Алексей Чернов

Темный рыцарь Алкмаара

Глава 1

– Мортиссс зовет-с-с-с. Вс-сставай…

Шепот напоминал шорох змеи в осенних листьях.

Дарган поднес руку к лицу и медленно поднял веки. Хотя тело повиновалось безупречно, веки почемуто перестали подниматься сами. А еще – глаза саднило, будто в них насыпали песку.

Свет хлынул – ослепительно, белый, сквозь его белизну с трудом проступали краски – резкие, кричащие, злые тона. Аквамарин вместо синего и вслед – ядовито-зеленый, затем немного малиново-красного, остальное виделось серым или черным. Попросту тьмой.

Интересно, каким кажется мир остальным алкмаарцам – только черным и белым? Впрочем, этим утром серый и черный преобладали в окружающем пейзаже. Еще вчера, когда армия Мортис остановилась на пограничных холмах, внизу расстилались зеленые поля, рощи олив отливали серебром, виноградные лозы вились по белым столбам. Теперь все увяло. Листва летела с деревьев серым дождем, трава никла, хлеба, так и не вызрев, осыпали зерно из тощих колосьев. Люди сидели по домам, в ужасе ожидая решения своей судьбы. Они покорно отдали все, что только могли отдать, за обещание с-сох-х-хранить ж-жизнь на время.

– Мортис-ссс ж-ждет,– шипел голос.

Мертвые воины поднимались и строились, готовые двигаться дальше. Серые жухлые лица, как засохшие комья прошлогодней листвы, тусклые нагрудники, драные рукава колетов, покрытая плесенью кожа ботфортов. Мимо проскользнули белыми сгустками тумана призраки. Прошествовала Баньши – белолицая дама в роскошном бело-сером платье. Вот уж в чьем наряде нет ни капли живой краски! И вот у кого не стоит становиться на пути!

Огромная армия, повинуясь голосу мертвой богини, поднималась и отправлялась в поход. Пыль, поднятая тысячами ног, застилала еще низкое солнце, и все вокруг становилось окончательно серым. Они шли так день за днем. День за днем под шипение Прушина, под крики стервятников, под стоны умирающих. Иногда Дарган ничего не слышал, кроме невнятного шепота. Он шел за всеми – для низшей нежити приказы бесплотной богини звучали отчетливо – своих мыслей в их головах не водилось со дня смерти. Даргану же приходилось делать вид, что он – как все. А это бывало порой ох как трудно!

Командиры стояли поодаль, слушая, что говорит им глашатай Мортис Прушин, согласно кивали.

Дарган остановился, прислушался.

– Путь на с-с-север,– шипел Прушин.– До заката подойти к границе Империи…

На миг перед глазами возникло некое подобие карты, и рука, когда-то изящная и полная красоты, а ныне всего лишь рука скелета, прочертила путь через пески Северной пустыни. Значит, понадобится вода.

Дарган развернулся на каблуках и направился к колодцу. Здесь набирали фляги человек пять из отряда по-прежнему живущих. Магия смерти их не коснулась – они сами встали под знамена Мортис, охотно присягнули богине смерти. Здесь же стоял темный эльф из Шеглага. Он еще не приноровился к своему новому состоянию и постоянно закрывался ладонью в зеленой перчатке, как будто опасался, что солнце сожжет его узкое, красивое даже после смерти лицо.

– Чего тебе? – спросил худой и жилистый парень – из тех, кто числился живым, потому что сердце его билось.

Он походил на жердь, на которой алкмаарцы вывешивали черные и белые флажки по утрам, приветствуя духов усопших.

В Алкмааре предки всегда предостерегали живущих потомков о грядущих опасностях. Но только не в этот раз.

– Умыться,– бесцветным голосом ответил Дарган.

– Отойди, от тебя с-с-смердит,– живой не слышал голос глашатая Прушина, но шипел точно так же.

Дарган остался стоять. Парень-жердь лгал. Да, от прочей нежити смердит. Но от Даргана не исходил запах тления. Быть может, просто воняла грязная одежда. Никто не спорит, одежда грязна и воняет. Но не больше, чем у любого живого, забывшего в походе, что такое ванна с горячей водой.

– Мне надо умыться,– повторил Дарган.

– Не трогай его,– шепнул приятель тощего, отступая.– Одной Мортис известно, что может прийти в гнилую голову этому парню. Мортис прикажет – и он исполнит. Велит нас порвать на куски – порвет.

– Но не по собственному желанию,– достаточно громко сказал тощий.

Как они ошибаются,– усмехнулся Дарган. Правда, мысленно. Лицо его ничего не выражало. Бледно-серое, припорошенное пылью и пеплом, оно казалось вылепленным из воска. В последние дни было слишком много пепла, не помогал даже кусок шелковой ткани, которым он закрывал лицо, как это делали в Алкмааре, отправляясь в пустыню. Волосы, когда-то черные и блестящие, теперь сделались тускло-серыми. Лишь поблескивал золотом шнурок, стягивающий длинные пряди в хвост на затылке.

Дарган взял деревянный ковшик, зачерпнул из ведра и плеснул себе в лицо, потом сделал пару глотков. Мертвый воин не должен пить, а Дарган пил. Правда, совсем немного – на день хватало одной кружки. Он вновь потянулся ковшиком к ведру. Обычно он старался оказаться у колодца или пруда, когда рядом не было никого из живых, на восставших мертвецов из рядовых не стоило обращать внимания: нежити нет дела до чьих-то странных привычек. Но сегодня такого случая не представилось.

– Отойди, урод,– зашипел парень-жердь.– Ты испоганил воду своими гнилыми губами.

Меч Даргана вылетел из ножен мгновенно. Отличная сталь, заточенная древней алкмаарской магией в час своего рождения. Один взмах, и клинок снес голову с плеч наглеца.

Брызнула струей кровь, пятная грязно-серую одежду Даргана, которая когда-то была ослепительно белой. Обезглавленный труп рухнул возле колодца. Алая кровь, такая алая, что глазам было больно на нее смотреть, била из артерии струей.

– Что это? – пробормотал приятель тощего.

– Смерть,– отозвался Дарган.– Смерть без магии смерти.

Люди попятились. Темный эльф тоже. Никто из них и не подумал защищаться. Если человек убит, значит, такова воля Мортис,– ни один из ее воинов не может сам по себе схватиться за меч. Так они полагали, трепеща, позабыв, что высшая нежить обладает и умом, и волей. Правда, Дарган не относился к высшим, и это многих сбивало с толку.

Убийца беспрепятственно зачерпнул ковшиком воду и напился. Приятели тощего застыли от ужаса.

Напившись, Дарган бросил ковшик за землю и направился к своему отряду.

День начинался неудачно. Не то чтобы Дарган сожалел, что убил тощего. Он давно привык с равнодушием относиться к пролитой крови. Его не интересовало, сколько людей и от чего умирают вокруг – от удара меча и секиры, или магия смерти косит людей, чтобы Мортис могла поднять их вновь и влить свежую нежить в свои войска. Тощий умер от меча – безголовому уже не подняться, он будет просто лежать в серых песках, обретя недоступный для прочих покой. Что ж о нем сожалеть?

Просто не стоило привлекать к себе внимания. Только и всего.

Дарган снял с пояса шелковый платок и вытер клинок. Заскорузлая ткань, темная от пропитавшей ее крови, на миг окрасилась алым, чтобы тут же померкнуть. Он пристроился к своему отряду последним. Он – единственный из них, кто слышал голос Мортис невнятно, как слышит приказы безмясой высшая нежить. Командиры, не в силах разобрать слова богини смерти, обращались к Прушину. Но глашатай Мортис никогда не сообщал волю богини простому солдату. Иногда Даргану казалось, что его попросту не замечают, ни рядовые мертвые воины, ни их командиры, однако, стоило ему попытаться повернуть назад, как его тут же окликали. В такие моменты он становился видимым – как будто на общем сером фоне он один проступал цветовым пятном.

Сейчас Дарган шел вместе с рядовыми, как приказано было: на север. Шагал со всеми, но не в ногу. Остальные маршировали исправно – Мортис контролировала каждый их шаг.

– Левой! Левой! – Мертвые воины вздымали пыль на дорогах Алкмаара, направляясь к границе с Империей.

Две недели назад в Альзонии в главном арсенале они экипировались: металлические кирасы, длинные мечи и щиты. Только шлемы почему-то не взяли. Быть может, стальной шлем мешает слушать приказы Мортис? Там же, в арсенале, они оставили прежние одежды и натянули положенные пехотинцам колеты, кожаные штаны и ботфорты.

Но Дарган так и остался в своих белых одеждах из шелка. И доспехи сохранил фамильные – пластинчатый нагрудник с многочисленными шнурками, шлем с назатыльником, украшенный алыми перьями, не захотел иного меча взамен отцовского, полученного в наследство. Только толстый серый плащ, который защищает в пустыне от холода по ночам, прихватил Дарган на военном складе в столице. Пусть тепло мертвецам уже ни к чему, но такой плащ сбережет тело от стервятников, дождей и снега. А на севере, в землях Горных Кланов, дождь и снег – частые гости. Что касается стервятников, то они летели за армией Мортис тучей.

* * *

– С-пешите! – шипит Прушин, передавая приказы бесплотной богини.– Мортис-с жаждет отомс-стить!

Уже несколько часов подряд шаркают сотни ног, поднимая клубы пыли. Глаза Даргана режет, будто в них насыпали по горсти песка.

Песок повсюду. В этих землях и прежде мало что росло, а сейчас не осталось ни единого побега, ни одного дерева или куста в округе. Даже сам песок из желтого сделался серым. Тысячи смердящих мертвецов – это сила. В армии нежити все скалят зубы, но никто не смеется.

– Побереги-с-сь!

Мимо черной тенью проносится рыцарь смерти. Шлем снят с головы всадника, закинут за спину на ремне, гремит, ударяясь о вороненые доспехи. Черные волосы стянуты серебряным шнурком и веют по ветру. Белое восковое лицо, в презрительной усмешке изогнуты губы. Гремят доспехи коня и гремят удила, надетые на костяные бивни, вспыхивает пламя вокруг копыт. Не касается пыльной земли копытами конь – летит по воздуху, быстр и неостановим. Подгоняет всадника голос Прушина.

Едва успевает увернуться от грозного скакуна человек в грязном плаще. Но, увернувшись, теряет равновесие и падает в пыль.

– Вот же тварь,– бормочет, вставая.– Совсем мальчишка, а командует целой сотней.

Дарган провожает рыцаря смерти взглядом. Он не может ошибиться. Это Зитаар! Дарган делает шаг вослед умчавшемуся всаднику и, скрипнув зубами, следит, как огненные всполохи удаляются, скользя над серой землей.

Год назад Дарган сделался смертельным врагом этого человека. Год и целую жизнь тому назад.

Глава 2

– Деревья не распускаются,– сказала Лиин, глядя на розовые бутоны вишни.

Четыре больших дерева, росших по углам двора, давно уже покрылись бутонами, будто окутались розовой дымкой. Но дымка так и не перешла в кипение цвета.

Когда вишня распускается, лепестки у нее нежнорозового цвета, а потом день ото дня они становятся все алее – будто набухают кровью. В день, когда цветы опадают, вся земля Алкмаара становится алой – мостовые из коричневых плиток, черепичные крыши домов, аккуратно постриженные кустики остролиста, все как будто дымится свежей кровью.

Дарган протянул руку и коснулся бутона. Лепестки тут же посыпались на камни. Розовые снаружи, изнутри они были тронуты неприятной желтизной, а у основания сделались коричнево-серыми.

Быть может, южный ветер со Стеклянной пустоши принес убийственное дыхание раскаленной наковальни пустыни? Но нет, время дуть южным знойным ветрам еще не настало. Шел месяц цветения вишни, месяц западного ветра, несущего дожди с Горгового моря и дыхание весны в земли Алкмаара.

– Клянусь всеми духами предков,– мне это не нравится,– прошептал Дарган.

Он потянулся к следующему цветку.

– Не надо! – схватила его за руку Лиин.

– Почему?

– Пусть будут такими. Пусть… – она смутилась.– Хотя бы до вечера.

Деревянные, покрытые лаком столешницы уже уложили на каменные столбики сада так, что они образовали один большой стол – от ворот учтивости до самого порога. В доме накроют еще один маленький стол, где расположатся самые уважаемые гости.

Лиин была уже в розовой накидке – по цвету точь-в-точь такой же, как бутоны все еще не распустившейся вишни. Тонкий золотой кант шел по краю ткани – для свадьбы невеста выбрала самую скромную накидку. С утра девушка надела ее для обряда, чтобы призвать умерших предков на свадьбу, но так и не сняла, явилась в свадебном уборе на совместное чаепитие двух семей.

Досадная оплошность. Алкмаарцы всегда и во всем соблюдают условность обрядов. Нарушение древних обычаев причиняет их душам страдания, а духов предков охватывает тоска, похожая на боль. Если Лиин забыла о том, что должна была снять накидку, значит, не покой, а тревога и страх царили в душе невесты.

– Предки отозвались? – спросил Дарган.

– Отозвались, кажется…

– Может быть, они против нашей свадьбы? – спросил жених, мрачнея.

– Нет, ну что ты! – Лиин предостерегающе вскинула руку.– Я спрашивала глашатая – они согласны.

Если живущий не уверен, что правильно слышит голоса предков, то вынужден обратиться к глашатаю. Тот верно истолкует слабые голоса ушедших, не томя их души коварными вопросами. В таких вопросах ошибки быть не должно: месть мертвых – страшная месть.

И все же Дарган нахмурился еще больше. То, что перед свадьбой души предков не захотели разговаривать с невестой – плохой знак. Самое время вспомнить, что дом Зитаара состоит в родстве с великим домом короля-жреца Ашгана – самого могущественного чародея Алкмаара. А дом Тагана, к которому принадлежал Дарган – отнюдь не самый уважаемый клан, проживающий на оазисе близ Фундхеры, не провинциалам тягаться со столичными колдунами. Кто знает, не Ашган ли наслал это бедствие, мстя за обиду племянника? О, да, Ашган мог бы… Вполне. Но в этом случае предки поведали бы Даргану о грядущей мести. Предки молчали. И это пугало больше всего.

– Клянусь гнилыми топями, беда бродит рядом, коварная, как пустынный мираж,– прошептал Дарган.

– Чего ты боишься? – Лиин вымученно улыбнулась.– Мы же не можем отменить церемонию?

Дарган кивнул. Разумеется, нет. Даже если бы все предки в один голос завопили: «Откажись!», он бы все равно не отступился от Лиин.

К тому же он уверен, что предки были вовсе не против их свадьбы. Другое тревожило ушедших, духи умерших хотели предупредить молодых о чем-то опасном, но о чем – так и не поведали.

Что же за сила такая, сумевшая запечатать уста мертвых!?

И не Зитаара боятся предки – кого-то другого. Но кого?..

* * *

Зитаар из дома Ашгана сватался к Лиин дважды. В первый раз еще год назад и повторно – зимой, накануне месяца перемены одежды. Оба раза Лиин ему отказала. Категорически, без колебаний и без всяких объяснений. Лиин была сиротой, но сиротой из богатого и знатного дома. Ее дед одно время даже соперничал с Ашганом, а его сыновья, дядья Лиин, обращались с любым человеком не из их клана с таким небрежением, будто уже сделались королями южных земель, и все остальные произнесли им вассальную клятву. Да и немудрено: дом Вегиан не только ссужал владельцев караванов звонкой монетой, но и давал им в охрану своих колдунов. Путь в земли Ништру через Авлаарские горы неблизкий и опасный, зато чудесные пряности, перец, черный и белый, мускатный орех, имбирь, что везли через пустыню караваны дома Вегиан, ценилось в Империи на вес золота.

Да и местные аристократы в Альзонии не меньше пряностей обожали диковинки тех земель. Ручные обезьянки, говорящие попугаи, драгоценная древесина, черная, как ночное небо, или алая, как кровь, с каждым годом все эти роскошества стоили все дороже. Неудивительно, что в сокровищнице клана в начале весны непременно ставили новый окованной железом сундук для золотых монет.

Как сирота, Лиин распоряжалась собственной судьбой сама и только к голосу предков обязана была прислушиваться, выбирая дорогу в грядущем. Какой бы выбор она ни сделала, дед обещал ей приданое – три горсти драгоценного розового жемчуга, сто локтей горящего как солнце шелка, а золота столько, сколько сможет унести ее будущий супруг.

На первое же предложение Зитаара она ответила «нет», даже не воззвав к предкам. В тот год в первый месяц весны вишни еще не начали цвести, и маги исправляли календарь, вычисляя верные даты, когда на священных деревьях должны появиться первые бутоны. Лиин видела уже шестнадцать цветений, а грядущее было семнадцатым – самый подходящий возраст для невесты. Зитаар считался лучшим женихом столицы. Да что там столицы – во всех землях Алкмаара он был самым завидным женихом. Правда, юноша на тот момент был не слишком богат, третий сын в семье мог рассчитывать только на могущество дома. Но духи предков оказались щедры, когда склонились над его колыбелью. Зитаару даровали высокий рост, крепкие руки и смелое сердце. Вот только взгляд его духи позабыли снабдить живым блеском. Так что глаза, отражавшие свет души, получились холодными, как сталь. Такой зябкий зимний свет на клинке прочнейшей закалки радует сердце воина, но не может согреть душу юной девушки. Это взгляд человека, который не знает ни пощады, ни снисхождения. Взгляд человека, который больше похож на остро отточенный меч. В походе он будет надежным и гибким и всегда исполнит приказ, у костра уступит место старшему, но не потеснится ради раненого товарища. Зитаар выбрал в невесты Лиин лишь потому, что о ее красоте непрестанно сплетничали в каждом доме столицы. И еще говорили о неприступности – будто бы она уже два года отвергает всех женихов, кто бы к ней ни посватался. «Но уж мне-то она не осмелится отказать»,– решил Зитаар. Он и десятком слов с ней не перемолвился, даже не купил в подарок зеленого говорящего попугая из джунглей Ништру или какую другую безделку. Просто пришел в дом Вегиан и сказал кратко и твердо:

– Ты будешь моей.

Она же точно так же кратко и твердо ответила ему:

– Никогда.

Этот отказ Зитаара разозлил, но весьма позабавил деда Лиин, главу дома Вегиан, пожилого мага, способного разговаривать еще с первыми предками. И когда на другой день король-жрец Ашган лично явился в дом Вегиан, повелителю Алкмаара было сказано, что Ашган не смеет в данном случае давать советы, что предки подарили Лиин свободный выбор. И, если девушка говорит «нет», то предки ее «нет» одобряют.

Спор и ругань ни к чему не привели. Глава клана Вегиан не хотел родниться с магом Ашганом, видя в этом лишь одну невыгоду для себя и грядущий закат и поражение своего рода – так предсказали предки, и Вегиан им верил. Все дамы клана горячо поддерживали Лиин – одни из зависти, радуясь, что глупышка отказала такому блестящему жениху, другие – из чувств более дружеских – понимая, что рядом с Зиитаром Лиин будет несчастна, и жар сердца не могут заменить надменность и гордыня.

А на другой день, после того как Лиин отказала Зитаару, в столицу приехал Дарган.

После смерти отца он искал покровительства могущественной родни в Альзонии. Незваным явился он в дом Вегиан, и первым, кого повстречал в этом доме, была Лиин.

Увидев девушку, Дарган тут же спросил, не обещана ли она кому, не готовит ли накидку невесты?

Лиин засмеялась:

– Никому не обещана, никому не давала слова. Предки вернули мне свободу. Буду виться мотыльком – никто не поймает.

Едва раздался ее голос, как задрожал медальон, что висел у Даргана на груди под одеждой.

Но в тот день юный провинциал лишь смиренно просил дать ему приют под кровом могущественного дома. И только взгляд его, который время от времени встречался с взглядом Лиин, говорил более чем красноречиво.

Глаза ее сияли той яркой веселой синевой неба в месяц цветения вишни. В первый миг, встретившись с девушкой взглядом, Дарган подумал, что синь эта соединяется магическим образом с синевой ее платья, с узором из лазурита на карнизах залы, с блеском неба в окоеме стрельчатых окон. Ее блестевшие как шелк волосы, уложенные в простую, но изысканную прическу, золотились надо лбом и делались почти черными ближе к затылку. Но сзади у шеи два завитка – он увидел их, когда она обернулась,– оставались светлыми. Все вокруг мгновенно переменилось. Весь мир стал иным. Эта хрупкая девушка в полутемном прохладном зале приемов вдруг затмила все дворцы и чудеса Альзонии. Он готов был отныне смотреть только на нее, ничего вокруг не замечая.

– Я тебя околдовала,– засмеялась Лиин и коснулась его груди там, где под плотной тканью колета невыносимо жег кожу фамильный медальон.

* * *

Впрочем, Дарган прибыл в столицу не просто любоваться королевским дворцом, который своим великолепием затмевал знаменитые храмы Империи, не бродить вокруг сада ста сосен или купаться в горячих источниках. Его путь лежал к Ашгану, верховному королю-жрецу, самому могущественному и искушенному магу Алкмаара. Получить аудиенцию у Ашгана было делом непростым, но духи предков (как – ведомо только им) убедили короля, что тот должен принять юного сына недавно умершего доблестного воина.

Дворцовая лестница была облицована мрамором и насыщена магией – казалось, что сине-зеленые волны катятся наверх и ведут за собой посетителя в просторный зал со стрельчатыми окнами, такими высокими, что потолок казался недостижимым. Полосы золотого света ложились на мраморный пол, Дарган двигался, как в волшебном эльфийском лесу, в котором он никогда не бывал, но о чудесах которого много слышал. Стволы-колонны заслоняли солнце и отбрасывали фиолетовые тени от одной стены до другой.

Из приемного зала широкая галерея шла в тронный зал короля. Здесь толпились придворные, ожидая, когда их соизволят позвать. Шорох шагов, громкий шепот, там и здесь вспышки магии, которые тут же гасли, натыкаясь на дворцовые барьеры,– суета дворца подавляла и подчиняла. Дарган остановился. Перед глазами все поплыло, как в тот день, когда отец в первый раз попытался научить его заклинанию, концентрирующему магию.

Юноша прислонился спиной к ближайшей колонне. Ему казалось, что холодные равнодушные пальцы ощупывают его лицо и пытаются проникнуть внутрь. Он спешно прошептал охранное заклинание, и мерзкий холод неохотно отступил. Но не исчез, остался неподалеку караулить добычу, как хищный и опасный зверь.

Дарган достал шелковый платок и отер лицо. Пальцы слегка дрожали. И немудрено – не каждый выдержит десятки магических уколов и останется на ногах, пусть это всего лишь проверка дара и силы магических амулетов.

– Дарган из Тагены близ Фундхеры,– объявил церемониймейстер.– Король вас ждет, господин.

Как во сне, миновал Дарган галерею под испытующими ледяными взглядами придворных и вступил в тронный зал. В глазах зарябило от золота и магического янтаря. Пол, опять же янтарный, отражал не хуже зеркал на стенах.

– Слава вам, король-жрец, защитник Алкмаара, хранитель магического посоха, и слава вашим предкам! – Юноша поклонился Ашгану до полу, при этом едва не поскользнулся и не упал, но все же устоял на ногах.

Отражения в зеркалах заплясали, передразнивая.

– Знаю, знаю, о чем речь… – послышался тихий голос.

Он тек, завораживая, как течет утренний холодный туман, заставляя даже самого выносливого путника невольно содрогнуться. И еще так течет предательский песок под ногами, исчезая в недрах ловушки-колодца и увлекая в бездонную яму свою жертву навсегда.

Дарган продолжал смотреть в пол, не в силах поднять глаза на короля.

– Речь о медальоне, который твои предки нарекли «Светом души». Ты носишь его под одеждой, получив в наследство, но не ведаешь, как придать ему силу. Это так?

– Так… – едва слышно отозвался Дарган.

Во рту его было сухо, как в песках Стеклянной пустоши.

– Покажи мне его.

Дарган снял с шеи медальон из белого золота на массивной цепочке и, приблизившись к трону великого мага, протянул Ашгану. Только теперь он взглянул на короля-жреца.

Лицо под золотым обручем короны было недвижно-равнодушным. Тонкий нос, тонкие губы в ниточку, прищуренные глаза. Что в них – не разобрать. Просто тьма – как будто нет ни радужки, ни белков, одни лишь расширенные зрачки, способные впитать в себя все – даже чужую душу. Темно-коричневые одежды, густо затканные золотом, неудобные и тяжелые, как рыцарские доспехи, едва позволяли Ашгану двигаться. В складках окаменевшей ткани Дарган заметил рукоять меча – даже на расстоянии он ощутил, что она заряжена боевой магией. Что вполне логично – политика – это та же война. А где же его знаменитый посох? Ах, вот он, в пальцах правой руки, почти скрыт тяжелыми складками.

– Неплохая работа, несомненно, эльфийская,– проговорил Ашган и после недолгого раздумья дотронулся до талисмана.

Ловкие пальцы вплелись в звенья цепочки, талисман закрутился так, что отблески ударили во все стороны, отразились в зеркалах, вспыхнули в позолоте панелей.

– Отец говорил, что сам бог эльфов Галлеан… – пробормотал Дарган.

Король несколько раз кивнул:

– Слова правдивы, это божественная работа. Но запомни, юный Дарган, бог эльфов подарил твоему роду только форму. Это много и одновременно мало. Возьми его,– Ашган сделал небрежный, едва приметный жест, и медальон вновь очутился на ладони юноши.

– О чем вы, мой король?

– Сам посуди. Если бы это был сильный, заряженный магией артефакт, разве смог бы я взять его в руки и не обжечь пальцы? Но я взял его и ощутил легкий жар – и только. Магия Галлеана хорошо защищает божественный дар от чужого вторжения. Даже я не могу завладеть этим медальоном силой или оставить против твоей воли у себя… Но не более того. Этот медальон не опасен и не силен. Во всяком случае, не так, как хотелось бы. Твой артефакт еще надо наполнить.

– Чем?

– Как его называют в твоем доме?

– Но вы же… Простите… «Свет души».

– Вот именно. Тогда зачем ты меня спрашиваешь о том, что и так тебе известно: именно живую душу и надобно в него вдохнуть. Иначе медальон так и останется красивой эльфийской безделкой.

Дарган вспыхнул, оскорбленный. Он хотел крикнуть, что медальон отец берег как зеницу ока. Но что-то заставило его промолчать, лишь плотно стиснуть зубы.

– Отец твой, и твой дед, и прадед, все-все… – вновь потек холодным туманом голос Ашгана,– берегли эльфийскую скорлупку, но никто не осмелился оставить в нем душу, навсегда запечатать ее в изящной темнице, чтобы дать силу новому артефакту и могущество своему роду. Вот причина, почему твой род, Дарган, не имеет собственной магии, почему вы принуждены подбирать крохи со стола дома Таг. Потому ваш маленький оазис Тагения приписан к Фундхере и даже не обозначен на карте в тронном зале. Пустая скорлупа, пусть даже эльфийской работы, даже божественной работы, мало что значит в Алкмааре. Даже рукоять твоего боевого меча заряжена так слабо, что стража не нашла нужным отобрать оружие, когда ты входил в зал приемов. Что если тебе придется биться? В сражении или на поединке? – Тек, обволакивая и не давая двигаться, голос Ашгана.– Тебе придется полагаться лишь на такую малость, как умение фехтовальщика. Хорошо ли ты владеешь мечом, юноша?

– Отец научил меня… Да поможет мне его дух…

– Да поможет,– отозвался Ашган.

Дарган повернулся на каблуках и, печатая шаг, устремился вон из тронного зала. Связанные на затылке ремешком волосы растрепались и упали на лицо. Дарган был в ярости – хуже всего было то, что Ашган говорил правду. Когда отец перед смертью передал Даргану медальон, то уже с трудом выговаривая слова, прошептал: «Береги этот дар Галлеана, береги „Свет души“. Я бы хотел, но не могу…»

В тот миг юноша не понял, что пытался сказать отец, о чем сожалел. Теперь ему открылся смысл незаконченной фразы. Умирающий хотел бы дать силу талисману, да не решился… Не осмелился поместить в эльфийский медальон свою отлетавшую душу и тем самым наполнить подарок Галлеана магической силой. В миг своей смерти отец мог бы сделать Даргана могущественным магом – но даже смелый воин не решился на вечное заточение ради единственного сына.

– Эй, деревенщина, куда так торопишься! – окликнул юношу насмешливый голос.

Дарган остановился, будто натолкнулся на каменную стену.

Медленно повернулся. Перед ним стоял молодой человек в дорогой одежде – тот же коричневый цвет, что и в наряде Ашгана, только золота меньше. Но рукоять меча заряжена магией так, что вокруг гарды вились синие огненные змейки. Лицо насмешника с густыми черными бровями, орлиным носом и надменным ртом было покрыто темным загаром – но то был не загар крестьянина или купца, загар путешественника или воина покрывал щеки человека, который немало времени провел на Эльфийской границе Алкмаара или на побережье, сражаясь с мерфолками.

– Я был принят верховным жрецом Ашганом по просьбе духа моего отца,– сухо ответил Дарган.– Но с кем, во имя предков, я говорю?

– А-а-а, все понятно, дядюшка все же удостоил тебя чести быть принятым… что ж, он всегда милостив к провинциалам. А говоришь ты, мальчик, с господином Зитааром.

– А ты говоришь с господином Дарганом,– ему в тон отвечал южанин.

– Господин Дарган… ну надо же… уж не хочешь ли ты сказать, что близок к артефакту своего дома настолько, чтобы именоваться господином?

– У меня личный талисман, так что ни у кого я не должен выпрашивать милость.

Дарган начал злиться – прежде всего, на себя за то, что так легко пошел на поводу и вступил в нелепую унизительную перепалку, ну и еще – на этого парня, который вел себя как наглая обезьянка из джунглей Ништру.

Кажется, утверждение, что Дарган обладает магическим артефактом, на миг смутило задиру. Но Зитаар не привык проигрывать сражения – даже словесные.

– Это не тот ли булыжник, что болтается у тебя на шее? – насмешливо спросил Зитаар.

Вновь надевая цепочку, Дарган позабыл спрятать талисман под одежду и выставил «Свет души» напоказ. Какая оплошность!

– Это дар самого Галлеана! – Дарган спешно убрал медальон под колет и рубашку.

– Никогда не слышал, чтобы у дома Таган имелся какой-то особый талисман.

– Не нашего клана, а нашей семьи. Мой отец получил его от своего отца, тот от своего… Этот медальон передается только старшему сыну.

– Ну и чем же он такой особенный, можно узнать?

– Это «Свет души». Он может воскресить человека.

– Вранье! Воскресить никто и никого не может. Даже богиня жизни Солониэль не смогла воскресить своего мужа Галлеана. А Галлеан был богом эльфов. Уж если богам листогрызов не под силу победить смерть, то как твой дурацкий булыжник может вернуть тебе жизнь…

– А как же воскрешающие храмы Империи?

– Уж не воображаешь ли ты, что носишь на груди целый храм? – надменно рассмеялся Зитаар.

В этот миг Дарган почувствовал жжение, что исходило от медальона. Ашган слишком уж принизил эльфийскую магию,– даже не наполненный, магический сосуд обладал изрядной силой, питаясь эмоциями владельца – его яростью, злостью, ненавистью. Или любовью. Дарган тут же вспомнил про Лиин – и почувствовал, что жар, идущий от медальона, мгновенно усилился. «Свет души, сила предков!» – прошептал Дарган простейшее заклинание и коснулся рукояти меча – тут же весь жар перетек из медальона в рукоять – синие всполохи заплясали вокруг гарды его меча куда веселее, чем у Зитаара.

Это маленькое представление заставило племянника Ашгана отступить на шаг.

– Магии у твоего артефакта хватит разве что на один удар,– заметил он уже без прежней надменности.

– Разве этого мало, возлюбленный духами предков Зитаар? – насмешливо спросил Дарган.

И все же в тот миг он пожалел, что отец не решился пожертвовать своей душой, дабы одарить сына великой силой.

* * *

На другой день ранним утром Дарган повстречал Лиин на открытой галерее дома. Маленький внутренний сад с фонтаном был весь розовый в кипени цвета. Слуги выносили столики и ковры в сад, чтобы господа могли провести этот день под пологом прекрасных деревьев. Шепотом сетовали: жаль, что в этом году в доме не сыграют свадьбы, и бросали косые взгляды на Лиин: семнадцатое цветение вишни для невесты считалось счастливым. Но девушка не обращала ровно никакого внимания на дерзких прислужников.

– Подле тебя осталось еще место на ковре, Лиин? – спросил Дарган, замирая от сладкого ужаса, и медальон, спрятанный под рубашкой на груди, обжег кожу.

– Одно. По левую руку от меня,– улыбнулась Лиин.

Ее улыбка была сильней любой магии – так показалось в тот момент Даргану. Она сама была магией, наполняющей медальон. Той магией, что пронизывает розовое кипенье вишневых деревьев, поет жаворонком в вышине, щелкает соловьем в кустах сирени на закате и окрашивает этот закат бесценным золотом и пурпуром.

– Я могу его занять? – Он сам не ведал, как набрался такой смелости. И голос его неожиданно захрипел, как флейта в руках неумелого музыканта.

– Ты этого хочешь? – Она знала силу своей магии – в этом сомневаться не приходилось.

– Я жажду этого, как жаждет глотка воды тот, кто провел весь день в пустыне близ Стеклянной пустоши.

Она засмеялась:

– Ты скор говорить, Дарган. А я…

Она не закончила фразу, помрачнела. И весь мир тут же померк вместе с ее улыбкой. Надвигалась буря, хотя небо оставалось по-прежнему синим.

В галерее загрохотали подкованные медью каблуки. Дарган обернулся и увидел Зитаара. Тот шел по галерее, будто на бой, полы его длинного камзола развевались, рука в кожаной перчатке лежала на пылающей синим рукояти меча.

– Место в саду рядом с Лиин мое! – выкрикнул Зитаар, никого не приветствуя.

– Ни я, ни духи моих предков ничего тебе не обещали, Зитаар,– ответила девушка сухо – как будто швырнуло в лицо Зитаару горсть песка.

– Она ничего тебе не обещала! – воскликнул Дарган, и медальон на его груди вспыхнул так, что свет пробился сквозь плотную ткань и рубашки, и колета.

– Ты поклялась никому не давать обещание до следующей весны… – заявил отвергнутый жених.

Он подошел к Даргану почти вплотную.

– Ты лжешь! – воскликнула Лиин, и краска гнева залила ее лицо, делая его еще прекраснее.– Не было таких слов и таких обещаний. Я лишь посетовала, что этой весной нет рядом со мной никого, кому я бы могла обещать свою руку, и уже вряд ли появится до будущей весны. Ты извратил мои слова, Зитаар! Если ты не понимаешь намеков, скажу прямо: очень хорошо, что я не оставила тебе места в нашем саду. Лепестки нашей вишни пролетят мимо тебя, и ты не вдохнешь ее аромат.

– Тогда и он не вдохнет!

Зитаар выхватил меч и ударил клинком по ножнам меча Даргана. Вызов на поединок! Магия клинков мгновенно заключила меж собой договор.

Слуги в саду, застыв, наблюдали, что творится на галерее. И едва клинок Зитаара коснулся ножен Дарганова меча, как розовые лепестки вишни стаей обезумевших бабочек хлынули на галерею. А слуги повалились на колени и закрыли головы руками.

– Неужели ты думаешь, что твоя дерзость заставит меня полюбить? – спросила Лиин.

– Конечно! И еще я точно знаю: моя победа заставит тебя презирать этого песчаного червя! – Зитаар хотел ткнуть пальцем в грудь Даргана, но тот перехватил его руку.

– Завтра утром… – сказал юноша.

– Я бы предпочел сегодня. Но хорошо, подожду до утра. А утром я тебя убью. Души, покинувшие тела на рассвете, не умеют мстить.

Глава 3

– Прр-и-ивалл с-сейчас… – прошипел голос.

Дарган остановился. Простые воины опустились на песок и застыли. Издали их легко принять за обычных мертвецов: когда они лежат на земле, то лежат не шелохнувшись, ни рука, ни нога не дрогнет, грудь не вздымается, губы недвижны. Армия Мортис остановилась. Пока живые едят и пьют, чистят оружие или спят, богиня смерти заряжает тела бывших алкмаарцев своей энергией. Впрочем, оружие нежить тоже иногда чистит, но это занятие бесполезное – в их руках сталь ржавеет, а ткань и кожа истлевают и покрываются плесенью.

В небе над армией Мортис висят стервятники, неотступно следуя за войском мертвецов. Стоит только нежити остановиться, как птицы тут же пикируют вниз. Стаей накидываются на кого-то из мертвых и пытаются вырвать из тела куски плоти. Инстинкт обманывает птиц: запах говорит, что тела мертвы, и они верят запаху и не верят глазам – многие птицы расплачиваются жизнью за этот обман. Другим пернатым везет больше – им удается выхватить из руки или ноги кусок гниющего мяса и тут же взмыть в небо. Но сколько бы стервятников ни убивали воины нежити, птиц не становится меньше – они неотступно следуют за армией Мортис. Посему, чтобы защититься от падальщиков, особенно во время привала, приходится выставлять караулы. Случается, что у лежащих воинов птицы выклевывают глаза, а иногда попросту обрывают плоть до костей. Поначалу Дарган не понимал, откуда в армии Мортис берутся бойцы-скелеты – потом, наконец, сообразил. Командиры утверждают, что воины-скелеты – это самые крутые вояки, избранники Мортис. Но Дарган подозревает, что эти еще способные двигаться голые кости,– просто лентяи, позабывшие выставить караул.

На север в этих местах практически не отправляют купеческие караваны, главный торговый путь пролегает по Альзону. Вернее, пролегал. Чума истребила торговлю вместе с торговцами. Но совсем недавно по водам могучей реки везли из столицы товары, и дальше – Горговым морем отправляли в земли Империи. Везли фимиам и розовое масло, шелк и сушеные финики, а с берегов Мертвого моря – зеленую и желтую соль, без которой ни одно блюдо не сочтут изысканным. Но чаше всего за море отправляли чеканную посуду, нефрит и яшму – без них в Империи не украсить ни один алтарь.

На север же еще много лет назад алкмаарцы проложили две мощеные дороги, чтобы снабжать гарнизоны нескольких крепостей на границе. Если кто и отправлялся этим путем, кроме солдат да маркитантов, то это мелкие начинающие торговцы, готовые рисковать жизнью на грошовую прибыль. Да еще раз или два в год двигались туда и обратно королевские караваны под охраной стрелков и военных магов – эти проходили по договору через имперские владения в земли Горных Кланов – везли алкмаарские диковинки и ткани, пряности и чернослив в обмен на драгоценные камни и стальные изделия гномов.

– Граница с-с-скоро…

А что там на границе? Только крепости. Свои и чужие. Крепости, которые придется брать штурмом.

Нежить по приказу Мортис пойдет в атаку, не колеблясь.

А Дарган? Нет, страха он не испытывал. Но и желания убивать во имя Мортис – тоже. Да, хуже нет, чем сделать что-то наполовину. Например – умереть не до конца.

* * *

Если Алкмаар построил на границе несколько крепостей там, где имелись глубокие колодцы, то имперцы, которые терпеть не могли пустынь, на своих землях близ границы возвели лишь каменные наблюдательные башни – их покрытые синей черепицей крыши увидеть можно было издалека. На службу в эти места обычно отправляли людей подозрительных. Еретики, грабители и дебоширы в форме имперских стрелков мало отличались от тех, кто форму не носил. Единственное, что совершали они исправно, так это обирали редких путников на дорогах, делая скудную торговлю еще более скудной.

На серьезное дело сомнительные служаки вряд ли годились: небольшой патрульный отряд, лениво трусивший вдоль высохшего русла реки, едва завидел огромное войско, тут же припустил во всю прыть в сторону ближайшей сторожевой башни.

Бравых пограничников никто не преследовал – нежить пока еще не получила приказ вторгнуться в имперские земли. Но пограничники прекрасно могли рассмотреть с высоты своих башен, что за сила на них надвигается. Так что те, у кого последние мозги не растворились в парах крепких алкмаарских вин, немедленно кинулись седлать коней и помчались во всю прыть на север.

Вдали, на северо-востоке, чем-то схожие с синими крышами имперских башен, вставали хребты Фальген Хейма – горная граница между имперскими владениями и землями эльфов, где-то в глубине которых лежал таинственный Вечный лес.

Но вряд ли кто-то в армии Мортис склонен был любоваться красотами горных вершин в этот час, впрочем, как и в любой другой. Был приказ безмясой богини – захватить пограничную алкмаарскую крепость, и вся армия двинулась к стенам твердыни, разливаясь серым потоком по окружающим крепость дюнам.

* * *

Ударил сигнальный колокол в цитадели, а следом пронесся стон ужаса. Солдаты гарнизона, ремесленники, женщины, дети, торговцы и просто бродяги – все в этот миг оказались на стенах. Окаменев, смотрели они вниз – туда, где армия нежити ползла по песку, с высоты крепостных башен казалось, что невидимый ветер гонит сухую листву, сметая ее к стенам. Комендант, которому уже донесли об ужасной напасти, нарочито медленно поднимался наверх, на смотровую башню, сознавая, что от этой силы у него нет настоящей защиты.

Когда старый капитан оказался на верхней площадке башни, первые ходячие мертвецы уже подошли к воротам. Какими низенькими и жалкими показались в тот миг коменданту сложенные из песчаника стены! Какими тонкими почудились ворота из досок каменного дуба, обшитые медью! Каким мелким – ров, лишенный в это время года воды. Смерть в сотнях и тысячах обличий устремилась к стенам, и в этот момент самые смелые защитники утратили мужество. И немудрено: на ходячих мертвецах болтались металлические нагрудники алкмаарцев, знакомая красная форма альзонских полков, мечи, щиты – все было родное, все – кроме лиц, ибо лиц как таковых уже не было, на защитников крепости скалились черепа, обтянутые гниющей кожей.

– Открыть ворота! – раздался голос глашатая Мортис Прушина.

– Убирайтесь! – прохрипел капитан и до боли в суставах стиснул рукоять меча.

Он уже ни на что не надеялся, ибо всякая надежда его мгновенно оставила. Он просто не мог открыть ворота перед этой чудовищной армией. К тому же он все же пытался себя убедить, что цитадель внутри крепости, которую за всю историю Алкмаара ни разу никому не удалось взять, сможет уцелеть. И комендант приказал срочно уводить туда всех, кто не может держать оружие, прежде всего женщин и детей. Хотя насмешливый шипящий голос нашептывал в уши: «Безнадежно».

– Смолу приготовить… камни… стрелометы зарядить,– распоряжался комендант, заглушая смертельный ужас, от которого каменело сердце.

– Открой ворота! – вновь и вновь шипел Прушин.– И ты с-с-сохранишь жизнь. Твои воины дадут присягу Мортис-с-с, твои женщины могут остаться в крепости.

Комендант не отвечал. Боялся, что, ответив, выдаст свой страх.

Приходя в ярость от своего бессилия, он смотрел, как жуткая армия замыкает кольцо вокруг города, как мчатся на черных конях с горящими копытами рыцари смерти. Вот ползет виверна, готовая излить фонтан яда по приказу Мортис. Капитан стражи со стены швырнул в нее дротик. Виверна встала на задние лапы, будто пыталась достать до балкона привратной башни, расправила кожистый зеленый воротник и плюнула ядом. Плюнула и опрокинулась на спину. А на стене люди выли от боли и корчились, умирая.

Увы, перед Мортис алкмаарцы оказались теперь беззащитны – бесплотная богиня украла их тайную магию, которой они так искусно владели. Духи предков больше не откликались на зов, и артефакты утратили силу. Источник магии в центре крепости уже много дней как иссяк, сила внезапно ушла из него, как уходит вода из колодца в пустыне. Теперь алкмаарцы могли лишь смотреть, как мертвые воины подносят один камень за другим, устраивая нечто вроде пьедестала, и по этим камням всходит на вершину насыпи женщина в бело-серых одеждах. Ее мертвое лицо обернулось в сторону города, белые мертвые глаза уставились на живых защитников.

– Баньши… Да помогут нам души предков,– прошептал комендант, позабыв, что духи предков больше не откликаются на зов.

Баньши раскрыла рот, крикнула пронзительно, затем дохнула – и густое облако магического тумана потекло в сторону непокорной крепости.

В последний момент люди стали прыгать со стен, ломая руки и ноги.

– Мы согласны служить, согласны… – кричали они, скатываясь по земляному валу, и бежали или ползли в расположение нежити.

От паралича магического тумана им удалось ускользнуть, но и только. Беглецов встречали мечи мертвых воинов. А на стенах все замерли, не в силах даже моргать, жаркий воздух обжигал распахнутые глаза, слезы текли по щекам парализованных. И пока защитники стояли недвижно, мертвые воины, как огромные пауки, карабкались по стенам наверх.

Всего несколько минут потребовалось, чтобы мертвецы оказались внутри и, никем не остановленные, открыли ворота.

А защитники все так же, окаменев, стояли на стенах, не способные поднять руку с мечом, чтобы отразить удар, но при этом отчетливо понимая, что происходит и какая участь ждет их самих и их близких. Это были самые ужасные минуты их жизни – мгновения, когда они беспомощно наблюдали, как разливается серая масса нежити по внутренним дворам крепости, как мчатся наверх на стены по каменным лестницам мертвецы. Но при этом они продолжали стоять не шелохнувшись, лишь обливались потом, и, как в ночном кошмаре, покорно ждали ударов в живот, сердце, шею. Самые ужасные последние минуты.

– Убить всех! – приказала Мортис.

Пока на стенах, как скот, резали защитников крепости, зомби подтащили таран с медной бараньей башкой на конце и принялись бить в ворота цитадели. Каждый удар отдавался эхом. Внутри была тишина: парализованные женщины и дети не могли даже кричать от ужаса. Беспомощные, они ждали, когда таран разобьет казавшиеся несокрушимыми ворота. Раз за разом бил медный баран в ворота, и жуткий набат разносился по крепости, где больше не осталось живых. Наконец огромная доска из каменного дуба треснула вдоль. Секиры и топоры завершили дело. В тот миг, когда ворота пали, кончилось действие магии, и те, кто укрылся внутри, разом закричали от ужаса. Обезумев, они полезли друг на друга, топча слабых и расталкивая немощных, по головам пытаясь добраться до крошечных окошек под потолком, хотя никто в те щели пролезть бы не смог – разве что годовалый младенец, и только. Кому-то удалось вскарабкаться по камням и уцепиться за выступ подоконника, но большинство срывалось и падало вниз – чтобы быть тут же пронзенным мечами нежити. Под конец, не в силах держаться, упали, наконец, и те, кто сумел дотянуться до окошек, но вылезти наружу так и не смог.

Дарган вошел в крепость в числе последних. Трупы лежали повсюду – женщины, дети, старики, рядом с ними воины, упавшие со стен и залившие своей кровью мостовые. Он смотрел на все это с равнодушием – мертвый на мертвых. Только медальон на груди под одеждой вдруг превратился в кусок льда и нестерпимо холодил даже холодную кожу. Дарган оказался у ворот цитадели, когда ее уже взяли, и из разлома в дверях устремился поток крови. Она текла, как течет вода в канале после весеннего ливня, пенясь и увлекая за собой мелкий мусор. Дарган остановился, и поток стал обтекать его, устремляясь дальше, к воротам крепости. Кровь мигом пропитала старые сапоги – завтра, когда она высохнет, сапоги задубеют. Дарган стоял, глядя на бурный поток, и не сразу заметил, что порой в переливах алых струй он видит отражение собственного лица.

Или то был лик богини смерти Мортис?

Глава 4

В доме Вегиан не хотели поединка. Прежде всего, не хотел дуэли сам глава клана, могущественный и надменный маг, дед Лиин. Родственники Даргана, пусть и провинциалы, проживали на обширном оазисе невдалеке от Фундхеры и были не так ничтожны и слабы, как могло показаться кому-то в столице,– немало земель и тучных пастбищ принадлежало этому клану. Юный Дарган явился гостем в доме Вег, и древний обычай гостеприимства требовал защищать того, кому предоставили кров. С другой стороны, гибель или ранение Зитаара могли вызвать гнев его дома и – что еще страшнее – гнев самого Ашгана, могущественного короля-жреца. Пусть дом Вег не стремился породниться с Ашганом, но и открыто враждовать они пока не хотели.

Глава дома Вег стал просить у Зитаара не извинений, а всего лишь отказа от поединка, одного заклинания короля, которое расторгнет узы магии, успокоит ярость клинка. Старик Веган говорил убедительно и красиво, но у Зитаара голова пошла кругом, светлые как сталь глаза загорелись безумным гневом, и вместо слов примирения племянник короля выкрикнул слова проклятия, оскорбляя не только главу дома, но и его предков, и покинул дом Вег навсегда.

Оскорблять предков в Алкмааре не дозволялось никому, сам король-жрец в таком случае ничего поделать уже не мог, и только кровь могла смыть оскорбление и успокоить разгневанных духов.

Поединок был назначен. Даргану доносили, что Зитаар торжествует, уверенный в победе над молодым южанином. В день накануне поединка в доме Вег устроили торжественный обед. Рядом с главой дома сидели духи его деда и прадеда, а рядом с Дарганом – дух его отца. Но этот обед мало походил на обычные трапезы в обществе предков. Никто из живых ни о чем не спрашивал мертвых, не просил пророчеств, не пытались узнать будущее. Все молчали. Старый Веган не проронил ни слова. Молчал и Дарган.

Но вечером юноша заперся в своей комнате, снял с себя пояс из нефритовых пластин, вновь застегнул золотую пряжку и положил пояс-кольцо в центре комнаты, сюда же он бросил несколько песчинок из родового склепа, а после зажег курильницу с благовониями. Сиреневый душистый дым, свиваясь кольцами, медленно потек вдоль замкнутого круга. Дух отца тут же возник в центре нефритового пластинчатого кольца.

– Ты молчал во время обеда, что скажешь теперь, отец? Хватит ли магии в рукояти моего клинка, чтобы победить Зитаара? Ашган сказал, что мой талисман пуст, это лишь скорлупа, оболочка, безделка эльфов! – заговорил Дарган с неожиданной злобой.

– Лучше скажи: что ты чувствуешь сам, мой мальчик? – Синий абрис колебался, но призрак говорил не размыкая губ, Даргану казалось, что слова просто звучат у него в голове.

– «Свет души» питается моими эмоциями. Моим гневом и моей любовью, он жжет кожу, как раскаленный металл.

– Жжет кожу? Это хорошо. Как велики твой гнев и твоя любовь?

– Они безмерны! – с жаром воскликнул Дарган.– Они сильнее всего на свете, даже смерти!

– Что ж ты сомневаешься в себе, мой сын? Разве я не научил тебя всем приемам, которыми владел сам и которые разрабатывали и совершенствовали твой дед и прадеды? Разве ты не знаешь заклинаний, концентрирующих магию? Струись, как песок в пустыне, будь яростен, как буря в месяц перемены одежды, полагайся не на силу, но лишь на ловкость. И, главное, смири страх в своем сердце.

– Я буду бесстрашен, как демон ада, сто лет отстоявший в пламени Преисподней.

– Нет! – Дух отца дернулся, как от удара.– Не поминай сих чудовищ, мы в Алкмааре не поклоняемся ни Всевышнему, ни его ангелу Бетрезену, создавшему Невендаар. Наша сила в нашем прошлом – мы копим знания и богатства по песчинкам, но именно из песчинок складывается огромная пустыня. Будь силен знаниями своего рода, мой мальчик! Концентрируй магию, и тогда ты сможешь одолеть противника, который сильнее тебя стократ.

* * *

В день поединка, поднявшись еще до рассвета, Дарган вышел на галерею. Но как ни рано он поднялся, Лиин уже была здесь.

Он шагнул к ней, ничего не сказав. Невидимая сила толкнула их друг к другу. Пальцы сплелись, губы соединились. В тот же миг медальон вспыхнул и обжег кожу.

– Что это? – Лиин отшатнулась.

– Моя магия,– прошептал Дарган.

– Она сильнее магии Зитаара? – воскликнула девушка с надеждой.

– Сильнее всего на свете!

– Тогда ты должен победить! Пообещай, что ты победишь! – Девушка приникла к нему, мимолетно коснулась губ и отпрянула.

– Непременно! Но и ты обещай, что выйдешь за меня.

– Обещаю! – ответила она, ни единого мига не поколебавшись.

* * *

Место для поединка выбрали на берегу Альзона. Желающих посмотреть, как Зитаар уничтожит выскочку из Тагении набралось больше сотни. Даже старики явились поглядеть на бой.

Юноши из обоих домов утоптали песок и поставили пограничные камни, за которые поединщики не могли отступать. Река текла с востока на запад, и противники встали перпендикулярно берегу, чтобы солнце светило дуэлянтам одинаково ровно. Серебристые ивы шелестели, тревожно переговариваясь. Плескала рыба в реке. Рыбаки тянули сети, наполняя лодки живым серебром.

Секундантами Даргана выступали внуки Вегиана. Сам бы Дарган предпочел, чтобы в эту минуту рядом с ним был верный друг детства Моран – но Моран не приехал в Альзонию.

* * *

Был поединок.

Противники не спешили, двигались навстречу друг другу и отступали, два-три удара, легко отбитые – поначалу лишь проба сил. Проба противника. Они изучали друг друга.

Зитаар был прямолинеен, налегал на силу, на удары простые, но надежные.

Дарган двигался иначе – все его движения были мягки, округлы. Он всякий раз делал выбор в пользу точности, а не свирепости и мощи.

Так протекли четыре коротких схватки, пока Дарган, вместо того чтобы парировать удар, просто уклонился от просвистевшего у него над головой меча и сам нанес короткий удар сбоку – удар, разумеется, фальшивый, отвлекающий. Зитаар блокировал без труда, а после блока ринулся атаковать, не замечая, что Дарган при этом сместился, и удар уже достает лишь плечо противника, а не его голову или грудь. Даргану оставалось лишь слегка отклонить меч противника и тут же скользнуть вперед. Его клинок впился в грудь Зитаару. Тот закачался и рухнул на песок.

Он не умер – меч южанина рассек ключицу и ребра, но жизни не лишил. Дарган был ловок и силен, но меч его не столь яростно жаждал крови, как меч Зитаара, и юноша вернул назад в медальон силу своего удара, едва хрустнули кости под сталью клинка. В тот же миг придворный лекарь-маг кинулся к упавшему – лечить его рану и вливать силу в изувеченное тело.

Зитаар остался жив, но был унижен, Ашган – посрамлен. Но все это казалось Даргану таким неважным по сравнению с тем, что Лиин ответила «да» этим утром, едва лишь он заговорил о своей любви.

Так, за этими событиями, миновал месяц цветения вишни, окончилась пора свадеб, убрали пиршественные столы, и призванные на празднества духи предков удалились в свои усыпальницы – под присмотр ленивых слуг, что ухаживали за мумиями и охраняли склепы. В тот год – отметили все старики – слишком мало домов в Алкмааре возвели для свадеб праздничные беседки, а предки шептали свои благословления новобрачным невнятно и запинаясь. На вопрос – не будет ли войны с Империей или не призовет ли Империя алкмаарцев воевать с гномами, предки отвечали «нет», но это не успокаивало, и тревога все возрастала. Наступил месяц жаркого солнца, но Дарган не торопился покидать Альзонию. Теперь каждый день он виделся с Лиин.

Они бродили по саду ста сосен, стояли у песчаного фонтана. Изо рта окаменевшего чудища текла струйка песка, сбегала в мраморную чашу, оттуда, подобно струям воды, переливалась в другую. Так три чаши пересыпали песок, пока он не собирался в самой большой, четвертой, похожей на круглый бассейн, чтобы оттуда утечь неведомо куда – темное пятно, вокруг которой крутилась песчаная воронка, никогда не расширялось, чтобы позволить заглянуть в пропасть, где постоянно исчезал песок.

– Литься песок заставляет магия,– сказала Лиин и подставила руку под шуршащую струю.– Так течет наша жизнь, ускользая и ничего не оставляя после себя. В детстве я думала, что в песочных часах течет само время. Я разбивала часы, хватала песок и сжимала в пальцах, уверенная, что сумела остановить время. Я шептала над ним свои заклинания: «Пусть я буду всегда» – и всем детям вокруг говорила, что они тоже должны повторять мои заклинания,– тогда точно-точно никогда не умрешь. Мы преобразимся и станем бессмертными, как эльфы. Кто-то пытался мне робко возражать. Но я гневно повторяла: «Это верное заклинание». Уступив, ребятня хором повторяла за мной: «Пусть я буду всегда», но, как мне казалось тогда и кажется теперь, остальные не верили, что мы преобразимся.

– После смерти мы становимся духами-предками,– напомнил Дарган.

– Я не хочу быть духом! – воскликнула Лиин.– Я хочу быть всегда! Если бы я могла так сильно сжать пальцы, чтобы удержать время в горсти!

Она сжала кулачок, будто в самом деле надеялась, что сумела уловить быстротечное время.

Дарган улыбнулся и едва слышно прошептал заклинание, которому научил его отец.

– Посмотри,– сказал он Лиин.– Отряхни песок и посмотри.

Она отдернула руку. Вся кожа ее сверкала мелкими золотыми песчинками. Как будто песок, что изо дня в день лился в фонтане, был золотым.

– Не может быть! – Лиин засмеялась.– Как ты это сделал?

– Ничто не проходит бесследно. Просто мы не всегда замечаем оставшиеся следы. Вот взгляни! – Он извлек из-под одежды медальон и показал «эльфийскую скорлупку» Лиин.

– Какая красота! – воскликнула девушка, тут же позабыв о песке времени и ускользающих минутах.

– Божественная красота. Ведь это работа самого могущественного Галлеана, бога эльфов и мужа Солониэль.

– Могущественный Галлеан!.. Но он мертв, его убил Вотан,– радость в голосе Лиин разом погасла.– Любое могущество ничтожно перед смертью. А смерть – это вечный плен… – Лиин помрачнела и стряхнула песок с ладоней, который тут же утратил свой золотой блеск.– Ты знаешь, как погиб Галлеан?

– Его убил гномий бог, пытаясь получить земли эльфов и завладеть прекрасной Солониэль. А чтобы Галлеан никогда не воскрес, Вотан обратился огромным волком, вырвал сердце соперника и зашвырнул на солнце. Несчастная Солониэль бросилась за сердцем, летящим по небу светлой кометой, и успела схватить его. Только жар солнца сжег ее тело, и она превратилась в ужасный скелет, лишенный плоти. Не умерла, но сделалась ужасной безмясой богиней.

– Где она теперь? – спросила Лиин, печалясь, будто Дарган был Галлеаном, а она – прекрасной богиней жизни Солониэль, в честь которой эльфы назвали море у восточных берегов своих пределов.

– Никто не знает. Скорее всего, бродит в эльфийских лесах и оплакивает своего мужа.

– Ты думаешь, это правда, то, что мне сейчас рассказал?

– Не знаю. Но уже очень давно никто не видел ни Солониэль, ни Галлеана. А стоит мне поднести медальон к уху и прислушаться, как начинает казаться, что я слышу далекий женский плач. Вот, послушай.– Он протянул медальон Лиин, не снимая цепочки с шеи.

Та склонила голову, прижала к уху. И в самом деле, услышала далекий плач.

– Может, это стон заключенного в медальоне духа?

– Нет внутри никого. Медальон пуст. Но… я когданибудь наполню его, обещаю.

– Как именно? Песком? Золотом? Водой?

– Этот талисман называют «Свет души». Я наполню его своей душой. То есть помещу туда свою душу.

– Хочу напомнить тебе: тогда ты умрешь.

– Именно. Мы все умрем рано или поздно.

– Я не умру! Я буду всегда! – упрямо воскликнула Лиин.– Я никуда никогда не уйду. Мне будет скучно среди бесплотных предков. Скучно и тесно в склепе.

– Хорошо, ты станешь алкмаарским эльфом. Но мне придется умереть, у меня нет твоей веры. Так вот, в момент смерти… надеюсь, это случится не скоро. Но ты… обещай, что ты уловишь мой последний вздох и поместишь в медальон мою душу.

– Дарган, опомнись! Ты превратишься в узника медальона! – Она возмутилась, даже топнула ножкой, мысль о неволе приводила ее в ярость.

– Что с того?

– Наши дети уже не смогут беседовать с твоей душой, звать тебя на пиры и праздники, вкушать пищу, когда твой дух присутствует за столом.

– Да, не смогут,– кивнул Дарган.– Но это меня не печалит. К тому же вряд ли сыновья и внуки будут так сильно по этому поводу печалиться: предки бывают такие зануды. Зато я дам силу талисману, мой артефакт превзойдет артефакт дома Таг и, возможно, многие другие. Кто знает, быть может, мои сыновья станут сильнее сыновей короля-жреца Ашгана. Тогда наши потомки встанут во главе могущественного дома. Увидеть возвышение и торжество своих потомков – разве этого мало?

– Вечное рабство в обмен на власть?

– Это не рабство,– покачал головой Дарган.– Это великое служение. И бессмертие. У тебя одна мечта о бессмертии – у меня другая. Ты будешь носить мою душу на своей груди – разве это не счастье?!

– То были детские фантазии – я-то не стану бессмертной! – отреклась от своих вымыслов Лиин.– Но ты останешься навеки прикованным к медальону.

– Это меня не пугает.

– Однако никто из твоих предков не захотел такой чести! – воскликнула Лиин.

Дарган поразился: его невеста слово в слово повторила фразу Ашгана.

– Дай мне слово, что ты исполнишь то, о чем я тебя прошу.– Он взял ее за руку.

– Я – мотылек, порхаю по своей воле, кто может мне приказывать и укорять? – девушка отступила.

– Я тебя не неволю. Лишь себя обрекаю на неволю. Один вдох и один выдох – вот и все, о чем я прошу.

– Столь немногое! Что ж, не пожалей потом, что сделался рабом эльфийской безделки, когда дороги назад не будет,– если раньше голос Лиин звучал как весенний ручей, то теперь в нем послышался звон металла. Синева ее глаз, казалось, изливалась из глазниц подобно магическому сиянию и заполняла все вокруг своим холодным мерцающим светом.– Разве тебе ведомо будущее? Разве ты знаешь, кто будет владеть медальоном, чью десницу ты наполнишь своей силой,– это уже не будет от тебя зависеть. Любое рабство ужасно, Дарган! А ты отдаешь в рабство даже не свое тело, а свою душу. Причем отдаешь навсегда.

– В рабство нашим потомкам. Я не хочу, чтобы наш род и дальше питался крохами чужой магии. Что толку знать сотни заклинаний, если у нас нет артефакта? Наши потомки достойны великой силы! Ты, Лиин, достойна… Так обещай мне…

Она долго молчала. Шурша, перетекал песок в песчаном фонтане.

– Не пожалей о своей решимости, Дарган… – наконец прошептала она.

Ее согласие больше походило на отказ. Но он не стал настаивать и требовать твердого «да» и, тем более – клятвы. В конечном счете, даже духам предков неведомо, сколько лет пройдет, прежде чем подойдет очередь последнего вздоха. Тогда – быть может – старший сын или, напротив, младший исполнит его просьбу, освободив Лиин от обязанности, которая была ей не по сердцу.

Не скоро – совсем не скоро, полагал Дарган, наступит время для подобного шага.

Как он ошибался!

Глава 5

– Быс-стро иди… с-с-пеши… – шипит в мозгу мерзкий голос.

Куда спешить, зачем – не разобрать.

Под ногами шуршит палая листва. Армия Мортис идет, и цветущая земля вокруг умирает.

Давно уже остались позади Северная пустыня, разоренные пограничные крепости и сожженные башни имперцев. По-прежнему синели на востоке гряды гор Фальген Хейм. Несколько раз появлялись отряды разведчиков-эльфов. Однажды ночью они перестреляли часовых и утащили с собой нескольких мертвяков. Видимо, решили поглядеть, что за дрянь такая объявилась по соседству с их землями. С тех пор количество часовых удвоили. А мертвяки… Кто их считает в армии Мортис?!

Чем дальше на север двигалась армия, тем чаще встречались тучные нивы и зеленые дубравы, сады и виноградники. Но все это зеленело и цвело лишь до тех пор, пока нога нежити не ступала на землю. Тогда все умирало и никло, зеленый цвет сменялся серым, засыхали деревья, облетали листья. Из черной земли оставались торчать только серые стволы с корявыми голыми ветвями – издалека казалось, что они заламывают руки, взывая к Всевышнему, который оставил эти земли.

* * *

В этот раз шли недолго, к полудню показалось впереди небольшое селение. На единственной улице – ни души, окна закрыты ставнями, двери в домах заперты, как будто столь жалкие преграды могут остановить нежить!

Видно, ужас лишил жителей последнего разума.

Лишь возле таверны стоят трактирщик да староста поселка. Староста трясется, держа в руках поднос с золотым кубком, так трясется, что темное столетнее вино, гордость здешних винных подвалов, плещется и на поднос, и на землю.

Зитаар подъезжает к старосте на своем вороном коне. Горят копыта, которые не касаются серой пыли дороги.

– Накормите всех, кто хочет есть… – отдает приказ Зитаар.– Тогда Мортис-с сохранит вам жизнь. На время.– Лицо рыцаря смерти искажается гримасой. Наверное, самому Зитаару кажется, что это усмешка.

Он берет с подноса кубок и одним глотком осушает, потом швыряет кубок в толпу, кто-то из людей ловит щедрый дар. В первый раз Дарган видит, что рыцарь смерти что-то пьет. Возможно, Мортис даровала ему не только чудо-коня, но и способность вкушать земную пищу – хмелеть от вина и ощущать вкус изысканных яств. Ведь безмясая богиня сохранила в сердце Зитаара способность любить и ненавидеть.

Дарган еще ниже натягивает на лицо капюшон плаща. Зитаар не должен его узнать. Неведомо, как сильна в сердце рыцаря смерти любовь, но вот ненависть его безмерна.

– Всех накормим, всех… – бормочет староста, а трактирщик распахивает двери таверны.

Неожиданно отряды нежити расступаются, и к таверне подъезжает всадник в изумрудных доспехах. Белые волосы всадника треплет ветер, на белом как снег лице не различить глаз, они тоже белые, только зрачки чернеют – как два прокола во тьму. Это вампир Носферату Лан-дуул, еще его называют «пьющий души». Все живые невольно пятятся, ощущая холод, идущий от всадника. Холод, который неотделим от ужаса.

– Я первым хочу отведать лакомые блюда! – заявляет Носферату и спрыгивает на землю.

Ему никто не перечит. Вампир заходит в таверну. Все ждут.

Дарган ощущает, как вибрирует медальон под одеждой. Дарган пятится. Боль на миг пронизывает его тело, хотя он давно не чувствует ни боли, ни жара, ни холода. Кто-то из живых солдат Мортис кричит, кто-то стонет, кто-то кидается бежать. Только нежить стоит недвижно. Трактирщик падает в пыль, староста хнычет, как малый ребенок или бессильный старик.

Лан-дуул выходит. Губы алы как кровь.

– Чудесные блюда… – Он улыбается и вскакивает в седло.

Никто не рискует войти внутрь. Дарган направляется к двери первым. Скрипит песок под каблуками, из дверей тянет холодом.

* * *

Внутри в самом деле холодно, как в склепе.

И как упокоенные в склепе, они лежат на полу и на скамьях – две девушки, женщина лет сорока и мальчишка. Похлебка в большом горшке подернулась коркой застывшего жира, будто весь день простояла на леднике. Вода в кувшине искрилась синеватым льдом, а сам кувшин треснул, и основание из зеленого стекла отделилось от пузатого сосуда. Огонь в очаге погас.

– Вампир выпил их жизненные силы… – бормочет трактирщик, на полусогнутых заползая внутрь, ковыляет, держась за стену, распахивает дверь в кладовую, шепчет:

– Жена, дочка, живы?

В ответ слышатся бормотание, всхлипывание,– значит, живы.

Женщины выползают чуть ли не на четвереньках. Лица бледны, как первый снег в месяц опавших хризантем, губы трясутся, глаза черны – так расширились от ужаса зрачки.

За женщинами выходит, шатаясь, мальчишка-прислужник, на нем поверх кожаного передника надета белая тряпка с грубо намалеванным восьмиконечным крестом – видимо, этим знаком парень надеялся защититься от нежити.

– А ну-ка, Сим, быстро разведи огонь! – приказывает трактирщик. Он нелепо суетится, мечется, не зная, за что схватиться, и делает вид, что не видит убитых Носферату.– У нас высокие гости, и они не любят ждать.

Дарган садится за стол. Староста буквально заталкивает в таверну двух бледных трясущихся парней – судя по сходству со стариком и возрасту – его сыновья. Те поднимают первое тело – это женщина – и выносят.

А в очаге уже трещат дрова, и плавится жир в горшке, а Сим, расплескивая, тащит из колодца ведро воды.

– Вино неси, а не воду! – хохочут гости, заполняя таверну.

Им навстречу, проталкиваясь, сыновья старосты несут тела двух девушек.

– Трупы в конюшню! – приказывает командир отряда.

* * *

Дарган сел в самом дальнем углу – там был маленький столик – как раз на одного; наверное, для какого-то особенного посетителя.

Два паренька лет по семнадцать (догадливые, на заднем дворе переждали визит Носферату) теперь носились как угорелые, таская с кухни миски с похлебкой, хлеб, колбасы, кружки с элем и вином. В маленьких белых бутылочках разносили подогретую рисовую водку. Местные сильно отличались от жителей Алкмаара – кожа светлее, черты мягче. И глаза у большинства серые.

Заметив Даргана, один из парней поставил перед ним кружку с элем и миску с похлебкой.

– Что-нибудь еще?

– Колбасы и хлеба… – буркнул Дарган.

Интересно, признал мальчишка в нем нежить или нет? Впрочем, это неважно: вряд ли парень на побегушках будет задавать вопросы – сейчас для трактирщика и его слуг главное – самим не пополнить ряды армии Мортис. Так что они согласны сделать что угодно – даже самолично заливать в гнилые рты гороховый суп и вино. Даргана непременно накормят, принесут, сколько велено, сухарей и копченого мяса. Сами потом будут голодать, но сейчас отдадут последнее, не споря.

Дарган попробовал похлебку. Как же странно: иногда он чувствовал вкус и запах, иногда – нет. А этих несчастных наверняка ждет впереди голодный год – пшеница лишь начала колоситься, а теперь все вокруг увянет и засохнет, полягут хлеба, невызревший хлеб осыплется на землю и не даст всходов. На следующий год они будут печь хлеб из соломы и отрубей, а кто совсем одуреет от голода, примется за человечину. Но пока они даже боятся думать – страх парализовал их, как яд виверны.

Мальчишка принес колбасы и хлеба.

Дарган помедлил, опустил руку в кошелек и извлек серебряную монету. Монет было когда-то ровно сто. Сто монет новобрачный должен был разбросать вокруг себя на счастье, сидя за свадебным столом. Дарган знал, что армия Мортис никогда и ни за что не платит. Но сейчас подумал про грядущий голод и достал монету.

– Не надо, господин… – в ужасе отшатнулся мальчишка.

– Бери! – ответил Дарган глухим голосом.

Мальчишка быстренько сунул монету в карман передника.

– Теперь исчезни.

Парень побелел как мел, попятился. Если честно, Дарган не собирался его пугать. Просто двое за соседним столом шептались, а мальчишка своими дурацкими замечаниями заглушал их голоса. Разговор же этих двоих заинтересовал Даргана чрезвычайно. Говорили они о том, о чем всегда говорят в армии Мортис,– о жизни и смерти. Больше о смерти. Или – о посмертии, если быть точнее.

– Для тех, кто служит Мортис, смерти нет,– шептал один из них, высокий широкоплечий человек в кожаном плаще, отороченном давным-давно облезшим мехом. Слово «смерть» верзила произносил с каким-то особым значением, так в Алкмааре говорили о добрых духах предков.

– Ну, я же вижу… – отвечал второй, явно моложе, с длинными сальными волосами и двухдневной щетиной на нелепо пухлых щеках.– Но только безмозглой нежитью не очень-то охота продолжать путь. Ходить зомбаком со свесившейся набок головой и орать одно слово: «Мозги!» мне как-то не улыбается.

– Дурак,– с чувством превосходства произнес старший.– Все зависит от тебя. Если есть в жизни страсть, если ты ненавидишь или любишь, то перед смертью ты можешь воззвать к Мортис, и она сохранит твою ненависть и твою любовь и поднимет тебя после обращения рыцарем смерти. К чему стремился при жизни, того и после смерти будешь жаждать. Вот как становятся рыцарем смерти…

– Да уж… рыцарем… – недоверчиво фыркнул молодой.– Я и на самой обычной кляче толком-то сидеть не умею, не то что управлять этой жуткой скотиной, на которой разъезжает рыцарь смерти. Думаю, все это байки, для того чтобы мы не боялись умирать.

– Вовсе не байки,– строго сказал старший.– Я знаю, есть чудаки, что не хотят служить Мортис после смерти. Но все это ерунда. Смерть нас от всего освобождает. От всего, кроме того, что воистину ценно. Когда я это понял, все сделалось проще простого.

