замыкающий автомобиль. Но экипаж его, очевидно, взбодренный командой Толика, в мясорубке участвовать не спешил, и автомобиль, настороженно поблескивая тонированными окнами, изображал из себя засадный полк.

Блондин каждым ударом какого-то жуткого оружия из эпопеи о Конане, этакой палицы, комбинированной с секирой и украшенной длинным штырем, отправлял на встречу с предками очередного диверсанта. Коренастый лениво отмахивался небольшой секирой, а синие рубили в песи все, до чего дотягивались их изогнугые клинки.

Злобный грязнуля выдрал наконец свою секиру из дорогостоящего стекла и, очевидно, возмущенный задержкой, так активно треснул по плоду деятельности немецких стекольщиков, что хваленый броневой материал дал многочисленные трещины. Это безобразие требовало немедленного пресечения, и я вышел из автомобиля, дабы поучаствовать в мордобое. Появление мое вызвало здоровый энтузиазм у поломателя дорогостоящего стекла, и он с радостным воплем прыгнул с капота, намереваясь своей секирой проверить теперь уже крепость моей головы. Однако по дороге столкнулся глазом с метательным ножом, выданным мне супругой. Сталь в столкновении победила. Авантюрист упал наземь и засучил ножками, как подсказывал мне опыт, умирая. Его товарищ, до этого проверявший прочность заднего стекла, решил насладиться местью, забыв, очевидно, что ближнего своего надлежит возлюбить. Демонстрируя предусмотрительность, оказавшуюся чуждой его соратнику, он мягко, как кот, спрыгнул на землю и, движимый человеконенавистническими намерениями, принялся пластать воздух секирой, осторожно приближаясь ко мне.

Меч дернул мою руку и, выгадав мгновение между взмахами, мягко, почти без сопротивления, проткнул его глотку, провернулся и отлетел в исходную позицию. Злодей задумчиво посмотрел на толстую струю крови, бьющую из его организма, заметно, даже под слоем грязи, побледнел, упал и умер.

А от леса к нам уже бежало человек двадцать энтузиастов, не испачканных грязью, но решительных и топороносных. Несколько человек присели на колено, вскинув арбалеты. Мне, честно говоря, показалось, что все целились в меня. Гордыня.

— Господин, пригнись.

И, подчиняясь команде, я зачем-то повернулся к атакующим спиной, упал на одно колено и успел натянуть на голову воротник. По спине хорошенько треснуло, но стрелы, к моему удивлению, не пробили шинель, а вжикнув умчались в небо.

Я недовольно обернулся. Граждане с топорами одолели треть дистанции, и четверо апологетов махания железом уже радостно собирались атаковать их, но намерению их сбыться было не суждено.

На крышу передней машины опять взобрался неоднократно низвергнутый инопланетянин. Из окна задней тоже вылез ствол, и кинжальный огонь двух пулеметов в упор буквально разнес в брызги опоздавших.

Четверо моих гостей выглядели совершенно разочарованными продемонстрированными превосходством достижений научно-технической революции.

Хотя одному такая ликвидация на неконтактном расстоянии пришлась по душе. Коренастый внимательно разглядывал дымящийся ствол пулемета, который держал один из бодигардов, выбравшихся из последней машины.

— Хорошее оружие, — похвалил он. — Как трудно обзавестись таким в твоей земле, господин?

— Совсем не трудно. — И зачем-то добавил: — Могу подарить.

— Буду рад, господин. Но ответь мне. Сколько раз на тебя посягали?

Я удивился.

— Это пятый. А откуда ты знаешь, что на меня нападали?

— Ты можешь не верить, господин. Но прошу — поверь. Весьма далеко отсюда у тебя есть один друг. И все мы, четверо, твои друзья. Ты просто не помнишь нас.

Вот такой диагноз. Амнезия.

— Чтобы вспомнить все, тебе надо повязать на руку вот это. Так, чтобы оно касалось твоей кожи. — В кисти его закачался потертый неказистый ремешок, который показался странно знакомым. — Надень, господин, не бойся. — Коренастый требовательно глянул мне в глаза. — Ткань меж мирами тонка. Ты ведь видишь. Чужан прорывается все больше и больше, и они все инее. Ведь первые были в привычной твоему миру одежде? А теперь вот отважные барласы, — кивнул он в сторону павших, которые в этот раз не спешили избавить нас от своего присутствия. — Кто пройдет сюда следующим? Кто знает? Тивас сказал, стоит тебе одеть этот ремешок, и ты вспомнишь все. В том числе как закрывать ворота. Только лучше сядь.

Собственно, что я теряю? Да ничего. Настоящий мужчина не должен долго задумываться над поступком. Он не спрашивает куда. Он спрашивает когда. И если есть вариант обезопасить свою семью, то и кобру себе на руку намотает.

Подбодрив себя этим кратким спичем, героично таким безумным, я уселся на переднее сиденье автомобиля, где в первые минуты оказался абсолютно нефункционален, так как подвергся целованиям и обниманиям, а также был занят прослушиванием гимна на тему: «Наш папочка и супруг — самый папочка и супруг в мире». Отбился. Повязал на руку ремешок.

Четверо стояли и внимательно на меня смотрели.

Непонятный синеватый туман, с утра клубившийся в голове начал рассеиваться. Сквозь разлетающуюся, как под порывами ветра, дымку я вдруг узнал эти четкие, уже улыбающиеся, физиономии. Унго. Баргул. Орсорих. Боракорда. Стойте же, а где остальные?

Я счастливо заорал, протягивая руки к своим побратимам. Четыре пары рук выдернули меня из машины. И вспомнилось все.

Длинный кривой меч ловко прилепился к полумесяцу секиры, странно закрутил его, коротко цапнул за горло узкоглазого пожилого степняка с крысиными хвостиками усиков. Ливануло. Крепкие корявые пальцы бросили рукоять ненужного уже оружия и рванулись наверх, пытаясь запереть алый фонтан. Тщетно.

А коварный меч уже швырнул бесхозную секиру в другого узкоглазого с прокопченной рожей, и она с радостным хрустом просадила своим длинным рогом щеку под глазом, успешно пролетев умелую вязь защиты изящно изогнутого клинка со сложным узором на клинке. Рука дрогнула, увела оружие чуть дальше, чем нужно, и тяжелый кривой нахал бессовестно натянул кожу на горле, порвал ее, рассекая гортань. И, вспоров на противоходе череп, расплескал мозг.

Секира лениво качнулась и выпала из раны. Острое, до толщины волоска заточенное лезвие, нежно зацепило в падении широкое каменное ожерелье, пролезло в микроскопически тонкий промежуток, открытый неожиданным движением умирающего тела и что-то рассекло, отчего один из ярко блестящих камней вдруг потускнел. Секира пропорола глубокую царапину на кожаном чапане и упала наземь.

А длинный кривой меч вдруг полетел мутным кругом и, пробив левую лопатку, вышиб из седла еще одного степного. Самого умного. Он собрался удрать, но пробитый железом упал на землю, выгнулся и умер.

Тот, чьей рукой был брошен меч, высокий, широкоплечий, узкобедрый, абсолютно лысый мужчина, со стоящей окровавленным колтуном шевелюрой, оглядел разоренный лагерь, полторы дюжины изрубленных и склонился над стариком с распоротым снизу доверху черепом. Осторожно снял ожерелье, промыл его в малом бочажке родника, ручеек которого тут же уволок багровую муть, и, увидев потускневший камешек, рассерженно плюнул.

ГЛАВА 6

Очнулся я от тепла. Передо мной горел немаленький костер, согревая мое промерзшее тело и измученную душу. Я сидел, хотя никакой стенки за мной не было, и при этом не пытался свалиться, хотя отчетливо помню, что собрался опереться о стенку, когда на меня обрушилась эта странная слабость и заколотил жуткий озноб.

Передо мной сидел… Нет. Передо мной горел костер, а уж за ним сидел весьма импозантный дядька. Здоровенный чернокожий мэн с абсолютно белыми волосами. При всей своей чернокожести он явно не был негроидом. Орлиный нос, длинные закрытые глаза, высокие скулы. Негр. Скорее мутированный индеец. Поседевший в процессе мутации. И почерневший. От гениальности своих выводов я пришел в восторг.

Кроме того, почувствовал некоторое изумление. Здесь, в парке, по идее, костра быть не должно. Тем более что в огне плавились дымом не листья, а приятной округлости поленья.

Прекрасно помню, вышел на простор из духоты ресторации, утомленный излишком жидкости. Решил от нее избавиться на свежем воздухе. Ну не любит моя слабоцивилизованная душа маленькие помещения. Освободился. И вдруг почувствовал, что теряю сознание. Еще успел подумать, как бы в плоды своей жизнедеятельности не грохнуться. И все.

Сижу у костра. С мутантом. Не великий я знаток рас, но складывалось у меня подозрение, что таких вот авантажных дядечек по улицам нашего города ходит исчезающе мало.

Щипать и колотить я себя не стал, просто сунул палец в костер. Обжегся. Не сплю.

А мужчинка сидел напротив, абсолютно на меня не реагируя. Пора было вступать в контакт.

— Здравствуйте, — вежливо пожелал я.

Странный негр открыл глаза. Они у него желтого цвета оказались. Очень, повторюсь, импозантный мужчина. За таких, наверное, рекламщики режутся.

Посмотрел он на меня с некоторым удивлением, недоуменно можно сказать. Не того, похоже, ожидал. И с интересом стал разглядывать. Мне вообще-то интерес к моей персоне нравится, но лучше, когда его проявляют представительницы прекрасной части человечества.

— Извините, пожалуйста, что отвлекаю. Но вы не подскажете — где я? — попытался прояснить ситуацию.

Мой визави посмотрел на меня уже недовольно.

— Кто ты? — спросил.

— Мои родители… — вежливо начал я, и вдруг как будто прямо в мозг меня ткнули иглой. Очень больно. И вместо того чтобы представиться, я выдал следующую фразу: — Ты что, не узнал меня?

От собственной наглости я слегка онемел, но, как человек самодостаточный, быстро справился с интеллигентским комплексом скромности и все же представился.

— Ильханом меня назвали, — продолжил я прерванную фразу. А боль куда-то ушла.

Темнолицый с подозрением глянул на меня, недоверчиво крутнул головой и вдруг, подняв к глазам какое-то каменное украшение, стал внимательно его разглядывать. Опять посмотрел на меня. Сообщил:

— Быть того не может.

Ситуация мне нравилась все больше и больше. Смущало только одно. Где я нахожусь? Самое веселое было в том, что следов алкогольной интоксикации не ощущалось. Хотя выпил немало. И тишина. Я все понять не мог. Чего не хватает. Не хватало шума города, к которому привык с младых годков. Очень было тихо. Очень.

А лицо седого приняло расстроенное, почти обиженное выражение. Он еще раз очень недовольно покрутил головой. Потом достал трубку великанских размеров, ухватил веточку из костра, раскурил свой курительный агрегат. Окутался облаком дыма.

Молчание его начинало действовать на нервы, и в сознание стала закрадываться неинтеллигентная, крамольная такая мысль. А может ему по репе дать и уйти? Но другая часть того же сознания намекала, что куда идти — оно не знает. А я вместе с ней.

Еще и курить захотелось. Вообще-то я не курю. Но в сложные моменты интеллектуальных усилий люблю подпихнуть свой мощный мозг некоторой дозой никотина. Хлопнул себя по карманам и обнаружил, что карманов-то у меня нет. Пришло время оглядеться. И стали выплывать детали, ранее ускользнувшие от моего внимания. Во-первых, ладони. Ладони были, несомненно, мои. И кольцо было мое. И вечная траурная кайма под ногтями, за которую меня всегда попрекает мама, а теперь еще и жена. Ну не знаю я, откуда эта грязь берется. Чищу, чищу, а она все равно собирается.

А вот вместо рукавов любимой рубахи синего шелка руки покрывали теперь рукава кожаные, правда шикарной выделки. В чем к убедился, потерев их. Кожа.

Вообще-то могу сказать без ложной скромности, я мужчина в самом расцвете сил, мощный, рослый. У меня широкие плечи, я много что на них потаскал, в меру мускулистые руки, ими я много поднимал, махал, кидал, бил груши и не груши. Ноги у меня тоже весьма-таки, на них я ходил, бегал, прыгал, частенько ими дрался. Так что вообще-то я очень даже, если бы не одно «но». Последнее время уровень моего благосостояния несколько поднялся, а поскольку я, как всякий человек, слаб, то перед некоторыми соблазнами устоять не могу. В общем, люблю я хорошую кухню. И в связи с этим, конечно же, не утеряв своей потрясающей ловкости, стал ваш покорный слуга, скажем так, не очень гибким в талии. Современники Петра Великого назвали бы меня мужчиной осанистым, вульгарные же современники говорят, что я пузат.

Так вот, когда я глянул вниз, плода моих двухлетних усилий не было. Я был поджар, как лет пятнадцать назад.

А вот в туалете моем было, пожалуй, чересчур много кожи.

Торс плотно охватывал жилет, украшенный двумя рядами каменных пуговиц. Вроде глубокого синего цвета. В камнях я вообще-то не дока и, собравшись разглядеть эту пуговицу, возможно чуть сильнее, чем надо, а может и в самый раз, дернул ее. И в ладонь мне рукоятью вперед скользнул нож. Небольшой, аккуратный. Недлинный, в полторы ладони черненый клинок в форме сильно вытянутого, слегка закругленного треугольника с односторонней заточкой. Вытянутые вперед усики ловушки на гарде. Синий камень в перекрестье. Рифленую удобную рукоять венчает такой же. Пуговица. А ножик удобный. И кинуть, и подраться. О том, что ножик не декоративный, указывали затертые, но заметные зазубринки на клинке. Повидавший. Убрал я его.

А вновь обретенную талию охватывал широкий пояс с очень сложной пряжкой.

Дальше его — кожаные брюки, заправленные в сапоги. Правое голенище слегка жмет, да и левое. А в них такие же почти ножички, но побольше, потяжелее.

И в левом рукаве неудобство ощущается. Расстегнул манжет, а оттуда, спрятанный широким рукавом, мне еще один синим глазом подмигивает. Мне прямо за правую руку обидно стало. Все конечности охвачены, а она? Зря обижался.

Цыганствующий ниндзя какой-то. Говорила мне бабуля. Плохо вести себя будешь, цыгане украдут. Не прошло тридцати лет — украли.

Пока я осматривался, афро-американец меня своим тигриным взглядом буравил. Пусть смотрит, мне не жалко. Не смутишь нас, гад желтоглазый.

Наконец он решил прервать свой индивидуальный заговор молчания.

— Ну если так получилось, давай знакомиться. Я — Тивас. Великий Маг и Колдун, — представился он.

— Душевно рад знакомству, — вежливо отозвался я.

А сам просто лопался от радости и счастья. Все сразу стало ясно. Он Тивас, Великий Маг и Колдун. У нас тут что, эксклюзивный дурдом для одного меня любимого? Похоже, перечитал фантастику. Под водочку-то глюки и пошли. Ведь воспитание я получал во времена давешние, советские. Точно знаю — маги и колдуны только в сказках бывают. Хотя вру. Помню, был период, когда они как из рога изобилия посыпались. В конце восьмидесятых. Один воду из телевизора заряжал, другой рубцы на расстоянии рассасывал, третий так и вообще мертвеца оживил. Радости было. Море.

Вообще-то читал, что с больными, психическими в смысле, спорить не надо, но поскольку был я, скажем так, слегка раздражен неожиданностью ситуации…

— А вы не подскажете, уважаемый Тивас, Великий Маг и Колдун, что я здесь делаю?

— А вот об этом у нас с тобой долгий, похоже, разговор будет. Чай, кофе?

— Лучше чай.

Дядька разлил из парующей баклаги что-то в баклагу поменьше. Да. Действительно, чай. Хороший.

— Курить?

— Не откажусь.

И он достал из той же баклаги пачку «Ротманс». Волшебный такой горшочек. Бросил через костер мне.

— А спички?

— От костра прикуришь.

Как мило. Великий Маг и Колдун знает, кто такие спички. А от костра я прикурил. Навык есть. Выжидательно уставился на собеседника и подарил ему лучшую из своих улыбок. Пусть поймет, что не зря старается, психологический контакт устанавливает. Вишь, хороший какой дяденька. У костра усадил, чаю дал, сигареткой угостил. Мы добро понимаем. Только вот на кой сдался нам этот афро-американец — не понимаем.

А он пусть на нашу белозубую улыбку смотрит и думает, что созрел папуас для контакта и от встречи с великой цивилизацией ждет только радостей в виде разноцветных стекляшек и железных скребков.

Чернокожий индеец с интересом на меня так поглядывает. С удовольствием даже.

— Хорошо держишься, — говорит. Улыбку мою, видать, оценил. — Не боишься?

— Боюсь. А чего? Ты мне, дяденька, скажи, кого бояться. Я и буду. А пока не знаю. Вот. Ситуация насквозь непрозрачная.

— Ты хоть осознаешь, куда попал?

— А ты мне расскажи.

— А психика как? Крепкая? — подкинул он мне очередной вопрос.

Мозг у меня хотя и неоднократно сотрясенный, но весьма функциональный, о чем я и сообщил.

— Концепция существования параллельных реальностей не шокирует?

Мама дорогая! Куда же меня занесло? Но виду не подал.

— Да нет, — говорю. — Скорее даже оскомину набила.

Врал я, конечно. Есть у меня одна страстишка, которая весьма регулярно приносит прибыль книготорговцам. Фэнтези. То бишь литературная сказка. Сказать, что обожаю, все равно что промолчать. Со страшной силой, можно сказать, прусь. Всю жизнь до зубовного скрежета завидовал всем тем, кто разными путями с целью геройствования в эти самые параллельные реальности попадает. Кто сквозь землю провалится, кто листик с заклинанием в книжечке найдет, кто амулет волшебный отыщет. А я вот до этой самой параллельности, похоже, вульгарно допился.

— Как видишь, не так трудно и попасть.

Вот насчет попасть — это он верно подметил. Попал я.

И тут этот злодей наконец признался:

— Особенно если человеку помочь. — И сразу, прерывая реакцию: — Хотя и случайно.

Ну ничего себе случайность. Подумал. И сразу озвучил свою точку зрения. Но с матюгами. А вот с этой формой арго мой собеседник оказывается был знаком. Потому как начал успокаивать.

— Эй, да не горячись ты так. Все поправимо.

Но когда увидел, что обычные увещевания не действуют, на мою порушенную психику такое матерное словопостроение обрушил, что у меня уши слегка подвяли.

Успокоил он меня, нечего сказать. Но и озадачил. Не может же Маг и Колдун, хоть и Великий, так нашим народным матерным владеть.

Видел я разных русских, но самым экзотичным был рыжий негр. Крашеный, правда, но рыжий. А таких вот не встречал.

— Ты пей, пей чай-то. Остынет, — заворковал заморский матерщинник.

— Вы, дяденька, издеваетесь или как? Разве не видите, что я сейчас нервным стану. Вы мне подробнее о параллельностях. Да и как попал я сюда? Как выбираться буду? Ну а поскольку Маг ты и Колдун Великий, какую тебе за возвращение службу сослужить надо? Но душу не продам, потому как не душа у меня, а сплошная кровавая рана, и живу я, как папа Мюллер. С порванным сердцем.

Развеселил я дяденьку колдуна. Сидит, хохочет. Причем ржет, как наемник. А ему по должности интеллигентно так подхихикивать положено. Ведь колдуны вроде как не физического труда люди. Субтильные такие, а этот нет. В семье не без урода. В семье колдунов, в смысле. Шея, как у борца, плечи, как перрон. Сидит. Веселится. А ведь у целого ряда моих знакомых, если бы они услышали про порванное сердце папы Мюллера из моих уст сахарных, очень бы побледнели лица. Очень.

Но отсмеялся он.

— Слушай тогда, — говорит.

И закатил мне лекцию. В деталях речь его я воспроизвести не смогу, но смысл передам.

Очень близки миры. Очень тонка грань между ними. И очень легко, оказывается, из одного мира в другой перейти. Эту параллельность, в общем-то, открыли черт знает когда. И также достаточно давно пришли к выводу о том, что проникновение из реальности в реальность не всегда взаимополезна. Частенько случается совсем наоборот. Бывает, что достаточно невинные существа, попав в иную реальность, обретают очень даже угрожающие для туземцев свойства. То же самое можно сказать и про идеи, вещи. Так что мысль о контроле за перемещениями возникла давненько. Ну и для осуществления этого контроля была создана соответствующая структура.

— И ты представляешь эту структуру? Так?

— Да. И зовут меня Сергей.

— А по батюшке?

Он белозубо улыбнулся.

— А выговоришь?

— Может, и не выговорю, а узнать интересно. Впервые такого вот Сергея встречаю.

— Ого. Да ты никак расист, — весело удивился он.

— Нет. Естествоиспытатель.

— Ладно. Сергей Идонгович Тивас. Доволен?

— Доволен. А звание?

— Надо же, какой въедливый, — опять удивился Сергей Идонгович. — Премьер-агент Института Парадоксальной Истории.

Обожаю этот прием. Он такой простой. Становишься таким идиотом-идиотом, и собеседник тебе, темному, все объясняет и объясняет, а потом даже не замечает, как растолковывает то, о чем и говорить-то не собирался.

Маг-агент наконец заметил промашку.

— Хитер, — добавил он в перечень моих положительных качеств.

— Не торопись. Дослушай. Существует абсолютно легитимная система переходов, контролируемая нашей структурой. Однако перемещения вообще абсолютно реальны и в принципе не настолько сложны, как может показаться с первого взгляда. Кроме того, возможны абсолютно спонтанные перемещения. В общем, головной боли хватает. Но самое отвратное, что может быть, — это ученые. Всякие причем. И дипломированные, и самоучки, всякие колдуны и маги. Гении! Вот они у меня где сидят, — стукнул он себя по загривку.

Наконец на его бесстрастной физиономии проявились хоть какие-то элементы эмоций. Мне аж полегчало. Очень уж был невозмутимый.

— Слушай, Тивас, так это что, так вот просто? Взял и перешел?

— Нет, не так. Но в общем-то ничего сложного. — Тут он замолчал. Подумал. — Хотя… Если у человека есть некоторое количество воображения. — Он опять замолчал. — Ты в детстве на облака любил глазеть?

— Естественно. И сейчас люблю.

— Ничего естественного. Для большинства это абсолютно глупое времяпрепровождение. Так вот. Видел вместо облаков замки, города?

— Ну конечно!

— А краем глаза — шпили и знамена, воинов и всадников?

— Ну да. — Я даже привстал.

Наконец хоть кто-то говорит, причем без улыбки, о том, о чем я признаюсь лишь под пыткой. Смеются, гады. Ведь даже родная жена, когда я ей стал рассказывать о небесных городах, уложила меня и долго гладила по буйному лысому черепу, пока я не уснул.

— Если столкуемся, научу тебя смотреть правильно, и сможешь ты оказываться, где пожелаешь. Но если столкуемся. А так для работы тебе это просто необходимо.

— Слушай. Перестань ходить вокруг да около. Для какой работы?

— Ты понимаешь, оказался я весьма в сложной ситуации. Попал я в засаду, был пленен, вырвался, но мой… — Он замялся, подыскивая слово, понятное для меня нецивилизованного: — …прибор для связи оказался поврежден.

— Хрупкая, видать, штуковина, — посочувствовал я.

— Лови, — метнул он мне сквозь костер какие-то четки, которые тяжелой каменной змеей оплелись вокруг моего запястья. Мощное такое каменное ожерелье. Широкое. При наличии навыка прибить можно.

— Хрупкая? Один шанс из миллиона, что под нужным углом попадешь в нужное место. Самое смешное, что я сам и попал.

— Грустненько.

— Грустненько. Еще грустнее то, что вызывал по этой штуковине я совсем не тебя. А как здесь ты оказался, не понимаю. Вернее, догадки есть, но оставим их на потом. Так вот, мой прибор разладился, и я даже не представляю, какие такие радости призвал в этот мир сквозь тонкую ткань границ. Вызывал я воина. Своего давнего и весьма верного агента. А вызвал тебя. Как это получилось, не знаю. Правда, похожи вы до невозможности. — Он угрюмо замолчал.

— Воин, говоришь, — переспросил я. — Жаль, на пенсии я в связи с многочисленными повреждениями организма.

Государство, в котором я живу, некогда самое миролюбивое, впрочем, только с его точки зрения, в течение очень недолгого времени превратилось в территорию, где стало признаком плохого тона не стрелять в окружающих по финансовым, коммерческим, партийным, религиозным, конфессиональным основаниям. Частенько серьезные, с их точки зрения, люди, прослышав о моем жизнерадостном прошлом, делали предложения попринимать участие во всех этих стреляниях. Вначале пытались проехаться на халявку, убеждая в своей полной и окончательной правоте (я всегда относился к людям, считающим себя истиной в последней инстанции, с большой долей скептицизма), давили на патриотизм, потом вульгарно предлагали денег. Поначалу по разным причинам, в том числе и алкогольным, я съездил в так называемые «горячие точки». И убедился, что войны, которые ведутся государствами, конечно, грязны, как всякие войны, но то, что могут сотворить опьяненные свободой люди, превосходит всяческое, даже мое, весьма, кстати, циничное, воображение. Дело в том, что как бы ни выли застрявшие в диссидентстве престарелые мальчишки о зверствах военных, те, как правило, выполняют поставленную перед ними задачу специально не затрагивая гражданских. А жертвы среди населения, как это ни мерзко звучит, побочный продукт боевых действий. А дядька, которому всучили автомат и запудрили мозги идеей о Великой Молдове, Армении, Азербайджане и т. д. … это просто удивительно, что может сотворить обыватель, обуянный великой идеей. Это просто потрясает всяческое воображение.

— Ну для начала скажу, что нет в тебе никаких повреждений, — усмехнулся дядька, поднял указательный палец и добавил: — Для начала.

Я не поверил. Но встал, поприседал, попрыгал, кувыркнулся. Организм был действительно лейтенантский.

Все знают, где бывает бесплатный сыр. Поэтому я присел к костру и поинтересовался:

— И что я за это должен? Только в разумных пределах.

— Лет пятьсот истекло, как границы реальностей после очень долгой подготовительной работы стабилизировались. Как раз тогда и перестали у вас появляться всякие великаны, драконы, колдуны, настоящие, заметь, и прочие посетители. Заплутавших мы вывели, а с заблуждавшимися вы сами активно разделались. А вот сейчас возникли проблемы. Время в реальностях идет по-разному, да и общественное развитие на разных уровнях. Здесь самое сказочное средневековье. Да впрочем, сам увидишь.

Но как вербует, гад, на мечте, на заветной мечте. От такого отказаться сложно, более того, почти невозможно.

— Ворота открываются хаотично. Но разовые переходы не опасны. Их последствия несложно нейтрализовать. — Он опять замолчал.

— Кто-то пробил канал, проход, как тебе угодно. Кто, я еще сам не разобрался. Но этот кто-то пытается пустить насмарку то, над чем Институт работает в этой реальности последние три сотни лет.

С одним представителем этой силы я уже столкнулся. Но вот по душам поговорить не получилось. Выяснил я только, что власть в Империи они захватили. И даже на мое место посадили двойника. По некоторым данным я могу предполагать, что это представители цивилизации, находящейся на уровне развития не ниже нашей, но кто? Не знаю. — Он задумчиво уставился в костер. — Ты понимаешь, я ксенобиолог по базовому образованию. А вот этого, что со мной разговаривал, классифицировать не смог. Чужой он. А у меня связи нет, — вдруг пожаловался он. — Чужой, — повторил.

Я потряс головой, чтобы жуткий сумбур, установившийся в моей голове, хоть как-то улегся.

— Так, подожди. Давай по порядку. Сюда меня случайно, я подчеркиваю, случайно, в целях твоей личной безопасности приволок меня ты. Так?

— Так.

— Обратно ты меня отправить сейчас не можешь. Так?

— Так.

— Но в обозримом будущем это реально. Так?

— Так.

— А для этого тебе надо добыть средства связи. Так?

— Так.

— А где их можно добыть?

— В моем дворце.

— Поскольку ты Великий, то дворец твой в столице. Так?

— Так. Только в столице сейчас эти. Чужие.

— Значит, надо их победить. Так?

— Так.

Я решил на время отложить свои пацифистские настроения. Потому что передо мной стояла задача. Попасть домой. А этот негр преклонных седин если действительно припер меня сюда, то можно предположить, что может и депортировав обратно.

Белогривый афро-американец грустно смотрел в огонь.

— А шансов попасть в твой дворец у нас маловато. Так?

— Так.

— Классненько. Значит, попасть домой я смогу лишь в том случае, если мы с тобой вдвоем погромим этих твоих чужих. Так?

И услышал.

— Так.

— Хреново, — резюмировал я ситуацию.

Тэк-с. Воина вам надо. Будет вам воин.

— А в твоем волшебном горшочке водочки не водится?

— Водки? Задумайся-ка о ней.

Пожалуйста. И Тивас из своей баклаги добыл бутылку «Юрия Долгорукого». Полтора литра слезы.

— Это что? — поинтересовался.

— Дикарь ты. Сейчас узнаешь. Бросай сюда.

Бросил.

— Неправильно мы сидим, дружище. — Я встал и пересел к нему, прихватив по пути малую баклажку.

— Вода есть?

Он подволок к себе из темноты бурдюк, в котором что-то булькнуло.

— Ты в своем горшке мяса какого-нибудь нажелай.

— Зачем?

— Для закуски. Так ты, выходит, мой потомок.

— Да. Весьма дальний.

— Чудеса.

Я скрутил пробку. Разлил водку в баклажки.

— Ну со свиданьицем, потомок, — и опрокинул емкость.

Где-то я слышал или читал, что завезли в Россию водку генуэзцы. Но усовершенствовали ее мы сами. Русские. Хорошо пошла.

Потомок последовал моему примеру и успешно закашлялся.

— Как это пьют? Кровь драконова, — сквозь спазмы прохрипел он, вытирая слезы.

— Ты закуси, закуси, — похлопал я его по плечу. — Водка — вещь серьезная. И серьезному разговору очень способствует. Я сейчас еще огурчиков нажелаю.

Раскатали мы бутылочку, и жизнь стала поприятнее. А еще водка сближает. Не сильно, но все же. Вернее, ее совместное распитие. Поболтали об отвлеченном. Я ему про пироги мамины рассказал.

— В общем, согласен я, Серега. Воевать, так воевать.

— Повоюем, — сурово поддержал меня Великий Маг и Колдун.

На нестойкого потомка напиток оказал мощное бодрящее действие. Он был готов немедленно выдвигаться на любого противника и крушить супостата.

— Обязательно. Но ты мне для начала растолкуй, кого ты вызывал.

— Это воин. Магистр Ордена Тяжелых Клинков. Автор книги «О методах правильного ведения боя» — Саин сын Фаразонда. Авантюрист. Прекрасный агент.

— Чей сын?

— Фаразонда. А что?

— Да у меня, понимаешь ли, папу Фаразондом зовут.

— Странно, — задумался мой собеседник. Но долго думать я ему не дал.

— А для чего он тебе, для охраны? Не похож ты на человека, которому охрана нужна. Премьер-резидент, опять же.

— Некоторые вещи, Ильхан, маг может делать лишь тогда, когда у него свободны руки и разум. Саин — великий воин. И лучшего спутника, чем он, для путешествия по Империи представить трудно.

— А как далеко до земель Империи?

— Месяц пути.

— Да как же тебя занесло в такую даль?

— Долгая история.

— Не хочешь — не говори. Да ладно. Буду я тебе Саином. Только вот беда. Я ведь не только тяжелым мечом, вообще любым не очень-то владею. А если это здесь основное средство общения, то жить мне, пожалуй, до первой встречи с недоброжелателями. Не дольше.

Сергей Идонгович, не говоря ни слова, вдруг запустил мне прямо в лицо баклагу с горячим чаем. Ловко так. А я ее ловко так, к немалому своему удивлению, поймал. Ни капли при этом не расплескав.

— Сдурел ты, что ли? — заорал на своего нового приятеля.

— Так я и думал, — обрадованно сообщил он мне. — Навыки в теле присутствуют. А восстановить их я тебе помогу. Я ведь Великий Маг и Колдун. А кроме того, одежда твоя из кожи огнистого змея. Ее разве что алмазная плеть возьмет. А это оружие почти легендарное. Так что не так уж ты беззащитен. Да и видел я, как ты ножичек крутил. Кидаешь небось?

— Балуюсь.

— Ну вот, — довольно заключил он. — А пока навыки не восстановятся, я ведь с тобой. А я не только Маг и Колдун, но и премьер-резидент. Так что прорубимся.

— Утешил.

— Давай спать. С утра дел немерено.

— Нет. Я не хочу. Лучше знаешь что? Нужна информация по этому миру.

— Да сколько угодно.

Он сунул руку в свой баул. Честно говоря, я ожидал, что он достанет что-нибудь вроде яблочка на тарелочке. Но он выволок вульгарный ноутбук и перебросил мне.

— Пользоваться умеешь?

— Ask!

— Ну ладно, а я, пожалуй, посплю.

— Слушай, Тивас!

— Чего тебе.

— Чайку бы.

— На.

Он бросил в меня своей баклагой. К моему удивлению, из нее не выплеснулось ни капли. Я заглянул в нее и увидел, что в ней к нет ни капли.

— Так она пустая.

— Ну ты, жертва цивилизации. Скажешь «чай», будет чай, скажешь «кофе», будет кофе, скажешь «мясо», будет мясо. Принцип ясен?

— Да.

— Хоть олибахи свои заказывай. Дрова вот. — Он ткнул в сторону пальцем. — Давай, учись.

И заснул.

Роскошная ситуевина. Очухался неизвестно где, в себя не дали прийти, вербанули влет, поставили мутную задачу. И изволили заснуть. Работодатели хреновы.

Но стенать не стоит. Если я все-таки сплю, то в конце концов проснусь. Если не сплю… Дорогу домой все равно отрабатывать придется.

А еще через пару часов я почувствовал, что голова от потока знаний об этом мире пухнет. Все, хватит. Спать пора. А мозг, он умный, знания и во сне переработает.

ГЛАВА 7

Утро не принесло ожидаемого похмелья, хотя я побаивался, что выпитое дома меня все же догонит. Не догнало. Зато новостей принесло много.

Первая, и не самая приятная, заключалась в том, что путешествовать предстояло верхом. Это в России почему-то считают, что на Кавказе предпочитают перемещаться на скакунах, носить на поясе кинжал, за спиной автомат, что женщины у нас ходят в чадрах, а мужчины спят и видят, как бы кого-нибудь зарезать, то бишь кровно отомстить. К счастью, подобные представления серьезно отличаются от действительности.

Сам я в качестве средства передвижения предпочитаю автомобиль, желательно германского производства, к длинным женским юбкам отношусь с пониманием, особенно если даме, ее носящей, необходимо скрыть какие-либо дефекты фигуры. Но больше мне нравится, когда девушки носят юбки покороче. Поскольку в нашей республике преобладает христианское население, чадру у нас не носят. Да впрочем, и в республиках с преобладанием мусульман тоже. Кинжал достаточно древний и родовой, хотя не знаю, чей именно, поскольку купил его в художественном салоне, висит обычно на стене. Автомат дома держать не стоит — если нет лапы, может возникнуть крупная нервотрепка. А кровная месть, хотя и воспета множеством писателей как традиция насквозь романтическая, являет собой обычай жуткий и смертоносный. Живешь себе, никого не трогаешь, и вдруг какой-то идиот, прапрапрадедушку которого угробил прапрапрадедушка твоего родственника, обуянный жаждой мести решает угробить тебя. Никогда не представляли себе подобных ощущений? И не представляйте.

Уверяю вас, я высказываю точку зрения подавляющего большинства кавказских мужчин зрелого возраста. Хотя есть, конечно, и такие, кто думает иначе. Но трезвомыслящих, думается мне, больше.

Отвлекся.

Но не пугайтесь. Хотя и отдаю я предпочтение плодам германского автомобилестроения, но верхом езжу. Не могу, правда, сказать, что люблю. Потому что не понимаю этого удовольствия. Представьте себе, вас очень ритмично бьют по заднице. Все эти слияния с конем — это потом, когда ваши ягодицы намозолятся так же, как костяшки на кулаках каратэки, и седалищем вы легко сможете давить грецкие орехи. А вот вначале, пока те самые мелкие группы мышц, необходимые для верховой езды, еще спят… Ощущения, которые вы испытаете, запомнятся надолго. А пока эти милейшие ощущения светили мне в полном объеме.

Тивас оказался знатным конником. Для нас он приготовил по два высоченных светло-гнедых коня. Сухие, рослые и плотные, как отливка металла, они, похоже, готовы были скакать сутками. Не забыл он и вьючных лошадей. Те были поменьше, покоренастее, но даже на первый взгляд выглядели весьма деятельными.

Я мысленно очень благодарно помолился, потому как путь развития конской сбруи здесь не пошел по какому-нибудь экзотическому пути, и взнуздать и оседлать коня для меня не составило особого труда.

После презентации транспортных средств Сергей Идонгович ознакомил меня с вверенным оружием.

Оружия было много. Где-то я читал, что чем выше мастерство, тем меньшим количеством оружия пользуется воин. Мне это заявление всегда казалось несколько необоснованным. Хотел бы я глянуть на сторонника приведенной концепции, если бы ему в схватке с медведем предложили бы воспользоваться самым крупнокалиберным патроном от штуцера. Одним. Без штуцера. Или штуцером без патрона. Сомневаюсь, что чувство, которое вызовет подобное предложение, можно будет ассоциировать с восторгом.

Так вот. Ножи.

Шесть метательных в колете, два в рукавах, два тесака в голенищах. Все похожие как родственники. Черненые, вытянутые, слегка закругленные треугольники клинков, синие камни в перекрестье и торце рукояти. Тесаки, только подлиннее. Кортики скорее. Чересчур они для тесаков изящны. Только размерами отличаются.

И все это ножевое братство, так удобно расположено, что все всегда под рукой. Сидишь ты в седле или на земле, стоишь, лежишь. Делается всегда мотивированное движение, и оружие у тебя в руке.

— А что в поясе у тебя, помнишь?

— А что у меня в поясе?

— Смотри.

И Тивас несильно стукнул по сложному орнаменту пряжки, где двое кошачьих переплелись в жестокой схватке. Коты не только расцепились, но и стали торчмя, превратившись в две рукояти. Я осторожно потащил одну и выяснил, что в поясе скрывается длинный, неширокий, слегка изогнутый клинок бритвенной остроты. В чем я немедленно убедился, решив проверить его заточку большим пальцем и сразу же лишившись хорошего лоскутка кожи. Кровь так и хлынула, клинок дернулся и подставился под струю, которая немедленно впиталась в сталь оружия. Доли секунды красила металл алая клякса. Растаяла.

— Приложи рану к клинку, — сказал Тивас.

Я последовал его совету. По сабле растеклась голубоватая вспышка.

— Он признал тебя.

А от ранки даже коросты не осталось.

— Сергей Идонгович, а что ты вчера насчет моей одежды говорил? Вроде просечь ее невозможно.

— Что? Не верится?

— Не верится. Кожа и кожа.

Оказывается, этих премьер-агентов хорошо учат, или живет он здесь давно. Из недр одежды шустро вылетела тонкая длинная шпага и с бешеной скоростью хлестнула меня несколько раз, причем так быстро, что я даже испугаться не успел.

— Ну вот, смотри, — указал он на мою одежду, на которой не осталось ни прорехи, ни следа от неожиданной атаки. А самое интересное, что тело в местах ударов даже не ныло. — Твоя одежда из кожи огнистых змеев. Пробить ее может только алмазная плеть, да и то только в руках мастера. Но как я уже говорил, оружие это почти легендарное. Но почти.

Произведенная демонстрация, с одной стороны, вдохновила меня неуязвимостью моей одежки, но вот с другой… Если они здесь на таких скоростях дерутся, то перспектива добраться до дому становится все туманнее. Ничего подобного я продемонстрировать не мог.

Тивас сунул шпагу под балахон, повернулся к какому-то тючку, развернул его и продемонстрировал мне длинную кожаную кавалерийскую шинель.

— Это тоже тебе.

Удивительно, но она совсем не была такой тяжелой, как казалась на вид. Хорошо выделанная, толстая, очень мягкая на ощупь кожа.

— Надень.

Я послушался, и мне вдруг стало уютно и тепло. Причем тепло в самый раз, хотя, похоже, день обещал быть жарким.

— Сунь руку за спину.

Нащупал там длинную, до пояса, пелерину. Похлопал.

— Под пелериной.

И в руку нетерпеливо влезла рукоять. Я потянул за нее, и в руке у меня оказался какой-то нескладный, короткий предмет. Нож? Меч? Нечто среднее. В локоть длиной. Косо обрубленное лезвие. Толстый, в палец, обух, параллельно ему длинный лепесткообразный ус. Лезвие шириной в два пальца. Односторонняя заточка. Дзюттэ. Только слегка модернизированный. Им не только глушить, рубить можно. И второй такой же вынырнул за братцем.

— Ну как, доволен? — поинтересовался Тивас.

— Доволен-то доволен. Да только как с этим всем обращаться?

— Вспомнишь, — легкомысленно утешил чернолицый брат.

— Когда? — возбужденно взмахнул я руками, и дзюттэ в левой руке вдруг кувыркнулся вокруг кисти и лег обратным хватом. Я обалдел.

— Вот видишь, — обрадовался Тивас. — Навыки сохранились. Все вспомнится.

А я удивленно смотрел на оружие. Может, Олди правы, и они действительно живые?

— А теперь тебе надо заново познакомиться еще с одним спутником. Только учти, характер у него строптивый, ибо сделан он рукою вагига.

Как же, вагиги, знаем. Добрые пятиметровые скандалисты, драконы-оборотни, холодные интеллектуалы, мировосприятие которых так же далеко от мировосприятия человека, как Земля от Созвездия Гончих Псов, а то и дальше. Самые талантливые творцы. Не ремесленники, не художники. Творцы.

— Однако если спутник сей признает тебя, то жизнь свою доверить ему ты сможешь. Присядь, прошу тебя.

Я уже привычно уселся по-турецки. Почему привычно? Так привыкать начал. Есть у меня хорошее свойство психики. Я тугодум. А мы, тугодумы, люди мощного психического равновесия. Пока до нас дойдет кошмарность ситуации, в которую попадаем, мы уже в этой ситуации и костер разведем, и дом построим.

Так что нормально все было. Солнышко светит. Нормальное такое солнышко. Желтенькое. Небо такое голубое. Травка зеленая. Листики на деревьях тоже. Мы не в лесу были, как мне ночью показалось. На краю небольшой рощи. А в целом территория, где мы находились, напоминала среднюю полосу России. То ли лес с огромными полянками, то ли степь с большими рощами. Лесостепь, короче. Люблю я такие места.

И в самом деле, чего рефлексировать. Кроме меня самого, меня отсюда никто не вытащит. Помните, как барон фон Мюнхгаузен себя за косицу вместе с лошадью из болота выволок. Это только нежным духом интервентам подобное брехней кажется. А каждый совок знает, что это естественное состояние всей нашей страны. Анекдот про новый метод удаления зуба, изобретенный русскими докторами, упоминать не буду. Почему нашему человеку не трудно на Западе? Да потому, что у них там все сделано так, чтобы человеку жилось комфортно. А вот у нас… Складывается впечатление, что какая-то Мировая Закулиса задалась целью вывести новый вид человека бронебойного. Это им вообще повезло, что я сюда один попал, а не с друзьями, взводом. И из комсомольского возраста, да и мировосприятия, уже вышел. А то глядишь через годик мы бы и здесь социализм отгрохали. Правда, скорее всего, без человеческого лица. А вот тогда вопрос. С чем?

А Тивас тем временем достал из сумок длинный сверток. Неторопливо распустил сдерживающие его кожаные шнурки, развернул.

— Это меч Саина.

У многажды упомянутого Саина губа была отнюдь не дура. Да и сам он, похоже, был не дурак. Весь.

На коленях у Сергея Идонговича лежал не меч. Меч. В России над нами частенько посмеиваются за несколько гипертрофированную страсть к холодному оружию. Признаю. Обоснованно. Любим. Дело в том, что оно прекрасно. Прекрасно в своей законченности, плавности линий, функциональности.

А вот то, что сейчас держал в руках Сергей Идонгович, описать было трудно. Насколько я разбираюсь в оружии, это был бастард, полутораручник. Не двухметровый кошмар стали. Не изящная шпага. А как раз тот оптимум, который нужен для побивания врагов, носящих доспехи.

Клинок неширокий, пальца в три, длиной сантиметров восемьдесят. Заостренный, пригодный не только рубить, но и колоть. Цвет. Вы видели закат над морем перед грозой? Оттенок подсвеченных багровым сине-сизых туч. Вот цвет его клинка. Узор. Сплетение уходящих в глубь друг друга струй ручья. Вот его узор. Оторвать взгляд трудно.

Гарда, выполненная в виде языков черного пламени. Изящная рукоятка на две ладони, украшенная в оголовье синим камнем.

Я невольно потянулся к мечу. Нет, неправильно. Меня к нему потянуло. Так, как непреодолимо тянет к женщине. Красивой женщине.

И вдруг показалось, что тяну я руку к волкодаву, который еще не знает, облизнет ли ее в щенячьем восторге узнавания или отхватит страшными челюстями. А потом облизнется. Но я ухватил рукоять, как за шкирку пса, и тот обрадовался, выворачиваясь и радостно покусывая руку. «Ты здесь, ты нашелся, я скучал. Я так рад, так рад». Похоже, у этого меча, как и у волкодава, нет хозяина, но есть вожак, а вожаку он был сугубо рад.

По клинку перетекла волна льдистых сполохов, оторвав меня от песье-мечевых размышлений, и до моего слегка замутненного сознания дошел голос Тиваса. Радостный такой.

— Он признал тебя.

А мы тянулись друг к другу. Когда к щенку волкодава протягиваешь руку, он, еще не зная страшной силы своих челюстей, садится на свой маленький лохматый круп, опираясь на одну лапку, другой все пытается отмахнуть непонятную угрозу. А потом, привыкнув, начинает играться. Сначала куснет, демонстрируя симпатию, отступит. Это потом, много позже, он будет облизывать ваше лицо и руки, повизгивая от восторга. Потом.

И встретились. Я встал. Крутнул меч. Раз-другой. И вдруг он сам понесся, взрезая воздух. Закрутился. И моей руке бы бездумно следовать за ним, но нет. Нам, гомо сапиенсам, все понять надо. И меч как-то неуклюже сорвался со взмаха, несильно хлопнул меня плашмя по спине, перестал тянуть руку и, хитро подмигнув, камнем оголовья спокойно вытянулся к земле.

— Теперь у тебя все получится, — радостно заверил Тивас.

ГЛАВА 8

Во всех фантастических романах, повествующих о всяких там переселениях душ, перемещениях в пространстве, упоминался вечный конфликт между новым и старым хозяином организма и мозга. Однако в моем случае ничего подобного не происходило. Складывалось ощущение, что мне в мозги и в мышечную память просто что-то записали, причем записали нечто хорошо знакомое. В жизни моей была как-то раз похожая ситуация. В детстве меня кто-то, не помню кто, учил завязывать портянки. Научил. А потом умение это за ненадобностью забылось. Очень много прошло времени, и я попал на институтские военные сборы, где отцы-командиры старались всячески, чтобы мы, публика цивильная и слабодисциплинированная, тщательно хлебнули армейской жизни. Нам запретили носить носки и выдали портянки. Забыл упомянуть, что в то далекое время в армии не было всяких там ботинок и все гордо и смело ходили в сапогах. После того как мне выдали амуницию, причем после долгого разговора, перенасыщенного ненормативной лексикой, нужного размера и я влез-таки в приснопамятное х/б, куски ткани, которыми надо было обмотать ноги, вызвали у меня состояние глубокой задумчивости, возможно что своей потрясающей белизной. И вдруг. Именно вдруг, потому что тело действовало без всякого руководства со стороны моего мощного интеллекта. Руки расстелили тряпочку, нога как-то ловко расположилась на ней, несколько пассов руками, и моя гордая конечность оказалась в сапоге. Мне было удобно. Что характерно, когда включился упомянутый интеллект, обвязывание ноги портянкой и запихивание ее в сапог продолжалось гораздо дольше и сопровождалось словесными формулами, выражавшими недовольство.

Что-то подобное происходило со мной и теперь. Стоило лишь попытаться понять, как делаешь чтото, и это что-то переставало получаться. Меч вдруг становился чужим и непослушным и уносил руку, разворачивая тело. Тивас молча бесился, в который раз объяснял, что не надо пытаться осмыслить, надо просто делать, и тело само подскажет и сделает, как надо. Когда же я переставал пытаться осмыслить свои движения, тяжеленный полутораручник начинал легко порхать, закрывая мой любимый организм стальной вязью защиты, мягко перетекающей в незаметные короткие атаки, при которых клинок размазывался в воздухе, почти нежно рассекая толстые ветки, натыканные моим духовным лидером в качестве мишеней. Весело посвистывали парные поясные клинки, в одно легкое касание разваливая толстые соломенные жгуты на множество коротеньких кусочков. Бешеными пропеллерами крутились модернизированные дзюттэ, отбивая и перехватывая две изящных шпаги, которыми мой чернолицый учитель орудовал с отменным мастерством. Синими молниями летали два длинных засапожника, прокалывая и разрезая синие местные яблочки, подбрасываемые доброй магией наставника. Безоружные руки и ноги метались, сплетая абсолютно неизвестную мне вязь блоков и атак, ударов и подсечек.

Но стоило задуматься, и вкуснючее яблоко пребольно стукало в мой излишне высокий лоб, сабля дружески хлопала по затылку, дзюттэ норовили переплестись и улететь, оставив своего неразумного владельца в грустном одиночестве, а коварные засапожники так и норовили ткнуться куда-нибудь подмышку, только верная одежка спасала.

Тело все помнило и знало само. Только было непонятно и страшновато — откуда знало и помнило.

И только иногда голову изнутри как будто тыкали палочкой, и руки закручивали какой-то новый финт, ноги переставлялись непонятно как, тело замирало в каком-то неестественном положении, и удар проносил предполагаемую защиту с какого-то невероятного направления, или всплывало новое знание, или сердце заполняла непонятная душная озлобленность. Где-то там во мне он был. Весь или часть его — не знаю. Но это предстояло узнать.

И казалось — я умею. Но Тивас не успокаивался. И шел на меня панцирник, закрываясь щитом, атакуя тяжелым полутораручником. И было фигово, когда он попадал. Вы никогда не умирали? Потрясающее ощущение. Звенели, лязгая мечи, трескался щит, отлетали куски металла от кирасы и заваливался противник, когда в дыру в доспехе проскальзывал меч, отнимая призрачную жизнь, или скрипел, визжал металл доспеха, разрываемого высверхом атаки, и враг падал под ноги, брошенный ударом, а за ним вставали еще и еще.

— Это фантомы, — сказал Тивас.

Но поди поверь, когда в лицо брызжет кровь и течет по доспеху, а волосы слиплись от этого сока жизни, и во рту солоно от множества плюх, полученных от этих фантомов.

— Ты — магистр, — сказал Тивас.

И вьюном завертелся смуглолицый гундабанд, обрушивающий в бешеной атаке клинки. Как веники в русской бане. Ты пятишься, пятишься под вихрем ударов и вдруг видишь что-то знакомое. Руки сами заплетают клинки, и один из них незаметно чиркает в щель между доспехом из обшитой кожей стали и глубоким шлемом с лошадиным хвостом на темени, и воин вдруг падает изломанной игрушкой. Мышцы орут от боли, а на тебя медведем прет фандо в длинной до пят кольчуге, рогатом шлеме. Страшный лабрис в его руках летает, напевая веселенькую песенку смерти, и ты звереешь, и вдруг ярость отходит, и в голове звенит хрустальная пустота, и фандо пятится, пытаясь закрыться секирой, но от рукояти летят щепки, и легкий гундабанд ныряет в щель забрала и вылетает оттуда на четверть обагренный кровью, и ты переступаешь через поверженного, а внутри что-то орет:

— Еще. Дайте их еще.

Прохладной водичкой плещет голос Тиваса.

— Умеешь. Это умеешь. Остальное завтра.

Завтра наступило, и Тивас опять удивил.

— Езжай вперед.

— Один?

— Один.

— И что будет?

— Увидишь. Но только знай, они неживые. Все, что будет происходить, неправда. И если вдруг… — Он заикнулся.

— И если вдруг…?

— Тебе покажется, что тебя убили, — это тоже понарошку.

— Шикарная шуточка с утра. Просто праздник какой-то. Ты не находишь, Тивас? «И если вдруг тебе покажется, что тебя убили», — просмаковал я. — Как это «покажется»?

— Езжай, езжай, увидишь, — сократил вводную Тивас.

Должен вам сообщить, что езда на лошади — удовольствие специфичное. Чтобы действительно отдаться упоительной скачке, надо весьма-таки тщательно намозолить некие места организма до почти окостенелой крепости. И разработать целый ряд мышц, которые у человека, привычного к сидячему образу жизни, скажем так, невостребованны. Сначала бывает, как правило, сложновато. Так что перепуганный тренировками организм старался вести себя аккуратно. Побаливало потому как.

А все-таки хорошо вот так одному, почти бесцельно скакать по цветущей, еще не выжженной летним солнцем степи, вдыхать ее ароматы, сшибать ребристой плетью соцветья буйных луговых трав. «Ты уверен?» — спросил я у себя. Но… И это хорошо, что подмышечные отстали, есть время собраться с мыслями, присыпать пеплом бушующий в груди пожар. Стоп-стоп-стоп. Какие подмышечные, какой пожар? — заполошенно подумалось мне.

— А-а, отстань, — досадливо отмахнулись от меня рукой.

А ведь все могло сложиться иначе, и не за Улеба бы выходила бы сейчас Звездана, а за меня. Но два года на границе с Гундабандом. Два года. И нежное девичье сердце не устояло перед усатым красавцем Улебом Песенным. И не радует стальная гривна на шее, дающая право именоваться храбрым. И золотой браслет с двумя крылатыми псами. Тысячник. Тысячник панцирной кавалерии. Оплот Блистательного Дома. А любимая выходит замуж за другого.

Но нельзя. Надо быть веселым и щедрым, дабы не обидеть хозяев и друга, почти брата Улеба. Хотя… А нельзя. Потому как не просто сам едешь, а и везешь подарок Блистательного Дома. Ценит и балует своих тысячников Император. Умно! Подарок везут подмышечные. Им-то хорошо. Едут гулять на свадьбе. И ничего, что кром боя Фабрицио недалеко от Степи. Через земли Хушшар и Седой Лес тяжковато пройти. Да и Степь сейчас не та. После Большой Войны, когда сожгли Масхат, обитель колдунов, степняки поутихли, но молодежь подрастает, и тяжко без подвигов и удали, без добычи и славы.

Да и не страшно. С Улебом три десятка подмышечных, и будущий тесть его известен своим гоардом. Мудр Император. Послал на свадьбу, но и приграничные кромы сказал посмотреть, потому и задержались. Сильно грубить пришлось бою Ромео за то, что кром в порядке не блюдет. Ну да ладно. Здесь в Приграничье три дня свадьбу играют. В первый день — заигрыш. Гостей допьяна упоить и себя не забыть. Во второй — выведут невесту жениху, хлопнет ей отец плетью по спине и зятю отдаст: была моя — теперь твоя. Ну а в третий, как вывесят простыню в окно, пойдет веселье по новому кругу. Ну на заигрыш мы опоздали, клят будь бой Ромео, так ведь и тянуло из бороды клок выдрать. Но подарки, слава Великим, на второй день дарятся. Как раз успеем.

Гнедой, радуясь воде, легким галопом вылетел на увал. Отсюда было хорошо видно и кром, и деревеньку в полуверсте от него. По всей деревеньке уютные дымки — угощение готовят, подумалось. Бой дочь замуж выдает. А под боем дюжина деревень. Подарки все пришлют. А где подарки, там и гости. Хорошо. Гулять будем, пить будем, а смерть придет — помирать будем. Ох, зря я в такой-то день о смерти.

До Седого Леса — с полверсты. Вот ведь дела — и правда Седой. Седые листья, седые стволы, трава и та седая. То ли живой, то ли нет. Но неуютно там. Как будто тысячи глаз в спину смотрят. А обернешься — нет никого. Ни зверья нет, ни птиц. Мошек и тех нет. И вечно тихо, как в горах, когда приходит туман. Не любит Лес гостей, да и люди особо стараются по нему не ходить, а оказывается, ходят.

Из леса показался верховой. Хушшар? Тускло отразил сочнечные лучи черненый панцирь. Странно. Хушшар поверх всего одевают свои синие халаты и не носят таких длинных шлемов. Шлемов! Они не носят шлемы, они носят шишаки, обшитые синим же шелком. А длинные шлемы носят барласы Отца коней! Докаркался. Степь пришла. И подтверждая отвратную догадку, пообок верхового встали еще двое в рогатых шлемах из черепа степного быка, в длинных лохматых байданах, тех самых, что выделывают из шкур тех же быков, и они не хуже кольчуги держат удар меча и топора. А из леса шагом выступили еще шесть троек верховых. Степь. Их священное число — три семерки. На некоторых темнеют бурым повязки. Видно, недавно из боя вышли, ведь через Хушшар пришлось идти. И значит, через Седой Лес за степными сейчас идет погоня. Лютые и верные гвардейцы Императора. А этим сейчас налететь на сельцо, хапнуть добычу и уйти. Не знают они, что в кроме еще и три десятка панцирников, и мои подмышечные в версте едут, пересмеиваются. А им и плевать, влетят в село, кого порубят, кого уволокут. Пока в кроме после вчерашнего взденут себя на коня, пока долетят мои, пока Хушшар пройдут сквозь Седой Лес, от деревни головешки останутся.

А рука уже рвет рог с перевязи, и его тяжелый, хриплый и лютый рев как сапогом по хрусталю ломает нежную тишину утра. И в деревеньке забегали, и в кроме на стене ответно взревел в рог.

Но предводитель степных решил не отступать. Дважды качнулось копье — в мою сторону и в сторону деревни, обозначив направления атаки. И ко мне рванули трое верховых, остальные наметом бросили коней к деревне.

Ну боя вам. И ноги привычно бьют гнедого под ребра. И рука привычно тянется к мечу, и левое плечо привычно бросает висящий на спине щит в левую же руку. А в голове кто-то панически орет. «Где меч верный, где щит крепкий? Доспех где?» Лишь длинный черный распахнутый кафтан и синие камни на черном колете, и непривычно, почему-то из-за спины, торчит рукоять незнакомого меча. И конь, почуяв неуверенность всадника, сбивается с галопа. Но ты, уже ты сам яростно орешь в ухо коню. Как положено, клекочу по-орлиному, вою по-волчьи. В общем, издаю все звуки, приличествующие богатырю на тему «ах ты волчья сыть, травяной мешок», плашмя бью выхваченным гундабандом по пузу гнедого, тот жалобно визжит и швыряет свое поджарое тело вперед. Гулко колотят шипастые подковы в сухое тело. «Ты к этим хотел, хозяин? Ну как знаешь!»

А тебе навстречу летят трое. Первый с копьем чуть впереди, двое с секирами приотстали. И первый уже бьет тебя копьем, и ты падаешь на круп, уходя от удара, и копье минует тебя, а правый гундабанд слегка хватает левую ногу степняка, и зацепленный конь, взвизгнув, уносит уже одноногого хозяина, и на тебя налетает другой с секирой, и ты ловишь секиру на клинок, закручиваешь ее и другим мечом бьешь туда, под срез костяного шлема, и кони разносят вас, лишь на твоей щеке остается несколько капелек крови, и третий несется на тебя, прикрываясь щитом, и ты, привстав в стременах, отшвыриваешь летящую в голову секиру, другим мечом отшибаешь щит и, перекрутив кисть, бросаешь клинок наискосок промеж рогов. Шлем не выдерживает — разлетается, и клинок достает голову помягче, и она разваливается, дохнув тебе в лицо тяжелым арбузистым запахом. А тебе некогда. Хотя ты видишь, что в селе уже перегородили дорогу рогатками, и в кроме истерично взревывает рог, поднимая бойцов, но степняки уже преодолели почти треть расстояния до деревни, и там не успеют. И ты несешься вдогон за степняками, нервными воплями раздражая коня. У этого, в черном панцире, глаза на затылке, что ли? Он каркает что-то, и вторая тройка, развернув коней, несется на тебя. Но — не до них. Оказывается я очень не люблю этих степных. Горячая красная волна поднимается из груди. Уйди — ору я — не до тебя. И гундабанды легко влетают в поясные пазы, и в руки радостно суются рукояти ножей, и трое вылетают из седел, попятнанные в лица! И гундабанды опять в руках, и гнедой проносит мимо побитых, и опять ревет рог, и от Седого Леса слитной лавой несутся всадники в синем, отрезая степным дорогу к воле и жизни. И чернопанцирный опять гулко каркает, и строй степняков, резко крутанувшись на месте, швыряет коней от деревни, от крома, откуда вот-вот вылетит окованная сталью змея панцирной кавалерии и порубит, потопчет, если увязнуть в рубке. Степные не знают, что из-за увала несутся во всю лошадиную прыть пять десятков моих подмышечных. Они скачут прямо на меня любимого. И эта красная волна достигает-таки твоей головы, и ты вместо того, чтобы повернуть коня, скакать навстречу своим, которые прикроют, да в общем-то нас вместе и побольше будет, бросаешь коня вперед. И весело так, с разгона налетаешь на степных. И ты бьешь, и тебя бьют, и хорошо хоть шинелька держит удары. И ты успеваешь срубить еще двоих, когда правый гундабанд вязнет в толстом костяном шлеме и, наверное, не менее толстой костяной голове, и выворачивается из руки, и ты швыряешь в кого-то нож и рубишь чью-то руку, сжимающую секиру, и на тебя налетает тот в черном панцире с герданом в поднятой для удара руке, и ты уже не успеваешь ничего сделать и лишь падаешь из седла, спасая голову от тяжелой булавы, но она таки цепляет тебя, придавая ускорение, и крепкое тело земли с размаху бьет тебя по организму, и так больно, что гундабанд отлетает, но та самая красная горячая волна вскидывает тебя на четвереньки, лежать нельзя — затопчут, и ты проскользнув под брюхом коня, ловишь летящую в тебя руку с секирой и, вбив всаднику в подреберье засапожник, швыряешь его под ноги летящего на тебя коня, и тот падает, но всадник, умелый наездник, успевает спрыгнуть и налетает диафрагмой на твой засапожник, и ты отскакиваешь, и у тебя есть секунды осмотреться, и рука выдергивает из-за спины тяжелый бастард, совсем не любимый в конном бою, но вот так, на земле, это та еще песенка. А на тебя уже несется тот же в черном панцире, отведя руку с герданом для удара. Но полуторник — не гундабанд, и, отшвырнув удар тяжелой палицы, ты на противоходе сносишь с седла верхнюю часть этого злыдня. А ноги… А ноги пускай едут.

Лавиной врываются в мозг звуки боя, и ты видишь, что степняков частью порубили, частью повязали. Ты остановил-таки их, лишь один нахлестывает коня, надеясь укрыться за увалом, но оттуда в грохоте и пыли уже вылетают ражие молодцы в глухих доспехах на огромных, закованных в сталь конях. Гудит мутным кругом чья-то булава, вынося степняка из седла.

И ты стоишь, и все тело воет от боли, и всадники в синем с удивленной опаской поглядывают на тебя и со стороны крома уже грохочет слитным топотом подходящий отряд. И седоусый воин в синем подъезжает к тебе, спешивается и, сняв с себя синий халат, молча набрасывает тебе на плечи. Взлетает в седло, выдергивает меч и звонке бьет им в небольшой железный щит, остальные следуют его примеру. Странные такие аплодисменты. А к тебе подходит гнедой и, поглядывая с недоуменной опаской «Совсем плохой стал, хозяин?», ласково тычется мягкой мордой в ладонь, в которой уже нет меча. Ты с трудом вскидываешь избитое тело в седло. Негоже пешим встречать конных.

Пришел я в себя уже ближе к обеду, подъезжая к лагерю, жутко болела голова. Я слез с коня и подошел к костру, где Тивас увлеченно читал какую-то ветхую книгу и пил чернючий кофе. Он поднял голову, и в глазах его засветилось удивление.

— Что это на тебе?

А на мне поверх моей верной одежки был надет ярко-синий халат с серебряным шитьем.

— Ой, отстаньте, дяденька, без вас худо, — хлопаюсь я у костра.

— Худо?

— Еще как.

— Будем лечить.

Быстро стянув с меня кафтан, Тивас начинает мять шею и плечи. Не руки — клещи. Больно так, что словами не передать. Но постепенно боли становится все меньше. Она тает, тает, тает…

— Что это было, Тивас?

— А, это. Это такая развлекуха для сильно богатых. У вас там еще подобной аппаратуры нет. Но это недолго. Полное ощущение присутствия. Здорово, а?

— Да уж. Здорово.

— Бой Жардавара Ублюдка со степными. Жардавар героически погиб, но дал возможность собраться остальным и побить врага. С большим интересом и, можно сказать, с удовольствием смотрел я на твое геройствование, — продолжил он месить мой избитый организм.

— Постой, как это погиб? Я-то вроде как победил. Хотя абсолютно не понимаю, как это у меня так получилось. Ты меня такому не учил.

— Сам не понимаю. Тебя должно было выбить за доли секунды до смерти. До того самого рокового удара герданом. А ты выжил. Ты помнишь, как слетел с коня?

— Да все я помню.

— А повторить сможешь?

Я промолчал.

— Сомневаюсь.

— А как рубился, помнишь?

— Да, сказал же.

Тивас замолк, сосредоточенно посапывая.

— Дело в том, что в тебе сейчас за разного рода боевые мероприятия отвечает скорее психоматрица Саина, ну и, конечно, твои собственные боевые навыки.

Он опять замолк. Пересел. Раскурил трубку. Я молчал, ожидая продолжения. Окутавшись облаком дыма, Тивас заговорил.

— То, что ты вытворял там… Саин так не умеет. Это в какой-то степени напоминает умения Хушшар, но лучше, гораздо лучше. Мне со стороны было хорошо видно. Все, что ты делал, было естественно. Ты даже не напрягался, не задумывался. Действовал, как дышал. Легко. Я заметил момент, когда у тебя замялся гнедой. По условиям этой игрушки ты или должен был пользоваться тем оружием, что уже было, или должен был придумать сам. Оружие Жардавара тебе не пошло. И ты загнал его в подкорку. Вывел оружие Саина, но бился им по-другому. Я даже не могу тебе объяснить — как. Я могу допустить, и мне, скорее всего, придется это сделать, что это твоя родовая память.

Скорее всего, кто-то из твоих предков настолько ненавидел степняков, что вырвался из ее глубин. Но тогда откуда он знает, как пользоваться этим оружием?

— Ты, Тивас, здесь совсем закостенел. Это у вас тут каждый может совершенствоваться в одном лишь умении. А у нас чтобы выжить — покрутиться надо было, — поучительно качнул я пальчиком.

— Ты, парень, — жертва технологической революции. Пойми, ты бился на уровне магистра каждым оружием.

До меня нежно стали доходить пределы моего нынешнего величия.

— Если сравнить, как ты двигался там и как это все у тебя получается здесь… — Он досадливо махнул рукой.

— Движения ни на секунду не прекращались. Они были органичны. Естественны. Ты когда работаешь мечом — иногда прямо плакать хочется. Хотелось, — поправился он. — А как ты ездишь верхом.

— Не нуди, — буркнул я, вставая. И свистом подозвал коня. Осекся. Дело в том, что я не умею делать две вещи. Причем, наверное, те две вещи, которые для любого мальчишки просты, как день и ночь. Я не умею ездить на велосипеде и свистеть. Но я свистом подозвал коня. Как всегда с опаской подошел к нему, примеряясь и почему-то не обратив внимания на отсутствие седла, легко вбросил свои полтора центнера ему на спину. У гнедого характер был не из лучших, и обычно он норовил цапнуть меня за колено. Приходилось отбиваться.

Теперь же он легко пошел с места, и мне было совсем не трудно удерживаться на нем без стремян и без уздечки. Потрясающее ощущение единства. Это как же я мешал ему раньше!

Слегка двинув коленями, я послал коня в легкий галоп и, что удивительно, смог удержаться. Скачка действительно может доставлять удовольствие. Гнедой послушался шлепка по шее и вернулся в лагерь. Тивас так и не встал с земли.

— Так я ехал?

Он кивнул.

— Знаешь, Саин, а ведь я никогда не задумывался об обучающем эффекте этих игр. Теперь благодаря тебе задумаюсь. Да, определенно задумаюсь, — помолчал. Дымнул трубкой. — А мечами покрутить? Сможешь?

— После вашего, дяденька, массажа — легко.

Нагнулся. И меч, зашипев встревоженной змеей, влип в ладонь. Завертелся в розочках, замелькал в восьмистороннем замахе. Легко. Меч не сопротивлялся, как обычно, а, казалось, сам вел руку, раскручиваясь все быстрее, взвывая в атаках, потом крутанулся вокруг кисти и легко скользнул в ножны.

— Вот, дяденька Тивас, вам яркий пример перехода количества в качество, — прокомментировал я свои действия.

— Да нет. Это что-то другое. Совсем другое. Определенно стоит задуматься. А не поставить ли тебе, почтенный Магистр, пару фантомов?

— А почему нет?

— Только не надо обряжаться в доспех, — опередил он мое намерение влезть в одежку.

— Да пожалуйста, — буркнул я, отходя на пару шагов. И не становясь в позицию, сообщил: — Готов!

На этот раз Тивас припас что-то новенькое. Напротив меня стоял высокий поджарый дядька в глухом шлеме, облитый длинным чешуйчатым доспехом, из-под которого виднелись прокованные сталью голенища сапог. В спрятанных в шипастые рукавицы ладонях он держал два длинных лучеобразных меча. Одним прыжком он сорвал расстояние и атаковал. Какая это была атака! Песня, а не атака. Но я вместо того, чтобы взвыть от боли, долженствующей последовать за воспетой мною атакой, как-то даже не торопясь, повернулся боком, меч несильно шлепнул по гардам клинков, сбивая ритм атаки, уперся торцом рукояти в левую ладонь, нырнул под шлем и, с легким скрежетом пробив хаубек, остановился. Я шагнул назад, разрывая дистанцию, и дядька с немузыкальным лязгом упал навзничь.

— Кто это был? — спросил я, не оборачиваясь.

— Иди-ка сюда и садись. Уроков больше не будет. А был это хасангар Зала Непобедимый. Полк Серебряные Коты. В него набирают со всей Империи лучших из лучших. А этот, как ты уже слышал, Непобедимый. Вернее был непобедимым. А ты его взял. У Саина бы это вряд ли получилось. Тем более таким мечом. Но ты не расслабляйся.

— А, все знаю, вождь. Надо учиться, учиться, учиться. И будет вам счастье.

— Не выпендривайся. Завтра напущу на тебя вагига.

— А что не сегодня?

— Что, не устал?

— Абсолютно.

И действительно, тело переполняла какая-то невероятная легкость. Как давно. В детстве. Организм просил работы.

— Ну ладно. Только теперь тебе лучше надеть доспех.

— Обойдусь. — Но одеваться начал.

Тивас опять замер, уставившись мне за спину. Посерел слегка. Что-то было не так. Я обернулся, переполненный уверенностью в том, что справлюсь с любым противником. И тоже замер.

ГЛАВА 9

Потому как первое, что я увидел, была привычная мне антенна на толстом трехметровом, металлически поблескивающем древке, зачем-то, наверное, для красоты, окованная широкими золотыми кольцами и усеянная, наверное, с целью удовлетворения новорусских запросов владельца, множеством золотых же нашлепок. Сама антенна была простецкая, из двух изящно сваренных металлических, зачем-то заточенных колец. Зачем заточенных? А затем, что это была секира. Какое-то время мне понадобилось на осмысление этого странного природного явления. Кому нужна секира таких размеров? Тот, кому она была нужна, стоял, небрежно возложив руку, левую руку, на описанный выше предмет, в правой же он держал тончайшей работы шлем, выполненный в форме головы дракона и достаточно доброжелательно смотрел на вашего покорного слугу.

И был он метров пяти ростом. Превосходно развитую, атлетичную фигуру, как печатка, обтягивал кожаный доспех цвета расплавленного золота, от шеи до пят покрытый странной полупрозрачной чешуей. Нечеловечески правильные черты лица освещались странным светом изумрудных глаз. Тяжелые золотые волосы были схвачены диадемой черного металла с черным же, потрясающе черным, камнем над переносьем.

— Мамочка моя! Да какой же он красивый, — вырвалось у меня. Банальщина. — Быть того не может.

Черный камень в диадеме удивленно моргнул. Одновременно с двумя потрясающими изумрудными глазами. Я был абсолютно деморализован.

— Тивас, — жалобно позвал я. — У него три глаза.

— Знаю. Ты вроде как биться с ним собирался.

— Не могу. Очень уж он красивый.

Как будто где-то вдали зазвенели хрустальные колокольчики. Далеко-далеко, тихо-тихо. Умолкли. Я не сразу понял, что так странно смеется облитый доспехом гигант.

— У тебя странный ученик, Черное Лицо, — прозвучал широкий мягкий голос, абсолютно не подходящий к воинственной внешности великана. — С вагигами отказывались биться, страшась нашей силы, нашего колдовства, нашего оружия, нашего умения, наконец. Но впервые в жизни я слышу, а прожил я куда как долго, чтобы с вагигом отказывались биться потому, что он красив.

— Ты боялся нанести ущерб красоте, человек? — вопросил он меня. Именно вопросил, а не спросил.

Откашлявшись, я ответил:

— Это может показаться смешным, вагиг, но я отвечу — да.

Вагиг замолчал, изумленно рассматривая меня своими разноцветными глазами. Затем встряхнул головой.

— Я сложу об этом песню. Да. Я сложу об этом песню. Как имя твое, человек?

— А как твое, вагиг?

Он опять удивленно глянул на меня.

— Не скажу, что ты смел, но скажу — нахален. — Он изучающе уставился на меня. Его черный глаз подернулся странной дымкой. — Нет, скажу, ты — бесстрашен, но неучтив. Или ты гость в этом мире?

— Он — гость, — вмешался Тивас.

— Но это не извиняет тебя, человек. Незнание не оправдывает, — выдал он вдруг латинскую сентенцию. — Знай, как с кем говорить, и многого ты добьешься, не обнажая меча.

— Благодарю за совет.

— Ты продолжаешь изумлять меня, человек. Вы не любите слушать советы. Но хорошо, скажу, хоть вы люди и не любите наших имен. Я скажу тебе, но знай, чужак, они кажутся твоим собратьям излишне длинными. Твои собратья зовут меня Хуры'тн. Мои же называют Рагсом Рбасау'га.

— Меня зовут Саин, сын Фаразонда.

— Опять мне странно. Я знавал твоего отца, но о сыне его я слышал разное. И солгу, если скажу, что хорошего было больше. Но тот, о ком я слышал, и тот, кто стоит передо мной — не один человек. Я ведь не ошибаюсь, Черное Лицо? — перевел он взгляд на Тиваса.

— Ты проницателен, как и все твои соплеменники, — изящно ответил Тивас.

— Мое удивление все растет и растет. А песня становится все более странной. Я надеюсь увидеть тебя, Саин, воочию и поговорить. Теперь же мне должно оставить вас. А ты плетешь тяжелые чары, Черное Лицо. Твое умение становится изощренным, но не изящным. Задумайся над этим, — вперил он свой разноцветный взор в Тиваса.

Тот, к удивлению моему, смешался.

— Как умею, — буркнул он в ответ.

— Ты не подумал, что воины, вызванные тобой для боя с этим учеником, до конца жизни будут мучаться кошмарным сном о своей погибели. — Он строго уставился на моего темнолицего гуру. Но миг, и выражение лица его смягчилось. — Хотя… Вдруг они задумаются, что не для боя приходит живущий в этот мир. Отнюдь не для боя. Но хватит. Мне все труднее оставаться в этом сне. Запомни, Черное Лицо, чары твои не для вагигов. Ты чересчур молод. Но я благодарен. Вдвоем вы принесли мне удовольствие, и не в моем обычае не отметить встречу подарком. — Он стянул с руки перчатку и снял с пальца перстень ярко-белого металла с камнем цвета морской волны и протянул его на ладони Тивасу. Удивительно. Ладонь была размеров исполинских, а перстень, только что снятый с изящного, но толщиной в древко лопаты, пальца, было совершенно нормального размера.

— Тебе же, странный человек Саин, я подарю вот это, — и, сунув руку за спину, протянул мне ярко-синий камень на мрачной черной цепи. — По этому камню любой вагиг узнает, что с тобой любопытно разговаривать. Носи его. Теперь — прощайте.

И исчез.

Какое-то время мы молчали. Не поворачивая головы, я спросил:

— Вот это вот — вагиг?

— Да, — очень негромко ответил мой обычно амбициозный спутник.

— Ты хоть изредка предупреждать можешь?

— О чем?

— Да вот об этом, — рассерженно прошипел я.

— Что, щелкнуло по носу?

— Еще как, — нехотя признался героичный Саин, сын Фаразонда, еще совсем недавно сугубо убежденный в своей героичности и непобедимости.

— Меня тоже. И вообще, похоже, нам обоим здорово утерли кос. Извини уж.

— Извиняю.

— Пойдем-ка, выльем кофе и покурим.

— Пойдем, — уныло согласился я.

За чаем меня просветили.

— Вагиги могли бы владеть этим миром. Он просто им не нужен, как бы поточнее сказать, в собственность. И так хорошо. Власть как таковая их не интересует даже в принципе. Жутчайшие индивидуалисты. Живут по одному. И живут если не вечно, то очень долго. Они недосягаемы в своих неприступных замках. Да и если бы ты видел, где они строят эти замки. Они мудры, но крайне неохотно делятся своей мудростью. — Тивас отхлебнул кофе. — И в то же время очень любят поболтать с нашими мудрецами. А когда те начинают пытаться задавать вопросы, очень удивляются, разве не сказали все, расспрашивая. Недосягаемые, непонятные существа. Порой чужие, порой близкие. Могут вылечить безнадежно больного, взять под защиту деревню! А могут просто так сжечь город или перебить караван. Просто так.

— В каждом народе есть хорошие. Есть и плохие, — выдал я национальную мудрость.

Тивас посмотрел на меня как на недоумка.

— Трактат «О сущности боли человеков и многих способах ее причинения», от которого тебя чуть не вывернуло, и сборник сонетов «Семечко барбариса», над которым ты, как юная девица, распустил сопли, написал вагиг по имени Шау Хохы Бадын.

И я тоже посмотрел на себя как на недоумка. Когда-то давно, в период разгула демократии у нас печатали все, что угодно. Этот период как раз выпал на время моей истерической заинтересованности полумифическим орденом «Серый Ангел». Он вроде как невероятно эффективно умудрялся противостоять сотрудникам товарища святого Ллойолы и соответственно инквизиции во всех ее многочисленных проявлениях. Скорее всего, ни к архивам Ватикана, ни, что более обидно, к библиотекам нашей родной Православной церкви меня не подпустили бы и на пушечный выстрел. Так что работа с первоисточниками отпадала, и я, с привычным советским людям энтузиазмом, стал лопатить то, что было. А было по этой теме совсем не так уж много. Естественно, наши родные авторы матерно критиковали инквизицию и заодно верных псов католицизма, иезуитов. Уже тогда мне в голову закралась крамольная мысль, что инквизиция — нечто иное тому, что нам рассказывают, что это добрая страшилка, которая скрывает другую, настоящую правду о какой-то очень плохой, но тщательно скрываемой войне. Как-то уж это просто для невероятно просвещенного католицизма перефигачить такое море своей потенциальной паствы. Как всякий исконно советский человек я знал, что официоз откровенен до конца не бывает.

Так вот, именно тогда я прикупил с рук «Молот ведьм», и самое смешное, что в тот момент я был уверен, что покупаю забойный триллер. Тем более что обложка была украшена какой-то слегка одетой фигуристой дамой. Каюсь, но во многом именно эта дама и стала причиной покупки. Когда я пришел домой и, сотворив группу бутербродов, решил совместить приятное с более приятным, у меня ничего не вышло. Страшная книга. Ненавистью страшная.

А упомянутый трактат был страшен отстраненностью и каким-то детским любопытством. И множеством новаций, привносимых в базовую технику. И потрясающими по художественному исполнению иллюстрациями. И такими же атласами по иглоукалыванию. Болевому. И потрясающе, но уже с точки зрения инженерной, остроумными, пыточными агрегатами. Эта книга вызывала рвотный рефлекс именно своим нечеловеческим отношением к человеку.

И «Семечко барбариса». Потрясающие стихи. О любви. Бездна нежности. Бездна любви. Ко всему сущему. Когда я прочел первые несколько сонетов, то обнаружил, что лицо мое мокро от слез. По словам Тиваса, это естественная реакция любого человека. И его в том числе.

— Для вагига главное — новые ощущения. А каковы они — это значения не имеет. У них не одна сущность. Сотни.

Они могут часами вести философские диспуты, лечить безнадежно больных и спорить о методах гравировки по металлу и тонкостях его закалки в телах людей разных возрастов. Но при этом они не Зло. Они нечто вне Добра и Зла. Обреченные на вечность, они подобны стихиям. Но бывают человечнее людей.

— А убить их можно?

— Можно. Очень трудно. Но можно. Я ведь не зря учил тебя бросаться на деревья с мечом. Вот только так и можно. Их может сгубить магия. Они могут умереть от горя. Да-да, ты не ослышался. От горя. Их может убить яд. Но, и это самое важное, с ними можно договориться.

Вагиги уже давно поняли, что с людьми лучше договариваться. Им, может быть, и любопытно исследовать одного или убить десяток, но они знают, что смертны. А люди. Люди неистовы в достижении своих целей. Многие сотни лет вагиги предпочитают договариваться. Они могут порой вдрызг разругаться с лордом, но с сюзереном — никогда. Хотя бы потому, что жуткие индивидуалисты, они могут еще собраться для диспута о каком-либо философском понятии, для научного спора, но никогда никто из них не признает правоту другого. Ни словом, ни действием. Может быть, потом, в своей высокогорной твердыне. Наедине с собой. Признать же чье-либо превосходство… Я даже не говорю о главенстве. Превосходство. Это даже не против их природы. Это вообще в какой-то другой плоскости понятий.

Нет никого, кто в одиночку бы выстоял против многих. А выстояв против многих, не выстоит против множества. А выстояв против множества, не устоит перед великим множеством. Если же устоит, то недолгой будет его победа.

Вагиги это понимают. И предпочитают дружить с сильными. И порой обмениваются с ними. Словом. И давши такое слово, очень крепко его держат. Но берегись, если проявишь невнимательность. Мало какой сутяга может сравниться с вагигом в изворотливости. Слушай, что говоришь, и думай, что говорят тебе.

ГЛАВА 10

Но еще через пару дней Тивас наконец решил, что мои воинские таланты достигли необходимых кондиций, и сообщил, что пора выдвигаться.

И наутро мы выступили. Это действительно огромное удовольствие скакать по весенней степи. В смысле скакать верхом, а не как тот Иван-царевич, у которого отобрали скакалку. Самое главное в моем случае, как вбивал в мое сознание Сергей Идонгович, было не задумываться. Потому что стоило мне задуматься о том, как это я хорошо еду, сознание резко пугалось, а носитель его перепуганно сдвигал колени, стараясь удержаться на скользкой и не в меру подвижной спине. Конь, естественно, воспринимал инстинктивное движение как критику в свой адрес на тему неторопливости движений и, как истинный друг человека, стараясь искоренить указанные недостатки, срывался в галоп. Пару раз я успешно грохнулся. Ох и содрогнулась мать — сыра земля.

Поэтому мне приходилось думать об отвлеченном или пытать Тиваса по поводу местных обычаев и традиций, каковых, как вы понимаете, было множество.

Ехали мы по целине, так как дороги не было. Аккуратно объезжая многочисленные рощицы, встречающиеся на нашем пути.

Разок за нами было погнались какие-то люмпенизированные личности, но, как я уже говорил, Тивас оказался знатным лошадником, и скакуны наши, слегка взбодренные шенкелями, легко оставили позади лохматых скандалистов.

Лесостепь постепенно кончилась, и мы уже ехали по саванне, украшенной курганами явно искусственного происхождения, каждый из которых венчала корона из огромных, ярко блестящих в солнечном свете, белоснежных камней. Крепко вбитые в землю, они образовывали эдакие небольшие крепости на каждой вершине. Когда я поделился своими соображениями с Тивасом, он сразу взялся за ликвидацию пробелов в моем образовании.

— Это Обитель Павших. Место захоронения Владык Степи. Степные называют их Отцами Коней. Здесь мы в относительной безопасности. Степные никогда не бьются в обители, а чужих и дикое зверье гонит отсюда древняя магия.

— Ну а мы здесь как едем? Мы ведь чужие.

— Ты опять забыл, кто я.

Действительно, все время забывалось, что со мной путешествует не просто обычный дядька, а Маг и Колдун.

Причем Великий. В общем-то в подтверждение своих званий он никаких действий не предпринимал. Разве что костер у нас разгорался сам собой, а так, в общем-то, нет.

— Хочешь ощутить? Пожалуйста.

Ничего не произошло. Так же светило солнце, так же шелестела высокая трава, но вдруг стало весьма неуютно. Одновременно хотелось рыдать и мчаться отсюда как можно дальше. И при этом чернейшая меланхолия ухватилась нежной рукой за сердце.

— Ощутил. Больше не надо.

И все прошло. Почти сразу, лишь черная тоска никак не хотела отпускать зубы, но тоже развеялась, согретая теплым солнышком.

— Круто, — оценил я ощущения. — Сергей Идонгович, что-то не обнаружил я в твоем волшебном сундучке упоминаний о таких вот местах. Просвети убогого.

— С удовольствием.

Вообще мой нынешний соратник оказался приятнейшим собеседником. Интеллигентным таким доцентом, когда не орал на меня на тренировках. Орал невоспитанно. Как выяснилось, сознание будил.

Бывают, знаете ли, такие, приятные преподы. Пожившие, повидавшие, любители охоты, хороших машин и прочих всяких мужских развлечений. Этакие джентльмены. А что надо, чтобы быть джентльменом? Правильно. Надо окончить Кембридж. С одним небольшим дополнением. Надо, чтобы его закончил дедушка. Так вот, у Тиваса, похоже, сходное учебное заведение окончил значительно более ранний предок. И вообще у меня складывалось ощущение, что он приятно расслаблялся в моем обществе, не скованный требованиями жесткой средневековой морали.

— Империя как таковая, — начал между тем Тивас, — образовалась две сотни с малым лет назад. А до этого на ее месте находилось множество малых государств. Активно друг с другом враждовавших. И хотя язык людей, населявших эти страны, был один, резали они друг друга похлеще, чем чужаков.

С юга над ними нависала Степь. Мощное, богатое людьми и магией государственное образование. В те времена мало было стран, не славших дары Отцу Коней.

— Это их император?

— Не только. Отец Коней объединяет власть светскую, духовную и магическую. И в те давние времена был он весьма силен. Весьма, — хмыкнул он. — Равных ему не было. Ни один владыка не мог быть уверен, что наутро под стенами его крепости не загарцуют барласы Отца Коней, чтобы утащить его на веревке в Степь. Откуда возврата уже не было.

— Ух ты, — восхитился я. — Ели они их там, что ли?

— Почти. В жертву приносили.

— Кому?

— Отцу Коней.

— Вот же злобный старичок.

— Раз в день на жертвенник возлагалось сердце воина, а в дни праздников десятки и сотни дымящихся сердец. Считалось, что Отец Конец питается силой павших героев. Но мне думается, что он вульгарно выбивал руководящие кадры, людей, которые могут повести за собой народ. И продолжалось это не одну сотню лет.

— Грустная история.

— Да уж. Веками вели в Масхат, обитель магов Степи, колонны пленных, долженствующих украсить своими сердцами жертвенники этой обители страха.

Но, как всегда, нашелся герой. Хотя героем этого человека назвать трудно. Да и человеком тоже.

Мать его была из рода вагигов. Никто не знал, какая блажь заставила ее зачать ребенка от человека. Наверное, вечное любопытство этих странных созданий. Да и имя отца его неизвестно. Но коварство, жестокость и страшная целеустремленность этого… — Тивас замялся, не умея подобрать нужное слово. — Имя его было Лихобор.

— Надо же, тезка основателя династии Блистательного Дома.

— Не тезка. Это он и есть.

— Как трогательно.

— Об этом человеке нельзя говорить однозначно. Он появился из ниоткуда в армии Степи. Очень быстро возвысился благодаря своей невероятной силе, потрясающему уму и пугающей даже привычных к излишествам магов жестокости. Даже не жестокости — отстраненности, так свойственной вагигам. Талантов он был невероятных.

Тогда на границе Степи и земель господарей селилось много беженцев. Вольная, хотя опасная, жизнь была им ближе, чем жизнь под постоянной угрозой разорения и продажи в рабство. Степные могли приехать покуражиться, но никогда не отбирали все, как это могли сделать господари.

Лихобор объединил их и сколотил армию. У Владыки Степи не было более верной и лютой армии, чем армия Хушшар — Сухой Головы, как стали называть Лихобора, который своим знаком выбрал пику с надетым на нее черепом Армафазда, упорнейшего и сильнейшего врага Отца Коней. Лютая это была армия, по первому приказу Повелителя Степи готовая броситься вперед, туда, куда укажет царственный перст. Лихобор был мудр, и армия его сильно отличалась от воинства Отца коней. Степняки, гордые наездники, презрительно относились к бьющимся пешими. Хушшар же понял силу пехоты и не давал ни ей, ни своим верховым засиживаться без дела. Снова и снова бросал он своих воинов, и ветеранов, и неофитов, туда, на Север, откуда они бежали от гнета господарей. И рушились гордые замки, и потомки древних родов плелись на веревках за степными конями, чтобы бросить свое сердце к подножию Отца Коней. И возлюбленным сыном назвал он Лихобора за то, что переломил он гордость господарей, многие годы откупавшихся данью, а теперь ставших прахом под копытами степной конницы.

И перестал смотреть Отец Коней на непокорный Север, обратив свой жадный взор на жирный богатый Юг. А на Севере копилась сила, которая должна была обрушиться на Юг, переламывая упорство крепостей яростью пехоты, которой до сих пор не было у Степи. Сила Лихобора росла.

А Владыка Степи вдруг сделал неожиданное. То, чего никто от него не ожидал, но то, на что давно надеялся Хушшар, и к чему также давно его подталкивал. Отец Коней решил бросить на жертвенник сердце вагига.

Верные тургауды обманом выманили одного из этого племени, схватили его и доставили в Масхат.

Вагиги — страшные индивидуалисты. Но факт того, что один из них не просто схвачен, но и должен быть принесен в жертву, привел этих равнодушных великанов в ярость. И в земли Владыки Степей с разных сторон ворвались сотни, если не тысячи, великанов. Кто в своем облике, а кто в облике дракона-прародителя, но, несмотря на облик, равно сеющих смерть и разрушение. Ни одна армия не могла устоять перед неистовством почти неуязвимых воителей. Никогда ни один враг не оказывался так опасен для Степи. И скоро у Масхата появилась армия Севера. Отец Коней справедливо рассудил, что армия, умеющая брать крепости, сумеет ее и сохранить.

Северяне вошли в город, но даже изощренные в коварстве Маги не ожидали, что они войдут как мстители. Сполна заплатил Север Степи за столетия гнета. Сполна. Разграбив Масхат, северяне ушли. А вагиги, получив от Лихобора освобожденного собрата, разрушили город до основания.

Как я уже говорил, Хушшар был мудр и дал возможность уйти Отцу Коней. Но через несколько дней его войско догнали тургауты нового Повелителя Степи и передали ему памятную чашу с головой его приемного отца. Через месяц Хушшар вторично ударил в Степь. Страшно ударил. Теперь ставка Отца Коней в месяцах пути отсюда.

Вернувшись, Лихобор провозгласил себя императором, поставив на места господарей своих соратников, а своим конным воинам подарил земли, назвав их землями Хушшар и обязав их присягать ему лично.

Он вывез всю библиотеку магов Степи и схоронил ее неизвестно где. А там вся магия. Лечебная, военная, погодная. Вся. Все умение степных Магов. И восполнить эти данные уже никто никогда не сможет. Ведь магов он уничтожил в первую очередь. И теперь в Степи много непонятного и недоступного. И надо бы со всем разобраться. Но, как видишь, совсем нет времени, — шутливо развел он руками.

— Н-да, деятельный мужчина. Ну а дальше?

— Дальше? Через двадцать лет Император Лихобор назначил наследника, оставил трон и исчез. А предварительно одарил своих тургаутов оружием, делающим их почти непобедимыми.

— Что за оружие?

— Луки.

— Луки?

— Да. Сколько ни пытались сделать луки другие, ничего никогда не получалось. Выходят какие-то слабые подобия, не имеющие боевого значения. В основном люди предпочитают метать рукой ножи, копья, дротики, гири. Но, как ты понимаешь, с луком это не сравнить.

— И кто у нас здесь монополисты?

— Хушшар и Зеленая Лига.

— Ну а они за нас?

— Скоро узнаем, — фаталистично ответил Тивас.

За этой поучительной беседой мы миновали район курганов и углубились в саванну. Живности здесь было море, как в национальном парке Серенгети. Мы ехали буквально среди толп животных, хотя не знаю, приложимо ли к ним это слово. Рогатые и безрогие, парнокопытные и просто копытные, но все с какими-то шипами, гребнями, колючками. Очень угрожающая живность. Похоже, эволюция здесь особо не торопилась.

От греха подальше мы объезжали самые крупные стада, но частенько нам уступали дорогу. Несколько раз дорогу пересекали какие-то страннообразные животные, путешествующие в одиночку.

— Гиршу, — определил их Тивас и сообщил, что со зверем этим лучше не скандалить.

Разок мы увидели смешных таких котят, лохматых, игривых, с теленка ростом. Смеяться расхотелось, когда я увидел, как один из этих котят, играясь, прыгнул с места метров на десять. И совсем погрустнело, когда наткнулись на следы. Когти сантиметров пятнадцать.

— Степные отики, — представил их экскурсовод.

А потом какая-то черная пантера, но очень длинноногая, с тяжеленной, как отливка, головой, одним прыжком взлетев на родственника слона ростом с двухэтажный дом, одним ударом лапы вспорола ему голову и, огласив окрестности громоподобным ревом, принялась за ужин.

Поэтому я с пониманием отнесся к серьезным мерам, предпринятым Тивасом по обустройству нашего лагеря.

Сначала он вбил в землю длинные железные палки, накрепко привязав к ним коней, и окружил лагерь широкой полосой алого порошка.

— Одежду не снимай и лучше на ночь надень шлем, — пропел он мне колыбельную. — И вообще после заката лучше не спать. Поспи лучше сейчас. Ночью может быть весело.

Казалось, только закрыл глаза, как меня уже растолкали. Я открыл глаза и поспешил их закрыть. Потому что зрелище, которое открылось, было для людей с мощной нервной системой. В то время как моя была слегка поколеблена неожиданными событиями. Такая рожа! Вся антрацитно-черная, но змеиная. Все как положено: клыки белые, глаза красные. Не пугайтесь, это мой шлем. Его Тивас в целях скорейшего пробуждения мне под нос сунул. Очень бодрит. У этого моего шлема такая рожа, что страшненькие монгольские божки со всеми клыками, черепами, выпученными глазками рядом с ним просто детский садик «Ромашка» на прогулке. Причем ясельная группа.

Я пытался объяснить Тивасу, что хорошие парни (а я ведь хороший) такой кошмар на голове носить не будут, за что получил веселую отповедь на тему того, что шлем, как и доспех, сделан подземными рудокопами тоже из шкуры огнистого змея, вернее, из его черепа по неизвестной ему технологии и соответственно протыканию и прорубанию не поддается. А потому молчите, дорогой герой, в тряпочку и гордитесь неуязвимостью своих одеяний. На замечание, что стоило бы указанной роже добавить толику дружелюбности, Сергей Идонгович трезво заметил, что ухмыляющийся огнистый зверь — это все-таки перебор даже для такого хорошего парня, как я.

А солнце уже село, и нас окружила бархатная ночь, мрачные тени которой оттенял рассеянный, но достаточно ясный свет огромной луны.

— Сядь спиной к костру. Через линию не переходи ни при каких условиях. Съедят, — проинструктировал меня духовный лидер.

— Даже в одежке? — ужаснулся я.

— Хорошо, не съедят, но пожуют неплохо, — утешили меня бедного.

В рассеянном свете видно было множество силуэтов, активно перемещающихся по территории. Загадочно вспыхивали парные огоньки диких глаз. Кто-то за кем-то гнался. Кого-то уже ели.

Скоро гости посетили и нас. Группа собакообразных тварей, достаточно крупных, богато украшенных в наиболее уязвимых местах костяной броней, целеустремленно выкатила из темноты и встала полукругом. Животные поглядывали на нас с ярко выраженным кулинарным интересом. Затем один из них, очевидно, вожак, вытянул свою украшенную костяными накладками морду в нашем направлении, но когда его фейс дотянулся до окружающей лагерь полосы, резко отшатнулся назад. Негромко взвизгнув и присев на круп, стал усиленно тереть лапой нос. Как я понял, неуверенность в достижении целей в этой отдельно взятой стае не приветствовалась, как, впрочем, и потеря бдительности. Сидящий справа от вожака пес метнулся вперед в резком ударе. Но богато усаженные зубами челюсти с громким щелчком схватили лишь воздух, а вожак, подтверждая тезис о том, что у лидеров самая быстрая реакция, всадил свои клыки в открывшийся при ударе загривок претендента на руководящую должность. Он воздел себя на задние ноги, упершись передними в бок восставшего, и страшным рывком оторвал ему полшеи. Фонтаном хлынула кровь, и прежде чем неудачливый революционер успел подумать, что неплохо было бы посетить ветеринара, поболтать о том о сем, выписать пару средств от блох, как тело его повалили на землю и, нетерпеливо повизгивая, сожрали. А душа (не знаю, есть ли души у местных собак в костяных панцирях), наверное, вознеслась в местный собачий рай, поскольку носитель ее погиб в битве, или низверглась в ад, потому как выступил он против действующей власти и управления, что обычно вседержителями не приветствуется.

Трапеза была закончена в рекордно короткие сроки. Любой прапорщик, взглянув на секундомер, был бы очень доволен проявленной расторопностью. От покусителя на порядок осталось лишь небольшое темное пятно на траве.

Вожак, облизав окровавленную физиономию, глянул на нас вроде даже с благодарностью. Как же, и ужином обеспечили, и оппозицию на неподготовленную акцию спровоцировали. Коротким рыком он погнал стаю навстречу новым свершениям и все же недовольно посмотрел на неприятную полосу. В глубине души он все же подозревал, что мы и наши кони несомненно представляли гораздо больший кулинарный интерес нежели погибший диссидент, но, не желая еще раз испытывать единство рядов, зверь неторопливо потрусил в темноту.

— Это волчаки, — просветил меня Тивас.

Оказывается, у нас был такой своеобразный культпоход в зоопарк.

Какое-то время мы ни у кого не вызывали повышенного интереса, однако вскоре земля стала методично вздрагивать.

— Сиди и не шевелись, — проинструктировали меня. — Идет саугпыл.

То, что этот зверь идет к нам, было очень заметно по сотрясениям почвы. А потом он пришел. Этакий косматый слон, ростом с двухэтажный дом. За его бивни любой охотник за этими монументальными трофеями немедленно продал бы родину.

Создание с труднопроизносимым именем постояло, посмотрело на нас, на костер и, не предприняв никаких агрессивных действий, повернулось, обдав нас ароматом давно не мытой зверятины, и ушло по своим слонячьим делам.

Я шумно выдохнул. Оказывается, пока эта гора стояла рядом, процесс вентиляции легких мною был проигнорирован. Не дышалось.

Рядом шумно выдохнул Тивас.

— Удачно получилось. Если бы этот зверь рассердился, боюсь, наша полоса бы его не сдержала.

А потом к полосе подошел лось. Симпатичный такой, хотя и с шипастым костяным воротником вокруг шеи. Как его в степь занесло, я не знаю. Какое-то время он достаточно доброжелательно разглядывал нас, а потом, видно, решил познакомиться поближе и поднял копыто, дотоле укрытое травой. Оно раскрылось на несколько острых костяных сегментов. Угрожающее такое украшение. Однако конечность не смогла преодолеть охранительную линию, как ни пихал ее вперед этот степной великан. Тогда он прыжком развернулся и молниеносно ударил задними ногами. Эффект его действие вызвало неожиданный. Привыкший сметать врагов этим страшным ударом он, похоже, не очень крепко оперся на передние ножки, а поскольку «всякое действие рождает равное ему по силе противодействие», то лось, получив столь добрую плюху пониже хвоста, совсем неизящно совершил весьма неуклюжий кувырок и исчез во тьме.

Вернулся он очень скоро и уже абсолютно не столь добродушный, как раньше. Напротив, животное было в состоянии глубокого возбуждения, или, как говорят юристы, сильного душевного волнения. Демонстрируя свое возмущение, скотинка открыла пасть и заревела. Мама дорогая! Зубы у этого травоядного были острые, как у акулы, и расположены в два ряда.

Тивас подтянул к себе свой многоцелевой посох, и я было подумал, что скандальное копытное закончит свои дни в нашем котелке, однако местная фауна рассудила иначе.

Из темноты показалась троица тощих, несолидно поджарых медведей, при этом изможденными они не выглядели и шествовали не торопясь. По-хозяйски. Движения их были полны скрытой мощи, готовой прорваться яростным взрывом.

Мишки нас проигнорировали, сосредоточив все внимание на копытном скандалисте. А вот ему появление группы Топтыгиных не понравилось совсем, о чем он и сообщил громовым раскатом рыка, агрессивным размахиванием головой, наставлением рогов и демонстрацией клыков.

Угрозы на медведей не произвели никакого впечатления, и они целеустремленно начали окружение своего позднего, вредного для здоровья, ужина. Однако лось ужином быть не хотел и, закончив с психологической обработкой, наклонил голову. И шустро атаковал центрального Топтыгина. Тот легко уклонился с линии атаки и неторопливо так треснул рогатого по украшенному костью загривку. Я грешным делом подумал, что тут ему и конец придет. Но только не тут-то было. Лось оказался опытным турнирным бойцом и, слегка довернутый медвежьей оплеухой, хлестанул сдвоенным ударом задних ног по правому нападающему, отчего того унесло в темноту. Но на этом успехи лося завершились, потому что третий из медведей, самый глыбистый, легко поднялся на задние лапы и тяжкой своей дланью влепил ему промеж рогов. Разделся громкий влажный хруст. Лось мягко шлепнулся на колени и, постояв, медленно завалился на бок. Центральный нападающий, тот, что пресек попытку побега, неожиданно взмахнул лапой, из которой вдруг выщелкнулось костяное лезвие, зазубренное, как у богомола, и одним ударом вспорол несчастному псевдотравоядному требуху. Из темноты, припадая на лапу, приплелся нокаутированный и немедленно вгрызся в дымящиеся внутренности.

А вот глыбистый наконец обратил свое высокое внимание на нас. Оценив прелести наших лошадей, Топтыгин решил, что их надо съесть. Негромким рыком он отвлек своих соучастников от трапезы. И нехороший блеск в их глазах дал нам повод догадаться, что намек они восприняли и осознали, а вязкие сосульки слюны указывали, что наесться они не успели. На этот раз роль центрального нападающего играл глыбистый. Он не был философом, этот мощнотелый парень. Нет, он был вульгарным эмпириком и, сунувшись буром за запретительную черту, сразу получил по носу. Медведь уселся на задницу. Однако растерянность длилась очень недолго, и, воздев себя на ноги, он люто взревел. Эти регулярно повторяющиеся истерики вывели меня из равновесия, и я громко выругался, однако не учел резонансных талантов выданного шлема. Мои скромные матюги разлились в тишине ночи звуком, не поддающимся описанию. Медведь был удивлен и опять зарычал, но уже без прежнего энтузиазма. Я, вдохновленный результатом, матюгнулся громче. Медведь уселся на зад вторично. Удивленные соратнички быстро, но с достоинством отступили за спину кумира. А глыбистый посмотрел внимательно на рожу огнистого змея, скрывающую мое одухотворенное лицо, цапнул когтями тушу поверженного лося и подтянул ее к черте.

Сам, не торопясь, поднялся и подошел к туше с другой стороны.

— Тебя приглашают к трапезе, — перевел мне медвежьи телодвижения Тивас.

В это время нашу кухонную идиллию прервал еще один вопль. Вопль был странный. Так могла орать лесопилка в процессе перепиливания стального лома. При этом лесопилка должна была быть чем-то очень сердита, пьяна и нездорова психически.

Медведей вопль смутил. Они резко сбили клин и поджидали крикуна, оживленно порыкивая.

— Сказано же тебе было, сиди и молчи, — заговорил Тивас, при этом щеки его слегка посерели.

Это он так побледнел.

— Это кто? — позволил я себе полюбопытствовать.

— Это — комонь. Только, пожалуйста, не вздумай вмешиваться. Орать можешь сколько угодно, но за пределами круга — ни-ни.

А вопли приближались.

— Слушай, Сергей Идонгович, а что он так орет?

— Соперника услышал. Это, знаешь ли, этакий рыцарь животного мира. Нападает только на зверя не меньше себя. Часто после боя не трогает поверженного. И вообще подраться любит.

— Что же ты беспокоишься. Мы меньше его — он нас и не тронет.

— Мы — люди. А людей не любят все. Тем более, ты проорал такой вот, с его точки зрения, вежливый вызов.

Силуэт несущегося к нам зверя уже был виден. Миг, и он ворвался в круг теплого света от костра.

Большой, со среднего коня ростом, длинноногий, с гибким телом пантеры, длинный хвост яростно хлещет по бокам, башка здоровенная и угловатая, как армейская тумбочка. Угольно-черный зверь, увидев нас, он даже как-то разочарованно мявкнул, а затем заорал на медведей. «Куда, мол, поединщика дела?» Те ответили недовольным слитным рычанием. «Не знаем, мол, ничего». Комонь рыкнул в них опять, и те, не прекращая порыкивать, стали пятиться в темноту. Мне показалось или глыбистый посмотрел на меня сочувственно?

А умный зверь даже не стал пытаться преодолеть запретную линию. Мягко, по-кошачьи, прошелся вдоль нее, принюхиваясь. Внезапно остановился, отбежал на несколько шагов, присел. И прыгнул. Как прыгнул! С преградой он столкнулся на высоте метров пяти. Грохнулся об нее всем телом, но не упал, а, извернувшись, мягко приземлился на лапы.

— Тивас, а как высоко заканчивается защита? — задумчиво поинтересовался я.

— Вот это-то он сейчас и пытается узнать. — спокойно так ответил Тивас.

Нажал на что-то и с концов посоха выщелкнулись два кривоватых лезвия. Он задумчиво осмотрел клинки и перевел взгляд на меня.

— Боюсь не так высоко, как хочется.

А зверюга не прекращала своих попыток и, хотя это уже казалось невозможным, с каждым прыжком взлетала все выше и выше. И вот наконец мне показалось, что одна из лап зацепилась за невидимую преграду, но призрачное тело ее не удержало веса зверя, и он опять, извернувшись, ловко приземлился на ноги.

— Доставай меч. Если победим — о нас песни сложат.

— А если не победим?

— Тогда съедят.

Перспектива меня возмутила. Я тоже не хотел быть ужином, и когда зверюга опять уставилась на меня своими алыми глазами, набрал в грудь воздуха и заорал грубости. У меня получилось! Земля задрожала от топота разбегающихся животных. А вот комонь казался совершенно счастливым. В ответ на мое приветствие он открыл свою пасть, продемонстрировал три (!) ряда зубов и так заревел, что меня чуть ветром не сдуло. А запах!

Я вытянул меч, и он яростно и тяжко заблестел в предчувствии схватки. Зверюга глянула на меня удивленно, радостно заревела и шарахнула по преграде. Воздух ощутимо заколебался.

И тут на театре предполагаемых военных действий появилось новое действующее, скажем так, лицо.

Тивас, помнится, назвал этого зверя гиршу. Это такая гиена, ростом с племенного быка, украшенная множеством костяных пластин. Наш экземпляр явно был не первый раз замужем. Рожу его оживляло несколько свежих шрамов, а костяной панцирь кем-то был умело выщерблен. С учетом того, как радостно заорал этот гиршу, увидев нашего собеседника, похоже было, что это дело рук, пардон лап, отдельно взятого представителя местной фауны, выступающего под псевдонимом комонь. Причем именно этого. Черный зверь сразу потерял к нам интерес. Новый соперник ему явно понравился больше. Издав приветственный крик, он мягко заскользил навстречу неуклюжей с виду гиене. Та тоже рваными прыжками стала сокращать дистанцию.

Очень зрелищно. Два таких трогательных гиганта. Интересно, чем они питаются?

А звери уже бросились друг на друга. Присели на крупы и стали радостно колотить по организмам передними лапами, пытаясь почувствительнее цапнуть друг друга. Костяные щепки полетели дождем. Я ожидал, что когти гиршу, оказавшиеся весьма длинными и кривыми, окрасят бока комоня кровью, однако этого не случилось. Напротив, в какой-то момент гиена не сдержала бешеный напор комоня, и черный зверь тут же воспользовался промахом. Мощная голова метнулась, и в зубах затрепетал кусок вырванной плоти. Гиршу взревел и замолотил лапами с удвоенными усилиями, но превосходство комоня было явным. С хрустом ломались костяные пластины, с треском рвалась кожа, с гиршу хлестала кровь, и победа комоня казалась неизбежной.

Фортуна — большая ветреница. Из темноты один за другим темными силуэтами вылетали волчаки. И вцеплялись в правую, скрытую от нас, лапу комоня. Один отлетел, распоротый, как бурдюк, но другие закостенели в усилии. Черный зверь ринул было на них пасть, но гиршу воспользовался этим, и его жуткие челюсти мгновенно сомкнулись на плече врага. Тот вывернулся, но, скованный тяжестью, завалился на бок, открыв на секунду бок, и гиена, не растерявшись, полоснула по нему зубами. Кровь ливанула водопадом. И комонь закричал. И было в этом крике столько человеческого, что я не выдержал и под громкие критические замечания Тиваса покинул спасительный круг.

