Шолом-Алейхем

Мой первый роман

Глава первая

Сила протекции и первая должность

Тот, кому приходилось сидеть голодным, укутавшись в рваный полушубок, и до поздней ночи зубрить при свете оплывшего огарка: именительный – белый свежий хлеб, родительный – белого свежего хлеба, дательный – белому свежему хлебу, – мечтая в это время о куске черного хлеба, которого и в помине нет; тот, кому довелось спать на жесткой скамье, подпирая голову кулаками, а лампа коптит, а ребенок плачет, а старуха ворчит; тот, кому случалось шлепать по грязи в драных сапогах – у одного каблук отвалился, у другого подметка болтается, хлюпает, и не знаешь, как от нее избавиться; тот, кто пытался заложить свои часы, а ломбард не хотел их принять, потому что они не из чистого серебра и механизм ломаного гроша не стоит; тот, кто был вынужден просить взаймы у приятеля, который, опустив руку в карман и достав оттуда кошелек, клянется, что у него нет ни гроша, – тот, кому все это довелось испытать, кто все это сам пережил, вероятно, поймет, как я себя почувствовал, когда получил должность, первую должность с двенадцатирублевым месячным окладом, на всем готовом.

Я не хочу утруждать вас рассказом о том, как я получил эту должность, и, думается мне, вы вовсе не обязаны знать, что у меня есть дядя, что у дяди есть тетя, что у тети есть знакомый, что у знакомого есть родственник, что у родственника – свояк, очень богатый, но простоватый человек, сельский житель. У свояка – единственный сын, для которого он ищет учителя по еврейскому, русскому и немецкому языкам и бухгалтерии, солидного, из приличной семьи, – с тем, чтобы учение обходилось недорого, по средствам. Я напряг все свои силы. Побежал к дяде и попросил его, чтобы он попросил тетю, чтобы она попросила знакомого, чтобы тот попросил родственника, чтобы родственник уговорил свояка – богатого человека – нанять именно меня, а не кого-либо другого, потому что в Мазеповке, кроме меня, есть и другие молодые люди, знающие еврейский, русский и немецкий языки и бухгалтерию, готовые поехать куда угодно ради куска хлеба. Не так-то скоро мой хозяин изъявил согласие нанять меня. Он долго раздумывал и решал: во-первых, нанимать ли ему учителя вообще, а во-вторых, если нанять, то меня или другого. Наконец, бог смилостивился – и он решил нанять учителя, и выбор его пал на меня, потому что знаниям, видите ли, он не придает большого значения. Знающих людей, – сказал мой хозяин, – что собак нерезаных. Главное для него, чтобы учитель был из приличной семьи, а так как я из приличной семьи, то он меня и нанял. Так сказал мне мой новый хозяин, но боюсь, что он, простите, соврал. Мои конкуренты были из не менее «приличных семей», чем я. В чем же дело? Только в протекции.

Да, велика и всемогуща сила протекции. И блажен тот, у кого есть дядя, а у дяди тетя, у которой есть знакомый, а у знакомого есть родственник, а у родственника – свояк, богатый человек, сельский житель, и у него единственный сын, для которого ищут учителя по еврейскому, русскому и немецкому языкам и бухгалтерии, солидного, из приличной семьи, – с тем, чтобы ученье обходилось недорого – по средствам.

Глава вторая

Выдумки моего хозяина убаюкивают меня, и я засыпаю

Кто же мой хозяин? Чем занимался? Как он выглядел? Был ли он высокого, или низкого роста, толстый или худой, блондин или брюнет? Я думаю, вам нет надобности это знать. Как его звали? И это, кажется мне, не столь важно. Возможно, что он еще жив, и мне не совсем удобно называть его по имени. Позвольте мне лучше передать разговор, который мы вели с ним в первый раз, когда он усадил меня в свою карету – красивый экипаж, запряженный парой великолепных лошадей, – и угостил меня сигарой. Это была первая сигара за всю мою жизнь, и она-то погубила меня навеки.