– Я бы предпочел остаться в живых,– пробормотал толстощекий. Он еще больше понизил голос.– А куда мы идем, скажи?

– В земли Горных Кланов, бить гномов, мстить за смерть Галлеана.

– А что нам Галлеан… мы же вроде…

– Тсс… – оборвал шепот товарища тощий.– Так хочет Мортис. Она ненавидит гномов. Из-за них Вотан убил Галлеана. Пока она не насытится гномьей кровью, ее сердце не успокоится.

– У безмясой есть сердце?

– Тсс…

– Носферату! – прошептал кто-то.

– Лан-дуул…

Все обернулись.

Вампир снова стоял в дверях таверны.

– Неужели не насытился? – дрожа, прошептал кто-то.

Но Носферату, ни на кого не обращая внимания, прямиком направился к хозяйской дочке. Подошел, ухватил за шею и повел. Вздох облегчения разом вырвался из грудей всех сидевших. Кажется, даже сам хозяин перевел дух. С места не двинулся. Девушка шла покорно, склонив голову. Носферату пинком распахнул дверь в кладовую, та осталась открытой, застряв в мешках с мукой, сложенных в углу. Вампир задрал на девчонке юбки, оголил молочно-белые бедра, привалил добычу спиной к стене. Она тихо взвыла – от ужаса или от отвращения – не понять. Вой перешел в скулеж и смолк. На ее лице, обращенном к обеденной зале, застыло бессмысленное отсутствующее выражение. В следующий миг голова ее стала мотаться из стороны в сторону в такт движениями Носферату. Он отпустил одну руку, нога девушки в деревянном башмаке сползла вниз и стала отбивать некое подобие такта по каменному полу кладовки, поднимая при этом облачка белой мучной пыли.

В зале кто-то плотоядно вздохнул, кто-то глупо хихикнул. Остальные молчали, боялись пошевелиться. Даже ложками забыли работать. И в этой наступившей тишине послышался странный звук – то ли хрип, то ли рычание. Не сразу Дарган догадался, что девушка стонет от наслаждения.

Насытившись ее плотью, Носферату толкнул девчонку на мешки и вышел из кладовки.

Верзила, возмечтавший о карьере рыцаря смерти, тут же вскочил, облизнулся и зарысил в кладовую. Ландуул ухватил его на ходу, сгреб за грудки рукой в зеленой перчатке и поднес к своему лицу, как будто парень был жалкой козявкой, а не плечистым здоровяком.

– Не порти семя… – проговорил Носферату тихо.– Понял? Или выпить твою душу?

Лан-дуул слегка повернулся и обвел сидевших в зале взглядом белых глаз… Все не просто замерли, а вмерзли – в стулья, табуреты, каменный пол.

Таверна была забита битком. И все – или почти все – живые. Слишком много пищи – не обожраться бы вампиру…

– Я-я… – На пол меж повисших в воздухе ног верзилы потекла желтая струйка.

– Не порти семя,– повторил Носферату, отшвырнул здоровяка и вышел.

Все долго молчали. Еще дольше не двигались. И даже дышали через раз, прикрывая рты и носы ладонями и тряпьем.

Потом кто-то довольно громко спросил:

– И что… кого она теперь родит-то? А-а?

– Дхампира, конечно. Этакий прислужник вампира,– отозвался другой.

Трактирщик сидел в углу за стойкой и плакал.

Дарган положил в сумку колбасу и хлеб, поднялся и направился к выходу.

– А этот, он кто? – услышал за спиной голос толстощекого.– На живого вроде не похож. Но и не мертвяк.

– Вот я и говорю – Мортис может человека сохранить как живого – надо только суметь к ней воззвать. Я заплатил два золотых… у меня тут текст нужных заклинаний… – Верзила уже пришел в себя и вновь просвещал товарища.

– Да ну… хочешь заколдовать Мортис…

За спиной раздался мокрый шлепок пощечины – старший явно не терпел насмешек над богиней смерти.

А ведь когда-то Мортис была богиней жизни Солониэль.

* * *

Они всегда играли со смертью, жители Алкмаара. Имперской церкви их обряды казались нечестивыми, эльфы отгораживались от соседей с юга рядами смертоносных деревьев. Имперцы, попадая в земли Алкмаара, непременно надевали одежду с вышитыми восьмиконечными крестами. А стоило им увидеть, как духи умерших садятся за стол, чтобы пировать вместе с живыми потомками, чужеземцы тут же брезгливо отворачивались и шептали молитвы, а то и вовсе покидали застолье.

– Вы не признаете власть Всевышнего и поплатитесь за это! – предрекали гости из-за моря.

– Да, не признаем власть,– соглашались жители Алкмаара.– Но принимаем добрые советы ушедших и ведем с ними долгие беседы. Мы не боимся смерти, потому что, уходя, остаемся рядом с теми, кто был нам дорог при жизни.

Слишком долгие беседы – вот в чем была опасность, которую многие не замечали. Чем старше делался житель Алкмаара, тем дольше беседовал он с мертвецами, пренебрегая обществом живых. Некромагия тончайшей паутиной окутывала их мир, а они, не ведая об опасности, воображали, что черпают мудрость там, где была всего лишь тоска по утраченному.

Они не заметили, как рука мертвой богини дотянулась до каждой магической нити, до каждого дома и до каждого склепа, собрала в тугой узел тончайшую паутину и подчинила их мир своей непомерной ненависти и своей непреклонной воле.

Глава 6

Под цветущими деревьями установили ложе новобрачных, застланное лучшим солнечным шелком. Если первая ночь после свадьбы будет теплой и небо чистое, значит, улыбнулись им духи предков и ниспослали удачу. Будет грядущая жизнь новобрачных сладка, как запах цветущей вишни, и наполнится их дом богатством, как наполняется красными отцветающими лепестками сад. Но если небо затянет тучами, налетит ветер, хлынет дождь и обрушит на новобрачных вместе с водой вишневые лепестки, не успевшие покраснеть,– жди печаль в доме, жди беду у порога, да успевай шептать охранные заклинания.

Такова примета. Но в месяц цветения вишни редки дожди, а ночи почти всегда теплы и щедры на сияние звезд.

Утром мать и сестра обрядили Даргана во все белое, как и полагается жениху. Белая шелковая рубашка, белый стеганый колет, расшитый мелким речным жемчугом, штаны из белой шерсти и даже сапоги – из белой кожи. Дарган спрятал под одежду медальон и ощутил, как вибрирует талисман – в такт ударам сердца.

Густые темные волосы жениха, на солнце отливающие золотом, сестра собрала в пучок на макушке и перевила золотым шнурком тридцать три раза, чтобы тридцать три круга счастья (каждый в три года) увидела семья Даргана прежде чем один из супругов отойдет в царство мертвых и соединится с духами предков. Семь золотых плоских фигурок оленей вплела мать в золотой шнурок – чтобы семерых здоровых и красивых детей родила жена Даргану за эти тридцать три круга.

Еще накануне глава дома Таган заменил на фамильном мече жениха боевую рукоять на нарядную рукоять церемоний. Парадная рукоять была обтянута изумрудной шкуркой смертельно опасной рыбы фе из рек в землях Ништру и перевита золотыми шнурками. И гарда для праздничного меча была особая – на ней танцевал золотой журавль, несущий звезду в клюве – символ дома Таган, а тонкие спицы, которые вставляются в отверстия гарды и которыми воин после кровавой битвы развязывает шнурки своих доспехов, увиты были золотой проволокой.

После обряда смены рукояти и гарды мужчины выпили на веранде дома из подогретой бутылочки теплую водку, закусив ее кусочками копченой рыбы и маленькими колобками, обжаренными в масле.

После всех этих обрядов, когда все мужчины уже захмелели, а небо почти полностью сделалось синим, и лишь чуть теплился на западе оранжевый проблеск, будто на темной воде застыл лист опавшего клена, тогда-то Дарган уловил плывущий с севера запах дыма, едва уловимый горьковатый чад далекого пожарища.

Старик Таган, глава дома, тоже почуял этот запах, кликнул своих сыновей и велел им скакать на север, выяснить, в чем дело, и вернуться к рассвету.

Внезапная тревога охватила Тагению. Уж больно давно не появлялись в их оазисе гонцы из Альзонии, не привозили посланий из столицы и написанных на плотной желтой бумаге указов короля. И торговый караван, что отправляется в путь после окончания весенних дождей, давно уж должен прибыть и привезти из эльфийских земель изумительные ожерелья и диадемы, чтобы женихам было чем одаривать невест и их подружек. И что-то невнятное шептали духи предков в ответ на предложение почтить свадебное пиршество. Нынешняя весна явно была не похожа на все предыдущие.

* * *

Теперь же, в утро собственной свадьбы, стоя в саду под деревом, которое умирало, так и не начав цвести, Дарган вновь ощутил запах пожарища, гораздо отчетливее, чем накануне вечером. А потом он услышал отчаянный крик,– но кричали не наяву, а в мире духов. Кричали умершие, предупреждая живых. Не сговариваясь, Лиин и Дарган кинулись бежать. Он впереди, держа ее за руку. Мчались они на холм собраний. С его вершины, украшенной резной золоченой беседкой, можно было обозреть окрестности. Здесь же в беседке был установлен магический жезл, дарующий защиту всем жителям оазиса.

Подъем наверх отмечали ворота учтивости. Ворота, у которых есть столбы, украшенные резьбой и позолотой, и перекладина с красно-черным узором, но нет створок. Ни один алкмаарец не минует эти ворота, не позвонив в висящий на них колокольчик. Ворота учтивости не нуждаются в створках – их охраняет магия.

Как раз здесь, у этих всегда открытых ворот у подножия холма, Дарган нашел лежащих без сознания юношей – сыновья главы дома, посланные накануне в разведку, спешили поведать о том, что увидели, но чужая магия зачаровала их и заставила опуститься на землю, не позволив произнести ни слова. Дарган тряхнул за плечи одного, потом второго, но сыновья Тагана лишь безвольно мотали головами. Тогда Дарган уложил их друг подле друга на траву и уж потом вместе с Лиин помчался наверх по тропинке.

Жених и невеста спешили, обдирая роскошный белый шелк одеяний о камни и ветви карликовых сосен, что росли на склоне холма. Подъем был так крут, что в серой скале вырубили ступени, а по краям сделали каменные перила. У сосен, что росли здесь, были длинные голубые иглы, и только безумец мог попробовать подняться на скалу минуя тропинку.

Очутившись на верхней площадке, они увидели, как по цветущей пустыне, покрытой после весенних дождей красно-желто-лиловым ковром эфемеров, движется нечто черно-коричневое, и там, где проходит этот грязно-коричневый вал, остается только серый мертвый песок. И вал этот уже затоплял оазис.

– Мортис-с-с… – в ужасе зашелестели духи предков, первыми заслышав зов богини мертвых.

– Беги! – крикнул Дарган.– Спасайся, Лиин.

– Без тебя ни шагу,– ответила девушка клятвой новобрачной и обнажила тонкий ритуальный кинжал, которым жених должен был срезать пояс с юной жены в их первую ночь.

Дарган коснулся увитой золотыми шнурками праздничной рукояти меча. Эх, некстати заменили боевую рукоять этой красивой безделушкой! Но клинок у меча один – одна и та же сталь является на пир живых и пир мертвых, и Дарган обнажил клинок для боя. Здесь, в беседке на вершине холма, установлен магический жезл клана Таг, и духи предков собрались вокруг святыни, все еще не подпуская чужое волшебство к холму и беседке. Предки наполнили рукоять меча своей силой – пусть ритуальная праздничная рукоять и не так хорошо подходит для этой цели, как боевая.

Когда по крутым склонам стала карабкаться наверх серо-коричневая нежить, Дарган ринулся вниз и снес голову тому, что лез наверх первым. Черная одежда, наборный доспех из пластин, стальной клинок с нарядной праздничной рукоятью – так выглядел первый, остальных Дарган толком не рассмотрел. Но не кровь брызнула из вен, а серая пыль тугими струями устремилась в воздух. Дарган ощутил на губах вкус мертвого праха. Вскрикнули от ужаса живые, застонали предки, и услышал Дарган голос отца: «Я с тобой». Но голос этот прозвучал не слишком твердо. Дарган продолжал сражаться – за Лиин он был готов сразиться со всей Преисподней и не отступить – так ему казалось в тот час. Как он ошибался!

Раз за разом карабкалась нежить на серую скалу с золотой священной беседкой на вершине, и всякий раз отступала, катились вниз кучи грязных тряпок и иссохших костей. Вскоре серое облако праха окутало холм, стало трудно дышать, Дарган кашлял, слезы бежали из глаз, но он отбивал чужие клинки и разил сам. Лиин заняла площадку чуть в стороне – там кое-кто из мертвых вояк пытался подняться, цепляясь за скалы. Но для этого ему нужны были обе руки, и Лиин наносила удар прежде, чем нежить успевала очутиться на уступе.

Склон же у них за спиной был не просто отвесный, но вершина кренилась наружу так, что казалась, готова была опрокинуться вниз, на проходившую у подножия дорогу. Там никому – ни живому, ни мертвому, было не вскарабкаться.

Повинуясь приказу, нежить пыталась забраться снизу прямиком по склону, минуя тропу. Но росшие плотной стеной длинноигольные сосны не давали им продвинуться вверх, а на острых иглах оставались клочья лохмотьев и мертвой плоти, и атакующие вынуждены были отступить. К тому же Дарган без труда замечал тех немногих, кому удавалось вскарабкаться по уступам, и успевал сбросить вниз нахальных мертвецов.

Не видел он только, как за серой пеленой праха появился колдун в длинном балахоне, как поднял он свой посох и как вонзил его в землю у основания холма. И потекла над оазисом белая дымка магии смерти. Тогда сам собой зазвонил колокольчик на воротах учтивости. Дарган вдруг увидел, что вокруг больше нет лезущей наверх нежити, только колеблется облако серого праха. Прах висел в воздухе и не желал оседать на землю, этим воздухом не хотелось дышать. Но не дышать живые не могут. Дарган снял с пояса шелковый платок и вытер клинок – серый прах оставил грязные разводы на белом шелке – и ни капли крови.

– Дарган! – Лиин подлетела к нему.

Накидку невесты она потеряла. Волосы, убранные прежде в высокую прическу с золотыми шпильками и цветами, растрепались.

Ее платье, белый ослепительный шелк, все было осыпано пеплом. В пальцах она судорожно сжимала ритуальный кинжал.

– Ч-что это было? – Лиин била дрожь.– Кто их призвал?

– Не знаю… Но, кажется, они исчезли. Испугались…

– Вообрази, что мне показалось...– Лиин хмыкнула – как будто попыталась засмеяться, но не смогла.– Будто это мумии из усыпальницы…

Дарган глянул на лохмотья и кости на уступах тропинки. Именно – восставшие мумии. Останки предков. Здесь, на священной горе, жених и невеста только что рубили на куски останки тех, чьим душам всегда поклонялись. Черные тряпки – на самом деле драгоценный черный шелк, последняя погребальная одежда. Нагрудники не из стали, а из нефрита, непременный доспех мертвеца.

– Отец, к душе твоей взываю… – позвал он дух отца.

Но никто не откликнулся.

– Взываю,– повторил Дарган.

Предки молчали.

– Что будем делать? – спросила Лиин.

– Я бы хотел посмотреть с высоты, что творится вокруг.

Дарган вновь взбежал на самую вершину и огляделся. Но ничего не увидел – от родного поселка до самой Фундхеры, чьи контуры угадывались вдали на востоке, больше не было мертвых воинов – вокруг оазиса простирались пески. Только исчезла радостная пестрота весенних эфемеров, все было серо вокруг – именно серо, потому что сама земля сменила цвет – с красно-желтого на грязно-серый.

– Куда они все подевались? – спросил Дарган недоуменно.

– Ты всех убил,– засмеялась Лиин, но тут же закашлялась.

– Откуда они взялись? – В этот раз Дарган обернулся к беседке.

Под ее золоченой крышей духи предков всегда отвечали на заданный вопрос. Но сейчас никто не отозвался. Незнакомая гнетущая тишина повисла над Тагенией в это весеннее утро.

– Кто их прислал? – закричал Дарган в ярости.

В этот раз вместо пугающего безмолвия он что-то услышал. Нечто похожее на шорох осенней листвы, на звук текучего песка, на шип ядовитой змеи. Почудилось даже, что он разобрал какое-то слово. Нечто похожее на «Мортис-с-с…». И еще одно слово, чарующее и тошнотворное одновременно – «Служ-жи»,– донес из пустыни ветер.

– Ты что-нибудь слышала? – обратился юноша к Лиин.

– Ничего… разве что какое-то имя…

– Не говори! Не произноси вслух! – остерег он ее.

Дарган стал медленно спускаться вниз, то и дело протягивая девушке руку на крутых спусках. На каждой из ступеней он видел порубленных мертвецов, которые уже были давным-давно мертвы. Потом завалы изувеченной плоти кончились – тут атакующие отступили и ушли. Внизу Дарган увидел сыновей Тага – они лежали там, где Дарган их положил, и по-прежнему спали. Вот только лица их припорошило пеплом. И сквозь пепел проступали красные точки – как будто спящих искусали многочисленные комары, что не дают в эту пору житья близ Альзона.

– О, всевидящие духи!

В доме напротив скрипнула дверь, и человек, держа наготове меч, сделал шаг наружу. Дарган с трудом узнал отца своего друга Морана – так тот был бледен.

– Куда они делись? – спросил старик, клацая зубами.

– Унесло ветром,– предположила Лиин.

Дарган взял Лиин за руку, и они двинулись по улице домой. Судя по всему, странная армия мертвых рассеялась так же внезапно, как и появилась. Но Дарган не испытывал облегчения – на него накатила странная слабость, болели руки и ноги, во рту было сухо, и очень хотелось пить.

Лиин подошла к роднику, чья вода собиралась в каменной чаше, и набрала в серебряный ковш воды.

– Умираю от жажды,– прошептала она извинительно.

Выпила половину и только после этого протянула ковш жениху.

Он сделал глоток и вдруг сильнейший озноб сотряс его тело, а ноги так ослабли, что он опустился на камни мостовой.

– Что с тобой? – с тревогой спросила Лиин.

– Не знаю… Очень болят руки.

Он поднял правую и уставился на запястье – там, на внутренней стороне, повыше сгиба, набухала красная овальная язва.

Лиин тронула ладонью его лоб.

– Да ты весь горишь! – Ему почудилось, что голос ее звучит неестественно резко, и невольно поморщился.

– А ты? – спросил он.– Как ты?

– Мне… кажется… все хорошо… – У нее стучали зубы.– Ты же знаешь: я буду всегда.

Детская клятва прозвучала с неожиданной силой, будто девушка выкрикнула заклинание. Или эти слова в самом деле обладали магией, силу которой распознала только Лиин?

– Это прах… мы надышались мертвым прахом… если вымыться, то все пройдет… – попытался обмануть сам себя Дарган.

Превозмогая боль во всем теле, он добрался до дома. Последние два десятка шагов Лиин поддерживала его. Никто из гостей еще не пришел – только мать и сестра были в доме. Сестра лежала на скамье у входа, завернувшись в одеяло, накрытая сверху еще накидкой из шкур пустынных лисиц. Ее трясло. Мать сидела на полу подле, уронив голову и зарывшись лицом в мех накидки. Рядом стоял кувшин с водой и валялся серебряный ковшик. Женщин тоже мучила жажда. Когда Дарган вошел в дом, мать подняла голову. Глаза ее были мутны, а вся кожа испещрена алыми точками, будто кто-то обрызгал ее лицо кровью. Это и была кровь… Она выступала из пор. Как у сыновей Тага, что так и остались спать у подножия холма.

– Воды,– прошептали потрескавшиеся губы.

Она толкнула кувшин, и тот опрокинулся. Ни капли не пролилось – кувшин давно опустел, а набрать воды у матери не было сил.

Под ногами шелестели серые лепестки. Дарган поднял голову и увидел, что все четыре вишни в саду стоят голые – за несколько часов с деревьев облетели все цветы до единого, а этот серый прах под ногами – опавшие лепестки, которым уже не суждено стать алыми.

Дарган принес матери и сестре воды – это все, на что хватило его сил. Потом он вернулся в сад и повалился на ложе – их с Лиин брачное ложе.

– Беги отсюда,– прошептал он.– Беги, или ты заболеешь. Заклинание будет оберегать тебя. Оберегать час, другой, быть может, день. Потом магия смерти победит твою магию. Я сойду с ума, если ты заболеешь… Кто-то наслал сильнейшую магию смерти на наш несчастный оазис…Тот, чье имя звучит как…

– Мортис-с-с,– прошелестел ветер в голых ветвях.

Дальше была чернота длиною в несколько часов.

Дарган ненадолго пришел в сознание, когда Лиин в очередной раз обтерла его лицо влажным платком. Как сквозь пелену воды, видел он двор и небо, уже темнеющее, с алыми мазками заката. Мертвый дом, в котором уже не спрятаться, не укрыться, не согреться,– он понял это слишком уж хорошо даже сквозь жар лихорадки.

– Мама? Сестра? – спросил он Лиин.

– Они лежат неподвижно…

Мысль, что они умерли, не причинила боли – потому что все его тело была одна сплошная боль.

– А ты?

– Я все еще здесь… Я буду всегда.

– Ты будешь всегда…

Мысли мешались. Он знал, что умирает. Что до смерти остались не часы – а минуты.

Он снял медальон с шеи и отдал Лиин.

– Последний вздох,– прошептал.– Последний вздох прими и вдохни в медальон. Как обещала. Я готов…

Он закашлялся, и на белый шелк, уже испачканный прахом разрубленных мумий, потекла с губ алая пена.

* * *

Дарган очнулся следующим утром. Его поразила тишина. И еще странное состояние тела – он больше не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Лихорадка прошла так же внезапно, как и началась. И еще – он не мог раскрыть глаза. Веки налились свинцом – не поднять. Он раздвинул их пальцами. Мир вокруг был серо-мутный, краски полиняли. Правда, небеса отливали лазурью, но лишь в самой вышине, стекая к горизонту серой дымкой. Несколько желтых пятен горело на прежде сплошь золотой ткани покрова новобрачных на ложе. Все остальное было серым – светло-серым или темным.

Дарган лежал на свадебном ложе, но Лиин рядом не было. Свадьба? Она состоялась? Смутно, кусками, вспоминался вчерашний день – нерасцветшие вишневые деревья, заснувшие у подножия холма сыновья Тагана, ожившие мумии, их атака на скалу. Лиин, потерявшая накидку новобрачной, ее волосы, засыпанные вместо золотой пудры серым прахом. И – Дарган мог сказать теперь точно – тело его не познало сладость соития. На брачное ложе он опустился не в объятиях любимой женщины, а в когтях смертельной болезни.

Он провел ладонями по лицу. Ощущение было странным – кожа казалась прохладной и напоминала кожу перчатки или дорогого плаща. Дарган был одет, но вся одежда его сделалась мерзкой, вонючей, перепачкалась кровью. Его священный медальон из белого золота, обычно спрятанный под одеждой на груди, сейчас лежал поверх ткани. Даргану показалось, что медальон светится, и что свет этот отливает красновато-желтым. Он тронул медальон – тот был теплым, даже горячим. Испугавшись (неведомо чего), Дарган спешно укрыл медальон на груди, запахнул рубашку, затянул заскорузлые от крови шнурки колета у горла.

Нефритовый пояс, меч и кинжал лежали тут же рядом, под рукой.

– Лиин…

Никто не отозвался.

Дарган встал. Застегнул золотую пряжку пояса, прицепил меч. Пальцы слушались плохо – будто не свои.

Где-то за оградой вдруг принялся петь соловей, но после нескольких неуверенных трелей смолк.

Во дворе свадебный стол так и не накрыли для пиршества. Несколько выставленных тарелок были полны засохших лепестков.

Дарган поднялся по ступеням в дом. На широкой скамье с резной спинкой лежали друг подле друга мать и сестра. Дарган приблизился, коснулся плеча сестры. Потом матери. Женщины лежали уже окоченевшие. На губах умерших запеклась кровь. Кровь была на шелке одежд на груди, на лакированной поверхности скамьи и на полу. Перед смертью они кашляли кровью, как и Дарган. Их лица казались вылепленными из воска масками, но в застывших чертах не было покоя. Оскаленные в мучительных гримасах рты, сведенные на переносице брови. Как будто смерть не принесла избавления от мук, что они терпели в последние часы жизни.

– Я сплю! – закричал Дарган.– Духи предков, ответьте мне, подтвердите: я сплю!

Никто не отозвался. Никогда не бывало такого прежде. Наяву и в безумии кошмара всегда можно было получить ответ предков. Сколько раз в таком уже далеком детстве во сне голос умершего деда успокаивал маленького Даргана:

«Это всего лишь сон, малыш! Не бойся, прогони чудовище, ты сможешь!»

«Не бойся,– шептала бабушка.– Ш-ш-ш… я сейчас развею плохой сон, и тебе начнет сниться хороший…»

В болезнях, в бреду, они пророчили исцеление. Когда он плакал, наказанный за шалость, они обещали прощение. Они подсказывали ответы на вопросы, которые ставили мальчишку в тупик. Юноше они открывали глубины мудрости. Они сидели рядом с ним по праздникам, подсказывая, на каких тарелках лежат самые вкусные яства.

Но этим утром духи предков молчали.

Дарган произнес заклинание, концентрирующее магию, попытался собрать остатки волшебной защиты. Но ощутил лишь слабое дуновение. Сил прибавилось – но совсем чуть-чуть.

Где-то на окраине Тагении вдруг залаяла собака, но тут же лай ее перешел в протяжный визг и смолк.

Дарган огляделся. В открытые окна вливался утренний свежий воздух, легкий ветерок шуршал развешанными в проемах тканями и засохшими цветочными гирляндами. Дарган снял с подставки боевую гарду и боевую рукоять, разобрал меч и собрал вновь, превратив церемониальное оружие в боевое. Потом снял с деревянной стойки доспехи и надел, затянул шнурки. Обычно облачиться в доспехи воину помогал оруженосец или домашние. Но сейчас никого не было, и между нагрудником и одеждой осталось пустое пространство. Шлем он повесил на руку, ссыпав туда из шкатулки метательные стальные звезды.

– Лиин!

Нет ответа. Лишь ветер шелестел засохшими гирляндами…

Дарган вышел на улицу.

Здесь у самых ворот учтивости лежал их сосед – мужчина в самом расцвете сил, в руке он сжимал меч, как будто надеялся зарубить страшный мор блестящим клинком.

Ближе к дому на каменных ступенях – к порогу от ворот вели пять каменных ступеней,– недвижно застыли его домашние – женщины, дети, старики. Вся семья. Все мертвы. Малютка младенец покоился на руках матери. Умирая, они задыхались и, уже ничего не соображая от жара и боли, выползли на улицу в надежде, что прохладный ночной воздух облегчит их страдания. Дальше, там, где дорога сворачивала к саду Двадцати трех сосен, лежали, обнявшись, две девочки, Тиин и Таан, племянницы Тагана. Они должны были разбрасывать цветы на свадьбе Даргана. Умершие девочки лежали в белых шелковых платьях, которые сшила сестра Даргана для грядущей церемонии. На груди их платья были забрызганы засохшей кровью.

– Лиин! – Дарган двинулся в сторону пруда.

В воде, среди алых лотосов, плавали трупы. Впрочем, лотосы уже не были алыми, они стали серыми комьями пепла. Или Даргану даже алые лотосы теперь казались серыми? Несколько трупов лежали у самого берега, вцепившись руками в камни.

Дарган медленно шел, огибая пруд. Он искал Лиин и боялся, что найдет ее… Боялся? Значит, он все еще способен чувствовать и испытывать страх? Страх и любовь? Он не ведал, бьется ли его сердце, но ужас при мысли, что Лиин мертва, сжал все внутри ледяными когтями. Год назад она своим появлением преобразила весь мир. Неудивительно, что все сделалось серым и мертвым после ее ухода.

– Лиин…

Внезапно лежавший у самого берега мертвец поднял голову. Его распухшее в воде лицо запрокинулось к небу. Глаза были закрыты. Как прежде Дарган, он тоже не мог раскрыть глаз, посему поднял руку и приоткрыл веки. Вместо глаз светились мутные зеленоватые бельма. Мертвец стал выбираться из пруда, вода текла с его одежд, хлюпала в кожаных сапожках. Это был один из друзей Даргана – Моран… На не свершившейся свадебной церемонии он должен был сидеть по левую руку от жениха и подавать тому тарелки с яствами и бокалы с вином – так велел обычай, дабы в грядущей жизни всегда был человек, способный предоставить еду и питье в любой час дня и ночи.

– Моран…

Тот повернулся, бельма уставились на Даргана. Он видит?

– Пусть духи предков слышат тебя,– пробормотал Моран обычное приветствие.

– Пусть слышат,– отозвался Дарган.

Плавающий в центре пруда труп в этот момент дернулся и, загребая ладонями, поплыл к берегу. Дарган уже слышал повсюду шорох шагов – его друзья, родственники, поднявшись после смерти, шли кудато, как будто отчетливо слышали призывный зов.

Он и сам услышал – но чуть позже и смутно:

– Мортис-с зовет…

И двинулся вслед за Мораном.

Он не ведал, куда идет. Просто шел. Потому что надо было куда-то идти: оставаться в Тагении не было сил.

«Но я же не умер! Я не мог умереть! Я не видел предков, встречавших меня за чертой, я не видел зеленый туман другого мира. Была только тьма. Она и сейчас есть. Я ее чувствую…»

Ему хотелось крикнуть всем, что он еще жив, но он не мог разлепить губ. Что-то мешало.

Потом вдруг сообразил: живой среди мертвецов – это не достоинство, а недостаток.

Глава 7

Монах-казначей был маленьким узкоплечим человечком с лысой головой, поросшей редким черным пухом, с длинным красным носом и слезящимися глазками. Под истертой коричневой рясой остро выпирал огромный треугольный живот. При тщедушности всего тела это пузо под рясой казалось нелепым – как будто монах ради смеха засунул под одежду кочковатую старую подушку. Ренард едва удержался, чтоб не ткнуть монаха пальцем в живот, но не удержался от нелепого смешка.

– Что такого смешного? – спросил монах, отрываясь от пергаментного свитка и строго глядя на следопыта.

Таких свитков перед ним на столе лежали десятки вперемежку с ломаными гусиными перьями, и лишь подле самого монаха осталось немного свободного места – для его рук и бронзовой чернильницы в виде Паладина на крылатом коне. Сейчас маленький бронзовый Паладин был опрокинут, дабы открыть черное озерцо чернил в брюхе бронзового Пегаса.

– Задание дурацкое,– сказал Ренард и уставился в угол, где тьма прятала комья паутины и пыли.

Огромный зал даже в полдень был погружен в темноту – лишь узкие полосы света, как пробоины в день и тепло из мрака и ночи, лежали на каменном полу.

– А составлял его тот, кто понятия не имеет, что творится в наших землях после того, как проклятые вырвались из Преисподней.– Ренарду не было нужды лебезить перед этим типом и уж тем более ему врать.

– Твое дело не рассуждать, а выполнять приказ,– монах вновь уткнулся носом в свиток и принялся бубнить: – «Командование отрядом поручено рыцарю Нигелю. Ежели он будет тяжело ранен или убит, командование должно перейти к рыцарю Гоару. Следопыту принадлежит совещательный голос на совете рыцарей. Выбор пути от рассвета до заката целиком выбирает означенный следопыт Ренард, но пункт назначения выбирает командующий отрядом. Если рыцарь Гоар погибнет, то звание командира переходит к рыцарю Эмери, и в последнюю очередь к рыцарю Джастину. Копия сего задания вручается следопыту Ренарду для ознакомления».

«Как же эти крысы из императорской канцелярии любят расписать каждый шаг своих подчиненных»,– с тоской думал Ренард, глядя на склоненную голову монаха.

Можно вообразить, что, сидя за столом и вылавливая мух из бронзовой чернильницы, им удается рассчитать каждый шаг в приграничных землях. Но убеждать в чем-то этих магов чернильницы и гусиного пера – было делом безнадежным. Они придумывают задания, а ты, следопыт, изворачивайся, чтобы его выполнить. Потом, собравшись в своей пропахшей пылью зале, эта братия будет с умным видом рассуждать, какие мудрые они отдавали приказы, и как все продумали, и что без их советов никто бы не сумел одолеть страшного врага. Спору нет, в неприступных белоснежных башнях столицы сидят великие маги, но какое им дело до простых лучников и несчастных крестьян! Их куда больше занимают интриги императорского двора. Следопыт редко бывал в Фергале, но когда он входил в ворота столицы, то ему начинало казаться, что воздух настолько пропитан магией, что загустел и застревает в горле.

– Ты точно хорошо знаешь дорогу на Ниинорд? – спросил монах, закончив чтение.

Даже длиннющие инструкции монахов когда-нибудь да кончаются.

– Да уж знаю,– не слишком вежливо ответил Ренард.– Но я бы не стал пробираться в Ниинорд. Этот городишко нам попросту не удержать: проклятые сотрут его с лица земли за пару часов. Другое дело Норт – это сильная крепость – там и надо было собирать наших стрелков и беженцев.

– Тебя забыли спросить об этом, следопыт.– Монах растянул губы в улыбке.– Запомни, твое дело: показывать дорогу, а задание Нигеля – доставить монахиню Цесарею в означенный город.

Монах-казначей говорил о Цесарее так, будто ее не было в зале. Но она присутствовала, стояла у окна, у той половины, что была открыта, запрокинув голову и чуть подавшись вперед, будто пила солнечный свет.

– Скажу тебе по секрету, только тебе,– монах поманил следопыта пальцем, чтобы тот наклонился.– У монахини этой один дефект.

– Дефект? – Ренард невольно покосился не монахиню.– По мне так она красивая…

– Не о мордочке ее речь! – прошипел монах.– Дар у нее дефективный. Понимаешь? Если на поле боя начинает лекарить, то заживляет раны и своим, и чужим. Не отличает врагов от своих. Понимаешь, о чем я?

– Разве это дефект? – пожал плечами Ренард.– Пусть лечит раненых в госпиталях…

– Да что ж ты все советуешь! И откуда ты такой взялся!

– А вы, все такие умные, отчего не предсказали, что проклятые вылезут, как крысы, в наших землях? А? И что от Бетренбурга не останется камня на камне – в прямом смысле слова? А разве я не писал вам донесения, разве не говорил, что видел баронессу, и как эта тварь выжигает землю и сеет страх близ нашей крепости? – взъярился Ренард.– А? Или никто не получал сообщений?! Или их просто выкидывали вместе с гонцами за ворота Фергала?

Монах не ответил, сделал вид, что занят составлением очередной инструкции.

– Теперь там одна сплошная выжженная земля и развалины, а проклятые прут и прут дальше, и наши села и города горят, горят, горят…

Монах упорно молчал.

– Могу я переговорить с инквизитором? – внезапно сбавив тон, спросил Ренард.

– Нет. Твое дело – указывать дорогу. Тебе ясно? – Монах попытался изобразить что-то уж совершенно снисходительно-начальственное.

«Вот сука,– подумал Ренард.– Я всегда готов служить Империи! Но почему приходится при этом служить всякой мерзкой дряни?»

– Ясно. Да не совсем. Нужны деньги на припасы – сухари, уксус, сыр, копченые ребра, горох. Овес для лошадей. Кто выдаст? Старший ключник?

– Лишних припасов в замке нет,– объявил монах.

– Тогда деньги.

Монах сначала посерел, потом покраснел.

– Жители города обязаны снабжать армию по первому требованию… – выдохнул он, весь трясясь от праведного гнева.

– Без денег ничего забирать не буду. Деньги, да не зеленая медь, по краешку вся обкусанная, а полновесное золото или, на худой конец, серебро. Или езжай сам проводником – и следуй своей инструкции! – Голос Ренарда заледенел от ярости.

– Да тебя в подвалы инквизиции запрут!

– Отказ грабить свое же население – ересь?

Монах побагровел. Потом засунул руку в карман свой коричневой рясы, немного помедлил и, наконец, извлек заранее приготовленный кожаный мешочек. Не прояви Ренард настойчивости, сей мешочек так бы и остался в кармане монаха.

Следопыт буквально вырвал добычу из пухлых пальцев, растянул ремешок. Внутри было серебро – монет двадцать. Ну что ж, не так уж и плохо. На припасы должно хватить.

– Здесь распишись! – монах подтолкнул сшитую суровыми нитками книгу.– Получил двадцать пять серебреных «демосов» на нужды отряда.

– Двадцать пять? – Ренард высыпал серебро на стол и стал пересчитывать.

– Двадцать… – откашлявшись, сказал монах и ткнул пальцем в нужную строчку.

Ренард ссыпал двадцать монет назад в мешочек и расписался.

– Доволен? – Монах сопел от злости, будто отдал следопыту свои последние личные сбережения.

– Да что уж там! – махнул рукой следопыт.– Давай сюда твою поэму.

Монах открыл рот, чтобы одернуть наглеца, но ни одной подходящей фразы не нашлось. Посему рот захлопнул, свернул свиток с наставлениями и протянул Ренарду.

Следопыт сунул свиток за пояс. Ну что за дурацкое задание! Тащиться в полуразрушенный Ниинорд, когда огромная армия проклятых собирается в землях Империи неподалеку! Да, лучники и рыцари смело сражаются, но как им устоять против тех, кто не боится смерти и, пав в бою, снова возвращается в армию Бетрезена из Преисподней, получив новое тело?

Но приказ есть приказ, и в Империи,– которая сама, в общем-то, и есть одна сплошная армия, только тем и занятая, что постоянно молится и воюет,– приказы не обсуждают.

Монах закрыл чернильницу, сгреб свитки в кожаный футляр и потрусил из залы. Ренард слегка поклонился – получилось так, что поклонился он спине и заднице этого треклятого монаха. Цесарея даже не заметила ни спора из-за денег, ни ухода казначея.

Монахиня-то она монахиня, но при этом совсем девочка, бледное лицо кажется прозрачным из-за темного убора и парчового платка, плотно обхватившего тонкую шею. И платье на ней длинное, до полу – в таком неудобно сидеть верхом на лошади, и уж тем более карабкаться по каменистой тропе где-нибудь в приграничье. Но монахиням не положено иное платье, хотя все же в дорогу можно и переодеться…

Ренард зачем-то вытащил свиток из-за пояса и вновь пробежал глазами начало инструкции:

«Приказываю отвезти монахиню Цесарею в Ниинорд…»

Ну что ж, раз приказано довезти и оставить в этом самом Ниинорде, будто кинуть в пасть демонам, значит, будет сделано.

Мерзкие нынче наступили времена. Немногие купцы, что вернулись из Алкмаара, доносили, что там бушует эпидемия чумы. Все порты на имперском берегу Горгового моря уже закрыли, и прибывших посадили на карантин. Товары сожгли вместе с одеждой, а корабли окуривали дымом можжевельника и чистили потоками сильнейшей магии. На счастье, чума так и осталась в алкмаарских землях. Да, эту беду пока удалось отвести, а вот что делать с проклятыми – никто, похоже, не ведал. Когда расселась земля, и из адского пламени вылезли огромные демоны, дыша огнем, все будто обезумели от страха. Одни бежали, куда глаза глядят, другие в ужасе преклоняли колена перед проклятыми. Каждому вновь обращенному демоны выжигали пентаграмму на лбу, после чего, потеряв остатки воли, одержимые готовы были без звука умереть по приказу Бетрезена.

Ренарду довелось сражаться с одержимыми – они были плохими вояками, но брали числом, ни минуты не колеблясь, кидались на клинки и копья голой грудью.

«А ведь это все наши, наши»,– гнал Ренард мысль, причиняющую почти физическую боль.

Уничтожив Бетренбург, проклятые двинулись не на столицу Империи, как все ожидали, а на северо-восток. Зачем? Неведомо. Ясно было одно – их гонит туда воля Падшего. И движутся они то ли в земли гномов, то ли эльфов, сжигая при этом города и села Империи. Умники в столице предлагали вообще не оказывать сопротивления – отступить, сберечь армию и поглядеть, что будет. Отдельные следопыты, такие как Ренард, пытались увести беззащитных жителей с пути проклятой армии. Две деревни удалось спасти, три были сожжены дотла.

Ниинорд был захвачен легионами проклятых, разграблен, сожжен, а потом внезапно оставлен армией Бетрезена. Отступавшие разрозненные отряды Империи снова заняли развалины и даже кое-как смогли подреставрировать стены и закрепиться в полуразрушенном городке. В крепость теперь стекались уцелевшие беженцы с близлежащих земель, туда же свозили раненых, а их было много, очень много, и они умирали десятками каждый день. Им в самом деле нужна была монахиня, способная магией излечивать раны. Нелепость и безвыходность всегда соседствуют на войне. Хорошо бы найти такого мага, который сумел бы предусмотреть все ошибки и промахи подчиненных. Но с провидцами дела пока обстоят туго, а потому, потеряв отличную крепость Бетренбург, солдаты Империи должны оборонять ни на что не годный Ниинорд.

– Ты хоть лечить умеешь? – спросил Ренард у девчонки, вновь пряча свиток с приказом за пояс.

– Умею.– Голос ее зазвенел, будто колокольчик.

– У меня тут язва.

Он наклонился, сдернул грязный платок и продемонстрировал серую шею, на которой ближе к правому уху цвел алый фурункул, крошечный гнойный вулкан.

– Сядь, пожалуйста, достойный воин, тебе будет удобнее.– Цесарея указала на деревянное кресло у окна.

Одна створка рамы была открыта, и солнечный свет падал ярким платком на каменный пол, вторая половина оставалась затворенной, и лучи, проникая сквозь зеленые и красные стекла тяжелого свинцового переплета, ложились на пол цветным узором.

Ренард передвинул кресло и сел так, чтобы целиком оказаться в потоке солнечного света. Девушка склонилась над ним. Он ощутил, как ее дыхание слегка щекочет кожу.

– Наклонись, достойный, закрой глаза и не двигайся,– попросила она.

Замерла. Развела руки. Едва слышный шепот прошелестел ропотом свежей листвы.

Он повиновался, свесил голову, замер.

Монахиня взывала к Всевышнему, пусть изольет свою милость в ее раскрытые ладони, пусть наделит силой исцеления. Ну надо же! Беспокоить Всевышнего из-за какого-то фурункула! А впрочем, почему Всевышнего лично? У него там наверняка определенный запас магической милости и в подчинении расторопные ангелы, те самые, что так вовремя подставили Бетрезена – вот они и изливают в ладони монахинь и магов потоки полученной от Всеотца великой силы – надо только, чтобы шепот был достаточно горяч, а о чем попросят, неважно в принципе. Фурункул равен пронзенному сердцу.

А потом мыслей не стало – почудилось Ренарду, что он уже не в мрачной зале укрепленного замка, а на берегу реки в теплый солнечный день, лежит на песке и солнечный лучи согревают кожу…

– Ну, вот и все,– долетел до него голос Цесареи.

Ренард открыл глаза. Девушка стояла чуть поодаль, глядя в пол – на узор красно-зеленых пятен, будто пыталась что-то особенное разглядеть в игре света. Сейчас она показалась Ренарду еще более бледной, чем прежде. В имперских землях монахи каждый год обыскивают крестьянские лачуги да дома обедневших сквайров, ищут младенцев, наделенных магической силой, а отыскав, забирают у родителей, оставив взамен кусок пергамента с благодарственной записью самого Великого инквизитора. Клочок пергамента – вот и все, что остается у родителей вместо ребенка.

Ренард поднес руку к шее. Там, где все предыдущие дни бугрился мучивший его фурункул, не обнаружилось ничего кроме едва ощутимого под пальцами шрамика. А, главное, больше не было боли.

– Отличная работа, нет, правда, отличная! – восхищенно проговорил Ренард.– Однажды мне пронзили руку стрелой, другой раз я получил мечом по башке – правда, плашмя. В третий раз… ну про третий раз лучше не рассказывать юной девице. Так вот, те три раны не идут ни в какое сравнение с треклятым фурункулом.

– В третий раз тебе попали стрелой в ягодицу,– сказала Цесарея без тени улыбки.

– Ну да, было такое дело,– хмыкнув, подтвердил следопыт.– Очень неприятная рана, даже подлеченная служкой,– придешь в таверну и стоишь как идиот у стены, ешь бобовую похлебку стоя и делаешь вид, что тебе до зарезу надо глядеть на улицу. Но с фурункулом, с этой дрянью, еще хуже. Сколько раз я желал, чтобы эта гадость вскочила на языке Бетрезена.

– Не поминай имя Падшего! – в ужасе воскликнула Цесарея и отступила в тень.

– Да что плохого, если у повелителя Преисподней вскочит фурункул на языке? Ладно, ладно, не буду при тебе больше ничего такого говорить.

Он направился к двери, но, прежде чем уйти, оглянулся.

Девушка по-прежнему стояла, не двигаясь, а красные и зеленые пятна света лежали на подоле ее тяжелого платья-доспеха.

«Интересно, как она в этих ужасных тряпках поедет верхом на лошади? – подумал следопыт.– Надо будет выбрать ей хорошего скакуна, привыкшего таскать на хребте рыцаря в полном вооружении».

* * *

Ренард вышел из замка на городскую площадь. Отсюда паутиной разбегались во все стороны десятки узких переулков.

Когда подъезжаешь к Леонидии, ее белые стены под голубой черепицей издалека кажутся несказанно красивыми. Другое дело вблизи – побелка серая, местами штукатурка обвалилась, обнажив потемневшую от времени кладку, а черепичные крыши поросли мхом. По краям крыш черепица вообще разбилась, кажется изглоданной неведомым чудовищем, а синие ее осколки мелькают там и здесь в грязи на улицах, будто частички грустного осеннего неба. В этой грязи роются куры и валяются в лужах свиньи. Вернее, рылись и валялись. Теперь, когда каждый день в городе появляются беженцы и солдаты, всю уцелевшую скотину держат под замком. Отчаявшиеся горожане прячут все – припасы, одежду, металлическую посуду, деньги, белье, девчонок, чтоб не приглянулись солдатне, мальчишек, чтоб не умыкнули в поредевший в боях отряд. Но все усилия напрасны – добро находят и отбирают, девчонок раскладывают прямо в родительской спальне, а безусым пацанам выдают форму да луки и отправляют в бой.

Леонидия – типичный маленький городишко, который война навсегда может стереть с карты Невендаара, и никто не узнает даже, где именно он находился.

Мимо проехала телега, запряженная рыжим мерином – плотный запах конского пота, смешанный с запахом навоза, шибанул в нос. Лошадь вел под уздцы парень в нелепой войлочной шапке. На телеге везли какой-то жалкий скарб, и ехали, сгрудившись вокруг двух женщин, дети. За телегой, опираясь на суковатую палку, шагал старик в желтой рубахе. Штаны его, доходившие до колен, превратились в лохмотья, а босые ноги покрылись черной коростой грязи.

– Откуда? – окликнул старика Ренард.

– А зачем тебе? – отозвался тот, подозрительно уставившись на лохматого парня в рыжем камзоле, с кожаной, украшенной медными бляхами перевязью, на которой висел тяжелый меч, а из-за спины выглядывало оперение многочисленных стрел, плотно набитых в большущий колчан. Разумеется, старик узнал по экипировке следопыта, но от этого не сделался более приветливым.

– Ищу подходящую дорогу на Ниинорд,– уточнил Ренард.

– Зачем?

– Помощь должен доставить нашим.

– Мы с берегов Луциана,– нехотя сообщил старик.

– Далековато шли. Почему не в Ниинорд?

Старик посмотрел на него, как на деревенского дурачка.

Ничего не ответил, только сплюнул – плевать старику было удобно: спереди не хватало трех зубов. Следопыт улыбнулся: иногда приятно, когда твои слова подтверждаются, даже вот так, плевком.

* * *

На деревянной вывеске, что болталась на медных цепях, изображен был толстый монах с кружкой в руке. Монах на вывеске был вылитый казначей – такое же остро выпирающее пузо, такие же обвисшие щеки и лысая голова. Вывеска не вдохновляла, но иной таверны в Леонидии не было, и Ренард вошел.

Оказалось, заведение довольно приличное – дубовые столы и стулья, каменный только что вымытый пол слегка парил. Под потолком – бронзовый светильник, в дневное время погашенный, но оплывшие накануне свечи уже заменены новыми – из белого воска. Окна, выходящие во двор, открыты, и кусты цветущего жасмина заслоняют неприглядные кирпичные стены конюшни.

Ренард сел у окна, заказал жареного цыпленка и бутылку вина. Потом достал из сумки старую, еще отцовскую карту, нарисованную на большом куске мягкой кожи, и развернул на дубовой столешнице. Но даже яркий солнечный свет не помогал точно разглядеть изрядно полинялые надписи. Впрочем, разглядывать было особенно нечего. Ренард и так знал, что дорога предстоит самая что ни есть путаная, придется следопыту изворачиваться ужом, чтобы протащить за собой весь отряд к этому самому Ниинорду.

Рыцарей, что должны были сопровождать Цесарею, он уже видел. Отряд безусых юнцов, бывших сквайров, которым всем чохом пожаловали рыцарское звание, наскоро проведя посвятительный обряд. Если и коснулась их магия, то совсем чуть-чуть, не проникнув в сердце и не добавив сил. Скорее всего, никто из рыцарей еще не принимал участия в серьезном бою, разве что дрались как петухи друг с другом на тупых макетах. Да, по нынешним временам любого сквайра готовы сделать рыцарем, чтобы он как можно быстрее умер во славу Империи.

Один Нигель, глава отряда, побывал в серьезной битве. Следопыт лично был тому свидетелем.

Ренард помнил, как Нигель гнал лучников и крестьянских парней, вооруженных вилами и самодельными мечами, на болотистое поле возле крошечной деревушки, названия которой следопыт так и не узнал. Как не узнал, откуда близ этой задрипанной деревушки взялся разлом, ведущий в Преисподнюю. Разлом, в котором благополучно исчез целый лес, а вот замок местного сеньора вместе с самим сеньором, его семьей, священником и служками, уцелел.

– Остановим проклятых! – орал Нигель, потрясая мечом.– Остановим проклятых или умрем.

Они и умерли там все на этом поле. Ренард долго еще был уверен, что Нигель пал вместе с остальными. Но нет, этот горлопан как-то сумел ускользнуть и вырваться из кровавой каши, которую сам же и заварил. Почти все погибли, а Нигель уцелел.

Ренард спорил с этим дурнем до хрипоты, предлагал не принимать бой на открытом поле, а запереться в замке, а потом, если сильно припечет, ускользнуть под покровом темноты по тайной тропе, хорошо известной следопыту. Но Нигель потащил бойцов в открытое поле. В замке остались лишь женщины и дети, раненые да старики, ну и вся эта братия в рясах вместе с сеньором. Ренарду, можно сказать, повезло – в самом начале боя он получил как раз ту стыдную рану стрелой в ягодицу. От своего стрелка, к слову. Рану на ягодице служка кое-как если не залечил, то закрыл своей магией. Но к тому времени как Ренард и два десятка раненых оклемались в замке, на поле боя всё было уже кончено. Вернее, и самого поля уже не было как такового, на его месте чернела покрытая пеплом пустошь. Проклятые истребили солдат Нигеля и подступали к замку. Ренард собрал тех, кто решил уйти (а захотели практически все, кроме спятившего священника) и вывел их тайной тропой через болота. Человек пять канули в топи, несколько детей и женщин отстали, и, какова их судьба, Ренард старался не думать. Но остальных он вывел к своим.

Говорят, великим магам Империи стоит сделать незначительный жест, и огромное вражеское войско падет на поле битвы. Возможно, так и случается иногда, но великим магам Империи нет дела до простых крестьян и ремесленников. Да, по большому счету, и до простых лучников им тоже дела нет. Только легионы проклятых – совсем не те враги, кого можно уложить в землю одним приказом. Они вырываются из Преисподней то в одном месте, то в другом, а самые сильные маги Империи засели в Фергале и наружу носа не кажут. Ну да, главное, чтобы столица не пала – на все остальное плевать.

«Ладно, ладно, не твоего ума дела, как оборонять Империю,– одернул сам себя Ренард.– Да если б и знал, никто не спросит. Твоя задача – проводить монахиню в Ниинорд и не словить при этом еще одну стрелу в задницу. Задача, к слову сказать, непростая, придумать, как спасти Империю – и то проще. В самом деле – чего уж сложного? Договориться с гномами, которые всегда были нашими союзниками, да запихать проклятых обратно в их Преисподнюю, пока сам Бетрезен, тупой наш создатель, не вылез из какой-нибудь слишком широкой щели».

Ренард вздохнул, подлил себе в кружку еще вина. Опрокинул залпом. Вино было кислое, с осадком.

Итак, рыцари – одни мальчишки под командой упертого дурня. Лучники собрались мало лучше – отряд, отступивший с юга, жалкая кучка новобранцев, принесшая с собой панический страх, и никакой магией не вытравить этот след на их жалких сердцах.

Судя по тому, как легко легионы проклятых смяли регулярные войска Империи и захватили крепости, они вот-вот должны были уже очутиться здесь, в Леонидии, и тут же двинуться дальше. То, что их до сих пор не было под стенами города, оставалось для Ренарда загадкой.

Что их остановило? Тайная сила магов Императора? Тогда почему Император не приказал заняться магией раньше и спасти Бетренбург и людей? Пока что маги Империи благополучно пасовали перед яростью легионов. Ладно, ладно, будем считать, что они все это время копят силы для решающего сокрушительного удара. Но никакого удара пока не последовало – никто о подобном не слышал. Так что или кто встал тогда у проклятых на пути?

Дверь распахнулась с грохотом – будто сам адский паладин ворвался в таверну. Но на пороге стоял белокурый мальчишка в нелепой, не по размеру, броне. Наверняка с утра напялил доспехи, которые ему недавно пожаловали. Древний хлам, к слову.

– А, Ренард! – грохоча железом, парнишка ринулся к столу следопыта. Вблизи парень выглядел еще моложе – безусое лицо, чуть вздернутый нос, детские пухлые губы и какое-то восторженно-щенячье выражение серых глаз. Лет шестнадцать, не больше. Он все время отбрасывал назад лезущие в лицо длинные волосы.– Я так и думал, что ты здесь.

Он уселся, заскрежетав поножами по деревяшке стула, и какая-то железяка, плохо прикрепленная, со звоном упала на каменный пол.

Парень попытался ее подобрать, но не получилось нагнуться. Проходившая мимо румяная служанка улыбнулась, дерзко сверкнув белыми зубками, наклонилась и подобрала детальку.

Юнец залился краской и, чтобы скрыть смущение, решил хлопнуть служанку по пышному заду, но промахнулся, угодил наручем по глиняному кувшину, тот дзинькнул и развалился ровно пополам, облив подол юбки все тем же кислым мутным вином. Если б не доспехи, парень наверняка бы спрятался под стол от стыда. Служанка рассмеялась, покачала головой, потом спросила:

– Кто будет платить?

– Я заплачу,– ответил Ренард.– А парню принеси воды.

– Я рыцарь Джастин! – гордо объявил юнец.

Служанка вновь прыснула и убежала, грозный рык хозяина призвал ее на кухню.

– Где остальные? – спросил следопыт.– Я же сказал вам всем, что буду в таверне. Чтоб подошли сюда. Поесть надо да провизией затариться, я уже сговорился с хозяином, чтоб приготовил нам все, что понадобится, в дорогу.

– А рынок? – Джастин из кожи вон лез, чтоб изобразить из себя бывалого воина.

– На рынке сейчас всякую дрянь продают. Если хочешь отравиться – пожалуйста, топай на рынок. Возможно, тебе повезет, и монахиня сможет тебя излечить.

– Монахиня? – Джастин аж подпрыгнул.– Ты ее видел? Она сильная? У меня сестра в монахинях. Тоже Цесарея зовут. Может,– это моя сестра?

– Наверняка сильная – мне фурункул с шеи свела. И, вполне возможно, что сестра. Вы с нею похожи.

– О, нет, при чем здесь фурункул! – Джастин оскорбился до глубины души.– Я говорю о подлинной, высшей силе. Говорят, монахиня может залечить пронзенное стрелой сердце, если Всевышний откликнется на ее призыв.

– Ну да, если это стрела, пущенная богом любви.

– Следопыт! – гневно изогнул бровь Джастин.– Дурные речи не должны касаться монахини! Ты отнимаешь ее силу.

– Ничего я ни у кого не отнимаю. А монахиня не может лечить тяжелые раны – она своей магией касается всех понемногу. Чем задавать дурацкие вопросы, лучше закажи цыпленка, вина не проси – нам хватит одной бутылки на двоих. И не забудь вечером проверить – наполнены ли сумки копченой олениной и сухарями.

– Разве у нас не будет вьючных лошадей со всеми припасами?

– Если ты лично не позаботишься о припасах, то не будет.

Ренард свернул карту, спрятал за пазуху и принялся за еду.

Джастину ничего не оставалось, как последовать его примеру,– пухленькая служанка принесла, как было приказано, курицу, а вместо воды – кувшин доброго эля. Сразу видно, что Джастин тронул ее сердце.

– Тебе доводилось сражаться с проклятыми? – поинтересовался Ренард, глядя, как парень раздирает на части цыпленка, причем кусочки мяса и кожи сыплются в просвет между кожаной курткой и наручами.

– Да, я… – Джастин залился краской.– Я дрался.

Юный рыцарь замолк и еще больше покраснел.

«Не имеет значения»,– хотел сказать Ренард, но счел за лучшее промолчать.

Ему уже сделалось ясно, что жалкий отряд сопровождения Цесареи набирался вовсе не для того, чтобы биться с легионами проклятых. Эти юноши и кучка лучников должны были охранять монахиню на дорогах Империи от своих, на большее бравые вояки были не способны.

И в прежние года, куда более спокойные, имперские дороги не славились своей безопасностью. Паломники и разбойники, два бедствия, с которыми не мог сладить ни один Император, поджидали путников за любым поворотом тропинки. Считалось, что хотя бы раз в жизни каждый житель должен побывать в сердце Империи и припасть к святыням Фергала, чтобы вдохнуть новую веру во Всевышнего в свое сердце. Но не только жаждущие укрепить веру путешествовали по дорогам: преступники всех мастей, убийцы, грабители, насильники заковывались в цепи, на них надевали ошейники скорби, скрепленные магией, и осужденные отправлялись в Фергал, дабы предстать пред очами Великого инквизитора, который с помощью магии снимал с преступников прегрешения. Так что эта разнородная толпа, одетая в рубища, зачастую босая, с посохами и сумками для подаяний шлялась по дорогам, и далеко не всегда направлялись они в столицу Империи. Каждый преступник имел при себе послание местного священника к Великому инквизитору. Этот клочок пергамента служил своеобразным пропуском не только от одного города к другому, но и на двор паломников, где всех, жаждущих поклониться святыням, поили, кормили и укладывали спать. Многие путники так никогда и не добирались до столицы: одни умудрялись путешествовать из города в город, от одного двора паломников к другому. Одни преступники с помощью магов-отщепенцев сбрасывали докучливые ошейники, чтобы присоединиться к банде грабителей. Другие все же добирались до столицы в обществе благочестивых девиц, которым после долгого путешествия была одна дорога – в жалкую каморку борделя. Сняв с шеи тяжкий груз, тяжкий в прямом смысле и переносном, прощенные возвращались назад, чтобы спустя месяц-другой вновь отправиться в путь за очередным отпущением грехов. Искушенные, они уже отлично знали все ловушки предстоящего пути, все возможные ухищрения и все доступные блага.

Разумеется, никто не мог позволить, чтобы в обществе подобных личностей путешествовала Цесарея, а выбранного эскорта было вполне достаточно, чтобы шугануть два десятка «жаждущих прощения» негодяев. Но что делать с демонами, если они появятся на пути, Ренард понятия не имел.

– Это правда, что проклятых нельзя убить? – спросил Джастин, довольно быстро расправившись с цыпленком.

– Одержимых убить нетрудно, берсерков – сложнее, а вот темного паладина или рыцаря ада, боюсь, тебе не одолеть,– заметил Ренард.– А с демоном лучше вообще не связываться. Им неведом страх смерти. Каждая проклятая душа возвращается в Преисподнюю, где вновь обретает плоть, и с каждой смертью демон становится только сильнее.

– Что же с ними делать?

– Запереть под землей, завалить все разломы и запечатать с помощью магии. Только это не наша забота. Все равно нам это не по зубам. Пусть об этом думают там,– следопыт ткнул пальцем в небо, но было неясно, кого он в данный момент имеет в виду – самого Всевышнего или правителей Империи.

Дверь распахнулась, и в таверну вошел человек в грязной одежде, весь черный от грязи или от копоти, от чего именно, Ренард не сумел разобрать. Тряпка, которой новый посетитель обмотал голову, тоже была почти черной. Только белки глаз сверкали на грязном лице, да еще зубы, когда он крикнул обычное:

– Хвала Всевышнему!

– Хвала,– нестройно отозвались сидевшие в таверне.

– Это трубочист? – спросил Джастин.

Ренард не ответил.

Человек снял с головы заскорузлую тряпку, обнажил желтовато-белый лоб с багровой, только-только начавшей подживать раной.

Трубочист, который не был трубочистом, шагнул к столу Ренарда, схватил кружку Джастина с элем и опрокинул залпом.

– Проклятые? – поинтересовался Ренард.

– Мертвецы.– Черный человек говорил достаточно громко, и все в таверне застыли.

– Кто? – переспросил Ренард.

Человек сбросил на стул грязный плащ, остался в кожаном камзоле и грязной рубахе, но все же с трудом можно было различить ее цвет – рубаха была зеленой. Вошедший числился в армии следопытом, как и Ренард.

– Ожившие мертвецы. Они саранчой лезут из Алкмаара. Пересекли нашу границу западнее Фальген Хейма и катятся на север, уничтожая все на пути.

– Но в Алкмааре чума,– напомнил Ренард.

– Была. А теперь – вот эти… мертвяки… – следопыт схватил бутылку, глотнул из горла.– Теперь все умершие встали и прут на нас. Нежить! Ты бы их видел. Просто мертвяки, настырные вампиры, личи, рыцари…

– О, Всевышний,– прошептал Джастин. Он хотел спросить, кто такой лич, но боялся показаться наивным сосунком.

– Рыцари? – переспросил следопыт.

– Рыцари смерти. У них летающие кони с огромными костяными бивнями. Вокруг копыт – огонь пыхает.

– Впечатляет! – Джастин постарался изобразить закаленного в боях воина.

– Обосрешься, когда увидишь в первый раз,– предрек «трубочист».– Да и во второй раз мало легче. Я переправлялся через залив на одном из кораблей нежити с черными парусами. Так что насмотрелся на этих тварей. Ну и еще на многое другое.

– Куда они движутся? – повторил свой вопрос Ренард.

– Надеюсь, что к гномам. Иначе нам конец. А так…

– А так?

– Конец гномам.

Пошатываясь, чернолицый направился к стойке, не заплатив, взял еще бутылку вина, и вернулся к столу Ренарда. Уселся без приглашения, хлебнул вино прямо из горла бутылки.

– Кто такой лич? – спросил Джастин.

– Бывший некромант, который хорошо послужил Мортис. Такой вот городок, как Леонидия, сожжет огнем и не поперхнется.

– А мертвецов как убивать? – Джастин попытался выпить эль из своей кружки, и не сразу понял, что чернолицый уже осушил ее до дна.

– Проще простого. Рубишь на куски, и они лежат. Главное, чтобы тебя самого не разрубили.

«Трубочист» допил вино, накинул на плечи грязный плащ и вышел, пошатываясь.

С минуту все молчали. Потом Ренард поднялся и подошел к стойке.

– Бутылку алкмаарского,– бросил трактирщику серебряную монету.– Покрепче.

– А за него кто заплатит? – трактирщик покосился на дверь.

– Всевышний.

Ренард вернулся к столу и наполнил кружки до краев – себе и Джастину.

– Пей, больше алкмаарского вина не будет. А я его так любил! Ммм… Букет отменный и послевкусие… – рука следопыта дрогнула.

Служанка вновь вернулась, принесла буханку румяного душистого, еще горячего хлеба и подмигнула юному рыцарю.

– Я, пожалуй, загляну в кладовую, посмотрю, что можно взять с собой… договорюсь… – пробормотал Джастин, не отрывая взгляда от темной юбки, что так аппетитно топорщилась на пухлых ягодицах.

– Валяй,– буркнул Ренард и протянул мальчишке зеленый треугольный камень на цепочке.

– Что это?

– Амулет от дурной болезни. А то Цесарее придется тратить свою магию на твои совсем не героические болячки.

Джастин залился краской – до закатного багрянца.

– Иди, иди,– несильно пихнул его в плечо Ренард.– Помирать всегда легче, когда знаешь, что такое очень быстрый трах на мешках с мукой.

Джастин покраснел еще больше, хотя это казалось невозможным.

– А что… камень точно поможет? – пробормотал он.

– Конечно! Я отдал за него пять золотых. Да ты не волнуйся, если не поможет, я с жулика, что мне его всучил, шкуру спущу.

* * *

Служанка отвела Джастина не в кладовую на мешки, а в маленькую комнатенку под крышей – практически всю занятую старой кроватью с пухлой периной. В момент любовных игр кровать скрипела на все голоса, а из перины белым, почти магическим облачком поднимался нежный гагачий пух, который привозят торговцы с северного побережья материка, что лежит за островом Гигантов.

Все кончилось быстро, быстрее, чем хотелось Джастину. На прощание ему был дарован поцелуй, да еще пару глотков выдержанного сладкого вина из темной бутыли, которую служанка стащила из хозяйского погреба и к которой время от времени прикладывалась сама, но и для кавалеров не жалела.

В крошечной комнатенке Джастин не сумел облачиться снова в доспехи, надел лишь штаны да кожаную куртку, сгреб железо в подаренный щедрой возлюбленной мешок, и, перекинув свой громыхающий груз через плечо, спустился на первый этаж по шаткой лестнице. Хозяин вручил ему еще один мешок – с припасами, и выпроводил на улицу.

Ночь давно наступила, две луны висели над шпилем донжона, заливая все вокруг серебряным светом. Говорят, в такой час объятия возлюбленной самые сладкие, а зачатые дети радуют своих родителей всегда и во всем.

Вот только Джастина наверняка зачали совсем в другой момент.

Угнездив мешок с громыхающим железом на плече, юный рыцарь потащился в казарму. Грядущий поход его не вдохновлял. Мечтал Джастин о какой-нибудь большой битве, где сойдутся имперские рыцари с легионами проклятых, и он, Джастин, лично прорвется сквозь ряды одержимых и берсерков, чтобы пронзить мечом самого Великого герцога Преисподней. В мечтах Джастин видел себя восседающим на крылатом коне, совсем позабыв, что он – всего лишь новоиспеченный рыцарь, а не паладин Империи, как его старший брат Дайред.

Подойдя к казарме и остановившись, так что грохот железа в мешке больше не заглушал других звуков на сотню шагов в округе, Джастин услышал стук костяшек пальцев по корпусу лютни и приятный голос Эмери, который выводил:

Смерть здесь повсюду, в воздухе, в воде,

Клубится черный прах, горят леса и села,

В губительном и черном мастерстве

Богиня жизни стала невеселой…

Громкий удар костяшек. Жалобное «ох» корпуса лютни.

Голос Эмери смолк.

– Как-то не очень,– раздался голос рыцаря Гоара. Гоар успел побывать в настоящем сражении, был ранен и в только что созданном отряде считался бывалым бойцом.– Насколько я знаю, она стала безмясой и злобной.

– По рифме должно быть невеселой, ничего другого не придумать,– отозвался Эмери.

Джастин поднял мешок, но тут ветхая ткань лопнула, и все железо с грохотом раскатилось у дверей казармы.

Дверь распахнулась, в проеме, обведенный красноватым контуром от света сальной свечи, возник Гоар.

– Кто здесь? – взревел рыцарь, поднимая меч, чтобы разить.

– Я, Джастин… – Мальчишка прикрылся от удара первым, что попалось под руку. Попался понож.

– Нашел… – завопил Эмери за спиной Гоара.

– Что нашел? – не понял тот, но, спрашивая, не обернулся и не опустил меча. Бывалый.

– Вот, слушай…

В губительном и черном колдовстве

Жизнь сделалась уделом невеселым… —

продекламировал Эмери нараспев.

Гоар фыркнул и, наконец, опустил меч. Даже немного посторонился, открывая будущему товарищу доступ в казарму.

– Совсем невеселым,– согласился Джастин, затаскивая внутрь разрозненные части амуниции и мешок с припасами.

Глава 8

Семья Джастина обеднела еще в предыдущем поколении, отец служил императору, да ничего не выслужил, как ушел бедняком в казарму, так и вернулся без гроша домой, но не в замок, который теперь принадлежал новому сеньору, а в крошечный домишко, что прикорнул на краю леса. И только грубо намалеванный на деревянной доске герб говорил о том, что обитатели этой лачуги знатны и прослеживают свой род аж до двенадцатого колена. Жена не принесла в дом приданого, зато родила мужу двенадцать детей, шестеро из них умерли в младенчестве, а седьмую, Цесарею, забрали монахи, обнаружив у девочки магический дар. Благодарственный пергамент отец вставил в рамку из коры и засохших дубовых листьев, да прибил сию рамку над очагом – малое утешение за утрату дитяти. Оставшиеся пятеро, едва подросли, принялись работать в поле. Собранного едва хватало, чтобы прокормиться. И все же семья Джастина была счастливее крестьянских – с них, эсквайров, не брали десятину монахи, и на содержание армии они не вносили налог, оплачивая сию подать кровью. Скудный урожай помогал продержаться до весны. Мальчишек, как только они подросли, отец определил к монаху в ближайший замок учиться грамоте. Владеть сыновей мечом и копьем старый рыцарь натаскивал сам.

Первым из дома, разумеется, уехал старший сын. Спустя год Дайред прислал письмо – первое и единственное – с рассказом о сладкой жизни в столице. Брат писал, что уже произведен в рыцари, и просил прислать фамильные доспехи. Отец сам вскарабкался на старую клячу, погрузил на мула украшенную гербом кирасу и прочие стальные штуковины числом аж сорок две, щит и меч, и повез старшему сыну в столицу.

– Фергал! – повторяли как заклинание юные сквайры, ожидая возвращения отца.

Тот вернулся через три месяца, мрачный и молчаливый, и повесил на стену еще одну грамоту в корявой рамке. Украсил дубовыми ветвями так, что было не разобрать строк. Шурша, осыпались на пол листья, открывая причудливо выведенные буквы.

Когда наконец смысл мудреных строк дошел до братьев, средний отправился в путь. Ушел в столицу пешком, ибо старая кляча нужна была в жалком хозяйстве.

От среднего, Белгала, не было писем, но это ничуть не охладило пыл Джастина. Он никак не мог дождаться, когда подойдет его возраст служить.

Едва Джасу стукнуло пятнадцать, как он, встав на колени под благословление отца, надел себе на шею отцовский амулет. Снабженный в дорогу лишь мешком с провизией да старым зазубренным клинком, он примкнул к отряду владетельного сеньора, что двигался неспешно по дороге в столицу. По пути им довелось отбиться от шайки разбойников, потом самим ограбить какой-то торговый караван, ночевали вместе с паломниками на дворе монастыря, где у Джастина украли амулет. Потом какая-то странница лет пятидесяти ночью разбудила его и потребовала «ей послужить», Джастин поначалу не понял, о чем речь, а когда сообразил, удрал, заперся в молельной, там и проспал до утра.

Так, постепенно узнавая все прелести путешествия по дорогам Империи, Джастин прибыл в столицу.

Дрожь охватила его, когда проезжал он под аркой ворот, украшенными охранными знаками самого архангела Мизраэля.

В столице его посвятили в рыцари и занесли в списки. Странные то были списки – длинный, почти бесконечный свиток, и много, много имен. И через одно, а то и чаще, напротив имени чернел восьмиконечный крест.

В Фергале Джастин искал среднего брата, да не нашел. В военной канцелярии долго сверяли списки, просили прийти завтра, потом опять завтра, и, наконец, спустя пять дней выдали груду стальных проржавевших доспехов – Джастин узнал их по истертой позолоте герба, по знакомой вмятине на наплечнике. Но была еще одна вмятина, глубокая ямина на кирасе как раз напротив сердца. Вместе с доспехами писец пытался всучить Джастину кусок пергамента со знакомой надписью (только имя другое, хотя не менее любимое). Джастин отказался, велел отправить пергамент отцу. Хотел и сам написать – да только что напишешь? Не отпускай младшеньких из дома? Так отец и не отпустит мелких – братишка от рождения хром, к военной службе не пригоден, а сестренку давно просватали за соседа. Так и не написал Джастин домой ни строчки.

Он отчистил доспехи от крови и ржавчины, заплатил две серебряные монеты за то, чтобы кирасу выправили, а потом Джаса произвели в рыцари и велели готовиться к отправке к Леонидию вместе с другим новоиспеченным рыцарем Эмери.