Однако черный зверь был, как выяснилось, далеко не убит. Его задние лапы, вооруженные страшными серповидными когтями, вдруг вцепились в морду гиршу, со скрежетом разорвав костяной панцирь, залили его морду кровью и отшвырнули владельца на несколько шагов. Причем так удачно, что бок его оказался прямо передо мной. Меч подхватил мою руку, и я, слабо понимая, что делаю, проорал какую-то воинственную агитку и ударил. При этом попал между костяных пластин и весом своего немаленького тела погрузил клинок на всю длину в жесткую плоть тела. Подчиняясь то ли наитию, то ли мечу, резко повернул его, расширяя рану. И тут же воспарил, отброшенный ударом страшной костяной башки, орошенный на прощание фонтаном дурно пахнущей крови. Меня ахнуло об землю, но, вдохновленный родовой памятью, я достаточно успешно перевернулся и встал на ноги. А морду гиршу уже успешно лупцевал своим опасным посохом Тивас. Клинки весело свистели, издавая звон в моменты соприкосновения с костяными пластинами. Те поддавались. А Сергей Идонгович наступал, чтобы не дать гиршу возможности прыгнуть и раздавить его своим весом. Я напал на зверя сбоку и ударил мечом по левой лапе, хлынула кровь, гиршу расстроенно заревел, и посох Тиваса, ловко изменив направление, ударил зверя в глаз. Пока он возмущался, я еще раз всадил в него меч. Теперь он уже не хотел драться. Но, похоже, и мной, и дальним потомком овладели охотничьи инстинкты. И когда зверь решил убежать, мы было двинулись за ним, но нас остановил густой тяжелый мявк, раздавшийся со спины. Прихрамывая на левую лапу, орошая траву кровью из распоротого бока к нам приближался комонь. Я не стал его спрашивать, куда он дел собачек, просто отошел в сторону.

Тивас тоже потоптал в себе великого охотника и последовал моему примеру.

Мрачно выглядел комонь. Страшно даже. Да только избитый, израненный гиршу отнюдь не собирался ни пугаться, ни тем более бежать. Как странно, от нас он, в общем-то, вроде бы ретировался, а тут воодушевлением воинственным обуялся и звук матерный издал. Только комонь сию руладу до конца дослушивать не стал. Черной молнией преодолел он разделяющее их расстояние, страшным ударом в грудь опрокинул гиршу и впился ему в глотку. Страшные мышцы вздыбили загривок, раздался громкий треск, и комонь поднял голову к небу уже с куском глотки в зубах, фонтан крови ударил ему в грудь, судорогой дернулся кадык, проталкивая мясо в утробу, и наступившую тишину ночи прорезал страшный вопль нетрезвой сумасшедшей лесопилки. Оказывается, этим звуком зверь выражал радость.

— Может, уйдем, — предложил я Тивасу.

— Стой на месте. Круг заново отсыпать надо.

Зверюга наконец закончил распевать свою победную песню и увидел нас.

— Меч не поднимай, — негромко сказал Тивас.

Но меч и не собирался воевать. На удивление спокойный, он лениво лежал в руке, придавая странную уверенность.

Комонь одним прыжком оказался рядом с нами и, склонив голову, весьма доброжелательно уставился на нас. При этом его алые адские буркала погасли и превратились в нормальные такие зверские глаза.

Вдруг он раскрыл пасть и залепил мне забрало густой, очень качественной слюной. Но мне еще повезло, потому как на Тивасе шлема не было. Я захохотал, шлем срезонировал, и смех мой превратился в некий жутненький потусторонний звук, весьма громкий при этом. Это событие привело зверя в невероятный восторг, и в порыве энтузиазма он так меня двинул своей тумбочкообразной головой, что меня отбросило на пару метров. Но почему-то это меня совершенно не расстроило, а наоборот, жутко развеселило, и резонатор шлема в очередной раз огласил действительность радостным потусторонним звуком. И вызвал очередной всплеск восторга у комоня. Не знаю уж, какие ассоциации вызывали у него производимые мной звуки, но радость вызывали совершенно детскую. После очередной дружеской оплеухи я отлетел еще на пару метров. И тоже решив поучаствовать в развлечении, треснул ему в челюсть. Человек бы завис в глубоком нокауте, а зверю понравилось. Так вот мы какое-то время и веселились. Он швырял меня ударами головы, а я пытался достучаться до его болевых окончаний. Самое интересное, что достучался. Попал по раненому плечу и вызвал некоторое неудовольствие и даже критику, выразившиеся в легкой оплеухе, отпущенной лапой. После этого неодобрения пролетел я уже несколько большее расстояние, но тут же был успокоен новой порцией слюней.

Потом Тивас залечил ему плечо, за что был удостоен благодарности перед строем и долго стряхивал слюни с лица согнутым указательным пальцем.

Когда небо осветил первый луч солнца, наш гость засобирался домой. Легким движением головы забросил себе за спину полтуши лося и, что-то хмыкнув нам сквозь зубы на прощание, длинными прыжками умчался навстречу встающему солнцу.

Тивас вторично отсыпал заградительную полосу, развернул полог и приказал спать два часа.

ГЛАВА 11

А разбудил нас знакомый рев лесопилки. Недалеко от линии валялся наш ночной приятель. Он регулярно шлепал кого-то лапой. Кого-то маленького. А этот маленький повизгивал, как маленькая пьяная лесопилка, которая пыталась распилить маленький стальной лом.

Зверья в округе не наблюдалось. Похоже, уживчивость в число положительных качеств комоня не входила.

Мы встали и подошли к линии. Черная зверюга игралась с точно такой же, но значительно меньших размеров, с трехмесячного щенка ростом. Но нравом он явно был в того, что побольше. Яростно верещал и норовил цапнуть старшего товарища за лапу. Увидев нас, комонь неуловимым движением взлетел на ноги и ткнул в невидимую преграду мордой. Я решительно переступил линию и тут же был повергнут на задницу. Не вставая, треснул по угольно-черной довольной морде и сразу был цапнут зверем поменьше. Хорошо не разделся.

— Этого не может быть, — заявил остолбеневший Тивас.

А зверь побольше, лизнув меня в забрало, носом подпихнул ко мне маленького, тот недовольно заворчал, скорчив такую умильно-угрожающую мордочку, что я расхохотался. Детеныш совершенно завороженно уставился на меня. Комонь опять лизнул меня и подтолкнул малыша ко мне. Тот, уже не сопротивляясь, подошел и лизнул меня в ногу. Я поднял его на руки, поднес к лицу, и забрало моего шлема было молниеносно облизано малюсеньким языком. Черный гигант очень аккуратно ткнул меня в грудь головой.

А тот, что поменьше, царапал кожу доспеха в попытках засунуть головку мне под подбородок. Успеха не достиг, жалобно заверещал. Я снял его и уложил на руки. Он заворчал, устраиваясь поудобнее.

Комонь довольно ткнулся мне в руки и измазал малыша слюнями.

Я наконец обратил внимание на Тиваса. Тот стоял с обалдевшим видом.

— Да что с тобой, Идонгович?

Тот оторвал взгляд от котенка. Да, от котенка. Правда, весьма крупного.

— История знает всего несколько примеров, когда комонь отдавал своего детеныша на воспитание человеку. Это были великие люди. — Он замолчат. — Один из них Лихобор.

Я охнул.

Самое странное, что кони черного зверя абсолютно не испугались. И хотя он все время пытался влезть куда-нибудь своим любопытным носом, вели себя достаточно корректно.

А вот Тивас пребывал в глубокой задумчивости и странно так посматривал на меня.

— Идонгович, проясни ты мне, темному…

— Да-да, — рассеянно, по-профессорски, ответил Тивас, — я тебя слушаю.

— С чего это зверь к нам так проникся?

Он удивленно воззрился на меня.

— Но ведь мы бились рядом.

Пришло время изумиться мне.

— Так он это что, понимает?

— Конечно.

— Тивас, они что, разумные?

— А что я тут, по-твоему, делаю? Здесь есть виды разумных животных. В разной степени, конечно. Некоторые виды насекомых, некоторые породы деревьев. Только общаться с ними чрезвычайно сложно. В основном потому, что они не хотят. А вот людей понимают. И друг с другом общаются. Да вон, ты сам посмотри.

Старший комонь инструктировал младшего, что-то втолковывал ему, порыкивая. Тот, склонив набок маленькую свою головку, внимательно слушал, изредка, по-детски тонким рявком, выясняя подробности. Со стороны, во всяком случае, это выглядело как беседа.

— Пойдем посмотрим, что от гиршу осталось.

Осмотр павшего противника привел меня к мысли о том, что даже раненому зверю или человеку в этой нежной саванне шансов на выздоровление давалось мало.

Мясо, внутренности, жилы и вообще все, что можно съесть, было съедено. Шкуру от излишков жира и мяса активно освобождала орда черных муравьев с мизинец размером. Стройные колонны уходили в густую траву, утаскивая с собой добычу. Наше появление не осталось незамеченным, и несколько десятков мурашей, оторвавшись от трапезы, сбили плотный строй у нас на пути. Я рассмеялся.

— Только не вздумай идти дальше. Растопчешь одного — сюда тысячи явятся. Придется вскачь уходить.

— Ого.

— Вот тебе и ого. Их никто не трогает. Невероятно мстительные твари. Тоже, кстати, весьма разумные. Ты их лучше прикорми.

Я отломил кусок галеты и аккуратно положил ее перед суровыми черными панцирниками. Из строя выскочил один и опасливо попробовал. Подбежал к своим. Те бросились к подношению, разломали и уволокли. А парламентер подбежал ко мне, ловко вскарабкался на сапог и выхаркнул на его поверхность густую тяжелую капельку чего-то.

— Ну ты счастливчик какой-то. Тебе везет и везет.

— А чего это он?

— Пищей он с тобой поделился. Своей муравьиной.

Тивас достал из складок своей хламиды какой-то медальончик, протянул мне.

— На. Собери все.

Я послушно собрал уплотнившуюся каплю в медальон. Понюхал. Пахло одуряющее.

— По этому запаху тебя всегда найдут. И помогут.

— Спасибо большое, — сообщил я черным рыцарям.

Те дружно развернулись и умчались доедать.

— Ты зря иронизируешь. За одну такую каплю Ночная Гильдия отсыплет тебе ведро золота.

— Что за Гильдия такая?

— Содружество воров, — нехотя сказал Тивас.

— С чего бы это? Накроши им галет, да и меняйся сколько влезет. Они мне вон за кусочек целую каплю выдали.

— В том-то и дело, что очень мало кому они такой обмен предлагают. Исчезающее мало, — задумчиво добавил Тивас.

Тут нашу беседу прервало истеричное ржание коней и радостный сдвоенный визг циркулярной пилы.

Мы обернулись. И я очень удивился. Скромно говоря.

Рядом с нашими заходящимися в панике скакунами радостно гарцевали огромный угольно-черный жеребец и такой же масти годовалый жеребенок.

— Я все понял, — радостно выдохнул Тивас. Повернулся ко мне, треснул по плечу и повторил весьма вдохновенно: — Я все понял.

Радость за друга наполнила меня до самой макушки. Однако праздник узнавания оскорблять вульгарным любопытством не стал. Очень уж у Сергея Идонговича видок был счастливый.

— Я понял, откуда Хушшар берут гончаков.

Вы много поняли из последней фразы? Я не больше.

А два куска ночи уже подлетели к нам.

— Извини, Тивас, что отрываю, но где комонь с детенышем?

— Да вот же они, — ткнул он пальцем в коней.

И радостный визг циркулярки развеял мои сомнения.

— Так они что — еще и оборотни?

— Ну да. — Идонгович просто светился от счастья. И быстро стал мне открывать озарившую его истину. — У Хушшар есть кони — гончаки. Устали не знают, в бою страшней любого зверя. И стоят баснословно. Конечно, Хушшар скрывают их происхождение.

— А тебе открылось?

— Конечно. Скрести комоня в конском обличье с кобылой — и получится гончак.

А тот, что побольше, уже совался храпом в ладони, норовил цапнуть за рукав. Зубки вот коня подводили.

— Покатать что ли хочет? — сообразил я. — Давай.

И пока Тивас раскрывал в очередной раз рот, по-пижонски вскинул себя на спину черного великана. И степь ринулась навстречу. Конь несся, как трассовый мотоцикл. Ровно, мощно и, что характерно, почти не трясло. Восторг переполнял меня. Я захохотал, и конь ответил мне восторженным визгом. А рядом заходился в экстазе малыш. Намного меньший, он ни на шаг не отстал от старшего, хотя видно было, что дается это ему с трудом. Великан весело сделал свечку, отчего я едва не свалился, и лишь ухватившись за перевитую мощными мышцами шею, удержался на спине. И бросился обратно.

Да за такого коня никаких денег не жалко.

Зверь остановился прямо перед Тивасом, забрызгав его соком из раздавленных тяжелыми копытами жирных стеблей трав и легким движением спинных мышц стряхнул меня на грешную землю. А поскольку мы консоме только ботфортом хлебаем, приземлился я на ноги. А комонь уже Тиваса дергает за рукав, и тому повторять приглашение не требуется, и прыгает он на спину чудовищу, как заправский казак, хотя временно исполняет обязанности Мага и Колдуна. Черным пламенем полыхнула мантия, смачно чавкнули по жирной земле мощные копыта, и уже стелется над высокой травой странное двухголовое чудище. Ох, и быстро стелется.

А мне в ногу тычутся. Уже маленький комонь тычет мордашкой в ногу, сердито разевая пасть.

— Ох, а чем тебя кормить-то, — всполошился я, поднимая детеныша на руки.

Но он мои сетования игнорирует и пытается прокусить кожу перчатки. Какой полезный зверь, этот огнистый змей. И достаю из кармана шинели галету, и ее легкая сладость по душе приходится страшному в будущем хищнику. А он с хрустом быстро смолачивает ее и глядит мне в глаза весьма требовательно.

Еще, мол, давай.

Но кормление приходится прервать. Прямо перед ногой стоит строй суровых черных ландскнехтов, и галету приходится делить надвое. Маленькому дурачку такая справедливость кажется надуманной, и он срывается с рук и шлепается прямо в пирующий отряд. Но какая высокая дисциплина. Часть подразделения шустро уволакивает расчлененную добычу, а другая ничтоже сумняшеся атакует дьяволенка, и он срывается во встречную атаку. До обидного неудачную, потому что предводитель черной молнией вцепляется в нос покусителя, и громкий обиженный визг разрывает тишину хрустального утра. Команенок бросается ко мне за защитой, а я подхватываю его и осторожно, чтобы, не дай бог, не повредить, снимаю с маленького носа свирепого агрессора. Тот ловко оседлывает палец, мечется туда-сюда и вдруг останавливается, уставившись куда-то головой. На шкуру гиршу указывает он, и я, присев, опускаю руку, после чего маленький храбрец, одарив меня на прощание еще одной каплей, исчезает в густой траве.

А маленькому оборотню больно. Его в нос укусили. И я снимаю шлем, и кладу дитё к шее, и ласково прижимаю подбородком, и микроагрессор наконец успокаивается, цепляется коготками за волосы и успокаивается, давая мне время прибрать второй подарочек мурашей в заветный медальон.

Уже нарастал мягкий грохот копыт. Папочка услышал, что сыночка обижают. Увидел меня. В голове мелькнула паническая мысль: «Он же меня без шлема не видел. Звездец!». Не останавливаясь, стряхнул со спины Тиваса, кувыркнулся и уже угольно-черным кошмаром взвился в воздух. Я, что называется, каркнуть не успел, как меня опрокинуло и придавило страшной тяжестью. Яркое алое жерло глотки глянуло в глаза и захлопнулось. У меня на груди кто-то жалобно пискнул. Комонь приподнял лапу размером со среднюю кастрюлю, и из-под нее вылез детеныш и жалостливо заверещал что-то папаше. Тот слез с меня, удивленно глянул на дитё, на меня. Лизнул ребенка, отчего тот шлепнулся с меня в траву. Принюхался. Ткнулся мордой нежно так. Я сел. На вас никогда сейф не роняли? Тогда вам не понять моих ощущений. Как я шею об откинутый шлем не сломал, непонятно. Комонь меня лизнул. Дважды. В лицо. Отчего глаза мои стали непривычно огромны, а брови, наверное, перекрыли весь лоб.

Потом зверюга хитро улыбнулась мне. И хоть верьте, хоть не верьте, подмигнула. И исчезла. А маленький тут же пролез под рукой и устроился на коленях.

— Жив? — шумно опустился рядом со мной Тивас. — Все утро хотел тебе сказать, чтобы ты шлем не снимал. Да все забывал.

— Ты уж, пожалуйста, такое не забывай.

— Обошлось…

— Обошлось. Ладно, пойдем шкуру смотреть. Похоже, ее муравьи почистили.

— Кто?

— Да муравьи.

— А, мирники.

— Мирники так мирники.

А шкура гиршу была уже выделана на славу. Педантичные мирники сожрали и унесли все, что было им нужно для их мирнячьих дел. Только, что называется, кожа да кости.

Кости нам, предположим, нужны не были. А вот шкура… На глотке зияла страшная дыра, оставленная зубами комоня, а брюхо было попорчено зубами падальщиков, что добрались до сладкой требухи. Но все остальное было в порядке. Зверье отожрало кожу там, где она была не укреплена костяными пластинами.

Так что в целом трофей впечатлял.

— Ты иди лагерь собери. Потом коней приведешь. Я, пожалуй, здесь поколдую, — сказал он, доставая нож. — Шикарный черпак для коня может получиться. Нам сейчас любой внешний эффект полезен.

Подарок спрыгнул с меня и с рычанием вцепился в обкусанный мосол. Зверенок не переставал удивлять меня. С моих двух метров он слетел легко, как со ступеньки, а когда вцепился в кость, на которой виднелись следы зубов гораздо более крупных хищников, те, видно, оставили ее в связи с излишней неаппетитностью и крепкостью, то от мощной булдыги только щепки полетели. А детенок наслаждался.

Лагерь быстро собрать не удалось, потому что куда ни протянешь руку, она везде натыкалась на мокрый, холодный и при этом весьма любопытный нос. А за носом перемещалась масса килограмм в четыреста. Как всегда общаться с этой дружелюбной зверушкой было весело.

Но, как говорится, все хорошее заканчивается, и сбор лагеря я таки завершил. Больше всего намучился с заградительной полосой. Состояла она из весьма сыпкого материала, и пришлось идти за консультацией к Сергею Идонговичу. Тот задумчиво кромсал ножом шкуру и на мой вопрос совет дал исчерпывающий.

— Да брось ты. Одноразовая она.

Духовный лидер регулярно забывал обучить меня разным полезным мелочам. Это тревожило.

Вторично я посетил Тиваса, когда он уже закончил свои скорняжные приготовления. Шкура была разрезана, обкорнана, разложена, и изнанка ее светилась тихим вечерним, скорее даже закатным солнцем, мумифицированная муравьиным соком.

— Подведи коня, — выдал указание Тивас. — Давай-ка его расседлаем.

Очень ему хотелось на животину новую шкуру натянуть.

Однако кони, почуяв запах гиршу, взволновались. Странно, комонь их своими ароматами совершенно не тревожил. Да, кстати.

— Тивас, хочешь хохму расскажу, — спросил я, железной рукой удерживая неуравновешенное животное.

Что значит Маг. Подошел. В ноздри всем дунул, кони и успокоились. Проговорил, задумчиво глядя то на шкуру, то на коня:

— Как думаешь, не большая будет?

— Давай примерим.

Зачарованный коняка стоял, не шевелясь, пока мы вскидывали на него тяжесть. Вскинули. Отошли, посмотрели. Впечатляет. Еще час мы возились, отпарывая и отрезая. Вы представляете, что будет, если когтистая лапа гиршу вдруг заедет жеребцу по его мужскому достоинству. Он расстроится.

Наконец управились. Комонь зарычал. Малявка тоже. Получилось.

— И кто на этом поедет?

— Ты воин. Ты внушать должен.

— Я на этом монстре не поеду. Тем более, костяшки мне задницу до затылка стешут. Это тебе видом внушать положено. А за нас пусть дела наши героические говорят.

— Ладно. На следующем привале седло приспособим. Придумаем что-нибудь. Да, что за хохму ты мне обещал рассказать?

— Древние русские коня называли комонь.

Тивас постоял с минутку. Потом сообщил в пространство:

— Да, чурка я нерусская, — подошел к коню, взлетел в седло. — Что думаешь, каяться буду, не дождешься. Поехали.

Этот день путешествия и описывать скучно. Мы гордо гарцевали в седлах, коняшки резво бежали. А бесчисленные стада живности торопились убраться с нашего пути. Потому что впереди, в густой траве, весело мелькали две угольно-черные спины. Одна побольше, вторая значительно меньше. Малыш явно решил, что я его утерянный в прошлом родственник. Причем абсолютно изголодавшийся. Потому что все время тащил добычу. Он мне приволок: двухметровую змею с ороговелой мордой, украшенной угрожающими зубами и по гребню треугольными наростами; какую-то крысу, с кошку величиной, с клыками, что мой большой палец (как они во рту помещались, непонятно); птицу, с индюка ростом, с мощными когтистыми лапами и хищно загнутым клювом; дикобраза с длинным хвостом, вооруженным костяные жалом, и массу всякой мелкой живности.

Добытое Сергей Индонгович аккуратно складывал на вьючных коней, забраковав лишь крысу.

Правда, охотник один раз едва сам не стал добычей. Малыш еле успел избегнуть зубов волчака и спасся у меня в седле, а агрессор с разрубленным черепом пал жертвой своего аппетита. Сразу из ниоткуда материализовался папа, одобрил мои действия рявком, отодрал от волчака половину и, похрустывая костяными пластинами, умчался вперед.

Один раз мы остановились, когда прямо перед собой увидели двух комоней, дружелюбно порыкивающих друг на друга. Наш рявкнул погромче. С седла соскочил малыш и помчался к беседующей парочке. Чужой поразглядывал его, потом облизнул, на что маленький нахал недовольно заверещал. А старшие уже направились к нам. Чужой пару раз обежал коня, укрытого шкурой гиршу, внимательно рассмотрел прорехи, сделанные мечом, остро глянул на меня, на Тиваса, толкнул башкой нашего четвероногого спутника, опять облизал малыша и растворился в траве.

А вечером мы закатили пир. Сергей Идонгович изощрился в кулинарной фантазии и из добытых малышом зверей и собранных собою лично травушек-муравушек потрясающие блюда соорудил. Мы ели, пили вино и хохотали. Малыш обожрался деликатесов, раздулся, как шар, и (любопытство детское!) полакал из моей баклаги вина. После чего улегся мне на колени, выставив в небо раздутое брюшко и, почесываемый, уснул.

— Сегодня последний спокойный день, Ильхан. Так что веселись. Завтра начнутся Хушшар. И там не называй меня Сергеем Идонговичем. Там я Маг и Колдун. Великий Тивас. — И в нетрезвых глазах его шевельнулась грусть. — А ты, Саин, сын Фаразонда, и никак иначе. Вот так.

Он вдруг опустил голову, завесив лицо белоснежными космами. Чуткий комонь, тоже хорошо отхлебнувший, ткнул загрустившего приятеля головой в плечо. Тот отбросил назад водопад волос резким движением.

— А сегодня пить будем и веселиться будем, — встал и ушел к коням.

Вернулся с неким подобием лютни в руках. Уселся. Отхлебнул. Комонь тут же последовал его примеру.

А Тивас запел. Совсем неплохо он пел. И играл хорошо. И я очень был удивлен. Ведь хотя и было между нами не одно поколение, пел он о дружбе, о любви, о верности и чести.

Потом вместе пели. Хотя мой ор пением назвать можно с большой натяжкой. Но было хорошо. Ведь важно не как ты поешь, а с какой душой ты поешь. А орал я душевно. И комонь поддерживал наш концерт своим звенящим визгом. Думается мне, что местная живность еще долго будет обходить это место как дурное, а человеческая составляющая местной фауны, скорее всего, соорудит здесь капище и будет приносить туда кровавые жертвы, лишь бы никогда больше не услышать таких жутких песнопений.

ГЛАВА 12

Поутру мы прощались. Комонь по очереди облизал сынка, меня, Тиваса. Осмотрел нас так грустновато и остался стоять мрачноватым черным изваянием на вершине кургана. И мне было грустно. Не потому, что оставила нас эта надежнейшая охрана, а потому, что расставался с другом.

Но день был прекрасным, кони легко несли нас вперед, впереди в траве шнырял малыш, и я озаботился текущими проблемами. Например, какое имя дать этой маленькой бестии. Сначала я решил его назвать Александром Васильевичем. В честь великого миротворца, генералиссимуса Суворова. Потому как маленький, деятельный и воюет всегда на чужой территории. Но ведь Александр Васильевич был блондином, а мой жгучий брюнет. На том же основании не подходил и другой человек, пожелавший обнять весь мир, — Александр Филиппович Македонский. И мне подумалось, что выдвигаемым мной требованиям отвечает еще один герой — глобалист Наполеон Буонапарте. Какое-то время я раздумывал, которым из имен назвать сопровождающего меня героя. Первое плохо сокращалось, а называть малыша Напиком мне не хотелось. Сильно ассоциировалось с оправлением легких физиологических потребностей у ребенка. А вот второе вроде подходило. Буонапарте. Бонапарт. Бонни. Бонька. Конечно, немного похоже на баньку, однако это древнее помывочное развлечение вызывало самые приятные воспоминания.

— Бонька! — заголосил я.

И очень скоро маленький проказник запрыгнул ко мне на колено. Как он удерживался на гладкой коже, за которую даже пыль не могла зацепиться, не знаю.

— Я тебе имя придумал, — порадовал. Детеныш вопросительно мявкнул. — Бонапарт. Нравится?

Поименованный перебрался на руку и лизнул крестного папу в забрало.

— Но поскольку ты у нас еще подросток, то буду звать тебя Бонька, — проинформировал я.

За что был опять облизан. А благодарный имяносец легко слетел с высоты седла и растворился в высокой траве.

Подъехал Тивас, отъезжавший к одному из курганов, чтобы осмотреть с его вершины окрестности.

— Поговорим?

— С превеликим нашим удовольствием. Как говорят арабы, беседа с хорошим спутником вдвое сокращает дорогу.

— Умны эти твои арабы.

— Вглядываясь в твои черты, я прихожу к выводу, что они скорее твои, чем мои.

— Что, так похож?

— Да. Причем на весьма породистого араба.

— Спасибо. А отдельная благодарность за породистого.

— Всегда к вашим услугам, дорогой друг.

Он какое-то время молчал.

— Ты для меня становишься все большей загадкой. Каждый день даришь неожиданности.

— Какие же?

— Да накопилось уже. Видишь ли, я не совсем понимаю, как ты вообще здесь оказался.

— Постой, но ты ведь вроде мне уже все объяснил.

— Тогда мне все показалось ясным. А вот теперь нет. Когда на мой вызов явилось тело Саина, а в нем ты, я все списал на поврежденный блок. А вот потом начались странности. Во-первых, тебя признал меч.

— И что с того?

— Этот меч делал вагиг. И делал его для Саина.

— Да? Может, перепутал? Мы ведь похожи.

— Как две капли воды. Но дело не во внешности. Меч признал суть Саина.

— Ну значит, я — Саин. Просто у него шизофрения или раздвоение личности.

— Нет, ты не Саин. Я очень хорошо знаю этого человека. Прекрасный воин с рациональным интеллектом. А ты, когда попал сюда, на воина был не похож совершенно. Разве что духом, но вот умения у тебя не было ни на грош. Как ты не погиб от своей собственной руки, я даже не представляю. Но прошло три дня, и твое мастерство выросло безмерно. Ты бился в Игре. И победил. Зала Непобедимый продержался против тебя столько же, сколько новобранец против него. Ты умудрился удивить вагига и получил его Дар.

— Постой, — прервал я его. — А меч Саин тоже получил в дар?

— Да нет. Он купил его. Но не за деньги. Отслужил вагигу. А отслужить им трудно, — усмехнулся он. — И еще. Саин никогда бы не побежал спасать комоня. Он признает только оправданный риск. При этом хорошо оплаченный.

— Слушай, ну что ты переживаешь. Видишь, какой я хороший. Радуйся. Видишь, зверя нам какого в воспитание отдали. Вырастет, так ему вообще цены не будет. Кстати, куда он делся? — привстал я на стременах.

А Бонька уже мчался к нам. В два прыжка взлетел на руки и что-то встревоженно заверещал. Я посмотрел вперед. Наш дальнейший путь пролегал в нешироком распадке между двумя избитыми эрозией холмами.

— Тивас, друг мой, мне почему-то не хочется ехать по этой расщелине. Она, конечно, на какое-то время спасет нас от солнца, но степной простор мне больше по сердцу, ибо таит меньше неожиданностей.

— Согласен, друг мой, — ответил Маг. И, вдруг замолчав, бросил на меня удивленный взгляд. — Ты заговорил сейчас словами Саина.

— Ты знаешь, чьими бы словами я ни заговорил, но вот ехать в эту расщелину у меня совсем нет никакого желания. Давай объедем.

И мы повернули коней в сторону крутого отрога холма, по которому вполне можно было подняться. Хотя и с некоторым трудом.

А вот то, что мы решили изменить направление нашего движения, кому-то сильно не понравилось.

Из высокой травы стали подниматься кони и сразу срываться в галоп, а на спины им на полном скаку взлетали люди в буро-зеленых накидках с длинными копьями в руках.

Бонька яростно заверещал. Я понял, что именно их присутствие не понравилось нашей разведке.

Тивас прошипел какое-то резкое слово, прозвучавшее как ругательство.

— Гони, — посоветовал он, бросая коня в галоп.

— Кто это? — уже на скаку прокричал я.

— Маркаты. Степные.

Я понял, что встреча с этими мужчинами не входила в наши планы.

Скачка продолжалась уже больше часа. Сначала, пока мы преодолевали холм, преследователи едва не достали нас, но кони их подвели. Испуганные запахом гиршу они на какое-то время вышли из подчинения. И этих мгновений нам хватило, чтобы взлететь на гребень холма, откуда открывался шикарный вид на ровную, как стол, степь.

Все-таки Тивас — знатный лошадник. Длинноногие гнедые красавцы легко оторвались от приземистых лошадок этих самых маркатов, но ребята оказались цепкие, въедливые, как бульдоги, и погоню не оставляли.

Там, у холма, я успел разглядеть их. Хищные узкоглазые физиономии, измазанные грязью, накидки из плетеной травы, копья. Похоже, Бонька спас нас от серьезных неприятностей.

А злодеи гнали нас умело. Передние менялись с отдохнувшими в конце растянувшейся колонны преследователями. Их было человек сорок. И их численное преимущество позволяло им поддерживать высокий темп скачки. Пару раз в нас метнули дротики, но неудачно.

Кони наши шли ровно, мощно, но, похоже, начинали уставать.

— Пересаживаемся, — скомандовал Тивас.

И мы на скаку поменяли коней. Раньше подобный трюк привел бы меня к инфаркту.

— Да срежь ты эту попону, — прокричал я.

Бронированный шкурой гиршу конь явно начал сдавать. Но останавливаться не было никакой возможности, очень уж умело нас преследовали. Похоже, куда-то гнали.

— Куда они нас гонят?

— Не знаю, — последовал ответ.

А минут через пять все прояснилось. Впереди стало видно, что степь разрубает неприятной широты овраг. Похоже, мои приключения в этом мире заканчивались.

— Давай их порубим, — предложил я гениальный стратегический план.

— Скачи, — проорал Тивас.

И на что он надеялся, стало ясно. С другой стороны оврага показалось облако пыли, в котором играли мрачноватые, но яркие блики. На краю оврага оно остановилось, рассеялось и явило нашим взорам десятка два всадников в синем, сидящих на высоких рыжих конях. Двое слетели с седел и исчезли из виду, а с той стороны оврага стала выдвигаться какая-то широкая штуковина, но всадники, поворотив коней, поскакали прочь от оврага.

«Куда?» — заорала моя перепутанная душа, но те уже неслись обратно, и копыта их коней, прогрохотав по этому своеобразному трамплину, швыряли скакунов вперед.

Хотя это было неразумно, но я зажмурился. Конь умный, у него голова большая, пусть сам смотрит куда скачет.

Когда глаза мои открылись, то взорам моим представилось весьма приятное и волнительное зрелище несущихся нам навстречу дядек в синем с грозно торчащими вперед пиками.

— А вот теперь порубим, — азартно проорал обычно невозмутимый Сергей Идонгович, поворачивая коня.

Он поднял посох, и два лезвия ярко вспыхнули, разворачиваясь.

Нашим преследователям торжественность встречи явно не понравилась. И часть из них решила избегнуть незаслуженной славы, но яростные хриплые крики руководства заставили их вернуться в строй.

Мы успешно ушли с линии атаки, и я судорожно думал, куда спрятать Боньку, чтобы ему ненароком не досталось. Попытался было засунуть его под шинель, но юркий зверь, похоже, возбужденный близостью схватки, ловко вывернулся из рук и, оседлав плечо, что-то воинственно верещал.

— Сгинь, инфекция, — покритиковал я его действия, отчего он перебрался было на шлем, но не удержался и съехал на круп коня, откуда все-таки наконец соскочил на землю.

Совершив боевой разворот, мы радостно влетели во фланг надоедливым преследователям, в то время как во фронт им с громким шумом и треском вломились ребята в синих футболках.

Я еще успел подумать, что зря мы вот так в середину. Прошлись бы бочком, порубили крайних, но Тивас уже влетел в мешанину человеческих и лошадиных тел, сумасшедшим винтом закрутился его посох, вышвыривая из седел тела маркатов. А следом за ним конь внес и меня. Уверяю вас, если бы я пытался руководствоваться своим личным опытом, а также врожденными и приобретенными рефлексами, дальнейшего повествования бы не имело места быть. Мне навстречу рванулось жуткое месиво из наставленных копий, воздетых секир, искаженных яростью и страхом человеческих лиц, вздыбленных скакунов. Босх отдыхает.

И я доверился инстинктам благоприобретенным. Этот самый Саин — мужчина весьма умелый. Гундабанды не разваливали лютыми ударами врагов до седла, они, напротив, мягко, почти ласково касались плоти, и затуманенные предчувствием наступающей смерти глаза еще успевали заметить отлетающую душу, а тело уже валилось под копыта. Вдруг оказалось, что рубить некого. Конь, пронзив вражий строй, вынес меня из боя. Мы развернулись.

Синие накатывали на буро-зеленый строй морским приливом, оставляя за собой безжизненные, изрубленные тела, а в глубине толпы степных черной молнией метался Тивас, весело раскручивая крылья своей жуткой мельницы.

Маркатов оставалось уже меньше половины, когда их вожак, заметный и конем, и кольчугой под травянистой накидкой, смог-таки овладеть ситуацией. Он бросил троих в самоубийственную атаку на Тиваса и выиграл те самые доли секунды, необходимые ему для того, чтобы вытащить своих из суматохи свалки, в которую превратился этот нечаянный бой. Они отскакали на пару десятков метров, но бежать не бросились, куда побежишь на конях, утомленных погоней, и сбили небольшой клин, ощетинившийся копьями. Они только успели это сделать, как вал синих докатился до места схватки Тиваса с отчаянной троицей, один из которой уже серьезно качался в седле, захлестнул степных и, швырнув их тела под копыта ярко-рыжих коней, остановился.

— Хай, Шаусашком, — шарахнул Тиваса по спине зрелый длинноусый воин в синем. — Хорошую добычу ты привел нам сегодня, — оглянулся. — Да и сам попировал знатно.

— Хай, Фандаг, — врезал ему в ответ интеллигентный Сергей Идонгович, — рад, что тебе понравилось.

Я небыстрым скоком направил жеребца к ним.

— Хай, Саин, — без тени теплоты приветствовал длинноусый. — Ты как всегда хорошо бьешься. Эй, а с чего это ты наш бешмет натянул? — вдруг указал он на мой халат, подаренный мне во сне. Я его надел сегодня, чтобы укрыть от палящего солнца черную кожу шинели. Все не мог я понять, что в ней прохладнее, чем без нее.

— Чей дар на тебе? — продолжал допрос Фандаг, совершенно игнорируя присутствие ощетинившейся копьями кучки степных.

— Я расскажу тебе позже, — вмешался Колдун.

— Хорошо, побратим, — нехотя согласился долгоусый. — Хай, Бадала! — закричал уже в сторону степных. — Выходи, не прячься.

Строй степных раздвинулся. И на коренастом степном коньке нам навстречу выехал пожилой, хотя и весьма остроглазый, воин.

— Хай, Фандаг. Не скажу, что рад видеть тебя.

— Бадала, зачем Уговор, — так и сказал с большой буквы, — нарушаешь. Десять миль от Борозды наши. Вам только на зверя там охотиться дано, а не на людей. Тем более, моих друзей.

По-моему, он слегка покривил душой. Во всяком случае, в отношении меня.

— По нашей земле они шли. Остановить их хотели, поговорить, а они вскачь. А когда у джигита добыча меж ушей скакуна маячит, то о каких милях он думать будет.

— А ты поэт, Бадала. Гонак ты мне, поэтому уходи с миром. За своих убитых по одной ногате привезешь, а копья их себе заберем. Остальное все семьям верни.

— Ты щедр и великодушен, Фандаг. Прими мою благодарность. А вам, чужеземцы, не стоит ездить по землям маркатов.

— Я езжу где хочу и когда хочу, — вдруг услышал я и понял, что эти переполненные глупой гордыней слова произнес сам. И удивился.

— Сварливый ты человек, Саин, — беззлобно, как-то даже утомленно сказал длинноусый. — Как ты его терпишь, Тивас?

— Он мой друг.

— Не расстраивайся. Прощай же, Бадала. И не забудь, завтра здесь же. Иначе приду в Степь.

— Ты давно знаешь меня, Фандаг.

— Потому и говорю.

Наконец маркаты ускакали.

Синие собирали оружие степных. Сами они, к моему удивлению, не потеряли ни одного, хотя попятнанные были. А Тивас беседовал с Фандагом. Я поехал искать наших заводных и гужевых. Они далеко и не убежали. Ходили поблизости, травку жевали. А вот к ним зверье подойти боялось из-за натянутой на одного из коней шкуры гиршу.

— Бонька, — закричал я, привстав в стременах, и, мелькнув в высокой траве антрацитовой спиной, ко мне прибежал годовалый жеребенок. Правда, с испачканной кровью мордахой. Ужинал.

— Ох, беда мне с тобой, — по-родительски заворчал я, слезая с седла и вытирая его пучком травы, который он тут же схарчил.

Приятнейшее, кстати, ощущение — походить пешком. Так мы и пошли. Мой конь в поводу, за ним остальной транспорт. А рядом Бонька, который то вперед убегает, то под ногами путается, то норовит в подмышку залезть, то в полах шинели плутает.

Так вот и встретился я впервые с Хушшар, этим местным казачеством.

ГЛАВА 13

— Ха, Саин лошадником сделался, — гулко приветствовал атаман, углядев Боньку. — Добрый коник. А что он к тебе как к мамке льнет? Взял где?

— В Степи прибился.

— В Степи, говоришь? — задумчиво нахмурил седые брови Фандаг. — Ну-ну. Не продашь?

— Да нет. Он мне и самому нравится.

— Ну-ну, — опять гуднул в густые усы.

— Старшой, готово все, — доложил гладко выбритый юноша, осадив коня и почти улегшись ему при этом на спину. И горяча скакуна, продолжил доклад: — Маркатов бито два десятка да восемь. А зачепленные не жильцы были — дорезали их. Копий собрали богато. Три десятка да пять. Добрые копья. Ломаные брать не стали. Тела вервием окружили и одеколоном полили, от зверья уберегая, чтоб наш дух чуяли и урону павшим не нанесли.

Я чуть язык не проглотил при слове одеколон, но виду не подал.

— Добро, Ослоп. Уходим.

«Какое замечательное имя для юноши», — подумалось. Тем временем юноша развернул коня, и я увидел причину двусмысленного прозвища. На боку коня действительно был закреплен хорошо отполированный частыми прикосновениями ослоп.

— Гайда, гайда! Саин, поехали. В Степи лишнее время торчать — смерть за усы дергать.

Ну поехали, так поехали.

Я все думал, как наши новые знакомые собираются овраг преодолевать. А когда увидел, как именно… Душа моя предательски эмигрировала в район пяток.

Пришпорив коней, они швыряли их на тот самый трамплин, с которого так успешно влетали в Степь. Причем никто не замешкался. Рутина.

— Давай, Саин, не журысь, — с улыбочкой приободрил меня атаман, когда я, честно говоря, перепуганный, осадил коня.

— А я и журюсь, коника вот подберу. Не здесь же его бросать.

— Лихой ты конник стал, Саин. А перенесет тебя твой-то? И сам ты тяжел, да и коник не мал уже.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — озадачил я атамана народной сентенцией.

А сам тем временем пребывал не только в тихой панике, но и ощущал все прелести раздвоения личности. В то время как моя орала, что все они тут сумасшедшие и прыгать мы никуда не будем, другая дружески похлопывала ее по плечу и удивлялась, а чего бы нам не прыгнуть. И где-то внутри крепла уверенность, как в набившей оскомину социальной рекламе, что все будет хорошо.

Я развернул коня и отъехал.

— Бонька, в седло! — И жеребенок, кувырком вернув свой кошачий облик, плевком взлетел на холку жеребца. Плевал я на конспирацию, проверяльщики хреновы.

— Пошел, — пнул скакуна под пузо.

И время замедлилось, загустело, как глицерин, стало тягучим, как придуманный монахами-бездельниками ликер «Амаретто». Молиться больше надо, а не алкоголь усовершенствовать. И в том, остановившемся, вечно, гулко, редко, медленно били копыта, с натугой таща меня напуганного к глубокому провалу оврага. Сознание еще зафиксировало медленно проносящиеся мимо физиономии Тиваса и Фандага, первая хохочущая, а вторая удивленная, а я уже швырнул коня вперед, ввысь и взлетел. Восторженно заверещал Бонька, горло перехватило от страха и восторга, а копыта уже грянули в доски трамплина, и жеребец вымчался с гибкой поверхности на верную твердь земли.

А рубаки в синем обрадовались, заорали, засвистели, саблями закрутили над головами. Бонька кувырком обратился в жеребчика.

— Да он еще и коника перенес, — изумился кто-то. — Хайда, хайда чужанцу.

И меня хлопали по плечам, орали поздравления в лицо, в общем, очень я порадовал своих новых знакомцев. От принятия восторгов меня отвлек скрип, раздавшийся за спиной. Я оглянулся и оторопел. Этот самый трамплин, на который я только что перепрыгнул, неторопливо так выдвигался и с тихим шелестом ложился в совершенно явно для него приготовленное гнездо.

И вот по этому трамплину, превращенному неизвестным инженерным гением во вполне приличный мост, неторопливо процокали кони Тиваса с нашими заводными и гужевыми, а затем неторопливо переехал и Фандаг с четверкой своих нукеров.

Купили меня. Как пацана. На слабо.

Во мне вскипели фекалии. От пережитого страха, наверное. Но я сидел и молчал с каменным, надеюсь, лицом, тщательно затаптывая эмоции.

— А лихой ты Хушшар, — порадовался за меня Фандаг. — Не думал я, что прыгнешь. Поменялся ты. Хорошо, видать, тебе по голове наварили. В лучшую сторону поменялся. Раньше бы, пожалуй, и в Круг бы меня поволок, а? Не любил ты раньше наших шуток.

А я, закаменев физиономией в вежливой улыбке, учтиво кивал головой. И не знал веселый шутник, что большого труда мне сейчас стоило не отсечь его красивую величавую голову и не попинать ее по траве с истеричными выкриками матерного содержания.

Что-то металлически взвизгнуло, и мост мгновенно втянулся под откос. Молниеносно, как язык хамелеона.

— Ну, поехали, гости дорогие. В двух верстах починок наш будет. Возжелаете, рады принять вас будем. Но мнится мне, в Тулгакау поспешать вам надо. Много там новостей для тебя, Шаусашком. И боюсь, мало хороших.

— Не прячь скупость за заботу свою. Сразу вижу, не хочешь с чужанцами припасы делить. С чего это я по ночной поре коням ноги буду бить, когда стоянка побратима рядом.

— Ничто от твоего острого взора не скроется, побратим. Придется тебе место у костра уделить. Да и спутника твоего, отважного Саина, без чаши ронга не оставим. Да и коней ваших подкормить стоит. Отощали малость на траве.

— И твой глаз хорош. Все видишь.

— Ха, — коротко хохотнул длинноусый. — Ослоп! Бери две тройки, скачи в починок. Скажи, гостей везу. А мы, не торопясь, поедем.

Гикнули, свистнули и умчались наметом. Не просто умчались. По дороге. Хорошая такая дорога. Неприметная. Широкой лентой в высокой траве вьется длиннючий газон такой плотной травы, что сквозь нее копыта до земли не достают.

Я наклонился с седла, дернул один жесткий мясистый ус и чуть не шлепнулся. Так крепко травка эта в землю вцепилась.

— Любопытствуешь? — спросил подъехавший атаман.

— Любопытствую. Уж больно травка странная.

— Это нам дружок твой подарил. Добрая дорога. По такой гораздо легче, чем по обычной траве скакать. Сама копыта подбрасывает. Хорошо.

До меня доперло, что так и вишу, а ведь разговаривать снизу вверх не очень удобно, и вздел себя в седло. Мне вообще в седле стало жуть как удобно. Хоть как мог сидеть, хоть ноги коню на голову положив. Вот и сейчас, ногу за ногу закинул, за луку седла зацепил и повернулся к атаману, чтобы слушать было удобнее.

Фандаг на меня с удивлением посмотрел.

— А теперь я у тебя спрошу. Не обидишься?

— Да спрашивай.

— Другой ты стал. Раньше вообще говорить не любил. Подбородок задерешь и молчишь. А сейчас как ожил. Случилось что?

— Сказал же тебе Тивас. По голове ударили.

— Правильно ударили. Человеком стал. Ты как Хушшар на коне ездить стал. Научился где?

— Не поверишь, Фандаг, во сне научился. У Тиваса спроси.

— Да. Чудны умения моего побратима, — задумался было он и вдруг остро глянул мне в лицо. — Бешмет наш где взял? В Степи добыл?

Очень нехороший у него был в этот момент голос.

Я сделал себе еще одну зарубку в памяти. Ну почему мне Тивас все не рассказывает? Откуда ж я могу знать, что Хушшар придают этому элементу верхней одежды какое-то ритуальное значение.

— Лучше тебе убрать руку от ножа, Фандаг. А то ведь не ровен час и правда в Круг позову. И без ножа тебе отвечу. Ты Тивасу веришь?

— Он мой побратим.

— Значит, веришь. Я правда был болен. И твой побратим наслал на меня сон. Очень странный сон. И там мне подарили бешмет.

— Расскажи.

Я вдруг почувствовал, что меня давит, душит обязанность молчания, хотя подобного обета я никому не давал.

И рассказал ему все.

Ехали не торопясь. Тивас наставлял молодежь. А мы с Фандагом молчали.

— Великие Боги, — сломал он тишину. Помолчал. — Так это комонь?

И мне стало до соплей горько. Я рассказал ему фантастический роман, а этот казак пришел в умиление от подаренной пришельцу из прекрасного далека киски-оборотня.

И я понял в сотый, тысячный раз за свою веселую, праздничную жизнь. Сантимент — враг человека. Не открывайте в своей броне щели, ибо в них просочатся и нагадят вам в душу. Даже не желая.

— Да. Комонь.

— Не верю.

— Бонька. В седло.

И из высокой травы вылетел черный бесенок, кувыркнулся и котом взлетел на руки. Лизнул в лицо, честно глядя в глаза.

Фандаг охнул. Развернул коня и понесся к нашим заводным. И оттуда раздались недоуменные восклицания, вдруг сменившиеся воплями.

— Хайда, хайда, чужанец.

И опять вихрь синих плащей, увесистые шлепки по плечам, восторженные взгляды юнцов. А они и впрямь были юнцами, эти умелые воины.

— Хайда, хайда. Наш гость гиршу убивал. Рассказывай, Шаусашком, рассказывай.

А мы с Фандагом опять обогнали их.

— Так значит, ты пришелец из-за небесной тверди, — утвердительно сообщил атаман. Какой образованный казачина.

— Ну да.

— Я знаю теперь. Лишь таким, как ты, комони на воспитание своих детенышей отдают. Но только если те бьются с ними рядом. Я верю, что все, рассказанное тобой, правда. Горжусь, что бился с тобой в одном бою.

Мне стало стыдно за мысли, что посетили меня недавно. Стыд — хороший человек. Полезный.

— Ха! Вот и починок наш, — указал Фандаг плетью на высокую стену деревьев.

— Где?

— Хайда! Не журись, сейчас увидишь.

ГЛАВА 14

Мы ехали по очень богатой земле. Пообок дороги то ярким золотом слепила глаза добротная такая пшеница со здоровенными, абсолютно рекламными колосьями, то вздымала длинные голенастые стебли кукуруза с початками в локоть. С пригорков видны были обширные пастбища, на которых кормились разнообразные животные. Во многих местах земля отдыхала под паром. Слаб я в сельском хозяйстве, но некоторые детали меня удивили. В частности, родственник слона, тот самый, лохматый, с двухэтажный дом размером. Он весело пер какую-то конструкцию (по-моему, эта штуковина называется плуг или борона — ну не селянин я), понукаемый группой юных фермеров. При этом штуковина эта была разве самую малость меньше тех, что тащат за собой «Кировцы».

В голове приятно бродил вчерашний хмель. Фандаг действительно оказался чрезвычайно гостеприимным хозяином и весь вечер пытался меня упоить. Не скажу, что у него не получилось. Очень уж атаман крепкий на выпивку оказался.

На дружескую пьянку был мобилизован офицерский корпус вышеуказанного починка. Офицерство во все времена славилось как социальное сообщество, наиболее активно восстававшее против количественных происков зеленого змия. Однако командный состав указанного починка своим энтузиазмом привел в некоторое замешательство даже меня, человека другого времени, родом из страны, которая от века славилась умением выпить-закусить.

Поначалу все было очень чинно. Емкость бокалов, стоявших перед пирующими, хотя и приводила в некоторое изумление, тем не менее, ответственность и серьезность, с которой подошло местное казачество к празднованию приезда всеобщего любимца, носящего имя Шаусашком, внушали надежду. Но недолго.

Нет, не подумайте дурного. Никто не вел себя, скажем так, невоспитанно. Это была суровая мужская пьянка с не менее суровыми мужскими развлечениями. Метали топоры, ножи. Удивляли друг друга искусством рубки. Это было, действительно, искусство. Я такое только в кино видел. Клинок пролетал сквозь струю вина не расплескав ни капли. Так быстро рубил свечи, что они продолжали гореть и падали лишь после легкого удара по подсвечнику. Играл мелкими монетами. Ловил брошенные в хозяина ножи и так ловко их закручивал, что они летели обратно и втыкались рядом с головой метнувшего. Рубил брошенную в воздух ленту. И это все проделывали отнюдь не жонглеры. Зрелые усатые дядьки с азартно горевшими глазами.

Я, честно говоря, побаивался, что веселье может плавно перейти в драку. Но нет. Все были отменно вежливы и дисциплинированно усаживались за стол, когда Фандаг провозглашал очередной тост, которых оказалось великое множество.

За нас пили бессчетно. За Тиваса, который, как я понял, был здесь любим больше, чем дедушка Ленин в детских садиках при социализме. Он и подарки делал, и породы новых животных дарил, и лечил, и во время Черного поветрия отговорил Магов оставить Хушшар.

За меня, честно говоря, как я понял, пили в основном из вежливости. Похоже, означенный Саин излишней популярностью здесь не пользовался. Однако сообщение о том, что от моего меча пал гиршу, вызвало у присутствующих реакцию, по энергичности сходную с фестивалем самбы. А когда шкура была притащена и растянута на стене, и господа казаки рассмотрели прорехи, оставленные клинком, меня едва не смыла волна народного ликования, выразившаяся в массовом похлопывании по плечам, тостировании и стучании бокалами. Причем последний элемент реализовывался с такой живостью, что большая часть напитков, наполнявших емкости, оказалась на полу.

Новый всплеск энтузиазма вызвало живописное повествование о моем потрясающем героизме в процессе столкновения со степными. Причем эти достаточно взрослые любители жизнерадостных мясорубок невероятно внимательно выслушали детальнейший рассказ, активно обсуждая мельчайшие детали и регулярно прерывая сказителя профессиональными вопросами.

Когда веселье стало принимать угрожающие очертания и стали озвучиваться идеи о необходимости выпивания двух кубков за один тост, я тихонько выбрался на свежий воздух.

Так странно. Сколько я ни читал фэнтезийных романов, герой вечно выходит ночью во двор и поднимает голову. Наверное от удовольствия. И вечно упирается взором в абсолютно чуждое его человеческой натуре звездное небо. Совершенно непонятно, почему чуждое. Потому что рисунок созвездий иной?

Я, наверное, в астрономии чрезвычайно туп и из всех созвездий только чашку Малой Медведицы разглядеть могу. Так что небо мне чужим не казалось. Небо как небо. Звезды как звезды.

— Что, любуешься? — под ухом раздался голос Фандага. — Да, ночка хорошая.

— Ага. Темная, — в тон ему отозвался я.

— Темная, — согласился он. — В самый раз в Степь сгонять.

Меня от такой идеи пробрал озноб.

— Ну да. Улус — другой вырезать. Степных меньше, Степи больше.

— А злой ты стал, — укорил Фандаг.

— Так по голове же ударили, — привычно отмахнулся я.

А он как не заметил.

— Не любил ты раньше Хушшар. Не воины, говорил, разбойники.

— Это вы чужим разбойники. А своим — добытчики.

В свете звезд удивленно блеснули глаза.

— Ну а как же честь воинская? А вызов как же?

— А Степные о чести думали, когда ваши починки жгли? — И сам ответил: — Нет. Честь — это правило игры для двух сторон. А если для одной честь — вещь избирательная, то и резать его надо избирательно. Сегодня отпустил бы тебя Бадала, будь ты слабее?

— Вряд ли.

— Вот-вот.

— Погоди. Так мы же с тобой из-за этого и разругались в последний раз. А сейчас ты мне мои же слова и говоришь. А я вот с тобой спорю.

— Растешь, дядька. Так ли я был прав в тот раз? Так ли ты был не прав?

Помолчали.

— Не бери в голову, — успокоил Фандаг.

А я не стал развращать средневекового человека неприличным продолжением этой фразы. Зачем?

— Пойдем, выпьем, братча, — придавил мне плечо тяжелой рукой атаман.

— Неохота, — ответил я, необидно опустив плечо, отчего мощная конечность соскользнула. — Ты мне лучше о бешмете расскажи.

— Погоди, вина принесу.

С каждым днем я все больше убеждался в сугубой скудности своих познаний об этом мире, и многие пробелы не мог заполнить даже всезнающий Тивас. Собственно, ничего удивительного в этом, конечно же, не было. Дома меня абсолютно не интересовала процедура свадьбы у тех же якутов, например. Вернее, мне, конечно же, было бы любопытно поприсутствовать на этом мероприятии. Но в связи с отсутствием острой необходимости подобные познания к категории жизненно необходимых отнести было, конечно же, трудно. А в данном случае ситуация складызалась несколько иначе. Если первые встреченные мной, относительно дружественно настроенные люди такое серьезное внимание уделяют вопросам туалета, то необходимо знать, как надо правильно одеваться. Стоит напялить какую-нибудь тряпку, и нанесешь тем самым кому-либо оскорбление. А народ здесь сложный, средневековый, обидчивый. Надо оно мне?

Вернулся Фандаг, приволок приятных размеров бурдюк и пару кожаных кубков.

— Давай сначала глотки промочим.

Промочили, помолчали. А потом меня начали просвещать.

Оказывается, Хушшар поклоняются Вечно Синему Небу, и цвет его для них священен. Поэтому подавляющее большинство народов, граничащих с этими деятельными смельчаками, одежду сине-голубой гаммы предпочитают не использовать, дабы ненароком не обидеть усатых гордецов с гипертрофированным чувством собственного достоинства. Хушшар носят синее сами.

Мальчишки и девчонки щеголяют в белоснежном холсте. Детки растут, по хозяйству помогают, на охоту бегают. А вещички их сначала голубеют, а потом и синеть начинают. Меняется качество ткани, грубый холст сменяется тяжелой прохладой шелка, безрукавка прячется под роскошную рубашку с сапфировыми пуговицами, которую перехватывает широкий серебряный пояс. На плечи ложился бешмет с богатым серебряным шитьем, по которому знающий человек может рассказать всю биографию владельца, его геройства и победы. Голову юнца после первого геройствования покрывают синим платком, а голову зрелого мужчины — уже чалмой.

— А женщины?

— Что, женщины? Когда за мужа выходят, полевать перестают. Раньше Большую погоню объявляли — все бились. Да только давно это было. И ценнее женщина мужчины. Он-то хоть сколько покроет, а она за девять месяцев лишь одного выносит, а потом еще кормить, вынянчивать. Так вот. Мужчины — сила Хушшар, а женщины — сердце наше.

— Так что, раз человека в синем увидел, значит, это Хушшар?

— Ха. Не сможет народ Хушшар все краски в мире под себя собрать, — коротко хохотнул собеседник. Он поднял руку, широкий рукав с мягким шелестом упал на вздувшийся бицепс, обнажив вросший в жилистое запястье широкий браслет ярко-синего металла. — И так мы отличаем друг дружку. Чужанин может и наряд наш надеть, и язык познать, но обмануть людей Хушшар не сможет. Этот браслет наши умельцы сажают на руку в раннем отрочестве. Они не столь мудры, как твой спутник. Однако не помню, чтобы обманул их кто-нибудь. Неможно это. Да и есть то, что знать может лишь Хушшар, с пеленок в наших землях выросший. А изменников у нас не водится.

Вот такой закрытый орден. А как их по-другому назвать? Только долго нам поболтать не дали. С хохотом высыпали из пиршественного зала, наполнив ночь ароматами выпитого вина, жареного мяса, лютых приправ и крепким настоем разогретых, скажем так, мужских тел. И поволокли нас рубить чего-то там на спор.

Я, в общем-то, недолго украшал своим присутствием высокое обществе и скоро убег в отведенное мне помещение.

Утром меня разбудило рассерженное шипение. Я вышел и в прямом совершенно смысле слова застыл с открытым ртом.

Посреди починка торчащие из-под земли толстые сегментные шланги шевелились сытыми змеями, наполняя газом необъятное чрево воздушного шара, который уже рвался в небо, пытаясь утянуть с собой немалых размеров гондолу.

— Вот с этой штуковины вас вчера и углядели. Здорово, а? — просветил меня один из давешних собутыльников. По длинным усам его скатывались капельки воды. Утренний туалет — дело святое.

Около основательного, покрытого приятной резьбой сруба колодца еще несколько усачей поливали друг друга из ведер. Массы ржали аки кони. От восторга, надо полагать.

Я распихал поборников гигиены и ухватил одно из ведер. Вода люто холодным потоком обрушилась на расслабившийся организм, немедленно приводя его в тонус. Очень была прохладная водичка. И сразу какой-то доброжелатель повторил процедуру обливания. Когда вода стекла, я обнаружил, что полил меня атаман, очень довольный произведенным эффектом.

Я аккуратно заглянул в стоящие на срубе ведра. Они, к сожалению, уже были пусты. Встревоженный моими приготовлениями, Фандаг скромно отошел в сторону, очевидно, посчитав свои обязанности выполненными.

Мудрый Тивас участия в гигиенической развлекухе не принял, решив сосредоточить свои усилия на оценке кулинарных достоинств уже поданного завтрака. В чем ему активнейшим образом содействовал отоспавшийся Бонька, уже даже на начальном этапе дегустации больше похожий на черный шар с ножками.

Трапеза надолго не затянулась. Хотя наши радушные хозяева активнейшим образом настаивали на продолжении банкета. Чтобы не допустить плавного перетекания рекреационных мероприятий в продолжение пьянки, я решил слегка шокировать казачество и в качестве дара за чудесное спасение преподнес им шкуру поверженного гиршу, которая, по чести сказать, еще со вчерашнего дня украшала стену места столования. Эффект был достигнут мощный, потому как волна народного ликования нас едва не затопила, а множество предметов воинского обихода, которыми бросились отдариваться аборигены, мы вынуждены были оставить у Фандага, так как для их транспортировки было бы необходимо формировать солидное дополнение к нашему скромному каравану.

Однако некоторые подарки мы все же были вынуждены взять ввиду их абсолютно неоспоримой полезности. Во-первых, нам были выделены кони с гораздо более удобными седлами, чем те, на которых мы путешествовали. А во-вторых, Фандаг настоял, чтобы мы взяли с собой по трофейному копью, которые, в общем-то, были с метр длиной, но легкий поворот одного из рубчатых колец, украшавших древко, увеличивал их метров до трех. Мне стала понятна вчерашняя радость Хушшар по поводу их неожиданного приобретения. Удобнейшая штуковина.

А потом мы все же, залитые народной любовью и обожанием, уехали.

ГЛАВА 15

Полдня мы неторопливо скакали по совершенно буколическим территориям, среди полей каких-то злаков, цветов, пастбищ (так и подмывало добавить «тучных»), на которых какой только живности не паслось.

— Слушай, Тивас, — встревожил меня вопрос экономического характера. — А как же им земли хватает? У них что, ограничение рождаемости?

— Зачем, — удивился тот, — рождаемость ограничивать? Чем Хушшар больше, тем Империи лучше. Тем дольше степным до ее земель идти. Слышал ведь, за десять миль от Разлома Хушшар землю своей считают. А когда степных оттуда выживут совсем, так чтобы им и в голову не приходило туда соваться, да зверье опасное выбьют, тогда бросят нанятые Маги еще один Разлом, прежнего не стирая. И уж туда-то и переселются младшие семьи Хушшар.

— И часто такое происходит?

— Да не очень.

Мне даже стало жаль немного, самую малость, степняков, оказавшихся в непривычной для себя роли жертв эдакой ползучей аннексии. Я даже не стал спрашивать об их реакции на захват исконных земель. Странная ведь какая штуковина, эта историческая справедливость. Столетиями узкоглазые воители третировали предков Хушшар. А теперь их потомки с неторопливой основательностью просто вырезают степняков. Наверное, чтобы огороды не потоптали.

А вот уже когда день покатился на закат, вдалеке показались белоснежные стены Тулгакау.

— Поторопимся — успеем к закрытию ворот, а не поторопимся — в калитку пропустят. Да, вот еще, ты Боньку своего там особо не показывай. Хушшар люди добрые, но вот только лихие уж больно. Кому-нибудь он может понравиться, а там и до свары недалеко. А они нам куда как лишние.

— Почему сразу свара?

— Так ведь ты же его не продашь.

— Нет, конечно.

— Не любят Хушшар, когда в их желаниях им кто поперек становится.

Бонька как учуял, что о нем идет речь, высунул нос из высокой травы.

— Сюда иди, — хлопнул я рукой по луке седла, — недоразумение ты мое.

Эпитет зверенку не понравился, и нос он засунул.

— Ну вот, дитё из-за тебя обидел, — посетовал я Тивасу.

А тот, не обращая на мои душевные терзания никакого внимания, привстал вдруг в стременах.

— Гони, — вдруг заорал он и пришпорил своего коня.

— Бонька, ко мне, — забился я в истерике, абсолютно не понимая, какая опасность может нам грозить здесь, практически в сердце владений воинственных Хушшар.

А из-под копыт коня уже заорал рассерженной циркуляркой маленький такой микрокомонь, раскрыв в свирепом, как ему казалось, рыке свою маленькую пасть. Смотрел он куда-то поверх меня.

Наскоро нахлобучив шлем, глянул вверх и замер пораженный. С неба на меня падала какая-то помесь стрекозы и акулы.

Конь оказался гораздо умнее меня и, едва разглядев нападающего, так ловко наддал, что я, в момент утеряв свои наезднические качества, обрушился с седла прямо на дорогу. Грохнулся весьма вовремя, потому что крылатая зверюга уже, как выяснилось, перла в атаку и, молнией промчавшись над изящно сидевшим мной, одним ударом мощных челюстей сорвала голову только утром подаренному коню. Тот, вначале не заметив пропажи, пронесся еще с пару десятков метров. После чего рухнул. А тварь, недовольно клекоча, взвилась в воздух и пошла на новый боевой разворот.

Инструкциями по борьбе с подобной напастью я не располагал и, подхватив орущего в боевом экстазе Боньку, гордо, как лев, на четвереньках вломился в заросли высокой кукурузы. Зверюга обиделась и, громко вереща, стала кружить над полем. Как оказалось, зря.

Совсем недалеко от меня в небо взлетели четыре горящие стрелы, поразившие прозрачные крылья твари, отчего те немедленно вспыхнули, и эта странная живность, неуклюже кувыркнувшись, с громким хлопком шлепнулась на землю. Бонька тут же вывернулся из руки и рванул вперед. Добивать, наверное. Я про себя очень громко выматерился и, добыв из-за спины меч, бросился за не в меру агрессивным оборотнем.

Кукуруза была совершенно мутантной, с толстыми в запястье стеблями. Когда я наконец проломился, то на дороге уже шел форменный бой.

Мерзкая живность, оказалось, не сдохла от удара и в настоящий момент резво прыгала на четверых мальчишек лет от семи до десяти, абсолютно не обращая внимания на самозабвенно вцепившегося в его сегментный хвост Боньку. Детки, одетые в разных оттенков голубые джинсики, напуганными не выглядели и деловито тыкали мутанта длинными копьями. С моей точки зрения, великоватыми для их возраста. За спиной у деток болтались колчаны с луками.

Мне подумалось, что зверюге все равно, озвучу я вызов или нет, и тяжелый бастард с жизнерадостным скрипом оторвал акулью башку от насекомого тела.

Победительно глянул на мальчишек и наткнулся на не очень довольные, скорее даже обиженные взгляды. А у самого младшего даже слезы на ясных голубых глазках выступили.

— Это наш тарсун, — расстроенно шмыгнул он носом. — Мы его с гнезда подняли.

Пухлые детские губки предательски задрожали, а нежные детские пальцы умело перехватили древко копья для броска.

Что же я наделал? У меня аж сердце оборвалось. Не домашнюю ли зверюшку деток злой дядька загубил. Но вспомнил обезглавленного жеребца, и стали меня терзать смутные сомнения. Не выглядело создание ручным, а тем более — домашним.

Но старший оказался большим дипломатом.

— Благодарю за помощь, достойный чужанин. Твой зверь ловко держал тарсуна. А твой меч умело прервал нить его жизни. Скажи, какая часть битой добычи по нраву тебе?

Я, честно говоря, не ожидал таких галантностей от полуголого мальчишки, Да и зверь не вызывал у меня никаких гастрономических ассоциаций.

— Это мне скорее надлежит благодарить вас, воители. Зверь этот оторвал голову моему коню, и я уж не чаял спастись, когда появились вы. Прошу вас владеть этой добычей по вашему разумению.

Слезы на глазах младшего высохли мгновенно.

Но со спины моей уже накатывал слитный топот, и, обернувшись, я увидел подлетающий на полном скаку отряд синих, предводительствуемый седоусым дядькой с секирой в руке.

— Это кто здесь на дороге шалит? — осадив коня, прокричал он. — А ну, предъявись.

За спинами синих маячило встревоженное лицо Тиваса.

Копья деток со стуком ударили в землю.

— Тамара, дочь Ярвика, — представился предводитель охотников.

— Тэкла, дочь Ярвика.

— Светлана, дочь Ярвика.

— Денис, сын Ярвика, — посуровел взором младшенький. — Зверь сей у нас четырех овец украл.

— А пошто до дороги тарсуна допустили? — сурово сдвинул брови седоусый. — У чужанца проезжающего коня зверь сгубил. А как пожалится он. Кто виру платить будет? Батька ваш? Конь знатный. Боевой.

— Прости, достойный предводитель, что перебиваю тебя, — посчитал я необходимым вмешаться, — но почитаю я воителей сиих за спасителей и обиды на них не держу.

— Твоя воля, — одобрительно глянул на меня предводитель. — А вам, — посуровел он взглядом, — коня до света разделать, с дороги убрать. Батька ваш пусть чужанца найдет. Где остановиться думаешь? — это опять ко мне.

— Про то лучше спутника моего спроси.

Седоусый глянул на Тиваса.

— В «Звездном Гребне».

— Поняли? Сам пусть думает, чем благодарить станет. Заводные кони есть ли у тебя? — опять мне.

— Да-да, — ответил за меня Тивас.

А лицо у дяди мага было смущенное.

— Поехали с нами уж. А то говорить станут, что чужанцу по дорогам Хушшар ездить опасно. А вы, Ярвика дети, бегом коня павшего расседлайте. Да зверя своего отзови, чужанец. Хвост тарсулу разжует. А он не дешев.

Дорога стала значительно оживленнее. Какую только живность не запрягали поклонники Вечно Синего Неба в повозки, которые, кстати, тоже весьма серьезно удивляли богатством дизайна.

Огромные родственники слона перли двухэтажные экипажи, заваленные некими то ли плодами, то ли овощами; здоровенные битюги без особых усилий волокли длинные повозки с восемью высокими колесами, а… В общем, перечислять можно было бы долго, потому как в ту же, что и мы, сторону на самых разных транспортных средствах перевозилось огромное количество плодов сельскохозяйственной деятельности. А поскольку, как я выше указывал, земли здесь были богатые, то и везли означенных плодов множество. Навстречу же транспортные средства перемещались или порожняком, или слегка нагруженными, хотя встречались и такие, что готовы были проломить полотно дороги тяжестью запасливости своих хозяев.

Кстати, о хозяевах. Как мне известно из литературы, штуковина, на которой сидит водитель телеги, называется облучок. Так вот, на облучках многочисленных экипажей сидели точно такие же усатые гордецы в синем, что ехали верхом, рука об руку с нами. А рядом с каждой телегой (ведь это телеги, несмотря на размеры) легко бежал заседланный скакун. Деятельные такие погонщики.

В обе стороны часто проезжали группки всадников тоже в синем. Так что понять — мне, во всяком случае, — кто просто путешествует, а кто по казенной надобности, было сложновато.

А город, хотя и был хорошо уже виден, тем не менее приближался весьма-таки медленно.

ГЛАВА 16

Когда воздух уже прилично загустел синевой, мы подъехали к подножию стен, по местным меркам, думается мне, циклопическим, потому как вздымались они на высоту девятиэтажного дома. Белоснежные, сахаристо-искристые, сложенные из гигантских блоков, впечатление они, несомненно, производили.

Ворот как таковых, собственно, не было. Был широкий такой проем, над которым угрожающим здоровенным козырьком нависал кусок стены, неизвестным мне способом вздернутый на приличную высоту.

Проход в стене оказался совсем не коротким, метров десять, наверное.

А под этим симпатичным стенным украшением стоял контрольно-пропускной пункт. «Привратный патруль» услужливо подсказала чужая память.

Большинство проезжающих пропускалось без задержки, а вот наши персоны охрану заинтересовали, тем более что конный отряд, набившийся нам в спутники, достаточно давно с нами распрощался.

— Назовитесь, чужане, и скажите, зачем в город сей направляетесь? — мрачно поинтересовался осанистый дядька.

Импозантный такой. Со звездчатым шрамом на щеке усатой физиономии. Длинный вытянутый шлем обмотан синей чалмой, грудь, в отличие от виденных мной прежде Хушшар, укрывает не кольчуга с булатными бляшками, а цельнокованая кираса с кольчужными рукавами. На поясе — не кривой кавалерийский клинок, годный для лихой шустрой рубки, а прямой тяжелый полутораручник, уравновешенный с другой стороны с виду даже увесистой, как наковальня, ширококрылой секирой. Длинный треугольный щит с солидным умбоном. А кругом еще одиннадцать таких же дядек, только еще и с копьями. Солидные, основательные. Не знаю, честно говоря, почему, наверное из книг, мне всегда казалось, что привратная стража — публика рыхлая и ленивая. Вроде гаишников. Занятая только сбором денежек с проезжающих. Моя очередная иллюзия развеялась. Эти дядьки казались зубастыми, опасными и готовыми, опустив пики, попереть на нас в сей момент. Угрожающие такие мужчинки.

— Я Тивас, Великий Маг и Колдун. Еду в земли Империи. В городе сием задержусь не более, чем надобно для краткого отдыха, дабы с утра путь свой продолжить. Не впервые доводится быть мне здесь и думаю остановиться на ночь в дворе постоялом, что «Звездным Гребнем» именуется.

— Я — Саин, сын Фаразонда, странствующий воитель, сопровождаю друга своего.

Старший угрюмо глянул на нас из-под козырька шлема. Широкими ноздрями короткого бычьего носа раздул густые усы.

— К копью, — коротко рявкнул, и дядьки, дружно опустив копья, недружелюбно уставились на нас поверх щитов.

— Именуемый Тивасом, по слову Блистательного Дома тебя, обезоружив и в железо забив, как изменника, надлежит в Столицу доставить.

На лицо моего духовного лидера смотреть было одно удовольствие. Его мужественная челюсть лежала прямо на дороге, и, пораженный, он даже забыл поднять и поставить на место означенный элемент своего организма. Справедливости ради должен сказать, что дорога, мощенная пластинками хорошо отполированного камня, была очень чисто вымыта.

— Однако как человек, — продолжил, как по писаному, усатый столп словесности, — услуги многие народу Хушшар оказавший, взят под стражу ты не будешь, но в городе сием задержишься, пока по делу твоему решение посланником Совета Отцов сказано не будет. Если же возжелаешь ты гостеприимства нашего бежать, то бит и пленен будешь.

За спиной нашей что-то неприятно заскрипело. Множественно так. Аккуратно скосив глаза, я обнаружил скромно выстроившуюся у нас за спиной шеренгу мужчин с натянутыми луками. Похоже, к нашему приезду приготовились. Я весьма энергично упомянул (про себя, конечно) гостеприимного Фандага. Не забыл покритиковать, признаюсь, нецензурно и себя. Ведь рассказывал мне веселый атаман, что именно аэростаты передают по стране новости. Юмор ситуации заключался в том, что азбука для этих самых передач была разработана товарищем Тивасом. Ну а пересечение границы такой харизматической фигурой, как Великий Маг и Колдун, конечно же, в местные сводки новостей попало. Так что ничего неожиданного в факте столь помпезного приема не было. Удивляло другое. Совершенно иезуитское коварство противостоящих нам злодеев. Хотя проявленный гуманизм слегка успокаивал. Могли ведь предложить и сразу кокнуть. А усатые эти, пожалуй, бы и кокнули.

Только вот граждане Хушшар, похоже, еще не поняли, что полезли играть не в ту лигу. Ладно был бы это какой-нибудь местечковый колдунишка, а тут целый Великий Маг и Колдун, да еще эксперт по дворцовой интриге.

Не дожидаясь, пока старший добубнит заученный текст, Тивас ответил, и голос его вызвал мощное эхо в гулкой темноте прохода.

— Я польшен широтой гостеприимства народа земли Хушшар. Мои заслуги оценены, и в железа меня забьют лишь утром. Как изменника. Меня. Побратима воинов Хушшар. Слезам не хватает места в глазах моих от радости и счастья, ибо пленен я в воротах города, к строительству которого немало усилий приложил. — Тивас легко соскочил с коня. — А тебе, Тамбл Кух, отдельное спасибо. Стыдно всегда мне было о добром вспоминать, а теперь навсегда я забуду, как семейство твое выхаживал, а тебя сквозь перо молоком поил. Забуду, — грустно тряхнул седой гривой Тивас и протянул к нему руки. — На, руки мне свяжи. Под Черного Коня Башню посади. Тогда с тобой точно в расчете буду. Народу земли Хушшар голова моя понадобилась. Ха! Раньше она всем больше нравилась, когда на плечах моих сидела. — И странно, но в голосе явно ерничающего Тиваса пронзительно скользнули нотки искренней грусти. — Воистину говорят, время Бешеной Луны пришло. Уже не надо человеку для горя врага искать, хватит ему и к другу приехать.

Старшему явно было стыдно. Он очень густо покраснел, настолько активно, что угроза инсульта лично мне показалась весьма реальной. Остальным дядькам тоже было явно не по себе. Похоже, здесь Тивас выполнял функции Бэтмена и помочь успел многим.

Главный дядька успокаивающе поднял перед собой руки.

— Ты, Шаусашком, не обижайся и меня зря не кляни. Очередь мне в воротах стоять, потому слово Совета Отцов я до тебя и донес. А слово такое как несут, тебе ведомо. Ты сам знаешь, жизнь моя тебе принадлежит, а Слово — Императору. Жизнь тебе моя нужна — забирай. Скажи только. — Он неторопливо достал из-за спины недлинный широкий меч. — Но против Слова Блистательного Дома пойти я не смогу. Ты сам знаешь, кому и какое слово мы даем. — Он спокойно приставил острие меча к горлу поверх кирасы. — Ну, говори.

Из бедного Тиваса как будто весь воздух выпустили. На него смотреть было жалко. Но совладал он с собой быстро.

— Успокойся, старый друг. Похоже, я не прав сегодня.

Дядька слегка заметно, но облегченно вздохнул и убрал оружие на место.

— А в «Гребень» тебе зачем ехать? Ко мне поезжай.

— Да нет уж. У тебя не отдохнешь. А мне утром с посланником говорить. Ну ладно, проедем мы, коль позволишь. Плата ныне какая?

— Не обижай нас, Шаусашком. Неведомо нам, за что на тебя Блистательный Дом ополчился, но для нас ты свой. А со своих плату брать — харам. Так что езжай, побратим. И со спутника твоего плату не возьмем. Езжай. К утру готов будь.

ГЛАВА 17

Город поразил меня своей чистотой. Как бы повежливее сказать. Пользовались здесь все-таки транспортом, скажем так, на гужевой тяге, и, по идее, дорога полированного мрамора должна была бы быть попятнана продуктами жизнедеятельности. Но блестючий камень был чист.

Народу здесь было много всяческого. Я не говорю о синих Хушшар. От них, в прямом смысле слова, рябило в глазах.

По улицам шли коренастые желтолицые люди с редкими бородками, в накидках из длинношерстых шкур, с короткими секирами на широких проклепанных поясах.

Суроволицые великаны с заплетенными в косицы бородами, привычно одетые в брони из толстых костяных пластин, тащили на плече длиннейшие лабрисы. Этих я узнал — фандо.

Горбоносые, сухощавые, долготелые, в бурых шерстяных накидках, не расстающиеся с внушающими уважение то ли копьями, то ли алебардами. Кто такие — неведомо.

Поджарые, сухопарые, в черных, проклепанных байданах, гундабанды со своими обернутыми вокруг талии мечами. Какие-то коренастые серолицые мужички в вывернутых мехом наружу безрукавках, волочащие по земле здоровенные не по росту мечи.

— Почему так много вооруженных людей? — спросил я у Тиваса.

— Охотники, — пояснил он. — Еще четыре дня, и Хушшар опустят мосты в Степь. Ты сам видел, сколь чудная живность там водится. А ценна она безмерно. Хушшар хорошую плату за проход по мостам берут. А уж в Степи как повезет. Сам видел. Или добычу себе отыщешь, или сам добычей обратишься. Как повезет, — повторил Тивас.

Но больше всего меня поразили магазины, потому что лавками это назвать просто язык не поворачивался. Бутики с сонмом непривычно вежливых продавцов, ненавязчиво зазывающих покупателей. Причем раскручивали по-страшному. Меня в какой-то момент заинтересовала каменная доска с весьма продвинутым мозаичным орнаментом. Стоило мне бросить на нее заинтересованный взгляд, как рядом со мной материализовался из аира профессорской внешности дядечка, выразивший готовность просветить меня по поводу любопытного артефакта. И бодро стал просвещать. В процессе лекции мне всучили набор зубочисток «с потрясающим ароматом утреннего раконга», что-то вроде плоскогубцев — «незаменимое средство при прочистке межпальцевых пространств полуречных ламатеров» и какой-то жуткого вида предмет, на поверку оказавшийся «новомодным изобретением рудокопов подземных для открытия вин, в запечатанных смолою и сургучом бутылях содержащихся», штопор по-нашему. От дальнейшей закупочной истерии меня спасло появление Тиваса, которому тут же втулили «ползуна, для чистки мантий магических необходимого». Вот. А каменная штуковина, привлекшая мой блудливый взор, оказалась столешницей, «что подставкой служить может сему набору кувшинов работы мастеров арейских несравненной».

Подкрепив местную торговлю покупкой предметов в высшей степени необходимых, мы миновали территорию этих бутиков, затем бутиков шмоточных, бутиков оружейных, бутиков продуктовых и попали в район книжных развалов, где за капюшон из магазинов вытаскивать уже приходилось чернолицего ученого. Только мои жалостливые завывания о близости голодной смерти и попытки насильно приложить ухо Тиваса к бурчащему от кулинарной ярости животу смогли оторвать афро-американского изыскателя от настойчивых попыток погрязнуть в прахе тысячелетий.

Выслушав ряд идей: «подожди секунду, я вот-вот», оскорблений: «тупой неуч», попыток подкупа: «а давай, друг мой Саин, приобретем тебе сию любопытнейшую книгу», я все же доставил атлетичного книгочея к вратам искомого заведения, где мы, в общем-то, оказались ведомые отнюдь не моими проводническими талантами, а скорее рукою рока.

Мне было очень любопытно посмотреть на средневековую ресторацию, но признаюсь, в первый момент я был слегка разочарован.

Приятный белоснежный четырехэтажный особняк с резным растительным орнаментом на стенах. Высокие окна первого этажа ярко освещены, те, что повыше, светятся избирательно. Широко открытые ворота в высоком решетчатом, художественной ковки, заборе. Резная же каменная коновязь.

Стоило въехать в ворота, как к нам подбежала стайка малолеток, клятвенно пообещавшая за соответствующую плату наших коней и из соски покормить, и на ручках понянчить, и колыбельную пропеть. Юные деятели гостиничного бизнеса заверили нас, что комнаты свободные есть, а вещи они наши, конечно же, доставят. После совершения процедуры оплаты группа обслуги уволокла наших верных коней в сторону длинного каменного строения, из которого доносились ароматы, прямо указывающие на его предназначение.

А мы направились к широкой лестнице, украшенной двумя чудовищами, вырезанными из камня с большим тщанием. Лестница упиралась в симпатичную, покрытую сложным орнаментом дверь размером со средней величины крепостные ворота. Тивас свободной рукой толкнул одну из створок, и мы вплыли в зал. Он — величественно опираясь на посох, а я, оседланный Бонькой, который с любопытством крутил во все стороны своей заостренной мордахой.

Не знаю уж, чего я ожидал, но чего-то явно более экзотичного.

Длинная, вдоль всего помещения, деревянная стойка, бар, наверное, множество столов, несколько дверей, у которых стоят мрачноватые дяденьки, явно кабинеты для людей, которым надо посекретничать, широкая каменная лестница, уходящая на следующий этаж. Помещение ярко освещено многоцветными шарами, висящими в накуренном в меру воздухе на разной высоте. Приятный такой среднеевропейский кабацкий пейзаж. А народу много, но больше у длинной стойки. Явно пришли сюда пропустить стаканчик-другой в своей компании.

— Постой-ка, красавица, — окликнул Тивас пробегавшую с подносом девушку.

— Минутку, достойный, — умчалась она, разгрузила поднос и уже стояла перед нами, беззастенчиво разглядывая меня.

Я инстинктивно приосанился, но вовремя заметил, что взгляд ее больше направлен на мое левое плечо, где непоседливо вертелся Бонька. Она даже было протянула руку погладить его, но он, несклонный к сантиментам, недовольно мявкнул. Девчонка испуганно отдернула руку.

— Слушаю тебя, достойный, — легко присела в ловком книксене, блеснув в глаза нам из смелого декольте белизной поспевшей уже груди, на которой Маг и Колдун совершенно случайно задержал свой отеческий взор.

— Позови хозяина, дитя, — проговорил он, с треском отдирая взгляд.

Ох, понимал я вождя и учителя. Как воспитанные люди на обнаженных женщин смотрят? Не понимаю. Это же какую надо выдержку иметь!

— Не желаешь ли присесть, гость? — поинтересовалась официантка. — И усладить нёбо глотком терпкого вина либо пенистого пива? А тем временем и хозяин подойдет.

— Неси и зови, — выдал директиву Тивас.

Девушка, взметнув юбкой, весьма приличной длины, замечу, но как-то ловко зауженной на весьма стройных бедрах, умчалась стрелой. Ей-богу, именно эта ассоциация пришла на ум, потому что через доли минуты она буквально грохнула о стол поднос, с которого сгрузила два кувшина. Один стеклянный, с зеленовато-солнечным вином, второй, побольше, грубоватый, глиняный, с густой шапкой пивной пены, съезжающей набок. А потом, как фокусник, нашвыряла на стол тарелочек с непристойно тонко нарезанными заедками и умчалась, на прощание дав ценный совет:

— Отведайте.

Отведали. И сыр со слезой, и сыр без слезы, и ветчину, и какие-то тонкие острючие колбаски, и прозрачные лепесточки рыбы, и крупную зеленоватую икорку, и обжигающе соленые корешки, и пряные листики, и малюсеньких подкопченых птичек, таких нежных, что сжевали вместе с костями, и длинные упругие полоски, залитые вроде бы сметаной, и что-то вроде соленого винограда. Кувшины опустели практически мгновенно. Вроде закусили, а в желудке взвыло так яростно, как будто там решили, что глотку перерезали. Очень умно рассчитанный рацион. Есть захотелось так, что от моего голодного взгляда люди за соседними столами стали беспокойно отодвигаться. Я собрался рявкнуть, но к столу уже спешил изящный мужчина, на ресторатора похожий весьма отдаленно, в алом, застегнутом до горла халате, круглой шапочке на голове, переливчатых шароварах и богато расшитых золотом и камнями чувяках на босу ногу.

— Друг мой, Тивас! — пристойно заголосил он, раскидывая руки для объятия. — Я счастлив, я счастлив, — тараторил он, активно расцеловывая Сергея Идонговича в нежные черные щеки. Борода, кстати, у Тиваса не росла. Счастливый человек. А мужчина ликовал. — Велики Боги, что послали тебя под мой кров. Молчи. Не говори ничего. Ты не умеешь есть. Ты, варвар, лишь умеешь насыщаться.

Я впервые видел, что Тивасу не удается вставить ни слова. А он пытался, пытался. Но неудачно. Что, комнаты? Освободите лучшие. Они заняты? Освободителю мои покои. Я буду ночевать на сене, на земле, на голых камнях, на обнаженных клинках я буду спать. Готовьте ванны. Наполняйте бассейны. Растопите бани и позовите лучших массажистов, дабы изгнать утомление из членов моего брата. Приведите лучших красавиц, дабы отдохнули его чресла от груза воздержания. В Степи был мой брат? О, ужас! Несите супы из змей, дабы вернуть гибкость его суставам, высушенным палящим солнцем, супы из птицы, дабы ожил его желудок от кошмара богатырской пищи, сурово печенной в углях. Сюда ставьте крепкие мясные супы, что наполнят его мышцы силой. А отведай суп из рыбы, он разожжет твой аппетит. Вот несут детеныша клыкана с гречевиной, и отведай, брат мой, сего печеного гуся. О, горе мне, ты съел всего лишь половину. А вот окорок. Он начинен орехами ста сортов и только что запечен на мангровых углях. И нежную рыбу, что ловят фандо в своих студеных озерах. Где большая? Всего лишь в мою руку, а не в твою. А эти лупоглазы, запеченные в сметане. Посмотри, как зажарились они. Отведай, их можно есть с костями. А вот и пирожки с сыром. Спасенная тобой Миришхан постаралась. Как, такой гигант как ты, всего пять штучек! ? Что с лопату? Ты хочешь сказать, что у моей нежной дочери большие руки? Ай, как ты шутишь. Ха-ха.

Наконец Тивас просто залепил ему рот рукой и сказал, задыхаясь:

— Больше не могу.

Я, честно говоря, не мог ни больше, ни меньше, хотя все было потрясающе вкусно.

Вы знаете, все эти песнопения экзотике, романтизму существования у костра под пологом звездного неба очень понятны и хороши, когда вырываешься на пару дней из суматохи городской жизни. А вот когда это тянется, как в моем случае, вторую неделю… Скажу честно, у меня складывалось ощущение, что аромат дымка лично у меня стал вызывать четкое ощущение ужаса. Не люблю я экзотику. Ну ее, эту романтику. БАМ строить я бы, наверно, не поехал.

Не обращали внимания, что ни в одном героично-фэнтезийном романе не описывается такой неприличный элемент человеческого бытия, как решение вопросов, скажем так, физиологического характера? За городом бывали? С ночевкой? То-то же. А все туда же. Экзотика.

Ладно. Оставим. Это, так сказать, детали.

А потом нас мыли. И уложили спать на чистые простыни. Со мной набивалась пара помывщиц. Но я отбился. Пусть свои хрустящие простыни мнут. А на этих и сам полежу.

ГЛАВА 18

Новый день начался с вежливого стука в дверь. Этот Саин человеком был подозрительным и, наверное, потому, подойдя к двери, я вдруг обнаружил у себя в руке гундабанд. Да, правду сказать, и шел я к ней с некоторой опаской. Хотя чего угрожающего ожидать в столице насквозь дружественных Хушшар, не знал.

А за дверью стоял культурист. Рослый, заросший тугим мясом, что бугрилось пластами сдержанной силы. В широких штанах и безрукавке такой яростной голубизны, что прямо резало глаза. Ни многажды перебитый нос, ни рваный шрам на впалой щеке, ни сурово сжатые губы не делали лицо пугающим, потому что его освещали бесшабашным весельем небольшие, но яркие васильковые глаза, разумно спрятанные под мощными надбровными дугами. Высоту лба разглядеть не удавалось, потому как голова была чисто выбрита. Слегка заостренные уши придавали сходство с радостным таким, синеглазым волком. Гармоничности облика серьезно мешал протез с крюком вместо левой руки и широкая, как копыто, деревяшка, которой упиралась в пол правая нога. Я, признаться, решил, что это почтенный Ярвик, папаша давешних охотников.

— Здрав будь! Ты, видать, Саин будешь? А я — Оки Два Дрючка. Мне Тивас нужен, тот, что вроде как Великий Маг и Колдун. Проводить к посланнику Совета Отцов меня послали. — Когда заговорил, стала видна вязь тонких морщин на бронзово-загорелой коже. Вдруг он тягуче отшатнулся назад, мягко присел. Сказал удивленно: — Удача мне будет. Комоня встретил. Гляди ты, — блеснул в лицо мне васильковым цветом, — и вправду комонь. Твой ли будет? — И, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: — А добра к тебе мойра. Таким подарком удружила. — Но предусмотрительно руки протягивать не спешил.

Бонька угрожающе смотрел из-за моей ноги, всем видом своим подчеркивая важность своего бодигардского положения. Раздутый вечером, как шар, от обжорства, детеныш был уже в полной норме. А ведь вчера еще пузцо свое так тщательно набил, что лапы до пола не доставали. Вот что значит молодость. Стоит, из-за сапога пасть разевает.

— Вы входите, — вежливо посторонился я.

— И то правда. Чего на пороге стоять, — обрадовался инвалидированный посланец. Мягко потек вперед, но вдруг встал, блеснул в глаза белозубо. — А не боишься? Вдруг подсыл я лихой?

Улыбкой ответил на улыбку.

— Был бы подсыл, в окно бы полез. А сквозь дом тебя Ацраил бы не пустил. Заговорил бы до смерти.

Улыбка еще шире стала.

— Умен. Наслышан о тебе, Саин, сын Фаразонда.

Не поколебав воздуха, переместился гость в комнату. Милый такой дядька. Сложен, как Илья Муромец, а двигается, как облачко, мало что на протезе. Даже богатый тяжелый шелк почти не шелестит. Знает этот посланник Совета Отцов, кого гонцом отправить. Опасный мужчинка. Правая кисть ороговела от мозолей, а рука до локтя сложной вязью синего браслета спрятана.

— А и вино у тебя доброе стоит, — обрадовался посетитель, ухватив кувшин, и повел расширенными ноздрями, — ай, доброе.

Не отрывая от Боньки взгляда и не пролив ни капли, наполнил два каменных бокала. Ловко уронил на место кувшин. Я испугался, что разобьет, но он, подправив крюком, поставил на место.

— Ну со свиданьицем, — поднял бокал и, подергивая кадыком, всосал его немалую емкость в себя. — Хорошо. Ну знамы будем, — протянул ороговевшую клешню, встряхнул мою кисть так, что пальцы влипли друг в друга. — Ну а Тивас-то где?

— Здесь я, Оки, здесь, не балабонь, — выплыл из внутренних покоев Маг и Колдун.

— О, нашлась пропажа. Ну выпьем да и пошли.

— Постой ты. Поедим сперва.

— Да что ты, братча. Или решил, что у посланца тебя потчевать хуже будут, чем у Ацраила? Ни в жизнь, — балаболил веселый калека, разливая вино. — Ну пей, пей, — сунул бокал в руки Тивасу. И вдруг, как впервые, увидел меч в моей руке. — Ну что ты, Саин? Гундабанд свой прибери, девок попугаешь.

— Каких девок?

— Красивых. Красивые они страх как пугливы. Как углядят таку длину блестящу штуковину у тебя, враз забоятся. А забоятся, уже и не оторвешь их от себя. Девки у нас крепкие. Не всех поди Тивас уездил. И добро кругом. Чей бы жеребец ни был, а жеребята наши. Так ты убирай, убирай. А то хочешь — оставайся здесь. Я тебе еще девок подошлю. Воин ты, говорят, справный, порода от тебя добрая пойдет.

Я, посмеиваясь, убрал гундабанд в ножны, защелкнул на поясе.

Из покоев Тиваса, скромно потупив глазки, прошла одна, другая, третья, четвертая, пятая, шестая.

— Во, конь старый, — хлопнул по плечу Тиваса Оки, — неужто всех покрыл. — И пока тот открывать стал рот, уже успокоил: — Не журись, приплод я приберу. А и добрые коники пойдут. А, черный?

Вдруг резко упал на корточки и чмокнул Боньку в нос. Тот гордо и смело вскарабкался мне на руки.

— Ну одевайся или облачайся там, — затолкал тем временем неуемный Два Дрючка Тиваса обратно в его комнату. Тот лишь успел обернуться ко мне и беспомощно развести руками.

На улице было уже жарко и, несмотря на ранний час, многолюдно. Мы шли, легко перетекая в толпе и стремясь не задевать других, таких же невыспавшихся или не очень, но щедро увешанных оружием. Народ-воин. И гости — воины. Оки знали многие, и он плыл в толпе, щедро раздавая рукопожатия, хлопки по плечам, рассыпая улыбки, заливая встречных женщин комплиментами. А я… Я глазел по сторонам, не уставая удивляться на богато усыпанные самоцветными панно, украшенными причудливой резьбой, больше похожие на дворцы огромные дома. И в глубине души не понимал, зачем народу-кочевнику, народу-труженику такое великолепие.

— Так ведь город это, — охотно просветил меня Оки. — Один у Хушшар город. Зато какой! Стальная пехота здесь живет.

Стало чуть понятнее. Стальная пехота. Та самая, с которой первый Император начал свой поход.

Так я шел и удивлялся, и удивлялся. Пока вдруг не наткнулся на мрачного верзилу в черном, что уже несколько раз мелькал на периферии взгляда. Он стоял куском мрака среди водоворота ярких красок. В халате, шароварах и ичигах цвета сажи, с торчащей из-за плеча длинной рукоятью меча, ножны которого заканчивались у колена. Он затянутой в перчатку кистью убрал закрывающий низ лица платок, что тяжело мотнулся в прозрачном утреннем воздухе. Лицо типичного злодея. Узкое, как рашпиль, горбоносое, близко посаженные глаза, брезгливо змеящиеся тонкие губы.

— Вор, — ткнул он в мою сторону залитой черной тканью рукой.

Я оторопел и грешным делом подумал, что попался за какие-нибудь пакости товарища Саина. Но мрачный незнакомец имел в виду несколько иное. Протянув руку к Боньке, он сказал:

— Это мой зверь. Моя добыча.

То ли мой звереныш телепат, то ли дядька ему не понравился, но дотоле лениво лежавший у меня на руке и подставлявший пузо для почесываний он темной молнией мелькнул к протянувшейся руке, быстро оттяпал фалангу указательного пальца и попытался ее проглотить, но подавился. Жадоба маленький. Я несильно шлепнул его по спине, и фрагмент чужого организма шлепнулся на мрамор мостовой. Бонька обиженно заверещал и спрятался под мышку. Очень я на этого в черном рассердился. Дитё напугал, зараза.

А обкусанный обвинитель орал, размахивая инвалидированной конечностью и забрызгивая окружающих кровью. Из толпы вывернулся Тивас, поднял отодранный фрагмент и, схватив за руку потерпевшего, приставил на место, что-то шепнул, загадочно крутанул рукой, и фаланга оказалась на месте! Правда, обрезанный как бритвой колпачок ткани, обильно напитанный кровью и желудочным соком Боньки, смачно шлепнулся на мрамор мостовой.

— В чем обвиняешь ты моего спутника, почтенный? — вперил тяжелый взгляд в потерпевшего Тивас.

— Этот человек — вор. Он украл моего зверя, — уже несколько с меньшим апломбом заявил незнакомец. — Я, Сабир Оглан, обвиняю его.

— Сдается мне, врешь ты, Сабир Оглан, — раздался веселый голос Оки. — Ну как есть врешь.

— Кто смеет обвинять меня во лжи, — оскалился тот, хватаясь свежеотремонтированной рукой за рукоять меча.

— Люди зовут меня Оки Два Дрючка, и я говорю, что ты врешь, — нахально улыбнулся ему бойкий инвалид.

— Расступитесь, почтенные, расступитесь. — Семерка широкогрудых усачей в кирасах вспорола толпу и полукругом обступила нас. — Случилось что? — поинтересовался один из них, видимо, старший.

— Случилось, — охотно подтвердил Оки. — Человек сей обвинил моего спутника в покраже вот этого зверька, а руку когда протянул, зверек ему палец возьми да откуси. Ведом мне этот зверь. Хозяина никогда не тронет. И потому говорю, что врет он. Решайте, господа стража.

— Сказал ли тебе человек этот, что ты лжешь? — спросил Сабир Оглана крепыш в богато украшенной кирасе.

— Да. — довольно кивнул тот.

— Чувствуешь ли себя оскорбленным?

— Да. — Настороженность в его глазах сменилась торжеством.

— Желаешь ли с ним биться?

— Да.

Старший обернулся по сторонам.

— Место для боя дайте. А вы по кругу встаньте, — сказал своим. И когда освободилось место, бросил лениво: — Бейтесь!

Узколицый обрадованно ухмыльнулся и взялся за длинную рукоять меча. Я еще удивился, как он собирается доставать его, но синеватая полоса стали выгнулась почти кольцом и с высоким гулом распрямилась, выбив искру из плиты тротуара. Человек в черном широко раскинул руки и яростно проорал:

— Молись своим богам, калека.

На что Оки подпрыгнул и ударил его обеими ногами в грудь. Добрый дядя, а ведь убить мог, если бы своим копытом в лицо заехал. Не захотел, наверное.

Покусанный пролетел пару метров и звонко хлопнулся спиной о мрамор мостовой.

Секунду лежал, неверяще глядя на Два Дрючка, и, одним гибким движением воздев себя на ноги, прыжком сорвал разделяющее их расстояние. Меч взлетел в высоком замахе и рухнул, размазываясь в воздухе. Оки вскользь пропустил клинок по длинному браслету, легко толкнул атакующего в правое плечо и, захватив сгибом руки подбородок противника, с силой грянул его животом оземь. От таких сотрясений даже кованая кираса, наверно, спасает плохо. Хотя пожалел его опять Оки: не отпусти он голову поединщика, до земли бы хладный труп долетел.

Но неугомонный клеветник опять заскреб кистью по мрамору, пытаясь дотянуться до рукояти вылетевшего меча, и Оки это, похоже, не понравилось. Упершись коленом в спину поверженного, а копытом в его блудливую ручонку, он закостенелыми в бесчисленных тренировках корявыми пальцами цапнул его за глазные впадины и, похоже, решил соединить затылок со спиной.

— Если ты признаешь, что не прав, хлопни свободной рукой по мостовой.

Тот нехотя хлопнул, и Оки одним движением оказался на ногах. Узколицый подхватился на ноги, цапнул оружие, меч было дернулся к спине веселого инвалида, но тот крутанулся, и тяжелое копыто с мокрым хрустом влепилось в голову вероломного агрессора. Плеснув кровью, он упал.

Стражники уже вывели из толпы человека, одетого и вооруженного так же, как и поверженный.

— Твое землячество должно пять золотых монет за смену испорченной плиты, — указал старший патруля на глубокую щербину, оставленную мечом, — десять — за желание биться неправедно. Это в управу. А сотню — человеку, которого ваш оболгал как вора. А буде надумает он мстить бесчестно, сядет на кол и сидеть будет, пока не помрет.

Меня впечатлило местное правосудие, но некоторые моменты были непонятны, и я дернул Тиваса за рукав.

— Тивас, а…

— Не зажелавший драться пожалуется страже, те отведут в управу. А уж там решат по Правде. И видоков позовут, и людей, кто в зверях разбирается. Просто все.

Действительно просто.

Немного времени прошло, и мы подошли к роскошному, но какому-то запущенному дому. Он потрясал белизной мрамора, блеском самоцветных камней, богатой резьбой на полуоткрытых воротах, угрюмыми статуями на столбах и какой-то пустотой. Казалось, что в этом доме никого. Знаете, когда в доме не живут постоянно, в нем духа человеческого не хватает. Вот так и здесь. Красиво, но пусто.

— Вот и пришли, — обрадовался Оки. — Заходите.

В огромном дворе был умело разбит роскошный сад, била вода из множества фонтанов, брызги пеленой висели в воздухе. Среди деревьев бродили кони небесной красоты, неторопливо снимали с веток яркие плоды, мягко хрупали.

— Вауля! — закричал Оки. — Гостей я привел. Где ты?

На ажурный балкон неторопливо вышла высокая девушка с длинной русой косой. Лицо доброе, рязанское такое, веснушчатое. Глухо застегнутое на шее и запястьях широкое платье тяжелого шелка нахально выставляло напоказ очертания высокой крепкой груди, вязко лежало на крутых бедрах длинных ног.

— Где ходил, разбойник старый? — шутливо нахмурилась она. — Раньше солнца встаешь.

— Вот гляди, Тивас, жена моя, Вауля, — довольно оскалился Оки. — Добрючая — сил нет. Сердце мое, кормить будешь нас? Или обратно идти?

— Старый ты, а ума как в дите, — попеняла суровая супруга, едва сдерживая радостную улыбку, что рвалась с коралловых губ при виде непутевого супруга. — К себе гостей веди, а я уж посуечусь пока. А гости уйдут, уж я тебе покажу.

— Ой покажи, родная, который год насмотреться не могу, — согласился Два Дрючка.

Улыбка таки прорвалась. И так красивая была женщина, а теперь совсем расцвела.

— Ох, и дурень ты у меня, — обласкала супруга фиалковым взглядом и резко развернулась к дверям, отчего широкое платье взметнулось. В высоком разрезе мелькнула длинная мускулистая нога приятнейших очертаний. У дверей Вауля оглянулась, стрельнула любящим взглядом в супруга. — Дурень, — повторила и исчезла за хрустальной дверью.

Стены роскошного холла были со вкусом украшены многочисленными образчиками холодного оружия. Мечи, сабли, топоры, секиры, палицы, шестоперы и еще множество того, называния чему я не зная, висели в гармоничном порядке. Может, хозяева фэн-шуем увлекаются. В многочисленных нишах стояли чучела, обряженные в доспехи самых разных очертаний. Из-под высокого потолка свисали знамена, штандарты, бунчуки, какие-то полотнища из перьев. В углах громоздились красиво украшенные шесты, увенчанные какими-то угрожающими изображениями. А по всему периметру огромного зала, на высоте в два человеческих роста и на расстоянии не более двух локтей друг от друга, к стене были прикреплены головы. Много голов. Человеческих и не очень. Даже совсем не человеческих. Много.

— Ну что, насмотрелся? — толкнул меня в плечо Оки. — Пойдем. Время коль будет, я тебе тут обо всем расскажу. Ну а если не обо всем, то о многом. А пока пошли ко мне. В глотке пересохло.

Сразу после схватки неуемный инвалид влил в себя кувшин вина, утверждая, что жутко взмок, хотя на бронзовой его коже не было видно ни жемчужинки пота. А теперь вот опять у него глотка пересохла. Патологический тип.

Помещение, которое, судя по всему, выполняло функции кабинета, было абсолютно под стать владельцу. Немаленькая такая комната, тоже увешаная оружием, но неожиданный застекленный шкаф со множеством томов, занимающий одну стену. Посреди огромный Т-образный стол, заваленный бумагами, несколько шандалов с бородами от оплывших свечей. Творческая, в общем-то, такая личность, судя по обстановке.

Едва переступив порог кабинета, Оки целеустремленно ломанулся к шкафу, распахнул одну из многочисленных дверок, добыл оттуда приличных размеров кувшин, потряс его и огорченно сообщил:

— Кто-то выпил. Уже. Утро ведь. — При этом лицо его стало обиженное-обиженное.

— Кто-то выпил, кто-то выпил, — раздалось от двери, — сам и выпил. — В кабинет вошла Вауля с огромным подносом в руках. — Вы пока подкрепитесь, только не зевайте, а то этот злыдень вина вам ни капли не оставит, — проинструктировала она нас, направляясь в угол комнаты, где стоял небольшой столик, явно не письменного назначения.

— Ой, люблю тебя, Вауля, — радостно пропел Оки, ухватывая с вазы здоровенный синеватый плод, похожий на апельсин. Он тут же ободрал его, небрежно бросая корки на пол. — Глянь, Саин, какая померанка. С моей усадьбы, — и бросил плод мне.

— Тебе там Снежанец клинки новые прислал, — расставляя тарелки по столу, сказала Вауля.

— Где? Где? — засуетился Оки.

— Да там, под картой.

Каллиграфично выписанная карта небрежно отлетела в сторону, открыв нашим взорам два недлинных, изогнутых, с еломанью клинка. Один с глухой чашкой гарды, а второй с каким-то штырьком вместо рукояти.

Оки схватил первым его, и штырек этот всадил прямо в свой железный протез.

— А, каков?! Умеет Снежанец, когда хочет.

Меч действительно завораживал. Красноватый, струйчатый клинок, казалось, расшвыривает искры по всей комнате.

Два Дрючка сделал шаг назад, чтобы лучше разглядеть это чудо под лучами невысокого еще солнца, как вдруг копытом своим наступил на брошенную незадолго корку, покачнулся, взмахнул правой рукой в надежде опереться на что-нибудь, но поймал лишь чашку второго меча. Тивас сделал к нему шаг, чтобы удержать от падения, но инвалид вдруг обрел равновесие и скрестил мечи прямо на красивой мускулистой шее моего духовного лидера.

— И не вздумай пикнуть, — ласково улыбнулся в глаза Тивасу вероломный весельчак.

Я так обалдел, что кусок померанки едва не застрял у меня в горле. Из угла комнаты раздался странно знакомый неприятный скрип. И когда я перевел туда свой изумленный взор, прямо в глаза мне уставилось трехгранное оголовье тяжелой стрелы, лежащей на луке, который растягивали добрые руки нашей гостеприимной хозяйки. Костяшки пальцев правой руки аж побелели от напряжения.

— Что, померанка в горле застряла? — заботливо спросила она.

Я судорожно кивнул.

— Ты головой потряси, она и проскользнет, — с приятной улыбкой на устах проинструктировали меня.

ГЛАВА 19

Мне стало тепло от этого проявления заботы, а еще больше оттого, что голос ее не дрожал от напряжения, значит, стрелу от усталости скоро не отпустит.

— Умел, — вскричал тем временем Оки, — входи. Стреножили.

В зал вошел здоровенный, широкоплечий старикан с костистым, резким, как топором вырубленным лицом.

— Глянь, старче, тот ли он, за кого себя выдает.

— Ученого не учи, выползень.

— А ты не дергайся, братче, — ласково поувещевал Оки Тиваса, — а то ведь голову отсеку, другая не вырастет, хоть ты вроде и Маг.

Старик возложил длинные, изуродованные возрастом пальцы на виски Тиваса, провел ладонью по его лицу, дотронулся до сердца. Отступил на шаг, встряхнул руками, улыбнулся облегченно.

— То побратим наш, — сказал.

— А я сразу понял, — опустил клинки Оки, — но доверять надо, а и проверить не лишне.

— Злыдень ты, Оки, — беззлобно обозвался Тивас. — Другого проверять будешь, при встрече его обнять не забудь.

— А тебя разве не обнял? Да надо тебе оно было. Ты представь, Вауля, — обратился он к жене, — Да опусти ты лук, коль Тивас свой, то и этот чужим не будет. Так вот. Захожу к нему, а от него полдюжины красавиц уходит. И нужны были тебе мои объятия?

— Балабол ты, Оки, — перебил его старикан. — Тивас дело говорит. А был бы чужой и дал бы тебе четыре вершка стали под ребра? То-то Вауля плакала бы.

— Ну не дал же. Да и сколько бы плакала. Такую-то красулю долго одну пастись не пустят. Шучу я, милая, — заорал он, потому как милая легко так растянула лук. Стрелу она, кстати, не убрала.

— Хватит всем, дети малые, — осадил их Тивас. — Проверили, теперь посланника зовите. Прохлаждаться мне некогда.

Два Дрючка забросил свой жесткий зад на стол.

— Так я и есть Посланник.

— Ты?!

— Я. А вы идите, идите. Тебе, старый, теперь отлежаться надо. Ну а ты, краса моя, пир готовь. А то вот этот с черным лицом сказал, что у Ацраила кормят лучше.

— Да… — начал было Тивас.

Но Оки пресек сразу.

— Ну или думал.

Едва за ними закрылась дверь, дом ожил, протопали шаги, зазвучали голоса…

Я был поражен. Дворец был полон людей, но не слышно было ни вздоха. У меня потом было много возможностей убедиться в маскировочных талантах народа Хушшар.

— Ну вот так вот, гости дорогие, — протянул Оки. — И что за новый Маг и Колдун в Столице объявился? Настоящий-то вот. Передо мной стоит. Да вы садитесь, садитесь. Стоять-то чего.

Мы уселись.

— А расскажу я тебе, братче Тивас, что у нас тут происходило, пока тебя, дурня темного, по Степи носило. Две дюжины дней тому, как дошел до нас рескрипт Блистательного Дома. А в том рескрипте и сказано, что самозванца, Тивасом себя именуемого, как в земли Хушшар придет, пленить и в железах в Столицу отправить. И о другом самозванце сказано было. О хасангаре именем Рахсдом. Ага, встрепенулся! О нем самом, о Серебряном Лисе. Ну посидел Совет Отцов, подумал. Ничего не скажешь, странный такой рескрипт. Это какой такой дурень тобой или Серебряным Лисом прикинуться надумает. Первые люди Империи. И на тебе — самозванцы. Не поверили Отцы. Хоть и верны мы Слову. Но коль помнишь, ему мы верны, пока Слово-то против пользы Империи не пойдет. А пользу в вашем пленении ну никак Отцы не углядели. Глядели, глядели. Нет пользы. А вот странность есть. Хушшар в земли Империи пускать перестали. Плату требуют. И что там творится, теперь мы не ведаем. Так, слухи несут. Но слухов тех мало, чтоб думу думать. Так, странности. Стража какая-то Внутренняя. Откуда взялась — неведомо.