– Стало быть, молодой человек, вы впервые выезжаете из города в деревню? – сказал он, посматривая на серый пепел своей черной сигары, – и думаете, вероятно, что деревня – это черт знает что такое и мы, деревенские люди, вкуса к хорошей жизни лишены. Однако вы будете, молодой человек, иметь удовольствие увидеть настоящую усадьбу сельского жителя-еврея, – дом со двором и садом, не дом, а дворец! Комнат и комнатушек всяких, скажу вам, молодой человек, не преувеличивая, – около двадцати. Что я говорю – двадцать, – более тридцати! Зачем мне столько комнат – сам не знаю. Разве лишь для гостей. Ко мне часто наезжают гости. Да что я говорю – часто? Каждую неделю, каждый день. Нет дня, когда бы не приезжал гость, а то и двое и трое. Да еще какие гости! Помещик, пристав, исправник, мировой судья… Со всеми я живу душа в душу. Сколько раз, бывало, подкатывает к моему крыльцу карета, запряженная четверкой. Спрашиваю – кто приехал? И мне отвечают: его превосходительство. Это значит – сам губернатор… Ну, ясно, нельзя же поступать по-свински, надо принять его как следует, предоставить ему самые большие комнаты, а также сад возле дома. А сад у меня – загляденье! Лес, а не сад. Посмотрели бы, какие у меня яблоки, груши, сливы! А виноград какой! У меня, слава богу, все свое. Наливка из собственной вишни, вино из собственного винограда, изюм собственный и даже рыба собственная из собственной реки. А рыба какая? Караси, карпы, лини, лещи – лещи вот такие! – Хозяин показывает мне величину рыбы, раздвинув широко руки, а я подаюсь немного в сторону, чтобы уступить место его лещам…

Он плетет и плетет свои выдумки-небылицы, а я все слушаю да слушаю, жадно ловя каждое его слово. Карета качается, как люлька, лошади, помахивая хвостами, бегут, бегут без удержу, и я не могу сказать вам точно: от покачивания ли в мягкой карете, от помахивания ли конских хвостов, от вранья ли хозяйского, но я начинаю дремать… Тихая летняя ночь… Легкий ветерок веет мне в лицо, я засыпаю и слышу во сне похрапывание моего хозяина.

Когда мы приехали на место, солнце уже стояло высоко в небе. Ясное оно было, ясное и чистое, светлое и радостное. Оно улыбалось мне и дружески приветствовало на новом месте.

Глава третья

Какие бывают лгуны. Леденящий взгляд и теплая рекомендация

На свете бывают разные лгуны. Есть лгуны, которых лгать никто не принуждает и никто за язык не тянет, но, как известно, язык без костей, вот он и мелет. Есть три категории завзятых лгунов: лгуны вчерашнего дня, лгуны сегодняшнего дня и лгуны завтрашнего дня. Лгун вчерашнего дня сказывает вам сказки и всяческие небылицы и клянется, что собственными глазами все видел – поди докажи, что он врет. Лгун сегодняшнего дня – это собственно не лгун, а хвастун. Он станет вас уверять, что все У него есть, он все знает и все умеет, а вы попробуйте-ка проверить его. Лгун завтрашнего дня – это просто благодушествующий чудак, – чего только не наобещает – золотые горы. Он, мол, пойдет, он поговорит, все для вас сделает, а вы извольте поверить ему на слово. Все эти три категории лгунов знают, что они врут, но им кажется, что им верят. Но есть лгуны совсем другого рода. Стоит только такому лгуну соврать, как он уже сам поверит в свою выдумку и убежден, что другие тоже принимают ее за чистую монету. Ложь доставляет ему большое удовольствие. Это – люди, живущие в мире грез, фантазеры. Это, можно сказать, своего рода сочинители, придумывающие все новые и новые истории, забывающие сегодня то, что говорили вчера. Их фантазия постепенно порождает новые мысли и новые идеи.