После полудня, надев кирасу поверх старой кожаной куртки и перепоясавшись мечом, Джастин вышел прогуляться по столичным улицам. Вот он я, смотрите, рыцарь Джастин… Никогда прежде Джастин не видел такой нарядной толпы – женщин в шелке и бархате, мужчин в суконных мантиях, отороченных мехом. Повсюду были лавки, грубо намалеванные вывески таверн, на площадях выступали глотатели огня, фокусники и канатоходцы. В пестрой толпе ничего не стоило затеряться и утонуть, как в бурной речке.

Джастин так старательно задирал нос, что на перекрестке налетел на паладина Империи. Старенькая мятая кираса звонко блямкнула о сияющую ультрамарином товарку. Настоящий паладин! Расшитые золотом рукава колета, наборный пояс, алый камень в рукояти меча…

– … – пробормотал Джастин.

– Джас! – радостно воскликнул паладин.

Дайред? Погибший старший брат? Паладин Империи? Джастин не верил собственным глазам. Но это он, Дайред, нет сомнений! Только переменился сильно, отрастил волосы и небольшую бородку. И глаза стали другими – насмешливы и… стальными, что ли?

– Но ты ведь… – пробормотал Джастин и задохнулся в медвежьих объятиях брата.– Как же послание… тебя убили...

– Убили, да не совсем! – Дайред весело блеснул зубами.– Меня успели дотащить до храма и воскресить. Представляешь, удар был в самое сердце, а я все еще жив!

– И ты… – Джастин все никак не мог закончить фразу.

– Как видишь, паладин Империи.

– Здорово! А крылатый конь есть?

– Ну, конечно. Какой паладин без коня!

– И всех воскрешают… ну если что…

– Смеешься? – Дайред снисходительно хмыкнул.– Только если есть магическое знамя в полку. А таких знамен… – Он замолчал, прикидывая, может ли он выдавать военную тайну даже родному брату, и решил, что нет, не может.– В общем, не так уж и много, брат. Но даже если знамя есть, не каждого в храме воскресят, на все воля Всевышнего. Тут не угадаешь, кому будет явлена милость, а кому нет. Я, к примеру, из нашего отряда один уцелел. Хотя в апсиду положили семерых.– Дайред помрачнел.

– А Бел? – спросил Джастин про среднего брата с надеждой.

– Не знаю,– слишком уж мотнул головой Дайред.– Не видел его и не слышал ничего. Может, где на границе сражается с проклятыми.

«По спискам он мертв»,– хотел сказать Джастин, но не сказал. Дайред и так наверняка знает, что значится в списках. На счастье, бумаги так часто врут!

– Ты бы отцу написал…

– Напишу. А я смотрю, тебе мое ржавье выдали,– грохнул ладонью по старой кирасе паладин.

– Ну да… – Джастин смутился. Этот старый хлам не шел ни в какое сравнение со сверкающими доспехами паладина Империи.

– А меч?

– Тоже что-то нашли. Вот…

– Что-то? – Дайред аж передернулся. Протянул руку и выдернул клинок Джастина из деревянных ножен, взвесил на руке.– Ну и баланс! А магия? Тут же ни грамма магии в рукояти! Конь у тебя, надо полагать, такой же, как меч?

– Коня не видел,– признался Джастин.– Мне на его получение какой-то номерок дали.

– Выкинь! – приказал Дайред.– И марш за мной. Ну что ты встал столб столбом? Шевели подпорками!

Джастин пошел, не веря в свое счастье.

«Я сплю,– думал он,– и Дайред мне снится…»

Но сон получался на удивление длинный и к тому же вполне складный, чего не бывает с обычными снами.

Дайред привел брата на квартиру – паладин, проживая в столице, не обязан ютиться в казарме. Квартирка была так себе – на втором этаже над лавкой, состояла из небольшой прихожей и спальни; кухни не было, еду приходилось брать в таверне. Слуга, мрачный грязный тип, спал на тюфяке в прихожей. Он даже не потрудился подняться, когда пожаловали господа. Только пробормотал что-то вроде «ходят тут, спать мешают», но Джастин не был уверен, что разобрал его ворчанье правильно.

– Он пьян,– невозмутимо пояснил Дайред, и провел брата в спальню.– Вот, выбирай! – королевским жестом указал на стойку.

Джастин замер с открытым ртом. В деревянной стойке хранились четыре меча в ножнах, один великолепнее другого. У каждого алый камень в навершии меча светился солнечно-радостным огнем.

– Я не знаю, какой взять,– признался младший.

– Вот этот,– категорично решил Дайред, вынимая из стойки крайний клинок.– Он тебе по руке. Не слишком тяжел, магии в нем почти на сто ударов. Зря не транжирь. А то в самый ответственный момент останешься беззащитным.

Клинок был великолепный. Джастин чуть не расплакался, принимая от старшего брата подарок.

– Это, правда, мне?..

Только теперь он сообразил, что два углубления в стойке пустовали. Скорее всего, это мечи шестерых товарищей брата – тех, что умерли вместе с ним, но не воскресли. А, может статься, Дайред и не умирал – только ранен был тяжело, и священник вылечил его своей магией?

Джастин не стал выяснять.

Перекусить дома у Дайреда было практически нечем: пара сухарей, немного сушеных яблочных долек, да вино на дне одной из бутылок – ровно столько, чтобы пригубить.

– А теперь на конюшню – за скакуном! – все тем же радостно-бодрым тоном объявил Дайред.– У меня есть на примете один.

– Крылатый? – брякнул Джастин.

– Братишка, ну ты совсем обнаглел. Нет, конечно, самый обыкновенный. Крылатые только у паладинов.

Джастин шел рядом с братом по улице и свысока поглядывал на встречных – особенно на простых лучников и стрелков. Ну и сквайров одаривал надменным взглядом. Несколько раз заметил, что женщины ему улыбаются. Молодые женщины. Хорошенькие. Одна даже высунулась из золоченой кареты до пояса и махнула платком. Или это она Дайреду махнула? Потому как паладин поклонился в ответ.

Наверное, эти красотки все же улыбались Дайреду.

Джастин вздохнул, но ничуть не обиделся. В самом деле, смешно надеяться на внимание женщин, шагая рядом с паладином Империи.

Возле конюшни стояли два человека. Один – в полных доспехах, сверкающих так, что больно было смотреть (шлем рыцарь держал на сгибе локтя), второй – в кожаной куртке, что надевают под кирасу, в грязных растоптанных сапогах. Волосы у этого второго росли лишь на одной половине головы, а лицо практически все было стянуто на сторону безобразным шрамом свежего ожога. Но что это паладин, Джастин понял сразу – по осанке, да еще по рукояти меча, вернее, по алому сиянию, что пульсировало вокруг огромного рубина.

– Привет, Альберт! – почти небрежно бросил старший брат.

Но в этой небрежности было одновременно и уважение, и почти преклонение.

Изувеченный Альберт поднял руку в ответ, слегка кивнул и что-то сказал своему собеседнику в сверкающих латах.

Рыцарь в полном вооружении неуклюже повернулся и глянул на пришедших.

– Я заберу Весельчака для брата,– сказал Дайред.– Скакун все равно не подходит для превращения.

– Бери,– все так же скупо кивнул Альберт.

– Идем,– шепнул Дайред и торопливо впихнул брата внутрь, будто опасался, что Альберт передумает.

Два парня крестьянского вида трамбовали здоровенными бревнами земляной пол конюшни. Третий, в грязных лохмотьях, босой, на тачке вывозил навоз. Джастин огляделся, не в силах понять, что здесь не так – вроде бы все, как в обычной конюшне: запах навоза, конского пота, похрапывание и фырканье коней. Потом сообразил – денники. Они слишком просторны для обычных коней. В такой сразу трех скакунов можно поставить – а тут этакая ширь для одной животины. Из ближайшего высунулась горбоносая конская голова со сверкающими фиолетовыми очами. Конь дернул тонкими ноздрями, всхрапнул. Джастин услышал рассерженное хлопанье крыльев.

– Тихо, тихо, Смельчак! – Дайред похлопал коня по горбатой хищной морде.

Тот издал странный звук, похожий на кошачье урчание, только раз в десять более громкое, и присмирел.

Братья подошли к деннику напротив. Он был так же широк, как и прочие, но скакун, что стоял в нем, был самый обычный – не крылатый летун паладина, а гнедой жеребец с пышной, неровно подстриженной гривой и еще более нелепо остриженным хвостом.

– Это Весельчак. Это Джастин,– сказал Дайред, и опять же похлопал коня по морде.

– Нравится?

– Очень,– с восторгом воскликнул Джастин.

– Да я не тебя спрашиваю!

Джастин смутился, а конь заржал, будто понял шутку.

– Нравится,– кивнул паладин и протянул брату кубик желтоватого сахара.

Странный кубик, он немного светился и менялся цвет, то розовея, то становясь почти белым.

– Дай ему.

И положил кубик на раскрытую ладонь брату.

Джастин протянул коню магический дар. Весельчак снял с ладони теплыми губами розовый сахар. Хрупнул и глянул на Джастина почти с умилением – так старый пес глядит на хозяина, принесшего ему сахарную косточку.

– Он теперь твой, вот узда, оголовье, седло. Сам седлай,– Дайред похлопал брата по плечу.– Но запомни: в крылатого Весельчак никогда не переродится. Уже пробовали – не проходит. Порченный он. Но аллюр хороший. По земле любого крылатого обгонит.

Джастин так нервничал, что дважды пришлось перетягивать подпругу – один раз затянул слишком слабо, другой – перетянул.

Наконец конь был оседлан.

– Жетон тот канцелярский у тебя с собой? – спросил вдруг Дайред.

– Ты же сказал – выброси,– напомнил младший.

– Пошутил я…

– А! – Джастин вытащил из кармана кусок кожи с номером.– Вот… не успел выкинуть…

Дайред прибил жетон гвоздем к столбу денника.

– Ну, вперед, рыцарь, на подвиги! – весело крикнул брату и хлопнул Весельчака по крупу.

Весельчак обиженно всхрапнул и попытался цапнуть Дайреда за руку, но не преуспел.

Джастин сам вывел коня из конюшни.

– Да хранит тебя Всевышний! – напутствовал брат.

– А мы разве… а ты… – Джастин растерялся.

Он был уверен, что с Дайредом они отправятся в знаменитую таверну Фергала «Летающий конь», где собирались паладины Империи. И Джастин вместе со всеми, с покалеченным Альбертом и его товарищем, наверняка знаменитыми героями битвы, будет пировать до утра и слушать их удивительные рассказы о сражениях с проклятыми.

– У меня дела.– Дайред повернулся к Джастину спиной и направился к Альберту.

– Отцу напиши! – крикнул Джастин в спину брату.

– Обязательно,– ответил тот, не оборачиваясь.

* * *

Больше они с Дайредом не виделись.

На другое утро Джастин вместе с Эмери покинул столицу и отправился в Леонидию.

Приключений хватало – в первый же день вместе отбились от шайки оборванцев – Эмери убил одного, Джастин оглушил второго, остальные удрали. Трудна была дорога, но отнюдь не скучна. Эмери распевал печальные песни и рассказывал, что готов к героической смерти, ибо злосердная Амелия отвергла его любовь. Кто такая Амелия, из его рассказов было трудно понять. То она была женой сеньора, то юной дочерью того же самого сеньора, то монахиней, то служанкой у старой и злобной богачки, унаследовавшей, в конце концов, огромное состояние. И волосы у нее то и дело меняли цвет – из золотых становились черными, потом делались каштановыми с огненным отливом. На четвертый день пути, когда Амелия превратилась в молодую вдову, прекрасную, но при этом совершенно седую, Эмери приободрился, еще через два дня сделался весел, остроумен, говорлив, так что в Леонидию он прибыл в наилучшем расположении духа, тем более что по дороге двум рыцарям удалось пришибить какого-то полудохлого ящера. Эмери утверждал, что это настоящий дракон нежити – мерзкая ползучая виверна, отравляющая все ядовитым дыханием, но Джастин подозревал, что это просто болотный страж – безобидная и вовсе не ядовитая большая ящерица, опасная лишь тем, что прикосновение к ее коже вызывает ожоги.

Несмотря на явную склонность к вранью (фантазиям, как называл свои сочинения Эмери), новые товарищи сдружились. Эмери был единственным сыном в семье, чуть более богатой, нежели семья Джастина. Отец Эмери владел полуразрушенным замком и обширными землями, (преимущественно болотами), так что пахотной земли набралось едва на десяток с небольшим арендаторов. Эмери признался, что мечтал, да и теперь мечтает сделаться менестрелем. Он непременно сложит такую песню, что у бездушной Элизии разорвется ее каменное сердце. Эмери даже возил с собой лютню в кожаном мешке за седлом, только у этой лютни не было ни одной целой струны, так что Эмери не перебирал струны, а отбивал на инструменте такт, как на барабане.

Джастин не стал напоминать, что в предыдущих историях девушку звали иначе. Впрочем, вновь созданная Элизия состояла с исчезнувшей Амелией в явном родстве, унаследовав от прежнего предмета обожания каштановые с огненным отливом волосы, статус вдовы и огромное состояние.

Глава 9

– Один хороший удар – и все кончено! На два удара я не размениваюсь. Ясно?

Дарган поднял руку и открыл глаза. Рассвет еще только начинал брезжить.

В сером сумраке Дарган рассмотрел, как обнаженный по пояс зеленокожий кромсает подвешенную к горизонтальной ветви дерева тушу.

Здоровяк срезал кривым кинжалом пласты мяса с добычи и ел сырым, облизываясь и чавкая. Потом «охотник» повернулся, и Дарган увидел, что это орк.

Рядом с алкмаарцами расположилась на ночь сотня орков. Когда-то зеленокожие враждовали с Алкмааром, и хитроумный Ашган заманил орков в болотистые, пропитанные ядом, западные топи. Обманом заставил зеленокожих дать клятву, и отныне прежние враги должны были жить в местах, где, казалось, жить в принципе невозможно. Ну что ж, вместе с самим королем-жрецом на службу Мортис пришли и его чары. Орки наконец выбрались из ядовитых топей и встали под знамена безмясой богини.

Орк что-то крикнул и швырнул кусок кровоточащей плоти своему соратнику.

– Кто это? – прочавкал орк, впиваясь зубами в кусок свежей плоти. По нижней, выпирающей вперед челюсти стекала кровь.– Гном? Или листогрыз?

– Олень, вонючая жаба! – захохотал охотник.

Дарган поднялся и спешно ушел. Иначе он бы тоже схватил нож и отрезал себе сырого истекающего свежей кровью мяса.

* * *

В тот день Мортис приказала истребить попавшуюся на пути армии деревушку. Обезумевшие от ужаса жители заперлись за невысоким частоколом и заложили брусьями ворота. Глупцы, неужели надеялись устоять против войска богини смерти?

Армия нежити тут же снесла ворота и ворвалась внутрь. Несчастные крестьяне теперь сами перелезали через частокол и бежали, куда глаза глядят в надежде укрыться в полях. В тот день Дарган увидел, на что способен рыцарь смерти. Зитаар преследовал беглецов, и его ужасный скакун, пластавшийся над незрелым пшеничным полем, поджигал огненными копытами колосья. Костяные рога выхватывали беглеца из хлебов, будто жалкого кролика из норы, и огромный меч Зитаара в зареве зеленого огня рассекал живую плоть. Посреди поля росло огромное дерево – в Алкмааре его называли каменным дубом. За необхватным стволом укрылось человек пять беглецов – все при оружии. Когда Зитаар оказался рядом, все пятеро выскочили и попытались напасть. Один метал стрелы, другой бил болтами из арбалета, третий пытался достать всадника мечом и кинжалом. Еще двое тыкали в коня копьями. Рыцарь смерти смел всех пятерых одним движением. Огромный меч поднялся и опустился в ореоле зеленого пламени. При жизни Зитаар никогда не обладал такой силой, но после смерти Мортис даровала ему почти непобедимость.

Конь смерти двинулся дальше, уже по земле, раздвигая грудью пшеницу, и за ним тянулся дымный черный след.

Дарган вместе с нежитью шел по полю. Приказ был: добить всех, никому не сохранять жизни. Впрочем, за рыцарем смерти работу доделывать не приходилось – он сразу разил насмерть. Трупы лежали посреди хлебов – где-то огонь выжег черные борозды, где-то всего лишь небольшие круги – невызревшая пшеница плохо горела. Кровь убитых, так легко бежавшая из ужасных ран, виделась Даргану все еще алой. Лишь, засыхая, она чернела. Алкмаарец наклонялся и всматривался в лица – еще почти живые. Все эти люди казались спящими, которым привиделся дурной сон.

Дарган вдруг понял, что пройдет еще немного времени, и он полюбит эту алую яркость крови, она уже сейчас манит и очаровывает его, как дракона притягивают драгоценные камни.

Он вздрогнул, услышав звук рога, и, оглянувшись, увидел, как наперерез рыцарю смерти мчится по полю всадник. Конь под ним был каурый, попона зеленая, стальные доспехи сияли на солнце. Всадник галопом мчался на Зитаара, нацелив копье в грудь рыцарю смерти. Но тот даже не стал отбивать удар. Черный конь попросту поднялся в воздух и ускользнул от копья. А огромный меч смел безрассудного рыцаря с седла. Каурый конь понесся дальше уже без всадника.

* * *

Тела убитых сволокли крючьями и бросили под копыта коням рыцарей смерти. Скакуны разделывали мертвую плоть острыми костяными бивнями и пожирали. Странно было бы, если б эти огненогие твари питались травой.

Тех, кто сдался с самого начала и не оказывал сопротивления, согнали на площадь селения. Им Мортис даровала свою милость. Некромант в алом пышном кафтане, с ожерельем из черепов на груди, приблизился и ударил в землю посохом. Потемнел воздух, будто туча сгустилась над площадью, дрожь пробежала по телам несчастных, все разом рухнули на колени, кто-то закричал. Площадь окружили воиныскелеты, чтобы никто не вырвался из очерченного круга. Через несколько часов пленные начнут кашлять кровью и умирать в муках от чумы, чтобы восстать после смерти и влиться в армию безмясой богини.

Четверо мертвых воинов приволокли оглушенного рыцаря и бросили к остальным. Он что-то бормотал и пытался подняться. Искал свой меч и указывал на рыцаря смерти, что стоял поодаль. Кажется, смельчак все еще хотел вызвать Зитаара на поединок.

Тем временем в кузнице на окраине поселка несколько оставленных в живых человек во главе с кузнецом ковали новые доспехи. Летели от наковальни алые и белые искры. Ржал от ужаса и боли привязанный невдалеке конь. Он бил в землю копытом, и при каждом ударе огонь охватывал ногу несчастного скакуна. Из черепа его уже начали прорастать бивни. Знакомый Даргану здоровяк в облезлом плаще принес коню кусок человеческой плоти и бросил под ноги. Жеребец храпел, косил лиловым глазом, пытался сорвать повод. Человек хохотал.

К утру все заболевшие умерли, а на рассвете поднялись нежитью.

Дарган видел, как рычал и бился в лапах четырех зомби восставший рыцарь.

Он выкрикивал одно и то же, одно постоянное, отчаянное «нет». Но с каждым выкриком голос его все сильнее хрипел и становился все тише. Наконец он смолк и, обессиленный, повис в руках мертвецов.

Теперь он и сам был живой мертвец. Он смирился.

Ему подвели огненогого коня в черной броне, и новоявленный рыцарь смерти вскочил в седло. Лицо его исказилось – от злобы, ненависти и ярости. Один из живых прислужников, дрожа, подал всаднику шлем из вороненой стали, украшенный золотым обручем. Рыцарь смерти надел шлем и скрыл свое лицо.

* * *

Несколько раз Дарган отставал от своих и обходил обоз – здесь среди женщин и мужчин, оставленных для каких-то целей Мортис в живых, шли мертвые женщины и дети алкмаарцев. Не нуждаясь ни в пище, ни в крове, они, как и воины нежити, по приказу своей новой богини послушно переставляли ноги. Здесь на десятый день страшного похода Дарган обнаружил мать и сестру. Они брели в своих шелковых нарядных платьях среди маркитантов и шлюх, и лохмотья драгоценной ткани, изодранные о колючки и камни, повисали на засохших кустах, трепеща на ветру, как праздничные ленточки в день поминовения предков.

– Мама! – кинулся к матери Дарган.

Но увидел уже привычные глаза-бельма, посеревшее лицо с лопнувшей на щеках кожей, ощутил запах гниющей плоти и отшатнулся.

– Дарган… – Она узнала его и улыбнулась, протянула серую мертвую руку.

На миг зеленоватые радужки глаз обрели прежний цвет теплого янтаря.

– Мальчик мой! – Любовь матери не могли до конца убить никакие, даже самые страшные заклинания Мортис.

Он бросился к ней, обнял, не обращая внимания на запах тления.

– Ты жив? Да? Ты жив? – В ее голосе прозвучала надежда.

Он хотел сказать «да», но не смог.

– Я, как все, но помню вас,– прошептал он.

Сестра лишь на миг скользнула стылым взглядом по его лицу и отвернулась. Ее любовь не пересилила смерть и умерла вместе с нею.

– Ты не видела Лиин? Среди вас ее нет? – торопливо спросил Дарган, с ужасом видя, как уходит янтарь из материнских глаз, как они мелеют и вновь превращаются в серые бельма.

– Нет, мой мальчик, нет, Лиин тут нет. Но я видела Тагана. Таган здесь. Все наши теперь собираются вокруг него. Он вновь глава дома. Иди к нему. Служи ему. Рядом с ним не пропадешь.

Она порылась в складках своей полуистлевшей одежды и вытащила маленькое зеркальце – алкмаарки всегда носят при себе такие безделки в серебряной оправе. Вообще женщины Алкмаара большие кокетки, в Альзонии говорят (вернее, увы, говорили): если женщина не посмотрелась сто раз в зеркало за день, то она – не женщина. Даже в склепы женщинам кладут зеркала, как будто мумиям так уж приятно глядеть на свои отражения.

– Возьми, оно тебе пригодится,– сказала мать.

– Зачем?

– Каждое утро осматривай лицо и руки. Если поранишь мертвую плоть, она расползется, как старая ткань. Надо заклеивать ранки смолой. А еще лучше получи у Тагана его чудесную мазь. У меня есть немного, Таган дал мне по старой памяти в обмен… – она нахмурилась.– Уж не помню, что я ему отдала. Кажется, ожерелье из настоящего немагического янтаря.

Она почти насильно всунула в пальцы Даргана стеклянный флакон.

Даже став нежитью, мать прежде всего думала о любимом сыне.

Дарган не стал говорить ей, что подаренный флакон уже полностью пуст.

Он обнял мать, сознавая, что делает это в последний раз.

– Надо же, мертвяк, а с бабами обжимается,– расхохоталась какая-то толстая тетка, вообразившая себя живой.

– Я ее убью,– сказал Дарган.

– Ты серьезно, мальчик мой? – спросила мать, заставив его вновь к ней оборотиться.

– Серьезно. Мне нравится делать мерзкое мертвым.

Но тетка что-то такое почувствовала, потому что когда Дарган вновь обернулся, она исчезла.

* * *

Старый дядюшка нигде не пропадет – кто бы сомневался! Как при жизни он управлял Тагенией, так и после смерти остался во главе дома Таг. Вокруг него уже собрались прежние члены клана. Таган обзавелся личным шатром и личной охраной. Мертвые воины в красных, во многих местах прорванных колетах, в металлических нагрудниках, с узором из ржавчины и плесени, несли караул у входа в его просторный шатер. В прорехи их штанов виднелись гниющие ноги, изорванные ботфорты были скреплены во многих местах проволокой, но на часах мертвецы стояли исправно – никогда не засыпали.

Интересная вещь: большинство алкмаарцев, покидая родные земли, ничего с собой не удосужились взять, а Таган прихватил и походный шатер, и сундуки с добром, и котел для варева снадобий, и деньги, и коней. Видимо, пока все остальные бились в лихорадке и харкали кровью, Таган составлял списки необходимого в дорогу и укладывал припасы в походные мешки.

Несколько раз Дарган подходил к дядюшкиному шатру дома, но всякий раз поворачивал обратно. Ему не хотелось ни с кем сближаться, никому не хотелось служить.

«Я должен найти Лиин и бежать»,– повторял себе много раз на дню Дарган.

Но, может быть, его невеста там, в шатре Тагана? Или в чьем-то еще шатре? От этой мысли медальон на груди раскалялся так, что жег кожу. Дарган по пятому или шестому разу обходил кругом тагенские шатры, но Лиин высмотреть не сумел.

При жизни Таган владел магическим колодцем проклятий. Колодец этот вырыт был на краю их оазиса, и в нем никогда не находили воды, даже в месяц дождей, даже во время наводнения, которое случилось пятнадцать лет назад, и вся пустыня до самой стеклянной пустоши была залита водой, и тогда в колодце Тагана не было воды. Грубая кладка из желтого туфа уходила глубоко вниз и, сколько ни бросали мальчишки в тот колодец зажженную паклю,– так ни разу и не сумели разглядеть дно. Плененный мираж отгонял мальчишек от колодца, но делал это вяло, без должного рвения: все равно без ритуала колодец был лишь каменным жерлом, ведущим в никуда. Воду жители оазиса брали совсем в другом месте. А сюда приходили лишь жаждущие отмщения. Приходили и приезжали издалека, порой из самой Альзонии, порой даже и земель Ништру. Таган, облачившись в ритуальные одежды, царапал на свинцовой табличке остро заточенной бронзовой палочкой проклятие, и, произнося ритуальные заклинания, бросал в колодец. А затем гонец из рода Таг вскакивал на коня и мчался к несчастному, которого прокляли. Или, если проклятие касалось ребенка,– к его родителям. Спустя несколько дней приезжал несчастный, которого прокляли,– бледный, трясущийся, и высыпал перед Таганом содержимое своего кошелька. Тогда Таган вновь проводил ритуал и снимал проклятие.

«Дай мне слово, что никогда не бросишь в этот колодец свое проклятие!» – потребовал отец.

«Но почему? Если у меня появится смертный враг…»

«У нас есть свой колодец – куда лучше этого»,– заявил отец.

Однажды отец повез Даргана в пустыню. Они проехали около двух лиг верхом.

«Здесь наш колодец!» – объявил отец.

Мальчик ничего не мог разглядеть, пока они не оказались в проходе между двумя черными скалами. Тогда картина мгновенно переменилась – исчезло ровное песчаное плато, появились выложенные по кругу черные камни, а в центре – колодец, черное окно в неведомое. Плененный мираж, стороживший таинственный артефакт, утек в маленькую пещеру в скалах, и теперь казалось, что внутри пещеры светит солнце и ветер гонит желтый песок.

«Как колодец Тагана исполняет проклятия, так наш выполняет желания,– объяснил отец.– Надо точно так же нацарапать на свинцовой пластинке желание, бросить в колодец и добавить магии – ровно столько, сколько потребно для исполнения того, о чем ты просишь».

«Почему же к этому колодцу никто не приходит?» – спросил Дарган.

«Никто? Ты ошибаешься. Приходят, но редко. Но чтобы исполнить чье-то желание, помочь найти любовь или пропавшего ребенка, понадобится очень много магии. А чтобы проклясть – совсем чуть-чуть. Все уже сделала сама человеческая злоба. Так что Таган всегда будет жить лучше, нежели мы, и у него всегда будет больше клиентов. Когда вырастешь – этот колодец станет твоим. Но только помни – желания трудно исполнять, и никогда тебе не заплатят столько, сколько Тагану, и никогда золото не покроет растраченных тобой сил».

Когда они двинулись назад, мираж вернулся на место, и колодец исчез.

Теперь же весь мир Алкмаара заслонил один огромный чудовищный мираж.

* * *

Однажды днем Дарган собрался с духом (мертвец, а ведь, надо же, боится еще чего-то) и направился к шатру Тагана.

Дядюшка заметил племянника издалека.

– А, Дарган! Очень рад, что тебя нашел! – воскликнул глава клана, обнимая юношу с таким видом, будто в самом деле искал его с утра до вечера.– Надеюсь, ты с нами…

– В каком смысле? – спросил Дарган.

– Мальчик мой, пойми: в нашем мире мало что изменилось! – Глава дома улыбнулся.

После смерти он лично не изменился совсем – и при жизни лицо его было обтянуто смуглой коричневой кожей, а глубоко посаженные глаза на безбровом лице всегда казались маленькими островками мрака. Теперь они вряд ли сделались сиять ярче. Но и не потускнели – отнюдь. Кожа на лице жирно поблескивала.

– Не изменилось? – переспросил Дарган.

– Ну конечно же! Прежде мы поклонялись духам предков, теперь – великой богине Мортис, вот и вся разница. Мы можем торговать, как и все. И даже – куда более успешно. Некромантия – щедрый дар нашей новой богини. Прежде мы были слабыми неумелыми подмастерьями, которым не дано подняться выше определенного уровня. Но теперь под покровительством Мортис… – Кажется, Тагана так вдохновляла перспектива служить безмясой богини, что он ее имя произносил, трепеща от восторга.– Мы…

– Что мне с того! – резко оборвал его Дарган.– От меня больше ничего не зависит!

– Ну, тут ты неправ. Зависит, и очень многое! Главное, насколько рьяно ты поклоняешься Мортис. Видел бы ты, как живые с восторгом падают на колени перед нашей богиней. Но мы, умершие, лишившись ненужных страстей, можем приобрести куда больше любого живого. Пойми же: наконец мы видим мир в истинном свете. Бери пример с Морана – в первые дни, осознав, кем он стал, парень выл от тоски и боли. А теперь служит исправно. Держись за меня, Дарган, и мы достигнем небывалых вершин.

Таган положил руку на плечо племянника.

– Я присматриваюсь к тем, кто может вступить в наш клан. И не всех беру, поверь мне. Но ты будешь допущен сразу.

Таган помолчал.

– Видишь ли, боюсь, не все способны искренне служить Мортис. Не все понимают, какой дар нам преподнесли – покой мира смерти, избавление от хаоса живого. Пока, разумеется, немногим доступны высшие блага. Большинство будет использовать лишь сырую силу, прущую из земли. Но маг смерти, принявший Мортис всем своим существом, откроет для себя истинное могущество. Прочувствуй это, Дарган: истинная сила страдания. Видел Зитаара?

Дарган нехотя кивнул.

– Он стал рыцарем смерти! – с восторгом продолжал Таган.– Жаль, что ты не удостоился такой чести. А его конь! – Таган причмокнул.– Самый лучший скакун в войске Мортис. Недаром его зовут Бешеный.

– Ненавижу Зитаара,– прошептал Дарган.

– Очень хорошо! Просто замечательно, что ты сберег свою ненависть! – еще больше обрадовался дядюшка.– Ненависть – она на многое способна. Кто знает, может, ты далеко пойдешь – дослужишься до …

Дарган дернул плечом, сбрасывая руку Тагана.

– А вот этого не надо! – строго заметил Таган, мгновенно сменив тон с отеческого на сурово-осуждающий.– Строптивость свою выкинь к пустынным шакалам. Мортис не терпит непокорных. К тому же, поверь, ты смешон! Сам посуди, как нелепо бунтовать против смерти.

– Но мы всю жизнь именно против нее и бунтуем!

– Жизнь кончилась, это надо признать,– Таган вновь сменил тон и превратился в доброго дядюшку.– Строптивость – неудовлетворенность живых. Мы расстались с нею, мой мальчик. Эй, Моран, поди-ка сюда!

Моран подошел, глядя в землю. Он сильно изменился со дня кончины: нос заострился, ноздри сделались больше, а губы, наоборот, усохли, обнажая зубы, так что теперь казалось, что Моран скалится. Глаза его запали и смотрели тускло. Мертвец, как и все. Трудно поверить, что это прежний Моран, старый друг, с которым они так часто играли в пустыне, гоняясь за миражами или отыскивая песчаные колодцы. Лучшей игрой было – загонять миражи в ловушку. Однажды они поймали мираж и привели к дядюшке Тагану. В поселке мираж превратился в бледное дрожащее существо, полупрозрачное, блекло-лиловое, его плоть – если это можно было назвать плотью,– струилась, а лицо постоянно менялось – и только глаза, два желтоватых огонька, смотрели не мигая, с тоской. Мираж заперли в клетку из заговоренного железа, и он скончался к утру, оставив после себя горку лилового песка. А потом еще долго возле их селения бродили по ночам два желтоватых огонька.

Почему-то Дарган вспомнил про этот умерший мираж, глядя на старого друга.

– Моран, вспомни, как мы ловили миражи…

Тот неловко шевельнул рукой, будто отгонял прошлое.

– Моран, выдай нашему другу флакон с мазью. Мы,– Таган радостно ухмыльнулся,– варим из жира и смолы этот состав и, добавив немного магии, покрываем ею лица. Наш состав очень качественно защищает мертвую кожу от разрушения. За тобой долг в две монеты с ликом Мортис, племянничек,– будто между прочим добавил Таган.– А ты, Моран, убери потом сундук в мой шатер. А то шляется тут всякая нищая нежить…

Моран открыл большой сундук, стоявший у входа, достал один из флаконов и отдал Даргану. Зеленый дымный ободок вокруг горловины сосуда говорил, что Таган не обманул и в самом деле добавил толику магии к своему составу.

Моран схватился за ручки огромного сундука.

– Тебе помочь? – с готовностью предложил Дарган.

Вдвоем они затащили сундук в шатер – наконец-то Дарган смог заглянуть внутрь. И убедиться, что под пологом на роскошных шелковых тканях ложа Лиин нет.

– Дядюшка отлично устроился,– заметил Дарган.

– Мы зовем его мертвец-оптимист.

Не ясно было, усмехнулся сам своей шутке Моран или нет – теперь казалось, что он все время ухмыляется.

Но Дарган принял шутку старого приятеля за предложение начать откровенный разговор.

– Куда мы идем и зачем? – спросил он.

– На север, в земли Горных Кланов. Мстить за Галлеана. Разве ты не знаешь? Не слышал приказов?

– Слышал, конечно…

– Тогда не спрашивай…

– Но ведь это чушь! Месть гномам! Разве гномы наши враги? Нас-то чем они оскорбили? Нас или Алкмаар? – выпалил Дарган.

– Не спрашивай,– прошептал старый приятель.– Знаешь, что бывает с предателями? Их разрывают на части. Не плоть разрывают, нет, ибо это слабенькая ничтожная боль. Твою душу разорвут, разгрызут, разрежут на полосы, уничтожат. И ты изведаешь такую боль, которую никто никогда не ведал. А если будешь послушен, Мортис тебя наградит. Видел Зитаара?

Дарган кивнул.

– Он теперь рыцарь смерти,– продолжал Моран заунывным тоскливым голосом.– А мощь Ашгана вообще ни с чем не сравнима. Он теперь охраняет столицу Мортис. Может одним взмахом своей руки уничтожить целую армию, накрыв ее облаком своей магии.

– Я не собираюсь никого предавать, я просто…

– Мы не задаем вопросов, мы повинуемся,– оборвал его Моран.– Мертвые и живые повинуются Мортис.

– Среди людей Тагана есть живые? – Таган вновь огляделся.

– Две женщины и еще парочка зеленокожих – живые.

– Лиин, моя невеста! – выкрикнул Дарган, и ему показалось, что медальон прожег его тело насквозь, до самого хребта.

– Лиин? – переспросил Моран.

– Одна из тех женщин – Лиин?

– Нет… – замотал головой Моран.– Те женщины вообще не алкмаарки.

– Лиин… Она исчезла в тот самый день. Я ищу ее и не могу найти.

– Я ее не видел,– Моран по-прежнему старался глядеть в землю.– Но если увижу…

– Приведи ее ко мне, Моран!

Страстный тон ошеломил мертвого воина.

– К тебе? Не к Тагану?

– Ко мне! Она моя невеста! Я люблю ее!

– Любишь? Я больше не вижу, что это такое.– Моран так и сказал «не вижу», вместо того чтобы сказать – не знаю.– Тебе нужны новые сапоги. Твои совсем расползлись,– добавил он без всякого перехода.

Он вновь открыл сундук и извлек из него пару новеньких кожаных сапог из светло-серой кожи.

– Переодевайся.

– Сколько монет с ликом безмясой ты с меня возьмешь? – усмехнулся Дарган.

– Нисколько. Мы оставим дядюшке твои старые сапоги. Мы же нежить – в наших руках новые вещи за пару минут могут рассыпаться в пыль,– неожиданно Моран фыркнул.– Таган подумает, что сапоги сгнили сами собой.– Надо же, он и после смерти сохранил способность шутить.

Дарган переоделся мгновенно, потом набрал горсть праха со дна сундука и густо обсыпал обноски, создавая иллюзию «магического» старения.

Они едва успели захлопнуть сундук, как рядом с шатром послышались голоса.

– Что вы тут застряли? – Таган откинул полог.

За его спиной стояли два чернокнижника в зеленых плащах, сколотых костяными бляхами с изображениями черепов.

– Пожалуйте сюда, вечные мои господа! – Таган засуетился, лично расставляя складные стулья, потом вновь метнулся к входу, старательно отвел в сторону ткань, чтобы рога, которые чернокнижники носили за спиной, не зацепились.

Друзья кинулись бежать.

– Хотелось бы мне увидеть физиономию дядюшки, когда он найдет твои обноски… – шепнул Моран на бегу.

– Нет, пожалуй, в этот момент лучше быть от него подальше,– рассудил Дарган.

* * *

Нежить взяла штурмом Элаан. Имперцы защищались отчаянно, но безуспешно. Несколько волшебников со стен швыряли комья золотого огня, пытаясь рассеять жуткую парализующую магию Баньши. Но вскоре сами застыли недвижными изваяниями, не в силах больше колдовать.

После этого нежить практически беспрепятственно ворвалась в город. Часть людей в районе складов и рынка избегла действия магии – они не сдавались и бились на узких улицах Элаана, лучники с крыш домов посылали в нежить стрелы до тех пор, пока колчаны не опустели. Потом зомби вскарабкались на крыши и разорвали смельчаков голыми руками.

В тот вечер Дарган увидел, как Носферату пьет души. Пленных пригнали воины-зомби. Носферату подъехал на своем великолепном коне в зеленой броне, которая казалась сделанной из изумрудов. Белое, как снег лицо (Носферату никогда не носил шлема), белые волосы трепал ветер.

Зомби выводили связанных пленников по пять человек и ставили в ряд на колени. Пленники двигались покорно, как будто уже были не живыми. Стояли на коленях, склонив головы. Кто-то плакал. Кто-то молился. Но Всевышний не откликался на их призыв. Носферату спрыгнул с коня, подошел. Никто из людей не попытался даже дернуться – не то что бежать. Только мелкая дрожь сотрясала тела.

Носферату склонился, закрыл глаза. Алое огненное кольцо опоясало вампира, вспыхнуло, расширилось и заключило пленников в свой круг. Миг… Издалека показалось, что Носферату сделал глубокий вдох. Дарган видел, как тонкие струйки света устремлялись от ноздрей стоявших на коленях людей к разинутому рту Носферату, как заглатывал Лан-дуул это сияние, как, проглотив, плотоядно улыбался и проводил по губам тонким фиолетовым языком.

Внезапно алое светящее кольцо сжалось, огонь вернулся к вампиру, впитался в его тело сквозь пластинки в изумрудных доспехах. Несколько мгновений ничего не происходило. И эти мгновения были страшнее всего – мгновения, когда жизнь кончилась, но все еще как будто было по-прежнему. Люди еще несколько мгновений продолжали стоять на коленях, Носферату склонялся над ними, как будто проверял – не осталась ли в ком из них хотя бы частичка силы. А потом они все разом упали, будто кинулись благодарить Носферату земными поклонами.

Зомби оттащили убитых и поставили перед Носферату новый ряд пленных.

Все повторилось. Потом еще раз. И еще.

Внезапно девушка в грязном, разорванном на плече платье проскользнула под рукой одного из зомби, ринулась к пленному и встала рядом с ним на колени, потом схватила парня за руку и изо всей силы стиснула его пальцы. Вампир глянул на новую жертву своими белыми глазами, ухмыльнулся, кивнул утвердительно, потом наклонился и выпил очередные души – в этот раз шестерых.

Потом вскочил на коня и уехал, довольный.

Внезапно Даргану показалось, что погибшая девушка – это его Лиин.

Он закричал и помчался к убитым. Подбежал, перевернул лежавшее ничком тело. Нет, он ошибся. Это не Лиин. Но умершая была так похожа на его невесту, что алкмаарец завыл от боли.

* * *

После падения Элаана армия Мортис разделилась. Часть ее двинулась вдоль Фальген Хейма по дороге к Корбаку и дальше на север, а другая половина (именно в этих войсках очутился Дарган) должна была переправиться через залив на кораблях и вступить на полуостров – алкмаарцы называли его Землей тысячи деревьев из-за лесов, покрывавших почти весь полуостров. Когда-то, очень давно, до того как появились люди, эти земли принадлежали эльфам, но потом имперцы вытеснили остроухих за горную цепь Фальген Хейм.

Прежде чем переправиться через залив, Мортис приказала избавиться от всего, что могло помешать в пути и затормозить движение армии.

– Слиш-ш-шком медленно,– шелестел голос.– Мы идем слишком медленно. Шпионы гномов донесут весть о нашем приходе куда раньше, чем мы достигнем земель Горных Кланов.

Армия Мортис остановилась на берегу залива. Здесь, среди песчаных дюн росли отдельно стоящие высокие сосны с оранжевой корой. Вернее, росли прежде. Сейчас они стремительно засыхали, и песок был усеян опавшей хвоей.

Дарган не знал, что должно произойти, но понял – что-то страшное. Он огляделся. Стоявшие рядом зомби послушно замерли, свесив головы набок. Их искривленные, будто сведенные судорогой тела, еще больше скрючились, с губ потекла зеленая пена.

– Ус-снуть… – долетел вновь голос Прушина.– Всем слабым ус-с-снуть…

Дарган всегда невольно вздрагивал, когда слышал мерзкое шипение мерзкого глашатая Мортис.

Слабым уснуть? Что это значит? Умереть снова?

Дарган кинулся к обозу. Только теперь он увидел траншею в песке, ее рыли своими мощными лапами орки, и в эту траншею, совсем неглубокую, ложились женщины и дети – те, кого Мортис сочла слабыми. Они покидали обоз и шли, не видя ничего перед собой, покорно спускались в яму и, свернувшись калачиком, застывали, будто решили в этот серый полдень лечь и немного передохнуть.

Дарган увидел, как сестра спускается вниз по откосу. Платье ее окончательно истлело так, что обнажились все еще стройные ноги, но трупные пятна покрывали когда-то прекрасные бедра. Он отвернулся. Его трясло. Он не мог остановить этого повторного умирания. Быть может, это упокоение было спасением для тех, кого он любил, милостивым избавлением. Но души… их души… тоже мертвы! С их душами никогда он уже не сможет побеседовать, не пригласит на праздник, на свадьбу или на празднество в честь рождения детей. Да и не будет уже ни свадьбы, ни детей… ничего не будет – только вечное служение мертвой богине и вечные войны.

Теперь вслед за сестрой уже мать спускалась в траншею.

– Мама!

Она обернулась. Протянула к нему руку. Опять янтарем вспыхнули глаза. Даргану почудилось, что лицо ее на миг преобразилось – вновь стало живым, почти молодым, расцвел румянец на щеках, сверкнули жемчугом зубы, темные волосы собрались в высокую прическу.

– Не бойся… – произнесли почти беззвучно губы.– «Свет души» с тобой…

– Торопись! – Орк пихнул ее деревянной лопатой в спину.

Дарган налетел на зеленокожего и сбил с ног. Меч не обнажил – кинжалом вспорол орочью шкуру.

Тот отлетел в сторону с пронзительным визгом. Орки не так уж сильны – но это смотря с чем сравнивать. Никогда прежде Дарган не обладал такой мощью – чтобы отшвырнуть орка в сторону, как котенка. Неужели и в него Мортис вдохнула избыток своей магии?

Дарган обернулся к траншее. Мать лежала рядом с сестрой – уже неподвижно.

Десятки, сотни бывших алкмаарцев сгрудились на дне рва.

Дарган побежал вдоль разреза в земле. Повторно умершие походили на серые личинки, их уже начало заносить песком. Никто не шевелился. Он видел их лица, у многих были открыты глаза. Но эти глаза ничего не видели.

– Лиин…

Он искал ее и боялся найти.

– Лиин! – зазвенело эхом.

Дарган остановился и повернулся, увязая в песке, при этом сам едва не скатился в траншею. Вдоль рва мчался рыцарь смерти Зитаар. Огненные копыта Бешеного не касались песка.

Внезапно Зитаар остановился, соскочил с коня и побежал вдоль траншеи.

– Лиин! – разносился надо рвом крик, полный муки.

Зитаар тоже ее искал.

Дарган не сразу понял, что остальные мужчины с равнодушием взирают, как повторно умирают их близкие. Если бы Дарган мог так же спокойно смотреть на эту траншею в песке! Но «Свет души» доставлял его остановившемуся сердцу муки сердца живого. Орки с хохотом и воплями уже засыпали общую могилу, его мать и младшая сестра навсегда исчезали в песке.

Как безумный, по-прежнему метался среди песков Зитаар, пытаясь найти Лиин. Два чувства сохранил Зитаар в своей новой ипостаси, дарованной Мортис. Ненависть к Даргану и любовь к Лиин. И то, и другое чувство, сохраненное в мертвом сердце, возросло стократно. Что будет, когда Зитаар заметит Даргана, стоявшего недвижно у засыпанной траншеи?

Но Зитаар не заметил – он вскочил на коня и ускакал.

Рано или поздно смертельные враги встретятся. Но этот день еще не настал.

* * *

Утром Дарган принес на траншею увядший цветок – что-то бледно-синее, с тонким надломленным стеблем. Долго брел он вдоль неровного песчаного горба, не ведая, куда положить свой скромный дар.

– Мама, сестренка… – не надеясь на чудо, он все же пытался призвать их души. Но души молчали, не откликались на зов.

– Лучше не звать,– сказал стоявший невдалеке парень из отряда живых.– Иначе вновь поднимутся нежитью. Пусть лучше такой покой. Бездушный…

Он повернулся и пошел к берегу. Ветер крыльями вздыбил плащ у него за спиной, и Дарган увидел желтый кожаный камзол и широкий пояс с металлической пряжкой. Мелькнул зеленый рукав рубашки. Имперец? Следопыт? Разведчик… Он шел к кораблям, и никто почему-то не обращал на него внимания. Не иначе, выпил какое-то зелье, чтобы остаться невидимым для неживых глаз. Один Дарган его заметил. Но окликать не стал. И призывать караульных – тоже.

У причала армия Мортис садилась на корабли под черными парусами. Все моряки умерли накануне – никто не защитил экипажи от магии смерти. Самые отчаянные бросались в воды залива и пытались его переплыть – хотя в этом месте залив так широк, что даже в ясную погоду не виден противоположный берег. Отравленные магией смерти, беглецы погибали в волнах, и их трупы плыли по водам залива и уносились течением в Горговое море.

По дрожащему трапу взошел Дарган на борт корабля. Ни раз при жизни он не покидал Алкмаара.

Иногда приходится умереть, чтобы отправиться в путешествие.

* * *

– Вс-се гномы умрут,– шептал Прушин.– Все гномы умрут. С-скоро.

Когда глашатай Мортис повторял эти слова, Даргану казалось, что он давным-давно ненавидит обитателей северных гор, что жаждет отомстить гномам за то, что их бог Вотан убил Галлеана; за то, что богиня жизни, прекрасная Солониэль превратилась в ужасную Мортис, несущую смерть.

Но стоило голосу Прушина умолкнуть, как вместе с шипением глашатая уходила из сердца Даргана эта чужая, наведенная ненависть. Да и ненависть ли это была? Скорее, чувство, похожее на боль. Сродни той боли, что вспыхивает, когда соль сыплют на рану.

«На первую рану после боя надобно сыпать соль, а не накладывать повязку,– говорили воины Алкмаара,– тогда все новые раны покажутся легкими по сравнению с первой».

И старые воины непременно сыпали соль на раны новичкам.

Но что делать, если первая рана – смертельная?

* * *

Они сожгли на имперском побережье несколько рыбацких поселков, убив всех жителей, разрушили Свайный город и верфи и, оставив позади себя пылающие корабли, устремились по лесным дорогам в сторону Альмарейна.

Армия Мортис двигалась так стремительно, что деревья, кустарник, трава чахли и засыхали только лишь вдоль дороги, а лес в глубине сохранял жизнь нетронутой. Но все равно в ужасе убегало зверье, кричали птицы, устремляясь на запад.

Охотники и углежоги, торговцы, моряки и крестьяне, успевшие бежать с побережья, собрались в маленькой крепости на берегу мелкой речонки и попытались дать отпор нежити, но были раздавлены и растерзаны за несколько часов. Командовавший отрядом рыцарь был умерщвлен и поднят рыцарем смерти.

Он выл по ночам так, что кровь стыла в жилах.

Но днем, столкнувшись с отрядом имперских рыцарей, новообращенный кинулся в гущу сражения с такой яростью, что рассек отряд надвое и самолично убил троих.

Да, этот возненавидит гномов всем сердцем.

Берегитесь, Горные Кланы!

Трепещи, король гномов Стурмир Громобой!

* * *

Но кто такой король Стурмир Громобой?

Нет, не было ненависти к гномам в сердце Даргана, несмотря на шипение Прушина. А вот ненависть к Зитаару с каждым днем разрасталась в переставшем биться сердце.

Издалека завидев рыцаря смерти, Дарган сжимал кулаки. В отличие от прочих, Зитаар сам воззвал к Мортис, сам передал безмясой свое тело и душу, лишь бы она дала ему шанс отомстить и завладеть любимой. Можно ли променять жизнь на любовь? Даргану казалось, что такого обмена быть не может. Ведь соединиться с любимой мертвый Зитаар мог только после ее смерти. То есть рыцарь смерти готов был убить любимую, чтобы только заполучить ее. Дарган был уверен, что Лиин жива, и надо было лишь найти ее, сберечь, спасти, а потом самому вернуться к жизни. Один вопрос – как?

– Лиин жива, я верю, что Лиин жива,– шептал Дарган.– Но ты ее не получишь. Никогда!

Лиин, где же она? Дарган пытался вспомнить, что произошло в Тагении. Но в памяти вставали лишь какие-то обрывки. Его разум, ослепленный отравой чумы, хранил только тени воспоминаний. Вот Лиин склоняется над ним, вот ловит его последний выдох, пьет дыхание. Несомненно, она провела обряд, о котором сам же Дарган и рассказал ей – она сохранила его душу и заключила в талисман. То, чего так страшились все предки Даргана, он осмелился, наконец, свершить.

Именно силой своей души теперь и жил Дарган – «Светом души», а не магией Мортис, в отличие от всех других в армии нежити. Но кто знает, не подчинит ли эльфийский медальон себе душу, навсегда заключенную в темнице из белого металла? При этой мысли Дарган содрогался и невольно прикладывал руку к тому месту, где под одеждой и нагрудником сберегался талисман.

Неужели Дарган смелее других и умнее других? Почему никто из его предков не осмелился попросить потомков поместить его душу в медальон? Все они предпочитали знакомое посмертие алкмаарцев неведомой магии эльфов. Но, самое главное, ни отец, ни дед не ведали, как вернуть подлинную жизнь сохраненной в талисмане душе.

Одно было ясно – талисман сберегал тело Даргана – его мертвая плоть не гнила, оставалась такой же, как и в день смерти. Но и по-настоящему живым Дарган уже не был. Его дух породнился со смертью, и с каждым днем все меньше ужасала окружавшая его нежить. Юноша почти с наслаждением вдыхал мерзкий запах гниения, плывущий со всех сторон. Но точно так же (Дарган видел это с каждым днем все яснее), что и те из адептов Мортис, кому она сохранила тела живыми, точно так же сживаются, срастаются со смертью. Уже без прежней брезгливости обращались они с мертвецами, уже не морщились, глядя на гнилую плоть, не отворачивались, когда ветерок бросал им в ноздри смрад разложения, сами порой протягивали флягу с водой и не брезговали пить после того, как горлышка фляги касались мертвые губы.

Теперь, когда мать и сестра остались в песчаной траншее, Дарган все чаще думал о побеге. Но мысль, что где-то среди людей и нежити бродит его Лиин, тут же лишала его воли. Вопреки всякой логике он все еще надеялся, что Лиин где-то здесь, что она жива, и лишь неведомое волшебство скрывает ее от Даргана. Странное это было чувство. Иногда оно почти пропадало, и тогда Дарган вполне отчетливо сознавал, что Лиин никак не могла остаться в живых, а если она и избегла Песчаной траншеи, то не потому, что осталась жива.

Дарган видел, с каким восторгом служат Мортис ее высшие слуги. Бессмертие – даже в таком непотребном обличье, даже на службе у самой смерти – казалось им высшим и бесценным даром. Но Дарган не верил, что Лиин тоже оказалась такой – способной принять это сотворенное магией смерти существование. Сам он всей душой сочувствовал тем, кто, очнувшись после смерти, в отчаянии рвал на себе волосы и пытался отказаться от насильно дарованного бессмертия с обязательством служения Мортис.

После каждого такого обращения Дарган старался уйти как можно дальше от лагеря – насколько позволяли зоркие часовые.

Вскоре само собой выяснилось: чем дальше Дарган уходил от походных шатров, тем отчетливее осознавал, что Лиин нет в армии Мортис. Тогда еще сильнее разгоралось желание бежать. В такие мгновения вспыхивала в его душе, заключенной в волшебном медальоне, надежда. Совершенно непонятная, смутная, надежда на то, что Лиин каким-то чудом избегла всеобщей участи, что уцелела и ждет его, Даргана, неведомо где. Чтобы лучше понять движения своей души, Дарган клал руку на медальон и плотнее прижимал подарок бога эльфов к своей груди. Тогда голос Прушина смолкал окончательно, воля Мортис превращалась в смутную, почти нестрашную тень, побег казался не просто допустимым, а вещью вполне возможной. И надо было только все обдумать и найти подходящий момент. Правда, в такие мгновения медальон жег кожу в прямом смысле слова, оставляя на теле Даргана темные пятна.

Большинство мертвецов полагали, что Дарган – один из рыцарей Мортис, поскольку сохранил свою волю не до конца подчинимой, а плоть – полностью нетленной. Живые, по всей видимости, смотрели на него точно так же, как и мертвые: видели в нем рыцаря смерти, которому по какой-то причине не досталось чудо-коня.

Впрочем, бродить без дела Даргану доводилось не часто: дядюшка поставил его во главе отряда мертвых воинов и поручил истреблять упырей, что все время толклись подле армии Мортис. На вид – нежить нежитью, но при этом упыри никому не подчинялись – ни воле Мортис, ни шепоту Прушина, и нападали на всех подряд – на живых и на мертвых с одинаковой яростью. Даргану доставляло особое удовольствие истреблять нежить руками нежити. Это было что-то вроде страшной и опасной игры, в которой не жаль ни своих, ни чужих. Задача была лишь одна: победить, а после победы сожалеть о потерях казалось нелепым. Дядюшка тут же оценил подвиги племянника, не просто хвалил, а захваливал, назвал «нашей надеждой» и «пустынным барсом» и стал отличать куда больше Морана.

Может быть, все не так плохо, и даже среди мертвецов можно отыскать свое место?

Вскоре под началом Даргана уже было две дюжины мертвецов.

– Эй, ребят, не робей! – подбадривал нежить Дарган, возвращаясь с расчистки очередного кладбища.– Со мной не пропадете, мигом до зомби дорастете.

Получилось в рифму. Он засмеялся. Мертвецы скалились, как всегда. Можно считать, что они тоже смеялись.

– А от зомби до скелета…

Дарган замолчал на полуслове.

У поворота лесной дороги перед ним стоял рыцарь Зитаар – верхом на коне смерти.

* * *

Несколько мгновений смертельные враги стояли друг против друга, не двигаясь, глядя в глаза и осознавая, что это наконец случилось. Глаза Зитаара, и без того холодные, теперь превратились в два куска льда, а уголки губ хищно приподнялись, такой улыбки – глумливой и одновременно злобно-торжествующей – Даргану еще не доводилось видеть.

В следующий миг Зитаар взревел торжествующе и послал вперед черного скакуна, но тот вдруг заупрямился, встал на дыбы и забил в воздухе огненными копытами. Пока конь бесился, тряс головой и бил костяными бивнями по стволам каменных дубов, Дарган опомнился, сообразил, что в схватке с рыцарем смерти у него нет ни шанса, и ринулся с дороги в кусты. Он миновал придорожные мертвые заросли, полосу смешанного леса, а потом деревья неожиданно расступись, и беглец оказался на склоне холма, засыпанного гранитными обломками. Дарган устремился вниз, почти не сбавляя скорости. Он бежал, легко перепрыгивая с камня на камень. И чем быстрее он мчался, тем отчетливее проступало в мозгу: бежать, немедленно бежать из этого мерзкого войска нежити, вырваться из-под власти Мортис. Он сможет…

А конь продолжал сходить с ума – гремел металлическими удилами, бесился и не желал двигаться с места. Обратить бы на это внимание Зитаару, сообразить, что не просто так бесится конь Смерти, что чует опасность, и опасность немалую. Но ненависть ослепила рыцаря, лишила воли и разума. Совершенно обезумев, Зитаар соскочил на землю и понесся вдогонку за своим личным врагом.

Сбежав с холма, Дарган вдруг увидел, как чернеет и будто спекается и без того мертвая земля, почва взбухает и ходит волнами, а затем трескается, будто хлеб в печи. Уже видно было, как сквозь трещины пробивается алое пламя. Юноша стал перепрыгивать через расщелины, рискую свалиться в огненный провал. Яростный вопль заставил его оглянуться. Зитаар несся следом и, кажется, что не обращал внимания на ни страшный гул, идущий из трещин в земле, ни на клубы плотного дыма, что плыли в воздухе. Даже сами эти трещины, что внезапно появились в земле, ничуть не удивили Зитаара – взгляд его был прикован к спине счастливого соперника, которого еще при жизни он возненавидел всей душой. Впрочем, трещины вскоре кончились, и пошла просто черная покрытая пеплом земля. Лишь огромные остовы каменных дубов – уже без листвы и практически без ветвей, торчали на этой равнине уродливыми обелисками. Несколько мертвых воинов брели по этой черной земле, поднимая в воздух облака праха. Издали казалось, что они идут по колено в черном тумане. Рыцарь смерти был быстрее и сильнее Даргана даже без своего чудо-коня, который преданной собачонкой бежал за своим хозяином следом. Как ни выбивался из сил Дарган, Зитаар настиг беглеца, еще миг, и он бы всадил Даргану меч в спину. Но в последний момент тот успел отпрыгнуть в сторону, упал, перекатился по жаркой, как не до конца погасшее кострище, земле, вскочил, весь в грязи и пепле, обернулся к противнику и обнажил клинок. Один раз Дарган уже победил Зитаара – но тогда он был жив и счастлив. Тогда любовь окрылила его душу и вселила силу в его медальон.

– Лиин! – выкрикнул Дарган и нанес удар.

Зитаар с легкостью отбил выпад, и меч Даргана, блеснув тусклой падающей звездой, вырвался из пальцев. Зитаар замахнулся – удар этот, достигни цели, разрубил бы противника надвое. Но, обрушившись, клинок Зитаара не коснулся головы Даргана, а зазвенел, встретив другую сталь. Моран, неведомо откуда взявшийся, вдруг встал на пути рыцаря смерти.

– Беги! – шепнул старый друг, отступая под натиском слишком сильного противника.

Но Дарган не побежал – он выхватил из ножен кинжал, и всадил его в бок Зитаару. Удар достиг мертвой плоти, пройдя меж пластин доспеха. Но для рыцаря смерти это было как укус комара, он отшвырнул Даргана и обрушил новый удар на его друга – клинок рыцаря попросту разрубил меч, как деревяшку, и снес голову с плеч. Моран рухнул, не издав ни звука.

Зитаар вновь замахнулся. Дарган стоял и не мог пошевелиться, глядя как колеблется зеленая вуаль магии вокруг огромного клинка. Но Зитаар так и стоял с поднятым мечом, будто парализованный Баньши. Дарган не сразу понял, что взгляд рыцаря смерти прикован к медальону из белого металла, что повис на тонкой цепочке на груди Даргана. Неведомо как, но во время сражения талисман оказался поверх доспеха. Теперь медальон светился живым теплым светом.

Как завороженный опустил Зитаар меч, шагнул вперед и остановился. Пошатнулся, будто невиданная тяжесть не давала держаться на ногах, протянул к медальону руку. Дарган не двигался, следил он за пальцами Зитаара, как они тянутся к талисману, как играет теплый живой свет на металлических пластинах латной перчатки – еще миг, и Зитаар сорвет с его груди «Свет души». Дарган окаменел.

Наконец рыцарь смерти коснулся белого металла. И в тот же миг он отдернул руку и закричал от ужаса и боли – «Свет души» сжег ему пальцы. Плоть, прежде неуязвимая, обугливалась под металлической перчаткой, боль, прежде невозможная, пронзила мертвое тело. В ответ на вопль рыцаря смерти заржал его конь, будто и его опалил волшебный огонь.

– Так ты не умер! Не умер! – кричал Зитаар, глядя на синий чад, что вырывался из-под металлических пластин. В ярости он сбросил латную перчатку с руки.

Мертвая плоть до самого запястья сгорела, обнажив почерневшие кости. Не обманул Ашган, утверждая, что душа оживит медальон – все так и вышло: магическая сила смогла остановить рыцаря смерти и сжечь его почти неуязвимую плоть.

Пока Зитаар в изумлении пялился на кости своих пальцев, Дарган отпрыгнул в сторону, схватил свой меч, лежавший на земле, и помчался дальше. Но тут же за его спиной раздался топот. Дарган обернулся: за ним мчался покрытый броней конь Зитаара, но мчался один, без всадника. А сам всадник бежал тоже, размахивая мечом и выкрикивая как девиз:

– Лан-дуул! Лан-дуул!

Рыцарь смерти призывал Носферату – пусть тот полакомится живой душой, пусть выпьет силу из этого алкмаарца, пусть предатель изведает истинную боль, когда Носферату будет пожирать его душу.

Зитаар настигал. И вдруг один из черных стволов каменного дуба разлетелся щепками, и между Дарганом и рыцарем смерти возникло мерзкое существо фиолетового цвета с четырьмя руками (или рук было больше?), ростом ничуть не ниже уничтоженного каменного дуба. Безобразное туловище венчала жабья башка с рогами, а за спиной трепетали маленькие нелепые крылышки. Существо замахнулось одной из рук и отбросило рыцаря смерти, как какого-нибудь рядового воина. Второй удар пришелся по волшебному скакуну.

Конь заржал от боли – жалобно, пронзительно, так – помнил Дарган – пронзительно ржал жеребенок, когда его укусила оса. Конь перевернулся в воздухе, ломая один из своих костяных бивней. А, перекувырнувшись, встал на ноги, потряхивая головой и в ужасе косясь налитыми огнем глазами. Он весь трясся. Конь рыцаря смерти дрожал…

Даже не ведая, что он совершает, Дарган кинулся к скакуну Зитаара, вскочил в седло и послал коня вперед. Оглянулся. Фиолетовое существо раздувалось, как огромная жаба – полупрозрачная серебристая пленка на животе превращалась в шар. Тварь дохнула, и белое облако магии вылетело из его ноздрей.

Дарган ударил пятками коня и понесся дальше.

* * *

Никто в армии Мортис еще не ведал, что близ Альмарейна разверзлась земля, и из огненной пасти Преисподней полезли легионы проклятых. Демоны выбирались наружу, а беззащитный имперский город медленно проваливался в бушующую огнем пропасть – рушились стены, башни рассыпались на кирпичи, пылало все, что могло гореть, металл плавился, вода испарялась. Люди и животные срывались вниз, их тела вспыхивали, как бумажные фигурки, даже не долетев до пылающего внизу огня – так силен был адский жар в расщелине.

Ни для кого больше не было спасения!

Обезумевшие люди устремились через единственные ворота по тонкой перемычке, что чудом уцелела, и теперь жалким мостом соединяла Альмарейн с твердой землей. Лица беглецов обгорали и покрывались пузырями, кто-то догадался облиться водой, прежде чем кинуться бежать, и белый пар поднимался над плащами и капюшонами беженцев. Немногие спаслись, чтобы тут же попасться в лапы окружившего город врага. А дальше был выбор – умереть и остаться верным Всевышнему или отказаться от Небесного Отца и присягнуть Великому герцогу проклятых. До конца преданных нашлось не больше десятка, их сбросили в огненную пропасть, остальные же преклонили колена, и демон-вербовщик выжег на лбу каждого несчастного крестьянина или ремесленника алую пентаграмму – пятиконечную звезду в круге.

Отныне они – проклятые, одержимые, вечные слуги Бетрезена.

И как только клеймо увечило лица, в сердцах тут же вспыхивала неведомая прежде ярость, новообращенные строились в шеренги, им вручали короткие мечи из плохой стали и указывали путь. Почти безоружные, голодные, грязные, израненные, они маршировали не в ногу туда, куда указывал новый господин, чтобы умереть в первом бою. Лишь немногие из них уцелеют, сердца их обратятся в камень, магия Бетрезена незаметно и неуклонно начнет менять их тела, сила наполнит их руки, а ярость придаст уверенность движениям. Тогда они начнут восхождение по карьерной лестнице легиона – от одержимого к берсерку, и далее – к темному паладину и рыцарю ада.

* * *

Впереди лежали обширные угодья пригородных усадеб Альмарейна, но теперь все дома горели, а земля вокруг почернела и покрылась дымящимися трещинами, похожими на кровавые раны, ибо в глубине их полыхал огонь Преисподней.

Конь смерти мчался.

Дарган видел идущие навстречу шеренги по-крестьянски неуклюжих солдат – люди в грязных рубахах и кожаных куртках с длинными отброшенными назад волосами, вооруженные короткими мечами, люди, обреченные умирать. Три шеренги составляли первый ряд, но огненные трещины мешали держать строй, так что там и здесь в построении возникли разрывы. За новичками в две шеренги двигалась вторая когорта, куда более грозная: сверкающие сталью нагрудников, вооруженные боевыми топорами берсерки. А в дальнем, третьем ряду, хлопали кожистыми крыльями, готовясь к битве, уже не люди, а настоящие демоны.

Дарган не сбавлял аллюра, надеясь проломить все шеренги, прошить всю армию проклятых ударами одного-единственного меча, будто собирался вогнать в огромное тело тонкий клинок мизеркорда. Теперь он уже разглядел, что лоб каждого идущего в первых шеренгах украшало выжженное клеймо – алая звезда, заключенная в круг.

Алкмаарец на полном скаку врезался в шеренгу. Удар был такой, что три или четыре воина попросту отлетели прочь, шеренга раскрылась, как раскрываются ворота под ударом кованого сапога.

– Свет души! – заорал Дарган, и его меч обрушился на голову того, кто оказался справа, и тут же, развернувшись в седле, алкмаарец снес голову одержимого слева.

От крика Дарган мигом охрип, и уже до конца дня хрипел и шипел как настоящая нежить.

Короткие прямые мечи одержимых лишь царапали броню коня, не в силах причинить вред. Зато Бешеный ударом костяного рога вспорол живот парню из второй шеренги и обломком рога боднул второго. Вторая и третья людские ниточки лопнули под напором Бешеного и его всадника. Но следом за одержимыми шли противники куда более грозные – воины в металлических нагрудниках, вооруженные каждый двумя боевыми топорами.

Вдали трепетало знамя – алое в центре, по краям, будто застланное дымом, и на алом фоне – треугольный, покрытый трещинами щит, над срезом которого поднималась черная голова дикого борова, пожирающего кроваво-красное солнце. Два дракона, скованных цепью, держали щит в своих лапах.

– Легионы проклятых. Круш-ши их! – зашипел вдали голос.– С ними демон Белиарх-х! Круш-ши!

Дарган взмахнул мечом. С клинка текла лента синего огня – магия «Света души» отныне питала клинок Даргана.

Двое рухнули, один из воинов проклятых завизжал, другие попятились, тесня своих, и вторая шеренга берсерков разломилась. Бешеный поднялся в воздух и попросту перелетел через вторую линию, как обычный конь прыгает через старый плетень.

Теперь впереди – третья шеренга. Но не только – между вторым и третьим рядом возник Белиарх. Летучий конь прямиком несся на демона. Огромная тварь с лиловой кожей вскинула руки, один удар этой лапы мог вышибить дух из Даргана и разорвать коня. Опьяненный кровью и смертью Дарган поднял меч и завопил:

– Свет души! – и понесся на демона.

План был простой – отрубить демону руку и мчаться дальше, пока урод ревет и мечется от боли и злобы.

Бешеный поднялся еще выше. Огонь с копыт бил в хари берсеркам и слепил.

– Свет души!

Демон был уже рядом.

Но вместо того, чтобы принять бой, Белиарх попятился. А потом вдруг развернулся и кинулся бежать, сминая третью шеренгу идеально построенного легиона. Дорога была открыта. Опьяненный победой, ринулся Дарган в эту брешь и понесся вперед.

– Круши легионы! – уже едва-едва долетал голос Прушина.

И Дарган крушил – но вряд ли он делал это по приказу глашатая безмясой. Талисман уводил его все дальше и дальше, и воля Мортис была над юношей больше не властна.

Проклятые расступались перед ним, пропуская, и вновь смыкались – шеренга за шеренгой, уже не боевая линия, а вспомогательные когорты, резерв. А он все мчался, взрезая все построения насквозь, не нанося серьезного урона, просто прокладывая себе путь, все дальше и дальше от армии Мортис. Куда – неведомо. Куда глаза глядят. А глядели они в данный момент на запад.

Чем дальше гнал коня Дарган, тем слабее становился зов Прушина.

Крики воинов, ржание лошадей, вопли демонов, визг, треск ломаемых копий, звон железа – все это сливалось в сплошной гул у него за спиной.

Уже кончились черные выжженные земли, пошли желтеющие кусты, отдельно стоящие деревья.

Конь одним прыжком перескочил мутный ручей и помчался дальше.

* * *

– Священный огонь! – вопили проклятые, идя в атаку.

Демон разбрасывал рядовых нежити, как жалкие щепки. Следом стальным валом накатывали берсерки – одержимые практически все полегли в первой атаке. Но воины Мортис не отступали. Они рубились с яростью, которой мог бы позавидовать любой рыцарь Империи. Так они и стояли, не уступая друг другу, строй против строя, нанося удары, одни падали, их место занимали другие. Сцепившись, порой ни проклятые, ни нежить не могли сделать ни шагу ни вперед, ни назад. Их вопли сливались в какое-то невнятное ворчание. Так ворчит гром. И молнии сверкали – синие, зеленые, алые всполохи магического огня прокатывались над головами дерущихся.

Не было лишь солнечного света.

Рыцарь ада на черном коне ворвался в строй нежити, огромным своим мечом рассек разом троих, потом еще одного и еще… Окутанный прахом, как дымом, он пробился сквозь первый строй и врезался в отряд живых. Алая живая кровь, брызжа на доспехи, шипела, но тут же стекала на землю уже не алой струей, а серо-коричневой пеной.

Так он бесился, пока Баньши, уже не человек, но лишь рисунок размытой черной краской на белом листе, окутала его своей магией, и заставила на миг замереть – тогда сразу несколько топоров разрубили его плоть и отправили душу туда, где и положено быть душе проклятого – в пламя Преисподней.

А потом королева личей изрыгнула бешеное пламя и сожгла сразу целую колонну берсерков.

Пламя – оно служит не только проклятым.

Когорты попятились.

Тога в атаку пошли храмовники, вооруженные копьями.

Нежить одолела.

* * *

Дарган мчался дальше, углубляясь в лес по дороге, больше похожей на тропинку. Гром битвы долетал даже сюда, но делался все тише и тише, уступая место лесным голосам. Деревья расступились, и Дарган выехал к реке. Ее синяя лента неспешно вилась меж пологими, поросшим лесом берегами, с реки долетал прохладный ветерок. Конь вынес всадника к стремнине и глубине, но летучему коню не нужны были ни мост, ни паром – он понесся над водой, наискось пересекая реку. Кто-то из солдат имперцев, охранявших построенный выше по течению мост, заметил жуткого всадника,– но Дарган был слишком далеко, чтобы достать его стрелой или болтом из арбалета.

Перелетая реку, алкмаарец видел, как отражаются горящие копыта в синей воде реки. Он не сразу понял, что краски вернулись в мир – его глаза вновь различали зелень деревьев, синь реки и голубизну неба, и алое зарево, что поднималось за спиной – там, где кипела битва.

Что за реку он пересек? Неведомо. Ясно, что не Гномий поток, тот остался куда восточнее. Гномьим потоком называли в Алкмааре реку, что брала начало в ущелье Ста водопадов. Дед, вернее, его дух, любил рассказывать о том, как побывал в тех местах и привез из серверных земель удивительные самоцветы и гномий арбалет, из которого никто не умел в Алкмааре стрелять.