Ну и стали мы ждать вас, самозванцев. Ну Лиса Серебряного ловить что свет лунный. Может, и увидишь, а не пощупаешь. А ты человек попрямее, попроще ты человек. Тебя и дождались. Тебя и спрашиваю, что там, в Столице, делается?

— Не знаю, Оки.

— Вот и Отцы так подумали. Потому как в Степь ты через нас уйти-то ушел, а вот обратно не было тебя. И хорошо, что не было. Нельзя тебе, Тивас, в Империю. За что-то не любят они там тебя теперь.

Он встал. И прям аж раздулся от важности.

— Слово тебе несу Совета Отцов. Брат ты нам, Тивас. Всегда был и, думается, впредь будешь. Так и живи с нами. Коль захочешь.

Тивас встал. Я тоже, учитывая торжественность ситуации.

— Мою благодарность Совету Отцов скажи. Не забуду николи я чести предложенной. Но мне в Империи быть надлежит. Чую я, недоброе там творится.

— Так сказали Отцы. Сказано мне тебя наскоро до земель Империи доставить, коль пожелаешь. Птицами вас отнесут, а коней по моему письму вам в Починке пограничном лучших дадут. А то долго конно до Империи добираться.

У меня на руках заворочался Бонька, успевший доесть померанку и успешно уснуть.

— А к тебе, Саин, у меня Слово мое будет.

— Очень внимательно тебя слушаю.

— Ты дурного не подумай, но оставил бы ты зверька своего у меня. Погоди, погоди. Не торопись. Путешествие вам сложное предстоит, загубишь дитё. Он ведь в силу еще не вошел. А ну как под меч попадет? Сам же себе не простишь.

Бонька проснулся и сразу лизнул меня в нос.

У меня аж сердце защемило. Сам подумывал, жалко.

— Так он от меня не отходит.

— А ты не бойся. Скажи ему, что друзяка ты мне. Он поймет. Мы его с кобылками молодыми познакомим, он и утешится. А вернешься — всегда твой он. Да другого ведь и не признает. Вольные они. А приплод от него скоро пойдет. Вернешься — побогатеешь уже. — И, увидев мои сомнения, обратился он к Тивасу: — Ну скажи ты ему. Сгубит ведь дитё.

— Это правда хорошее предложение.

— Да согласен я. Только жалко его.

— А пойдем, пойдем, друзяка ты мой дорогой. Ой, дорогой, — подхватил меня под руку этот энтузиаст и поволок к окну, выходящему в сад. Высунул голову и заржал. Хотите верьте, хотите нет. Заржал. И ему очень нежно ответили. — Ну глянь, не красота ли?

Правда, красота, полугодовалая кобылка, во всей своей юной прелести.

— Иди к батьке, Сметанка, донька моя, — и по-хулигански выпрыгнул в окно. И кобылка радостно подлетела к нему, а он хохоча целовал ее точеную головку, чесал подбородок. — Ты глянь, малая, какой кавалер тебе нашелся.

И Бонька повел себя совершенно по-предательски. Увидев это небесное создание, он сразу переместился на широкий подоконник, не отрывая взора, слетел вниз, кувыркнулся и к играющим подскакал уже черным жеребенком. Минуту Сметанка глядела на него, переступая точеными копытцами, а потом побежала в глубь сада. И этот черный предатель за ней.

— Ну вот, говорил же я. Руку подай, — и запрыгнул обратно. — И всем добре. Ну а теперь гулять. Завтра с утра ухватят вас птички, и к полуночи в Северных починках будете. Ну а там… Гулять пока будем.

Дорогу до этих самых Северных починков я запомнил слабо, потому как спал. Помню еще, как после этой массовой пьянки, которую организовал неугомонный Оки, пир называется, меня в хлам пьяного вывезли за город и усадили в изящный такой вагончик. Эта штуковина была прикреплена к четырем здоровым таким, как транспортный вертолет, крылатым ящерицам, скупо украшенным пучками перьев. Ну хотят их дорогие хозяева птицами называть — пусть. В вагончик нагрузили еды и питья, по плечу меня похлопал Оки, в щеку поцеловала Вауля, какая-то барышня поплакала, уцепившись за шею, все лицо облизал Бонька, я его тоже лизнул в нос, отчего он пришел в возбуждение и сбежал со Сметанкой. Потом я долго прощался с лежащим на соседнем диване Тивасом. Потом до меня дошло, что мы уже летим. Потом я заснул.

Когда проснулся, была уже ночь. У очага сидели трое подростков, как оказалось водителей нашего транспортного средства. Скоро мы приземлились.

И утром мы уже ехали по земле Империи. Весь день проехали без приключений, как вдруг из кустов раздался яростный вопль, сменившийся странным клокотанием. Мы повернули коней.

ГЛАВА 20

Это был не храп, это был рык, рычание, рев и вообще набор каких-то жутко угрожающих звуков. Звуки эти издавало небесное создание двух метров ростом, привольно раскинувшееся на травке.

— Какой экземпляр, — восхищенно протянул Тивас.

Экземпляр прекратил пугать действительность страшными звуками, открыл глаза и воздел себя на ноги. Небесное создание баюкало на левой руке некий гибрид железной палицы и секиры, украшенный в навершии длинным трехгранным клинком.

Глаза цвета летнего неба, серьезно замутненного алкоголем летнего неба, смотрели строго, но не враждебно. Мужчина внушал. Кряжистый двухметровый дядька. Пузырящиеся мышцами ноги в ярко-синих блестящих штанах вбиты в какие-то рокерские сапоги с продольными металлическими планками. Рыжая кожаная безрукавка поверх широкой белой рубахи, с роскошными кружевами на шее и на манжетах. Шнуровку распирала здоровенная, покрытая густой белой порослью грудь, на которой легко устоит пивная кружка. А мощную шею венчало украшенное нежными, невесомыми светлыми локонами личико пьяного херувима. Только очень крупного. Крепкий подбородок, румяные щеки, сочные губы, крепкий, короткий нос.

— Кто вы такие? Назовите ваши имена. Или я познакомлю вас с Брунгильдой.

Странное оружие, гуднув, описало в воздухе восьмерку и громко шлепнулось обратно на сгиб левой руки, толщина которой наводила на мысли о медвежьих окороках.

Коней шатнуло назад мощным пивным духом. Судя по запаху, пиво было хорошим. И его было много. Выпито.

— Не вижу причин отказать тебе, о, обладатель странного оружия. Зовут меня Тивас. Я Маг и Колдун, целитель и изыскатель.

— Клирик, значит, — классифицировал его блондин.

— А это мой спутник, странствующий воитель. И имя его Саин, сын Фаразонда.

— Ронер, — произнес владелец секиры непонятное слово. — А кто твой господин?

Но Тивас велеречиво пресек допрос.

— Назовись же теперь ты сам, о, воин, загораживающий дорогу искателю истины и хранителю его покоя. Или есть причины, по которым ты предпочтешь скрыть имя свое?

— Я Унго дор Анненхейм, фавор полусотни околов, ранк аладара Лайхштосса. И повторю вопрос, — возвысил он голос, — кто вы. Почтенные клирики в моей земле не держат под седлом таких зверей и не могут похвастаться таким размахом плеч. Да и спутник твой не похож на простого ронера. Больно уж породист.

Тивас повел носом.

— Я чувствую в воздухе аромат чудесного пива. Не поделишься ли своими запасами с уставшими путниками? Хотя и у нас найдется чем усладить твой вкус. За трапезой ответы легче находятся, чем на дороге. Убери же оружие и насладимся беседой, — и легко спрыгнул с коня.

Или мужчина был доверчив, или вопросы безопасности его не беспокоили вовсе, но идея совместной пьянки пришлась ему явно по сердцу.

Обустройство лагеря вообще-то совсем не праздничная процедура. Особенно если вы не в однодневном походе. Мероприятие это достаточно нудное. Коней надо расседлать, протереть, накрыть, к мордам торбы привязать, водички немного дать. Хорошо хоть наш новый знакомец додумался остановиться у ручья, и проблем с водой не было. Сам он, как я понял, мужчиной был неприхотливым и обустройством ночлега особо не занимался. Попил пивка и задремал на шкуре какого-то зверя.

Потом хворост надо насобирать, костер развести, ужин сварганить. И, как вы понимаете, всем этим пришлось заниматься мне, потому что Тивас ударился в дипломатию. Хотя, пока я занимался лошадками, этот дяденька с опаской подошел, поглядел и отошел. Наконец с хозяйством дела были завершены, и я устало уселся на седло, брошенное у костра. Над костром булькали два котла. Один был обычным походным котлом, в котором тушился подбитый мной заяц, а что готовилось во втором, я не знаю, потому как это был волшебный котелочек Великого Мага, и что там булькало, было известно только товарищу Тивасу. Мои сотрапезники времени зря не теряли. На чистой тряпице были выложены порезанный хлеб, сыр, мясо — это наше; распластанная на крупные ломти рыба угрожающих очертаний, какая-то плетенка, натертая красным порошком, длинная коса сыра и что-то вроде галет — это не наше. Стороны продолжали быть настороженными, но совместное приготовление к пьянке сближает, и настороженность уже сменилась повышенной вежливостью, которая, впрочем, могла смениться как дружескими хлопками по плечам, так и взвихриться веселой рубкой. В общем, шаткая такая ситуация.

Тивас по плечи залез в свою торбу и торжественно извлек здоровенную кожаную флягу, внушающую серьезные надежды своими размерами. Не забыл он и три костяные чаши, покрытые затейливым узором.

Унго легко поднялся и ушел.

— Обиделся, — предположил я.

— Подождем, — ответствовал мой индейцеобразный спутник.

В кустах захрустело, и к костру вырулил наш новый знакомый. В правой руке его была здоровенная глиняная емкость. Напряженные мышцы указывали на полноту сосуда. Он бухнул свою ношу рядом с нашей бутылью и уселся, не выпуская свое странное оружие.

Тивас торжественно разлил вино по чашам. Поднял одну на уровень глаз.

— Выпьем же напиток, который мы пьем лишь с друзьями, и смоем лед недоверия с наших сердец.

Я взял чашу. Наш новый знакомец помедлил, потом тоскливое непонимание в глазах сменилось выражением «была не была, эх», и ухватил емкость своей крепкой короткопалой ладонью.

— Дайте нам, Великие, верных друзей и сильных врагов, — и с этими словами медленно выпил налитое.

— Хорошие слова, — одобрил Тивас и влил в себя свою чашу.

— Пусть дороги наши ведут нас туда, куда надо нам, — присоединился я к собугыльникам.

Выпили.

— Странный напиток, — сообщил Унго. — Сладкий, как мед, легкий, как утренний воздух, нежный, как поцелуй матери, — прислушался к себе. Продолжил: — И прогоняет тоску.

— А ты поэт, о, воин, загораживающий дорогу, — заметил я.

— Плох фавор, не умеющий сказать хвалу своему воину и приятно оскорбить врага, — задумчиво, прислушиваясь к себе, ответил здоровяк. — А тут еще твой напиток веселит, как доброе зимнее пиво, темнолицый клирик. Давай же отведаем его. Хотя странно пить это свежее зимнее пиво здесь, сейчас, в середине лета.

С этими словами он с натугой приподнял свою баклагу, и в чаши полилось, радостно пенясь, густое, тяжелое, темное пиво.

Здоровяк наконец отложил свой убивательный снаряд и взял чашу двумя руками.

— Хороши ваши слова, приятен запах пищи. Да обласкает нёбо вкус этого напитка и обрадует сердце встреча с вами, — и в пару глотков опустошил свою чашу.

Мы не заставили себя ждать. Какое это было пиво!

Густое, как какао, горько-сладкое, терпкое, оно шибало в нос, как квас, и оставляло на языке сладкий карамелистый привкус. От удовольствия я закатил глаза. На Тиваса напиток тоже произвел приятное впечатление.

— Вы — люди, — радостно обличил нас счастливый пивовладелец.

— Да, — слегка озадаченно кивнул я головой, — люди.

Поучающе подняв указательный палец над головой, Унго сообщил:

— Духи пиво не пьют. Поначалу я уж подумал, что попал-таки в край Великих Воинов.

— С чего бы это?

— Не бывает таких людей, как вы, — словоохотливо пояснил он. — Клириком назвавшийся черен лицом и сед волосом, ты же лицом бел, как человек, но волосом черен. Ездите вы на жутких комонях, победа над которыми сделает честь любому живущему. Пьете нечеловечески вкусное нечто. И подумал я, что закончился путь мой земной, но непонятно мне было, как, заснув на морозе, попал я в Край Великих Героев, ведь дорога сюда открывается лишь павшим с оружием в руках воинам. — Он перевел дух. — Но пьющий пиво не может быть духом. Так говорят служащие Великим.

Железная у мужчины логика, стальная просто.

Жуть какой мужественный человек. Я бы вряд ли стал пить, да и вообще общаться с кем-либо, вызывающим сомнения в своей телесности.

— Так выпьем же еще, — радостно предложил Унго и тут же наполнил наши чаши опять.

— Да подарят нам Великие хорошие встречи. — С этими словами он опрокинул в себя очередной стаканчик и лучезарно нам улыбнулся.

— И что за дивная страна вокруг нас?

— Страна как страна. А как попал ты сюда, достойный?

— Странная и удивительная это история. Слушайте же. Я был приглашен на праздник по случаю приема в дом одного из моих десятников некоей особы из хорошей семьи. Мы хорошо попраздновали, и я отправился домой, в свою скалу, так как недавно тоже принял в свой дом одну особу, и ночь в ее обществе казалась мне предпочтительнее поздних развлечений неженатой молодежи. Благодарные хозяева навьючили моего окола угощениями. И, выпив прощальный рог освященного пива, я отправился в путь. По дороге я слегка задремал и проснулся от жары. Открыл глаза и нашел себя не среди льдов и сугробов, а посреди лета. Я почувствовал грусть, так как решил, что Великие забрали меня к себе и встреча с означенной особой не состоится уже никогда. Но кроме грусти я почувствовал головную боль. Если много пива пьешь, то иногда болит голова, — важно просветил он нас. — У людей же, ушедших в Край Великих Героев, голова болеть не должна. И я задумался — где же я? Чтобы смягчить боль, я вновь выпил немного пива и заснул. Проснувшись, увидел вас. Так где же мы, клирик? Что это за страна, воин? — Он протянул руку за наполненной Тивасом чашей, и на безымянном пальце правой руки блеснуло золотое с синим кольцо с вязью каких-то значков.

— Что за знаки на твоем кольце? — после очередной чаши вина спросил Тивас.

— Это древний девиз нашего рода. Великодушие.

Тивас многозначительно глянул на меня.

— Укрепи свое мужество, достойный, — начал подготовку Тивас. — Ибо сказанное мной может тяжко уязвить твой рассудок.

— Говори же, темнолицый клирик. Не томи мое сердце. Понятно мне, что не в своей земле я нахожусь. И облик ваш, и возители, и пища странная указывают на это. Где я?

— Не знаю, по чьей вине ты вырвался из своего мира, — информировал нашего нового знакомого Тивас, — но, владея знаниями тонкого мира, думаю, что смогу тебе помочь.

Я слегка напрягся, не предполагая, как наш новый знакомец отреагирует на это заявление. Однако агрессивностей Унго себе не позволил.

— Магия, — лишь проговорил. — А есть ли в этой земле кто-либо, кто сможет вернуть меня на родину?

— Пожалуй, я смогу. Но позже. Сейчас я не в силах. Потому что…

— Ни слова больше. Ты можешь. На все воля Великих. И коль попал я в этот мир и вы первыми встретились на моем пути, прошу вас взять меня в спутники. Ибо неведомы мне обычаи и традиции этой земли, а также рыцарский легус. Об этом отдельно тебя просить я буду, достойный Саин. Прошу, ознакомь меня с правилами, руководствуясь которыми общаются друг с другом люди хорошего происхождения. Ты — воин, и правила эти должны быть тебе знакомы. Но… — Он вдруг замялся. Продолжил задушевно так, явно не хотел обидеть: — В моей земле есть традиция, что поход ведет наиболее родовитый. И лик твой, и осанка, и ловкость в ношении оружия указывают на благородство твоего происхождения. Поэтому прошу — расскажи о своих предках, — коварно захитрил он.

Бедолага. Ему повезло. Он наткнулся в неведомых далях на осетина. А любой мой сородич легко выводит свою родословную ну если не от скифов, то уж от алан точно. Я не буду утомлять вас той качественной лапшой, которой художественно украсил уши доверчивого фавора. И когда он, абсолютно сраженный вольным пересказом «Сказания о Нартах», попросил меня представиться, «если нет обета на тебе, достойный, заставляющего скрывать свое звание», я с удовольствием, но скромно озвучил свои титулы:

— Саин, сын Фаразонда. Доцент. Магистр Ордена Тяжелых Мечей. Кандидат психологических наук. Мастер спорта по дзюдо. Майор резерва. Лауреат школьной олимпиады по истории, — чем поверг собеседника в глубокое умиление фактом общения со столь разносторонней и высокопосаженной персоной.

— Воистину, на все воля Великих. И я благодарю их, что, послав мне испытание пребыванием в чужом мире, одарили они меня встречей со столь родовитым воином. Прошу тебя, достойный Саин, на время пребывания в этом мире взять меня под свою руку и быть моим фавором.

— Это большая честь для меня. Клянусь честью и силой своей защищать тебя от врагов и невзгод мыслимых и немыслимых. И не принуждать к действиям, что противны будут твоей чести. Обещаю подвиги, но не обещаю славы. Обещаю победы духа, но не обещаю целостности телесной, ибо жизнь воина в руках Великих.

Мой экспромт произвел на фавора потрясающее впечатление, и он выразил его в привычном для себя стиле. Наполнил чаши пивом, поднял свою и сообщил, глядя на нас победительно:

— Я не ошибся. — С этими словами он перелил в себя содержимое емкости. — Когда встанет солнце, я покажу свое воинское умение, и вы будьте справедливы в решении, достойный ли вам достался спутник.

Тивас в продолжение нашей высокоученой беседы сидел с, скажем так, приоткрытым ртом. Но вовремя прикрыл его и возгласил:

— Так выпьем же!

Мы выпили все пиво и все вино. Язык не поворачивается называть эти потрясающие напитки столь прозаичными именами. Съели тушеного зайца и что-то вроде густого кулеша из Тивасова волшебного горшочка. Заяц привел отважного фавора в восторг, кулеш наполнил душу грустью, а желудок сытостью, «ибо именно так, могучие сотрапезники мои, готовила это блюдо особа из хорошего дома, приведенная в скалу моим отцом». Холодные закуски также канули в наши организмы, размолотые хорошими крепкими челюстями, и наступило время баиньки. К идее ночных дежурств Унго отнесся с полным непониманием, «ибо где-то в кустах бродит верный окол, и пусть не беспокоятся мои светлые собеседники — ведь мы разделили трапезу, и окол вас, конечно же, не тронет». В кустах действительно кто-то громко хрустел и активно хрумкал. Чем хрумкал, непонятно — сплошные кусты. После своей невероятно информативной речи гордый фавор полусотни околов улегся на свою шкуру и принялся распугивать живность звуками, рядом с которыми рык льва звучал как мартовское мяуканье котов.

Тивас завернулся в свою хламиду и уснул. А я истребовал у его волшебного котелка чаю и врубил процесс мышления. Но, как известно, утро вечера мудренее, а полный желудок не способствует интеллектуальным игрищам. Я заснул.

ГЛАВА 21

Когда утром мы с Тивасом собрали лагерь, наш новый друг поднялся, грациозно совершил несколько флягов и отправился на поиски воды. «Ибо истинный окол должен быть чист и свеж». К моменту, когда мы взнуздали лошадей и гадали, кто же всю ночь хрустел ветками в лесу и, по словам нашего благородного спутника, охранял наш сон, а также на чем собирается ехать наш монументальный друг, он появился мокрый и свежий, с верной Брунгильдой на изгибе руки.

«Какая любопытная традиция, — подумалось мне, — купаться в одежде. Просто бог гигиены…»

С него ручьями текла вода.

— На чем же ты поедешь, друг мой Унго?

— Ах, вы же не видели моего гордого возителя. Я право не так отважен, как вы, друзья мои, стараюсь держаться подальше от жутких комоней и езжу на обычном околе.

У меня в башке произошло некоторое смешение понятий. Неужели наш топороносец ездит на своем подчиненном? Я не преминул поинтересоваться. На что тот изящно махнул Брунгильдой, отчего воздух вокруг него загудел.

— Сотри с лица своего изумление. И мы, и наши возители всегда рядом с аладаром, а потому околы. Этот же всегда со мной, и звать его Хайгард. Он отличный воин и хороший товарищ. Сейчас я представлю вас, — повернулся к лесу, сунул что-то в рот. Издав на редкость мелодичный, невероятно нежный звук и обернувшись к нам, сообщил: — Он любит прекрасное.

Неостановимое хрумканье прекратилось, сменилось громким треском, и на поляну, послужившую нам ночлегом, вымчался любитель прекрасного. Честно говоря, вначале я принял это за броневик времен Второй мировой. Такой же ребристый, стремительный, преисполненный яростной мощи. Иссиня-черный кабан, вместо двух клыков — четыре, рыло в роговой броне, два ряда поперечных, два ряда продольных роговых же гребней, страшные мускулистые ноги изяшно завершают страшненькие когти. Что же у них там за кони, если эта жуткая скотинка считается смирным другом человека. Да, мелочь, конечно, но в холке этот красавец имел пару с лишним метров. Я понял почему наш спутник не озаботился необходимостью выставить ночной дозор. Оглядел нас этот зверь недоверчиво и сунулся фейсом в руки Унго.

— Будь же учтив, мой верный соратник, — слегка хлопнул его по репе фавор, — и познакомься прежде с нашими спутниками и союзниками. Они добрые люди. Какие воины — не знаю. Мы будем сопровождать их.

Зверюга подошла и сунулась нам в руки по очереди. При этом доброжелательно хрюкнула. Но на коней покосилась с большой опаской.

Мне в голову пришла одна мысль, и я решил ее немедленно проверить.

— Почтенный Хайгард, хочу представить тебе своего спутника. Это Тивас. Он маг и колдун, Великий. А это его конь. Не комонь. Конь. Его зовут Айдрах. Он не опасен для друзей. А ты наш друг. Я — Саин, сын Фаразонда. Это мой конь, его звать Хартаг. Он тоже твой друг.

Хайгард доброжелательно, но не очень доверчиво хрюкнул. Похоже, зверюга была разумной.

— Он признал вас, друзья мои, — обрадовался Унго и провозгласил: — А теперь я подготовлюсь к дороге, — и достал из-за второго гребня какой-то сверток.

Встряхнул — и на его плечах засверкал тяжелый чешуйчатый доспех с высоким хаубеком. Извлек оттуда же шлем с забралом почему-то в форме лошадиной головы с лошадиной же гривой. Взгромоздился в седло. Повесил Брунгильду на специальные крючья на поясе, добыл из очередного закутка своего скакуна шикарную обоюдостороннюю алебарду, похожую на глефу, с клинками, как у лунного меча, но в пару раз длиннее и тяжелей, и вздел ее над головой.

— Я готов.

Услышав эти слова, коняжка повела себя странно. Торчащие ребра первого гребня с хрустом отошли назад, и Унго оказался практически в непробиваемой башне. С таким танком путешествовать было, конечно же, спокойнее.

Потом мы решили порадовать друг друга талантами. С нашей стороны выдвинут был я, наверное как человек, регулярно занимающийся спортом. День мой обычно начинался с джигитовки… Мой нынешний организм был весьма послушен, однако вся эта вольтижировка… Теперь я знаю, что на самом деле это плохое слово. Мало того что от езды верхом задница моя стала крепче кулаков, и связки и мышцы мои стали гораздо гибче и эластичнее, и только благодаря этому мне удавалось проделывать все эти каскадерские штучки. Я был вынужден перепрыгивать через коня. На полном скаку. Пролазить у него под брюхом. На полном скаку. Уверяю вас, зрелище проносящихся рядом с организмом тщательно подкованных копыт бодрит. Весьма. Я научился доставать с земли платок. Естественно, не слезая с седла. В самый первый раз, в процессе осуществления этого маневра, я так и застрял в загадочной позиции, в которой и пребывал, пока мой гуру не вздел меня за шиворот в седло. Удалось мне научиться и прикидываться мертвым. Это когда, судорожно держась носком ноги за перехлестнутое стремя, ты изящно волочишь руками по земле. Опрометчиво проделав первый раз это упражнение, не надев перчаток, я сделал ряд малоприятных открытий. Очень обдираются кисти рук. Занозы и колючки удаляются долго.

Затем, помню, Тивасу взбрело в голову научить меня размахивать выданным мне бастардом, сидя на коне. На полном скаку. На земле вообще-то я был неплох. Но как поется в известной песне, «мы преодолеем». Мы преодолели. Так что теперь я лихо рубил лозу, не сходя с седла. От отсекания конечностей и какого-нибудь еще членовредительства меня спасали только навыки, заложенные в мой новый организм.

Потом наступило время поражения целей на значительном расстоянии. В свое время добрый Тивас потоптал мое высокое мнение обо мне же любимом как о специалисте в области метания колюще-режущих предметов. И теперь каждое утро этот садист развешивал небольшие такие чурбачки на веревочках и раскачивал их, а ваш покорный слуга должен был их поразить. На полном скаку. Сей факт меня потрясает буквально до смерти, но смех ситуации заключается в том, что в какой-то момент я стал в них попадать.

Для кавалерийской рубки больше подходили два гибких клинка, изящно спрятанных в широком поясе на моей мощной талии. С ними Тивас тоже рекомендовал не стесняться. Я и не стеснялся. С ними в общем-то было полегче. Все-таки генетически привычное оружие. Гурда, она и в Африке гурда. Еще на заре туманной юности дед со товарищи с умилением наблюдали, как их достойный потомок жизнерадостно размахивал шашкой, и с годами этот потомок, то бишь я, изрядно преуспел в этом достойном умении. Во всяком случае, мне так казалось.

Так что утром следующего за ознакомительной пьянкой дня ваш покорный слуга активно поражал воображение нашего топороносного знакомца означенными выше трюками. Ему очень понравилось. Особо его умилил фокус, выполнение которого меня ежеразно приводило в душевный и телесный трепет. Заключался этот фокус в следующем. Надо воткнуть бастард в мишень. Она небольшая, с ладонь размером, размещается на дереве на высоте примерно трех с половиной метров. Сложность заключается лишь в том, что ветви дерева Тивас путем своих магических экзерсисов заставляет активно двигаться. И упражнение, как вы понимаете, надо проделать… Правильно. На полном скаку. В прыжке. Меч бросать нельзя. Как утверждает вождь и учитель, это единственный метод поражения неоднократно упомянутых вагигов. Однако после единственной встречи с реальным представителем этого загадочного племени методика эта вызывала у меня серьезнейшие сомнения. Но спорить с наставником не стоило, умение всякое может пригодится.

Выдернув из жесткого тела лесного великана меч, я вдел его в ножны и, взгромоздив свое измученное тело в седло, подъехал к благодарным зрителям. Тивас смотрел на меня по-доброму. Как дедушка Ленин.

— А каково умение, бытующее на твоей родине, Унго?

— Вы хотите, чтобы я показал вам свое смертоносное умение? Я рад, — и свеженанятый легким пинком бросил Хайгарда вперед.

В пару секунд преодолел небольшой луг и врезался в стену деревьев. Как Унго выдернул из креплений свою алебарду, я не видел, но видел, как с шумом и грохотом стали валиться пообок деревья почти с телеграфный столб толщиной, срезанные чисто, как лоза для рубки. Описав небольшой круг и выполнив план по лесозаготовке среднего леспромхоза, Унго вбросил алебарду в крепления и одним прыжком оказался на земле с Брунгильдой в руках. Несколько флягов, и он уже опять у деревьев взвился в воздух, и средней толщины деревце начало заваливаться, срубленное одним страшным ударом, а Унго заметался, как смазанная жиром молния, среди ветвей падающего дерева, в неимоверных прыжках отсекая одну ветвь за другой.

На стволе осталось две или три ветви, когда дерево таки упало наземь, а наш героический фавор уже стоял в нескольких шагах. Секиру он держал параллельно земле. Громкий щелчок — и верхняя ее часть вместе со страшными полукружьями лезвий, разматывая тонкую цепь, устремилась к одинокому дереву метрах в восьми от бенефетанта и с громким чмоком прошибла его насквозь. Резкая волна по цепи — и дерево с грустным треском раскалывается, а секира с визгом рубит жестчайший кустарник, продираться сквозь который пожелать можно только врагу. Пролетая между двух молодых деревьев, каким-то странным образом почти перерубает оба так, что они остаются висеть только на тонюсеньких лоскутьях коры, походя разваливает крепкий пень и, содрав старое гнездо с дерева, успокаивается в руках у счастливого обладателя чудной игрушки.

— Охренеть, — высказал я общее мнение.

В китайских фильмах я видел кудесников, демонстрирующих искусство гибкого копья, но там был такой маленький остренький наконечничек, а наш кунфуист, пожалуй, особо не напрягаясь, и тяжеловооруженного воина развалит.

Тивас кашлянул.

— А как это называется?

— Смертоносное умение, — удивленно глянул на него Унго. — Нас учат этому с раннего детства.

— А Брунгильда?

— У каждого дома свои секреты, скрытые от чужих, но теперь достойный Саин — мой фавор. И знать он должен мое умение. С помощью наших звенящих сестер мы легко взбираемся на кручи и на стены. За то особо ценимы аладаром. Люди нашего дома берут крепости. Нет нам равных и в их обороне.

— А как же… — И я указал на алебарду.

— Это умение любого окола. Мало кто устоит против фаланги роардов. Однако, когда строй рассеян, врагов надо убить как можно больше.

— Слабо представляю себе воинство, могущее удержать атаку даже полусотни таких как вы, Унго.

Унго слегка смутился.

— Есть враги, что могут выстоять.

Мне совсем не захотелось знакомиться с этими врагами.

— Большая честь противостоять околу на роарде, еще большая — победить его, — воздев палец над головой, выдал очередной афоризм Унго. — Однако умелый окол хорош и без оружия. — И закрепив Брунгильду в зажиме на спине Хайгарда, он отошел от нас на пару шагов.

Резко хлопнул и превратился в вихрь ударов, атак и уходов. В его движениях не было змеиной гибкости кунфуеров, жесткого напора каратеков, медвежьей жесткости русбоя. Это могло напомнить летающих тэквандистов, если не было бы столько артистично. Унго изредка отталкивался от земли, все остальное время проводя в воздухе. Дяденька в полтора центнера весом, без какой-либо закономерности размахивающий конечностями, мог бы показаться комичным, если бы не стонущий под страшными ударами воздух, если бы не неуловимые смазанные движения, завершаемые жесткой фиксацией, если бы не непредсказуемые продолжения атак, если бы не лихие удары из абсолютно невероятных положений в не менее невероятных направлениях.

Дыхание воздушного акробата почти не сбилось, когда он в пару флягов оказался рядом с нами.

— Окол должен уметь биться и на расстоянии. — И с этими словами достал из очередной складки на своем транспортном средстве небольшой арбалет.

Изящной игрушкой смотрелся тот в мощных ручищах товарища фавора до тех пор, пока, резко защелкав, не выпустил с десяток коротких толстых стрелок, почти по оперение засевших в древесине нестарого дерева метрах в сорока от нас почти идеальной линией.

Опасный у нас был спутник. Весьма опасный.

Да собственно, и ситуевина у нас была такая. Не будешь опасным — сам дурак. Как говорят в американской морской пехоте: «Будешь выглядеть как пища — тебя съедят». Друг же наш если и выглядел как пища, то уж весьма-таки экзотичная. Что-нибудь, но обязательно в глотке застрянет.

— Это тоже умение каждого окола? — позволил себе проявить любопытство Тивас.

— Жаль, но не каждого. Оружие это весьма дорогое. Зовется голкас. Ваш соратник получил его из рук самого аладара. Как один из лучших. У обычных околов оно стреляет лишь раз. Затем требует перезарядки. И не все владеют им столь умело, — без лишней скромности закончил Унго. — Иначе никто бы не смог противостоять воинам аладара, — с легкой грустью добавил он.

«Да, не все так просто у вас, дружище», — подумалось мне.

Порадовали мы друг друга нашими талантами, собрались и поехали навстречу свершениям.

Ближе к полудню равнина сморщилась холмами, и ехать нам пришлось уже с большей опаской, кто ж его знает, что там за следующим взгорком.

Нашего нового спутника интересовало совершенно все. «Что здесь произрастает?», «Сколь многочисленны селяне?», «Плодородны ли земли?», «Сколь много селяне отдают владеющим оружием за защиту от недобрых людей и злой нечисти?», «Оружны ли селяне и владеют ли знанием о военном строе?» На все эти вопросы он получал подробнейшие ответы от нашего чернокожего информатория. Насколько я понял, существовала здесь любопытнейшая социальная организация, чего-то схожего в истории моей родной реальности не имевшая. Что-то совершенно идеальное. Идеальные крестьяне, идеальные лендлорды, даже разбойники и те вполне идеальны. Героические отцы-утописты могут отдыхать. Их модели бытия рядом с тем, что здесь расписывает добрый дядя Тивас, просто бандитский Гарлем какой-то. Все довольны и всем хорошо. Я так напрочь не могу понять, как в этом мире, похожем на наидобрейший компьютерный квест, мог появиться какой-то парнокопытный гад, который умудрился затеять всю эту бучу. Пока еще у меня не было возможности пообщаться с аборигенами, владеющими свежей информацией, но то, что я слышал от Тиваса, а ему мне пока нет никаких оснований не доверять, говорило за то, что это действительно чрезвычайно выверенный, жестко, возможно даже искусственно, сбалансированный социум. В макросоциологии я, честно говоря, слабоват, но неприличное количество фантазийных произведений, прочитанных вашим покорным слугой, заставляют сделать грустноватый вывод. В каждом идеальном или хотя бы стремящемся к идеалу обществе может найтись индивидуум или группа таковых, которым не нравится существующее положение вещей. Так, скорее всего, получилось и здесь. Слишком мало информации для того, чтобы делать какие бы то ни было выводы.

Кто это мог сделать? Кто-то, кто может отвечать целому ряду требований. Это должен быть человек достаточно могущественный, настолько, чтобы до момента захвата власти располагать возможностью укрыть от взоров благодарных зрителей множество статистов.

— Обрати свое высокое внимание, достойный Саин, на странных людей, преграждающих нам путь.

Я отвлекся от горнего и обнаружил, что мы действительно стоим и не с вульгарной целью отдохновения, а потому как дальше нас не пускают. Поперек дороги стояли восемь верховых с легкой небритостью на физиономиях. В кажущихся несерьезными кольчугах они тем не менее агрессивно направляли на нас предметы, классифицированные мной как копья, прикрывали свои грудные клетки железными щитами и недобро поблескивали на нас глазками из-под кольчужных же капюшонов, всячески демонстрируя неодобрительное отношение к нашему присутствию. Я был озадачен. Эти ребята не подходили абсолютно ни под одну категорию лиц, о которых мне говорил наш духовный лидер.

Как было указано выше — это мир символов. И цифры восемь в иерархии символов не было. Разбойники перемещались тройками. Вооружены луками и короткими мечами. Рыцарские разъезды — один лидер, тяжеловооруженный кавалер, и четыре латника. Великие бродячие воины странствовали исключительно в одиночку, в связи со вздорностью характера, бились только пешими и коней использовали лишь в качестве средства передвижения. Рудокопам здесь так вообще делать нечего. А перед нами стояли вояки, которых здесь быть просто не могло. Какие-то лихие хевсурские парни. Почему хевсурские? Не знаю. Наверное, какие-то ассоциации с грузинскими историческими фильмами. Шикарные, доложу я вам, были боевички.

Но вот реальная ситуация была угрожающей. Я глянул на великого чернокожего вождя и поежился — лик его был недобрым. Его, видно, встреча тоже не зарадовала.

Тивас тронул шенкелями коня, и тот сделал несколько шагов в сторону стоящей клином восьмерки.

— Я Тивас, Великий…

— Бей их! — рявкнул передний и с места бросил коня в галоп.

Я, в общем-то, и читал, и слышал от старших, что кавалерийский бой — это нечто молниеносное, но не предполагал, что настолько. Впоследствии я недобрыми словами вспоминал автора статьи, утверждавшего, что предки наши были и телом послабее, и реакция у них значительно помедленнее.

Действительность оказалась несколько иной. Пока человек будущего, мощный телом и молниеносный в реакциях, столбом сидел на своем скакуне, события разворачивались следующим образом. Левый крайний нападающий Унго решительным образом продемонстрировал превосходство своего транспортного средства и личного боевого искусства. За доли секунды добряк Хайгард набрал бешеную скорость, снес и буквально размазал по покрывающему дорогу булыжнику среднего из противников, головы двум другим снес вообразивший себя вертолетным винтом Унго. Как выяснилось, некоторым минусом этого потрясающего боевого тандема оказался большой радиус разворота, и, вздымая клубы пыли, древний танк умчался вперед.

Тивас, человек, как видно, имеющий опыт такого рода встреч, шарахнул навершием своего посоха предводителя по голове, отчего тот мгновенно изменил планы по нашему немедленному побиванию и поник в седле. Другого наш гуру выпихал с коня, да так ловко, что тот шлепнулся наземь и затих симпатичной такой блестящей кучкой. Третьему отношение Тиваса к его соратникам абсолютно не понравилось, и он закружил вокруг нашего духовного лидера с явным желанием ткнуть его своей пикой, но наш центральный нападающий был решительно против и норовил треснуть агрессора по его буйной головушке. Так они и кружили.

Наибольшую радость нападавшим доставил ваш покорный слуга. Узрев печальную участь большинства своих собратьев и, очевидно, расценив мою остолбенелость как некую тайную методу сокрушения конных супостатов, злодеи решили расправиться со мной показательно. Пришпорив коней, они направились ко мне с явным намерением оспорить мою концепцию конного боя. Зрелище, должен я вам доложить, потрясающее. Прямо на тебя несется двухголовое существо, в моем случае два, при этом прет перед собой здоровенное острое лезвие. Я сделал два мудрых дела. Во-первых, защелкнул забрало шлема и вытянул свой мощный меч. Злодеи ударили почти одновременно. Я был как скала. Первое копье сломалось о мой мощный торс и звездануло сломанной половиной по голове. Зато второе не сломалось. Этот двойной удар поднял меня из седла, и человек другого мира гордо воспарил. Парил я недолго и сильно хлопнулся той частью спины, где она теряет свое благородное название, о твердую поверхность дороги. Меня несколько раз перевернуло. В процессе кувыркания я понял, что очень тепло отношусь к огнистым змеям. Поняв это, я в очередной раз кувыркнулся и хлопнулся лицом вперед.

Я был раздражен почетной встречей и решил отмстить сим хазарам. Меч занял свое место за спиной.

Я вдруг понял, что не для таких встреч обнажается подобное оружие. Двое, свергнувших меня с коня, уже возвращались. Один, отбросив бесполезный обломок копья, раскручивал блестящий клинок, готовя его для рокового для меня удара. Его вырвала из седла встреча лбом с рукоятью метательного ножа.

Второй, вознамерившись повторить удар копьем, вдруг почувствовал, что копье повело не туда, острие вошло в землю. Следуя законам физики, дальше он передвигался уже без коня и шумно повторил мой подвиг столкновения с поверхностью дороги, но не так эффектно и удачно, как я, потому как не встал.

Рядом раздалось бодрое цоканье.

— Изящно и убедительно, друг мой, — раздался голос Унго, — повторюсь, изящно и убедительно. Вы — великий воин. Как умело вы дали возможность этим юным воинам показать свое мастерство и как изящно подчеркнули свое превосходство зрелого воина. Да. Мне надо поучиться у вас. Такая решительная победа. Без пролития крови. Почти не применяя оружия. И оба соискателя живы. Да, друг мой, в вашем случае стыдно говорить о мастерстве. Это — искусство.

— Да и вы, друг мой, были весьма убедительны.

— Не надо, не успокаивайте меня, — поднял руку Унго, на румяном лице которого не было ни следа раскаяния, — мы рассердились, не сдержали гнева оттого, что эти смелые воины, — кивнул он в сторону кровавых ошметок, — даже не произнесли слов вызова. Бросились предательски. Как разбойники. У нас не любят разбойников.

— У нас тоже.

— Мы обычно надеваем им на ногу колодку и оставляем вне скалы. Конечно, даем оружие. Нет, не такое, — он хлопнул по Брунгильде, — и не такое, — качнул своей чудовищной гвефой. — Меч или топор. Если день и ночь он остается живым, то значит, он прощен нашими богами.

— И что же, вы отпускаете такого?

— Он прощен богами, но не людьми. С него надлежит снять колодку, и он может биться с любым околом. Но на моей памяти еще никто не бился.

— Отчего же?

— Видите ли, друг мой, в наших краях чудесная охота. Но охотиться на белого волка с колодкой на ноге сложновато, вы не находите, почтенный Саин? — И он коварно подмигнул мне.

— Вставай, вставай. Хватит прикидываться, — ткнул он глефой копьеносца.

Тот с трудом вздел себя на колени, задумчиво помотал головой. Изумленно оглядел себя, меня, достойного Унго на Хайгарде и гордо упал в обморок.

«Сотрясение мозга», — про себя констатировал я и отправился проверить первого поверженного. Нож угодил туда, куда я и метил. Прямо в середину лба торцом рукояти. Кольца кольчужного капюшона слегка вдавились в месте удара в кость, рассекши кожу, но голова, похоже, была цела. Крепкая такая голова. Нож я прибрал.

Подъехал Тивас. Скинул лежащего поперек седла предводителя окольчуженных. Без пиетета скинул. А я его без пиетета воздел на ноги.

— Кто тебя послал?

Забрало я не поднял. Забрало, как я уже указывал, специфичное. Да еще плюс эффект резонанса. Мужчинка решил сомлеть.

— Смотри сюда, — бичом щелкнул голос Тиваса. — Знаешь, кто я?

Мужчинка потупил глазки. Пришлось его встряхнуть.

— Я знаю, кто вы, — угрюмо ответствовал наш визави, глянув на Тиваса.

— И чей же ты такой шустрый? — умилился тот.

— Да уж не твой.

— Ты, похоже, плохо знаешь, кто я. Не хочешь говорить — молчи.

И величественно так простер руку. Что вы думаете, он шутил? Ничуть не бывало. Кроме нечленораздельного мычания, изо рта злодея звуков более не исходило. Он схватился за горло. В глазах плескался ужас. Мужчинка оказался опять близок к обмороку. Я, честно говоря, был лучшего мнения о средневековых душегубах. А тут институт благородных девиц какой-то, право слово.

— Хочешь говорить — говори, — пожал плечами Тивас.

— Лагмара Рыжего, — выпалил тот.

— И что ж это за зверь такой?

— Господин сотник.

— Чудесно. И чего же он сотник?

— Сотник Внутренней Стражи.

— Прелесть какая. И что это такое?

— Внутренняя Стража есть оплот борьбы со смутьянами, бродягами и мошенниками.

Тивас явно наслаждался разворачивающейся ситуацией.

— Как звать тебя?

— Дагобер.

— И кто же ты будешь, Дагобер?

— Я харсог, Хозяин своего меча, — приободрился допрашиваемый.

— Никогда не слышал о харсогах, — удивился Тивас. — Откуда ты?

— Мы живем в горах Алатара.

— Бред какой-то, — поморщился седой наш вождь. — Не знаю таких гор. А как попал сюда?

— Арфаны купили наши мечи, — с мрачноватой гордостью сообщил пленник.

— А на нас зачем напал?

— Господин сотник приказал всех, кто со степи ехать будет, бить.

— И многих ты, помет говяжий, побил?

Солдат удачи грустно опустил голову. Мы оказались не первой бедой на его пути. Сегодня утром он вышел со своим десятком сменить предыдущий патруль. Но из десятка им навстречу выехали всего двое. Оказалось, что в процессе патрулирования их десяток надумал установить личность некоего лорда, который осуществлял конную прогулку с парой бодигардов. Воодушевленные своим численным превосходством сотрудники Внутренней Стражи решили похамить. Лендлорд возмутился, и те двое, что встретились нашему пленнику, спаслись лишь благодаря резвости своих скакунов. Отважный Дагобер повел объединенный отряд на место схватки, но, к счастью своему, недоброго лендлорда не застал. А обнаружил лишь тела своих сослуживцев. А когда они стали предавать тела земле, предварительно освободив от всего лишнего, к месту боя подъехали еще два каких-то нахала. Один побольше, второй поменьше, и в циничной, надо полагать, форме стали выяснять дорогу в ближайший населенный пункт. Когда же находящиеся в глубокой грусти сотрудники Дагобера потребовали от них оплатить искомые сведения, проезжающие повели себя совершенно невежливо.

Тот, что побольше, вышиб из седел троих длинной железной палкой, да так успешно, что их тоже пришлось предавать земле, а тот, что поменьше, всадил еще одному стрелу в глаз, отчего тот и скончался. Погрозив пальчиком воинам Внутренней Стражи, проезжающие проехали, а расстроенный Дагобер со товарищи отправился к месту патрулирования и обнаружил там нас. С чего в его тупую голову пришла мысль, что мы можем оказаться добычей, я не знаю. Чем завершились его меркантильные поползновения? Очередной бедой.

— Друг мой Саин, обрати внимание на то, что делают эти дети грязи, — с высоты своего скакуна обратился ко мне Унго.

Недобитые дети грязи ловили лошадей.

— Да пусть убираются.

— Они не собираются убираться. Они собираются напасть на нас.

Злодеи оказались отнюдь не трусами. Взгромоздившись на лошадей, они всерьез собирались попытать счастья вторично.

Хайгард развернулся прыжком.

— Сейчас… — начал было Унго.

Из-за поворота на роскошном гнедом коне появился всадник. Ему было весело, и весельем своим он щедро делился с окружающими путем громкого распевания чего-то очень жизнерадостного. Подыгрывал себе любимец муз на каком-то инструменте, сделанном в виде треугольною лучка со струнами, из которого ему неизвестным науке способом удавалось извлекать достаточно мелодичные и весьма бодрящие жизнерадостные звуки. Увидев нас всех, он остановился, и хотя песнь орать перестал, но продолжил услаждение нашего слуха своим музицированием.

На сгибе правой руки его уютно устроилось длиннейшее копье, судя по блеску целиком металлическое с очень живописными лохмотьями по всему древку. Из-под левой руки торчала рукоять нетолстой дубины, обмотанной в несколько слоев кожей. Левое плечо украшала длинная рукоять меча, а из-за правого выглядывали солидные такие стрелы с большой, наверное, палец толщиной. Длинный, ниже колен, шишковатый доспех, длинный острый шлем с поднятой личиной чудом удерживался на затылке.

Широкоплечий мужчина, свитый из длинных мышц. Приятное лицо. Крепкий, торчлявый подбородок, улыбчивые губы, ровный, с легкой горбинкой нос, лениво-сытые карие глаза, тонкие соболиные, больше приличествующие девушке, нежели мужчине, брови.

Рядом встал заводной конь, поверх тюков лежал немаленький стальной щит.

Злодеи, увидев весельчака, совершенно явно сникли, но топорщиться копьями не перестали. Допрашиваемый побледнел еще больше. Визитер же рассматривал развернувшуюся картинку с большим интересом.

— Это он, — выдохнул Дагобер. — Тот богатырь с копьем.

Абсолютно игнорируя сбившихся в кучу местных полицистов, всадник безбоязненно направился к нам. Хайгард с хряском закрыл своего хозяина в боевой башне.

— Ходите невредимыми, люди, — приветствовал нас музыкант. — Эти неудачные дети своих матерей и вам преградили дорогу?

— Не очень успешно, как видишь, — указал я рукой на следы буйства товарища Унго.

— Не я ли говорил тебе не останавливать людей? — поинтересовался копьевозец у плененного нами. Тот угрюмо качнул головой. — Не я ли говорил тебе, что закончишь ты свой жизненный путь не оплаканный внуками? — вопросил он вторично. Дагобер заскромничал и промолчал. — Не говорил ли тебе я, что смерть ты примешь от моей руки, если будешь брать плату с людей, проезжающих этой землей? — возвысил он голос.

Повисла пауза. Я не хотел, чтобы конный бард изничтожал наш источник информации, но и драться с этим парнем у меня особого желания не было.

— Тебя наказали боги, — сообщил нашему пленнику незнакомец. — Ты спешен, обезоружен, пленен. И жизнь твоя принадлежит победившим тебя, — заклеймил он окончательно местного сотрудника ГАИ. Затем обратился к нам: — Эти странные люди потребовали плату за проезд. Я не хотел бить их, немного поучил копьем, но они оказались дурными воинами и умерли, упав на землю. Не стоит садиться на коня, если не умеешь падать с него. А еще одного мой побратим убил, пробив его голову стрелой. Тот оскорбил его. Плохие воины. Мы видели начало вашего боя с того кургана и поспешили сюда. Но помощь наша не понадобилась. Таким достойным людям эти вороны не помеха. Я видел твою атаку, воин, — обратился он к Унго, — ты полил мое сердце медом. Какой удар скакуном, какие чистые удары клинками. Прими мое восхищение, — приложил он ладонь к сердцу.

Польщенный Унго поклонился в ответ.

— Если ты отставишь свое варварское копье, я готов биться с тобой, — вдруг заговорил Дагобер.

— Ты не можешь биться со мной, — пояснил ему наш визави, — ты — пленник, и нить твоей жизни в руках у этих достойных. Они побили вас, смеясь.

— Я отпускаю тебя, — сказал вдруг Тивас пленнику. Тот недоверчиво посмотрел на него. — Да, отпускаю. Не буду накладывать на тебя заклятия. Но дам совет. Бери своих воинов и уезжай. Лорд не простит твоему Лагмару нападения на себя. Ты видел, как бьются лорды?

— Видел.

— Уходи. — И повернулся к нашему новому знакомцу: — Я — Тивас. Люди этой земли зовут меня Магом и Колдуном, но я целитель и изыскатель. Благодарю тебя за желание помочь нам.

— Я — Хамыц. Я — воин. Я — певец. Со мной мой побратим. Имя его Баргул. Он человек Шань. Он великий стрелок. Сейчас он смотрит на тех недостойных поверх своей белооперенной стрелы.

— И на нас тоже? — поинтересовался я.

— И на вас тоже, — не стер улыбки с лица Хамыц.

— Я — Саин, сын Фаразонда. Я люблю ехать верхом и смотреть на земли, что открываются мне.

— Я — Унго, — загрохотало сверху, — фавор… — Тут Унго в очередной раз перебили.

— Я вызываю тебя, — раздалось вдруг.

Мы повернули головы и увидели Дагобера уже верхом на гарцующей лошади и обвешанного воинскими аксессуарами.

— Извини, достойный Унго, — приложил длиннопалую ладонь к сердцу Хамыц. — Я дал слово этому человеку. Я вернусь быстро.

Скинул ремень заводного коня, поднял гнедого на дыбы, тот развернулся на месте и прыжком сорвался в галоп.

— Он самоуверен, этот воин, — задумчиво гуднул товарищ фавор.

— Сейчас увидим, насколько обоснованно, — сказал я, а сам подумал о том, что означенный Баргул из укрытия пока так и не появился.

Хамыц отъехал метров на пятьдесят и развернул коня.

— Ты просил, чтобы я бился без Высокой Сестры. Хорошо, — и вбил торцом копье в землю. — Я готов.

Предусмотрительный Дагобер вооружился как положено. Прикрыв грудь щитом, наставил копье и послал коня вперед. А Хамыц тем временем обнажил меч. Обнажение длилось долго и когда закончилось в руках его оказался длиннейший клинок ярко-синей стали. Он крутанул его. Раз. Другой. Дагобер промчался уже две трети расстояния, когда гнедой Хамыца, опять прыжком, бросился в атаку. Синий меч выписывал какие-то малопонятные фигуры, укрывая нашего певуна со всех сторон. Они встретились. Дагобер ударил. Дважды яростно блеснул меч, и копье превратилось в коротенький обрубок, четко срезанный как спереди, так и сзади. Злодей отшвырнул бесполезный обломок, но вместо того чтобы развернуться, пришпорил коня и погнал его туда, где стояла Высокая Сестра Хамыца. Тот как раз развернулся, люто гикнул, гнедой распластался в полете. Но злоумышленник уже достиг цели. Вырвал копье из земли и чуть не грохнулся с коня, перекособоченный жуткой тяжестью. Он выронил копье, и Высокая Сестра рассерженно зазвенела о камни. Но мститель был уже рядом. Дагобер успел выхватить клинок. Однако Хамыц уже ударил. Такие удары не отбиваются. Когда вас так бьют, единственное средство спастись — это быть как можно дальше от того места, где вас так бьют.

Конь присел от страшного удара и, шатаясь, выпрямился, а то, что было Дагобером, соскользнуло двумя кусками мяса по обе стороны седла, тоже почти разрубленного надвое. Хамыц как-то странно взмахнул мечом, с него полетели красные капли, с размаху сунул его в ножны и, наклонившись, подхватил Высокую Сестру.

Деятельные соратники Дагобера решили выйти из ступора и атаковали сокрушителя их военного лидера, но их порыв был пресечен самым решительным способом. Какие-то белые росчерки сверкнули в воздухе, и четверо атакующих почти одновременно вылетели из седел. Во мне окрепла уверенность, что Баргул один, как минимум, в двух лицах, но из-за деревьев показался невысокий крепкий конек, на котором как влитой сидел коренастый паренек в кожаном доспехе и римском шлеме, заляпанном, очевидно, в целях маскировки неизвестно чем.

— А вот и Брат мой, Баргул, — информировал нас подскакавший Хамыц.

Молодой, лет двадцати, паренек, свежая физиономия то ли смуглая, то ли немытая, веселые щелочки глаз, улыбка во все зубы. Не слезая с коня, собрал стрелы и подъехал к нам. Приложил руку к груди.

— Пусть ровной будет ваша дорога, достойные.

Баргул повернулся к лесу, пронзительно свистнул, и из-за деревьев, весело постукивая о землю копытами, вышла шестерка коней. Впереди бодро топотал конек-горбунок, маленький, коренастый, злющий, а за ним на поводу уныло покачивались остальные, придавливаемые тяжелым грузом.

— Не купцы ли вы, отважный Хамыц? — спросил Тивас.

Тот в ответ с удовольствием захохотал.

— Ай, правду ты сказал, чернолицый, ай, правду, — хлопнул себя ручищей по колену. — Купцы мы и есть. Только, бывает, золотом платим, а бывает, и сталью. Как случается, так и платим.

«Ну вот, — подумал я, — теперь и разбойников встретили, только опять каких-то неправильных».

— Зачем так грустно смотришь на меня, достойный Унго. Не разбитчик я, не думай. В балце мы с моим побратимом были. Теперь домой возвращаемся. Подарки везем. Вот брата моего женить хотим. А у них традиция есть — за жену подарок большой отдавать надо. К румам ездили, хорошую добычу взяли. Недавно коней хороших без седоков встретили. Вот с собой ведем. Будет Бейболат доволен. Отдаст за Баргула одну из дочерей своих. А, побратим?

Лучник белозубо улыбнулся.

— Плохо мы говорим, — вдруг решил Хамыц. — Неправильно. В одном бою с одним врагом бились, а чашу вина за это еще не подняли. — Он привстал в стременах, огляделся. Повернулся к нам: — Близко совсем место хорошее я вижу. Пойдем лучше там поговорим. Эй, брат мой младший, — возгласом оторвал он Баргула от лицезрения поверженных. — Осталось ли то черное вино, что у румов мы взяли?

Тот кошкой извернулся в седле, коленями повернул коня, подъехал к одному из гужевых, что-то отвязал и перебросил через луку приятно раздутый бурдюк из здоровенного козла. Подъехал к нам, молча перебросил его на круп коня Хамыца.

— Немногословен мой брат, — одобрил он действия побратима. — Осмотрись здесь пока. Что полезное будет — собери.

Я, честно говоря, ожидал критических замечаний со стороны рыцарственного Унго. Но тот неожиданно одобрил действия мародеров.

— Не стоит бросать оружие на порчу, а коней на поживу зверью лесному. Разумнее это все собрать и поменять с тем, кому все это нужно, на золото ли или на нечто, нам необходимое. Ибо если брать мы будем все силой оружия, то поселяне могут попытаться нас извести.

Я, едва не открыв рот, смотрел на этого идеолога мародерства и постепенно понимал его правоту. До меня медленно доходило, какая пропасть лежит между нашими моделями мировосприятия.

Унго, о чем-то поразмыслив, непринужденно спросил у Тиваса:

— Ответь мне, достойный клирик, а в цене ли здесь кожа человечья, ибо воин сей, стрелы столь ловко мечущий, почти не повредил шкуры вражьи, и если спрос на них имеется…

Но Тивас не дал продолжить.

— Нет, не в цене в этих землях такой товар. И изделия из такой кожи здесь не в ходу.

— Благодарю, — ответствовал Унго и обратился ко мне: — Дозволит ли мне достойный аладар помочь этому воину, ибо не надлежит мне присутствовать при беседе вождей.

Я многозначительно качнул головой. Тивас тоже решил не участвовать в процедуре выдвижения меня в лидеры. Это официально. А на самом деле он, похоже, просто решил спихнуть на меня обустройство лагеря.

— А я дозорным буду, пока друзья наши трофеи соберут, — принял он на себя тяжелую обязанность.

— Хорошее место, — оценил Хамыц укромную полянку, посреди которой весело бурлил родник, который неведомый умелец не поленился обложить камнем. Любил, наверное, руками мастерить, потому и оставил на невысокой широкой стенке сплетенный из бересты ковшик. — Как думаешь?

— Хорошее, — не смог не согласиться я, разглядев чуть дальше в тени деревьев сложенный из окатышей очаг. Похоже, нередко здесь люди останавливаются. — Давай туда.

Скоро кони наши, заботливо укрытые попонами, уютно хрумкали зерном в привязанных к мордам торбах. На костре бурлила крупа, щедро удобренная окороком, в углях запекался мутантный рогатый заяц, ну а на расстеленной тряпице горками высился нарезанный сыр, завернутое в душистые листья мясо.

— Куда путь держишь, отважный? — спросил я, когда мы наконец закончили хлопоты.

— Ха, — грустновато ухмыльнулся певец. — Раньше домой ехал. Сейчас куда ехать, не знаю. А сам ты из этих краев будешь?

— Да нет.

— Странное со мной случилось. Такое странное, что без вина даже рассказывать не хочется. — Он легко распутал сыромятный ремешок, укутывавший горловину бурдюка. Звонко ударила пенящаяся струя в чаши.

Терпкий аромат давно перебродившего винограда повис в воздухе.

— Пусть красивыми будут наши дороги, — провозгласил он.

— Пусть встречи наши радуют нас, — присоединился я.

Он белозубо улыбнулся и выпил. Интеллигентно так выпил, не пролил вина. Я тоже не отстал. Очень густое терпкое вино, со вкусом перетертой лозы. Такое до сих пор любят в Греции.

— У тебя хорошие воины, — похвалил он меня, не отвечая пока на вопрос.

— Хорошие, — согласился я. — И твой побратим хорош, — потом взял одну лепешку, разломил ее и, нескромно посыпав солью, протянул половину Хамыцу.

— Да будет кров твой богатым, — поблагодарил он.

Секунду помедлил. И взял протянутый хлеб. Задумчиво посмотрел на меня. Бурлящее веселье в глазах вдруг потеплело, и он вонзил свои белые зубы в пышную вкуснятину. Неторопливо подвигал тяжелой челюстью.

— В твоей земле тоже не принято делить хлеб с человеком, с которым собираешься биться? — спросил.

— Да.

— У тебя хорошие воины, — повторил. — И вождь их умелый воин.

— Я давно не видел такого удара, — польстил я в свою очередь, почти не уходя от истины. — Такие воины, как ты с побратимом, многого стоят.

— Мне понравилось, как вышиб ты их из седел.

Наш обмен любезностями прервал топот Хайгарда.

— Фавор мой, — с высоты загривка пророкотал голос Унго, — хорошую добычу принесла нам встреча с этими недостойными. Наш клирик правильно сказал. Наемники это. Были. Принесли они нам кольчуг добрых немало. Хотя некоторые починки требуют. — С этими словами он гулко спрыгнул со своего возителя. И довольно воздел руку. — А потом наемники ценности с собой возили, но не нужны они им теперь. И вот гляди, — потряс он увязанными на ремень флягами, — и вина нам оставили на тризну свою.

Затем взгляд его упал на бурдюк рядом с Хамыцем.

— Но поскольку сегодня делим мы трапезу с этими достойными, дозволь выставить мне зимнего пива, фавор мой.

— Конечно.

— Пива ты сказал, именуемый Унго?

— Пива.

— Большей радости не мог ты мне доставить, достойный.

Напиток привел Хамыца в восторг, и он рассыпался в благодарностях.

— Весьма умелый стрелок твой побратим, достойный Хамыц. А твой удар порадовал мое сердце, — в ответ отвесил ему комплимент Унго.

Какое-то время они упражнялись в славословиях друг другу, пока их не прервало появление Тиваса и Баргула, возглавлявших уже целый караван.

— Унго, ты не мог бы отрядить Хайгарда в дозор?

— Сие и не нужно, он сам знает свои обязанности, да и к комоням он уже привык. В моих землях, достойный, — просветил он Хамыца, — те звери, на которых вы ездите, весьма опасны и порой охотятся на сородичей Хайгарда. Но вы столь отважны, что ездите на этих чудовищах.

От этого заявления даже на чересчур бесстрастной физиономии Баргула ярко пропечаталось весьма заметное удивление. А Хамыц и вовсе лицо руками прикрыл, но не удивление он прятал. Его широкие плечи сотрясались и явно не от рыданий.

— Сколь различны люди. Я ведь тоже поразился мужеству человека, оседлавшего существо столь свирепого вида. Так выпьем же за радость встречи, что подарили мне небожители.

Выпили.

— Так как же земля эта прозывается? Ибо неизвестно нам, где мы. В поход мы ходили с царем нашим Сидамоном. Хорошо сходили. После большого пира царь наш войско распустил. И поехали мы с братом домой. День ехали, второй ехали. На вторую ночь странный сон нас сморил. Не много воин, спящий в походе, в дом свой привезти может. Если голову свою привезет — и то праздник.

А утром брат мой ударил стрелой зверя. Вот этого, — указал он на тушку рогатого зайца, что запекался на углях. — Неведом мне такой зверь. Потому и спросили у людей, что встретились нам, куда попали мы. И хотя богато одеты они были, но неучтивы. Остальное известно вам. — Он замолчал. — Так скажите же, где мы?

Я предоставил объясняться Тивасу. Не зря ведь его учили на ксенобиолога. Пусть практикуется.

Не так уж и долго мы засиделись в ту ночь. Шок даже для столь крепких натур был силен.

Зато утром я истребовал у подчиненного Унго его постельную шкурку. Побросал в котел куски копченого мяса и поставил его вариться, а сам уселся на шкуру, постаравшись придать своему лицу возвышенное выражение.

Все, в общем-то, с удивлением наблюдали за моими телодвижениями, но по разным причинам. Унго не задавал вопросов из чувства дисциплины. Тивас опять что-то читал, а Хамыц с Баргулом, уединявшись, что-то очень живо обсуждали.

Они закончили беседу, подошли. Хамыц достал кинжал, подцепил из котла кусок мяса, смачно отодрал от него кусок, проглотил, вытер жир с подбородка. И, поставив ногу на шкуру, сказал:

— Я иду с тобой. Ты вождь мой до тех пор, пока не скажешь, что не нужен я тебе.

Дитя степей даже не воспользовался кинжалом, цапнул кость рукой.

Вот так вот нас пятеро стало.

ГЛАВА 22

Не люблю я лес. Меня страшат эти странно живые древесные гиганты, что давят своими развесистыми кронами все, что под ними. Меня бесит их ненависть к человеку. Обоснованная, надо сказать, ненависть. Они норовят то ударить жесткой веткой, то подсунуть под ногу корявый корень, то залепить по макушке желудем. Мстят. Мстят за тысячелетия убийств людям. Этим мерзким, мягким чудовищам. Мелким и упорным в своей злости. Последовательным в уничтожении.

А дерева мстят. Даже убитые, мертвые мстят. Заваливая бревнами в домах, удушая своим дымом, превращаясь в древко оружия, убивают.

Но иногда забывают о своей ненависти и лечат. Как глупых, злых, но своих маленьких.

Я не люблю лес. Я люблю деревья.

Но в тот лес, в который мы попали, не влюбиться было невозможно. Живой, не такой как дома. Радостный, наполненный зеленым полумраком, который пробивают салатно-золотые полотна солнечного цвета. Без загнившего от кислотных дождей подлеска, с мягким, пружинящим под ногой перегноем. Праздничный, странный такой лес.

Когда нам открылась эта уходящая за горизонт стена деревьев, Тивас попросил сделать привал.

— Послушайте сюда. Там в лесу нас встретят воины Лесной Лиги. С нас возьмут плату за проезд.

— Опять! — взбешенной башней взлетел Хамыц.

— Сядь, — жестко лязгнуло, и до меня дошло что лязгнул я.

Певун послушно опустился на корточки.

— Так вот, с нас возьмут плату. Это право даровано Зеленой Лиге Императором. Брать станут так, что будет похоже на нападение. Надо стерпеть. Бить Лигу нам сейчас нельзя.

Баргул дисциплинированно поднял руку. Это я его научил, а умный мальчик запомнил.

— Скажи, — позволил я.

— А пошутить можно?

Я вопросительно глянул на Тиваса. Он, в свою очередь, очень внимательно посмотрел в бесстрастную физиономию нашего Вильгельма Телля.

— Пошутить можно. Но не до смерти. Нам лишний враг ни к чему. Нам союзники нужны.

— Они по трое ходят, — поделился я почерпнутыми у Тиваса знаниями.

Мой отряд гордым наклонением буйных голов дал понять, что вопросов больше нет.

И вот теперь мы ехали по лесной дороге. Похоже было, что деревья не вырубили. Нет. Они расступились, усыпав длинную прогалину мягким ковром листьев. Не скажу, что мне было спокойно. Мандраж присутствовал, хотя я и весь был облит непроницаемым доспехом, а с плеч моих скалилась физиомордия огнистого змея.

Но было так спокойно, мило и уютно, что неожиданно пришли какие-то добрые, хорошие воспоминания.

Мои благостные размышления прервал негромкий удар, и конь вдруг испуганно затанцевал. Я, все еще очарованный прелестью леса, задумчиво похлопал его по шее, успокаивая. И вдруг разглядел вбитую в травяной ковер длинную стрелу с зеленым оперением.

— Остановитесь, идущие дорогами Империи, — раздался звонкий голос.

Я, помня наставления Тиваса, хотел было ответить вежливо, но вдруг спросил весьма надменно:

— Где ты, скрывшийся в листве? Или страшно тебе выйти на дорогу?

Моя провокация увенчалась успехом. В кроне дерева мелькнуло, в землю ударило, и в нескольких шагах от меня поднялся с корточек спрыгнувший с совершенно неприличной высоты рослый, изящный человек, затянутый в глухой зеленый комбинезон.

В прорези зеленой маски весело блестели глаза цвета весенней травы. В руках человек держал длинный лук в тон туалету. Растянутый. Матовый оголовок уверенно смотрел мне в лицо. Или в морду огнистого змея, если хотите.

— Па-па-па, отважный Саин к нам пожаловал, — приглушенно донеслось из-под маски. — Что, понравилось Лиге платить? Мы не против.

Алой волной ударила в голову ярость, и я качнул вперед коня.

— Да мы никак сердимся?

Зря он так. Да и я зря.

Послушный конь уже сжался для прыжка, когда из густой листвы свистнуло, и у правого копыта люто задрожала от злости зеленоперая стрела, а вторая, полоснув острым наконечником по груди, заставила подняться на дыбы испуганное животное. А меня по лбу звонко щелкнуло. Предупредили.

— Уахха, — раздалось за спиной.

Воздух наполнился гулом. Совладав с конем, я задрал голову. Над нашими головами, медленно размахивая лохмотьями бахромы, плыла Высокая Сестра.

Это взлетала она медленно. Достигнув высшей точки траектории, она зависла и кудлатой молнией метнулась вниз. Земля содрогнулась, когда ее длинное, почти в локоть, жало глубоко врезалось в мягкое тело лесной дороги меньше чем в ладони от ступни человека с луком. Он так и замер с задранной к закрепленному за спиной колчану рукой.

Совладал он с собой быстро. Мазнуло, и уже вторая стрела уставилась мне в лицо. А глаза были сердитые. Неправильно, похоже, мы играли.

— А куда делись твои спутники, Саин? Ох, недоброе делаешь. Дорого платить за дорогу придется. Хоть и гостил ты в Лесных Твердынях, а шуток таких Зеленая Лига не прощает. Вдесятеро заплатишь.

— Рескрипт Блистательного Дома «О правах и вольностях, Зеленой Лиге дарованных» в параграфе седьмом главы двадцатой говорит: «А буде успешно противостоять кто будет братии лесной и умением своим оную превзойдет, да шествует далее не возбранно, с чем патруль обойденный фирман свой проезжим дать обязан». — Такая вот чеканная формулировка донеслась из-под капюшона, которым закамуфлировался Тивас.

— А что это за легист у нас тут выискался? — Наконечник перенацелился. — Ты уж, друг ученый, капюшон тогда отбрось. Не стоит человеку столь мудрому лицо свое прятать.

Вдруг слева громко затрещало.

— Держи, держи меня, образина, — раздалось с высоты.

— Самый старший, беда совсем, — радостно затарахтел вслед Баргул. — Человек с дерева упал. Я его поймать успел. Только не удержу долго. Тяжелый он.

— Крепче держи! — прервали сообщение.

— Держу, держу, не ори. Брату своему скажу, чтобы стрелу не спустил, а то убьешься, если с такой высоты упадешь. Я все равно за дерево спрятался.

Не от слабости сейчас дрожали рука преградившего нам дорогу стрелка. От ярости. Много внутренней силы надо было ему, чтобы стрелу не спустить. Не нас он боялся. Такой стрельнет, и пока стрела в воздухе будет, еще пару ей вслед пустит. Умелы, говорят, стрелки Зеленой Лиги. А он и вправду умел.

— Не шевелись, воин, ибо нить жизни твоей на острие моего меча, — раздался баритон Хамыца откуда-то справа и сверху.

Мгновенно развернулся зеленый, мутной молнией мелькнула стрела, а другая уже опять смотрела мне в лицо. Я с ужасом ожидал смачного шлепка подавшейся плоти, грохота, с которым тяжелое тело обрушится, ломая ветви. Но было тихо.

— Не дергайся — уроню, — раздалось слева. — Эй зеленый. Мой брат две стрелы руками ловит. Ты зачем в него только одну пустил?

В прищуренных глазах лучника мелькнуло изумление.

А справа было тихо.

В землю звучно забухало. Сбоку выдвинулся Унго.

— Не испытывай судьбу, воин. Опусти оружие, посоветовал он.

Не стоило, наверное, так нервировать парня. Он эти три стрелы выпустил так быстро, что никто сосчитать не успел. Очень быстро и очень метко.

Стрела, выпущенная в Хамыца, опять бесшумно канула в зелень листвы, вторая, предназначенная Унго, отлетела от костяного гребня Хайгарда, которым тот выстрелил как кнопочным ножом. Мне стрелок метил, похоже, в забрало. Я наклонил голову, и стрела, бессильно тюкнув меня в темя, умчалась в закат.

А дальше он стрельнуть не сумел. Ловкий нож, вереща рассерженной стрекозой, срубил верхушку лука, и тот, внезапно разогнувшись, заехал стрелку по правому локтю, отчего он очень громко и, похоже, нецензурно заорал.

Ох, не зря меня гонял Тивас. Не зря.

Прыжком сорвался с места Хайгард, с гулом прорвала воздух чудовищная алебарда Унго. Я уже прикрыл глаза, ожидая увидеть фонтан крови, но страшное лезвие почти нежно опустилось на плечо стрелка.

— Ты пленен, — рявкнул Унго.

Зеленый разжал пальцы, и стрела упала на землю.

— Совсем старший, мы победили, а?

— Да.

— Тогда я этого обратно втащу. Маленький, а тяжелый такой.

Скоро все трое воинов Зеленой Лиги стояли посреди дороги. Оружие их было сложено в безопасном отдалении.

— Маски снимите, — потребовал Тивас.

Все трое яростно замотали головами.

— Параграф четвертый… — начал было он.

— Ладно.

Детки, совсем детки. Самое смешное — тот, что на дороге стоял, девчонкой оказался.

Тивас скинул капюшон. С укоризной осмотрел гверильясов.

— Зачетный выход?

Тройка угрюмо склонила головы.

— Выдача фирмана год учебы аннулирует?

Головы провисли ниже.

— Ладно. Мы добрые. Дорога ваша?

— На два дня.

— Проводите нас по лесу. А дальше мы сами. День-то какой?

— Первый. Вы у нас четвертый караван.

— Уложитесь.

Зеленые канули в лес, как в воду.

Говорил уже, странный такой лес. Праздничный. Как храм православный. Только вот…

— Самый старший, — подъехал сбоку Баргул. — Спросить хочу.

— Спрашивай.

— В лесу совсем зверя нет. Почему?

— Не знаю.

Он укоризненно глянул на меня. Как так. Самый старший — и не знаю. Размышления такие авторитета руководству не прибавляют.

— По сторонам лучше смотри. Голову не забивай.

— Понял, самый старший. А лук достать можно?

Я оглянулся. Зеленых было не видно.

— Под плащ спрячь.

Ощущение чужого взгляда появилось.

Из стены кустов вынырнула старшая.

— Эй, Саин, не чувствуешь ничего?

— А ты?

— В лесу есть кто-то. Чужой. Страшный. Зверье попряталось.

— Поглядывай.

Резко дернулся подбородок, откинулись волосы, и сквозь их пушистые пряди мелькнуло заостренное, нечеловеческое ухо. Мамочка, эльфы! Эта их форма ушей даже Великому Никитину оскомину набила. А тут на тебе. Девчонка, поймав взгляд, быстро набросила капюшон.

— Погляжу уж.

Надо же, страшный кто-то в лесу. Мы сами страшные.

— Тивас, говорят, в лесу кто-то страшный ходит.

— Я и сам чую. Странно. На нечисть похоже. А день вроде ясный. Не время им. Они ведь ночные.

Успокоил, называется. Или я что-то не понял, или нам в лесу ночевать. Только вот ночи злыдни дожидаться не стали.

Меня целым деревом шарахнули. Потом очень гордился. Справа что-то резко щелкнуло. Я гордо повернул голову и увидел белый круг. Он быстро так приближался. Стали четко видны следы топора на торце бревна. Ну вот это я, пожалуй, разглядел до того, как комель этой штуковины вынес меня из седла. Я воспарил. Ненадолго. Тот, кто делал эту ловушку, оказался талантливым инженером и баллистиком-самоучкой. Потому что, получив означенное ускорение, я ловко и смело вылетел из седла и врезался в одно из могучих деревьев. Красивых таких. По дереву я скользил метра три и неграциозно грохнулся о землю. Мне повезло, потому как занял великий стратег Саин место предводителя. Из него сознание и вышибли.

Остальным бревен не досталось. Видно, засадники приготовить только один сюрприз успели. И посыпались на наш отважный отряд без артподготовки. Зря.

Меня, как было уже сказано, из развлечения исключили сразу. Обоснованно посчитали убитым. По идее, я бы должен быть насквозь пробит этим милым колом, но одежка сберегла, и за первыми минутами боя мне удалось понаблюдать лишь со стороны.

Напали на нас странные такие симпатяги. Мускулистые обезьяны с волчьими головами. Туалеты их напоминали одежки садомазохистов. Кожаные трусы со множеством пересекающихся помочей. Оружия на этих агрессивных приматах было много. Размахивали они им деятельно. И было их много. Волнами из леса хлынули. На смерть свою хлынули.

Загудела, раскручиваясь, алебарда Унго. В воздух взлетели лапы, сжимающие оружие жутких очертаний. Головы. Оскаленные такие. Разочарованный рык взлетел к небу, и его тут же перекрыл рев сердитого фавора. Лохматой смертью замелькала Высокая Сестра Хамыца. И эти два неуязвимых великана, как корабли, двинулись по морю красношерстых. Убивая. И если алебарда Унго разрубала, то копье выставляло окровавленное острие из спины агрессора и тут же отлетало обратно, чтобы на противоходе расплескать голову или проломить грудную клетку.

Баргула сначала захлестнула красная волна, но вдруг из кучи вылетел один примат, потом другой, и вот уже низкорослый степняк поднялся в свой небольшой рост и завертелся в страшном танце смерти. Секира порхала, вроде слегка цепляя врагов, но то один, то другой, исторгнув фонтан зеленоватой крови, с визгом, смертным визгом отлетал от легкого с виду касания. Многие и не поднялись. Понял я, почему Баргул обвязывал свой щит по ободу толстым ремнем. Сейчас ремня не было, и острые края секли плоть нападавших не хуже секиры.

Тивас проявлял чудеса ловкости. Не знаю, в ком застрял его посох, но тонкие клинки блистали молниями, успевая рассечь, проколоть или отбить жутенькое оружие злыдней.

На меня таки решили обратить внимание, потому что, обманув ожидания партизан, я поднялся. Ох, и больно было. В боку противно хлюпало, немузыкально похрустывали ребра. Я охнул и согнулся. За что был немедленно вознагражден. Какая-то тварь с энтузиазмом шарахнула меня по плечу топором. Как я ей врезал. Красивый такой боковой. Прямо по волчьей его башке. Кость неожиданно легко поддалась, и я запачкал перчатку. Хотел ее вытереть, но на меня напрыгнул еще один поклонник. Он с ходу решил прокусить мне голову. Шлем не подвел. Я обхватил волкоглавца за спину и сдавил. На голову плеснуло, и супротивник мой шлепнулся из моих объятий на землю, но на прощание попытался куснуть за ногу. С удовольствием наступил ему на голову. Она грустно хрустнула.

— Эй, собаки, — заорал я, абсолютно забыв о резонансных талантах шлема.

Бой на мгновение прекратился. Волкоглавы оглянулись на меня. И столько злости было в этих зеленоватых глазах!

Вы знаете, у меня есть одна непонятная способность. Я очень чувствую, как ко мне относятся. Если хорошо, то я такого человека очень люблю. А вот если нет… Я ненавижу такого так страшно, что, говорят, некоторым становилось плохо. По-настоящему плохо. Давление, головная боль. То-сё.

Вот и сейчас, когда я почувствовал направленную на меня ненависть, со мной что-то произошло. Какая-то волна ударила мне в голову, подсветив все красным. Последнее, что я сделал сознательно, это хлопнул по пряжке, отпуская на волю гундабанды и уподобившись Юрию Гагарину, проорал: «Поехали!»

Очнулся я оттого, что в лицо какой-то добрый человек выплеснул половину моря. Шлем валялся рядом, по одежке богато сбегали серебристые ручейки воды. Жутко болело все тело. Ощущение было такое, как будто меня колотили все жестянщики мира.

На меня очень серьезно смотрели все мои соратники вкупе с тройкой партизан в зеленом.

— Я где? — сорвался с моих губ закономерный вопрос.

— Ты — здесь, — не менее мудро ответил Хамыц, не отрывая от моей физиономии пристального взгляда.

— Это Потерянный колодец, — просветила всех главная партизанка.

С трудом воздел я себя на ноги. Все болело. Жрать хотелось так, что готов был покусать камни этого самого Потерянного колодца.

— Есть хочу, — озвучил сокровенные мысли.

Передо мной быстро вывалили кучу провианта. На какое-то время чувство осознания действительности меня покинуло. Я не ел. Я набивался. Когда последний кусок заторчал изо рта, остановился. Стыдно стало.

— А где эти?

— На тебя, вождь, снизошла Священная Ярость Богов, — торжественно просветил меня Хамыц. — Ты, брат мой, убил всех.

— Как всех?

— Воистину, фавор мой, всех, — вступил Унго. — Ты сначала убил всех, что напали на нас, потом тех, что напали на воинов Зеленой Лиги. Потом гонялся по лесу за уцелевшими.

— Никто от тебя не ушел, — поднял голову Тивас. Лицо его было не черным. Посерело. — Я слышал о таком. Но видеть довелось впервые. Не стоит тебе смотреть на дело своих рук. Зверью лесному поживы надолго хватит.

— Хоть и умелые мы воины, фавор мой, но столь яростны и многочисленны были зверолюди эти, что трудно сказать, чьей бы оказалась победа, кабы Ярость Богов, о которой упомянул соратник Хамыц, на вас не снизошла. — Унго вдруг твердо взглянул мне в лицо. — Не обрушилась.

Сначала, когда рухнуло на вас это бревно, подумалось мне, что служба моя уже закончилась. А когда из леса хлынули сонмища этих красношерстых бестий, решил было, что попаду вскоре в Край Великих Героев. Но вы поднялись в гневе и ярости и обрушились на врагов. И столь страшен был ваш натиск, что раздались они и бежать устрашенные бросились. Но в этот день пощада была вам чужда. Во множестве поразили вы их, а те, кто спасение в лесу попытались найти, лишь смерть от вашего клинка там встретили. Видел я на привалах, как машете вы своими парными мечами, но не думал, что страшны они столь в настоящем бою.

И долго вы еще, фавор мой, по пуще бегали, покусителей отыскивая, хотя кричали мы, что не осталось пищи для мечей ваших. А потом грянулись оземь, напугав нас вторично. Однако почтенный клирик, что бойцом себя умелым показал, успокоил нас, сказав, что это всего лишь утомление. Горжусь я весьма, что в гоарде вашем служу, — патетично завершил эпическую песню о моей героичности Унго.

— Я сложу о том песню, — серьезно сказал Хамыц. Очень серьезно.

— Это подождет, — пресек я всплеск творческого энтузиазма.

С большим трудом воздел себя на ноги. Болела каждая косточка, каждая клеточка измученного тела.

Со мной, похоже, свершился приступ берсеркерства. Так что я еще и эпизодический буйнопомешанный.

— Твой конь, самый старший, — подвел мне транспортное средство Баргул.

Кряхтя взобрался в седло. Окинул взглядом свое войско. Массы с трепетом во взоре ждали мудрых указаний.

— Поехали.

В течение ближайшего часа лес нам неожиданностей больше не дарил. Со мной поравнялся Тивас. Я с трудом повернул к нему голову.

— Ты бы полечил меня что ли, Сергей Идонгович.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Да. Уже можно.

И боль прошла. Как не бывало.

— Что со мной было?

Он внимательно, изучающе так, посмотрел на меня.

— Старайся избегать такого.

— Какого?

— Подобных вспышек. Я едва успел тебя спасти. Ты крепок. Но чуть не растворил свою суть в этом приступе ярости.

— Ты хоть просвети, как это контролировать.

— Не знаю.

Час от часу не легче. Не знает. А я знаю?!

— Что за звери напали на нас?

И опять.

— Не знаю.

— Да что ты заладил. Ты ведь Великий, так сказать, Маг и Колдун.

— Но предполагаю.

— Излагай.

Я как-то незаметно для себя усвоил императивно-панибратскую манеру общения. Хотя в целом человек вежливый.

— У меня складывается впечатление, что не только вас из-за пределов этого мира принесло. Но и нечисть всякую. Лесные о них тоже никогда не слышали. А ведь это их лес.

Час от часу не легче.

Еще через часок мы достаточно радушно простились с воинами Зеленой Лиги. На память они одарили нас удобными такими метательными ножами, за что были поощрены хозяйственным Баргулом длинными кинжалами из нашего каравана трофеев. Вот же коварный азиат. Кинжалы-то мы с вояк Внутренней Стражи сняли. Интриган инстинктивный.

ГЛАВА 23

Почти стемнело, когда подъехали к городу. Конечно, мой современник назвал бы это скопище домов скорее селом. Но это только у жителей нашей страны в подсознании живет здоровый такой комплекс гигантомании. Не помню, где я это читал, но в моей родной Эсэсэсэрщине статус города мог получить лишь населенный пункт с пятнадцатитысячным населением.

Мои умопостроения пресек Тивас, сообщивший, что это Залхат, город.

Не похоже было, чтобы жители его чувствовали себя в полной безопасности. Во всяком случае, крепкая каменная стена выглядела достаточно капитально, а у широко раскрытых ворот маячило с полдюжины крепких мужичков в подпоясанных белых мантиях. На широких поясах у каждого висел небольшой шиповатый железный щит и аккуратная секирка с изогнутой рукоятью. Стоя здесь, они, наверное, немало диковин повидали, и обличье наше их не смутило. С караваном груженых лошадей мы напоминали скорее купцов, и после непродолжительного торга Баргула со старшим караула нас впустили за ворота.

Это был чистенький городок с мощеными улицами. В Европе таких множество. По сию пору.

Подчиняясь указаниям Тиваса, мы подъехали к солидному строению, над воротами которого красовалось вырезанное из дерева название — «Сладкозвучная».

— К нам ли, почтенные? — вежливо осведомился красноносый дядька из-за кованых ворот.

— Да к вам, похоже, — отозвался я.

— Ну так и заезжайте, — неторопливо обрадовался он, распахивая двери.

Оставив лошадей на попечение Баргула, который как-то незаметно прибрал к рукам руководство хозяйственной деятельностью нашего отряда, мы чинно взошли на основательное массивное деревянное крыльцо.

Дверь нам навстречу услужливо распахнулась. Умный хозяин навесил ее так, чтобы открывалась наружу. Нечего всяким-яким ногами резную красоту пинать. В проеме показались два широких дядьки, несущие на плечах третьего. Вначале подумалось, что мужчинка напился. Однако сопутствующего в таких случаях аромата в воздухе не обнаруживалось. Но вот пробитая во многих местах одежда указывала, что мужчинку поколотили изрядно. Совсем, похоже, недавно приличная сиреневая куртка и зеленые шаровары были превращены буквально в лохмотья. Меня аж передернуло, когда представил, во что превращена этими ударами шкура потерпевшего. С длинных темно русых волос еще скатывалась вода, которой бедолагу, похоже, приводили в себя.

Скорбную процессию завершала молоденькая девушка с длинным изогнутым мечом в руках.

— И часто у вас так? — полюбопытствовал я у мортусов.

Но те проигнорировали мое любопытство и целеустремленно дотащили потерпевшего до телеги, устеленной сеном, присели, подхватили бедолагу под колени и дружно закинули на импровизированное ложе.

— Обычно не часто, добрый воитель, — вдруг сообщили мне откуда-то снизу. Это вооруженная юная барышня, присев в неком подобии книксена, просветила меня темного. — Седьмицу назад в корчме батюшки остановился воитель странствующий. Теперь он каждому, кто с ним биться пожелает, заклад в полсотни золотых предлагает. Охотников хватает. А воитель ловкий. Уж которого уделывает. Вот чемпиона — кавалера Конт Гамлета — отлупил. Добро батюшка двух магов погостить пригласил. А то бы добром не кончилось. Больно уж лют воитель-то.

Я с удивлением уставился на это чудо Средневековья, столь кратко и емко давшее анализ местной военно-политической обстановки.

— Кто там гостей у порога держит? — гулко прокатилось из-за дверей.

А потом появился владелец мощного голоса и, похоже, этого гостеприимного заведения. Причем появлялся он фрагментами. Сначала из полумрака помещения на яркий солнечный свет показался белоснежный фартук, драпирующий могучее чрево, затем выплыла могучая выпуклая грудная клетка, на которой легко устояла бы пивная кружка. Из распахнутого ворота торчала толстенная, хорошо подернутая честно заработанным жиром шея? которую венчала круглая физиономия, опушенная короткой густой бородой. Кормилец прищурил с полутьмы веселые карие глаза, блеснул кипенно-белыми зубами, открывая сочные алые губы.

— Милости прошу, гости дорогие, — широко махнул он рукой.

Мощно запахло свежим хлебом, жареным мясом и тяжелым пивом. Даже сплюнуть захотелось, чтобы не захлебнуться. А хозяин быстро шарил по нам глазами, пытаясь понять, кто главный. Платить-то кто будет?

Я хотел было дружески улыбнуться симпатичному толстяку, но внезапно челюсть моя выперла вперед тараном, грудные мышцы раздулись, придавая мне тупо-величественную позу.

— Ты на пороге держать нас собрался?

Толстяк аж сдулся от моей грубости. Широкую улыбку сменила дежурная гримаса, и, со скрипом склонив мощную шею, он вторично махнул широкой рукой в сторону зала. Я мысленно дал себе пинка, но, задрав подбородок в потолок, прошествовал в корчму.

— Ай, хозяин дорогой, — заспасал ситуацию Хамыц, — корми нас быстрее, а то дверь твою красивую покусаю. Да скажи, куда мне Высокую Сестру поставить. Только лучше хорошее место покажи, а то она вредная, упадет — ногу кому-нибудь отдавит.

— Найдем, все найдем, добрый яр. А кормить так будем, о дверях вмиг позабудешь.

Мы прошли по широкому залу, уставленному массивными столами и скамейками, такими массивными, что и сдвинешь не сразу, не то что поднимешь. А через дверь напротив входили высокие крепкие мужчины и женщины, рассаживались, требовали вина, пива, живо обсуждали перипетии прошедшего боя. Зацепив нас взглядом, уже не отпускали, смотрели настороженно. Чужими мы здесь казались среди этих празднично одетых людей.

Широкие, рослые, оскалившиеся железом и сталью. Хорошо шлем свой я в переметной суме оставил. На меня смотрели с опаской, раздували мышцы, стараясь казаться больше. Защитить женщин от странного чужака в черной коже. И тут же на лицах проступало облегчение, когда на них падал прожектор улыбки Хамыца, обхватившего необъятные плечи хозяина. Опять напрягались, глядя на шишковатую фигуру Унго с чудовищной Брунгильдой в руках. И совсем мрачнели, рассмотрев высокого Тиваса, задрапированного в черный плащ с наброшенным капюшоном.

Я бы, пожалуй, тоже напрягся, когда в кабаке такая компания появилась бы.

— Вот подставка для оружия вашего. А вот и стол, пожалте. Эй, Ерема и Гиря, а ну тащите, что надо!

И потащили кашу с мясом, птицу жареную, мясо ломтями.

Мой желудок чуть ребра не прокусил, так все одуряющее пахло.

Вовремя, ох, вовремя каплей ртути влетел Баргул. Без него бы начали. Сил терпеть не было.

— А пиво? — в унисон проорали Хамыц с Унго. И, прогибая мощную столешницу, шмякнулась тяжелая глиняная корчага.

Виду я не подавал, но внутри рычало. Разодрал птипу, по рукам потек сок, и если давно когда-то я пресек бы это безобразие путем вытирания салфеткой, то теперь ловил языком сладкие брызги сока, пока они не успели скатиться. Продолжался процесс насыщения достаточно долго. Но совсем не так долго, как мне бы хотелось.

— Знаешь, Саин, у тебя неприятности, — с мерзкой улыбочкой проговорил Тивас.

Я обернулся.

К столу вихляющей походкой подходил пижон. Алый, шитый золотом камзол, пышное жабо, широкие, по колено шаровары, украшенные роскошными до середины голеней кружевами, башмаки в золоте и камнях. Черные, с проседью волосы, надменный подбородок, презрительно оттопыренная нижняя губа, немалый хрящеватый нос, узкие губы, жесткий прищур блеклых зеленых глаз. На широком, богатом поясе в простых ножнах — длинный узкий меч с замысловатой гардой. На рукоятях покоятся длиннопалые кисти. Из-под кружевных манжетов поблескивают камни перстней. Остановился за шаг до стола, слегка склонил голову.

— Мое почтение, мудрейший, хотел бы представиться твоим спутникам, дабы знать и приветствовать могли мы друг друга. Я — Граик Ан, Магистр Ордена Прямых Клинков. Не разрешите ли присоединиться к вам?

Он лишь собрался обернуться, а хозяин уже тащил тяжелое резное кресло.

Граик уселся в кресло. С достоинством принял бокал вина.

— Рад встрече с тобой, мудрейший, и с твоими спутниками, — и с этими словами перелил в себя содержание емкости. Затем продолжил: — Ты путешествуешь в очень живописной компании, мудрейший. Я много странствовал, но нигде и никогда не видел людей, похожих на твоих спутников. У них необычное и непривычное для наших краев оружие, требующее скорее силы и свирепости, нежели ловкости и изящества. Мне кажется, мудрейший, или они в настоящих доспехах? Великие, какая дикость. Неужели они думают, что доспехи могут спасти робкого от клинка?

— Извини, Тивас, ты не мог бы объяснить, почему этот гусь сидит за нашим столом, пьет наше вино и говорит про нас при этом гадости? Он что, твой неудавшийся брат-близнец? — подал я голос.

— Мудрейший, — на лице у щеголя появилось выражение деланного удивления, — ты путешествуешь в обществе этого? — Он презрительно махнул в мою сторону кружевным манжетом. — Ты все еще таскаешь с собой свой ужасный меч, о, Попиратель Канонов? Ты все еще прячешь свое тело в доспехи, о Великий Предсказатель Великих Бед? Ты все еще ждешь прихода Сумасшедшей Луны?

— Она уже пришла, Граик, — негромко произнес Тивас.

Я абсолютно ничего не понимал в этом глубокомысленном разговоре, кроме того что означенный Граик меня активно недолюбливает. Его же несло.

— Это из-за твоих кликушеств отважные лорды по твоим книгам стали изучать какой-то правильный бой. Это из-за тебя великое искусство поединков задыхается от недостатка неофитов, которые, соблазнившись достатком и покоем, уходят в замки лордов, а не благородно путешествуют, совершенствуя свое умение, — все повышал голос незнакомец, постепенно входя в обличительный раж.

— Дозволено ли мне будет сказать, Саин?

— Говори, Хамыц.

— Младший брат наш, Баргул, говорит: «Если старший Саин не снисходит до этого человека, Баргул хочет воткнуть ему в голову секиру».

От такого заявления оратор слегка прибалдел.

— Это что, вызов? Ты, Саин, всегда любил прятаться за других — полил он опять меня презрением, — если это вызов…

— Это не вызов, — встрял я. — Эти люди — мои друзья. Ты грубишь им. Я не знаю, за что ты невзлюбил меня, но сказанного тобой хватит, чтобы язык твой и ты существовали раздельно. Я хочу драться с тобой. — Эти слова прозвучали уже в тишине. Шум в корчме стих. Все смотрели на нас.

Из-за стойки вышел хозяин, тщетно пытаясь придать добродушному щекастому лицу суровое выражение.

— Наш круг — для вас. Прошу сюда.

— Постойте, — поднялся Тивас. Сейчас он смотрелся страшновато. Черная хламида, черная рожа, шапка седых волос, посох.

— Каков заклад?

— Да-да, достойные, каков заклад? Ведь не смерти вы взаимно желаете? — возопил корчмарь. — Тогда не здесь. Все обчество будет против. Пожалте тогда к нашему лорду в замок. До него четыре дня пути. А лорд наш — великий любитель поединков. Порой сам ездит степных бить, — полушепотом, как о чем-то недостойном, добавил он.

Я смотрел на Граика и ждал, чего же он зажелает. Смерти его я не хотел, но сам напросился… Он сильно рассердил меня.

— Заклад — рабский ошейник, — наконец разжал побелевшие губы Граик.

— Да станет проигравший рабом победителя, — шумно провозгласил Тивас. Или мне показалось, или чересчур торопливо провозгласил. Что-то не упоминал добрый дядя Тивас об институте рабства в эгих благословенных землях.

— Зело не любят друг друга господа воители, — забывшись, грустно вздохнул корчмарь и тут же напустил на лицо серьезную мину. — Прошу до круга, господа воители, господа гости и господа селяне, — торжественно провозгласил он.

Граик встал, резко отодвинув кресло, и первым пошел за корчмарем, спиной демонстрируя неприязнь и презрение. Никогда не мог понять, как можно этой частью тела что-то выражать. Но у благородного воителя получалось.

— Этот воин кажется мне достойным противником, но сдается мне, он чем-то весьма опечален, — поделился своими наблюдениями Унго.

— Наш брат сегодня приобретет раба, — хохотнул Хамыц. — Хорошо, что ты не пробил ему голову, — и хлопнул по плечу Баргула, — а то бы мы не потешились зрелищем боя.

— Тивас, я хотел бы у тебя кое-что узнать, — подхватил я под локоть нашего духовного лидера. Мы слегка отстали от болельщиков.

— Ну и за что он меня так не любит, мудрейший?

— Он тебя ненавидит.

— За что, хотелось бы знать?

— Он был лучшим в своей школе и победил тебя. Тебя долго не было. Затем ты привез новую методу боя и победил его. Он изобрел новый клинок, но ты превзошел его. Он придумал новую заточку клинка, ты оделся в доспех. Ты все время обходишь его.

— И за это он меня так ненавидит? — ошарашенно вопросил я. — В смысле, у нас спор только технологического характера? Тивас, ты уверен в том, что говоришь все или опять что-то не договариваешь?

— Когда вы бились в последний раз, у него ничего не было в заклад.

— Ну и?

— Он поставил свою дочь.

— И проиграл?

— И проиграл.

— И куда же я дел ребенка?

— Я не знаю.

— Ты, мой чернолицый брат, меня за какие грехи в этого пресмыкающегося засунул? Как можно от отца ребенка отрывать?

— Он будет стараться тебя убить.

— Вряд ли, — внезапно успокоился я. — Должен же он узнать, где его дитё. Парадокс.

— Вспомнишь.

— Буду стараться. Папочка.

Круг на самом деле оказался стадионом. Нет, скорее баскетбольной площадкой с трибунами для зрителей.

Крытая такая площадка диаметром метров с десять. Трибуны постепенно заполняли благодарные зрители.

К нам опять подошел наш активный недоброжелатель. Он был очень доволен.

— Ты вызвал меня, Саин. Посему я выбираю оружие для себя и для тебя.

Я вопросительно скосил глаза на Тиваса. Тот слегка кивнул головой. Я тоже важно кивнул.

— Моим оружием будет меч и даго. Ты же можешь биться любым оружием из своего, как известно мне, богатого арсенала, кроме своего чудовища, — презрительно повел он подбородком на мой большой меч. — И как известно тебе, Саин, прозываемый Синим, — продолжил язвить он, — в подобных поединках нельзя использовать метательное оружие, до которого ты большой охотник.

Активно потоптав меня, он повернулся на каблуках.

— Хочу предъявить тебе, мудрейший, и тебе, достойный содержатель круга, свое оружие. — С этими словами он достал свои клинки. Меч протянул Тивасу, а дагу — корчмарю.

После недолгого осмотра мы услышали:

— Я, Тивас, Великий Маг и Колдун, говорю. Это — чистая сталь, без заговора и колдовства, без яда и проклятия. Оружие сие — таллийский меч. Пусть верен будет он руке хозяина своего, — сообщил духовный лидер аудитории, на что та ответила доброжелательными возгласами.

— Я, Бындур, староста сего села, говорю. Это чистая сталь, без заговора и колдовства, без яда и проклятия. Оружие сие именуется даго. Пусть верно оно будет руке хозяина своего.

— Покажи теперь с вое оружие, Саин, — сказал Тивас.

Передо мной встала весьма серьезная проблема.

Я не хочу убивать своего противника. А у него, похоже, диаметрально противоположные планы. Я достал клинки из сапог. Прямые, ровные клинки с односторонней заточкой, небольшая гарда, тяжелые навершия рукоятей. Это — убивать. Не годится. Отдал Унго.

Гибкие гундабандские клинки в поясе. У противника человека, владеющего этим оружием, мало шансов остаться в живых. Я владею. Не годится. Отдал Унго.

Метательные ножи, дюжина. Запрещены правилами поединка. Сдал Унго.

То, что надо. Клинки под пелериной. Модернизированный дзюттэ. Толстый, в палец, обух. Лезвие шириной в два пальца. Односторонняя заточка. Со стороны обуха, параллельно клинку, длинный лепесткообразный ус. Косо обрубленное острие. Идеальное оружие для захватов клинков и переломов оных. Это пойдет. Протягиваю оружие Тивасу и корчмарю, который с удивлением смотрит на невиданное в этих краях оружие.

Легкое дежа вю о честной стали. Но…

— Как зовутся сии мечи, неведомо мне. А посему хочу спросить мудрейшего — достойно ли биться подобным оружием? — спросил содержатель круга у афро-американского чернолицего эксперта. Тот с деланным интересом уставился на плод Саиновой инженерной мысли.

— Эдикт Блистательного Дома «О поединках на белом оружии промеж людей, нелюдей, а также промеж людей и нелюдей» запрещает лишь метательное и мечущее оружие, иных же ограничений не предусматривает. Меч, как тебе известно, достойный Бындур, бросить может каждый, но меч оружием метательным не назовешь, сии же мечи, хоть и короче привычных нашему глазу, могут быть признаны закону противоречащими, лишь если владелец, названный мной эдикт нарушая, использует их как метательное оружие. Мечущими эти мечи назвать не могу, потому как механизмов, для метания необходимых, не нахожу. Словами своими подтверждаю, что оружие это честное. Как использовать их будет владелец — на то мы лишь на ристалище посмотреть можем. Похожи они на анийские мечи для захвата клинков и ломания оных. Но лишь похожи. — И с этими словами передал мне оружие.

— Ты богат на всякие подлые выдумки, Саин, — почти выхаркнул мое имя Граик. — Но в этот раз не помогут тебе твои пакости. Готовься примерить рабский ошейник. — И с этими словами он отправился на свою сторону игрового поля.

Как я понял, к подобного рода поединкам здесь относились весьма серьезно. На отдельной скамье сидели два мага: один — поджарый и широкоплечий, в голубой хламиде, что указывало на его принадлежность к Ордену Синего Неба, специалист по погоде и гарант неиспользования в нашем отдельно взятом поединке разного рода членовредительских гадостей магического характера. Второй — почтенный белобородый старикан, высокий и хрупкий, как былинка, был в зеленом. Орден Матери Земли, корпорация, нет, даже, скорее, Академия целителей. По словам Тиваса, весьма понимающие знатоки человеческого тела, достигшие таких высот целительства, какая и не снилась врачам из моей реальности. Увидев Тиваса, оба уважительно встали и с большим пиететом поклонились, причем на лицах их не было и намека на недовольство присутствием высокого начальства. Абсолютно иная форма взаимоотношений. Младший даже обрадовался, старший же был привычно доброжелателен, что больше присуще взрослости.

Остальные скамьи, а их было немало, были заняты приглашенными Бындуром зрителями. Весьма внимательными зрителями. Никто не прихватил с собой выпить-закусить, все целенаправленно рассматривали меня и моего оппонента.

— Кто поможет воителям в минуты отдыха? — раздался голос Бындура.

Ко мне секундантом вызвался Унго, к Граику подошел доброволец из зрителей, высокий крепкий парень. Судя по прихватисто висящим на спине парным топорам, тоже не новичок в ратных развлекухах.

— Господа гости, господа воители, господа селяне! В кругу бьются воители Саин, по прозвищу Синий, Магистр Ордена Больших Мечей и Граик Ан Ак'грах, хасаг из Лори, Магистр Ордена Прямых Клинков. Заклад — свобода. Саин бьется двумя полумечами. Граик — орденским клинком и даго. После начала боя путь в ристалище для иных, кроме поединщиков, закрыт. Вмешавшийся в бой по Эдикту Блистательного Дома «О поединках на белом оружии промеж людей, нелюдей, а также промеж людей и нелюдей» да будет отдан подземным рудокопам, в работы на десять лет, изгнан в Степь, за земли Хушшар на тот же срок или отдан в работы Морскому Дому на тот же срок по его собственному выбору. Утерявший оружие в бою забрать его может лишь своей силой без помощи извне. Буде кто из поединщиков начнет пользоваться магией, признан он будет побежденным. Поединок продолжится до нанесения ран или множества их, не дающих продолжить бой, или до приведения одного из поединщиков в такое состояние, что биться он не сможет. Лишение оружия состоянием таковым не считается. Или если кто признает себя побежденным. Поединок начнется, когда стороны к бою готовы будут, по команде «Сходитесь».

Я посмотрел по сторонам и удивился. На лицах зрителей было выражение почтительной скуки. Похоже, что слова эти были ими слышаны неоднократно. Видно, частенько бились в этом кругу. Ну никак не соответствовало все это тому, что рассказывал нам чернолицый вождь и учитель. Никак. И оружие они носили уверенно. Не мешает оно им ни ходить, ни сидеть. Я вот к своему железу, несмотря на не свою память, всю дорогу привыкал. Все время где-нибудь за что-нибудь да зацепишься. А этим хоть бы что. К нему относятся не как к элементу туалета, а как к части тела. Даже местные дамы носят на поясе внушающие уважение широкие кинжалы, правда богато украшенные, но кинжалы.

Пока я глазел по сторонам, мой соперник обнажился по пояс. Жилистое мускулистое тело, два небольших шрама, жертва пижонства, надо полагать. В баню ходить не надо — жира нет. Он взял в руки оружие.

— Я готов.

Мне пришлось последовать его примеру, и я сообщил о своей готовности.

Граик, не обращая на меня внимания, сделал несколько телодвижений. Клинки размазывались в воздухе. И пружинисто-кошачьей походкой пошел вдоль ограждения.

— Он опасный противник, — порадовал меня Унго.

— Да и мы, фавор, чай не ботфортом консоме хлебаем. Только лаптем. Для экзотики.

— Какое странное имя, — восхитился фавор. — Экзотика.

Но наш диалог прервал жизнерадостный вопль Бындура:

— Сходитесь.

Ну и пойдем, помолясь.

Тивас

Они были очень разными и очень похожими. Мощный телом Саин и гибкий, тягучий враг его. Почти одного роста, одинаково мягкие, обманчиво медлительные движения. Готовые взорваться. Мне сильно повезло с этим парнем. Он был лучше. Тот, другой Саин никогда бы не отказался от права меча. А против этого чудовищного клинка у Граика просто не было никаких шансов. Я видел, как порхает в руках Саина его бастард. Классической методе прямых клинков противостояло нечто новое. Неизвестное искусство боя. Парень не переставал меня удивлять. Для поединка он выбрал оружие, годное для того, чтобы обезоружить. Он сам слегка модифицировал дзюттэ. Меня не покидало ощущение, что Саин приготовил Граику очередную неожиданность.

Граик, конечно, собирался биться в своей излюбленной басконской манере. Сошлись. Без приветствия встали в позицию. И Граик, не мудрствуя лукаво, атаковал глубоким выпадом. Взметнулись неуклюжие клинки и, расшвыряв шпагу и даго, замерли. Граик отошел и атаковал вновь. Вновь. Вновь. Сильный и быстрый, он атаковал снова и снова, проявляя чудеса гибкости и ловкости, рубил с разворота, атаковал в прыжке, обрушивая на Саина каскад отточенных до совершенства ударов, которые проваливались в никуда. Не делающий никаких эффектных движений, так любимых бродячими воителями, Саин перемещался почти лениво, но кургузые клинки оказывались всегда на пути мечей, овеянных славой, и пару раз мне показалось, что сверкали они чересчур близко от тела магистра Ордена прямых клинков. В два кошачьих шага Саин разорвал дистанцию, Граик попытался достать его в глубоком выпаде. И почти достал, Саин, сбившись с ритма, неловко взмахнул правым мечом и попал им в ловушку даги, мелькнула шпага, и, дабы не потерять кисть руки, Саин выпустил меч. Тот пару раз крутанулся в воздухе и снулой рыбой шлепнулся на песок арены.

— Что, страшно? — радостно проскрежетал Граик. И добавил, как плюнул: — Пес.

Мудрость старой русской пословицы о ехании на рать и с рати очевидна, но не все эту крылатую фразу знают. Граик не знал и потому стал хвалиться, не дождавшись окончательного результата. Звон благородной стали прервал какой-то немузыкальный лязг. Саин как-то странно развернулся, и верный клинок господина магистра вырвался из его мощной десницы и, мелькнув в воздухе, рукоятью влип в ладонь Саина, который, воспользовавшись замешательством удивленного внезапной потерей Граика, пнул последнего ногой в грудь. Причем так ловко, что тот воспарил в воздух, пролетел пару метров и крепко хлопнулся оземь той частью тела, где спина теряет свое благородное название и именуется уже по-другому. Когда же возмущенный апологет прямых клинков решил вскочить и высказать свое возмущение, в этом благородном намерении ему помешал его же собственный клинок, упертый в межключичную впадину.

— Сдавайся, — сказал Саин. И удивленный Граик выпустил рукоять даго.

— Ты опять победил, — изумленно проговорил он.

— Вставай, — протянул ему руку Саин. — Теперь ты служишь у меня.

Тот оттолкнул руку и вскочил.

— Никогда. Ты слышишь. Никогда я не буду служить тебе. — Разъяренный, с горящим взором и раздутыми ноздрями, он производил впечатление. — Я лучше убью себя.

— Ну и дурак. Нам еще дочь твою искать. А такой строптивый раб, как ты… Нет уж. Увольте. Поступай ко мне на службу. Мне нужны хорошие воины.

— Я хочу знать, для чего, — задрал подбородок Граик.

— Спасать мир, — скромно сообщил Саин.

Магистр посмотрел на него, как на глубоко психически нездорового человека, вдохнул воздух для яростной, судя по всему, отповеди. Выдохнул. Сдулся.

— Я согласен.

Публика на трибунах была в восторге. Поединок получился весьма-таки зрелищный, и благодарные зрители щедро сыпали серебро в здоровенную серебряную же чашу. По традиции эта чаша доставалась победителю. Но по той же традиции некая, как правило большая, часть денежек уходила на угощение благодарных зрителей, ибо щедрость воителя не должна быть меньше его доблести.

В процессе облачения и рассовывания по местам многочисленных душегубских приспособлений я наслаждался комментариями своих благородных спутников.

— Прекрасно. Какая поэзия боя, — мелодично восхищался Унго.

— Наш брат полил мое сердце медом, — выпевал, вторя ему баритоном, Хамыц.

— Наш старший — великий воин, — резюмировал Баргул.

Когда процедура хлопанья по плечам и выдерживания ребросокрушительных объятий была завершена, к нам таки протиснулся корчмарь и, прижимая к мощной груди не менее лопатистые ладошки, начал приглашать победителя и, конечно же, его достойных спутников поднять и осушить бокал вина, выслушать многочисленные здравницы и вообще провести время в обществе ценителей клинковой забавы. Все, конечно же, за счет наших гостеприимных хозяев. Ибо это был такой бой, такой бой! Поминутно кланяясь, он ловко подпихивал нас своим немалым животом к вратам вверенного ему храма чревоугодия.