К этой последней категории лгунов принадлежал и мой хозяин. Вы уже сами понимаете, что дворец оказался обыкновенным домом с не таким уж большим количеством комнат, сад – самым обыкновенным садом. Вместо винограда был зеленый крыжовник, вместо вина – простой яблочный квас, вместо громадных лещей – маленькие щучки, купленные на базаре.

Нас встретила толстая женщина со связкой ключей. Она окинула меня таким леденящим взглядом, что мне не по себе стало. Взгляд этот означал: «Это что еще за напасть?» Мой хозяин, уловив ее взгляд, сказал весьма робко, как бы оправдываясь:

– Я привез нового учителя для мальчика. Где мальчик?

– Мальчик спит, – ответила она мужским голосом, удостоив меня еще одним долгим замораживающим взглядом… К счастью, хозяин распорядился накрыть на стол. Он усадил меня рядом с собой, и в те несколько минут, когда подавали самовар, рассказал мне все о сыне – как он хорошо учится, как красиво пишет и как много знает.

– Его почерк славится у нас. Его письмами все зачитываются… Немецкий – его родной язык! А как говорит по-французски!..

Хозяйка, позвякивая ключами, подала к столу масло, сыр, сметану, молоко, мед и другие яства. И было бы совсем хорошо, если бы она не села напротив меня и не бросала на меня своих ласковых взглядов. Хозяин понял ее взгляд и вмиг доложил, кто я такой и что собой представляю. Я почувствовал, как запылало мое лицо, и глаза, и голова, и даже волосы на голове… По его словам выходило, что я внук праведника Балшема, что моя родня – это сплошь раввины, знаменитости и богачи и что я образованнее любого студента, доктора, профессора – даже трех профессоров вместе взятых. Верила ли она всему этому вранью – не знаю, но ее холодный, жесткий взгляд, казалось мне, несколько потеплел и смягчился.

Глава четвертая

«Мальчик» кушает за троих, а учитель умирает с голоду

Ученик оказался рослым, упитанным, здоровым парнем, красивым, живым и веселым. У него было круглое белое привлекательное лицо, с румянцем во всю щеку, высокий белый лоб, добрые серые глаза, белые, мягкие, как пышки, руки, и нравились ему три дела: есть, спать и смеяться. Но больше всего любил он есть. Ел с утра до ночи. Кроме чая и кофе с закуской, первого и второго завтрака, обеда и ужина, мать то и дело присылала «мальчику» то чашку шоколада, то баранку, то пряник, то пирожное, то немного варенья, а иной раз – куриную печенку, пупочек или просто кусок белого хлеба, чтобы у мальчика не сосало под ложечкой. А учитель смотрел, глотал слюнки и утолял голод папироской.

Вначале, до того как учитель сдружился со своим учеником, он изведал, что такое голод, потому что мать ученика, хозяйка с ключами за поясом, кормила его довольно плохо.

Дом – полная чаша, особенно много было молочных продуктов, но все под замком. Хозяин время от времени требовал, чтобы учителю давали есть; в ответ на это хозяйка начинала позванивать ключами – верный признак того, что она сердится, – и говорила:

– А то как же? Учителя кормят три раза в день! Чего еще?

Ну и врала же она! Не только три раза, но и одного раза в день не кормили. Мне приходилось частенько видеть, как выбрасывали куски мяса, как выливали молоко кринками, в то время как я у себя в комнате голодал, мечтая о куске черного хлеба. В те дни, когда хозяина не бывало дома, я помирал с голоду. Мое счастье, что я быстро подружился с учеником.

Глава пятая

Учитель и ученик заключили союз; началась веселая жизнь

– Вот что: если вы хотите остаться у нас, если вы хотите, чтобы мы стали друзьями, – сказал мне в одно прекрасное утро «мальчик», когда мы сидели с ним вдвоем в нашей комнате, окна которой выходили в сад, – если вы не хотите, чтобы вам пришлось уезжать отсюда, забросьте книги под стол… будем играть в шашки, в «шестьдесят шесть», или – давайте валяться на кроватях и плевать в потолок.