«Интересная вещь,– думал Дарган,– реки имеют обычно сразу много имен. К примеру, Альзон, великая река Алкмаара. В верхнем течении ее называют Авлаарской рекой – ибо она берет начало в тающих лендниках Авлаарских гор. В среднем течении река уже именуется Альзоном. В нижнем ей поклоняются как духу Первого предка и величают „Отец всех рек“, а король-жрец называет Альзон своим, особым именем, и это имя записано на его тайной карте, а на обычных картах для простых моряков и торговцев никакого названия нет – и каждый вписывает свое. Все оттого, что реки изменчивы. Но ведь и люди изменчивы тоже. Особенно сильно они меняются после смерти. Надо было взять себе новое имя. Но тогда я изменюсь еще больше, и Лиин не узнает меня. А Лиин должна узнать меня, когда мы встретимся».

Удивительная вещь, оседлав коня смерти, проломив все шеренги ада, проскакав над огнем Преисподней, Дарган размышлял о чем-то совершенно отвлеченном – о реках и их именах, об истории мира, который исчез навсегда. Наверное, потому, что кровь больше не бурлила в его жилах, он в самом деле спокойно мог думать о Вечности.

Но его это не вдохновляло.

Глава 10

В первый раз со дня смерти Даргану приснился сон. Впрочем, настоящим сном его видения назвать было нельзя. Закрыв глаза, он слышал, что происходит вокруг, а, размыкая пальцами веки, видел ночной, залитый лунным светом, наполненный зелеными светлячками бледной умирающей магии лес. Но при этом видение «сна» не отпускало, и Дарган продолжал говорить и действовать в своем сне.

Несомненно, это была магия, но навеянная не сторонним колдуном или кем-то из богов, не духами предков, которые навсегда умолкли, а медальоном. То есть собственной душой.

Как ни странно, но сон был по меркам Алкмаара почти не страшен и даже не слишком жесток – снилась Даргану родная Тагения в пору весеннего цветочного буйства, в дни, когда под вишневыми деревьями раскладывают ковры и выносят маленькие низкие столики с закусками, а слуги разливают из темных кувшинов холодное пенистое вино. Солнце садилось, небо из алого становилось желтым, и вслед за небом меняла цвет вода в каналах и пруду, ажурные головы пальм застыли в безветрии черным кружевом на фоне золотого заката.

Снился дом, почему-то пустой, но рядом за изгородью звенели голоса, Дарган узнавал их и не узнавал, силился заглянуть за ограду, но руки так ослабели, что не могли поднять тело. В конце концов он отыскал какой-то разлом, протиснулся, пролез, оставляя на камнях клочья собственной кожи, увидел соседский сад такой, каким тот наяву никогда не был – огромный, с деревьями чуть не до неба и весь в цвету. Здесь же на коврах сидели все, кто был ему дорог – мать, сестра, отец, Лиин, друзья, ныне умершие и ставшие нежитью, и среди них Моран, умерший дважды. Все они сидели молча, не разговаривая, и смотрели в землю. Потом мать повернулась и глянула ему в лицо, улыбнулась.

Дарган оглянулся, хотел расположиться рядом, но потом понял: ему нет среди них места.

Мать поднялась, взяла его за руку и сказала:

– Идем, дорогой мой мальчик, мне приготовлено место в склепе. Идем, а то опоздаем. Проводи меня.

– Но ты же жива… – странно, но слово «жива» Дарган произнес с отчаянием.

– Да, жива. Но все же нам надо поторопиться. Скорее же, нельзя медлить, смотритель склепа ждет нас.

– Да, скорее,– сказал Дарган.

Он взял мать за руку и повел.

– Неужели нельзя не идти? – остановился внезапно и даже попробовал повернуть назад, но не получилось.

– Нельзя, дорогой. Твой отец меня ждет.

– Прости, я не смог тебя защитить, прости!

Отчаяние сжало сердце. Такое отчаяние, что крик сам собой рвался из груди.

Дарган закричал. И видение исчезло. Остался лишь немолчный шум леса. Ветер усиливался, вершины гудели тревожно.

* * *

В это утро Дарган, как и в прежние, не смог поднять веки, и вновь руками распахнул глаза. Уже довольно высоко поднявшееся солнце било ему в лицо, и на мгновение Дарган ослеп. Его больше не тревожили голоса – ни шепот Мортис, ни шипение Прушина. Он мог делать, что захочет, мог ехать, куда пожелает, но весь вопрос был в одном – он не знал, куда ехать. Он даже не знал, чего хочет. Дарган отыскал ручей и напился, потом напоил коня. Потом разделся и осмотрел лицо, руки, все тело – нет ли где царапин и ран. Нашлись две ссадины на предплечье, и одна на боку, он залепил их составом из пузырька Морана.

Дарган вообще смутно представлял географию полуострова. Знал лишь, что если ехать на запад – то там должны лежать земли Империи. Но впереди, насколько он помнил по рассказам отца и по тем картам, что изучал в хранилище знаний, должен лежать широкий залив, его можно обогнуть севернее, но тогда все равно придется переправляться через реку. Если же ехать прямиком на север – то он попадет в земли гномов – и, скорее всего, опять окажется в армии Мортис, либо пойдет падальщиком по ее стопам. Нет, на север ехать не следует. Восток? Тогда придется пересечь Гномий поток, затем восточные владения Империи, весьма пустынные. Это не пугало Даргана. Тревожило иное – по левому берегу Гномьего потока движется вторая армия Мортис, и шанс столкнуться с ней был весьма высок. Но даже если этого удастся избежать, то, миновав хребет Фальген Хейм, Дарган окажется в землях эльфов. Как древняя раса Невендаара отнесется к свеженькой, только что созданной нежити? Скорее всего, крайне отрицательно. Вплоть до натягивания тетивы и метания стрел.

Можно вернуться в Алкмаар. Но что делать ему одному в родных землях? Искать живых? Но остался ли там вообще хоть кто-то живой? Возможно, потом, достигнув цели, нежить вернется туда и вновь поселится в прежних домах вокруг оазисов и на берегах Альзона, но это будет не скоро. Да и встречаться с воинами Мортис даже в родных местах Даргану не хотелось смертельно.

Сейчас же в Алкмааре не было ни живых, ни мертвых – на много-много лиг в округе. И все, что можно найти в пустыне – это развалины и Мертвое озеро – соленое озеро посреди песков. Да еще склепы, в которых покоились тела предков. Ныне пустевшие пристанища мертвых.

Спору нет, живущие в тропических лесах за хребтами Авлаарских гор могли уцелеть – кажется, у дядюшки Тагана там даже были свои агенты, покупавшие пряности и диковинки тропиков для торговых караванов Алкмаара. Но при мысли о влажных лесах, сезоне дождей, городах на сваях уроженца пустыни охватывало отвращение.

Была еще одна земля в Алкмааре, до которой вряд ли удалось дотянуться Мортис – за Стеклянной пустошью лежал город Неферис.

Даже ребенку известно, что Стеклянную пустошь не может миновать ни живой, ни мертвый – даже бесплотного духа уничтожит ужасная пустыня. Когда-то давно алкмаарцы, не желавшие поклоняться предкам и не признавшие власть короля-жреца, подняли восстание, а после поражения ушли через Стеклянную пустошь на побережье, где и основали Неферис. Говорят – никто не ведает, правда ли это,– они гнали сотни и сотни рабов и приносили их в жертву, дабы с помощью пролитой крови и заклинаний создать защитную магию и миновать ужасную пустошь, на которой, как на огромной жаровне, сгорало все живое, даже души предков сгорали.

Дойти удалось немногим, но именно они основали Неферис. С тех пор город разросся и разбогател. Со стороны моря его защищали Свистящие острова, в чьих острых скалах постоянно дуют сильнейшие ветры. Маги Нефериса приманивали в пролив корабли, и те разбивались о рифы Свистящих островов, богатства потерпевших крушение доставались жителям Нефериса, «счастливцев», которым удалось добраться до берега живыми, тут же отправляют на невольничий рынок, и даже мертвым не удавалось избежать рабства. Их души становились покорными пленниками магов Нефериса, духами, исполнявшими всю грязную работу. Заключенные в глубокие гроты Свистящих островов, они заставляли ветры беситься в лабиринте опасных рифов, чтобы новые корабли находили в этом проклятом месте свою погибель.

Нет, в Неферис Дарган не поедет: его мертвая плоть тут же сгорит на безумной жаровне Стеклянной пустоши. К тому же жить грабежом, как живут в Неферисе, он никогда не желал.

Так ничего и не решив, Дарган двинулся туда, куда вела ближайшая тропка. По обеим сторонам лесной дороги тянулись заросли малины, и Дарган на ходу обирал ягоды, отмечая между прочим, что раз малина уже поспела, то миновал первый месяц лета, который в Алкмааре называют месяцем первых плодов. Дарган умер весной в месяц цветения вишни. Может быть, время для мертвецов течет как-то иначе?

Дарган давно не вел счет рассветам и закатам, так что он не удивился, если бы увидел в лесу первый снег, который выпадает в месяц опавших хризантем.

Так и ехал Дарган до позднего вечера. Уже в сумерках, когда небо уже стало стремительно темнеть, беглец выбрал место для ночлега – небольшую поляну, окруженную еловым лесом. Дарган уже собирался спрыгнуть на землю, когда его конь громко заржал.

На другой стороне поляны стоял берсерк, вооруженный боевыми топорами.

* * *

– Вот так встреча! – пробормотал алкмаарец, хотя ничего неожиданного в такой ситуации не было.

Берсерк явился на поляну не один – за его спиной толкалась четверка одержимых.

Судя по всему, разведывательный отряд, возможно, уже поистрепавшийся в дороге, потому как ни одного, даже самого завалящего мага, в их компании не было.

Недолго думая, Дарган помчался навстречу проклятым, рассчитывая разделаться с главарем отряда прежде, чем тот опомнится.

Серьезную опасность для алкмаарца представлял только берсерк. В прошлом этот парень был, наверное, сквайром, потому что носил за спиной металлический щит с гербом. Увидев, что противник всего один и атакует, бывший сквайр понесся навстречу коню смерти. Дарган уже намеривался снести парню голову, как вдруг тот пригнулся и совершил нырок – прыгнул в высокую траву, как в воду. Нырнул и ударил топором. Если бы конь под Дарганом был самый обычный – остаться бы ему без ноги, а может, и без двух. Но Бешеный взмыл в воздух как раз в тот момент, когда берсерк еще только прыгал вперед. Топор попросту запутался в высокой траве, не найдя добычу, а берсерк получил копытом по прикрывавшему его спину щиту. Это его не убило, но припечатало к земле – это уж точно. Удар Даргана так же пришелся в воздух – конь уже пролетел мимо первого противника и теперь мчался на одержимых. Те бесстрашно ринулись навстречу, и первый, самый шустрый, повис, проткнутый, на бивне коня, а второму Дарган, в этот раз точнее рассчитав удар, снес голову на скаку. Промчавшись до самой кромки леса, алкмаарец развернул коня. Бешеный стряхнул тело с бивня и хотел уже впиться в него зубами, но Дарган натянул повод:

– Рано, парень! – одернул зверюгу.– Время ужина еще не настало!

Бешеный думал иначе, но пришлось подчиниться.

– Сам понимаешь, в твоих интересах разделаться с ними быстрее! – подначил скакуна Дарган.

Конь рассерженно заржал и незамедлительно ринулся вперед.

Теперь против всадника оставалось трое – берсерк, очухавшийся от удара, и с ним парочка одержимых. Дарган погнал коня на берсерка. Тот опять замахнулся топором, но в этот раз он метил коню в голову. Не достал. Конь мотнул головой, поймал рогом топор там, где тот соединялся с топорищем, и рванул, выдирая оружие из рук воина. Берсерк, вместо того чтобы отпустить заклиненный топор, вцепился в топорище мертвой хваткой. Бешеный тут же поднялся в воздух, и проклятый повис на бивне, нелепо вскинув вверх руку и обнажив не прикрытый нагрудником живот. Сообразив, наконец, какую глупость он сделал, парень, вместо того чтобы разжать пальцы и спрыгнуть с летающего коня, решил ударить Бешеного вторым топором. Пока он замахивался, Дарган попросту проткнул висевшего перед ним противника, ударив как раз в незащищенный живот. По инерции топор берсерка все же грохнул коня промеж рогов, но удар вышел слабоватым – броня налобника лишь загудела, но даже не погнулась. М-да, берсерк из бывшего сквайра вышел неважнецкий – сразу видно, мальчишку только что обратили. Дарган даже не разглядел его лица – опустившись, Бешеный ударил копытом смертельно раненного в голову – вряд ли из милосердия, но получилось именно так.

Расправиться с оставшимися одержимыми Даргану не составило труда.

* * *

Бой закончился уже в темноте, и Дарган решил заночевать на поляне, тем более он с самого начала присмотрел ее для этой цели. Он не устал, и ночью мог путешествовать, прекрасно видя дорогу под светящимися копытами коня. Он просто не знал, куда ехать дальше и что может поджидать его в пути. Что-то призывало его остановиться, сойти на землю. И он сошел. Накинул повод Бешеного на ближайшую ветку дерева. Потом притащил изуродованное тело берсерка и бросил под ноги коню. Зверь вцепился зубами в окровавленное плечо, рванул плоть, кожа лопнула с треском, будто разорвали полотнище ткани. Треугольный щит убитого Дарган забрал себе. Алкмаарские всадники, правда, в бою использовали овальный щит, но и этот сойдет – чтобы прикрыться от вражеских стрел – дорога предстояла опасная.

Дарган при свете «копытного» огня обыскал сумки и карманы убитых, нашел флягу с вином, сухари, немного изюму и копченого мяса. Адские ребята не собирались в пути голодать. Дарган перекусил, но большую часть припасов спрятал в седельную сумку, потом накрылся своим серым плащом и лег под деревом.

Он не спал – лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в голоса ночного леса. Где-то ухал филин, шуршали в траве мыши.

* * *

Небольшие рощи в Алкмааре есть лишь вокруг Альзонии, и то они орошаются водой из каналов, отводящих часть могущего потока Альзона. Там растут священные сосны, дающие смолу для различных магических притираний, а заклинаниями всего за несколько дней смолу можно превратить в янтарь, так что не нужно ждать тысячи лет, пока слезы дерева затвердеют в песке. Ювелиры Альзонии с помощью магии заставляли внутри янтаря застыть серебряные или золотые бусины или просто золотую проволоку с нанизанными на нее самоцветами. Ожерелья или диадемы из такого магического янтаря ценились куда дороже золота по всему кругу земель. Правда, особо рьяные инквизиторы запрещали женщинам Империи носить алкмаарские украшения, а самые безумные своей магией разрушали заклинания чародеев, так что несчастные модницы порой возвращались домой с волосами, залитыми густой смолой, из которой торчали куски серебряной или золотой проволоки.

Правда, и в самом Алкмааре случались подобные казусы – если ювелир не умел концентрировать магию и торопился создать украшение в погоне за наживой. За подобное ювелиру отрубали мизинец на левой руке. А за повторную халтуру – кисть левой руки: мастер должен был ценить свою репутацию дороже любых денег.

Дарган вспомнил, как однажды у его сестры стекли с ушей модные серьги, остались лишь золотые крючочки. Сестра плакала, рассматривая испорченное платье. Ее все утешали – мать, отец, подруги. А когда отправились в лавку ювелира, то увидели – у парня не хватает мизинца на левой руке. Увидев заплаканное лицо девушки и грозно сведенные брови ее матери, ювелир в ужасе бросился им в ноги. Они не стали подавать на него жалобу, а потребовали новую пару серег. Как потом выяснилось, новая пара была не лучше первой: практически все серьги горе-мастера растекались через месяц-другой. Но не все были так милостивы, как матушка и сестра, другие пострадавшие красотки живенько подали жалобы главе цеха. Спасая левую руку, ювелир бежал из Алкмаара.

Теперь мать и сестра мертвы, а ювелир, скорее всего, уцелел.

Интересно, теперь, когда Алкмаара не стало, что приключилось с остальными магическими украшениями? Растеклись они каплями смолы или уцелели?

Хотя… если заклинания сильны – они и после смерти мага должны сохраниться. Уцелел же медальон Галлеана, хотя бог эльфов умер!

Дарган достал из-под одежды талисман и долго всматривался в его красноватое сияние.

* * *

К утру Бешеный старательно обглодал тело, и теперь вокруг светящихся копыт были разбросаны белые кости. Конь всхрапывал и тряс бивнями, как обычные лошади трясут гривой.

Дарган поднялся, подошел к скакуну. Тот попятился, жалобно захрапел и вдруг рухнул, подогнув передние ноги. Бивни (один обломанный) коснулись травы.

Какое-то жалобное нытье – что-то похожее на обидчивое детское всхлипывание, доносилось из глубины этой туши, покрытой черной блестящей кожей и крепчайшей броней.

«Чего он так испугался? Меня? Или… моего медальона?» – подумал алкмаарец.

Ну да! Он забыл убрать талисман – и тот сиял на груди поверх нагрудника.

Вспомнилось, как у Зитаара обуглились пальцы, едва он коснулся белого металла. Возможно, конь тоже сгорит, если…

«Глупо,– одернул Дарган сам себя.– Глупо убивать скотину, которая тебе покорна».

К тому же он всегда мечтал иметь собственного коня. Чем этот хуже других? Напротив – намного лучше. Питается, правда, трупешниками, и посему изо рта у него жутко воняет. Но в армии Мортис Дарган привык и не к таким запахам!

Посему надо срочно убрать медальон обратно под одежду и нагрудник.

– Ах ты тварь, противная, мерзкая отвратительная тварь,– пробормотал Дарган с нежностью и хлопнул скакуна по шее.– Вставай, Бешеный, нас ждет дальний путь.

Конь поднялся, ударил огненным копытом. Под копыто попалась берцовая кость, она с сухим треском разломилась пополам. Конь заржал – в прямом и переносном смысле слова. Дарган был уверен, что Бешеный в этот момент смеялся.

* * *

Однажды, преследуя мираж в пустыне, Дарган отстал от своих друзей. Мальчишки умчались далеко на юг, куда взрослые опасались углубляться, чтобы не угодить на испепеляющую жаровню Стеклянной пустоши.

Даргану было тогда лет двенадцать, он был самым младшим в ватаге, и немудрено, что не поспевал за друзьями.

Отстав от своих, Дарган долго брел по песку назад – домой. Впереди, очень далеко, виднелся холм Таг – Дарган видел горящую золотом крышу священной беседки. Главное, чтобы на пути не попался зловредный бродячий мираж – собьет с дороги и погубит – как пить дать.

Дарган шептал заклинания против миражей и держал путь на золоченую крышу беседки, как на маяк, проклиная себя за то, что поддался азарту и позволил миражу увести себя так далеко от поселка. Его мучила жажда, фляга давно опустела, и воды набрать было негде.

Склеп он увидел внезапно – лаз был вырыт в скале и вел вниз: узкая щель в камне к дверям склепа. Обитые медью створки были прикрыты, чеканные накладки в виде песьих голов касались друг друга носами, скаля внушительные черные клыки. Отец и мать были еще живы, ни дедушек, ни бабушек Дарган не помнил, так что мальчик еще не знал, что такое утрата и потери. Он думал о смерти как о чем-то страшно интересном, его снедало любопытство, и уже не раз он приставал к отцу, упрашивая, чтобы тот отвел его в семейный склеп. Но отец отказывался и говорил, что рано еще подростку заглядывать в усыпальницу.

И вдруг чужой склеп попался ему на дороге!

Замирая от страха и любопытства, Дарган подкрался на цыпочках к дверям. В незнакомый склеп заходить запрещалось: охранная магия распознает чужого и поразит огнем – так говорил отец. Но Дарган колебался не слишком долго. Любопытство пересилило. Он непременно хотел увидеть мертвых, или как еще их называли в Алкмааре – спящих. Смерть манила, притягивала, зачаровывала своей ужасной тайной.

Дарган открыл дверь. Ничего не случилось: молния не ударила, огонь не сжег – судя по всему, охранная магия давно иссякла в этом старом склепе. Мальчик вошел, по-прежнему ступая осторожно, на цыпочках. Это был старый могильник какого-то пресекшегося рода. Не было служителей, которые ухаживают за мумиями, меняют покровы и посыпают толченой киноварью пол в усыпальнице, и, ко всему прочему, стерегут покой мертвых от посягательств грабителей. О том, что гробница была старой, говорила ее планировка – в новых склепах сразу за дверьми следует молитвенная зала, а здесь был только покой усопших. Внезапно чья-то высохшая рука вылетела сбоку (как показалось Даргану – прямо из стены) и попыталась ухватить незваного гостя за волосы. Мальчишка завопил и ринулся вперед, вместо того чтобы отпрянуть назад. Споткнулся, упал, покатился по полу. Он катился и орал от ужаса. Но больше никто не пробовал на него нападать. Несколько минут он пролежал неподвижно, сжавшись в комок, потом, наконец, осмелился открыть глаза. Было тихо. Дарган огляделся. Теперь он рассмотрел, что по бокам от входа устроены ниши, и в них, скрючившись, сидят охранники-мертвецы. Души убитых рабов навсегда соединились с высушенными мумиями, а чтобы тела не могли убежать, хозяева отрубили им стопы, так что эти твари могли лишь высовываться из своих ниш и хватать костлявыми пальцами незваных нарушителей покоя. Если бы Дарган был взрослым, безногий охранник сумел бы его сцапать. Но из-за маленького роста страж промахнулся.

Алкмаарцы не боялись мертвецов. Мертвые помогают и защищают, а их голоса схожи с лепетом листвы и шорохом песка. Они всегда доброжелательны, всегда охотно приходят на помощь – об этом в Алкмааре знают даже маленькие дети. Но это свои мертвые. А чужие – как только что имел возможность убедиться Дарган – очень даже опасны и злобны. На счастье, их заперли в нишах и обрубили ступни, сделав вечными стражами склепа. На счастье мальчишки, до тех, кто уже проник в склеп, стражи не могли дотянуться. Ну да, дотянуться они не могли, но наверняка и не собирались выпускать дерзкого назад. Не сразу, но мальчишка осознал этот факт. Так хорошо выдрессированный пес должен пропустить вора в дом, но ни за что не должен выпустить наружу.

С другой стороны, глупо было бы сразу убегать и не осмотреть склеп, раз уж Дарган попал внутрь.

Двери остались полуоткрыты, свет падал внутрь, и мальчишка принялся исследовать помещение.

Здесь очень и очень давно никого не хоронили – высеченные в песчанике ниши почти все были заполнены мертвецами. Одетые в богатые одежды, украшенные пластинками желто-серого нефрита, они лежали, вытянув руки вдоль тела и запрокинув головы. Лица их были покрыты алебастровыми масками, а губы сверкали золотом. Подойдя ближе, Дарган понял, что это не губы, а воронка души: в момент смерти умершему вставляли в рот золотую воронку, чтобы душе легче было покинуть тело. Спящих в склепе было не меньше сотни – мужчины и женщины лежали в одеждах, больше похожих на доспехи, в богатых уборах из золота и самоцветов. Тела были высушены жарким воздухом пустыни много лет назад. Возможно, это был склеп первых завоевателей южных земель – когда алкмаарцы занимали новые земли, то первым делом ставили склеп для погибших в бою воинов, чтобы духи мертвых стерегли завоевания живых. Однако здесь не было духов – Дарган не слышал их голоса. Зато у каждого из мужчин подле иссохшей десницы лежал меч в ножнах. Дарган выбрал себе подходящий – то есть самый легкий, извлек из ножен. За годы в склепе сталь нисколько не притупилась и не заржавела, верно, чудесная магия предков сберегала все эти годы клинок.

Дарган несколько раз взмахнул мечом и повернулся к стражам. Он выбрал того, что был от него справа – тот двигался хуже и медленнее, а руки у этой мумии были короче. Два взмаха клинка – и обе руки безногого теперь еще укоротились по локоть. Выяснилось, что мертвый страж к тому же еще и трус. Лишившись рук, он тут же отполз в глубь ниши и затаился. Дарган ринулся на второго – тот был куда ловчее, злее и явно опытнее. Прежних нарушителей покоя спящих, по всей видимости, своими длинными руками хватала именно эта мумия. Дарган уворачивался, падал на пол, отскакивал назад – но никак не мог ни отрубить хотя бы кисть у мертвого стража, ни проскользнуть в полуоткрытую дверь. С каждой минутой пить хотелось все сильнее, а склеп не то место, где можно набрать воды.

Дарган решил передохнуть, чтобы потом с новыми силами ринуться в бой.

Мальчишка отер пот со лба и огляделся. Все полки склепа были заняты, и лишь одна как раз напротив входа оставалась свободной.

«Я немного полежу, соберусь с силами и…» – Мальчишка лег на это пустующее место и вытянул руки вдоль тела. Дверь в склеп по-прежнему оставалась полуоткрытой, золотой луч протянулся от входа – Дарган видел, как пляшет пыль, становясь золотой в узком луче. Видел, как сыплется прах с верхней полки. Он был один живой в склепе мертвых.

– Усни с нами… – услышал он едва различимый голос.

Глаза его стали закрываться.

Ресницы трепетали… сыпался золотой песок… Больше не хотелось ни пить, ни есть, уже ничего не хотелось.

– Вставай! – раздался гневный голос, и маленький Дарган распахнул глаза.

– Вставай!

Дух деда реял над ним и протягивал в заходящем солнечном луче призрачную руку.

– Вставай и никогда не подчиняйся чужой воле! Никогда!

Дарган дернулся и почувствовал, что не может встать, что-то держит его, не пускает. Он дернулся сильнее. Но невидимая рука по-прежнему держала его за нефритовый пояс.

Дарган заорал от ужаса и рванулся изо всех сил. Нефритовый пояс лопнул, мальчишка вырвался.

– Кинжал! Возьми кинжал! – услышал он голос деда и разглядел возле десницы женской мумии изящный длинный кинжал в ножнах.

Он схватил его и ринулся вперед, чиркнул лезвием по скрюченным пальцам стража, затем ударил мечом (попал – не попал, разглядеть не успел). Поднимая облако праха, проскользнул под иссохшими руками охранника-мертвеца, вырвался из склепа и побежал. На счастье, солнце еще не зашло, и, едва поднявшись по узкому коридору в песчанике, Дарган сумел отыскать в темно-синем небе маяк пустыни – закатные лучи горели на крыше золотой беседки на вершине скалы его родной Тагении.

Дарган побежал, захлебываясь воздухом.

После того как солнце зайдет, лучи будут еще недолго освещать беседку, но потом маяк погаснет, если только на его вершине не зажгут огонь.

Надо успеть вернуться. Успеть, успеть, успеть…

Внезапно сильные руки подхватили Даргана.

– Я уж не чаял найти тебя, малыш! – Отец усадил его на коня впереди себя.

– Как ты меня нашел?

– Духи предков вели меня.

Тут же у губ Даргана очутилась серебряная фляга с прохладной родниковой водой. Мальчик напился, прижался к отцу и заплакал.

На другой день отец отправился в старый склеп и принес разорванный наборный пояс из нефрита – Дарган не заметил, как зацепился им за выступ деревянного ложа,– так сказал отец. Только сказал ли он правду? Или в самом деле мертвый дух не хотел выпускать мальчика из ловушки?

Сейчас, вспомнив об этом давнем эпизоде, Дарган вдруг понял, что умершие предсказали Даргану его будущее: один живой среди мертвых. Куда ему идти, что делать? Поддаться уговорам нежити?

Ну уж нет!

Он не смирился тогда, ребенком, и сейчас ни за что не останется с мертвецами.

* * *

Весь день он ехал туда, куда его вез Бешеный.

Ехал и размышлял о жизни и смерти. Пока он шел вместе с армией Мортис, мысль о том, как вернуться к жизни, преследовала его неотступно. Мир Невендаара был создан так, что смерть никогда не отделяла ушедших от жизни навечно. Духи предков оставались рядом с потомками в Алкмааре. Магия излечивала. Эльфы вообще жили так долго, что считались бессмертными. Храмы Всевышнего в Империи и храмы Вотана у Горных Кланов способны были воскрешать павших в битве воинов. Да, да, он слышал, и не раз, что в храмах Империи воскрешают мертвецов. Но только сразу после гибели – и только тех, кто поклоняется Всевышнему. И только тех, к кому Всевышний благосклонен. Так что храмы Империи для Даргана бесполезны.

Даже если его душа уцелеет в медальоне, сможет ли тело ее принять? Пусть оно не разлагается, пусть глаза его (мамино зеркало раз за разом это подтверждало) по-прежнему как теплый янтарь, а не превратились в серо-зеленые бельма мертвецов, это практически ничего не значит. Сам он не может вернуться к жизни.

Надо найти того, кто сумеет это сделать.

Но ведь когда-то жизнь была создана! Бетрезен создал людей, а Солониэль еще раньше – эльфов. Но теперь уже и тот и другой, превратившись в Падшего и Мортис, даруют бессмертие, а не жизнь. Но это не значит, что нет никого, кто может повторить то, что удалось Бетрезену. Ведь Бетрезен даже не был богом, он был всего лишь ангелом бога, правда, самым любимым.

«Значит, мне нужно найти ангела»,– решил Дарган.

* * *

Человек в черном капюшоне выскочил на дорогу внезапно. Он не напал, а остановился, вскинул руку с кинжалом, будто приглашал Даргана куда-то.

Бешеный остановился и заржал.

Ну, этот-то точно не ангел!

– Что тебе нужно? – спросил Дарган.

Денег у алкмаарца при себе не было, единственное сокровище – конь. А его Дарган ни за что не отдаст.

– Поединок! – отозвался человек в капюшоне.

– Зачем?

– Поединок! – вновь взмахнул кинжалом человек в капюшоне.– Я – вор, имею право тебя вызвать на бой!

Дарган пожал плечами: ему казалось безумием, что пеший с двумя кинжалами вызывает на бой всадника, сидящего на коне рыцаря смерти.

– Если тебе так хочется умереть! – Дарган обнажил меч.

Но только это он и успел сделать.

Человек в черном подпрыгнул, с поразительной ловкостью перекувырнулся в воздухе, захватил ногой ветку, а затем нанес два удара кинжалами. Дарган увернулся чудом – успел откинуться на спину, и клинки просвистели у него над головой – хорошо, что седло у коня сохранилось алкмаарское, с невысокой задней лукой – седло рыцаря Империи не позволило бы проделать подобный финт.

В следующий миг Бешеный взмыл в воздух, Дарган распрямился и рубанул мечом наискось, рассчитывая попросту перерубить висящему разбойнику ноги. Но того уже не было на ветке – человек в капюшоне стоял на земле. Теперь он попытался поднырнуть сбоку и нанести удар. Не тут-то было! Конь зацепил его своим рогом и отшвырнул.

Дарган спрыгнул на землю, рассчитывая добить нахала. Но тот лишь притворился оглушенным – в следующий миг он вскочил и ринулся на Даргана. Зазвенела сталь. Алкмаарец отбил удары кинжалов и сам сделал выпад. Опять звон стали: дерзкий парировал удар. Но все же Дарган сумел сделать одну очень важную вещь – заставил вора развернуться спиной в Бешеному – всего на миг, и пусть не полностью – но и этого было достаточно.

Раздался противный хруст, и костяной бивень, прошив тело, вышел из груди вора. Человек дернулся и обвис. Изо рта потекла алая струйка.

– Ну что ж, приятель,– ты заработал свой обед! – похвалил алкмаарец своего коня.

Глава 11

Ренард рассчитывал выступить из Леонидии рано – лишь только забрезжит рассвет, и заспанные стражники отопрут ворота. Хорошо бы в первый день пути пройти как можно больше. Накануне вечером, поднявшись на башню замка, следопыт долго смотрел по сторонам, опасаясь заметить вдали горящие поселки, или стаи птиц, или какие-то иные знаки, свидетельства того, что проклятые вновь начали наступление. Но было поразительно тихо. Лишь на юго-востоке все было затянуто плотным туманом – не белым, а каким-то синеватым, или сине-зеленым даже. Туман струился, скручиваясь в причудливые фигуры. Природным такое явление быть не могло – значит, там не обошлось без магии, и магия эта явно была не из той, что даруется Всевышним. Ветер напрасно пытался развеять сине-зеленое полотнище, напротив, с каждым порывом оно становилось все более плотным. Ренард достал карту и пометил на ней облако тумана. Хорошо бы, пробираясь в этот самый Ниинорд, миновать по краю магическое облако и не попасть под его пелену.

Ренард спустился с башни и направился к воротам. Стражник в маленькой привратницкой благополучно посапывал. Двое наверху, на привратных башнях, вроде бы не спали, но не выказали никакого интереса к происходящему внизу. На небольшой площади перед воротами стояла лишь Цесарея в своем негнущемся платье с высоким воротником, который напоминал заднюю луку на рыцарском седле. Не выспавшийся, постоянно зевающий мальчишка-конюх держал под узды рыжую тонконогую кобылу. Сзади к седлу были привязаны две тощие дорожные сумки. Надо полагать, что в пути Цесарея будет питаться в основном воздухом.

– А где остальные? – спросил Ренард.

Цесарея как будто не поняла его вопроса, посмотрела с изумлением и едва заметно покачала головой, будто осуждала Ренарда за его страсть всегда и всюду задавать вопросы.

– Досточтимая госпожа… – Ренард кашлянул.– Вы так и поедете в этом платье?

– Да. Оно как доспех… – она рвала фразы как путы – всегда на середине. Как будто до конца высказанная мысль могла ее связать с чем-то слишком земным. А ей надо было все время слышать Всевышнего.

– В том-то и дело,– кивнул Ренард.– Неудобное, как доспех. Хороший рыцарь везет доспехи на запасном коне, а сам…

– Когда путь безопасен,– прервала Цесарея.

– Да ладно… как угодно… – буркнул Ренард, смутившись еще больше.– Только не жалуйтесь потом, что все тело в язвах.

В этот момент послышался стук копыт на мостовой, на дороге появился отряд сопровождения. Впереди ехал на тяжелом вороном жеребце Нигель, к тому же он зачем-то навешал на своего несчастного коня тяжелую броню, как будто собирался немедленно идти в битву, а не отправлялся в тяжелый переход по потаенным тропам. Сам Нигель так же натянул на себя полный доспех, вороненый шлем украсил охапкой белых перьев, а щит его был так огромен, что закрывал рыцаря от подбородка аж до самых пяток. К концу дня, по прикидкам Ренарда, рыцарский конь должен был благополучно околеть от усталости. Остальные рыцари, видимо, просто не успели раздобыть для своих скакунов броню и ограничились металлическими налобниками и зелеными, изрядно вылинявшими под лучами солнца и дождем попонами. Причем Джастин не стал надевать налобник на коня, а повесил сбоку в противовес щиту.

«Забавный у него конь,– подумал Ренард.– Все время пританцовывает, как будто хочет подпрыгнуть и отправиться в полет. Если я не ошибаюсь – быть парню паладином Империи!»

За четверкой рыцарей шли два паренька, еще вчера они прислуживали в таверне, а сегодня вели нагруженных мешками с провизией мулов. Содержимого этих мешков, по прикидкам Ренарда, должно было хватить на ближайшие пять-шесть дней пути.

Позади всех тащились лучники, эти вообще без брони, в капюшонах и с торбами за плечами.

– Открывай! – рявкнул Нигель и, решив, что вопля его луженой глотки недостаточно, схватил рог и протрубил.

Низкий рев рога разнесся по ближайшим кварталам, перебудив спящих горожан. На призыв Нигеля неожиданно отозвались немногочисленные петухи, заголосив по дворам на все лады. Вот глупые, хозяева их прятали-прятали, а они чуть что, давай орать, сегодня непременно угодят в суп за свою дерзость.

Стражник выскочил из своей будочки, на ходу нахлобучивая шлем.

– Открывай! – Нигель повелительно вытянул руку.

Вслед за первым стражником из привратницкой выбрался второй, вдвоем они стали медленно вращать лебедку. Пронзительно заскрипели прихваченные то ли ржавчиной, то ли защитной магией цепи, и тяжелая решетка пошла наверх. Закрепив рычаг, стражники побежали открывать ворота – тяжелый брус не желал сдвигаться, так что Джастину пришлось спрыгнуть с коня и составить стражам ворот компанию.

Ренард помог Цесарее подняться в седло.

Она посмотрела на следопыта прозрачными детскими глазами и спросила:

– Путь будет трудный, да, сударь?

– Трудный,– не стал лгать Ренард.– Легких путей в нашей стране вообще не осталось.

* * *

Ренард надеялся, что близ города особых проблем у них не будет,– и ошибся. Где-то около полудня, когда от жары рыцарей в латах разморило, и следопыт уже прикидывал, где устроить привал, из кустов дикими псами вылетели какие-то оборванцы. То ли разбойники, то ли одичавшие беженцы. Они очень точно выбрали цель – кинулись к мулам, груженным припасами. Одного их оруженосцев тут же убили, второго ранили. Но добычей завладеть не смогли – двоих насмерть поразил стрелами Ренард, еще одного зарубил Эмери, а Джастин ранил четвертого. Остальные грабители, сообразив, что добыча им не по зубам, ринулись назад в кусты.

Несмотря на протесты Нигеля, Ренард велел разобрать сумки с припасами с одного из мулов по лошадям и отправил уцелевшего оруженосца с телом в город – была надежда – пусть и слабая, что мальчишку оживят в храме. Все же он шел под знаменем отряда, и погиб в бою.

Первая смерть, такая внезапная, и такая нелепая, всех ошеломила. Даже Эмери, напевавший всю дорогу, примолк. Зато Нигель буйствовал – винил в происшедшем всех, кроме себя, а больше всех – Ренарда. В чем-то Нигель, наверное, был прав, за выбор дороги отвечал следопыт. Он должен был найти безопасную дорогу. Очень верное замечание. Проблема была в одном: безопасных дорог вокруг Ниинорда давно уже не было.

* * *

К вечеру отряд Нигеля встретил беженцев.

Перепуганные крестьяне ничего толком рассказать не могли, лишь один из них, шустрый малец лет пятнадцати, сказал, что видел проклятых, но не демонов и даже не одержимых.

– Одержимых я хорошо знаю,– заявил мальчишка,– у них у всех звезды во лбах красные, а эти без звезд, но в козлиных шлемах.

– Козлиные шлемы?

– Черепа заместо шлемов,– уточнил мальчуган.

– Как же ты разглядел, есть у них звезды или нет, если на головах черепа? – заметил Ренард.

– Вот именно, как? – обрадовался Эмери, как ребенок.

– Они сняли шлемы, чтобы напиться у родника. Тогда-то я и рассмотрел, что никаких звезд на лбах у них нету,– ничуть не смутившись, объяснил мальчишка.

Судя по рассказам, получалось, что видел пацаненок сектантов, из тех, кто уже принес клятву Бетрезену, был принят на первую ступень службы, немного приобрел, а душу потерял…

– Молодец, наблюдательный… – Ренард похлопал его по плечу.

– А можно мне с вами? – спросил малец.

– Мать с отцом отпустят? – Следопыт покосился на мужчину, что толкал по дороге ручную тележку с жалким скарбом. Женщина с ребенком шла следом. Две девочки лет по двенадцать тащили тощий мешок – один на двоих, и все время ссорились.

– Это не мои, они мне даже жрать не дают. Я просто следом за ними иду.

Парень опустил глаза. Беженцы тем временем, обогнув отряд Цесареи, как скалу, двинулись дальше. Ренард смотрел им вслед – на согбенные спины и опущенные головы. Шарканье их ног звучало грустным напевом. Бедняги, до городских ворот они точно сегодня не доберутся, будут ночевать в лесу, полном разбойников. Девчонок и тележку грабители заберут непременно.

Следопыт скрипнул зубами от чувства бессилия.

– Почему бы и нет? – Ренард тряхнул головой, отгоняя мерзкие мысли.– Как звать тебя?

– Торм, сын Торма.

– Что ж, будешь моим оруженосцем.

– Разве следопыту положен оруженосец? – усомнился Торм, сын Торма.– Ты же не рыцарь.

– Но без меня рыцарям никуда.

– Это точно.

– К тому же здесь четыре рыцаря, и при них ни одного оруженосца. Как они тебя поделят, прикинь? Так что будешь служить мне, чтобы никому не было обидно,– заключил Ренард.

Торм улыбнулся, на грязной физиономии сверкнули белые зубы. А потом сказал:

– Я бы чего-нибудь съел.

* * *

Сколько себя помнил Ренард, его отец почти все время был в пути. Отец его слыл отличным охотником и не менее отличным следопытом. Когда Империя призывала отца под свои знамена, Ренард оставался в лачуге в лесу – там жили дед с бабкой, а по зеленой поляне бродила корова с грустными большими глазами, позвякивая большим медным бубенцом, что висел у нее на кожаном ремешке на шее. Корову бабка доила по утрам и вечерам – каждый раз всего одна кружка молока – для Ренарда. Корова была старая, и последний теленок у нее родился три года назад. Бабка говорила, что корова дает молоко по привычке, потому что знает, что молоко очень нужно маленькому Рену.

Потом с очередной войны вернулся отец, взял Ренарда за руку и увел из бабкиного дома. Старуха брела за ними до самой императорской дороги, то и дело гладила Ренарда по голове и совала то монетку, то какой-то уж вовсе ненужный гостинец – амулетик, заговоренный кружочек кожи, обвязанную шерстяной ниткой цыплячью косточку. Там, где узкая тропка вливалась в имперский тракт, возле часовни Всевышнему, бабка поцеловала Ренарда в лоб дрожащими лиловыми губами и прошептала: «Пусть бережет тебя Всеотец, деточка».

Потом они с отцом ушли по тракту. Навсегда ушли. Было много дорог. Отец учил Ренарда стрелять из лука, выслеживать зверей и убивать врагов. Они ели жареную оленину, ягоды, грибы, траву, птичьи яйца, мясо тюленей, пироги с яблоками, сухари, лепешки из отрубей пополам с опилками – в зависимости от того, куда лежал их путь. Но всякий раз они возвращались в столицу, в Фергал, и шли в большое здание с темными стенами и узкими окнами. Здесь в просторной зале, заставленной огромными шкафами, их встречал старый монах в длинной, утратившей от времени цвет, рясе. Монах на минуту клал руку Рену на голову и говорил:

– Дарую здоровье и силу.

А перед глазами Ренарда вставало перекрестье дорог, полуразрушенная часовенка Всевышнего и поцелуй старухи, которая знала, что прощается с любимым внуком навсегда.

Ренард почему-то в этот момент сердился. Ну чего это он распускает нюни? Он же взрослый! Почти взрослый. А из лука стреляет так, что со ста шагов может в пуговицу попасть на камзоле вражеского лучника.

В огромной зале на стенах висели большие картины. Странные картины, нарисованные синим, черным и коричневым, и на всех этих картинах было одно и то же – огромное яблоко, выгрызенное внизу и помещенное на фоне синего с черточками блюда.

– Это карта,– однажды объяснил Ренарду старый монах.– А это… – он ткнул заскорузлым пальцем в уродливое яблоко.– Наш мир Невендаар.

– Да? – удивился Ренард.– А где мы?

– Вот тут! – Монах указал на кружок и герб рядом с ним ближе к верхнему углу карты.– Это столица Империи Фергал.

– Значит, земель очень много?

– Конечно.

– И все принадлежат Императору?

– Нет, к сожалению, не все. Вот здесь,– палец монаха заскользил вправо,– земли Горных Кланов, там живут гномы, и там зимой очень холодно.

– У них свой Император? – спросил Ренард.

– У них король, гномы его выбирают. А Кланами управляют старейшины,– тон монаха был по-прежнему терпеливый, но в словах уже проскальзывало легкое раздражение.

– А тут,– палец сместился вниз,– здесь живут эльфы, самая древняя раса Невендаара...

– У них тоже есть король? – перебил Ренард.

– Кажется, есть. А может, и нет… У них никого нет, даже богов…

– А здесь пустыни.– Монах указал на юго-западную оконечность материка.– Здесь Алкмаар. Земля колдунов, которые поклоняются своим предкам.

– А тут? – Ренард ткнул пальцем наверх, туда, где за проливом была нарисована земля, никак не обозначенная и не надписанная.

– Здесь Северные земли.

– А в них кто живет?

– Похоже, никто, кроме птиц и зверей,– там оченьочень холодно.

– А там? Там кто-нибудь есть?

Ренард настойчиво скреб левый край, как будто надеялся обнаружить за границей карты контур неведомой земли.

– Что там – никто не знает,– назидательно сообщил монах.

Получалось, раз совсем никто не знает – значит, и знать не положено.

– А можно как-нибудь посмотреть?

– Идем, Рен, ты совсем замучил архивариуса,– одернул его отец.

– Но если там есть земля, может быть, там есть еще один Невендаар? – не уступал Ренард.

– Еще один Невендаар? – удивился монах.

– Ну да, счастливый Невендаар, который тоже создал Бетрезен, но который не успели испортить вредные ангелы. Такая земля наверняка бы понравилась Всевышнему.

Архивариус нахмурился:

– Такой земли нет, мой мальчик.

– Почему? Вы же сами сказали, что никто не знает, что там, за этим краешком! Вдруг в той земле есть добрый Бетрезен…

– Замолчи! – закричал архивариус и влепил Ренарду пощечину.

Ренард опешил, ахнул беззвучно и схватился за вспыхнувшую огнем щеку.

– Никогда,– повернулся монах к отцу.– Никогда больше не приводи ко мне этого щенка, если не хочешь угодить в лапы инквизиции.

– Я не щенок! Это вы глупец! – закричал Ренард.

Отец ухватил сына за ворот камзола и потащил вон из владений архивариуса, а Рен продолжал кричать:

– Вы же не видели, что там, по ту сторону карты…

– По ту сторону Преисподняя и смерть! – настиг его уже в дверях гневный оклик.

* * *

С тех пор у Ренарда появилось одно страстное желание: узнать, что же там, за границами их мира. А для этого – после недолгих размышлений решил Ренард – надо поймать дракона, и на нем облететь все земли и найти счастливый Невендаар. Из рассказов отца Рен знал, что драконов осталось мало, возможно, всего несколько десятков обитают где-то в густых лесах пограничных земель. В первом своем путешествии он не нашел драконов, зато побывал в землях гномов и был даже принят королем Стурмиром, имел с ним беседу и получил на память драгоценный золотой браслет с синими камнями. У гномиков (правда, жители гор терпеть не могли, когда их так называли) Ренарду понравилось, но ему хотелось найти своего дракона, и он двинулся дальше.

Вскоре он преуспел в своих поисках. Но первый, встреченный им летающий ящер чуть не сжег его заживо. Спас магический амулет на шее – та самая птичья косточка, перевязанная шерстяной ниткой, что дала Рену бабушка. Юному следопыту удалось ускользнуть, а вот жителям ближайшей деревушки повезло меньше. После этой встречи Ренард понял, что прежде чем седлать дракона, хорошо бы изучить язык ящеров.

Посему Ренард двинулся к эльфам: быть может, древний народ научит его этому языку? Эльфы над ним посмеялись – над ним и над его мечтой облететь всю землю и найти счастливый Невендаар. Но один из них – вернее, одна – все же научила его двум десяткам драконьих фраз. Так что во время второй встречи Ренард сумел с драконом объясниться. Дракон, который в этот раз встретился Ренарду, был молод. По драконьим меркам, совсем еще ребенок. Ящер очень хотел выглядеть суровым и искушенным жизнью и все время пыхал огнем. То есть пытался пыхать – при каждом угрожающем «ха» из его пасти вырывался крошечный язычок пламени, а следом вытекала слабая струйка вонючего дыма.

Ренард махал ладонью, отгоняя пахнущий тухлыми яйцами дым, и поплотнее кутал нос и рот в шейный платок. В конце концов, они сговорились: дракон прокатит следопыта на закорках, а следопыт покажет недавно найденный в горах клад. На самом деле Ренард никакого клада не находил – он просто собрал несколько медных мисок, кастрюль и прочей посуды, начистил песком до блеска и решил, что в полумраке пещеры все это вполне сойдет за сокровища.

Следопыт назвал своего дракончика Дренаром – в честь деда, того самого, в доме которого провел детство, и дракон согласился сие имя принять. Тем более что настоящее свое имя он не собирался сообщать человеку.

Итак, дракон подставил шею, Ренард накинул на своего «скакуна» заранее приготовленную упряжь, положил на спину зверю свой плащ – сидеть на чешуе даже в кожаных штанах следопыту не улыбалось, и ребята – дракон и человек – отправились в путь.

* * *

Лететь было замечательно. Ничего прежде никогда… у Ренарда перехватило дыхание, едва он увидел с высоты тут же ставшие голубыми леса, реки, превратившиеся в тонкие синие ручейки – и на горизонте серебристый блеск морской глади.

Рен завопил от восторга. Но как раз в этот момент что-то не заладилось у юного дракона, и он стал стремительно снижаться. Макушки деревьев понеслись навстречу с угрожающей быстротой и, катастрофически увеличиваясь в размерах, вскоре превратились из игрушечных растений в вековых великанов, чьи ветки без труда могли выпустить незадачливому воздухоплавателю кишки.

Но все же Ренарду повезло – он сорвался со своего летуна и свалился в какое-то лесное озерцо. А Дренар взмыл в небо и исчез. Потом четыре дня следопыт брел неведомыми тропами, ориентируясь по мху на стволах деревьев (солнца в этом лесу практически не было видно). Медведь, встреченный на пути, удрал, потом пара волков долго наблюдала за путником, потом Рен едва не утонул в болоте, и наконец вышел к человеческому жилью – избушке на круглой зеленой поляне, точь-в-точь такой, в какой прошло его детство. На пороге сидели дед с бабкой (опять же дивно похожие на его собственных).

Это предательское сходство едва не сгубило следопыта. И хотя птичья косточка на груди дернулась и как будто клюнула его в грудину, Ренард не обратил на предостережение внимания и прямиком зашагал к избушке. Его встретили как родного, усадили за стол, выставили грибы и ягоды, вкусный, только что испеченный хлеб… Пододвинули поближе в глиняной миске творожок рассыпчатый. А подле поставили крынку с молоком, накрытую тряпицей.

– Кушай, внучек, кушай, родной,– шепелявила бабка, смахивая с морщинистой щеки мутную слезу.

И от этого «родной» защипало в носу, вдруг вспомнилось, что так и не побывал Рен в старой избушке у леса, с тех пор как покинул родной кров. Сколько же лет прошло? Пятнадцать? Двадцать?

Ренард вздохнул и потянулся, было, ложкой за творогом, как опять клюнула косточка, ущипнула так, что Ренард вскрикнул. И в тот же миг все перед глазами поплыло – лица стариков изменились, превратились в черные оскаленные пасти, руки скрючились и почернели, а на пальцах мелькнули и пропали огромные когти.

– А коровка у вас где? – спросил Ренард, с изумлением глядя на рассыпанный по столу творог, который буквально на глазах зеленел.

Старик ощерился, обнажая черные огромные зубы. Бабка зашипела.

Ренард вскочил и ринулся вон из избушки. Уже на пороге мерзкая лапа уцепила его за волосы, он вырвался, оставив солидный клок в руках лесной нечисти, выхватил меч – и обомлел. Избушка распалась, на ее месте явились два огромных зверя. Сам того не подозревая, Ренард угодил в гости к парочке лесных оборотней.

Разумеется, он бы не смог от них отбиться. Даже одного бы не смог одолеть – но как раз в этот миг раздалось хлопанье огромных крыльев, тень накрыла поляну, и с неба ястребом пал его Дренар. Дракончик пыхнул огоньком и хорошенько подпалил этим тварям шкуры. Оборотни ринулись в лес, а дракон преследовал их и жег огнем. На счастье, стояла сырая погода, и лес не загорелся, а вот оборотни сгорели дотла. К сожалению, спаситель следопыта, увлеченный погоней, больше не вернулся.

Ренард пешком добрел до ближайшего имперского города. Полумертвый от усталости он два дня проспал в общей комнате таверны, а на третий день его арестовала инквизиция. Несколько месяцев он отсидел в подвалах сего замечательного ведомства. В тюрьме у него была собственная маленькая каморка, отделенная от общей большой камеры частой решеткой. Там, за решеткой, на заблеванном и изгаженном полу лежали и сидели вперемежку женщины и мужчины, молодые и старые, и среди них – подростки и дети. Иногда являлись стражи и избивали арестованных, иногда кого-нибудь уводили. Ренарда дважды вызвали на допрос. Один раз спрашивали про его разговор в таверне – будто бы он говорил, что хочет проклясть Всевышнего и поклоняться Бетрезену.

Ренард ответил: «Все это выдумки и чушь!»

Инквизитор потребовал, чтобы арестант проглотил горящий уголь в подтверждение своей невиновности, Ренард отказался и предложил уголек проглотить самому инквизитору и тем самым подтвердить обвинение. Наглого обвиняемого поволокли в пыточную. Пока помощник раздирал ему руками губы, палач попытался просунуть в щель между зубов раскаленный уголь. Ренард зажмурился, стиснул зубы, превозмогая боль в раздираемых обожженных губах, и вспомнил прощание у часовни Всевышнего. Палач выронил уголь, а потом сдуру схватился за него голой рукой. После чего проверка на истинность веры закончилась, следопыта избили и вернули в камеру.

Во второй раз его вызвали спустя много-много дней. Стали спрашивать про Алкмаар, про народ, что живет в далекой пустыне. Следопыт рассказывал охотно – про обычаи в южных землях, про народ колдунов, про короля-жреца, его знаменитый магический скипетр и блестящую столицу Альзонию.

Спустя три дня Ренарда вызвали вновь, спросили, готов ли он взять в руки меч и сражаться за Империю и Императора.

На что следопыт ответил, что хотел бы прежде всего вернуть свой лук и колчан со стрелами, а также амулеты и деньги.

Ему вернули имущество, хотя и не все: золотые и серебряные монеты почему-то исчезли из хранилища, так же как исчез золотой браслет с синими камнями, подаренный королем Стурмиром. «Все это, несомненно, происки Бетрезена»,– заявил инквизитор.

– А с кем воевать-то? – спросил Ренард, собирая оставшиеся пожитки в мешок и прикидывая, где можно будет вымыться с горячей водой и с мылом, прежде чем из подвалов инквизиции переселиться в казармы.

– С проклятыми. Порожденная Бетрезеном мразь открыла врата Преисподней! – взвизгнул в праведном гневе инквизитор.

– Ага… – хмыкнул Ренард.– Судя по всему, вы, ребята, плохо делали свою работу.

– Поговори еще, вернешься в каземат! – пригрозил инквизитор, что-то корябая на пергаменте.

Жители Империи уверены, что инквизиторы бродят по дорогам и сражаются с нечистью, истребляют ведьм и некромантов. Как же! Они туточки, за толстыми стенами, сидят за столом и вписывают напротив фамилии каждого: этого пытать водой, того – на дыбу, третьего жечь каленым железом. Ну, разумеется, пытать женщин и стариков куда проще, чем уничтожать демонов.

За все годы скитания по дорогам Ренард лишь дважды встречал инквизиторов, которые охотились именно на ведьм, а не пытались обвинить в колдовстве приглянувшуюся служителю сего тайного ведомства бабенку. Тогда его, еще совсем мальчишку, взяли проводником в небольшой отряд. Так вот, тогда ему воочию удалось увидеть, каково это – мериться силой с теми, кто поклоняется Бетрезену.

* * *

Вымыться Ренарду разрешили в монастыре – там на дворе паломников была большая выложенная камнем купальня, построенная на месте термального источника. Вода в купальне немного пахла серой – и Ренард, погружаясь в ярко-зеленую горячую воду, с печалью подумал о своем кратковременном полете на драконе.

Следопыта накормили тут же на подворье пресной кашей без масла, правда, для придания сил бывшему заключенному налили кружку крепкого выдержанного вина. Потом монахиня свела с его кожи многочисленные язвы и залечила разорванные и обожженные губы.

На другое утро Ренард отправился воевать с проклятыми.

Он смутно запомнил первый бой с легионами Бетрезена. Куда ярче в памяти запечатлелась нескончаемая дорога – полки брели по ней три дня, бесконечная размытая дождями колея, в которой ноги увязали чуть ли не до колен. Солдаты ели заплесневелые сухари, пили воду из колодцев, если могли найти колодцы, а то и прямо из ручьев. Многие маялись поносом – от этого не спасала никакая магия. Костров почти не разводили. Ренард снял со своего лука тетиву и спрятал под камзол на груди, сберегая от дождя, остальные лучники-новички и не подумали этого сделать. В день битвы дождь наконец прекратился, и выглянуло солнце. Сотники погнали пехоту вперед. Ренард шел во второй шеренге вместе с другими парнями, вооруженными тяжелыми луками. Бредущие впереди новобранцы пробовали стрелять – но все без толку, их луки не желали посылать стрелы вдаль. Пехоту гнали куда-то вверх по холму, и, прежде чем первый ряд добрался до середины треклятого холма, голодные, в непросохшей одежде солдаты смертельно устали и выбились из сил. А потом Ренард увидел идущих на них сверху одержимых. Они спускались навстречу плотной шеренгой, как будто были на учениях, а не в бою. Ренард тут же стал посылать одну стрелу за другой, пока одержимые приближались к ним быстрым шагом. Он видел, как упал один, потом второй, и у каждого из груди торчала стрела следопыта. Третья стрела, четвертая… Ренарда бросило в жар. Он один сейчас уничтожит всех этих придурков с красными пентаграммами на лбах. Пятая стрела. Шестая. За минуту Ренард мог выпустить не меньше десяти стрел. Но вдруг из-за голов одержимых стали прилетать огненные болты и косить и без того бесполезных лучников. А что хуже всего – стали падать сраженные арбалетными болтами стрелки из второго ряда – те, кто еще мог эффективно стрелять. Кто бил по имперцам, Ренард разглядеть не мог, проклятые прятались за шпалерами росшего на холме виноградника. Кое-где влажные кудри винограда дымились, но это не смущало проклятых.

Кажется, спустя целую вечность прозвучал сигнал трубы – приказ отступить, имперские лучники развернулись и ринулись назад – меж скакавшими в атаку рыцарями должны были оставить для них проходы. Но почему-то не оставили. Пехотинцы ударялись о броню скакавших на них коней, как о скалу, орали, хватать за удила и падали под копыта. Никто не расступился. Их уничтожала собственная конница.

Ренард на стал ничего требовать, и раздумывать тоже не стал. Он рухнул на землю ничком и пополз в растоптанной копытами грязи на животе, чудом уворачиваясь от лошадиных копыт. Никогда прежде так быстро он не ползал.

Когда он поднялся снова, из отряда лучников кроме самого следопыта уцелело лишь трое.

По лицу Ренарда струилась кровь, смешиваясь с грязью – какой-то конь все же сумел копытом задеть его голову. Тетиву Ренард успел сдернуть с лука и теперь держал ее зажатой в кулаке и вымазанной в грязи. Чудом сохранил он и лук.

Внезапно мимо вновь пронеслись всадники – Ренард едва успел отшатнуться, иначе бы крыло Пегаса ударило его по лицу. Он ощутил на лице дуновение ветра и, сам не зная почему, рухнул на колени прямо в грязь – мимо него летели паладины Империи. Они умчались, а он так и продолжал стоять на коленях в грязи.

– И что ты тут встал как живое надгробие? – Рядом с ним остановился всадник.

В этот раз на самом обычном гнедом жеребце сидел седой воин, почти старик, длинные седые волосы и белую бороду трепал ветер.

– Приказывай, рыцарь, куда идти,– отвечал Ренард, поднимаясь.

– Я – не рыцарь, я – следопыт, как и ты! – рявкнул седовласый.– Иди к обозу. Тебе здесь все равно делать нечего. Будешь в моем отряде. Спросишь, где отряд Седого Пса, тебе сразу покажут.

«Седой Пес!» – Ренарду сразу понравилось это имя.

Всю осень и первый месяц зимы они воевали вместе. Три месяца. Пока отряд Седого Пса почти весь не полег у стен Алеона.

Глава 12

В то утро сеял мелкий холодный дождь. В Алкмааре не бывает таких нудных холодных дождей. Ранней весной на пустыню обрушиваются ливни, вода наполняет высохшие русла рек, и бурные потоки устремляются либо к Океану, либо в Горговое море, либо наполняют впадину Мертвого озера, воды которого в конце весны становятся не такими солеными.

После таких дождей пустыня расцветает, а на оазисах распускаются плодовые деревья, вдоль полноводного Альзона начинают засевать поля. Мир выходит из-под весенних дождей свежий, отмытый, радостный, сверкающий на солнце.

Так было год за годом сотни и сотни лет подряд, но уже не будет никогда.

В здешних же землях в серой пелене дождя все растворялось и теряло краски. Немолчный шорох капель, шипение мокрой травы под горящими копытами Бешеного, гудение ветра в вершинах…

– Помогите! – Даргану показалось, что кричат где-то рядом.

За серой пеленой мелькнул и пропал силуэт – кто-то скатился с холма и исчез в долине. Следом посыпались камешки.

Дарган был уверен, что кричала женщина.

Он пустил коня туда, где мелькнула тень. Влажные ветви кустарника раздвигались, а не ломались, на Даргана сыпался дождь холодных капель. Он не чувствовал холода, но дождь мешал видеть, что происходит – не различить. Смутные силуэты вновь замелькали – сначала на склоне, потом – в небольшой котловине. Спуск был слишком крутым, и конь, оторвавшись от склона, полетел, медленно планируя вниз,– с огненных копыт срывалось пламя, языки его шипели под дождем и гасли.

Дарган не ошибся: внизу среди мокрых кустов мелькнул женский силуэт – юбка из темной шерсти, рукав блузы, длинные намокшие косы. Девушка – Даргану показалось, что она очень молода,– прыгала с камня на камень с резвостью горной козы. Прыгала, но не убегала. Она просто двигалась по кругу – а в центре этого круга сидел огромный красный паук. В западных землях Алкмаара эти твари не редкость, и Дарган знал, что яд коричневых пауков только парализует, но яд красных убивает на месте. Девушка, что прыгала по камням, играла со смертью. Дарган поначалу не мог понять – почему. Потом разглядел на земле, как раз у лап мерзкой твари спеленатое паутиной тело, спеленатое не до конца – всего несколько оборотов толстой лохматой паутины вокруг груди и талии позволяли разглядеть, что на земле недвижно лежит то ли подруга, то ли сестра попрыгуньи. Смелое создание пока умудрялось ускользать от атак страшной твари. Намокшая под дождем одежда облепила тело и мешала двигаться, но все равно девушка умудрялась всякий раз увернуться от удара мощной лапы. При этом она вскрикивала и взмахивала руками, а в правой мелькало лезвие изогнутого кинжала. Мокрые косы тяжелыми змеями взлетали в воздух и падали отважной красотке за спину. На миг Даргану показалось, что еще миг, и страшный паучище схватит добычу за косу и поволочет по земле – но коса кнутом хлестнула по лапе красной твари, и паук с коротким пронзительным визгом попятился.

– Ко мне! – закричал Дарган чудовищу, обнажая меч.

Паук не подвластен никому – ни Мортис, ни создателю мира Бетрезену. Он сам по себе – убивает, кого хочет, если голоден, но и ему никто помогать не станет. Раза два или три Дарган видел красных пауков близ Тагении, порой, расплодившись, они добирались до самой Фундхеры. Однажды отец и еще несколько мужчин убили огромного паука и притащили на площадь Тагении огромное тело без лап. Тогда-то отец и сказал Даргану, что без помощи магии один человек, как бы ни был силен, уничтожить подобное чудище не сможет.

– Один на один – я и ты,– крикнул Дарган, направляя Бешеного на страшного врага.

Медальон на груди разогрелся – и Дарган едва сдержал крик.

Паук присел на три или четыре лапы, а другими попытался сбить всадника с опасного скакуна. Дарган сумел увернуться и промчался мимо паука и замершей от ужаса девчонки. Но тут же развернул Бешеного и вновь понесся на чудище. Взмах меча, и мохнатая лапа упала на траву. Новый поворот и новая атака, теперь две лапы, ускользнув от удара, попытались ухватить всадника за туловище, но в следующий миг они уже дергались на земле. Паук отступил и потащил за собой добычу, но Дарган вновь напал. В этот раз он был слишком неосторожен, и лишь в последний момент сумел увернуться от смертоносных жвал. В лицо брызнуло синей кровью из обрубка огромной лапы. Дарган заставил коня взмыть в воздух; новый взмах меча укоротил этот самый обрубок еще на один сустав.

Неожиданно паук развернулся и с поразительной скоростью кинулся наутек, бросив добычу. Мгновение – и он исчез в расселине. Скорее всего, где-то в этих скалах у него была нора. Но выяснять, где именно, победитель не стремился.

– Вот так-то лучше… – засмеялся алкмаарец и провел ладонью по лицу – дождь уже смывал синюю кровь со щеки.

Дарган обернулся к спасенной девице. Теперь он сумел разглядеть ее бледное лицо, темные волосы, карие глаза. Ей было лет двадцать, не больше. Одежда девушки давно обтрепалась, и к тому же намокла: рукава грязно-белой блузы облепили тонкие гибкие руки, у юбки из коричневой шерсти был изорван о колючки подол, а лиф из красного шелка лопнул в двух или трех местах. Но не это привлекло взгляд Даргана. Главное – на ней был наборный пояс из нефритовых пластинок, такой носят девушки от Авлаарских гор до самого побережья Горгового моря. Несомненно, спасенная была из Алкмаара.

Надежда, совершенно безумная, окрылила Даргана. Нет, это была не Лиин, и даже отдалено незнакомка не походила на его невесту. Но по щеке девушки катилась алая капля крови – оцарапалась о куст или о собственный кинжал – неважно! Девушка была жива! Жива! Значит, кто-то сумел уцелеть. Мысль эта молнией пронзила Даргана.

Алкмаарец соскочил с коня и кинулся ко второй девице, что лежала недвижно на камнях, обвитая паутиной. Кто знает, быть может, ей повезло, паук сумел ударить, но не успел впрыснуть яд. Девушка не двигалась. Дарган схватил ее за руку и ощутил тепло – но это было тепло остывающего тела – девушка умерла. На ней была точно такая же одежда, как и на ее подруге: юбка, блуза, лиф, пояс – убитая пауком пришла в эти холмы из Алкмаара живой.

Несколько мгновений Дарган стоял на коленях рядом с ней, не отпуская тонкие пальцы и ощущая уходящее тепло. Потом повернулся к той, что осталась жива.

Девушка по-прежнему сжимала в руке кинжал, капли дождя скатывались по бледному лицу. Капли дождя или слезы? Девушку била дрожь. Несколько раз она указала на тело убитой прежде чем выговорить:

– Что с ней? Что с моей сестрой? – с лезвия кинжала стекали капли дождя, становясь синеватыми – клинок все же вкусил синей паучьей крови.

– Она мертва… Паук убил ее,– сказал Дарган.

– А ты? Ты откуда? Кто? Твой конь…

Бешеный, как будто понял, что говорят о нем, радостно заржал.

У простых смертных от его ржания кровь стыла в жилах.

Девушка попятилась, в ужасе переводя взгляд с белого неподвижного, похожего на маску лица Даргана на его чудовищного коня – тот несколькими ударами копыт разбросал по поляне огромные отрубленные лапы чудовища, и устроил что-то вроде нелепой игры, подбрасывая и разбивая копытами паучьи конечности.

– Я? – Дарган не знал, что сказать.

«Я из армии Мортис, сбежавший мертвец»? Вряд ли живого обрадует такое признание.

– Я из Алкмаара,– сказал он, помедлив.– Дарган из клана Таг.

Это было правдой.

– Алкмаар! – это слово подействовало на девушку как заклинание. Уже не обращая внимания на страшного скакуна, она сделал шаг к Даргану.– Так ты – из Алкмаара?! Ты спасся? Да? Откуда ты?

– Наш оазис Тагения близ Фундхеры. Маленькое селение. Последнее на южной дороге к Стеклянной пустоши.

– Мы… из Ордеи. Мы тоже спаслись… Я и моя сестра Дейра.

Только теперь, кажется, до нее дошло, что слово «мы» уже нельзя отнести к ее сестре. Спасенная упала на колени рядом с убитой и разразилась рыданиями. Несколько раз в ярости она всаживала кинжал в землю, будто пыталась наказать ее за то, что позволила свершиться такой несправедливости. Дарган ощущал, как вздрагивает земля при каждом ударе. Кинжал был еще полон магии.

– За что? – шептала девушка.– Мы – единственные, кто спасся из Ордеи. Только я… и Дейра. За что?

Дарган смотрел на лицо умершей. Смерть уже начала уродовать ее черты, но все равно без труда можно было разглядеть, что две девушки были не просто сестрами, а сестрами-близнецами – настолько поразительным казалось сходство. Наверняка при жизни их постоянно путали, а плутовки еще нарочно, чтобы подшутить над окружающими, носили совершенно одинаковую одежду и пояски из нефритовых пластинок. Впрочем, нефритовый пояс носят все жители Алкмаара, его еще называют поясом духов или поясом бессмертия.

Дарган встал с колен, ухватил за повод коня и отвел в сторону, попрочнее привязал Бешеного к ближайшему дереву. Зверь был явно недоволен, фыркал и рвал повод – чуял мертвую плоть. Но отдавать Бешеному тело несчастной девушки из Алкмаара Дарган не собирался. Чтобы унять зверину, алкмаарец бросил коню несколько отрубленных паучьих лап. Тот презрительно заржал, но, быстро сообразил, что иной пищи ему сегодня не дадут, и принялся грызть лапу, мерзко похрустывая. После этого Дарган отыскал неглубокую расселину среди камней, отнес туда убитую и сверху завалил камнями. Во всяком случае, ее тело не достанется какой-нибудь твари вроде скакуна рыцаря смерти. Спасенная не принимала участия в погребении, но и не мешала. Ее как будто парализовало. Лишь когда Дарган положил последний камень на насыпь, она подошла, постояла несколько минут недвижимо и рухнула на камни, раскинув руки.

– Дейра… Дейра… – ее тело затряслось от рыданий.

Дарган отошел в сторону и присел на камень. Ему стало неловко – он-то не мог оплакать умершую: мертвые не плачут.

Дождь усилился, крупные капли дробно стучали по могильной насыпи. Наконец девушка поднялась.

– Как тебя зовут? – спросил Дарган.

– Тейра.

– Это твоя сестра…

– Нет, сестра Дейра, а я – Тейра. Мы же близнецы, имена у нас схожие.

В ее голосе вдруг промелькнуло что-то озорное, почти детское.

Она сорвала бледный тонкий цветок и положила на один из камней насыпи. Крупные капли дождя тут же разбили его и превратили в жалкую безжизненную слизь.

– Что ты намерена делать? – спросил Дарган.

– Если честно, не знаю. Мы пробирались в земли Империи в надежде там спастись от ужасной власти Мортис. Как видишь, сумели дойти, но армия пришла вслед за нами. Тогда мы двинулись на запад. От Мортис мы ускользнули. А вот от этой мерзкой твари – нет. Наверное, мы с сестрой были последними, кто остался в живых из всех жителей Алкмаара.

– Я тоже жив! – неожиданно для себя заявил Дарган.

– Ты? – Девушка с сомнением покачала головой.– Разве ты не из воинов нежити – ужасной армии, созданной безмясой богиней?

– Да, я из армии Мортис, и что? – спросил Дарган с вызовом.

– И твой конь – он ведь тоже неживой?

– Это трофей, конь рыцаря смерти. Его зовут Бешеный. Я его подчинил, отнял у Зитаара.

О, духи предков! Откуда этот надменный тон, эта кичливость, желание покрасоваться? Дарган не узнавал себя.

Услышав свою кличку, летучий конь заржал. А девушка при этом вздрогнула и вся съежилась.

А Даргана несло дальше:

– Я не такой, как другие! Взгляни!

Он вытащил из-под нагрудника и истертого колета медальон и показал Тейре чудесный подарок Галлеана.

– Что это? – спросила девушка.

– Дар бога эльфов. Великий талисман, помогающий в бою.

Если честно, Дарган не ведал, какова теперь сила медальона. Но ведь демон Белиарх испугался этой вещицы и просто-напросто убежал, как побитый пес. Просто так демон не удирает. А легионы проклятых? Они расступались перед ним, как будто колосья под напором ветра. Нет, самого Даргана, пусть и на коне смерти, проклятые никогда бы так не испугались. Причина их страха – медальон.

– А что он может? – Тейра смотрела на медальон из белого металла с недоверием.

– Талисман сберег мою душу. Он сохранил мне жизнь.

Его будто прорвало, слова полились потоком, он рассказал ей о даре Галлеана, о смерти семьи и о том, как Лиин вдохнула его душу в волшебный талисман. И чем больше он говорил, тем ярче горел медальон в его руках, освещая ровным теплым сиянием белые мертвые пальцы Даргана так, что они просвечивали насквозь, и на миг показались порозовевшими и живыми.

– Неужели это возможно? Неужели есть волшебство, способное пересилить власть Мортис? – Тейра все еще не верила.

– Как видишь! Я не только не похож на других, но и не подвластен безмясой,– снисходительная усмешка тронула его губы.