— Не соблаговолит ли господин наниматель представить меня членам своего гоарда? — раздался голос. Голос принадлежал магистру Ордена прямых клинков Граику.

Тот, как всегда, был великолепен.

— Этот воин поедет с нами, — сообщил я.

Спецназ промолчал. Гласом народа выступил, как всегда, велеречивый Унго.

— Он был груб с нами. И не принес извинений. Я не желал бы путешествовать со столь несдержанным и неучтивым человеком.

— Твоя речь полна благородства, достойный воин. Прошу принять мои извинения, — склонился в куртуазнейшем поклоне Граик.

— Он хорошо бьется. Такой воин в походе не может быть лишним, — высказался Хамыц. — Он смел. Не побоялся бросить нам всем вызов.

Баргул промолчал. Очень выразительно промолчал, поглаживая секиру.

— Я принимаю твои извинения, — высокомерно махнул кудрями Унго. — Вот моя рука.

— И пойдемте попьем. Пить же охота, — обхватил их за плечи Хамыц и повлек в кружал.

В зале было дымно и шумно. Порок табакокурения был здесь известен, и местные жители предавались ему со всем пылом своей средневековой души. Наше появление вызвало понятное оживление, и какое-то время мы купались в лучах славы. Однако наш хозяин, судя по всему не первый раз попадавший в подобные ситуации, отважно бросился своим могучим чревом на толпу обожателей и пробил нам таки проход к тому самому столу, из-за которого нас выволок мстительный Граик. Не переставая приседать и кланяться, наш добрый корчмарь рассадил нас всех в резные кресла, которые заменили обычные скамьи, и гордо выпрямился.

— Турнирный кубок! — гулко пророкотал его голос.

В дверях появились двое дюжих мужичков, торжественно тащивших ту самую серебряную емкость, в которую благодарные зрители ссыпали материальное выражение своего восхищения. Серебра было с горкой, хотя емкость напоминала не кубок, а солидную такую кастрюлю на ножке. Корчмарь принял этот предмет и, с некоторым усилием удерживая его в руках, заговорил:

— Прими же нашу благодарность, достойный Саин, — и с этими словами опрокинул означенный кубок на стол. Одно слово — корчмарь. С деньгами обращаться умеет. Монеты приятной горкой улеглись на стол, и ни одна при этом не скатилась на пол. Их было много.

— Вина! — воздел он кубок над головой.

От стойки к нему уже спешили две очаровательные девчушки. С немалым напряжением притащили они нескромных размеров оплетенную бутыль с залитым сургучом горлышком и с трудом водрузили ее на стол.

— О! Аргосское! — удивленно пробормотал Граик. — А мне его даже не предложили.

— Да. Аргосское, господин мой Граик, — загордился хозяин.

Он вытащил из-под своего белоснежного фартука устрашающих размеров тесак и аккуратненько отбил сургуч. Одна из барышень подала ему здоровенный блестящий штопор, и толстяк сопя начал вкручивать его в пробку. Напрягся. Из-под жира на шее прорезались чудовищные мышцы. Выдернул. По залу поплыл потрясающий аромат. Толстяк взял в обе руки кубок.

— Лейте!

Пенящаяся струя со звоном ударила в серебро. Аромат стал одуряющим. Пахло медом и коньяком, виноградом и полынью, первой весенней грозой и тихим осенним утром. Запах словами вообще сложно передать, а уж этот…

— Я поднимаю этот кубок за тебя, достойный Саин, победителя в этом поединке. За тебя, достойный Граик, с честью принявший поражение. За мудрейшего Тиваса, великого лекаря и исцелителя. За вас, могучие воины. За вас, честные селяне. За вас, дорогие гости нашей деревни. За господина нашего лорда Шарм'Ат. — И после небольшой паузы, с невероятным почтением: — За Блистательный Дом. — И после паузы: — За Императора.

Все в зале встали. А толстяк начал пить. Грешным делом я подумал, что он собирается сам опростать эту немалую емкость, но через некоторую толику времени корчмарь остановился, с сожалением посмотрел на бокальчик и со словами «Эх, стар я стал!» передал мне кубок.

— Благодарность моя не знает границ, — важно ответил я и приник к емкости.

Пить пришлось долго и много, но тяжела доля народного любимца. Зал замер и, когда стаканчик перевернулся, демонстрируя пустоту, взорвался восторженными воплями. Кубок грохнул о стол. Ребро ладони моей со звоном влетело в груду серебра и разделило ее на две неравные части, большая из которых двинулась в сторону толстяка. Герой дня приложил правую руку к сердцу.

— Прошу всех быть моими гостями. Вина всем!

Толстяк довольно кивнул головой. И по залу разбежались аккуратные девчушки с подносами, уставленными полными кружками.

— Ужель, достойный кормилец наш, всех ты будешь в сей день поить аргосским? — ехидно поинтересовался Граик.

— Увы мне, достойный воитель, но сего чудесного напитка хватит лишь нам. — И с этими словами почтенный корчмарь впихнул свою обширную талию в последнее из кресел, стоявших у стола.

— Хватит ли нам? — с сомнением хмыкнул магистр прямых клинков.

Сидяшие за столом расхохотались. Кажется, лед отчуждения затрещал.

Пить здесь умели и к делу этому относились с большой серьезностью. Не один раз наполнились кубки и не один раз опустошились, когда наш достойный хозяин встал и поднял руку, украшенную вновь полной кружкой. Шум в зале постепенно затих.

— Теперь, когда гости усладили нёба и чрева свои, не желают ли они усладить и слух свой? — Его добродушное лицо украсила лукавая усмешка. — Ведь недаром эта корчма зовется «Сладкозвучная».

Массы радостным ревом подтвердили, что желают. На свободное от столов место вынесли лавку, на которую изящно вспорхнули две юные барышни лет тринадцати, очень похожие друг на дружку. Ясные голубые глаза, вздернутые носики, тугие щечки с ямочками от улыбок на пухлых губах.

— Доченьки мои. Солнышки светлые, — с трезвой слезой в голосе проговорил корчмарь.

И действительно. Девчушки являли собой значительно улучшенный вариант нашего достойного собутыльника.

Барышни поерзали, наконец уселись, оправили на коленках чистенькие фартучки и запели. Звонкие детские голоса взлетели к закопченному своду корчмы, заполнили ее целиком, пихнулись в залежи обыденности в душах присутствующих, распихали их и сделали эти самые души лучше, добрее. К словам я в общем-то и не прислушивался, какие-то цветочки, птички… А голоса толкались в душу; и сложности, и трудности отходили, прогоняемые этими чистыми звуками. И вдруг рисунок песни изменился. Запел Хамыц. Запел без слов. И его широкий голос подхватил нежные голоса девчушек, оберегая и поддерживая. В груди лопнуло что-то давно набухшее, и я с удивлением почувствовал, что лицо мое мокро от слез. Внутри стало чисто и звонко. Я огляделся и увидел, что лица людей стали чище, засветились изнутри. И вдруг льющуюся мелодию украсил еще какой-то звук — это Унго подхватил сложный ритм мелодии, отбивая его перстнем по стальному полукружью Высокой Сестры. Песня вдруг взлетела и на самом верху прервалась. Тишина была такая!!! Как жужжат мухи, слышно не было. Они тоже молчали. А потом тишина лопнула. Ревом и криками. Народ повскакивал, заорал здравницы, поднимая кубки. Гомон перекрыли голос Хамыца и грохот победного кубка об стол.

— Вина мне налейте. За них пить буду.

И когда вино сравнялось с краями, поднял кубок перед грудью. Сказал:

— Счастья вам много. И не твои лишь это солнышки, — обратился к корчмарю. — Всем светите, — и приник к чаше. Зал затих. А он пил и пил. Пил и пил. Зал замер. Отпустил чашу. Выдохнул. Перевернул огромный кубок, и ни капли не упало на стол.

— Пусть столько горя будет в вашей жизни, сколько сейчас вина в этом кубке.

— Наши гости не только великие воины, но и великие певуны. А эта доблесть не ниже воинской. А и выше, — встал наш хозяин. — Малуша, а подай нам еще аргосского, — проревел он.

— И если мне кто-либо скажет о скупости корчмарей, — с неделанным изумлением проговорил Граик, — то расскажу я ему о том, что видят мои глаза. Два кувшина аргосского. В дар. Царская щедрость.

К Хамыцу бочком подобрался Баргул и что-то сунул ему в руку.

— Мой младший брат умен не по годам, — негромко проговорил тот, упрятав это что-то в своей длиннопалой ладони.

— Позволит ли нам достойный хозяин одарить этих славных певуний? Дар скромен, но для юных дев, думается мне, приятен.

— Отчего же не позволить? — удивился Бындур.

Хамыц подошел к лавке с барышнями и присел на корточки. Даже в таком положении он был повыше обеих.

— Закройте глаза, маленькие сестрички, и наклоните свои головы.

Те, слегка жеманясь, выполнили требуемое, и Хамыц быстро надел что-то скрытое в его ладонях на шеи обеим. Юные девы открыли глаза. Одновременно. Глянули друг на дружку. Одновременно. Взвизгнули. Одновременно. Определенно сегодняшний вечер был чрезвычайно богат событиями, и вспоминать его будут долго. Потому как зал хотя и не взвизгнул, но тем не менее удивленно замер. Ибо на нежных шейках малышек красовались тончайшей работы потрясающие ожерелья. Народ загомонил, подбираясь поближе, чтобы рассмотреть это чудо. Прекрасно ограненные камни играли, расшвыривая блески по залу, и даже на этом расстоянии было видно, что это — Камни. Возможно, две бутыли аргосского — весьма широкий жест. Но такие камни… Дар, достойный если не Блистательного Дома, то лорда. Вот уж действительно царский подарок.

— И если кто покусится на дар наш, клянусь всей кровью своей и своего рода, найду и страшно покараю покусителя. — Вставший во весь рост Хамыц обвел зал взором, нахмурив свои соболиные брови. И добавил: — Страшно.

В этот момент наш красавец выглядел не угрожающе. Страшно. Народ начал тихонько рассаживаться, негромко обсуждая очередное событие этого богатого вечера, а гарцующие от нетерпения барышни бросали на папашу жалостливые взгляды. Ведь надо же рассмотреть подарок, покрутиться перед зеркалом, поохать и навизжаться всласть. Естественно, добрый папаша вошел в положение своих любимиц и, подпустив строгости во взор, кивнул. Вихрем сорвались с места певуньи, взмахнув юбками, двумя стрелами протопали башмачками по корчме и исчезли за резной деревянной дверью.

— Богатый дар, — встал с места Бындур, — не знаю, как отблагодарить тебя, гость.

— Ты отблагодарил нас всех, достойный хозяин, подарив миру такое чудо. Но прости нескромность мою: есть ли хозяйка в твоем доме, мать детей твоих?

— Есть, — с подозрением глянул на гостя Бындур. — А что за дело тебе до нее?

— В моей земле не должно дарить замужней. Прими же дар для нее ты.

С этими словами Хамыц подошел к столу и сунул руку в свой немалый дорожный мешок. Что-то звякнуло, и в руках его оказался широкий серебряный пояс, богато украшенный жемчугом.

— Возьми, — протянул его Бындуру.

Тот ошеломленно принял богатый подарок.

— Не так богат я, как чужестранные гости мои, — раздумчиво проговорил он. — Но скажу, — возвысился его голос, — никто и никогда в этом доме не возьмет плату за стол и ночлег ни с тебя, чужеземец, ни с друзей твоих, и если будешь ты в землях этих и не посетишь дома этого, и не отведаешь пищи моей, и не усладишь нёбо винами погреба моего, то заболит сердце мое от грусти.

Внезапно поднялся Граик с кубком в руках.

— День сей событиями богат. Но более богат он Щедростью невиданной и великодушием благородным. Так сдвинем же кубки, прославляя людей, богатых сердцем, — и вино, пенясь, хлынуло в добрые глотки присутствующих.

— Благородный Хамыц, ты своими подачками спугнул сладкоголосых и теперь хочешь, чтобы вечер мы провели, предаваясь грусти. А не споешь теперь сам?

— Такие люди кругом. Как не спеть. Такое вино во мне. Как не спеть. — Хамыц приобнял бутыль с аргосским. — Такое вино передо мной. Как не спеть, — захохотал он, демонстрируя окружающим свои крепкие, ярко-белые и, похоже, весьма острые зубы.

А Баргул уже добыл его странный музыкальный инструмент из переметной сумки. Хамыц занял место у камина. И запел. Это была другая песня. В ней был грохот срывающейся в атаку кавалерии, лютый посвист клинков, яростный визг стрел, пробивающих тело воздуха. Страшный треск ломаемых щитов и стон отлетающей души. Это было страшно к завораживающе. Это было талантливо. Эта песня рвала душу и ярила сердце. Эта песня ззала в бой и рыдала, как мать, оплакивающая сына. И выжимала слезы радости.

То, что творилось в зале, иначе как безумием назвать было нельзя. Все, абсолютно все готовы были немедленно двинуться в бой. Руки судорожно нащупывали рукояти мечей, глаза сурово отыскивали затаившегося врага.

Наконец Хамыц умолк, отбросил со лба взмокшие волосы, обвел зал затуманенным взором и широко улыбнулся.

— Эй, люди! Мне вина дадут?

Народ попер к новой звезде с воздетыми кубками. Каждый хотел выпить с этим кудесником. А он к пил со всеми, и не пьянел, и пел, и снова пел. И ему подпевали. И неумелые голоса не мешали умельцу, но странным образом украшали каждую новую песню.

Народ подвис. Про меня, героя и победителя, все забыли, веселым ревом и топотом стимулируй Хамыца на распевание новых и новых героически произведений.

Кто-то слегка тронул меня за руку, я повернул голову и наткнулся на весьма пытливый взор своего недавнего недоброжелателя, а ныне сподвижника Граика.

— Кто ты? — без обиняков взял быка за рога магистр.

— Саин, сын Фаразонда, — дежурно представился я.

Он поморщился.

— Оставь. Саина я знаю без малого три десятка лет.

Значит, во время их знакомства я был еще нежным дошкольником. Очень радостно — здесь живут дольше.

— Ты не Саин. Кто угодно, но не Саин. Ты похож на него как две капли воды, но ты не Саин.

— И почему, интересно, ты так решил, благородный Граик?

— Саин никогда бы не оставил меня в живых при таком закладе. Саин никогда бы не протянул мне руки. Саин никогда бы не отказался от права биться своим мечом. — Он замолчал. — Я ведь умышленно оскорбил тебя. После того, как Саин выиграл мою дочь, — его лицо исказила гримаса боли, — у меня пропала цель жизни. А этот сукин сын не соглашался говорить, куда он ее дел. Мой вызов — жест отчаяния. Я знал, что не смогу противостоять этому чудовищу. — Глазами он указал на мой меч, лежащий на столешнице. — И надеялся лишь на чудо. Взяв в рабство Саина, я смог бы заставить его разговориться. И вдруг ты согласился биться без меча. Я был ошеломлен. Затем в бою… — Он помолчал. — Саин бьется по-другому. Его стихия — атака. Прямая и жесткая. Он наращивает темп до тех пор, пока противник не отстанет от него в скорости. Ты же бился иначе. Изощреннее. Ты заставил меня атаковать и поверить, что ты слабее. До сих пор не понимаю как ты меня превзошел, — задумчиво покачал он головой. — Я еще нигде не встречался с такой манерой боя. Обещай мне фехтовать со мной.

— Обещаю.

— И потом, после поражения, Саин не преминул бы уязвить меня. А ты позвал в свой гоард. Меня, проигравшего. — Он опять замолчал. — И эта твоя фраза о том, что надо искать мою дочь. Ты правда не знаешь, где она? — пытливо глянул он в мои ясные очи.

— Нет, не знаю. К сожалению.

— Я верю тебе. Какая она стала?

— Давно это случилось?

— Минуло уже шесть лет.

Он налил нам вина.

— Тивас сказал, что ты изменился после болезни. Да ниспошлют Великие такую болезнь, ведь людей станет больше, — и с этими словами выпил.

— Мы найдем твою дочь, — тостировал я.

А в зале бурлило веселье. Хамыц распевал какуюто жизнерадостную танцевальную мелодию, и гости заведения, расхватав достаточно пристойно одетых дам, отплясывали что-то похожее на эстонскую польку. Стены тряслись.

ГЛАВА 24

Дверь распахнулась, и в зал уверенно вошел человек, жуть как похожий на героя моего детства Д'Артаньяна, но уже в годах, наверное маршальского возраста. Жесткое лицо, торчащие усы, траченная сединой длинная густая шевелюра, уверенный, слегка надменный, но доброжелательный взор. В отличие от героя моих детских сновидений, этот был в полном доспехе. Шлем на вытянутых руках тащил за ним мальчишка в легкой кольчуге. Придерживая левой рукой длинный неширокий меч, местный Д'Артаньян прошел в середину зала, четко вбивая в пол высокие каблуки кавалерийских сапог. Развернулся. Мальчишка с крайне серьезной миной пристроился рядом с ним. Вслед за ними, позвякивая доспехами, в корчму вошли восемь латников и трое остролицых молодцов в зеленом, с длинными луками в руках.

Танцы прекратились, и массы с ожиданием уставились на вновь прибывших. Причем если на Д'Артаньяна, мальчишку и латников народ смотрел доброжелательно, то трое в зеленом вызывали, скажем так, противоречивые чувства.

— Кавалер Андрий, — прошелестело по залу.

Граик встал, и я тоже поднялся, положив руки на пояс, поближе к рукоятям гундабандов.

— Я принес вам Слово Лорда нашего Шарм'Ат, — звучным голосом заговорил Д'Артаньян. — Жители земли этой, люди и нелюди. Беда пришла к нам. Недостойные, лживо именем Блистательного Дома прикрываясь, творят разор и беззаконие в земле этой. Возведя крепость в селе Валхот и иных селах, на перекрестье путей торговых стоящих, мешают людям торговым и вольным свободно по земле этой ходить и требуют за сие плату. Властью, данной мне Наследием Моим и Словом Блистательного Дома, решил я крепости срыть, а лжецов подлых пленить и на суд Блистательного Дома представить. Посему зову под меч свой вассалов своих, иных, оружие носящих, что в земле этой пребывают, и селян верных. Идти всем к Ненужному Долу, где ждать вас со своим гоардом стану в двенадцатый день Плодового Месяца. Сказано в Высоком Доме Шарм'Ат в первый день Плодового Месяца.

Как раз на следующий день после скандала с соратниками покойного Дагобера. Рассердили идиоты лорда.

— От себя скажу. Всех, кто под меч Лорда встанет, кормить и поить кавалеры будут за свои деньги. А посему, добрый Бындур, накорми и напои меня и моих людей, второй день мы в пути. А вы, добрые селяне и проезжающие, не глядите недобро на Братию Зеленую. Под мечом Лорда они. Захотите — после свары посчитаетесь.

— Прошу к этому столу, благородный кавалер. — Отерев с лица пот от веселой пляски, к новому гостью подошел корчмарь. — Здесь и люди добрые сидят, и вот по поводу роскошного боя аргосское уже в кубках играет. И для людей ваших место найдется. Займись, Малуша, душа моя. И разбойничков ваших покормят, не сомневайтесь.

Подошедший к столу Д'Артаньян весело глянул на нас.

— А, узнаю. Враги-соперники и за одним столом. Славно. И почтенный целитель наш здесь. — Тивас уже спешил к столу, с явным сожалением оторвавшись от миловидной большеглазой селянки с потрясающими формами.

— Приветствую тебя, славный Андрий, — с достоинством качнул черными кудрями Граик.

Похоже, я был знаком с этим колоритным дядечкой и посему склонил голову в приятственном поклоне, всем видом своим демонстрируя радость от долгожданной встречи, и был удостоен вежливым, но весьма прохладным ответным поклоном.

Тиваса здесь, похоже, любили все. Так, кавалер Андрий заключил его в костодробительное объятие, а мальчишка со шлемом в руках разве что не повилял хвостиком. Наших спутников в очередной раз представили, причем если Баргул просто приложил правую ладонь к сердцу, то Унго, почуяв родственную душу, выдал краткий, но велеречивый спич на тему счастья, которое высыпала на него судьба, послав встречу со столь достойным воином. Кавалер слегка прибалдел и стал на него поглядывать, как на принца в изгнании. Не знаю, не знаю, но бывают ли принцы в изгнании столь краснощеки и крутоплечи — сомневаюсь. Как следует из доступных мне источников — сказок для деток и фантазийных произведений для взрослых — существа эти должны быть значительно аскетичнее в щеках и подавлять окружающих печалью во взоре. Наш же доблестный фавор требованиям этим отвечал ну очень слегка. А может, во мне говорит зависть небелая, потому как кавалер Андрий на меня поглядывал весьма скептично. И ему я, похоже, насолил в прошлой жизни.

Суперстар Хамыц завел опять что-то воодушевляющее, и посетители заведения старательно подвывали ему своими невероятно мелодичными голосами, причем некоторые из них невзначай так опирались на своих партнерш, вроде как демонстрируя немедленную готовность защитить их от неведомых супостатов, но в то же время расположив свои конечности на наиболее выдающихся частях тела защищаемых. Впрочем, те были очень даже «за». Кто его знает, как завтра карта ляжет. Война вроде началась. С такого мордобоя ведь запросто можно не вернуться.

Тем временем кавалер Андрий недрогнувшей рукой принял солидный кубок аргосского, не жеманясь, перелил его в свою благородную утробу и взгромоздил себя в пустующее кресло.

— Ты, Фабио, тоже присядь, — кивнул он мальчишке, на что тот истерично замотал головой. — Я говорю — сядь, — звякнул металлом его бархатный голос. Мальчишка поспешно сел на заботливо придвинутую ему скамеечку, но шлема из рук не выпустил.

— Правнук, — объяснил кавалер человеку понимающему, каковым, по его разумению, являлся наш доблестный фавор. — Взял его оруженосцем, дабы с малолетства привыкал к служению. Он же все тщится мою особу от неведомой опасности оборонить.

— Это мудро, — важно кивнул Унго, — ибо в праздности не может родиться достойный воин. Что же касается опасности, то здесь ее нет, благородный Фабио, но, похоже, в будущем у тебя будет возможность проявить родовую доблесть. Сейчас же присоединись к нам и подкрепи свои силы пищей, ибо истинный воин должен копить силы в недолгие минуты покоя, чтобы, не щадя, тратить их по зову своего сюзерена в годину испытаний.

Мастерство, его, действительно, не пропьешь. Как, впрочем, и воспитание.

А стол наш в очередной раз заполнялся разнообразной, весьма аппетитной снедью. Чего тут только не было. И сизо-розовая ветчина. И белый сыр. И готовые лопнуть помидоры. И колючие пупырчатые огурцы. И напластанная, истекающая соком копченая рыба. И пышный каравай хлеба. И круги колбас, шкворчащих на сковороде. И комья густой сметаны в глиняной миске. И перед каждым хлопнули по гусю в золотой корочке, воспетому Никитиным. И толстенные ломти тушеного мяса, густо посыпанного зеленью. В общем, как стол не обвалился — я не знаю.

Впрочем, столу помогли и очень скоро. Лопнули под острыми ножами помидоры, весело захрустели огурцы, ветчина слегка раззадорила здоровые аппетиты в здоровых телах, рыба напомнила жажде, что она существует, взвились облачка горячего пара над разорванными гусями, затрещали кости на крепких зубах, куда-то вдруг делось мясо, безжалостно были уничтожены отряды колбас, и мои сотрапезники стали отваливаться от стола, скромно отдуваясь. Остатки трапезы убрали, и началось самое вкусное в застолье — беседа.

Тивас добыл из складок своего одеяния чудовищное сооружение, которое он по простоте душевной именовал трубкой. Предметом этим можно было неплохо наварить какому-нибудь вражине по голове. Вбил в нее жменю табака, тщательно утрамбовал его и раскурил, окутав нас всех клубами дыма. В целях маскировки, надо полагать.

Кавалер Андрий также раскурил нечто менее величественное и откинулся в кресле, демонстрируя сытость и готовность к куртуазной беседе.

— Так просветите же меня, друг мой Андрий, что произошло за время моего отсутствия. Что за Внутренняя Стража? Отчего бесчинствуют на дорогах? Здесь, на землях благородного Шарм'Ат. За спиной отважных воинов Хушшар. От кого сторожиться здесь?

— Вас не было, почитай, два месяца, наш почтенный целитель, и за время это многое изменилось в Землях Блистательного Дома. Вскоре после вашего отъезда в сердце Империи, в Столице, был раскрыт заговор. Заговор. — Андрий задумчиво покрутил длинный ус. — Очень странный заговор. Как следовало из писем, скрепленных печатью Блистательного Дома, в нем были замешаны все те, на ком держалась Империя, люди, верой и правдой служившие отцу нынешней Императрицы. И ныне много ваших знакомцев потеряли головы, много заточено в крепостях, многие сосланы. Серебряный Лис бежал, — предваряя вопрос Тиваса, сказал Андрий. — И следующий рескрипт Императрицы был о введении Внутренней Стражи, которой надлежит внутреннюю крамолу изыскивать и выжигать, а также блюсти порядок на дорогах. И в помощь лордам были отправлены сотни этой самой Внутренней Стражи. И в земли Шарм'Ат были посланы. И странно посланы, доложу я зам. Вы, — Андрий явно заволновался, — Великий Маг и Колдун, и ведомо вам больше, чем мне, но послушай-те же, что было. Рано утром у ворот замка появился гонец с рескриптом о посылке в земли наши четырех сотен Внутренней Стражи для помощи в изничтожении внутренней крамолы и учреждения четырех кремней для проживания указанных сотен. И поименованы были села, в коих надлежало их поставить.

Не по сердцу мне была диспозиция, ибо прикрывали эти кремни Замок Шарм'Ат от земель Сухой Головы, с одной стороны, и от Синего Хребта, в коем проживают подземные рудокопы, с другой, и я прямо сказал об этом своему господину. И, несмотря на свои седины и заслуги, выслушал гневную отповедь и в наказание за сомнения мой лорд послал именно меня выбирать место для постройки одного из кремней. И расходы на его постройку мой лорд также возложил на меня. Но, — тут Андрий сделал паузу и оглядел нас пронзительным взором, — когда я со своим гоардом поехал на указанное мне место, там уже стоял кремень. И в нем уже стояла сотня Внутренней Стражи. Когда же я расспросил местных жителей, откуда взялось сие строение, то выслушал странный рассказ. Почти сразу после заката на месте этого, не к ночи будет упомянут, кремня, сильно задымило. У нас в Приграничье все наслышаны о злокозненности степных магов, и поэтому старшины городка ударили аларм. Дымило так долго, что успели собраться отряды и даже построили ряды. Дымило же странно. Дым не распространялся, а становился все гуще и тяжелее. Жители наши не опрометчивы и хотя оборужены изрядно и умением воинским владеют, в облако дымное вступать не спешили. Каково же было их удивление, когда рассеялся дым, и они увидели готовый, сложенный из серого гранита, каковой в наших землях не водится, четырехбашенный кремень. И с подъемным мостом, и с запорной решеткой, и, самое изумительное, со рвом, полным водой. Мост опустили, решетка поднялась, из ворот кремня выехал воин и предъявил старшине рескрипт Императрицы с печатью об установлении в их городе поста Внутренней Стражи для искоренения внутренней крамолы и установления порядка на дорогах. Что такое внутренняя крамола, горожане не знали, от кого их под мечом лорда защищать, не поняли, но печать Имперской Канцелярии старшина видел не раз, а потому повел свое войско по домам и, выставив крепкую стражу, отпустил своих воинов спать. И по приезде мы его застали как раз за составлением подробного письменного отчета. Добрый старшина сам собирался отвезти свое эпистолярное произведение, но мы избавили его от этого труда и поспешили в Замок Шарм'Ат, даже не вступая в сношения с обитателями кремня.

Я принес известие первым, и господин лорд наш Шарм'Ат, скажем так, был удивлен моим рассказом, который вскоре подтвердили и остальные посланники.

А вечером того же дня лорд принимал четверых сотников Внутренней Стражи. Те прибыли с выражением почтения к нему, Властителю Земель Шарм'Ат. Прием был как всегда великолепен, но лорд казался задумчивым, ибо за все время его правления никогда Блистательный Дом не высказывал озабоченности состоянием дел в доверенной его заботам Земле и не присылал на постоянную дислокацию столь сильный отряд.

Вначале вновь прибывшие вели себя достойно они лишь поставили сторожу на дорогах и стали собирать плату с проезжающих, а также записывать их имена. Наши жители, непривычные к такому обращению, стали объезжать сторожи. И тогда сотники начали патрулирование, именем Блистательного Дома взимая виру с несогласных ездить по дорогам. А затем и вовсе запретили ездить вне дорог. А это вызвало уже недовольство, ибо земли наши обширны, мощеных же дорог немного, и частенько гораздо легче проехать напрямую. Господин наш лорд Шарм'Ат призвал к себе сотников, но на зов явился лишь один. Лагмар Рыжий. Сурово указал наш лорд на произвол, чинимый его воинами, и потребовал прекратить безобразия на дорогах. Но дерзко ответил сотник, сославшись на приказ Блистательного Дома, и предъявил рескрипт к прочтению. Господин лорд наш Шарм'Ат добр душой, но и гневлив преизрядно. Едва спасли мы дерзкого, но намяли бока и вышвырнули из Замка. Когда лорд ознакомился с рескриптом, гневу его не было предела, ибо сие послание было у подчиненного ему сотника, а самому Властителю Земли этой донесено не было. В тот же день отправил господин наш письмо в Блистательный Дом с просьбой разрешить его спор с присланным воинством, и в тот же день герольды прокричали перед кремнями о сием деянии господина нашего. И огласили требование лорда Шарм'Ат прекратить мешать путешествовать жителям и гостям земли нашей. Путешествовать вне коронных дорог. — Кавалер Андрий остановился, чтобы перевести дух, и, сделав преизрядный глоток из бокала, продолжил: — И на какое-то время притихла Внутренняя Стража. Жители наши успокоились. Да и какие злоумышленники могут попасть в коронные земли, миновав частые кордоны воинов Сухой Головы? Да никакие! Но через три недели воины Внутренней Стражи остановили моего внука с гоардом, едущего в земли Хушшар, и потребовали следовать, сдав оружие, в кремень как нарушителей рескрипта Императрицы. — Кавалер Андрий разволновался и привел свои нервы в порядок очередным кубком. Усмехнулся: — Воины нашего рода верны слову, данному господину нашему лорду Шарм'Ат, а он верен Блистательному Дому, и лишь по приказу лорда воин может сдать оружие имперцам. Мой внук знает закон. И указал командиру десятка на его незнание. Тот же, неразумный, скомандовал атаку и был оставлен в живых лишь для того, чтобы обсказать о совершенной ошибке своему сотнику. Но тот прислал гонца в Замок Шарм'Ат с требованием арестовать моего внука и в железах, — поднял кривоватый указательный палец кавалер Андрий, — передать во Внутреннюю Стражу. Господин наш лорд Шарм'Ат долго смеялся над глупым требованием, а потом посоветовал ему самому поехать в земли Сухой Головы и арестовать там побратима воинов Хушшар. Ведь ты знаешь, великодушный Тивас, что все воины Дома Шарм'Ат с пяти до пятнадцати лет воспитываются в семьях жителей Сухой Головы. И с гордостью могу сказать, что не было на моей памяти случая, чтобы кто-либо оказался недостойным получить браслет с изображением Сухой Головы.

Андрий опять потянулся к своему бокалу.

— Прости мое незнание, но что означает этот браслет? — заинтересованно спросил ценитель и любитель разнообразных рыцарских ритуалов фавор Унго.

— А означает это, достойный собеседник мой, — удивленно глянул на него отхлебнувший в очередной раз кавалер Андрий, — что получивший сей браслет достоин быть воином Сухой Головы, а поскольку испытания весьма сложны и опасны, носящий такой браслет — побратим всем порубежникам. Воистину, из дальних стран приехал ты к нам, достойный фавор, если не знаешь такого.

А дальше случилось странное. Внутренняя Стража увеличила пошлину на дорогах, но лишь для воинов Сухой Головы. И стала она равняться цене двух боевых коней.

Тивас от изумления аж поперхнулся своим дымом. Все неаборигены вопросительно уставились на чего. Он вынул трубу изо рта, трубкой это сооружение просто язык не поворачивается назвать, откашлялся и просветил нас темных:

— В начале осени все достигшие восемнадцатилетия воины Сухой Головы едут в Столицу. Воины Хушшар лично дают клятву верности Главе Блистательного Дома. А тот, в свою очередь, эту клятву принимает. У каждого. Лично. Потому так и крепко Порубежье, что Хушшар верны лично Императору. Не Блистательному Дому, как Лорды и коронные полки, а лично его Главе. И препятствовать этому ритуалу… Это странно. Ах, да. Цена двух боевых коней, тем более коней Хушшар — это очень много. Раз в пять больше, чем собрал за бой Саин.

Мы дружно охнули.

— Прости, что перебил, достойный Андрий.

— Из сколь дальних стран вы прибыли, чужеземцы? — задумчиво протянул кавалер Андрий. — Неудивительно, что изумленные Хушшар прислали гонца к господину нашему, своему верному союзнику и соратнику с приглашением на Совет Отцов. И неудивительно, что господин наш лорд Шарм'Ат принял это приглашение и отправился в земли Сухой Головы лишь с двумя из своего гоарда, как того и требует традиция. Удивительно то, что лишь десяток Внутренней Стражи попытался воспрепятствовать этому. Господин наш лорд Шарм'Ат, как я упоминал, добр и оставил жизни двоим, дабы те сообщили о случившемся. Сам же проследовал на Совет Отцов. Вернувшись оттуда, он разослал нас собирать жителей земли своей под свой меч.

— С прискорбием должен сообщить тебе, почтенный кавалер Андрий, что те двое, которые пощадил достойный лорд, так и не сообщили о случившемся.

— Почему же? Да и откуда тебе это известно?

— Те двое и еще десяток пали жертвой своей неучтивости, — информировал Андрия Хамыц.

— Как так? — недоуменно поднял бородку кавалер. — Они умелые воины.

Черное лило Тиваса залучилось невероятной скромностью.

— Троих изничтожил достойный фавор. — И Унго застенчиво потупил глазки.

— Троих воспитывал до смерти своим копьем наш певец. — Хамыц с готовностью продемонстрировал свои прекрасные зубы. — А одного надвое развалил мечом. — Улыбка стала значительно шире. — Десятника по имени Дагобер.

— Остальных перебил стрелами этот скромный, молчаливый юноша. — И Тивас величественно махнул рукой в сторону смущенно нахохлившегося Баргула.

— Великолепно, просто великолепно. Какая решительная победа! — довольно промурлыкал Андрий. И тут на его высокое чело присела темная тучка. — Почтенный Тивас, достойный бард, простите мое недоверие, но надвое — это как? Они ведь окольчужены. И кольчуги их хороши.

— А вот так — надвое, — радостно хмыкнул Тивас. — Отсюда, — чубуком от трубки он указал на свою макушку, — и до седла. Седло, кстати, он тоже разрубил.

— Невероятно, — удивленно протянул кавалер. — Но для этого нужна сила вагига. Да и меч их работы. Не то чтобы я не верю, но мечтал бы я увидеть такое своими глазами.

— А почему не показать, — гибко поднялся Хамыц. — Брат мой Баргул, не сохранились ли в наших переметных сумках кольчуги этих недостойных? И закати кусок шелка. Хочу нашим сестричкам еще по платочку подарить.

Тот молча вышел, чтобы через пару минут вернуться.

— Ту, которую мой старший, Хамыц, разрубил я брать не стал. И те, что фавор попортил, тоже. А остальные подобрал. Добыча, — пояснил он.

— Добрый Бындур, нет ли в твоем хозяйстве чурбана, который стоит разрубить? — пророкотал Хамыц.

— Найдем.

И скоро двое давешних крепышей втащили в зал кусок бревна высотой с рослого человека, а толщиной — в, скажем так, крепкого. Баргул натянул кольчугу на чурбан, с сожалением качнул головой, даром-де добро переводите.

Хамыц сжал в левой руке кусок шелка, встряхнул кистью правой и закатил речь:

— В моей земле, когда мужчина достигает двадцати лет, он может просить у старших доверить ему боевой меч. Его подвергают испытанию. Он должен показать верность своего глаза, силу своей руки и восхвалить мастерство отца клинка. Я сделаю так.

И с этими словами высоко подбросил платок. Меч синей молнией вырвался из ножен и разрубил надвое лежащий на блюде перед кавалером окорок. Следом крутанулся над головой Хамыца и надвое развалил обтянутый кольчугой чурбан, метнулся снизу, коснулся уже падающего шелкового платка и влетел в ножны, а Хамыц, хлопнувшись на колено, поймал над полом уже два платка.

— Никогда бы не поверил, — медленно проговорил Граик, — что такое возможно. И таким мечом.

— Впервые вижу вас столь удивленным, почтенный магистр, — приторможенно съязвил кавалер.

— А я вас.

— Неудивительно. Если бы я сам не видел этого — сказал бы, что сие невозможно. Но какое мастерство! — И Андрий опасливо осмотрел чисто разрубленный окорок. На блюде же не было даже намека на царапину. Тут в нем возобладал военный чиновник. — Почтенный Хамыц, не скажете ли, где делают такие клинки?

— Ах, оставьте, кавалер. Вы лучше скажите, где учат так ими владеть?

Хамыц выставил вперед ладонями руки.

— Все скажу. Все, — лукаво улыбнулся. — Только выпить дайте.

Но выпить ему не дали.

ГЛАВА 25

Капитальная, сколоченная из толстых досок, украшенная затейливой резьбой дверь громко шарахнула о стену, распахнутая молодецким пинком. Постояла с минуту и, лишенная петель, рухнула. И в открывшийся проем полезла другая дверь. Здоровенный, почти в рост человека, окованный железными полосами щит. Над щиток топорщился развесистыми рогами шлем, из-под которого люто смотрели на окружающую действительность два ярко-синих глаза. Обладатель всего этого роскошного антуража сделал три шага вперед и явил себя изумленным взглядам присутствующих. Непристойного, огромного роста человек столь героических параметров, что огрохеренный щит не смог укрыть полностью всю эту груду мышц. Ни тяжеленных грубокованных наплечников, ни чудовищного пластинчатого доспеха, ни туго обтянутой кольчугой, распираемой изнутри мускулюсом руки, небрежно помахивающей обоюдострой секирой великанских размеров. За спиной скандального посетителя просочились в дверь и развернули строй по обе его стороны еще девятеро крепышей, не таких, впрочем, авантажных, но вполне убедительных, в серых, до колен, кольчугах, с кольчужными же капюшонами, с треугольными кавалерийскими щитами и длинными прямыми мечами в верхних конечностях. Щитоносный предводитель нечленораздельно проревел что-то на тему:

— Всем встать.

Тележное колесо с многочисленными свечами, используемое вместо люстры, аж закачалось, пораженное мошью голосовых связок. Эхо пугливо спряталось под потолком.

Излишней популярностью у аборигенов, как мне показалось, вновь прибывший не пользовался. Скорее, наоборот. Никто не поднял свою почтенную поясницу, однако по помещению тихой волной прокатился негромкий шорох. Весьма характерный, тот самый, который издают клинки, покидая хорошо смазанные ножны. Пипл явно готовился к мордобою с применением колющих и режущих предметов.

В зал, отодвинув местного викинга, буквально влетел огнегривый, высокий и мощнотелый персонаж. Он тоже был в серой кольчуге Внутренней Стражи, однако, в отличие от подтанцовки, не держал оружия в руках. Оно покоилось в ножнах на широком поясе. Длинный неширокий меч и тяжелый кинжал.

Уместив ладони на рукоятях, огнегривый обвел всех в высшей степени вызывающим взглядом и глубоким, звучным голосом заорал:

— Именем Блистательного Дома!

Напугав нас таким образом, он заткнулся, сунул руки за ворот кольчуги и извлек оттуда украшение, представляющее собой крупный, в пол-ладони, яростно-голубой камень в обрамлении каких-то завиточков белого металла. Красота эта люто блестела и висела на этакой затейливой, белой же, цепи. От фигуры оратора явственно дохнуло властностью и правом повелевать. Некоторые встали.

Но тих был наш бивак угрюмый. Недовольный произведенным эффектом выступающий возопил вновь:

— Именем Блистательного Дома! Лорд Шарм'Ат обвиняется в крамоле против Блистательного Дома. Все повеления указанного лорда объявляются незаконными. Гоард указанного лорда надлежит лишить оружия и власти и содержать под стражей до выяснения. Дознание доверить Внутренней Страже. Жителям Земли Шарм'Ат оружие сдать в кремни Внутренней Стражи. Кто противоречить будет этому слову, да будет лишен свободы, а буде окажет сопротивление — и жизни.

За стилистику не отвечаю, но общий смысл передаю. У кавалера Андрия бодро отвалилась челюсть.

А оратор продолжал голосить:

— Кто же выполнит повеление лорда Шарм'Ат да будет признан мятежным и да будет предан смерти как мятежник.

Жители Земли Шарм'Ат, обалдевшие от новостей, постепенно вставали, скромно убирая ножички и смущенно потупив глазки.

— По слову Блистательного Дома. Человека, именующего себя Тивас, как замыслившего против короны, и спутников его, буде такие найдутся, надлежит пленить, взять под стражу и в железе доставить в Столицу для дознания.

— Саин, а попадешь ли ты в камень на груди этого болтуна? — негромко поинтересовался наш чернокожий интриган.

В общем-то, скандала было не избежать, так как путешествовать в железах я не испытывал ни малейшего желания. Сходные мысли читались и на лицах моих благородных спутников. Местные жители совершенно явно находились под каким-то психогенным воздействием и уже поглядывали на нас без симпатии. Даже добрейший Бындур смотрел на нас осуждающе. Возможно, что законопослушные селяне и не смогли бы задержать нас, но резня аборигенов никак не входила в мои планы.

Оратор продолжал рассказывать, кого еще надо пленить, лишить оружия и власти, препроводить в Столицу для дознания, озвучивая все новые и новые запреты. Воодушевленный вниманием аудитории, он увлекся и поэтому мой подлый бросок вульгарно зевнул. Мне явно был антипатичен этот огнегривый полицай, и посему нож, расколов камень, врезал ему прямо в солнечное сплетение. Кольчуга сдержала удар, но дыхание сбилось и оратор замолк, судорожно пытаясь пихнуть воздух диафрагмой хоть в какую-нибудь сторону.

Селяне зароптали. Я с перепугу поволок из-за спилы свои разоружительные ножички и тут увидел, что кавалер Андрий подобрал свою упавшую было челюсть и воздел себя на ноги. Надменно вперив в пространство свою опавшую было эспаньолку, он яростно сверкнул глазами, ткнул обличающий перст в сторону потерпевшего и торжествующе каркнул:

— Самозванец!

Нестойкие селяне, почуяв вождя, подоставали припрятанное оружие и, опрокидывая столы, двинулись было вперед, желая проучить покусителя и потоптателя, но тихонько стоявший по сию пору викинг вдруг проявил неожиданную прыть. Легко зашвырнув за спину поверженного оратора, он закрылся своим воротоподобным щитом и прохрипел что-то на тему:

— Буду бить.

Растерявшиеся было кольчужники сомкнули щиты и, выставив клинки, щекотнули нескольких бездоспешных аборигенов. Первая кровь пролилась, и месные благоразумно раздались в стороны перед кольчужниками, уступив инициативу шеренге латников кавалера. А за спинами их уже заскрипели натягиваемыми тетивами трое в зеленом.

— Стойте, — рявкнул Андрий. — Корчма не место для боя.

Вышел из-за стола и встал между противниками.

— Я — кавалер Андрий. Хочу говорить с твоим командиром.

Но командир не мог говорить. Его, пардон, рвало. Но блевал злыдень с умом, постепенно приближаясь к распахнутой двери.

— Достойный Бындур, есть ли еще выходы из твоего заведения? — спросил я.

— Как же нет, — удивился тот, — и выход на ристалище, и выход на задний двор.

— Веди нас к выходу на задний двор.

Что-то мне подсказывало, что наш огнегривый приятель рассчитывал не только на свой психотропный амулет и приготовил нам еще какую-нибудь гадость.

— За мной.

Мы вышли из зала незамеченными. Увлеченные противостоянием скандалисты абсолютно не обратили внимания на наш аглицкий уход.

Дверь на задний двор оказалась не только запертой, но и охранялась давешними двумя здоровяками, вооруженными какими-то рубящими сооружениями весьма злодейского вида.

Я выволок из-за спины один из коротких мечей, откинул засов и по какому-то наитию решил покинуть этот гостеприимный кров нетрадиционным путем. Вместо того чтобы просто выйти, я прыгнул руками вперед, кувыркнулся и, развернувшись, встал. Как выяснилось, поступил я разумно, потому что там, где должна была быть моя голова, совершенно случайно пролетал меч одного из двух серых кольчужников, стоящих по обе стороны от дверей. Второй только стал ко мне поворачиваться, когда я впечатал его ударом обеих ног в стенку. Того, кто пытался укоротить меня на голову, неведомая сила втащила внутрь, мягко шлепнула и выбросила, только вместо лица у него была какая-то бесформенная масса. Из дверей тягуче выпрыгнул Хамыц.

— Ты и Граик — к дверям на ристалище. Бындур, проводи. Вы двое, — здоровяки дружно кивнули, — держите дверь.

— А эти?

— Если живы — свяжите.

— Унго, Баргул, со мной. К главному входу.

Я очень надеялся на стрелковые таланты своих друзей, так как не знал, сколько полицаев у этого самого главного входа.

Мы успели вовремя.

Перед входом гарцевали полтора десятка верховых с факелами в руках. В дверях появилась фигура отблевавшегося огнегривого.

— Бей их, — заорал он в корчму и шустро скатился с крыльца.

— Корчму поджечь! Чужих бей.

— А баб?

— Всех.

Взметнулись руки с факелами. И тут защелкала тетива лука. Когда я читал о том, что лучник должен держать в воздухе семь стрел, то, признаться, не верил. Но так быстро и из пистолета не всякий выстрелит. А нашего Баргула можно смело заносить в книгу Гиннесса. Пока я сбил ножами двоих, он ополовинил строй противников, сунул лук в сагайдак и закрутил в руке свою несерьезного вида секиру.

— Подеремся, — белозубо усмехнулся.

Как выяснилось, Унго оставил стрелялку на своем транспортном средстве, однако решил не ударять в грязь лицом и продемонстрировать тайные таланты своей Брунгильды. Зашелестела разматываемая цепь, и один из врагов вылетел из седла с пробитой насквозь головой, странной птицей мелькнуло оголовье секиры, и еще один схватился за распахнутую глотку, а другой так и не понял, куда делась его буйная голова. С громким щелчком Брунгильда восстановила свою целостность, и против нас осталось всего четверо. Самая быстрая реакция оказалась, конечно же, у командира. Огнегривый взлетел в седло.

— Убейте их, — заорал он, указывая в нашу сторону.

А в корчме вовсю ворочалась драка.

ГЛАВА 26

Вначале все шло очень мирно. Кавалер Андрий чеканным голосом цитировал законоуложения, в соответствии с которыми бойцам невидимого фронта надлежало сложить оружие и выдать властям самозванца, незаконно воспользовавшегося Знаком Блистательного Дома, так как знак, полученный законно, неразрушим. Викинг порыкивал, удивленно внимая звукам членораздельной речи. Но приказ непосредственного руководителя пробудил его низменные инстинкты, и он решил развалить благородного кавалера надвое.

И быть бы кавалеру Андрию павшим героем, если бы Тивас предательски не метнул в череп этому рогатому кошмару вульгарную табуретку. Табуретка, сбила наступательный порыв великана, но ненадолго. Однако этого времени кавалеру Андрию хватило, чтобы укрыться за стальной стеной своих воинов. Приняв из рук оруженосца шлем, он скомандовал атаку.

Гулко щелкнули тетивы луков, и трое серых вылетели из строя с пробитыми головами. Латники двинули вперед. Трое налетели на викинга и мерно зазвенели мечами, не давая ему прийти на помощь остальным. Двое, во главе с Андрием, ударили слева, а последняя тройка навалилась на правый фланг. Сталь зазвенела о сталь, отыскивая сладкую плоть. Разница в подготовке сказалась сразу. Серые, может, и были неплохими вояками, но против гоарда Андрия, натасканного с младых ногтей, так сказать, с конца копья вскормленных, с какой-то другой дряни вспоенных, оказались абсолютно несостоятельными. Латники первой же атакой буквально смели героическую полицию, залив окрестности кровищей. Один лишь викинг остался на ногах, с невероятной для своей комплекции резвостью отражая сыплющиеся на него удары. Трое атаковавших его не были новичками в ратных развлечениях и явно владели навыками коллективного боя против одного, однако ничего не могли с ним поделать. Щит оказывался именно там, где надо, секира весело попархивала, отбивая жалящие клинки. Великан не был даже ранен. Увидев, что остался один, гигант легко разорвал дистанцию и впервые выдал что-то членораздельное.

— Беги, господин. Я задержу их.

И атаковал. Один латник получил весьма конкретный удар щитом и отлетел, гремя доспехами. Второго секира вроде бы легонько зацепила между шлемом и наплечником, и он рухнул наземь, зажимая руками пурпурную струю. Третий согнулся и упал, сбитый молодецким пинком в подвздошье, а секира на противоходе громко бамцнула четвертого по шлему. Тот не выдержал, раскололся. Латники шарахнулись назад, сбили щиты. Заскрипели натягиваемые луки.

— Не стрелять! — Голос Андрия остановил готовые сорваться стрелы. — Фабио, мою боевую пару.

И вышел сквозь строй, держа в обеих руках странное оружие. Длинный изогнутый клинок на длинной же, в локоть, рукояти. С левой руки его свисал небольшой шипастый кистень на нетолстой цепи. На полторы головы был ниже Андрий и значительно субтильнее, однако великан медлил. Но напал. Стремительно и мощно. Щит должен был опрокинуть кавалера, а секира срубить влет, но страшно ударил в щит странный меч и развалил верхнюю полосу оковки, а кистень вроде бы несильно звякнул по лезвию секиры, но яростный свист стали сменился разочарованным гулом, и секира немузыкально шлепнула по щиту своего владельца, меч высверкнул, обрушился на шлем великана, отлетел, принял удар секиры, и уже кистень щелкнул по шлему, и ошеломленный викинг отшатнулся, закрывая дверной проем. Глаза его яростно блеснули.

— Беги, господин.

И вновь бросился вперед. Какое-то время вообще невозможно было разобрать, так стремительно летала секира, отбрасывал и метался меч, равномерно тюкал кистень. Когда они разошлись, было видно, что обоим досталось. У Андрия был снесен плюмаж со шлема, на доспехах появилось несколько вмятин, с ноги текло. Великану досталось больше. Один рог на шлеме был сломан, да и сам шлем выглядел так, будто по нему влупили стальным градом, щит был изрублен и держался на честном слове, под правой рукой кольчуга висела лохмотьями. Из-под нее обильно текло. Самого великана заметно пошатывало. Но из дверей он уходить не собирался. И тут вмешался человек с абсолютно иной энергетикой мышления.

— Андрий, пригнись!

Тот послушно шлепнулся на колено, и через него в развевающихся черных одеждах, этакий Черный Плащ местного значения, пролетел Тивас, оперся на свой многофункциональный посох и двумя ногами выстрелил в щит викинга. Тот, и так ошеломленный, причем многократно, не удержался на ногах, упал и покатился по ступеням крыльца. Мгновенно вскинулся, как кот, отшвырнул не выдержавший столь непочтительного обращения щит, оглянулся, заорал:

— Господин!

И швырнул куда-то в темноту свою секиру. Достал из-за спины два топора и попер обратно в дверь.

Саин

Опять конные. Но теперь я уже знал, что делать. Меч привычно скользнул в руку. Всадник налетал, активно размахивая над головой мечом, и пал жертвой заблуждения, что конный всегда прав, рубанув по моей симпатичной голове. Я принял его удар и, слегка переступив ногами, достал его в бок. Меч дважды дернулся в руке, первый раз рассекая кольчугу, а второй — разрубив позвоночник. Конь проскакал еще несколько шагов, и наездник мешком свалился наземь. Моя возмущенная душа требовала мести, и я, птицей взлетев в седло одного из бесхозных коней, направился к этому рыжему гаду, чтобы в конном поединке высказать свою точку зрения о его, в высшей степени неджентльменском, поведении, но он решил избегнуть объяснений, скрывшись с места происшествия. Пришлось поспешить за ним. Краем глаза успел заметить, как из дверей корчмы выкатился викинг в абсолютно растрепанном состоянии, с раздолбанным щитом и уже однорогий. Я почти настиг беглеца, как вдруг из темноты вылетело что-то вроде телеграфного столба, шарахнуло меня в бок и вынесло из седла. Я в очередной раз грохнулся наземь. Нет, конные схватки — это явно не моя стихия. Упал я больно, но терпимо. Встал, нащупал штуковину, которая вынесла меня из седла, и установил, что это неприличных размеров секира. Кажется, я догадываюсь, чьих это рук дело, подумалось мне, и я направился к владельцу этого предмета с намерением поступить с ним некрасиво. А вдали раздавался топот коня, уносящего на своей сильной спине чрезвычайно антипатичного мне огнегривого. Когда же я добрался до предполагаемого владельца секиры, то перед ним уже стоял доблестный фавор и велеречиво предлагал ему подраться.

Баргул

Баргул легким полуоборотом ушел от свистнувшего клинка, всадник помчался мимо.

— Ты плохой воин, — констатировал наш тинейджер и бросил секиру в петлю на ремне. — Я убью тебя, не коснувшись.

— Ща сам сдохнешь, — развернул коня оппонент. Ему надоело гоняться за этим юрким мальчишкой. — Держи, — заорал он, выводя меч из восьмерки.

Как клещами его схватило за руку, повело, дернуло, небо поменялось местами с землей пару раз, он был опытным воином и не раз падал с коня. Но удовольствия это никогда не доставляло. Не порадовало и сейчас.

— Ах ты, тварь, — возмутился он.

Мальчишка сидел на его коне, в его седле.

— Я сказал, что убью тебя не коснувшись, — прокричал он. — Смотри.

Наклонился к уху коня и завизжал, одновременно разрывая ему губы уздой. Конь испугался, поднялся на дыбы, и кованое копыто с размаху ударило прямо под капюшон. Вояка отлетел на пару шагов, упал, конечности пару раз дернулись, и он умер. Баргул сдержал слово.

Унго

— Защищайся, кавалер, — проорал серый и пустил коня наметом.

— Не премину, — пробормотал Унго, наблюдая за приближающимся всадником. — Но право, это даже скучно, — и, приняв удар на Брунгильду, ответным ударом разрубил всаднику бок, отсек ногу и вывалил требуху коню.

Дитя жестокого мира, он был чужд идеям «Гринпис», но не чужд милосердию и вторым ударом добил несчастное животное.

Унго посмотрел, как издевается над серым юный Баргул, как расправился со своим противником Саин, и бросился в погоню за рыжим. Его высокое внимание привлек шум в корчме, и он направился посмотреть на события, происходящие внутри, но не успел. Из дверей с грохотом выкатился давешний грубоголосый великан и шумно пересчитал ступени. Вскочил, отбросил пришедший в негодность щит, огляделся, выяснил, что его любимому господину грозит нешуточная опасность в лице настигающего Саина, швырнул секиру и вышиб указанную опасность из седла. Проделал он все это так стремительно, что достойный фавор не успел ему помешать. Теперь же этот великан стоял, сжимая в ручищах два топора, и угрюмо поблескивал глазами сквозь щель забрала на вываливающих из дверей корчмы Андрия с Тивасом в сопровождении возбужденного местного бомонда. Из-за угла показались Хамыц, Граик и Бындур. Хамыц немедленно заорал.

— Унго, их там четверо было. Граик всех поубивал. Даже меч мне вытащить не дал. — Тут он заметил викинга: — Ха! Этот зачем еще живой? — и поволок меч из ножен.

Великан затравленно оглянулся, но топоры не опустил. Сделал шаг в единственно свободную от почитателей сторону, однако оттуда в круг света вступил Саин с крайне недовольной раскорябанной физиономией. В руках он нес потрясающих размеров секиру.

— Твоя херня? — поинтересовался он и швырнул означенный предмет под ноги викингу.

Секира жалобно зазвенела. Саин поднял руку, и его бастард, красновато блеснув в свете факелов, уставился в сторону викинга. Тот изумленно глянул на Саина, сунул топоры за спину, поднял секиру, бережно провел рукой по лезвию.

— Благодарен, — рыкнул.

— Э! Делать что будем? Давай убьем этого и пойдем вино пить. Или с собой возьмем, пусть тоже вино пьет. Вон он большой какой. Эй! Вино будешь пить? — блеснул зубами Хамыц.

— Этот человек побил моих людей. Пусть бьется со мной! — непримиримо заявил Андрий.

— А меня с коня сшиб. Я из-за него рыжего достать не смог, — пожаловался Саин.

— Так негоже, достойные друзья мои. Пусть этот человек бьется с тем кого выберет, — предложил Унго. — Ведь он хорошо бился, почтенный кавалер?

— Даже слишком, — подтвердил тот.

— С тобой биться хочу, — рыкнул викинг, указывая секирой на Унго.

— Почту за честь, — церемонно поклонился фавор.

И прозвучала вечная фраза:

— Дайте место для боя.

— Но так же нельзя, достойные, — вмешался Бындур. — Ведь есть ристалище. Зачем же благородный бой приравнивать к банальной драке.

— Здесь другой случай, — возразил Андрий. — Это продолжение битвы, которая еще не отшумела, и я против того, чтобы воспринимать спор этих воинов как соревнование. Это бой. Кровавый бой.

— Да раздайтесь же в стороны. Светло еще, пусть здесь дерутся, — поставил точку в споре Хамыц.

Хотя наш фавор был меньше почти на голову своего соперника, да и в комплекции серьезно уступал, легким противником он не выглядел. Облитый броней, в своем лошадячем гривастом шлеме, он очень и очень впечатлял. Брунгильда легко порхала в руках, а мягкая поступь делала его похожим на гигантского кота, правда с лошадиной головой, вставшего на задние лапы. Хотя я редко видел котов, грациозно перемещающихся на задних конечностях.

Однорогий дядька одним прыжком преодолел разделяющее их пространство и атаковал сразу, казалось, со всех сторон. Его чудовищная секира с гулом рассекала воздух, и вначале показалось, что она везде, и доблестный фавор вот-вот рухнет наземь, порубленный в заготовку для гуляша. Однако яростный напор наткнулся на абсолютно спокойную, выверенную оборону. Однорогий взревел от бешенства, секира заблистала еще быстрее, обрушивая тяжелые, ревущие удары на все сектора обороны нашего друга, но везде на пути этой скандальной дамы оказывалась не менее скандальная Брунгильда и не давала ей добраться до драгоценного организма своего господина. Саин недоумевал. Он знал таланты своего соратника и видел, что он не использует даже пятой их части, по существу, играясь с однорогим. Наконец блистание секиры замедлилось, а Брунгильда продолжала так же изящно порхать, заставляя уже викинга задумываться о целостности его организма. Трехгранное лезвие уже дважды с лязгом толкалось в грубокованый панцирь, заставляя его владельца отступать. Никогда не думал, что бой на секирах — столь увлекательное зрелище.

Внезапно Унго тупо открылся. Викинг решил одним ударом закончить затянувшуюся схватку. Секира молнией метнулась к плечу нашего друга, но ни плеча, ни друга в этом месте уже не оказалось. Сделав изящный пируэт, он оказался за спиной своего соперника, Брунгильда описала короткую дугу и плашмя звонко тюкнула по многострадальному шлему однорогого. Тот от подобного хамства замер, а потом неуверенно, но громко шлепнулся наземь. Земля вздрогнула. Зрителям финал понравился, о чем они громко сообщили радостными воплями.

— Это хорошо, Тивас, что ты привел к нам этих воинов. Просто прекрасно. Великан вывел из строя трех моих латников. Да и сам я, честно говоря, не знаю, справился бы с ним, если бы не твоя помощь. А этот воин, похоже, игрался с ним. Ты уверен, достойный Унго, что он убит? — спросил он, подходя к победителю, который даже не запыхался после боя.

Тот удивленно глянул на кавалера.

— А он не убит. И не желал я смерти этому достойному воину. Он хорошо бьется секирой. И я буду порой биться с ним. Ведь должен я знать, как бьются в этой земле на секирах. Некоторые атаки были мне неизвестны.

— Но он наш враг. Он бился с нами.

— Убив его, я не узнаю, сможет ли он стать другом или останется врагом. Убив человека, мы многое теряем. Мне не хочется убивать его. И необходимости в этом нет.

— Но он побил моих людей, — рассвирепел Андрий.

— Значит, им надо больше учиться искусству боя, — невозмутимо ответствовал Унго.

— Не ярись, Андрий, — подошел Тивас. — Двое твоих уже на ногах. А другим придется воспользоваться гостеприимством почтенного Бындура. Мыкыта уже через месяц замашет клинком, а у Гната еще с полгода будет звенеть в ушах. У кого ты покупаешь оружие? Шлем на нем был не очень хороший.

— Так они живы, — явно обрадовался кавалер, — но как? Я сам видел, как он развалил едва не надвое Мыкыту и как полетели осколки башки Гната.

— Ты забыл, кто я?

— Благодарю, благодарю. — Кавалер порывисто схватил Тиваса за руку. — Они мне как дети, — вдруг засмущался он. Странное, доложу я вам, было зрелище.

— Достойный Тивас, — встрял Унго, — я прошу тебя осмотреть и этого воина. — Он указал на оглушенного викинга. — Мне кажется, он ранен. — Под однорогого натекла приличная лужа крови. — И, значит, победа моя была недостойной, — серьезно огорчился Унго.

— Недостойной! Этот человек разметал половину моего отряда, едва не отправил к предкам меня. Вы же даже убивать его не захотели. Вы невероятный воин. Я горд, что сражался с вами, достойный фавор, плечом к плечу.

— Пойдемте же в корчму, государи мои, — выкатился откуда-то Бындур. — Аргосского у меня уже нет, но я найду чем порадовать таких людей, как вы.

ГЛАВА 27

Мы опять сидели за тем же столом, и опять перед нами стояли наполненные вином кубки, но атмосфера покоя и надежности пропала. Хотя раненых и убитых уволокли, тяжелый дух щедро пролитой крови еще не выветрился. Изрубленные и изломанные лавки и столы уже утаскивали, но стены надолго сохранят следы мечей.

И все же многочисленные сотрудники товарища Бындура проявляли огромную активность, и помещение медленно, но верно начинало приобретать свой прежний медово-аппетитный облик.

Селяне, возмущенные наглостью вломившихся и воодушевленные речью кавалера Андрия, частично отправились вооружаться по домам (оказывается, здесь есть система поочередной мобилизации), а частично, под руководством Баргула, занимались освобождением бойцов Внутренней Стражи от ненужного им теперь снаряжения и последующим погребением этих жертв политических разборок.

Все сидящие за столом были приятно возбуждены. Как известно, у победителей нечасто случается депрессия. Один лишь Бындур уныло поглядывал на разнесенную корчму, очевидно, подсчитывая убытки.

— Не тревожься, друг мой, — положив руку на плечо безутешному кормильцу, проговорил Андрий. — Я возмещу твои расходы.

Лицо Бындура сразу разгладилось и приняло обычное доброжелательное выражение.

— Я, ваша милость, не об убытках думаю, а о крови, что пролилась здесь сегодня. В этих стенах никогда не случалось такого. — Он помолчал. — Тяжкие времена грядут. Тяжкие.

— Не грусти. Сейчас придет наш Тивас и изгонит дух крови из твоего, богами любимого, дома. Да и вряд ли эта кровь сможет зло принести. Пали ведь воины, не колдуны.

— Нет, Хамыц, я не о том. Долго, очень долго люди нашей земли бились друг с другом лишь на ристалищах. И редко до пролития крови. Никому и в голову не могло прийти биться вот так. — Он помолчал, подыскивая слово. — Беззаконно. Эти, — мотнул он подбородком в пространство, — чужие, совсем чужие. Ворваться вооруженными в дом, где дают пищу… — Он беспомощно развел руками. — Не понимаю.

Хамыц с жалостью посмотрел на него.

— Хорошая у вас земля. Плохо будет, если изменится. А чтобы не изменилась, надо погань эту поубить, и все. Ваш этот лорд людей собирает, чтобы этих чужих бить. Ха! И нелюдей собирает. Все вместе пойдем и побьем их. Говоришь, обычай ваш не уважают? Жить захотят и вызнают все обычаи, и уважать их будут, и детям своим, если доживут до них, скажут. В моей земле пословица есть. В чьей арбе едешь, того песню и пой. Хочешь свою петь — пешком иди.

Все заулыбались, вдохновленные предложенным разрешением проблемы. Действительно, что может быть проще.

Кавалер Андрий поднял кубок.

— Рад я, что столь достойные воины и мыслители решили примкнуть к воинству господина нашего лорда Шарм'Ат. Удивления достойны ваши умения. Вы впятером нанесли врагам ущерб наибольший. За вас пью, — и увлеченно задергал кадыком, проталкивая в организм ароматную жидкость.

В корчму вошел один из лагников и навытяжку остановился у нашего стола.

— Прими этот кубок, Олекса, — встретил его кавалер.

Латник аккуратно перелил в себя содержимое емкости, степенно вытер длинные вислые усы, сдал кубок и замер, преданно глядя на начальство.

— Говори, — величественно дозволил кавалер.

— Серых бито воинами Зеленой Лиги трое, в голову стрелами, до отнятия жизни. Гоард на мечи взял шестерых — до отнятия жизни. — Андрий удовлетворенно кивнул головой.

А Олекса тем временем продолжал:

— Один бит магистром Саином безоружно, но до утра не протянет, ибо целитель Тивас говорит, что у него вся требуха в кашу разбита. Двое биты им же ножами в горло до отнятия жизни. Один распорот мечом. Надвое, до отнятия жизни.

Лицо Андрия слегка вытянулось.

— Четверо заколоты магистром Граиком до отнятия жизни.

Олекса слегка перевел дух.

— Четверо биты кавалером Унго секирой до отнятия жизни. Семеро биты стрелами в глаз, до отнятия жизни, кавалером Баргулом, и один стоптан его же конем до отнятия жизни. Один бит в лицо кулаком кавалером Хамыцем. Целитель Тивас говорит, что жить будет. Пока он ему кости расправляет. Молодецкий удар.

Лицо кавалера Андрия серьезно вытянулось.

— Один же бит тобою, твоя крепкость, и кавалером Унго. Целитель Тивас говорит — будет жить. Тебе же, кавалер Унго, он говорит, что если хочешь пленить кого, так больше не бей, ибо на редкость крепкая голова у этого воина. Иная сломалась бы. В гоарде бито четверо. Мыкита ранен тяжко и лежать будет месяц. От Гната пользы с полгода не будет. К родне слать надо. Пусть залечивают голову его буйную. А голова та крепка, как у давешнего с рогами на шлеме. Звездан и Зверко хоть сейчас готовы биться. Селян нетяжко бито семеро. Четверо тяжко. Но все жить будут при хорошем уходе. Двое биты до отнятия жизни. Зря селяне поперед латников полезли. Зря.

— Победа. Тяжкая, но победа. Три десятка врагов выбито подчистую. Примите мою благодарность, воины. Кабы не вы — гореть бы нам всем. Братским костришем бы стала нам «Сладкозвучная корчма». — Кавалер встал, слегка поклонился, сел.

— Плененных в погреб. Найдется погреб, Бындур?

— Найдется. Хотя давно в том погребе никто не ночевал.

— Давно твою родовую корчму никто пожечь не хотел, — резковато бросил Андрий. — Говорить с ними утром будем.

От дверей подошел Тивас, вытирая руки расшитым полотенцем. Уселся, взял со стола кубок, отхлебнул.

— Вы, дражайшие, когда бьете, наперед хоть немного думайте. Один Хамыц додумался, что нам информация нужна. Одного спас, а другим мои знания не понадобятся. От рогатого пользы вообще никакой. Рычит только и требует немедленно принять его на службу. Сказал мне лишь откуда он родом, но к стыду своему я ничего не знаю о его земле. — Наш гуру многозначительно посмотрел мне в глаза.

Человек, знающий все или почти все об этом мире, не знает такой малости, как местонахождение географического пункта. Из этого можно делать очень далеко идущие выводы. Похоже, мы таки зацепились краешком за странную паутинку, которая так тревожила нашего духовного лидера. Но тут ход моих дедуктивных размышлений прервал какой-то шум у дверей.

К столу подошел остролицый предводитель зеленых. Он аккуратно положил перед нами семь хорошо мне знакомых белооперенных стрел.

— Я, мастер Зеленой Лиги Ингвар, хочу спросить у тебя, кавалер Андрий, видел ли ты имперский фирман или фирман Зеленой Лиги у этого человека? — и вперил свой весьма обвинительный перст в белозубо улыбающегося Баргула, который скромненько так стоял, разве что ножкой не делал, вежливо положа левую рученьку на сагайдак, а правой застенчиво этак почесывал свои шикарные, давно не стриженные лохмы, в опасной близости от колчана, полного белооперенных стрел. За спиной его стояла пара ребяток в защитной робингудовской форме с длиннейшими луками в руках, причем стрелы на луки были наложены. И луки, и стрелы, и даже перья на них были зеленого, совершенно махновского цвета.

Мне даже стало очень гордо за молчаливую слаженность нашего коллектива. Унго слегка довернул лежащую на столе Брунгильду, и ее хищное, трехгранное жало недобро блеснуло в сторону одного из конвоиров. А меланхоличный красавец Граик надумал пообрезать ногти своей дагой. Хамыц, тот вообще с места не сдвинулся, но я знал, как мало времени ему надо, чтобы этот самый Ингвар вдруг расстался бы со своей буйной головой, полной разных там недоброжелательностей.

— Нет.

— Тогда почему отрок сей, нарушая рескрипт Блистательного Дома, пользуется оружием, дарованным лишь Зеленой Лиге и четырем лишь семьям Хушшар? — Голос обвинителя зазвенел возмущением монополиста. — Как мастер Зеленой Лиги я требую у тебя, кавалер Андрий, как у представителя лорда Шарм'Ат взятия сего отрока под стражу до предания суду Зеленой Лиги.

Андрий оторопел.

— Не горячись, достойный мастер, — раздался спокойный голос Тиваса. — Ведомо ли тебе, что отрок этот — чужеземец и законов земли нашей не ведает?

— Нет, но…

— Ведомо ли тебе, что оружие применено для защиты добрых подданных Блистательного Дома?

— Ведомо, — неохотно согласился Ингвар.

— Ведомо ли тебе, что для защиты подданных могут привлекаться чужеземцы с тем оружием, которым владеют?

— Ведомо.

— Хорошо ли владеет чужеземец поименованным оружием?

— Превосходно, твоя милость.

У лесного гангстера не было никаких шансов на победу в логических экзерсисах с коварным Тивасом.

— А можешь ли ты, как мастер Зеленой Лиги, подтвердить свои слова, дав ему ученический фирман?

Мастер Ингвар был в явном замешательстве.

— Могу.

— А о чем же тогда спорить? Я уверен, что с твоей рекомендацией лорд Шарм'Ат обязательно возьмет этого чужеземца на службу для защиты подданных. Верно?

— Верно.

— Ну так не будем спорить. У нас и без того был сложный день. Лучше насладись пищей и вином, что уже подготовили для тебя и твоих спутников помощники нашего доброго хозяина.

И Ингвар, отлично понимающий, что ему задурили голову, но не понимающий как, со своими соратниками отправился питаться. Но взорами они нас наградили недоброжелательными.

ГЛАВА 28

Проснувшись, я ощутил, что слегка побаливает голова. Неудивительно. После столь солидных возлияний. Но слегка. А вот тело переполняла приятная легкость. И ему было уютно на хрустящих простынях. Признаюсь. Отвык. Почти месяц походной жизни с легкими перерывами. Экзотика поднадоела.

Одеяло взлетело, отброшенное. Уже вставая, я ухватил рукоять меча, и он загудел, раскручиваемый в восьмистороннем замахе, засвистел в выпадах и защитах, рассекая солнечные лучи, падающие из окна, взвихривая блестящие пылинки. Теперь он уже не был чужим. Напротив, казался продолжением руки, и продолжение это летало, не задевая мебели, легко проносясь сквозь прозрачное тело воздуха. Мелькало. И не задевало хода мыслей. Не мешало. Порхало, разгоняя по телу кровь, будя мышцы, отгоняя сонную одурь. Ну не умею я сразу переходить от сна к бодрствованию, как зверь. Потому как не зверь. Человек. А это, как известно, звучит гордо.

Организм развернулся в изящном пируэте, и меч привычно нырнул в уютную щель ножен. Красота.

Хотя на табурете стояли бадья и кувшин с водой, водные процедуры я решил принять во дворе, так как пораженное цивилизацией сознание не желало понимать, как можно одновременно поливать из кувшина и умываться. Вдев себя в брюки, вбив конечности в сапоги и обозначив талию поясом, я отправился во двор, где застал потрясающую картину.

Утро, как я уже отмечал, было солнечное, приятное такое утро. Павших убрали. Кровь замыли. У колодца, весело повизгивая, давешние молоденькие певуньи поливали из ведер Хамыца. Он ржал. По кудлатой светлой шерсти текла вода, застревая в многочисленных впадинках мощных мышц, обегая бугорки. Он встряхивался, как волк, и брызги, алмазами блестя на солнце, неслись в разные стороны попадая и на поливальщиц, отчего те дружно и радостно начинали восторженно визжать.

А рядом на крепкой скамье, сколоченной из толстых плах, сидели Унго и его давешний противник. Оба обнажены до пояса и насквозь мокрые. Причем если это приводило в восторг Унго, то на его визави, похоже, эта мокрость, с позволения сказать, столь положительного впечатления не оказала. Он сидел нахмуренной глыбой (интересно, как глыбы хмурятся?) и с явным неудовольствием пытался выжать свои густые волосы. Размеры и мускулюс мужчины просто поражали. Унго, на полголовы превышающий меня ростом и раздутый мышцами, как душка Арнольд, казался рядом с ним тонким, звонким и прозрачным, как юный гимназист рядом со зрелым молотобойцем.

— Истинный воин, друг мой, должен быть чист, — ухватил я ухом кусок речи, пропагандирующей полезность гигиены. — И благоуханен.

Гигант вдруг встал и вытянулся по стойке «смирно».

— А я, господин мой, себя никому нюхать не дам, — после чего сел.

Я, честно говоря, обалдел. А Унго, увидев меня, невероятно обрадовался, как будто расстались мы с ним неделю назад.

— Друг мой, — заорал он, вскакивая и заключая меня в объятия, — вы встали.

Почему я не должен был проснуться, было непонятно, но на всякий случай подтвердил.

— И проснулся.

— Я вот сегодня обзавелся наконец оруженосцем. Подойдите, Эдгар.

Великан подошел и угрюмо посмотрел на меня своими кабаньими глазками, без всякого воодушевления.

— Разрешите представить. Эдгар хорт Улфас. Весьма достойный и умелый воин.

А также выпивоха, каких мало. Вчера, когда Тивас сообщил, что раны этого чудовища не угрожают его жизни, Хамыц приволок его за стол и, справедливо нейтрализовав наши заявления тезисом о том, что раз мы не намереваемся убивать его, а купить такое вряд ли кто согласится, то почему бы и не выпить со столь достойным врагом. Убедил. И выпили. Вы даже представить не можете, как много в это помещается. После третьей или четвертой кастрюли, выпитой великаном, он вдруг стыдливо потупил глазки и, покопавшись за поясом, достал мешок с кулак размером и протянул Бындуру.

— На вот. Тебе. За дверь.

Когда кормилец наш развязал мешок, то мягкий бледный блеск не дал усомниться в его содержимом. Покопавшись с другой стороны, он извлек две каменные бутылочки и поставил перед Андрием.

— Твоим воинам. Матушка сделала. Капля на чашку молока. Выздоровеют. Крепкие воины.

Потом Унго задвинул длинный тост о благородстве, после реализации которого гигант стал приставать к своему победителю, чтобы тот взял его в воины и выученики, особо напирая на то, что господин его бежал, а его бросил и подмогу не привел. А Унго хороший, потому что, во-первых, победил, а во-вторых, лекаря прислал. И как Унго ни упирался, он все гудел, и гудел, и норовил упасть на колено. Вчера я эту комедию не досмотрел. Спать ушел.

Видать, додавил Унго коротышка.

— И подумалось мне, достойный друг мой, негоже столь именитому воину, как я, — прервал течение моих мыслей Унго, — путешествовать без оруженосца. А воин сей умел, и польза от него вашему отряду будет немалая в бою. А то что неотесан сей муж, то не беда. Возьму на себя труд воспитания.

— Возьмем его, Саин, — поддержал подошедший Хамыц, вытираясь цветастым полотенцем, — знатный воин, и выпить не дурак, — звонко хлопнул его по плечу. Тот с неудовольствием посмотрел на певца. — А раны на таком скоро заживут.

— Раны не мешают мне. Тебя и сейчас побью.

Хамыц радостно рассмеялся.

— Видишь, здоровый совсем. Что, драться хочешь?

— Драться не хочу. Бороться будем.

— Ха, а бороться ты умеешь? — и опять хлопнул.

Великан было набычился. Обернулся.

— Дозволь, господин?

— Воинские упражнения развивают тело. Конечно, дозволяю, — отозвался Унго.

Гигант радостно попер на Хамыца, широко расставив руки. Вот-де сейчас поймаю, похрустишь костями. А тот и уклоняться не стал. Резко присел и крутанул нижнюю подсечку. Научился. Получилось. Эдгар тяжко хлопнулся на задницу. Земля дрогнула. Меня слегка подбросило. Шустро взлетел на ноги великан и попер медведем на обидчика. Радостно заревел, когда левая вроде бы схватила голую мокрую руку. Юлой крутанулся Хамыц, и незадачливый противник его взлетел в броске через всю спину, мелькнули в воздухе мощные ноги и гулко хлопнулись о землю. А быстрый певец шлепнулся рядом с ним, ударил ногами по груди и по горлу, выбивая дыхание, выгнулся, беря на излом чудовищную руку. Не учил я его такому.

— Больно, — взревел от неожиданных ощущений гигант.

Хамыц вздел себя на ноги, кувыркнувшись через спину.

— А похвалялся: побью, побью, — и блеснул хищными зубами.

Эдгар, покряхтывая, встал, покрутил рукой, удивленно глянул на Хамыца.

— Как это ты меня? — по дуге провел взглядом от Хамыца к месту, где только что лежал. — А?

Тот захохотал.

— Старший возьмет к нам — научу.

А на шее его уже висели певуньи, радостными визгами отмечающие победу.

— Возьми меня, господин, — прогудел Эдгар. — Унге служить буду. Тебе. Возьми.

— Эдгар. Ну кто так просит? И не Унге. А Унго.

Гигант хлопнулся на колено.

— Возьми.

— Чем клянешься?

— Кровью и землей поклянусь.

— Возьми его, Саин, — раздался негромкий голос Тиваса. — Пригодится.

— Ладно. Беру.

Гигант поднялся.

— Спасибо, господин, — сказал. И вдруг улыбнулся. Страшноват, скажу честно, был наш новый спутник, но его улыбка… Другое совсем лицо его стало. Хорошее.

— И если ты уже наразвлекался, Саин, то прошу зайти тебя в корчму. Староста сего богоспасаемого села и кавалер Андрий на совет меня и тебя зовут.

Вскоре освеженный двумя ведрами воды, выплеснутыми на меня певуньями (отблеск славы Хамыца лежал и на мне), одетый и щедро украшенный своим арсеналом, я сидел за столом, где уже собрались местные власти. Возглавил сборище мятежников, конечно же, кавалер Андрий. Присутствовал наш кормилец Бындур, крепкий дядька лет пятидесяти с вечноукраинским именем Тарас и пузатый длинноусый старик, с трудом втиснувший себя в кольчугу, которую, похоже, скроили из трех. Отзывался он на неожиданное для этих мест имя Витольд.

— Вы слышали слово господина нашего, лорда Щарм'Ат. Слушаю теперь вас.

Тот, что Тарас, не по-взрослому легко поднялся встал по стойке «смирно» и открыл было рот для доклада.

— Садитесь, старый соратник, — пресек попытку проявления чинопочитания кавалер. — Мы ныне в квесте, в походе.

Тарас нехотя сел. Очень уж хотелось показать, что есть, так сказать, еще порох в пороховницах.

— В селе нашем три сотни и дюжина домов. Под селом двадцать один хутор. Каждый хутор выставит по одному бойцу в Белую Пехоту, оружного и с припасом. Крикун к ним уже послан. Из села в Белую Пехоту может уйти восемь десятков, оружных и с припасом.

— Не торопись, Тарас. Полевое войско лишь собираем. Возьмем четыре. Мало ли что.

— Что, Хушшар уже рубежи не блюдут?

— Блюсти-то блюдут. Да вот только время нынче больно смутное. Пусть лучше в селе крепкая сила будет.

— Есть в селе сила, кавалер, — гулко вмешался в беседу пузан в кольчуге. — Четырнадцать ветеранов в селе сием землю от щедрот лорда держат. Не оставим мы его в тяжелую годину. А парубки мои? Пять десятков. Кавалерию не удержат, а вот против степных устоят легко. Оружны, доспешны, благодаря заботам лорда. А если Степь, то ведь все на бой выйдут.

— Благодарю тебя, отважный Витольд. И за порыв твой и за парубков, тобой воспитанных. Только нет необходимости всех в огонь бросать. Нет. Лорд под меч зовет. С серыми бы и гоард справился. Но неправильно это. На Землю напали. Пусть и Земля за себя постоит.

Похвастался кавалер. Как есть похвастался. Если, конечно, в этом самом гоарде не одни Ильи Муромцы собрались. Хотя, может быть, смутивший меня термин трактуется и расширительно. Но все-таки.

— Я жду от вашего села четыре десятка тяжко оружных пеших воинов. В большем пока потребности нет, — продолжил Андрий. — И в других селах есть кого взять. Понимаю я. Все хотят долг свой перед Землей исполнить. Но забывать не надо, что и послушание есть долга исполнение. Все. Четыре десятка возьму, — сурово обвел всех взглядом.

Удивительно. Сколько я ни читал о Средневековье, везде руководство населенных пунктов без всякого энтузиазма относилось к идее руководства о необходимости выделения живой силы. Здесь же староста насильно совершенно пытается побольше народу на войну сбагрить. Но с вопросами своими к этим долинным швейцарцам я приставать не стал. Побьют еще.

— А ты, Витольд, тоже без дела не останешься. Кроме парубков своих и стеновое войско в оборот возьми. А то вчера, стыдно сказать, голой стали застеснялись. Пусть уж пообвыкнут.

— Так в доспехе те были, а наши бездоспешны. Вот и смутились, — взвился Бындур.

— Воин на то и воин, чтобы быстро думать, как врага сразить, — поучительно сообщил кавалер. — Столы бы опрокинули и укрылись за ними. А так неразумно напали и потери понесли. Так что давай, Витольд, не стесняйся. Сними с них жирок. А ты, Тарас, гляди. Урок каждодневный сократи. Как с припасом у тебя?

— Добро с припасом. Хватит.

— На слово верю. Но коль промашку в чем дашь, не осуди — война.

— Обижаешь, кавалер.

— Учу.

Меня вдруг легонько тронули за плечо. Я обернулся. Перед нами стояла одна из певуний и теребила фартук.

— Дяденька Саин, вас там дяденька Хамыц кличут. Они с Лесными задрались. Рассудить просят.

— Что случилось, друг мой? — недовольно осведомился кавалер.

— Похоже, мои люди в чем-то не сошлись во мнениях с вашими лучниками. Берет меня беспокойство за безопасность этих стрелков. Не разрешите ли удалиться на некоторое время?

— Конечно, идите, не хватало нам еще раздоров в своей среде. Если нужно — смело зовите моих латников. — Он осекся, вспомнив, что задравшиеся уничтожили большую часть врагов во вчерашней схватке, и величественным кивком позволил мне удалиться.

Во дворе царила добрая такая, напряженная до предела, деструктивная, можно сказать, атмосфера.

Двое зеленых стояли над своими луками, задрав головы в зенит, потому что в межключичные впадины им упирались меч и дага Граика, а третий истерично переводил наложенную стрелу с Хамыца на Унго, с Унго на Эдгара, с Эдгара на Граика и при этом заполошенно орал: «Бросай оружие, я убью его». Причем, кого именно он собирался убивать, было совершенно непонятно до того самого момента, пока в дверях не появился отважный Магистр Ордена Тяжелых Клинков. Появление на театре военных действий нового действующего лица так негативно сказалось на и без того взбудораженной психике лучника, что он таки спустил стрелу. Хотите отгадать в кого? Отгадали. Возьмите с полки пирожок. Смертоносный снаряд со свистом пронзил воздух. Тюкнул в грудь и, пораженный талантами местного кевлара, упал наземь.

Глыбистой молнией метнулся к нему Эдгар и, ухватив за горло, поднял очень высоко над землей, желая, очевидно, заглянуть ему в глаза. Внезапно вознесенный лучник попытался высказать свое неприятие подобным обращением путем размахивания кинжалом, извлеченным из поясных ножен, однако рассерженный гигант сжал руки, кинжал выпал, а лицо приподнятого стало стремительно синеть, явно намекая на недостаток кислорода в легких.

— Стоять, — люто заорал я.

Эдгар быстро отпустил лучника и спрятал руки за спину, всем своим видом демонстрируя, что к происшедшему он не имеет никакого отношения. Отпущенный шлепнулся на землю, перевернулся кверху задом и стал кашлять, массируя горло.

— Что здесь происходит? Граик, уберите оружие, ведь это наши союзники.

Оружие на мгновение растворилось в воздухе, дабы обнаружиться в ножнах. С ледяной, абсолютно аристократической улыбкой на породистом лице Граик предостерег инстинктивное движение зеленых к брошенным лукам, кратко молвив: «Не советую». Дага, мутным кольцом блеснувшая вокруг кисти, подкрепила сказанное.

Сверкнув в мою сторону ослепительнейшей из своих улыбок (всех его улыбок я не знал, но уж больно эта была ослепительная), Граик приветствовал меня учтивым наклоном головы.

— Сочту за честь принять на себя труд доклада, достойный предводитель наш, — выдал магистр. — Я вышел на утреннюю прогулку, дабы размять члены путем упражнения с оружием, увидев из окна, как резвятся мои соратники. Спустившись, я застал странную картину. Эти достойные, — кивок подбородком в сторону зеленых, — весьма неучтиво выясняли у наших друзей, где им найти рекомого Баргулом, наставив для вящего убеждения на них свое оружие. Спутники ваши не были готовы к подобной беседе, ибо полагали себя среди друзей. Я счел своим долгом вмешаться. Наш певец же обратился с просьбой к одной из дочерей хозяина позвать вас. Однако ваше появление вызвало несколько иной эффект, чем ожидалось. Вы, надеюсь, не пострадали, друг мой?

— Да нет вроде. Достойный Ингвар, ведь накануне мы решили, что сегодня наш друг пройдет испытание, и вы решите, достоин ли он своего оружия. Что заставило вас так скоро изменить намерения? Успокойте меня. Надеюсь, ничего дурного вы не имели в виду. Иначе… — Я многозначительно посморел на троицу полуобнаженных великанов. Глядели они на зеленых нехорошо.

— Не думай о дурном, достойный магистр. Но разве неведомо тебе, что воины Зеленой Лиги Земли Шарм'Ат вопрошают о соискателе с оружием в руках и с яростью во взоре?

— Каюсь, не знал.

— Весьма то странно, Саин, ибо не раз бывал ты в Лесных Твердынях. Хотя прости, ведь достойный Тивас говорил, что был ты болен.

— Не стоит. Так говоришь, грядет испытание? Интересно будет посмотреть.

— Но где же ваш спутник? — спросил Ингвар уже спокойно, беспретензионно.

Во двор вприпрыжку вбежал тот, из-за которого прелесть утра едва не украшена была кровопролитием.

— Старший мой, я договорился с кузнецом. Он берет кольчуги, что мы раздобыли. Деньги хорошие дает, — затараторил он. Унюхал напряженность в воздухе. — Э! Не случилось ли чего? Не обидел ли кто? — по-кошачьи, по широкому кругу, стал он приближаться к зеленым.

— Хорошо все, младший брат мой. Не поняли чуть-чуть друг друга.

— Э, Баргул, — обратил я на себя внимание юного предпринимателя. — А много ли дает кузнец?

— По сотне серебром. Я узнавал. Хорошая цена. Совсем старший, а эти что опять хотят? Убьем их, а?

Вот такой пылкий друг степей.

— Нельзя их убивать. Друзья они. Понял?

— Как не понял, совсем старший. Друзья, — индифферентно согласился Баргул.

— Сейчас испытывать будут, как ты из лука стреляешь.

— Зачем?

— Обычай такой. Покажешь, что хорошо стреляешь, они тебе бумагу дадут, что вправе ты луком в земле этой пользоваться.

— Зачем?

— Обычай такой. Понял? — прикрикнул я.

К узкоглазому бизнесмену порой приходилось применять меры императивного характера.

— Понял все, совсем старший. Куда стрелять надо?

— Они скажут.

Зеленые нерешительно поглядывали на лежащие в траве луки.

— Берите, берите. Ведь недоразумение, надеюсь, исчерпано.

Воины с удовольствием вооружились.

— Первая ступень, — сказал Ингвар недодавленному.

Тот привязал на стрелу кусок бечевки с закрепленным на ней кольцом и, быстрым движением вскинув лук, метнул ее в стену сарая, отстоящую от него шагов на тридцать. Та, кратко свистнув, воткнулась. Кольцо заплясало на бечевке.

— Останови кольцо, — насмешливо бросил он Баргулу, увесисто глянув на нас.

Руки нашего младшенького размазались в воздухе. Раздался двойной удар, и в стене сарая обнаружились еще две стрелы. Одна прямо под первой, а вторая чуть ниже. На ней ярко блестело колечко. Ветер развевал срезанную нить.

— Ха, — удивленно выдохнул предводитель зеленых. Потрясенно глянул на меня. — Четвертая ступень. Удивлен. Отличный выстрел.

— Куда еще стрелять? — полюбопытствовал Баргул.

— Не надо больше. У меня шестая ступень. Чтобы носить лук в Земле Шарм'Ат, достаточно первой.

Он присел, достал из поясного кармана кусок бумаги, вписал туда что-то какой-то палочкой, припечатал перстнем на левом мизинце. Отдал Баргулу.

— Повторюсь. Удивлен. Не ожидал я в столь младом человеке умелого стрелка встретить.

Баргул с недоумением разглядывал выданный документ. Я подошел, посмотрел. Красивая картинка. Лес, луки, стрелы, недлинный текст.

— Я тоже такую бумажку хочу, — вдруг сообщил подошедший Хамыц.

— Владеешь ли и ты благородным умением, богатырь? — удивился Ингвар.

— Младший, лук мой принеси, — командировал Хамыц Баргула. Ответил: — Почему не владею?

А получивший лицензию юноша уже притащил ту самую дубину, что вечно возил у седла Хамыц. Я все понять не мог, зачем ему стрелы. Честно говоря, думал дротики. При мне ни разу он не метал их. Да и зачем, если один Баргул нас провиантом как целый зверосовхоз снабжал.

Хамыц размотал кожу, что вечно прятала дубину, и нашим взорам предстаю чудовищное, многослойное сооружение толщиной с запястье мужчины. Упер в землю, наклонился, на мгновение вспухли бешеной силой мышцы. Разогнулся уже с луком в руках. Дернул толстую, с мизинец женщины, тетиву, та отозвалась сытым гулом.

— На этом фандыре я тоже играю.

— Мой брат старший полон неожиданностей, а, совсем старший? — лукаво подмигнул мне Баргул.

— Да уж, — согласился я.

За все время нашего совместного путешествия ни разу не подумал я, что эта дубина — лук.

— Куда стрелять? — обратился Хамыц к Ингвару.

Тот с трудом оторвал взгляд от оружия в его руках. Их простые длинные луки из одной доски выглядели рядом с этим, дважды выгнутым чудовищем, ну скажем так, несерьезно.

— Куда стрелять? — повторил вопрос Хамыц.

— Какова сила твоего лука, богатырь? — пришел в себя предводитель зеленых.

— На сто шагов он пробивает лошадь в костяной попоне.

— Это доспех?

— Да.

— Не знаю даже я. Ты выбери уж сам, чем нас ты удивишь. А я фирман тебе уж дам, коль лук ты сей могучий растянуть сумеешь.

— Если я собью вот ту вот ветку, хороший будет выстрел? — показал он на толстую ветвь дерева, стоящего в сотне шагов от нас.

— Пока не верю я, что это возможно.

— А ты поверь. Стрелу, — протянул он руку, и Баргул подал стрелу. Толстая, почти в большой палец толщиной, с широким, бритвенно-острым полумесяцем наконечника, она вызывала не меньшее удивление, чем лук.

Хамыц слитным движением вскинул оружие и метнул стрелу. Она гулко провыла в воздухе, срубила ветку и глубоко вошла в тело соседнего дерева.

Ингвар удивленно покачал головой.

— Не видывал подобного оружия. Такая ведь стрела и голову сорвет.

— Не раз срывала, — белозубо улыбнулись ему в ответ.

— Эдгар, мой голькас. Я тоже желаю иметь подобный документ, — вступил в беседу Унго.

Я не стал досматривать, ушел в корчму. Только скоро и оттуда ушел. Кавалер Андрий и Тивас бодро расписывали диспозицию и порядок перемещения. Не знал бы, что в войске нашем от силы шесть десятков, поверил бы, что вести они намереваются армию многотысячную.

И я пошел гулять. Вчера, в связи с поздним временем прибытия, населенный пункт осмотреть я не Успел, что было непростительно, ведь это был первый городок, что встретился мне в Империи.

Как-то раз я был в Германии. Уже после объединения. И один мой бывший коллега, основательно к тому времени разбогатевший немецкий комсомолец ведомый чувством ответного гостеприимства, решил показать мне не городскую, а деревенскую Германию. Скажу вам честно, хотя регулярно и появлялись какие-то яркие элементы современности, у меня сложилось мнение, что попал я в сказку братьев Гримм. И сейчас у меня ощущение складывалось схожее. Уютные, чистенькие, мощеные улицы. Игрушечно-аккуратные дома. Доброжелательные улыбчивые люди. И непременная стайка детишек, собравшихся поглазеть на странствующего воителя. Порядок, размеренность. Ощущение покоя. Мне жуть как понравилось. Где-то я выпил кружку пива, где-то съел какую-то родню сосиски, купил в лавке сладостей и наугощал группу малолетних поклонников. Посидел на лавочке с несколькими степенными дядьками, наслышанными о вчерашнем бое, скромно поплескался в лучах славы.

И когда, нагулявшись, шел на место постоя, понял, что буду драться за этих людей, за их чистые улочки, аккуратные домики, смешливых детишек, посиделки пол трубочку, пиво и сосиски. За покойность их жизни. Жестоко буду драться. Насмерть.

ГЛАВА 29

А гостеприимное заведение, давшее нам кров, совершенно изменилось. Теперь большой палисадник, или, не знаю, как это называется, так скажем, парковка для транспортных средств, играл роль плаца, на котором в пирамиды были составлены копья и щиты, а их владельцы, сидя в тенечке, потягивали прохладительные напитки из больших деревянных и керамических кружек.

На крыльце появился кавалер Андрий.

— Стройся! — разнеслось над импровизированным плацем.

Быстро, но без суеты, люди построились. Абсолютно не были эти бравые, рослые ребята похожи на тех забитых землепашцев, каких нам рисовала наша родная история.

Годы без войн, экологически чистая пища, надо полагать, сказались.

В длинных, по колено, кожаных доспехах, с нашитыми, как рыбья чешуя, металлическими пластинами, покрытые белыми мантиями, с короткими секирами и небольшими щитами у пояса, с круглыми шлемами с наносьем и щечками, удерживаемыми на согнутой левой руке, резервисты смотрелись не в пример более внушительно, чем современные мне «партизаны».

— Достойный Саин, вы и ваши спутники приняты в войско господина нашего лорда Шарм'Ат по просьбе Великого Мага и Колдуна, рекомого Тивас, на правах Вольного отряда без имени. Прошу вас занять место в строю на левом фланге. Магистра отныне велю называть яр как предводителя вольных воинов.

Повинуясь легкому кивку Тиваса, стоящего за спиной кавалера, я пошел на указанное мне место, по дороге ломая голову, в каком порядке мне строить свое разновеликое воинство. Ко мне подошли мои спутники, и Унго, узрев тень сомнений на моем высоком челе, негромко начал советовать.

— Предводителю, друг мой, надлежит стоять в строю рядом со своим отрядом. Затем воинов надлежит расположить по росту, невзирая на род его и заслуги. Посему пусть первым станет Эдгар как самый высокорослый, затем достойный Хамыц, потом стану я, затем магистр Граик, а строй же завершит наш юный Баргул.

Я ничего не имел против предложенного порядка построения, и мы несколько украсили белый однотонный строй.

— Вы, яр Саин, и ваши люди включены в конную часть отряда, и в походе вам надлежит двигаться рядом с предводителем, во главе.

— Отважный Ингвар, ты и твои люди пришли как верные Слову. — Трое в зеленом образовали еще более короткую шеренгу. — А посему, подчиняясь мне, вы можете идти рядом с отрядом так, как говорит вам ваша воинская традиция.

— Дозволь говорить, кавалер.

— Говори.

— Разреши идти нам чуть впереди отряда. Пообок дороги.

Складывалось ощущение, что разыгрывается какой-то странный ритуал.

— Разрешаю и от этого дня доверяю, как верному союзнику. Теперь же, добрые воители, я позволяю вам перед походом вкусить радостей мирной жизни. Ибо, кто знает, когда еще придется вновь поднять кубок доброго вина в кругу друзей. Обнять подругу, приласкать детей. Прихотлива судьба воинская. Однако, — возвысил он голос, — не пристало грустить тем, кто идет на защиту земли родной. — И после короткой паузы: — Слава лорду Шарм'Ат!

— Слава! — дружным ревом отозвался строй.

— Слава Земле Шарм'Ат!

— Слава!

Утром мы выступили. Провожать нас собралось, похоже, все население городка, включая кошек, собак и иную домашнюю живность. Хамыца, горько рыдая, провожали целых три приятной внешности молодые женщины, а маленькие певуньи тоже со слезами на глазах насовали «братику» целый мешок вкусностей, я уже не говорю о том, что Бындур обеспечил нас продуктами с таким тщанием, как будто мы собирались на Северный полюс. Деньги взять отказался наотрез.

Граик церемонно раскланялся с дамой, отличающейся от местных жителей аристократичностью профиля.

Стройная шатенка, та самая, с радующими глаз формами, с трудом оторвалась от Тиваса.

Даже Баргулу вслед долго махала пошмыгивающая носом девчушка с соломенными волосами.

Да, в общем-то всем из нашего отряда досталась толика женских слез.

Я вот так просто уснул, разнеженный чистыми простынями. А Унго сразу сообщил, что дамы местные ему по сердцу, но обмануть достойную женщину из приличной семьи недостойно окола. Эдгар какое-то время крепился, но тоже был уведен некоей местной валькирией.

В общем, вскоре и городок, и слезы остались позади. Люди подтянулись, ухватили ритм, пошли. Мы неторопливо рысили впереди, за нами длинным походным шагом пылича пехота. Причем в полной амуниции. На шести телегах, тянущихся за строем, как следовало из разъяснений кавалера Андрия, везли провиант и все необходимое для обустройства лагеря. А вот личный припас и все, что необходимо для боя, воин должен нести на себе. «Ибо служба лорду своему есть честь великая, хотя и тяжкая».

Очень понравился мне метод формирования армии, растолкованный словоохотливым кавалером. Профессионалы войны здесь, конечно, присутствовали. Наследственные профессионалы. У нас это называется дворянство. Каждый лорд содержат гоард Большой и Малый. Малый — это вот то самое коронное войско, что постоянно находится в замке. Дружина, так сказать. Высококвалифицированные специалисты, как я понял из разъяснений кавалера. Большой же гоард состоит из кавалеров, каждый из которых держит землю от лорда и обязан содержать до сотни доспешных кавалеристов, в зависимости от размеров выделенного участка. Но содержать менее десятка как-то не принято. Неприлично. А поскольку кавалеров в Большом гоарде никак не может быть меньше пяти десятков, то сами можете представить, каких размеров профессиональное войско может выставить лорд. Вопрос с пехотой здесь решен вообще оригинально. Военнообязанными являются все жители земли. Вот так, ни больше ни меньше. Дух населения чрезвычайно высок. Весь комплект вооружения, который в кредит выдается лордом, хранится в каждой семье. Все, подчеркиваю, поголовно все, боеспособное население раз в неделю проходит однодневное воинское обучение. Кроме этих пяти раз в месяц, проводятся воинские сборы, естественно, кроме периодов интенсивного ведения сельского хозяйства, то есть во время посева и жатвы. Летом, осенью, зимой и весной все проходят двухнедельные сборы. Для мужчин, обзаведшихся годовалым, первым, имеется в виду, ребенком, обязательна полугодичная служба. Мужчины, достигшие тридцати лет, один год служат в Белой пехоте. До системы призывов здесь додумались. До льгот семьям военнослужащих — тоже.

— А потому Земля Шарм'Ат сильна и многолюдна, и всякий раз, когда приходил к нам враг, не только числом брали мы его, но и умением воинским.

Потому-то так обмяты на плечах крестьянских парней были их доспехи, что успели напиться они пота от учения, и не были эти крепкие молодые люди похожи на людей, впервые взявших в руки оружие.

Швейцария.

А обучением занимались ветераны, по окончании службы щедро наделяемые землей, а развитию воинских умений — странствующие воители.

Очень приятная такая система. Я бы, например, поостерегся нападать на страну с таким милитаризованным населением.

А через несколько километров в отряд влилось еще два десятка молчаливых молодцов в зеленом, так что стрелков у нас прибавилось. Ближе к обеду кавалер Андрий вдруг скомандовал остановиться. Я было подумал — на привал, но действительность оказалась гораздо более грустной.

Кавалер Андрий радостно скомандовал.

— Учения!

И начались учения. Пехота совершала сложные перестроения, ощетиниваясь копьями то в одну, то в другую сторону, сворачивала и разворачивала строй, сбивала строй на бегу, с разворота, выставляла стену щитов для отражения атаки, наставив копья. Очень, очень впечатляло.

Кавалерия неслась в атаку то цепью, то лавой, то сбивала жесткий клин, бросаясь в копейный удар.

Лучники поражали воображение дальностью и точностью стрельбы.

Как быстро понял кавалер Андрий, в том бою, ведению которого он привык, нам места не было и он, решив не портить себе настроения, ограничился просмотром наших воинских талантов.

При этом ни о какой отработке взаимодействия между родами, скажем так, войск, и речи не было. У кавалера была отличная пехота, прекрасная кавалерия, непревзойденные лучники, но почему-то все это было задействовано в полном отрыве друг от друга.

Когда я спросил о причинах столь странного, на мой взгляд, явления, он посмотрел на меня как на человека глубоко психически нездорового. Затем сообщил, что пехота — войско оборонительное, кавалерия — наступательное, а лучники — те вообще вспомогательное. Задача пехоты — удерживать конницу степных, кавалерия лупит ее во встречном бою, а лучники выбивают стрелков противника. Вот такая вот дуэль. Вопрос о том, что делать, если у противника тоже есть пехота, привел его в неподдельное изумление. И тут до меня дошло. Многоумный кавалер Андрий просто не сталкивался с такой ситуацией, потому что у Степных не было пехоты, и идея о том, что пехота может биться с пехотой, вообще не приходила ему в голову. И старый воин немедленно подтвердил мою догадку, сообщив, что для подобных сражений готовятся воины иных Земель Империи. Тех самых, что граничат с народами, предпочитающими биться в пешем порядке. Однако и там взаимодействие пехоты и конницы абсолютно номинально, потому как перед этими родами войск стоят абсолютно разные задачи. Совершенно феодальная система боя, в которой пехоте отводится второстепенная роль. История моего мира знает множество примеров достаточно кровавого опровержения приведенной точки зрения. Но вот с точки зрения большой политики все объяснялось совершенно просто. Центральному руководству совершенно не надо, чтобы у местной власти имелись универсальные подразделения. Очень неглупо. Принцип «разделяй и властвуй», причем возведенный в традицию.

Я решил грубо не ломать убеждения кавалера и действовать, так сказать, поступательно.

— Почтенный Андрий, позвольте предложить вам пари.

— С удовольствием приму, если вы разъясните мне суть нашего спора.

— Как вы думаете, кто победит в прямом столкновении, если будут биться полтора десятка копейщиков вкупе с двумя дюжинами лучников против трех десятков тех же копейщиков?

— Ставлю два к одному, что первым грозит неминуемое поражение. Они ведь не смогут собрать строй, да и он будет значительно короче, ведь воины Лесного Братства не признают доспехов. В столкновении с окольчуженными копейщиками у них просто нет шансов. Нет, я даже не могу с вами спорить, ибо это будет нечестно.

— А вы рискните.

— Вы настаиваете?

— Да.

— Ну впрочем, почему бы лишний раз не убедиться. Извольте. И воинам будет неплохой урок. А как же мы выявим победителя?

— Легко. Пусть попачкают копья в золе. По пятнам на одежде и на лицах мы и определим, кому сегодня улыбнется воинская удача.

— Щедры вы на выдумки, яр Саин, — покачал головой. — Признаюсь, читал некоторые из ваших трудов. И не скажу, что со всем согласен. Но целиком свое мнение скажу я после нашего шуточного боя.

— И что же вас останавливает сейчас?

— После, после, — смеясь, дал шпоры коню кавалер.

Я подъехал к Ингвару, с каменным лицом наблюдавшему за стрельбой подчиненных. На мое приветствие он суховато кивнул.

Когда я рассказал ему о своей задумке, он сначала посмотрел на меня так же, как прежде Андрий. Но когда до него были доведены детали мероприятия, недоверие стала покидать его взгляд, и в конце концов он очень заинтересовался. Да, похоже, и идея натянуть, совсем слегка, нос кавалеру, казалась ему приятной.

— Но у нас только боевые стрелы, яр Саин.

— Так возьмите в обозе заготовки, повяжите на них мешочки с золой. На таком расстоянии особых сложностей для стрельбы не будет.

— Ха. Так они и без оперения пойдут.

— Вот именно.

Ингвар быстро собрал своих и стал им что-то бурно объяснять. Ясно, что за что-то.

Ко мне подъехал кавалер Андрий. За ним дружно топали полтора десятка копейщиков.

— Вот, прошу, достойный яр, ваши воины. Надеюсь, получаса для объяснения диспозиции вам хватит.

— Благодарю, кавалер.

Вздыбив коня, престарелый Д'Артаньян ускакал.

— Кто старший?

И ко мне подошел крепкий мужчина лет сорока.

— Гилбер ак Сала, магистр, прости, яр, к твоим услугам.

К нам как раз подошел Ингвар, и я стал посвящать командиров в тонкости своего плана. Командирам понравилось.

К назначенному времени подошел кавалер. Рядом с ним, весело горланя в ожидании веселой потасовки, бодро шагал прямоугольник пехотинцев в полной амуниции, только вместо копий над их головами колыхались свеженарубленные палки, измазанные пеплом.

— Вы готовы, достойный яр?

— Готовы. Но довели ли вы до своих людей условия?

— Конечно. Но не премину повторить.

Он повернулся в седле к радостным земледельцам, которые наконец на вполне законных основаниях планировали посчитаться с зелеными. Ну представьте себе ощущения толпы камазистов, которым разрешили «честно» поразобраться с сотрудниками организации со странной аббревиатурой ГИБДД. Представили? А теперь представьте гигабайты счастья, излучаемые означенными водителями большегрузных автомобилей. Теперь, наверное, ясно, какая атмосфера детской радости царила над строем Белой пехоты.

Я построил своих копейщиков равнобедренным треугольником, расположив острие в сторону противника. Делается это просто. Ставишь одного, за ним двух-трех ну и так далее. За ними поставил прямоугольником полтора десятка лучников, а по три тройки расположил пообок строя.

Я смотрел на веселящихся вчерашних землепашцев и никак не мог понять. Они что, не понимают, что сейчас в них будут стрелять? Они не осознавали этого.

Да и кавалер Андрий не осознавал. Как можно стрелять в людей, не чужих? Те, по ту сторону границы, не люди, нет, в них можно, а вот в своих нетушки. Нельзя.

Мне на секунду стало страшно, какого зверя я выпускаю, приводя людей к мысли, что в своих стрелять тоже можно.

Но мои душевные страдания вдруг пресек голос кавалера Андрия. Совершенно в духе Александра Дюма он прокричал:

— Мы имеем честь атаковать вас! Вперед! — И жесткий белый квадрат, не торопясь, двинулся в нашу сторону.

— Бей, — заорал я.

Лучники отбросили палки, изображавшие копья, и подняли луки до наших потешных врагов было метров сорок, когда они метнули стрелы. Слитный гул взлетел над полем. Еще. Еще.

Я не располагаю статистическими данными о той силе, с которой бьет длинный английский лук, а Лесное Братство явно пользовалось неким аналогом этого страшного в своей простоте оружия. Но похоже, сотню килограмм эта сила составляла, не меньше. Потому что первый ряд опрокинуло, как кегли, затем второй. Стрелы еще гудели в воздухе, когда я скомандовал атаку.

Треугольник с разгона ударил в растрепанный строй противника и разнес его одним ударом. Следом валили зеленые, уже сменившие луки на свои палки, и с удовольствием тыкали ими в изумленных противников.

Камазистам не повезло.

Кавалер Андрий наблюдал за картиной разгрома с изящно отваленной челюстью.

— Вы проиграли, кавалер, — порадовал я его.

— Невероятно, — протянул он. — Полное поражение. Но этого не может быть, и вообще это нечестно. Вы использовали луки вместо того, чтобы биться копьями.

— Но ведь они лучники, а не копейщики. А вы что думали, что я великолепных лучников, абсолютно не умеющих биться на копьях, столкну с вашими умельцами? — Наступило время изумляться мне.

— Да, в общем-то, — замялся вдруг кавалер, — да. Послушайте, Саин, и много ли у час таких придумок?

— Немало, — загордился я своим набранным из военных мемуаров полководческим опытом.

— А не знакомы ли вы лично с лордом Шарм'Ат? — От волнения кавалер забыл добавить непременное «господином нашим». — Он, знаете ли, тоже горазд на различные выдумки.

— К сожалению, нет.