И, недолго думая, мой ученик швырнул все книги и учебники под стол, бросился на кровать и, задрав голову, плюнул сквозь зубы прямо в потолок, да так искусно, так ловко, что мы оба расхохотались.

С той поры мы зажили, как у бога за пазухой. Ученик научил учителя играть в шашки, в «шестьдесят шесть» (признаюсь, до того времени я даже не знал, что сие означает, но когда я научился играть, я страстно полюбил игру в карты). Учитель заключил союз с учеником и, забросив книги и учебники, играл с ним в шашки и в «шестьдесят шесть», или лежал и плевал в потолок, или вместе с учеником закусывал, отведывал всего понемножку, изрядно при нем подкармливался. Когда учитель через несколько месяцев случайно взглянул в зеркало, он не узнал себя – так разжирел.

В нашу комнату никто, кроме прислуги, приносившей еду, не входил. Хозяин бывал дома очень редко, а хозяйка, не выпускавшая из рук ключей, день и ночь была занята по хозяйству и к нам вовсе не заглядывала. Мы жили действительно припеваючи: не имели никаких обязанностей, бездельничали, не зная над собой надзора, – просто рай!..

Но однажды хозяин спросил:

– Ну, как идет учеба?

– Превосходно, – ответил я, не моргнув глазом.

– Вот видите! Я же – говорил вам! – сказал он, и мне самому был удивительно, как это я мог смотреть ему в глаза.

В этом доме, где все обманывали друг друга, где все лгали, где все было пропитано ложью, где даже воздух был насыщен ею, – в этом доме не трудно было научиться лгать.

Глава шестая

Первые любовные письма жениха и невесты. Огонек разгорается

Одна обязанность у нас все же была – получать почту и отвечать на письма. А письма мы получали почти ежедневно. Я говорю «мы», потому что мы оба должны были отвечать на эти письма. Письма моему ученику писала его возлюбленная невеста, хотя он сам мне признался, что никаких пылких чувств к ней не питает.

Сначала письма приходили не очень часто – раз в неделю, а то и в две. Но после моего появления дело наладилось – письма чаще пошли туда и обратно.

– Вот прочтите и ответьте ей. Что она морочит мне голову? – сказал однажды ученик, бросив мне в лицо письмо своей возлюбленной невесты. Я прочитал письмо, и мне понравилось его содержание:

«Мой любимый, дорогой мой жених! Если бы ты знал, как мне наскучили твои послания – похожие одно на другое, как две капли воды из одной реки, как будто одна мать их родила. Хочу услышать от тебя свежее слово – такое слово, что согрело бы мне сердце и осветило душу.

Холодно сердцу, темно на душе.

Твоя верная невеста…»

Недолго думая, я ответил за своего ученика:

«Моя любимая, верная невеста! Ты пишешь, что мои слова похожи одно на другое, как будто одна мать их родила. Как может быть иначе, если они рождены одним чувством? Ты говоришь, что они похожи друг на друга, как две капли воды из одной реки. Как может быть иначе, если они идут из одного источника, из одного сердца? Ты просишь свежего слова, но что может быть свежее слова «люблю»? Может ли быть темно на душе, когда я вспоминаю тебя, дорогая невеста?!

Твой верный жених…»

На это мы вскоре получили ответ:

«Дорогой, любимый жених!

Твои милые слова освежили и согрели меня, и все вокруг посветлело. Могу поклясться, что я услышала новую песню, райскую мелодию родной светлой души. Я почувствовала себя новым человеком. Мне показалось, что у меня вырастают крылья, что я парю в небесах и навстречу мне несется целый сонм ангелов, приветствующих меня и несущих мне привет от любимого, дорогого жениха, его сладостные слова, и сердце мое и душа принадлежат ему на веки вечные, навсегда!

Любящая тебя и всегда верная невеста…»

«Любимая, сладостная, дорогая и верная душа моя, – гласил ответ.