– Но все же ты не совсем жив… – с сомнением покачала головой Тейра.

– Да, не совсем. Не живой и не мертвый… – Дарган согласился.– Но, раз я сохранил свою душу, и плоть моя не разлагается, то, возможно, смогу вернуть себе жизнь. Воскрешают же храмы Империи своих верных воинов. Почему бы мне не найти храм, где воскресят меня? Разве такое невозможно?

– Конечно, возможно! Быть может, ты будешь последним живым алкмаарцем-мужчиной, как я – женщиной,– заметила Тейра. И в голосе ее вдруг мелькнуло кокетство. И улыбнулась она, и повела плечом…

Он хотел напомнить, что рассказывал ей еще про Лиин. Но почему-то промолчал, и даже стиснул губы.

– Дарган, если ты оживешь… – Тейра глянула еще куда более выразительно, чем прежде.– Тогда мы поженимся и возродим народ Алкмаара!

Надо же! Они станут первопредками целого народа? Никогда Дарган не мечтал о подобной миссии!

Экзальтацию девушки можно было понять – гибель сестры, смертельная опасность, чудесное спасение, цепь подобных событий могла выбить из колеи кого угодно. И рядом с ней человек, кого трудно принять за живого: внешне он больше походит на вампира. И тут же конь, чье ржание заставляет кровь стыть в жилах, а горящие копыта твари не поджигают листву лишь потому, что она намокла от дождя,– не каждый способен к подобному отнестись равнодушно.

– Да, да, ты вновь обретешь жизнь! Обретешь жизнь… обретешь жизнь… – повторяла Тейра, то смеясь, то плача.– Надо только узнать, что делать дальше с твоим талисманом и как провести обряд воскрешения.

Она вдруг схватила его за руку и принялась целовать мокрые холодные пальцы, как будто надеялась согреть их своими поцелуями.

Но Дарган отдернул руку и поспешно спрятал медальон под колет и нагрудник.

Ее поцелуи вызвали в груди странное чувство – сродни боли.

* * *

Уже смеркалось, и посему Дарган решил не двигаться в этот день дальше. Они отыскали небольшую пещеру, и только собирались войти в нее, как наружу выскочил мелкий коричневый паучок.

Недомерок, отбившийся от матери.

С этой тварью Дарган разделался одним взмахом меча.

Потом он схватил сосновую ветку, поджег ее от копыта коня и вступил внутрь.

Пещера оказалась круглой и сухой. А – главное – без единой трещины, так что забраться в нее можно было только через вход. Больше пауков внутри не было.

Дарган набрал сухостоя, несмотря на дождь, вполне пригодного для костра. Он сложил ветки, а Бешеный, ударив о камень копытом, поджег груду, да так, что она вся вспыхнула разом – будто облитая смолой.

– А что мы будем есть? – спросила Тейра.

Дарган поделился с ней трофейными сухарями и сыром. Девушка дрожала и никак не могла согреться даже сидя чуть ли не вплотную к огню – от ее мокрой одежды поднимался пар.

– Может быть, ты снимешь платье, и мы повесим его сушиться над огнем? – предложил алкмаарец.

Тейра отрицательно покачала головой.

– Чего ты боишься? Я же мертвец… – засмеялся Дарган.

Кажется, впервые, с тех пор как он очнулся в родном селении и увидел вокруг себя мертвецов, он смеялся. Ах нет, еще с Мораном они смеялись, когда стащили новые сапоги из сундука… Бедный Моран.

– Да нет, все нормально,– улыбнулась Тейра.– Я не боюсь... И мне уже не холодно.

Она тут же прекратила дрожать.

– Так куда ты теперь пойдешь? – возобновил прерванный разговор Дарган.– В земли Империи? Впрочем, мы и так уже на ее территории. Вот только здесь полно нежити и проклятых. Хочешь пробраться поближе к столице?

– Даже не знаю. Наверное – да.

– Это опасно. Имперцы нас не любят. Мы для них все еретики, поскольку не поклоняемся Всевышнему. Для жителей Империи главное – веришь ты в Небесного Отца или нет, а все остальное уже второстепенно.

– Но ведь людей создал не Всевышний, а его ангел Бетрезен,– заметила Тейра.– Разве не так?

– Так, конечно. Вообще все это очень странная история.– Как все алкмаарцы Дарган относился со скептицизмом к легенде о сотворении мира.– Всевышний так верил в своего первого, самого лучшего, самого прекрасного ангела Бетрезена, так гордился им, что доверил тому создание мира. И Бетрезен сотворил лучший из миров Невендаар. Потом боги Солониэль и Галлеан создали природу и эльфов, Вотан – населил горные отроги гномами, а напоследок сам Бетрезен лично изваял людской род. Говорят, у людей тогда ни в чем не было нужды. Но люди не могли жить в мире и довольстве, начались между ними вражда и война. И когда увидел Всевышний, во что превратились прекрасные земли Невендаара, он пришел в ярость и заключил Бетрезена в хаос Преисподней.

– Не больно-то справедлив был Всевышний к своему трудолюбивому ангелу,– заметила Тейра и покачала головой.

Платье ее почти совсем высохло, и подол даже начала дымиться.

Заметив это, Дарган наступил сапогом на дымящуюся ткань.

– Для имперцев мы еретики,– повторил Дарган.– Их ужасают наши обряды, наши беседы с душами предков. В Империи ничего не делается без благословления церкви. А церковь всегда ненавидела Алкмаар. Да и кем мы будем там, в Империи? Простолюдинами, ничтожными смердами, до которых нет дела ни рыцарям, ни властям.

– Но ведь крестьяне живут как-то… Что их защищает?

– Вера во Всевышнего, которой у нас с тобой нет. Ненависть к Бетрезену… – Он замолчал. Потрескивали ветви в костре, огонь дышал жаром в лицо. Дарган позабыл, что он уже не прежний.– Но наши предки предпочли не поклоняться ни Всевышнему, ни Бетрезену. Мы стали народом колдунов, каждый обладал своей магией, каждый рассчитывал только на себя и своих предков. Но не было того, кто объединил бы магические силы…

– А разве скипетр короля-жреца не должен был собрать магию воедино? – спросила Тейра.

– Скипетр? Не знаю… Может быть… Но не теперь.

Может, и так, может быть, Ашган в самом деле мог бы защитить свой народ. Мог, да не сумел.

Когда-то очень давно Алкмаар населяли кочевые банды разбойников. Каждая банда владела оазисом и оттуда устраивала набеги на деревеньки, что жались к берегам Альзона. В пору таяния снегов в Авлаарских горах река разливалась и, возвращаясь в свои берега, оставляла на земле толстый слой плодоносного ила. В ил сеяли овощи и пшеницу, а на залитых водой полях – рис. Но стоило собрать урожай, как с оазисов саранчой налетали разбойничьи банды и отнимали практически все – оставляли лишь жалкие крохи на полуголодную жизнь да семена на грядущий год. А зачастую и этого не оставляли. Тех, кто сопротивлялся, убивали. Молодежь, подрастая, уходила в разбойники, банды разрастались, прибрежные деревушки вымирали. Рано или поздно должен был наступить голод, и он наступил. В тот год умирали все – грабители, не находившие больше добычи, крестьяне, забросившие плодородные поля. Счастливые обладатели лодок и кораблей бежали либо в устье – на берега Горгового моря, либо плыли вверх по течению, за третьи пороги и, бросив лодки, уходили в Авлаарские горы и дальше – в Ништру.

В третий год голода,– утверждали летописи Алкмаара, король-жрец изготовил магический скипетр, с его помощью он собрал души умерших и направил их в бой против остатков банд, засевших в укрепленных крепостях оазисов. Он убил их всех, всех до одного, а женщин и детей заставил погрузить на корабли награбленные сокровища и под охраной своей бестелесной армии повез сокровища вниз по течению в земли Империи – менять кровавые сокровища на зерно и скот. С тех пор духи предков перестали покидать нажитые места. Тела умерших покрывали особым составом, внутренности и мозг извлекали и сжигали,– ушедшим они были без надобности – магическая сила передавала душе все накопленные за долгую или недолгую жизнь знания. А тело, умащенное благовониями, покрытое бальзамическим составом, высушенное сухим жаром пустыни и облаченное в богатые одежды – это тело служило якорем для эфемерных душ, чтобы держать их подле родных селений и городов.

Жизнь наладилась – в оазисах стали селиться скотоводы и купцы, разводили коней, выращивали сады. Там, где не хватало воды, рыли каналы, алкмаарские персики и сливы, а в особенности чернослив – душистый и сочный, славились по всему кругу земель – их везли в леса эльфов, и в земли Горных Кланов, и в Фергал – к столу самого Императора.

А потом разразилась война с Империей. Церковь объявила верованиями алкмаарцев нечестивыми, Великий инквизитор призвал обратить жителей пустыни в свою веру, а тех, кто не пожелает поклоняться Всевышнему,– сжечь. В поход отправились рыцари и сброд, паломники и шлюхи, сквайры и разбойники – все, кто мечтал о жирной добыче и легкой победе, о новых землях и новых рабах. Сотни кораблей ринулись через Горговое море на побережье Алкмаара. Имперцам поначалу удалось взять несколько прибрежных крепостей и основать с десяток своих фортов. Они разрушили город-крепость в устье Альзона (с тех пор тот город так и не был возрожден) и поплыли на кораблях вверх по течению. Но недалеко от столицы незваных гостей встретил алкмаарский флот и сжег с помощью брандеров неповоротливые имперские корабли.

Люди горели заживо вместе с такелажем, кидались в волны Альзона вплавь, но только две сотни имперцев спаслись и были приведены в столицу Алкмаара в цепях.

Тем, кто двинулся сушей, повезло еще меньше – тяжелые кони под рыцарями, облаченными в доспехи, пали в безводных землях, а следом умерли сами рыцари. Магия алкмаарцев сбивала их с пути, заставляла кружить по пустыне либо устремляться вслед за миражами и умирать среди дюн. Лишь единицам удалось добраться до оазисов, и там их либо убили, либо взяли в плен. Война за крепости на побережье Горгового моря шла еще сотню лет, торговля хирела, зато все более искусной становилась боевая магия, пока, наконец, не был заключен мир. Все, что сумели отвоевать имперцы,– это клочок пустыни на севере Алкмаара, да еще под шумок эльфы присвоили спорные земли на северо-востоке. Именно в те дни, в пору войны с Империей повстанцы попытались захватить власть, свергнуть короля-жреца и утвердиться в столице. Они проиграли и были изгнаны, пытались закрепиться на одном из оазисов, но не сумели, тогда они погнали на юг сотни пленных и ушли с ними за Стеклянную пустошь. Пленные своими жизнями оплатили тот переход.

Так, во всяком случае, звучала история Алкмаара в устах отца.

История, которая этой весной закончилась.

– Думаю, священники и инквизиторы будут рады отослать нас на костер. Тем более меня,– подвел итог своим неутешительным размышлениям Дарган.

– О нет, меня они скорее примут за ведьму! – Тейра щелкнула пальцами, и огонь костра приник к земле, как покорный пес.– Магия нашего рода,– пояснила Тейра, и в глазах ее вспыхнул отсвет костра. Очень даже ярко вспыхнул.

– Здорово.– Дарган попытался улыбнуться, но не смог, потому что вспомнил Лиин и ее заклинание: «Я буду всегда!»

Но Тейра, кажется, ничего не заметила.

– Тогда, быть может, нам стоит отправиться в земли эльфов? Твой талисман откроет нам дорогу. И мы найдем способ тебя воскресить, а потом…

– Да, наверное, именно так мы и поступим,– спешно проговорил Дарган, отодвигаясь в тень.– Я вернусь к жизни, а уж там мы подумаем, что делать дальше. Если ты захочешь, я провожу тебя в земли Империи.

– Об этом потом… – прошептала девушка, засыпая.– Сейчас главное – спасти тебя…

Дарган не ответил. Потому что он должен был еще добавить: «И найти Лиин». Но он добавил эту фразу мысленно. Мысленно, но не вслух.

Глава 13

– Ты долж-ж-жен его найт-и-и,– голос Прушина прозвучал в мозгу посреди ночи.

Зитаар и так не спал. Да и зачем спать рыцарю смерти? Он бродил по полю среди трупов, в жалкой надежде, что тело Даргана может оказаться на поле битвы, заваленном мертвецами. Стервятники даже не пугались, когда Зитаар приближался к ним,– они просто поднимались, лениво взмахивая крыльями, перебирались с одного тела на другое и продолжали рвать мясо.

В день битвы на этом поле Зитаар крушил одержимых, будто снимал жатву из мерзких колосьев. Потеряв коня, он сражался пешим, но это не сделало его менее опасным. Он рвался вперед, надеясь настигнуть соперника – где-то там за рядами проклятых. В конце концов, Зитаара окружили, и он отбивался один от десятка одержимых одновременно, маша клинком, как будто это была коса. Коса смерти.

В конце концов, вокруг него образовалось что-то вроде бруствера из мертвых тел.

Зитаару казалось, что проклятые будут ползти и ползти – без конца. Но внезапно они исчезли. Когда рыцарь смерти вскарабкался на завал из тел, то увидел, что проклятые удирают. Жаль, что исчез Бешеный, и Зитаар не мог пуститься в погоню.

Те, кого магия Мортис смогла поднять, еще прошлой ночью ушли отсюда в лагерь. Когда Зитаар поворачивался на север, то видел огоньки многочисленных костров. Войска не могли двинуться дальше, не залатав раны. Люди стряпали ужин и варили настои из трав для своих пострадавших, нежить – плавила металл и смолу. Металлом скрепляли разрубленные кости, смолой заливали раны. Иначе мухи отложат в разорванную плоть личинки, и вскоре воин Мортис превратится в ходячий мешок опарышей. Магия Мортис истребляла в своих подданных то, что могло повредить тела, не давая им гнить и разлагаться, они лишь чернели на солнце и усыхали, превращаясь постепенно в ходячие мумии. Другие теряли плоть и превращались в скелеты, но для этого воин сам должен научиться концентрировать дарованную безмясой богиней магию внутри каркаса костей, иначе, если твое тело повреждено, магия будет изливаться сквозь рану, как кровь. Если ты живой мертвец, то это вовсе не означает, что ты неуязвим.

Факел в руке Зитаара потрескивал и шипел.

– Он должен быть где-то здесь,– бормотал рыцарь смерти, переходя от одного трупа к другому.

Один раз он чуть не свалился в расселину. Алый огонь в глубине давно уже погас, и ход, ведущий в Преисподнюю, закрылся. На дно навалило камней, деревьев и веток, сюда же стаскивали и сваливали трупы тех, в ком уже не нуждалась Мортис. Но все равно расселина оставалась глубокой. Быть может, тело Даргана там, на дне?

Зитаар с сомнением посмотрел вниз. Дождь залил яму водой, вода смешалась с прахом и пеплом, превратилась в черную жижу. Из этой жижи торчали руки, ноги, головы, обломки копий, сломанные клинки. Нет, Даргана здесь нет. Он не чувствует его медальона.

Зитаар двинулся дальше.

Поле казалось бесконечным. Кто бы мог подумать, что ад и смерть могут так ненавидеть друг друга?

Быть может, из-за сходства?

В конце концов, Мортис больше похожа на Бетрезена, нежели на других богов Невендаара: они оба когда-то служили жизни, оба были несправедливо изувечены и превращены. Ярясь от ненависти, они продолжали увечить и истреблять. В эту минуту Зитаар как никогда прежде ощущал родство со своей богиней. Ненависть жгла его, жгла ежесекундно и ежечасно. Он бы отдал все, лишь бы найти Даргана и уничтожить. На-всег-да!

– Найди его, с-с-скорее, с-с-скорее… – шипел Прушин.– Найди Даргана… Это приказ-з-з.

Зитаар остановился.

Зря он ищет, все зря. Нет Даргана на этом поле. Если бы был – ненависть Зитаара давно бы нащупала его во тьме ночи – нет, не тело поверженного врага,– но его медальон. Под завалами тел, в обрубках плоти – где бы тот ни был – ненависть отыскала бы душу соперника, заключенную в эльфийский талисман. После того как «Свет души» сжег руку Зитаара и под латной перчаткой остались голые кости, меж ними установилась невидимая связь. Но Дарган ускользнул. Завладел конем и удрал. Похитил дар Мортис. Мерзавец! Он всегда был не такой, как другие, при жизни и после смерти сумел избежать общей судьбы.

– Его здесь нет! – ответил Зитаар.

– Ищ-щ-щи… Мортис-с-с нужен его талисман. «Свет души»… ты слышал? Слышал… Талис-с-сман… принес-си… можешь уничтожить Даргана… можешь тело его развеять прах-х-хом… Но свет душ-ш-и принес-с-си-и Мортис-с-с…

– Как я найду его? Где? Если бы я только знал! – Зитаар сжал кулаки.

В темноте призрачно засветился контур фигуры – бледный абрис двинулся к Зитаару.

– Это приз-з-зрак,– прошипел Прушин.– Он покажет тебе путь. С-следуй за ним… Принес-с-и «Свет души…»

– Идти пешком? – спросил Зитаар.

Вопрос прозвучал почти как насмешка или вызов. Но Мортис не терпит насмешек,– запоздало сообразил Зитаар.

– Пешком мне его не догнать ни за что,– добавил с куда большим почтением.

– Иди в лагерь,– отозвался глашатай Мортис.– С-спеши…

Призрак исчез, появился вновь. Он ничего не говорил, но явно давал понять, что теперь они вместе, и отныне неразлучны.

– Стой! Кто идет! – окликнул Зитаара караульный у ворот лагеря.

Караульный был живым. И до смерти боялся нежити, потому и вопил так громко.

– Рыцарь смерти Зитаар!

– Проходи! – сказал караульный.

– С-стой! – приказал Прушин.– Дальш-ше идти нет нужды.

В темноте различил Зитаар блеск огней – у самой земли мелькали язычки пламени, и вскоре перед ним предстал конь рыцаря смерти. На черной броне блестела засохшая кровь, и к ней пристали лохмотья кожи. Видимо – кожа живого, того, кого убил прежний владелец.

– Рыц-царь погиб,– прошипел Прушин.– Конь остался. Бери. Ищ-щи беглеца!

Зитаар взлетел в седло. Конь заржал, мотнул головой, треснул костяным бивнем караульного так, что тот не устоял на ногах и шлепнулся на землю.

– Поосторожней! – завопил караульный, вскакивая и выставляя вперед копье.

– Тихо! – прицыкнул на него Зитаар, и парень спешно отступил.

– С-стой! – вновь раздался голос Прушина.– Тебе нужен отряд. Бери их-х-х!

Зитаар увидел, как серый ручеек течет меж лагерных костров. Вскоре он различил отдельные фигуры. Нежить. Воины-скелеты. Они устремились к выходу из лагеря, разбрасывая в стороны всех, кто стоял на пути.

– Сколько их? – с изумлением воскликнул Зитаар.

– С-сотня! Вс-се твои!

Добежав до ворот, скелеты выстроились в два ряда и замерли, ожидая нового приказа.

– Теперь ты командуешь ими, они будут слуш-шать только тебя. А ты – поступай по своей воле. Мортис-с будет слишком далеко, чтобы повелевать… – объяснил Прушин.– Но иногда ты сможешь услышать ее голос. Надо только воззвать к богине.

– О, Мортис! – воскликнул Зитаар.

– Не сейчас! Ты все понял? Медальон Даргана. Торопись! Мортис-с-с ждет. Но учти – силы скелетов не хватит надолго. Торопись… Мортис-с-с дарует тебе силу… много силы…

Будто кровавый поток хлынул на Зитаара. Поток, от которого все тело охватило позабытым жаром. Несколько мгновений он стоял неподвижно, насыщаясь ниспосланным даром Мортис. В этот момент сила его была такова, что за сотню лиг почувствовал он, где находится его враг. Дарган ушел на запад.

– Бегом по дороге марш! – заорал Зитаар.

Скелеты устремились вперед, синхронно поднимались ноги, застучали кости, лязгнуло железо в руках нежити.

Зитаар направил своего нового скакуна вслед за отрядом по дороге, ведущей из лагеря. Впереди в темноте мелькал призрак. То и дело он останавливался и звал за собой.

Зитаар презрительно усмехнулся. Будь тот хоть сотню раз призрак, но на таком расстоянии он не мог учуять беглеца. А вот Зитаар теперь отлично чувствовал душу врага.

«Свет души», таинственный медальон на груди Даргана… В нем есть что-то живое, что-то мимолетное, недоступное и очень сильное. При всей своей мимолетности неимоверно сильная магия. Зачем она Мортис? Что может быть сильнее смерти?

Зитаар мог бы ответить – ненависть.

Но он знал еще один ответ – любовь. А если так… если любовь… то Зитаар может настигнуть Даргана, отнять медальон, и тогда Мортис подарит ему Лиин.

– Мортис! – воззвал он к богине.

– Спеш-ши… – прошипел Прушин.

Глава 14

С отрядом легионов проклятых Дарган и Тейра столкнулись на следующий день. Ехать на коне рыцаря смерти девушка отказалась наотрез. Сидеть верхом, когда девица идет пешком, Дарган тоже не мог: алкмаарцы относятся к женщинам с исключительным почтением.

Так что дальше они шли пешком оба, и Дарган вел в поводу своего коня. Вел и следил, чтобы Бешеный не мог дотянуться до девицы. Потому как утром, очутившись рядом, коварный зверь едва не вцепился Тейре в руку, и только в последний момент Дарган успел дернуть повод и оттащить зверя. Девушка завизжала и, отшатнувшись, рухнула в кусты. Конь долго бесился, оправдывая свою кличку, и алкмаарец никак не мог его унять.

Укротив коня, юноша помог Тейре выбраться из кустарника, оставив в ветвях солидную часть ее шелкового лифа и клок своего плаща. К ее чести, она не слишком перепугалась.

– Я пришлась ему не по душе,– попыталась пошутить Тейра.– И, знаешь, почему?

– Почему?

– Он меня ревнует. Да, да, ревнует… Даже странно, что конь рыцаря смерти так к тебе привязался! – Она погрозила Даргану пальцем.

– Ну, я его хорошо кормлю,– заметил алкмаарец.

– Он ест трупы.

– Как и большинство людей.

– Мы не едим человечью плоть.

– Он тоже не ест конину,– засмеялся Дарган.

– Ну и шутки! – Она нахмурилась, изобразив, что сердится, но тоже рассмеялась.– Очень черные шутки…

– А какие еще могут быть шутки у мертвеца?!

Так, веселясь, они вышли из ущелья. Холмы, покрытые дубравами, звенящие ручьи, маленькие водопады – место было чудесное. Дарган не удивился бы, если бы повстречал тут эльфов. В первый миг, когда из-под полога леса вышел небольшой отряд, Дарган даже вообразил, что видит эльфов. Но тут же понял, что ошибся, когда из-за деревьев вылетела мраморная горгулья. Приглядевшись, Дарган увидел, что почти все люди отряда одеты в белые балахоны, с козлиными черепами на головах вместо шлемов. За исключением одного – этот шел в тяжелой красной мантии, расшитой тусклым серебром, в шляпе, чью тулью украшали мелкие белые черепа, по размерам – крысиные, по форме – человеческие.

Бешеный, предупреждая, заржал, но было слишком поздно – их заметили.

– Это проклятые,– шепнула Тейра.– Разведчики-сектанты, с ними демонолог и горгулья. Я видела такие отряды прежде. Но мы с Дейрой прятались от них в лесу…

– К сожалению, мне негде спрятать Бешеного,– заметил Дарган.– Здешний лес редок, а конь великоват, чтобы скрыться в зарослях ежевики.

Оставалось одно – драться. Но что мог сделать один Дарган против целого отряда? Да, у него есть Бешеный, и есть волшебный талисман – возможно, он сможет отпугнуть горгулью, но, скорее всего, сектантам дела нет до магии талисмана эльфов.

Дарган мгновенно вскочил в седло и обнажил меч, стараясь не думать, скольких противников ему придется одолеть.

– Пока я буду драться, беги,– сказал он девушке.– Ты успеешь и...

– Вот еще! Я сумею прикончить парочку козлоголовых! – воскликнула Тейра и обнажила кинжал.– Мы победим! Алкмаар! Предки с нами! – издала она клич несуществующей уже родины.

Трое сектантов двинулась вперед, остальные застыли, выжидая. Демонолог держался позади всех. Горгулья присела на поваленное дерево. Никому не хотелось попасться под удар страшных костяных бивней скакуна рыцаря смерти.

Дарган невольно осадил коня… Слабая надежда, что сектанты сами повернут назад, и стычки удастся избежать, заставила его опустить меч.

Неожиданно вперед метнулась Тейра.

– Стойте! – Она встала перед конем Даргана, как будто собиралась заслонить и коня, и всадника своим тонким телом.– Стойте! – Она подняла руку, и Дарган на миг подумал, что девушка – очень сильная волшебница, и сейчас она швырнет ком белого или синего пламени и испепелит весь отряд. В Алкмааре никогда не знаешь, на что способен первый встречный, порой тщедушный старичок может уничтожить целый легион.

Но Тейра просто подняла руку.

– Нам совсем не нужно драться! – сказала она чистым сильным голосом.– Мы не враги.

– Разве? – отозвался из-за ряда козлоголовых демонолог.

– Да, мы не враги,– продолжала Тейра.– Мы – жители Алкмаара, но разве сейчас Бетрезен воюет с нашим королевством?

– Алкмаара больше нет. Он исчез. Пустые дома засыпает песок,– произнес демонолог нараспев, как заклинание.– Отныне все алкмаарцы служат Мортис. А Мортис нам враг.

– Нет, не все, мы не служим! – гордо заявила Тейра.– Мы покинули армию нежити, и воля безмясой для нас больше ничего не значит. Клянусь духами предков, да будут они к нам благосклонны!

Кажется, это известие изумило демонолога. Несколько минут он стоял молча. Сектанты тоже не двигались. Лишь один оглянулся, будто спрашивал – ну, что делать-то?

– Посмотрите! – продолжала Тейра.– Это же конь рыцаря смерти. Но восседает на нем обычный воин. Воин, который совсем не похож на остальную нежить из армии Мортис. Разве вам не кажется это странным? А я? Я вообще живая девушка. И в моих жилах течет алая живая кровь.

Бешеный, будто в подтверждение ее слов, заржал.

– Значит, вы неправильная нежить? – Демонолог отодвинул посохом одного из троицы сектантов и выступил вперед.

– Можно сказать и так.– Тейра вдруг улыбнулась.– Если считать, что живой – это неправильный мертвец.

– Клянусь Бетрезеном, нам повезло! – воскликнул демонолог и неожиданно хлопнул себя ладонью по ляжке.

– А нам? – спросил Дарган.

– Вам тоже, ребята. Потому что, если вы – неправильная нежить, то мы – неправильные проклятые.

– Разве такие бывают? – не поверил Дарган.– Или вас неправильно прокляли?

– Можно сказать и так,– повторил демонолог слова Тейры и неожиданно подмигнул девчонке.– Меня не всегда звали Идразель, и я не всегда служил Бетрезену. Когда-то я был эльфом, но темный ангел Бетрезен поработил мой разум, хотя и не до конца. Я был вынужден следовать за его Легионами и повиноваться его приказам. Разве я похож на проклятого? – Идразель снял шляпу, и длинные черные волосы хлынули на плечи. Острые эльфийские уши, длинное тонкое лицо, синие, нестерпимо синие глаза… Дарган редко встречался с эльфами, но, пожалуй, готов был поверить, что в жилах этого проклятого течет древняя кровь.– Но однажды во время битвы я сумел превозмочь волю Падшего и бежал.

Даргану показалось, что демонолог просто-напросто рассказывает алкмаарцу его собственную историю. Это зачаровывало.

– Неужели тебе удалось обмануть демонов? – спросил Дарган с сомнением.

– Если алкмаарец обманул Мортис, почему бы эльфу не обмануть Великого герцога Преисподней? Добро пожаловать на встречу дезертиров.

Идразель рассмеялся. Его смех был серебристым смехом эльфа – тут уж никак не спутаешь. Дарган улыбнулся в ответ.

– А еще говорят, что никто не может обмануть Великого герцога! – воскликнула Тейра.

– Кто говорит! – высокомерный взгляд синих глаз заставил дерзкую девицу замолчать.

– И что ты намерен теперь делать, беглый эльф? – спросил Дарган.

– У меня есть одна-единственная мечта – полностью освободиться от власти Бетрезена.

– А у меня – от власти Мортис. Помечтаем вместе?

– Лучше вместе осуществим мечты,– голос Идразеля сделался вкрадчив, текуч, как вода в весеннем ручье. Он посмотрел на козлоголовых сектантов, снисходительно фыркнул: – К ним это не относится – они давно ни о чем не мечтают – только повинуются.

– Я вновь оживу? – спросил Дарган.

– Для этого нужно очень-очень много магии…

– Ты знаешь, как это сделать?

– Конечно, знаю! – Идразель снисходительно улыбнулся.– Я же сказал, что прежде был эльфом. А нам открыты многие древние тайны, ибо мы были созданы самыми первыми – гораздо раньше гномов и уж тем более, раньше людей. Если люди и гномы оживляют в своих храмах, то почему бы эльфам не проделывать это в глубине своего леса?

– Я слишком давно умер. Магия Мортис коснулась моего тела, не забрав душу. Ведь даже Бетрезен не знает, как вернуть себе жизнь.

– Бетрезен так долго горел в адском пламени, что многое позабыл,– Идразель говорил о своем прежнем господине без всякого почтения.– К тому же он просто не может вырваться из Преисподней – ему не пролезть в щель, из которой выползают демоны. Надо расширить проход, чтобы он вылез, а само оживление будет делом техники.

Да, самоуверенности этому эльфу было не занимать!

– А Галлеан?

– Вотан вырвал ему сердце. Если бы какой-нибудь гном сделал это с тобой, не думаю, что ты бы смог разъезжать верхом на коне смерти и о чем-то мечтать. Послушай, в землях эльфов есть священный колодец, и если суметь до него добраться, то можно уничтожить чары Бетрезена, как и чары Мортис.

– И ты знаешь, где находится этот колодец? – Даргана затрясло.

В Алкмааре есть поговорка: «Стоит пуститься в путь, а спутники всегда найдутся». Ну что ж, даже когда народ погиб, его поговорки не утрачивают мудрости.

– Я знаю дорогу,– Идразель вздохнул.– Я прежде жил в тех местах, и тогда меня звали Ил'Лаан. Именно в мои родные земли наш отряд держит путь. Правда, дорога совсем не простая, и долгая, и трудная, и придется немало покружить, прежде чем добраться до цели.

– Кто нам угрожает? Легионы проклятых? – живо спросила Тейра.

Она вообще все время опережала Даргана сегодня, и это его злило.

– Не только. Имперцы вряд ли станут нам помогать,– справедливо заметил Идразель.– Даже если мы сумеем им доказать, что не хотим поклоняться ни Бетрезену, ни Мортис.

– Почему? – спросила Тейра, хотя, кажется, накануне Дарган ей все объяснил.

– Да потому, что вряд ли мы будем поклоняться Всевышнему,– внезапно раздражился Идразель. Ему явно хотелось крикнуть: «Ну что ты за дура!» Но он сдержался.– Одно название «Легионы проклятых» вызывает у крестоносных медвежью болезнь. Они знают, что Легионы демонов практически нельзя остановить.

– Но мы – не легион,– заметил Дарган.

– Да, мы – жалкий отряд,– согласился Идразель.– Так что имперцы не откажут себе в удовольствии растерзать нас на части.

– Так ты предлагаешь объединиться? – в этот раз Дарган все же опередил Тейру.

– Почему бы и нет? Сообща мы можем вернуть себе истинную суть. Эльфы говорят: «Можно взять в спутники любого, если это не гном!»

Сектанты все как один засмеялись, тыча друг в друга козлиными черепами. Даже горгулья изобразила смех, больше похожий на хрюканье.

Отсмеявшись, один из сектантов все же снял череп, и Дарган увидел белое влажное лицо, тонкие губы, подбородок, заросший темной щетиной. Взгляд черных чуть навыкате глаз был не лишен ума, и уж точно – полон хитрости.

– Я – Ирг,– сказал черноглазый.– Главный среди этих отщепенцев. Первый в очереди на звание чародея.

Дарган огляделся:

– Я что-то не вижу, кто бы мог тебя повысить в звании.– Потом кивнул на мраморную горгулью.– Ну разве что эта тварь.

– А, ты ничего не понимаешь в иерархии проклятых,– мрачно отозвался Ирг.– Бетрезен…

– Ты же больше не служишь Бетрезену! – одернул его Идразель и повернулся к Даргану: – Я же сказал, они совсем тупые. Надевай шлем, и пошли! – приказал он Иргу.

Тот повиновался без возражений, видимо, и сам осознал, что перспектив подъема по карьерной лестнице проклятых у него больше нет.

– Итак, мы вместе? – спросил бывший эльф.

– Вместе, мы все трое согласны! – Дарган похлопал коня по шее.– А горгулья не возражает?

Горгулья что-то прохрипела – видимо, сообщала, что тоже согласна.

* * *

Удивительная вещь – стоило Даргану покинуть войско Мортис, как удача тут же стала благоволить к нему. Как будто некий могущественный покровитель то и дело подбрасывал ему помощников. Так духи предков в Алкмааре некогда помогали живым. Но ведь духи алкмаарцев теперь очутились во власти Мортис, а безмясая ни за что не станет помогать предателю и беглецу.

И все же удачи одна за другой нанизывались на цепь событий, как нанизывает искусная вышивальщица мелкий речной жемчуг на шелковую нить.

Сначала Дарган встретил милую спутницу – и пусть встреча эта была сопряжена с опасной битвой, отныне он путешествовал по чужим землям не один, а с последней живой девушкой Алкмаара. Втайне надеялся Дарган, что Лиин тоже избегла общей участи и теперь ищет возможность пробраться в безопасные земли. Их дороги пересекутся, надо только идти вперед.

Потом этот отряд. Из опасных противников проклятые вдруг обернулись друзьями и предложили помощь Даргану в обретении жизни. Впрочем, помощь проклятых – это помощь проклятых, и об этом ни на миг нельзя забывать.

К счастью, Дарган не нуждался в сне.

Немного воды, пара сухарей, этого ему вполне достаточно, чтобы поддержать тело в форме, а силы дает ему медальон.

Всю ночь сидел алкмаарец под деревом, любуясь на звезды и луны Невендаара, подернутые в это время года фиолетовым флером. Он то вспоминал потерянный навсегда Алкмаар, то думал о предстоящем путешествии по землям эльфов. Порой ему начинало казаться, что Лиин непременно укрылась в древних лесах, и воображение рисовало ее уже преображенной – в виде утонченной эльфийской принцессы, в коротком платьице, цветом похожим на кору дерева, в зеленом плаще, ниспадающем до земли, с цветами в волосах.

Впрочем, его бодрствование не укрылось от остальных.

– Ты же не спишь, нежить,– сказал Ирг, вороша костер,– почему бы тебе не постоять на часах, пока мы спим?

– Твои сектанты недопустимо разнежатся,– отозвался Дарган.– А мне лично нравится сидеть, ничего не делая, и вспоминать прошлое, а не прислушиваться к ночным шорохам.

– Тогда хотя бы полночи? – Ирг сбавил тон.

– Ну, полночи, куда ни шло. Но только если ты принесешь мне хвороста.

Дарган не стал уточнять, что его мертвая плоть не заживает и начинает расползаться после любой самой незначительной царапины – посему алкмаарец каждое утро осматривал в маленькое зеркало в серебряной оправе свое лицо и руки. Состава во флаконе, подаренном Мораном, осталось на дне.

– Мог бы и сам… Ну ладно, ладно, принесу,– отозвался Ирг, сообразив, что спорить бесполезно.

Сектант притащил целую гору веток, и Дарган остался часовым.

Все спали – или притворялись, что спят. Дарган то вставал и обходил лагерь, то присаживался к костру, чтобы подкинуть веток. Право же, ему не нравилась манера Идразеля всякий раз разводить костер – это было как знак, как призыв: мы здесь, приходите и нападите на нас. Он сказал об этом демонологу, когда отряд расположился на ночлег.

«Да, любой нежити, тепло не в радость,– огрызнулся Ирг, услышав возражения Даргана,– вредно для тебя тепло, это верно. Но мы-то живые, и наши тела еще тепленькие, в отличие от твоего, алкмаарец. К тому же без горячей похлебки мы в этих местах быстро сдохнем».

«Я околдую огонь,– пообещал демонолог.– Пламя никто не заметит со стороны. А в случае опасности твой конь предупредит не хуже любого часового».

С этими доводами трудно было не согласиться, тем более, вместе с ними шла Тейра. Уж ей-то костер просто необходим: ночами девушка мерзла и потому ложилась всегда к самому огню.

«Тейре придется остаться у эльфов,– размышлял Дарган.– Не след юной девушке бродить по ужасным дорогам войны, где нежить и проклятые спорят за тела и души».

Он глянул на спящую. Она опять расположилась слишком близко к костру, положив под щеку кулачок – так спят дети. В этот миг лицо ее походило на лицо ребенка – столько в нем было наивной беззащитности. Днем Тейра никогда не казалась ему такой. А сейчас…

Он впервые подумал о Тейре с чуть большей нежностью, чем стоило думать просто о спутнице в странствиях. Так он мог думать о своей сестре, что осталась лежать вместе с матерью в траншее, прорытой по приказу Мортис. Нет, о сестре он думал иначе. А вот о Лиин…

– Это предательство… – пробормотал он вслух и спешно отошел от костра.

Бешеный, заслышав торопливые шаги хозяина, вскинул голову и издал короткий звук, больше походящий на хрип. Будто спрашивал – не пора ли в путь, добывать сладкую человеческую плоть. Дарган подошел к нему, похлопал по шее, конь ткнулся ему мордой в грудь – причем бивни прошли с двух сторон туловища – будто Бешеный решил обнять хозяина своими костяными полукружиями, как руками.

– Мерзкий, отвратительный, гадкий… – пробормотал Дарган с нежностью.

В ответ конь захрапел, как сытый громадный-прегромадный кот.

– На пом… – раздался крик и смолк, придушенный.

То был голос Тейры.

Дарган ухватился за бивень, поднырнул и кинулся на зов.

У костра катались двое. Мелькнули обнаженные руки девушки и ее растрепанные волосы. Вторым был кто-то из сектантов. Он все же сумел подмять девушку под себя, уселся на ноги, прижал руки к земле. В этот миг Дарган узнал насильника. Ирг.

– На по…– вновь раздался крик. Но докричать Тейра не сумела – Ирг съездил ее по лицу кулаком, и девушка, недвижная, распростерлась на земле.

– Сука… – прохрипел сектант и рванул ее блузу.

В этот миг Дарган очутился рядом. Он схватил сектанта за шкирку и оторвал от добычи, а потом отшвырнул. Ирг ударился о дерево и застыл. Рядом с деревом очутился Бешеный, оборвавший повод. Конь угрожающе захрипел, поводя из стороны в сторону костяными бивнями, будто спрашивал: проткнуть этого парня насмерть или только покалечить.

– Стереги его! – приказал Дарган.

Потом склонился над Тейрой. Кажется, она успела прийти в себя. Оглянулась беспомощно, спешно запахнула разорванную блузу на груди.

– Как ты? – спросил Дарган, отводя глаза.

– Не особенно… – девушка уцепилась за протянутую руку Даргана и поднялась, прижала ладони к щекам.– Синяк будет завтра-а-а… – проскулила она, утратив все свое мужество, и разрыдалась. Слезы так и полились градом.

– Ну что ты… ну перестань… с пауком сражалась, а тут… – попытался утешить ее Дарган.

– Человек ху-ху-ху-же… – всхлипывала Тейра, не в силах успокоиться.

Ее вновь начала колотить дрожь.

Дарган подобрал плащ и накинул на плечи девушке. Он не знал, как еще ее успокоить. Вряд ли поглаживание холодных пальцев по плечу придется ей по вкусу.

– Что тут у вас? – Идразель соизволил только теперь подняться и подойти к костру.

– Ирг… – Дарган кивнул на сектанта, что лежал, не шелохнувшись, в опасной близости от острого бивня Бешеного.– Стоило мне отойти от костра, и он… ну, стал, приставать…

– Приставать? – взъярилась Тейра.– Да он попытался меня взять силой! Рвал одежду и бил…

– Ирг! – демонолог повернулся к сектанту.– Я же сказал: мы союзники!

– Ну и что? – отозвался тот.– От девчонки не убудет. Все равно мертвяк ее трахнуть не может. А она каждую ночь мерзнет. Вся трясется, будто в лихорадке. Вот я и решил ее согреть.

– Ирг… – угрожающе прошипел демонолог, подходя.– Не смей трогать девчонку! Еще раз коснешься ее – убью!

Остальные сектанты уже давно проснулись и теперь собрались возле костра. На ночь они все сняли козлиные шлемы, но их лица показались Даргану совершенно одинаковыми – бледными, какими-то приплюснутыми и почти неживыми. Лишь одного можно было отличить сразу – по красному корявому шраму на левой щеке. Этот парень – остальные кликали его Меченым – спешно начал подбрасывать ветки в костер, да так рьяно, что пламя поднялось к макушкам деревьев, и на поляне сделалось совсем светло.

Демонолог повернулся к остальным:

– Все слышали? Если кто тронет девчонку – умрет! – Идразель поднял посох, и на навершии вспыхнул желтый огонь.– Ну, кто-нибудь хочет проверить, сдержу я слово или нет? А? Может быть, ты, Меченый? – обратился он к парню, отмеченному шрамом.

Все молчали.

– Да ладно,– пробормотал Меченый.– Мы все поняли: девчонка спит с мертвяком.

– Не смейте! – закричала Тейра.– Не смейте, погань, так о нем говорить! Он лучше вас всех, он замечательный… – Она вновь захлебнулась слезами.

– Ага, самый лучший,– согласился Меченый.– Только мертвый.

И тут же получил кулаком от Тейры в лицо.

Меченый замахнулся в ответ, но Дарган сбил его с ног. Сектант вскочил на ноги и протянул руку, готовый швырнуть комок огня в грудь алкмаарцу. Тейра метнулась вперед и заслонила Даргана собой.

– Опусти руку! – Демонолог направил навершие посоха в лицо Меченому.– Я кому сказал – девчонку не трогать. Никогда!

– Разве я ее трогал?

– Молчать! Всем лечь. И не приближаться к алкмаарцам. Или у вас мозги сделались козлиными?

Дарган обнял Тейру за плечи и отвел подальше от костра и сектантов.

Она опять начала дрожать.

– Проклятые, они все равно проклятые… – бормотала Тейра.– Настоящие козлы… ненавижу…

– Ты готова была умереть за меня,– проговорил Дарган, закутывая девушку в плащ.

– Я люблю тебя… – выдавила Тейра, давясь рыданиями.– А ты…

– Я… не знаю.

Что он мог ей сказать? У него же есть невеста, и он ни за что не откажется от Лиин. Он найдет ее рано или поздно. И спасет. Но Тейра? Разве она не достойна любви?

– Ты – замечательная,– он коснулся губами ее волос.

Тейра затряслась еще сильнее.

– Но ты, ты… Ты лишь жалеешь меня…

Она сжалась в комок и застыла. Лишь изредка дрожь сотрясала тело.

– Пойми, Тейра, я могу любить только ту, что любил при жизни. Разве можно завоевать любовь мертвого сердца?

Девушка ничего не ответила.

– Не знаю, может, когда я воскресну… – Он замолчал на полуслове, сообразив, что дает ненужные обещания.– Эй, вы, козлоголовые! – обернулся он к сектантам.– Я не буду больше стоять на часах. Стерегите свои козлиные черепушки сами.

– Разве мертвяк нами распоряжается? – попытался возмутиться Ирг.

– Молчать! – одернул его Идразель.– До рассвета ты стоишь на часах.

– За что?

– За все. Ты едва не отправил всех нас в Преисподнюю сегодня…

Глава 15

«Интересно, если поджечь эту охапку перьев, сварится башка Нигеля в шлеме, как в котелке, или нет?» – размышлял Ренард, разглядывая шлем рыцаря на привале.

Нигель даже не соизволил снять свой железный колпак, только поднял забрало, и теперь жевал кусок ветчины. Забрало при этом то и дело падало вниз, и тогда усиленное металлом шлема чавканье слышалось не в пример громче.

Лагерь устроили на небольшой поляне. Когда-то здесь была небольшая постройка, скорее всего, таверна, в которой останавливались путники. Но ее сожгли, и с тех пор никто на этом перепутье больше не посмел торговать и давать путникам хлеб и кров. Достигнув поляны, путешественники должны были позаботиться о себе сами. Единственное, что сохранилось,– некое подобие очага из камней, сложенных так крепко, что ни одна кирка или кувалда не сумели их разбить. Поговаривали, что без магии тут не обошлось. В бездомном очаге можно было развести огонь, сварить в котелке похлебку или пшеничную кашу.

Джастин устроился близ Цесареи, подносил ей, если просила, воды, потом собрал горсть ежевики на десерт.

– Не надо, парень,– окликнул его Гоар, когда Джастин отправился за новой горстью ягод.– Она же монахиня…

– Это моя сестра! – волчонком оскалился Джастин.

– Ну да, сестра… – хмыкнул глумливо Гоар.

– Сестра! – Джастин схватился за рукоять меча и даже вытянул его из ножен на четверть локтя.

– Парни! – окликнул их следопыт.– Разбойников пока не видно.

Джастин разжал пальцы, и клинок, рассерженно звякнув, упал назад в ножны.

Юноша развернулся на каблуках и отправился собирать ежевику, а Гоар направился прямиком к следопыту.

– Ты что, наш командир? – прошипел в лицо Ренарду, наклонившись.

– Заместитель с особыми полномочиями.– Ренард щелкнул пальцами по кожаному футляру с пергаментом, что висел у него на поясе.– Хочешь прочесть?

В инструкции монаха полномочия Ренарда были прописаны весьма смутно, но Ренард надеялся, что «дуболом» (так он мысленно окрестил Гоара, это уменьшенную копию Нигеля) не разберет сие витиеватое послание.

Однако все получилось даже проще. Гоар покраснел как вареный рак, пробормотал: «Мы еще посмотрим», и спешно отошел.

«Ба, да парень не умеет читать!» – сообразил следопыт.

Джастин вновь принес Цесарее горсть ягод и, усевшись поближе к девушке, заглянул ей в глаза.

– Детство помнишь? Хоть что-нибудь?

Она положила несколько ягод в рот, сосредоточенно нахмурила бровки, задумалась, глядя вдаль, на серую двугорбость скалы, что возвышалась над кудрявой зеленью лесистых холмов.

– Нет,– сказала после недолгого раздумья и еще больше нахмурилась.– Ничего. Был дом – знаю,– маленький, крестьянский почти. Герб…

Она улыбнулась. От ежевики губы у нее сделались лиловыми, как и пальцы.

– Такой? – Джастин поспешно ткнул перепачканным в соке ягод пальцем в почти окончательно стертую позолоту на кирасе.

– Нет,– мотнула головой Цесарея,– не знаю… Тот – не тот… Ничего не помню…

Джастин вглядывался в ее черты, пытаясь отыскать сходство с матерью или отцом, но видел полудетский рот, маленький нос, светлые прозрачные глаза – все слишком неопределенное, как будто это лицо уже не принадлежало конкретному человеку, а было ликом абстрактного и вечного служения.

– Ты моя сестра! – заявил он с наигранной уверенностью.– Я точно теперь знаю, я вижу!

Она испуганно глянула на него и сказала:

– Если это угодно Всевышнему.

– Ему угодно,– заверил Джастин.– А Дайред уже паладин Империи. Конь у него летающий. Ты рада?

Она кивнула и почему-то не спросила, кто такой Дайред.

* * *

Ренард, доев кусок хлеба и выпив тепловатой воды, которую его новый оруженосец так и не сумел вскипятить на чахлом костерке, поднялся и прошел вперед – туда, где на небольшой площадке он выставил дозорного – а именно рыцаря Эмери.

Дозорный скучал и терзал корпус лютни, пытаясь выжать из лишенного струн обрубка мотив новой песни. Но лютня держалась, как фанатик под пыткой. То есть хрипела и не издавала ожидаемых звуков.

– Ничего не слышно? – спросил следопыт.

– Ничего.

– И не видно?

– Не заметил. Только оленя видел невдалеке, но наглую тварь стрелой не достать. Ну и птицы кружат. Наверное, услышали мою новую песню, вот и прилетели послушать.

– Ни одного человека?

– Ни одного, клянусь Всевышним.

– Странно. Не такое тут дикое место, чтобы с рассвета до трех часов пополудни не встретить ни души.

Что это место ему категорически не нравилось, Ренард распространяться не стал. Слишком много тропинок и мало открытых дорог. Вечером накануне заметили они кострище, а на мягкой земле неподалеку – след, явный отпечаток здоровенной ноги, совсем не человеческой и не эльфийской. Орк? Демон? Пожалуй, не орк. Великоват для орка. А для демона маловат будет. Для оборотня – в самый раз.

«Терпеть не могу оборотней»,– подумал тогда следопыт.

Вместе с Ренардом явился проведать караульного Торм. Вообще-то Торма на площадку никто не звал – но Торм всегда был там, где следопыт. Теперь он устроился на скале рядом с Эмери, обозревая окрестности. Склоны холмов были покрыты густым лесом, лишь слева выдавались из зеленого ковра две скалы – серые с фиолетовыми прожилками. Тропинка, по которой они ехали, проходила как раз мимо этих скалблизнецов. Насколько Ренард помнил, миновав скалы, они должны были очутиться на поляне. В одной из скал есть небольшая пещерка, там хорошо будет устроиться на ночь.

– Эти скалы похожи на яйца дракона,– заметил Торм.– А вот чле…

– Помолчи,– одернул его Ренард.

– А в чем дело-то? Пошутить нельзя? Цесареи-то нет рядом…

– Птицы,– сказал Ренард и указал вдаль.

Туда, где стая птиц поднялась в воздух и теперь кружилась над деревьями. Там кто-то был – скорее всего, небольшой отряд, иначе всполошилось бы куда больше пернатых. Ренард прищурился, прикидывая расстояние. Примерно в двух лигах от двойной скалы. Отряд Нигеля находился ближе, но ненамного. Если повезет, они доберутся туда первыми и смогут занять оборону у подножия скал на довольно широкой и удобной площадке. Но Ренард не стал бы туда лезть. Он знал место, где можно куда лучше спрятаться и переждать.

Следопыт развернулся и почти бегом кинулся назад, к развалинам таверны.

Нигель закончил трапезу и теперь решил расположиться на отдых – прямо в латах. А вот с его коняги лучник, который теперь по совместительству выполнял роль оруженосца, наконец догадался снять латы. Теперь они были разложены на траве, напоминая панцирь вымершего животного.

– Привал окончен, нам навстречу бодро чешет через лес какой-то отряд,– сообщил Ренард.

– Их много? – Нигель не сдвинулся с места.

– Не думаю. Но топают они точнехонько нам навстречу – там впереди нет другой дороги. Мы сойдемся на площадке у скалы. Именно там, где планировали устроить ночевку.

– Вот и отлично. Значит, немного разомнемся. Пора нашим молодцам почувствовать, что это за штука такая – кровавый бой! Подъем! – Нигель соизволил встать.– Люблю перед сном прикончить пару выродков.

– Но мы не знаем, сколько их,– заметил следопыт.– Вы бы могли спрятаться, а я тем временем сходил бы на разведку…

– Ерунда! – Нигель не дал ему договорить.– Веди нас, следопыт. Мы опередим их, займем позицию и разобьем.

Кажется, после предыдущего поражения Нигель мечтал взять реванш, и только. Собственные ошибки его ничему не научили.

– А если их больше? – попытался образумить рыцаря Ренард.

– Слушай, ты же сам сказал – что отряд небольшой.

– У нас тоже немного сил. И все рыцари…

– Молчать! – рявкнул Нигель, и лицо его начало багроветь.– Твое дело – не спорить, а повиноваться! Веди! По коням! – заорал Нигель, перебудив всех птиц – они стаей сорвались с деревьев и поднялись над кронами тучей.

Было бы странно, если бы идущие им навстречу – кем бы они ни были – хоть сборищем мамаш с детьми – не заметили переполоха.

* * *

Ренард поначалу шел впереди, потом, решив, что даже Нигель не собьется с дороги, потому что сбиваться, в общем-то, некуда, прибавил шагу.

– Куда? – заорал рыцарь.– Изменник!

– На разведку,– отозвался Ренард и помчался вперед бегом, следя за тем, как кружат впереди над лесом стайки вспугнутых птиц.

Торм, как и положено оруженосцу, припустил за своим господином.

Судя по всему, оба отряда двигались примерно с одной скоростью – из чего можно было сделать вывод, что среди тех, кто шагает им навстречу, преобладают люди, к тому же в отряде, если и есть всадники, то отнюдь не все едут верхом. И еще одна странность – теперь Ренард то и дело видел, как колеблются ветви деревьев,– как будто меж стволов пролетала огромная птица. Этому могло быть одно объяснение, и оно очень не нравилось следопыту.

Ренард подозвал к себе Торма и приказал:

– Сообщи остальным, отряд сопровождает горгулья. Нам навстречу идут проклятые. Передай мои слова Нигелю и сразу ко мне бегом. Понял?

Парень кивнул и тут же помчался назад.

Но Нигель даже не выслушал оборванца – отпихнул ногой так, что парнишка скатился с тропинки по склону. Пока оруженосец, весь исцарапанный, выбирался наверх, отряд ушел далеко вперед. Торм кинулся догонять.

Ренард не сомневался, что проклятые заметили движение отряда имперцев, и к встрече они подготовятся наверняка лучше, потому что хуже Нигеля командира просто трудно было представить. Следопыт еще быстрее помчался вперед – чтобы первым оказаться у скалы и залезть повыше – тогда удастся с удобной позиции выпустить в проклятых пару-тройку стрел.

Вот и двойная скала. Камень был весь в трещинах, ноздреватый. В трех местах в скале были вырублены глубокие ниши. Похоже, кто-то очень давно пытался расширить тропинку, но то ли не успел, то ли грандиозность труда заставила неведомого каменотеса отступить. Ренард оглянулся. Рыцари еще не появились на тропе. Оруженосец так и не вернулся.

Оставалось надеяться, что у Торма, сына Торма, хватит ума спрятаться в одной из этих ниш.

Ренард полез наверх, цепляясь за уступы. Двигался быстро, взывая к Всевышнему: еще минута, и еще, и еще…

Наконец он очутился в удобной расселине и глянул вниз на площадку. Нигель уже выводил на нее свой отряд. Скорее всего, здесь когда-то планировали построить крепость, вот откуда появилась эта похожая на турнирную арену плоскость. Площадка была отчасти природной, отчасти расширенной человеком – деревья по кругу вырубили не так давно, а поставить успели лишь два столба на краю расчищенного места – как раз там, где ныряла в еловый лес тропинка. Деревья в этих местах так плотно стояли друг к другу, что разглядеть что-либо в глубине зарослей было невозможно.

Ну что ж, имперцы опередили соперника, и то хорошо. Но у следопыта было ощущение, что второй отряд совсем близко.

– Все идет согласно моему плану! – радостно заявил Нигель.– Занять позиции!

Его конь, вновь нагруженный броней, остановился как вкопанный, с металлических удил стекали хлопья пены.

– Какую позицию? – спросил Джастин, дергая повод. Весельчак храпел и крутился на месте. Остальные кони вели себя мало лучше – они явно чуяли опасность и смертельно боялись – того, что надвигалось на них из зарослей.

– Рыцари у скалы! Лучники вперед! – рявкнул Нигель.– Мы их опрокинем.

Ренард смотрел на тропинку, что уходила в заросли и откуда должен вот-вот появиться отряд.

«Всевышний, сделай так, чтобы это были беженцы».

Хотя знал, что молится зря, раз с отрядом движется горгулья. И прежде Ренарду доводилось биться с проклятыми – они буквально зверели, чуя человеческую кровь. Говорят, их демоны, сотни лет отсидев в Преисподней, все эти годы рвут друг друга на части, так что выживают из них самые-самые злобные. Но и смертные в рядах проклятых забывают про страх. Берсерки… нет, с берсерками Ренард не хотел бы сейчас встретиться. Но даже одержимые станут опасными противниками в схватке на таком пятачке.

«Всевышний, сделай так, чтобы это были сектанты,– взмолился Ренард.– Просто люди, самые-самые обычные сектанты, мерзкие сектанты, которые присягнули на верность Бетрезену и согласились обратить свои живые сердца в камень. Я буду счастлив увидеть этих треклятых сектантов на треклятой тропе».

Он вынул из колчана стрелу и натянул лук, заметив, как дрогнули ветви на опушке поляны.

Наконец из зарослей появился всадник. В единственном числе. Черная броня скакуна тускло отсвечивала в лучах низкого солнца, конь затряс головой, и огромные костяные бивни заколебались, с глухим стуком ударив о врытый на краю площадки столб. Всадник, неплотно закутанный в плащ, со свисающими вдоль лица длинными черными волосами, остановил своего скакуна. Нижняя часть лица была закрыта грязным шелковым платком. Не проклятый, это Ренард понял сразу. Но и не имперец. Нежить? Конь точно оттуда, из владений Мортис, он хорошо запомнил красочный рассказ в таверне. Вокруг копыт коня вились желто-алые огненные змейки. Конь смерти, вот как он выглядит! Выходит, это и есть рыцарь смерти? Жидковат.

– Кто вы? – выкрикнул незнакомец на языке Империи, правда, с сильным акцентом.– Куда путь держите?

– Алкмаарец,– сказал в замешательстве Гоар.– Видите, платок на морде? Они живут в пустыне и всегда закрывают лицо, опасаясь песчаных бурь.

– Алкмаарцы мертвы,– ответил Джастин.

– Мы служим Всевышнему и шествуем вперед по землям Империи во славу Императора! – поднял меч Нигель.– Кто ты?

– Я – изгнанник. Идущие со мной – тоже. Мы не хотим сражаться, мы просто хотим пройти этой тропой! – Странно звучал голос незнакомца, глухо, как будто человек находился не в нескольких шагах, а стоял за каменной дверью.

– Ты – из Алкмаара? – спросил Джастин, по молодости лет позабыв о всякой иерархии.

– Да, я с юга, из дальних земель, что близ Фундхеры.

– Вы все умерли! – с торжеством в голосе воскликнул Нигель.– Ты – мертвяк, ничтожество. Вы сдохли, и вас подняла мерзкая Мортис служить своей воле.

– Я больше не служу Мортис,– отвечал всадник с достоинством.

Тем временем за его спиной появился еще один человек. Пеший, в белом балахоне и с козлиным черепом на голове. Пока он пробирался сквозь заросли, козлиный череп уцепился за ветку и провернулся так, что теперь человек ничего не видел. Так что первым делом человек в балахоне яростно вцепился в рога и принялся вертеть череп. Сектант. Ну что ж, похоже, Всевышний услышал молитвы Ренарда. За первым сектантом вылез еще один, тоже в балахоне и с черепом на башке. Потом третий. Четвертый. Теперь Ренард смог оценить величину отряда. Пожалуй, их не так много, а если учесть, что всадник у них всего лишь один – то расклад получается в пользу имперцев. И все же… Где горгулья? Ренарда мучило нехорошее предчувствие. Он бы не стал связываться с этими парнями. Лучше позволить им пройти, как просит алкмаарец. Задача Нигеля – не истребление врагов, а сопровождение монахини. В той дурацкой бумаге монаха ни слова не было сказано, что Нигелю и его парням положено кого-то истребить по дороге. Вот только… Нигель никогда не упустит шанса помахать мечом, но делает он это дерьмово.

– Ага, а вот и сектанты на службе у проклятых! – с торжеством в голосе объявил Нигель.– Слушай, житель пустыни, мы не договариваемся ни с проклятыми, ни с нежитью. Все вы – дрова для костров инквизиции. Я с удовольствием сегодня вечером сожгу вас всех на костре!

– Дайте нам пройти,– теперь в голосе алкмаарца прозвучала плохо скрытая угроза.– Или вам придется пожалеть… – последние слова больше походили на шипение, и Ренард с трудом разобрал окончание фразы.

Впрочем, и без слов всяких было ясно, что парень угрожает. Копыта коня загорелись ярче, и от огня трава на склоне вспыхнула, и огненный ручеек побежал, огибая площадку, как будто брал отряд Цесареи в кольцо.

– Бей их! – завопил Нигель и обнажил меч.– Лучники, готов-сь! Огонь!

Лучники выстрелили. Не то что бы все вместе – двое или трое просто не успели натянуть тетиву, другие замешкались, выбирая цель. Зачем-то они стали стрелять по всаднику, но стрелы просто отскакивали от брони чудовища, да и сам всадник успел прикрыться щитом, так что стрелы просто отлетали от металла. И еще – заметил Ренард, всадника окутывало облако магии. Очень странной магии, ничего подобного следопыт до сих пор не видел. Облако магии было теплого солнечного оттенка. Но не это главное – оно пульсировало, как пульсирует живое сердце. И облако это сжигало стрелы и плавило наконечники стрел.

Ренард быстро сообразил, что броня коня смерти даже его луку не по зубам, не то что лучникам, и принялся посылать стрелу за стрелой в сектантов. Одному из них стрела угодила в козлиный череп и отскочила, другой сумел бросить комок желтого огня и сжег стрелу вместе с веткой ближайшего куста. Третьему повезло меньше: он упал замертво. Четвертый завизжал от боли, когда стрела Ренарда угодила ему в руку, остальные вдруг разом повернулись и ринулись назад в заросли, даже не попробовав вступить в бой. Конь алкмаарца поднялся на дыбы, а затем совершил невиданный скачок и полетел по воздуху. Огонь копыт заставил лучников отшатнуться. Нигель почему-то вообразил, что может справиться с этим чудовищем, как будто был не простым рыцарем, а паладином Империи на крылатом коне. Безумный рыцарь ринулся вперед, сбив с ног своего же лучника, и попытался достать алкмаарца мечом, но всадник на летающем скакуне легко увернулся, а вот его конь ударил копытом по щиту Нигеля, расколол треугольник металла с крестом Империи, сделав рыцаря почти беззащитным. В следующий миг меч алкмаарца обрушился на шлем Нигеля с такой силой, что, казалось, вогнал шею в туловище. Нигель пошатнулся. Гоар кинулся на помощь, все смешалось – рыцари оттеснили собственных лучников к краю площадки, и те никак не могли им помочь – в зарослях по-прежнему было не отыскать цели, а рыцари теперь бились с чудовищным всадником, и стрелять по нему – значило поразить своих. Опять же и Ренард никак не мог всадить хоть одну стрелу в алкмаарца. Нигель кое-как держался в седле, но выронил и щит, и меч, и больше мешал, чем помогал остальным. Если бы не Гоар, алкмаарец его бы давно прикончил. Однако одному всаднику пусть и на таком устрашающем скакуне, пусть и окутанному облаком защитной магии, было ни за что не справиться с целым отрядом.

И тут внезапно потемнело. Будто туча закрыла небо. Ренард поднял голову и замер. В небе парила мраморная горгулья. В следующий миг она пала сверху, как падает на птичий двор высмотревший добычу сокол, ударила огромными лапами в серую скалу, и на всадников брызнули фонтаны каменных осколков. Ренард в этот миг опомнился и пустил в опасную тварь три стрелы – одну за другой, а Эмери, неожиданно наскочив сбоку, ударил чудище копьем. Горгулья взмыла вверх с клекотом, который больше походил на грохот камнепада в горах. Правда, не слишком сильного камнепада.

Мигом весь отряд рыцарей сгрудился у скалы, отступив, и всадник на коне смерти остался в центре поляны в гордом одиночестве. В этот момент у лучников появился шанс хоть что-то сделать – алкмаарец, похоже, вообще о них позабыл, а пехотинцы Империи, кое-как собравшись с силами, вновь открыли огонь. Скакуну, покрытому броней, со своими слабыми луками они нанести урон не могли. Но их стрелы теперь метили в спину алкмаарцу, его магия угасла еще во время схватки с рыцарями, и теперь одна стрела угодила в плечо, а вторая – в бедро, не закрытое щитом. Всадник покачнулся.

– Идразель! – завопил алкмаарец.– На помощь!

Но ни одно дерево на склоне не шелохнулось, никто не пришел. Похоже, тот, кого призывали, покинул товарища в бою.

– Идразель! – вновь закричал алкмаарец. Кажется, он и сам понял, что его предали, и никто на помощь не придет.

Ренарду даже стало жаль этого парня.

Мраморная горгулья поднялась выше и зависла в воздухе, как будто раздумывала, стоит ли продолжать безнадежный бой.

Но почему-то эта тварь не улетала. Подозрительно… Ренард приподнялся и стал оглядывать ближайшие холмы. Неприятное предчувствие кольнуло сердце. Он заметил легкий зеленоватый туман над кронами ближайших деревьев, сверкнувший огонь… Рука потянулась к колчану со стрелами. Нет, не достать стрелой. Даже из такого лука, как у следопыта, не достать. Проклятие!

Ренард помчался вниз по склону, позабыв о горгулье. Он должен успеть! Должен! Споткнулся, кубарем пролетел несколько шагов по склону, сумел сберечь лук и колчан, разодрал колени и бедро, но это было неважно… Важно другое – он не успевал…

Цесарея тем временем спешилась и, разведя руки, стояла у самой скалы недвижно, как изваяние. Судя по тому, как сгустки синего огня появлялись и исчезали на ее ладонях, ей удалось призвать милость Всевышнего. Теперь она спешно залечивала раны рыцарей и лучников, чтобы те могли продолжить сражение. Молодец девчонка! Правда, если у нее и вправду дар лечить всех подряд, то сектантам она сейчас тоже помогает. А этому алкмаарцу на коне затягивает раны. Что не есть хорошо…

Внезапно выскочил из укрытия Торм, сын Торма, не обращая внимания ни на храпящих рыцарских коней, ни на летящие стрелы (далеко не все они попадали в алкмаарца и его коня, две или три уже застряли в щите Эмери, а одна оцарапала коня Гоара, а уж сколько угодило в землю – некогда было считать). Юркий Торм сумел-таки добраться до оброненного Нигелем меча и, подобрав (тяжелая штука, малец с трудом поднял меч за рукоять двумя руками), поволок по земле, а не понес. Нигель, уже немного очухавшийся с помощью Цесареи от страшного удара, сумел принять из рук мальчугана свой меч. И даже вскинуть его над головой.

– Победа! – завопил нетерпеливый Джастин.

Алкмаарец повернулся к лучникам, прикрываясь щитом – но теперь оказался открыт для рыцарей. Джастин первым помчался в атаку, но горгулья тут же ринулась вниз и опрокинула мальчишку на землю вместе с конем. Эмери, скакавший следом, резко сдал назад. Зато Гоар преуспел. Еще миг – и он оказался рядом с алкмаарцем, на которого сыпался дождь стрел.

Драться на два фронта всадник явно не мог, он попытался поднять коня выше в воздух. Но конь смерти – все же не горгулья, которая тем временем успела подняться и усесться на макушке скалы, будто стала ее продолжением. Гоар старательно замахнулся, но его удар пришелся по броне скакуна. Новый удар встретил меч алкмаарца. С клинков брызнули искры. Бешеный попытался достать Гоара рогом, но не смог. А рядом был уже Эмери. И тут дождь стрел прекратился.

Гоар оторопел, увидев, как все лучники разом пали на землю и остались лежать недвижимыми.

В следующий миг горгулья рухнула сверху, вновь ударила огромными лапами в скалу, один из осколков сбил Эмери с коня, второй угодил Нигелю в голову, фонтаном брызнула кровь из расколотой головы. Конь Нигеля встал на дыбы и сбросил всадника. Следопыт, который как раз в этот момент очутился у подножия скалы, пустил в летающую тварь стрелу, но промахнулся второпях. А меч Даргана прошел в зазор меж пластинами доспеха Гоара, и рыцарь выронил меч. Эмери попытался встать, но конь смерти ударил его копытом в грудь, вминая кирасу в тело, и юноша распростерся на земле, потеряв сознание. Напрасно взывала к Всевышнему Цесарея – обращенные к небу ладони были пусты, ей не удалось вымолить у Всевышнего больше ни капли магии.

Все было кончено. В этом сомневаться не приходилось. Бросив лук и колчан – уже не до них – следопыт ринулся к монахине, схватил девчонку за руку и потащил назад к тропинке, которой они совсем недавно пришли на эту проклятую площадку. Убежать по прежней дороге от преследователей надежды не было. Но следопыт знал тайную тропу, что вела наверх к вершине соседнего холма – и, главное, там можно было найти убежище в пещерах. Слабая надежда, но лучше, чем ничего. Лишь бы рыцари сумели хоть немного задержать монстра-всадника и горгулью, дав Ренарду шанс ускользнуть вместе со своей спутницей. Ведь главное в их миссии было – доставить монахиню в Ниинорд. Нигель явно недопонял приказ.

– Скорее! Скорее! – бормотал следопыт как заклинание и буквально волочил девушку на себе.

Из-под подошв осыпались камешки. Два или три раза Ренард чуть не сорвался с крутого склона – и немудрено, одной рукой ему приходилось цепляться за стволы и ветки, другой тащить за собой Цесарею. Та постоянно спотыкалась в своем неудобном платье, то наступала на подол, то цеплялась за ветки. В конце концов, Ренард взвалил ее себе на плечо и потащил наверх. Он и сам подивился, что способен на такое. Девушка, правда, была тонка, как тростинка, но треклятое платье весило почти столько же, сколько его обладательница, так что каждый шаг давался Ренарду с бешеным напряжением. Вскоре ему стало казаться, что неведомые пальцы хватают его за ноги и волокут вниз, не давая сделать ни шагу. Воздух обжигал губы, но не насыщал легкие. Следопыт уже не дышал, а пил его, как пьют воду или даже вино, тягучее, вяжущее губы, и точно так же сплевывал с губ каждый выдох, освобождая легкие для нового нестерпимо режущего горло вдоха.

На счастье, их никто не преследовал, даже горгулья. Неужели? Ренард почти не верил в свою удачу. Разумеется, был шанс, что погоня пустится по торной тропе, а не станет карабкаться в гору, отыскивая следы на склонах и обрывки платья Цесареи на камнях.

Наконец Ренард добрался до удобного уступа – здесь можно было немного передохнуть, а потом пуститься дальше – искать в причудливом нагромождении скал пещеру, чтобы спрятаться до следующего утра. Ренард опустил Цесарею на камень, сам рухнул рядом. Ему казалось, что сердце его сейчас разорвется, а те треклятые молоты, что бьются у него в ушах, разобьют голову изнутри. Где-то бежала вода. Ручей? Нет, скорее, небольшой водопад. Ренард представил, как становится под его струи, как замирает в груди сердце, когда на разгоряченное тело рушатся ледяные струи. Он приподнялся и сел. Нащупал рукой комок влажного мха, вырвал с землею, отер вспотевшее лицо. Сердце уже потихоньку унималось, смещалось из горла назад, на положенное место, в грудь, и перед глазами перестало плыть – Ренард сумел разглядеть серо-голубую мраморную скалу, под которой беглецы рухнули без сил. Что-то в этой скале показалось Ренарду странным. Он вгляделся.

В тот же миг скала ожила, прянули вперед огромные лапы с острыми когтями и сомкнулись вокруг его туловища. Ренард закричал. Вопль его заглушил слабый стон Цесареи. Стон, в котором прозвучал смертельный ужас.

Глава 16

Идразель вовсе не бежал с поля боя, как подумалось Даргану, и не предал алкмаарца, как показалось рыцарям. То есть напрямую Идразель не стал соваться в драку, предоставив эту честь алкмаарцу и мраморной горгулье. Более того, он и всех сектантов (кроме того несчастливца, что так и остался лежать на поляне бездыханным) увел за собой. Еще тогда, когда их отряд двигался к раздвоенной серой скале, Идразель приметил удобную полянку в лесу – на холме чуть выше открытой площадки, где потом закипело сражение, лес был вырублен и сожжен. Просто идеальное место для магического обряда. Причем те имперцы, что стояли у подножия двойной скалы, ничего разглядеть не могли при всем желании.

Козлоголовые тут же прибежали на зов, не обращая внимания на раны, демонолог построил их в круг и начал обряд. Его заунывные вопли сливались с шумом деревьев в лесу, а резкие выкрики – с грохотом схватки, что кипела у подножия двойной скалы. Демонолог забирал силу у сектантов, чтобы воплотить их в магию. Наконец в центре круга вспыхнул магический огонь. Огонь этот был бессилен против рыцарей, но все имперские лучники пали в один миг.

Тогда Идразель вместе с сектантами кинулся назад – но лишь для того, чтобы увидеть окончательный разгром отряда. Лучники лежали недвижимы. Нигель был убит – остальные три рыцаря повержены. А вот монахиня и следопыт исчезли.

– Поймай девчонку! – приказал демонолог горгулье.

Тварь стала медленно подниматься, оглядывая окрестности.