— Непременно должен буду вас представить. Непременно. — Задумчиво помолчал. — А ведь знаете, я читал вашу книгу «Об умении правильной войны».

Я, оказывается, еще и военный теоретик.

— Так вот, считал я все ваши мудрствования ненужными и, более того, вредными. За что теперь приношу извинения, — внимательно посмотрел на свой уже построившийся отряд, изляпанный следами золы. — А знаете, господин наш лорд Шарм'Ат хвалил эту книгу. И только репутация ваша, столь шумная и скандальная, мешала.

Рабы предрассудков.

— Так вы покажете нам еще что-либо из ваших штучек? — отвлекся он от сословных рассуждений.

— Конечно. Почему нет? А во время обеда подумайте, кавалер, что останется от пехоты, если в заключение ее атакует еше десяток верховых.

— Непременно задумаюсь.

Все-таки полезнейшая вещь — разумная милитаризация общества. Пока продолжались учения, а затем взопревшие резервисты омывали трудовой пот, ездовые с обоза уже сотворили некое подобие кулеша и, расстелив на земле длинные полотнища, уже ожидали оголодавших.

Воины были мудро рассажены вперемешку, и среди белых мантий весело зеленели камуфляжные кафтаны лесных воинов.

Естественно, основной темой застольной беседы была недавняя схватка. Победившие активно гордились, насмешками своими нагоняя грусть на лица побежденных.

— Слава яру Саину, — вдруг провозгласил Ингвар, поднимая вверх приятных размеров оплетенную фляжку. — Да длятся дни его на славу Лесного Братства.

Тостом и намерением своим он то ли неосознанно, то ли специально вносил некоторый элемент разлада в союзный отряд. Пресекать надо было.

— В атаку на стрелков не шагом, бегом идти надо. Прямого боя у копейной пехотой стрелки не выдержат. Если без прикрытия.

— Еще как выдержим, — возмутился предводитель лесных.

— На себя посмотри. — Тот опустил голову на зеленый кафтан, стянутый на крепкой груди кожаной тесьмой. — А теперь на него. — Ингвар глянул на копейщика и понятливо усмехнулся. — Доспех на нем. Шлем. Щит вон, как дверь. Ты на расстоянии для него опасен. А если между вами длина двух копий, то бабка надвое сказала. А одного — смерть тебе.

Лица побитых стали постепенно разглаживаться.

— Не в разделении ваша сила — в единстве. Пехота из щитов стену выстроит, в два ряда копья наставит, а вы поверх голов бейте. На длину копья-то не промахнетесь.

Тут даже белые заулыбались. Недолюбливали они зеленых, это конечно, но таланты их признавали.

— А вдруг упрется враг — выбейте в строю дыру в несколько рядов вглубь. Пехота в ту дыру ударит. А победа общей будет. И не станете хвалиться «мы, Белая Пехота» или «мы, Зеленая Лига». Хвалиться будете «мы, Земли Шарм'Ат воины».

Народ постепенно стягивался в круг.

— Ты покажи нам это, а, магистр яр Саин. Научи.

— Непременно научите, яр Саин, — вмешался незаметно подошедший кавалер. Впрочем, как незаметно? В походе все с одной скатерти едят. Просто со спины подошел. — До Ненужного Дола еще три дня пути. А учения в походе надлежит каждый день производить.

А вечером дошли мы еще до одного городка, где были нам весьма рады. С утра отряд пополнился еще четырьмя десятками копейщиков и четырьмя вояками постарше, с другим вооружением. Держались они слегка особняком. В глухих шлемах с острыми забралами, в длинных плетеных кольчугах, с двумя кривыми мечами за спинами. Отличались они. Отличались. Профи.

— Дрозды, — проговорил один из копейщиков.

И кавалер Андрий с этими говорил поуважительнее.

А днем опять учения. Много я знал, оказывается. да все на пользу шло.

Отряд рос и рос. Подтянулись еще стрелки. Присоединились подземные рудокопы.

Одним вечером заночевали мы в яблочном саду. Утром, когда проснулись, оказалось, что на горушке мы стоим. А перед нами раскинулась широкая межгорная равнина, посреди которой стоял строй воинов.

— Вот он, Ненужный Дол, яр Саин. И вот оно, воинство господина нашего лорда Шарм'Ат, — просветил меня кавалер, но договорить не успел.

На южном оконечье широкого ущелья показались всадники.

Толстая ткань шатра не могла сдержать слитный звук грохочущих барабанов. Высокий, широкоплечий мужчина в ниспадающем густо-алом плаще снял с подставки шлем с личиной дьявольских очертаний и выверенным движением надел его. Ребристые закрученные рога, идущие от глазниц забрала, добавили роста и без того внушительной фигуре.

— Дозволено ли будет войти? — донесся тяжелый голос из-за плотного войлока шатра.

Мужчина по-волчьи повернулся всем телом.

— Войди, — рокотнуло под шлемом.

Откинув полог, вошел мощнотелый кривоногий крепыш. Широкий плащ скрывает подробности фигуры, умелой ловкой повадкой похож на хозяина. Так же прячет лицо за забралом похожего шлема. Только личина не блещет бликами полированного серебра. Отбросив плащ, вошедший встал на одно колено.

— Дозволь доложить, дрангхистар.

Увенчанная рогами блестящая личина согласно кивнула.

— Праздник сего дня грядет небывалый. За столы сядут шестнадцать клунгов. Ни одна из Стен не принимала такого множества воителей. А потому и угощение ныне будет редкое.

Он сделал паузу.

— На стол подадут шесть берсов, битых в день последней Атаки, и полторы дюжины пестрых, плененных тогда же.

— Порадовал ты меня. Надолго запомнят этот день. А слаще то, что вождь Осадных Берсов зван мной на ныний праздник. Так вкусит же он плоти брата своего, а пестрые предатели да набьют утробы свои плотью тех, что стояли с ними в одном строю. Не им одним лишь хвастать своим гостеприимством.

— Да, дрангхистар, славная была победа.

— Серебро готово?

— Да. Шесть возов. — Голос дрогнул.

— Да покроются берсы язвами за свою жадность.

Шесть возов серебра за год перемирия.

— На них давят шерстоноги.

Высокий помрачнел.

— Славлю Великих, что меж нами и ими стоят берсы и предавшиеся им. Довелось мне биться с шерстоногами. — Он нервно потер бок. Там под сморщенной шрамами кожей не хватало двух ребер, вырванных ударом страшной секиры. — Но пора. Негоже позже гостей на пир выходить. Веди. Сегодня ты хозяин, Авдарг.

Коренастый отбросил закрывающий вход полог, и дрангхистар вышел к воинам.

Мрачноватое, но впечатляющее зрелище открылось его глазам. Освещенные огромными светильниками вздымались, попирая небо, камни Стены, благословенного дара предков, у подножия которых за заваленными едой, заставленными кувшинами столами сидела гордость Восьми Застенных Семей — воины Неуязвимых Клунгов.

«Уже купленных», — противно шевельнулась гаденькая мысль, тут же задавленная. За год службы ему отвалили шестнадцать возов серебра, за шесть из которых на год куплено перемирие у берсов. А те бы не уступили, если бы не потерпели поражение у Галисауан, вырванное воинами тех самых клунгов, что пировали сейчас у подножия циклопической стены. Воспоминание сладкой волной прошлось по сердцу.

А воители вставали, увидев вождя.

Вставали кряжистые великаны из пеших сотен, непоседливые гибкие конные копейщики, яростные самобойщицы.

— Дрангхистар, — ревело над столами.

А он купался в лучах славы. Долгие годы его проклинали матери за жестокость и за павших в боях детей, а он, заковавший себя в броню безразличия, натаскивал и натаскивал вчерашних ремесленников и хлеборобов, когда на них навалились пришедшие неведомо откуда берсы, разметавшие своими страшными палицами немногие дружины баронов. Он раз за разом бросал в атаку свои отряды, выковывая тактику боя с этими жуткими бестиями. И выковал. Выковал.

Не сопляки сидели за столами. Умелые воины. Почти у каждого на голове шлем из крепчайшей башки берса. И стало грустно, как вспомнил, из скольких голов его павших соратников четвероногие воители выточили победные чаши.

— Велик Рингальд, — катилось над столами.

Да, он велик. Некогда обычный сотенный, он встал во главе первых отрядов и бился, бился. Бился, когда не было надежды на спасение, бился, теряя друзей и родню в страшных боях с неукротимыми берсами, которым весьма понравились тела павших врагов, бился, выводя остатки людей за эти спасительные, найденные совершенно случайно Стены. Бился, чтобы за этими Стенами началась нормальная жизнь. Бился, проигрывая один бой за другим, бился, давая возможность закрепиться. И наконец — победа.

Нет, берсы не были сломлены. Месяца не прошло, как попытались они проверить остроту клинков клунгов. Проверили. Самобои стреножили врагов, длинные копья конницы разорвали их жесткий строй, а потом прошла пехота, добивая.

И сейчас в огромных ямах доспевали берсы и их пестрые союзники, дабы послужить угощением на праздничном пиру. Клунги тоже научились есть мясо поверженных.

А неделю назад берсы прислали послов. Просить о перемирии. И требовать серебро. Без которого и они против шерстоногов бессильны. Как глуп он был тогда, понадеявшись на то, что враги его врага окажутся друзьями. Еле ноги унес. Нечисть клятая.

Раньше берсы серебро не требовали. Брали. Невзирая на хозяев. Тех или просто били, или на выкорм забирали. Теперь требуют. А как бы не требовали, ведь отказать можно. Можно. Только нужно ли? Договорились. Дадим берсам серебра. Пусть шерстоногов бьют.

Мысли Рингальда прервал оглушительный скрип расходящихся створок ворот. Давно они не открывались. Ныне можно. В двух башнях, меж которых громоздятся створки ворот, столько самобоев с серебряными оголовками, что и на десяток больших лебедей берсов хватит.

Наше время ныне.

Приветственные крики смолкли, сменяемые вязкой, осязаемой тишиной. По освещенному кострами, горящими в огромных котлах, проходу между гигантской стеной и накрытыми столами, не торопясь, шагом, шел малый лебедь — полдюжины берсов, построенных коротким равным клином. А за жестким строем идущих тяжелым скоком, проминающих утоптанную до каменной твердости землю страшным весом, четырехруких кентавров, мерно печатая шаг, неостановимым валом катил малый кабан пестрых.

Не доезжая до помоста десятка шагов, берсы разом встали. Тяжкий гул родили короткие алебарды пестрых, ударив в землю.

— Привет тебе, достойный враг, — рокотнул передний берс.

Алое тело гигантского коня, на котором усажен играющий чудовищными мышцами торс великана. Две верхние руки, перевитые удавами жил, на весу держат черное древко копья, увенчанное рассыпающим блики света бриллиантом наконечника. Бахрома блистающих плетей укутывает стройное тело оружия почти до середины.

Свободные руки гиганта то настороженно покоятся на оголовье солнцеобразной секиры, висящей на широком ремне, переброшенном через плечо, то теребят рассыпающую блестки кисть, украшающую черную рукоять меча, который нежно прижимается к атласной шерсти играющего силой бока.

Почти человечье невозмутимое лицо. Почти человечье. Только два больших ребристых рога, идущих от висков. Неподвижно могучее тело. Лишь длинная плеть хвоста, украшенная обоюдоострым клинком, небыстро похлестывающая по бокам, выдает волнение.

Пятка копья тяжко бьет в землю.

— Я принял твое приглашение, достойный враг, — багрово блеснули глаза берса.

— Перемирие — достойный повод для встречи. Займи же место рядом со мной и да насладим мы наши сердца беседой, как раньше радовали их битвой.

Рингальд неторопливо опустился в кресло. Огромное, неподъемное, украшенное поверху головами берсов.

Гость, не оглядываясь, протянул копье одному из сопровождавших и неожиданно легко для столь массивного существа опустился на приготовленный для него помост.

За столом царило гробовое молчание. И если бы взор мог убить, берс пал бы, пронзенный тысячами ударов.

Рингальд поднял большую чашу с вином, украшенную рогами берсера, гончего пса берсов. Он готовил речь, обдумывал ее, но сейчас, в момент торжества, слова разбежались, вытесненные радостью, что разрывала сейчас сердце и давила горло так, что казалось, оно сейчас лопнет. Но он вождь. Он — дрангхистар. И он смог. Над застольем загремел его голос, слышанный воинами в сотнях боев.

— За ваше достоинство! За ваше мужество! За вас! Люди! — выкрикнул последнее слово.

И застолье загремело доспехами, зазвенело чашами. И у многих чаши были из голов берсеров, оплетенных серебром, немало воины выточили и из голов пестрых.

— За вас, достойные враги, — прокатился рев берса.

В воздетой руке его блестел кубок, умело выточенный из человеческого черепа с жемчугом вместо зубов и зелеными камнями на месте глаз. Все знали, из чьей головы сделал чашу вождь берсов. Несчастливый король Харуцон.

Но как умели унизить берсы. Многому научился он у них, а вот этому никак. Никогда он не забудет, как, разгромив людей, враги пригласили их на пир. И подали на стол запеченных вождей побежденных. И он ел. И соратники его ели.

А берс нарочито медленно допил и сказал, держа кубок обеими руками:

— Я дарю тебе этот кубок. За долгие годы войны я узнал вас, люди. И думаю, дар этот будет тебе дорог. — С уважением принял кубок Рингальд. Отдал стоящему у плеча Авдаргу.

— Не отстану от тебя в щедрости, враг. Прими же и ты мой дар.

И совершил невероятное. После прихода Сумасшедшей Луны, что привела с собой берсов, никто из людей не открывал своего лица при ее зеленоватом свете. Но он дрангхистар. И недрогнувшая рука расстегнула застежку шлема. Яростная личина, прокованная серебром, сменилась оливковокожим лицом, лобастым по-волчьи, с крепкой челюстью, со сжатыми в узкую полоску губами, прицеливающимися сероватыми глазами под битой сединой копной зеленоватых волос.

— Ты знаешь, из чьей головы сделан этот шлем.

— Ты многому у нас научился, Рингальд, — задумчиво глядя на серебряную личину шлема, сказал берс. — Но я благодарен. Возьми это, — сказал уже одному из сопровождающих. — Ты, правда, многому научился. И я решил сейчас. Мы даем вам год перемирия. За вашу доблесть и шесть возов серебра. Но мы можем дать еще десяток больших чаек пестрых.

Рингальд онемел от такого предложения. От его щедрости. Чайки пестрых были не хуже пехоты клунгов. Если не лучше. А отправлять столько своих в никуда, даже за серебро!?

— Я согласен.

— Перемирие будет крепким. Нам вместе придется биться с шерстоногами.

— От наших земель до них далеко.

— Они не заставят ждать.

Лагмар. Сотенный

Приятные мысли крутились в голове.

— Надменный дурак Шарм'Ат. Он позвал своих в Ненужную Долину. Мы не егошние, но тоже идем в эту долину. Сотням даже не понадобится доставать мечи из ножен. Плетьми разгоним. Войско. Ха! Войско. Его гоард. Пятнадцать десятков. И смех да и только. Ополчение. Селяне. Здесь все таскают на поясе оружие. А кто хоть раз видел, как они бьются? Танцуют. Нет, сорви нож, вбей под ребра обидчику. Никогда. Похаятся из-за чего-нибудь и к судье бегут. А тот если не помирит, то позволит встать в круг. Но до первой крови. Ха! В мужчине много крови. Еще и думать за несколько капель. Грязь земельная. Плетьми погоним. Как местные шарахнулись в корчме. Голой стали испугались. Твари. Жаль мало воинов в корчму взял. Да кто ж знал, что эти звери так рубятся! Верь теперь этим в черном. Маг и боец. А там еще трое. И кавалер этот хренов с гоардом. Грустно получилось. Но хороши, хороши. Собаки. Три десятка почти выбили. А! Мужчина рождается, чтобы умереть. Павшим уже хорошо. Пируют, сладких девок ласкают.

При мысли о девках приятно зашевелилось у седла.

— А девки и здесь хорошие. Грязь эту вырежем, всех себе заберем. Все наши будут. Куда им одним. В Столице хотели покуражиться. Да и покуражились бы. Собаки-улаганы не дали. Змеи рогатые. А бьются как! Один пяти моих стоит. Да и пяти ли? Те, что побольше и помощнее, вообще вмешиваться не стали. Мелких своих послали. Ух. Крысы. Озлились. Ну завалили пару баб, ну согрели.

Перед глазами встали расчлененные тела былых соратников. И лихие воины, висящие на дереве с вывернутыми шеями. Передернуло.

— Ничто. Сочтемся и с вами. Дайте срок. Как тот, черный, говорил? Это ваше стадо. Подождите. Их не резать, стричь надо. Стричь. Ха! Мужиков порежем, а баб пострижем. Ха! Хорошо.

Настроение вернулось. И стало еще лучше, когда взгляд упал на длинную змею закованной в сталь конницы.

— Семь сотен. Нет в земле Шарм'Ат силы, равной этой. Арфаны хитры. Разожгли свои костры и в ночь перебросили еще воинов. Так что и в крепостях не безлюдно. Добычу ведь стеречь надо. И на лорда этого теперь хватит.

Лагмар представил, как тащит гордеца за конем на аркане, и на сердце потеплело.

— Как там арфаны говорили? Мастер открытых засад. Дурные совсем. Как засада открытой может быть? Да какой бы он мастер ни был, не устоять ему. А засаду хотя бы здесь надо было ставить. В расхолмье. Но кто такую силу остановит?

Лагмару понравились долины. В его родных горах засаду устроить было легче. Там и десяток порой сотню держать сможет. Если хорошее место выберет. А здесь нет таких мест.

Навстречу скакали верховые. К нему скакали. Докладывать будут. Новое слово нравилось. Ему вообще новые слова нравились. Хотя раньше не понимал. Куда докладывать? Чего докладывать? Если всего хватает.

— Стоят, старший, — не доехав, заорал один из всадников.

— Много?

— На взгляд, сотен пять.

— Конные?

— Да нет, старший. Пешие, — захохотал хмельной от скачки всадник. А может, не только от скачки? А? Вино перед боем хорошо. Кровь веселит. Хотя что лучше ожидания схватки кровь развеселит? Только сама схватка. — Конных мало совсем, десятков пять. За пешими прячутся. А пешие, не поверишь, старший. Бескольчужные. — Верховой шумно высморкался, сплюнул. — Совсем, собаки, обленились. Думают, наверное, что мы тоже до первой крови биться будем. — И заржал, довольный своим остроумием.

— Гайда, глянем. — И Лагмар шлепнул по крупу коня плетью.

Недолгая скачка, и, взлетев на увал, он увидел вражеский строй. Жиденький. В четыре линии.

И правда, бескольчужные. Как биться собираются? Видно, и правда плетьми погоним. Ха! Мастер засад.

Строй стоял посреди долины, прикрытый с флангов пологими холмами, заросшими густым кустарником. Кусты не нравились Лагмару. Хотя верховых они бы не скрыли, но пеших — легко. А за строем в беспорядке стояли какие-то крытые телеги. А уже за ними — небольшой квадрат верховых, над которым развевался штандарт лорда.

«Дурной строй какой-то, — подумал Лагмар. Телеги мешали конным прийти на помощь пехоте. — Где же этот лорд еще десять десятков спрятал?»

Но больше на поле никого видно не было.

«Не в траве же они спрятались», — шевельнулась смешливая мысль. И уже вслух. Громко.

— Сотенных ко мне, — через плечо кинул веселому усачу, первому увидевшему врага. — Здесь стоять буду.

Тот согласно кивнул, развернул коня, и вскоре на увал взлетел огромный воин со штандартом. Как грело сердце. Его штандарт. Там, дома, в родных горах, собрать сотню было трудно, очень трудно. Но собравший получал право нести знак. А он, получивший под свою руку аж семь сотен, должен был иметь такой знак, какого не имел никто. На мощной поперечине, укрепленной на не менее мощном древке, чего только не было. Его украшали косматые хвосты, человечий череп, пара каких-то рогатых черепов, венчал всю эту красоту здоровенный золотистый дракон. По задумке художника дракон во время скачки должен был угрожающе свистеть, но он лишь дребезжал. Но тоже достаточно угрожающе. Впрочем, Лагмару бунчук нравился. А чужое мнение его интересовало слабо. Очень самодостаточным человеком был этот Лагмар.

Со звоном и лязгом на увал взлетело семь сотенных. Битые жизнью и людьми суровые усачи, щедро украшенные с ног до головы разнообразным оружием.

— Смотрите, — указал Лагмар.

Те угрюмо уставились на врагов.

— Ха, их мало, — прохрипел широкий, как сарай, Бери-бей, закованный в стальные доспехи, с любимой булавой на правом запястье.

— Немного, — согласно кивнул Лагмар. — Стоят плохо. Обойти не сможем. Но и не надо. Вы пятеро ударите им в лоб. Пленные нам не нужны. Убейте всех. Лорда приведете сюда. Вы двое стойте здесь. — Те недовольно заворчали. — Не рычите, дети волчицы, выбьем этих, и вся земля Шарм'Ат будет нашей добычей. Хватит всем. Все. Я сказал.

Сотенные развернули коней, и через какое-то время оставшихся на увале стала обтекать река верховых. Привычно пахло лошадиным потом, кисловато несло попревшей кожей. Однако эти запахи не могли раздражать. Они возбуждали.

Верховые прошли на рысях. Остановились. День был ясный. Видимость прекрасная. В воздух взлетела орущая булава Бери-бея, завертелась в воздухе, громко завывая, и прежде чем она опустилась в его руку, сотни стронулись.

Кавалер Горацио конт Флери.

Командующий пешей ратью

— А он не дурак, — сказал Горацио седоусому воину в широком синем балахоне.

— Не думаю, что это имеет значение, — ответил тот. — То, что оставил пару сотен, не поможет. Он проиграл, атаковав в лоб.

— Да, не степной.

— Хочет одним ударом разбить строй. Тем лучше.

Кавалерия с грохотом надвигалась. До строя оставалось две сотни шагов, полторы…

Кавалер Горацио повернул голову к стоящему рядом воину с флейтой в руках.

— Давай.

Тот поднес флейту к губам. Нежный звонкий звук раздался над полем.

Слитное движение прошло по строю. Первые два ряда опустились на колено, стряхивая с рук круглые шиты и секиры. Поднялись, выстроив жесткую линию из длинных, в рост человека, щитов и выставив навстречу налетающей кавалерии жесткую щетину длинных копий. Солнце колко разбросало лучи по узким обоюдоострым булатным наконечникам. Второй ряд придвинулся к первому, положил копья на плечи стоящих впереди, и еще одна щетинка глянула навстречу врагу. Третий ряд отошел, и из-под их ног, скидывая травяные накидки, поднялся ряд доспешных воинов с устрашающего вида кривыми мечами в руках. Третий ряд бросился вперед, и люди, разбившись по восемь, дружно наклонились, подхватили что-то и с натугой стали переть вперед. Перед строем копейщиков из густой травы поднялись крестообразные опоры, на которых возлежали толстенные бревна с широкими поперечинами, усаженные заостренными кольями.

— Раз, — загнул палец седоусый.

Верховые не смогли сдержать коней, чересчур маленьким было расстояние, и с разгона налетели на неожиданное препятствие. Дикий лошадиный визг, вопли умирающих людей взлетели до небес.

— Не поверишь, побратим, — обратился седоусый к кавалеру. — Бьюсь сколько живу. Но каждый раз лошадей жалко. Слышишь, как плачут?

При этом лицо его было совершенно бесстрастно, глаза спокойно осматривали разворачивающуюся перед ним трагедию.

— Да уж, — кивнул головой его собеседник, не отводя взгляда от поля боя. — Давай.

И длинная нота разлилась над бьющимися. За строем копейщиков и кольчужников, отбросив травяные накидки, поднялась еще одна линия людей. Одетые в одноцветную зеленую одежду, они одним движением подняли длинные луки, раздался слитный гул множества спускаемых тетив, и десятки стрел устремились в узкие коридоры между страшными сооружениями, сея смерть.

— Два, — загнул второй палец седоусый. — Хорошо пристрелялись.

— Было время, — согласно кивнул головой Горацио.

А стрелы летели почти в упор, вышибая из седел всадников.

Кавалерия, сбитая с налета, теряет две трети своей эффективности. Она страшна таранным ударом, рассыпающим строй, и рубкой вдогон. Теперь же… Просто много верховых людей. Впрочем, уже не гак много, как прежде.

Большая группа всадников, ведомая широким воином в стальном доспехе, попыталась обогнуть строй справа, но кони становились на дыбы, падали, роняя всадников. Рухнул наземь и конь широкого, но тот, извернувшись с неожиданной для его комплекции ловкостью, встал на ноги и медведем попер на своих людей. Отталкивая. Отталкивая.

— Граники? — спросил седоусый.

— Они.

— Три, — загнул он третий палец.

— Я же говорил тебе, что они оковывают копыто только по краю, а ты не верил.

— Теперь верю.

Разъяренные всадники, прикрывая друг друга щитами, люто рубили страшные бороны, унесшие столько жизней. Отступать они не собирались. Поубиты родные, близкие, знакомые. Надо кровь взять. И оглядывая поле, харсо порой понимал, что валяются только свои, а до тех, что стоят, еще и не добрались. И яростнее стучали топоры, рассекая неподатливое дерево.

— Если у них найдется хоть одна светлая голова — они отступят, — проговорил седоусый.

— Ты прав, — ответил Горацио. — Давай, — кивнул флейтисту.

Нежный звук разлился над полем. Лучники развернулись и легкой рысью скрылись между телег. В глубине строя раздались удары железа в железо, и кровожадные бревна рухнули, открывая дорогу.

Многие не сразу поняли, что случилось. Утих колючий дождь, вырвавший из седел столько соратников, рухнули бревна, и верховые с визгом кинулись рубить пеших. Но те были решительно против. Как поршни, задвигались длинные копья, и то один, то другой харсо, роняя клинок, валился наземь. Невозможно пробить такой строй. Для этого нужно забыть о себе любимом и раздвинуть копья. И забывали. И бросались. И раздвигали. Но густо торчали копья. Но точно они били. И коней бросали было. Но хитры пешие. Пугают коней блестящие жала. Удары в храп пугают. А копья длинные и торчат густо.

И страх стал вползать в лютые сердца харсо. Нашими все поле покрыто, а эти как стояли, так и стоят. Не пора ли бежать отсюда, пока сами целы.

Бери-бей. Сотенный

В десятках, сотнях боев и стычек побывал Бери-бей, но такое видел впервые. Его воины, умелые и жестокие, гибли один за другим, но не могли взять жизни ни одного из врагов. Жалкие трусы окружили себя какими-то странными штуковинами, метали стрелы, и ряды воинов таяли. Таяли. Он потерял коня в странной траве, которая пробила копыто его верного соратника. Почти десяток коней попортили. Псы. Его несколько раз крепко приложило стрелой, спас лишь верный доспех, а троюродный брат Умар, не пожелавший сменить дедовскую кольчугу, вылетел из седла, пробитый этим дурацким оперенным дротиком, таким смешным на вид. А он, страшный Бери-бей, еще ни разу за этот день не усладил свой слух хрустом костей под ударом палицы. Ему удалось поймать коня, потерявшего всадника, и он бросился на ненавистный строй вместе со всеми, когда перестали бить стрелы. Но копье, проклятое копье пробило шею коня. Тот, изумленный страшной болью, встал на дыбы, и неукротимый Бери-бей грянулся оземь всем телом. Позор. Харсо был разъярен. Взбросив себя на ноги, он швырнул свое тяжелое тело навстречу жадным копейным жалам, забравшим так много жизней в этот страшный день. И жала радостно потянулись к нему. Он отшвырнул одно копье шитом, два других разнес страшным круговым движением булавы и, оттолкнув уже безопасные деревяшки, грянул щитом в щит обезоруженного копейщика. Тот пошатнулся, и сразу булава рухнула на шлем, вминая его вместе с головой в плечи. Бери-бей радостно заревел и стал щедрой рукой раздавать удары. Не везло тем, кого они доставали. И в эту брешь, поддерживая своего сотенного, вломились харсо, горящие желанием отомстить.

Кавалер Горацио конт Флери

— Не боишься, побратим? — поинтересовался седоусый. — А то я съезжу.

— У меня Дрозды в третьей линии.

— А в четвертой?

— Топоры.

— Ну тогда ладно.

Лагмар. Сотенный

Лагмар был в бешенстве. Теперь до него дошло, что означает «мастер открытых засад». В чистом поле спрятать две сотни воинов. Да какое там две сотни! Он все спрятал. И гребенки эти дурацкие, и доспехи своих воинов, и самих воинов, и это трижды проклятое проклятие любого воителя — лучников. И мастерство своих пешцов спрятал.

Лагмар в ярости ударил кулаком по луке седла. Конь затанцевал от незаслуженной плюхи. Боль отрезвила сотенного. Он не знал, что делать. Он видел, как упрямо и бессильно бросаются его воины на эту проклятую стену из щитов. И не знал что делать.

— Пусть отходят, — бросил Лагмар бунчужному.

— Нельзя отходить, — каркнуло рядом.

Лагмар удивленно обернулся на осмелившегося возразить. Конечно, Мараг. Змея старая.

Высокий.

Сухой.

Одноглазый.

Бритоголовый.

Длинноусый старик.

Прадедова кольчуга с откинутым капюшоном. Малый щит на левой руке. Плеть с шипастым шаром на правом запястье. Древний палаш у пояса. Клювастое лицо, черты которого жестки, как скалы.

— Нельзя отходить. Я бился с такими. Наши отходить станут, те в спину ударят. Спешенных выбьют всех. И конным достанется. С сотню потеряем. Те, — указал плетью на конный квадрат под штандартом, — вдогон пойдут. По разу ударят — полсотни нету. Ударить на них надо. Пока с нами биться будут, наши отскочат. А потом и мы отскочим. Хорошо, если сотни четыре уведем. Наших уже едва три осталось. Хорошо бьются нижние.

«Ах, змей старый. Так он уже на мое место метит. Меня судить вздумал, пес?!»

Рука Лагмара лапнула рукоять меча, и тут он увидел летящий ему в голову шипастый шарик.

И страшная боль взорвала череп.

Сквозь красный туман он видел, как правая ладонь старика разжимается, оставляя плеть, и хватает палаш. Длинная полоса стали с визгом полетела из ножен, и больше Лагмар ничего не видел. Стало темно. Вот так.

Мараг. Сотенный

Мараг вывернул кисть и зачем-то развалил на две половинки взлетевшую в воздух удивленно моргающую глазами голову Лагмара. Сплюнул на упавшие половинки. Ухватил покачнувшееся в седле обезглавленное тело за роскошный красный плащ. Вытер клинок. Спихнул труп под ноги коней. Глянул на второго сотенного. Молодого богатыря, закованного в стальные латы. Тот с удовольствием посмотрел на труп Лагмара. Плюнул.

— Меня слушать будешь — вместе пойдем. Не хочешь — наших братьев сам вытащу.

— Буду слушать, — согласно склонил голову великан. Снял шлем. Черные маслянистые волосы рассыпались по плечам. — Ты старший.

— Ты сказал. Сюда слушай. Возьми своих пять десятков. Впереди поставь в таком же железе, как и ты. Ударь слева.

— Там наши бьются. Через них идти — разгон потеряю.

Мараг удивленно глянул на молодого.

— Ха. Большой и умный. Хорошо. Закричишь им «На вас иду» — поймут. Рассыпятся. Ты этих нижних сильно ударь. За строй их зацепись. Тогда я тебе еще пять твоих десятков пошлю. Сильней еще ударь. Нижние на вас навалятся, наши отскочить успеют.

— А твоя сотня? — ревниво спросил молодой. Не хотелось класть своих воинов. Совсем не хотелось.

— Я и тебя, и тех вытаскивать буду. Пугать их буду. Для них что важно? Строй сохранить.

В это время частый стук в щиты сменился воплем яростной рубки. Неистовый Бери-бей вломился в строй нижних.

— Спеши. Боги капризны, мы можем еще выиграть эту битву. Стой! Как звать тебя?

— Магхар.

— Иди.

Тот пришпорил коня. Пошел.

— Вижу, у вас тут изменения, — раздался вежливый голос.

Мараг кошкой извернулся в седле. Не любил старый воин, когда к нему подходили вот так. Неслышно.

Ни конь копытом не тюкнул, ни уздечка не звякнула а на увале очутились шестеро в накидках глубокого черного цвета. Арфаны. Колдуны. Так их и так. Наниматели. Договор о верности Мараг не собирался нарушать, но и любить этих змеино-коварных не хотел.

— Похоже, Лагмар Рыжий смещен, — проговорил один из них, с интересом разглядывая половинки черепа недавнего предводителя. — Хотелось бы знать, за что?

— Дурак. Вот за что. Гляди туда, арфан. Видишь? Этот дурак без разведки бросил наших на врагов. Теперь мы оторваться от них не можем. Оторвемся — ударят в спину. А потом вообще бежать хотел. За то и сдох.

— А ты, значит, взял, так сказать, командование на себя?

— Ничего я не брал. Просто старшим над всеми ставить надо не того, у кого самый нежный язык, а того, кто лучше воевать умеет.

— Ну что ж. Мудро. Оставим же наш спор. Ты мне лучше вот что скажи. Тебе подмога нужна? Чтобы с этими справиться? — Он небрежно махнул в сторону упрямого пешего строя. — Или сам обойдешься? — и с любопытством уставился на старого вояку.

На лице того толику времени отражалась некоторая внутренняя борьба.

— Давай свою подмогу.

— Иди, выручай своих. А подкрепление я тебе гарантирую.

Мараг не понял слов, но понял смысл. Люди еще будут.

А дяденьки в черном послезали с коней и начали расставлять какие-то странные светильники.

Бери-бей. Сотенный

Уже несколько копейщиков пали от его мощной руки, и близко было до того, чтобы он пробил строй, и идущие за ним воины вгрызлись бы в спины всем нижним, как вдруг что-то изменилось. Перед Берибеем очутился среднего роста, очень широкоплечий мужичок в длинной кольчуге с коваными оплечьями. Голову его укрывал глухой клювастый шлем. И гудящая палица не вбила его в землю, а как-то странно застеснялась и, едва не вырвавшись из руки, чуть не въехала хозяину по ноге. И сразу два широких, кривых меча заколотили по доспеху, по щиту и шлему так часто, что Бери-бей сделал полшага назад. Рядом с кольчужником появился еще один и накинулся на кого-то сбоку. Вбитый с таким трудом клин встал. Бери-бей с удивлением понял, что он уже не атакует, а лишь подставляет под удары щит и палицу, а клинки, разбрасывая их все чаще и чаще, опасно скрежещут по доспехам. Как будто почувствовав его замешательство, из-за плеча скользнула длинная гадюка палаша и влезла в стальную вязь кривых клинков, сбивая ритм. Бери-бей вскинул палицу и успел увидеть, как из-за головы кольчужника вылетел небольшой шар на длинной цепи. Вы никогда не сидели в железной бочке, когда по ней колотят палками? В голове грянуло! Удар несерьезного с виду оружия швырнул сотенного наземь и, уперевшись отягощенными оружием руками, он вдруг почувствовал, как стонет земля. Бери-бей знал этот стон. Так плачет земля, когда ее избивают копыта тяжелой кавалерии. Полуоглушенное сознание услужливо подсунуло картинки поля, вспаханного страшными ударами копыт. Харсо опять атакуют! Как раз там, где геройствовал Берибей. Надо было убираться с пути страшного таранного удара. Быстро убираться. От ужаса сознание включилось. Хотя в голове громко звенело, Бери-бей вскинул себя на ноги и поймал узким забралом кривой клинок кольчужника, уже летевший к прорехе, до этого пробитой в кольчуге воина, прикрывавшего своего оглушенного сотенного. Бери-бей взвыл от яростной боли, разрывающей голову, ослеп на один глаз, но вторым уже в смертном тумане успел увидеть палаш юнака, с размаху перерубивший шею убившего его кольчужника.

Вечный гамбит. Один нашин, другой вашин.

Магхар. Сотенный

Когда Магхар сказал, что будет слушаться, он не кривил душой. Он хотел победить. Но видел, что для этого его отваги и воинского умения не хватает. Поэтому он будет слушаться и учиться у старшего.

Он вывел свою полусотню на рубеж атаки и закрутил над головой палицу. Это было не просто оружие. Это было оружие предводителя. Свободно закрепленная челюсть снежного кота с хитро выбитыми зубами давала возможность издавать самые разные звуки.

Воины Семьи Серебряных Тополей безуспешно кидались на проклятый строй, теряяя своих, одного за другим, когда за спиной своей воины вдруг услышали яростный визг раскручиваемой в атаке палицы сотенного. Палица выла о том, что сейчас в атаку пойдет сотня Семьи Железных Дубов. И пойдет прямо на них. Тополя не отступили бы от упрямого строя, даже погибнув все до единого. Позор. Но атака со спины была для них полной неожиданностью. И они сделали именно то, на что рассчитывал хитроумный Мараг. Не желая гибнуть под таранным ударом, они бросились в сторону. В левую сторону. Обнажая фланг своих соседей и открывая строй нижних.

Кавалер Горацио конт Флери

— Что они делают? Собираются ударить по своим? — удивленно спросил кавалер.

— Похоже, ты скоро победишь, — ответил седоусый.

Безуспешно атакующие левый фланг харсо, как будто испугавшись противного визжащего звука, зародившегося где-то посреди поля, бросились в сторону. И освободили место для атаки, в которую сорвались несколько десятков тяжеловооруженных конников.

Магхар. Сотенный

Тяжелая пехота, стоящая в крепком строю, легко устоит перед бешеным напором легкой кавалерии. Без особого труда отшвырнет налет средней. Выдержит ярую атаку конных стрелков.

Но сможет ли сдержать таранный удар тяжелой конницы? Раз на раз не приходится. Бывает, что и сдержит, отшвырнет или затянет в длинный, нудный бой, подставляя под удар своих верховых, а бывает, что не выдерживает, строй рассыпается, и уже ничто не может спасти ошеломленных пешцов от длинных мечей озверевших от сопротивления верховых.

Ударившие в строй пять десятков не были тяжелой кавалерией в полном смысле этого слова. Но они не боялись боя, а их юный начальник хотел, до бешеного зубовного скрежета хотел, отличиться. И когда длинные, окованные для большей крепости, рожна вбили свои острия в грудь его верного скакуна и тот дико заржал от яростной боли, умирая, Магхар и волей, и силой, и отвагой своей швырнул-таки погибающего друга вперед и, вскочив в седле, бросил свое огромное, закованное в сталь тело уже не на копья. На головы упрямых врагов. И люто махнул палицей с хрустом встав кому-то на грудь, но не успел увидеть, попал ли в кого, как ему сопливо всхрапнул в шею жеребец. В следующий момент его сшибло с ног, и он успел лишь возблагодарить богов о том, что пожадничал, когда раздавали оружие, и выпросил полный доспех, как по нему с грохотом затанцевали подкованные копыта.

Мараг. Сотенный

Марат видел с увала, как атака кованых десятков Магхара почти увенчалась успехом. Клин воинов вошел уже на длину кобылы в строй низинных, и строй пятился, пятился. Почти рассыпался. Но стоял. Надо было чуть-чуть подтолкнуть. Наступил тот самый момент в битве, когда выигрывает тот полководец, у которого есть что швырнуть на весы судьбы.

У Марата было. Полторы сотни было. И он швырнул.

— Гайда, гайда, — заклекотал старый хищник, и конные сорвались с места. Почти все. Лишь тупой великан с бунчуком обезглавленного Лагмара остался. И сам этот болван фрагментами валялся в траве. Крови не было. Жирная земля жадно впитала ее всю. Без остатка.

И странные люди в черном выставляли тяжелые чаши светильников, тщательно измеряя углы между линиями, на которых те стояли.

Старший арфан досадливо посмотрел вслед уходящей в атаку коннице. И с отвращением сплюнул.

Кавалер Горацио конт Флери

— Пошли-таки, — удовлетворенно сказал кавалер.

— Пошли, — подтвердил седоусый.

Конница врага неслась туда, куда и ожидалось. За несколько десятков шагов до кипящей мясорубки драки небольшая группка всадников натянула поводья, а остальные, десяток за десятком, рухнули в бой, подпереть клин, вбитый в левый фланг. Туда же лезли спасшиеся из-под копыт своей конницы, бежавшие вроде воины. Там уже творилась полная неразбериха. Конные и пешие смешались. Рубились насмерть уже три линии строя. Лишь последний ряд, те самые в белых рубахах, стояли, покачивая хищными клювами топоров.

— Играй. Слева сарай горит.

И впервые с начала боя флейта зазвенела встревоженно. С правого фланга, резко развернувшись, сорвалась с места шеренга Топоров и бросилась к левому.

А наступавшие харсо строй таки продавили. Уже четвертый ряд закружил над головами топоры. Подпертая с тыла конница промяла строй и почти ворвалась в тыл, но, не успев набрать разгон, столкнулась с Топорами. Жуткий вой разнесся над полем. Верховые люто махали клинками, но пешцы, не страшась смерти, лезли под коней, рубили их точеные ноги, секли ребра конным, и трудно было сказать, кто кого превозможет.

— Играй. Сильно горит.

И уже целый ряд клювошлемных кольчужников волной нахлынул на конных и заткнул их телами прорыв.

Кавалер, не отрываясь, смотрел на левый фланг. Дыру заткнули и люто резались, восстанавливая строй.

— Как думаешь? Пора? — спросил он у седоусого.

Тот неторопливо кивнул головой:

— Пора.

Кавалер повернулся к флейтисту. Усмехнулся:

— Играй. Где ты, где ты, друг любезный?

Мараг. Сотенный

Мараг с яростью смотрел, как нижние восстановили строй, но сделать сейчас уже ничего не мог.

— Ты, — ткнул пальцем в десятника, — пойди, приведи сотенного Черных Ив. Пусть возьмет хоть три десятка. — С полусотней Мараг надеялся пробить все еще растрепанный левый фланг.

И тут над полем зазвенела, перекрывая рев битвы, веселая плясовая песенка. Марат в сердцах сплюнул.

Дети грязи. Что за музыка у них.

— Гляди, сотенный, — пихнул его в плечо один из воинов.

Мараг глянул и похолодел. Там же, слева, из высокой травы вставали всадники. Много. Много тяжелых, доспешных всадников. С длинными копьями. С ловкими в конном бою, хотя и не маленькими, треугольными щитами. На огромных окольчуженных конях. Пара сотен тяжелых конников. Скажете мало? Как бы не так. Неторопливо пошли. Перешли на рысь. Сорвались в галоп. За десяток шагов до харсо уронили копья. И ударили. Не дай вам Бог видеть удар тяжелой конницы. И более того, попасть под него.

Мараг в ужасе видел, как железная лавина ударила во фланг его войска и понеслась. Неостановимая. Тяжелые, залитые сталью жеребцы сбивали сухих горных лошадей, длинные копья вышвыривали из седел изломанные тела, и уже заблестели вспышки мечей, добивая уцелевших, а лавина рвалась, стремительно пожирая серокольчужное войско. Доспешные пошли на рысях, мерно взмахивая мечами.

Впервые люто вскричала флейта и, ответив ей слитным ревом, единым движением вперед шагнул правый фланг, и еще быстрее, чем раньше, засверкав клинками копий, пешие пошли на конных. И те не выдержали. Попятились. Но из лавины вырвалось железное щупальце и перекрыло путь возможного отхода. Началась рубка.

Мараг вздыбил коня, желая швырнуть его на стальных врагов, но кто-то повис на узде.

— Бежать надо, побратим. Смерть там, — рявкнул в ухо старый соратник.

— А здесь бесчестье.

— А там смерть.

Мараг видел, что цепь доспешных не крепка и еще можно пробить ее, вытащить из треклятого кольца хоть сколько-то своих, но предводитель доспешных, кто бы он ни был, понял его мысли. Резкий вопль боевой трубы, и к ним, со свистом, опустив длинные копья для удара, понесся десяток доспешных. Неведомый предводитель не желал рисковать победой.

Кавалер Горацио конт Флери

— Все, — проговорил кавалер, бросив поводья, — все, побратим.

— Не торопись, — ответил седоусый. — Что это?

— Где?

— Там, — указал он на увал.

А там клубилось густое серое облако дыма.

— Я не знаю, — растерянно сказал кавалер. — А что это?

— Не знаю. Но лучше готовься к худшему.

А в поле кипела лютая рубка. Нет ничего хуже в бою, чем окружение. Разве что смерть. Но окружение — это почти смерть.

Окруженные харсо рубились с яростью обреченных. И убивали. Но сами гибли. Гибли. Гибли. Кто-то собрал вокруг себя несколько десятков кольчужников к почти промял жесткую сеть конных латников, но прилетел откуда-то стальной кулак и разнес, как ком снега, рыхлую толпу верховых. Не все погибли. Кто-то вырвался из смертного кольца и мчался прочь, нахлестывая коня.

Дым быстро рассеялся, и перед изумленными взорами кавалера и седоусого оказался строй воинов. Немаленький строй. Впереди стояли, укрывшись большими, в рост человека, щитами пешие, а за ними угадывался глубокий строй конных. Ударил барабан, и пешие, повернувшись, стали расходиться. Отошли. Сбили два жестких квадрата. Замерли.

— Быстро играй. Пешим — встань, где был. Конным — быков всех угнали.

Быстро взвились в воздух резкие тревожные звуки, и конные, прекратив избиение побежденных, все вдруг развернулись и бросились наутек. Лишь несколько десятков, не ломая строя, урысили туда, откуда начали свою победоносную атаку и растворились среди высокой травы. А пешее воинство, ворча, как недовольный зверь, откатилось и замерло, медленно выравнивая ряды. Видно было, что уже не так плотен этот строй, как прежде.

— Топорам — ставь гребни.

И под нежную песнь флейты поползли из травы страшные гребенки. Но уже изрубленные, окровавленные.

А ошеломленные харсо, еще не верящие в свое спасение, остались посреди поля далеко от строя пеших. Мало их осталось. Может быть, сотня.

— Ты выдержишь вторую битву? — спросил седоусый.

— Не знаю. — Кавалер был рассержен. Победа была так близка.

А вражий строй стоял, не двигаясь, угрюмой тучей нависая над полем.

— Конных — почти четыре сотни. Пеших — два по сто, — безошибочно определил седоусый. — Отправь раненых в телеги. И укрепи строй.

— А…

— В телегах от раненых хоть какая-то польза. Сверху бить легче. Да и зеленые там, — неторопливо растолковывал седоусый. — Не бойся. Успеешь. Помоги, любезный друг.

— Ладно. Играй.

Коротенькая мелодия взмыла над полем. И от телег в сторону строя побежали десятков шесть в таких же белых одеждах, как копейщики. Те, что не густо, но попадались в завалах серокольчужных. Строй окреп. Налился силой. А к телегам небыстро отправились в таких же мантиях, но изрубленных, окровавленных. Дошли и растворились.

А разлетевшиеся брызгами верховые быстро сбивались в небольшие стайки, резво исчезая в зарослях высокой травы на левом фланге.

Над вражьим строем взлетела тоскливая, длинная, хриплая нота. Потом еще и еще.

Строй тронулся. На рысях пошли конные, длинным тяжелым бегом двинулась пехота.

За полторы сотни шагов остановились.

Седоусый хмыкнул:

— Хм. Никогда не видел такого строя.

Конные стояли урезанным клином. Во главе его находились четверо, потом пятеро, и так до девяти, а дальше уже клин не расширялся.

— Как оголовье чекана, — заметил кавалер.

Пехота встала двумя длинными прямоугольниками, явно прикрывая конных с флангов.

— Гляди, как стоят. Четверо на нас смотрят, а двадцать пять по сторонам. Умно, — восхитился седоусый. Он видел, как пехота прикрывает конницу при отходе, но никогда не думал, что точно так же пешие могут обеспечивать и атаку. — Никогда не видел таких воинов, — проговорил он, прищурив глаза. — Вроде не фандо. Те тоже рога на шлемы цепляют. Не степные. У тех не шлемы, а черепа бычьи. Только степные пешими не бьются, а фандо — конными.

Но разглядеть в деталях вновь прибывших не удалось. Они атаковали.

Мараг. Сотенный

Спасение в конном бою — атака. И Мараг швырнул своего коня навстречу этим, в блистающих доспехах. У тех были копья, и он знал, что не один из его спутников мертвым упадет сегодня на траву. Другого выхода не было. Кто-то, погибнув, подарит жизнь другому. А иначе всем предстояло пасть под копьями.

Мараг уже приметил противника. Высокого война, облитого сталью, с прапором на копье, наверное десятника, и уже представил, как соскользнет из седла, пропуская над своим телом жадное копье, и, извернувшись, достанет кистеньком в шлем. Кистенек был хороший, маленький, да ловкий. Не раз ему приходилось шлемы прошибать.

Но когда две маленькие лавы уже были готовы столкнуться и между ними оставался, может быть, десяток шагов, вдруг тревожно, яростно закричала флейта. Кованые слегка сбили направление атаки, ударили не лоб в лоб, а вскользь, минуя Марата. Мгновенный грохот, звон, он вздыбил коня, разворачиваясь. И увидел, как вражий десяток уходит, оставив посте себя переколотых людей, опрокинутых коней.

Почти десяток трупов.

— Мараг, они бегут, — проорал кто-то в ухо, и удивленный сотенный увидел, что воины лорда, прекратив терзать сбитых в толпу конных, бегут, бегут по всему полю.

— Рогоглазые, — проговорил рядом побратим.

Развернув коня, Мараг увидел в развевающемся дыме клунг рогоглазых, нацеленный на строй нижних. И увидел прямо на пути улаганов толпу, деморализованную толпу своих соплеменников. Еще миг, и их смешают с землей зверолютые кони рогоглазых.

И Мараг совершил героический поступок. Пришпорил коня и бросил его туда, где приходили в себя харсо. Вздыбил коня, разрывая ему пасть.

— Эй, вы! Быстрее уходим. Кто верхом — верхом иди, кто пеш — цепляйся за стремя. Уходим.

— Чего орешь? Ушли ведь нижние. Вон добра сколько осталось.

— Туда смотри, плохая голова, — указал плетью. — Сейчас улаганы в твоих грязных мозгах копыта своих коней полоскать будут. Быстрей давайте.

Но быстро не получалось. Кто-то тащил раненого сородича, кто-то по привычке присматривал оружие побогаче. Мараг кинулся на них, хлеща плетью — быстрей. Люто вскричали рога улаганов, и даже самые заботливые и алчные побежали, спасая самое дорогое — жизнь. А Мараг опять показал себя достойным звания вождя. Он подъехал к левому флангу.

— Эй, храбрецы!

— Чего тебе? — донеслось беззлобное.

— Мне нужен младший мой. Он велик ростом и носит такой же глухой доспех, как вы.

— А, это тот, что строй пробил? Да вон он — лежит.

Убитых и раненых уже вытащили из-под ног. Не из человеколюбия. Чтобы не мешали. Отбросили за линию копий.

Мараг пригляделся и увидел Магхара. Он лежал поверх кучки убитых. Шлем свалился, и узнать его было легко. Доспех был избит. Как будто его долбил железный дятел.

Мараг остановил коня. Испытанный друг не чурался вида мертвых. Воин поднял тяжелое тело. Уже почти взвалил его в седло, но залитый кровью панцирь вырвался из рук, и отважный Магхар в очередной раз соприкоснулся с почвой. Потом второй раз.

— Эй, дядя, погоди. — Из строя копейщиков вывернулся широкий парень. — Давай вместе.

Вместе закинули.

— Все, дядя. Едь давай, а то вон эти стопчут, — Указал парень на строй рогоглазых.

— И я тебе когда-нибудь помогу, — поблагодарил Мараг.

— Не надо, напомогался уже, — зло сверкнул глазами парень. — Лучше скажи — эти вот кто?

— Улаганы, — выхаркнул сотник. — Но воины великие. — Помолчал. — Лучше нас. Хорошо бейся.

— Вадим, в строй, — рявкнуло за щитами.

— Ладно уж. Младшего своего сбереги, — и исчез в строю.

Мараг повел коня в поводу, а навстречу ему, обгоняя сотрясающий землю клунг улаганов, несся одвуоконь его побратим.

— Поехали, сотенный. А то улаганы ударят. Костей не соберем.

Они с опаской обогнули клунг. Никто не повернулся в их сторону.

А за увалом, у ручья, приходило в себя то, что осталось от отважного и гордого своей силой семисотенного войска.

— Сколько их? — спросил Мараг у старого кенака.

— Двенадцать десятков.

Двенадцать десятков избитых, израненных людей.

Из семидесяти.

— На, присмотри за этим, — передал он уздечку коня с уложенным на него Магхаром. — Пусть кто знает — глянет.

— А ведь я не шутил, сотенный. — Арфан подкрался, как всегда, незаметно. — Помощь я привел, — весело оскалил зубы.

Мараг глянул на зубы, на своих теперь людей, на шипастый шарик кистеня. Промолчал. И сплюнул под копыта коня арфана.

Тот спрятал зубы. Быстро спрятал.

Саин

Весь веселый мордобой, творившийся в жизнерадостной долине, мы просидели на горушке в сени в высшей степени приятного фруктового сада. В отличие от суровых латинян, фрукты мы хорошенько подожрали. И продолжали поджирать, наблюдая за перипетиями битвы. По диспозиции, которую кавалер Андрий получил, неизвестным мне и соответственно современной науке способом, мы должны были накачивать себя витаминами, а затем по данному нам сигналу скрытно просочиться в долину «вон по тому ущельцу, достойный Саин, видите, у сухих елей начинается» и атаковать. Кого атаковать, нам тоже станет известно из ожидаемого сигнала. Нам — это уже отнюдь не тому малому отряду, вышедшему из селения Залхат. Здесь, как выяснилось, весьма интересная метода мобилизации. По кличу лорда призывается так называемое полевое воинство. То есть мужчины от двадцати до сорока лет. Остальные представляют собой так называемое становое воинство, которое за пределами своих родных населенных пунктов службу, так сказать, не несет. Причем по дороге к нам присоединялось совершенно не все призывное население. Как объяснил кавалер Андрий, это было связано с тем, что «господин лорд наш» призвал людей под меч, что означало легкую степень мобилизации. Мобилизованные отнюдь не казались удрученными своей тяжкой долей, а наоборот, с большим энтузиазмом перли все необходимое вооружение тяжелого пехотинца и абсолютно не пытались закосить. Наоборот, радостно бросались выполнять все воинские экзерсисы, на организацию которых кавалер Андрий оказался большой затейник. Затем к нам присоединились четыре десятка латной копьеносной кавалерии.

— Мой гоард, — скромно объяснил кавалер.

У кавалера Андрия, скромника нашего, было под рукой восемь десятков кованой конницы. Пять он взял на войну.

Ясным солнечным днем из леса выбрели еще десятка три одетых в зеленое лучников, и предводитель их сообщил, что «верные Слову и ведомые Правдой они жаждут послужить лорду нашему Шарм'Ат» и наказать нарушителей правопорядка. Так лучников стало больше, и новые присоединились к прибывшим раньше. Они тоже с увлечением включились в военные развлекухи кавалера Андрия и лупили по мишеням, укрываясь за спинами щитоносной пехоты, которой собралось к тому времени с дюжину десятков.

А когда мы уже вошли в горы и до Ненужного Дола оставалось полперехода, ничем не примечательный склон горушки, на которой весело цвели цветочки, вдруг беззвучно отъехал в сторону, и из открывшегося провала вышли полтора десятка здоровенных, невероятно широких дядек с растущими казалось, из ноздрей длиннющими, заплетенными под подбородком усами. Дядьки были в доспехах, как у меня, с огромными, как дверь, щитами и длинными копьями с мечеобразными наконечниками. Из-за голов у них торчали еще какие-то отполированные до странного черного блеска рукояти. А за спиной у каждого висел еще и здоровенный мешок.

— Мужи семьи Саутуг поспешили на помощь своим братьям, верные Слову, — зарокотал каменно-тяжелый голос.

Кавалер Андрий очень обрадовался. Пообнимался с предводителем. Потом тот несмело пожал руку нашему духовному наставнику.

— Я рад, что ты с нами, человек Странной Крови.

Мне показалось или в голосе его пряталась опаска? Внезапный же у меня дружок. Афро-американец седогривый.

Странные ребята. Где-то по плечо мне ростом широкие, как мы с Унго. И не только в плечах широкие. Страшные мышцы играют под кожей доспеха.

Они вечером не стали принимать участия в воинских игрищах, и на мой вопрос «Почему?» их предводитель просто сжал толстую ветку дерева, под которым сидел. По руке побежал сок.

— Мы живем среди камней, а люди — среди деревьев, — рокотнул он.

Я сразу все понял. Как не понять.

И вот теперь мы сидели в тенечке и смотрели на панораму разворачивающейся перед нами уже второй битвы. Когда дальние увалы захлестнула темносерая лавина конницы, мы было встревожились, что будем обнаружены разведкой, но неразумный предводитель конных пренебрег этим важным элементом полководческой деятельности. В результате он не только не обнаружил нас, но и упустил еще целый ряд сюрпризов, которые ему уготовил «господин наш лорд Шарм'Ат», оказавшийся весьма злокозненным полководцем. В конце концов неразумный энтузиаст швырнул свою весьма недурную кавалерию на копья пехоты, на то, что в наше время назвали бы переносными оборонительными сооружениями, и под стрелы пристрелявшихся лучников. Апофигеем происходящего оказалась конная атака лорда, после которой у агрессора почти не осталось живой силы.

Неприятной неожиданностью оказалась небольшая группка одетых в черное мэнээсов, учудивших пожар, из которого на поле битвы явилась еще целая куча агрессивной и хорошо вооруженной публики.

— Тивас, тебе не кажется, что надо срочно пресечь деятельность вон тех мужчин в черном? — полюбопытствовал я.

— Кажется, кажется, — ответствовал наш идейный лидер. — Займешься?

— Естественно.

— Но они мне нужны живыми.

— Все?

— Хотя бы один. Лучше главный.

— Понятно.

— Постойте, постойте, достойные. Но у меня приказ. Вы не можете нас оставить.

— Кавалер, вы хотите, чтобы из дыма появился кто-то еще? — спросил Тивас.

— Пожалуй, нет.

— Тем более что вы знаете — приказы лорда на меня распространяться не могут, — вдарил логикой вторично Тивас. И сразу добил: — И на вверенных мне людей тоже.

— Хамыц, Баргул, поехали.

— Поехали, поехали, а то я себе уже все бока отлежал, — ответствовал измученный бездельем Хамыц вскинул себя на ноги и взлетел в седло.

— Друг мой, а как же я? — возмутился Унго.

— Достойный фавор, но мы же не можем оставить без охраны почтенного клирика. Вы же и ваш оруженосец сможете уберечь его от превратностей судьбы. Война… — многомудро надул я щеки. Там, где проскачет Унго, работа остается только собирателям трофеев. Хотя и им мало что достанется. Очень мелкие фрагменты. А если по ним пройдется копями его верный возитель, то и того меньше.

— Действительно. Вы, право, не по годам мудры. Друг мой, Эдгар, мы присмотрим за достойным клириком, — сообщил он своему оруженосцу.

— Как скажете, господин, — согласно кивнул тот головой, впрочем, не отрывая глаз от одному ему видной щербинки на полукружье своей чудовищной секиры, которую полировал булыжником, утверждая, что это точильный камень.

— Ах, Эдгар, так ли надлежит отвечать господину?

Тот, не торопясь, встал, вытягиваясь во весь свой гигантский рост.

— Как скажете, господин. Присмотрим.

— Езжайте, друзья мои. Я буду думать о вас. И будьте осторожны. Военное счастье изменчиво.

— Посмотри, Фабио, вот оно истинно рыцарское отношение к друзьям. Какая забота об уходящих в бой, — продолжил наставлять своего правнука кавалер Андрий, — кавалер Унго куртуазен, как герой рыцарских романов.

Из всего того, что я вынес из поучений кавалера, вывод проистекал наиудивительнейший. Рыцарь — это человек, скандальный, как байкер, неустрашимый, как пьяный горец, широкий душой, как пьяный русский, азартный, как пьяный китаец, распевающий песни, как цыган (при этом неважно, пьяный или трезвый). При этом, что характерно, совершенно одновременно он должен быть добродушен, нежен, кроток. От него также требуется быть обходительным с дамами, заботливым по отношению к друзьям, верховым животным, а также иным соратникам и милосердным к врагам. С моей точки зрения, всеми этими качествами одновременно может обладать человек с весьма подвижной психикой, я бы даже сказал — неустойчивой.

Но у Унго психика была мощная, и все же образец рыцарственности он являл.

Я уже уселся в седло, когда на луку моего седла улеглась широкая, как муфельная лопата, ладонь.

— Ты сильно рискуешь. Идешь в битву в таком доспехе, — кивнул ее владелец на мою шинельку.

— Не беспокойся, почтенный, но я верю в него. Не один раз сей доспех спасал мне жизнь.

— Прислушайся к моим словам, человек чужой крови. Этот доспех хорош против острого оружия, но тупое — палица, булава — может достать твое тело и уязвить его. Кожа сия почти живая и успевает сдержать удар в малом либо узком месте. Но… — Он смущенно остановился. — Знакомо ли тебе слово «площадь»?

Физики хреновы.

— Знакомо, — кивнул я.

— Так вот, удар по достаточно большой площади, нанесенный одномоментно, то есть не острием, кожа сего доспеха может не остановить. Знай это.

— Благодарю тебя.

— Если мы вернемся из этой битвы, приходи к нам, спроси Саугрима, и я сделаю тебе должный доспех.

— Еще раз большое спасибо.

И вдохновленный известием о уязвимости своего одеяния я со товарищи отправился к новым геройским свершениям.

Тивас

«Уехали, — думал Тивас. — Полный идиотизм. Вместо того чтобы беречь этого парня, я вынужден постоянно совать его в какую-то дрянь. И самое смешное, что кроме, как его, в эту дрянь сунуть некого. Точнее есть кого, но только он может успешно из этой дряни выбраться и, что самое смешное, с прибытком. Вроде от него пользы глобальной никакой, но по мелочам… А мелочи эти в нечто глобальное и складываются. Магнетизм в нем присутствует. Да, пожалуй. Как бесились зеленые оттого, что Баргул и Хамыц пользуются разрешенным лишь им оружием. И я вроде их переубедил. А он устроил какие-то соревнования, и зеленые теперь на этих двоих не надышатся. Кавалер Андрий вначале привычно презрительно отнесся к нему как к лицедею, но после пары учений впал в тихий восторг и теперь разве что перлы его не записывает. Угрюмые подземные рудокопы, из которых слова лишнего не вытянешь, с ним болтают. Неслыханное дело — сами предложили ему доспех. А ему все равно. Спасибочки. Да любой кавалер, да что кавалер — лорд — в обморок бы рухнул от такого предложении этих скопидомов. Вагига очаровал. А теперь углядел этих в черном. Всегда и легко умудряется углядеть главное. До всего ему докопаться надо. И ведь докапывается! Граик, который лелеял свою месть, теперь с него разве что пылинки не сдувает», — ворочались в голове отрывистые мысли.

— Достойный Тивас, я рекомендовал бы тебе оторваться от мыслей о возвышенном и обратить взор свой на поле. Они двинулись, — вернул его к действительности голос Унго.

Лорд Шарм'Ат

Лорд Шарм'Ат сердито кусал усы. Казалось, все было подробно продумано, и серокольчужные успешно попали в расставленную ловушку, но появление, совершенно внезапное появление нового войска смешало все планы. Лорд верил своей разведке и знал, что в его землях нет такого войска. Он знал о каждом шаге чужаков, знал, сколько их осталось в фольварках, знал, сколько пришло на поле, и столь внезапное появление непонятно откуда такого крупного отряда серьезно тревожило его. Треклятый серый дым. Ведь именно из него колдовским способом появились эти многажды проклятые фольварки, а теперь вот и эта напасть. Возможно, где-то еще начинает клубиться, и из дыма выезжают кованые рати. Но где? Сколько? Лорд жестоко корил себя, что доверил общее руководство боем своему старшему сыну, оставив за собой командование лишь кавалерией, приведенной вассалами. Но удар панцирников был решающим, и он не мог доверить его. Или мог? Просто самому захотелось задохнуться в скачке, окунуться в схватку. Вот и задохнулся и окунулся. Перехватывать командование было поздно. Странное войско уже изготовилось к атаке.

— Кавалер Онфим!

— Здесь, господин.

— Пошли ушастика к конту Флери. Он должен удержать их. Пошли ушастика к кавалеру Андрию. Пусть изготовится к атаке на правый строй. Мы ударим по левому. Замкнем их в котел. Атакуем по моему горну. Хушшар лежать, пока не скажу.

Кавалер Онфим сунул руку в здоровенную седельную сумку. Оттуда донеслось хихиканье. Из сумки вылезло с десяток смешных лохматых зверьков, в пару ладоней росточком, закутанных в странные меховые плащи, со смешными котеночьими мордашками, украшенными большими розовыми ушками. Онфим наклонился к ним.

— Летите ты, Быстрик, и ты, Свежик. Все поняли?

— Все, все, все поняли. Все, все, все сделаем. Не бойся, большой красивый братик.

Быстро залезли ему на плечи, чмокнули в щеки подпрыгнули, разворачивая большие крылья, и исчезли.

Большой красивый братик смущенно вытер еще ни разу не бритые щеки. Поймал улыбающийся взгляд лорда и бодро покраснел.

— А ну, быстро все в сумку, — грозно прикрикнул на смешных зверюшек.

Те с писком кинулись спасаться, лукаво поглядывая на грозного командира. Спаслись. А грозный командир оглянулся, не видит ли кто, и щедро сыпанул в сумку чищеных орехов. В сумке захрустело.

— Мой лорд! Они атакуют!

— Приготовиться к атаке, — и выверенным движением надел на голову шлем.

Тивас

Тивас аж отшатнулся, когда на плече кавалера Андрия материализовался маленький лохматый зверек и громко чмокнул его в щеку.

— Не беспокойся, премудрый Тивас, это маленькая тайна земли Шарм'Ат. Говори же, дружочек.

Зверек что-то залопотал ему в ухо. Недолго лопотал. А потом растаял. Просто растаял в воздухе.

Кавалер Андрий ловко нахлобучил шлем.

— Мы выступаем. Идем быстро.

Отряд, действительно, шел быстро. Тропа была хорошо утоптана и скоро, обогнув скальный язык, вырвалась в поле не более чем в сотне шагов от жесткого колючего прямоугольника чужой пехоты. Кавалер Андрий еще по дороге объяснил командирам отрядов диспозицию. Рудокопы в центре образовали жесткий ромб. Еще наверху они обвешали себя неподъемными на вид коваными доспехами, покрывающими все тело. Лишь шлемы остались те же. Жуткие головы огнистых змей. А ополченцы с обеих сторон сбили два прямоугольных строя, по совету Саина загнав в середину бездоспешных лучников. Конница построила клин с правого края, явно нацеливаясь в промежуток между чужой пехотой и строем воинов лорда, во фланг кавалерии.

— Ждать трубы, — раздался голос Андрия.

Тивасу места в строю не досталось ввиду учености. А Унго уныло смотрел на строй кавалерии. Ему было приказано охранять, а не геройствовать. Эдгар организованно точил секиру.

Граик все рвался в бой, чтобы доказать этим закованным в сталь лентяям, каково мастерство истинного магистра, но был остановлен Тивасом, справедливо полагавшим, что разодетому в шелка воителю придется туговато среди этого праздника стали.

Лорд Шарм'Ат

Вражья конница не стала медленно набирать разгон. Взвыла труба, и кони с места бросились в галоп. В глубине строя на крупы коней встало множество воинов. Они вскинули какие-то приспособления, похожие на луки. Громко защелкало, и изумленный лорд увидел, как в мгновение ока опоры гребней, стоящих на пути атакующих, обросли блестящими пластинками и рухнули, открывая дорогу. А непонятные пластинки ринулись в щиты копьеносцев и так часто, что вырвали множество щепок. Миг, и не прикрытые щитами копейщики стали валиться наземь, изрубленные этим стальным градом. Поток пластин иссяк, и удивленный лорд увидел, как стоящие на крупах галопом скачущих коней раскрутили над головами и швырнули вперед какие-то странные предметы. Они летели гораздо медленнее, но, оказавшись среди строя пока еще беззащитных людей, вырвали из него немаленький кусок, оставив прореху в стоящих.

И вот туда-то, в эту прореху, и ударило острие строя. И насквозь пробило. Клин влетел, разбрасывая людей копьями, сбивая и стаптывая конями, и надо было хотя бы развернуться и с тыла напасть на ошеломленных, но слишком силен был удар, и прорвавшаяся конница с лету вмазалась в лабиринт фургонов, расходясь на несколько потоков.

Мастер открытых засад.

Эту шутку он придумал давно. Отогнав войско степняки всегда бросались на обозы. Эти бросаться не стали, да и не надо. Прикопанные, с вбитыми колесами, скованные цепями, стоящие в хорошо продуманном порядке, эти фургоны не раз становились последним, что видели жадные раскосые глаза степных воинов.

Пораскрылись оконца, узкие оконца, и из них в верховых ударили копья. Фургоны стояли так, что укрыться от копий не было никакой возможности. Слетели полотняные крыши, и поверх бортов показались стрелы, тут же сорвавшиеся в круговерть человеческих и лошадиных тел. Трудно передать эмоции человека, уже почувствовавшего себя победителем. Избиваемого.

И разорванный, порубленный строй пеших, который должен был в страхе бежать, презрел смерть и, сбив щиты, ударил во фланги прорвавшейся конницы.

Вражья пехота двинулась было на помошь попавшим в ловушку.

— Мой горн, — рявкнул лорд.

И в воздух, веселя сердца, ворвался чистый и звонкий крик боевого горна.

— За землю нашу! Па-а-ашли!

И сотня кованых пошла. Хорошо, красиво пошла, клином, туда влево, чтобы атакой прикрыть обнажившийся фланг своей пехоты.

Щиты вражьего строя сдвинулись, копья наклонились, щитоносцы слегка присели, и навстречу блистающей начищенной сталью лаве ударила туча злых пластин. Они целили не в грудь, а вниз, туда, в ноги коней, под кольчужные попоны. И страшно закричали убиваемые кони. Заплакали от боли, и страшный броненосный клин запнулся, смешался. Громко хлопали ломающиеся копья, глухо звенели доспехи падающих конников. А пластины ударили еще и еще, находя щели в доспехах и вцепляясь в слабую плоть. Жуткий свист кончился, и поднимающиеся уцелевшие услышали дружный рев сотни глоток и увидели, что стена щитов пошла на них.

— Онфим, останься. Все за мной. Па-а-ашли!

И мальчишка, который еще ни разу не брился и которому доверили важное, тайну, сквозь слезы смотрел, как промчались они, друзья его и наставники, туда, умирать. Чтобы спасти.

Не умирать своих повел лорд Шарм'Ат. Побеждать. Тем самым чутьем умелого воина понадеялся он, что иссякли треклятые пластины у пехотинцев, и повел свои десятки, чтобы выручить ошеломленных соратников. Минуты нужны, минуты, чтобы те очухались, а там… И сами не дети. Многие в боях поседели.

И выгадал старый воин. Опустели обоймы. С грохотом ударила кавалерия в стену щитов, и остановила ее, и не дала пройтись по спешенным и ошеломленным. И хоть устояли щиты, но с громом прошла кавалерия, обрубая копья, превращая их в ненужные палки. И хоть окованы были копья, немногие оказались бы полезными в следующей атаке.

Но слышались лорду звонкие щелчки и очень не нравились они ему. Развернулась лава для новой атаки. Но остановилась. Спешенные, разъяренные сбили щиты и вмялись в упрямый прямоугольник. Немного их осталось, десятка четыре, но строй вражий они пробили. Велико было умение чужан. Хрипло крикнул рог, и большой прямоугольник выплеснул кованую руку, чтобы обхватить смельчаков и, прижав к стене щитом, удавить в смертельном объятии.

Лорд оглянулся. И бросил своих на верную смерть, под страшный железный ливень, ибо знал, не сделай он этого сейчас, ни одному из своих он никогда не сможет глянуть в глаза.

— Па-а-ашли!

Слегка присели копейщики, и стрелки уже подняли свои странные ублюдочные луки, но шорох прошел над полем и быстро сменился глухими ударами в тугую живую плоть. Ряд стрелков выкосило. А полсотни Хушшар, сделав свое дело, легко унеслись и опять исчезли в траве.

Щитоносцы поднялись, прикрывая стоящих в глубине строя, и тогда конница ударила, пробила щиты и, оставив копья в телах, врубилась. И вот здесь стало не до хитроумных механизмов.

Лорд умело отмахнул направленные в него удары и вылетел из схватки, прикрытый испытанным гоардом. Его и чужие рубились. Люто рубились. И хотя его воинов больше, чужане все же держались. Но вот строя уже не было. И лорд повел гоард по краю, вырубая чужих. Сильна конница на скаку. Надо своих вытащить и еще раз с лета ударить в чужих упрямцев. И вырвал три десятка из глупой толчеи боя. Оглядел. Запыхавшиеся. Груди мощно ходят под исклеванными ударами доспехами, глаза горят азартом.

— А, па-а-ашли! — заорал, раздувая шею.

И вдруг услышал знакомый звук, остановился, не доверяя собственным ушам.

Над полем заполошенно взмыли звуки флейты, складываясь в донельзя знакомую мелодию. Над полем летела плясовая «Встретил старого дружка». А ей вторили хриплые вопли боевой трубы.

Эта мелодия игралась при встрече с союзным дружеским войском, «с целью недопущения неосторожной схватки».

Лорд с удивлением увидел, как чужане угрюмо пытаются оторваться от его отряда, опуская при этом оружие.

— Оружие в ножны, — прокричал лорд.

Два отряда с настороженностью попятились друг от друга.

Из строя рогатых вышел мощный телом воин.

— Ты, что ли, старший будешь? — обратился к лорду.

— Ты догадался, — надменно кивнул лорд.

— Я не знаю почему, но нам сказали больше не биться с вами. — Он прислушался к странной музыке. — Вам, похоже, тоже.

— Ты не ошибся. Стой со своими здесь, — и развернул коня.

В минуту долетел до кавалера Онфима.

— Ушастика к конту Флери. Пусть объяснит, что случилось.

Саин

По уютному распадку мы быстро спустились в долину. До этих, в черном, было всего-то метров двести.

— Значит так, хотя бы двое из этих должны остаться живы. Понятно? — обратился я к спутникам.

Скрытые рощей, мы с поля видны не были. И я надеялся, одним рывком преодолев открытое пространство, домчать до этих странных людей и успеть порешать с ними все вопросы до того, как им успеют помочь скрывшиеся за увалом серокольчужники.

А эти в черном опять стали измерять что-то на земле, потом, очевидно, удостоверившись в правильности вычислений, начали таскать что-то из переметных сумок коней и сыпать в котлы.

Ой, не понравилось это мне. То же самое они делали перед тем, как задымили всю территорию.

— Быстрее вперед, а то они опять какую-нибудь пакость учинят, — закричал я уже на скаку. — Хамыц, сможешь хоть один котел сбить?

— Скачите, — проорал тот в ответ, осаживая почти на круп коня.

Скакать на коне — это очень быстро. Но стрелы как выяснилось, летят еще быстрее. А когда стреляет специалист, так это совсем «быстрее». Не успели мы проскакать и десятка корпусов, как сзади что-то загудело рассерженным шмелем, над нами гулко свистнуло, и один из котлов отлетел далеко в сторону, а потом засвистело чаще, и троих в черном швырнуло наземь невидимыми, но очень, со стороны во всяком случае, сильными ударами. Оставшиеся трое завертели головами, увидели нас и опрометью бросились к лошадям. Один споткнулся и сразу рухнул на колени. В спине его торчала длинная стрела. Его сбил уже Баргул. Ума не приложу, как он стреляет? А двое других убежать уже просто не успели. Одного с лету приласкал плашмя секирой Баргул и прыгнул кошкой с седла на спину. Вязать. А на другого менее изящно, но куда более эффектно, я ведь потяжелее буду, грохнулся ваш покорный слуга.

Вскоре к нам присоединился Хамыц. Быстро собрал стрелы. А они у него больше похожи на копья с перьями. Да и лук его в ненатянутом состоянии больше похож на хорошую такую дубинку. Растянуть его у меня получается, скажем так, не до конца. Потом Хамыц деловито посшибал котлы и предусмотрительно полил их содержимое водой из бурдючка.

— Уходим, уходим, — орал он, помогая нам навьючить пленных на их же коней.

Наша маленькая диверсия осталась незамеченной. Не до нас было. Взревел рог, и конный строй чужаков с грохотом атаковал строй Лорда Шарм'Ат.

Мы гордо отступили к основным силам. С добычей.

Кавалер Андрий

Потрясающее зрелище — конная атака.

— Неведомые воины весьма умелы. Они странным способом обезопасили себя от боевых гребней и прорвали строй Белой пехоты, — с достоинством оценил таланты чужаков кавалер.

Он был лишь в меру обеспокоен исходом сражения, прекрасно зная о полководческих талантах своего лорда. Сейчас кавалерия противника завязнет в фургонах, получит сдвоенный фланговый удар и будет вырублена в кольце. Небольшой отряд пеших воинов вряд ли сможет сдержать кавалерию, дело завершит пехота. И тем страннее было слышать то, что он сейчас слышал.

— Поверьте, кавалер Андрий, не надо атаковать пехоту конными. Дайте пешим связать боем вражескую пехоту и вот потом атакуйте на здоровье. А то вдруг и у этих есть стрелялки. Они же вашим коням ноги попортят, — нудел этот Саин. Ну умелый воин. Ну придумщик. Но до чего утомительный и упрямый человек.

— Сие против всех канонов боя, достойный Саин. Не могу же я, право, атаковать не впереди своего отряда, — устало отбивался Андрий. — Что скажут мои воины?

— Они скажут, что вы не только умелы, но и умны.

А в это время вражеский строй начал претерпевать некие метаморфозы и из прямоугольника превратился в ромб, вытянутый тупым острием в сторону отряда кавалера Андрия.

Взревел рог, и враги, не торопясь и не ломая строй, покатились в атаку на пехоту.

— Они атакуют, — удивленно вскрикнул кавалер Андрий.

Саин

Пленных мы быстро сдали вместе с трофеями Тивасу. А сами поспешили к кавалеру Андрию.

Я, честно говоря, был удивлен, узнав о его намерениях. Вместо того чтобы связать пехоту противника своей, он решил атаковать кавалерией. А если у этих умельцев есть что-либо стреляющее — у него половину выбьют. Спорили мы недолго. Чужаки странно перестроились и нахально поперли на нас.

— Они атакуют, — всполошился кавалер.

Конечно, атакуют. Викинги хреновы. Над длинными, в рост человека, щитами колыхалось, ну море не море, но пруд рогов точно.

Вражий строй внезапно встал.

Не знаю, что меня заставило заорать:

— Щитами прикройся! Лучникам — присесть.

Передний ряд вражеского строя присел, и над их шлемами я увидел взведенные рога арбалетов. Слитный щелчок. Я закрыл глаза. Сейчас нас станет меньше на треть. Арбалетный болт с такого расстояния и щит, и владельца пробьет. Слитно загудели тетивы, в щиты застучало. Не знаю, что это было, но не болты. В чужом строю резко зазвякало, и еще один шелестящий удар прошелся по щитам. И еще. Кое-где кричали раненые, но строй был цел.

— Первый ряд — присядь. Лучники — бей.

И лучники ударили в тот самый момент, когда щитоносные начали вставать. Удар белоперых стрел выкосил ряд арбалетчиков. Ударил еще, но эти стрелы лишь попятнали щиты копейщиков.

— Навесом — бей. Пехота — вперед.

По сию пору не знаю, почему они меня послушались. Но поперли вперед. Полоска земли под ногами радостно бегущих друг к другу будущих убийц стремительно таяла. Ударились. Уперлись.

Удар подземных жителей чужане сдержать не смогли. Те влетели во вражий строй своим жестким ромбом, как КАМАЗ в стадо баранов. Я не преувеличиваю, но в воздух полетели разваленные тела чужаков. Те, видно, не ожидали с нашей стороны такого энтузиазма. Было дрогнули. Было уперлись. Даже вдруг подземных удержали. И зашелестели стрелы. Навесом. Я видел, как зеленые на пятьдесят шагов в кольцо попадают. У них это не экзамен. Так, развлекуха. А здесь не было пятидесяти метров. И двадцати не было. И зеленые били на выбор. То один, то другой рогатый заваливался, получив в глаз оперенную зеленым стрелу.

— Кавалер! Атаку! — проорал я в лицо ошеломленному Андрию.

— Туда? — спросил он, указывая в сторону толкучки в фургонах.

— Сюда, — ткнул я пальцем в стремительно тающий строй рогатых. — А уже потом туда.

До него дошло. Как всякий кавалерист, он тщательно презирал любой род войск, кроме своего. И зрелище весьма успешных совместных действий пехоты и лучников слегка выбило его из колеи.

Но атаки не понадобилось. Подземные прошли вражий строй насквозь и, не разрывая своего ромбика, вгрызлись в открывшийся фланг. Оказавшиеся за их спиной решили было ударить, но те с такой яростью их пугнули, что чужане предпочли сунуться в прореху, оставшуюся после подземных, и вцепиться во фланг нашей пехоте. Их смели стрелы.

Я был в ярости. Подземные увлеклись и оставили без прикрытия зеленых. Те отступали, отбиваясь стрелами, и плотный ком рогатых быстро таял.

Земля дрогнула. Сорвалась конница. И пройдя по небольшой дуге, влетела во фланг рогатой пехоте, безжалостно ее уничтожая.

Очень стойкие нам достались враги. Они не побежали. Обе группы их оказались в окружении. Но и окруженные яростно оборонялись.

Вдруг кто-то громко заиграл на флейте плясовую, а флейте стал подпевать какой-то еще музыкальный инструмент, который я, человек весьма далекий от прекрасного, идентифицировал как абсолютно простуженный саксофон.

Я не поверил своим глазам. Но наши попятились. И отошли от чужаков. Те в общем-то явно не горели желанием продолжить мордобой. Да в общем-то неудивительно. Их осталось-то человек двадцать. На ногах, в смысле. Остальные лежали.

Кавалер Горацио конт Флери

Глухо ворочалось, запутавшись в западне фургонов, многотелое тулово битвы. Кавалер прекрасно знал, что там сейчас происходит. Чужаков, зажатых в узких проходах, убивают. Им нет спасения. Широкий проход закрыт щитоносцами. Вражья пехота на помощь не придет, связанная боем.

С одного из фургонов спрыгнул человек. В рогатом шлеме. Кавалер не поверил своим глазам. Тот именно спрыгнул, не упал. Перекувыркнулся, пружинисто взлетел на ноги. А с фургона сначала густо посыпались веревки, а потом воины. Такие же, в рогатых шлемах. Дружно дернули, опрокинули повозку и поволокли в сторону.

Прорыв кольца нельзя было допустить ни под каким видом. Дыру следовало заткнуть хоть своими телами.

И конт выдернул меч. Тот яростно блеснул.

— Не торопись, побратим. Твоих я поведу. Ты боем руководишь. Забыл? — сердито прищурился седоусый. И, сунув два пальца в рот, заливисто засвистел.

Из густой травы вставали люди в синем, вздергивая на копыта коней.

К седоусому подлетел всадник. Весь в синем, на алом коне, он смотрелся празднично.

— Говори, старший.

— Я сейчас с ними, — показал большим пальцем на латных конников, — заткну вот эту дыру. Если ляжем, засыпь дыру стрелами.

— Дай я пойду, старший.

— Оглох ли ты? — упер в него взгляд седоусый.

Рогатые опрокинули уже второй фургон, и в прореху начали вылетать потрепанные всадники, порскнули было по кругу, чтобы ударить в спину не даюшим прорваться щитоносцам, но, остановленные ревом гиганта в шлеме цвета запекшейся крови, стали сбивать строй. Их перло изнутри. И хотя много осталось в кольце фургонов, и там еще раздавались яростные крики лютого боя, и этих набиралось. Но не набралось.

Бешено заверещал седоусый, и броненосный строй понесся вперед. Гигант бросил было своих в атаку, но не хватило ему. Мгновений. Другие сделали лучше и с маху ударили копьями. Длинными копьями, которых у чужан уже не было. И строй был рыхловат. Не успели. И едва сбитый строй дрогнул, смешиваясь.

Седоусому достался предводитель. Казалось бы, человеку таких размеров подошел бы меч или секира, однако гигант, непристойно ловко для своей комплекции пластал воздух длинной, но изящной саблей с глухой гардой. И седоусый радовался, что именно он, старший и умелый, противостоит этому великану со странной личиной на месте забрала. Клинки гулко звенели, порой выбивая искры, но ни одному из противников не удавалось даже зацепить друг друга.

— Предки наградили меня встречей с тобой, незнакомец. Ты радуешь мое сердце, — весело проорало из-за личины.

Седоусому так весело не было. Он увлекся, как мальчишка, и вместо того, чтобы руководить боем, рубился сейчас с этим.

Кавалер Горацио конт Флери

Кавалер видел, как его воины разбили строй прорвавшихся и сцепились с ними в рубке, и, не веря своим глазам, смотрел, как седоусый никак не может справиться с каким-то неуклюжим с виду великаном. Как вдруг кто-то из спешенных чужан, решив, видно, помочь предводителю, сорвал с пояса и, раскрутив, швырнул в голову седоусому кистень. Но тот как раз уклонялся от коварного удара рогатого, и кистень, миновав его голову, с громким немузыкальным лязгом шарахнул в шлем его противника. Того вышибло из седла, конь седоусого рванул было вперед, но удержанный умелой рукой, заплясал на месте. Хушшар вдруг нагнулся, не оставляя седла, а вздернул своего ошеломленного противника, как куль, на коня. Повернул к своим.

Доблестный швырятель кистеня, увидев результаты своей деятельности, кошкой взлетел в седло одной из бегающих по полю бесхозных лошадей, люто гикнул и погнал его за седоусым.

— Надоело, — вдруг отчетливо сказал Горацио конт Флери. И повторил: — Надоело. Здесь стой, — вдруг заорал он на молодого Хушшар и прыжком бросил коня в галоп.

Конт Флери бурей пронесся мимо седоусого, пытающегося что-то прокричать ему, и, выплескивая скопившееся раздражение, обрушился на не в меру ретивого преследователя. Его бастард с лязгом отшвырнул длинный узкий меч, направленный в щель забрала.

Кони разнесли. Рогатый развернулся быстрее, ударил его со спины, догоняя, меч бессильно лязгнул о доспех, а его владелец, получив латной перчаткой по шлему, задумчиво закачался и глухо ухнул, выдыхая выбитый о высокую луку седла воздух, когда его переместили на коня кавалера.

Горацио вернулся к Хушшар, сбросил с коня пленника и удивился, увидев буквально квохчущего над оглушенным верзилой седоусого.

— Откуда такая трогательная забота о врагах, побратим?

— Будущему лорду земли Шарм'Ат должно быть повнимательнее. Смотри, — и с этими словами поднял кинжалом скрытый до этого широким плащом огромный, с ладонь взрослого человека, льдисто-голубой камень, обрамленный ослепительно-белой каменной крошкой на изящной цепи белого же металла.

— Знак Блистательного Дома, — выдохнул конт Флери, соскакивая с коня. — Да снимите же с него кто-нибудь шлем; возможно, он серьезно ранен.

Кто-то из Хушшар попросту подрезал ремни и содрал шлем. Взорам открылась оливково-смуглая, крепкая, как кулак, физиономия с крючковатым носом, обрамленная копной иссиня-черных волос.

— Эй, воин, очнись, — похлопал его по щеке седоусый.

Тот открыл пьяные от нокаута темно-карие глаза, в которых было всклубилась ярость, быстро сменившаяся веселым удивлением.

— Так как ты меня достал, старший? — радостно поинтересовался очнувшийся.

— Потом. Откуда это у тебя? — приподнял кинжалом Знак седоусый.

— Ты хороший враг, но я ничего тебе не скажу, — с той же улыбкой ответствовал еще лежащий великан.

— Покажи ему, — обернулся седоусый к конту, и тот, поковырявшись, достал из-за кирасы такой же знак.

— Грехи мои, — вскинулся верзила, но в грудь ему уперся кинжал седоусого, — так мы не с теми бьемся.

— А с кем должны были?

— Со вторгшимися в землю Шарм'Ат степняками.

— Мы что, на степняков похожи?

— Так откуда я знаю, какие они, степняки? Я их не видел ни разу. Только прибыли, а вы уже наших домалываете. Мы и атаковали.

Внезапно седоусый перебросил кинжал с висящим на нем Знаком в левую руку, рванул меч и с маху ударил по Знаку.

Все невольно прищурились, ожидая разлетающихся осколков, но клинок даже не оставил царапины на камне.

— Подлинный, — констатировал седоусый и, вложив оружие в ножны, протянул руку великану. — Вставай.

Но тот, вскинув ноги, одним звериным движением вздернул себя сам.

— Так это же сигнал подать надо, пока наши молодцы совсем друг друга не покрошили. Хорошие у тебя воины, молодой вождь, — и достал из-под плаща недлинный, но очень широкий рог.

— Играй, — повелел конт Флери, обращаясь к флейтисту, — «Встретил старого дружка».

И над полем боя переплелись веселая плясовая и хриплый тоскливый вой боевого рога.

Войска с недовольным ропотом стали расходиться. Белая пехота раскрыла створки смертоносной ловушки, и оттуда, совсем не торопясь, вышла едва треть ворвавшихся.

— Так как ты все же срубил меня, старче? — опять пристал великан к седоусому.

— Да не я это. Не обскакал я тебя. Вон тот твой воин тебя и огрел. Целил в меня, а попал а тебя.

Великан огляделся. Плененный уже сидел на земле, потряхивая головой.

— Я, пожалуй, сильно его ударил, — сообщил подъехавший конт, — надо снять шлем и посмотреть, нет ли дырки в голове.

— Снимать тебе шлем с этого воина, пожалуй не стоит, молодой вождь. Моя дочь прожила уже шестнадцать зим, но взяла лишь пятнадцать врагов, и лицо ее могу видеть лишь я, ее отец, братья, и тот, кого она выберет себе мужем, — с усмешкой стал объяснять великан конту.

— А при чем здесь твоя дочь? — недоуменно спросил конт.

— А если посмотришь и не восхочет она идти с тобой за благословением к предкам, то вправе она мстить тебе, и твоей семье, и взять не более пяти жизней. Если же до этого срока не выберет она себе спутника, то надлежит ей убить себя, проколов печень.

— Страхи какие! — передернуло конта. Поймав на себе заинтересованный взгляд, он поспешил извинится: — У всех народов свои обычаи, достойный. Но я все же не понимаю, при чем здесь твоя дочь?

— Вот моя дочь, молодой вождь, — захохотал великан. — Но ты великий воин, если смог выбить ее из седла.

Сердце Горацио рухнуло. Какой позор. Он, почти выигравший битву, сразил девчонку.

— Я взяла в этом бою двоих. Есть видоки, — раздался из-под шлема слегка приглушенный, но звонкий девичий голосок. — И я могу открыть лицо. Тем более что они не враги, и мы зря с ними бились.

Она сняла шлем.

И сердце кавалера Горацио конта Флери рухнуло дальше и продолжало падать, не останавливаясь. Буйная туча пепельно-зеленых волос, оливковая кожа, соболиные брови, высокоскулое лицо, белоснежные зубы, открывшиеся в улыбке, пышные губы, короткий носик. И два огромных, как озера, зеленых глаза.

Кавалер Горацио конт Флери утоп.

— Господин лорд наш Шарм'Ат, — пророкотал за спиной голос мастера представлений, и конт Флери, отведя затуманенные глаза от лица своей пленницы, увидел скачущего во весь опор отца, сопровождаемого десятком латников. Тот подлетел, осадил коня.

— В чем дело, конт Флери? Почему мы не добиваем врага, почему враг не бьется с нами? — указал он плетью в поле, где отходило отступающее войско рогатых. — Даже не строятся для новой битвы! Что происходит, конт? — уже почти оскорбительно.

— Господин лорд наш Шарм'Ат, — обратился тот к родителю. — Сей человек, — указал он на великана, — носит на груди Знак Блистательного Дома, подлинность которого удостоверена Хушшар Урсрих, — округлый жест в сторону седоусого. — И послан сей воитель с вверенным ему воинством на помошь нам, дабы противостоять вторгшемуся в наши земли неприятелю. И увидев, как мы добиваем Серокольчужников, решил он, что мы и есть неприятель. С чем имел честь нас атаковать и подарил нам возможность проявить свое умение воинское и отвагу.

Лорд спрыгнул с коня и порывисто шагнул к гиганту. Вбил взгляд в Знак.

— Урсрих?

— Свидетельствую. Подлинный Знак Блистательного Дома.

— Тогда почему мы еще не представлены? — возмущенно повернулся лорд. — Сын мой, прошу вас.

Вроде пронесло. Гнев папеньки — это плохо.

— Лорд Шарм'Ат, владыка земли Шарм'Ат по праву меча и крови. Бояр Блистательного Дома. Держит землю Именем Блистательного Дома. Брат и соратник семей Хушшар.

Великан растерянно оглянулся. Взгляд вопросительно остановился на дочери. В глазах той плеснула паника.

— Позволь мне, побратим.

Вперед шагнул Урсрих, подошел к великану и зашептал тому во внимательное ухо. Тот понятливо кивнул. И что-то заговорил в ответ.

Хушшар развернулся.

— Ваттард из Дома Седого Журавля. Дрангхистар клунга улаганов.

— Внушительный, но непривычный титул, — кивнул лорд. — Со мной мой старший сын, кавалер Горацио конт Флери, мой побратим Хушшар Урсрих, его правнук Бур Кардаг.

— Со мной моя дочь Сатара. Младшая дочь. — Тут он заразительно захохотал. — А остальных вы со мной не пустили.

— Подайте коня благородному Ваттарду и его юной дочери. — Лорд с сомнением оглядел исцарапанную и окровавленную кольчугу девчонки. — Горацио, сын мой, уступите плащ нашей гостье. Поедем же, поприветствуем остальных гостей.

— Только потчевать более не надо, и так вон многие допьяна устали, — опять расхохотался Ваттард.

На этот раз смех его не поддержали. И он нахлобучил шлем. Отгородился.

Саин

На плече у Андрия из ниоткуда вдруг появился маленький смешной зверь и, обхватив его лапками, стал что-то лопотать в ухо.

— Как? — удивленно спросил Андрий. — Какая жалость! Вы представляете, оказывается, мы бились с посланными нам в помощь новыми воинами Блистательного Дома. И эти достойные воины, с которыми мы так славно бились, наши союзники.

— А с чего же они напали на нас? — пришла очередь изумиться мне.

— Вы не поверите, достойный Саин, но в горячке боя они перепутали строй воинов господина нашего лорда Шарм'Ат со строем степняков или мятежников.

— Я и не поверю.

— Да и мне, признаться, верится с трудом. — Внимательно посмотрев на меня, с ударением добавил: — С большим трудом. Но нам надо отпустить их, дабы они смогли залечить раны, — многозначительно вскинув бровь, равнодушно всполошился он.

Подскакал к маленькому жесткому квадрату, ощетинившемуся копьями.

— Достойнейшие! — обратился он к нашим недавним врагам. — Вы прекрасно бились, чем доставили нам несказанное удовольствие. Но сама наша битва — следствие ужасной ошибки. Мы не враги вам. И вы вольны уйти к своим. Туда, — махнул он рукой им за спину, где собиралось то, что осталось после ловушки, устроенной лордом. — Думаю, вскоре вам пришлют вина, еду, лекарей. Идите же, — возвысил он голос, — с миром.

Я посмотрел на наш кусок поля боя. Каким тут миром может пахнуть? Мы славно им вломили! Наших на земле лежало втрое, если не вчетверо меньше.

Щиты раздвинулись, и к нам шагнул огромный ростом, очень массивный воин в тяжелой пластинчатой броне, с двуручником у пояса. Не снимая своего рогатого шлема, закрывающего лицо, проговорил:

— Между нами нет войны? — В густом голосе явственно сквозило недоверие.

— Клянусь честью!

— Клянусь честью, есть или клянусь честью, нет? — не унимался рогатый.

— Клянусь честью — нет войны между нами.

Рогатый опустился на одно колено.

— Ты победил меня. И поле твое.

Встал.

— Но мы не можем уйти, оставив тела наших братьев неприбранными и непогребенными. И прости, дрангхистар, но все их оружие принадлежит клунгу. Разреши нам забрать его.

— Был бы ты враг, не снизошел бы я до твоей просьбы, но сейчас — забирай.

— Благодаря смелости твоих воинов у меня осталось мало людей, и я прошу сейчас забрать лишь арбалеты. Потом мы вернемся с товарищами и соберем остальное.

— Арбалеты? А что это? — заинтересовался Андрий.

— Арбалет, — рявкнул воин.

Щиты раздвинулись. Из строя вышел сухощавый паренек с поименованным оружием в руках и подал его переговорщику.

— Прими его в дар, — протянул тот обеими руками смертоубийственный механизм. — Остальные же мы, с твоего позволения, соберем. Ибо они не собственность клунга, оружие семейное, и его надлежит передать наследникам.

— Подержите, Саин, — с опаской передал мне подаренную штуковину Андрий. Закивал головой: — Собирайте, собирайте.

— Благодарю тебя, мудрый вождь.

— Эй, почтенный, а как эта штука пуляет? — прервал я обмен любезностями.

— Соберите оружие, — обернулся к своим воин. После чего обратил свое высокое внимание на меня. — Умелый воин всегда овладеет новым оружием. А ты ведь умелый воин? — добавил он с издевкой.

Козел рогатый. Выпендривается. И мы выпендримся. Удивить решил. Видели мы такие арбалеты. Я наклонился с седла, подхватил заранее присмотренную пластинку, сунул в помповый механизм. Щелкнул и взвел оружие. Навел арбалет на шутника.

— Ну как, пока все правильно?

Рогатый ощутимо напрягся.

— Ты знаком с нашим оружием, незнакомец?

— Умелый воин всегда овладеет новым оружием, — врезал я ему его же сентенцией.

Над полем опять зашлась свирель. Ей хрипло завторил рог.

— Лорд Шарм'Ат сзывает командиров отрядов. Поедемте, Саин, я должен вас представить, ведь честь победы принадлежит вам, — легкомысленно предложил кавалер, не озаботясь сентенцией «болтун — находка для шпиона».

Если бы взором можно было проткнуть, то я бы пал, насквозь проткнутый или пронзенный, но, по-моему, проткнутый лучше отражает сущность явления, так как глаза рогатого были туповаты.

— Благодарю вас, Андрий, но избавьте меня от этой чести. Всегда стеснялся руководства. Да и не к месту будет мое появление на совете. Вы вон лучше Тиваса возьмите. Он же мудрец. А я здесь останусь. На союзничков полюбоваться.

— Все никак не могу понять, достойный Саин. Вы так легкомысленны или так мудры?

Я закокетничал взором.

— Но вот хитры вы бесспорно. — И развернув коней, мы поехали в свое расположение.

Тивас

Тиваса, премьер-агента, Великого Мага и Колдуна, опытного царедворца, изящного интригана и изощренного дипломата надурили. Облапошили, как мальчишку. Развели, как лоха. Обманули.

Если бы не было так стыдно, он бы, пожалуй поорал. Громко. Долго. Слабопристойно.

Да, он расслабился. Да, ему казалось, что мощное здание Империи, возведенное его предшественниками, к вящему укреплению которого он приложил немало сил, было незыблемо, непоколебимо. И Тивас решил порешать маленькую проблему, проблему именно научного плана. Слабостью седогривого афро-американца была история этого мира. Слабостью, конечно же, полупрофессиональной, ибо где как не в истории прятались корни нынешних событий. В Столице у Тиваса была наиболее значимая библиотека. В ней содержались книги, манускрипты, свитки. В ней содержалось все то многое, что хранило память. Ведь живущие придумали множество способов рассказать об ушедшем. Каменные скрижали фандо, многолетние цветы аркагов, узор на платьях которых мог рассказать знающему много интересного, разноцветные камушки шилов. Многое, многое было в этой странной библиотеке. И не было вкуснее минуты, когда, спрятавшись ото всех, Великий Маг и Колдун погружался в разгадку очередной тайны.

И купцы знали о страсти всеми любимого целителя. И везли. Он щедро платил, мечтая когда-нибудь, в далеком будущем, поделиться скрытым от всех знанием с эстетствующими ценителями. Строгий холл лектория и глаза, юные глаза жаждущих знания.

Четыре года назад ему принесли часть обгорелой книги. Каково же было его удивление, когда в странных скачущих значках он узнал почти позабытое письмо Великой Степи. После того как Хушшар взяли и разграбили Масхат, считалось, что библиотека жрецов Отца Коней сгорела, и редко, очень редко в продаже оказывался один-другой лист, но вот так, кусок книги, никогда. Тивас нашел привезшего в столицу раритет и в долгой беседе выяснил у него, где удалось тому добыть эту редкость. Он услышал историю о каком-то степняке, который в благодарность за гостеприимство одарил купца этой случайно найденной в песках вещью. Тивас взял с купца слово о том, что если вдруг опять встретится ему тот степняк, узнать у него, где нашел он книгу.

Много удовольствия доставили упрямые листы Тивасу перед тем, как позволили себя прочитать. И еще больше он обрадовался, когда понял, что перед ним «Книга Чести» — свод степных законов, вернее его часть. Через два года купец опять появился и привез почти целую книгу — «Кольцо Вечносинего Неба». Сказать, что Тивас был рад — ничего не сказать. Хотя купец не хотел брать плату, целитель щедро одарил его. Да и как было не одарить, если ему достался трактат о лечебных травах и минералах, считавшийся безвозвратно утерянным.

А когда сошел снег, то купец опять появился и сообщил, что загадочный степной согласен за умеренную плату показать, где лежит много таких книг.

В Империи все было спокойно. Ближние степные замирены. В общем, Тивас решил организовать себе месячный отпуск.

Расслабился. Поехал сам, своим ходом, в Седой Лес.

Нет, на месте встречи не ждала засада. Все было, как обсказал купец. Встретился степной и отвез в заброшенный скит в Седом Лесу, в котором было полно книг. Какой бог дернул Тиваса за руку с кубком горячей воды как раз тогда, когда он сидел над фолиантом? Какой-то хороший. Вода выплеснулась на прекрасно выделанную кожу, и буквы расплылись. Просто расплылись.

Жрецы Отца Коней писали смолой, которая каменеет.

Это была подделка. А вся затея с книгами — ловушка.

Тивас с сопровождающими бросился в Империю.

Ему в самом начале влепили по голове метательной дубинкой, тем самым избавив от зрелища избиения спутников. Без сознания он пробыл достаточно долго. Во всяком случае, пленившим его хватило времени содрать с него одежду и распять на вбитых в землю кольниках.

Пришел он в себя от струи дурнопахнущей жидкости, бьющей ему в лицо. Поливал его обнаженный до пояса степняк с разноцветной татуировкой на скулах.

— Знаю, кто ты, — сразу сообщил он, едва собеседник раскрыл глаза. — У тебя крепкая голова. Когда я мечу дубинку — быки сдыхают. А ты выжил. Я не верил. Ты, наверное, правда колдун. Только ты плохой колдун. Ха! Глупый колдун. Я, Ярмуллак, обманут тебя. Я слал и слал тебе книжки, и ты, глупый колдун, приехал за ними, — деловито сплюнул на Тиваса. — Жаль, ты не слышал, как выли твои спутники. Но хорошо, что ты не умер. На рассвете мы порадуем наших богов. Ха! Великий Маг и Колдун проклятой Империи. Боги будут довольны.

К степняку подошел высокий человек в скрывающем очертания фигуры черном плаще с низким капюшоном, из-под которого была видна только мощная нижняя челюсть.

— Вот кому спасибо скажи, что живой. — И крепкая ладонь степного с шумом вошла во взаимодействие с плечом вновь прибывшего. — Он тебе жизнь сберег. Пока. Так что наш колдун лучше.

— Отважный Ярмуллак, твои воины ждут тебя и не приступают к праздничной трапезе, — проговорил тот, не обратив ни малейшего внимания на увесистую плюху.

— Ха! Пойду я!

— Я же побеседую с твоим пленником.

— Хоть до утра говори. А утром уже не поговоришь, — расхохотался во всю глотку степной.

— Я не буду желать тебе доброго дня, ибо день твой сегодня не был добрым. Я не буду желать тебе здравствовать, ибо то, будешь ли здравствовать, зависит от того, чем ты ответишь на мое предложение. Но я приветствую тебя.

В глотке пересохло, невыносимо болела голова, и Тивас, с трудом разомкнув запекшиеся губы, спросил:

— Что за предложение?

— Я знал, что человек вы трезвомыслящий. Предложение следующее. Мне нужно сотрудничество.

— А ты кто?

— Неважно. Хватит того, что я знаю, с кем говорю.

— И с кем же?

— Ты премьер-агент Института парадоксальной истории. Но если думаешь, что это как-то повлияет на твою дальнейшую судьбу, то жестоко ошибаешься. Представь себе, что мое предложение — это просто жест доброй воли. Ведь тебя уже нет. В Столице уже присутствует другой Маг и Колдун, тоже, кстати, Тивас. И когда ты увидишь его, то решишь, что смотришься в зеркало. Но это не единственная неприятная для тебя новость. На следующий день после твоего отъезда политика Империи серьезно изменилась. Теперь это будет жестко монархическое государство без всяких глупых вольностей.

— А для чего тебе это надо?

— Прогресс, друг мой, прогресс. Нам нужна эта планета. А в том виде, в котором она ныне существует, — он помолчал, — она нас не устраивает. Твоя контора устроила тут заповедник. А зачем нам заповедник, который не приносит денег? Мы устроим здесь единую Империю, глава которой захочет с нами дружить. Он, скорее всего, не откажет своим друзьям в строительстве терминала.

— Ты не посмеешь. Эта планета уникальна.

— Именно в этом-то все дело. Она уникальна своим расположением. И этим же интересна для нас.

— Да нет же. Она уникальна расами, которые здесь проживают.

— А вот эти расы как раз таки ни к чему. Зачем здесь всякая нелюдь. Тем более, умеющая влезать в системы дальней связи. Не нужна нам такая нелюдь. А вот ты нужен. Соглашайся. Всего несколько слов в рекодер. Нам гораздо проще договориться с тобой, чем с твоим возможным преемником.

Определенные дыры в логическом построении присутствовали.

— Ну а если я вас обману?

— Не беспокойся. Мы тебя так обмажем дрянью, что ты и не захочешь возвращаться в свой Институт. Соглашайся. И ты свободен. Нет. Дожидайся утра. Мне, в общем-то, все равно. Нам, конечно, нужен твой опыт, умение, связи, но все это, как ты понимаешь, дело наживное. А незаменимых людей нет.

Тивас почему-то сразу поверил ему насчет своего двойника. И насчет того, что этот тип и его товарищи захватили власть в Империи. Все было логично.

Но убедиться все же стоило.

— А как вам удалось изменить политику Империи? Ведь Императрица…

— Ты здесь совсем одичал, — перебил его незнакомец. — Помнишь Золотого оленя, что подарили ей Фандо? Вспомни, как эта девчонка не могла расстаться с игрушкой. Полгода, как не расстается. Ну понял?

— Понял. Гипноизлучатель.

— Умница. Так что в Блистательном Доме скоро многое изменится. А ты нам нужен, чтобы пока твои Институт не совал палки в колеса. Пойми, во всех мирах, где живут люди, они доминируют. И экспансию Империи, гонения на нелюдь вполне можно представить как очередную ступень развития местного человечества. А когда вся эта дрянь исчезнет, то пусть твой Институт возмущается сколько угодно. А ты пока поуспокаиваешь свою контору, а потом уедешь. С солидным, очень солидным счетом в банке. Соглашайся. Неужели тебе так дороги все эти уродцы?

Собеседник не знал, насколько эти уродцы были дороги Тивасу. Он просто предлагал ему убить свое дитя, не зная или не желая знать, сколько сил Тивас и его коллеги положили на создание этого уникального общества. Он просто все мерил на деньги. В этом была его сила. В этом была его слабость.

— Мне надо подумать.

— Думай. Но недолго. У меня много дел, и вскоре я собираюсь покинуть эту уютную полянку. Полчасика тебе хватит? Думай. Назир! Присмотри за нашим гостем.

Из темноты появился степной с копьем в руках. Уселся на корточки и сразу, наверное с целью проверки, легонько ткнул Тиваса острием в бедро.

С этим всем пора было кончать. По голове дали, привязали. Не верят, что Маг. Умный организм уже вошел в норму, позамазал дыры там, где надо.

А степняк увидел коня. Красавца коня. Он даже не задумался, почему не услышал стука копыт, так был зачарован вышедшей из темноты красотой.

Кисть руки хрустнула и легко скользнула сквозь узел жесткой веревки. Другая. Ступни ног. Тивас встал. Степняк завороженно смотрел в темноту. От несильного толчка в основание носа он завалился набок. Тивас взял в одну руку копье, в другую секиру и пошел к веселящимся.

Тогда он убил всех. Стоило все же помнить, хотя бы тому в черном, что он не только Маг и Колдун, но и премьер-агент. Кстати, а вернее, совсем некстати, этот в черном бежал. Пока степные лезли на Тиваса, как собаки на медведя, разжег что-то в небольшой чаше, шагнул в столб дыма и исчез.

А теперь опять этот дым, эти в черном. И уже не единицы бегут, а сотни и сотни валят из его клубов.

Беседа с пленными дала многое. Не заговор это был. Оккупация. Тивас в сердцах сплюнул. Политика. Но не верилось ему в то, что Институту противостоит хотя и мощная, но корпорация. Нет. Здесь прямо-таки воняло государством. Не пахло. Воняло.

Учинить переворот в отдаленном, хотя и уникальном мирке — это еще куда ни шло. Власть захватить — тоже. Но переть против могущественнейшей государственной структуры Федерации. Да от одной такой перспективы любого лидера любого концерна уж если не в понос, то уж в испарину бросило бы точно. А в данном случае не наблюдается испарина. Хоть ты тресни, не наблюдается.

И дядечки эти в черном очень уж быстро оклемались. Сначала, когда их быстренько побили и принесли, мужчинки поплыли, но не надолго. Окрепли. А крепнут так люди лишь тогда, когда уверены, что их вытащат, причем скоро. Убивать их, конечно же, не было никакой необходимости, да в общем-то и желания. Однако уж очень быстро они это почувствовали. Польза же от них могла быть несомненная.

Тивас не знал, откуда эти пожарники наоборот взялись. Но голову наотрез мог дать, что о методиках косвенного получения информации его контрагенты слыхом не слыхивали, да и об умениях премьер-агентов Института весьма отдаленно ознакомлены. И это в то время, когда вся Сеть Федерации забита сказочками о героических буднях сотрудников Института. Ходилки-рубилки-стрелялки, фильмы, голо- и прочая дребедень. А когда Тивас беседовал с этими, у него сложилось впечатление, что им об Институте что-то говорили, но так, далеко, вскользь. Самого Тиваса они, несомненно, боялись как Мага и Колдуна Великого. А вот Институт не вызывал у них абсолютно никаких панических, да что там панических, негативных реакций. Ну вроде как у тинэйджера на бабайку.

А людишки были очень. Умны. Интеллектуальны. Образованы. Хорошо образованы. И кроме всего прочего оба были нешуточные маги. Гораздо слабее его, конечно, однако далеко не игрушечные. И, насколько знал Тивас этот вкусный уютный мир, насквозь не здешние. Нет, они не были с Закатного Континента или с Голубой Земли. Они были вообще не здешние. Из них лезло, перло, рвалось наружу нечто чуждое. Другое. От чего пахло даже не чужой культурой. Иным мировосприятием.

Иной разум — вот это что.

Сподобились. Столкнулись. И где? На заштатной планете. В тихом патриархальном мире.

А самое развеселое — связи нет. Хотя есть-то она, вроде бы и есть. Но только работает странно. Через раз. В этой дурацкой степной драке шальной клинок полоснул по полевому блоку, замаскированному под ожерелье. И полоснул тем самым невероятным, единственно возможным, одним из миллиона образом, сбившим напрочь настройку. И потому теперь Тивас вместо одного паскудного, донельзя проверенного Саина имел какое-то его улучшенное подобие и еще трех головорезов в придачу. Головорезы были насквозь полезные, но присутствие их наводило на печальнейшие размышления. Как отреагирует израненный блок, если задать ему координаты Института, в какие еще миры понаделает он дырок? И какие разноцветные неожиданности оттуда посыпятся.

А потому оставалось ждать. И надеяться на прорыв к базе. Той самой, что в Столице. А там-то как раз и ждало самое веселье.

Ваттард из Дома Седого Журавля

Хистар угрюмо смотрел на играющие сполохами Угли. Он проиграл. Его победили.

Его.

Победили.

Непривычно. А все потому, что понадеялся на темное колдовство арфанов. Он мысленно дал себе затрещину. Нет, не поэтому. Просто до этого было чересчур легко. И столицу взяли легко. И серых отлупили легко. А насмотревшись на изнеженных городских жителей, решили, что здесь все такие. За то и поплатились. Ну кто мешал ему оставить с арфанами пару малых журавлей. Они бы любых местных в схватке закружили, пока бы колдуны дым свой ставили. А там бы и Пестрые Сотни прибежали. Из дыма бы и прибежали. Может, как раз их на поле и не хватило, чтобы согнуть негибкую талию этой вредной девки Победы? Нет. Хистар вспомнил сотни конных стрелков в синем, битых в забрала пешцов и понял. Не хватило бы. И без синих его пехоту бы вскоре смяли. И хотя в его пеших журавлях отличные воины, но сегодня они все бы стали пищей. Когда убивают, на доблесть не смотрят. И так на этом проклятом поле много отважных воинов закончили свое земное испытание и воссоединились с предками. Им теперь хорошо. Хистар плеснул в костер немного вина из чаши. А вот как ему быть? Из четырех конных и двух пеших сотен у него осталось едва ли полторы сотни верховых и десятков восемь пеших. Ваттард зарычал и замахнулся, чтобы швырнуть чашу в огонь, но удержался. Не дело. Вино хорошее прислал хитрован лорд. И много. И еды много. Спасибо за все. Хотя ноздри щекотал сладкий запах крови, шедро напитавшей сегодня землю, а сладковатый аромат павших наполнял слюной рот, Ваттард был бы плохим вождем, если бы показал чужим что-то лишнее. Потом. Все потом. Пока же он и его воины приглашены в гости.

В замок.

Приятное приглашение.

Попробуй не прими. Хистару позарез были нужны арфаны. Хотя бы один. И если удастся протащить в замок этого одного… И непременно с чашкой. Малая цапля из Пестрой Сотни прошла с его клунгом, и сейчас умелые пластуны в пятнистых балахонах рыли землю в поисках следов.

Из темноты появился малый.

— К тебе Захад, хистар.

— Сюда его.

У костра облаком пятнистого мрака материализовался невысокий крепыш в лохматом балахоне.

— Я узнал, хистар.

— Говори.

— На арфанов напали трое. Четверых убили. Двоих забрали. Котлы, лошадей тоже забрали.

— Порадовал ты меня. Возьми.

Сорвал с пальца перстень с большим полированным красным камнем, протянул собеседнику. Тот слегка привстал с корточек, ухватил подарок, глянул.

— Красиво, — поблагодарил. Не глядя, кинул за пазуху.

— Еще я узнал, хистар.

— Говори.

— Там, за увалом, дюжина десятков. Тех, что от Серых Кольчуг остались. Их старший со мной пришел.

— У меня на тебя перстней не хватит, — довольно заворчал Ваттард.

— Ты и так щедр, хистар. Силен тот, кто в тяжелый день не скорбит о потерянном.

Ваттард благодарно склонил голову.

— Хорошо. Пусть позовут его.

В крут света мягко, барсом, вошел поджарый воин с лицом старого беркута.

— Я Мараг, сотенный.

— Я Ваттард, хистар клунга. Садись. Добрый лорд вино прислал. Пей.

— Нам тоже прислал. И лекарей прислал. У меня много побитых.

— Хорошо бьются.

— Хорошо.

— Добрый лорд в гости зовет. Пойдешь со мной?

— Как не пойти.

Два хищника понимающе глянули друг на друга.

Улыбнулись, ощерив зубы.

— Пойду к своим.

— Иди. Утром одним строем пойдем.

— Это как добрый лорд скажет.

— Ты мудр.

Когда моложавый старик ушел, Ваттард хлопнул ладонью по земле рядом с собой. Захад, как кошка перетек. Притянул его голову к своей.

— Сейчас возьми своих. Тебе я дам два малых журавля. Найди арфанов и приведи ко мне. Быстро приведи. Пока мы к лорду в замок не вошли. Не спрашиваю, сможешь ли. Говорю — приведи.

— Приведу, хистар.

— Иди.

Ваттард довольно смотрит на игру углей. Вскидывается.

— Эй, там, если я старый, мне уже жареного мяса никто не дает?

Ест горячее полусырое мясо. Глаза смеются. Добрый лорд. Добрый.

Саин

Неожиданный подарок был чудо как хорош. Изящный решетчатый приклад, облитый кожей, помповый магазин, удобное подвижное цевье, легкие дуги лучка. Игрушка, а не оружие. Одно плохо. Пластин было маловато. Щедрые дарители решили, что они как раз мне ни к чему. Я так не считал.

И нелегкая понесла меня пошляться по полю битвы, пособирать эти такие нужные в хозяйстве штуковинки. Дареный арбалет заряжался легкими стрелообразными пластинами. Это, конечно, не болты, но предмет тоже весьма неприятный, тем более что сам арбалет трехзарядный и весьма-таки скорострельный.

Прогулка по этому полю была не самой лучшей моей идеей. Груды порубанных, поколотых тел, между которых бродят в поисках еще живых лекари, друзья павших, не могли быть приятным антуражем для вечерней прогулки. Грустное в высшей степени зрелище.

Очень скоро я нашел то, что искал. Изрубленные антикавалерийские сооружения, густо утыканные пластинами. Домовитость — величайший элемент моей сущности, и вскоре стрелками был плотно набит предусмотрительно прихваченный мешок. Пора было двигать к своим. Даже несмотря на внезапное замирение, встреча с нашими недавними оппонентами, по моему глубокому убеждению, вряд ли могла принести волнительные моменты радости. Очень уж нечеловеколюбиво смотрел на меня рогатый дядька. Зарядив самострел и навьючив мешок с пластинами на плечи, я уже было направился к нашему бивуаку, как внимание мое привлек абсолютно неуместный звук. Где-то очень рядом очень горько плакал очень обиженный ребенок. Я присмотрелся. На одном из избитых стрелами бревен сидел смешной лохматый комочек с чрезвычайно грустной котячьей мордашкой и горестно делился со Вселенной своими проблемами.

— Ты что же за зверь-то такой?

— Я не зверь. Я — Пушистик.

— А чего ревешь?

— А ты хороший?

— Самый-самый, — серьезно заверил я странного говоруна.

— Нет. Самый-самый — мой большой братик, — сразу был проинформирован я. Зверек смешно подергал носом. — Ты не злой. От тебя пахнет хорошо. Потому я тебе показался.

— Так чего же ревешь?

— Крылышко ударил. — Малыш доверчиво поднял ручку. На лохматом крыле, что как странный плащ тянулось от маленького запястья к лодыжке, красовался длинный разрез. — Я ему пою, а оно все равно болит.

— Чем же тебя так, малышок?

— Железом плохим. — Он опять принюхался. Нахохлился и отодвинулся. — Нет. Ты плохой. У тебя железо такое в мешке. Не подходи. Укушу. Я сильный очень.

— Не мое это железо. Я его насобирал плохих бить.

— Не врешь? — недоверчиво полюбопытствовал Пушистик.

— Вот те крест.

— А зачем мне крест? — опять отодвинулся недоверчивый лохмастик.

— Не вру.

Он опять принюхался.

— От тебя дядькой Андрием пахнет.

— Не дядькой, а кавалером.

— Кавалером не пахнет, а дядькой Андрием пахнет, — удивленно вздохнул мой собеседник.

— Ладно. Точно, дядькой Андрием.

— А ты снеси меня к нему. А то я лететь не могу.

— Снесу, — протянул я к нему руку. — Залазь, Чебурашка.

— Я не Чебу этот. Я — Пушистик, — попытался он в очередной раз достучаться до моего сознания. — Пушистик, — и уселся, отдуваясь, на мои плечи. — Ты меня не урони.

— А ты держись.

— Ага. Ты вон скользкий какой.

— На мешок залазь.

Он потоптался, устраиваясь.

— Залез уже. Поехали, что ли, — ворчливо скомандовал мой наездник.

— Ну поехали.

Кавалер Андрий

— Хотелось бы выслушать, что вы думаете о происходящем, достойные соратники мои.

Этими словами господин лорд наш Шарм'Ат начал совет.

Кавалеру всегда очень нравился походный шатер лорда. Огромный, тяжелого шелка оттенка ранней весенней травы. Несмотря на кажущуюся эфемерность, походное жилище это прекрасно защищало от холода ночи и хорошо держало тепло, исходящее от быстро выложенного огромного каменного очага и, что самое радостное, прекрасно обрубало длинные уши.

Сейчас в шатре собралась вся, нет, почти вся, воинская элита земли Шарм'Ат. И все те, кто привел своих воинов, чтобы встать рядом с лордом.

Хасангар Белой Пехоты бой Джама конт Зарватаг. Это его воины сегодня дважды приняли на себя атаки неистовой конницы, а потом своими телами запечатали выход из Блуждающего Крома.

Хасангар Блуждающего Крома бой Сахан конт Сбара. Это в объятиях его фургонов так хорошо потеряла в весе рогоносная конница.

Кавалер Зардаг конт Касума. Обычно хасангар панцирного гоарда лорда Шарм'Ат. Это он, когда его верховые предательским оружием были лишены коней, сплотил их и разорвал фланг вражьей пехоты.

Мастер Зеленой Лиги Гунар. В этот день стрелы Зеленой Лиги взяли жизней вряд ли меньше, чем копья, мечи и секиры Белой Пехоты.

Саугрим Саутуг, лидер малого отряда рудокопов, пронесшего вражий строй насквозь.

Тивас, Великий Маг и Колдун.

Кавалер Горацио конт Флери. Почти взявший победу. Старший сын лорда.

Хушшар Урсрих. Легенда Пограничья. Легенда Хушшар. Побратим дома Шарм'Ат. Человек, остановивший битву.

Господин лорд наш Шарм'Ат.

И конечно же, кавалер Андрий.

А этот малопонятный Саин на совете присутствовать отказался, сославшись на собственную малозначительность. И это при том, что именно он так повернул бой на правом фланге, что победу удалось вырвать без тех тяжких потерь, которые, как уже стало известно кавалеру, потерпел отряд, ведомый лордом.

Вообще-то этот Саин очень сильно отличался от того, которого весьма шапочно знал кавалер Андрий, но зато сколько ему приходилось слышать о скандальных похождениях этого Саина. Мысли пришлось срочно прервать.

Встал Хушшар Урсрих.

— Если все молчат, я скажу. Я поздравляю тебя с победой, лорд Шарм'Ат.

Все радостно загомонили.

— И по древнему обычаю, поднимем же чаши. В сердцах наших радость победы пусть живет рядом со скорбью об ушедших в этот день.

Присутствующие встали и осушили чаши, прославляя лорда.

— Но скажу еще. Это странная победа. Пусть все поймут это. Мы бились с посланцем Блистательного Дома. Знак его настоящий. Все видели, как радовались осколки Предвечного Льда в ожерельях посланца и лорда земли Шарм'Ат. Однако случилось небывалое. Посланец Блистательного Дома вел войско на стоящих на защите Земли Шарм'Ат. Земли, верной клятве, не объявившей харам Блистательному Дому. Земли, долго и крепко стоящей против Степи и всех иных недругов Блистательного Дома.

Он замолчал.

— Говорю еще. Знак настоящий. И получил его этот человек с чуждым именем, не похитив. Он не лжет. Но человек этот напал на нас. Значит, он лжет. Ибо не мог Блистательный Дом ополчиться на нас.

Такое логическое противоречие показалось старому воину чрезвычайно сложным, и кавалер Андрий окончательно запутался.

— Пусть все поклянутся Кровью и Честью Семьи и Дома своего, что не услышит никто сказанное мной до тех пор, пока слова мои не дойдут до старших Семей и Домов ваших.

И в глубокой, красного золота, чаше смешалась алая кровь людей, розоватая — воина Зеленой Лиги, густая бурая, почти коричневая — рудокопа. Очень редко приносилась подобная клятва жителями земли, в которой всякий доверял всякому.

Чаша пошла по кругу, и каждый смочил в ней губы. Над оставшимся на стенках сосуда что-то прошептал Тивас, и над чашей на доли секунды вспыхнуло малое, пронзительно яростное светило.

— Чисты помыслы собравшихся, — удовлетворенно констатировал Великий Маг и Колдун.

— Человек, носящий Знак Блистательного Дома, напал на нас не по ошибке. Он не принял нас за степных. Он напал на нас потому, что ему было приказано. — Седоусый молча оглядел собравшихся. — Приказано Блистательным Домом.

Все загомонили. Общей темой было: «Да быть того не может».

— Помолчите, — привычно рявкнул седоусый.

Он говорил сейчас страшные вещи. И еще полгода назад кавалер Андрий сам бы вскочил и закричал: «Измена!». Но это — полгода назад. А не сейчас. Теперь кавалер сидел и слушал. Очень многое произошло за это время. И появление Внутренней Стражи, и крамола, которую все искали, да найти не могли. А какая может быть крамола в Империи, где Блистательный Дом любят? И странные слуги из Столицы, и внезапная смелость серокольчужных, и Знак Блистательного Дома на шее посланца, поведшего свои отряды на воинов Земли Шарм'Ат.

— Мне больно от того, что мне предстоит сказать. Но сказать это необходимо. — Он опять угрюмо замолчал. — В Блистательном Доме воцарилась измена.

В какой-то момент кавалеру Андрию почудилось, что седоусый сейчас погибнет, столь слитным и ярым было движение к нему всех собравшихся.

— Стоять, — гулко лязгнул голос лорда, наконец обозначившего свое присутствие.

— Я сказал — и мне больно, — повторился седоусый. — Я не верил долго. Себе не верил. Не хотел верить. Не верил, когда Блистательный Дом издал рескрипт о заговоре, в котором участвовали все те, кто был опорой Дома. Всю мою жизнь. Живу я долго. Я не верил, когда была учреждена Внутренняя Стража. Я не верил, когда из Столицы прибежал один из наших и сказал, что в тюрьмы забирают Хушшар. Я не верил когда Внутренняя Стража запретила ходить по дорогам невозбранно. Я не верил, когда люди стали говорить, что Великий Маг и Колдун, — легкий кивок в сторону Тиваса, — отказывается лечить болящих. Не мог и не хотел верить. Я лишь тогда усомнился, когда Внутренняя Стража воспретила проход нашей молодежи в Столицу для дачи клятвы Императору. Я усомнился, когда узнал, что с Зеленых Долин вышел человек, как близнец похожий на Великого Мага и Колдуна. Я усомнился, когда серые кольчуги решили воспрепятствовать моему побратиму прийти на Совет Отцов. И я поверил, когда мой клинок ударил в Знак Блистательного Дома и не сломал его. И теперь я знаю — Блистательный Дом напал на Землю Шарм'Ат.

Все потрясенно молчали, понимая, что это правда.

— Совет Отцов отправил меня в помощь побратиму. Но и наказал узнать, что происходит в землях Империи. Я узнал. Это война.

Я, Урсрих из Семьи Фынайбах, держу четвертый от Престола Сухой Головы щит. На Совете Отцов я скажу харам Блистательному Дому. Если я не приду на Совет Отцов, харам скажут без меня.

Урсрих второй раз упомянул странное слово «харам». Кавалер Андрий судорожно пытался вспомнить, что оно означает. И когда вспомнил — похолодел.

Очень давно такого не было. Когда воин клянется сюзерену в верности, то и сюзерен обязуется быть надеждой и опорой своему вассалу. Всегда. Везде. Во всем. До тех пор, пока воин верен. Но если сюзерен нападает на своего вассала без причины — это позор. Харам. Предательство. Сюзерен, которому объявлен харам, должен оправдаться. Если сможет. Позор и честь несовместимы. Или у тебя есть честь. Или у тебя ее нет. Если нет чести, зачем жизнь? Император — образец чести. Объявить ему харам — обозвать его бесчестным.

— Теперь я хочу сказать, — поднялся с места Саугрим из семьи Саутуг. Даже сейчас, на совете, он был одоспешен так, как будто готовился броситься в битву, не медля ни секунды. — Мы пришли, верные долгу перед Домом Шарм'Ат. Мы бились. И победили. Те, кто стоял перед нами — враги. Не потому, что напали сего дня. Нет. Две недели назад такие же воины, а может быть, и эти, окружили одну корчму в земле Сакиф'Ат, побили всех, кто был там. А корчму сожгли. Там веселилось малое колено семьи Буртуг. Привезли они на продажу лорду земли той оружие и доспехи. И прибыльно поторговали. Нападение так было организовано, чтобы думали все, что дело это рук молодцов из Зеленой Лиги, ибо вокруг сгорелой корчмы много было стрел с зеленым оперением. Однако не знали злодеи, что встреча была назначена у погибших с умельцами семьи Цахтуг. Всего лишь двое их было, и не стали они в бой ввязываться, поступив разумно, ибо дом и строения уже догорали и окружены были воинами, облаченными, как наши нынешние супротивники. Отложив малую месть ради большой, мастера поспешили в ближайшие отнорки и сообщили своим Долгобородым об увиденном. А те уж уведомили семью погибших. Века живем мы с людьми в любви и мире, и не стали Долгобородые следовать пути неразумной ярости и выводить жаждущие мести черные Ромбы. Тогда не верили они, как и достойный Урсрих, тому, что Блистательный Дом ополчился на верных своих друзей и союзников. Нас послали и помочь, и узнать. Мы помогли и узнали. Наша семья верна слову, данному Дому Шарм'Ат. И прежде, и ныне слово наше столь же крепко, как и камни, что нас породили, — перевел дух, устав от слишком долгой речи. И аккуратно уместил на полу гранитно-тяжелое тело, с недоверием посмотрев на хрупкий походный табурет, на котором промучился всю предыдущую часть Совета.

С места хищно взлетел Мастер Зеленой Лиги. Застыл в привычной охотничьей неподвижности.

— От века за дорогами смотрит Зеленая Лига. Чтобы дороги хорошими были, добрыми. И чтобы человек ленивый и лихой человека работящего не задевал. И чтобы нечисть малая людям и нелюдям гостевать друг у друга не мешала. За то с любого, по дороге идущего или едущего, плата берется. С каждого своя. С пешего — одна, с конного — другая, с тележного — третья. А с купцов плата берется добрая. Но всегда та, которая прореху небольшую в кошельке оставит. Каждая монетка бьется на четыре части. Часть — Блистательному Дому, часть — Гильдии Дорожных Камнерезов, две части — Зеленой Лиге. И никто не скажет, что мало жертвует Лига на дворы постоялые и мосты крепкие. Соглашусь, бывает, шалят воины Лиги. Да то ведь традиция. Откуда Лига пошла — людям знающим известно.

Люди знали. От душегубов лесных и от длинноглазов остроухих — гальвов и пошла. И есть такая традиция — прохожих попутать. Но бессчетны случаи, когда, тех же прохожих защищая, клали жизни стрелки Зеленой Лиги.

— В Земле Ахдар'Ат Серые Кольчуги напали на воинов Зеленой Лиги. Четверых взяли, двое смогли уйти. Как потом сказали жители села, пленных без допроса повесили у въезда. Когда старшина села, собрав оружных мужей, спросил у Серых Кольчуг, почему те творят беззаконие, ему предъявили Слово Блистательного Дома. Слово, обращенное против Лиги.

Лига всегда была верна Блистательному Дому. Сейчас я скажу слово Лиги. Лига Земли Шарм'Ат верна лорду Шарм'Ат. Стрелки других земель ушли от дорог, опасаясь предательства. Ушли в Лесные Крепости. Лига послала меня помочь и посмотреть. Мы помогли. Я увидел. Блистательный Дом сам напал на верных ему.

Кавалеру Андрию казалось, что он сходит с ума. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда.

С походного кресла тяжело поднялся лорд Шарм'Ат. Тяжело оглядел присутствующих.

— Я верен Блистательному Дому. И несущие Знак его будут гостями в моем Замке.

Заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Тихо разорвавшейся. Ладонь седоусого нежно погладила рукоять верной сабли. Корявые пальцы Саугрима хрустко заскребли по лезвию чудовищной секиры. Гунар почти незаметно повел плечами, и колчан соскользнул ближе к правому плечу, а лук из рук он и не выпускал.

— Но я не верю Блистательному Дому. И собрал вас на Совет, дабы спросить. Как быть дальше? Велика сила Блистательного Дома. Дом Шарм'Ат не выстоит один.

Мне больно говорить. И страшно. Но вы мои верные соратники, не раз стоявшие со мной плечом к плечу. С кем как не с вами делиться сокровенным? — Он замолчал.

— Я посылаю сего же дня сообщение в Блистательный Дом о свершившемся и прошу его суда над собой.

Все, перебивая друг друга, одновременно заговорили. Лорд поднял руку.

— Я направляю письма соседям своим, лорду Ахдар'Ат и лорду Сакиф'Ат о том, что случилось сего дня. С просьбой посетить мой замок через семь дней.

Я направляю письма с вами, мои друзья и союзники, к вашим старшим, дабы подумали они о свершившемся. Вас с ответом я жду через семь дней. И если живущие в Земле Шарм'Ат и Земле Хушшар скажут харам Блистательному Дому, я не встану против их воли.

Слово было сказано.

— Теперь же выйдем к нашим воинам и разделим с ними радость победы. Такой нежеланной победы.

Потому что повлечет она за собой много боев и смертей.

Саин

— Но вы можете воспользоваться гостеприимством моего манора, — с нетрезвой настойчивостью не желал воспринимать моих возражений достойный кавалер. Чем заставил меня прибегнуть к тяжелейшему аргументу.

— Друг мой, вы забываете, что до тех пор, пока лорд Шарм'Ат не решится объявить харам Блистательному Дому, все мы, — обвел я рукой наш маленький отряд, — мятежники. Да-да. Не более и не менее.

Кавалер задумался лишь на минуту.

— Но я могу объявить рокош.

— Прекрасно, благородный друг мой. И лишить тем самым лорда Шарм'Ат одного из самых верных соратников. Как раз накануне серьезных испытаний.

— Да, действительно, — согласился-таки кавалер.

— Вы можете погостить в наших Галереях, — раздался низкий голос Саугрима, — по праву Битвы. Ведь мы бились плечом к плечу. А право это для нас свято.

— Но вы ведь уходите с лордом.

— С лордом отсылаю лишь две пятерки. Неспокойно мне. Не верю я этим внезапным друзьям. А лучшей стражи, нежели наши воины, отыскать трудно. Так ведь, друг мой? — спросил у Андрия.

Тот нехотя кивнул.

— Сам же я иду нести слово лорда Долгобородым. Такие спутники, как вы, мне в радость. О многом тебя хочу порасспросить.

— Благодарим, Саургрим. С радостью принимаем твое предложение. Так ведь, Тивас?

Но духовный наш лидер сидел, безучастно воткнув взор в пляшущие огоньки костра.

— Эй, побратим, ты слышишь?

Он оторвал взгляд от углей. Лицо было мрачным.

— Да, конечно. Благодарю.

Мне положительно не понравилось настроение нашего курбаши.

— Ты вот что, Саин. Пушистика с собой возьми. Пригодится, — сказал Андрий, протягивая руку, на которой сидел довольный лохматый клубочек.

Тивас уже залечил его ранку, и смешной зверек был вполне доволен жизнью. Я протянул руку, и маленький ворчун легко перескочил на нее.

— А орешков дашь? — сварливо поинтересовался.

— Спрашиваешь!

— Спрашиваю.

Урсрих

— Отец, дозволь говорить?

— Говори.

— Пошли, посмотрели там, где дым шел. Шесть человек там было. Шесть котлов на подставках стояло. Огня под ними не жгли. На них трое напали. Четверых стрелами побили. Одна стрела на нашу похожа. Остальные другие совсем. Как копья. На тот лук хочу посмотреть, что такие стрелы мечет. Стрелок с коня бил. Больше двух сотен шагов его стрелы летели.

— Шутишь?

— Нет, отец. Почти насквозь стрелы прошли. А те кольчужные были. Умелец. Я таких не знаю.

— И я не слышал, — задумчиво проговорил Урсрих. — Пошли кого-нибудь, пусть среди костров Зеленой Лиги потолкутся. Может, услышат что.

— Да, отец. Продолжать?

— Говори.

— Пленных и трофеи те трое увезли в сад. Тот где отряд кавалера Андрия укрывался.

— Хорошо. Понял ты уже, о чем лесных спрашивать?

— Понял. Продолжу?

— Говори.

— Когда следы прочитали, на место это чужие пришли. Улаганы, — с усилием проговорил незнакомое слово. — Следы тоже понимают. Потом ушли в свой лагерь.

— За ними сами ходили?

— Нет. Пушистиков послали.

Урсрих довольно кивнул.

— Пусть смотрят.

— Уже высмотрели. Тайком от воинства отделились четыре с половиной десятка.

— Пошли за ними два десятка. Дай им пушистика. Пусть смотрят, что ушедшие делать будут.

— Помочь ли в случае нападения?

Урсрих задумчиво пожевал длинный ус.

— В том саду союзники наши, — ответил. — Пусть смотрят, что с пленными делать будут. Если чужане нападут, пусть тогда помогут.

Тивас

Тивас задумчиво вертел в руках большой такой котел. Черный. Железный. С жестким геометрическим узором по срезу. Обычный котел. Пальцы пробежали по узору. Знакомой магии не ощутили. Тогда, может быть, незнакомая? Или наука. Да все, наука.

Неизвестное не то чтобы страшило. Тревожило. Эти самые в черном при одной мысли о том, что надо поведать о котлах, становились веселенького ярко-серого цвета, покрывались вонючим потом, и от них начинало смердеть ароматом жуткого страха. Блок. Весьма и весьма качественно поставленный. Тивас не знал здесь никого, кто мог бы так качественно закрыть человека. Хотя это и не означало, что такой умелец не существует. Только вот все больше и больше кусочков мозаики складывалось так, что выводы его о чуждости этих странных людей казались все обоснованнее и обоснованнее.

Тивас раздраженно отставил котел. Оснований для раздражения было множество. Чужаки эти треклятые. Все чужаки. И эти странные в черном, и серокольчужная Внутренняя Стража, и рогоглазые воители. Детали. Детали. Чуть более высокие скулы. Чуть более широкие переносицы. Чуть более близко посаженные глаза. Странный оливковый оттенок кожи у рогоглазых. Темно-серая, как посыпанная пеплом, у воинов Внутренней Стражи. Отдающая алым цветом, матово блестящая, как заживающий ожог, кожа людей в черном. Не зря, не зря носили они клобуки.

Некоторых видов вооружения, Тивас мог прозакладывать голову, никто не видел под этим солнцем.

Все это было весьма любопытно с точки зрения исследователя. Беда была в том, что эта группа антропологических загадок явилась с совершенно прозрачными захватническими целями. И с публикой этой надо было что-то решать. Побыстрее.

Еще Тиваса очень обеспокоил лорд. Странное у него было настроение. Им удалось-таки побеседовать наедине. Лорд Шарм'Ат, опытный царедворец, умелый интриган, талантливый полководец, выглядел… потерявшимся в лесу мальчишкой. Своим поведением он напоминал заболевшего человека, которому уже все известно о симптомах, явно проявившихся, о тяжести болезни, да в общем-то и о том, как долго осталось. Только этот больной не желает знать того, что с ним происходит.

— Кто вы? — таким вопросом начал он беседу. И сам же ответил на вопрос: — Не думаю, что самозванец. Но и моим добрым знакомцем Тивасом, Великим Магом и Колдуном, быть вы не можете. Почему, спросите вы. Да потому, что не далее как два дня назад получил от него весточку наш придворный мудрец, — изящно махнул рукой лорд в сторону неподвижно сидящей на небольшом табурете фигуры.

Вспорхнул отброшенный капюшон, и на покрытую плотной тканью спину обрушился водопад серебряных волос.

— Николло конт Хива, к вашим услугам, — весьма церемонно представился сухощавый мужчина, пытливо вбив тяжелый взгляд совсем не старых антрацитово-черных глаз в лицо Тиваса.

— К чему эти церемонии, Нико, — шагнул было он к старым друзьям, но…

— Ни шагу больше, — лязгнул лорд.

В руке его ниоткуда появился и заиграл зайчиками от ярко горящих светильников недлинный кинжал. Владел этой смертоносной игрушкой лорд мастерски. На десять шагов сбивал вишню с ветки. Тивасу это было превосходно известно. Сам учил. А в темноте, за походным троном, сухо заскрипели натягиваемые луки. И он понял, отчего в покое лорда Шарм'Ат, утонченного аристократа, плавает столь странный аромат. Ну любят лихие Хушшар чеснок. Любят.

— Я стою. — Тивас успокаивающе поднял руки. — Но мне странно. Не больше двух часов назад вы пригласили погостить в Замке Шарм'Ат людей, с которыми насмерть бились, а теперь говорите со мной, с человеком, знающим вас с пеленок, под прикрытием лучников. Как с лютым врагом. Да вы спятили, лорд Шарм'Ат.

— Вам лучше помолчать, назвавшийся именем моего друга. — Клинок метательного кинжала слегка качнулся. — Прошу вас, Николло.

Седовласый мудрец с лицом юноши легко поднялся с табуретки. Поднял локти на уровень плеч. Упер друг в друга кулаки. Напрягся. Глубокая морщина взбороздила лоб, покрывшийся вдруг мутными жемчужинами пота. С усилием развел кулаки, меж которых заплясала яростная голубая молния. Кулаки развернулись, охватив нежно-голубую сферу. Руки Николло затряслись от напряжения, когда он вытянул их и всмотрелся сквозь сферу в Тиваса. Пот градом потек по враз постаревшему лицу, на шее чудовищными змеями вздулись жилы, мага шатало и корежило, как при сильном припадке падучей. Вдруг он отшатнулся, шагнул назад, как от толчка, руки расшвыряло в стороны, и с тяжелым стоном он осел на табуретку.

— И что вы можете сказать, Николло? — раздался бесстрастный голос лорда.

Тот поднял измученное, разом постаревшее лицо, изрезанное морщинами. Синяки проступили под глубоко запавшими, уставшими глазами.

— Это он, господин наш лорд, — прохрипел.

— У вас верные слуги, господин наш лорд Шарм'Ат, — холодно констатировал Тивас.

— Он не слуга, Тивас. И тебе прекрасно это известно. За проверку же прими мои извинения, — встал и глубоко поклонился.

— Прими и ты мои извинения. Я был несдержан, — поклонился в ответ чернолицый. — Друзей же надо беречь, — добавил и поднял руку.

Широкий рукав балахона, шелестнув, скатился на плечо, обнажая вздувшиеся мускулы. Между длинными пальцами засветилась золотым широкая чаша. В два шага достигнув Николло, Тивас наклонил ее, и на измученного волшбой мага опрокинулся говорливый грибной дождик, мгновенно впитался в кожу, и придворный мудрец удивленно разогнулся, будто сбросив усталость с плеч. Желтовая бледность сменилась румянцем, разгладились глубокие морщины, избороздившие недавно еще упругую кожу. Он встал и поклонился.

— Примите мои благодарности, Тивас.

— Побратим, а ты не забыл, что у нас тугие луки? — раздался из темноты веселый голос Урсриха. — Скажи, стрелять нам в доброго целителя или не надо?

— Не надо. Это он.

— Вот и славно, — из темноты вышагнул седоусый воин, опуская снаряженный роговой лук. — Иди, младший.

В темноте прошелестел тяжелый шелк.

— Теперь и поговорить можно, — с удовлетворением констатировал Урсрих.

— Нико, друг мой, — положил тяжелую руку на плечо придворному мудрецу Тивас. — Заклятие Проницающего Взгляда не стоит проводить в неподготовленном месте.

— Сие известно мне, мастер. Но больно уж обстоятельства тяжко сложились.

— Благодарю вас, друг мой, — коснулся плеча мудреца лорд. — Теперь же идите. Вам нужен отдых.

— Так как же это получается, Тивас? Там, в Столице, Великий Маг и Колдун. Здесь тоже Великий Маг и Колдун. Смешно, а? — белозубо блеснул улыбкой Хушшар.

— Постой, побратим, — прервал его веселье лорд. — Объясни, Тивас. Я уже окончательно ничего не понимаю.

И Тивас рассказал все, что знал. А знал он немного.

— То, что в Столице переворот, это уже понятно. Но как же Императрица? Мои люди сообщают, что она по-прежнему во главе Блистательного Дома.

— Твои ли только эти люди? Молчишь? Вот и я не уверен.

— Ты должен объявить харам, побратим. Тебя знают. К тебе прислушаются, — вмешался Урсрих.

В шатре повисло тяжелое молчание. Наконец лорд Шарм'Ат произнес:

— Я не могу. Все естество мое восстает против такого решения. А ты что скажешь, Тивас?

— Но ты можешь собрать Совет Порубежных. Ты лорд. Да, по сути, ты его уже созвал. Только торопись. Пошли гонцов к соседям уже сейчас.

— Ты прав, — согласился повеселевший лорд. Почему-то всегда так бывает. Пока не найдешь решения, в душе покоя не бывает. — А как же ты? — всполошился.

— Мне к тебе нельзя. Я смогу появиться только после решения Совета. Не раньше. Не надо давать лишний повод нынешнему Блистательному Дому.

Как оказалось, даже Великие Маги и Колдуны не могут предвидеть всего. Изменений правил игры, например.

Саин

Рассвет застал нас в пути. Опять нас было немного. Но все мы были исключительно в тельняшках. В авангарде колонны гулко звякал когтями по дороге Хайгард, на котором восседал Унго. Весьма недовольный, что ему не дали проявить героизм в давешнем сражении, он со всем пылом начинающего педагога посвящал Эдгара в тонкости рыцарской психологии. Великан ехал на огромном черном, как ночь, звере, которого с большой натяжкой можно было назвать конем. Животинка была трофейная. Ее Баргул раздобыл. Где? Как? Неизвестно. Под утро растолкал спящего великана и сунул ему в руку повод. Любопытнейшая, доложу я вам, метода общения с животными оказалась у ученика Унго. Помер в нем великий дрессировщик. Когда жеребец решил возмутиться сменой хозяина, Эдгар так двинул его кулачищем по голове, что несчастное копытное весьма живо ощутило на себе прелести явления, в моем мире называемого «нокаут». Когда же скотинка пришла в себя, то первым, что она увидела, были несколько яблок, лежащих на лопатообразной ладони Эдгара. Конячка покосилась горделивым глазом, всхрапнула в панике, надо полагать, и взяла мягкими губами яблоко. Так они и подружились. А что? Нормальная мужская дружба.

Внушал Эдгар, сидя верхом на этом куске мрака.

За ними ехала четверка латников, которых в качестве эскорта всучил нам кавалер Андрий. Нормальные такие ребята. Очень жизнерадостные. И очень довольные, что остались живы во вчерашней передряге. Что и праздновали, впрочем весьма скромно, передавая друг другу уже похудевший бурдючок. Веселье путем распевания песни поддерживал Хамыц. Сидел он в седле по-турецки, и было совершенно непонятно, как он еще не сверзился с коня. Бурдюк у него был индивидуальный.

Рядом с ним ехал Граик. Весьма недовольный жизнью. Дело в том, что по прямому указанию руководства, то есть меня, магистру пришлось облачиться в длинную кавалерийскую кольчугу. А его шикарные черные кудри укрывал круглый шлем, забрало которого он вопреки приказу закрыть отказался. Доспех этот тоже явился результатом активной предпринимательско-снабженческой деятельности Баргула. Когда вчера вечером вернулся кавалер Андрий, слегка покачиваясь и облагораживая воздух ароматами вина, к нему сразу с предложением бартерной операции подкрался дальний родственник Чингисхана. Предметом сделки являлись два панциря рогоглазых, пробитых лихими копейными ударами. Взамен же он просил тот самый доспех, который теперь своим присутствием украшал Граик.

— Но они же наши союзники, — возмутился было благородный кавалер.

— Потеряли? Я нашел, — долбанул его азиатской логикой Баргул.

— Полноте, друг мой, я дарю вам доспех, — попытался отбиться Андрий.

— Молодых, как биться, учить будешь? Новый доспех — другой прием, — просветил его друг степей.

Слышали бы вы, как возмущался отважный Магистр Ордена Прямых Клинков, когда я предложил ему облачиться в доспех. Представили? Вы ошибаетесь. Только хамское злоупотребление авторитетом заставило его надеть эти «презренные железки». Не надо — не надо. Я ведь арбалет опробовал. Весьма даже да. Бездоспешного в клочья порвет. В мелкие. А личный состав беречь надо.

Далее двигался трофейный эскорт. Две лошадки везли носилки с одним из мэнээсов. Оказалось, что плюха по голове секирой и последующий высокоинтеллектуальный разговор с Тивасом оказали разрушительное воздействие на молодой, неокрепший организм начинающего ученого. Растеряв свою академичность, он ехал лежа. С сожалением должен заметить, что, наплевав на гаагскую конвенцию «О гуманном обращении с военнопленными», мои спутники бессовестно заковали его. Возможно, они ничего не слышали об этой договоренности. А я, как воспитанный человек, не считал возможным указывать им на пробелы в образовании. А все честолюбие. Ну не окончил мой дедушка университет. А я вот зато себя человеком интеллигентным почувствовал сразу. С рождения.

Второй столп неведомой дымоиспускательной науки, которого пленил я, обрушив на него свой мощный организм, ехал верхом рядом с Тивасом, который развлекал его веселой разведбеседой. Ноги у него тоже, кстати, были скованы. У жеребца под брюхом. Ах, вы насчет физиологических отправлений? Так на то он и маг, чтобы терпеть.

Сзади тяжело бухала конечностями в дорогу рудокопная пехота. А рядом с ней шествовал новоявленный воинский начальник. Я то есть. Кстати, приятное ощущение — ходьба пешком. И по заднице ничего не бьет. И бастард плечи не оттягивает. Я его на коня навьючил. А вот рудокопы нет. Не пожелали со своим оружием расставаться.

— Мы без сбруи, как без кожи, — просветил меня Саугрим. — Ты сможешь нас понять, лишь побывав в подземьях наших. Чудны и прекрасны подземные чертоги, но пути меж ними таят немало опасностей. Еще отцовичи завещали нам беречься от нападений внезапных, и следуем мы заветам древних, — рассказывал он мне, отминая чудовищными пальцами стальной нагрудник, подобранный на поле брани. Регулярно останавливался, прикладывал результат трудов своих к моей мощной фигуре и, оставшись недовольным, продолжал мять дальше.

— Вкупе с кирасой сией станет доспех твой надежнее. Но все же помни об опасности ударного оружия. Жаль, не так силен ты, как наши мужи, иначе уговорил бы тебя я принять такой доспех, как у меня. — И он гулко бухнул по прекрасной работы кирасе, прикрывающей его мощный торс.

Я подглядел: эта штуковина была в палец толщиной. И порадовался, что не так могуч, как мужи подземных рудокопов. А то ведь навьючили бы. Как пить дать.

Унго дор Анненхейм

И все же сколь груб и неотесан мой новый оруженосец. Я лишь сказал ему позвать Баргула, он же заорал так, что даже Хайгард испугался.

Но что непонятно, как подкрадывается Баргул. Верховой, но стука копыт не слышно. Не конь у него — кошка.

— Здесь я старший, Унго.

И не желает ведь паршивец обращаться как положено. Но воин отменный. И стрелок, каких мало.

— Отправься, друг мой, к нашему фавору и скажи, что сейчас придется идти нам по распадку, чрезвычайно к засаде располагающему. К неожиданностям готовым быть стоит заранее.

— Скажу сейчас, старший Унго, — унесся.

Предчувствие, к сожалению, не обмануло. На другом конце распадка показался строй конных и неторопливо двинулся в нашу сторону. Немало. Те самые, с кем не удалось помериться силой. Рогоглазые. Выглядят достойно. Но вот что хотят? Ведь как сказал сюзерен кавалера Андрия — это союзники. Зачем же разъезжают столь оружно?

Саин

Какая приятственная, судари мои, неожиданность. В самом узком месте долины радостно суетилась веселенькая толпа встречающих. Яркая блестящая шкура доспехов, многоцветье бунчуков, щедро украшенные кони. Плащи узорчатые вьются. Красота. И колко блестящие острия длинных тяжелый копий, и мрачная чернота треугольных щитов. Выцеливающие для удара место недобрые взгляды сквозь прорези шлемов. В общем, встречающие эти выглядели, конечно, живописно, однако эмоции вызывали двусмысленные.

Как уже упоминалось выше, руководящие мои функции заключались в осмыслении и творческом разрешении задач стратегического характера. По мелочам мы не работаем. Только благородное общее руководство. Вопросы же тактического характера я бессовестно, но разумно переложил на хрупкие плечи товарища фавора. Именно поэтому, когда раздались его нежные, человеконенавистнические команды, отдаваемые приятным фельдфебельским рыком, и оторвали меня от высокомудрых размышлений, я понял, практически прозрел. Гениальные менеджеры вроде меня — это да. Хай-фай. Высокий класс. Наше недавно родившееся боевое подразделение действовало как хорошо смазанный и отрегулированный механизм. Причем практически без моего участия. Тоже непорядок. Личный состав должен знать своих героев. И только я собрался личным присутствием простимулировать своих соратников на боевые подвиги, как мудрый Унго проявил-таки политкорректность. Веселым колобком сыпал ко мне мастер на все руки Баргул.

— Самый старший, там люди какие-то дорогу заслонили. Убьем давай, а? Едем скучно.

Больше, чем кровожадность этого бойкого тинэйджера, меня поражала только его хозяйственность, ну и, пожалуй, совершенно гипертрофированная предприимчивость.

— Да погоди ты. Не торопись. Ах, да. Лук достань.

— Можно, да? — обрадовался конный скаут.

— Ну у тебя же теперь фирман есть.

— Бумажка? Есть-есть.

— Вот и достань, и носи на виду.

— Бумажку?

— Лук, балда.

— Ай, спасибо, самый старший, — обрадовался.

Я взгромоздился на коня. Почему взгромоздился? Да вот так вот, знаете, раз на раз не приходится. То как птица взлетаю… А бывает тоже как птица, но не летающая. Пингвин, например. Или страус. Хорошо хоть конь умный, привык ко мне уже. Знает, что от меня порой польза случается.

Унго — человек суровый и мудрствовать лукаво не стал. Строй он застенчиво возглавил сам, поставив себя любимого, верхом на Хайгарде конечно, во главе очень скромного в количественном выражении, но мощного духом кавалерийского клина. Совершенно, кстати, обоснованно. Чего-то более выдающегося в плане пробивания преград в этом мире, чем этот боевой тандем, я, например, не знал. Эксперт-энциклопедист Тивас тоже. Сзади, чуть правее, раскручивал над головой неподъемную Высокую Сестру неунывающий Хамыц. И напевал при этом что-то весьма романтическое. Левую сторону обожаемого руководства взялся оборонять Эдгар. Мрачной поблескивающей тучей высился он на гороподобном жеребце. Повесил на левую руку новый щит. С хорошую дверь размером. Уютно уложил попрек седла тяжелую секиру. Ту самую. Родственницу телеграфного столба.

Мы с Граиком, по гениальному замыслу нашего военного лидера, должны были изображать среднюю кавалерию. Задача перед нами была поставлена простая. Дорубать рассеянных и потоптанных. Поместившийся между нами Баргул должен был выполнять функции и легкой кавалерии, и конно-стрелковых подразделений. Замыкали наши построения те самые четверо латников, что еще совсем недавно мирно пьянствовали, злоупотребляя отсутствием прямого руководства.

Сопровождавшие нас рудокопы решили привнести новое в развитие местной военной науки. Они собрались атаковать. Именно в пешем строю и именно кавалерию.

— Велик долг сих людей домам нашим, — небрежно проинформировал меня Саугрим.

И, как воспоследовало из его дальнейшего повествования, прецеденты были. Когда же я вспомнил их атаку, сомнения мои начали таять подобно утреннему туману. Непонятно было лишь одно. Как они умудрялись догонять отступающую кавалерию.

Почтенный клирик, гуру Сергей Идонгович Тивас, как единственный бездоспешный, был оставлен на хозяйстве. Присматривать за имуществом и охранять пленных.

От строя рогоглазых отделился всадник и, не торопясь, поскакал в нашу сторону. Остановился на полдороге.

— На переговоры зовет, — догадался Унго. — Прошу вас, аладар.

— Опять я?

— А как же, — удивился он. — Ведь вы наш вождь. Герой битвы у Ненужного Дола.

Никогда я не любил излишнюю популярность. Но как известно, птица-слава не спрашивает. А парит. Прямо над головой парит, зараза.

До переговорщика доехал я быстро, занятый в основном тем, чтобы сдержать скакуна своего резвого. Он стрелой, стервец, домчал почти выпавшего из седла меня к парламентеру. Кое-как утвердившись на спине своего энергичного транспортного средства я сделал дяде «здрасте».

— Ягдхистар малого журавля. Овас — имя мое, — пролаяло из-под шлема.

— Очень приятно, — порадовался я за человека. Ведь для многих карьерный рост — это очень и очень серьезно.

— Мой журавль направлен на поиски воинов, заплутавших после битвы у Ненужного Дола. Не встречал ли ты таких?

Я с абсолютно чистой совестью ответил:

— Нет, ягдхистар, не встречал. — Ведь вряд ли наших пленных можно было назвать воинами. Конкретнее вопросы надо ставить.

— А что за люди в твоем отряде? — продолжил неприличные приставания рогоглазый. В голосе его звякнул металл.

Вот же нудный какой! А я вот тупенький. Если вы еще не обратили внимания, то мы с Тивасом в розыске. При этом многомудрые псевдонимами обзавестись не озаботились. Делать нечего. Будем качать права. Я напряг шею. Физиономия послушно покраснела.

— По какому праву!? — зашипел я.

— Не горячись, отважный. — Скорее уж истеричный. — Мы здесь по Слову Блистательного Дома. И не желаем вражды, — стал он меня успокаивать, старательно стараясь разглядеть, кто это там у нас в обозе такой связанный. В щели забрала довольно блеснуло. Углядел, злыдень.

Я попер напролом:

— В отряде нашем нет чужих воинов, — и сурово выдвинул челюсть.

— Я верю тебе, — с достоинством качнулись рубчатые рога.

У меня аж от сердца отлегло.

— Мы имеем честь атаковать вас.

Пока до меня доходило сказанное, он еще раз вежливо поклонился, развернул коня и погнал его небыстрым галопом к своим. Я пока челюсть подбирал и в порушенных чувствах разбирался, визави мой уже полдороги до своих проскакал. Человек он был со сложной такой психологией. И возможно, совсем не станет дожидаться, пока еще я вернусь в строй. Атакует сразу.

Коленями развернул коня, надел шлем и погнал к своим. Те явно поняли мою роскошную пантомиму и, судя по захлопываемым и задвигаемым забралам, готовились к бою.

Доскакал я вовремя, занял свое место и увидел, что рогоглазых стало побольше. Они двинулись вперед, неторопливо набирая разгон.

— Атакуем, — рявкнул Унго, страгивая с места Хайгарда.

Не мог я понять, что мне в создавшейся диспозиции не нравилось. Когда понял — поздно было. Мы уже рванули вперед.

Скорости здесь были не космические, но, уверяю вас, весьма впечатляющие. Атакующий отряд впечатлял и когда стоял. Теперь же, в движении, выглядел он весьма убедительно.

Копья с длинными развевающимися бунчуками и штандартами упали и открыли нам неприятнейшее зрелище. Нацелив на нас копья, перли на нас первые четыре ряда, а вот остальные, стоя непонятным способом в седлах, выцеливали нас из арбалетов. Защелкало, и воздух наполнился шелестящим свистом. Реакция Хайгарда оказалась на высоте. Громко хрустнули, закрывая Унго, костяные щитки, и легкие стрелки, срикошетировав от них, с рассерженным визгом ушли в зенит. А вот скакуны Эдгара и Хамыца подобным оборонительным арсеналом не располагали. Горестно заверещав от боли, изорвавшей в клочья грудь и ноги, они покатились по земле. Хамыц чертом слетел с седла, умудрившись не выпустить из рук Высокую Сестру, перекатился несколько раз и утвердившись на одном колене, наставил ее в сторону накатывающихся рогоглазых. А вот Эдгар так и остался неподвижно лежать под орущим от боли конем. Все это заняло какие-то доли секунды. Мой умный конь успешно перескочил поверженного скакуна Хамыца. У меня, боюсь, талантов бы не хватило.

И вынес бы любимого меня прямо под острые копья рогоглазых, если бы за секунду до этого в их строй не врезался Унго. Вертолетными лопастями взвыла его алебарда, и передняя двойка рогоглазых вылетела из седел, вспоротая страшными ударам. Хайгардт проломил строй, как паровоз картонную стенку, и, оставив несколько тел, умчался совершать боевой разворот.

Если бы весь наш отряд состоял из таких молодчиков, как Унго, сейчас на месте строя рогоглазых парила бы вспаханная тяжелыми когтями земля. Но увы. В создавшийся прорыв успел лишь Баргул. Он всадил в забрало одному из рогоглазых длинную стрелу и, ухватив узду его коня, унесся вслед за Унго. Да уж, если бы да кабы. Если бы у бабки был хрен, она была бы дедкой. Однако, как известно, природа допускает такие ошибки не часто.

На меня пер серьезный дядька, вооруженный каким-то знаменем, свисающим почти до земли со склоненного горизонтального древка, увенчанного неприятных размеров наконечником. С виду очень острым. Я было понадеялся на приобретенные навыки и достаточно ловко махнул в его сторону мечом. Вот только дядька своим неподъемным оружием владел, как портниха иголкой. То, что он меня ударил, я понял лишь тогда, когда вылетел из седла. Полеты с коня уже становились привычным делом, поэтому, несколько раз перевернувшись, слегка, впрочем, похрустывая ударенным организмом, таки воздел себя на ноги. Зря, кстати, совершенно. На меня несся еще один рогоглазый. Он весело раскручивал какую-то штуковину, похожую на кистень, увенчанный длинным шипом. Вот этой-то штуковиной он мне по черепу и засветил.

Унго дор Анненхейм

Какая была атака! Вдоволь напоены клинки мои кровью. Мы с Хайгардом легко пронзили вражий строй, но, обернувшись, я увидел лишь Баргула. Хороший воин, он уже вел в поводу захваченную лошадь. В седле качался убитый враг. Ха! Он был привязан к седлу. Потому и не падал.

Хайгард наконец замедлил бег. В атаке он неудержим. Плохо лишь то, что долго не может остановиться, разогнавшись. Как всегда мой отважный возитель развернулся прыжком. И горе мне, моему взору открылось зрелище разгрома. Я поторопил Хайгарда и вскоре оказался на места боя. Разгром, полный разгром.

Мой верный Эдгар бездыханно лежал под придавившим его скакуном. Недалеко от него лежал отважный Граик, под которым набралась немалая лужа крови. Двое незнакомых латников были так серьезно изрублены, что думать о них как о живых, пожалуй, не стоило. Лишь один из них, стоя на коленях, поматывал головой. Так бывает от доброго удара палицей. Веселый Хамыц был цел. И даже вязал кому-то руки. Весьма умелый воин.

— Прими коня, брат, — уронил рядом с ним поводья Баргул.

— Благодарю, — не отвлекаясь от своего занятия, ответил тот. — Сними мое седло. Бедный Артаг, — глянул на истыканного сталью коня.

— Он хорошо умер, — не согласился Баргул.

— Да, хорошо. Они увели пленников.

Я подъехал к Граику; похоже, плохо было дело. Копье глубоко вспороло бок. Кровь вольно текла сквозь широкую рану. Если так оставить — потеряем мы отважного этого воителя. Бросив седло, склонился над воином.

— Дозволено ли будет помочь? — раздался над ухом тяжелый бас. Рудокоп.

— Не только дозволяю. Но и прошу.

— Твое право. Лишь по слову человека вправе мы человека врачевать.

И подумалось мне, что неверно построил я бой. Кабы, укрывшись за щитами воинов этих могучих, приняли бы атаку, не их бы сейчас была победа. Умен ведь наш аладар.

— Хамыц, где наш вождь?

Саин

В голове звенело. Били колокола, грохотали литавры. Казалось, вся конница Петра Великого или Ивана Грозного благополучно поместилась в моей многострадальной башке. Перед глазами крутилась веселенькая разноцветная карусель. Но, слава богу, постепенно она свой бег замедлила. Взор мой потихоньку просветлел, и оказалось, что гляжу я в небо. Чистое голубое небо с плавно меняющими очертания облаками. Хорошо, тихо. Детство. Трава. Высокая трава. И что я в этой траве делаю, судари мои? А лежу ведь, судари мои. В то время как положено мне сейчас с супостатами биться. Давно заметил за собой некую странную особенность. Изредка я начинаю говорить как слабообразованные герои графа Толстого. Во всяком случае сленг явно почерпнут то ли из «Петра Первого», то ли еще из какого-либо литературного произведения.

Я сел. Сразу замутило. Прислушался. Грохот битвы отсутствовал. Аккуратно огляделся. Так. Понятно. Нам вломили. И нехило. Вставание на ноги потребовало серьезной мобилизации вестибулярною аппарата. Затем пришлось приложить некоторые усилия, чтобы снять шлем. Его слегка помяло этой штуковиной на цепи. Теперь я в полной мере понял смысл термина «рассеяны». Мы были отнюдь не разгромлены, судя по яростному блеску глаз Хамыца и нетерпеливым порывам Баргула.

Выслушал покаянный рассказ Унго с предложением немедленного самоубийства. Его, естественно. Отклонил.

Потери были серьезными. Три латника Андрия погибли. Граика пытались заштопать два рудокопа. Эдгар все еще был без сознания. И было совсем непонятно, вернется ли в него.

И тут до моей сотрясенной головы стало доходить.

— Братцы, а где Тивас?

Все вежливо отвели глаза в сторону. Лишь один из рудокопов, со скрипом повернув голову, пробасил:

— Саурон с ним.

Сначала я не понял, при чем здесь этот персонаж. Потом дошло.

— Где?

Из высокой травы торчал черный шлем лидера. Не вполне уверенно, но быстро я двинул туда.

Вай-вай-вай-вай. Пах-пах-пах-пах. Дай-дай-дай-дай. Вы уже поняли, как было плохо. Ни хрена вы не поняли! В нашего духовного лидера всадили восемь стрел. Не поскупились. Самое удивительное, что он был еще жив. При этом пытался мне что-то сказать. Пена, зараза, мешала. Легкие в хлам, похоже, изрублены.

Хорошо вот Хушшар подоспели.

— Что с дядькой? А, Саин?

— Худо с дядькой. Целитель нужен. Настоящий.

— К лорду в Замок его надо.

— Не дотянем. Его сейчас шевельнуть — смерть.

— Хоржкух, порошок красный тащи.

Что мне в Хушшар нравится — дисциплина. Юноша, слегка забрызгав нас соком разбитых копытами стеблей, легко соскочил с коня. Сунул суровому молодому командиру небольшой кожаный мешок. Лицо того стало еще суровее.

— Ты, Саин, сейчас быстро стрелы выдергивай. А я порошок сыпать буду.

Рука моя сама собой хлопнула по пряжке.

— Плохая идея.

— Саин, этот порошок нам сам дядька Шаусашком дал. Не сделаем — помрет.

Мои пальцы, уже ухватившие рукоять гундабанда, вдруг сжала чья-то рука. Оказалось, рука Тиваса. Здоров же мужик! Он с усилием кивнул. Губы пошевелились, выговаривая: «Надо». Ну надо, так надо. Времени на размышления явно не было.

— Давай.

Тивас

Обманули нас рогоглазые. Когда они в атаку на наших бросились, из травы поднялись крепыши в пятнистых балахонах. Я начал было разворачивать коня, как они ударили в меня со своих самострелов. На таком расстоянии шансов у меня не было, и стрелы с препротивным скрипом и хрустом ворвались в мое тело. Боли не чувствовалось, только ошеломление от ударов, и я рухнул на землю. Из близкого леса вылетели коноводы. Пятнистые взлетели в седла, похватали и заводных, и тех коней, на которых ехали пленники. Те, что ударили в лоб колонне, прошли наших, не задержавшись, и, прикрыв собой бездоспешных пятнистых, бросились наутек. Потом я потерял сознание. Стало больно.

Очнулся на корабле. Мерно покачивало. Почему на корабле? Все тело жутко чесалось. Регенерация. Как долго я был без сознания?

— Почти сутки, — вдруг ответили сбоку.

С трудом повернул голову. Граик. Надо же, живой. Помню, видел, как его ударом копья выбросили из седла. Носатое, породистое лицо заострилось, побледнело. Но живой.

— Как хорошо, что вы очнулись, почтенный Маг. Нам уже казалось, произошло непоправимое, — проговорил и болезненно сморщился.

— Где мы?

— Затрудняюсь ответить. Я сам не так давно пришел в себя.

— Но почему мы в лодке?

— В какой лодке? Это Хайгард.

Сфокусировав зрение, я понял, что окружают нас отнюдь не доски, а нечто, напоминающее рога. Только очень широкие. И вспомнил, что именно такие наросты украшают спину возителя достойного Унго.

— Друг мой, вы очнулись, — радостно раскатился над головой голос отважного фавора. Он нависал над моей головой, опираясь локтями на поперечный гребень.

— Очнулся, — согласился я. — Где остальные?

— Несчастного Эдгара везут на носилках. Он жив, но никак не может прийти в себя. Наш аладар, Хамыц и Баргул ушли в погоню за напавшими. Только не тревожьтесь, — всполошился он, — с ними пошел десяток этих воинов в синем, — после короткой заминки он таки выговорил, — Хушшар.

— Позовите их старшего.

Унго свистнул. У меня даже уши заложило, так свистнул. Рядом простучали копыта, и, ухватившись за его протянутую руку, на Хайгарда взлетел молодой Хушшар.

— Хороший коник, — похвалил. Прибавление веса на скорости передвижения не сказалось вообще. — Очнулся, дядька Шаусашком. Хорошо! Добрый ты нам порошок подарил. Почти мертвый ты был. Сейчас живой. Почти, — и коротко хохотнул, блеснув белоснежными зубами. Как же, знаю. Тохар, сын Урсриха.

— Куда поход ведем?

Весельчак посерьезнел.

— В замок Шарм'Ат. Целители нужны. И ты, и други твои уязвлены тяжко.

— Когда на месте будем?

— В вечер.

— Хорошо.

— Я уйду?

— Да.

И Тохар с места прыгнул вниз. В седло, наверное. И я почувствовал, что засыпаю. Регенерация.

Саин

Хамыц и Баргул сразу пришлись ко двору Хушшар своим фантастическим умением на полном скаку читать следы. Да и что там читать, думалось мне, когда я смотрел на широкую полосу избитой тяжелыми копытами травы. Недолго, правда, думалось. До тех самых пор, пока мои спутники и молчуны в синих халатах не установили не только численность отряда противника, но и то, сколько в нем тяжелой кавалерии, сколько легкой, что часть воинов — худшие наездники, что пленные, которых у нас похитили, тоже с ними. Не забыли злодеи и навьюченного трофейными котлами конька.

Хушшар удивил тот факт, что нападавшие даже не сделали попытки отбить пленницу, и я не стал разочаровывать по-детски благородных казачков объяснениями о том, что похищенные черноризцы для них гораздо важнее. По-другому мыслили эти ребята. До противного похоже. Цинично, как дома, аж чем-то родным повеяло. Завоняло.

Кстати, Хушшар весьма удивились, увидев, как мои верные соратники докладывают мне, явно демонстрируя уважение. В их первобытной системе ценностей предводитель, потерпевший поражение, находился далеко не на первой ступени. Я вообще, честно говоря, был поражен, когда их атаман Калман предложил присоединиться к нашей погоне, признав к тому же мое командование экспедицией. То ли спасательной, то ли карательной. Кто детей Средневековья поймет? Лишь бы в нужный момент не подвели. Пока же я с каменной физиономией несся на коне во главе отряда. Интересное дело, некоторая сердитость, заставляющая каменно вздуваться желваки на скулах, совершенно не давала задуматься над тем, как правильно ехать. Наверное, поэтому держался я в седле настолько хорошо, что заслужил парочку одобрительных взглядов от своего нового зама, ехавшего отстав на полкорпуса.

С другой стороны тяжело бухал копытами в землю второй из доставшихся нам жеребцов. Первого сразу приобиходил Хамыц. А на этом, черном как ночь, глыбой мрака сидел Саугрим. И оттого коню было тяжело.

После того как я проморгался, он подошел, молча сунул мне в руку короткий меч с четырехгранным клинком, встал на одно колено, сунул руку под панцирь. Там что-то громко щелкнуло, и кираса гулко бамцнулась о землю. А Саугрим, опустив голову, расстегнул одну за другой пуговицы на своем колете, в результате чего обнажилась мощная, будто выкованная грудь. Вокруг нас стояли рудокопы, мрачно, с явным осуждением глядя на своего лидера. Я же с удивлением смотрел на этот неожиданный и, скажем, несколько несвоевременный стриптиз. Откашлявшись и приняв соответствующую величественную позу, то есть попытавшись задрать подбородок, отчего моя сотрясенная голова немедленно заболела, вопросил (а, каково!):

— Что сие означает?

Ну что, все «Формулу любви» вспомнили?

На что получил искрящийся оригинальностью и простотой ответ:

— Виновен я.

Вот так вот. Без изысков. Воин, благодаря которому нас не порубили в мелкий мясной фарш, виновен. Наверное в том, что пеший конных не догнал. Было очень любопытно. Но я мудро молчал.

— Виновен в том, что, обнадежив тебя и людей твоих, целости их сберечь не смог. Виновен в том что в бою этом ни одного из врагов взять не смог. Теперь я в воле твоей, — гулко пробасил он.

А рудокопы также мрачно смотрели на него. Им было за него стыдно. Как же. Не сберег, не взял. Позор просто. С этими подземными скаутами надо было что-то кардинально решать.

Я перебросил меч в левую руку, правую протянул Саугриму.

— Встань, — как можно более веско сказал. — Если бы не твоя отвага и стойкость, враги бы не остановились на достигнутом. Сейчас и я, и мои люди лежали бы мертвыми в этой траве. Нет твоей вины в этом поражении. — Саугрим поднял на меня ожившие глаза. — А в том, что врага не взял… Так и я не взял. Теперь вот в погоню за ними пойду. Хочешь — со мной иди. — Рудокопы тоже заметно повеселели. — Только конно за ними пойдем. Ездишь ли ты верхом?

— Лишь бы конь выдержал, — пробасил он, вставая.

Только вот с конями у нас было фиговато. Раненых мы на Хайгарда загрузили. С ними несколько Хушшар пошли и один из оставшихся в живых латников кавалера Андрия, Дмитро, кажется. Второй, Улеб, с нами напросился. Теперь вот скачем.

Навстречу вылетел Баргул.

— Достали мы их, самый старший. Хамыц одного стрелой ударил. Стоят они теперь. Биться наверно хотят.

Рука сама собой лапнула рукоять бастарда. Мы тоже биться хотим.

В голове заколыхалась какая-то багровая муть. Складывалось ощущение, что я хочу себя накрутить. Разозлить, что ли? Мелькали отрывки совершенно садистских картинок, вертелись буйные видения конных атак, свирепых поединков. В ответ на это башка бодро заболела. Происходила малопонятная пакость. Человек я в целом цивилизованный, соответственно в меру циничный, и для предстоящего веселого мордобоя мне абсолютно не было необходимости вгонять себя в состояние истерии.

«Давай вперед, рубить», — звучало в мозгу.

«Да что же за беда такая». — Это уже моя родная мысль.

Радость-то какая, хозяин вернулся! Не вовремя. Ой, не вовремя.

Могу вам дать совет. Не стоит обращать на себя внимание проникшего в ваш родной дом взломщика, если вы не хотите, чтобы вам прострелили голову или запихали в шкаф. Не стоит оно того. Если вы не вооружены.

Так вот, злоупотребил я ситуацией и запихал обретшего не ко времени сознание великого воителя в какой-то шифоньер на задворках сознания нашего общего. Теперь.

Потом разберемся. У нас сейчас развлечение совершенно иного плана. Так что нетвердо держаться в седле мне совершенно ни к чему. Вышибут.

Нас действительно ждали. Не скажу — радостно. Наоборот, мрачновато так. Но величественно. Небольшой такой отряд. Весьма внушающий. Что-то похожее мы видели. В Ненужном Доле. Да и совсем недавно. Так же угрюмо стояли они, дожидаясь нас давеча. Тяжелая кавалерия. Панцирные верховые, облитые доспехом скакуны. Шаловливый степной ветерок лениво поигрывает прапорцами под длинными блестящими наконечниками.

— Что скажешь, алдар? — спросил подъехавший Хамыц. — Ударим в них?

Ударили уже разок. До сих пор зубы по асфальту собираем.

— Калман, — окликнул я главного Хушшар. — Ваши луки добьют до них?

Вместо ответа он одним слитным движением выдернул лук и, растянув его, швырнул стрелу. Сверкнув каленым навершием, она пронеслась сквозь разделявшее нас расстояние, громко щелкнула в металл, отчего голова одного из рогоглазых слегка качнулась назад. А стрела, обиженно взвизгнув, унеслась в зенит.

— Далеко, — равнодушно констатировал Хушшар.

— Не скажи, — поднял я трофейную стрелялку.

Стрелка злобно свистнула, но обессиленнно упала на землю шагах в сорока от вражьего строя.

— Ха! Оттуда я попаду в забрало.

— Не торопись. Хамыц!

— Здесь я.

— Ударь.

— Насмерть бить?

— Да.

Хамыц, не торопясь, достал свою дубину, с натугой согнул ее, накинул тетиву, отчего та свирепо загудела. Выудил из колчана похожую на малое копье стрелу. Основательно все так. Неторопливо.

Яростно заорал от боли вспоротый воздух, и одного рогоглазого буквально вырвало из седла.

Хамыц обернулся ко мне:

— Так?

— Да.

— Еще?

— Да.

И опять взвыл от обиды воздух, и еще один рогоглазый вылетел из седла.

Хрипло заревел боевой рог. Отряд рогоглазых сорвался с места и, ощетинившись копьями, шустро покатил на нас.

— Уходим, — равнодушно бросил я, разворачивая коня, — а подойдут на шесть десятков шагов — бей в забрала, — предварил я возмущенный возглас Калмана. Ну любит человек ближнему в забрало стрелу сунуть.

Хамыц и Баргул, для которых подобная тактика не являлась новой, живенько растолковали правила развлекухи коллегам из Хушшар, которым они весьма понравились.

Ничего нового я, конечно, не придумал. Действительно, трудно представить что-либо более мерзкое, чем конные стрелки. Когда рогоглазые попытались атаковать нас, Хушшар вбив троим стрелы в забрала, быстренько изменили их планы и поскакали дальше.

Даже превосходные кони агрессоров не могли дотащить своих тяжеленных наездников до легкоконных стрелков. Те подпускали упрямый строй рогоглазых на шестьдесят шагов, лениво швыряли несколько стрел и уносились на своих легконогих конях, совершенно не желая принимать прямую схватку. Степь большая. Повторять ошибку Унго я не собирался.

Разок в лихую атаку на нас было бросились арбалетчики, но, попятнанные стрелами, откатились за надежную стену тяжелых конников.

Я не обращал внимание на ворчание Улеба и Саугрима. Куда торопиться? Геройствовать хочется? Уже погеройствовали.

Наконец рогоглазые остановились. Устали, наверное. Опять скандально заревел рог. Только теперь не все они ломанулись в атаку. Один лишь выехал. Коня вздыбил. Копье задрал. Туда-сюда проехался.

— Алдар, он биться зовет, — просветил меня Хамыц.

— Вижу, — ответил я, пытаясь углядеть подвох. — Баргул, возьми двоих. Пригляди, чтобы не ушел кто ненароком. А то ведь нас Тивас в таком разе до смерти заклюет.

А рогоглазый тем временем демонстрировал свои тактико-технические таланты. Вбил свое копье в чехол, вырвал меч из ножен и завертел его, окружив себя мутной пеленой блистающей стали. Умел дядька. Явно умел.

— Дозволь мне, алдар, — рокотнул сбоку Хамыц. — Я с ними еще за Артага не расплатился.

Не улыбался теперь наш веселый певун. С того самого момента не видел я на его лице веселья, как застал на том злосчастном поле держащим на коленях голову своего израненного коня. Хамыц поднял лицо, залитое слезами.

— Я его в табуне вот таким взял, — и поднял руку на уровень своего плеча. — С рожка кормил. А сегодня он на дыбы встал, когда увидел, что стрелки ударили. Меня закрыл. А сам вот, — беспомощно шевельнул подбородком.

Вся грудь жеребца была истыкана смертоносными железками. Хамыц поднял его тяжелую голову, лизнул в бархатистый нос. Тот, вывернув голову, глянул в лицо хозяину и коротко заржал.

— Там тебе лучше будет. — Хамыц прижал голову к груди и одним движением вбил кинжал в основание черепа. Медленно, тяжело встал.

— Там ему лучше будет, брат мой, — положил я ему руку на плечо.

— Да, — качнул он головой.

С тех пор я не видел улыбки на его лице. Лишь дважды дрогнули крепко сжатые губы. Когда жутко гудящие его стрелы выносили из седел рогоглазых.

— Да, брат мой. Он твой.

Мрачной горой двинулся вперед Хамыц. Грозно упала вечно веселая Высокая Сестра, скользнул на руку из-за спины стальной шишковатый щит. Нерадостно шел в бой мой соратник.

Доехал. Встал. А соперник его веселился всячески. Облитый алой лакированной кожей, в серебристом мрачном шлеме, смотрелся он куда как праздничнее, чем похожий на грозовую тучу Хамыц.

Полыхнули алые крылья широкого плаща, и яркой молнией рванулся ему навстречу рогоглазый, зажав под мышкой копье. И завыла, и завизжала своей косматой бахромой ему навстречу раскрученная над головой Высокая Сестра. Непонятно было, откуда ударит Хамыц.

Я, честно говоря, перепугался. Ведь мне, воспитанному на рыцарских фильмах, его метода конного боя показалась заведомо проигранной. Темен был, каюсь.

Помноженный на вес коня удар рогоглазого, наверное, был страшен. Но, громко звякнув по шишковатому щитку, копье минуло Хамыца, не причинив ему вреда.

Хамыц же бил копьем сверху, как дротиком. Высокая Сестра с грохотом ударила торцом в щит рогоглазого, отчего по нему зазмеилась длинная трещина, расколовшая ею почти надвое. Затем, крутанувшись над головой, слегка зацепила полощущийся за плечами плащ, полоснула по тяжелой ткани широким наконечником, и тот, последний раз всплеснув на ветру раненой птицей, мягко опустился в высокую траву.

Почти на месте развернул коня Хамыц, вскинул вверх Высокую Сестру. Честно говоря, не ожидал, что так громко заору. Чего уж говорить о буйных детях Средневековья.

— Калман, — позвал я, когда отшумели вопли.

— Да, старший.

Я удивленно глянул на него. Ладно, потом разберемся.

— Когда Хамыц этого срубит, атакуем сразу. В лоб не идем. Вскользь. Бьем стрелами. И уходим сразу. Потом возвращаемся.

— И бьем стрелами.

— Да. Прямой бой не принимаем. И еще. Там, среди тех, двое в черных плащах. С капюшонами. Убей их.

Он согласно кивнул головой. Конечно, Тивас, может, на меня и рассердится, только уж очень много из-за этих ребят суеты. Цинично, но верно. Нет человека, нет проблемы.

А рогоглазый наконец остановился. Стряхнул бесполезный щит. Потряс рогатой башкой и тронул коня.

Только вот если нас результаты первой схватки порадовали, оппонентам они явно не занравились. Хамыц, парень умный, близко к злыдням подъезжать не стал. Только и те не лыком шиты, по-своему решили социальную справедливость восстановить. Так как ее понимали, наверное.

Как только Хамыц бросил коня навстречу рогоглазому своему противнику, из строя вылетел еще один весельчак и понесся вслед за нашим певуном.

Мы загорланили, предупреждая его, но только уж очень быстро приближались друг к другу всадники.

— Ат, гниды, — рванул из саадака лук Калман.

Учуял звериным своим нутром второго Хамыц.

Птицей слетел с его левой руки тяжелый щит, когда заднему рогоглазому корпуса три лошадиных до беззащитной вроде спины его преодолеть осталось, и гулко врезался в рогатый шлем не ожидавшего такого подвоха интригана.

Высокая Сестра лохматой молнией сорвалась с руки Хамыца. И пробила второго рогоглазого, вынося его из седла. Не сдерживая коня, Хамыц легко подхватил за бахрому свое тяжелое оружие, описал небольшой круг, ткнул копьем первого поверженного. И, подхватив уздечку его коня, погнал к нам, потому что рогоглазые пошли опять вперед.

— Гайда, — заорал я.

И опять вилась передо мной дорога. И опять смотрел я на нее меж ушей моего коня. И опять гулко бухали в твердое тело земли тяжелые кованые копыта. И опять рядом неслись верные побрательнички.

Победили мы. Только вот за победу заплатили дорого. От полутора десятков Хушшар четверо в живых осталось. Саугрима едва живого везем. Улебу плечо развалили. На Хамыца было смотреть страшно. Вся его кольчуга из лошадиных копыт, весьма-таки крепкая, после боя лохмотьями висела, а кровоподтеков и порезов разной глубины, кажется, больше, чем живой кожи было. Когда огромный фонарь, что сейчас украшает левую сторону лица Баргула, спадет, станет малыш обладателем совершенно шикарного шрама, каковые, как известно, мужчин украшают. Прав был Саугрим. Не очень хорошо моя одежка удары тупого оружия держит. Голова раскалывается от боли. Опять мне по ней наварили. Левое плечо распухло, рукой не шевельнуть. Это меня булавой треснули. Мерзейший, доложу я вам, предмет. Калман при каждом резком движении морщится. Копейный наконечник вскользь по грудным мышцам прошелся. Во всем этом лютом мордобое только один молодой Хушшар целый остался. Как потом выяснилось, правнук побрательника моего Оки. Несмотря на то что щеки его лишь пух украшает, весьма умело этот нежный юноша секирами машет. Да и повезло ему, видать. И впрямь повезло. Он, как наиболее целый, был назначен караваном трофеев руководить, что на ближайшую заставу Хушшар отправили. Двое уцелевших, но зацепленных Хушшар ему в подчинение передавались. Но это только с моей точки зрения ему повезло. Сам же юноша выглядел чрезвычайно расстроенным.

А рогоглазых мы выбили. Начисто. Ни один не ушел.

Если вам кто-нибудь будет живописать свои героизмы в массовом мордобое, вы ему не верьте. Не стоит. И не потому, что не было тех героизмов, были они, скорее всего. Были. Только вот упомнить их — дело чрезвычайно сложное. Процентов десять реально помнишь. Да и то кусками какими-то. А остальное уже, находясь в ясном уме и твердой памяти, то ли вспоминаешь, то ли придумываешь.

Вначале-то все хорошо получилось. Когда рогоглазые на нас двинулись, мы уже бежать и не собирались. Не помню уж где, кажется у Иванова, Валентин который, здорово было описано, как россы стрелами всю византийскую конницу, что против них послана была, повыбили. В непосредственный боевой контакт, так сказать, не вступая. Нечто подобное я и собирался проделать. Только вот, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.

Получше, чем византийцы, рогоглазые одоспешены были. Гораздо лучше. И не в пример тем умению воинскому обучены. Не так уж часто враги наши из седел вылетали, за нами метаясь. И не так уж, оказалось, истерично и бессмысленно в атаки они на нас кидались. Когда наши лучники в очередной раз стрелами ударили и мы было на отрыв пошли, встали вдруг из высокой травы крепыши в пятнистых балахонах и, уперев длинные треугольные щиты в землю, влепили нам навстречу из самострелов. Раз-другой. Не так вроде бы и фатально. Но только в кавалерийском бою, как выяснилось, и секунды значение имеют. Имеют. Вздыбились было испуганные кони, но, направляемые руками умелых всадников, бросились вперед, чтобы телами своими разметать хлипкий заслон. Да только потеряли мы те самые секунды. А эти, в балахонах, своим их подарили. Не растерялись верховые и прямо в бок нам свою таранную атаку направили. Тут бы, пожалуй, и конец нам пришел. Но сверзился с седла Саугрим и врос камнем черным в землю. А рядом с ним упал на колено Хамыц, уложив рядом с собой копье. Я бросил коня вперед, чтобы смести, стоптать смертников, что под копыта коней наших жизни свои бросили. Успел услышать лишь, как пробасили спущенные стрелы, с хрустом прошибая доспехи, и увидел, как подняла навстречу налетающей лаве рогоглазых свое вечно голодное жало Высокая Сестра. Маленький был этот форт из двух героев, но дело свое сделал. Сбил напор атакующих.

Разгоном коня вынесло меня на разбитый уже строй крепышей в пятнистом. Дважды просвистели гундабанды, открывая подвернувшимся Врата в Край Счастливой Охоты. Вырвались мы по телам смельчаков на оперативный простор. И уйти бы смогли на расстояние выстрела. Вот только бывает, наверное, в каждом бою момент, когда издалека судьбу не решить. А только вот так вот. Грудь в грудь. И после короткого разворота вломились мы в раздерганный уже строй рогоглазых. Вроде Калман в них первый врубился. Не помню. Необъяснимая логика боя внесла меня в гущу яростной рубки. Еще успел заметить, как заваливались двое под ударами страшной секиры Саугрима. Как вздымался над землей подхваченный Высокой Сестрой. И мне в лицо уже летел кистень. И хорошо успевал я наклониться, и лишь чиркал тот по шлему, но и этого хватало, чтобы вынести из головы все человеколюбивые идеи. И гундабанд влетал в яростно блестящий в щели забрала серый глаз, выворачиваясь из ладони. И с противным скрежетом рвался от удара доспех Улеба, и сам он заваливался. И рука сама дергала нож, и через секунду его синее навершие уже торчало из-под шлема рогоглазого. И бешено блистал длинный узкий меч, желая пробить кожу доспеха, и отлетал в сторону отброшенный гундабандом, а хозяин, получив кулаком промеж рогов, мешком валился наземь. И гордый двойной победой, я приподнимался в седле, желая орлиным взором оглядеть поле боя, и первое, что увидел — это окованный сталью край щита, что бил мне прямо в голову. И приходилось вслепую отмахиваться гундабандом, другой рукой пытаясь повернуть шлем на место, а то ведь не видно ни фига. И страшный удар палицей в плечо, и ощущение потери от выскользающего из пальцев меча. И вернувшееся зрение, и перехваченная на вторичном взмахе рука с палицей, и яростный удар лбом в забрало, и влипшая в ладонь рукоять бастарда, и его лютый вой на взмахе. Страшное оружие. Раненых не оставляет. И пробитый стрелой в спину Хушшар, только что яростно рубившийся с тремя рогоглазыми. Так и не узнал его имени. И стальные полукружья секиры Калмана, порхающие подобно бабочке. Вообще эти Хушшар — бойцы запредельные. Но вот доспех у них чересчур легкий. Эх, коротка кольчужка. И конный гигант, крестящий меня кривым мечом, не подпуская к Саугриму, на которого насели трое, и с грохотом бьющий его в шлем кистень, запущенный верной рукой. И он падает. А трое колют лежащего. Но рудокоп встает, и двое, один за другим, оседают на землю, разрубленные. А один все наскакивает, отвлекая внимание. Для того, чтобы дать время конному. И удивленные глаза моего противника, глядящего на свои пузырящиеся кишки, и противный скрежет его шлема, разваливающегося под ударом бастарда. Но я не успеваю. Всадник уже разогнался, и страшный удар копья, помноженный на вес коня, проломил-таки неподъемный панцирь. Копье сломалось, но швырнуло на колени могучего рудокопа, и тот, что отвлекал, уже с визгом вскинул для удара свой узкий меч… Из высокой травы вылетела коренастая фигурка в гривастом шлеме, мелькнуло полукружье секиры, и воин упал. Тот рогоглазый, что нанес роковой удар, справился со вставшим на дыбы конем, вырвал из ножен блестящую полосу меча. И ударил. Упала в траву невысокая фигурка, и медленно взлетел ввысь гривастый шлем. Прощай, брат. И ветер выжимает слезы из глаз, конечно ветер, бьющий в щель забрала. И в глазах, горящих радостью победы, успевает полыхнуть ужас, когда бастард наискосок разваливает рогатый шлем. И я вдруг понимаю, что звон мечей стал реже. Огладываюсь и понимаю. Мы победили. Почти. Потому что Хамыц еще рубится с двумя в пятнистых балахонах. Слаженной боевой машиной наступают они на нашего певуна. Один все старается мягко закрутить его залитый по самый крыж меч, а второй методично пытается просечь доспех, который уже и без того висит неопрятными лохмами. И я ору коню, и тот, измученный, бросается вперед, и лишь успеваю вздеть его на дыбы, остановленный лютым:

— Мои они!

И мягким котом уходит в сторону Хамыц, и меч его вроде слегка касается шеи того, что справа, но голова взлетает, и залитый кровью второй слегка сбивает темп своих смертоносных замахов, и тут мечи его разлетаются в стороны, и он валится на землю от страшного удара ногой.

— Говорить с нами будет. Потом в жертву Артагу его отдам. Пусть там служит ему, — потом сбивает на затылок шлем. И наконец улыбается: — Ха! Что, всех убили?

— Похоже, всех, — отвечаю и оглядываюсь. — Всех.

Все болит. Слезаю с коня и сажусь на землю. Оглядываюсь.

— Мы, разве что, остались.

— Вставай, алдар. Пойдем раненых смотреть, оружие собирать. Я где-то Высокую Сестру оставил. А где брат мой, Баргул?

Отвечать не хочется, и я лениво машу рукой в сторону, где принял последний бой малолетний стрелок.

Лицо Хамыца делается страшным. Большим котом он кидается в ту сторону. Скоро возвращается, неся на плече тело Баргула. На залитом кровью лице опять белозубая улыбка.

— Ха! Хорошие шлемы делают в стране Рум.

Я неверяще смотрю на мальчишку. Голова на месте. И начинаю ржать. Как конь. И Хамыц довольно вторит мне. Потом улыбка гаснет.

— Пойдем, алдар. Тот, кого Саугрим зовут, плохо ранен. Сильно.

Встаю. Иду.

Из спины рудокопа торчит обломок копья. Но он в сознании. Жив еще. Только, похоже, недолго ему жить осталось, совсем недолго. Как ни плохо я в ранах разбираюсь, но то, что это смертельная, сомнений у меня нет. Весь наконечник копья утонул в мощном теле рудокопа. Вот тебе и непроницаемый доспех кожи огнистого змея.

За губах Саугрима пузырится кровь. Пузырится, когда не течет вольно. Странная такая, почти черная.

— Наклонись ко мне, человек Саин.

Я уселся рядом. Наклонился.

— Что я могу для тебя сделать?

— Слушай, человек Саин. Выполни мою просьбу, и не будет знать пределов благодарность моих братьев.

— Не нужна мне их благодарность. Чем помочь тебе?

Затянутый болью глаз удивленно уставился на меня.

— Даже лорды не отказываются от благодарности рудокопов.

— Я не лорд, — отрезал. — Боюсь, Саугрим, у тебя не так много времени. Говори.

Он закрыл глаза. Улыбнулся? Тяжело вздохнул. Помер, что ли? Ан нет. Открылись глазки-то.

— Неправильно будет, если тело мое в Чертоге Ушедших не упокоится. Поклянись самым святым, что есть у тебя забыть то, что я тебе скажу, выполнив мою просьбу.

— Мамой клянусь!

— Что такое мама?

Вот же темный. Шахтер, одним словом.

— Это моя мать.

— Хорошая клятва, — одобрил мои слова Саугрим и опять глазки свои светлые прикрыл.

— Эй, не умирай давай, — потряс я его за подбородок.

— О, Саин! Смотри, Калман тоже живой, — прервал мою беседу вопль Хамыца.

И правда. Поддерживая еще одного Хушшар с перевязанной ногой, к нам подходил руководитель союзных сил. Видок у него, правда, был, доложу я вам.

Кольчуга на груди вспорота, некогда щегольский небесно-синий прикид мало того что изодран в хлам, еще и залит кровью. И своей. И чужой. Щека разрублена. Но глаза веселые.

— С победой вас, братья, — поздравил и шлепнулся рядом со мной на задницу. Раненный в ногу, сцепив зубы и шипя от боли, улегся на траву.

— Хороших врагов нам послали Великие. Возблагодарим их.

Зубами выдрал пробку из принесенной с собой фляжки и с бульками перелил часть ее содержимого в распахнутый рот. Все с некоторой завистью уставились на эгоиста. Судя по всему, он почувствовал наши взгляды, потому как пьянство прекратил.

— У меня осталось трое, старший, — передал мне флягу. — Хороших врагов послали нам Великие.

— Сколько? — спросил я, утерев губы и перебросив емкость Хамыцу.

— Двое моих считают. Умелые были воины. Ты хороший командир, старший. В прямом бою мы стали бы прахом под копытами их коней. — Он помолчал. — Если бы не твой воин в странном доспехе и этот павший герой, вряд ли довелось нам победить. Наши доспехи жидки против их клинков. Разили насмерть.

— Он жив.

— Кто?

— Павший герой. Только умирает.

Калман неверяще посмотрел на меня.

— Как жив? С такой раной, — и бесцеремонно ткнул рукой героя. — Эй, достойный, ты правда жив?

Саугрим с усилием раскрыл затуманенные болью глаза.

— Так что же ты молчишь? — укоризненно уставился на меня Калман.

— Ты маг? Целитель? — огрызнулся я.

— А, — отмахнулся он рукой. Вскочил. Сорвал с пояса какую-то баклажку. Потряс. — Мало. У тебя осталось? — спросил у лежащего.

— Чуть совсем. Этот пес мне ногу едва своим мечом не оторвал.

— Эба! Даргкух! — закричал Калман.

К нам подбежали двое Хушшар. Один с перевязанной рукой, второй целенький, чистенький, будто и не дрался.

— Есть у вас? — показал баклажку. — Рудокоп жив еще. Бегом соберите у всех, кому уже не нужно.

Скоро одиннадцать баклажек стояли у его ног.

— Вам это, братья, не нужно теперь, — грустно пробормотал Калман. — Скажи своему другу, очень больно ему сейчас будет.

— Мне и так больно, — прохрипел Саугрим. — Умереть спокойно дайте. С Саином поговорить дайте.

— Какое умереть! — возмутился Хушшар. Его взгляд остановился на мне. — Старший, ты сможешь вырвать копье с одного раза?

Я с сомнением посмотрел на утопший в теле наконечник.

— Я смогу, — поднялся Хамыц. Сбросил остатки доспеха. Встряхнул своими перевитыми жилами руками лучника. — Я смогу. А у тебя этой штуки хватит?

— Хватит, — отмахнулся Калман.

— А на него хватит? — указал Хамыц на все еще лежащего без сознания Баргула.

Хушшар шагнул к мальчишке, быстро присел на корточки, оглядел сочащуюся кровью рану. Сорвал с себя головной платок, приложил к ней, промокнул.

На миг мелькнули рассеченные лицевые кости. И сыпанул красного порошка из баклажки.

Мне показалось, что кровь вскипела. Но тут же застыла пеной, которая стала опадать и обратилась засохшей коростой. Баргул выгнулся дутой, размяк и вдруг громко захрапел.

— Теперь до вечера спать будет, — довольно сообщил Калман. — Тебе не надо ли? — спросил, с сомнением глядя на иссеченное тело Хамыца.

— Мне спать рано, — указал тот на Саугрима. — Поторопимся.

— Если до сих пор от такой раны не умер…

— Что делать надо?

— С одного рывка копье достань.

— Придержите.

Я уселся на широкую, как стол, задницу рудокопа, раненный в ногу навалился на плечи. Саугрим еще попытался прохрипеть что-то.

Мышцы Хамыца стали рельефнее, страшно раздулись жилы на шее, он дернул, и копье, скрежетнув по панцирю, вылетело из раны. Громко заорал Саугрим, нас всех залило фонтаном крови. А Калман сыпал и сыпал горстями красный порошок в не желающую закрываться рану, из которой бил темнокрасный ключ. И пересилил-таки порошок. Шапка красной пены встала над спиной рудокопа и, на глазах густея, стала опадать.

— Жить будет теперь, — сообщил Калман. — Только спать будет долго.

Вы слышали грохот лавины? Если вам любопытно, но страшно, то отыщите подземного рудокопа и послушайте, как он храпит.

Я просто свалился набок, надеясь чуток полежать, а также на то, что новости в этот богатый событиями день закончились. Но Судьба показала мне хрен. Чей не знаю, своего-то у нее нет, но здоровенный.

Из высокой травы поднялась девчонка. Симпатичная такая. Рослая, стройная. С милым высокоскулым лицом, украшенным длинными зелеными глазами. Что ее портило, так это синяки под глазами, слипшиеся в колтун от крови волосы и неприятный прицеливающий взгляд. Колючий такой, которым она смотрела на нас поверх двух взведенных арбалетов.

— Шевельнетесь — убью, — просветило нас небесное создание. — Вы — мои пленники.

В плен никому не хотелось. Я заозирался, но двух мародерствующих Хушшар поблизости видно не было. Но только зря она вот так-то.

Раненный в ногу с колен бросился к ней и тут же получил стрелу в живот. А дальше пулять барышне не дали. Один из моих ножей торцом треснул ее в лоб, и почти одновременно по хорошенькой головке сухо шлепнуло копье, которое до сих пор держал в руках Хамыц. Взгляд деятельной особы поплыл, и она стала заваливаться. Второй арбалет нежно щелкнул, и стрела воткнулась в землю прямо передо мной.

Калман, пробормотав какое-то ругательство, перевернул своего вторично раненного соратника, рванул у него из живота стрелу и сыпанул из так и не выпущенной из рук баклаги красного порошка в рану.

Так что скоро храпели уже трое.

— Хамыц, надень на себя что-нибудь, и пойдем, осмотримся. Вдруг тут еще кто-нибудь такой же деятельный ползает. Ты за этими присмотри, — осадил я поднявшегося было Калмана. — И эту вот свяжи от греха подальше.

— Разве она жива?

Я подошел, подобрал нож, приложил руку к шее.

Под пальцами глуховато, но трепетал пульс.

— Да что с ней сделается.

— Это хорошо, — обрадовался Хушшар. — Молодая, злая. Замуж отдадим. От нее дети хорошие пойдут.

Селекционер, блин.

К вечеру наши раненые действительно очухались.

Чудеса, да и только. Была еще хорошая новость. Хушшар нашли Улеба и засыпали ему плечо своим лекарством. Теперь он спал.

Сил у меня не было абсолютно. Единственное, на что меня хватало — это сидеть и беседовать с Саугримом. А остальные казались совершенно двужильными. Собрали все оружие, доспехи, приманили разбежавшихся коней, сложили павших в две шеренги.

Пересчитали. Рогоглазых облили одеколоном, отпугивающим зверей. Своих сожгли. Как — не знаю. Леса тут нет. Топлива соответственно тоже. Легкий поворот браслета на руке, и вскоре на месте тела остается лишь круг выжженной земли. Браслеты, кстати, собрали.

— Их должны получить семьи. Пали они смертью героев. Больше, чем один к трем, врагов было. Помянем павших, — плеснул Калман из чаши вина в огонь. — О телах близких своих не тревожься, — обратился он к пленнице, сидящей в кругу с нами. Ей только ноги спутали, чтобы не убежала. — В полудне пути есть сельцо, скажем там, и их похоронят достойно.

— Они пали в хорошем бою. И сейчас пируют рядом с нашими предками. Воин рождается для смерти. Им выпала достойная доля. В нашей земле мало таких бойцов, как вы. Что вы хотите сделать со мной? — обвела она нас взглядом. Не дождалась ответа и сказала: — Мой род богат. За меня дадут хороший выкуп.

— Что скажете, соратники? — посмотрел на нас Калман.

Нам троим сказать было нечего. Мы тут гости. И связывать себя очаровательной, но обузой, резона нам никакого не было. Улеб, мужчина местный, мог бы конечно родить какую-нибудь идею, но он был занят. Храпом отпугивал местную живность. Саугрим молчал, глядя в огонь.

— Пусть этот воин, — подчеркнул я, — будет пленником Хушшар. Нам аманатов и держать-то негде, — развел руками. — Сами бездомные.

— Всякая семья Хушшар будет рада принять таких храбрецов, — задумчиво отхлебнул Калман из чаши. И не услышав ответа, обратился к девушке: — Хушшар не продают пленных. Ты сама можешь дать за себя выкуп.

— Как?

— Жизнь за жизнь. Поедешь в землю Хушшар. Выберешь мужа. Родишь ребенка. А потом, если захочешь, уходи. Не захочешь — оставайся. У нас воины на подбор. Такой породой, как твоя, разбрасываться нельзя.

— Да как ты смеешь? — попыталась она вскочить.

— Мы тебя взяли, не ты нас. Другие тебя и спрашивать не стали бы поди. Как думаешь? — не поднимая глаз, спросил.

— Я воин!

— Ты поляница. А воин что? Тьфу. А ты дите родить должна. Убить всякий сможет. Дело дурное. А вот родить… Ты много воинов знаешь, что родить могут? — остро глянул на нее. Она не отвела взгляд. Сцепились. Долго ломали друг друга. Девушка сдалась первой. — Вот то-то. Нашла чем гордиться. Воин!

Я с удивлением смотрел на этого молодого, в сущности, человека, пораженный такой странной для народа-воина философией. И вспомнил Оки. «Сам пусть идет, а жеребятки в нашем табуне бегать станут». Мудр народ, не боящийся освежать свою кровь новой. А кто воина вырастит, если отец в походах? Мать. Гордая, смелая, сильная.

Вот это я и высказал. Теперь с удивлением смотрели на меня. Уел я их. Но засмущался и заснул.

А утром, когда уже все определились, кто куда идет, ко мне подошел Калман с тем самым молодым Хушшар, что из боя чистеньким вышел.

— Тут, старший, вот какое дело, — смущенно начал командир. Помолчал. Глубоко вздохнул. И как в омут головой: — Девку ты по голове бил?

— Ну я.

— Нож ей ты в голову бросил, — уже утвердительно.

— Да, — не понимая, куда он клонит, ответил я.

— А почто не убил?

— Не хотел.

— О, — обрадовался Калман, — значит, ты ей теперь родитель.

От такой мощной логики я обалдел:

— Как это?

— Жизнь взять мог?

— Мог.

— Не взял?

— Не взял.

— Подарил, значит.

— Ну в общем-то так получается.

— А кто ж как не родитель человеку жизнь дарит?

Очень мило.

— Согласен, буду родителем. Что надо?

— Вот, — хлопнул Калман по плечу паренька. — Жениться хочет на дочке, на твоей.

Я почувствовал, как крыша моя начинает, ну если не ехать, то разогревать мотор точно. У меня есть две дочери, но до них, к сожалению, добраться еще надо.

— На какой?

— Как ее зовут-то? — зачем-то шепотом спросил Калман.

— Салтен, — тоже шепотом ответил женишок.

— На Салтен, — растолковали мне, глупому. — Она за него идти-то согласна. Но по закону хочет. А поскольку родни ее поблизости нет, ну а ехать к ней вряд ли стоит, сказала она у тебя разрешения спросить как у родителя.

Н-да.

— А где она сама?

— Да вон. Салтен! Сюда иди!

Прятавшаяся между лошадей девушка, опустив голову, подошла.

Что было в этой ситуации делать, я даже в принципе не представлял. Разве что по книгам.

— Ты звал меня, подаритель жизни?

— Звал.

Девушка подняла голову. Нет, ну что значит женщина. Уже и голову вымыла, и вроде даже глаза подвела. А в глазах чертики скачут. Вот же дела. Вчера чуть не убили, а сегодня уже замуж собралась. Фаталисты хреновы.

— Тебе, э… дочка, нравится этот молодой человек?

— Я пойду с этим воином, если он меня позовет.

— Проси, — хлопнул по плечу молодого Калман.

Тот хлопнулся на колено, содрал шлем с головы.

— Отдали бы вы за меня вашу дочку, батька. Люба она мне, — и протянул плетку.

Вот такое вот прямое заявление. Я смешался:

— Вы тут поговорите, дети. Нам с дядьями посоветоваться надо. Калман, иди-ка сюда. Хамыц, Хамыц, — заорал я.

— Здесь я, алдар, — осадил он передо мной коня.

— Слазь, поговорить надо. Ты что же, зараза, делаешь, — попер я вперед.

— Та шо я, шо я, — отступил на шаг Калман. — Просидел возле нее всю ночь, а поутру мне в ноги. Брат ты мне, пойдем, сватом будешь. Себя говорит, убьет. И убьет ведь.

— А зачем он плеть сует?

— А ты его по спине огрей и скажи, шоб добрым был ей мужем, а то ты его по уши в землю вобьешь.

Как мило.

— Хамыц, мне два кольца нужны. Одно мужское, одно женское. Не с этого боя взятые.

— Понял. Баргул, брат мой младший, — заголосил он.

— Протяните руки, — сказал я им. Ей в руку вложил массивный золотой перстень, ему изящное колечко с каким-то камнем. — Наденьте их друг другу.

Надели, непонимающе глядя на меня. Дети ведь. Ему лет семнадцать. Ей еще меньше.

— Теперь вы муж и жена.

Положил им руки на затылки и прижал к своей груди.

— Поздравляю, — сказал и поцеловал обоих в щеки.

Хоть что-то хорошее в этом мире я сделал. Обряд вот новый завел.

Место, которое описал мне Саугрим, нашлось быстро. Мрачноватый распадок с большим белым камнем на одном из увалов.

— Подождите здесь. Я поеду один.

Выдал я ценное указание спутникам и тронул коня. Вообще-то я горец, но признаюсь честно, такого мрачного ущелья видеть мне не приходилось. Тяжелые склизкие стены без единого пятнышка зелени, казалось, физически давили на плечи. И вяло струящийся под ногами коня мутный ручеек. Была в этом какая-то неправильность. Вы знаете, в горах не бывает мутных ручейков. Никогда. Ни когда они плавно бегут по песчаному руслу, ни когда скачут по камушкам. Разве что после дождя. Только вот после дождя по ручейкам в горах ездить сугубо не рекомендуется. Смоет. Очень буйными они тогда становятся. Ручейки эти. Неласковыми. Лютыми. Но дождей не было. Давно уже.

Коня я не торопил. И так ему, бедолаге, осторожно идти приходилось, выискивая, куда поставить ногу среди опять же неправильных, не окатанных водой камней. Мерзенькое, в общем, местечко такое. Действительно, отнорок.

Наконец добрался до самого начала распадка. Ну так. Четыре раза ударить по красному квадратному камню. Шесть раз по черному шарообразному. Один раз приподнять белый валун. Как хорошо, что я такой физически развитый мужчина. Не всякий эту бандуру и с места сдвинет. Ага, и вот посреди ручья зеленая пирамидка. Ее надо повернуть два раза.

Нет, ну это чересчур. Пока я дважды поворачивал эту пирамидку, все мои мышцы распухли, как у Шварценеггера. Все жилы трещали, глаза чуть на лоб не вылезли. Теперь оставалось ждать. Здесь даже присесть было негде. Мокро, сыро, мерзко. Вообще-то умно. По своему желанию в эту вонючую дыру никто не попрется. Только вот интересно, если, предположим, рудокоп ранен, как он все эти тяжести приподнять и покрутить сможет. Или у них тут целый код разработан. На все, так сказать, случаи жизни.

— Зачем ты звал нас, человек? — прервал мои размышления весьма немелодичный рев.

Я обернулся, укладывая руки на пряжку пояса. В противоположной стене появилась прямоугольная дыра весьма солидных размеров. Где-то два на шесть. И в ней стояли, почти загораживая проход, четверо рудокопов. С головы до ног закованных в черную броню. С выбивающимися из-под глухих шлемов длинными, заплетенными в косицы, усами. Оружия в их руках не было. Но те предметы, которые украшали их толстые, длинные верхние конечности, все эти кирки, ломы и молоты, вполне могли быть в качестве оного использованы. Я уже не говорю о богатом инструментарии, что украшал их широкие, кованые же пояса. Мрачного вида секиры, кистени и моргенштеры. И глаза хозяев из-за забрал поблескивали отнюдь не гостеприимно.

— Там, — неопределенно мотнул я головой, — Саугрим из клана Саурон. Он ранен. Тяжело. Это он мне сказал, как найти отнорок и позвать вас.

— Так плох? — рокотнуло под шлемом, и оголовье молота, с мой шлем размером, раздраженно звякнуло по латной рукавице.

— Вчера мы не думали, что довезем его живым.

Владелец молота разразился рядом гулких скрежещущих звуков. Из темноты появился еще ряд закованных в сталь усачей.

— Где он?

— У белого камня.

Он заскрежетал опять. Потом заговорил:

— Какую плату ты хочешь от семьи Саурон за оказанную помощь?

Я оторопел. Потом рассердился. А потом вспомнил. В чужой монастырь со своим уставом не суйся. Но…

— Мне ничего не надо. Я считаю Саугрима своим другом. В моей земле за помощь другу плату не берут.

Он спрыгнул в ручей. Казалось, земля содрогнулась, а брызги взлетели до неба. Тяжело раздвигая воду, подошел. Откинул забрало. Н-да. Мать природа в данном случае схалтурила. Его когда делали, при рождении раз пять молоточком по камню тюкнули и вместо головы приставили. Вонзив мне в лицо взгляд льдистых глаз из-под тяжеленных надбровных дуг, проревел:

— Я, Саукарон из семьи Саурон, спрашиваю вторично. Какую плату ты хочешь за оказанную помощь?

Дяденька он был, конечно, мощный. Раза в два пошире меня. Да и вообще напоминал поставленную на попа бочку для кваса. Знаете, на колесах? По странной прихоти природы украшенную головой. Скандальной, причем. События последних месяцев серьезно повысили мою самооценку как специалиста в области размахивания железом. Я, кстати, уже знал, что размеры в этом веселье не главное. Но все-таки как все глупо. Помог, называется. Только вот отступать не хотелось. Что я ему, платная «скорая помощь»?

— Повторяю тебе вторично, Саукарон из семьи Саурон[4]. Мне не нужна плата, — а про себя ухмыльнулся двусмысленности имени скандалиста!

Теперь он уже смотрел на меня удивленно.

— Лорды не отказываются от нашей благодарности, — потише рокотнул он.

— Я не лорд, — отрезал в ответ.

Из дыры, вторично сотрясая землю, выпрыгнул еще один. Подошел к нам и что-то заскрипел, загрохотал.

Этот Саукарон опять свирепо уставился на меня.

— Твои люди без твоего слова не отдают нашего брата.

— А сам он что?

— Он? Он спит!

— Значит, выздоравливает. Давай я поеду и скажу, что вы те, кого мы искали.

— Это долго. А не побоишься нашими путями пройти?

— Это быстро?

— Да.

— Не побоюсь.

— Многие, считавшие себя отважными, потом тряслись всю жизнь.

— Слушай, пойдем отсюда, а? Неуютно тут.

Рудокоп удивленно глянул на меня и, опять что-то рокотнув, резко отвернулся и пошел к открывшемуся проему. У входа обернулся.

— Пойдем, — скрежетнул.

Ну пойдем.

А рудокопы оказались редкими умельцами. Стоило мне забраться, как без всякого скрежета и шума, нежно и плавно встала на место скальная стена.

Саукарон что-то рявкнул, и я оказался в окружении рудокопов.

— Это не стража, это охрана, — счел необходимым объясниться их лидер, полоснув меня своими льдистыми глазами. — В таких отнорках встречается всякое.

— Под землей? — удивился я.

Нашелся такой, понимаешь, знаток подземелий. Мне ведь, кроме Новоафонской пещеры, никаких подземелий посещать не приходилось. А тут вот возжелал повыпендриваться.

— Под землей, — подтвердил Саукарон. — Живность здесь странная, но до мяса весьма охочая. Особенно до такого нежного, как твое.

Я прямо аж обиделся. Но не счел сложившуюся ситуацию удачной для выяснения отношений. Действительно, идешь под горой, так сказать, под охраной и споришь с ее начальником. Толкнут не в тот коридор, и будешь в темноте до скончания века бродить. Да в общем и мрачные, закованные в доспехи фигуры моих бодигардов к особой разговорчивости не располагали. Не та аудитория для дискуссии.

Но насчет темноты я бессовестно сбрехнул. Мне вот следующий момент непонятен. Произведения подавляющего большинства светил российской фэнтези я попрочитал и везде наталкивался на любопытнейшую идею. Все отцы-наставники вполне допускают факт существования серьезнейших технологических различий в регионально замкнутом социуме. То есть тут тебе и шашки-палицы, с одной стороны, компьютеры-телевизоры — с другой. То есть теоретически к встрече с подобной ситуацией готов я был. И все-таки, столкнувшись с электрическим освещением, во всяком случае, с чем-то на него чрезвычайно похожим, причем включающимся явно от системы фотоэлементов, основательно обалдел. Да-да, вы совершенно правы, на потолке гладкого, не вытесанного, а похоже, выжженного туннеля, настолько гладкими казались его стены, на равном расстоянии друг от друга закреплены были цилиндрообразные клеточки со стеклянными колбами внутри. И колбы эти загорались за пять шагов до подхода нашей процессии, а затем гасли. В младости на учениях по гражданской обороне не присутствовали? Ну очень похоже. Вот только не смейтесь, но в колбах, казалось, кто-то сидел. Маленький такой, и почему-то думалось, жутко веселый. Бодигарды угрюмо зыркали по сторонам, а я все пытался разглядеть того, кто сидит внутри. Наверное, поэтому углядел непорядок и заорал:

— Берегись!

Надо было мне в эти подземелья лезть. Хоть и чухал я по мерзкому ручеечку часа три, но хоть паскудностей там подобных не наблюдал.

В потолке вдруг проплавилась дыра, в которой появилась башка, чрезвычайно похожая на мой шлем.

— Вот ты какой, олень северный, — успел я обрадоваться, как башка распахнула пасть, из которой выстрелила вторая, поменьше, и вцепилась в осветительный цилиндр. Рывок, другой, и решетка с хрустом стала поддаваться. Я остолбенело смотрел на разворачивающиеся события, когда один из охранявших меня оперся на подставленные ладони другого, высоко подпрыгнул и ухватил толстую шею твари. Потом прижав ее к себе, как любимого плюшевого медвежонка, с грохотом обрушился на пол. Змеюка была невероятно красива. С кожи пылающего разными оттенками алого цвета, казалось, сыпались искры. Она выглядела прозрачной, плывущей. Зрелище завораживало.

Оно завораживало меня ровно до тех пор, пока этот невероятно длинный мускул, истерично изогнувшись, не шарахнул вашего покорного слугу так радостно, что звон от столкновения моего шлема со стеной еще долго гулял по коридору. А вот в голове моей он грохотал еще дольше.

За время, пока я сползал на пол, подземные крепыши облепили змеюку, как муравьи гусеницу. А вот зверюга была тупа на редкость. Вместо того чтобы попытаться скрыться, она безуспешно пыталась проглотить светильник. Жадность, как известно, грех. Очевидно, исходя именно из этого постулата рудокопы прижали башку пожароопасной рептилии к полу и прихватили ее толстой стальной веревкой с двумя петлями, в которые Саукарон немедленно вколотил два солидных костыля. С мое запястье толщиной. Каждый — с пары ударов.

Зверюге это наконец не понравилось, и она, выплюнув-таки светильник, попыталась освободиться. Но поздно. Два рудокопа прижали рядом с хомутом странный лом, треугольный в сечении. А Саукарон еще один, такой же кряжистый, дядька принялись колотить по нему своими страшными молоточками. Саугрим был совершенно прав. Не такая уж она и неуязвимая, эта кожа. Ударов с двадцати отвалили голову зверюге. Та дергалась, конечно, только рудокопы очень тяжелые попались. Не отпустили.

Измерили добычу. Восемь шагов в ней оказалось. А толщиной в коровью ляжку.

Я, похлопывая по одежде, пытался сплясать какое-то подобие гопака. Отнюдь не с целью демонстрации радости от победы над пресмыкающимся, а потому как те самые искорки, что, казалось, скатывались с кожи огнистого змея, отнюдь не мерещились, а были вполне материальны. А поскольку шинельку я до конца в подземелье застегавать не стал, часть мне за пазуху и закатилась. Очень оригинальные ощущения.

Вдобавок ко всему меня вдруг так приложили по плечу, что мой барельеф вполне мог остаться на противоположной стене.

— Ты принес нам удачу, чужак, — пророкотал Саукарон. И ласково так добавил: — Такой крупный огнистый змей.

— И он первый заметил добычу, медер, — проскрежетал другой подземный житель, так и не поднявший забрала. Судя по очень длинным седым усам, висящим из-под шлема, совсем не молодой.

— Теперь тебе не отвертеться от награды, — загрохотал первый собеседник и опять шарахнул меня по спине.