Сектанты кинулись вязать рыцарей. Все трое уцелевших даже не оказывали сопротивления. А вот грязный мальчишка-оборванец неожиданно попытался ударить ножом сектанта и даже оцарапал проклятому руку. Тот замахнулся, и наверняка бы прикончил парнишку, если бы Дарган не остановил его и не перехватил руку.

– Свяжи! – приказал алкмаарец кратко.

– Адский огонь! Да на что нам этот цыпленок! Разве что зажарить! – возмутился Меченый – именно ему довелось получить удар от маленького оборвыша.

– Свяжи! – повторил свой приказ Дарган. И так стиснул пальцы, что едва не сломал сектанту запястье.

– Да чего уж… если ты живьем его хочет сожрать… – сектант ухмыльнулся, заметив, как заледенели от ужаса глаза мальчишки.– Или отдать своего Бешеному…

Конь заржал, услышав кличку, а у мальчишки подогнулись ноги.

Торм уже больше не сопротивлялся, пока его опутывали веревкой и волокли к остальным пленникам.

Дарган спешился и отвел коня к краю площадки за выступ скалы, сюда же он подтащил тело одного из лучников и швырнул под копыта Бешеному. Сам отвернулся. Достаточно того, что он слышал, как с треском лопнула одежда, а затем и кожа мертвеца, когда бивень Бешеного вспорол плоть.

Внезапно один из лучников зашевелился. Застонал, поднес руки к голове, попытался встать, но сумел подняться только на четвереньки. Так, застыв в этой позе, смешной, жалкой, нелепой, он раскачивался и жалобно выл. Один из сектантов обернулся, заметил ожившего, ухватил за волосы и подтащил к остальным пленникам. Не без труда сразу трое завели лучнику руки за спину и опутали ремнями. Парень кричал и бился, изо рта его шла пена.

– Как странно,– пробормотал Ирг.– Никогда прежде такого не видел – обычно магия Идразеля пришибает лучников мгновенно. Стрелков нет, тех с первого раза ни за что не угрохать. А вот среди таких слабаков ни разу не оставалось живых после одного прихлопа.

«Рассудительный парень,– подумал Дарган.– Вечно он все замечает».

– Может быть, мы того… в лес забрались далеко? – осторожно предположил Меченый.– Может, Идразель чего-то там недосчитал…

– Огонь Преисподней тебе в пасть! Не тебе проверять чужие расчеты! Ясно одно: шлепнуло всех по-разному, магия не каждого достала… – Ирг с подозрением оглядел пленников, будто пытался выяснить, чьи магические способности могли нейтрализовать удар демонолога.

Но даже на взгляд сектанта, такое не определяется.

Тем временем раздался знакомый клекот, похожий на камнепад, из-за двойной скалы появилась мраморная горгулья. В огромных лапах она несла добычу – в одной бездвижную монахиню, в другой – следопыта. Ренард безуспешно бился, пытаясь вырваться из когтей чудовища. Ну что, парень, так хочется на свободу? Лети! Чудовище, не достигнув еще земли, швырнуло следопыта на камни. Он упал с глухим стуком, дернулся и затих. Цесарею горгулья опустила куда аккуратнее – положила рядом с пленниками, а сама поднялась на одну из скал и там застыла, слившись с камнями. Издали казалось, что теперь одна вершина скалы выше другой.

– Люблю я эту тварь! – засмеялся демонолог.– Что б мы без нее делали! А, Дарган?

Опираясь на посох, демонолог направился к монахине. Связанный Джастин дернулся, пытаясь переползти и если не встать, то лечь на пути у проклятого, но тот попросту обошел пленника и оказался рядом с Цесарей. Как ни странно, монахиня не потеряла сознание, оказавшись в когтях чудовища. Едва Идразель оказался рядом, как она вскинула голову. Ее массивный клобук сполз набок, воротник платья был наполовину оторван, так же как и рукав. Но, кажется, мужество не покинуло девочку.

– Что тебе нужно, проклятый? – прошептала она побелевшими губами, положив узкую ладошку на грудь, как раз туда, где на ее платье был вышит восьмиконечный крест – этот знак ее ордена и символ Империи, в которой высшая власть, считалось, принадлежит не Императору, не Великому инквизитору, а Всевышнему, и только ему.

– Да ладно тебе,– сказал Идразель, ухмыляясь.– Чего ты боишься? Что твою душу выпьют до дна? Вот глупышка, здесь же нет приятеля нашего Даргана Носферату. А твое тело… – Демонолог ухмыльнулся вновь.– Разумеется, мои ребята живые, а не мертвые, они не прочь будут повеселиться.

– Пусть веселятся со своими козлиными черепами,– ответил Дарган, внезапно возникая рядом с демонологом.

Идразель окинул алкмаарца неприязненным взглядом.

– Да уж, тебе, мертвец, это ни к чему. Да только зря ты за нее заступаешься. Неужели не разглядел крест у нее на груди? Эта девчонка с удовольствием бы поглядела, как ты корчишься в огне, отвернись от нас сегодня удача.

– Эта девушка не казнит, а лечит! – крикнул Джастин.– Никто не посмеет ее тронуть, пока я жив.– И он вновь стал извиваться ужом, пытаясь подползти ближе.

– Это можно исправить,– заметил демонолог.

– Девушка не казнит, а лечит,– повторил Дарган слова Джастина с угрозой в голосе.

– Да ладно, ладно, я всего лишь пошутил. Зачем же так грубо? Я лично не собираюсь обижать девчонку. Пусть лучше займется своими несчастными собратьями. Пусть лечит, если, разумеется, она хоть что-то умеет! – Идразель указал на Гоара.– А то этот придурок может и не дожить до завтрашнего утра.

– Его зовут рыцарь Гоар,– сказала Цесария.

– Да, да, мы поняли, что он рыцарь. Но при этом все равно придурок.

– Моя магия такова, что будет направлена на всех вокруг,– Цесарея приподнялась и постаралась приладить на место полуоторванный рукав, но ей это не удалось.– Всем достанется понемногу.– Гоару станет лучше, а твой всадник исцелится.

– Мой всадник… – Идразель сделал вид, что не понял, о ком идет речь.– А, мой всадник! – он хлопнул себя по лбу.– Дарган, что ли? Ты имеешь в виду эти стрелы? Мы их сейчас вытащим. Вот одна… – Идразель выдернул стрелу из плеча алкмаарца, при этом тот даже не вздрогнул.– Вот другая! – Извлек из бока.– Но ты же лечишь только своих…

– Я лечу всех,– сказала Цесарея.

– Первый раз о подобном слышу! – Идразель выглядел обескураженным.– Но если тебе так нравится, потчуй всех своей магией. Только вряд ли ты сможешь излечить Даргана – он же мертвец. А мертвецы не лечатся. Так что ему твоя магия без надобности. И поторопись, если не хочешь, чтобы Гоар испустил дух! – Демонолог заржал, очень довольный своей шуткой, и отошел подальше от пленников.

– Что ты задумал? – спросил Дарган, нагоняя демонолога.– Я не позволю тебе их убить.

– Убить? О нет! Я не собираюсь их резать.– Идразель по-прежнему улыбался, скаля мелкие зубы.– Они нам очень пригодятся. Мы идем в земли эльфов, а листогрызы вряд ли будут рады видеть тебя или меня. Только имперцы могут договориться с эльфами. Я не знаю, кто прислал нам этих ребят,– Всевышний, Мортис, Вотан, Бетрезен… или… М-да, похоже, больше некому, ибо эльфы остались без своих богов. Но, так или иначе, нам здорово повезло.

Пленники изо всех сил прислушивались к их разговору, понимая, что эти двое сейчас решают их судьбу.

– Что вам надо от нас? – крикнул Джастин.– Сражаться со своими мы не будем.

– Никто и не просит! – отозвался Дарган и шагнул ближе к имперацам.– Вы поможете нам добраться до волшебного источника в землях эльфов, а потом мы вас отпустим.

– Разве я сказал: отпустим? – удивился Идразель.

– Я так сказал,– нахмурился Дарган.

– Ну, если ты так сказал, то придется отпустить… – по тону не ясно было, говорит демонолог всерьез или издевается.

– Мы их отпустим! – Дарган пришел в ярость, и медальон на его груди вспыхнул так, что свет прошел сквозь нагрудник.

– Хорошо, хорошо, если выживут, конечно, отпустим.– Идразель вновь повернулся к монахине.– Действуй, красотка, пока я не передумал! Твоим ребятам предстоит долгий путь. Кто не сумеет встать на ноги, умрет!

И демонолог направился к скале, на которой засела горгулья.

– Цып, цып, цып… – стал он подзывать летучую тварь.– Слезай вниз, малышка, нам надо с тобой перемолвиться об очень важном деле.

Монахиня поднялась, развела руки и сжала кулачки. Зажмурилась… Замерла… Всевышний не откликнулся. Девушка тряхнула головой и повернулась к алкмаарцу. Что-то ее смущало.

– Так вы мертвы? – спросила Цесарея. И – как показалось Даргану, в голосе ее промелькнуло сочувствие.

Сказать «да» он почему-то не смог, отрицать тоже не имело смысла, он буркнул «не совсем» и отошел к мертвецам, выбирая среди трупов подходящую пищу для своего скакуна – Бешеный уже обглодал труп несчастного лучника до костей и хотел добавки.

Дарган остановился возле неподвижно лежащего следопыта. Голова его была запрокинута, из носа текла струйка крови. Дарган уже наклонился, чтобы ухватить лежащего за тугой ремень перевязи, как вдруг все заколебалось – как будто скала, на которой стоял алкмаарец, на миг ожила. Все поплыло, сместилось, и Дарган вдруг ощутил давно позабытое тепло – тепло прикосновения живых пальцев, живого дыхания – что-то сродни невесомому поцелую коснулось его губ – и в тот же миг проникло дальше – в грудь, устремляясь к сердцу. К сердцу, которое давно перестало биться.

Дарган замер. А Ренард судорожно вздохнул, дернулся и попытался сесть.

Алкмаарец отпрянул. Вот те на! Этот парень куда выносливее, чем казалось,– упал с такой высоты, и не погиб.

Дарган стоял над ним, не в силах пошевелиться. О духи предков! Цесарея вернула следопыту часть сил… и не только следопыту!

То чудо, что мгновение назад пережил Дарган, было сродни поцелую Лиин, теплу солнца или дуновению свежего ветра, что приносят в жаркие земли Алкмаара весенние дожди. Если б пережить это чудо еще раз! И его желание исполнилось – вновь пришла волна теплого живительного дыхания – будто весенний ветер, вдыхающий сладость аромата в вишневые деревья. Неведомая сила коснулась губ Даргана, а потом его груди. Но – только сейчас понял алкмаарец – не достигла сердца, а наполнила медальон, спрятанный под одеждой на груди. Вот оно что! Магия Цесареи, призванная излечивать раны, наполняла новой силой «Свет души».

Ренард застонал и с трудом, но сел, выгнулся, пытаясь нащупать где-то на пояснице ту болевую точку, что не давала ему встать. Пальцы безуспешно скребли кожу камзола. Дарган коснулся плеча там, где вошла стрела лучника, ныне уже покойного. От раны не осталось и следа – сама ли монахиня ее залечила, или «Свет души», наполнившись ее магией, закрыл рану на теле Даргана, неведомо. Алкмаарец склонен был думать, что излечивал его «Свет души». Но дара Цесареи это никак не умаляло, ибо ее сила подпитывала медальон.

Дарган ухватил следопыта за ворот камзола и подтащил ближе к остальным пленным.

Монахиня тем временем стояла, запрокинув голову и разведя руки в стороны. Лицо ее было бледным, бледнее, кажется, вышитого на платье креста. Крупные капли пота стекали по лицу, а на прозрачной коже у виска билась как сумасшедшая тонкая синяя жилка. В ее ладонях светились шары синего света, но светились все слабее и слабее, медленно угасая.

– Цесарея, перестань,– пробормотал Джастин.– Гоар уже открыл глаза. И Ренард очухался… а Нигелю ты все равно не поможешь.

В самом деле, всем раненым стало лучше – Ренард даже поднялся, а Джастин и Эмери теперь сидели на земле, подпирая друг друга спинами – насколько им позволяли путы. Гоар перевернулся на бок и замычал. Даже тот лучник, что прежде лишь стонал от боли и выл, теперь лежал на спине, ошалело глядя прямо перед собой, и судорожно втягивал в себя воздух.

Дарган оглянулся. Мертвые, разумеется, не восстали. Убитые демонологом лучники не шевелились. Ну что ж, меню Бешеного будет достаточно однообразным.

Новая волна магии, правда куда слабее прежней, коснулась Даргана. Едва различимое тепло, похожее на печальный вздох.

– Прекрати! – закричал Джастин.– Ты убьешь себя, Цес! Хватит! Гоар, скажи ей, чтобы она перестала!

– Пусть работает,– хмыкнул Гоар.– На что она еще годна?

Цесарея вздрогнула, опустила руки, покачнулась и медленно осела на землю.

Дарган ощущал странный жар – не в груди, нет, а там, где под одеждой был спрятан медальон.

«Свет души» выпил у девочки слишком много силы»,– подумал Дарган и поволок Бешеному очередной труп.

* * *

Прежде чем совсем стемнело, сектанты собрали трофейное оружие. С рыцарей сняли латы и, связав в два тюка, приготовили ношу для коня убитого Нигеля. Если бы рядом был храм, несомненно, этого рыцаря Всевышний поднял бы из мертвых. Ему теперь как никогда нужны бравые вояки. Но вдали от города подобной милости командир был лишен. Его тело сектанты закидали обломками скал, которыми после боя была усыпана вся площадка. Отдавать труп на корм своему коню Дарган не стал из уважения к рыцарскому званию погибшего.

Все мечи и лук следопыта с его колчаном завернули в плащ Нигеля и связали ремнями. Луки несчастной пехоты Ирг и Меченый переломали, соревнуясь, кто быстрее сладит с жалким оружием. Потом под хохот остальных козлоголовых переломали стрелы.

Следопыт заметил, что алкмаарец с минуту постоял над вьюком с оружием, потом наклонился и коснулся плаща чем-то белым, какой-то кругляшкой, издалека похожей на амулет, губы Даргана шевельнулись. Алкмаарцы все до одного колдуны, неудивительно, что парень прошептал заклинание.

Дарган поднял голову и встретился взглядом с Ренардом. Несколько мгновений он так и стоял, полусогнувшись, будто о чем-то раздумывал. Потом распрямился и направился прямиком к пленнику.

– Не вздумай трогать сверток,– прошептал Дарган, протягивая Ренарду флягу с водой.– Коснешься плаща, останешься без руки. Схватишься за рукоять меча без позволения – умрешь.

Глава 17

Спустилась ночь, и двигаться дальше отряд не стал. Сектанты развели костер. Возле огня нашлось место и победителям, и побежденным. Лишь Дарган сидел в стороне, инстинктивно опасаясь пламени. Да, его плоть не гнила, но огонь мог случайно коснуться кожи, сжечь руку или ногу, а Дарган даже и не заметил бы. Время от времени Дарган проводил пальцами по лицу – удивительная вещь получилась: все мелкие порезы и царапины, заклеенные смолой и составом Тагана, после магического излечения исчезли в один миг. Да и следов от стрел не осталось. Дарган сел к костру спиной, распустил завязки нагрудника и извлек из-под одежды и доспеха медальон. Тот светился в темноте, будто Дарган держал на ладони маленькую звезду. Каждый раз медальон светится каким-то особым новым светом. Сейчас он как будто помигивал, играл…

– Покажи мне его… можно посмотреть? – Рядом остановилась Тейра – Дарган и не заметил, как она приблизилась.

– Нельзя! – крикнул он почти грубо и спешно спрятал медальон под одежду.

– Что с тобой? – Тейра обиженно заморгала.

– Я сказал – нет! – рявкнул Дарган, злясь на себя за свою непонятную злобу.

Тейра повернулась и побежала к костру, закрыв лицо руками.

Даргану показалось, что она плачет.

* * *

Демонолог долго прикидывал, что делать с пленными. Мраморная горгулья, сидя на макушке скалы, сторожила лагерь. Ее круглые, как у филина, глаза одинаково хорошо видели и днем, и ночью. Но все же в темноте под покровом леса кто-то из плененных мог ускользнуть. Посему Идразель связал всех мужчин веревкой, а Дарган наложил на нее заклинания, чтобы нельзя было веревку перерезать ножом.

Несвязанными остались Цесарея и Торм. Цесарею Демонолог просто-напросто поручил заботам Тейры, а мальчишка его мало волновал. Захочет удрать – пусть удирает, одним ртом меньше. Но Торм сидел возле Ренарда как привязанный. Заметив сию преданность, Ирг послал Торма за хворостом. И не ошибся – мальчишка набрал охапку сухих веток и вернулся к костру.

Меченый с самого первого дня в отряде был за повара. Вскипятив воды, он насыпал в медный котел крупы, бросил туда копченые ребра, добавил пряной травы, что нашел тут же, на склоне холма. Он беззастенчиво выпотрошил припасы пленников, обнаружил там пару луковиц, репу, крупу и тут же добавил все в похлебку. Из нехитрого скарба имперцев Ирг конфисковал миски и деревянные ложки. Похлебку стали разливать поровну всем – и сектантам, и пленникам.

– Надеюсь, вы кормите нас не тем же, чем Дарган своего коня,– заметил Ренард, снимая пробу.– А ничего, есть можно. Хотя я бы добавил сюда немного змеиного яда и волчьих ягод.

Торм тоже потянулся ложкой к котлу, но тут же получил по затылку от Гоара.

– Оруженосцы едят последними! – объявил Гоар.

– Не трогай парня! – прорычал Ренард.– Мы все теперь в плену и должны помогать друг другу.

– Мы в плену, но рыцари не как все. Может, этот оборвыш – твой незаконный сынишка? – хмыкнул Гоар.

– Чтоб тебе обожраться и лопнуть,– пробормотал Торм, глотая слезы и ковыряя ложкой землю возле костра.– Я найду эликсир силы, потом эликсир неуязвимости, потом…

– Цесарее двойную порцию! – объявил Джастин.

Он ловко выхватил из котла на миг оставленный «поваром» половник, и наполнил монахине миску до краев.

– Да я не хочу… мне и не съесть столько,– принялась отнекиваться девушка.

– Ешь и без всяких не хочу! – приказал Джастин.– Ты на нас столько сил израсходовала, просто ужас!

Цесарею он опекал с преданностью брата – как будто в самом деле уверился, что она его пропавшая сестренка.

Тейра налила Даргану его порцию и поднесла, поклонившись. Так кланяются женщины Алкмаара, поднося тарелку с едой хозяину дома. Алкмаарец грустно улыбнулся: вскоре все традиции его родины будут утрачены – никто уже не поклонится так, как только что это сделала Тейра, никто не кивнет в ответ, как это сделал Дарган, принимая еду так, как принимают самое драгоценное подношение.

Кажется, девушка мгновенно простила алкмаарцу его недавнюю грубость.

– Он что, тоже будет есть? – изумился Гоар, которого монахиня кормила с ложечки из своей же миски. Он дернулся, она неуклюже ткнула говорившего в губы, и тот ударил ее по руке.– Осторожнее! Ты же меня обожгла. Нет, я не могу вкушать пищу, глядя, как этот труп заливает в себя похлебку.

– Не смотри,– пожал плечами Ренард.– Или не ешь.

– А ты можешь? – Гоар задохнулся от возмущения – и тут же закашлялся.

Цесарея вовремя убрала подальше миску с едой, иначе он бы ее опрокинул.

– Я могу,– невозмутимо отозвался Ренард.– Конечно, могу. Я же бывал в Алкмааре. У них предки садятся с живыми за стол. Иногда приглашенных мертвецов бывает куда больше, чем живых. А у нас всего лишь один мертвец. Да и тот выглядит вполне прилично. Как будто его только что прикончили. Свежачок.

Дарган улыбнулся. При всей язвительности, шутки Ренарда его не оскорбляли.

– Впервые вижу, чтобы проклятые спелись с кем-то из нежити,– заявил Гоар, наконец, прокашлявшись.

– Все мы люди,– невозмутимо заметил Ренард, под шумок наливая себе из общего котла добавки, а затем щедро наполняя миску сидевшего рядом Торма.

Парень мгновенно заработал ложкой.

– Нет,– сказал Дарган, решив подыграть следопыту.

– В прошлом люди… – уточнила Тейра.

– Нет. Даже не в прошлом.

– Нет? – изумилась Тейра.

– Мы не люди, не проклятые и не нежить.

– А кто же? – спросил Джастин, угодив в нехитрую ловушку.

– Переодетые эльфы.

– Что, листогрызы? – изумился Гоар, тоже приняв сказанное Дарганом за чистую монету.

Меченый расхохотался и подмигнул. Торм подавился похлебкой и едва не разлил себе все на рубаху.

– Грызем листья, все грызем листья! – захохотал вдруг Ирг.

Идразель посмотрел на смеющихся с подозрением. Нет ли в этом подвоха – втереться в доверие, ослабить путы и бежать. Но нет, веревка держала пленников прочно, каждый узел на ней Дарган скрепил магическим заклинанием. Иногда очень полезно иметь под рукой алкмаарца – они все природные маги.

Когда алкмаарец наклонился, устраиваясь на ночь, из-под одежды выскользнул медальон и, свесившись на цепочке, сверкнул как-то по-особому ярко. Как будто не свет костра в нем отразился, а яркий солнечный луч. Алкмаарец спешно убрал талисман. Но было поздно. Меченый хищно облизнулся, но тут же с постным видом опустил глаза и спрятал руки под мышки, будто сильно замерз.

* * *

До того как стать сектантом Меченый был вором. Но только не имперским вором из Серой Гильдии, а самым обычным воришкой. Он всю жизнь крал, с того момента, как себя помнил. В детстве внешность у него была ангельская – голубые глаза, золотые кудряшки, пухлые щечки, так, наверное, выглядели те коварные ангелы, что подначили людей устроить в Невендааре хаос и «подставили» наивного Бетрезена. Новоявленный ангел крал все, что попадалось под руку, и едва лишь замечал тугой кошелек на поясе торговца или золотую цепочку на женской шейке, то уже не мог удержаться от соблазна. В его родном городе за кражу полагалось отрубать руку. Мальчишку поймали на базарной площади в тот момент, когда он срезал с пояса жены мясника вышитый золотом кошелечек. Меченому в ту пору было девять лет, и сама пострадавшая, поначалу отвесившая маленькому вору звонкую оплеуху, узнав от стражника о грядущем наказании, испугалась и прослезилась даже, взглянув в небесно-голубые глаза преступника. На суде сердобольная горожанка попросила заменить страшную кару поркой и наказанием в виде года работ. Судья учел ее просьбу, конфисковал кошелек вместе с содержимым в счет судебных издержек, а Меченого (тогда его звали как-то иначе, кажется, Попрыгунчиком) отправили работать в лавку к супругу пострадавшей, мяснику, искупать причиненный семье урон. Разумеется, после хорошей порки. Поскольку палач милосердием не страдал, парнишка дней десять провалялся в постели.

Оправившись настолько, что задница перестала саднить, и можно было хлебать наваристый суп из костей и требухи сидя, а не стоя, мальчишка тут же украл кошелек госпожи, у ее супруга мула, у подмастерья – медную бляху со знаком цеха, а напоследок прихватил с кухни жареного поросенка. Попрыгунчик собирался стащить и живого, да только розовый негодник в своей клетке визжал так истошно, что тут же выдал бы вора.

Верхом на муле Меченый покинул город и два года бродил по дорогам из одного города в другой. Всякий раз он представлялся подмастерьем мясника, в доказательство показывал бляху. Мясники охотно брали на работу в лавки бойкого мальчишку. Проработав неделю, воришка втирался в доверие, крал все, что попадалось под руку, и сбегал.

Его снова поймали. На этот раз в восточных землях Империи, в Альмарейне. В Альмарейне за кражу полагалось клеймение. Но Попрыгунчику (тогда его звали уже Свистун, сказать трудно, когда он успел поменять имя) было одиннадцать, его помиловали, заковали в магический ошейник и отправили в столицу к Великому инквизитору, дабы тот своей магией избавил маленького мерзавца от неотвязного порока. До столицы воришка так и не добрался. Даже в ошейнике он сумел украсть кошелек у священника, пока ютился в монастыре на дворе паломников. Но благодаря ошейнику его поймали и клеймили – выжгли клеймо на щеке. Знак порока он срезал, а уродливую рану зашил, стянув края. Щека не воспалилась лишь благодаря стараниям служки, у которого клейменый украл плащ. Уродливый шов перекосил лицо на сторону, отчего стало казаться, что мальчишка глумливо усмехается, причем постоянно. С тех пор его стали называть Меченым. С такой рожей воровать стало сложнее – встречные на него поглядывали с опаской, а самые подозрительные прятали кошельки под одеждой или полой плаща. К тому же в глазах место наивного изумления постепенно заняла фальшивая муть, и никто больше не ронял слезу, встретившись с Меченым взглядом.

Но это не остановило вора. Теперь он полагался на свою ловкость и дерзость. Пока прятали кошельки, он воровал драгоценности. Украл печать инквизитора, с ее помощью снял замок с ошейника и пустился в бега. Он снова освобождал чужие кошельки от лишнего груза, только завел себе новое правило: не красть у тех, кто рядом. Это его спасало в течение почти десяти лет. Однажды он чуть не лишился руки, попавшись на нелепой краже – потому что уж очень захотелось украсть кулончик с груди жены бургомистра. Ну и заодно эту грудь пощупать. Его схватили, он успел выкинуть безделушку, и тогда его приговорили к испытанию огнем – вложили в ладонь раскаленный кусок металла. Да только у Меченого был на этот случай магический защитный браслет – от любого огня оберегающий хозяина (браслет, разумеется, ворованный). И, хотя боль была адской, следов на ладони не осталось. Судье пришлось отпустить арестованного.

С тех пор он стал осмотрительнее, но то и дело по-прежнему поддавался нелепым желаниям.

В конце концов он нашел приют у сектантов. Ему кратко объяснили, что Всевышний никогда не награждает справедливо тех, кто ему поклоняется. Совсем другое дело Бетрезен. Если воззвать к Падшему и позабыть, что такое совесть, как тут же человек превращается в избранного. Впоследствии его карьера зависит только от одного: насколько истово он служит Бетрезену и насколько хитер и подл обращенный по отношению к тем, кто вокруг. Все это устраивало Меченого – совесть он потерял еще в младенческие года, подличать умел весьма разнообразно, а служить был готов любому, лишь бы тот не мешал красть. Почему-то Меченый вдруг уверился, что, присягнув на верность Бетрезену, он сможет красть совершенно беспрепятственно.

Посему он воззвал к Падшему ангелу так, как его научили, получил грязный белый балахон сектанта и козлиный череп в награду и вступил в отряд. Странно, он не ощутил в себе никаких изменений – сердце не сделалось тверже, а мысли – гаже. Только теперь, когда он видел, как выгорает земля и текут среди черного пепла потоки лавы, он нисколько не пугался. Он по-прежнему крал, хотя личное правило блюл неизменно: не трогай тех, кто рядом. Никогда.

Но в тот миг, когда Меченый увидел, как сверкнул медальон на груди Даргана, он забыл обо всех своих очень верных ограничениях. Его охватило страстное, неодолимое желание – завладеть волшебной вещицей. Неважно, сколько она стоит и можно ли ее вообще кому-то продать. Неважно, магическая она или простая безделушка, Меченый должен ею завладеть. Хоть умри, но должен!

Желание было сильнее его. И с каждой минутой оно делалось все нестерпимей, оно жгло, как пламя проклятых, как будто Меченого околдовали.

Однако на какое-то время вор сумел совладать с собой: он завернулся в плащ и притворился, что спит. Но только внешне. Сердце гулко и ритмично бухало в груди, отдаваясь в ушах. Он ждал, когда все заснут. Все, кроме Даргана. Тот не спит никогда. Но на ночь он непременно закрывает глаза, чтобы они случайно не повредились в темноте. А значит, не сможет увидеть, что к нему подкрадывается Меченый. Вор умел двигаться совершенно неслышно. В большинстве случаев жертва даже не замечала, что лишилась украшений и кошелька. Лишь досадная случайность могла помешать мастеру своего дела.

Наконец все стихло. Лишь похрустывали ветки под ногами часового – в этот раз в первую стражу стоял Ирг. Потом его сменит кто-то из сектантов – мог бы и Дарган, алкмаарец все равно либо лежит просто так, либо грезит наяву, но после эпизода с Тейрой он старался не оставлять ее одну. Тем более что рядом теперь была Цесарея. Дарган устроил для девушек что-то вроде полога из веток, только Тейра улеглась в стороне, не очень-то жалуя навязанную ей подругу. Видимо, знак Всевышнего, вышитый на темном платье монахини, смущал дочь народа колдунов.

Меченый поднялся и, согнувшись в три погибели, принялся красться к тому месту, где устроился Дарган. Алкмаарец лежал недвижно, закрыв глаза. Меченый поглядел на Тейру с интересом. Аппетитная курочка… Меченый облизнулся. Но нет, она сразу поднимет вой, даже если сектанту удастся вскарабкаться на нее совершенно неслышно, и никто не запретит при этом Даргану всадить насильнику кинжал в спину. А что мертвяк не будет в этом случае слишком долго колебаться, Меченый был уверен. Чтоб ему провалиться в Преисподнюю!

Воришка склонился над Дарганом. Какие-то грязные сопревшие тряпки были намотаны вокруг шеи алкмаарца. Долгие-долгие минуты Меченый распутывал эти тряпки, пытаясь добраться до медальона. Наконец блеснула цепочка. Будто драгоценную рыбешку из омута, стал выуживать Меченый спрятанное под колетом сокровище. Неожиданно медальон выскользнул из-под грязного шелка, будто сам просился в руки.

Меченый схватился за белый металл. Схватился, стиснул пальцы и завизжал.

Ему показалось, что ухватил он раскаленный добела кусок стали,– боль была такая же, как в тот миг, когда ему в руки вложили кусок раскаленного железа. Тогда ему помог магический браслет. Но сейчас амулет оказался бессилен. Кожа вмиг почернела, запахло горелым мясом.

Меченый отпрыгнул назад, и медальон, проскользнув меж скрюченных, обугленных пальцев, звякнул о нагрудник Даргана, будто подал сигнал хозяину: я здесь, я вернулся. А Меченый уже катался по траве, воя и хватая обгорелыми пальцами влажные от вечерней росы стебли травы. Но боль не утихала.

Своими воплями Меченый перебудил всех. Первым вскочил Дарган. Руками поднял веки, да так сильно, что обнажились белки, отчего глаза его неестественно вытаращились. Медальон слабо светился, и серебристый блеск отражался в белках Даргана. Зрелище было жуткое. Но Меченого уже ничто не пугало – он задыхался от боли.

– О, Всевышний, что с ним? – прошептала Цесарея, выбираясь из шалаша.– Змея укусила? Тут водятся гадюки. Если змея, то надо…

– Он хотел украсть мою душу,– сказал Дарган.

Проснулась и Тейра. Эта спрашивать ничего не стала, рванулась к Даргану, будто была его личным телохранителем.

– Как ты? – девушка попыталась его обнять.

– Медальон на месте,– успокоил ее алкмаарец и отстранился.

Тогда она выхватила кинжал и повернулась к Меченому.

Идразель подошел неспешно, поигрывая посохом. Демонолог с минуту смотрел на муки несчастного, потом повернулся к монахине:

– У тебя есть хоть немного силы?

– Немного… – эхом отозвалась девушка.– Но Всевышний вряд ли откликнется.

– Надо хотя бы чуток подлечить парня.

Цесарея отрицательно покачала головой.

– Чтобы лечить, мне сил не хватит – только завтра после полудня, не раньше. И к тому же я не смогу ничего дать одному проклятому. Только всем вместе.

– Тогда хоть боль сними. Это можешь?

– Могу.

Цесарея взяла руку вора своими тонкими пальчиками и принялась шептать заклинания. Меченый вдруг прекратил корчиться и выгибаться всем телом и уставился на монахиню изумленным взором. Его рот кривился в недоверчивой ухмылке – как всегда. Расторопный Торм притащил монахине сумку следопыта, в которой полно было всяких снадобий. Цесарея наложила на рану мазь и перевязала руку чистой тряпицей. После чего Меченый, жалко поскуливая, улегся на своей лежанке из лапника. От пота он был мокрый как мышь, его трясло. Рука не болела, но кисть все время дергало, как будто невидимый кукловод в темноте привязал ниточку к изувеченным пальцам и теперь ради смеха время от времени за нее тянул.

Но, несмотря на это, воришке удалось быстро уснуть. Проснулся он на рассвете, внезапно ощутив непонятный нестерпимый холод в груди. Он выругался и сел.

Рядом стоял демонолог. В предрассветных сумерках его алая мантия казалась черной, а черепа на тулье шляпы светились.

– Еще раз попадешься на воровстве, отрублю голову. Сразу! – сказал Идразель тихим равнодушным голосом.– Не пальцы, не руку, а голову. Запомнил?

– З-запомнил…

– Повтори: быть мне без головы…

– Быть без головы.– Губы у Меченого тряслись, слова получались невнятные.

Идразель схватил сумку Меченого и высыпал содержимое на землю. В свете костра засверкала добыча: золотые кольца, серебряные пряжки, моток тончайшей серебряной нити, которую Меченый спер из шкатулки златошвеи, серебряная ложка, подарок на первый зубок чьему-то малышу, всего и не перечислишь – вся добыча за последние годы, с тех самых пор, как Меченый освободился от магического ошейника.

– Скольких же ты обокрал? – спросил Идразель.

– Н-не знаю.

– Говорят, великий вор тот, кто украл у каждого человека в Невендааре. Даже у себя. Себя ты уже обокрал. Так что дело совсем за немногим.

Демонолог собрал рассыпанные вещицы в сумку, а сумку повесил себе на плечо.

– Можешь начинать все сначала, Меченый. Ибо теперь ты отмечен дважды.

Глава 18

Драка с некстати подвернувшимся титаном ополовинила отряд Зитаара. И вот теперь на его пути встали проклятые.

Дюжина берсерков перегородила путь, позади них возвышался огромный демон – головы остальных бойцов были ему как раз по пояс. Кожа демона отливала красным, будто все еще освещенная подземным пламенем. Глаза его светились желтым огнем. Такая встреча не сулила ничего хорошего врагам Бетрезена.

– Опять одни кости! – заорал демон, разевая алую огненную пасть.– А где же еда?!

– Бей! – заорал Зитаар, обнажая меч, и клинок окутался зеленым ореолом магии.

Призрак дернулся – от него отделилась белая аура и поплыла наверх, а в сторону проклятых устремилось белое облачко магии.

На миг отряд проклятых был парализован. Воины-скелеты устремились на берсерков. Но тех было слишком много, и магия одного-единственного призрака смогла сковать их на несколько мгновений – как раз до того момента, как скелеты достигли противника.

– Еще! – закричал Зитаар.

Но призрак не мог больше никого парализовать – он накапливал силы.

Зитаар воззвал к Мортис и устремил своего коня на демона.

– А тебя-то хоть можно сожрать? – полюбопытствовал демон. И тут же презрительно фыркнул: – Мертвяк! Когда же появится настоящая еда!

– Мортис-с-с! – завопил Зитаар.

Его меч, неся за собой зеленый шлейф магии, обрушился на демона.

Но тот перехватил клинок своей огромной лапой, как детскую игрушку.

– Холодная сталь освежает! – хмыкнул демон и вырвал клинок рыцаря смерти из пальцев Зитаара.

Поражение было неизбежно: сам рыцарь смерти оказался беспомощен в схватке с демоном, а берсерки рубили скелеты противника, как заправские мясники.

– Мортис! – завопил Зитаар.

Никогда не кричал он так прежде, никогда не вкладывал столько страсти в этот призыв.

Воздух позади демона заколебался, из зеленой листвы сплелась живая мантия, нежная, как шелк, расшитая по краю золотыми осенними листьями. Но из прорезей мантии выглядывали кости почерневшего от жара скелета, а под покровом капюшона скалился голый череп.

– Я здес-с-ь! – прошипела безмясая.

Костлявые пальцы потянулись к демону, и огромная бычья шея проклятого переломилась с хрустом от одного прикосновения богини смерти. В следующий миг адское пламя в теле демона погасло, и на землю упала черная шкура, от которой повалил мерзкий чад.

Конь Зитаара попятился.

А костлявая ладонь промелькнула над головами берсерков, будто собиралась погладить непослушных мальчиков по головам, и в тот же миг скелеты принялись уничтожать обездвиженных противников.

– Ты отвлек меня от важ-жных дел! – прошептала безмясая, пряча почерневшие кости пальцев в складках мантии.– Моя армия уж-же в землях гномов. Месть ссладка…

– О, великая…

– Ищи медальон, Зитаар, и я награжу тебя, щ-щщедро награжу. Получишь вс-се…

В следующий миг зашелестела листва на деревьях, и богиня исчезла. Остались лишь тела берсерков на земле да вонючая шкура демона.

– Сама Мортис… – изумленно выдохнул призрак.– Никогда такого не бывало. Никогда Мортис не вмешивалась в бой напрямую.

А с деревьев на землю летела желтая и черная листва, и столетние дубы на глазах засыхали, жухла трава, и падали замертво птицы.

Зитаар спрыгнул с коня и подобрал свой меч. Клинок вновь блистал зеленым светом.

Глава 19

Наскоро перекусив на рассвете, отряд Даргана вместе с пленниками пустился в путь. Они шли дорогой, петляющей по холмам, опасаясь спуститься в долину. Все эти холмы когда-то были обиталищем исчезнувших ныне народов, истории их судеб давнымдавно затерялись в веках. Были ли они поглощены Империей или, напротив, когда-то откололись от могучего государства и сгинули в междоусобных распрях, было неведомо. В скалах там и здесь встречались сделанные древними мастерами ниши, почти все они пустовали, но кое-где в полутьме сохранились основания давно разбитых статуй. Россыпи осколков стекали вниз по холмам и терялись в зарослях. Вдоль старой дороги стояли, покосившись, наполовину вросшие в землю столбы, отмечая каждую пройденную путниками десятую долю лигу. Кое-где можно было разобрать надписи, на которых, видимо, говорилось, кто их поставил и когда, но уже никто не говорил и не читал больше на языках исчезнувших народов.

Заброшенная дорога вывела отряд Даргана к развалинам. Огромные массивные стены, сложенные из светлого камня, поражали своей грандиозностью. Однако зайти внутрь путники не решились: в арках едва держались замковые камни, один угол крепости наклонился и готов был вот-вот обрушиться. В яминах, что остались от вывалившихся блоков, поселились стервятники: их птенцы тянули наружу голые шеи, когда мать снималась с гнезда. Во многих местах один ярус обрушился на другой. Крыш нигде не было, и на стенах росли тонкие деревца. Полная картина запустения, свидетельство быстротечности жизни.

Меченый все же сунулся внутрь, но тут же вернулся, сообщив, что весь двор завален рухнувшими сверху камнями. От центральной крепости мощеная дорога вела выше, к макушке холма. На самой вершине еще сохранились остатки круглого фундамента. Из мостовой кое-где росла трава, расцвеченная мелкими каплями синих и желтых цветов, названий которых Дарган, выросший в иных землях, не ведал. Алкмаарец спешился, передал повод Бешеного одному из сектантов и двинулся наверх, будто кто-то позвал его, и он не мог не откликнуться на призыв.

Вблизи круглый фундамент оказался достаточно высоким – почти в человеческий рост, он сохранил облицовку из черного мрамора и узкий марш крутой лестницы. Дарган поднялся по ступеням. Стены помещения, скорее всего храма, исчезли напрочь, зато сохранились красно-коричневая плитка на полу и черно-белый орнамент в виде морских волн, бегущих в застывшем танце по кругу, и даже некое подобие алтаря, вытесанного из черно-красного монолита, лишенное прежних украшений, но нигде не поврежденное.

Дарган замер перед этим алтарем, не в силах ни коснуться гранита, ни уйти.

Что было здесь прежде? Какое святилище? Судя по древности строений – здесь вряд ли поклонялись Всевышнему. Теперь, когда не осталось жрецов, чтобы возлагать на этот алтарь дары и жертвоприношения, проливая здесь молоко, мед или кровь, уже некому было ответить на немые вопросы. Дарган обошел по кругу темный камень – тот манил и пугал, угрожал и таился. Какие бы бури ни бушевали над ним, рушились стены, горела кровля и, быть может, фанатичные жрецы падали здесь замертво, принося свою кровь как последнюю жертву, камень ничто не повредило, нигде не осталось не то что сколов, но даже отметин и царапин.

Возможно, этот жертвенник возвели еще в те дни, когда созданный Бетрезеном мир был наполнен лишь радостью и светом. На этот алтарь ложились полевые цветы, проливалось парное молоко, сыпались зерна из первых колосьев собранного хлеба. Бетрезен так гордился сделанным, что отправился к Всевышнему хвастаться красотой мира, который только что сотворил. Видимо, тщеславие лучшего ангела было неимоверным, и хвастался он так долго, что в Невендааре успели миновать десятилетия и пышным цветом расцвести горькие цветы зависти и злобы. Ибо, когда Бетрезен наконец решил представить свое творение пред очи Всевышнего, тот пришел в ярость, узрев Невендаар, погруженный в хаос.

Дарган уже в третий раз стал обходить так зачаровавший его камень, когда понял, что опять ощущает странное тепло в талисмане. Только в этот раз не было ласкового согревающего тепла, а был тревожный распаляющий жар – совсем иная магия владела этим местом, и теперь, призванная из глубины алтаря мыслями Даргана и таинственным артефактом эльфов, пыталась наполнить «Свет души» своей тяжелой, как выдержанное крепкое вино, энергией.

Дарган, ни на миг не задумываясь, прошептал заклинание, концентрирующее магию. Затем опустился на колени, обнимая алтарь, и талисман коснулся гранита.

В тот же миг медальон показался Даргану огромным булыжником, будто крошечная скорлупа из белого металла мгновенно впитала в себя такую тяжесть, что было уже не распрямить хребет и не поднять головы. Дарган через силу оттолкнулся от камня руками, попятился, на четвереньках сполз по ступеням лестницы и растянулся на невысокой траве, что пробивалась через каменный узор дорожки. Странная тяжесть постепенно отпустила и сошла на нет.

Но медальон – Дарган чувствовал это – наполнился магией куда полнее прежнего.

Сколько так лежал алкмаарец – неведомо. Никто не осмеливался к нему приблизиться, даже Тейра.

Наконец Дарган поднялся, спустился к остальным и сел рядом с Ренардом – кажется, следопыт был единственным из мужчин, кого не смущало присутствие нежити.

Путники перекусывали сухарями, запивали водой – невдалеке был колодец, и на дне (колодец был очень глубок) нашлась прозрачная вкуснейшая вода.

– Что здесь было прежде? – обратился алкмаарец к монахине.

Вряд ли мальчишки Эмери и Джастин хоть что-то знали об этом странном месте, а Гоар не производил впечатление интеллектуала. Бывший эльф Идразель не расскажет о чужих святынях – это точно.

– Ходи, ходи здесь подольше,– хмыкнул Гоар.– Глядишь, эта штука тебя и убьет.

– Или, наоборот, даст силы! – вступилась за Даргана Тейра.

Кажется, она вот-вот была готова сама схватиться за меч и напасть на пленника.

– Меня нельзя убить, в том смысле, какой ты вкладываешь в свои слова,– заметил Дарган,– моя смерть уже состоялась. Пугать нежить смертью – все равно что пугать алкмаарца пустыней, а гнома – подземельем.

– Эльфа – лесом,– добавил Идразель.

Кажется, впервые в его голосе прозвучало какое-то чувство. В этот раз – печаль.

– Это алтарь Бетрезена, построен в те дни, когда он был еще светлым ангелом и служил Всевышнему,– сказала Цесарея.– Такие алтари…

– Не говори ему ничего! – оборвал ее Гоар.

– Но почему?

– Он враг. Они все враги…

Надо же! Дарган угадал. Первоалтарь Невендаара.

– Эти алтари уже ничего не значат для Всевышнего,– возразила Цесарея.– Они просто старые камни, ибо только из милости Всевышнего мы получаем свою магию.

– Откуда тебе знать? Можно подумать, тебе доступны мысли Небесного Отца! – упорствовал Гоар.

Неведомо, сколь долго они бы еще препирались, но тут где-то вдалеке пропела труба. Так далеко, что показалось, будто созывает она отряды с самого края земель Невендаара, там, где в синем безбрежном океане живут созданные богиней Солониэль мерфолки.

Но то были не трубы мерфолков, коими рыбохвостые твари приманивают корабли, отнюдь. С высоты, с площади древней и мертвой крепости видели Дарган и его спутники, как выплескивается из прохода меж двумя холмами бурная река легионов проклятых, и колеблется над ее волнами кровавый стяг с гербом на дымном поле. В первых рядах шли одержимые – вчерашние крестьяне в коричневых куртках, вооруженные лишь короткими мечами из плохой стали. В любом бою – они всего лишь мясо для наполнения рвов. Потом был промежуток в построении, и только затем появились какие-то мерзкие коричневые твари с двумя парами рогов на мерзких жабьих головах – Дарган в прошлый раз во время битвы с проклятыми их не видел. У коричневых были серые кожистые крылья и длинные хвосты. А вот чем они вооружены, разглядеть не удавалось. За коричневыми двигалась шеренга берсерков в металлических нагрудниках, каждый вооружен был двумя боевыми топорами. Третий ряд – почти несокрушимые рыцари ада с кожистыми крыльями за спиной. И где-то подле знамени разглядел Дарган кроваво-красную морду и огненные глаза главнокомандующего – Герцога проклятых, его огромные красные крылья каждым взмахом подгоняли армию в сражение. Огромный огненный меч время от времени поднимался над головой, не разя, но только указуя. Герцога окружали два десятка черно-кровавых демонов, явившихся из мира, где вокруг – лишь пепел и лава.

На другом конце поля тем временем выстраивалась вторая армия под стягами белыми с голубым, острый глаз жителя пустыни разглядел издалека герб Империи – золотого льва на синем поле, орлиные крылья и шлем, увенчанный короной. Рядом колебались белые стяги с двойным крестом.

– Наши… – прошептал Джастин, глядя на стяги, и поднялся, как околдованный.

Но веревка, которой были связаны друг с другом пленники, натянулась, и юный рыцарь вынужден был опуститься на колени. Не отрывая глаз, продолжал он смотреть вниз, на поле.

В первом ряду имперцев шли лучники в кожаных нагрудниках, которые легко пробить и стрелой, и мечом, за ними – стрелки с куда более сильными луками, и следом – отряды всадников; рыцари, закованные с головы до ног в латы. Их кони, покрытые зелеными попонами, плясали от нетерпения, бесились и норовили укусить друг друга. Подле каждого всадника суетились оруженосцы и прислуга, не столько помогая, сколько мешая.

Внезапно прозвучал сигнал трубы – и войска Империи пришли в движение, устремившись навстречу проклятым.

– Наших слишком мало,– растерянно прошептал Джастин.

Остальные пленники молчали, но, позабыв про еду и питье, смотрели, как зачарованные, на то, что творилось в долине.

Лучники на ходу принялись стрелять. В этом было преимущество Империи – у проклятых не было легких стрелков, и потому имперцы пытались издали нанести как можно больший урон. Первый ряд заторопился, переходя на бег, но трава на поле была слишком высокой, и лучники тут же сломали линию, образовались просветы, в которые легко мог вклиниться противник. Но этого, кажется, не понимали командиры пехотинцев. Они лишь торопили солдат приблизиться на расстояние верного выстрела, и лучники метали стрелы, будто соревновались, кто быстрее опустошит колчан. Большинство стрел не долетало до врага, вонзалось в землю, лишь два десятка, не более, нашли жертвы среди первого ряда одержимых.

Но, как оказалось, эти мерзкие коричневые твари были вооружены арбалетами. Этих стрелков у проклятых было немного, но урон они наносили огромный. В этом Дарган убедился через пару минут, когда одержимые опустились на одно колено, арбалетчики все разом вскинули арбалеты, вспыхнули огненные дуги и полетели горящие огненные болты в пехотинцев Империи. Каждый выстрел достиг цели, десятки упали разом, прореженная цепь бегущих стрелков на миг замерла в нерешительности.

– Вот так и нас когда-то… – прошептал следопыт.

– У этих уродов какое-то странное прозвание,– сказал Гоар.– Их почему-то называют советниками. Стреляют они классно. Покруче наших следопытов будут.

И он выразительно глянул на Ренарда.

Тот не возражал:

– Да, пожалуй, они круче нас. И арбалеты свои натягивают с помощью магии.

Пехотинцы имперцев начали пятиться. Кто-то, все еще стоя на месте, вновь принялся стрелять, но большинство повернуло и помчалось назад, спотыкаясь и падая.

А им навстречу уже неслись имперские рыцари. На копьях трепетали белые флажки. Развевались зеленые попоны скакунов, сверкали на солнце доспехи рыцарей и налобники коней.

– Всевышний! – проорали сотни глоток.

Войска проклятых тоже покатились вперед, как штормовой вал, закипающий, когда, пронзенное стрелой, чье-то тело рушилось под ноги бегущим. Вал просто вздымался чуть выше, чтобы перехлестнуть через упавшего и низринуться дальше.

– Бейте их, бейте,– шептал непрерывно Джастин, глядя, как надвигается страшный вал под красно-дымным стягом.

Казалось, одержимые вот-вот настигнут лучников, но рыцари, что скакали следом в два ряда, оставили коридоры, в которые нырнули уцелевшие пехотинцы, и в следующий миг второй ряд занял просветы и опустил свои длинные копья.

– Кое-чему научились,– кивнул Ренард, вспомнив первую свою битву.

Но кому-то не повезло: тем, кто споткнулся на бегу или отступал слишком медленно и не успел добежать, кто стрелял до последнего и пустился в бегство слишком поздно,– все они сгинули под копытами рыцарских коней с раздавленными грудными клетками и раскроенными черепами. Последних лучников настигли одержимые и пронзили короткими мечами. Но о рыцарскую лаву легкая пехота проклятых разбилась как о скалу. Копья пронзали одержимых легко, будто плоть их сделалась податливой и жидкой как каша, но при этом тела убитых повисали на копьях и не давали нанести новый удар, видимо, кто-то постарался наложить особые заклинания и приклеивал своей магией убитых к копьям имперцев. На скаку тело было не сбросить – и далеко не у каждого доставало силы поднять копье с повисшим на нем трупом, чтобы поразить новую цель. Копья теперь были не более опасны, чем жердины забора, и годились разве что на то, чтобы дразнить нападавших. Рыцари бросали копья и выхватывали мечи. Но во втором ряду стояли берсерки – их можно было достать копьем, но с мечом не стоило кидаться на этих проклятых – они умудрялись одним боевым топором парировать удар меча, а вторым подло рубануть по ногам рыцарского коня. Если грудь коня защищал металлический нагрудник, а морду – налобник, то ноги оставались практически незащищенными. Иногда лезвие топора путалось в складках суконной попоны, но чаще удар достигал цели. Даргану казалось, что даже издали он слышит хруст перерубаемых костей. Несчастные животные валились на землю, подминая под себя всадников. Лишь единицам из рыцарей удавалось подняться, чтобы тут же погибнуть от удара боевого топора.

Тем временем коричневые твари снова и снова посылали в рыцарей свои огненные болты, не всегда магический заряд пробивал доспехи, укрепленные не только закалкой, но и магией, но третий или четвертый болт непременно выбивал рыцаря из седла. Берсерки уже прорвались через рыцарский строй и, ярясь от злобы, били несчастных лошадей по крупу, валили на землю и, вконец обезумев, рубили павших воинов и их скакунов на куски.

Пологие склоны холмов, окружавшие с трех сторон долину, усиливали звуки, и даже на большом расстоянии Дарган и его спутники слышали крики людей, звон оружия и пронзительное ржание лошадей. С каждым мгновением звук становился все яростней, превращаясь в сплошной рев, в котором тонули отдельные голоса, крики ярости или боли. Земля плавилась и обгорала под ногами проклятых, и туча праха и пепла поднималась в воздух. Правда, дующий в лицо проклятым ветер относил тучи пыли назад, в ущелье, из которого легионы появились.

Еще миг, и войска Империи стали отступать. Несколько паладинов на крылатых конях устремились в гущу сражения. Ультрамариновые доспехи паладинов издалека казались сделанными из драгоценных аметистов. Мечи, струящие белые молнии, загуляли по головам берсерков. Однажды, на берегу Горгового моря, Дарган видел подобное: огненные молнии, бьющие из низкой синей тучи, полосовали идущий к берегу вал.

Один из паладинов особенно зверствовал – он шел в битву без шлема, но все время был впереди, и каждый удар его сияющего белым огнем меча валил на землю противника.

– Это же Альберт! – воскликнул Джастин.– Видите, у него половина лица сожжена. А рядом… рядом Дайред, мой брат… – На глаза юноше навернулись слезы.

Джастин задыхался – гордость за брата и обида за себя и за своих спутников разрывала его сердце. Его брат убивает берсерков, как шавок, а они сидят тут и глядят на кровавую битву, будто горожане на представление марионеток в ящике кукловода в базарный день.

Вмешательство паладинов на время затормозило проклятых. Под их прикрытием обычные рыцари (всего несколько уцелевших всадников в крови и пыли) развернули коней и понеслись назад. Им вслед устремилось несколько пеших, скорее ковыляя, нежели шагая, и пара-тройка оставшихся без наездников коней. Это мало походило на маневр, уж скорее напоминало самое примитивное бегство.

– Да что ж это такое! Да зачем?! – в ярости и отчаянии выкрикнул Джастин.– Дайред! Я иду!

Как он распутал узел веревки, неведомо. Почему пало наложенное Дарганом заклинание – тоже никто не понял. Быть может, отчаяние и благородный гнев мальчишки-рыцаря пересилили чары мертвого алкмаарца. Так или иначе, но ярость придала силы Джастину, в следующий миг путы его лежали на земле, а сам он мчался вниз по склону, безоружный, не ведая, как он может помочь своим в этой страшной битве, но уверенный, что должен непременно вступить в бой рядом с братом. Мысль, что все будет кончено, прежде чем он достигнет расположения имперцев, даже не пришла ему в голову.

Он знал одно: в этот миг имперский рыцарь должен быть там, среди своих.

– Ах, мерзавец! – завопил Идразель и кинулся за беглецом по склону вниз.

Джастин несся, не замечая ничего вокруг. Как он при этом не споткнулся о какой-нибудь камень, не упал и не сломал себе ногу или шею – неведомо.

Дарган вскочил на коня – спускаться верхом по крутому склону было немыслимо, да и не нужно. В следующее мгновение Бешеный парил, опускаясь вдоль почти отвесного склона, легко перебирая ногами, лишь изредка отталкиваясь копытами от камня, когда какой-нибудь выступ оказывался в опасной близости. По мере того как конь спускался в долину, менялась панорама битвы – то, что при взгляде сверху казалось абсолютно ясным, теперь смешивалось, смещалось, превращалось в кровавую кашу. Даргану на миг показалось, что кровь затопляет поле, и в алых волнах тонут рыцари Империи вместе с проклятыми.

Джастина Дарган опередил. И не только Джастина, но и демонолога. Когда юный рыцарь достиг подножия горы, алкмаарец попросту прыгнул на беглеца сверху, подминая его под себя. Джастин дернулся, но безрезультатно – Дарган держал его мертвой хваткой, прижимая к земле.

В следующий миг на тропинке показался демонолог.

Не говоря ни слова, он обнажил клинок и шагнул к пленнику.

– Нет! – Дарган поднялся, ухватил мальчишку за ворот камзола и повесил на бивень своего скакуна, как вешают одежду на крюк.

Джастин беспомощно дрыгнул ногами – до земли он не доставал, поскольку Бешеный продолжал парить в воздухе. Конь решил, что эта такая забава, и попытался достать парня, но ничего не получалось – как ни тянул конь шею, юноша оставался все на том же расстоянии от его зубов.

– Он бежал и заслуживает смерти! – заявил Идразель, пытаясь добраться до Джастина.

Но на его пути стоял Дарган с обнаженным клинком в руке.

– Нет! – Алкмаарец взмахнул мечом перед носом демонолога и заставил того отступить.– Ты его не убьешь.

Демонолог прищурился. Но алкмаарца окружал красноватый ореол магии – и пробиться сквозь эту защиту было не просто.

А сталь тем и хороша, что, в отличие от магии, действует на любого. Ну или почти на любого.

– Почему? – вопрос Идразеля.

– Мой конь сыт и может не жрать мертвечину еще добрых дней пять. А трупов… – жест в сторону поля, откуда долетали яростные вопли.– По-моему, трупов достаточно.

– Что-то я не понял, ты что, за имперцев? – Демонолог прищурился.

– Я ни за кого. Я только за себя, за Тейру и за тех, кого назову друзьями. Я – за Алкмаар, но Алкмаара больше нет. Орды нежити – это уже не Алкмаар. Помнится, и ты говорил, что не служишь проклятым, что ушел от них навсегда… Что имперцы нужны нам только для того, чтобы пройти по землям эльфов. Разве не так?

– Так,– не слишком охотно согласился демонолог. Как видно, прежняя его натура брала верх над новой ипостасью.

Бешеный рассерженно заржал – Джастин, что болтался у него перед мордой, как морковь на веревке, оставался по-прежнему недостижим.

– Тогда ответь, зачем убивать мальчишку?

Хотя годами они были почти равны – Дарган чуть более богат годами, но именно чуть,– алкмаарец чувствовал себя старше Джастина на годы и годы – а если быть точнее, то на целую жизнь, которую он утратил.

– Но этот парень хотел привести своих… Не думаю, что паладины Империи стали бы разбираться, на сколько мы преданы своим богам,– нахмурился демонолог.

– Уже не приведет! – заверил Дарган.

Было трудно с ним не согласиться, глядя, как болтается подвешенный за шкирку Джастин.

– Он опасен. Удрал один раз – удерет еще,– по-прежнему не желал уступать Идразель.

– Ничего подобного! Надо просто заставить дать его клятву… всех заставить дать клятву, что они не сбегут! – осенило Даргана.– Они же рыцари и обязаны держать слово…

– И благополучно его нарушат,– скептически заметил демонолог.

– Не нарушат. Я скреплю их клятву магией своего талисмана.

Дарган коснулся груди – там, где под одеждой был спрятан «Свет души».

– Что-то узлы на веревке твой талисман не удержал… – напомнил Идразель, но уже чуть более миролюбиво.

«Магия Цесареи была слишком светлой, чтобы удержать пленника, а вот магия из алтаря первосоздателя Бетрезена – в самый раз»,– чуть не ляпнул Дарган, но вовремя сдержался.

– Ничего, теперь я сделаю все правильно! – заявил он.

– Хочешь сказать, что магии твоего талисмана хватит, чтобы скрепить клятву шести человек, учитывая, что трое из них рыцари? – с сомнением спросил Идразель.

При этом он сделал очень быстрый шаг в сторону, рассчитывая обогнуть Даргана. Не тут-то было – новый круговой взмах клинка заставил демонолога податься назад.

– Хватит,– ответил Дарган, с вызовом взглянув в лицо ненадежному союзнику.– Моей магии хватит, чтобы связать сотню рыцарей и одного демонолога, поверь!

Идразель замер. Он поверил. И понял одну странную вещь: талисман Даргана сделался гораздо сильнее. Настолько сильнее, что…

Демонолог не стал продолжать сравнение.

– Хорошо,– уступил Идразель.– Заставь их поклясться. Так будет даже проще – не придется постоянно проверять путы и тащить пленников за собой на веревке или везти на лошадях, как кули.

Демонолог демонстративно вложил кинжал в ножны. Дарган последовал его примеру. В следующий миг алкмаарец сдернул пленника с бивня своего коня и перебросил мальчишку поперек седла, а следом сам вскочил на коня смерти.

– Наверх! – приказал летающему скакуну.

В ответ тот рассерженно заржал.

– Я же сказал: наверх! У тебя и так брюхо забито под завязку. Сожрешь еще одного – лопнешь!

Кажется, эта лекция о взвешенном питании вразумила Бешеного, он лишь мотнул головой, звякнул железными удилами и стал медленно карабкаться в гору. На этот раз без всяких летательных эффектов – упрямо ступал по крутой каменистой тропинке. Запах отнятой добычи вел его наверх и заставлял то и дело рассерженно ржать. Пламя на копытах то вспыхивало, опаляя придорожную траву, то гасло.

Дарган тем временем наклонился к Джастину и повернул пленника как мешок так, чтобы лицо юного рыцаря было обращено назад, теперь тот мог видеть идущего следом демонолога. Идразель при каждом шаге опирался на посох, но при этом не выглядел уставшим. Он выжидал.

– Следи за ним, парень, коли жизнь дорога. Если не своя – то твоих друзей,– остерег шепотом алкмаарец.

– Ты ему не доверяешь? – спросил Джастин, кривясь,– лежать было, мягко говоря, неудобно.

– Я никому не доверяю – только своему коню, и то, когда рядом нет мертвечины, за которую он отдаст все на свете.

* * *

Наверх они добрались без новых приключений. Сектанты тем временем окружили пленных, недвусмысленно намекая, что, стоит еще одному из них попытаться бежать, и козлоголовые попросту испепелят их огнем.

– Джастин, живой? – закричал Эмери.– Бетрезен тебя подери, что ты устроил?!

Увидев, как поднимаются снизу алкмаарец и его пленник, он дернулся, пытаясь подняться, но сектант пихнул его в плечо, и пленный рыцарь опустился на землю.

– Живой,– отозвался Дарган.

Он столкнул парня с седла, затем спрыгнул сам и снял с шеи медальон.

– Вы все сейчас поклянетесь на этом талисмане, что никто из вас больше не сделает попытки удрать. Поклянетесь и не сможете нарушить клятву. Магия талисмана не позволит вам и шагу ступить. Лишь я могу вернуть вам данное слово.– Алкмаарец тряхнул медальоном, и тот засветился. Даже при ярком солнечном свете его огонь был отчетливо различим.

– Пусть клянется мальчишка или этот оборванец-следопыт,– презрительно фыркнул Гоар.– Я подобной клятвы не дам. Рыцарь Империи не будет присягать нежити.

– Ты не рыцарь Империи, ты просто рыцарь,– неожиданно зло сказал Эмери.– Причем бездарь. Я бы, будь моя воля, вообще разжаловал тебя в лучники.

– А ты вообще менестрель-неудачник! Будь я сейчас свободен… – Гоар побагровел и сжал кулаки.

– Молчать! – рявкнул Дарган, да так, что всех обдало горячим сухим ветром.

Пленники замерли.

– Вы ошибаетесь, это не присяга,– продолжил Дарган спокойным ровным голосом.– Это клятва в том, что вы не убежите. Но если кто не хочет клясться… У Идразеля острый кинжал – одним движением перережет горло.

– А если тебя убьют, клятва утратит силу? – спросил Гоар и усмехнулся кривенько так – будто скользнула и исчезла в уголке рта ядовитая змейка.

Дарган не ведал, что будет в этом случае. Однако в данном случае искренность не входила в его планы.

– Я и так уже мертв,– сказал он твердо.– Порча моей плоти ничего не изменит в вашей судьбе,– добавил на всякий случай.

Все молчали.

– Я дам клятву,– голос Цесареи был тих и тверд,– дам клятву, что никуда не убегу, пока ты не освободишь меня от моего слова.

Она вытянула руку, но не коснулась медальона. Однако легкое облачко, как показалось Даргану, окутало монахиню, будто оплело тончайшей паутиной. Синие невесомые нити вспыхнули золотыми искорками, но тут же погасли – одна магия пыталась подчинить другую и, похоже, сумела одолеть.

– Теперь ты! – шагнул Дарган к Эмери.

– Клянусь не бежать, пока ты не снимешь с меня клятву… – почти охотно отозвался рыцарь.

– Клянись, что не возьмешь в руки оружия, пока я не позволю,– сказал Дарган.– Не поднимешь ни меч, ни камень, ни палку, ни щит и даже голую руку, сжатую в кулак, не посмеешь поднять для удара без моего позволения.

Эмери дернулся. Видимо, именно это он держал в уме, когда давал клятву – удрать не смогу, но кинжал ведь можно украсть. Украсть и нанести удар.

– Клянись, или все умрут,– сказал демонолог.– Монахиня, Торм, все…

– Клянусь не брать в руку оружия,– прошептал Эмери.

С Эмери все было куда проще, чем с монахиней – молодого рыцаря магия медальона спеленала мгновенно, так же как и Джастина, который пробормотал клятву с покорностью обреченного – ведь это он своим дурацким поступком поставил остальных на край гибели.

Зато неожиданно заупрямился Торм, даже блеск обнаженного клинка Идразеля не мог вразумить мальчишку, и только приказ Ренарда заставил оруженосца пробормотать клятву. Ренард поклялся почти охотно. А вот Гоар разразился целым потоком брани, и, только устав ругаться, принес клятву.

– А где тот песий лучник? – спросил внезапно Идразель.

Сектанты переглянулись. Их головы, упрятанные в козлиные черепа, нелепо поворачивались из стороны в сторону. Наконец один из них не без труда стянул с головы козлиный череп – явив остальным худое бледное лицо, обросшее двухнедельной белой щетиной. Многодневная грязь въелась в поры, а слишком узкий череп козла стер кожу на скулах до кровавых ссадин.

– Да, ребята, надо раньше было снять черепушки, а то вы в них ни хрена не видите,– заметил Ренард.– Я все гадал – неужели козлы в ваших краях такие огромные, что человеческая голова в козий череп помещается без труда, а теперь вижу – просто котелки у вас маленькие, а мозги – козлиные.

Сектант хотел ударить Ренарда, но в этот момент Тейра закричала, указывая рукой вдаль:

– Вон он!

Все повернулись. Парень уже был на другом склоне холма и улепетывал во все лопатки, не обращая внимания на то, что за редкими деревьями его хорошо видно.

– Можно послать за ним горгулью! – предложил сектант и принялся напяливать на голову козлиный череп.

– Не будем привлекать внимание,– покачал головой Идразель.– Пусть драпает. Это же простой лучник. Ну, ты доволен? – демонолог повернулся к Даргану.– Тебе, видимо, очень хотелось, чтобы кто-нибудь убежал. Хотя бы этот урод.

Алкмаарец пожал плечами и вновь надел медальон на шею. Теперь он был как будто связан невидимыми нитями с остальными, и вполне отчетливо эти нити ощущал. Вот Джастин проклинает свое неумение, неловкость, безумство, в общем, мысленно рвет на себе волосы и винится перед друзьями. Эмери же вполне спокоен – клятва его нисколько не угнетает. Раз пришлось дать клятву – значит, придется выполнять. Он даже попытался сложить по этому поводу пару рифмованных строчек. Если удастся освободиться – Эмери снова пойдет драться, не так уж все и плохо. Рыцарь-менестрель принимал свою судьбу с оптимистичным фатализмом. Цесарея печалилась, Гоар бесился, Торм затаил обиду. Ренард… Ренард был насторожен. Он чуял беду. А в чем беда и откуда грозит – пока не ведал.

– А наши-то побеждают! – вдруг сказал Эмери и махнул рукой вдаль.

Пока спорили и клялись, в самом деле ситуация на поле брани сильно переменилась.

Лучники Империи практически все погибли, зато два десятка рыцарей сумели отступить, и вторая колонна из рыцарей и стрелков, что укрывалась в лесу, теперь ударила на проклятых, что пытались пробиться в узкую долину между холмами. Проклятые толкались и мешали друг другу, падали, сами топтали своих. Когда же им во фланги ударили паладины Империи на крылатых конях и стрелки, началась самая обычная бойня. Одержимые, пронзенные стрелами или раскроенные пополам рыцарскими мечами, валились, не нанося противнику урона: их короткие мечи были бесполезны против всадников, к тому же стрелки не позволяли им даже приблизиться к коням.

Но это был лишь временный успех, а настоящий пришел позже – когда белый маг поднялся на скалу, что возвышалась над полем битвы, и швырнул шар раскаленного огня в ярящихся демонов. Алая плоть тут же превратилась в черные головешки, а души проклятых, закружившись черным роем, устремились к ущелью в горах – чтобы добраться до расселины в земле и вновь нырнуть в адское пламя Преисподней. Один герцог уцелел и сумел отступить, унося с собой знамя. Ну что ж, тем проще убитым будет восстать из небытия. Отход герцога прикрывали рыцари ада. Издалека похожие на огромных серо-коричневых насекомых, они то и дело кидались в контратаку, не позволяя наседавшим паладинам Империи на летучих конях подобраться ближе к их командиру.

И опять, насколько можно было различить издали, Альберт был впереди. Джастину казалось, что он видит и Дайреда среди паладинов. Только – странное дело – старший брат появлялся все время в разных местах.

Одержимые практически все полегли, несколько берсерков удрали. Их беспорядочное бегство закончилось, как заканчивается любое беспорядочное бегство пехоты, преследуемой конницей после разгрома,– истреблением. К тому же в зарослях их поджидали стрелки и косили на расстоянии, не давая приблизиться для удара страшного боевого топора.

– Отправились по домам,– усмехнулся Ренард.– И что им не сидится в своем подземелье? Тепло, светло, жарковато, правда, малость, но они же привычные. Нет же, лезут наверх, портят пейзаж, меняют климат, заставляют своим адским огнем таять снега. Никак им не успокоиться, хочется весь Невендаар превратить в адское место.

– Что-то ты разговорился, парень,– мрачно заметил Ирг.

– Тебе не нравятся мои речи? Но вы же оставили ряды проклятых, что ж так оскорбляетесь за них при каждой невинной шутке?

Говорил Ренард вроде как насмешливо, но смотрел при этом пристально, в упор, сверлил взглядом.

* * *

Дарган не слушал их перепалку, он вновь направился к древнему алтарю, хотя внутри у него все цепенело от ужаса. И в то же время непреодолимая сила влекла его к красному граниту. Алтарь Бетрезена, поставленный до того, как тот стал падшим… первоначальная сила Невендаара. Скрытая сила, не подчинимая богам. Сколько магии в этом алтаре? И как много можно забрать?

Поднявшись по ступеням, Дарган встал на колени, снял нагрудник, а затем распростерся на алтаре, как на плахе. Медальон оказался прижатым к груди – как раз там, где ныне не билось мертвое сердце.

Тут же дрожь пробежала по телу алкмаарца, пальцы принялись скрести древний камень, а сам алтарь стал наливаться густым малиновым светом. Свет этот сиял багрянцем, как небо в закатный час, и просвечивал сквозь мертвую плоть, будто наполнял ее живой кровью. Дарган стонал от боли, но оставался лежать на алтаре, позволяя медальону впитывать древнюю магию, лишь ногти впивались в камень.

Пленные, отныне связанные клятвой с медальоном, застыли в ужасе, не в силах пошевелиться. Магия их не касалась, но даже на расстоянии они ощущали всю ее чуждость Всевышнему.

А медальон пил и пил энергию, как проведший в пустыне неделю заблудившийся путник. Наконец Дарган поднялся и, пошатываясь, сошел вниз. Он был по-прежнему бледен, но каждый ощущал исходящую от него силу.

Алкмаарец прямиком направился к Ренарду.

– Следопыт,– сказал Дарган.– Знаешь дорогу в обход? Так, чтобы миновать долину и не столкнуться с твоими соратниками?

– А если я тебя обману и выведу как раз на наших? – Следопыт запустил пятерню в свои лохмы, отбросил пряди с лица.

Дарган вдруг увидел, что лицо у него совсем молодое, а глаза ясные – прежде Ренард казался алкмаарцу почти стариком.

– Не получится обмануть, мой талисман почует ложь,– заявил Дарган.

– Он всегда чует ложь? Любую?

– Раз ты дал клятву – твою почует.

– Я знаю тропу, на которой нас никто не заметит,– сказал следопыт.– Я знаю очень-очень много дорог, как недавно проложенных, так и самых древних…

– И ты знаешь дорогу к священному колодцу эльфов, к колодцу, который возвращает жизнь даже тем, кто умер давно? – живо спросил Дарган.

– Нет, такого пути я не знаю. А такой колодец есть?

– Говорят, есть… – Дарган не стал уточнять, кто поведал ему о колодце.

– Любопытно будет взглянуть,– пробормотал следопыт.– Но я очень сомневаюсь, что эльфы подпустят нашу разношерстную шайку к своей святыне.

– Не твоя забота! – одернул его Идразель, внезапно очутившийся рядом.– А будешь слишком много рассуждать, следопыт, я украшу твоим черепом тулью моей шляпы,– пригрозил демонолог.

– Да? – Ренард наигранно округлил глаза.– Я всегда думал, что мой череп по размерам все же больше крысиных, которыми ты себя обвесил…

– Это человеческие черепа. Я их просто уменьшил с помощью магии. И твой среди них будет самым маленьким, поверь мне.

Ренард что-то хотел сказать в ответ, даже губы шевельнулись, но промолчал.

Так что последнее слово осталось за демонологом.