— Слушайте, — с трудом переводя дыхание, поинтересовался я, — а вам ваш раненый соплеменник больше не нужен? Так мы его себе заберем.

Саукарон что-то скрежетнул, трое остались разделывать добычу, а остальные, снова взяв меня в коробочку, дружно ломанулись вперед.

— Куда? — возмущенно пропищало с пола.

Скандальный рудокоп так и замер с задранной ногой.

— Совсем стыд потеряли, камнееды огромные, — продолжало нечто тоненько бушевать с пола, — дом образина эта сорвала, вся мастерская в кучу. И ни извинений тебе, ни вежества положенного.

— Так гость у нас, — смущенно пробасил Саукарон. — Брата нашего пораненного привез.

— Тем более, — непримиримо раздалось снизу, — зачем гостю о вас как о невежах думать? — И вдруг обеспокоенно: — Какого брата?

— Саугрима.

— Ну так и чего же ты стоишь? Подними меня да поехали побыстрее.

Я все не мог разглядеть меж кряжистых фигур рудокопов, кто так серьезно воспитывает Саукарона.

Но вот он наклонился, протянул ладонь. И на нее с пола заскочил такой же рудокоп. Крепыш кряжистый в полном доспехе, с заплетенными в косицу усами. Только не в черном, а в блестящем панцире.

И ростом со средний палец.

— Покажи мне человека, что оказал нашей семье услугу.

И Саукарон послушно поднес ладонь к моему лицу. И точно, рудокоп. Маленький.

— И какую плату ты желаешь, человек?

Опять двадцать пять. Надоели мне эти меркантильные шахтеры.

— Вам, в конце концов, ваш родич нужен? Бесплатно. За так. В порядке гуманитарной помощи? Если нет, то выведите меня отсюда. Сами его прокормим. И платы с вас не возьмем.

— Вперед, — властно пискнул человечек. И, отводя от меня взгляд, добавил: — Ты заинтересовал меня, человек.

— Надеюсь, не в эротическом плане, — схамил я. Надоело. Какая плата, какая плата?

На этот раз идти пришлось совсем недолго. Коридор закончился отнюдь не пещерой, а с большим вкусом оформленной станцией метро. Аккуратненькой такой. И хотя вместо рельсов в каменном полу были проплавлены две параллельные колеи, сходство было потрясающим. И дополнялось, кроме того, стоящим на одной из веток поездом из двух вагонов. Правда, открытых. Хотя на переднем что-то вроде щита присутствовало.

Ехать пришлось совсем недолго, минут пятнадцать. Скорость, кстати, это транспортное средство развивало вполне приличную. Доехали до такой же станции. И здесь маленький рудокоп заговорил.

— Отпусти меня, Саукарон. Не хочу я в мир выходить. Лучше родню повидаю. А тебя, человек, я запомню. Прощай пока. — И шагнул с поднятой ладони прямо в светильник. Просто шагнул и исчез.

Рудокоп повернулся ко мне.

— Ведь не надо тебе напоминать, что молчание — золото?

— Не надо.

Чужие тайны, как правило, лишняя головная боль. Кстати, голова болеть перестала. О чем я, похоже, сказал вслух, на что услышал:

— Одарили тебя таки.

Да, действительно. Не болели мои травмы. Спасибо доброму гномику.

Часть стены отъехала в сторону, открывая нам живописную картинку. Жесткий боевой ромб рудокопов уставился острием в куцый строй моих соратников.

— О, старший пришел, — обрадовался Хамыц. — Слушай, у нашего друга родственники грубые такие. Пугали нас. Саурона наказать, сказали, хотят. Зачем наказывать? Герой он, — говорил певун, не выпуская из рук лука. В ромбе несогласно заворчали. А Хамыц продолжал ябедничать: — И нас, сказали, убить надо, потому что дырку их видели.

Мои ладони уютно улеглись на рукояти гундабандов.

— Это как понимать, Саукарон? — повернул я голову к рудокопу.

Но и на его лице было выражение некоторой растерянности. Смазалось. Тяжелый молот, которым он поигрывал всю дорогу, с лязгом повис в петле из цепи, закрепленной на кованом поясе, и владелец его гулко ступая, направился к навершию ромба. Что-то проскрипел стоящему во главе строя, тот нехотя скрипнул в ответ. На что Саукарон слегка отшагнул и с размаху врезал ему по голове кулаком. Покритикованный командир воспарил и, преодолев пару шагов по воздуху, грохоча доспехами обрушился на землю.

Саукарон опять что-то рявкнул. По строю прошла рябь. И уже просто две шеренги стояли на месте свирепого, готового к прыжку, ромба. Такая вот дисциплина.

Рудокоп повернулся ко мне.

— Где мой брат?

— Хамыц, Саурона куда дели?

— Ха, вон на носилках лежит за нами, — мотнул назад подбородком певун. — Что, не будут его наказывать?

— Нет.

— А нас убивать?

— Нет, — сурово глянул на пытающегося подняться Саукарон.

— Ты веришь этому человеку, старший?

Ответить я не успел.

— Верь ему, достойный Хамыц, — на носилках сел Саурон.

Вот же здоровье бычье. Осунувшийся, бледный как смерть. Но живой. Попытался встать, но со стоном завалился обратно.

Саукарон рявкнул, и четверо направились к раненому.

— Что, отдаем, старший?

— Отдаем.

— Пусть берут, — кивнул маленькому отряду Хамыц.

После того как процессия с раненым скрылась в недрах горы, ко мне подошел Саукарон.

— Будь гостем в наших чертогах.

— Боюсь, что не смогу воспользоваться вашим гостеприимством. Мы торопимся. Очень торопимся. И только из-за твоего брата решились сделать такой крюк.

— Куда ведет тебя дорога?

Не думаю, что имеет смысл скрывать.

— В Замок Шарм'Ат мы спешим. Есть причины думать, что некоторые гости лорда недоброе задумали.

Саукарон задумался.

— По земле твоя дорога займет четверо суток, а нашими путями ты достигнешь окрестностей Замка Шарм'Ат уже к полудню завтрашнего дня. Даже если наши мастера осмотрят ваше оружие, а вы вкусите пищу в наших чертогах, больше времени не уйдет.

Отказываться от такого предложения было просто глупо, и я уже повернулся, чтобы дать новую вводную своему немногочисленному, но грозному воинству, как был остановлен вопросом.

— Кто отомстил уязвившему моего брата?

— Я. — А чего зря скромничать.

Он протянул руку.

— Моя благодарность.

Я с опаской принял рукопожатие. Но руку мне не раздавили.

А в полдень следующего дня отдохнувшие кони вынесли нас из мрака подземелья под веселые теплые лучи солнышка. Улеб поднял руку и указал нагайкой на скальную громаду:

— Долина Шарм'Ат.

Я ошалело закрутил головой. В той стороне, куда указывала плеть, не было никакой долины. Напротив, в небо вздымались отвесные скалы. Хотя, впрочем, и скалами это назвать было трудно. Стены. Абсолютно циклопических размеров стены. Природа, конечно, большая затейница, и можно было бы предположить, что это ее шаловливых ручек дело, но… Не помню, упоминал ли я прежде, что гористая часть земли Шарм'Ат весьма напоминала Карпаты. Такие же пологие округлые горушки, покрытые уютными лесами. Не строгим строем колючих елок или сосен, нет. Мягким разноцветьем листвы. И тем более странно было увидеть вдали огромный скальный массив, который в приглушенном свете пасмурного, готового разразиться очередным мелким дождичком дня нахально блистал искристо-снежной белизной.

Несли эти скалы на себе некий оттенок чуждости. Я как-то упоминал, что детство провел в горах, и могу с известной долей ответственности сказать, что вода, ветер и время вытворяют с камнем такое, что никогда не приснится никакому дизайнеру, даже во снах, навеянных канабисом. А свет? Когда лучи солнца вдруг высвечивают на угрюмой серой громадине склона то профиль красавицы, то скачущего всадника, то голову оленя. И попытайся разглядеть это в любое другое время. Вряд ли получится. Эти огромные камни умеют хранить секреты своих красот.

Только иногда показывают краешек, жадюги. И потому нередко бывало, что приходилось тратить полдня, чтобы посмотреть на гордую башню, упрямо торчащую на отвесной скале. Только вблизи оказывалось, что нет никакой башни.

— Какая же это долина?

— Подъедем — увидишь, — рокотнул из-под страшненького забрала шлема Улеб.

Не пожадничали родственнички Саугрима, одарив всех моих спутников полным доспехом из кожи огнистого змея. И теперь наш маленький отряд блистал мрачной чернотой лакированных одеяний. Правда, подаренные шлемы все предпочли убрать в седельные мешки. От греха подальше. А то пять таких харь одномоментно у кого хочешь неспровоцированный всплеск агрессии вызовут. А уж у стражи, да в свете последних событий, так совершенно однозначно.

Одарили нас щедро. Кроме комплектов оборонительного вооружения Калману и Улебу вручили по превосходному мечу и небольшому металлическому щиту. Причем Хушшар получил столь любимый его соплеменниками слегка изогнутый клинок, а латник — прямой. Судя по их по-детски счастливым лицам, подарки были весьма. Вы свои ощущения помните, когда вам первый велосипед подарили? Внешне весьма похоже.

Высокую Сестру и меч Хамыца рудокопы разве что не обнюхали. Один пару раз лизнул, я точно видел. Лизнул и покатал слюну во рту, как если бы пробовал очень редкое и дорогое вино. А мечтательное задумчивое выражение на его грубо вытесанной физиономии надо было видеть. Но новый меч Хамыцу этот дегустатор все же преподнес. Как же, один из спасителей дорого Саугрима! И лицо нашего певуна после проведения тестирования тоже надо было видеть. Они долго потом о чем-то шептались, после чего Хамыц подарил рудокопу свой кинжал, больше похожий на маленький меч. За что ему тут же было презентовано нечто весьма похожее, но украшенное сложной вязью гарды.

Баргулу вручили лук и стрелы. В этом оружии я разбираюсь ну очень слабо. Но восторженный танец, который исполнил флегматичный степняк, указывал на серьезную ценность преподнесенных предметов. Так что щедры оказались подземные рудокопы. Щедры. Несмотря на тщательно декларируемое местными жителями скопидомство. А секира, дополнившая его вооружение, вызвала восторг уже у меня. Если знаком с оружием под названием секира, очень трудно в приложение к нему использовать определение «изящная». Но в данном случае прежний опыт оказался ошибочен. На нетолстой, красиво изогнутой рукоятке, выполненной из какого-то, как выяснилось впоследствии, очень крепкого рога, красовалось не очень-то и широкое лезвие с вытянутым верхним краем, позволяющим колоть так же легко, как и рубить. Сквозные прорези делали и без того нетяжелое оружие еще более шустрым, а изящный четырехгранный чекан вполне мог посодействовать там, где лезвие могло вдруг оказаться бессильным. А если бы вы слышали, как орал Баргул, размахивая этой штукенцией, то вы, как и я, серьезно усомнились бы в том, что подарок этот не нанес серьезного ущерба его психическому равновесию, не устоявшемуся, подростковому.

Мне домовитые хозяева первым долгом растолковали рыночную стоимость добытой при моем непосредственном участии твари. И пояснили, что кожа его и череп, столь восторженно оцениваемые наземными экспертами, составляют едва ли сотую часть ценности заполеванного экземпляра. Судя по всему, это было проделано с целью пресечения впадания меня в ненужные амбиции. Выяснилось, что основная проблема в охоте на эту деятельную, весьма подвижную тварь заключается в том, чтобы, во-первых, оказаться в нужное время в нужном месте (заслуга моя в чем оказалось бесспорной), а во-вторых, зверюгу надо было своевременно заметить, что также было проделано вашим покорным слугой, и, в-третьих, своевременность моего вопля заключалась в том, что успел я его издать в тот момент, пока змеюка не вышла из проплавленной ею дырки целиком. Иначе вся энергия, которую тварь затрачивала на пробурение своего пути, могла обрушиться на наш отряд. О последствиях этого я не спросил, но, судя по выражению лица Саукарона в момент изложения этой перспективы, жизнеутверждающего характера они не несли.

Так что доля моя оказалась весьма значительна. В качестве гонорара мне было продемонстрировано изрядное количество небольших дисков зеленоватого металла и затем прочитана лекция о:

а) порочности разгульного образа жизни, так любимого человеками и влекущего необоснованные финансовые траты;

б) неразумности безоборотного хранения денежных средств, столь присущего легкомысленным человекам;

в) могутности и непоколебимости подземной экономики, для динамичного развития которой требуются постоянные денежные вливания.

По отношению ко всем трем пунктам речи мной было проявлено активное одобрение, выразившееся в рукоплесканиях и топаньях. Свистеть, как упоминалось выше, я не умею, поэтому от звукового сопровождения отказался.

Мне даже показалось, что Саукарон был несколько разочарован моей сговорчивостью и понятливостью. Затем он мне выдал десять толстых монет странного золота с зеленоватым оттенком, покрытых сложной насечкой, и сообщил, что это весьма значительная сумма.

— Ты теперь не только мой родич, — родичем я был объявлен немедленно после признаний в том, что своей мощной рукой покарал покусившегося на жизнь и здоровье Саугрима, который, как выяснилось, в местной иерархии занимал не самое последнее место, скорее наоборот, — но и компаньон. А поскольку жаждешь ты в Замок Шарм'Ат попасть, то не должно тебе выглядеть, как бродяга.

Обидно, понимаешь. Все это время я считал себя этаким щеголем, и тут какой-то шахтер именует меня бичом.

Обижался я недолго. Ровно до тех пор, пока не понял, что Саукарон имел в виду, говоря «как должно». Правда, бич.

Не специалист я в шикарностях. Дома как-то костюмами обходился. Ну цацки золотые, часы швейцарские. А здесь… на одежке, в которой мне надлежало, как должно, выглядеть при дворе лорда Шарм'Ат, шитья золотого, камешков разноцветных было столько, что известный нам кутюрье Валентин Юдашкин, тоже не слабак по части разукрашивания одежек, от зависти, наверное, бы удавился. И что самое милое, красота эта была из кожи того самого огнистого змея изготовлена, что не только ценность ее увеличивало, но имело и абсолютно прикладной характер.

Да и повседневную одежду мне выдали, скажем так, другую. Вроде все то же, но была какая-то неуловимость. Та самая, что костюм от Лагерфельда костюм от Тома Клайма отличает. И сапоги поудобнее, и штанцы поприхватистее, и рубашечки разноцветные, вроде не кожаные. На мой невысказанный вопрос он утвердительно качнул тяжелой головой.

— Не кожа. Но по крепости не уступит — волокно каменное, а на ощупь совсем ничего. На хороший шелк похоже. Это все от семьи. А это — от меня. В благодарность за брата. Его когда-то на человека делали. Давно. Так давно, что человеки и не вспомнят. Тебе, думаю, в самый раз будет, — и протянул странно пегого цвета френч с высоким стоячим воротом, пуговицами по левой стороне груди. Такие мундиры, наверное, до революции носили. Хотя нет. Вспомнились фотографии папы в молодости. Он после училища с товарищами сфотографировался. В чем-то весьма похожем. — Надень.

Надел. Сначала показалось — тесновата. Потом обмякла и повисла на плечах. Застегнул. Удобно. Не жмет. Не трет.

— Это доспех. Лишь оружие вагига сможет пробить его. В руках вагига. И то не всякого. А то брат все переживает — кирасы на тебе нет. Этот доспех от всего защитит.

Еще моего нового родственника весьма опечалило известие о ранении Тиваса. Проворчав что-то нелестное о легкомысленности моего гуру, он выдал мне черную мантию, тоже какого-то каменного шелка, и наказал обрядить в неё великого мага.

— Потому как чую я, деяния великие вам предстоят. А героизм, он защиты тела должной требует.

Отдохнувшие кони несли нас к белоснежному сиянию скал. Они росли и росли, вздымаясь под самые тучи. Дружище Тивас был совершенно прав, когда говорил, что долину эту некий вагиг создал. Потому что сказать об этом величественном сооружении «построил» просто не поворачивался язык.

Сначала меня несколько беспокоило полное отсутствие патрулей, а ведь должны были они присутствовать. Ввиду-то крепости.

Только по мере приближения к величественному сооружению до меня стало доходить, насколько оно циклопично. Я, конечно, поинтересовался у Улеба, где же патрули, и был немедленно просвещен, что в сердце земли Шарм'Ат нет необходимости в дозорах. Тем более что долина Шарм'Ат неприступна.

— Замок Шарм'Ат?

— Нет, долина, — награжден был я удивленным взглядом, — ведь от стен этих до замка еще четверть дня пути.

Теперь наступило время удивляться мне. Я ведь был совершенно уверен, что вижу перед собой стены замка, а это просто внешний заборчик. Нисебе чего.

А тем временем кони донесли нас уже к подножию. Хорошо все-таки иметь в отряде проводника. Улеб вывел нас к дороге, что пологой линией вела к величественному водопаду, дающему начало весело бегущим по камешкам речке. Весьма-таки полноводной. Бурной такой водной артерии.

Стены, как уже упоминалось, были совершенно белоснежны. Нет. Не сложены из камня. Казалось, их отлили. Из чего? Как называется этот минерал — я даже не предполагаю. Больше всего своим мягким бело-голубоватым светом он напоминал камни, которые в далеком детстве мы с друзьями собирали в пойме Терека. У нас они назывались странным словом «сверкачи». Да собственно, ничего страшного, они ведь действительно при ударе друг о друга выбрасывали богатые снопы искр. Сверкали. Единственным, с нашей точки зрения, минусом было то, что, высохнув, красивые камни теряли часть своего очарования и, лишившись волшебного голубого оттенка, превращались просто в округлые голыши белого мрамора.

Тот, кто воздвиг эти стены, тоже, наверное, в детстве переживал о потерявших очарование белых камнях. Поэтому по бледно-бледно-голубым, неестественной крутизны отрогам, не бурными, но частыми ручейками скатывалась вода, делая несанкционированный подъем совершенно невозможным.

Званых гостей автор строения совершенно не собирался утруждать, и дорога шла не круто, почти не утомляя лошадей. Стены были совершенно монолитны, но создатель их все же заставил ехать нас правым боком к блистающим белизной стенам. Подчеркиваю, бойниц видно не было, но не оставляло меня чувство, что они есть. Неуютное, должен отметить, ощущение.

Снизу не было видно (опять какой-то обман зрения, да и неудивительно, блестел камень так, что слепило глаза), но дорога упиралась в каменную же башню, и как-то странно совсем не казалось, что она кончается. А все потому, что неведомый архитектор совсем не был сторонником напрочь функционального японского дизайна. Путь наш лежал прямо в распахнутую пасть здоровенной драконьей башки, изваянной с большим натурализмом. Странное украшение торчало прямо из ревущей бахромы водопада. Так, что наблюдали за долиной. Наблюдали.

— И сколько же таких штуковин украшает эти милые стены, дружище Улеб?

— На такие вопросы, достойный яр, отвечать я не уполномочен, — ответил наш верный соратник. Нет, не ответил. Отрезал. Вот такие милые расклады.

Сзади раздался негромкий… Шелест? Да, пожалуй. Я оглянулся. И оторопел. Часть дороги без грохота и скрежета уходила в склон, оставляя такую пропасть, что на коне, пожалуй, не перескочишь. Ну а без коня… Суперолимпийским чемпионом надо быть.

Веки драконовых глаз слегка дрогнули. Я, грешным делом, струхнул. У этого извращенца-вагига вполне хватило бы ума сюда башку настоящего дракона всобачить. Плюнет сейчас огнем. Сомневаюсь, что доспехи из кожи огнистого змея должный уровень огнеупорности смогут обеспечить. И все, конец всем проблемам. Можно отдыхать с кифарой. Хотя сомневаюсь, что смогу отсюда в рай попасть.

Как выяснилось, ответ на этот вопрос именно в этот день мне получить было не суждено.

— Мне не нравится эта голова, — сказал Хамыц, сопровождая свои слова скрипом натягиваемого лука.

— Не надо, — остановил его Улеб, — а то щас харкнет огнем — одни головешки останутся, — подтвердил он походя мою догадку.

Но плеваться в нас не стали.

— Назовитесь, — рокотнуло под сводами башни.

Я уж вознамерился представиться, но меня опередили. Вперед выехал Хушшар.

— Калман, из Семьи Фынайбах, по праву Слова требует встречи с господином земли этой лордом Шарм'Ат, — торжественно проговорил он, подняв левую руку. Рукав опал, открывая синий витой браслет, который заблестел. Такая вот многофункциональная штуковина.

— Ты узнан, — рокотнуло в ответ. — Кто спутники твои?

— Саин, сын Фаразонда, яр Вольного отряда. Воины его — Хамыц, умелец копья, и Баргул, умелец лука. Латник Улеб гоарда кавалера Андрия.

— Улеб знаком Стенной Страже. За остальных поручишься ли?

— Да. Поручусь.

— Проезжайте.

Так вот просто все.

И мы въехали в пасть дракона. И не встретилось нам никаких кошмаров. Нормальный туннель. Ровный, гладкий, хорошо освещенный. И с потолка не капает. А ощущение взгляда настороженного, прицеливающегося не пропадало. Неуютно, наверное, чувствовали себя командиры серых сотен, когда к лорду в гости попадали. Интересно, чем им их фольварки казались. По мне, так сортирами. По стенам туннеля, играя, бежал странный растительный узор, расцвеченный разностью камня совсем не столь белоснежного, как снаружи. Напротив, богатство цветов наводило на серьезные сомнения относительно психической полноценности создателя, столь причудливо переплетались оттенки и узоры. И непонятно было, где заканчивалось каменное кружево и начиналось цветовое буйство, так умело закрутил, сплел незнакомый мастер каменные скрижали, рисунок и полутени, что прятались в камне. С таким и не приходилось мне сталкиваться. И если бы что-то подобное кто-нибудь создал в моей родной реальности, то отбоя от посетителей не было бы. Прекрасно. Восхитительно. Замечательно. Восторг, да и только.

Невероятно, но странные эти изображения, казалось, сдирали с души налет поднакопившегося за последнее время пессимизма, непонятным образом вселяя надежду в светлое, так сказать, будущее. Такой вот туннель психологической разгрузки.

Ехали мы долго, минут двадцать-тридцать, и когда выбрались на свет Божий из такой же головы, я ахнул. С наружными стенами местный дизайнер решил не мудрствовать, весьма навязчиво вбивая каждому в подкорку мысль о невероятном величии и чистоте помыслов местных обитателей, зато вот на внутренних порезвился всласть. Каменные жилы всех цветов и оттенков переплетались в столь странной хаотичной сложности, что каждый кусок этих стен можно было разглядывать часами, пытаясь понять суть этой странной нечеловеческой гармонии.

От примороженного созерцания меня вырвал дружеский шлепок по плечу.

— Удивись, алдар!

Удивляться было чему. Посреди гигантского поля высокой изумрудно-зеленой травы, украшенной многочисленными рощицами деревьев с неестественно круглыми кронами, высился замок. Нет, Замок. Величественно-строгий, как готический собор. Карнавально-веселый, как плод фантазии диснеевских мультипликаторов. Угрюмый воин-крестоносец. Карнавал в Рио. Печаль разлуки. Радость встречи. Вы поняли что-нибудь из этого бреда? Я тоже.

И он был огромен. Даже отсюда. В четверти дня пути. Странной игрушкой, добрым, но готовым немедленно швырнуть огнем драконом нависал он над долиной. Но не подавлял ее. Ласковой струей растекся среди сокровищ. Невероятное строение невероятного мастера. И как этот лорд здесь жить-то не боится? И тут дракон мне подмигнул. Иди сюда, дурашка, поиграем. Ха-ха. Я на всякий случай закрыл глаза и потряс головой. Похоже, удары по голове сказались-таки. Тихо шифером шурша, крыша едет, не спеша. Нет, спеша. Не едет, мчится просто. Такая вот подвижная крыша.

— Что с тобой, брат? — оторвал меня от шизования голос Хамыца. — Ты зачем-то совсем белый стал.

— Станешь тут, — проворчал в ответ, — поехали.

Тивас

Великий Маг и Колдун, поморщившись, почесал грудь. Заживало. Вовремя до Замка добрались. И организм умный помог. И алое зелье Хушшар, которое сам им подарил. Совпаденьице.

— Затем, друг мой, вы делаете полушаг с оборотом и, уводя секиру противника, цепляете его за шею. Вот так, — серебристое крыло Брунгильды со скрежетом скользнуло по высокому стальному воротнику Эдгара, — довершаете оборот, и недруг ваш лишается головы. Вы видите, как изящно все и убедительно, — поучал оруженосца Унго. — И совсем не надо делать столь страшное лицо и издавать ужасающий рев, подобно пещерному медведю. И ваши слюни… Недостойно также умелого окола столь непочтительно размахивать благородным оружием.

— Дак, господин…

— Не дак, а так, отважный друг мой. Вы ведь воин и соответственно вести себя должны благородно. Понимаете?

Эдгар угрюмо молчал, мрачно сопя. Он еще не окончательно оправился от низвержения с лошади, которое нормального человека уложило бы в постель на многие месяцы. Однако от столкновения с ним и в столь плачевном состоянии Тивас уклонился бы со всей ответственностью и решительностью.

— Понятно задал я вопрос? — продолжил педагогические экзерсисы Унго.

— Понятно, господин, — тяжко вздохнув, ответил богатырь.

— Читали ли вы книгу, что преподнес вам достойный клирик?

— Читал. — Лицо великана перестало быть столь мрачным. — Дюже хороша та книжка.

— Эдгар, — страдальчески закатил Унго глаза.

Тот тяжело вздохнул. Наморщил лоб.

— Очень хорошая книга, господин.

— Браво, друг мой. Ну разве он не образец для подражания, достойный клирик?

Сергей Идонгович, осмотрев пунцового от долгожданной, но абсолютно неожиданной для поощряемого похвалы, важно кивнул головой.

— Несомненно.

Эдгар покраснел еще больше и, опустив голову, сознался:

— Мне магистр Граик помогает.

Унго рассыпался в благодарностях.

— Вы так внимательны к моему воспитаннику, магистр. Примите же изъявления благодарности.

— Право не стоит, — приподнял в салюте бокал Граик. — Заниматься с этим юношей одно удовольствие. Не ожидал встретить в столь могучем теле ум насколько цепкий, настолько и острый. Да и должен же я приносить хоть какую-то пользу, — продолжил он, слегка поморщившись.

Магистр еще не совсем отошел от последствий ранения и большую часть времени пока проводил в кресле, укутанный в одеяло заботливым Эдгаром. С удовольствием почитывал он книги из богатейшей библиотеки, обнаруженной в выделенном для проживания уютном особнячке, стыдливо прячущемся в гуще кудрявой рощи. В этом особнячке и пребывала порубанная часть гоарда под домашним арестом, весьма, надо заметить, приятном. Хотя спутники их и были немедленно отделены, лорд Шарм'Ат пока не удостоил своего давнего знакомца, Великого Мага и Колдуна, аудиенции. Уход, питание и медицинское обслуживание осуществлялись по самому высокому разряду. Только вот покидать симпатичную рощицу сугубо не рекомендовалось. Причем рекомендации озвучил кавалер Андрий.

— Вы ведь преступник Короны, друг мой, — смущенно сообщил он тогда.

Так вот и бездельничали они уже почти неделю.

— Перестаньте, друг мой, — успокаивающе поднял руку Унго, — рана ваша почти затянулась, и хотя вы потеряли много крови, дело явно идет на поправку. Пейте побольше красного вина с медом и скоро вы сможете порадовать нас своим высоким мастерством.

— Да уж, — с явным отвращением глянул на бокал в своей руке Граик, — не скоро я смогу посмотреть на вино с удовольствием. Никогда ведь и подумать не мог, что так может надоесть даже аргосское.

— Кто-то скачет, — пробасил вдруг Эдгар.

Действительно, из глубины рощи раздался стук копыт, накатился частым галопом, и, резко осадив коня, перед болящими предстал кавалер Андрий. Легко спрыгнул на землю и, раскинув руки, направился к собеседникам.

— Друзья мои, — еще издалека заголосил, — как рад вас видеть я в добром здравии.

Тивас мог поклясться, что за искренней радостью, украшавшей благородное лицо, таилась… Озабоченность?

Пережив обряд обнимания и усадив гостя в кресло, он поинтересовался:

— Какие-нибудь новости, друг мой?

— Вы совершенно правы. Новости. И неплохие. Ушедший в погоню отряд догнал злоумышленников и выбил начисто.

— Совсем начисто?

— Абсолютная победа.

— Могу ли я побеседовать с гонцом, доставившим столь приятную весть?

Кавалер на время задумался.

— Думаю, это можно будет устроить.

Ваттард из Дома Седого Журавля

К костру вышли трое в балахонах Пятнистой Пехоты.

— Дозволь, дрангхистар.

— Вы гости моего костра.

Трое присели на корточки. Самый крупный отбросил капюшон. Крепкое лицо с крючковатым носом, чуть выкаченные глаза, резкий шрам тонкогубого рта.

— Говори, Захад.

— Я привел их, дрангхистар.

— Где мои воины?

— Там же, где и мои. Они остались отсекать погоню. Небесные Отцы послали им хороших врагов.

— Хороших, — эхом отозвался Ваттард. — Расскажи, как было.

— Я не видел. Уводил этих.

Дрангхистар вбил тяжелый взгляд в пришедших с крепышом.

— Это они?

— Да.

— Покажите ваши лица.

Двое согласным движением откинули капюшоны. Он едва сдержался, чтобы не сплюнуть. Вроде лица как лица, а противно смотреть на них. Гадко. Огнем их жгли, что ли?

— Вам придется доказать, что ваши жизни стоили гибели моих воинов.

Старший легко выдержал тяжелый взгляд.

— Мы докажем, дрангхистар. Все нужное с нами. Твой посланец позаботился.

— Идите. Скажете, когда будете готовы. Захад, задержись.

Привставший было крепыш опять опустился на корточки.

— Не думай, что я неблагодарен. На, возьми, — протянул недлинный изогнутый клинок с внутренней заточкой. — Любой доспех берет.

Тот задумчиво покрутил подарок, не торопясь, сунул за пояс.

— Мои все там остались. Я о чем думаю. Не слишком ли хороших врагов послали нам Небесные Отцы? Я брал с собой лучших. Ни один не догнал.

— Ты устал. Иди, отдохни.

И долго смотрел в огонь.

— Эй, кто там?

В бликах костра проявилась рогатая тень.

— Позови этого старого кречета.

Ждать пришлось недолго. Сухопарый старик легко опустился на корточки. Вот же зверь старый. С оружием вообще не расстается. И спит, наверное, с ним.

— Говори.

— Хорошие кордоны кругом. Крепкие. Из этих, синих. Удальцов моих взяли. Удивились. Или недостаток в чем? Скажите — пришлем. А в долине звери дикие. Чужих не любят.

— Хорошо пробовал? — спросил больше для очистки совести.

Старик хмыкнул, кольнул взглядом.

— Только дочь твою пропускают. Когда сын лорда приезжает.

— Это ты хорошо углядел. У нее и спросим. Иди. Скажи, чтобы дочь мою позвали.

Опять уставился в огонь. Тоски уже не было. Злость грызла изнутри. На арфанов, сволочей, на лорда, что победил, а теперь в гостях держит. Хороший хозяин, не вырвемся.

На плечи легли узкие ладошки.

— Ты звал, отец? Я пришла.

Накрыл ладошки своими руками. И ушла злость, спряталась. Хорошая дочь у него. На мать свою похожа. Та тоже хорошая. Была. В схватке с берсами погибла. А с этой что будет? Захотелось плюнуть на все и прогнать девчонку к стройному сыну лорда. Хороший мужчина. Хороший воин.

Нельзя. Племя выше. Честь выше.

— Садись, говорить будем.

Обошла, на секунду прижавшись, и так нежна была мимолетная ласка, что защемило сердце, присела на корточки и, как отец, в огонь уставилась, улыбаясь, довольная. Губы пунцовые, припухшие. Выросла дочь. Мужа ищет.

— Он нравится мне, отец, — первая сломала молчание. — Он другой. Не такой, как наши. Как ты. Добрый. И сильный. В наших только сила живет, — тяжело вздохнула. Черты лица отвердели. — Через четыре дня лорд соседей ждет. Хочет тебя лордам представить. А Он, — так и сказала, с большой буквы, — желает отцу меня представить и меня у тебя просить. — Губы дрогнули, глаза повлажнели; казалось, заплачет, бросится на шею. Сдержалась. Воин. — Пойду я, отец, — тряхнула буйной шевелюрой, поднялась. Вдруг опять присела, положила руку на колено, на котором столько каталась в детстве. — Не думай, я все понимаю. Честь выше. — Губы опять дрогнули. Резко встала. Ушла.

Вот и решилось все.

Через четыре дня.

Четыре дня.

Четыре.

Пушистик

На инкрустированном самоцветами мраморном столе деятельно подпрыгивал мохнатый зверек, взмахами смешных маленьких ручек живописуя свой рассказ.

— Я испугался и в воздух завернулся, и меня никто-никто не видел, даже мой новый добрый братик. А он такой сердитый был, что про меня и забыл совсем. — Розовый пятачок грустно сморщился. — Я его боялся даже. Он весь-весь красным светился, обжигал. Я на коника сел. Коник добренький такой. Братику не сказал ничего. Долго-долго скакали. А потом догнали этих страшных с рогами. Они нас и не испугались вовсе. Подраться хотели. Только мой новый добренький братик с ними не дрался. Бегал от них, а дяденьки Хушшар в них стрелы бросали. А потом моему братику играться надоело, и он на рогатых напал и всех-всех убил. Я высоко летал, видел. Только еще совсем сначала от рогатых столько убежали, — и поднял три розовых пальчика, — а коников столько было, — и поднял четыре, — а зачем им лишний коник нужен был, не знаю, — опять грустно сморщился. — Только я братику не сказал. Занят тот был сильно. Эти рогатые, что меня злым железом ударили, за ним все гонялись, тоже, видно, железом ударить хотели. А он не дался, всех побил.

— Пушистик, а наших много пало? — спросил лорд.

— Ой, много.

— Ты вспомни.

— Больно мне, тут вот больно, — стукнул маленьким кулачком по груди. — То ведь дядьки Хушшар были. Они вместе с новым братиком рогатых били.

— А дядек Хушшар много ли с братиком осталось?

— Столько, — показал он опять три пальчика. — Двое добычу и девчонку увели. А один с братиком поскакал.

— Какую еще девчонку?

— Хорошую, — насупился вдруг Пушистик, — она меня почуяла и не испугалась. Даже воздух, в который я завернулся, погладила.

— Да откуда она взялась?

— Так с боя ее взяли. Ее мой братик с молодым Хушшар заженил. Вот какой хороший, — и зачем-то сердито блеснул глазенками.

— Хороший, хороший, — успокоил его Тивас. — А с братиком твоим кто еще поскакал?

— Друзяки его, — обрадовался Пушистик. — Большой, который поет всегда, и маленький, он тоже добрый, всегда орехи мне давал, если у братика не было. Еще Улеб с ними.

— Наши друзья живы, — гулко обрадовался Унго.

— А куда они поскакали?

— Рудокопа раненого до отнорка довезти. А потом сюда. Братик говорил, торопиться надо. Сердился очень, что те трое, что от рогатых ушли, сбежали. А про меня забыл совсем.

— Не забыл он, пушистый братик, расстроился.

— А я умный, подумал, домой бежать надо. Рассказать все. Умный ведь, правда?

— Умный, — накрыл его длиннопалой ладонью лорд. — Самый.

— Правда?

— Правда.

— А братик и не похвалил меня. Позабыл, — печально нахохлился.

— Он тебя похвалит, — вмешался вдруг молчавший доселе Эдгар. — Приедет и похвалит. На вот, лучше орешки поешь, — протянул свою лопатообразную ладонь, на которой горкой громоздились очищенные ядрышки.

— Ой, все мне? — Глаза малыша радостно вспыхнули.

— Тебе, тебе.

Пушистик прыжком переместился к богатству. Задрав головенку, глянул в глаза великана.

— Ты добрый. Я чую. А правда, похвалит?

— Конечно.

— Пойдем, я тебе вишенки вкусные покажу. Вкусненькие-вкусненькие.

Эдгар взглядом попросил разрешения у Унго.

— Конечно, друг мой, сопроводите нашего гостя. Да и мы, пожалуй, пойдем, магистр. Думается, вождям надо поговорить.

Тивас

Тивас задумчиво смотрел вслед уходящим. Так странно. Долго, очень долго он здесь прожил и, не потеряв душевного тепла, все же привык видеть во всех лишь фигуры на огромном шахматном поле. А вот на тебе. Вроде и недавно знает он этих людей, а привязался. Привык? Нет. Полюбил.

— Что ты думаешь обо веем этом, Тивас? — прервал его раздумья голос лорда.

Пришлось помолчать, обдумывая ответ.

— Эти трое среди рогоглазых. Уже. Значит, скоро нападут.

— Добро.

Тивас удивленно посмотрел на лорда.

— Через четыре дня я жду гостей. И не смогу не пригласить этого, как там его… Дрангхистара. И позор мне будет, если не впустят в замок его гоард.

— Ты рискуешь, Рудольф.

— Лорды не объявят харам, не убедившись в двуличии Блистательного Дома. А лучшего доказательства не отыскать.

— Ты рискуешь, — повторился Тивас. — Ведь неизвестно, как много войск они смогут протащить сквозь дымные врата.

— Неизвестно, — задумчиво протянул лорд. Помолчал. И вдруг весьма лукаво усмехнулся: — А ведь знаешь, мастер, мне есть чем удивить даже тебя.

— Еще какие-нибудь пушистики?

Лорд ответил странным взглядом.

— Еще какие-нибудь пушистики, — повторил.

Ваттард из Дома Седого Журавля

— Сколько людей ты сможешь провести сквозь дымные врата? — спросил Ваттард у арфана.

— Все зависит от того, сколько у меня будет времени.

— Немного. Ведь много нам никто не даст.

— Не менее двух отрядов, подобных твоему.

Ваттард помолчал.

— Останешься у врат, скажешь пришедшим держать оборону и держать врата как можно дольше.

— А сначала?

— А сначала у тебя будут люди, но немного. Захад, сколько твоих?

— Три малых кабана.

— Это сколько?

— Шесть десятков.

— Оставишь один. Прикроешь их. Сам со мной пойдешь.

— Да.

— Мараг.

— Здесь я.

— В Замок лорда со мной пойдешь. Самых лучших с собой возьми.

— Сколько?

Ваттард усмехнулся.

— Как лордов нас с тобой зовут. Пять десятков в гоард соберешь.

— Куда?

— Пять десятков с собой возьмешь.

— Понял.

— Я возьму всех своих родичей. Нам главное за ворота зацепиться. Когда откроем, не медли, Каур. Задержишься — вырубят нас. И Замок не возьмем. Когда в гости пойду, — усмехнулся, — за меня рог дрангхистара возьмешь.

Массивный пожилой воин с достоинством кивнул.

— Спросить кто хочет?

Промолчали.

— Идите.

Лорд Шарм'Ат

В дверь тяжело стукнуло.

— Да!

Неторопливо вдвинулся тяжелый, как глыба, закованный в неподъемный панцирь рудокоп.

— Кавалер Онфим.

— Пусть зайдет.

Мощная голова склонилась. Показалось, с каменным скрипом.

Вбежал Онфим. Мальчишеские черты лица заострились. Построжели.

— Они говорили, господин наш.

— О чем?

Рассеянно выслушал недлинный рассказ.

— Мы нападем на них, господин наш. — Мальчишка грозно раздул шею.

— Беги, сынок. Не забивай себе голову.

Саин

Опасения в отношении пленения возникли у меня с того самого момента, когда в гостеприимной долине Шарм'Ат выехала нам навстречу группа встречающих. Кстати, насчет «навстречу» я погорячился. Нас окружили. Причем отнюдь не пионеры. Когда мы сравнялись с симпатичным, совершенно сказочного вида замком, на который, я признаюсь, засмотрелся, за спиной раздался мерный топот, и дорогу перегородила двойная шеренга Белой Пехоты. Серьезные такие ребята. И пока мы разевали рты от удивления, ну как же — союзники, из ворот замка выкатился небольшой такой отряд конных латников. Человек двадцать. Руководил ими незнакомый усач, настроенный причем весьма решительно.

— Приветствую вас в Долине Шарм'Ат. Николло конт Ранин, честь имею, командир охраны малого предела. Стражи прохода сообщили о вас, назвали ваши имена, и я посчитал своим долгом встретить старых друзей и новых союзников.

— Извините, вы всех так встречаете? — счел необходимым полюбопытствовать я, указав на перегородивший дорогу строй Белой Пехоты.

— Война, — индифферентно информировали меня в ответ. — Теперь же прошу вас представиться вторично.

Спорить не хотелось, потому как кто их знает, какие у них законы военного времени. Времени все это заняло ну совсем немного, тем более что Улеб руководству был хорошо знаком, а Калману оказалось достаточным продемонстрировать браслет. Идентификация нас троих заняла несколько больше времени, но поскольку наши спутники за нас поручились, а имя мое вызывало у офицера хоть и смутные, но положительные ассоциации, результаты проверки были признаны удовлетворительными.

— Улеб, ты знаешь дорогу в казармы гоарда твоего командира. К твоим услугам, Калман, Палаты Верных Слову. — Вот как еще этих Хушшар называют. — Вас же, — повернулся он к нашей тройке, — проводят к отведенному вашему отряду поместью.

После этих слов я едва не рухнул наземь от удивления. Мало того что мы отряд, так нам еще и поместье выделили. Растем-с.

Дорога не заняла много времени. Провожатые были доброжелательны, но немногословны. И хотя мы особо не пришпоривали усталых коней, те, чувствуя скорый отдых, сами порой срывались в легкий галоп. А может, чувствовали наше нетерпение, потому как я, например, по ребятам соскучился. Вроде и знакомы недолго, а привязался вот. Странно, правда?

Уже скоро один из экскурсоводов указал плетью в сторону торчащей над кронами деревьев черепичной крыши. Затем, сообщив, что это и есть то самое выделенное нам поместье, сопровождающие откланялись.

Не помню, рассказывал ли я о том, что долина Шарм'Ат чудесно обустроена. Так что по лесным буреломам нам коней бить не пришлось. Минут пять небыстрого галопа по мощенной желтым камнем дороге, и перед нами открылось изящное строение явно не оборонительного характера. На широкой крытой веранде в креслах сидели Граик и Эдгар, причем последний водил своим толстенным пальцем по книге. Похоже, читал. Прежде я за ним таких талантов не замечал. Нет, но каков прогресс! Неделю, почитай, не виделись, а мужчинка уже по слогам читает. Способный такой. Да вот, как говорят: где прибудет, там и убудет. Раньше бы он, копыт стук заслышав, уже из-за щита бы на нас поглядывал, а теперь вот интеллигентно пронулил. Хотя нет. Жесткое лицо Граика еще больше построжело, и Эдгар взлетел с сидушки рассерженным медведем и прикрыл-таки и себя, и Граика своим гигантским щитом, не забыв при этом проорать: «Сюда, господин». А вот потом он нас узнал. Честно говоря, не ожидал от этого вечно меланхоличного великана такой бури эмоций.

Когда я спрыгнул с коня, он так радостно шарахнул в мое плечо ладошкой, что мне пришлось вторично взмыть в воздух. Все это сопровождалось громким воплем: «Господин!», от которого даже в полете закладывало уши. Затем перемещение в воздушном пространстве было прервано, и означенного господина обняли. Воздух из грудной клетки был выдавлен напрочь, ребра зашли друг за друга. Они даже не хрустели. Взвизгнули так, жалобно.

Пока я пытался отдышаться и вообще вернуть себя в сознание, Эдгар попытался проделать ту же процедуру с Хамыцем. Однако хитрый горец уклонился от дружеских объятий, явно осознавая их нездоровое радушие, и сам ухватил великана за ту часть организма, которая у нормальных людей именуется талией. Успешно так ухватил, потому как объятый вскоре стал издавать этакое придушенное похохатывание и достаточно вежливо предложил опустить его на землю. Утвердившись на ногах, он уже достаточно аккуратно, хотя и весьма радушно, приобнял Баргула и, разглядев свежий рубец на щеке, нахмурился.

— Кто… — начал было он.

Хлопок крепкой, как доска, ладони лучника прервал тираду. Эдгар обернулся и опять с довольной усмешкой сообщил:

— А могуч ты, брат Хамыц.

— Есть момент, — ответил тот почерпнутой у военного лидера, то есть у меня, сентенцией. А потом заорал: — Кто так друзей встречает? Вино где? Кушать где?

— Будет, все будет, — довольно захохотал Эдгар, непонятным образом обхватив всех нас троих своими веслоподобными ручищами, и поволок к веранде.

Граик не был столь громогласен, но видно было, что рад.

— Приветствую вас, — и церемонно всем поклонился. Бледен был Магистр, весьма бледен.

— Как твои раны? — спросил я.

— Я готов к выполнению любого приказа, — ровно сообщил он.

— В этом я и не сомневался. Раны как?

Граик гульнул взглядом:

— Лучше.

— Вы, Магистр, лучше садитесь, — заквохтал Эдгар.

— Лучше, говоришь?

Граик вскинул гордую голову.

— Да успокойся ты, — рявкнул я на него. — Я ему, понимаешь, радуюсь, а он мне сцены непоколебимости устраивает. Это что за отношение к непосредственному руководству?

У нашего Магистра чувство собственного достоинства в характере превалировало. Часто за счет других положительных качеств. Умения воспринимать юмор, например. Но тут, похоже, до него дошло.

— Извини, господин. Я тоже рад, — как-то робко протянул руку. Сжимать ее пришлось аккуратно.

Резная дверь с грохотом распахнулась. С трех раз отгадайте, кто это был? Отгадали. Унго.

— Брат мой, — и тоже обнял меня, хотя и не так смертоносно, как Эдгар, но тоже весьма чувствительно. Затем отступил на шаг и с лязгом грохнулся на колено.

— Аладар мой, — что значит военная кость. Службу знает, — за время отсутствия твоего происшествий не было. О новостях лучше Тивас доложит, — и с полушагом развернулся, пропуская нашего духовного лидера. А вот в нем преобладали элементы вождизма. Сказывалась долгая работа на руководящих должностях.

Он приветствовал меня крепким рукопожатием левую руку положил на плечо и, откинув величественную голову, глянул прямо в глаза и сказал:

— Наслышан о твоих подвигах. Рад.

Чему он был рад, понятно не было. Втравил человека черт-те во что и рад. Агент, одно слово.

— Прошу в дом, — продолжил играть роль радушного и в высшей степени благородного хозяина Тивас.

И тут мне показалось или на плече у него кто-то сидел?

— Пушистик? — громко хлопнул я себя по лбу. — Золотой ты мой! Нашелся!

В лицо пахнуло теплым ветерком, и кто-то сунулся мокрым носом под ухо.

— Ты что, мне правда рад? Ты что, скучал по мне?

А я уже схватил его и громко чмокнул в смешной нос. Еще раз и еще.

— А я думал, ты потерялся.

— Мы не теряемся, — сразу надулся маленький ворчун. — А что ты мне привез? В подарок, — уточнил он и смешно сморщил нос. — А орешки где?

Я протянул руку в сторону, и умный Эдгар щедро сыпанул в ладонь чищеные ядрышки.

Тивас

— Так что враги они, Сергей Идонгович, — заключил Саин свой рассказ.

— Просил же тебя, — попытался прервать Тивас его вечные юродствования.

— Прости, о Великий, но мы ведь вроде как одни.

— Мало ли.

— У тебя уже мания преследования, товарищ Маг.

Ну что у человека за привычка-то такая. Совершенно любое, самое серьезное дело в шутку обратить умеет. Вот и сейчас выжил, считай, что чудом, в бою лютом выжил. Да что там выжил. Победил. Ну почти победил. Упустил ведь черноплащников. Другой, возможно, жизнь бы положил. А этому все нипочем. Сидит. Шутит.

— И враги весьма серьезные, — построжал вдруг. — Отряд был небольшой, но совершенно универсальный. Причем явно не с бору по сосенке, а совершенно четко сыгранное подразделение. Функции и задачи распределены. Как они нас в первый раз раскатали — любо-дорого было посмотреть. Каркнуть не успели. В прямом столкновении они прошли нас, просто не заметив. Хотя в отряде нашем воины из гоарда кавалера Андрия присутствовали. Они, кстати, основные потери и понесли. Так что воины гоардов этим самым улаганам не очень-то соперники. И рассчитывать на их воинские таланты особо не стоит. Прямое столкновение — не выход.

— А Хушшар тебе как?

— Воины высшие. Но очень легко вооружены. И это не моя точка зрения. Калман, тот самый командир, очень сетовал на вооружение. Были бы, говорит, кольчужки покрепче, потерь таких удалось бы избежать.

— А сам как думаешь?

— Да понимаешь, зря мы с ними в бой ввязались. Могли бы и издалека выбить. Да только в какой-то момент переиграли они нас. Тактически переиграли. Когда мы с ними столкнулись, силы, пожалуй, равны были, ну тех все же малость поболе было. Так что сильны, сволочи. С учетом того, что Хушшар у вас тут самые крутые.

— А арфанов как упустил?

— Кого?

— Этих, в черных плащах.

— Никакой мистики. Вульгарно лопухнулся. Когда мы с Хушшар их достали, они решили отвлечь наше внимание боем, а сами злыдней и увели. Где они теперь? Даже предположений никаких нет.

— Здесь они.

— Как здесь?

— Так.

— Ну-ну. И когда же ты меня в свой хитромудрый план посвятить собираешься?

— А вот сейчас и посвящу.

Тивас помахал руками, проверяя защиту. Пробовали все же на прочность. Пробовали. Удивительно, совершенно другая модель магии. Ну если хотят, пусть послушают. И два фантома продолжили анализ геройствований Саина. А тот, не отрываясь, смотрел с огромным интересом.

— Знаешь, Тивас, ну вот никак привыкнуть не могу к твоим магическим упражнениям. Каждый раз как-то не по себе становится. Вроде ничего страшного, просто человек руками машет. А внутри жуть какая-то. Нет, не жуть. — Помолчал. — Как будто здоровенный кусок льда проглотил.

Сергей Идонгоич поморщился. Еще одна проблема.

Это что же, наш Магистр еще и к магии чувствительным становится? Какие еще в нем, интересно, особенности таятся? Ну а этот его талант надо запомнить.

— Да ничего страшного, — попытался успокоить.

— Ты что, помещение на предмет подслушивания проверял?

Вот же въедливый какой!

— Да уж.

— Слушай, а меня не сможешь научить? Очень уж умение полезное.

— Будет время — научу.

— Смотри — ловлю на слове. — И, наверное увидев недоумение в глазах, пояснил. — Идиома. В смысле, припомню при случае. Но да вернемся к нашим баранам. То бишь к улаганам. Говори, чего вы там придумали?

В этот раз уже Саин надолго замолчал.

— Задумано, конечно, изящно. Слов нет. Но знаешь, мой богатый опыт дает мне основания полагать, что такие изящные планы легко так сыплются из-за какой-нибудь мелочи. А такая-то провокация… Что нам вообще известно о пропускной способности этих дымов? Да практически ничего. А ну как злодеи сюда, в сердце Земли Шарм'Ат, целый экспедиционный корпус протащат?

— Сомнительно. Первый раз четыре сотни протащили. Второй раз — немного больше. И второй раз работали шесть арфанов, а сейчас их всего двое. Так что вряд ли.

— Не очень мне это все нравится. Ну да что делать. Работа наша офицерская такая — сначала приказ исполнять положено, а потом обсуждать, если живым останешься.

Резная дверь громко хлопнула о стенку, распахнутая весьма решительной рукой.

— Простите, что прерываю вашу беседу, но новости мои весьма важны, — сообщил вошедший кавалер Андрий и, тут же распахнув объятия, шагнул к Саину: — Друг мой, как рад я видеть вас в добром здравии.

Саин

Кого-кого, а кавалера Андрия видеть всегда приятно. И хотя на Д'Артаньяна он похож только внешне, коварством и лукавством подгулял наш друг, подгулял, но вот широта эмоций та еще, наша, наглухо средневековая. Вначале он некоторое время помял меня в объятиях, потом какое-то время беспомощно так поозирался, без всякого интеллигентного прищуривания, орел орлом. Нашел. Налил. Выпил. Констатировал.

— Весьма-весьма. Моим подвалам… — сделал некое загадочное движение рукой, этакий изящный взмах над головой. Пока думал, наверное. Завершил: — …далеко.

Затем опять вернул вектор внимания ко мне.

— Наслышаны. Наслышаны, друг мой, о ваших геройствованиях.

Я, как хороший мальчик, сделал ножкой.

— И не только я, но и… — Он многозначительно приподнял кустистые брови и вперил взгляд в потолок. — Так что вы на устах, друг мой, в весьма высоких сферах. Весьма высоких, — повторил он, вонзив в меня свой пронзительный взор.

Я, в общем-то, понял, что заинтересовал местных путчистов, но по совету Петра Алексеевича (великий же был психолог, прикладной, что характерно), выражения придурковатого и восторженного с лица не убрал. Ну чтобы не разочаровывать местный бомонд плебейским наличием интеллекта. Или наличием плебейского интеллекта. Это уж как вам будет угодно.

Все свои сентенции кавалер излагал, меряя в возбуждении территорию гостиной широкими такими шагами. Наконец остановился, обвел помещение взором и, обнаружив свободное кресло, вбил в него свой поджарый зад.

Мы сразу поняли, что разговор будет серьезный. И не ошиблись. Глянув на нас совершенно победительно, кавалер сообщил сногсшибательное известие.

— Вы все приглашены на большой прием господина нашего лорда Шарм'Ат. А вас, достопочтенный Тивас, господин наш лорд Шарм'Ат весьма настоятельно просит прибыть к нему немедленно.

Так что после отъезда деятельной парочки мы целиком посвятили себя хлопотам по подготовке к завтрашнему дню. Хотя, в общем-то, особой нервотрепки и не было. Все уже догадались, о чем это я? Вы совершенно правы. Не знаю уж, как Баргул пробил кредит у подземных жителей, но факт остается фактом. Доспехи из шкуры огнистого змея он припер на всех. Унго и Эдгар, успевшие оценить прелести моего доспеха, были очень довольны, а вот Граик, брезгливо наморщив свой аристократичный нос, посетовал на излишнюю простоту доспеха. Что навело меня на шикарную мысль. Добытая из торока одежка, та самая, в которой я, по мнению своих свежеобретенных родственников, должен был предстать при дворе, брезгливое выражение не только стерла, более того, сделала лицо его еще более аристократичнее. Ну, в смысле, длиннее. Челюсть-то отвалилась. Не совсем. Но надолго.

В это вот блистающее каменьями великолепие мы Граика и обрядили. Хотя, честно сказать, он посопротивлялся. Недолго, правда.

Кавалер Горацио конт Флери

— Почему ты так часто плачешь?

— Не знаю.

— Так странно, никогда не думал, что ты можешь плакать.

— Я тоже не думала.

— И не думай. Осталось всего два дня. Даже меньше.

— Я знаю.

— Ты так ценишь свободу?

— Наверное.

— Перестань дуться. Через два дня прием. Мой отец попросит у твоего согласия на свадьбу. И все.

— И все.

— Да что ты дуешься? У нас так принято, что сговариваются вожди.

— У нас тоже.

— Чудная ты какая-то сегодня.

— Да нет. Просто грустно.

— Отчего?

— Не знаю.

— Иди лучше ко мне.

— Нет, подожди. Скажи, ты меня что, правда, любишь?

— Больше жизни.

— Не говори так.

— Не буду. Тебе стоит лишь пожелать.

— Хорошо. Пожелаю.

— Желаю.

— Расскажи, как ты меня полюбил.

— Смешная ты. Я тебе уже сотню раз рассказывал.

— Хочу еще.

— Иди ко мне.

— А расскажешь?

— Конечно.

— Правда-правда?

— Правда-правда.

— Ну хорошо. Иду. Ты уже готов?

— Я всегда готов, когда вижу тебя. Эй, ты зачем кусаешься.

— Сейчас укушу еще. У меня знаешь какие острые зубы.

— Знаю-знаю. Сдаюсь.

— Признаешь себя побежденным?

— Да. Ой, ты тяжелая какая.

— Ах, я тяжелая?

— Да.

— Ой, а ты еще тяжелее. Доволен, да? Поборол. Ну все, слезай и рассказывай, а то…

— Все, сдаюсь. Только клади голову сюда. На плечо.

— Так?

— Да.

— Тебе не тяжело?

— Нет.

— Рассказывай.

— Сначала я увидел глаза…

Саин

Ой-ой-ой-ой-ой! Бедненький я. Глупенький я. Убогонький я. А думал — крут. Думал — орел. Думал — богат. Индюк, говорят, тоже думал. Чем его раздумья закончились, общеизвестно.

Когда я попадаю в Москву, то независимо от занятости всегда стараюсь обязательно посетить два музея: Третьякову и Пушкинский. Скажете — кокетничаю? Отнюдь. Невероятный заряд получаю, прикоснувшись к прекрасному. Не всегда, конечно, удается посмотреть все. Да в общем-то, и смысла особого нет нестись галопом по Европам. Выбираешь пару-тройку залов и виснешь. Красиво. Лучше становишься. Чище, что ли?

А Пушкинский люблю сугубо. Расскажу сейчас почему — смеяться будете. Очень интересное чувство меня посещает, когда иду по парадной лестнице с величественными коричневыми колоннами. Из какого именно камня они сделаны, не знаю. Сказывается недостаток геологического образования. На этой лестнице мне кажется, что я царь.

Правда странно? Так вот, когда до меня доходит, что к заместителю Господа Бога по административно-хозяйственной части отношение я имею весьма приблизительное, а доходит это, естественно, ежеразно, наваливается на меня депресняк. Тяжелый такой. Хорошо хоть, кратковременный. И вот так каждый раз. Как инстинктивный психолог регулярно пытаюсь обнаружить корни этого странного комплекса, но теряются они в дремучих глубинах моей крестьянской натуры.

Теперь вот, думается, пройдет это у меня.

Сильно простенькой стала казаться эта лестница, да и вся достойная роскошь музейного комплекса рядом с тем великолепием, с которым пришлось столкнуться. Да-да. Именно простенькой. Не верите?

А вы видели огромный, с футбольное поле, зал? Теряющиеся в паре сотен метров над головой своды? Их густую синеву? Синеву предвечернего неба? Длинные стрельчатые окна? Расцвеченные их витражами теплые солнечные лучи? Они рассеиваются в обрушивающихся водопадами из-под свода странноцветных штандартов. Эти ослепительно белые ступени, висящие в прохладном синеватом полумраке? Величественные врата, столь же ослепительные, украшены непонятно чем пугающим прорезным орнаментом? Огромные камни, разбросанные по залу? Именно камни, не скульптуры. Но несколькими мастерскими сколами наполненные странной, стремительной силой.

Прониклись?

Я тоже проникся.

Так вот.

Это.

Прихожка.

Такая вот симпатичная прихожая. Ну а поскольку все мое поколение, несмотря на «новорусские» навороты, в глубине души остаются совками и я не исключение, то прибалдел соответственно. Однако привычка общаться с сильными мира сего, хотя и разных уровней, свое взяла. Ведь в этом деле что главное? Правильно, надеть на физиономию выражение типа «И вот этим вы хотели меня удивить!?». Надел я это выражение и, как выяснилось, зря, потому как на это самое выражение всем, во всяком случае комитету по встрече, было сугубо наплевать. Потому как теперь мы были гостями и не просто гостями, а специально приглашенными, дорогими, можно сказать.

Этим статусом мы обзавелись недавно. Вчера. До этого мы находились под очень уютным домашним арестом в ожидании решения нашей буйной судьбинушки. То ли сдадут нас Блистательному Дому неизвестно за какие прегрешения (здесь я, конечно, лукавлю), то ли медаль дадут, но, возможно, с закруткой на спине. Так что хотя перспективы были хотя и напрочь любопытные, но выбор их был несколько скудноват. Признаюсь, что жила во мне уверенность, что в случае нашей отправки к Блистательному Дому в качестве пленников вопрос о лишении стражи моего общества решится положительно. Почему — не знаю. Возможно, был я жертвой некоего заблуждения. Но жила.

Накануне Унго, справедливо отметив, что мы, кроме того что представляем собой спаянную, проверенную в боях боевую единицу, еще и обзавелись единой формой, то надлежит нам выбрать имя отряда. Потому как аладар уже имеет место быть. С фантазией у принципалов было туговато. Предложено было два названия:

1. Черная голова;

2. Змеиная голова.

Дискуссия грозила перейти в мордобой, когда я, опять я, злоупотребив принципом единоначалия, единогласно выбрал название просто «Голова». Простенько, но со вкусом. И даже с намеком на интеллект.

И очень скоро название наше прозвучало. И как прозвучало. В каком обществе, в какой обстановке, в конце концов. Прихожку я вам описал. Наверное, и вас она впечатлила. А вот зал приемов тот меня так вовсе угробил. Нет, не роскошью. Хотя и ее, в общем-то, хватало. Как бы получше сказать. Спокойная какая-то была такая роскошь. Как обои, что ли. Для всех. Почти. Я так, например, на приличия наплевав, активно так головой крутил. Впрочем, Хамыц и Баргул от меня особо так не отставали. Остальные достоинство блюли. У меня не получалось, хоть ты тресни. Вы в Исаакиевском соборе были? Так вот, гораздо круче. И очень высокие потолки. И длинные балконы по всему периметру зала. В несколько рядов. Говорят же, что архитектура — это застывшая музыка, так вот, эта песенка композитору явно удалась.

Так вот и шел я с приоткрытым в меру ртом, на чудеса местного дизайна любуясь. А чего не поглазеть? Руководство присутствовало. Нас так публике и представили. Рослый, широкий, как комод, дядька в одеждах веселенького зеленого цвета с толстой, вроде даже золотой, палкой, покрытой изящной резьбой, проорал, едва мы миновали парадные двери:

— Великий Маг и Колдун Тивас и сопровождающий его вольный отряд по прозванью «Голова». — Это уже про нас.

Впереди шествовал, именно шествовал, Тивас, очень весь такой импозантный. Новая мантия была ему очень к лицу. Чуть поотстав, слева шел Граик в моем парадно-выходном костюмчике. Он тоже скорее шествовал. У меня бы так ни в жисть не получилось. Да и одежка смотрелась на нем не в пример изящнее. Вы бы видели, какими глазами он посмотрел на этот наряд, когда я его достал из переметной сумки и каким пренебрежением облил выданную ему одежку из кожи многажды упомянутого огнистого змея, в котором еще за секунду до этого крутился у зеркала. Столько грусти и тоски в одном отдельно взятом взоре. Шмоточник. Он, в смысле. Отдал я ему красоту эту. Он магистр. Ему нужнее. А нам лишняя популярность ни к чему. Так вот и получилось, что именно он сопровождал Тиваса, поражая окружающих блеском каменьев и богатством шитья. Хотя собравшуюся публику этим, похоже, смутить было сложно. Ну а уже за ним гордо топали мы. Весь отряд. Аж целых пять человек. Впереди Унго с Эдгаром. Потом я с недовольным Хамыцем, ему не разрешили в зал приемов Высокую Сестру притащить, но одно из подаренных мне Хушшар копий рядом с мечом определил. Замыкающим чапал Баргул. Тщательно стараясь не отстать от нас, долгоногих, он шустро перебирал своими кавалерийскими конечностями.

До места, выделенного нам, идти пришлось долго: как я уже упоминал, зал был большой. Дошли наконец. Уселись. Большой такой совет. Все со свитами, причем большими. Это мы только тут весьма в усеченном составе присутствовали. Расселись. И приготовились слушать.

Тивас

Прием проводился по Большому протоколу, и поэтому лорд Шарм'Ат сидел на устроенном на возвышении троне в окружении закованного в праздничные доспехи гоарда. Мы вошли едва ли не последними, и поэтому немного прошло времени, когда наш хозяин поднялся во весь свой немалый рост.

— Друзья, соседи, союзники и гости мои, — раскатился под высокими сводами его голос, привыкший перекрывать шум битвы. — Я, господин земли сей, приветствую вас в доме моем.

— Никита конт Астана, — опять зарокотал голос лорда, — представь гостей наших. — И хозяин опустился на трон.

С кресла поднялся невысокий бочкогрудый пожилой мужчина. Снял шлем, отчего по его плечам рассыпались белые как лунь длинные волосы, передал его стоящему рядом юноше, утвердил руку на чашеобразной гарде длинного широкого меча и загрохотал:

— Лорд Сакиф'Ат.

Поднялся мужчина чуть выше среднего роста, белокурый, изящный, в легком черненом доспехе. С вежливой улыбкой обвел взором зал, глубоко поклонился хозяину. Не очень серьезный с виду молодой человек, если не знать, что фандо давно уже зареклись направлять свои щуки к его берегам. И зачем, собственно? Море большое. А он поклялся отомстить каждому, кто будет чинить разбой в его землях. И ни разу не отступил от данного слова. Более двухсот кораблей. Достаточно серьезный аргумент на море. Земля Сакиф'Ат гориста, и ее горным егерям нет равных.

— Лорд Ахдар'Ат.

В этом ум и воля чувствовались сразу. И властность. Нещедрая плодородными пашнями его земля славится умелыми ремесленниками. Первым понял прелести крупного производства. Умение торговать деньгами тоже понял одним из первых. Сам содержит несколько крупных банковских домов. Большой поклонник тяжелой пехоты. Превосходной тяжелой пехоты.

— Лорд Фатку'Ат.

Владетель самой молодой земли Империи. Кровь горных великанов. Огромный, бочкогрудый, широкоплечий. С виду забияка, на деле же — умелый правитель. Сумел приструнить и свободных браннеров, и Вольным Таланам указать их место. Владыка богатой людьми земли. Всхолмья. Жирные пастбища. Обильные нивы. Тяжелая кавалерия. И какое еще войско могло родиться там, где рождались огромные люди и великанские кони. Широченный неподъемный меч легко удерживает на весу, чтобы о мозаичный пол не брякнул. Но зал обвел взглядом вызывающим. Хотя нет. Гульнул взгляд. Ну-ка, ну-ка…

— Хуссар Урсрих.

Горбоносый, длинноусый, поджарый взлетел с глубокого кресла одним движением. Окинув веселым взглядом почтенное собрание, легко махнул поясной поклон. Конные стрелки. Профессиональные прирожденные воины.

— Оттард Длинные Глаза.

Смахнув за спину капюшон плаща цвета весенней травы, опершись на длинный, в рост человека, лук, присутствующим поклонился высокий и жилистый. Взгляд жесткий, прицеливающийся. Лучники. Не лучшие. Самые лучшие.

— Долгобородые Дома Саутуг.

Встали трое. От невероятной ширины кажутся невысокими. Но именно кажутся. Длинные, по колено, бороды заплетены в косицы. Усы до середины груди. Эти старцы их уже не заплетают, им и бород хватает. Кричаще роскошные одеяния. И диссонансом: отполированные долгим употреблением простые деревянные рукояти кирок из-за правого плеча. Редко выходят на поверхность, чтобы воевать, чаще торгуют. Да и товары их пользуются спросом. По сути, добрейшие люди. Прижимисты только слишком. Но когда выходят воевать, то один десяти стоит.

— Ваттард из Дома Седого Журавля.

Поднялся рогоглазый. Снял шлем. Медленно. Нехотя. Тяжело глянул в глаза стоящим. С трудом склонил голову. Но почему такая печаль во взоре? Странно. Враг ведь. Явный враг.

— Мараг Харсо. Семья Черные Березы.

А у этого нет печали в глазах. Ожидание. Чего? Да в целом понятно чего. Высокий, плечистый, поджарый. Только по лицу и видно, что немолод давно. Но опасен. Зубаст.

Саин

Такой вот, можно сказать, компот. Заговор. Все стереотипы летят напрочь. Далеко и надолго. Потому как неправильный заговор имел я удовольствие наблюдать. Правильный — это ведь как. Полумрак. Полуподвал. Полная тайна вкладов. И закутанные в черные плащи, обязательно с капюшонами, фигуры недовольных действующим режимом. Говорю же — стереотипы. Фильмов исторических насмотрелся. Или вот. Низкий стол. Широкие кресла. Виски. Сигары. Перстни на пальцах. Набриолиненные прически. Мафия. Или вот. Заговор генералов. Крепкие шеи охаватывают высокие воротники. Жесткие ежики волос. Олово в глазах. Подбородки тяжелее валунов. И карта президентского дворца. Со стрелами векторов атак. И что характерно — узкий круг ограниченных людей.

Но вот так вот, при большом скоплении людей… не ожидал, право. И какая-то тотальная критика действующей власти. Гримасы демократии. Право слово.

Общий смысл выступлений ясен. Всех умудрился пообидеть Блистательный Дом. Причем в течение очень недолгого времени. Как раз с момента распространения упомянутого рескрипта о заговоре генералитета. Изменения политического курса всех задеть успели.

Ну, с лордом Шарм'Ат ясно все. Неприкрытая и, так сказать, неспровоцированная агрессия со стороны сюзерена была сурово осуждена участниками несанкционированного митинга. Нехорошо, товарищ Император. Нехорошо-то как, нехорошо. Только вот зачем такое бесцельное злобствование. Если это публичная порка, то почему так бездарно проваленная? Захват? Смысла никакого. Пригласи означенного лорда на аудиенцию и арестуй потихоньку. С учетом истеричной влюбленности населения в Императора никто и не вякнет. А если еще соответствующую мотивировку подобрать. По-умному. Склюют до седьмого колена. Да что там. До восьмого склюют.

Лорду Сакиф'Ат личным письмом фандо по морю гонять запретили. Отобрали у дитятки игрушку. А фандо сразу изменением ситуации воспользовались. Как знали. Да знали, наверное. Флот в восемьдесят щук налетел на порт Кумалла. Захватить не захватил, а вот пограбил, пожег всласть. И что характерно, точно через день после получения личного письма, о котором, конечно, знали только двое. Он и Император. А фандо, учуяв безнаказанность, как с цепи было сорвались. Пока он им какую-то изящную ловушку в каком-то заливе не организовал. Залив являл собой какое-то пресноводное озеро, с морем сообщающееся, так что с юридической точки зрения лорд указания Императора не нарушил, а пиратам местным кузькину мать во всей красе показал. За что от руководства получил ай-яй-яй, причем такой активный, что кипел внешне очень бесстрастный лорд по сию пору. Разве что черепная коробка не подпрыгивала.

— И как расценить сие? — вопросил лорд у притихшей аудитории.

Как, как? Известно как. «Измена, — вскричал Мальчиш-Кибальчиш». Лишь бы поздно не было. А то ведь набегут буржуинские солдаты. Тенденция, трах-тарарах.

Местного финансового гения, лорда Аздан'Ат, в самое больное место вдарили. Ростовщичество богопротивным делом объявили. И плевать, что по-научному оно банковской деятельностью называется. Богопротивное. И указ соответствующий издали. А плоды запрещенной деятельности в казну. А сотрудников — в работы Морскому Дому. А организатора… Обидно, конечно. Отбился лорд. Нехорошо чужое брать. Это любой селянин понимает. Даже Императору. Это ж сначала у лорда отберут, а потом и у электората. Тенденция опять же. Закон, он потому и закон, что нерушим должен быть. А если он в части нарушился? То-то.

Бочкогрудый здоровяк, лорд Фатку'Ат, пал жертвой собственной, достаточно неожиданной привязанности к юридическим тонкостям. Когда некий хам в серой кольчуге привез ему повеление выступить на подавление мятежа в соседнюю землю, лорд которой не пожелал исполнить повеления Блистательного Дома, грамотный не по размерам великан потребовал предоставить зафиксированные по всей форме доказательства означенного безобразия. Ему в ответ нагрубили. Он и возмутился. Когда в себя пришел, и грубиян, и экспедиционный корпус, которым тот руководил, к прямому использованию пригодны уже не были. Разве что в качестве корма для птичек. Излагая свою грустную историю, краснощекий лорд раздувал ноздри до глаз и яростно сверлил взором дяденьку в серой же кольчуге, поименованного, как Мараг Харсо из каких-то берез, каюсь, не упомнил. Но дяденька стоял, скромно потупив очи. Разве что руками соболезнующе не разводил и ножкой не делал. А вот свита его глазами посверкивала. Им, наверное, этот крупный мужчина не понравился. Дети гор.

Красавица Сагат'Ат тем самым лордом, в землях которого и собирались подавлять серокольчужные агрессоры мятеж, и оказалась. Причем, с ее точки зрения, не было никакого мятежа. Получила красавица от Блистательного Дома письмо матримониального содержания, в котором вежливо так спрашивалось: «А не нравится ли тебе, девица-красавица, весь из себя орел, сосед наш, Владыка Степи?». — «Нет! — ответила красавица. — Не нравится!» Со всем пиететом ответила. И забыла, и плюнула, поди, на монаршую волю. А зря. Дня не прошло, как на прогулке попытались задержать ее воины, подобные этим. И девичья длиннопалая рука уверенно указала на улаганов. С полномочиями были рогоглазые удальцы. Прибрать, значит, и замуж сдать. Такое вот безобразное попрание лордских прав и свобод. Не согласилась красавица и отхватила карательную экспедицию во всей красе. А армия неотмобилизована. Но отпор дала. Успешно, раз на помощь соседнего лорда призвали. И он пришел. Железным катком прошлась по улаганам тяжелая конница. Хлипковаты оказались пришельцы перед потомками великанов. За что спасибо тебе большое и благосклонный взгляд, дорогой наш лорд Фатку'Ат.

— Пока не знаю, какое решение примет Высокий Совет, государи мои, — закончила свое выступление царственная блондинка. — Я в мятеже. Харам Блистательному Дому, — спокойно так. Буднично. Мощная женщина. Быть лорду Фатку'Ат под каблуком.

Претензии Хушшар, рудокопов и Зеленой Лиги повторять не буду, хотя оказались они гораздо обширнее тех, что на Совете в Ненужной Доле были озвучены. Плохо себя вел Блистательный Дом. И с поведением его собравшиеся мириться не собирались.

Даже улаганы и хорсо скромно так повозмущались. Они ведь честные воины и нанимались биться с врагом внешним, а никак не внутренним. Надурил их, бедолаг, Блистательный Дом, как есть надурил. Против нанимателя они, конечно, до окончания срока воевать не будут, но глаза соратникам откроют огого как широко.

Больше всего умиляла атмосфера. Насквозь вся такая конструктивная. Никто не орал, компатриотов не перебивал, матюги в адрес оппонентов не отпускал, до угрожающего махания железом не опускался. Тишь и благодать. Куда там нашей Государственной думе. Внимательно все одного оратора дослушают, а потом следующий речь свою обвинительную начнет. Лепота.

Теперь я расскажу, что меня насмерть убило. Перво-наперво моя индивидуальная непроницательность. Достаточно объяснимая. Ах, эта загадочная средневековая душа! Ну а во-вторых, вывод, к которому пришли митингующие. Я-то губу раскатал. Заговор. Как же. Постановило местное дворянство с представителями иных слоев электората письмо с жалобой на этого самого Императора написать. В Коронный Совет. Вы бы видели с какими победительными лицами они друг на друга смотрели. Фрондеры. Ну и, конечно, объявили харам Блистательному Дому. Так что вам здесь не тут. Дадим дружный отлуп абсолютизму. Долой, так сказать, наступление на права землевладельцев и к ним примкнувших.

Слаб я все же в местных иерархиях. Уже полтора месяца здесь, а все никак в системе государственного устройства не разберусь. В системе властно-распорядительных отношений. Причина тривиальна донельзя. Времени нет. Геройствуем. А Сергей Идонгович информашкой делится крайне неохотно. По каким-то своим премьер-резидентским причинам. Ну да ничего. Граика порасспросим. Он, сдается мне, в здешних высших сферах весьма даже неплохо ориентируется.

Пока я мыслями в эмпиреях витал, лорд Шарм'Ат у Ваттарда этого руку дочери для сына испросил в целях политических наверное. А тот нормально отреагировал. Согласие дал. Дело в долгий ящик решили не откладывать. Обручение попразновать, а свадьбу потом. Война-с.

— Теперь же, — загорланил мужчина, который всех представлял, — лорд Шарм'Ат предлагает принять гостеприимство его. Посетить покои для отдохновения перед застольем, на кое все в зале сиим присутствующие приглашены.

В общем, похоже, опять пить будем.

Хозяин наш оказался человеком не только гостеприимным, но и весьма церемонным. По окончании митинга наш небольшой отряд возглавил близнец того самого товарища в зеленом одеянии, с золотым жезлом в руках. Он громко и регулярно сообщал в пустоту роскошного коридора, что на отдых следует Великий Маг и Колдун Тивас, а также сопровождающий его вольный отряд с экзотическим псевдонимом «Голова». Что характерно, в процессе передвижения ни с каким другим воинским подразделением мы не столкнулись. Такая вот организация. Замок внутри оказался совсем не меньше, чем снаружи. Архитектор явно страдал гигантоманией, так что до отведенного жилья шли мы не меньше десяти минут.

Пока мы шли мимо картин, ваз, доспехов и прочих элементов интерьера, наш гид в перерывал между предупредительными криками о нашем передевижении успевал сообщить, мимо чьих именно доспехов, мечей, секир осуществляется наше шествие. Причем торжественно и без отдышки. Наконец экскурсия закончилась, и мы остановились перед высокими воротами, щедро украшенными самоцветам. Проводник в очередной раз сообщил, кто идет, и врата распахнулись. Я, по простоте душевной, решил было что привели нас в общую казарму, но очень быстро понял, что ошибался.

В небольшом, по местным меркам, помещении, метров сорок на сорок, ждал нас весьма-таки игривый прием. Дюжина барышень. Молоденьких. Крепеньких. Свеженьких. В скромных таких платьишках. В меру украшенных. Мягкая ткань приятно облегала фигурки, скорее подчеркивая. Чем скрывая.

— Ваши хозяйки, доблестные яры, — сообщил гид. При этом выражение лица его слегка изменилось. Сам он, наверное, решил, что весьма нам фривольно улыбнулся. Гусар с дубиной. Резко развернулся и ушагал. А мы остались.

Любопытный такой контраст. Группа обвешанных оружием рокеров, возглавляемая чернокожим верзилой в монашеской сутане и сбрендившим на драгоценностях аристократом. И одетые в традициях Пограничья стройные крепкие красавицы. Как это в традициях Пограничья? Свободные юбки, спрятав приятных очертаний нога чуть ниже колена, мягко улеглись на крутых бедрах. Плотно зашнурованные корсеты, нежно обхватив стан, подставили для обозрения прелестно загорелые выпуклости. Широкие рубашки не очень скромно обнажили не менее загорелые плечи… А шеи! А пухлые губки! А ямочки на щеках! Сестры, что ли? Вряд ли. Много очень. Но генотип забойнейший.

Мама дорогая, но что женское общество с нежной мужской психикой делает? Куда привычная надменность подевалась? Нахмуренные брови где? Ноздри сдулись. Подбородки не торчат. Одному Хамыцу хорошо. Он и так все время улыбается. Веселый такой. Он первый и сориентировался. С каким-то странным поворотом ударил торцем подаренного копья о щедро украшенный мозаикой пол. Оно втрое и сложилось. А Хамыц, на него не глядя, рядом с мечом и определил. Говорю же, что с людьми женское общество делает! Раньше он прилюдно скрытые таланты своего оружия не демонстрировал.

Девушки, конечно, чудеса технические оценили, но взгляды свои больше все-таки на ясноглазом великане сосредоточили. А он и голову склонил, и ладонь правую к сердцу приложил, и ножкой шаркнул. Речь закатил. Поэт. Любимец богов.

Но его не дослушали. Под руки подхватили и отдыхать, надо полагать, поволокли. Нас тоже расхватали. Плен приятнейший. Две красавицы ведут, щебечут. «Доспех огнистого змея? Ах, прелесть! И какая ужасная маска! А вы герой, Магистр?» Тела горячие сквозь доспех обжигают. Не герой. Супермен. Годзилла, можно сказать. Иди-ка, попробуй не признаться. И как душ холодный на голову. «Ты езжай, братец Тивас. Я пригляжу. От него жеребчики хорошие пойдут. Ты езжай. Где жеребец ни гулял — приплод нам останется». И шутоватая физиономия весельчака Оки. Инвалида жизнерадостного. Вряд ли здешние привычки от генетических традиций Хушшар отличаются. Здоровое потомство прежде всего. А от кого порода хорошая идет? Ну от кого как не от героев! Быком-производителем выступать как-то не хотелось. «Ах, достойный яр устал и желает уединения? Как же, как же. После столь славных подвигов». И веселые чертенята в смешливых глазах. «Сам дурак». Дурак. Как есть дурак. А нельзя. Стыдно. Некрасиво. Это в России уверены, что у нас на Кавказе мужчины поголовно сексуально озабоченные. Правильно считают. Только вот. Женат я. Дети у меня. Жена ведь это не только мать твоих детей. Она та, кто в последний день винтовки заряжать будет. Ты ей свое потомство доверяешь. А она тебе себя. Нехорошо того, кто тебе себя доверил, обманывать. Стыдно. Некрасиво. И не важно, что, кроме тебя, никто ничего знать не будет. Ты-то знать будешь. А как другому, как себе, верить, если сам так слаб, что доверия недостоин? Что, непонятно? Это не понимать. Знать надо. Семейное это у нас. Старорежимные мы. Деревня.

Апартамент мне выделили потрясающий. Наш особнячок в лесу — это так, привратницкая, чуланчик для метелок. В такой вот музейной роскоши бывать мне не приходилось. Хотелось стоять смирно и орать «Да здравствует дорогой хозяин наш, лорд Шарм'Ат!» Лучшее средство от комплексов — нахальство. В данном случае пришлось задействовать все его запасы. И, как всегда, успешно. Это ведь для отдыха номерочек.

Тяжелый бастард уже собрался было придавить украшенную мозаикой столешницу изящного столика, но вдруг взгляд зацепился, рождая изумление. Неужели это произведение ювелирного искусства — стойка для мечей? Стойка. К роскоши, к ней привыкать надо. Не бродяга беспортошный. Магистр. Достойный яр. Командир воинского соединения. Небольшого, правда. И манеры пьяного ландскнехта. Фу.

И уже любуясь своим аккуратно разложенным арсеналом, поймал себя на интересной мысли. А ведь знал тот, кто меня поселял, о количестве колюще-режущих предметов, коими я заимел обыкновение украшать свой организм. И какое это было оружие, тоже знал. Гостеприимство, тудыть. Плевать. Отдых — дело святое.

Пока же я решил злоупотребить фактом своего полного одиночества. Кажется, давно канули в Лету времена, когда я не скакал, не бежал, не дрался и не гнался. И все время в обществе соратников, поклонников.

Я, видите ли, люблю порой в неглижах походить. Без одежды. Чтобы тело дышало. Но последнее время не получалось. Надо было или куда-то нестись, или соответствовать, да и ночевки на природе не располагают.

И я решил злоупотребить ситуацией. Опостылевшая кожа полетела на пол, и магистр дезабилье отправился осматривать отведенные для жилья апартаменты. Сразу же в соседнем помещении обнаружились три здоровенные ванны. С водой горячей. С водой теплой. С водой не очень теплой. Даже где-то пожалел, что отправил барышень, но решил, что справлюсь с купанием. Успешно справился. Завернулся в одну из сложенных на лавке простыней и, обнаружив в соседней зале (по-другому никак не назовешь) многоспальную кровать, заснул. Не поверите, но в тот самый сладкий миг, когда уже уносилсся в царство Морфея, мне показалось, что меня укачивают.

Спал я, судя по солнцу, недолго, но как-то очень качественно. Выспался, казалось, на полгода вперед. Легкость какая-то несерьезная появилась, желание попроказничать. А уж есть как хотелось!

Однако самый тщательный осмотр выделенных апартаментов ничего похожего на холодильник не обнаружил. Выпивки было много, самой разнообразной, а вот на тему пожрать… Хозяин решил, похоже, что гостя надо хорошенько до ужина выдержать. Не помню, где это вычитал, но цитата оказалась как нельзя к месту. «Обед надо выстрадать». Чеканная, как выстрел, формулировка.

Смысла в страданиях я не видел, удовольствия не находил и посему решил привлечь к благородному делу поисков пропитания местных жителей, то есть жительниц. Тех самых, которых оставил за дверью.

Сначала несколько удивленные моим невнимательным поведением барышни провиант выделять отказывались, но сраженные рядом комплиментов, забредших вместе со мной из иной реальности, через какое-то время сдались и таки принесли требуемое. На большом, украшенном тонкой резьбой, подносе возлежала копченая нога. Или даже высилась. В общем, крупная такая. В окружении множества тарелочек, мисочек соусников. Греющий душу настоящего обжоры натюрморт Хлеба, к сожалению, не было, но за время нашего походной жизни уже привык есть то, что дают.

Попытку воспрепятствовать проникновению гурии в мою комнату отдыха дамы проигнорировали, а я эффективно воспрепятствовать не смог. Руки были заняты. Впрочем, на мою весьма сомнительную невинность никто не покусился. Означенные гурии, совершенно игнорируя обалдевшего меня, сбросили одежды, продемонстрировав весьма волнительные изгибы хорошо тренированных тел и, издевательски посмеиваясь, отправились в зал с бассейнами, откуда сразу же донесся веселый смех, визг и плеск воды.

Я утвердил челюсть на место и, рыча оголодавшим желудком, отхватил одним из ножей весьма изрядный кусок мяса, полил его из первого попавшегося под руку соусника и засунул в рот. Было весьма. Мясо оказалось очень. В меру пропеченное, в меру сочное. И когда кусок провалился в рычащий от нетерпения желудок, отсек следующую порцию и, уже более осмотрительно окунув его в приправы, приготовился отправить его вслед за первым. После чего отскочил от стола и, слегка пригнувшись, выставил перед собой нож. Вы думаете, я сошел с ума? Нет и еще раз нет. Интересно, как бы вы поступили, обнаружив в совершенно пустой комнате здоровенного, волосатого дикаря с перемазанным кровью ртом? Этакого детинушку с мощным торсом, толстыми кривыми ногами и длинными, распухшими от мускулюса руками? Сомневаюсь, что бросились бы к нему, раскрывая братские объятия. Такая нездоровая мысль не посетила даже мою неоднократно ударенную голову, и я сделал скользящий, мягкий, практически кошачий шаг в сторону стойки с оружием. В результате этой моей манипуляции варвар исчез. И опять вы не правы, решив, что у меня галлюцинации. Ничуть не бывало. Просто я отошел от зеркала. Да-да. Этот несимпатичный дядька оказался моим отражением в зеркале. В некоторой, весьма объяснимой панике я стал осматривать свой организм, опасаясь обнаружить те самые патологические изменения, что отразило, как следует из литературных источников, «равнодушное стекло». Но все было в порядке. Ноги мои, ровные, длинные, не кривые. Руки тоже мои, в меру длинные, в меру мускулистые, не такие, как у этой гориллы в зеркале. И как я ни выворачивал шею, оглядывая свой торс, тех следов сумасшедшей растительности, как у моего неадекватного отражения в зеркале, тоже не заметил. И простыня была как простыня, а не грязный лоскут шкуры какого-то убиенного животного.

Немного успокоившись, я осторожно заглянул в зеркало самым краем глаза. Отразившийся кусок действительности меня в очередной раз удивил. Вместо моей вечно лохматой, рассеченной некогда молодецким ударом Васьки Птицына, брови над глазом изящно выгибалась совершенно другая, но несомненно достойная именоваться соболиной. Да и глаз вдруг сменил свой карий цвет на какой-то серебристый. Так что я вылез весь и оторопел.

В ровной, слегка матоватой поверхности, обрамленной узором из каких-то странно живых для изображения радужных драконников (вы не поверите, но эти озорники подмигивали, кружась в причудливом танце), высился бог. Именно бог, потому что столь совершенных мужчин просто не бывает. Могучее и при этом стройное тело атлета. Прекрасной лепки мышцы. Сильное, не эталонно, а по-настоящему, по-мужски, красивое лицо. Глаза цвета искрящейся стали, соболиные брови вразлет. Ровный нос с агрессивно приподнятыми ноздрями. Изящный абрис пугающей четкости губ. Приятных очертаний, но тяжелый подбородок. Мощное такое лицо. Такие и женщинам нравятся, и мужчины к владельцам таких физиономий относятся с пиететом. Я, признаться, сначала тоже засмотрелся и лишь потом понял, кого таки отражает зеркало. Во всяком случае, должно отражать. И правда, сквозь скульптурно четкие, эталонные черты божественно прекрасного лица проглядывало что-то знакомое, исконное такое. Выражение лица, наверное, не величественно-надменное, как надлежит смотреть на окружающую действительность, а простецки-доброжелательное, которое некоторые завистники именовали, хамье, ей же ей, простодушным.

А потом у бога появилась компания. Из-за портьеры выплыли, по-другому и не скажешь, две (чего уж тут мелочиться) богини. Влажные волосы, струйчато прекрасные тела. А формы! А лица! И пока бог глазел на все это очарование с обалдело-страстно-восторженным выражением надменного лица, слегка, совсем слегка, распустив слюни, одна из богинь совершенно по-хулигански дернула переливчатую набедренную повязку. Не выдержав столь хамского поведения, струящаяся сполохами ткань совершенно по-плебейски, но очень эротично опустилась на пол, обнажив то, что почему-то называют мужским достоинством. Я, честно говоря, всегда считал, что означенное достоинство не там, куда его поместил неизвестный автор, а в сердце, душе. А вот то, что помещалось у бога промеж ног, размеров было совсем ишачьих. Признаюсь, я не на шутку испугался и отвел-таки взгляд от зеркала, желая удостовериться в том, что лично меня мутации не коснулись. Все было в порядке. Мое. Привычных размеров. От созерцания своего тела меня оторвал смех. Я резко развернулся и увидел двух помирающих от хохота барышень. Они уже накупались и, похоже, решили подвергнуть мою непоколебимость некоему испытанию. Вначале я, признаюсь, рассердился из-за столь бесцеремонного вмешательства в самосозерцание. Но вид двух увлеченно хохочущих прелестниц совершенно не давал сформироваться никаким формам проявления агрессии. А девушки были весьма хороши, совсем не хуже, чем богини в зеркале. А задорные взгляды из-под мокрых волос! А уставившиеся в потолок вишни на идеальных полушариях! А вздернутые мускулюсы глятеусы! Организм стал предательски напрягаться.

Добродетель мою спасли долгий мелодичный звон под потолком и голос, донесшийся из ниоткуда:

— Вас ждет застолье, достойные гости.

Девушки посерьезнели, но самую малость.

— Вы, господин, так долго отдыхали, — с совершенно лицемерным выражением на лукавом лице посетовала одна. Наклонилась и в мягком пируэте подхватила простыню, умудрившись продемонстрировать мне то, что в обычном положении разглядеть невозможно. — И теперь нам надо быстро привести себя в порядок.

— А то ведь люди так игривы. Подумают невесть что о приличных девицах, — вступила в беседу вторая, не делая никаких попыток прикрыть свое роскошное тело. — Но ты права. Поторопимся, — и, взяв подругу за руку, направилась в залу с бассейном.

Я посмотрел на две эти нахальные, крутящиеся и, казалось, даже улыбающиеся попки, с трудом сглотнул комок в горле, почти недрожащей рукой налил в бокал вина. Выпил. Холодное вино потоком ринулось в желудок. Остужая при этом почему-то голову.

— Дамы, — окликнул я хулиганок. Четыре совершенно невинных глаза уставились на меня. — Что это? — показал через плечо на зеркало.

— Веселое зеркало, господин мой, — лукаво улыбнулась одна, скрываясь за портьерой, и сразу высунула усмехающуюся рожицу. — Ведь правда, веселое?

— Да уж, — согласился я.

— И не утруждайте себя очень на сегодняшнем пиру. Ведь купание так слабо успокаивает девичьи тела, — томно добавила вторая.

— А мы ведь не дадим, — опять высунулась первая.

— Нет, мы ведь хозяйки и должны сопровождать достойного яра, — успокоила ее подруга. Обернулась и на секунду замерла. Прекрасная картинка. Золотистая кожа совершенного тела на фоне тяжелого шелка. Еще раз добила взглядом и ушла.

Я допил оставшееся вино. Обернулся. И увидел в зеркале совершенно голого себя. С дурацкой улыбкой на покрасневшей от смущения физиономии. А дракончики вокруг зеркала так и неслись в невесомом танце по кругу, все так же весело мне подмигивая.

Тивас

После всех треволнений, которые пришлось испытать за последнее время, доброта и внимание дам замка Шарм'Ат приятно согрели душу. И напряжение, вызванное долгим отсутствием женского общества, схлынуло, давая возможность посмотреть на ситуацию, в которой оказался, уже с несколько иного ракурса. Хотя, признаться, от дум о высоком несколько отвлекали женские тела очертаний если и не идеальных, то к идеалу весьма-таки близких. Причем тела эти находились весьма близко, и их горячие мягкие прикосновения вновь возвращали к мысли о том, что есть радости и гораздо более приятные, чем интеллектуальная гимнастика. За всеми этими упражнениями, очищающими сознание и укрепляющими тело, время пролетело незаметно и громоподобный голос, сообщивший, что пора идти пировать, прозвучал несколько неожиданно.

Как правило, мы, люди, себе не принадлежим, и поскольку празднование, несомненно, могло принести новые сведения и ощущения, Тивас был вынужден последовать ненавязчивому приглашению.

Наскоро ополоснувшись в бассейне, дабы смыть с себя аромат любви, застегнул на бедрах пояс с двойными рапирами. Всегда полезно иметь что-либо скрытое от посторонних взоров, а поскольку ситуация в замке была на редкость непрозрачной, то и честная сталь могла в ряде ситуаций послужить весьма убедительным аргументом. Тем более, учитывая неизученные таланты этих арфанов. Очень и очень любопытные ребята. Тем более когда не знаешь, чего от них ожидать. Затем пришел черед мантии. Удивительная вещь — каменистый шелк. Мягок, как ласка матери, но мало уступает в прочности даже коже огнистого змея. Взял в руки посох. Какой же Маг без посоха.

— Дамы, — слегка поклонился, — ваш слуга.

— К услугам вашей премудрости, — ответствовали уже успевшие привести себя в порядок спутницы на сегодняшний день. На очаровательных, хотя и несколько утомленных лицах таились удовлетворение. Сытые, кошачьи улыбки. Ну как же они милы.

В зале их уже поджидали весьма довольные спутники. Одного взгляда на них и сопровождавших их красавиц хватило, чтобы понять. Скоро, всего-то через девять месяцев, заагукают в колыбелях младенцы. Веселые и певучие, как Хамыц, скуластые и хозяйственные, как Баргул, обходительные и изящные, как Граик, неистовые и обходительные, как Унго, могучие и добродушные, как Эдгар. А вот такие странные и загадочные, как Саин, похоже, не заагукают. Он, действительно, был очень странным, этот боковой предок. То свирепый, то добрый, то циничный до отвращения, то готовый на самопожертвование, то мелочно расчетливый, то готовый делать подарки, достойные лорда. Странный, очень странный человек. Порой Тиваса пугала его равнодушная жестокость, а потом удивляло детское простодушие. Противоречивыми людьми, судя по этому отдельно взятому представителю, были эти предки. И вот сейчас. Судя по его еще красной физиономии и насмешливым взглядам, которыми его одаривали спутницы, свой целибат он так и не нарушил. Ну объясните, зачем? «У меня жена и дочери». И что? Даже интересно посмотреть на ту, которая заставит его изменить этому своему принципу. А какие авансы ему делались… Даже неистовые красотки Хушшар не смогли его поставить на племя. С их-то опытом добычи достойного семени. И ведь видно, неравнодушен он к дамам. Ох, как неравнодушен. Каждую взглядом проводит, вздохнет. И все. Не понимаю. Саин, тот был совсем не чужд галантной охоты. Напротив. А этот… Не понимаю.

— Тивас, потолковать надо. — Ну сколько можно объяснять, нельзя так прилюдно фамильярничать. Хорошо хоть опомнился. Но улыбочка весьма язвительная. Сейчас гадость какую скажет. — Великий Маг и Колдун, не сможешь ли ты уделить толику времени и поделиться мудростью, которой столь щедро оделен? — Странно, улыбка ехидная, а вот глаза… Глаза куда как серьезные. Но поучить надо. Как он сам говорил. Учиться никогда не поздно.

— Позже, ученик, позже.

Нахмурился, но промолчал. Так вот тебе. И вообще, можно хоть какое-то время не задумываться, не думать. Да и настроение не располагает. Тем более, эти нежные ручки так мягко лежат на предплечьях. То справа, то слева горячая грудь так и норовит прожечь даже каменистый шелк. И мягко колышущиеся бедра все отвлекают. Сегодня постараемся повеселиться. Хоть сегодня. Нет, не сегодня, сейчас. Потому что веселье может прерваться. Так и веет напряжением от двух групп. Рогоглазые и серые. Но хотя их вожди и привели непристойно большую свиту, мне слабо верится, чтобы они предприняли сейчас какую-либо попытку. Воистину самоубийственную.

Тивасу много раз приходилось гостить в замке Шарм'Ат, однако сказать, что он хорошо его знает, было бы сложно. Да и как можно сказать такое о выстроенном вагигом.

Стены огромного зала уходили в поднебесье. Из-под сводов свисали длинные штандарты цветов серебра и ночи. Да и весь зал был выдержан в этой торжественной, но несколько мрачной гамме. Столы были расставлены гигантской буквой «П.», в центре которой было оставлено место для представлений, которыми по традиции хозяин был должен развлечь гостей или боев, если гости решат развлечься сами.

А уж гостей было множество. Кроме тех, что присутствовали на Большом Совете, здесь были и другие, тоже живущие под рукой лорда Шарм'Ат. Здесь были и уайраги, невысокие, по грудь среднему мужчине, пузатенькие, краснощекие. Почти смешные, если бы не толстенные, перевитые жилами обнаженные руки, украшенные золотом браслетов, и торчащие из-за плеча рукоятки длинных, почти касающихся мозаичного пола, двуручных мечей. Да и обмотанные у каждого вокруг левого запястья пращи, которыми уайраги владели с отменным мастерством, тоже как-то отбивали охоту посмеиваться над этими смешными увальнями. Но славились они отнюдь не своим воинским умением, а потрясающими сортами хмельного меда и пива, которые варили их мастера. И уважение к этим мастерам в среде соплеменников было велико. Впрочем, кто хоть раз пробовал эти напитки, поймет сразу почему. Пришли и нелюдимые хихаро в своих широких плащах цвета опавшей листвы. С замотанными длинными шарфами головами они походили на репейник, из которого делали масла, давшие им репутацию умелых парфюмеров. Любой аромат могли создать они, стоило лишь кому-либо из них ощутить его хоть раз. Свежесть морозного утра в горах, терпкую пряность полуденной степи, грусть реки под мелким осенним дождем — все могли воссоздать их длинные нервные руки.

Лохматые, похожие на медвежат, воксы, что славятся своими вареньями из лесных ягод на всю Империю. Помнится, едва не подавился, впервые отведав их джем зимой, вскоре после натурализации. Казалось, не джем оказался во рту, а горсть только что сорванных ягод, настолько пронзительно свеж был вкус.

Были здесь и бояре, кичащиеся своей независимостью и древностью крови, не уступающей чистотой крови Лордов. Старые соседи, равные Лордам всем, кроме богатства, свято блюдущие независимость своих владений, дарованных еще первыми Императорами.

Надменно выступали странствующие воители, заметные даже в этой толпе богатством оружия, стоящего состояния, и нарочитой скромностью одежд. Яры, свободные воины, разодетые в шелка и бархат, ибо в их сословии скудность одежд говорила о неудачливости в службе, и с клинками поплоше, но очень, очень. Приняли приглашение и браннеры, те самые, нежелающие жить под рукой Лордов, они уходили в Забытые Горы, не страшась мрачной нечисти, обитающей там с начала времен. Верные Блистательному Дому, они с мрачной решимостью теснили нелюдь, освобождая альпийские луга для своих бесчисленных стад. Превыше всего ценящие свою волю они никогда не расставались с весьма серьезным арсеналом оружия и даже здесь, посреди празднества, отличались своей оскаленной настороженностью. Впрочем, жизнь в Забытых Горах кого хочешь к настороженности или приучит, или нет. Тем, кого не приучала, учиться было поздно. Да и незачем.

Но вот как здесь оказалась почти дюжина фандо? Так далеко от моря и своих любимых щук. Даже здесь, среди множества вооруженных людей, в своих рогатых шлемах, в пластинчатой броне, с огромными двусторонними секирами и лабрисами, выглядели они очень импозантно.

И два вагига в разных концах зала, упорно не желающих замечать друг друга. Один старый, седогривый, с длинными усами, невероятно мощный, закованный в полный доспех бирюзового цвета. Второй помладше, изящный, стройный, в свободных одеждах цвета огня. У старика на поясе тяжелый полутораручник. Второй лишь с золоченой плоской цепью на поясе.

И кавалеры лорда Шарм'Ат. И самое приятное. Множество дам. А как же. Лучшие собрались сегодня в замке. Понести от героя всегда было большой удачей.

Унго

Насколько великолепным и величественным местом оказался замок Шарм'Ат. Даже блестящие покои скалы аладаров нашего края казались весьма блеклыми рядом с роскошью, которая сейчас окружала нас. Когда волею Великих я был перенесен в этот мир, то в первую очередь меня поразила скромность его обитателей, строивших дома из дерева и обожженной глины. Однако же мнение мое весьма изменилось после того, как мы побывали у рудокопов. Великолепные воины, они смогли создать дворцы во глубине своих скал. Но когда в долине Шарм'Ат нас поселили в доме, открытом всем ветрам, сомнение поселилось в моем сердце. Уж не беден ли хозяин земли сей? И сторону того ли вождя взял принявший мою клятву? Но когда попали мы в замок, все сомнения мои развеялись. Лишь могучий и богатый владыка способен выстроить такую твердыню. Неприступную снаружи и полную неги и роскоши внутри. А залы. Волшебство, истинное волшебство. Превратный чертог. Зал Совета. Холл Пиршеств. Схожие вкусом их создавшего и роскошью, столь необходимой для того, чтобы подданный проникался величием господина.

И сколь тонким и заботливым оказалось гостеприимство лорда Шарм'Ат. Сколь изысканны вина к тонки закуски, поданные в покои, отведенные для отдохновения. Сколь куртуазны и галантны достойные женщины, встретившие меня в покоях. Сколь умны и воспитанны. Они не стали глупо хихикать, когда я рассказал им о своем обете, данном мной достойной женщине из приличного семейства, приведенной в родовую скалу незадолго до этого моего странного путешествия. Напротив, обменявшись понимающими взглядами, рассказали о традиции, бытующей в этой земле. Традиция странная, но ведь сколько народов, столько и обычаев. Суть ее заключается в том, что достойные женщины из приличных семей выказывают благоволение странствующим героям, дабы получить их семя. Чтобы род героя не прервался, ведь прихотлива судьба странствующего воителя. И так чутки и благовоспитанны были эти дамы, что не нашел я в себе сил отказать им в выполнении взятого на себя обета. Чему и отдался с пылом, присущим мужчинам нашей семьи. А затем дамы проследовали со мной в Зал Пиршеств, где продолжали служить мне с тактом и вежливостью, делающими честь их воспитавшим.

Признаюсь, в первые дни меня коробила простота здешних обитателей, и, лишь встретив кавалера Андрия, я понял, что есть здесь люди, ценящие приличное обхождение. Попав же в замок Шарм'Ат, убедился в этом сугубо. Более того, та куртуазность, с которой я столкнулся здесь, намного превосходила условности, принятые в моей земле. Каждый достойный присутствующий за пиршественным столом был представлен великолепно вооруженным седым воином. Я уж не говорю о том, что каждая перемена блюд посвящалась кому-либо из гостей. Искусство же поваров, именно искусство, превосходило всякие разумные пределы. Это было истинное празднество вкуса. Блюда следовали одно за другим, то насыщая, то разжигая аппетит. А вина, со столь изысканными названиями, что превзойти их мог лишь букет самого вина. А сидры, щекочущие нёбо, а пиво, несущее аромат дымка, а меды, снимающие усталость от непомерного увлечения пищей, а странные настойки, разжигающие пожар в желудке, погасить который было возможно лишь помещая в него все новые и новые чудеса, подаренные поварами.

Удивило мастерство фокусников, выжала суровую слезу баллада о воине, прикрывавшем отход своего отряда, разбудил похоть странно-текучий танец невысоких желтокожих женщин.

А с каким достоинством просил лорд Шарм'Ат у предводителя рогоглазых руку его дочери для своего сына. А как горели глаза наследника. А как потупилась скромно невеста. Я прослезился, право.

Я много слышал о мастерстве странствующих воителей. Каюсь, не верил. Теперь же убедился, зря. Сродни волшебству было их искусство.

Тем больше я был удивлен, когда огромный воин в пластинчатом доспехе и шлеме увенчанном рогами, остановился перед нашим столом, нагло вытянул руку, указывая на секиру Эдгара, прислоненную к его креслу, и хриплым, как рев боевого рога, голосом, спросил:

— Это твоя секира? Если да, я хочу биться с тобой.

Эдгар побагровел. Мой воспитуемый, несмотря на хорошие задатки, все же не был достаточно учтив. Он был гневлив, что не подобает околу. Поэтому я счел нужным вмешаться:

— Да будет вам известно, незнакомец, что человек этот — мой воспитанник. И прежде чем бросать ему вызов, вам надлежит испросить на это разрешение у меня.

Но воин продолжал грубить:

— Я Схингурд. Твой человек — земляной червь. А ты трус, раз держишь под рукой такого воина.

После чего захохотал. Я оглянулся. Все, и лорд Шарм'Ат, наблюдали за нашей беседой с интересом, но без признаков беспокойства. Было похоже, что такие вызовы здесь в порядке вещей.

— Ты трус и воин твой — трус.

Эдгар уже полез из-за стола.

— Постойте, друг мой, у нас есть командир. — Никак не могу привыкнуть к этому слову, но не стоит привлекать к себе излишнего любопытства. Эдгар недовольно сел.

— Аладар мой, — обратился я к Саину. Ноздри того нервно подергивались. Похоже, хам не понравился и ему. — Дозволено ли будет? — Он неторопливо кивнул головой. — Эдгар! — Воспитанник с готовностью вскинул голову. — Вам дозволяется принять вызов чести.

— Дозволено, — захохотал грубиян. — Мозгляки! — И невесть как оказавшаяся в его руке секира со свистом, перешедшим в скрежет, разрубила большое золотое блюдо, украшенное причудливой резьбой.

Мой наставник в воинском умении часто любил повторять:

— Не стоит разбрасывать вызовы, не будучи готовым к ответу.

У грубого воина, думается мне, не было столь мудрого наставника, и к ответу он был не готов. Его секира еще только выдиралась из жесткого тела столешницы, а Эдгар уже был в воздухе. Мой ищущий был могуч и с виду даже неповоротлив, но только с виду. Тяжелый и массивный, он был весьма ловок, когда того требовали обстоятельства. И каждодневные уроки умения, которыми щедро делился с ним я, принявший на себя груз наставничества, и Саин, наш аладар, и беспечный певун Хамыц, не прошли для него даром. Удар ногой, вроде слегка коснувшейся панциря грубияна, оттолкнул того на несколько шагов. Эдгар явно пожалел его, ибо прекрасно помню, как таким ударом сокрушил он отнюдь не тонкий столб ограды, после чего смущенно топтался, извиняясь перед хозяином. Еще не растаял в воздухе звон подкованной подошвы о панцирь, как Эдгар плавно сорвал расстояние и сильно ткнул торцом рукояти подхваченной секиры в грудь еще не пришедшему в себя от первого удара воину. Та стояла прислоненной к столу, ибо была столь велика, что мешала сидеть даже такому великану, как ее хозяин.

А затем, резко присев, подсек его ноги, отчего тот, высоко задрав сапоги, с грохотом обрушился на пиршественный стол. И почти в ту же секунду вскочил. Вид он являл собой уже не столь грозный, ибо доспех и шлем его были щедро украшены соусами, салатами и другими плодами кулинарного умения поваров лорда Шарм'Ат. Все засмеялись. Однако, вместо того чтобы свести дело к шутке, как и полагалось бы умному воину, этот Схилгурд с ревом кинулся на Эдгара. При этом лицо у него было как у полоумного. Глаза горели красным, из уголка рта свешивалась вязкая струйка слюны. Мерзость.

Секира в руках неумехи — оружие малопригодное для благородного фехтования. А грубиян этот, похоже, привык в бою полагаться лишь на свою силу, не на умение. И поэтому, обрушив могучий удар, сам посунулся за своим оружием. Секира не топор, который скорее проламывает, чем рубит, и приложения большой силы при ударе не требует. За незнание этого простого правила воин поплатился, когда секира Эдгара со звоном рухнула на открывшуюся для удара голову. По счастью, прикрытую шлемом. Воина отшвырнуло на несколько шагов и бросило на землю. В этот раз он не поднялся. Хотя, конечно, он был жив. Проламывая доспех, оружие поет иначе. Опять пожалел противника Эдгар, не желая омрачать убийством пир.

— Кому даришь ты эту победу? — раздался в наступившей тишине бас седобородого воина, сидевшего рядом с лордом.

И Эдгар покраснел. Разом. Вспыхнул. И угрюмо уставился в пол. А потом ответил так, что я почувствовал себя удовлетворенным в наставлениях галантности.

— Лорду Сагат'Ат.

Зал ахнул.

— Щедрость, — проревел седобородый, и на пол между столов посыпались кольца, браслеты, монеты. Но показалось мне, не все были довольны высказанным посвящением. Мощным туром перелетел через стол лорд Фатку'Ат. И направился к Эдгару. Мне было весьма интересно узнать, в какие слова облачит свой вызов этот великан, столь же огромный, как и мой ученик.

Но вызова не последовало. Остановившись на расстоянии меча, лорд секунду рассматривал все еще пунцового героя. Затем пророкотал:

— Умелец. Благодарю, — и, сняв с пояса, протянул длинный кинжал в богатых ножнах. За что благодарил воитель моего ученика, осталось неизвестным, ибо гомон прорезал звонкий и весьма недовольный голос:

— Я сама привыкла благодарить посвятивших мне победу.

Лорд Фатку'Ат, казалось, стал поменьше ростом. А по проходу между столами уже шла та, из-за которой так отчаянно краснел Эдгар. Когда идет Женщина — это красиво. Когда идет Воин-Женщина — красиво вдвойне. Лорд же Сагат'Ат шествовала в полном осознании своего великолепия.