Глава 20

В тот день Зитаар потерял след. Все предыдущие дни он безостановочно шел и шел вперед. С каждым днем добыча становилась все ближе. Зитаар чуял магию медальона, которая вела его за собой, как ведет охотничьего пса след шустрого зайца. И вдруг оборвалось. Будто отрезало. Какое-то время рыцарь смерти продолжал ехать в прежнем направлении, потом остановился.

Из его отряда больше никого не осталось. Призрак, посланный на разведку, исчез, и неведомо, что с ним сталось, возможно, сгинул в лапах очередного чудовища, что мгновенно расплодились в разоренных землях. Последние солдаты-скелеты полегли в схватке с волками. Эти огромные твари перекусывали берцовые кости и позвоночники воинов Мортис, как тонкие куриные косточки.

Правда, одиночество нисколько не смущало Зитаара. Напротив, теперь он мог мчаться вперед без помех, не оглядываясь на костлявых пехотинцев. Предвкушая месть, рыцарь смерти порой разражался хохотом, от которого в лесу замертво падали мелкие пичуги, а птицы покрупнее срывались с ветвей и, как безумные, летели прочь, а вслед им устремлялось лесное зверье.

И вот теперь след пропал. Зитаар проехал еще две или три лиги, пока лесная дорога не схлестнулась с имперским трактом, и здесь остановился.

Куда дальше? Двинуться лесной тропой к дальним холмам, среди которых возвышалась двойная серая скала? Или свернуть на тракт, перемолотый колесами телег в мерзкую серо-коричневую кашу – не иначе, совсем недавно здесь прошел большой отряд, а может быть, и целое войско.

Зитаар пребывал в неведении.

Скала? Тракт?

Конь заржал и сам тронулся в путь – лесной дорогой.

«И то правда,– подумал Зитаар.– Кто бы ни прошел здесь, это явно не армия Мортис. Скорее всего, имперцы. Вряд ли Дарган планировал с ними встретиться. И мне они ни к чему…»

Одно было не ясно – почему исчез магический след медальона? Объяснение напрашивалось одно-единственное: его заслонила какая-то другая, куда более сильная магия.

* * *

Бежавшего лучника в отряде прозвали Хорем или Хорьком – за острую мордочку и маленькие черные глазки. Он был хитер, трусоват, а в недавнем крестьянском прошлом частенько бит за свою лень и страсть к мелкому плутовству.

Из троих сыновей в семье он был младшим, к тому же рос мелким, узкоплечим, хотя и жилистым. Братьям он досаждал, отца и мать не радовал. То ли характер у него от рождения был подлый, то ли родители сразу же дали ему понять, что он в доме лишний, но Хорька все время гнали за порог. Хозяйство держалось на старших, уже женатых братьях, а Хорь годами равнялся своим племянникам. Но дети не любили его и не брали в игры. Он мстил им мелочно и зло. Его пытались приспособить к какому-нибудь делу в хозяйстве, но нигде не могли найти применения. За что бы он ни брался, все делал из рук вон плохо. Отец даже пытался его женить на такой же затюканной малолетней девчонке, но из этой затеи опять же ничего не вышло, девчонка сбежала из-под венца.

Когда Хорю исполнилось семнадцать, отец отвез его в ближайший город и отдал в лапы вербовщику в обмен на мешочек медных монет.

В казарме его первым делом избили и отобрали зашитые в рубаху медяки. Он попытался монеты вернуть, то есть укрась, снова был бит, причем куда сильнее прежнего. На стрельбище он оказался последним из новобранцев. Поначалу его стрела попросту не долетала до выставленной в двухстах шагах цели, потом плеть десятника и долгие тренировки добавили силу рукам и всему телу. Хорек научился пускать стрелу на большое расстояние, но в цель все равно попасть не мог – деревянная мишень с нарисованным на уровне человеческой груди кругом казалась третьему крестьянскому сыну заколдованной.

Десятник даже приносил пару раз для неумелого новобранца эликсир меткости, потом эликсир ловкости – все без толку, ни один волшебный состав не мог обучить Хорька искусству стрельбы. Посему в день, когда другие новобранцы покинули учебную казарму, дабы отправиться на войну с проклятыми, Хорь остался на нарах. С месяц он обретался в казарме один – обустроил себе закуток, притащил туда всякий хлам, а главное, выменял на украденное из конюшни зерно здоровенный меч как символ своей мощи. Меч был из дешевой, «кочережной»[1] стали и плохо сбалансирован, но вид имел грозный. Хорю казалось, что о нем позабыли.

Но миновал месяц, и казарму заполнили новички. В этот раз Хорьку показалось, что он видит три десятка двойников – все эти ребята, мало приспособленные к военному делу, лук видели только в чужих руках, могли пахать и косить, но не умели сражаться. На Хорька они смотрели с уважением – почти как на десятника. И боялись ничуть не меньше, ибо приняли незадачливого лучника за помощника своего командира. Миг был сладкий. Хорек уже вообразил, что он и в самом деле в казарме оставлен для воспитания молодняка, и спешно принялся за дело. Перепуганные до смерти пацаны мыли и скребли полы, стирали Хорьку одежду, приносили для него с кухни наваристую похлебку и каждый день собирали для своего командира мзду в виде тридцати медных монет – по монете с носа. Три дня Хорек благоденствовал, а на четвертый вечер выбрал из новобранцев самого безответного, отвел к себе в закуток и велел снять штаны. Тот что-то пытался проблеять в ответ, рыпнулся, заголосил, но Хорек зажал ему рот рукой. Да только сделать ничего не успел – мощная рука десятника ухватила его за ворот и выволокла вон из казармы. Десятник лично избил Хоря под радостные вопли дохляков, а затем препроводил в другую казарму – под начало страшного и, как показалось Хорьку, безумного Нигеля.

Благоденствие кончилось. Два дня Хорек трясся – не как хорек, а как трусливый зайчишка, уверенный, что теперь его ждут легионы проклятых, чтобы растерзать на мелкие куски. Его товарищи по казарме тряслись не меньше. Один попытался бежать, его поймали и повесили. Все молились.

Известие что их отправляют не в бой, а всего лишь сопровождать монахиню в Ниинорд, вернуло новоиспеченным лучникам уверенность: не зря они молились, Всевышний снизошел до них и явил свою милость.

Как выяснилось позже, Всевышний явил милость лишь одному Хорьку – все остальные погибли в сражении с демонологом и его сектантами.

А Хорек отделался потерей сознания и мучительной головной болью. Но в тот день, когда с высоты холма Хорь увидел сражение имперцев с легионами проклятых, его обуял безумный необоримый страх. Страх оказался сильнее алкмаарской магии и помог развязать заговоренный узел. Ничего не соображая и ничего не видя, Хорь скользнул в кусты, как будто в самом деле был диким зверем. Нырнул в то самое мгновение, когда Джастин завопил и ринулся вниз с холма. Демонолог и Дарган устремились за Джастином, исчезновения же Хоря никто не заметил до тех пор, пока горе-лучник не очутился на соседнем склоне. Но и тут ему повезло: никто его не преследовал, никто по нему не стрелял.

До самого заката бежал Хорь, не останавливаясь. Бежал не к своим – свои бы живенько определили его в отряд, а то и повесили как дезертира. Нет, в армию Империи Хоря никакими сладкими посулами или угрозами теперь не заманишь. Хорь бежал к нейтралам. На границах Империи таких полным-полно – можно укрыться в какой-нибудь норе и пересидеть схватку или даже примкнуть к шайке разбойников. Да, да, разбойники – это то, что сейчас надо Хорю. Со временем Хорь непременно сделается у разбойников атаманом, те три сладких дня верховенства в казарме навсегда отравили его сердце жаждой неограниченной власти над душой и телом.

Первым делом Хорек сбросил с себя нагрудник со знаком Империи, однако оставил сапоги и широкие штаны пехотинца – не разгуливать же по округе нагишом. Но форма его превратилась в серое рванье, а сапоги поистрепались и лопнули так, что пальцы вылезали наружу. Узнать по этим отрепьям лучника можно было с большим трудом. Да и мало ли дезертиров в окрестных лесах? Наверняка полно.

Вечером Хорь остановился у ручья, напился и поужинал сбереженным с завтрака сухарем. Шел дождь, в животе противно урчало. Где-то ухала ночная птица, ей протяжным воем отвечал волк. Хорь попытался найти какую-нибудь ель с ветвями шатром до земли, чтобы укрыться от дождя, но попадались лишь голые стволы, внизу утыканные засохшими ветками. Внезапно рядом послышался треск валежника – кто-то большой и наглый пробирался прямиком через лес. Позабыв обо всех своих грандиозных планах по возглавлению разбойничьей шайки, Хорек ринулся бежать по тропинке – благо вдоль дороги росли черные голые кусты, в которых перемигивались зеленые магические огоньки, и путь можно было различить без труда. Кто-то говорил Хорю, кажется, еще бабка в далеком детстве, что это души злобных людей, которые не нашли успокоения после смерти, прячутся в кустах и, иссушая их, набираются сил, чтобы превратиться в полноценные привидения. Хорю было плевать на эти байки. Он несся сломя голову, и крики ночного леса прибавляли прыти его несчастным ногам.

Потом он налетел на нечто огромное, черное, посреди дороги. Поначалу Хорю показалось, что это скала. Скала загремела, потом яростно боднула беглеца в бок, Хорек отлетел на пять или шесть шагов и шлепнулся на задницу. Скала впереди фыркнула и, как показалось Хорьку в мутном зеленоватом свечении кустов, покачала головой.

Потом у основания скалы что-то блеснуло, вспыхнули огоньки, и Хорь различил объятые огнем копыта и могучие ноги скакуна. Конь рассерженно ударил копытом о землю, и желтые искры полетели во все стороны, распугивая зеленые огоньки-привидения в кустах. Тогда Хорь понял, что перед ним конь рыцаря смерти. В первый момент Хорек подумал, что это Бешеный, и, значит, треклятый Дарган все же его настиг, потом Хорь сообразил, что не Дарган сидит в седле. Дарган носил лишь защитный нагрудник, а этот был закован в сталь с головы до ног, и вороненый металл был разрисован белым узором – кости скелета выполнены были столь искусно, что казалось, будто на коне смерти восседает мертвец. К тому же в темноте они слабо-слабо светились. На голове всадника тускло поблескивал обруч из золоченых (или золотых?) пластин.

– Ты видел Даргана? – всадник вытянул в сторону Хорька руку в латной перчатке, и с металлической пластины сорвался зеленый огонь.

Хорьку показалось, что пламя ударило ему в лицо.

Он зажмурился.

– В-видел, с-скот, ты видел Даргана? – прошипел всадник.

– Он там, в отряде… – Хорек, не раскрывая глаз, ткнул себе пальцем за спину.

– Ты был с ним?

– Был. Но бежал.

– Где они?

– Сейчас – не знаю. Днем сидели на поляне возле развалин. Ты найдешь эти камни непременно – там древний замок, его башня торчит, как могильная игла, видна отовсюду. Да и перевал не проехать не миновав развалины.

– Будешь показывать мне дорогу, иначе убью! – потребовал всадник.

– Конечно, господин, очень хорошо… господин… – пробормотал Хорь.– А позволь узнать, господин, кто ты?

– Зитаар! Рыцарь смерти.

– Как Дарган?

– Дарган не рыцарь! Он – мразь! – взревел чудовищный всадник.

Душа Хорька ушла в пятки.

– Вперед! – приказал Зитаар.

Но тут что-то скатилось с ветки, что-то черное, лохматое, похожее на огромный колючий ком, и вцепилось всаднику в спину.

Повторять дважды Хорю было не надо. Он подпрыгнул высоко-высоко, пискнул и помчался со всех ног.

Клинок рыцаря смерти свистнул, озаряя все вокруг зеленым огнем. Но ясно было, что метит он совсем не в беглого лучника.

Хорь ощутил лишь свист ледяного воздуха над головой. Юркнув между кустами, он кубарем скатился в ложбину. Выбрался наверх и прыжками поскакал дальше, повизгивая от ужаса. Он несся сквозь мокрые кусты, ветви хлестали его, капли дождя насквозь промочили лохмотья. Он бежал до тех пор, пока не увидел впереди пламя костра. Радостно-желтый живой огонек, в отличие от зеленого огня, магического, показался в этот миг бесконечно дружелюбным.

Хорек заголосил: «Помогите» и вылетел на поляну.

Вокруг костра кружком сидели люди в черных куртках с капюшонами. Над костром, подвешенная к жердине за ноги, жарилась оленья туша. Стреноженные кони паслись в стороне. На дереве висел совершенно голый человек с отрезанными ушами и носом. В паху зияла ало-черная дыра, и все ноги повешенного были залиты кровью.

Хорек застыл, глядя круглыми от ужаса глазами на сидящих у огня. Один из них медленно поднялся. Он был выше других, в лиловом плаще, отороченном волчьим мехом. Черные длинные волосы свисали слипшимися прядями вдоль его узкого горбоносого лица. Один глаз был прикрыт черной повязкой.

– Кто ты? – рыкнул головорез, и кривой клинок с противным вжиканьем вышел из ножен.

Хорек попал туда, куда мечтал попасть – к разбойникам.

– Ребята! Дорогие! – завопил Хорь и повалился на колени, протягивая руки к сидящим.– Как я рад!

Глава 21

Целый день ушел на то, чтобы обогнуть долину. Ночевали в лесу, выставив часовых. Сектанты спали отдельно, рыцари и прочие имперцы – отдельно. Для монахини Ренард устроил из лапника удобный шалаш. Ренард долго не мог уснуть, лежал и слушал, как бьет о ствол дерева сломанным бивнем конь смерти. Остальных лошадей пришлось стреножить и отправить пастись под присмотром Эмери – живые скакуны боялись черной твари не меньше, а может быть, и больше, чем волков.

После полуночи Эмери должен был сменить Джастин. Голубоватый, похожий на молоко туман окутывал лес, он плыл длинными рыхлыми прядями, цепляясь за ветки деревьев и кустов, и слегка светился. В его извивах мелькали чьи-то лица, едва приметно контуром, намеком. Души павших в битве покидали долину.

Ренард разбудил Гоара и указал на пряди тумана.

– Эльфийская волшба,– пробормотал Гоар.

Подошел Идразель, дохнул и прогнал туман.

В лесу царила удивительная тишина – лишь слышно было, как фыркают и переступают стреноженными ногами кони на поляне, срываются с листьев капли влаги да еще время от времени пытается напевать Эмери, борясь со сном.

Пошел мелкий дождь.

Ренард поднялся, направился к Эмери, ткнул того в плечо и указал глазами на лежащий на земле нарубленный лапник – мол, топай, спи. Тот благодарственно кивнул, шмыгнул носом и потрусил на место следопыта.

Гоар перевернулся на спину и стал храпеть.

Ренард мерил поляну шагами и думал. Одна неприятная, одна тревожная ядовитая мыслишка сверлила мозг.

То и дело он останавливал свой взгляд на Даргане. Тот лежал неподвижно, не шевелясь, с закрытыми глазами. Спит или притворяется? Вообще говоря, как должны вести себя покойники? Ясное дело – погрузиться в вечный покой, как и положено мертвым. Ну а такой, как Дарган? Он ведь, кажется, вообще не спит?

Ренард развернулся и направился прямиком к алкмаарцу. Двигался следопыт неслышно, ступал мягко, ни одна ветка под ногой не дрогнула, ни один камешек не зашуршал.

– Ты спишь? – спросил Ренард, остановившись подле лежавшего.

– Нет,– донесся шепот не громче шуршания листвы.

– Тогда почему закрываешь глаза?

– Чтобы стервятники не выклевали.

– Если тебе не надо спать, почему не встанешь на пост вместо одного из наших?

– Встану. Но только вместе с Иргом.

Дарган сел, поднял веки и кивнул в сторону спящей Тейры.

– Понятно,– усмехнулся Ренард.– Эта девушка – твоя невеста? Ну… то есть была… когда ты был жив.

– Нет,– покачал головой Дарган. Мгновенно нахлынуло прошлое – Лиин, день свадьбы, чума.– Нет. Я встретил ее уже здесь, в пограничных землях. Она – единственная уцелевшая. Единственная живая из Алкмаара. А моя невеста, Лиин, она исчезла. Но я верю, что найду ее. И непременно – живой.

– Жаль, что не невеста… – Ренард кашлянул.– Когда ты смотришь в другую сторону, Тейра просто пожирает тебя взглядом. И в глазах ее такая страсть… такое желание. Иногда мне кажется, что одна ее любовь может тебя исцелить, но иногда… что она может тебя убить, если ты воскреснешь и скажешь, что любишь другую.

– Ты так хорошо разбираешься в девушках, что можешь прочесть в глазах Тейры ее чувства? – спросил Дарган с недоверием.

– Ну, такую страсть трудно не заметить.

Алкмаарец повернулся и посмотрел на спящую.

– Я часто на нее смотрю, когда она спит, и пытаюсь отыскать в ней сходство с Лиин. Пытаюсь, но не могу. После смерти можно любить лишь то, что любил при жизни.

– Тогда отыщи Лиин.– Ренард повернулся и направился в обход лагеря.

А Дарган все смотрел на Тейру. Она спала. Навес из лапника защищал ее от капель дождя. Дарган снял с шеи медальон и осветил его светом лицо спящей девушки. В первый момент ему показалось, что он видит Лиин. Дарган вздрогнул всем телом, и иллюзия пропала. И все же спящей Тейра показалась ему необыкновенно красивой. Или это «Свет души» так преобразил ее лицо?

Дарган вновь надел медальон на шею и отвернулся.

– Чем нежить отличается от живых? – спросил Ренард.

– Низшая нежить тупо выполняет приказы Мортис.

– Так и у людей,– кивнул Ренард.

– Высшие тоже подчиняются, хотя и воображают, что обладают собственной волей.

– Аналогично.

– Можно восстать против Мортис, но любой бунт обречен на провал и будет жестоко подавлен.

– У вас нет желаний?

– Желания есть,– покачал головой Дарган.– Дело в другом. Нас ничто не трогает, ничто не волнует. Мы холодны. Это главное.

– Но ты спас Джастина,– напомнил Ренард.

Дарган задумался.

– Да спас… Свет… – он осекся.– Сам не знаю почему,– добавил поспешно.

– Послушай, у меня к тебе еще один вопрос, и это касается не Тейры…

Договорить Ренард не успел.

Громко хлопая крыльями, между деревьев пролетела горгулья.

Краем глаза следопыт уловил движение серых теней за стволами.

– Волки! – крикнул он.

И невольно вскинул руку, будто собирался вытянуть стрелу из невидимого колчана.

– Задница Бетрезена… – пробормотал следопыт, сообразив, что безоружен.

Дарган вскочил и ринулся в темноту.

Идразель тоже проснулся и первым делом поднял посох, ярко осветивший поляну. Где-то в отступающей темноте послышалось рычание, потом визг, и все стихло.

– Кто стоял на часах? – спросил Идразель.

Ренард шагнул к нему.

– Ну, я.

– Около лошадей надо стоять! – рявкнул демонолог.– А не подле баб ошиваться.

Дарган вернулся и первым делом отправился проведать Бешеного.

Дождь усилился, Ренард понял, что в эту ночь ему не доведется выспаться. Остальные тоже проснулись до срока, сбились в кучу, клацая зубами. Следопыт наломал лапника и соорудил прикрытие для костра. Удалось вскипятить воду и заварить малиновые листья, пили горячее, ругались, ждали, когда небо посереет, и можно будет тронуться в путь.

К сожалению, следопыт так и не поговорил с Дарганом о том, что его мучило.

* * *

Уже когда совсем рассвело, дождь прекратился, но низкие тучи по-прежнему нависали почти над самыми вершинами деревьев. Маленький отряд двигался медленно – почва в этих местах была глинистая, дорога сделалась скользкой, будто покрылась льдом, копыта коней скользили.

Дарган ехал впереди. Он-то и нашел мертвого пехотинца. Вернее, мертвеца учуял конь смерти. Видимо, парень этот, вчерашний крестьянин, нынче вояка, умер от ран, и его товарищи попросту оставили убитого у дороги, для видимости завалив тело камнями. Какая-то мелкая хищная тварь обглодала умершему руку, но все тело не сумела вытащить из-под завала. Тело отдали Бешеному.

Вскоре свежие могилы стали попадаться с завидной регулярностью. Впрочем, настоящими могилами эти захоронения назвать было нельзя – тела просто оставляли в небольших углублениях, накрыв ветками и дюжиной камней. Многие из таких захоронений разрывали волки, но часть осталась нетронутыми. Было ясно, что какой-то отряд, обремененный обозом с ранеными, двигался впереди. Возможно, отряд Даргана вскоре его нагонит.

– Свернем у первой же развилки,– решил Идразель.– Впереди движутся имперцы, и мне совсем не хочется с ними встречаться.

Волки, кажется, вообще перестали бояться людей. Когда появлялся отряд Даргана, они лишь нехотя отбегали и ждали невдалеке, когда люди уйдут, чтобы вернуться к трапезе. Возможно, они не делали бы даже этого, если бы не Бешеный – огненогой зверюги серые хищники опасались.

– Все боги Невендаара заботятся о том, чтобы твой конь не голодал,– усмехнулся Ренард, немного сбавив шаг и очутившись рядом с Дарганом.– К сожалению, нам они забыли послать пропитание.

Впрочем, Ренард смотрел на жизнь слишком пессимистично – кто-то из богов все же вспомнил о маленьком отряде, потому как сектанты сумели отыскать добычу – правда, добычу своеобразную – пару молодых волков, что явились полакомиться мертвой плотью. Трое сектантов окружили серых недорослей и принялись швырять в них шарами магического огня, одному из козлоголовых не повезло, его волчьи подростки растерзали, зато Ирг и Меченый прикончили серых хищников.

Следопыт морщился, глядя, как огонь уродует роскошные волчьи шкуры. Сам бы он попал серому стрелой непременно в глаз. Хищники в этих местах были так огромны, что, даже в шкуры подросших щенков можно было закутаться, как в плащ.

После удачной охоты устроили привал, тем более что уже вечерело.

Ирг аккуратно снял шкуры целиком вместе с кожей головы, замыл от крови и повесил сушить, чтобы потом их выделать и сделать себе накидку. Волчатина – не самое вкусное мясо на свете, но Меченый сумел сварить вполне приличную похлебку, добавив пряной травы и всыпав в котел остаток крупы.

Несколько минут все работали ложками. Потом Гоар сытно рыгнул и задремал, швырнув миску Торму – мол, топай к ручью и мой. Сектанты принялись играть в кости, сняв свои козлиные шлемы и поставив их рядом с собой на землю. Волосы у них на затылках превратились от долгого пребывания под черепами в мерзкие серые колтуны. Даргану стало казаться, что он уже целую вечность путешествует в обществе демонолога и его сектантов по путаным дорогам окраины Империи.

– Можно полюбопытствовать, куда мы вообще держим путь? – спросил Ренард, присаживаясь на траву рядом с алкмаарцем.– Ты что-то говорил про священный колодец эльфов. Если я правильно понял, туда-то мы и идем?

– Зачем тебе это знать? – отозвался Дарган.

– Вообще-то я следопыт, и мое дело – вести всяких олухов тайными тропами к нужной цели, постреливая из лука во встречных мерзавцев. Но я что-то не пойму, есть ли у нас вообще пункт назначения. Больше всего это похоже на движение по кругу. Разве что мы топаем куда глаза глядят. А глядят они туда, куда глядит твой конь.

Дарган промолчал. Если честно, ему не нравился вопрос. Этот парень хитер, даром выглядит старше своих лет. Хитер и никому не подчиняется, а держит его на привязи своей магией медальон. Если Ренард будет знать цель, не придумает ли какой-нибудь особенный план побега? Вопрос справедливый. Но Дарган не знал на него ответа. С другой стороны, он и сам не ведал, куда ведет дорога, по которой они следуют, и почему время от времени демонолог приказывает повернуть на еще более узкую и кривую тропку. Путь всегда указывал Идразель. Должен ли Дарган доверять демонологу больше, нежели следопыту? Пожалуй, что нет.

– Я уже говорил всем: мы идем в земли эльфов к священному источнику.

– Зачем? Я что-то не вижу среди вас ни одного листогрыза.

– Идразель в прошлом был эльфом.

– А я – гномом. Что еще скажешь?

– Я хочу воскреснуть.

– Воскреснуть? Что-то я не слышал, чтобы нежить вновь могла обрести жизнь,– усмехнулся Следопыт.– Даже бог Галлеан не воскрес. Правда, у нас в Империи многие считают, что он не был богом.

– Ну да, да, слышал бы твое заявление какой-нибудь эльф! Ведь они почитают Галлеана своим создателем.

– Эльфов создала Мортис… то есть, извини, Солониэль, богиня жизни. А Галлеан всего лишь примазался. Будь он настоящим богом, Вотан ни за что не вырвал бы у него сердце.

– Вот увидишь, когда он воскреснет…

– Можно вообразить, что сам ты эльф, раз так их любишь?

– Я ношу на шее их амулет, и основателем нашего рода был эльф. Поэтому наш род так не похож на другие семьи Алкмаара. Если эльфийский амулет сберег мою душу, то почему эльфийскому источнику не вернуть мне жизнь?

Дарган внезапно замолчал, сообразив, что наболтал лишнего: следопыт без труда вытянул из него все, что хотел знать. Но теперь уже поздно было сожалеть.

– Что такое смерть? – спросил Дарган.– Всего лишь магия. А раз так, то может найтись магия, способная ее превозмочь. Что невозможного в том, что магия воскрешения может принадлежать древнему народу и богине жизни?

Ренард нахмурился, помолчал. Оглянулся. Рядом никого не было и, похоже, их никто не подсушивал. Ирг возился со шкурами (а если быть точным – поливал их мочой коня смерти, дабы сделать кожу мягкой), Идразель о чем-то говорил с Меченым, Гоар спал.

– Ладно, ладно, я тебе верю, ты хочешь воскреснуть, и посему прешься на коне смерти в земли эльфов, где тебя пристрелит первый встреченный тобой листогрыз. А твои дружки-сектанты с козлиными башками, зачем они топают вместе с тобой? Они вроде как и не умирали, все живые, им-то что за корысть?

– Все они хотят освободиться от власти Бетрезена. На это колодец тоже способен – пересилить магию Падшего, как и магию безмясой. А вас мы взяли с собой для того, чтобы договориться с эльфами. Имперцы и эльфы не воюют. Так что вы у нас будете что-то вроде герольдов. Только так можно добраться до источника. Если доберемся, я вас отпущу, как обещал.

Ренард рассмеялся.

– Глупец,– выдавил он, давясь от судорожного хохота.– Он отпустит… источник эльфов…

– В чем дело?

– Знаешь, куда ведет эта дорога? Нет? В Холеан. А Холеан захвачен проклятыми. Я это точно знаю. Ниинорд наш, во всяком случае, был нашим, имперским, когда балда Нигель возглавил наш отряд. Но Холеан пал, это точно. И никаких эльфов даже рядом здесь нет и не было. И ни про какой источник в округе в две сотни лиг я не слышал. Есть колодец Древних в Центральном лесу эльфов. Но по этой дороге ты туда не дойдешь, клянусь Всевышним. Я хотел еще вчера расспросить тебя как следует, да волки помешали.

Дарган нахмурился, не ведая, верить следопыту или нет. Возможно, этот хитрец попросту хочет поссорить Даргана с демонологом и сектантами.

Но, с другой стороны, Дарган и сам не особенно верил демонологу – уж больно хитрым казался ему Идразель. И как-то странно он поглядывал на талисман алкмаарца.

– Есть один способ узнать, сказал ли ты правду,– произнес, помедлив, Дарган.

– Какой же? – усмехнулся Ренард.– Спросить демонолога? Брось! Он непременно отопрется.

– Я спрошу тебя.

– Я же сказал…

– Спрошу тебя, сказал ли ты мне правду. И ты подтвердишь или опровергнешь свои собственные слова.

Дарган направился к сложенному под ближайшим деревом добру. Оружие сторожил Меченый.

– Эй,– окликнул Меченый алкмаарца, видя, что тот роется в свертке с оружием пленников.– Ты что, хочешь вернуть имперцам оружие? Так не пойдет…

– Следопыту нужно прижечь рану. Не буду же я портить закалку своего меча, погружая клинок в огонь! – пожал плечами Дарган.

Он вытащил из связки первый попавшийся кинжал и вернулся к костру.

Разгреб угли и погрузил кинжал в огонь.

– Это клинок Гоара, очень даже неплохой. Был… – заметил следопыт.

– Мне все равно, кому он принадлежит.

– Хочешь меня пытать? – Ренард пожал плечами.– Боль может заставить человека сказать многое… И я знаю, что такое пытка. Меня хотели заставить съесть раскаленный уголь. Так вот, если ты задумал подобное, то уж лучше сочти меня лжецом. Глотать раскаленный добела металл ради того, чтобы доказать тебе истинность моих слов, я не собираюсь.

– Кто ж так был недобр к тебе? – спросил Дарган.

Ренард усмехнулся:

– Известно кто – инквизиция.

– Ты отказался от Всевышнего?

– Нет, всего лишь хотел найти счастливый Невендаар.

– Счастливый Невендаар? – переспросил Дарган.– О чем ты?

– Мир, первоначально созданный Бетрезеном. Который не был изувечен злобой и хаосом. Мир, который должен был понравиться Всевышнему.

– Но в таком Невендааре ангел Бетрезен не должен оказаться в Преисподней…

– Ну, вроде того…

Дарган покачал головой: фантазия Ренарда его поразила.

– Да, это наверняка опасная ересь! – решил алкмаарец.– Но ты не бойся, ничего глотать не придется. Я хочу тебя испытать так, как мы испытывали лжецов в Алкмааре. Поверь, этот обряд ни разу не обвинил настоящего правдолюбца во лжи.

– И не подумаю! – взъерепенился Ренард.– Знаем мы эти инквизиторские штучки!

– Все честно, клянусь духами предков. Если ты бывал в Алкмааре, то наверняка слышал поговорку «Ложь жжет язык».

– Слышал, конечно,– кивнул Ренард.

– Так вот, правда не жжет.– Дарган протянул следопыту флягу с водой.– Обильно прополощи рот, а потом я дам тебе лизнуть раскаленный кинжал. Ты должен быстро-быстро три раза лизнуть лезвие. Если ты лжешь, на твоем языке останется волдырь. Если нет – ничего не случится.

Следопыт скривил губы:

– Ага, одни просят глотать что-нибудь раскаленное, другие – держать на ладони, третьи – лизать. Никакого разнообразия.

– Никакого обмана!

– Я слышал, вы все были чародеями, люди южных земель. Но теперь ваша магия бессильна, все забрала себе Мортис.

– Ты забыл о моем медальоне. Он сохранил силу. И я совершенно точно определю, лжешь ты или нет. Клянусь «Светом души»!

В подтверждение его слов медальон вспыхнул на груди так, что свет брызнул по бокам стального нагрудника.

Это произвело впечатление.

Ренард взял из рук Даргана флягу, глотнул и прополоскал рот. Смачно сплюнул прямо в костер. Тот рассерженно зашипел.

Тем временем лезвие раскалилось в огне, сделалось красным.

– Давай!

Дарган извлек клинок из огня и протянул следопыту. Тот осенил себя знаком Всевышнего и склонился к лезвию. Трижды язык его коснулся алого металла.

Дарган усмехнулся и воткнул лезвие в землю.

– Ну как? – спросил алкмаарец.– Язык не обуглился?

Следопыт нахмурился, коснулся языком нёба, потом высунул язык. Обнаружилась только легкая краснота и никаких серьезных ожогов.

– Набери в рот холодной воды,– посоветовал Дарган.– Открою тебе секрет: в этом обряде нет никакой магии. Просто у лгуна рот пересыхает, и он обжигает себе язык. Если же человек говорит правду, то слюна продолжает течь и защищает от жара раскаленного металла. Как видишь, все просто, и даже нет надобности прибегать к помощи талисмана. Тут главное, чтобы ты верил в мою беспристрастность. Теперь я знаю, ты сказал правду.

– Вот радость, наивная нежить поняла наконец, что проклятые ему всю дорогу врали! – съязвил Ренард.– И что ты намерен делать?

– Пойдем к демонологу, и ты скажешь ему напрямую все, что говорил мне. Тогда и решим, кто из вас говорит правду.

– Его ты тоже будешь проверять с помощью огня?

– Ну, нет. Идразель отобьется с помощью магии от такого испытания. Кстати, я вообще сомневаюсь, есть ли у него во рту слюна.

– Тогда зачем его спрашивать? Напротив, не надо подавать виду, что мы разгадали его игру. Если он обманул тебя – а так оно и есть – ты лишь откроешь ему ворота в свою крепость…

Дарган помолчал. Ренард был прав. Хотелось бы ему верить. Но, кто знает, может, парень настолько убедителен, что лжет лучше демонолога?

Дарган положил следопыту руку на плечо:

– Ренард, я освобождаю тебя от данной клятвы.

Синяя аура вспыхнула вокруг следопыта и погасла.

– Что ты делаешь?! – Идразель возник рядом, будто из-под земли.– Ты освободил имперского следопыта! Предатель!

Идразель поднял посох и изготовился к магическому удару. Навершие вспыхнуло, наливаясь магическим огнем.

Ничего не оставалось, как пойти в лобовую атаку.

– Ренард на нашей стороне! Он предупредил нас: рядом проклятые!

– Что? – Идразель нахмурился.– О чем ты?

– Я о Холеане. Следопыт говорит, что там проклятые. Мы идем туда, а там уже проклятые! Всего в двух днях пути. Что будет, если мы попадем туда?

– А мы туда попадем? – как будто не понимая, о чем речь, спросил Идразель. Он все еще держал посох поднятым, готовый поразить обоих – и Ренарда, и Даргана,– если достанет сил.

– Вспомни: ты – для них предатель, как и твои люди. Тебя уничтожат. И нас всех вместе с тобой.

Демонолог ни на миг не смутился, но посох опустил. Огонь в нем погас.

– Что из того? Да плевать мне на всех проклятых! Мы пройдем рядом. Придется пройти, иначе в земли эльфов не попасть.

– Так ты знал, что проклятые в Холеане? – напустился на него Дарган.– Почему не предупредил?

– А зачем?

Протяжный свист долетел из сумеречного леса. Ему ответил крик ночной птицы. Затем залаяла лисица.

– Это не птицы, это люди, условные знаки… – сказал следопыт.

– Имперцы? – Идразель вновь направил на следопыта свой посох.

Ренард отрицательно мотнул головой.

– Разбойники…

Дарган обнажил меч.

В тот же миг на поляну из кустов выскочил человек в черном капюшоне. В свете костра блеснули клинки кинжалов. За первым появился второй, потом третий.

– Тревога! – закричал Идразель.

Сектанты схватились за козлиные черепа. Чуть-чуть запоздали. Один из сектантов даже не успел отставить в сторону свою миску с похлебкой, когда разбойник подскочил к нему и полоснул по шее кинжалом. Сектант вскинул руку, в лицо нападавшему чуть брызнуло огоньком, будто свечка вспыхнула и погасла. Второй сектант успел слепить огненный шар побольше и швырнуть его в нападавшего. Но разбойник ловко увернулся, отскочил.

Все новые и новые темные силуэты появлялись на поляне. Сектанты швырялись огнями, кто-то, истратив весь запас магии, орудовал кинжалом, кто-то пытался драться суковатой палкой, приготовленной для костра.

Иными словами, воцарился хаос.

Темные бесшумные силуэты замелькали там, где паслись стреноженные кони.

– Тревога! – Демонолог устремился в гущу драки.

Дарган кинулся следом – уже было ясно, что разбойники нацелились на единственную ценность, что была у маленького отряда: – на их коней.

Ренард ухватил алкмаарца за руку.

– Мой меч. Верни меч! И оружие нашим. Иначе нас всех перебьют.

Дарган окинул взглядом поляну. Ренард был прав. Уже трое сектантов лежали недвижно. Правда, перед смертью они успели ударить огнем и опалить разбойников – кому лицо, кому руки или ноги, но никого не убили. С помощью магии Ирг оборонялся теперь один, отбиваясь комьями огня от наседавших на него ночных хищников. Кто-то обрубил рога на его шлеме, грязно-белое одеяние все было забрызгано кровью – надо полагать, кровью Ирга, но он продолжал метать комья огня в разбойников. Впрочем, эти огненные шары скорее отпугивали, чем приносили вред.

Остальные сектанты уже дрались как обычные люди – кто чем мог.

– Идразель! – закричал Дарган.

Но демонолог не откликнулся.

Куда он исчез, проклятый? Сказать было трудно. Из низины вновь наплывал густой белый туман, заволакивая поляну. Скоро будет не различить, где свой, где чужой, под его влажным покровом разбойники без труда уведут лошадей и перережут пленных.

Гневно заржал Бешеный. Дарган увидел, как конь смерти встал на дыбы и замолотил в воздухе горящими копытами. Никто из разбойников не смел к нему подступиться.

Его конь! За время пути Дарган успел привыкнуть к своему чудищу, как к родному.

– За мной! – бросил Дарган следопыту.

Джастин, вырвавшийся из круга нападавших, бессмысленно метался по поляне. Безоружный, он мог лишь уворачиваться от ударов кинжалов. Дарган ринулся вперед, наклонился, выдернул из земли кинжал – тот самый, что избран был для выявления правды, и швырнул его Джастину с криком:

– Свободен! Дерись! – Снимая тем самым запрет, наложенный с помощью медальона.– Все свободны драться! Деритесь! – завопил Дарган, разрубая выскользнувшего из ночи разбойника пополам.

Джастин ловко поймал кинжал. Правда, при этом не удержал равновесия и опрокинулся на бок. Тем и спасся – кривой разбойничий клинок, летящий полоснуть его по горлу, лишь вспорол воздух. В следующий миг Джастин всадил кинжал в бедро ближайшего разбойника.

– Победа! – завопил Джастин, хотя до победы было, мягко говоря, далеко.

Тем временем Торм, выскользнув непонятно откуда, сыпанул в костер сухих веток, и пламя осветило поляну дрожащим алым заревом.

Темные фигуры, казалось, мелькали уже повсюду. Со спины в обтягивающих капюшонах они походили на черных юрких ящериц, что ютятся на болотах в гнилых корягах. Гибкие, поразительно быстрые, разбойники возникали, как из-под земли, наносили удар кинжалом и тут же исчезали. Рыцари, вооружившись кто чем мог,– в основном палками от костра, беспомощно топтались на месте, крутились, размахивали жалкими деревяшками, защищаясь от ударов. Впрочем, их пока не собирались убивать – ночным хищникам нужно было просто сковать имперцев и не дать приблизиться ни к оружию, ни к коням.

Где же демонолог, чтоб песок засыпал ему глаза! Дарган увернулся от выскочившего из кустов разбойника, подставил под его кинжал меч и всадил свой кинжал в живот нападавшему. И сам тут же ощутил, как кинжал противника вспорол его плоть. Боли не было. Но он почувствовал это – как прежде живая плоть ощущала, что по ней проводят пальцем. Только в этот раз стальной палец вспорол кожу и мышцы.

К счастью, нападавшие не сумели добраться до свертка с оружием. Просто не обратили на него внимания. Дарган оказался возле свертка первым, перерезал веревки, встряхнул плащ Нигеля, высыпая на траву мечи и кинжалы.

– Забирайте! – крикнул имперцам.

Первым подле оружия оказался следопыт.

Ренард схватил свой лук, перекинул через плечо ремень колчана. Попытался натянуть тетиву. Но от влажного тумана она размокла, и лук сделался бесполезен. Ренард отшвырнул лук в кусты, бросил вслед ненужный колчан и схватился за меч. Его первый же выпад пронзил разбойника насквозь.

– Бей! – зарычал следопыт и скрылся в тумане, который навалился на поляну пуховой периной.

В белом мороке лишь угадывались тени.

Где-то, совсем рядом, опять заржал Бешеный.

– Рыцари, оружие ваше! – вновь крикнул Дарган туда, где метались тени.

Различать, кто разбойник, а кто бывший пленник, было некогда. Даргана уже обступили – со всех сторон мелькали клинки. Дарган парировал удары и ощущал, как вспарывает жалящая сталь живую плоть нападавших, но тут же следом его собственная кожа трещала под ударами кинжалов. Он не ведал, сколько выпадов пропустил, мертвое тело не ощущало боли и не исторгало крови. Но каждый новый удар заставлял содрогаться тело, а медальон на груди вздрагивал, как будто его пронзала невидимая игла. И всякий раз – казалось Даргану – красноватое облачко магии покидало медальон.

Эмери вслед за Ренардом добрался до оружия, схватил свой меч и бросил клинок в ножнах Джастину.

– Кони! – крикнул Дарган.

Эмери кивнул и кинулся назад, срубил, как ненужное дерево, возникшего на пути разбойника. Джастин вновь заорал: «Победа!» – и помчался следом.

Следопыт мелькнул сбоку и вновь исчез. Кто-то падал, хрипел. Из кустов на место павшему выскакивали новые, другие исчезали в кустах, чтобы выскользнуть из засады в новом месте. Костер в тумане багровел воспаленным огромным глазом. Глаз то и дело помаргивал. Тогда рассмотреть что-либо вообще становилось невозможно.

– Бей их! – кричал в темноте чей-то срывающийся голос, и Дарган не сразу понял, что это кричит Джастин, нанося очередной удар.

Туман на миг рассеялся, и Дарган увидел, что юный рыцарь сумел вскочить на коня, и теперь его скакун вертелся на месте, а Джастин разил разбойников, как только кто-то из них оказывался на расстоянии длины его клинка.

Бешеный вдруг поднялся в воздух и полетел – огненные копыта били по головам окруживших его конокрадов. Сколько же разбойников вокруг? Настоящая маленькая армия. И то: в лихие годы всем хочется грабить и никому – пахать и сеять.

– Бешеный, сюда! – закричал Дарган.

Конь выгнул шею, поддел рогом одного из разбойников, радостно заржал и устремился на зов хозяина. В этот миг Дарган почувствовал, как кинжал разбойника вновь рассек кожу на левой руке.

– Бей,– прохрипел Дарган.

Один из разбойников вдруг возник рядом – он вел под уздцы коня убитого Нигеля.

– Молодец, Ветер, не бойся… не бойся… – приговаривал человек-ящерица в черном капюшоне.

Голос показался знакомым. И конокрад знал откуда-то, что коня Нигеля кличут Ветром.

Неожиданно Бешеный рванулся вперед, боднул головой и напорол разбойника на один из своих бивней.

Пронзенный насквозь, человек завизжал, изо рта его пеной брызнула слюна вперемежку с кровью.

Бешеный мотнул головой и сбросил пронзенного прямиком под ноги Даргану. Раненый еще несколько мгновений корчился, потом выгнулся и затих.

Конь Нигеля был самым лучшим, посему его тут же попытался присвоить другой разбойник. Дарган ринулся вперед и нанес удар мечом наискось, разрубая парня от левого плеча до самого крестца.

Этот удар забрал у Даргана остатки сил.

Ноги больше не держали алкмаарца, и он повалился на землю рядом с убитым. Влажная, смоченная росой или кровью трава под щекой, чей-то сапог, каблуком наступивший там, где у живого должно находиться сердце. Пальцы все еще сжимают меч. Рот пересох и хочется пить. Плоть разрублена, магия вытекает, как живая кровь. Смерть близка. Смерть не страшна. Алкмаар, синева небес, жар песков. Вишни в цвету. Золотая беседка на скале… Не вернуться назад… никогда…

Дарган нашел в себе силы перевернуться на спину. Затем отполз в сторону и привалился к дереву. Наверное, его бы прикончили, если бы не Бешеный. Конь смерти очутился рядом, встал мордой к нападавшим и принялся угрожающе мотать головой, отгоняя разбойников от раненого алкмаарца.

Туман медленно крутился по поляне, то рассеиваясь, то становясь гуще, его длинные пряди закручивались спиралью. Из влажной пряжи выскакивали темные тени. Выскакивали и вновь пропадали.

Не иначе – магическая дрянь, насланная неведомым колдуном. У разбойников есть колдун?..

Неожиданно из тумана вынырнул Идразель.

– Дарган! – крикнул он, потрясая посохом, и магический свет озарил поляну.

Туман засветился желтым, почти солнечным светом.

Бешеный угрожающе заржал, потом признал знакомца и отвернулся, пытаясь достать рогом очередного парня в черном капюшоне. Кинжал с визгом полоснул по костяному бивню, не нанеся вреда, зато сам напавший улетел в кусты от хорошего удара Бешеного. В следующий миг конь смерти развернулся и лягнул огненными копытами сразу двоих.

– Я здесь… – прошептал алкмаарец.

Он даже не попытался встать. Странная апатия завладела всем телом. Сделалось вдруг хорошо и как будто тепло… Дарган не сразу сообразил, что опустошенный медальон впитывает магию Цесареи – монахиня снова поддерживает своих в неравной битве, залечивая раны и возвращая силы. Но и разбойников она при этом лечит! Только убитых поднять не может. Оставалось надеяться, что убитых разбойников больше, недели раненых.

– Благодарю… – пробормотал алкмаарец девушке, хотя ее не было рядом. Он даже не видел, где она сейчас.

– Ты ранен? – Идразель очутился подле и протянул руку. На левой руке его сверкала связанная из серебряной проволоки перчатка. Или показалось? Впрочем, сейчас Даргану многое могло показаться – взгляд туманился, он вообще плохо все различал.

– Ничего страшного, мне же не больно… – Дарган, как всегда, попытался пошутить.– Немного магии, и я буду как новенький…

– Сейчас помогу! – Идразель наклонился ниже, ухватился пальцами в серебре за цепочку на шее, рванул.

Цепочка лопнула, и медальон очутился в пальцах демонолога.

– Не смей! – Дарган запоздало вскинул руку с мечом.

Как ни странно, алкмаарец еще сумел нанести удар, будто талисман, исчезая, вел за собой острие меча. Идразель вскрикнул. Но и только. В следующий миг демонолог нырнул в туман, унося медальон с собой.

– Стой! – Неведомо как Дарган сумел подняться и сделать шаг вслед.

Рядом очутилась Тейра. Заткнула за пояс окровавленный кинжал. Подхватила Даргана, не дала упасть.

– За ним… медальон… унес… – прошептал Дарган.

– Я сейчас, сейчас… – Тейра усадила его на траву.– Бедный мой, ты ранен… Не двигайся! Тебе надо отдохнуть! Надо набраться сил…

Она принялась заворачивать Даргана в первое, что попалось под руку,– попался плащ, в который было прежде завернуто оружие пленных.

– Дура! – в ярости заорал Дарган: его Лиин никогда так не кудахтала и не суетилась.– Какие силы! Я мертв! Моя сила в медальоне!

Несколько мгновений Тейра смотрела на него, растерянно хлопая глазами.

– Идразель украл медальон! Предатель! Проклятый! Бетерезенов выкормыш! Медальон!

Дарган будто сошел с ума. Мысль, что его душа очутилась в лапах проклятого, сводила его с ума. Как он мог поверить демонологу! Ренард предупреждал! Поздно, поздно…

– Что же делать? – растерянно пробормотала Тейра.

– За ним! Поймать проклятого! – в отчаянии выкрикнул алкмаарец.

Девушка кивнула и ринулась в белое молоко тумана.

Несколько минут Дарган сидел неподвижно. Вспышка ярости быстро угасла. Дарган будто окаменел.

Потом, опомнившись, закричал:

– Не надо! Назад!

Вот глупец, как он мог подумать, что девчонка сумеет вернуть медальон. Ей ни за что не справиться с Идразелем – она погибнет. Последний живой человек из Алкмаара!

– Тейра! Стой! – простонал Дарган, уже не в силах кричать.

Но ему никто не ответил.

Вокруг еще кто-то возился, хрипели умирающие, но все заглушали радостные вопли победителей. Вопрос был лишь в том, кто побеждал.

Наконец из тумана выскочил Ренард, спросил: «Ты жив? – и, не дождавшись ответа, вновь скрылся в белой пелене.

Кажется, победили не разбойники.

Но Даргану было уже почти все равно.

Глава 22

Дарган долго лежал на земле – до самого рассвета. Костер погас, в небо тянулся седой пласт горького дыма. Туман к утру рассеялся. Цесарея присела подле алкмаарца, подала воду в оловянной кружке. Дарган сделал пару глотков, больше выпить не смог, вода пролилась, утекла за шиворот, рубашка, и без того влажная от росы, намокала.

Бешеный стоял поодаль, смачно чавкал, обдирая очередной труп разбойника. Его никто не удосужился привязать, и теперь конь смерти бродил по поляне, пожирая то ли третье, то ли четвертое тело. Броня на нем потрескивала.

«Если этот трупожор слопает всех мертвецов, то броня точно лопнет»,– подумал Дарган.

Неожиданно подошел Гоар и остановился вблизи. Рыцарь был весь забрызган кровью – но, судя по тому, как он бодро двигался, кровь на нем была чужая. В деснице Гоар сжимал меч, а вместо щита использовал конский налобник.

– Что с ним? – спросил Гоар, без всякой приязни глядя на распростертого алкмаарца.

– Ранен. Четыре раны,– ответила Цесарея и принялась своим платком отирать лицо Даргана.

На шелке был вышит восьмиконечный крест, но, как ни странно, знак Всевышнего не произвел на немертвого никакого действия, как будто в вышивке не было ни толики магии.

– И что? Он же живой трупак. Разве ему опасна сталь? – спросил Гоар с недоверием.

– Левая рука в нескольких местах порублена.– Цесарея явно не знала, что делать.

– Ее можно скрепить,– прошептал Дарган.– Проволокой скрепить… Если залить раны смолой, если соединить металлом кости, то еще можно встать. Если напитать магией медальон, раны закроются, и я продолжу свой путь к воскрешению.

– Да, раны можно закрыть,– спешно подтвердила Цесарея.– Другое плохо. Дарган сказал, что Идразель похитил его медальон.

– Медальон? – Глаза Гоара сверкнули.– Тот самый, на котором мы поклялись?

– Именно. Зачем он ему…

Она не договорила – Гоар радостно хмыкнул:

– Отлично… Просто замечательно! Значит, мы свободны! Кстати, а где эта девчонка, Тейра?

– Ее тоже похитил демонолог,– ответила Цесарея, по своему истолковав исчезновение алкмаарки.

– Какая радость! – Гоар развернулся и направился к остальным.

Рыцари, вернув оружие, опоясались мечами. Эмери даже попытался с помощью Джастина облачиться в латы. Гоар принялся собирать свое оружие. Первым делом отобрал у Джастина кинжал. На клинке была выщерблена – клинок пострадал там, где Дарган калил его в огне.

– Проклятый идиот! Как ты это сделал! – напустился на Джастина Гоар.

– Возьми кинжал разбойника,– пожал плечами следопыт.– Вон сколько их кругом валяется.

– Чтобы рыцарь Империи взял в руки кинжал разбойника? – возмутился Гоар.– Дай сюда свой кинжал! – потребовал Гоар у Эмери. Кинжал Джастина ему явно не понравился.

– Вот еще! – взбунтовался рыцарь.– Я клялся на его клинке в верности Империи. И в любви Амелии тоже клялся на нем! И еще клялся убить сто восемь проклятых… – кажется, не было такой клятвы, какую бы не подтвердил кинжал Эмери.

– Ничего, я тоже клялся. А ты возьми… – взгляд Гоара упал на лежавшего неподвижно Даргана.– Возьми клинок у мертвеца.

– По-моему, он еще шевелится,– заметил Эмери и скривил губы в брезгливой гримасе.

С исчезновением медальона лицо Даргана сделалось пепельно-серым, глаза – тусклыми, теперь он куда больше походил на обычную нежить.

Казалось, одна только Цесарея не замечала происшедшей с ним перемены.

А вот конь заметил и, подойдя, Бешеный стал принюхиваться, как будто раздумывал – стоит есть этого мертвеца или надо пока обождать.

– Отойди! – Дарган поднял руку и шлепнул по морде зверюгу.

Тот обиженно заржал: ты что, хозяин, да я ни сном ни духом… Это я от сочувствия так носом шмыгал! Но на всякий случай отошел и принялся жевать руку мертвого разбойника.

– Неважно, что шевелится,– решил Гоар, с минуту понаблюдав за раненым.– Все равно возьми его меч и кинжал. Алкмаарец – труп, причем уже даже не ходячий,– Гоар громко заржал над своей плоской шуткой.– Поторопимся, мы уезжаем. И так задержались, а до Ниинорда еще два дня пути.

– Четыре,– поправил следопыт.– До Ниинорда четыре дня. И вокруг полно проклятых.

Эмери сделал шаг в сторону Даргана. Бешеный выплюнул кусок недоеденной кожи и угрожающе заржал. Эмери остановился, поднял на всякий случай кинжал убитого разбойника, потом второй. Конь смерти одним прыжком очутился рядом с Дарганом.

– Эмери, ты что, с ума сошел? – крикнул Джастин.– Стой!

Но Эмери дальше и сам не пошел. Стоял, поглядывая то на своих товарищей, то на Бешеного. Внезапно алкмаарец поднялся. Несколько мгновений он стоял, пошатываясь, опираясь на свой меч. Левая рука, разрубленная в нескольких местах, висела на обрывках кожи и уцелевших мышцах. Бешеный вышел вперед, ударил копытом в землю, искры зашипели, попав на влажную траву.

– Я вас не отпускал,– сказал Дарган с угрозой.

Все замерли и уставились на живого мертвеца.

– Вы дали клятву, и освободить вас могу только я.

– Ты нас освободил этой ночью,– напомнил следопыт.

– Нет. Я позволил вам биться с разбойниками. Но и только. Возвращаться в Ниинорд я вам не разрешал. Вы еще в моей власти. Вернее, во власти моего медальона.

– Так разреши,– сказал Гоар с вызовом, так и не поняв, куда клонит алкмаарец.

– При всем желании не могу, медальон похищен. Сначала помогите мне вернуть талисман. Тогда я сниму с вас клятву. Даю слово. Не надо даже будет идти дальше. Ибо у меня больше нет цели.

– Тебе только кажется, что цели нет,– довольно громко сказала Цесарея.

– Да зачем мы слушаем эту нежить! – возмутился Гоар.– Прикончим его, и все. Клянусь всеми святынями Империи – это же смешно, подчиняться какомуто ходячему трупу!

– Я спас вам жизнь, когда Идразель хотел вас убить! – напомнил Дарган.

– И что? Где теперь Идразель? Удрал! И унес с собой твой медальон. Не свисти, мертвец, ты больше не имеешь над нами власти. Эмери, прикончи этого мертвяка и забери у него меч. Нам его клинок послужит лучше, нежели ему.

– Ничего не получится! – проговорил Дарган. Он говорил глухо, почти шептал – сил кричать у него не было.– Медальон все еще имеет над вами власть. Пока я вас не освобожу от клятвы, вы будете подчиняться мне – даже если вы попытаетесь уничтожить меня. Я не ведаю, кому достанутся в этом случае данные вами клятвы, не знаю, получит ли Идразель вас в наследство вместе с моей душой, заключенной в медальоне, но свободными вы можете стать только по моей воле.

– Вранье! – взъярился Гоар.– Он просто запугивает. Вы что, не видите, это же труп! У него нет ни прежних сил, ни власти. Без талисмана он ничто! Эмери, прикончи его! И на коней! Джастин, посадишь позади себя Цесарею. Все в путь! Живо! Сектанты мертвы, Идразель сбежал, освободимся от нежити, и в Ниинорд! Или вы забыли, что все еще служите Империи?

Гоар вскочил на коня. Но жеребец, вместо того чтобы скакать по тропинке, вдруг заржал, поднялся на дыбы и скинул всадника. После чего резво проскакал целый круг по поляне и, как ни в чем не бывало, остановился рядом с конем смерти и принялся щипать траву. Гоар поднялся и сгоряча побежал за своим жеребцом, но вдруг остановился и завыл от боли – левая рука его была неестественно вывернута. Со стороны казалось, что он нелепо передразнивает раненого Даргана.

Похоже, во время падения Гоар сломал себе руку.

– Вы никуда не уедете, я же сказал,– проговорил алкмаарец с нескрываемым удовлетворением.– Вам нужны еще подтверждения?

– Наша задача – проводить Цесарею в Ниинорд, а не помогать тебе, Дарган,– напомнил следопыт.– Наш союз был вынужденным…

– Как и все на этом свете. Без моей помощи вы не доберетесь до Ниинорда. Вернее, без помощи талисмана. Хотите выполнить миссию – помогите мне. А я помогу вам, обещаю. Да, мое тело мертво, и оно ничего не стоит без талисмана. Но и ваши тела мало значат, если лишить их душ. Помогите мне вернуть душу, я спасу вас и помогу исполнить приказ.

– Вы что, верите нежити? – возмутился Гоар.

– Я верю,– сказал следопыт.

– И я,– отозвался Эмери.

Он перевел дыхание и отступил – почти с радостью.

– Я тоже,– сказал Джастин.

– Тебе придется подчиниться мнению большинства, Гоар,– заметила Цесарея.

– Большинства… – передразнил Гоар, и оскалился от боли в руке. Он отыскал подходящий пень, сел.– Да при чем здесь большинство… Вы просто подчиняетесь нежити. Но стоит напомнить, что отрядом командую я.

– Можешь ехать один в Ниинорд,– сказала Цесарея.– А мы посмотрим, как у тебя это получится.

Несколько мгновений Гоар молчал, лишь переводил взгляд с одного своего соратника на другого. Они верили, что сделались рабами этого алкмаарского колдуна, и разубедить их никто не мог. Гоар скрипнул зубами. Если бы он не свалился так глупо с коня!..

– Ладно, ладно… я понял угрозу. Залечи мне руку, Цесарея, и мы попробуем вернуть мертвяку его цацку,– уступил большинству упрямый рыцарь.

– Глядите, глядите, хорек! – заорал вдруг истошно Торм.

– Что ты орешь? Хорек, ну и что? – напустился на мальчишку Гоар.

– Наш Хорек, наш! – продолжал орать Торм, потрясая черным капюшоном, зажатым в правой руке, а левой указывая на убитого.

Ренард наклонился над телом.

– Это наш Хорь, бежавший лучник. Он был среди разбойников.

– Будь он проклят! – Эмери в сердцах пнул убитого.– Предатель!

– Вот чье тело я с удовольствием скормлю Бешеному,– заявил Ренард.

Глава 23

Просто сказать: догоним Идразеля, а вот выполнить решение – куда сложнее. Во-первых, пускаться в погоню пешком не имело смысла – тогда демонолог наверняка их опередит, тем более что мраморная горгулья могла перенести его через крутые перевалы и узкие непроходимые тропинки или бурелом. Нести демонолога все время ей было не под силу, но и такие краткие перелеты давали неоспоримое преимущество.

Так что всем пришлось ехать верхом: Цесарея села на свою кобылу, Торм устроился позади следопыта на жеребце Нигеля. Гоар вынужден был уступить свое место во главе отряда монахине: как ни надувался заносчивый рыцарь, но сидеть со сломанной рукой в седле ему было трудновато. Цесарея своей магией попыталась срастить его руку – впрочем, как и раны и ссадины остальных – но Всевышний не откликнулся, а оставшихся у нее магических сил хватило лишь на то, чтобы снять боль. Так что пришлось прибегнуть к банальной немагической медицине – наложить лубок на левую руку заносчивого рыцаря. Чем и занялась Цесарея, пока Ренард зашивал ниткой кожу на руке и боку Даргана и замазывал прорехи остатками состава из флакона. Где не хватило, кожу залили сосновой смолой. Дарган не чувствовал боли и невозмутимо переносил все операции на своем мертвом теле, а вот Гоар ругался и плевался, не в силах терпеть.

– Ты похож на мертвеца, который помер от чумы много дней назад,– сказал следопыт алкмаарцу, заканчивая накладывать стежки.

– Магия смерти – сильная вещь,– заметил Дарган.– Только «Свет души» оберегал меня, но теперь он слишком далеко.

Эмери и Джастин тем временем сложили трупы разбойников и сектантов в одну кучу и закидали ветками: сооружать более солидную могилу не было времени.

– Всех козлоголовых разбойники прикончили? – спросил Ренард.

– Похоже, всех. Даже Ирг погиб, хотя и пожег человек пять, не меньше,– отозвался Эмери.– Вот только Меченого мы не нашли.

– Сбежал? – предположил следопыт.

– Или его сожрала эта тварь? – Эмери покосился на Бешеного.

– Он жрет плоть, а кости выплевывает. Как и одежду. Судя по жвачке из черных капюшонов и плащей, он слопал четыре трупа разбойников,– рассудил следопыт.– Сектантов почему-то не трогал.

– Может, разбойники слаще на вкус,– неестественно хохотнул Эмери.

– Может быть. Но это означает одно: Меченый сбежал,– заметил Ренард.

– Поглядите, что он прихватил с собой… он же вор… с пустыми руками наверняка не ушел… – заметил Дарган.

– Исчезла моя сумка,– сказала Цесарея.– Та, в которой лежали бумаги и золотые монеты…

Опа! У монахини было при себе золото. Отлично. А Дарган экономился на каждом медяке, закупая продовольствие для отряда.

– Да, золото, как всегда, досталось ворам,– по своему обыкновению пошутил Ренард.

– Хорошо, что в сумке… – начала было Цесарея, но не закончила, прикусила губу.– Золота там было совсем немного… – Она попыталась улыбнуться.– И потом… мешочек с травами и бинтами остался при мне.

– Ну, тогда о чем печалиться! – пожал плечами Джастин.

* * *

Наконец сильно поредевший отряд тронулся в путь.

Дорогу указывала Цесарея – она ощущала следы темной магии Идразеля, как если бы демонолог отметил свой путь черными точками на камнях и придорожной листве. Но даже этот след то и дело пропадал. Тогда отряд останавливался, и вперед выезжал Дарган. Закрыв глаза, несколько секунд он сидел неподвижно в седле, потом поднимал неповрежденную правую руку и указывал путь – «Свет души» даже на таком расстоянии звал своего хозяина за собой. Впрочем – иначе и быть не могло. Если Дарган еще мог двигаться и сидеть в седле, если он не упал на землю недвижно – то лишь благодаря тонкой нерасторжимой связи с медальоном. Армию нежити двигала вперед магия Мортис, его – свет собственной души. Только героям нет нужды постоянно подпитываться чужой силой, но Дарган был обычным алкмаарцем, медальон и сбереженная в нем душа сделали его равным герою, наделенному собственной волей и собственной силой.

Но с каждым часом силы Даргана таяли. Ему казалось, что чума вновь сжигает его тело, будто он умирает во второй раз, умирает долго и мучительно.

Иногда ему непреодолимо хотелось поднять в воздух коня смерти и устремить в полет – в погоню за демонологом. Один он бы сумел за час-другой догнать предателя. Несколько раз он уже дергал за повод, но всякий раз себя останавливал. Да, настигнуть бы он настиг, а вот справиться с Идразелем – это вряд ли. Пожалуй, сейчас бы Дарган не смог победить даже одного-единственного слабенького сектанта.

– Ну что, я же говорил, что демонолог тебя обманет! – напомнил о своих подозрениях Ренард. Он подъехал к алкмаарцу, и теперь Ветер и Бешеный шли по тропинке голова в голову.– Так и вышло. Странно только, что он так долго хитрил, ждал чего-то и только теперь завладел талисманом.

– Ничего в этом нет странного,– отозвался Дарган.– Меченый уже пытался украсть медальон и сжег при этом руку по локоть. Так что Идразелю пришлось отложить похищение – до тех пор пока он не сплел перчатку из серебряной проволоки. Никто даже не заметил, что он занят рукоделием… ловкач…

– Я заметил,– отозвался едущий впереди Джастин.– Еще спросил его – зачем? А этот тип ответил: чтобы защититься от демонов. Якобы, если держать меч рукой в серебряной перчатке, то можно поразить самого герцога Преисподней. И добавил: это я тебе по секрету сказал.

– Ловкач! – хмыкнул Ренард.

– Мерзавец,– подтвердил Джастин.

– Но все равно ему пришлось дожидаться удачного случая,– заметил Дарган.– Он сильно рисковал. Я ведь мог в любой момент вас освободить и натравить на проклятого.

– Чего ж не освободил-то? – буркнул Гоар.

– Я ничего не подозревал.

– Угу, все мозги в башке сгнили… – Гоар заржал, но тут же скривился от боли.

– Я не зомби,– сухо ответил Дарган.

– А вдруг серебряная перчатка – в самом деле, талисман? – У Эмери загорелись глаза.– Вот здорово, мы же сможем обезглавить так легионы… а меня… на меня… – Эмери задохнулся.– На меня сразу изольется милость Всевышнего, и я превращусь в паладина Империи.

– Ну почему же только в паладина? Сразу в светлого мстителя! – хмыкнул Гоар.

– Можно и в мстителя,– ничуть не смутился Эмери.

– Мне с самого начала показалось странным, что демонолог решил кому-то помочь,– заявил следопыт.– Для проклятого он вел себя слишком по-человечески.

– Но он же человек… – напомнил Дарган.– Хотя нет, он в прошлом не человек, а эльф.

– Неважно, кто он в прошлом. Ныне он – проклятый и служит Бетрезену. Только ему. Я не помню вообще, чтобы кто-то из проклятых предал Падшего. Человек может предать, эльф может предать. Нежить, судя по тебе, может предать, коли обзаведется малой толикой воли.

– Я – предатель? – изумился Дарган.

– А кто же еще?

– Алкмаар я не предавал, а Мортис не присягал. Я просто шел за ними…

Дарган замолчал, нахмурился. Он молчал долго. Просто смотрел вперед – на дорогу, что серой лентой стлалась перед ними, огибая очередной холм.

– Значит,– вымолвил с трудом Дарган,– Идразель меня обманул. Нет никакого священного колодца в землях эльфов, испив из которого я смогу вернуть себе живое тело.

– Про колодец ничего не знаю, но в эльфийских владениях много чего волшебного,– отозвался Ренард.– Я говорил тебе про колодец Древних, только не слышал, чтобы воды его воскрешали нежить. В те дни, когда Мортис еще была богиней жизни Солониэль, она много чего сотворила в тех землях, которые потом отдала эльфам. Так что есть там живая вода или нет – мне неведомо.

– А как же наши храмы! – опять вмешался в разговор Джастин. Когда-то матушка учила его хорошим манерам между работой в поле и колкой дров, да только восторженный нрав раз за разом отметал все оковы вместе с правилами хорошего тона.– В храмах можно воскресить убитых. Мой брат Дайред воскрес и стал паладином Империи.

– Ага, храмы воскрешают,– подтвердил Ренард.– Если сразу же туда положить убитого – через несколько минут после смерти, например. И если Всевышний при этом ниспошлет достаточно магии. Но обычно рядом с полем боя храмов не бывает. Так что я не встречал еще ни одного парня, которому бы успели вернуть утраченную жизнь…

– Я же говорю, мой брат Дайред… – возмутился Джастин и смолк, обидевшись.

– Знамя не надо терять! – отозвался Гоар сзади.– Если знамя сохранишь, отряд сохранишь, все восстанут…

– Байки,– буркнул Ренард.– Для упертых паладинов. А вот что абсолютно точно, так это то, что Идразель к этому колодцу не собирался нас вести. Ему нужен был талисман – и больше ничего. Я же говорил тебе, Дарган, наивная ты нежить!

– «Свет души»! Ну почему я не догадался! – простонал Дарган.

– Да уж… думаешь, остальные не заметили, что твой талисман пожирает магию быстрее, чем твой коняга трупы,– хмыкнул Ренард.

– Не каждый день и не каждый час…

– Ничего, теперь твой друг Идразель позаботится, чтобы медальон пополнял свою энергию постоянно. Уж чего-чего, а магии демонолог отыщет столько, что талисман этот станет всесильным артефактом… и… – следопыт запнулся и умолк, помрачнев.

– Сможет освободить Бетрезена? – закончил за него фразу Дарган.

– Почему бы и нет? Вопрос лишь один – сколько магии позволит вместить медальон. Или, быть может, твоя душа?

Дарган едва не сказал:

«Моя душа безмерна…»

Но решил не делать столь неосмотрительных заявлений.

* * *

Весь день они были в пути. И лишь когда кони и люди выбились из сил, решили сделать привал. Даргану становилось все хуже. Следопыт снял алкмаарца с коня и уложил на нарубленный лапник подальше от огня. Остальные сварили себе похлебку из оставшихся припасов. Цесарея попробовала немного лекарить – но ее силы почти сразу иссякли, а Всевышний лишь на мгновение откликнулся на призыв. Крошечные шарики света вспыхнули на ее ладонях и тут же погасли. Рука Гоара все-таки срослась, правда, немного криво.

– Есть будешь? – спросил Ренард, протягивая Даргану свою миску с похлебкой.

– Не брезгуешь делить еду с мертвецом? – спросил Дарган.

– Ты просто не представляешь, с какой мразью мне приходилось хлебать из одного котла,– отозвался Ренард.– Так что нежить – это не самое страшное в нашем мире.

Но Дарган смог проглотить лишь пару ложек.

– Мне кажется, медальон где-то рядом… совсем близко,– прошептал алкмаарец, протягивая миску назад Ренарду.

– Почему же он не возвращает тебе силы?

– Возвращает, я чувствую… Но медленно. Я их трачу быстрее… – Дарган помолчал.– Знаешь, утром, если я сам не смогу открыть глаза, подними мне веки… Хорошо?

– Ладно, подниму. А пока попытайся вытянуть хоть немного магии из медальона. Потому что без тебя с твоим конягой мне не сладить. А без Бешеного соваться в бой с демонологом и горгульей – дело дохлое.

– Для меня теперь любое дело дохлое,– заметил Дарган.

Алкмаарец вытянулся и закрыл глаза. На всякий случай Ренард накрыл его плащом. Потом покрепче привязал Бешеного к дереву – никто не знал, какая фантазия взбредет в башку этому зверю.

Дарган принялся шептать заклинания, концентрирующие магию. Он не видел, как с веток кустарника срываются зеленые огоньки и, слившись в комок яркого света, устремляются куда-то, оставляя за собой светящийся след. Весь лес вскоре оказался пронизанным тонкими зелеными огненными нитями.

Дарган этого тоже не видел. Но он это чувствовал. Медальон находился где-то рядом и собирал магию. И часть этой магии возвращалась в тело хозяина.

Но это наверняка не укрылось от Идразеля.

* * *

Рано поутру следопыт поднялся на вершину горы и осмотрел окрестности. Ренард долго разглядывал склоны холмов, надеясь заметить хоть где-то необычное колебание деревьев,– они бы выдали место, где укрылась мраморная горгулья. Ренард чувствовал, что демонолог и его тварь затаились совсем близко. Просто потому, что они не могли уйти далеко. Вчера на тропинке он видел следы черной крови – свежей крови. Демонолог еще не оклемался от полученной раны, а лечить магией проклятого было некому, горгулья на роль лекаря никак не подходила.

На севере холмы постепенно понижались, переходя в долину, поросшую не слишком густым лесом. Среди зеленеющих холмов Ренард видел лысую вершину – серо-черный камень посверкивал в лучах восходящего солнца, а зевы пещер казались абсолютно черными. Лес на соседнем склоне был редким. Ренарду показалось, что он различает какое-то движение.

«Они там, в пещерах»,– решил следопыт и поспешил вниз к лагерю.

Когда спустился, то увидел, что все уже собрались в путь.

Джастин открыл Даргану веки и помог подняться в седло.

* * *

Цесарея теперь ехала впереди – она уже отчетливо ощущала близость демонолога – вернее, близость его магии. Впереди дорога сужалась, переходя в узкую тропинку, огибающую холм. Кое-где корни деревьев, которым не за что было зацепиться, повисали в воздухе.

– Копья наготове! – отдал приказ следопыт.– А то горгулья прикончит любого из вас, прежде чем вы успеете пискнуть.

– Ты что, командуешь отрядом? – взъярился Гоар.– Осади, следопыт, или плохо кончишь!

Впрочем, продолжить спор им не довелось – из кустов к ним внезапно метнулась тень. Проскочила под склоненным копьем Гоара, мимо Цесареи и прямиком к Бешеному. Конь не стал рычать на незнакомца, а, напротив, фыркнул, приветствуя.

– Дарган! – воскликнул ловкий лазутчик.

Это была Тейра. Она схватила Бешеного за повод, но тут же отдернула руку, потому что зверь вдруг щелкнул зубами и едва не откусил девушке пальцы.

Но Тейра, кажется, этого даже не заметила.

– Я знаю, где Идразель, знаю! Все это время я шла за ним! – выпалила она радостно.

– Он тебя не заметил? – изумился Ренард.

– Конечно, заметил. И даже захватил в плен! – сообщила Тейра как об огромном достижении.– Но это неважно! Я нарочно ему поддалась, чтобы получше все разведать. А сегодня ночью, когда он заснул, убежала. Я бы украла у него медальон, да он держит его под мантией.

– Он надел на шею медальон? – изумился Дарган.

– Нет, конечно. Медальон у него в серебряной шкатулке за пазухой.

– Как же поживает наш друг проклятый? – поинтересовался следопыт.