Диадема на пышных пепельно-русых волосах, изумрудное, под цвет глаз ожерелье на обнаженных плечах, серебро пояса на женственных бедрах, подчеркнутых длинным лифом платья цвета весенней травы, пышные юбки, уходящие в длинный шлейф. Потрясающей красоты наряд, по-моему, слегка портил длинный узкий меч с очень замысловатой гардой у левого бока, уравновешенный схожим мечом, но намного короче, у правого.

Завороженный прелестным зрелищем, я не сразу понял, что смотрю с пристальностью, неподобающей неодинокому околу, и потупил взор. И сразу одернул себя. Хорош же я наставник, не желающий смотреть за поведением своего ищущего.

К этому моменту красавица уже подошла к двум великанам. Хотя оба воина были поистине гигантами, лорд Сагат'Ат держалась столь величественно, что не казалась на их фоне незаметной.

— Преклони колено, воин, — негромко, но звучно скомандовала. Как оказалось, Эдгар хорошо усвоил мои уроки, а также беседы с Саином и Граиком и с грохотом обрушился на одно колено. Пылающий алым лоб его при этом оказался на одном уровне с надменно вздернутым подбородком красавицы. Метнув зеленую молнию в лорда Фатку'Ат, лорд Сагат'Ат негромко же проговорила:

— Благодарю, — и коснулась губами пылающего лба, потому как шлем надеть наш герой не успел.

Лицо Эдгара вспыхнуло еще сильнее, хотя это уже казалось невозможным. Огонь этот оказался столь сильным, что перекинулся и на лицо лорда Фатку'Ат. Лорд Сагат'Ат оказалась не только красивой женщиной, но и мудрой. Требовательно протянула обнаженную руку.

— Лорд Фатку'Ат, проводите меня. — И лицо владетельного великана приняло свой естественный цвет.

А несчастный влюбленный Эдгар смертельно побледнел. И окаменел.

— Эдгар! — Наш аладар вдруг так рявкнул, что все обратили взоры на наш стол. — Молодец! Как дядьку побил. Возьми с полки пирожок. — Мой ученик вымученно, но благодарно улыбнулся. — Ты встань, встань, а то до пирожка не дотянешься. — Саин часто выражается непонятно, он называет это «идиомы». Но, как всегда, успеха добился. Люди вокруг начали смотреть не столь напряженно. Кто-то улыбнулся. А Эдгар уже встал и направился в нашу сторону.

— Благодарность тебе перед строем, — продолжил Саин и, когда юноша сел, окончательно смущенный вниманием собравшихся, добавил громким шепотом: — Лоб можешь неделю не мыть.

Вокруг уже в голос засмеялись, и мне почудилось, что даже царственные плечи лорда Сагат'Ат дрогнули от сдерживаемого смеха. Хамыц, как всегда, хохотал в голос. А голос его таков, что когда он поет, ржания жеребца не бывает слышно. Баргул уже поднес наполненный вином кубок Эдгару, когда царственная красавица остановилась. Обернулась. На губах еще играла улыбка, но взгляд уже был узнающим, прицеливающимся, и остановился он на аристократичном лице Граика, который даже в столь веселый момент позволил себе лишь легкую улыбку.

Саин

Над нашим Эдгаром издевался я совершенно сознательно. Влюбился парень. Болезнь такую рубить надо на корню. Это ведь только в сказках прекрасные принцессы влюбляются в простых, но очень хороших героев. Реальность, она пожестче будет. Героев, их, как правило, используют по мере необходимости, но какова текучесть кадров. Вы не обращали внимания, что в сказках означенную категорию призывают, когда все другие меры воздействия на драконов исчерпаны. А те, что раньше были, уже съедены. Тоже ведь, надо полагать, герои. Это ж какой интеллект иметь надо, чтоб на такое существо с мечом напасть. И никакого воображения. Я уже не говорю о предвидении.

А Эдгар наш хоть телом и могуч, но умом дитя. Ему, как я понял из наших бесед, двадцати еще нет. Мальчишка. Причем серьезно растленный воспитательной деятельностью рыцарственного Унго и чтением рыцарских романов из библиотеки лорда Шарм'Ат. У ребенка оказалось пылкое воображение. Орел он у нас нордический, жутко последовательный, и если вобьет себе в голову что-либо вроде мысли, то она невесть куда его заведет. А бросать его одного в этом изощренном мире — грех. Как есть грех.

Но уже вроде как отошло дитятко. Ведро вина ребенок опростал. Щечки порозовели. Бледность опять же прошла. Хамыц и Баргул его по обыкновению критикуют, а он, восприняв нашу легкомысленную манеру общения, уже что-то гадостное им говорит. Ожил.

Занаблюдавшись за педагогической деятельностью, самое интересное я пропустил. И в ситуацию включился, когда, резко отодвинув стул, встал Граик. Перед столом нашим стояла сладкая парочка аж из двух лордов. И если лорд Фатку'Ат сурово смотрел на нас на всех превентивно, то вот лорд Сагат'Ат неприязнь проявляла адресно. Зеленые, ух красивые глаза ее пристально смотрели на Гранка, магистра нашего. То, что он из местной аристократии, это у него на лбу написано. Вот и сейчас он отвечал очаровашке-лорду столь же непреклонным взором.

То, что фигуристую жертву императорского произвола и нашего магистра что-то связывает, я понял еще в момент представления, когда при ее поименовании жесткое лицо Граика вдруг поплыло. У него фейс, как у прусского генерала, хоть огонь высекай. А тогда вот сыграло.

— Я имею честь видеть перед собой… — склонившись в глубоком реверансе (ах, какое зрелище!), каким-то звенящим голосом начала лорд Сагат'Ат.

И ее вдруг перебил всегда церемонный Граик:

— Граика Ан, магистра Ордена Прямых Клинков. Отряд «Голова». Вольный отряд.

Повисла странная пауза. Опять зеленые глаза столкнулись с серыми. Ощутимо затрещало. Даже, пожалуй, запахло озоном. Как при грозе.

— Как вам будет угодно, магистр, — задумчиво. И сразу решительно:

— Один урок, магистр?

И опять после паузы:

— Весь ваш. — С клацаньем ударил тяжелый подбородок о расшитый каменьями стоячий воротник.

— Унго дор Донненхейм, будьте любезны.

— Почту за честь.

В такие моменты эти два профессора куртуазности понимают друг друга без слов. С треском расстегивается богатый сюртук и опускается на руки Унго. Уже не просто Унго, а Унго дор Анненхейма. И улыбчивое лицо уже сурово. Охтить мне. А Граик остается в белоснежной сорочке. Шелк. Просто шелк.

— К вашим услугам. — Опять вежливый поклон.

Снова зеленые глаза упираются в серые.

— Лорд Фатку'Ат, — опять звенит голос красавицы.

— Почту за честь. — И румяный великан принимает мечи, а смотрит на Граика плохо. Неприязненно смотрит.

Обнаженная, ослепительно белая рука привычно опускается на зеленый шелк платья. Миг, и длинный шлейф уже переброшен через плечо и заправлен за пояс, а вольно свисающий лоскут обвивается вокруг ожерелья. И соблазнительная грудь закрыта. И жестковатый шорох указывает на то, что шелк каменистый, как и длинные до локтей перчатки, лежащие, как вторая кожа.

— Клинки, — опять звенит девичий голос. — К вашим услугам, — замирает в изящном реверансе. А в широко раскинутых руках шпага и даго. С мягким шелестом покинуло свое обиталище оружие Граика. Магистр Ордена Прямых Клинков никогда не изменял, во всяком случае на моей памяти, шпаге и даго, которые широко разлетелись, давая своему хозяину склониться в глубоком поклоне.

Сколько Граик и Унго бились, пытаясь вколотить в меня зачатки галантности, но поклон в моем исполнении являет зрелище комичное. А вот у них и изящно, и величественно, и этакий налет небрежности присутствует.

Атака лорда Сагат'Ат была мгновенной и стремительной. И столь же мгновенно и стремительно была пресечена. Последующие несколько минут схватки мне живо напомнили старые китайские фильмы, где отработанность фехтовальных перемещений была ну очень заметна. Каждый актер совершенно точно знал, куда его будут тыкать. И никаких импровизаций. Вот и здесь, каждая атака лорда Сагат'Ат встречалась с абсолютно канонической защитой, при этом складывалось полнейшее ощущение, что Граик совершенно точно знал, где окажутся шпага и даго его очаровательной соперницы. Клинки не очень мелодично звенели, поединщики перемещались по некой странной траектории, которая, впрочем, находилась в пределах совсем небольшого квадрата. И если на лице лорда Сагат'Ат все сильнее проступало недоумение, то на жесткой физиономии Магистра Ордена Прямых Клинков царило выражение неприкрытого удовольствия, любования, можно сказать, отеческая такая гордость за ученика, что ли.

Все быстрее мелькали клинки лорда в каких-то немыслимо коварных атаках и со звоном отлетали, встреченные оружием магистра в тех самых местах, где совершенно не должны были находиться. Над очень эротичной верхней губой лорда уже мелькали в мягком свете светильников первые капельки пота, выступившие явно не от усталости, очень уж наработанно двигалась агрессивная блондинка, скорее от возмущения. Как же, семейные, домашние, можно сказать, заготовки разгадывались без всякого напряжения. Более того, шпага и даго Магистра уже несколько раз коснулись (конечно, плоской стороной своих отточенных жал) прекрасных белых рук лорда. Зрелище завораживало, как некий экзотический, хотя и весьма опасный танец. У меня, например, в игре по этим правилам против лорда не было бы никаких шансов.

Блондинке это танцевание надоело, и, подбросив совместной атакой клинков шпагу Магистра, она круговой подсечкой атаковала просевшую в длинном выпаде опорную ногу противника, полоснула шпагой на развороте открывшуюся спину на доли секунды потерявшего равновесие Граика. И отступила на шаг, склонившись в реверансе. Опять же вежливо раскинув украшенные клинками руки.

У Граика, по-моему, была болезнь всех немолодых профессоров. Прекрасно ориентируясь в изученной области знаний, они, как правило, теряются от вопросов нахальных неофитов даже из смежных отраслей науки.

В принципе Граик извернулся, но… Был-то он Магистром. А набухшие кровью порезы его шелковой рубахи указывали на то, что при некотором желании он мог был быть пронзен насквозь где-то в районе почек. Плохое такое место. Но мягко перетек в глубокий поклон. Так же вежливо раскинул клинки. Выпрямился.

— Благодарю за урок, — рокотнул его баритон. — Весьма неожиданное обогащение базовой техники.

— Не искусство для боя, а бой для искусства, — весьма напряженно ответствовала лорд. Опять же излишне звеняще вернула колкость.

А похожи ведь. Родня, что ли? Лицами нет, но вот моторика движений…

— Вы ранены, Магистр, — добавила лорд. — Мой Маг к вашим услугам, — добавила еще раз. Жесткий, сухой наклон головы.

— Не стоит беспокойства, — не менее сухой ответ.

Тивас, как всегда, оказался на высоте. Быстро, но как-то сохраняя величественность, присущую его сану, дошествовал до Граика. Небрежные взмах рукой, и весело бегущая кровь свернулась струпьями и отвалилась, обнажив свежие шрамы.

А лорд Сагат'Ат обратила свой взор, излишне пристальный, к столу, где сидел наш отряд с гордым названием «Голова», и взор этот, к большому моему неудовольствию, остановился на мне.

— Саин яр Фаразонд?

Презрительно так. Я вам вот что скажу. Матриархат — он, похоже, гораздо дольше патриархата присутствовал, потому что в женщинах привычка повелевать откуда-то из костного мозга исходит. Кондовая такая. Чуть зазевался, и все. Поэтому им излишней воли давать никак нельзя. Даже если они такие полные очарования лорды. Потому и схамил, не вставая:

— Он.

А брови соболиные к переносице собрались, а глаза зеленые потемнели. Граик на меня посмотрел с недоумением. Унго с осуждением. Тивас с интересом. Лорд Фатку'Ат, простая душа, самодур феодальный, как рявкнул:

— Вы сидите, беседуя с дамой, яр.

Очевидное пришлось признать.

— Сижу.

Гневлив оказался великан. И заклеймил.

— Вы невежа.

И чего я на рожон лезу?

— А если встану, то таковым не буду? — поинтересовался, натягивая под столом перчатки.

Широченная ладонь лорда мозолисто шлепнула о рукоятку меча.

— Я вас…

Но догеройствовать ему не дали, потому как из-за широченной спины лорда выдвинулся новый персонаж. Стройный рогоглазый воин с тонким обнаженным мечом в кольце у пояса, украшенного тройкой кистеней. Девушка-стрелок.

— Ты тот, кто побил наших?

Я честно попытался оправдаться:

— Они похитили принадлежащее мне и тяжко ранили моего друга. Но поскольку мы союзники…

Все это я мог не объяснять. Мрачно блеснули глаза в прорези шлема. Как она выхватила из-за спины самострел — понять не успел. Громко звякнул механизм, и в лоб мне уставилось оголовье стрелы. Расстояние было ничтожным, и уклониться я не успевал. Вскинул лишь руку, защищая лицо, и шлепнулся на колени.

Первая стрела, встретив на пути укрытую перчаткой ладонь и коснувшись черепа, прочертила в моей шевелюре аккуратный пробор. Вторая рассерженно вспорола воздух уже над головой, куда делась третья, не знаю, потому что опрокинул на эту ковбойшу стол. А вот когда перепрыгивал через него, с сожалением успел отметить, что в буйную барышню не попал, но вот оторопевшего от такого хамства лорда Фатку'Ат салатами и соусами разукрасил отменно.

Девчонка, отступая, набирала оперативный простор. Меч в меня наставила, а над головой кистень свой рогатый раскручивает. Только присел, как тот с гулом над прической моей просвистел и громко во что-то вдарил. То ли в стол, то ли в лорда Фатку'Ат. Барышня лапнула второй кистенек, но оперативный простор набрать не успела и, отмахнув ее клинок попросту так, ладошкой, я через руку ударил ей прямо в душу. То есть в солнечное сплетение. Кольчуга плюху, конечно, смягчила, но вес, но мастерство. В общем, скандалистку я не убил, к счастью, но сознание она утеряла качественно.

Тишину прервали аплодисменты. Хлопал один человек. Обернувшись, я выяснил, что это была лорд Сагат'Ат. Правда, скоро ее поддержали многие.

Только вот шум и крики как-то уж быстро сошли на нет, сменившись тишиной, которую иначе как ошеломленной назвать было трудно. И народ уставился куда-то в сторону парадных дверей. Обратив свой взор в избранную народными массами сторону, пришел я к выводу о необходимости солидаризирования с точкой зрения электората.

В мою сторону, тут я, признаться, немного слукавил, скорее в сторону трона лорда Шарм'Ат, с неотвратимостью бронепоезда двигалась не очень длинная, но солидно выглядящая колонна людей. Но какие это были люди!

На всякий случай с пути следования новых визитеров я убрался. Больно уж непримиримо выглядели. Шествие возглавлял высокий крупнотелый мужчина очень зрелых лет. При взгляде на его лицо мгновенно возникла единственная ассоциация. Лев. Впечатлению способствовала пышная седая копна волос. А вот организм свой этот лев предусмотрительно заковал в сталь доспеха. Или не сталь. Местная публика так активно использует для защиты столь экзотические материалы, что применение в оных чего-то металлического оказалось даже слегка неожиданным. Тем не менее панцирь выглядел очень внушительно. Серебристый, но какого-то мрачного похоронного оттенка, покрытый сложным золотым орнаментом, был он какой-то зализанный, что ли. Гладкий. Не торчали сочленения, не бугрились плечевые и локтевые щитки. Странно так. То ли технология другая, то ли мастер гениальный. А может, опять вагиг какой постарался? В общем, напрочь чуждая моему отдельно взятому человеческому мироощущению одежка. И углы в ей круглыя.

Мужчина шагал быстро и очень целеустремленно, отчего белый плащ за его плечами развевался, как знамя. С той стороны, где я стоял, разглядеть его меч возможности не было. Видна была лишь богато украшенная многоцветьем камней гарда. На его полусогнутой левой руке во много слоев была намотана тонкая полупрозрачная цепь, увенчанная свисающим в районе запястья длинным, сантиметров в тридцать, каким-то изломанным зазубренным кристаллом, являвшим собой отдаленное подобие сильно вытянутой трехгранной пирамиды. Остальные душегубские принадлежности за ним транспортировались четырьмя закованными в сталь валькириями. Так же надежно упрятанные в металл мощные, но женственные фигуры, льдисто-голубые глаза, скульптурно-правильные лица. Увесистые остро отточенные полукружия лезвий заметно оттягивают длинные, до пояса, снежно-белые косы. У правого бедра каждой отблескивает металлом свернутый бич.

Одна несет круглый шлем с Т-образной прорезью, вторая — треугольный щит с плюющимся огнем драконом, третья на уровне груди, за массивные поперечины крыжа, несет льдисто поблескивающий двуручный меч, а четвертая, как знамя, транспортирует некое странное сооружение. Тяжелое копье с мечеобразным клинком, у основания которого закреплена цепь, увенчанная тяжелым шипастым шаром. Как этим оружием пользоваться без угрозы повредить собственному здоровью, я, например, не знал.

Несмотря на явную тяжесть перемещаемых предметов и, наверное, приличный вес доспехов, дамы умудрялись передвигаться грациозно. Однако от плавных их движений ощутимо несло опасностью. А за валькириями строем по два вышагивали два десятка крутоплечих двухметровых молодцов. Эти, в отличие от идущих впереди, шлемы снимать не стали. Покрытые многочисленными вмятинами, мрачно поблескивающие серебристые доспехи. А каждая вмятина любовно золотом заполирована, но так умело, что каждый шрам на доспехе виден. Свои тяжеленные двуручные мечи они не несли на плечах. Нет. Они легко их держали левой рукой за ту самую часть обнаженного клинка, которую у двуручника не затачивают. Легко так. Острием вверх, рукояткой вниз. Для мгновенной атаки идеально. Такому чудовищу большой замах не нужен. Подсунь под правую руку, полушаг правой ногой назад и могучий клинок просечет все, оказавшееся у него на пути. Ветераны. Гвардия. Штучный товар. Пока, во всяком случае, я ничего похожего у лорда Шарм'Ат не видел. А глаза пустые. Не видят никого. Солдаты. Кого скажут рубить, того и будут.

— Кто это, — взглядом спросил у Тиваса, — к нам сирым пожаловал?

Тивас

Очень интересно. Бран яр Аксраил собственной персоной. Вот уж кого я здесь увидеть никак не ожидал. Мощный, оружный. Со свитой. Начальник охраны Императора. Его Слово и Длань Карающая. И два десятка бойцов Ледяной Гвардии. Очень убедительно. Но как они здесь очутились?

С этим легендарным воином нас связывали узы многолетней дружбы, но побеседовать с ним здесь и сейчас вряд ли удастся. Добрый и весьма тонкий человек, он становился совершенно другим, когда дело касалось вопросов службы.

Ледяная Гвардия всегда славилась своей фантастической выучкой. Бран яр Аксраил еще направлялся к трону лорда Шарм'Ат, а закованные в сталь великаны уже начали останавливаться, создавая цепь с интервалом ровно в шесть ступней. Именно то расстояние, на котором их чудовищные клинки могли крутиться в смертоносном танце без угрозы задеть друг друга.

Я посмотрел на лорда Шарм'Ат. Тот сидел, не делая ни малейшей попытки встать навстречу побратиму своего отца.

Бран яр Аксраил остановился, не дойдя пяти шагов до возвышения, на котором стоял стол лорда.

— Воля Императора, — раскатился под высокими сводами зала его зычный голос. И без того напряженная тишина сделалась звенящей. — Лорда Шарм'Ат, как не подчинившегося Слову Блистательного Дома, объявить низложенным и доставить на суд Императора в Столицу Империи. Ополчение Земли Шарм'Ат, созванное им незаконно, распустить. Гоард рекомого лорда Шарм'Ат…

Продолжить ему не дали.

— Остановитесь, — загремел голос лорда Шарм'Ат. — Остановитесь, Бран яр Аксраил. Иначе последствия за сказанное вами падут на вашу же голову.

Удивительно, но седовласый палантин, общепризнанный знаток всех тонкостей церемониала, совершил целый ряд ошибок.

— Не вправе не назвавший имя свое огласить Волю Императора. Невозможно огласить Волю Императора во владении Лорда Земли без воли его, а лишь Слово Блистательного Дома. И не может Слово Блистательного Дома быть оглашено не пересекшим границы владений Лорда Земли. Ответствуйте же нам, Бран яр Аксраил, пересекали ли вы границы владений моих?

Все. Ловушка захлопнулась. Солгать Бран не мог. Саин познакомил меня с рядом крылатых выражений своего мира, знатоком множества которых он являлся. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Наиболее подходящая к данному случаю сентенция.

Но яр упрямо набычил свою поистине львиную голову.

— Воля Императора должна быть оглашена, — пророкотал. — Имя мое названо, настаиваю на праве своем.

В зале поднялся возмущенный рокот. Как будто мало было оскорблений индивидуальных. Посланец Императора теперь еще вознамерился оскорбить всех присутствующих скопом, намеренно игнорируя утвержденные веками и Словом Блистательного Дома законы. Но…

— Не возражаю, — негромко бросил лорд Шарм'Ат и снова сел.

Неслыханно. Я, признаться, внутренне оторопел. Освященные столетиями устои рушились на глазах.

— Гоарду лорда Шарм'Ат, сдав оружие, надлежит безвыходно пребывать в Замке лорда Шарм'Ат под охраной Серой Стражи, каковой власть над Замком передать надлежит до решения Коронным Судом судьбы против Слова Блистательного Дома восставшего лорда Шарм'Ат.

Самозванца, именующего себя Великим Магом и Колдуном именем Тивас, и людей, и нелюдей оного самозванца сопровождающих, в железа заковать и в Столицу на дознание доставить. А буде сопротивление окажут, силу к ним применить вплоть до отнятия жизни.

Саин

Пока внушительный старикан декламировал явно провокационные требования, похоже, сбрендившего самодержавного самодура, я размышлял над разворачивающейся предо мной интригой.

То, что этого самого Брана подставили, было ясно как божий день. Также было ясно, что долго все эти разглагольствования местный лорд терпеть не станет. Темперамент не тот, да и политическая обстановка половинчатых решений принять не дает. Соратники опять же. Вон как у лорда Фатку'Ат желваки ходят. Вот-вот кожу порвут. А лорд Сагат'Ат хотя и благородную бесстрастность лица сохраняет, но глазища зеленые поблескивают куда как опасно. Я, пожалуй, тоже бы нервничал, если бы меня непонятно за что от должности такой хлебной отодвинули и на дознание за тридевять земель бы повезли.

Ну это-то ясно, но вот хозяина нашего подо что подставляют? Дед явно крайним окажется, ему за все последние бесчинства Блистательного Дома отвесят полной мерой. А вот дальше что? Ведь если у Императора таких вот ребяток в мятых доспехах много, а есть все основания полагать, что это именно так, то всем этим симпатичным лордам, со всеми к ним примкнувшими униженными и оскорбленными, придется куда как солоно. Никому не в обиду будет сказано, но эти верзилы смотрелись как эсминцы среди каравелл.

От размышлений меня оторвал заключительный аккорд дипломатического выступления, выразившийся в громком:

— Согласен ли ты со сказанным, лорд Шарм'Ат?

На что был получен совершенно мотивированный ответ:

— Нет.

Мощный дед вроде даже как бы расслабился, как после тяжелой и неприятной работы. Не отрывая взгляда от лорда, он протянул назад правую руку, куда ему немедленно вложили шлем. Неторопливо Бран воздел его на голову. Основательно так. И протянул руку вновь. Теперь ему выдали меч. Держа его за поперечины гарды, яр с такой силой вбил его в мозаичный пол, что во все стороны полетели осколки мозаики.

— Вызов Императора, — глухо донеслось из-под шлема.

Свита его была натаскана идеально. Не успели отзвучать звуки его голоса, как две валькирии со щитом и с копьем оказались соответственно по правую и по левую руку руководителя, а две, уже передавшие оружие владельцу, мягкими кошачьими движениями распустили бичи.

Меченосцы совершили поворот напра-, налево, и их чудовищные мечи с мягким шелестом обернулись хорошо заточенными остриями к сидящим за столами.

Глянув в стылые глаза ближайшего к нам вояки, я, например, почувствовал себя неуютно. Бастард и шлем были мудро оставлены в отведенных мне покоях. А попытка противостоять двуручнику даже с двумя гибкими гундабандами могла оказаться не самой приятной методой самоубийства.

Воздух в зале загустел от напряжения.

— А буде… — загремел из-под шлема голос седоглавого, но его прервали.

Парадные врата опять распахнулись, пропуская воина Белой Пехоты, мантия которого была густо заляпана кровью. Покачнувшись, он рухнул на колено.

— Мой Лорд. Нападение.

Первым отреагировал пожилой яр.

— Защита подданных Империи, — глухо рявкнул. И строй меченосцев, как-то вывернувшись, обратил стену клинков к передним дверям.

И это правильно. Подданных, их сначала защитить надо. Чтобы сберечь для правосудия.

Горацио конт Флери

Молодому конту эти самые освященные веками традиции давно уже казались, по меньшей мере, надоевшими условностями. И хотя как наследник он понимал их необходимость, но сами подумайте… «На свадьбе своей наследнику Дома Шарм'Ат надлежит быть в малом наряде воинства Земли Шарм'Ат, лично ему подчиненного. Невесте же достойно наряд избрать любого из воинств Земли означенной.

Не должно наследнику Дома Шарм'Ат на церемонии бракосочетания находиться без свиты, из воинов личного его гоарда составленной, изображающих воинство ему подчиненное…». И так далее и прочая, и прочая…

Так что теперь молодой жених шел в покои невесты своей, «дабы в чертог пиршественный сопроводить оную для спокойствия родителей брачующихся». Не блистающий разноцветьем шелков, а обряженный в кольчужный доспех, укрытый мантией Белой Пехоты. И не бокал и розу он нес для возлюбленной. Малый щит на левой руке, короткая секира на правом боку. И сопровождали его не хмельные друзья, как принято в иных землях. Нет. Шел он в центре вытянутого ромба обряженных в большой наряд Белой Пехоты. Звякали доспехи, поскрипывала кожа подкольчужников, хотя у каждого из воинов его гоарда, и это он знал точно, и доспехи работы вагигов были. Не жених идет, а завоеватель какой-то, право слово. Как же, как же, суровая простота предков. Но шлем он надевать не стал, даже зная, что вызовет недовольство отца. Но он так желал. И хотя брюзжал идущий рядом Слуга Замка, но молодой конт упорствовал. Казалось весьма негалантным предстать в такой момент перед избранницей с захлопнутым забралом. От раздраженных мыслей оторвал совершенно неуместный здесь запах дыма. Именно дыма, не легкий флер благовоний, сочащийся из многочисленных светильников, закрепленных на стенах, нет. Запах дыма, костра, если вам угодно. Вопреки своей привязанности к архаике лорд Шарм'Ат не приветствовал вновь вошедшие в моду у поклонников седой старины открытые очаги, так что ароматом степной жизни делать здесь было ну совершенно нечего.

Стальной ромб догромыхал-таки до покоев, отведенных невесте и, одномоментно лязгнув, замер. Лидер гоарда привычно пролаял соответствующие команды, и строй плавно перетек в квадрат. Белая Пехота всегда славилась умением перестроений, и гоард наследника не был исключением.

Сделав несколько шагов, конт Флери обернулся. Да, он волновался, хотя вида, конечно, не подавал, впрочем, лицезрение замерших в строю друзей детства его, пожалуй, взбодрило. И мелькнула мысль, что предки, скорее всего, не так уж и не правы. Закованные в сталь друзья выглядели сурово, но очень значительно. И куда как весомее, чем если бы одеты были в шелка и парчу.

Какая-то мысль мелькнула, но исчезла прогнанная.

— Мой конт, наденьте шлем, — опять забубнил Слуга Замка.

Наследник было уже обернулся, чтобы дать резкий ответ, но мысль вернулась. Большая зала была пуста. Не высились у дверей великаны Дворцовой Стражи, не сновали хохотушки-служанки, не кокетничали с кавалерами Дамы Замка. Было пусто. Лишь из-под дверей, ведущих в покои невесты, растекался густой, тяжелый темно-серый дым.

«Пожар», — мелькнула заполошная мысль, и встревоженный участью любимой наследник, плюнув на достоинство, бросился к дверям.

Глаза привычно выбрали место для удара, и лишь когда тяжелый подкованный сапог расшвырял покрытые вычурной резьбой створки, понял.

Какой может быть пожар в замке?

И резко остановился, уперевшись взглядом в оголовья стрел, направленных ему в лицо.

Унго дор Анненхейм

Как причудливо складывается судьба моя. Во время нашего непродолжительного отдыха наш друг Граик немало читал мне, ибо местной грамотой овладел я недостаточно. И мне запомнились слова одного мыслителя о том, что жизнь напоминает путешествие по горам. Ибо для того, чтобы достигнуть другой вершины, непременно надо спуститься в низину. И на самом деле, едва успев насладиться роскошью Замка Шарм'Ат, я вновь попал в горнило боя.

Едва отзвучало сообщение о нападении, как врата пиршественного чертога распахнулись, и из них повалила масса рогоглазых. Только сейчас я понял, почему великаны в блистающих доспехах так странно держали строй, оставляя столь большие промежутки в цепи. Их огромным мечам было нужно место. И мечи взвыли, как пещерные медведи, почуявшие добычу. И заблистали мутными полосами, мгновенно окрасившись кровью. И как это ни невероятно, но великаны сделали шаг вперед, выдавливая рычящую толпу нападавших.

Признаюсь, я засмотрелся, любуясь отточенностью движений этих невероятных воинов, когда меня вдруг сшиб с кресла Саин и пинком перевернул стол. А воздух уже заполнил столь хорошо мне известный шелест стрел голькосов рогоглазых. Внутренняя сторона столешницы сразу покрылась узором утерявших силу болтов. Весьма густым узором, что наполнило сердце мое гордостью. Враг посчитал нас опасным противником, раз направил именно в нас первый удар. Но…

— Измена — прокричал я и попытался встать.

— Лежать, — зарычал мне в лицо Саин. — Ты же без шлема.

— Но, фавор, — возразил было я и, наткнувшись на его свирепый взгляд, замолк.

Выглянув сбоку из-за стола, он мгновенно отдернул голову и рявкнул.

— Хватай стол.

Саин

В то время, как внимание всех присутствующих в зале, в том числе и моих коллег по отряду «Голова», было занято беседой парламентера и нашего гостеприимного хозяина, а затем мерами по предотвращению агрессии дядек со здоровенными мечами, я все пытался углядеть, куда же делась покусившаяся на мою священную особу девица с самострелом. Чуть ведь не убила, зараза. Нокаутированную террористку уволокли товарки куда-то туда, где сидели рогоглазые. И вперив в ареал их обитания свой пронзительный взор, пришел я к выводам тревожным. Во-первых, ждали чего-то рогоглазые. Причем что-то это должно было произойти вскоре после визита дипломатической миссии. Зашевелились ребята, а ведь раньше сидели истуканами. Во-вторых, много их стало. Много больше, чем на Совете. Их и тогда было человек шестьдесят. Вместе со стрелками. Теперь же шесть десятков рогоглазых сидело за столом. А за каждым из них, опершись на высокие треугольные щиты, стояли по двое в пятнистых балахонах (не было их на Совете) и по три арбалетчицы. Вот и считайте. Возникает вопрос, а не пахло ли где в Замке дымком?

Когда дискуссия достигли апогея, одна из девиц, уловив мой взгляд, ненароком так показала мне большим пальчиком вниз. Та ли это была, что стрелять в меня пыталась, другая ли, не знаю. В своих доспехах и шлемах они все на одно лицо, но примета мне показалась дурной.

Так что, когда пипл провожал восторженными и благодарными взглядами уходящих на нашу защиту дядек с двуручниками, я бдил. И не зря. Как только дядьки учинили незваным гостям мясорубку, рогоглазые девицы без всякого смущения вскинули арбалеты.

Я успел отдать команду «ложись» и, опрокинув привставшего в порыве зрительского энтузиазма Унго, перевернул стол. Привыкшие к тому, что мою голову посещают интересные мысли, коллеги последовали моему примеру. А вот наполнившие зал стоны и проклятия указывали на то, что повезло далеко не всем.

Ситуация складывалась фекальная. Унго, Граик и я из пижонских побуждений шлемы оставили в номерах. Умный Хамыц регулярно пытался убедить нас, что взрослому мужчине ходить с непокрытой головой стыдно, и почти все время носил непонятно как держащийся на затылке свой длинный шлем. И сейчас, лишь тряхнув своей буйной головой, смотрел на злой этот мир сквозь узкие щели кованой личины.

Предусмотрительный Баргул поковырялся в своем малахае и спрятал лицо за густой кольчужной сеткой. Чуждый предрассудкам Эдгар приволок на пир форменный шлем и сейчас пугал окружающих добрым лицом огнистого змея. И только наши три пустые головы представляли идеальную мишень для неистовых арбалетчиц, которые оружием своим, как я успел убедиться, владели отменно. А уж на таком расстоянии… Так что плохо. Прижать огнем, подойти и расстрелять в упор. Быстро взглянув из-за края стола, я убедился в обоснованности своих предположений. Хотя основная масса рогоглазых, сбив клин, двинула воевать лорда, несколько девиц, увлеченно пуляя, направлялась в нашу сторону. Единственным спасением было сблизиться со стрелками на расстояние рукопашного боя.

— Хватай стол, — скомандовал я. Умные люди.

Мыслю ухватили сразу. Мельком оглянулся. Тивас, укрыв лицо своим пулезащитным капюшоном, взлетел из-за перевернутого стола. Трижды щелкнул его многофункциональный посох, выбрасывая во вражью сторону короткие тяжелые шарики. Огнем прикрыл.

И мы атаковали.

Горацио конт Флери

Вбитое в подкорку бесчисленными тренировками свирепых Хушшар умение швырнуло на колено, прикрыло лицо малым щитом, принявшим в себя несколько стрел. Остальные, скользнув по доспеху, вреда не причинили. Рядом зазвенел упавший шлем. Старый Слуга Замка не носил доспехов. Мозг конта отказывался понимать происходящее. Его здесь должна была ждать невеста. Любимая. Облачко. А сзади надвигался топот идущего в атаку гоарда. Командир его принял единственно правильное решение. Сорвать дистанцию — и в копья.

Самострелы лязгали, выбрасывая смертоносную сталь, но легкие стрелы не могли пробить тяжелые щиты линейной пехоты. Разъяренным кабаном влетел гоард в покой и сломал, расплескал строй арбалетчиц.

В глубине зала стояли три котла, из которых валил густой черный дым, формируя густое облако, из которого выходили рогоглазые в каких-то пятнистых балахонах. Повинуясь странному наитию, конт сорвал с пояса секиру и с силой метнул ее в один из котлов. Тот со звоном опрокинулся. И ощетиненная клинками копий стена щитов гоарда прокатилась по пришельцам, добавив их тела к остальным.

Лидер гоарда оглянулся, довольно оскалился. В гоарде потерь не было. Не зря он до седьмого пота гонял вверенное подразделение и был уверен, что в войске лорда Шарм'Ат равных ему было мало, исчезающе мало. Плохо только, что увлеченные атакой, а скорее встревоженные за безопасность принципала воины не оставили живых. Расспросить было некого.

А стоило.

— Где конт? — похолодел вдруг.

Воины умело обошли его, прикрыв в момент атаки стеной щитов, но упрямый мальчишка не пожелал надеть шлем, так что мало ли.

Горацио судорожно срывал с побитых стрелков шлемы, вглядывался в искаженные предсмертными гримасами лица, страшась и ожидая увидеть то самое, любимое. И вдруг замер, отшвырнув в сторону очередной шлем. Сомнения быть не могло. Сарана. Наперсница и ближайшая подруга. До этого лица все были чужие, незнакомые. И вот на тебе. Широкая звездчатая рана в правой стороне груди сомнений не оставляла, жить красавице оставалось чуть. И красного порошка Хушшар с собой не было. Ох, и правы были предки, хоть на свадьбу, хоть на бой одоспешенным идти советуя. Ну кто мешал на пояс еще один мешочек привязать?

Но вдруг сама открыла глаза. Огромные, неожиданно ясные. До этого всегда подернутые пеленой стойкой неприязни, сейчас смотрели спокойно, почти ласково. И вдруг вместо того, чтобы спросить, где Сабара:

— Почему ты меня так ненавидела?

Слабая улыбка тронула посеревшие губы.

— Чтобы не нравился, — закашлялась. — Ты хороший, — опять закашлялась. Кровь бурунчиком вскипела в уголке рта, лаковой каплей побежала к подбородку. — Ты сбереги ее. — Взгляд стал мутнеть.

— Прошу, скажи, где она?

Закусив губу, встряхнула головой.

— Вы не берсы, не демоны. Солгали арфаны. Не берет вас серебро.

— Какие берсы? — почти прорычал.

Огромные глаза вдруг стали пронзительно строги.

— В Привратном чертоге… И прости ее. Предали.

Род выше любви, — уронила голову на грудь, кровь, прорвавшись, хлынула на кольчугу.

— Но почему? — затряс уже мертвое тело. — Почему?

И вдруг закостенел коленопреклоненный.

— Мой конт, — проникло в убитое горем сознание.

Рывком вскочил на ноги.

— В Привратный чертог, — бросил сухо. Остановился у избитого стрелами тела Слуги Замка. Опустился на колено. Закрыл распахнутые уже в вечном изумлении глаза. — Прости, дядька, — протянул руку в сторону. — Шлем! — вставая, укрыл голову. — Вперед!

Тивас

Похоже, устал. От всей этой кутерьмы с переворотом, причислением к врагам Блистательного Дома, от размышлений о вызванных повреждением компакт-блока нарушениях континиума. Потому и начало атаки рогоглазых упустил. Хорошо на команду Саина отреагировал вовремя. А то ведь мог вполне на полу валяться со стрелой в черепе. Умное тело регенерировалось бы, но вот когда. Мог пополнить коллекцию стонущих и отстонавших. Очень даже.

Саин в очередной раз принял парадоксальное, но верное решение. Смешаться с рогоглазыми, чтобы хоть как-то обезопасить себя от стрелков. И когда он повел свой отряд в самоубийственную атаку, я уже нормально ориентировался в ситуации и нейтрализовал трех самых опасных, с моей точки зрения, арбалетчиц. А стол уже врезался в бок еще рыхлого строя рогоглазых, и неистовая троица сразу оказалась в гуще агрессоров. Другим, возможно, пришлось бы солоно, но не этим. Засверкали клинки, и рогоглазые подались назад под свирепым напором неистовой троицы. Однако выучка пришельцев оказалась на высоте, и, связав моих друзей десятком латников, враги бросились к главной своей цели. К лорду Шарм'Ату. Расстояние было смешное. Шагов шестьдесят. Самого лорда, к моему облегчению, в утыканном стрелами троне не оказалось. Но все же. Преодолеть одним рывком ничтожное расстояние, схватиться с гоардом, а там одна арбалетная стрела — и все. Гомон в зале прорезал многоголосный свист. Я повернулся в сторону дверей. Серые Кольчуги тоже решили повеселиться на этом празднике мечей и рассыпанным строем бросились в атаку на сидевших напротив них. Желания участвовать в этой свистопляске не было совершенно, ведь я не воин, я аналитик. И выбрав место в некотором удалении от места схватки, я стал смотреть.

Первым долгом меня ужаснуло множество, именно множество тел на полу. И, к сожалению, в основном дамы. Мужчине даже на пир в годину испытаний приличнее прийти в доспехах. Допустить смерти этих нежных созданий я не мог и старался по мере своих магических возможностей поддержать в них жизнь до момента, когда в дело смогут вступить Маги и Целители Замка Шарм'Ат, не забывая, впрочем, посматривать по сторонам.

Друзья мои увлеченно рубились с рогоглазыми, похоже, к полному тех неудовольствию, потому как четверо их уже валялись на полу без всяких признаков жизни.

Прямо напротив меня яростно рычали фандо, равномерно вздымая свои уже окровавленные секиры.

По правую руку, где приятно проводили время яры, браннеры и вольные воители, кипела лихая рукопашная. Харсо, собравшиеся быстро пограбить ошеломленных внезапным нападением людей, столкнулись с упорным сопротивлением испытанных воинов, а не разряженных придворных, имеющих при этом богатый опыт кабацких драк. Неожиданно оторванные от трапезы, они убедительно высказывали свое недовольство.

Жесткий клин рогоглазых почти прорвался к подножию трона, расшвыряв с дороги всех, кто пытался им преградить путь, но завяз в гоарде лорда Фатку'Ат, состоявшего из таких же великанов, как и сам принципал. Рядом в строй вгрызлись три долгобородых рудокопа, поддержанные уайрагами с двуручниками. Обойти гоард лорда Фатку'Ат не было никакой возможности, потому что с другой стороны щетинились родовыми бастардами бояре, спрятавшие за закованными в сталь телами жен и дочерей, которых привезли на пир к лорду. На выданье девушки. Бояре в драку не лезли, ситуация не та, но подходы к трону с этой стороны перекрывали увесисто.

Ваттард из Дома Седого Журавля

Тяжелые думы отлетели. Их прогнало упоение боем. Он долго ждал. Даже колебался, но теперь отступать было поздно. Решение принято. И теперь никто не простит поднявшего руку на гостеприимного хозяина. Бой, однако, складывался совсем не так, как ожидал дрангхистар. Седовласый старик должен был дать команду к атаке. Так сказали арфаны. А вместо этого развернул своих воинов против собратьев Ваттарда. С ним он посчитается позже. Атака началась хорошо. Воины клунга расшвыряли толпу каких-то тощих в шафрановых одеждах, обагрив первой кровью мечи. Разметали баб, возомнивших, что могут противостоять тяжелым воинам. Их неистового вождя с двумя мечами и еще нескольких спасли эти великаны, с которыми, похоже, пришлось бы повозиться, будь этот бой для славы. Но он был для победы.

В очередной раз скрестив меч со здоровенным молокососом, Ваттард весело прокричал:

— Ты хорошо бился, мальчишка. Я сложу о тебе песню.

— О себе сложи, — грубо ответил тот. — Дробло, Скалозуб, дам в безопасное место, — и опасно атаковал в колено.

Ваттард отбил удар палашом, подбросил щитом вражий меч и сильно ткнул клинком в открывшуюся грудь. Мальчишка отшатнулся, смахнув на отходе голову пятнистому, и открылся. Палаш Ваттарда со звоном врезался в кольчужную сетку, прикрывавшую шею. Доспех скрежетнул, но не поддался, рассыпаясь колечками металла, а противника повело, и Ваттард привычно сшиб его ударом щита.

— Полшага назад. В лица бей, — скомандовал он, и меченосные ряды клина привычно рухнули на колено.

Зазвякали спуски самострелов, и битые в упор, в открытые лица, великаны попадали, открывая дорогу к трону. Ваттард легко взбежал на возвышение, привычно окинул взором поле боя. Его воины огрызались, строй не теряли, хотя потери и несли. Но и сами взяли немало. Только вот у входа упрямо взмахивали мечами эти, из Лунной Сотни. Глупые харсо вместо того, чтобы напасть на тех сзади, видно, решили пограбить. На лица бы тех посмотрели, кого грабить собрались. Сразу ведь видно, сами все с боя берут.

Пора было начинать. Дрангхистар поднял к губам рог, и его хриплый рев взлетел под высокие своды. Часть ромба скорым шагом двинулась ко входу, за спину предавшим союзникам, а строй раскинул крылья, сразу блокировав и грубых фандо, и додгобородых рудокопов, и этого, ударившего его жену. Хотя сама виновата. Молодая, горячая.

Бран яр Аксраил

Старый воин чувствовал себя прескверно. Прослужив всю жизнь Императору, никогда он не замарал своей чести. Теперь же, связанный Словом, он, мало того что обманом проник в Замок владетельного лорда, так еще теперь и обратил оружие против воинов, посланных сюзереном. Но как же обязанность командира Императорской Гвардии защищать подданных Блистательного Дома «от злонамеренного и иного нападения»? А как же приказ Императора, одним движением руки отшвырнувшего все его возражения? До сих пор стояло перед глазами мраморно-холодное лицо.

— Отправляйтесь, Бран яр Аксраил, и исполните свой долг. Наши маги доставят вас. И прекратите смотреть на меня столь укоризненно. Лорд Шарм'Ат по древнему праву держит землю моим именем. Моим. И значит, земля моя. И все на ней находящееся. Отправляйтесь же. Или вы стремитесь бросить Вызов? Вы, мой наставник?

Бросить вызов. Яр досадливо покачал головой. Как он был слеп. И тогда, когда согласился принять приказ несовместимый с его честью, и когда глава этих арфанов намекал на некие сложности и просил не вмешиваться ни во что здесь, уже в Замке, когда увидел марширующие клунги рогоглазых. Как не спросил он себя, почему Замок владетельного Лорда, даже замыслившего против Блистательного Дома, берут не Коты, не Сокрушители Стен, а какие-то подлые наемники? Как будто некая пелена закрывала глаза и спала лишь здесь, в зале, когда на пир ввалился окровавленный пехотинец.

Лишь тогда он развернул к бою своих ветеранов. А ведь лишь за несколько минут до этого он собирался бросить их в мечи на гостей, если вдруг кто соберется возразить Слову Императора.

Зато сейчас стало легче. Решение принято. Слово Императора противно чести Брана яр Аксраила и, значит, ничтожно. Сейчас он умрет, защищая подданных Блистательного Дома и слова своего не нарушит.

Когда за его спиной в зале возникла схватка, он даже не посмотрел в ту сторону, лишь развернул свой личный гоард из четырех северянок. Та драка была чужой. Лорд Шарм'Ат, его старый друг и соратник, с которым так неожиданно развело Слово Императора, с таким кабацким нападением справится легко. Если успеет спустить с поводка воинов до того, как гости не перережут нападающих.

— Мой яр, — оторвал от размышлений глубокий голос Теодора, лидера гоарда. — Нападение.

Он обернулся и увидел накатывающийся строй рогоглазых. Малым лебедем они такой строй называют. Романтики.

Бран яр Аксраил бросил взгляд на врата, где порхали, звеня, огромные двуручники, каждым пируэтом давая дорогу новому ручью крови. Старый воин привычно крутанул кистью, разгоняя меч.

— Атака.

Захад, хайдар головы кабана Пестрых Сотен

По хриплому реву рога хайдар неторопливо развернул голову и двинул измаявшихся от нетерпения воинов к воротам. Пора было выбить эту пробку, что упрямо затыкала дорогу клунгу. У ворот творилось невообразимое. Цепь блистающих воинов была не часта, но хайранты прорвать ее не могли, как ни старались. А стрелков, которые всегда поддерживали атаку, почему-то видно не было. Но Захад особых сложностей не видел. Сейчас кабан, стоптав старика с девицами, ударит в спину, вспорет строй, а там, когда блестящих захлестнет вал хайрантов, в толкотне боя посмотрим, чего стоят эти пижонские доспехи. Только вот мечи у блестящих длинны, а стрелки по диспозиции в чайки хайрантов ушли. Не беда.

— Алебарды, раз.

И слитным движением, не замедляя шага, воины вбили рукоятки мечей в устья ножен. Миг — и разноцветье пятнистых щитов украсили блестящие жала коридорных алебард. Этот кабан бился и на Стенах хайрантов, и опыт боев в помещениях имел богатый. Старшие знали, кого послать.

Единственно, что удивляло хайдара, так это странное ленивое спокойствие седоглавого старика. Надменно оглядел накатывающийся строй, неторопливо оглянулся, посмотрев на мясницкую деятельность подчиненных, вяло крутанул мячом и пошел навстречу ощетинившимся смертью рядам.

Захад даже испытал что-то вроде разочарования. Ему понравилось, как смело вел себя старик. Но ничего, он умрет быстро, а вот сопровождающие его белокосые поживут подольше. Захад давно не брал женщин. Девки хайрантов не были благосклонны к тохтам.

В воздух взвились четыре бича, и резкий звук их щелчков слился с треском расколотых страшными ударами щитов, которые держали удар секиры. И на четверых оставшихся без щитов обрушился седоголовый. Воины эти побывали во множестве сражений, но противостоять этому старику смогли мгновения. С левой руки сорвался длинный серый кристалл и вдруг, налившись алым, понесся вперед, разматывая за собой тонкую цепь, пронзил троих воинов и вернулся к хозяину. Длинные бичи свистели, раскалывая щиты, заставляя отшатываться от тяжелых ударов кряжистых бойцов. Кто-то, заваливаясь, вскинул руки к пробитому шлему. И Захад понимая, что, так и не дорвавшись до врага, потеряет множество, скомандовал:

— Бегом.

И кабан ринулся в атаку, огибая клыками строя неистового старика, чтобы зажать его в смертельном объятии щитов и убить, пронзив клинками. Но тот, разбросав жадные лезвия алебард, в несколько арлягов разорвал дистанцию и оказался среди блондинок, хлещущих бичами строй. А те разошлись, и удары бичей уже валили с ног, и двое опрокинутых уже не поднялись. Седогривый взмахнул мечом, и тяжеленное чудовище, с гулом пронзив воздух, пробило щит, кирасу и тело воина, оказавшегося у него на пути, отбросило на идущего позади. Старик опустился на колено и резко встал. Кабан непроизвольно остановился.

— Берс.

Уж очень похоже было оружие воина на страшные пики повелителей. И, воспользовавшись непонятным замешательством, пятеро атаковали! Бичи ударили, разрывая стену щитов, мечеобразный клинок ударил в щель забрала, в то время как закрепленный на цепи моргенштерн вмял шлем соседнего воина. Копье метнулось обратно, слегка переместив вектор атаки, рубануло наискосок, разваливая нестрого надвое, и в открывшуюся щель ворвались четверо, щедро рассыпая удары гундабандов! Воины, спасаясь от неистовства валькирий, брызнули в стороны. Глупо держать строй, когда враг в его середине. Так что Захад получил как раз то, что собирался навязать меченосным великанам. Сутолоку. Прекрасно обработанную. Среди его воинов крутились, раздавая удары, четыре воительницы, а по краю, планомерно сокращая число Пестрых, неторопливо передвигался седогривый со своим чудовищным копьем.

Делать что-то было надо, пока эти не перерезали его людей, как волки овец. Причем волки в шкурах непроницаемых. Захад видел, как бессильно скользили клинки по доспеху, даже не оставляя отметин в тех редких случаях, когда удавалось попасть во владелицу слепящего одеяния.

Рыком он сбил подмышечных и швырнул ощетинившийся алебардами ком щитов на ближайшую воительницу. Та в это время увлеченно рубилась сразу с тремя воинами. Именно рубилась, а не отбивалась, перемещаясь в пространстве с известной долей изящества. Ударом ноги в щит отпихнула одного, сунула второму меч в щель забрала, полукружием лезвия, закрепленного на длинной косе, полоснула по открывшейся шее третьего. И рухнула, сбитая стеной щитов. Захад вскинул меч, чтобы пробить гибкое тело, и вдруг попятился от удара ноги, нанесенного снизу. А девка одним движением вскинула себя на ноги, локтем двинула в шлем, приласкала одного из подмышечных клинком, отмахнула острие алебарды, нацеленной в спину, косой и уже было вырвалась на оперативный простор, когда один из воинов буквально повис на ее руке, и Захад успел вбить прямо в сердце кривой нож, подаренный дрангхистаром. Удивился:

— Правда пробил.

И вдруг холод стали, пронзившей справа грудь, сообщил, что скоро он повидается со своими предками. Захад стал падать вперед, опрокидывая воительницу. И уже умирая, дотянулся до ее губ. Было ли это предсмертной галлюцинацией, но ему показалось, что она ему ответила. Потом он умер.

А ощетинившийся сталью малый кабан покатился к следующей валькирии, уже зная, как бороться с таким противником.

Горацио конт Флери

Чувство, которое испытывал, глядя на Привратный Чертог, молодой конт, одним каким-то словом определить было невозможно. Мозаичный пол, заваленный телами воинов Белой Пехоты, иссеченных, исколотых короткими стрелами. Длинные балконы, на перилах которых висят его воины. Вырванные страшным ударом ворота, сквозь которые валом валят рогоглазые. И разлитый в воздухе то ли стон, то ли рев Замка. Горацио не мог его сейчас понять, потому что его Слуга Замка лежал мертвым на пороге комнаты той, которая должна была подарить роду Шарм'Ат нового наследника.

И висящая в синеве чертога белоснежная лестница, по которой поднималось множество чужих воинов. Те слова, что могли обрушить ступени вниз, конт, конечно же, знал. И, несомненно, бы их произнес. Если бы во главе колонны рогоглазых воинов не шла та, которая должна была стать его женой.

Странный вопрос «Что делать?» даже не возник в симпатичной голове конта Флери. С детства приученный отцом (как же — наследник!), быстро и правильно решать и более сложные задачи, он думал ровно столько времени, сколько нужно, чтобы сделать шаг.

Вперед. Захват. Отступление. Слово. И обрушившаяся лестница отрезает нахалов, посмевших напасть, от резных врат, что ведут в сам Замок. Затем тревога. Конт Флери был молод, но не глуп.

— Стан, мое копье.

И шершавое тело испытанного копья в ладони.

— Стан, сообщение.

— Но мой конт… — попытался возразить мальчишка-оруженосец.

Не оборачиваясь, отрезал:

— Слово конта.

И с облегчением услышал частый топот.

— Атака.

Жайрат из Дома Зеленой Стены

Такого нечеловеческого замка девчонка никогда не видела. И правду говорят Старшие, что местные — родня берсов. Хотелось, конечно, посмотреть, но некогда любоваться диковинами. И сероглазая малолетка сурово выцеливала живое на балконах. Хотя кто может там остаться после Стального вихря, устроенного кардом Наследницы. Здесь и там с перил свисают тела этих, в белых плащах, что осмелились противостоять воле клунга. Зал был чист. От чужих чист. Как вдруг распахнулись тяжелые резные ворота, венчавшие лестницу, и в лоб атакующим рогоглазым ринулся жесткий клин местных. Сам удар Жайрат не видела, лишь гулкий стон столкнувшегося железа заставил ее повернуть голову. Страшно и мощно ударили чужие. Попавшие под атаку копейщиков воины погибли сразу. А стальной клин вгрызся. Заставил остановиться, а затем и попятиться.

Горацио конт Флери

Конт довольно улыбался. Атака удалась. Наглецы шли, не ожидая сопротивления. Они успели наклонить копья, но у напавших было преимущество, они наступали сверху. И когда белый клин, ударив в рогоглазых, опрокинул первый ряд, конт, стоявший во главе своих, восьмисторонним замахом срубил два длинных копья, затем развалил головы их владельцев. И неожиданно для себя оказался перед Сатарой. Она вскинула было меч, но промедлила, узнав любимого. Конт с силой отбросил ее себе за спину, ударил шлемом в забрало стоявшего рядом с ней воина. Теснота. И прыжком вернулся за надежную стену щитов, лишь там обнаружив, что так и не застегнутый шлем свалился. Клин медленно пятился. Конт сорвал шлем с уже кем-то обезоруженной невесты и вдруг увидел глаза. Не виноватые, не обиженные. Счастливые!

— Сатара, — туром взревело над строем рогоглазых.

Жайрат из Дома Зеленой Стены

Сознание еще не успело воспринять случившееся. А руки привычно приподняли арбалет, чтобы выстрел прошел чуть навесом. Прямо в щиты стрелять не имело смысла, и поющая стрела взмыла вверх, указывая цель десятку.

Горацио конт Флери

Улыбающиеся пухлые губы вдруг вздрогнули. Удивленно. И Сатара стала падать. Горацио подхватил ее. Поймал ставшую вдруг заваливаться голову и ощутил пальцами теплеющую прохладу несуразной плоской стрелы. Сознанием воина он все понял. В груди встал жесткий ком, и удар стрелы в горло молодой конт воспринял как избавление. Секунды еще они стояли, обнявшие друг друга. А потом стали падать.

Збых яр Флери, лидер гоарда

По доспехам сыпануло, лидер оглядел гоард. Все целы. И вдруг обернулся на отчаянное:

— Збых!

Его конт и так и не ставшая контессой падали, пробитые стрелами. Ерема, младший телохранитель конта, пытался удержать их, но по тому, сколь мягко опускались тела, опытный лидер понял. Бесполезно.

— Отход, — скомандовал он, желая сберечь хотя бы жизнь мальчишек.

— Командуй атаку, Збых.

— Кто сказал?

Не разобрать.

— Не позорь нас.

— Дурачье, — бормотнул лидер. На узкой лестнице у гоарда был шанс. Маленький. Но был. В широких коридорах замка вряд ли. — Атаку.

Жайрат из Дома Зеленой Стены

Что творилось там, наверху, разобрать было трудно. Но после удара стрелами шатнувшийся было назад белый клин уперся и вновь атаковал. Атаковал неистово.

— Конт! — Эхо отражалось от стен, и белый клин рвался вниз, к воротам.

— Конт! — И валились роголазые воины от ударов белых воителей.

— Конт! — И клунг отступал.

И, отступая, подставил-таки упрямый белый клин под удар арбалетчиц.

Запела стрела и, пролетев меж ступнями, впилась в ногу одного из чужих. Тот покачнулся, щит его гульнул, и тяжелое копье, обрадовавшись увиденной щели в обороне, пробило кольчугу и нырнуло в мягкое тело. А стрелы били и били.

Збых яр Флери, лидер гоарда

Копье осталось где-то там, внизу, когда после удара арбалетчиц клин утерял свою жесткую плотность и рассыпался. Щит пробил чей-то протазан, и Збых швырнул рогоглазому в голову эту уже ненужную теперь дверь, и тот рухнул с немалой высоты. Теперь Збых рубился бастардом и дагой, так и не пожелав сменить верный меч на положенную Уставом Белой Пехоты секиру. Наверное, благодаря этому и был до сих пор жив. С ним осталось четверо. Остальные полегли на этой самой лестнице, собрав богатую свиту для конта и его жены в посмертье.

Меч становился все тяжелее, и все чаще по кольчуге скрежетали чужие мечи.

Последний противник, свирепо глянув на Збыха, легко поменялся местом со щитоносцем. Перестраивались рогоглазые прекрасно, вовремя меняя усталых бойцов. Збыху менять уже было некого.

— Малый клин, — скомандовал лидер, ожидая очередной атаки ощетинившейся копьями стены щитов. Сколько времени прошло с начала боя? Минута, две, три? Кто знал.

Жайрат из Дома Зеленой Стены

Пешцы выстроили стену щитов. Белых осталось совсем мало. Но израненные, в окровавленных, изодранных белых мантиях, отступать они не собирались. Хорошие воины. И стоят хорошо. В блестящих еще доспехах. На фоне темно-синих стен.

Жайрат спустила воющую стрелу, и уже не только ее десяток, но и два других швырнули свистящую смерть в упрямый клин. В воздух взлетели кровавые ошметки, и светлого строя не стало. И по останкам павших, мерно и грозно, в глубь Замка пошла щитоносная пехота.

Арбалетчица вдруг резко крутанулась на месте, учуяв кожей недобрый прицеливающийся взгляд, известный, хорошо известный, и успела заметить в темно-синем мраке одного из балконов одетую в синее фигуру. Следующее, что она успела увидеть, это оголовье стрелы. Стремительно приближающееся оголовье. Лютая боль пронзила глаз, и голова, показалось, лопнула.

А в распахнутые резные врата текла и текла река воинов.

Тивас

Когда Саин успел из этих удальцов создать отряд, умеющий биться вместе, Тивас так и не понял. Но когда неистовая троица оказалась почти в полном окружении, из-за опрокинутого стола поднялись Баргул и Хамыц. Сергей Идонгович видел, как стреляют и Хушшар, и воины Зеленой Лига. Эти били по-другому. Быстро, часто и точно. Не прошло и минуты, а десяток рогоглазых, отброшенных страшными ударами, уже валялся на полу. Остальные, только что уверенно наседавшие, угрюмо пятились от яростной троицы, нанесшей им серьезнейший урон.

— Сюда, побратим, — ласково проговорил Хамыц.

Быстро оглянувшись, Саин что-то сказал, и все трое так же настороженно отступили к импровизированному форту.

— Эй, рогатые, девок своих не выпускайте. Убью, — белозубо улыбаясь проговорил Хамыц. Прошитые насквозь кирасы и шлемы были очень ярким подтверждением его словам.

— Хамыц, брат мой, а как ты лук приволок? — стряхнув кровь с клинка, полюбопытствовал Саин.

— Ха! Хозяйки помогли.

Барышни сидели здесь же, за перевернутым столом. И побледневшие, напуганными отнюдь не выглядели.

Саин

Пора было из этого зала убираться. С моей точки зрения, здесь становилось чересчур весело. Рубка кругом свистела веселая, но вот результат? Сплоченному отряду рогоглазых противостояли хотя и умелые, но разобщенные воины, не имеющие общего руководства. Слева от нас гоарды двух лордов, подкрепленные тройкой рудокопов, упрятав за спины дам, мрачно рубились с рогоглазыми, которым никак не удавалось отлипнуть от вязких противников, чтобы дать возможность вступить в дело арбалетчицам. Те, конечно, лезли в драку, но несколько лежащих на полу фигур серьезно охладили их пыл. По высунувшимся из-за щитоносных рядов очень точно лупили из пращей пузатенькие коротышки. А одетые в шафрановые одежды гибкие ребята, казалось, никогда не истощат запасы метательных ножей.

Справа клубилась лихая кабацкая махаловка. Кто брал в ней верх, было совершенно непонятно. Но по всему выходило, что серые кольчуги столкнулись с вояками, превосходящими их на порядок. В индивидуальном бою однозначно.

В одном из углов зала два ромба улаганов угрюмо уперлись в короб бояр, в который те спрятали своих жен и дочерей, но драку не начинали. Биться с воинами, каждый из которых с детства совершенствовал родовой стиль боя, рогоглазым, похоже, не хотелось.

У врат мерно блистали двуручники Ледяной Гвардии, отшвыривая тела пытавшихся прорвать их нечастую цепь. У них за спинами посол с четверкой, нет, простите, тройкой ассистенток активно сокращал численность отряда рогоглазых в неприятно знакомых пятнистых балахонах. Спецназ хренов пытался блокировать смертоносные фигуры, но очень безуспешно. Те перемещались по неким странным траекториям, и пятнистые валились и валились.

Над стеной щитов наших индивидуальных улаганов хрипло рявкнул рог. Ему отозвался другой со стороны того самого возвышения, где стоял трон лорда. Там, в окружении плечистых здоровяков, вольно стоял новоявленный родственник лорда Шарм'Ат. Он опустил рог, страшная личина рогатого шлема обратилась в нашу сторону. Показалось — довольно оскалилась. А потом обладатель ее быстро сбежал по ступенькам. Мечники гурьбой повалили за ним. Такое проявление нездоровой популярности мне, например, совсем не понравилось.

— Отходим.

— Мой яр, мне нужно туда. — Жесткий подбородок качнулся в сторону центра зала, туда, где дорогу броненосному ромбу попыталась преградить влюбленная парочка лордов.

— Совершенно с вами согласен, друг мой, но, вопервых, — я указал мечами на угрюмую стену щитов, — а во-вторых, надо наших хозяек отсюда выводить.

— Простите, мой яр.

— Бывает. Эмоции, то-сё, память родовая.

— Это моя племянница.

Новость была бодрящей. Родня. Но всему свое время.

— Эдгар, Унго, берите стол. Дамы к нам за спину.

Я помнил, что любили рогоглазые девицы по ногам пулять, а наши, упрятанные в доспех, хоть какая, но защита.

Стол мухой взлетел в воздух. Девушки поднялись, и все мы быстро двинули в сторону двери. Небольшой такой, но уютной.

— Тивас.

И наш Сергей Идонгович шарахнул по означенному элементу интерьера средних размеров оранжевым шариком. Несерьезное с виду яблочко, соприкоснувшись с дверьми, эффект произвело как заряд гранатомета. Когда дым слегка рассеялся, стало видно, что преграды не существует.

— Дамы, бегом.

Наши хозяйки дисциплинированно упорхнули из ставшего неуютным зала.

— Тивас, а по этим так сможешь?

— Нет, — отрезал добрейший гуру. Понятное дело, принципы. Но несвоевременно.

— Ну хотя бы по щитам. В нокаут всех гадов. А мы бы до лордов добежали. Союзники как-никак. Раненые вроде. Помочь бы, — продолжал давить я на гуманизм целителя.

Тивас было задумался.

— С дороги, достойные яры, — глухо рокотнуло за спиной.

Каур Ягдхистар

Этих здоровяков, казалось, не задевало явное численное преимущество нападавших. Их страшные мечи с одинаковой легкостью разваливали щиты, доспехи и заодно укрытые ими тела воинов. Несколько залпов, выданных почти в упор, ущерба не нанесли никакого. Мечи их, двигаясь этак неторопливо, создавали абсолютно непреодолимую преграду для стрел, мечей и копий. Каур видел этих великанов в Столице, и ему тогда показались они просто парадной стражей. Да, их огромные мечи не производили впечатление оружия, способного двигаться с надлежащей скоростью. И вот на тебе. Ни фаланга, ни клин не смогли поколебать редкую цепь исполинов. Надо было свалить хоть одного.

— Зира!

— Я, ягдхистар, — отозвалась десятница стрелков.

— Сейчас мы завяжем боем вот этого, — мотнул подбородком в сторону окутанного завесой стали великана. — Как хочешь, но всади ему стрелу в забрало.

— Сделаю, мне бы поближе подобраться. А так — как зачарованный. И когда он устанет своей махиной махать.

— Никогда, похоже, — буркнул Каур и провыл несколько нот в оправленный серебром рог. Спины стоящих впереди воинов привычно напряглись. Малого журавля сыграем. Крылья, похоже, пощипают, но сейчас главное было опрокинуть хотя бы одного.

Перестраиваться улаганы умели всегда. И сейчас по щитоносным рядам шла легкая рябь, сопровождавшая перемещение отряда телохранителей Каура. Родичи, лучшие из лучших, шли умирать, чтобы проложить дорогу другим. Когда осталось всего два ряда воинов, ягдхистар поднял к губам рог. И не успел отзвучать его хриплый рев, как копьеносцы рухнули, прикрывшись щитами. В воздухе над головами завыли брошенные в великана кистени, и Каур атаковал. С трудом удержав щит, в который впился шипом кистень, отброшенный неподъемным мечом, принял на крестовину тяжеленный удар, на долю секунды успел заплести чужой клинок коварной гардой. Как вылетела из ладони рукоятка верного меча, он не понял. Рыбой метнулось тело меча, а двуручник уже взлетел в замахе, когда под удар бросился правый подмышечный, принимая на свой щит предназначенную принципалу атаку, и рухнул. Лишь обломки разваленного щита взлетели. Каур сейчас ничего не видел. Лишь этот клинок, что забрал столько жизней его воинов. И разъяренный, он вбил стальной край щита в даже не зазубрившуюся кромку лезвия. Меч дернулся, но уже не сильно, ранено, и, подняв глаза, Каур увидел, как заваливается, поймав забралом две стрелы, закованный в доспехи колосс. И получивший свободу журавль ворвался в зал, широко распахивая крылья. Навстречу торжествующему реву походного рога дрангхистара.

Саин

Я оглянулся и обнаружил, что вместо наших милых барышень в дверном проеме роились ребятки в белых мантиях панцирной пехоты нашего гостеприимного хозяина. Все как положено. При копьях, при щитах. Похоже, буйное веселье местному сатрапу показалось излишним, и он таки решил провести полицейскую акцию.

С дороги мы, конечно, убрались. Стол скромно выбросили, чтобы перемещениям союзников не мешать. Я уже собрался занять место на галерке, но меня невежливо подергали за рукав.

— Мой яр.

Как же. Как же. Племянница. Целый лорд.

— Тивас, ну бабахни. Понимаю. Неспортивно. Но в случае успеха такой шикарный союзник!

Когда я таким иезуитом стал, не знаю. Но Сергей Идонгович поплыл. Додавил я его.

— Хрен с тобой. Я — центр. Эдгар — справа. Унго — слева. Граик — резерв. Хамыц, Баргул! Дыру в щитах пробейте.

Мне бы еще мечом посолиднее обзавестись. Гундабанды против эскадронов рогоглазых не очень. Погуливают. Гибкие шибко.

Не было никакой возможности не любить мое воинство. Заботливые — сил нет. Поняв, что я собрался напасть на врага чуть ли не с голыми руками, вопрос с амуницией решили они радикально. Эдгар с размаху напялил на меня чей-то шлем, причем с таким энтузиазмом, что голова едва не провалилась в плечи.

Предприимчивый Баргул сунул в руки бесхозный бастард. Почему?! Так хозяин его сидел, привалившись к колонне. Разрубленное плечо намекало на нежелание участвовать в мордобое.

— Атакуем!

— Стоять, — заполошенно заорал предводитель пехотинцев.

Но куда там. Сдержать наш порыв было сложно. Со скрипом и гулом ударили луки. Толстая стрела Хамыца, не мудрствуя лукаво, прошибла один рогоглазый шлем, отшвырнув его обладателя назад, порушив при этом построение. А стрела Баргула кокетливо выставила украшенное белыми перышками охвостье из забрала другого, отправив владельца на тот свет с меньшим звоном и грохотом, но столь же эффективно. Враг засуетился, стремясь восстановить прореху. Пожалуй, ребята бы успели, бежать до них было шагов десять, но в этот момент в означенной прорехе шарахнуло. Тивас отступил от толстовских взглядов и применил накопленную магию по прямому назначению. Это ж сколько мы бы треволнений избежали, если бы не его принципы.

Этот самый журавль буквально разметало в стороны. Крови видно не было; похоже, злыдней просто глушануло. Не воспользоваться ситуацией было грешно, и мы быстренько побежали спасать двух лордов. И так ловко столкнулись с поваленным родственником нашего хозяина. Все были неприятно удивлены. Мы в полной уверенности, что этого самого Ваттарда, а также лиц, его сопровождающих, тоже глушануло. Да задержались они. Дела. А те собирались, похоже, совместно с разбомбленными отрядами ускорить нашу встречу с предками. И вдруг внезапно оказались с нами практически лицом к лицу. Но намерение свое подлое не утеряли и атаковали нас с огромным, я бы сказал, энтузиазмом. Радостные эмоции поутихли, когда огневая поддержка наша вырвала из рядов группы встречающих аж четверых. Хаотичное размахивание руками рогоглазые прекратили и, сбив щиты, попытались нас встретить. Встретили. Мне погеройствовать не дали. Хотя я самоуверенно занял место во главе атакующего клина. Двоих, как кегли, сшиб Эдгар одним ударом своей неприличных размеров секиры. Они так и повалились, прикрывшись щитами. Одного, хитро раскрутив кисть, приласкал Брунгильдой Унго, так что оставалось только бежать вперед и размахивать мечом. Причем размахивать приходилось целенаправленно, так что навыки товарища Саина пришлись куда как кстати. Меч первого вставшего на пути я отмахнул клинком, который, коротко скрежетнув по вражьему лезвию, гадюкой нырнул в прорезь забрала. Опрокинутый плечом враг только успел рухнуть, как сдвоенным ударом ног в щит я уронил следующего и столкнулся с неоднократно упомянутым Ваттардом. И очень скоро убедился, что этот самый дрангхистар орудовал своей длинной саблей не хуже, если не лучше Саина. Ну и меня соответственно. При всех своих героических размерах мужчина оказался очень деятельным и шустрым, так что из шести его ударов отразил я только два, направленных в голову. Крепость незнакомого шлема проверять опытным путем не хотелось. Но таки углядел прореху в стальном кружеве противника и даже успешно сунул гуда мечом. За что немедленно премирован был отлично поставленным боковым в череп. Шлем от удара развернуло, нос прищемило. Дышать и видеть стало очень сложно. Град ударов, немедленно обрушившихся на меня, указывал, что у Ваттарда, не к ночи будет помянут, со шлемом все в порядке. Одежка пока держалась. Кто-то резко дернул меня назад, и избиение меня прекратилось. Аккуратно зажав меч под мышкой, я попытался вернуть головной убор в исходное положение. Нос мешал. Тогда я содрал заклинившийся на голове шлем, хотя и серьезно ободрал нос. Освобожденное украшение мужского лица тут же залило всю мою физиономию бурным потоком крови. Даже обидно, такой бой, а разбили нос.

Но хоть огляделся. Дела шли хорошо.

Ура, мы ломим, гнутся шведы.

О, славный час. О, славный миг.

Еще напор —

И враг бежит.

Хотя враг и не бежал, но активно уничтожался вверенным мне подразделением. Хамыц с пролетарской ненавистью рубился с тремя, нет, уже с двумя улаганами. За крутящимся в некоем степном танце Баргулом с некоторым ошеломлением наблюдали двое поклонников. После того, как один из них попытался остановить танцора, ловко эдак рубанув его по ногам, в награду он получил лишь вспоротую острой кромкой щита шею. Зритель остался один.

Группа рогоглазых безуспешно пыталась уклониться от встречи с настырным Эдгаром. Но тот упорствовал, размахивая своей чудовищной секирой.

Унго с Брунгильдой не менее успешно демонстрировали потрясающее воинское умение. Число почитателей таланта неуклонно сокращалось.

В центре атаки Ваттарда неуклонно, но неторопливо теснил Магистр Ордена Прямых Клинков, совершенно равнодушно пресекая агрессивные попытки рогоглазого противника.

— Спасите ее, мой яр, — не поворачивая головы, крикнул Граик.

Похоже, этот дрангхистар неплохо приложил мне в репу. Спасите ее — это я понял. А вот кого?

Но обведя окрестности орлиным своим взором, понял. Проявил, так сказать, ясность мышления. Прямо у моих ног лежала в самом прямом смысле слова, не поймите меня превратно, лорд Сагат'Ат. Ей, похоже, как и мне, приложили в челюсть, потому как на подбородке наливался густой вечерней синевой приличный кровоподтек.

В голове ворохнулось. Это сколько же мы воюем. Минут пять, если не три. В мордобое время растягивается.

Мысленно принеся извинения прекрасной даме, я сначала водрузил на голову шлем, а потом забросил очень приятное тело на плечо. Нет, не подумайте, я не дезертировал с поля боя. Раненых выносил. Благородной моей попытке кто-то решил воспрепятствовать путем хватания рукой. Рука, похоже, была размеров героических, потому как полностью охватила мою лодыжку. Я уже развернулся, планируя оную руку отсечь, но вовремя узнал лорда Фатку'Ат.

— Спаси ее, — прохрипел молодой воин.

«Чем же его так, бедолагу?» участливо подумал, а вслух успокоил:

— Спасу, конечно.

Коротышка опять вырубился.

Развернувшись лицом к дверям, через которые мы эвакуировали наших хозяюшек, я был приятно удивлен. Вдоль стены ненавязчиво глубоким строем стояла Белая Пехота. Все как положено. Щиты, копья. Оглянувшись, обнаружил столь же приятную неожиданность и у другой стены Пиршественного Чертога.

Мордобой в общем-то затихал. Так, кое-где еще рубились, но в целом улаганы пытались опять сбить хоть какое-то подобие строя, и во врата, прорвав-таки цепь пятнистых, ворвалось некоторое количество рогоглазых. Но, обнаружив себя в окружении, засмущались.

Так что жизнь налаживалась. Поэтому я, не торопясь особо, направился к рядам Белой Пехоты, за которыми маячила встревоженная физиономия. Причины встревоженности проявились достаточно быстро. До рядов щитоносной пехоты оставалось всего ничего, когда меня чем-то шарахнуло по голове.

Унго

Когда последний из рогоглазых в грохоте доспехов упал на мозаичный пол, и без того щедро залитый кровью, Унго был даже несколько разочарован. Все-таки охрана дрангхистара. Но воины оказались стойкими, хотя и не очень умелыми в единоборстве. Даже Эдгару, не так давно вступившему на путь ученичества, реального сопротивления оказать никто не смог. Умением Граика Унго просто наслаждался. Дважды прямые клинки, умело миновав густую вязь защиты, нашли щели в сочленениях доспехов и вынырнули, отведав вражьей крови. Рогоглазый великан еще отмахивался, но клинок его летал не столь стремительно. Еще несколько раз немузыкально звякнули мечи, и длинная сабля Ваттарда улетела далеко в сторону, а сам он застыл на цыпочках, потому что изящный меч Магистра, нырнув под шлем, мягко уперся ему в горло. Пали последние противники Хамыца и Баргула, один разваленный страшным ударом меча, а другой, может, еще и повыл бы, оплакивая утерянную ногу, но короткий проблеск секиры оборвал прощальную песню.

Так что враги кончились и в прямом, и в переносном смысле, и пятеро удальцов, не обратившие внимания в горячке боя на вектор своего перемещения, совершенно неожиданно для себя оказались прямо у подножия того самом возвышения, на котором размещался стол лорда Шарм'Ат. Теперь, правда, выглядело оно, возвышение, не столь празднично. Скорее сурово. Потому что было щедро украшено множеством представителей воинства уважаемого хозяина. За уставившими копья прямо в зал щитоносными рядами Белой Пехоты густо стояли воины в клювастых шлемах, но в отличие от виденных ранее, носивших доспех черненый, эти блистали тщательно начищенной сталью. За их спинами маячили круглые каски Топоров, которые вместо привычного оружия взвешивали в руках тяжелые пиллумы, на коленных остриях которых вспыхивали синеватые искорки.

На троне, окруженном щитами гоарда, спокойно стоял лорд Шарм'Ат.

— Остановитесь, — разнесся по огромному залу его привычный к шуму битвы голос. Магия — сильнейшая штука. Ведь даже его глотка, привыкшая перекрывать грохот боя, вряд ли смогла бы донести призыв до всякого, находившегося в зале. Дойти, достучаться до сознания, распаленного схваткой! Но дошла, достучалась. Похоже. Тем более что последние раскаты призыва сопроводил звучный удар металла о металл.

— Угол, — скомандовал Унго, живо приняв на себя командование, и четверка, прикрыв Граика с его пленником, развернулась лицом к залу, диспозиция в котором разительно (уж который раз за какие-то пять минут) поменялась.

Рогоглазые со всех сторон пятились к центру зала, откуда совсем недавно начали свое, казалось бы, победоносное шествие. Туда же подтягивались остатки серых, столь опрометчиво попытавшихся пограбить местных. У Врат выстроился ощетиненный копьями короб клунг рогоглазых, на бока которого уже нацелились с двух сторон блестящие попятнаной золотом сталью колючие треугольники Ледяной Гвардии. А по всем) остальному периметру огромного зала стояли густые ряды Белой Пехоты.

Унго успел заметить, как тело его фавора упрятали за щиты, предварительно приняв раненую лорда Сагат'Ат, как голос прогремел вторично:

— Остановитесь.

Свои вроде как все остановились. Да и чего лезть, когда такой важный гражданин достаточно ясно просит. Только гоарды двух лордов да сводный отряд рудокопов с пузатыми коротышками вкупе черной проплешиной на фоне белых рядов торчат, а остальных уже всех за щитоносные ряды спрятали. И Бояров гордых с семействами, и воителей отважных, и браннеров ретивых, и всех остальных не видно. Даже безголовые фандо куда-то делись.

— Достойный яр, — окликнули Унго. — Прошу не двигаться, иначе порушим маневр.

О каком маневре шла речь, отважный окол не сразу понял, но успел.

— Эдгар, поднимите лорда Фатку'Ат.

Молодой великан был предусмотрительно охвачен строем отряда «Голова». Забросив за спину щит, Эдгар наклонился было, но почти оправичшийся от нокаута лорд ухватил его за руку, и тот одним движением могучей спины воздел уязвленного на ноги.

— Благодарю, — гулко прогудело из-под шлема.

— Гап! — раздалось за спиной, и, странно вывернув строй, белые укрыли за стеной щитов союзников.

— Па!

И, оттолкнув спинами, восстановили стену. Лишь полуоборот сделали стоящие на дороге блестящие Дрозды, но умелым воинам более ясный намек был не нужен, и они мягко прошли в оставленные для них в строю щели. Только Граик, уперевший лезвие даго под срез шлема своего пленника, слегка замешкался, протискиваясь между стальными кирасами.

Этого слегка хватило Ваттарду, чтобы вывернуться и даже цапнуть за рукоятку торчащий из-за спины одного из воинов меч. Но его без всякого пиетета шарахнул по затылку кулак Хамыца. От такого некуртуазного поведения дрангхистар бодро полетел вперед и, сбив по дороге двоих Топоров, неграциозно грохнулся на пол. Подняться ему не позволили как отлетевшее на некоторое время сознание, так и нога Унго, со всей возможной вежливостью водруженная между лопаток пленника. Пиетет пиететом, но весил Унго под полтора центнера. Лучше перебдеть.

— Благодарю отряд «Голова» за доставленного родственника, — как-то не по-лордски весело крикнул владетель земли Шарм'Ат.

— Рады помочь, — учтиво склонил голову Унго. Но лорд уже утратил интерес к подарку, обратив внимание на сбивших в центре зала некое подобие строя рогоглазых.

— Я предлагаю вам жизнь! — опять раскатился голос лорда. — Вам неоткуда ждать помощи. — Рядом с ним появился тот самый седогривый герольд и подал ему клепсидру, которую лорд установил на изголовье трона. — Думайте быстро. Вот ваше время. И когда оно истечет…

Рогоглазые были врагами, но хорошими врагами и не желали милостей. В глубине стоящего в центре зала строя глухо взревел рог, и ему ответил другой от Врат, ощетиненный щитами короб у которых ворохнулся подобно готовящемуся к прыжку зверю.

— Вы ответили, — с некоторой даже грустью сказал лорд.

Асмат, шадашар Смотрящих Вдаль

Асмат выдернул из глазницы сраженного воина стрелу, внимательно осмотрел ее, после чего бросил быстрый взгляд на ряды балконов. Тех, кого он боялся увидеть, выступающих из густо-синей тьмы рядов синеплащных Хушшар там не было. С серьезным облегчением шадашар вздохнул. Его резко дернули за руку, и Асмат обернулся. Из прорези рогатого шлема на него яростно смотрели серые глаза.

— Кто ударил ее, воин? Мы не успели увидеть.

Странно, чересчур высокий для воина, какой-то ломкий голос.

— Ее?! — еще удивился. — И хорошо, что не увидели.

Лежащая на предплечье рука дернулась.

— Отвечай, — требовательно.

— Асмат к Табуаргу, — гулко раскатилось по залу, и шадашар, вывернув руку, отправился на зов. Что было объяснять незнакомому, да вдобавок глупому молокососу. Что если бы метнувший стрелу был не один, то полумрак Превратного Чертога сейчас бы с визгом рвали оперенные селезьими перьями стрелы Хушшар, от которых здесь, в этом зале, спасения нет.

Через заваленный телами зал, брезгливо переступая через лужи крови, шествовал Табуарг, окруженный гоардом.

— Служи Блистательному Дому, — бухнул в укрытую бригантиной грудь Асмат.

— Придержи Ворота. Своей шада. Сейчас будет еще подкрепление. — И, отдав ценное указание, царедворец продолжил сбой путь, сопровождаемый идущими строем шада Смотрящих Вдаль.

Вообще идущие строем при захвате Замка Смотрящие Вдаль — это нонсенс. Да еще и сопровождающие кого-то. Вместо того, чтобы скользить подобно теням в полумраке коридоров.

Хорошо сказал. Придержи. От огромных белых каменных створок остались одни обломки. И держать позицию здесь, где атаковать могли со всех сторон, шадашар мог пожелать только злейшему врагу. Но делать нечего. Приказы — их не обсуждают. Их выполнять надобно.

Шада привычно рассредоточился для стремительного рывка внутрь Замка. Дружба дружбой, а служба службой. Но слава Предвечным, рывка сегодня не будет. Опытный шадашар предполагал, сколько сюрпризов мог хранить Замок лорда Шарм'Ат.

Десяток был отправлен оттаскивать в сторону тела привратной стражи, густо истыканные какими-то плоскими клинками, три десятка — возводить какое-то подобие баррикады. Четыре уступом прикрыли проем Ворот. Десяток — бдить в тыл, десяток — резерв.

— Ты — шадашар? — опять давешний юнец. — Мой ранк оставлен тебе в помощь.

Два десятка таких же тощих в кольчугах, без щитов, с тонкими мечами у пояса. Но с самострелами. Судя по той бойне, что была в зале, оружие серьезное.

— Десяток туда, — указал на строй, перекрывший Ворота. — Пятерых в рассыпь за статуи. Пусть следят за балконами. Пятеро — в резерв.

— Мы хотим биться, — взвился юнец.

— Успеешь.

Шадашар не сомневался, что одной стрелой Хушшар для него сегодняшний день не закончится. Но до чего же позиция мерзкая. Хоть бы по лестнице подняться. Там, если что, был хоть какой-то шанс. Но… Приказ.

— Шадашар, — оторвал от грустных раздумий голос дашгая. — Прошу внимания. Изменение обстановки. Ты и твои, — ткнул пальцем в тощего, — за мной, — и двинул к воротам.

В том самом месте, где очутился шада Асмата, посреди долины вспухло еще одно серое облако, налилось силой. Казалось, не облако, гора ваты лежит на земле. Толстые жгуты мерзостно роились, роились, как живые, но наконец стали прозрачнее, реже, реже. Ветерок оторвал один клок, другой, сделал гору еще прозрачнее. Наконец дым поддался и, расступившись, открыл взорам большой клунг рогоглазых. Уверенный чекан кавалерии и два жестких прямоугольника тяжелой пехоты. Асмат украдкой сплюнул. Вот же мерзость. Взревел рог, и строй неторопливо повалил к Замку.

Саин

Отвратительная традиция. Тенденция, можно сказать. Массовые мордобои, в которых мне приходилось здесь участвовать, за очень редким исключением завершаются, скажем так, мягко, беспамятством. Вас по голове не били? И очень хорошо. Ощущения, как с похмелья. Башка трещит, сухость во рту, глазами не шевельнешь. Больно. Всю полноту означенных ощущений я имел счастье воспринимать и сейчас. Какая, интересно, зараза так меня шарахнула? В обозримом пространстве, нет, скорее на расстоянии копья, никого не было. Это я вам точно говорю. Шкурой стал чувствовать. Значит, какая-то девка кистенем навернула. Нет, ну что за дамы зловредные? Хорошо, хоть шлем крепкий попался.

И где же я нахожусь? Где столь милая лорд Сагат'Ат? Где друг и наставник Сергей Идонгович? К сожалению, их рядом не было. А вот сволочей улаганов — в достатке. Одно успокоение — в основном раненые. Вот и тот, что таращил на меня глазки, тоже. Причем плохо так. Ему чем-то острым какой-то добрый человек грудь проткнул. Шлемы у рогоглазых лицо только до верхней губы закрывают, забрала нет, так что, как кровь пузырится, видно было. Не жилец. Но смотрит пристально. Признал, поди.

— Ролло, — прохрипел рогоглазый, — я рад, что ты жив, — закашлялся. Плохо дело. — Возьми, — что-то сунул в руку. Замолчал. — Оно приведет к Зеркалу. — Именно так, с большой буквы. Наверное, от удара соображал я не очень, потому и спросил:

— А зачем мне зеркало?

Собеседник взглянул на меня, как на дебила. Грустно, под нос себе бормотнул:

— И это один из лучших учеников. Доставив все Зеркала к Великому Зеркалу, ты составишь круг, что уведет эту землю. И земля эта станет вашей. — Он схватил меня за руку. — Вашей. И нашей. Без берсов, — опять закашлялся. — Беги. Добудь его. Открой Дымный путь, — и начал сползать по колонне, прислонившись к которой мы сидели. Голова упала на грудь, и шлем свалился, открывая красноватую, как свежий ожог, кожу одного из мэнээсов.

Идея по уводу этой земли мне не понравилась сугубо. Тут домой как-то выбиваться надо, а если и эту землю уведут невесть куда…

«Пресечь, немедленно пресечь». — Ведомый зтой мыслью, я встал.

И увидел Тиваса, увлеченно беседующего со спасенной лично мной гражданкой. Правда, между и той и ними стояли крепкие угрюмые дяденьки с топорами. Я сорвал шлем и заорал:

— А вот кому варенье из райских яблочек?

Услышал меня чернолицый брат мой. И небрежно так ручкой. Пропустить-де.

За время пребывания здесь существом я стал зверохитрым, намерения враждебные шкурой чую. И то, что бросился на меня кто-то сзади, тоже почуял. Скромно упал на коленку, супостат через меня и перелетел. По размышлению моему коварному должен он был в дядьку с топором попасть. Но дядька оружие свое, похоже, не для красоты носил. Коротко провыл топор и хрустко влип. А я встал, с поворота выставляя навстречу возможным агрессорам тесаки, добытые из голенищ. Похоже, столь резкие проявления антипатии вызвал я только у одного. Остальные хоть и смотрели мрачно, но недружелюбных действий не предпринимали. Только я хотел поиздеваться над рогоглазыми, как успел уловить некое слитное движение и выяснил, что смотрю уже в спины этих самых дядек с топорами. А потом спины дружно вытеснили меня назад, выталкивая из ареала обитания улаганов.

Каюсь, первым долгом я планировал нагрубить Тивасу. Сунул же, гад, в змеючник. В серпентарий, можно сказать. Но коварный потомок мавров мудро заслонился дамой, и мой несколько возбужденный взор наткнулся на протянутую для поцелуя руку. Как воспитанный человек вынужден был припасть.

— Мне сообщили, что я обязана вам жизнью, — величественно проговорила красавица. Патетику момента несколько нарушал солидный фонарь на подбородке.

— В какой-то степени, — не стал скромничать. — Я вынес вас с поля брани. — Моменту соответствовать приходилось. — Но на поле это привел весь отряд «Голова» зов Магистра Граика.

— Вы скромны, — по-новому глянула на меня дама, повергая в пучины недоумения, поскольку обнаружила у меня добродетель, о существовании которой лично я не догадывался. — Вам известна судьба лорда Фатку'Ат?

— Лорд был сражен подле вас. — По скульптурно-прекрасному лицу пробежал намек на тень беспокойства. — Но когда я видел его, он был жив. Однозначно. Мои воины не оставили бы его. Думаю, сейчас он в безопасности.

— Благодарю. И прошу запомнить. Вы и ваши люди всегда желанные гости в Земле Сагат'Ат.

— Позвольте рассыпаться в благодарностях, — съерничал и наткнулся на более внимательный взгляд лорда.

— Вы куртуазны, — как-то медленно проговорила блондинка и по-новому эдак посмотрела. Дорогие друзья, если на вас так смотрят, но жениться вы пока не собираетесь, мой вам совет. Бегите.

К счастью, внимание лорда Сагат'Ат отвлекли. Четыре валькирии, доспехи и оружие которых еще носили следы боя.

— Мой лорд, — взволнованно сказала первая, и слезы (надеюсь, радости) показались в ее суровых серых глазах.

Я не стал досматривать сцену встречи и решил порадоваться Тивасу.

— Это как понимать, уважаемый Маг и Колдун? — Кажется, у меня было немного напряженное выражение лица в тот момент.

Идонгович успокаивающе выставил перед собой руки.

— Не горячись. Я не мог лечить тебя сразу после удара. И попросил отнести тебя к раненым.

— Меня и отнесли.

— Извини, пожалуйста. Это все из-за твоего дурацкого шлема.

— Кстати, о шлеме. — И я торопливо рассказал Тивасу о своей недавней беседе.

— Ты сказал «увести землю»? — вдруг посуровев, спросил он.

— Совершенно верно.

Тивас живописно посерел. У афро-американцев так бледность проявляется.

— Покажи перстень, — потребовал он.

Я показал и заодно сам посмотрел. Раньше времени не было. Камень красный, в нем полоска менее интенсивного цвета. Перстень поворачиваешь, а полоска в одном направлении. На индикатор похоже, направление указующий. Дожился. Заговорил как.

— Увести землю, — повторил Тивас. — Надо спешить, — внезапно вышел из задумчивости.

— Брат мой, — раздался радостный рев Хамыца.

Я обернулся и увидел пробирающихся к нам Граика, Хамыца и Баргула.

— Где Унго и Эдгар? — закономерно встревожился я.

— Живы, — успокаивающе махнул лапой Хамыц. — Их молодой лорд к сердцу прижал и отпустить не может.

— Лорд Фатку'Ат жив? — вмешалась в нашу беседу лорд Сагат'Ат.

— Жив, светлая госпожа, — блеснул белоснежной улыбкой Хамыц.

— Госпожа моя, лорд Сагат'Ат, — церемонно склонил голову Граик.

— Дядя, — не менее церемонно.

— Надо спешить, — опять вклинился Тивас. И, не дожидаясь нашего согласия, развернулся и с совершенно неприличной для своего сана скоростью припустил к дверям. Интересно, что нам оставалось, кроме как не упустить нашего духовного лидера?

Унго

— Поднимите его, — повелел лорд, и Ваттарда вздернули на ноги мощные руки, сорвали шлем.

— Ярмо ему, — гуднул бочкогрудый седовласый воин, и четыре меча легли на плечи дрангхистара, образовав четырехугольник вокруг его шеи. Просто и убедительно. Воинам оставалось лишь потянуть мечи к себе, и буйная голова пришельца покатилась бы по ступеням. А дотянуться ни до одного из воинов пленник не мог. Мечи мешали.

— Пусть смотрит, — как-то устало сказал лорд.

И Унго также поспешил обратить свой взор на окруженного противника. Сначала он подумал было, что лорд собирается удавить покусителей в железных объятиях пехоты. Фавор поморщился. Не смогут пешцы удержать строй и вскоре потеряют свое преимущество. Сам Унго не стал бы так делать. Засыпал бы врагов болтами из голькасов, а затем выбил раздерганный строй.

Оказалось, что мыслили с лордом они одинаково.

— Бей, — вскричал Хранитель Земли Шарм'Ат, и воздух наполнился гулом взлетевших пиллумов. Сотен, сотен. Они летели из-за стен щитоносной пехоты. И гул этот дополнил визг распарывающих тело воздуха стрел. Тысяч. С зеленым и синим оперением. Богатую встречу устроил гостям лорд Шарм'Ат.

И если большинство пиллумов врубилось с глухим стуком в шиты, стену из которых успели сбить улаганы, хотя множество дротиков дорвалось и до сладкой плоти, то летящие с балконов стрелы собрали очень богатую жатву. И если щитоносный короб еще держался, то середина строя, практически ничем не прикрытая, таяла. Не ожидали атаки сверху улаганы. И мало кто успел прикрыться своим или подобранным щитом, да и немного их было, тех щитов. Зачем стрелку лишняя тяжесть.

Ужасная картина завораживала. Мстили воины Зеленой Лиги и лютые Хушшар за братьев своих убитых и плененных беззаконно. Страшно мстили. И если порой не брали доспехов улаганов стрелы Хушшар, легкие и меткие, но рассчитанные на облаченных в кожаные доспехи степных, когда важнее твердость руки и скорость боя, то длинные стрелы шестифутовых страшилищ, таких же как у англичан, да еще пущенные сверху вниз, преграды не знали.

Страшно.

Уже шатнулся избиваемый в центре зала строй, чтобы не так бессмысленно погибнуть, но хотя бы, умирая, дотянуться до вражьего тела или хотя бы повиснуть на отточенных копейных клинках, открывая соратнику даже не дорогу к спасению, но к возможности погибнуть с честью. Но…

— Остановитесь.

То ли голос Ваттарда, закаленный в сотнях битв был так силен, то ли зал был так устроен, что все сказанное на возвышении раскатывалось по всем его закоулкам, но слово это услышали все.

И лорд Шарм'Ат, завороженный ужасом, открывшимся ему, не видевшему и в зрелом своем возрасте результатов столь массового применения стрелкового и метательного оружия, повторил. Но жестче:

— Хватит.

И иссяк ливень стрел и пиллумов. Но жадно дрожали окованные сталью дротики в могучих руках пехотинцев. Нетерпеливо ласкали оперения нервные пальцы стрелков.

— Дозволь говорить с ними, лорд. — Всегда искрящиеся грозным весельем глаза Ваттарда погасли.

— Только прошу… — лорд замешкался, — …родич, только не надо больше таких, — обвел рукой зал, — сюрпризов. Уберите клинки.

А Унго прицеливающе взвесил Брунгильду. Не стал бы доверять он существу столь вероломному. В его градации человеческих особей места подобным дрангхистару не было. Бесчестье, позор и смерть. Это синонимы.

Ваттард поднял к губам рог. Грустно, не угрожающе взревел тот. А потом улаган отшвырнул его, и он, глухо ударившись о ступень, раскололся. Столь силен был удар.

— Я ваш дрангхистар.

— Да, — глухо рокотнуло в ответ.

— Я вел вас к победам.

— Да.

— Мы побеждали.

— Да.

— Мы били берсов.

— Да.

— Мы били их прихвостней.

— Да.

— Я привел вас к позору.

На этот раз улаганы мрачно промолчали.

— И я повинен в нем.

— Да, — но уже совсем не дружное.

— Я обманул лорда.

И опять молчание.

— На мне позор. Каур!

— Здесь, — рокотнуло от Врат.

— Ты подле меня!

— Ты сказал.

— Я хотел дать вам новую землю. И я даю ее вам.

И опять пауза.

— Отслужите право на нее.

Опустился на колено.

— Лорд, прими людей под руку свою, и кровью своей клянусь, будут верны они тебе.

— Сложно поверить. — Улыбка коснулась губ хозяина. — Даже не знаю. — Помолчал. И в зале повисла тишина, готовая взорваться яростью боя. — Но принимаю.

И со звоном посыпалось на мозаичный пол оружие.

Ваттард поднялся. В глазах опять полыхнуло веселье.

— Кто пленил меня?

— Честь победы принадлежит мне, — преувеличенно скромно проинформировал Граик.

— Позволь твой малый меч, ведь я великим умением твоим обезоружен.

— Прошу, — подал рукоятью вперед даго. Стоящие рядом воины ощутимо напряглись.

— Мой лорд, — обратился Ваттард, — кровью своей я поклялся. Так пусть же прольется она, — обвел всех бесшабашным взглядом. — Прощайте.

И прежде чем кто-либо успел ему помешать, с такой силой вбил себе в грудь клинок, что, проломив кирасу, тот пробил и сердце. Секунду постоял, улыбнулся, упал и умер.

Унго задумался, не стоит ли изменить градацию человеческих особей.

И никто из стоявших на возвышении не увидел, как одна из немногих выживших под колючим дождем арбалетчиц, не отрывая глаз от того места, где упал дрангхистар, подняла брошенный меч, перевернула острием вверх и упала на него. Тоже сердцем. И никто из стоявших вокруг улаганов не помешал ей.

Асмат, шадашар Смотрящих Вдаль

«Вот и подмога», — облегченно вздохнул шадашар. Мысленно, конечно. Негоже перед подчиненными эмоции проявлять. А потом сразу себя заткнул. Тоже, конечно, мысленно. Потому что из двух ближайших рощ появились густые черные ряды воинов, укрытых огромными, в рост человека, щитами. Шадашар знал, что такие щиты любит корпус «Гуляй-Город». Панцирная тяжелая пехота Блистательного Дома. Предположить, что означенный корпус тоже сюда переброшен, было сложно. Не квартируют его полки в Столице. А если бы вдруг такое случилось, то шадашар узнал бы об этом быстро. По разбитым рожам своих подчиненных. Недолюбливают столичные полки линейных. Дуэли в армейской среде запрещены эдиктом Блистательного Дома, а вот кулаками помахать не возбраняется.

Такие вот здоровенные черные щиты носят лишь Черные Ромбы рудокопов, если вдруг выходят биться на поверхность. У рудокопов и щиты эти, и строй когда-то и переняли.

А когда рудокопы против тебя — это плохо. Если строем — еще хуже. Рудокоп могуч, упрям, бесстрашен, доспех его просечь трудно. И то если сильно повезет.

А за густыми черными рядами из рощ показались тележки. Много. Внизу живота противно похолодело. Шадашар узнал эти тележки. Рудокопы их «метатель» называют. Обидел как-то раз жителей подземных некий буйный барон. Эти буквоеды в Коронный Суд обратились, где действия скандалиста были признаны незаконными. Скопидомы эти право решить с ним спор выбили. Асмат тогда с наблюдателями был, чтобы непотребства какого не случилось. Рудокопы в тот раз, помнится, ворота замка парой этих «метателей» зараз вышибли. Шадашар тогда не поленился. Посмотрел. Их же подземной работы ворота. Почти всем торгуют подземные мастера. Только не механизмами.

Улаганы, воины умелые, не растерялись. Пешие конных вмиг щитами прикрыли, а те к атаке перестраиваться стали. Самострелы защелкали, воздух первые стрелки прошили. Только рудокопы их атаки ждать не стали. Взметнулись вверх ложки метателей. Раз. Другой. С грохотом ударили каменные ядра в щиты, расшвыривая искалеченные тела воинов, оставляя глубокие просеки в густых рядах. Еще. И еще. А потом шеренги кованые клювы ромбов выставили и вперед пошли. Быстрее, быстрее. Побежали. И ударили. Первые ряды улаганов сразу рухнули. А черные ромбы в строй вцепились. Заворчали. У рудокопов же как? У них и война — работа. Первые ряды щиты свои огромные тащат и рогатины такие длинноклинковые, для которых в щите уступчик удобный оставлен. Рогатины — они для тех, кто длинные копья второго ряда и его же алебарды проскочить смог. А у третьего ряда копья еще длиннее. Это только с силищей рудокопов такими чудищами ворочать. Но все равно тяжело. Только меняются они очень умело. А перестраиваются — вообще загляденье. Это со стороны. А вот если на тебя такая стена прет? Тут одно спасение — бежать. Сколько имперские хасангары пытались такой строй воссоздать? Много раз. И безуспешно. Всем хороши полки корпуса «Гуляй-Город». Но Ромбам уступают. Легче рудокопов на помощь звать. А те до драки жадные. А если уж кого из ихних заденут, то вообще беда.

Так что разжевали рогоглазых пешцов Ромбы быстро. Хотя и сами потери несли. В основном от самострельщиц. А метатели знай себе конницу доламывают. Да умело так. Верховые хотели было из ловушки выскользнуть, да где там. Не торопясь, шли подземные, но где надо вовремя оказались. И кольцо захлопнули. А два ромба перед воротами встали. Вышел к Смотрящим один воин. Сообщил. Не лезьте в драку. Живы будете. С шадашара ростом и с двух в ширину. А о ладонь молотом неподъемным похлопывает. Взвилась девка-самобойщица. Убить, враг. За стрелялку свою схватилась. Но Асмат оружия ее разумно лишил. Биться в поле никто приказа не давал. Ворота сказали держать. А в них пока никто и не совался. Чего же судьбу гневить. И так ситуация грустная.

С конными у подземных заминка вышла. Нашелся у улаганов толковый командир, сбил клин и, завалив один ромб телами своих воинов, вырвался было на оперативный простор. Так уходил бы. Нет. Развернул и в атаку своих повел. И флангом под метатели и подставил. Когда те в упор ударили, от прорвавшихся на ногах никого не осталось. Ни людей, ни коней. А тех, что в кольцо попали, подземные доломали. Всех. Они пленных не берут.

Реально изучив сложившуюся обстановку, опытный воин оценил ее как печальную, и хотя подразделение у него было отборное, стал подумывать о капитуляции как об успешном выходе. Потому как без ворот, без копий, с малыми щитами в прямом столкновении с тяжелой пехотой, лучшей в подлунном мире, жить его подразделению в этом подлунном мире оставалось очень недолго.

Саин

Полосочка в перстне оказалась затейливой. Как в игре «Холодно — горячо». Дальше ты от искомого — гаснет полосочка. Ближе — ярче становится. Так что перемещаться приходилось в основном методом тыка. То туда сунемся, то сюда. Пару раз на патрули натыкалась. За чужих нас не признали. Немало, наверное, по Замку перепуганных гостей мыкалось. Так что оба раза нас вежливенько так попросили покамест в уголок забиться и ждать прояснения ситуации. Но мы советом пренебрегли и поиски продолжили. Наткнулись раз на патруль рудокопов. Лидер их на нас невежливо рявкнул было. Но разглядев мой френчик, вести себя стал иначе и почтительно прорычал, что не стоит вот так вот по коридорам бродить. Опасно.

Удивил. Мы сами опасные. Добродились мы в конце концов до того, что оказались в наших же собственных апартаментах, в том самом здоровом зале. Индикатор в перстенечке как с ума сошел. Замерцал. Багровым налился. Неудивительно. Прямо рядом с дверьми моего номера стояло зеркало. И какое. В два роста матовая поверхность заключена в некую угловатую угрожающую вязь, сплетенную из причудливых топоров, алебард и еще чего-то колюще-режущего. Мрачный такой орнамент. Руки отрубленные, ноги. Тивас себя по лбу звучно так шлепнул, на нас сурово глянул и просветил:

— Письмена Воителей Заката.

Очень информативно. Разговорчивый такой. Душка просто. А он к зеркалу приник, руками оправу нежно так щупает. Изыскатель, одним словом. Археолог.

Я покомандовать совсем не дурак. Мне Гаррис из «Троих в лодке» явно родственником доводится.

— Хамыц, Баргул! Контроль двери. — Что значит люди военные. Я еще докомандовать не успел, а они уже на тетивы стрелы наложили и в двери их уставили. — Эдгар, присмотри за Тивасом. — Ученые люди, они в ряде ситуаций как дети. Без присмотра оставлять нельзя. — Остальным собрать багаж.

И пошел было собирать имущество. Не тут-то было. Унго мне руку на плечо водрузил, каркнул что-то и, наплевав на приказ руководства, в двери моего апартамента носорогом вломился Эдгар. Я возмущенно обернулся и наткнулся на невинный детский взор рыцаря.

— Ты сам говорил, фавор, сначала разведка.

И правда, говорил. Признаю. Даже приятно стало. Как берегут руководство. Грохота опрокидываемой мебеди слышно не было, звуки смертоубийства тоже отсутствовали. Через пару минут в дверях возник Эдгар и сообщил, глядя на меня честными глазами:

— Чисто.

— Выполнять приказание, — быстро вернул я себе командные функции. На этот раз послушались и разошлись по каютам.

Попав в апартамент, я первым делом надел шлем, напялил шинельку, схватил с подставки бастард и только тогда слегка успокоился. Никогда, вы слышите, никогда. Ни в одном замке, ни у одного лорда я не расстанусь ни с одним элементом своей амуниции. По привычке глянул в зеркало. Люблю на себя посмотреть со стороны. Забыл просто, что за зеркало у меня тут висит. На меня смотрел демон. Про рожу я и говорить не стану. Длиннорукий. С мощными кривыми ногами. Когтей на пять человек хватит. С плащом мрака за спиной. С кривым окровавленным мечом в правой руке. С чем-то пульсирующим в левой. От инфаркта меня спасло только то, что в этот богатый на события день у меня вульгарно кончились эмоции. И я бессовестно ткнул чудовище мечом в грудь. Когда опомнился, было поздно, однако зеркало, к моему удивлению, не раскололось. Дренькнуло так, недовольно. Кошмарик пропал. Вместо него появился я, тоже, кстати, весьма внушительный такой дядька. Но на левой руке у меня упрямо что-то пульсировало. Я глянул на руку. Камень в перстне буквально взбесился. Я приподнял было руку, и поверхность зеркала недовольно пошла рябью.

— Так вот ты какой, цветочек аленький, — обрадовался я и заорал: — Тивас! — опять начисто позабыв о резонансных талантах шлема.

Дверь послушно распахнулась. Нет, это дежа вю какое-то. Вместо друга Тиваса в дверной проем опять лезли рогоглазые. Это же сколько я на себя пялился. И как внимательно. Даже шума драки не услышал. Я громко выматерился. Приостановившиеся при виде столь экзотичного персонажа, рогоглазые совсем встали, услышав звуки, которые я издал. К сожалению, совсем ненадолго. И дружно меня атаковали, совершенно наплевав на мою экзотическую внешность. Первые двое так слаженно рубились, что казалось, они бьются в паре всю жизнь. Так что сначала мне только и приходилось бастардом отмахиваться. О талантах одежки я с перепугу опять позабыл. А когда вспомнил, меня уже выперли в соседнюю комнату, и уже не вдвоем, а вчетвером принялись охаживать мечами. Но здесь вам не тут и, оправившись от неожиданности, принялся я ситуацию исправлять. Пинком швырнул одному под ноги очень изящную резную табуретку. Она крепкая такая оказалась, и тот рухнул. А я перекатился через сексодром, заставив противника разделить силы. Отмахнул выпад самого шустрого и на противоходе треснул его мечом по шлему. Шлем столь хамского отношения не вынес и лопнул, сократив вражьи силы ровно на четверть. Второй, перебравшись через кровать, заорал что-то кровожадное, и я бросил ему нож в рот. А вдруг хам ругался? Третий меня шарахнул мечом. Хорошо, шинелька не подвела. Потом к нему присоединился тот, в кого я бросался мебелью, и они принялись лупасить меня в четыре руки. За их спинами к зеркалу с дракончиками подбежал один из этих, с обожженной кожей. Хотите верьте, хотите нет, но драконники испуганно замерли. Гад крутанул кистью, и здоровенное зеркало вдруг стало маленьким. С ладонь. И пропало в широких складках плаща. А похититель, проорав что-то на тему «Мне нужна минута», как фокусник, вышвырнул из рукава три чашки, в которых немедленно заклубился серый дым. Ворюга собирался эвакуироваться. С остро нужным мне имуществом. На это я пойтить не мог. На перешаге сунул руку под пелеринку и вернул ее на место уже укрепленную модернизированным дзюттэ, в который один из вражьих мечей неосторожно попался. Отработанная атака чем плоха? Узор сбиваешь, и восстановить его сложно. Пока эту мысль осознавал один из рогоглазых, бастард его по открывшейся шее и полоснул. А я врага пинком на компатриота его направил. А пока злыдень отскакивал, на выпаде его догнал и кольчугу пробил. Дзюттэ за спину сунул. Ножик выдернул, а меж трех чашек уже куча дыма с человека высотой. Краснорожий издевательски на меня глянул и в дым этот шагнул.

Если бы вы знали, скольких неприятностей может избежать человек, когда сначала думает, а потом делает.

Но я, ведомый частнособственническим инстинктом, сделал пару шагов и прыгнул. Воспарил, можно сказать.

Вы Чехова в детстве читали? Антона Палыча? «Жалобную книгу»? Там слова есть прелестные. «Проезжая мимо вашей станции, милостивый государь…» Так вот, пока я летел, то успел увидеть, как сквозь последних падающих рогоглазых в комнату вламываются мои верные друзья, а потом влетел в серое облако.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

1

Черная собака (осет.).

2

Скала (осет.).

3

Хаш — суп из потрохов и ножек крупного рогатого скота. Очень способствует реанимированию организма в случае алкогольной передозировки. (Авт.)

4

Саукарон — черный конец (осет.). Саурон — черный пояс (осет.).

Content

Эльберд Гаглоев
По слову Блистательного Дома

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

1