– Себе бери его в друзья! – обиделась Тейра.– Идразель ранен и очень слаб. Вчера весь день он едва тащился. Вернее, его тащила горгулья. А сам он даже не мог переставлять ноги. В сумерках нашел себе убежище в маленькой пещере, забился в нору, как раненый зверь, и до сих пор там спит. Если мы поторопимся, схватим урода и отнимем медальон.– Она так вся и кипела энергией, рассказывая, вертела головой так, что косы хлестали ее по спине и груди, а порой доставалось и всадникам с их конями.

Она уже готова была ринуться назад в кусты, навстречу своей смерти. Девочка явно не знала, на что способен демонолог, даже раненый.

– А горгулья? – спросил Ренард.– Где эта тварь затаилась, можешь нам сказать?

– Сторожит пещеру. Но она тоже квелая – сообща мы легко ее прикончим. Да что вы застыли, будто неживые… Понятно, Дарган мертвый, а вы? Идразель идет в Альмарейн. Там полно проклятых. А когда он там окажется, нам до него будет ни за что не добраться. И до медальона Даргана тоже.

– В Альмарейн? – переспросил Дарган.– Он сам это сказал?

– Ну да… а что?

– Так ты покажешь нам дорогу в логово Идразеля? – спросил Ренард, соскакивая с коня.

– Конечно, надо подняться по склону – туда! – девушка указала вверх – на почти отвесную серую скалу.– Я знаю тропинку. Я покажу.

И она ринулась в кусты, не дожидаясь, пока за ней последуют остальные.

– Что скажешь? – спросил следопыт у Даргана.

– Случается, что везет. Даже мертвым.

– Значит, сейчас одно усилие, и…

– Не для меня,– прошептал Дарган. Язык его стал заплетаться, глаза закрывались сами собой.– Мне кажется, я сейчас… свалюсь…

И он в самом деле соскользнул с коня.

Бешеный обиженно хрюкнул и подставил Даргану бивень как опору. Но алкмаарец все равно не сумел устоять на ногах и опустился на землю.

– Силы меня совсем оставили… – прошептал он.

– Медальон близко… – напомнил Ренард.

– Знаю… Близко, но не рядом с сердцем.

– Без тебя нам не справиться с демонологом! – Следопыт схватил Даргана за плечи и встряхнул.– Соберись! Один-единственный удар…

– Справитесь! Цесарея поможет и исцелит ваши раны… Медальон, разлученный со мной, не будет поглощать ее силы слишком быстро. Даже, наоборот, для вас хорошо, что я здесь… чем я дальше от медальона – тем больше у вас шансов.

– Ты говорил совсем недавно обратное, нежели…

– Идите! – алкмаарец нетерпеливо махнул рукой и глянул мертвыми тусклыми глазами в упор, будто хотел сообщить следопыту какую-то тайную мысль.

Ренард на миг задумался, потом согласно кивнул. Устроил алкмаарца на палой листве под большим деревом. Конь смерти остался рядом – никто не посмел бы сесть на эту тварь, никто, кроме Даргана.

– Идите,– повторил алкмаарец.– Только не трогайте медальон – он вас убьет. Как только с Идразелем будет покончено, отнесите меня в его пещеру и я сам возьму талисман.

– Ишь ты! Мы его еще и носить должны! – возмутился Гоар.

– Ладно, держись… – Ренард похлопал Даргана по плечу.– Хотя нам бы твоя помощь сейчас очень пригодилась.

– Я еще помогу вам… обещаю. Как только верну талисман.

– Он трусит! – сказал Гоар.

– Неправда! – возмутился Джастин.

– Мы не должны… – Гоар глянул на лежащего под деревом алкмаарца с ненавистью.

– Напротив, должны,– оборвала его Цесарея,– платить добром за добро.

– Тобой займется инквизиция! – пообещал Гоар.– Пусть инквизиторы разберутся, почему это ты питаешь нежные чувства к нежити! Почему лечишь всех подряд – и своих, и чужих!

– Вперед! – оборвал их спор Ренард.– А то глядишь, Тейра прикончит демонолога и горгулью без нас!

Глава 24

Маленький отряд нырнул в заросли кустарника, где несколько минут назад исчезла Тейра.

Как только они скрылись, Дарган вскочил.

Горгулья квелая, демонолог ранен – в подобное везение он не верил. Ну, положим, что демонолог ранен, это Дарган и сам знал – почувствовал, как его клинок вошел в плоть проклятого. Но раненый демонолог не менее опасен, чем раненый тигр. На один удар – причем смертельный – сил у него хватит вполне. Стоит отряду подойти поближе, как Идразель прикончит их своей магией. Девчонку явно водят за нос, а она мало что понимает в магии проклятых.

К счастью, Идразель мог лишь удерживать медальон с помощью серебряной перчатки, но использовать магию «Света души» сам был не в силах. В этом Дарган был уверен, иначе и алкмаарец, и его отряд давно бы рассыпались прахом, и ни один храм в Империи никого бы и никогда не воскресил.

Дарган вскочил в седло.

Его коню – вот счастье – не нужна была тропинка – Бешеный мог лететь над пропастью рядом с любой кручей. У Даргана сейчас была одна задача – опередить демонолога и напасть, прежде чем тот нанесет удар. Раненый маг не сумеет набрать силу для второй попытки. Дарган не так уж плохо себя чувствовал – во всяком случае, не так плохо, как изображал перед Ренардом и остальными. Медальон был все ближе и ближе, и накопленная артефактом магия переливалась в алкмаарца даже на расстоянии. Впрочем, следопыт это прекрасно понял и малость подыграл мертвому товарищу.

Разумеется, Бешеный мог бы лететь быстрее, выбери он путь непосредственно над неглубоким ущельем, где в сумрачной глубине бежала мелкая речка. Но в этом случае демонолог непременно заметил бы Даргана.

Так что пришлось пробираться наверх среди деревьев, и на этом пути довериться скакуну – тот выбирал дорогу безошибочно: ни разу его бивень не зацепился за ветку или ствол, нигде копыто не задело неустойчивый камень на склоне.

Вскоре Дарган увидел отряд Ренарда – те пробирались узкой тропинкой, то и дело нога всадника буквально повисала над пропастью. Впереди ехал следопыт, за ним – Джастин.

Дальше тропинка еще больше сужалась, а обломок скалы, вставший поперек на тропе, образовывал некое подобие арки, под которой отряду предстояло проехать. Не иначе кто-то очень давно пытался создать портал с помощью магии, но не рассчитал силы и надорвался.

«На месте Идразеля я бы устроил здесь ловушку»,– подумал Дарган.

И в тот же миг увидел демонолога. Тот расположился на уступе, как в кресле, держа свой увенчанный черепом посох, и завитки магического огня уже вились вокруг рогов черепа.

Дарган послал коня вперед – прямиком на демонолога. Если Идразель успеет ударить, всему отряду придет конец. Во что бы то ни стало надо его опередить!

Увы, Дарган не успевал. Слишком далеко. К тому же демонолог сидел в углублении, и подлететь вплотную Бешеный просто не мог. Еще миг – и пламя испепелит Ренарда и остальных внизу на тропинке. Что же делать?

Хорошо быть мертвым. Ты не паникуешь и рассуждаешь здраво, сердце не замирает от боли и ужаса, а рука не дрожит, обнажая клинок.

Дарган замахнулся и швырнул свой меч в демонолога, как швыряют дротик.

Клинок пробил шитую золотом мантию, выбив из ткани облачко алой магии, и вошел в грудь Идразелю слева под ключицей.

Но алкмаарец все же на миг опоздал: проклятый успел выкрикнуть заклинание. Правда, рука дрогнула, направленный почти горизонтально посох ударил магическим пламенем не по тропинке, а в камень скалы. Скала треснула, будто огненный нож отсек от нее острый выступ, и солидный осколок рухнул на тропинку.

Поднялось облако песка и земли, посыпались листья и ветки, заржали в ужасе кони и закричали люди. Что-то летело вниз – осколки камней, ветки. И, быть может, тела убитых…

Идразель сразу же обмяк в своей нише, голова свесилась на грудь и, хотя пальцы так и не выпустили посох, казалось, демонолог мгновенно умер. Дарган подвел Бешеного к самому краю скалы, как подводят корабль к причалу, и, свесившись с седла, провел ладонью над одеянием демонолога. Тейра говорила, что «Свет души» был спрятан в складках его одеяния в серебряной шкатулке, дабы не обжечь тело проклятого.

Рука будто прилипла к одежде демонолога. «Свет души» здесь! Дарган выхватил кинжал, вспорол ткань и достал шкатулку. В следующий миг конь отпрянул от скалы, и Дарган едва удержался в седле.

– Стой! Мой меч! – крикнул он коню.

Бешеный был явно недоволен – он устал, бил копытами по скале, хотя бы на миг пытаясь найти себе опору.

– Держись, я отдам тебе труп демонолога!

Кажется, это обещание вдохновило Бешеного. Он вновь подлетел к скале и завис.

Дарган ухватился за рукоять меча и потянул. Но клинок, видимо, застрял в кости, так что Дарган вытянул меч вместе с убитым. Вытянул, но не удержал на весу – рукоять провернулась в ладони, и труп вместе с клинком полетел на дно ущелья.

Лететь вниз конь явно не желал – даже перспектива полакомиться трупом Идразеля его не вдохновила. Пришлось Даргану отправить коня в полет вдоль тропинки, перелететь через камень и приземлиться рядом с Ренардом. Как раз в ту минуту, когда следопыт спешился и в растерянности осматривал завал на тропинке, а его спутники отступили назад и спрятались там, где скала образовывала над тропинкой естественный навес. Глупо. Если бы демонолог остался в живых, он бы попросту придавил их этим уступом. Но, с другой стороны, похоже, все уцелели – и люди, и кони.

– Никто не пострадал? – спросил Дарган.

– Нет, Всевышний нас сберег,– отозвалась Цесарея.

– Э, парень! Ты же полчаса назад умирал! – Гоар сначала возмутился, потом пришел в ярость.– Да ты нас…

– Уже поправился! – перебил алкмаарец.– Идразель мертв. Кстати, убит мною. И не надо орать попусту. Так что нам совершенно необязательно карабкаться по этим камням неведомо куда. Теперь спокойно можем повора…

Договорить он не успел – сверху на него налетела горгулья. Дарган успел лишь заметить вставший дыбом воротник из острых рогов, похожих на перья, и огромные зеленые глаза, горящие яростным огнем. В следующий миг Дарган слетел с коня и покатился вниз по склону. К счастью, скала у основания была не столь отвесная, а ниже тропинки в этом месте находилась небольшая площадка – когда-то жившие здесь люди пытались прорубить еще одну дорогу, поскольку на верхней было не разъехаться двум путникам.

Дарган ударился о камни и остался лежать. В нескольких шагах от него распростерся изувеченный труп демонолога. Шляпа с тульей, украшенной крошечными белыми черепами, свалилась с головы убитого, а тяжелая мантия зацепилась за острый выступ скалы и лопнула. Если Дарган упал бы там же, где демонолог, эта каменная пика пронзила бы его насквозь.

А так он, похоже, даже ничего не сломал… разве что мертвую свою кожу оцарапал в очередной раз о камни. М-да… надо было утащить у дядюшки из сундука целый кувшин его снадобья…

Талисман Дарган выронил. Но это не смертельно – вон он лежит. Всего в десятке шагов выше по склону поблескивает серебряная шкатулка.

– Пошла, тварь! – услышал Дарган крики наверху.

Похоже, рыцари всем скопом решили избавиться от опасной приятельницы демонолога.

Дарган поднялся. Даже краткого контакта с талисманом оказалось достаточно, чтобы вернуть часть силы. Он сделал шаг, другой, уже готов был вновь схватить коробку, как сверху на него обрушилась горгулья. Он попытался достать тварь мечом, но не преуспел – мраморная горгулья налетела так, как это только умеют делать эти чудища проклятых – ударила не в самого Даргана, а на расстоянии, в камни, осколки скалы полетели в Даргана и сбили с ног. Он не успел подняться, как новый шквал камней обрушился на него, разрывая острыми краями мертвую плоть и придавливая Даргана к земле. Теперь он уже не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Горгулья поднялась выше, чтобы нанести еще один удар и обрушить такой град камней, который навсегда бы похоронил алкмаарца.

– Кто-нибудь! Прибейте тварь! Или она убьет меня! – прохрипел он.

Но, похоже, его никто не слышал.

Горгулья радостно заклокотала и поднялась еще выше. В этот миг Дарган увидел, как стрела пронзила ей крыло. Стрелял Ренард.

Довольный клекот вмиг сменился клекотом гневным – горгулья развернулась к новым врагам, но тварь явно не обладала воображением и подлетела слишком близко к скале – так, что Джастин сумел рубануть по крылу мечом.

– Победа! – завопил юноша.

Беспорядочно маша крыльями, горгулья отлетела в сторону, причем она явно заваливалась на один бок и скорее планировала, нежели летела, не в силах набрать высоту. Все же она успела обогнуть ближайшую скалу и скрыться. Теперь она сольется со скалой и притворится камнем – вряд ли ее отыщешь, пока не столкнешься с ней нос к носу.

– Дарган, ты жив? – крикнул Джастин сверху.

– По-прежнему условно.

– А талисман у тебя? – это уже голос Тейры.

Ага, значит, отважная девчонка вернулась. Это хорошо.

– Не у меня, а рядом. Дотянуться не могу – проклятая тварь завалила меня по горло камнями, будто похоронила.

– Сейчас я спущусь и освобожу тебя! – крикнул сверху Джастин.

– Хорошо бы!

– Хватит орать! – остерег их следопыт.– Или устроите камнепад, или проклятые услышат ваш ор.

Джастин засмеялся и побежал вниз.

«Плохо, что демонолог мертв,– подумал Дарган.– Теперь мне точно не у кого спросить, существует ли волшебный колодец».

Неожиданно Идразель пошевелился. Дернул рукой, повернул голову, потом сел. Изо рта его текла кровь – он сплевывал. Выбил зубы, падая с высоты, догадался Дарган. Несколько мгновений Идразель сидел, соображал, что с ним произошло и где он. Потом издал негромкий клекот – Дарган не сразу понял, что демонолог призывает горгулью. Услышит эта тварь призыв на таком расстоянии или нет? Песок ему в глаза! Он же удерет!

– Бешеный! – закричал Дарган.

– Я уже рядом! – отозвался Джастин – в самом деле, камни из-под его ног сыпались где-то рядом.– Мы прогнали горгулью! Победа!

– Осторожно, Идразель жив! – предупредил Дарган.– Правда, посох он как будто потерял, но все равно берегись.

– Тогда чего бояться? – с мальчишеским задором крикнул Джастин.

Он наконец спустился по склону и кинулся к Джастину.

– Сейчас я сброшу с тебя камни… – Он ухватился за самый большой, с трудом оторвал его и скорее откатил в сторону, чем отбросил.

– Послушай, дай мне лучше вон ту коробочку… – сказал Дарган, пытаясь при этом подбородком указать на шкатулку.

– Какую? – не понял Джастин и стал оглядываться.

– Да вон ту… в двух шагах… Серебряную…

– А, нашел! – Джастин схватил коробку.– Вот…

– Осторожно! – В этот миг по крутой тропке сбежала Тейра.– Не открывай! – остерегла девушка.

Руки ее были ободраны в кровь, вся одежда разодрана и в грязи – такое впечатление, что большую часть спуска Тейра катилась, а не шла.

– Да я и не собираюсь, я только… – рыцарь не успел договорить.

Девушка подскочила к нему и всадила кинжал в спину. Джастин ахнул, попытался обернуться, но ноги его тут же подогнулись, и он грохнулся на камни рядом с Дарганом. Серебряная коробка покатилась по камням. Тейра коршуном кинулась к ней. Схватила. Коробка была пуста.

– О, духи предков! Зачем? – пробормотал ошеломленный Дарган, глядя на Джастина, распростертого всего в шаге от него.

Юноша не двигался.

Тейра закричала, ринулась к Даргану, ухватила за волосы.

– Где? – Глаза ее горели огнем, с губ текла мутная слюна. Она вдруг показалась Даргану такой мерзкой…

– Что – где?

– Где талисман…

Тейра отшатнулась, не дождавшись ответа: и так было ясно, что медальона у Даргана нет, иначе бы он одним махом сбросил с себя все камни – слишком много силы накопил за последнее время талисман. Тейра кинулась вверх по склону, выкрикивая что-то рассерженно-бессвязное.

– Джастин! – позвал Дарган.

Юноша не двигался. Глаза его оставались открытыми и не мигали. Девчонка нанесла удар точно в сердце.

– Эй, кто-нибудь… – Дарган сделал отчаянную попытку освободиться, но камни не пускали.– Ренард!

Кто знает, быть может, медальон поможет мальчишке… Или Цесарея… Если бы рядом был храм!

В этот миг появились следопыт и Эмери.

– Джастин! – крикнул Ренард, но рванулся к демонологу. Видимо, решил, что именно Идразель прикончил юношу.

– Это не он… она! – прохрипел Дарган.

Следопыт все понял без всяких объяснений.

Девушка тем временем с радостным криком ринулась к камням. Не оставалось сомнений – она нашла талисман.

Ренард выхватил стрелу из колчана и натянул лук, но Тейра схватила талисман прежде чем зазвенела тетива, посылая в полет стрелу.

Яркая вспышка света всех ослепила. Ренард невольно прикрылся рукой, Эмери попросту рухнул на камни. Из белого огненного шара несся пронзительный истошный визг.

Когда огненный кокон погас, вместо девушки-алкмаарки Дарган увидел мерзкое голое существо с матовосерой кожей и с тремя маленькими глазками. Серые кожистые крылья отчаянно бились за спиной. Существо корчилось, трясло обугленной лапой и пронзительно визжало.

– Доппель… – прошептал Ренард, мгновенно вновь натянул тетиву и послал стрелу в серую тварь.

Стрела пробила тело демона насквозь и швырнула на камни. Но не убила, лишь выплеснулась на камни зелено-черная кровь.

– Эмери! Вперед! На него! – закричал Ренард, прыгая с камня на камень.

Эмери вскочил и помчался за следопытом.

Но демон был уже на ногах и с обезьяньей ловкостью карабкался по камням наверх.

Гоар – в этот раз сама любезность – помогал Цесарее на крутой тропинке и потому прибыл к самому последнему акту драмы. Вид серого демона заставил его на миг окаменеть и позабыть, что даме надо протягивать руку, когда она шагает в длинном неудобном платье по острым камням.

Потом, опомнившись, он повернулся к монахине:

– Я же говорил, что они все лазутчики…

Но Цесарея не стала слушать его мудрые умозаключения, она уже бежала к Джастину. Одного взгляда на юного рыцаря было достаточно, чтобы понять – его не поднимешь. Несколько мгновений она стояла, напоминая изваяние в соборе, горестно сложив руки и склонив голову набок. Потом шагнула к Даргану.

– Я придам тебе сил… – Она развела руки, готовая призвать Всевышнего.

– Стой! – закричал Гоар.

– В чем дело? – Цесарея обернулась.

– Стой,– повторил Гоар.– Ты лечишь всех раненых вокруг себя…

– Да, таков мой дар.

– Значит, демонолога тоже вылечишь?

– Наверное… Но что делать? – Цесарея опустила руки.

– Идразель сожрет твою силу и не подавится.

– Да, его рана закроется благодаря моей молитве.

– Ну так не дадим ему встать! – Гоар подскочил к демонологу, выдернул из раны Дарганов меч и вновь всадил с громким радостным «ха»!

Потом снова выдернул, отшвырнул…

– Ну что ж, можешь теперь лечить! – воскликнул со злобным смешком.– Если получится.

Цесарея содрогнулась. Закрыла глаза, окаменела. Лицо побледнело, а на ладонях вспыхнули и стали наливаться светом синие огненные шары. Дарган почувствовал, что силы к нему возвращаются. Но не слишком быстро: медальон был рядом, но не подле сердца.

Сделалось легче дышать – быть может, еще и потому, что мальчишка Торм, подбежав, отвалил с его груди очередной камень. Потом еще и еще.

Дарган дернулся.

Где-то рядом визжал уродливый демон, который так долго притворялся прекрасной девицей. Еще один камень отброшен. А где-то не так далеко скребут по скале когти демона.

– Вставай! – Торм ухватился двумя руками за рукав колета. Лопнули нитки, треснула ткань, обнажая зеленоватую плоть руки, и облачко праха пыхнуло серым. Впрочем, усилие это позволило сбросить последние камни, и Дарган выбрался из-под завала.

Поднялся, схватил свой меч и ринулся вверх по камням на помощь Эмери и Ренарду. А Цесарея, обессилев, легла на камни, раскинув руки крестом.

Впрочем, сказать «кинулся» было не совсем верно. Ноги его дрожали, он то полз, то карабкался по камням. Но не туда, где дергалось уродливое существо, плюясь комьями желтого огня, а туда, где лежал медальон, источая ровный солнечный свет. Наконец Дарган коснулся «Света души». И тут же ощутил прилив сил – будто огненный ручей влился в пальцы и побежал вверх по руке – все дальше и дальше, разнося силу по всему телу. Когда жаркая волна докатилась до груди, Даргану показалось что сердце начало биться в груди. Несколько мгновений, но оно билось. Медальон, разлученный со своим хозяином, тут же передал алкмаарцу то, что копил все это время,– магию Цесареи и демонолога. В первый миг Даргану показалось, что он может голыми руками крошить камни и ломать шеи демонам.

Он вспомнил Джастина, распростертого на камнях, и ненависть ожгла мертвое сердце. Дарган надел цепочку на шею и ринулся наверх, к дерущимся.

Демон оказался изворотлив, он без устали швырялся огненными комьями, не обращая внимания на то, что уже три стрелы следопыта торчали из его плоской узкой груди, причем одна вошла в грудь по самое оперение. Казалось, раны не наносили твари почти никакого вреда. Зато у Эмери обожгло руку и лицо, а следопыту опалило волосы и бороду. Внезапно, когда Эмери попытался нанести удар, демон хлопнул крыльями, одно из них коснулось рыцаря, и мгновенно он превратился в Эмери – точно так же одетый, как юный имперец, и вооруженный точно так же. Даже ожоги скопировал. Эмери и следопыт опешили. Двойник Эмери прыгнул вперед, размахнулся, готовый поразить Ренарда. Следопыт успел все же отшатнуться. Но и только. Зато Дарган (разве можно удивить мертвеца?) в тот же миг оказался рядом и всадил меч в проклятую тварь. Этот удар оказался решающим, демон завизжал пронзительно и, корчась, распался, развеялся прахом и алыми искрами.

Из оболочки вырвался вихрь красного огня и устремился во тьму ущелья, а на камнях остались только пятна серого пепла да какая-то мерзкая черная слизь, похожая на смолу.

– Духи предков… – прошептал Дарган, отступая.– Как такое случилось…

– Мы его прикончили… – заявил Эмери.– Об этом стоит сочинить балладу. Я смотрел в лицо смерти, и это лицо было моим… – прошептал он потрясенно.

– Я не о том! Почему девушка превратилась в эту мерзкую тварь? Неужели из-за медальона? Или… демонолог его испортил?..– Он только теперь сообразил, что и сам, возможно, сейчас может превратиться во что-нибудь подобное.

Кажется, эта мысль пришла в голову Эмери, потому что молодой рыцарь медленно попятился, в ужасе глядя на висевший на груди Даргана талисман, и желание немедленно складывать балладу у него пропало.

– Твой медальон ни при чем,– покачал головой Ренард.– Это же доппельгангер!

– Кто?

– Демон-двойник – доппельгангер,– объяснил следопыт.– Он способен принимать вид любого существа. Для этого ему надо всего ничего: коснуться человека, в которого он хочет превратиться. Ты же видел, как он в битве скопировал Эмери вместе с его броней и мечом.

– Демон? Проклятый? Но как же он принял вид девушки из Алкмаара… – Дарган посмотрел на уродливые серые пятна.– Погоди, ты сказал, ему надо кого-то коснуться?

– Ну да, какой-нибудь красотки, и пожалуйте, мигом получаешь дубликат.

– Теперь понимаю, как он это сделал… – прошептал Дарган.

Та девушка, что погибла в лапах паука! Она была настоящей, но никакой сестры-близнеца у нее на самом деле не существовало. Демон коснулся ее и принял прекрасный облик. Но девушка вскоре погибла, а эта дрянь уцелела.

– Ну да, ему надо было всего лишь коснуться какой-нибудь девицы, чтобы превратиться из серого чучела в красотку.

– Это хорошо… – прошептал Дарган.

– Что? – не понял следопыт.

– Видишь ли… Та, погибшая девушка, она была живой, понимаешь…

– Пока не очень.

– Ну как же! Значит, и Лиин тоже могла остаться в живых!

– Лиин?

– Моя невеста, я же тебе говорил о ней. Понимаешь, она может быть живой! Так ведь? Если девушка, которую скопировала Тейра, была живой, значит, кто-то мог уцелеть!

– Ну, в общем-то… – Ренард кивнул.– Да-а… в нашем мире так мало хорошего, что и такую ситуацию можно счесть за удачную.

– Сюда, помогите! – услышали они крик Цесареи.

Все разом повернулись.

Горгулья вернулась. Теперь она обрушила шквал камней на Гоара. Тот защищался – но отбивать камни мечом – даже таким здоровенным, какой имелся у Гоара,– дело почти безнадежное.

Следопыт пустил в летающую тварь стрелу и ринулся на помощь надменному рыцарю. Дарган и Эмери понеслись за Ренардом по камням.

Но горгулья не стала дожидаться, когда все соберутся, чтобы дать отпор, отлетела в сторону, подхватила демонолога и полетела прочь. Раненая тварь все время заваливалась на одну сторону, но в воздухе вроде бы держалась и когтей не разжимала. Идразель что-то выкрикнул сверху, но, что именно, никто не понял. Если угрожал, то это мало кого волновало – а магическим огнем он швыряться был сейчас не в силах.

Ренард пустил вслед парочке еще одну стрелу, но промахнулся.

– Бедный конь… – вздохнул Дарган.

– Что? Его тоже утащила горгулья?

– Нет… Я обещал ему труп демонолога. Обманул беднягу.

– Отдай ему демона. Думаю, Бешеному это блюдо понравится,– предложил следопыт.

– От демона ничего не осталось… Кроме грязи на камнях.

Цесарея стояла на коленях подле Джастина и плакала, гладя тонкими пальцами побелевшее лицо.

– М-да… Ренард как всегда прав,– заметил Эмери.– Храма рядом нет, а пока дойдем до ближайшего, тело начнет разлагаться…

– Мы возьмем его все равно. Во время войны Империи и Алкмаара Всевышний воскресил паладина Леонарда через сорок дней после смерти.

– Даже если он воскресит Джастина через два дня – тоже будет неплохо,– заметил Ренард.

– Он действительно был твоим братом? – спросил Эмери.

Девушка подняла на него полные слез глаза и, помедлив, кивнула.

Глава 25

Тело Джастина завернули в плащ, потом в попону и положили на коня убитого. Лошадям не нравился сей груз, разве что Бешеный радостно ржал, нюхая воздух и улавливая первый еще слабый запах разложения. Но и конь смерти вскоре вынужден был разочароваться – никто не собирался отдавать ему это тело на растерзание.

К вечеру отряд Даргана выбрался на более или менее широкую дорогу, ведущую к Ниинорду. Гоар ехал впереди, всем своим видом показывая, что именно он теперь возглавляет отряд, и в этом ни у кого не должно быть сомнений.

– Надеюсь, этот урод не заплутает и доведет нас до цели,– заметил Ренард.– Завтра вечером мы должны быть уже в городе. Только тебе, Дарган, там не стоит задерживаться.

– Почему?

После того как медальон вновь очутился у него на груди, алкмаарцу стало казаться, что он уже неотличим от живых: зеленоватый цвет кожи исчез, она вновь сделалась просто белой, как у человека, упавшего в обморок или только что умершего – когда смерть еще не пугает, но таит в себе жгучую тайну. Впрочем, смерть в Невендааре никогда не означает полное исчезновение, бытие может быть продолжено, весь вопрос – в какой форме и сколь многое ты утрачиваешь, когда твое сердце перестает биться. Дарган посмотрел на завернутое в плащ и попону тело Джастина. Во всяком случае, у каждого этот шанс есть. Весь вопрос – предоставят ли его человеку капризные боги.

– Слишком сильная штука висит на цепочке у тебя на груди, если ты еще этого не заметил,– шепнул Ренард.

– Да, я это понял давно,– крикнул Дарган.– Еще когда демон Белиарх убежал от меня во время боя. Поначалу решил, что он испугался Бешеного. Но потом понял: лиловый пузан дал деру от талисмана. Проклятые не выносят свет живой души. Я бы мог их распугивать одним своим видом…

– Они сожгут тебя издалека. Но не исключено, что именно проклятые знают, как воспользоваться артефактом эльфов,– заметил Ренард.

– Как именно?

– Дурацкий вопрос. Я же не проклятый. И не эльф. Ну, может быть… в него можно заточить десятки и сотни душ… и тогда он соберет до кучи нереальное количество магии и всех подчинит… снимет все печати с Преисподней, уничтожит всех богов и вырвет из заточения Бетрезена. Ты не рассматривал такой вариант?

– У меня на такое фантазии не хватило. Это же ты у нас мечтатель.

– Я просто допускаю, что на свете может быть много чего интересного. А вот у проклятых с фантазией все в порядке – недаром они кинулись за тобой в погоню, отправили сначала доппельгангера, потом – демонолога с сектантами и горгульей. Я еще подумал – что за странный отряд, ни одержимых, ни берсерков, только сектанты да горгулья в придачу к демонологу. Но теперь понимаю. Они делали ставку на магию. Сектантов в любом случае зарыли бы, как расходный материал, а демонолога вместе с талисманом в нужное место перенесла бы горгулья.

– Вот только к талисману они никак не могли подобраться. Я теперь уверен, что демонолог отлично знал, что Меченый попытается украсть медальон. Он просто наблюдал: что из этого получится. Только я не понял, зачем вернулась Тейра, то есть этот демондвойник,– спешно поправил себя Дарган.– Разве не лучше ей было действовать заодно с Идразелем?

Ренард рассмеялся:

– Наивная нежить, я же сказал! Проклятые предают друг друга постоянно. За медальон наверняка полагалась награда. Зачем было демону-двойнику уступать медальон демонологу? Ну уж нет – вся слава должна была достаться тому, кто принесет медальон, а кто погибнет и по какой причине – их это не волнует. Главное – поставленная цель и милость Бетрезена…

* * *

Вдали уже показался Ниинорд, или, вернее, то, что от него осталось, когда навстречу маленькому отряду выехал одинокий всадник. Рыцарь. Нежить. Конь под ним был почти точной копией Бешеного – разве что чуть помельче – видимо, его не так усердно кормили в последнее время, зато все четыре бивня были целыми, тогда как у Бешеного один был сломан и еще не успел полностью отрасти.

Всадник, восседавший на коне, был в черных доспехах, на вороненой стали белые абрисы костей складывались в человеческий скелет. На черном шлеме тускло поблескивал золотой обруч. Рыцарь поднял забрало, и Дарган узнал Зитаара.

– Вот и встретились,– один мертвый алкмаарец улыбнулся другому.– Долго же ты от меня бегал, Дарган!

Меч рыцаря смерти с противным скрежетом вышел из ножен.

– Ого, а он покруче будет, чем ты… – заметил Ренард и потянулся к колчану – стрел в нем осталось три штуки, после того как следопыт щедро осыпал ими горгулью.

– Не надо,– остановил его Дарган.– Я выйду против него один на один.

– Ты у нас нереально крут… – хмыкнул Гоар и заставил своего коня сдать назад, что жеребец с удовольствием и сделал.

– Это твой старинный приятель? – спросил Ренард в спину.

– Нет, мой старинный враг. Еще по жизни.

– Учти, если этот парень тебя прикончит, он и нас всех изничтожит. А раз всех – то ни один храм никого из нас не воскресит. Даже если нас через минуту положат в апсиду.

– Один на один,– повторил Дарган.

– Один на один! – подтвердил Зитаар и в ярости сорвал с головы шлем.

Глаза – два наполненных зеленым льдом овала, смотрели на противника. Смотрели без зрачков, без жизни. Само лицо уже мало походило на лицо человека – серая кожа сгоревшей бумагой облепила кости, губы раздвинулись и присохли к черным деснам, обнажая желтоватые зубы, что скалились в мертвой улыбке.

Зитаар взмахнул мечом, зеленая пена магии стекла с клинка и устремилась в сторону Даргана. Устремилась, но тут же растаяла, будто невидимые губы дунули и развеяли морок. Лишь маленькое зеленое облачко вернулось к Зитаару.

– Во имя Мортис! – заорал Зитаар.

– Лиин! – крикнул Дарган, обнажая меч.

Этим криком он Зитаара сбил. Тот растерялся, как теряется человек, в самый ответственный момент совершивший непоправимую оплошность. Разумеется, Зитаар должен был тоже выкрикнуть «Лиин», но почему-то перепутал и прокричал имя безмясой богини. Но в следующий миг Зитаар осознал, что ничего иного он и не мог выкрикнуть. И что Мортис для него отныне и вовеки важнее ста тысяч Лиин, ибо любовь к Лиин, как бы сильна ни была, уже принадлежит не Зитаару, а богине смерти. Все ее – каждый крик и каждый взмах меча. Она всевластна, как может быть всевластна только смерть.

И, осознав это, Зитаар возненавидел Даргана еще больше.

– Мортис! – проорал Зитаар в ярости.

Дарган послал коня вперед – с места в галоп. Он несся на рыцаря, зная, что сможет нанести всего один удар – второго шанса не будет. Лишь бы Бешеный не подвел, не испугался, не вильнул в сторону. И Бешеный не подвел.

Зитаар подставил под клинок Даргана свой меч. Странный звук – не звон стали, но раздирающий слух скрежет раздался при этом, как будто поворачивались петли заржавевшей двери. Двери склепа, который стерегут безногие стражи.

На какой-то миг клинки как будто прилипли друг к другу. А потом – еще миг, отделенный от прежнего скрежетом клинков и коротким вскриком Цесареи, Дарган сорвал с груди медальон и швырнул за металлический воротник панциря Зитаара. Сверкнуло огнем – ослепительно-белым так, что все исчезло, сожженное этим светом.

Дарган на миг ослеп. А когда снова начал видеть, то различил, как кренится в седле своего коня рыцарь смерти, и из доспехов, как из плохо сложенной печки, наружу валит чадный дым.

– Он же был тебе так нужен! Возьми! – Дарган захохотал и дернул повод.

Бешеный совершил фантастический прыжок, уходя от брызг белого огня, что вылетели из всех сочленений доспехов, сорвали и шлем, и золотую корону рыцаря смерти. Тонкий обруч подпрыгнул на камнях и оседлал обломок камня у дороги.

Зитаар завизжал. Он опрокинулся на спину и рухнул с коня, пламя то вырывалось из-под доспехов, то вновь начинал валить дым. Руки и ноги еще дергались, будто в безумной пляске, но встать Зитаар уже не мог. Бешеный пятился, мотая головой, и утробно похрюкивал. Смеялся.

– Ты что, сжег свою душу? – спросил следопыт, подъезжая.

Дарган соскользнул на землю – расставшись с медальоном, он опять практически лишился сил.

– Н-не знаю… – пробормотал он, глядя на доспехи, наполненные горячим пеплом.– Сейчас вытряхну этот панцирь и погляжу…

Но не успел. За спиной раздался топот.

Дарган обернулся. На него несся Гоар с поднятым мечом. Ни увернуться, ни парировать удар Дарган не успевал.

Зато успел Бешеный. Конь попросту лягнулся двумя ногами и ударил огненным копытом по руке с мечом. Гоар кувырнулся из седла и рухнул на землю с глухим стуком.

– Похоже, он сломал себе другую руку,– констатировал следопыт.

Дарган лишь криво дернул ртом и, опустившись на колени, запустил руку внутрь доспехов – в горячий пепел, который лишь совсем недавно был телом Зитаара. Черный прах облаком поднялся над горячим металлом.

– Вон он! – Дарган выдернул руку.

Он сжег кожу на пальцах, но вновь крепко сжимал медальон.

В этот миг заколебались кроны ближайших деревьев, листва сплелась в зеленый покров, и из него выступило лицо – так показалось поначалу Даргану, потом он понял, что из-под края капюшона таращится голый череп, и в глубине его глазниц плещется зеленый злобный огонь. Все застыли. И немудрено. Трудно пошевелиться, когда на тебя глядит богиня смерти собственной персоной.

– Медальон… Отдай мне «Свет душ-ши…» – прошипела Мортис.

– Нет! – воскликнул Дарган.

– Тогда твои друзья умрут… магия с-смерти… чума….

– А я дам им силу «Света души», и Цесарея всех излечит,– отвечал Дарган.– Алкмаарцы были бессильны перед тобой, но магия Всевышнего защитит людей.

– Я убью тебя… – Из мантии выпростались черные костлявые руки.

– Но не сможешь завладеть медальоном. Свою душу можно лишь подарить добровольно. Ее нельзя отнять.

– Я облачусь в серебро и сумею до него кос-снуться…

Мортис полностью выступила из водоворота листьев – в зеленой шелковой мантии, она двигалась грациозно, как прежде шагала по земле эльфов прекрасная богиня жизни Солониэль, и не верилось, что под струящимися складками прячется мертвое сожженное до костей тело.

– Ты получишь лишь оболочку, созданную Галлеаном, суть же останется тебе недоступной, богиня эльфов.

Услышав имя возлюбленного своего супруга, Мортис застонала.

– Подари мне медальон… отдай по доброй воле, и я воскрешу тебя и верну тебе Лиин живой и невредимой.

– Не верь ей! – закричала Цесарея.– Она ничего не сделает для тебя – только для себя, для себя, для себя…

Дарган поднял руку с медальоном:

– Галлеан! – воззвал он к мертвому богу эльфов.– Забери свой дар.– Он оказался слишком тяжел для простого человека!

Мортис вновь застонала – громче прежнего.

– Галлеан! – вновь воззвал алкмаарец.– Ты подарил моим предкам медальон. Забери его…

Мортис рванулась вперед:

– Галлеан…

Между нею и алкмаарцем вдруг соткался из воздуха призрак – бледный абрис фигуры высокого эльфа, плеснули по воздуху белокурые волосы, зазвенел серебряным колоколом голос, выкрикивая непонятные слова на эльфийском.

Мортис вновь застонала и протянула к призраку возлюбленного костлявые руки. Но не смогла до него коснуться. Абрис Галлеана метнулся в сторону и поплыл по воздуху. Мортис устремилась за ним.

Еще миг, и оба мертвых бога скрылись в зеленой листве.

– О, Всевышний… – прошептала Цесарея.– Глазам своим не верю! Дарган, ты в самом деле вызвал дух Галлеана?

– Нет, конечно! – алкмаарец покачал головой.– Это всего лишь призрак, созданный моим медальоном, моей душой. Как видишь, богов не так сложно обмануть. И не так трудно создать самим…

– Мы встретили богиню смерти и остались живы – пробормотал Эмери.

– Это не богиня смерти, это только её аватар,– ответил Дарган.

– Аватар? – переспросил следопыт.

– Сами боги не вмешиваются в наши дела непосредственно. Никогда,– сказала Цесарея.

– Оказывается, не только проклятые охотились за твоим талисманом,– заметил Ренард.– Нежити он тоже понадобился.

Дарган минуту смотрел в просвет между деревьями, туда, где скрылась в лесу Мортис в безуспешной попытке настичь Галлеана. Будто кто-то брызнул желтой краской в зеленый лес: все умирало там, где проскользнула бесплотная богиня.

– Мортис хочет возродить Галлеана. Но разве можно это сделать с помощью чужой души? – прошептал Дарган.

Ренард пожал плечами:

– Знаешь, повелителям всегда нужны наши души. Это самая высокая ставка в любой игре – Императора, королей и богов.

Тем временем Эмери с Тормом помогли подняться Гоару и залезть на его скакуна.

Но даже со сломанной рукой, корчась от боли, Гоар все равно пожелал ехать впереди.

Глава 26

Через два часа путники достигли ворот Ниинорда.

Увидев практически разрушенные стены и наскоро залепленные досками ворота города, Ренард застонал от досады. Чтобы удержать эти развалины, нужна огромная армия, а не крошечный отряд.

Когда миновали ворота, возле которых дежурили трое мальчишек в непомерно больших шлемах с косами в руках вместо боевых секир, следопыта стал разбирать нелепый смех. Он прикрывал рот грязным платком, чтобы люди не заметили его ненужной веселости, и многим казалось, что человек в истрепанном кожаном камзоле с огромным почти пустым колчаном за спиной трясется от рыданий, закрывая платком лицо.

Улицы были запружены народом. На ручных тележках подвозили камни, на кострах пережигали на известь мраморные статуи императоров и великих инквизиторов. Женщины и дети волочили какие-то тряпки и хворост, на освобожденном от руин торгового ряда клочке площади по сумасшедшим ценам торговали мукой и овощами. Одно лишь здание радостно желтело свежеотесанным камнем и сосновыми недавнего распила досками – одноэтажный пенал заново возведенной казармы. Огромные железные ворота были заперты и у входа дежурили уже не мальчишки, а вполне солидные стрелки в зеленых шапочках, украшенных облезлыми перьями. В казарме явно кто-то жил – потому что из трубы клубами валил дым.

Церковь, наполовину разрушенная, лишенная крыши, зияла черными провалами окон, в которых совсем недавно горели стекла великолепных витражей. Теперь это стекло хрустело под ногами вперемежку с битой черепицей и обломками кирпича. Не иначе как мраморная горгулья недавно била в церковь своими лапами, засыпая все вокруг каменными осколками. Зато уцелел приземистый домик священника при церкви – только вылетели из окон стекла, и теперь пропитанный известью и пылью ветер беспрепятственно гулял по двум маленьким комнаткам и кухне.

– Цесарея! – старый священник обнял монахиню, прижал девушку к себе.– Все-таки добралась, моя девочка…

– Отец Лимерий… вы бы знали, отче, как было страшно! – Она всхлипнула.

– Тише, девочка, все позади…

– Джастин погиб. Мы тело не бросили… привезли… Всевышний его воскресит?

– Не мне судить. Видишь, что тут творится? Но все равно, скорее несите в храм! – засуетился священник.

Эмери и Ренард сняли тело убитого с коня и внесли в разрушенную церковь.

Дарган остановился на пороге и заглянул внутрь. Но не вошел. Кто знает, может быть, Всевышний окажет милость, не стоит богу мешать, когда он решил совершить благое дело.

* * *

– Зачем! – возвысил голос Ренард.– Зачем нужно было тащить монахиню сюда, в эти развалины? Это же верная смерть.

Он придвинул к себе деревянный стул и сел без приглашения в маленькой комнатке, которая, судя по всему, служила священнику и гостиной, и столовой.

– Ну, мы пришли в Ниинорд, а дальше-то что? – Ренард с силой грохнул кулаком по столу.

Священник не ответил. Цесарея тоже. Она стояла недвижно посреди маленькой комнаты и чего-то ждала, по своему обыкновению разведя в стороны руки ладонями вверх. Однако она в этот миг не молилась. Просто стояла. С кухни женщина, одетая в черное, в безобразно огромном вдовьем чепце принесла большие ножницы и, опустившись перед монахиней на колени, принялась разрезать подол ее тяжелого платья. Под верхней плотной серо-коричневой тканью показалась грязно-серая ткань нижней юбки. Следопыт отвернулся, хотел даже встать и уйти – не ему, страннику и почти еретику, смотреть, как снимают платье с монахини.

– Подожди! – остановила его Цесарея.

Ренард обернулся.

Из подола распоротого платья женщина в черном вынимала листы пергамента.

– Что это? – спросил Ренард.

Каждый из листов был скреплен печатью красного сургуча, и оттиснутый на сургуче герб светился желтоватым светом имперской магии.

– Договор. Двенадцать посланий, которые император Демосфен отправляет Главам двенадцати Горных Кланов, предлагая заключить договор с Империей,– сказала монахиня.– Ибо людям в одиночку в этой войне не выстоять. Гномы помогут нам в битве с проклятыми. Мы обещаем биться вместе с ними и одолеть Мортис. Ты отвезешь эти послания гномам.

– Свежая мысль… – скривил губы Ренард.– Одна незадача. Хотел бы я знать, как добраться в земли Горных Кланов отсюда, из Ниинорда. Даже если я уцелею – что весьма проблематично, к тому времени, как я доберусь до адресатов, от гномьих городов не останется даже руин.

– Не торопись насмешничать,– одернул его священник.– И радуйся, что тебя до сих пор не сожгли на костре. Мне известно, что ты сидел в подвалах инквизиции.

– Да вы не представляете, в какой восторг я прихожу от одной мысли о костре! – огрызнулся Ренард.

Он не любил напыщенных рыцарей, еще меньше нравились ему вороватые имперские чиновники, но инквизиторов он всегда ненавидел.

Священник взял пергаменты, свернул их в трубку, перевязал обрывком простой бечевы и протянул Ренарду:

– Положи их в свой колчан.

– И что?

Ренард пожал плечами и сунул в колчан свиток.

– А теперь иди за мной.

* * *

Священник привел Ренарда к казарме. По условному знаку стрелки отворили железные ворота. Первое, что увидел Ренард, когда стальные створки распахнулись,– это сваленные в кучу сокровища – золотые и серебряные кубки, ожерелья, браслеты и кольца. А потом следопыт услышал знакомый клекот.

– Дернар! – воскликнул он, бесстрашно бросаясь внутрь – туда, где слабо попыхивало в пасти дракона желтое пламя, а в огромных желтых глазах с вертикальными зрачками отразился блеск золота.

– Вот на нем и полетишь,– сказал отец Лимерий, усмехаясь в бороду.– Думаю, эта летучая тварь опередит армию Мортис. Драконы нежити ей не страшны – мертвые драконы только ползают, а не летают.

Ренард обнял огромную, покрытую роговыми пластинами башку дракона.

– Я знал, что мы вновь свидимся,– прошептал следопыт.

Дракон тихонько пыхнул дымом в ответ.

Ренард закашлялся.

– Вот видишь, все получилось,– улыбнулся священник.

– Но едва не сорвалось… Идразель, проклятый, чуть не убил нас всех…

– Идразель… – священник нахмурился.– Он догадался о послании?

– О пергаментах в юбке монахини? Не думаю. Во всяком случае, под юбку он к ней не лез. Просто мы оказались у него на пути.

– Идразель ничего не делает просто так…

– Ты знаешь его?

– Когда-то его звали иначе – Ил'Лаан …

– И он был эльфом, как утверждал? – изумился Ренард. Он-то думал, что россказни Идразеля – вранье с первого до последнего слова. Оказывается, даже проклятые не всегда врут.

– Наполовину,– сказал отец Лимерий.– И эта половинчатость мучила его больше всего.

Глава 27

Много лет назад мать Ил'Лаан влюбилась в эльфа – обычное дело среди людей. И эльфы, случается, берут девушек из имперских земель в жены – если те достаточно красивы по эльфийским меркам. Правда, брак этот непрочен: люди стареют, а эльфы веками остаются молодыми.

Во внешности девушки, в овале лица, в разрезе глаз было нечто эльфийское. Так что эльф – хотелось бы написать юный, но нет, ему было уже две сотни лет, увидев красавицу из приграничного замка, тоже влюбился в нее и увез за горную гряду Фальген Хейм в вечно растущий древний лес.

Они были счастливы в том лесу – но лишь до тех пор, пока были вместе – эльфы не признавали за равную девчонку из имперских владений, пусть в ее жилах и текла благородная кровь. Прошло десять лет – для эльфа как один год, и женщина (уже не столь юная как прежде) родила ему сына, которого нарекли Ил'Лаан. Полукровка, так же, как и его мать, не был принят эльфийским миром, а на его отца уже стали коситься другие эльфы. А жена все старела, уже возле глаз появились морщины, утратила прежнюю стройность фигура, и с каждым годом все больше седины серебрилось в ее волосах. Наступил день, когда по-прежнему юный эльф отвернулся от поблекшей возлюбленной и нашел новую любовь в объятиях своей соплеменницы. Отвергнутая женщина взяла десятилетнего мальчика за руку и пешком ушла из Центрального леса. Долог был их путь и опасен, они едва не погибли на перевалах Фальген Хейма, но спаслись и, наконец, явились домой в грязных лохмотьях, покрытые пылью. Родовым замком владел уже дядя Ил'Лаана, и новый сеньор даже не открыл ворота перед младшей сестрой и ее сыном, лишь крикнул с башни: «Не нужны нам бастарды и шлюхи – ступайте, откуда пришли,– в лес к эльфам, в болота к оркам, что вам больше по нраву, опозоренная сестра мне не нужна».

Напрасно молила женщина принять в замок хотя бы мальчика – ворота так и не открылись. Ночь провели они в сожженной лачуге недалеко от замка, а наутро вновь отправились в путь. Выбиваясь из сил, мать и сын дотащились пешком до Альмарейна.

Ил'Лаан попробовал поступить в оруженосцы к какому-нибудь рыцарю, но его отвергли как худородного, писец при монастыре отказался внести его в списки сквайров, и даже, несомненно, знатное происхождение матери не смогло тут ничем помочь полукровке. А что он полукровка – было видно с первого взгляда: слишком узкое лицо, острые уши, шелковистые волосы – все в нем было изящной эльфийской породы, ничто не намекало на его связь с человеческим родом. Жить было не на что, мать стала работать прачкой, Ил'Лаан устроился в таверну помогать на кухне. В первый же день хозяйский сынок обварил ему жирным супом руку, кисть покрылась волдырями, распухла и поваренка-полукровку выгнали. Он пристроился на конюшне, чистил и скреб скакунов благородных рыцарей, его рука загноилась от грязи, в ней завелись черви. Полуэльфа вновь выгнали – чтобы зараза не перекинулась на породистых лошадей.

Он стал просить милостыню, выставляя напоказ изувеченную руку, жалостливые горожанки кидали ему медяки. Его не пускали в таверну – он ночевал на улице. Он дрался с безногим крестьянином за право выпрашивать мелочь на углу базарной площади, его били стражники и уличные девки. Он бы давно умер, если бы был человеком, но древняя кровь в его жилах постепенно одолевала болезнь, и рана на руке заживала, зато росла ненависть в сердце. Он, с младенчества почитавший себя чуть ли не принцем, стал отверженным в землях людей. Как он их возненавидел! До самого дна души. Возненавидел мать за то, что она притащила его в Альмарейн. Дядю, который не пустил их на порог родного дома, хозяина таверны и его сынка; монаха, не внесшего имя Ил'Лаана в списки. Все они могли помочь – могли, но не захотели, и с каждой прожитой в унижениях и боли минутой ненависть разрасталась и затмевала весь мир. Даже небо становилось черным в ясный день, когда Ил'Лаан вспоминал о своих гонителях, а вспоминал он их постоянно.

Однажды на базаре он услышал разговор – какой-то парень, скрывая лицо, на котором без труда можно было различить фиолетовый кружок клейма, которым метят за кражу, рассказывал старому сопернику Ил'Лаана, крестьянину без ноги, о проклятых. О том, что лишь надо воззвать к Бетрезену, и ты станешь великим последователем культа, а не жалким отверженным оборванцем. И уже неважно – был ли ты знатен в Империи, и насколько благородная кровь течет в твоих жилах. Это не интересует Падшего. Если ненависть твоя сильна и пылает не хуже лавы,– ты возвысишься до высот, которые не снились тебе в Империи. Главное – никого не любить, и сердце твое обратится в камень. Только каменное сердце может познать счастье, ибо ему никогда не бывает больно.

– Так скажи мне, как воззвать… – пробормотал одноногий.

– Ты точно этого хочешь? Не раскаешься? Не пойдешь на попятный? А то смотри, парень, Бетрезена не предают, заруби на своем грязном носу.

– Клянусь Всевышним…

– Нет, Всевышним клясться не надо. Клянись огнем Преисподней.

– Клянусь огнем…

Клейменый помолчал, прикидывая, многого ли стоит этот безногий попрошайка, потом решил, что для Бетрезена любая душа – лакомая добыча, и, наклонившись к уху нищего, зашептал. Впрочем, шептал он достаточно громко, так что притаившийся за бочками Ил'Лаан слышал каждое слово.

– Дарую тебе, Бетрезен, свое сердце… – начиналось обращение к Падшему ангелу.

Неведомо, запомнил ли те слова одноногий, но в память полуэльфа они впечатались не хуже клейма.

В тот же день полукровка бежал из города, и на ближайшем камне на окраине леса сжег восьмиконечный крест Всевышнего и призвал Бетрезена…

В первый миг ему показалось, что никто не отозвался. А сердце по-прежнему горело огнем ненависти. Юноша всхлипнул бесслезно и направился назад к Альмарейну. Он шел, не замечая, что губы беззвучно шепчут одно-единственное слов – «Бетрезен».

Он вздрогнул от неожиданности, когда его нагнала повозка, запряженная двумя мулами. Ею правил человек в белом балахоне, а на голове у него вместо шляпы или шлема красовался козлиный череп.

– Топай сюда, листогрыз! – позвал возница нового служителя Бетрезена.

Так Ил'Лаан превратился в Идразеля.

А еще через несколько лет он смотрел, как рушатся в огненную пропасть стены Альмарейна…

Глава 28

– Я бы не доверил этому парню послания Демосфена,– заявил Гоар, сидя в домике священника за столом и недобрым взглядом в который раз ощупывая Ренарда.– Он нежить пригрел, и вообще…

Весь маленький отряд собрался днем за столом в домике священника.

Наутро следопыт отправлялся верхом на драконе – в земли Горных Кланов.

Дарган тоже уезжал – своей дорогой, о которой не очень-то распространялся. Гоар, Цесарея, Торм, Эмери оставались в Ниинорде. Никто не знал – кто из них всех уцелеет.

Возможно, проклятые так и не появятся у ворот города, тогда беженцам удастся восстановить стены и запастись зерном до зимы… Кто знает, быть может, они смогут остаться в живых… Возможно, в своих странствиях Дарган найдет не только источник магии, что даст ему новую жизнь, но и встретит Лиин… Кто знает. Может статься, Ренард довезет послания Демосфена до глав Горных Кланов. И, пусть не все Кланы уцелеют, но те, что сохранят своих воинов, заключат союз с Империей и спасут род людской, запечатав выход из Преисподней.

Кто знает…

Возможно, кому-то из тех, кто сейчас сидел за столом, еще доведется повстречать Идразеля и сразиться с демонологом…

Кто знает.

– Отправляйся на острова,– посоветовал отец Лимерий Даргану.– Если твоя невеста жива, она непременно покинула материк, ибо Мортис никому никогда не прощает не то что предательства, но даже бегства. Только там ты можешь укрыться от ее гнева.

– Бежать от смерти, о да, это великая дерзость… – Дарган помолчал.– Но зачем бежать? Я бы мог воевать с проклятыми. У вас здесь каждый воин на счету.

– Нет! – энергично затряс головой священник.– Воины Империи не примут нежить в свои ряды. Пока твои друзья с тобой, тебе нечего опасаться. Но если их не будет рядом, тебя и твоего коня тут же прикончат горожане. Уходи…

– Уходи,– кивнула Цесарея.– Может быть, твоя плоть и мертва, но ты сохранил свою душу. Береги ее,– и талисман когда-нибудь даст новую жизнь твоему телу.

– Или даст новое тело,– кивнул священник.

– Твои самые горячие желания сбудутся,– прошептала Цесарея.

Желания! Будто огнем опалило Даргана. Ну конечно! Колодец желаний. Отец говорил: чтобы исполнять желания, нужен лишь сильный артефакт, которого у них тогда не было… Да, прежде не было! Но теперь-то он есть! Медальон, который накапливает магию.

Помнится, отец учил его: надо собрать столько магии, чтобы ее хватило на исполнение желания. Дарган хочет получить новую жизнь. Значит – магии должно быть очень много. Столько, сколько посылает Всевышний избранным рыцарям, воскрешая…

Дарган вспомнил о Джастине, тело которого по-прежнему лежало в церкви. Никто не осмеливался вынести убитого из апсиды и похоронить.

Но Даргану бесполезно взывать к Всеотцу – алкмаарец сам должен отыскать источник магии, источник, похожий на тот древний алтарь в развалинах, алтарь, посвященный Бетрезену, когда самый прекрасный ангел Всевышнего еще не сделался Падшим.

Если добраться до подобного алтаря… Ведь не один же такой был построен – должны быть подобные во всех землях людских, даже в землях Алкмаара.

И, кажется, Дарган знает, где искать этот алтарь своей родины!

Какой же он глупец – пытался найти спасение в чужих землях, а на самом деле надо было всего лишь вернуться домой. Все детали, потребные для спасения, были у него в руках – надо было лишь сложить их вместе. Но… если бы он отправился в путь, то и не узнал бы никогда про силу своего медальона, и, главное, про магические алтари Бетрезена.

И тут на чудом уцелевшей колокольне ударил колокол.

– В чем дело? – пробормотал Лимерий.

Все вскочили.

– Проклятые! – закричал кто-то снаружи.

Глава 29

Они все же появились – не то чтобы легион, но солидный отряд с демоном во главе. Когорты три, не меньше, надвигались на Ниинорд.

– Жратва! – рычал красномордый, и крылья его хлопали как парус большого корабля на ветру.

– А вот кукиш тебе! – хмыкнул Ренард.– Бешеный ни за что не отдаст тебе человечину, сам все сожрет. Правда, Дарган?

Они стояли на смотровой площадке единственной уцелевшей угловой башни Ниинорда – следопыт и Дарган, и каждый вполне отчетливо сознавал, что если бы они оба не медлили, не захотели еще один день провести с друзьями, то теперь были бы в пути и наверняка бы спаслись. Такая совсем необязательная медлительность могла теперь стоить им жизни. Но если так рассуждать, то и все оставшиеся тоже умрут… Эмери, Цесарея, рассудительный Лимерий, храбрый Торм, сын Торма.

Парнишка был уже тут как тут: затаскивал на башню тяжелые стрелы для единственного уцелевшего в городе стреломета, который стоял на площадке башни.

Красное как глаз демона солнце зависло в густом мареве, клонясь к западу.

– Стены невозможно оборонять, слишком мало людей, проклятые непременно где-нибудь прорвутся, и тогда всем хана,– сказал Ренард.– Придется выйти за ворота и дать бой в открытом поле. Нигель был бы в восторге от подобной перспективы. Ну ничего, Гоар тоже будет доволен. Монахиня уже залечила его вторую руку.

– Знаешь, я заметил… уже давно,– улыбнулся Дарган.– Работа всегда достается не тому, кто о ней мечтал.

– Не только работа,– уточнил следопыт.

– Дарган, ты здесь? – окликнули алкмаарца снизу.

Он оглянулся.

Лимерий стоял на лестнице, что вела наверх, и энергично размахивая руками, рискуя свалиться.

– В чем дело, отче? – отозвался алкмаарец.

– Ты будешь драться? – спросил священник.

– Ну…

– В открытом поле?

– Видимо. Ренард предлагает выйти за стены. Я так и быть пойду с ним, хотя, как ты говоришь, меня в этом городе ненавидят.

– Тогда сначала иди за мной…

И больше ничего не говоря, старик поспешил вниз.

– Иди,– кивнул Ренард.

Старик привел Даргана в разрушенную церковь. Наверху не было свода – хотя часть стен уцелела. На мраморном полу громоздились обломки крыши, поблескивали там и здесь цветные стекла витражей. Однако алтарь, судя по всему, уцелел, он даже был прикрыт какой-то тканью.

Дарган остановился на пороге и старался не смотреть туда, где в уцелевшем нефе на прямоугольном камне лежало тело Джастина.

– Храм Всевышнего,– Дарган сделал шаг внутрь, но тут же отступил.– В Алкмааре не поклоняются Всеотцу.

– Идем! – нахмурился Лимерий и сделал энергичный жест, отметая все возражения.

К алтарю уже расчистили узкую дорожку. Дарган даже разглядел в одном месте на полу сохранившийся узор из белых и коричневых плиток. Ему вдруг сделалось не по себе. Бог любит лишь тех, кто ему поклоняется, строптивцев он либо игнорирует, либо уничтожает. Не надо было входить… Но что сделано, то сделано. Дарган решительно махнул рукой и поспешил за священником.

Лимерий тем временем сдернул покров с алтаря. И тогда Дарган увидел точно такой же красноватый, идеально обработанный продолговатый камень, какой установлен был в древнем разрушенном святилище.

– Когда-то над ним был другой алтарь, посвященный Всевышнему. Но горгульи проклятых разрушили мраморные плиты. И тогда обнажился этот древний камень. Он полон магии… Но нам, поклонникам Всевышнего, эта магия не доступна. А ты можешь ее принять – всю, до конца. Сколько сумеешь.

Дарган приблизился, поднялся по ступеням (они-то как раз уцелели) и лег грудью на алтарь. В тот же миг ему показалось, что камень исчез, и Дарган летит в пропасть. В лицо ему ударило пламя. Он вдруг увидел разинутую пасть демона, и струи огня, что били прямо в лицо Даргану. Били, но не причиняли вреда. Он скакал на Бешеном, рассекая одну шеренгу одержимых за другой, и демон пятился, и плевался огнем, сжигая своих же солдат…

А потом взмахнул кожистыми крыльями и стал подниматься в воздух, и Бешеный стал подниматься за ним… С высоты Дарган видел, как поливают стрелами имперские лучники расстроенные ряды проклятых, как рубятся на правом фланге Эмери и Джастин. Джастин? Ну да, Джастин. А на левом – орудует огромным мечом Гоар. Как посылает одну стрелу за другой Ренард, а рядом с ним натягивает лук Торм, сын Торма. А за ними, раскинув руки, стоит Цесарея и с раскрытых ее ладоней истекает магический огонь, раз за разом врачуя нанесенные раны и не давая ни одному защитнику города упасть. Но тогда получается, что и демонов она тоже врачует? Нет, кажется, демонам ничего не достается – девчонка наконец научилась отличать своих от чужих… хотя бы на время.

А демон взмахнул своим огромным огненным мечом, но клинок Даргана встретил удар, и пламя ударило в морду демону.

Потом перед глазами осталось лишь это пляшущее оранжево-алое огненное марево, и видение исчезло…

Дарган поднялся. Его шатало.

Увиденное медленно таяло, возвращалась реальность – руины, небо вместо свода, и ветер, гонящий известку и пыль над развалинами.

Картина будущего боя ждала воплощения.

Он вышел из храма.

– Подожди! – окликнул его показавшийся незнакомым голос.

Дарган обернулся.

Из дверей выходил Джастин. Лицо его было бледным, губы дрожали. На щеке шелушилась и облетала бледными чешуйками кожа.

– Как ты? – зачем-то спросил Дарган.

– Все тело затекло. Меня всего иголками колет. И спина чешется… – пробормотал юноша.

– Я знаю, страшно умирать,– кивнул алкмаарец.

– Воскресать еще страшнее.

Глава 30

Наутро после битвы с проклятыми два странных всадника покинули Ниинорд. Один летел на север в земли Горных Кланов верхом на драконе.

Второй ехал на коне смерти по дороге на юго-восток в сторону моря – чтобы там в порту сесть на корабль и навсегда покинуть материк.

Невендаар ждали ужасы долгой войны – и никто не ведал, по какой дороге опаснее всего отправляться в путь. Но у каждого своя дорога. И по чужой дороге свой путь пройти не удастся.

* * *

Рощи вокруг столицы засохли, исчезла вода в источниках. Альзон, не синий, как прежде, а грязно-серый, катил мертвые воды в Горговое море. У причала качались две лодчонки, оставленные здесь то ли рыбаками, то ли крестьянами. Оставили не так давно. Неубранный, болтался на лодке грязно-серый парус, а не черный парус нежити. Значит, в городе могли быть живые.

На перилах моста через Альзон сидели какие-то птицы – не чайки и даже не стервятники, Даргану показалось, что это какие-то немертвые твари, созданные магией Мортис попутно вместе с ее армией, но почему-то решившие не отправляться вместе с армией на север.

Город был пуст – ветер заметал песком улицы прежде прекрасной Альзонии. Двери роскошных особняков были выломаны или, полуоторванные, висели на петлях, поскрипывая на ветру. Все жители, все до единого, ушли вслед за Мортис на север. Только в двух или трех местах висели на перекладинах ворот учтивости полуразложившиеся трупы. Кто их повесил здесь и зачем – было не ясно. Но висели они очень и очень давно. Возможно, это тела мародеров, которых вздергивали на воротах в те дни, когда вся Альзония была охвачена чумой. У стражей порядка и магов еще поначалу хватало сил, чтобы карать воров и, вешая, распылять их души.

Теперь у столицы не было охраны, но Даргану то и дело слышались шаги – причем не призрачные, а достаточно тяжелые. И еще один очень явный звук – как будто по камням волочили что-то тяжелое.

На перекрестке он увидел псов-нежить – убитые и поднятые магией Мортис, они, как могли, защищали опустевшие владения хозяев, но их было слишком мало и с каждым днем становилось все меньше. В Даргане они признали своего и отступили, давая дорогу.

Первым делом Дарган отправился в арсенал, выбрал себе дополнительно пару кинжалов. Подумал и прихватил лук со стрелами. Стрелял он, правда, неважно, не сравнить с Ренардом, но все равно на всякий случай приторочил и лук в чехле, и колчан к седлу своего коня.

Потом, взяв Бешеного под уздцы, отправился в опустевший дворец короля-жреца.

Но он ошибся – слово «опустевший» не подходило ныне к великолепному дворцу.

* * *

Огромные входные двери были сорваны с петель и валялись, разбитые в щепы, на ступеньках. Здесь же во дворе дымил, угасая, костер. Дарган покрепче ухватил Бешеного за повод левой рукой, правой обнажил меч, и завел коня внутрь – в просторный зал приемов.

Здесь посреди зала была сложена куча добра: дворцовые украшения, мебель, золотые статуэтки, серебряная посуда, ткани, правда, уже попорченные тлением. Тем ярче среди тлена блестело золото.

Всю эту кучу с радостным воем и гиканьем собирала ватага мародеров – человек шесть мужчин и одна полуголая женщина с собранными в узел на затылке грязными волосами.

Судя по ее пышным телесам, уж она-то точно была живой. Как и остальные грабители с красными потными физиономиями.

Бешеный двигался совершенно бесшумно – не касаясь копытами мраморных плиток пола, занесенных, впрочем, песком. Лишь кое-где под желто-серым песчаным налетом сверкал полированный мрамор. Дарган так же шагал неслышно. Так что они приблизились почти вплотную к грабителям, когда те заметили странных гостей.

Бешеный громко всхрапнул.

Женщина завизжала, бросилась прочь, споткнулась о стул из черного дерева и грохнулась на кучу добра.

Мужчины тут же схватились за клинки.

– Эти лодки в гавани ваши? – спросил Дарган, будто и не заметил обнаженных мечей и кинжалов.

– Ну, наши,– сказал один из грабителей, здоровяк, с шапкой черных грязных волос и такой же черной бородой – из густой поросли наружу торчал лишь солидный нос, обгоревший на жарком алкмаарском солнце, и теперь обильно шелушившийся.

– Уходите. Можете уплыть,– милостиво взмахнул рукой с мечом Дарган.– Можете взять на дорогу монеты… Но это,– он указал клинком на груду дворцового убранства,– оставьте здесь.

Черноволосый расхохотался – будто ворон прокаркал.

– Нара,– повернулся он к женщине, которая все еще сидела на куче барахла.– Что сказал этот тип? Оставить здесь? Мы собирали, а он…

– Если хотите жить,– добавил Дарган.

– Да это мертвец,– крикнул другой – с непомерно длинным туловищем, короткими ручками и ножками и маленькой головой.– Трупак! Нежить!

– Бей! – завопила тетка и ухватила золоченый жезл церемониймейстера как булаву.

В бой она ринулась первой – но тут же отлетела назад – Бешеный попросту боднул ее бивнем в грудь.

Женщина охнула, вытаращила глаза, изо рта ее потекла кровь.

– Нара! – завопил черноволосый, и, зарычав, будто зверь, устремился на Даргана.

Но удар его пришелся в пустоту, алкмаарец ускользнул, пропуская атакующего, а затем полоснул клинком по незащищенному нагрудником боку. Чернявый остановился, попытался развернуться, и тут ему в спину ударил Бешеный.

Дальше началось избиение. Грабители кинулись врассыпную, Дарган преследовал их и убивал – на ступенях дворца, в приемной зале, в коридоре, где прежде толпились придворные, а теперь валялись обломки мебели и содранные со стен покрытые лаком панели, в просторном тронном зале, где уже не было трона, но осталось возвышение – семь покрытых нефритом ступенек. Семь ступеней, ведущих к власти.

Когда все умерли, Дарган забрал боевой топор одного из грабителей и вернулся в тронный зал. Несколькими ударами он сокрушил нефрит, потом разломал камни, что служили основанием трона. И тогда обнажился алтарь – древнее святилище Бетрезена начала времен, времен, когда создатель Невендаара был прекрасным ангелом Всевышнего, а не проклятым в Преисподней. Алтарь светился тускло-красной магией – небесный свет его давным-давно уже смешался с тяжелой магией земли.

Дарган распростер руки и рухнул на алтарь. Губы его прошептали отцовское заклинание, энергия, жгучая как огонь, и тяжелая, как камень, хлынула в медальон. Неведомо, сколько лежал на алтаре Дарган, наверное – долго. Потому что, когда очнулся, уже стемнело. Талисман вновь наполнился магией до предела. Вставая, Дарган рухнул на колени от непомерной тяжести. И так, на коленях, выбрался из бывшего тронного зала.

* * *

Пустыня полна была одичавшими миражами. Они бродили табунками, кучкуясь подле брошенного жилья. Их приходилось отгонять заклинаниями, когда они вставали на пути.

Бешеный пытался их ловить, но всякий раз неудачно – Дарган никак не мог убедить коня, что миражи вряд ли насытят его утробу.

После того как Дарган покинул столицу, парочка назойливых миражей долго тащилась за ним следом и потому, оглядываясь, он все время видел дворцы Альзонии, как будто они перемещались вслед за путником.

Пусть к родному поселку был не слишком долгим. Наевшийся до отвала Бешеный по воздуху домчал своего господина до оазиса близ Фундхеры.

С тяжелым сердцем проезжал Дарган по опустевшим улицам родной Тагении, грабители еще не добрались сюда, но скоро многие сообразят, что умершие алкмаарцы ничего не взяли с собой в поход. Ничего, кроме оружия. Так что грабители явятся и сюда – рано или поздно. И надо полагать, что рано.

Дарган проехал мимо ворот учтивости своего сада. Голые ветви вишни торчали из-за каменной ограды. Но на одном – вот чудо – дрожал жалкий зеленый листок. Быть может, пройдет год, прольются над Алкмааром дожди, и жизнь вернется? Или вернется нежить и поселится в старых домах, где прежде обитали живые?

Дарган не стал заходить в свой дом и сад, направил Бешеного прямиком к колодцу.

Пленный мираж по-прежнему скрывал артефакт Даргана от посторонних глаз. Завидев хозяина и услышав подчиняющее заклинание, мираж послушно ретировался в пещерку.

Дарган раскидал доски, укрывавшие жерло колодца. Черный провал уходил в глубину. На миг показалось Даргану, что там, внизу что-то есть. Не вода, нет, но некая пленная тварь. Кто знает, кому пошлет сейчас Дарган свое желание?

На миг его охватила робость. Стоит ли…

Дарган тряхнул головой. Нет, нет, отец не мог ошибаться.

Юноша спешно нацарапал на двух свинцовых пластинах желания. Два желания. Одно – снова получить жизнь. Второе – чтобы Лиин вернулась к нему живой.

Медальон бился на груди плененной птицей. Магии в нем было – как в ангельской руке, в те дни, когда она создавала сей мир. А если Бетрезен создал целую расу и населил огромные земли не только людьми, но и зверьем и птицами, то почему бы его силе не дать жизнь одному-единственному человеку, который сохранил свою душу? Ведь воскрешают погибших воинов в храмах Империи. Да и Вотан – так говорят – тоже воскрешает своих, если захочет.

А Дарган сберег не только свое тело, но и душу.

Сейчас он произнесет заклинание и швырнет пластины в колодец…

А потом поедет назад в свой дом и ляжет на ложе под вишневым деревом. Дождется Лиин. И когда она приедет к нему, они отправятся на острова – подальше от власти всемогущей Мортис.

Главное – чтобы хватило магии в медальоне.

Он швырнул пластинки в колодец, и они полетели. Куда – неведомо. Быть может – в тот таинственный счастливый Невендаар, о котором говорил ему Ренард. Мир, который понравился Всевышнему и наполнил его сердце радостью. Мир, в котором его создатель не заключен в Преисподней.

Даргану казалось, что и он летит куда-то следом – то ли в черное жерло колодца, то ли в будущее, которое раскрывало перед ним свои ладони.

Внезапно он услышал плеск – как будто колодец был полон воды. Или это плескалось время, которое течет, как вода?

1

То есть из стали, пригодной разве что для изготовления кочерги.

Content

Алексей Чернов
Темный рыцарь Алкмаара

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

1