Нет, ты не ошиблась, милая невеста моя. То были не обычные холодные слова, то были чувства, идущие из самого сердца и находящие путь к другому сердцу. Это нити, которые связывают молодые души навсегда, на веки вечные. Тот сонм ангелов, который передал тебе привет от меня, принес мне твой, еще более дружеский привет, и с этим же сонмом ангелов я посылаю тебе сейчас, сердце мое, горячий поцелуй, святой поцелуй от друга, который остается твоим навеки и постоянно носит в своем сердце твой светлый образ наяву и во сне.

Твой горячо влюбленный жених…»

Г лава седьмая

Материал для нового письмовника

Искра летит бог весть откуда и падает на соломенную крышу. Вспыхивает огонек. Ветер раздувает огонек и превращает его в страшное пламя. Пожар, пожар!..

Первые письма были той искрой, из которой разгорелось адское пламя. Письма становились все пламеннее и пламеннее. Огонь разгорался все сильнее и сильнее. Большой, всепожирающий пожар бушевал в моем сердце, я горел, как в огне. Я был болен, страшно болен. Я потерял аппетит, страдал бессонницей, ходил как помешанный. Моя душа ушла в письма, в них я находил единственное для себя утешение и радость. Тот день, когда я получал письмо, был для меня праздником. Я распечатывал письмо, прочитывал и писал ответ. Моему ученику оставалось только собственноручно переписать послание, и то мне приходилось его подгонять. А сколько мне крови стоила необходимость скрывать боль глубоко в тайниках своего сердца, не выдавать себя и, зарыв голову в подушку, тихо-тихо плакать, а затем вставать, делать веселую мину и приниматься за дело – играть со своим любимым учеником в шашки или в «шестьдесят шесть»!

К счастью, никто не замечал, что я мучаюсь, таю, как свеча. К счастью, мой ученик не очень присматривался ко мне. Следи он за мной, он, конечно, понял бы все. Могу себе представить, какую гримасу он состроил бы, увидев, как я покрываю поцелуями письма его невесты… Но разве можно было удержаться от поцелуев?

Вот посмотрите сами, что она пишет:

«Мой ангел, душа моя, утешение мое!

Я должна тебе сказать всю правду. Признаюсь, дорогой, что я тебя до сих пор не знала. Я никогда не представляла себе, что найду в тебе источник таких горячих чувств, таких возвышенных мыслей, такого глубокого ума, что я найду в тебе такой кладезь знаний. По твоим мудрым словам я заключаю, как ты начитан, как образован.

И удивляет меня, почему я всего этого не знала раньше: это свидетельствует о твоей простоте душевной и скромности, за которые я тебя еще больше ценю. Как мне не считать себя счастливой, когда судьба связала меня с человеком, в котором воплотились самые лучшие качества: красота, ум, знания, душевная простота и доброта. Твоя доброта сквозит в твоих сладостных, мудрых словах. Щедрой рукой ты даришь мне твои милые письма. Благодарю тебя за них тысячу раз и прошу – не забывай меня и впредь!

Твоя верная, вечно любящая тебя невеста…»

На это я ответил немного туманно:

«Дорогая моя, любимая моя, славная моя, умница моя!

Ты не знала меня, потому что не видела меня, а тот, которого ты видела, – это не я, а мое отражение. Представь себе, что мы только что познакомились, что мы друг друга еще не видели, что мы как бы вновь родились. Как счастливы мы, не зная мира, этого лживого, отвратительного мира, и лживых отвратительных людей, населяющих его.

Твой до гроба верный, влюбленный жених…»

От нее я получил следующий ответ:

«Мой любимый, дорогой, богом ниспосланный ангел мой!

Твое письмо было для меня книгой за семью печатями, загадкой. Ты пишешь так туманно, что мне долго пришлось ломать голову, чтобы понять тебя, и теперь мне кажется, я с гордостью могу сказать, что полностью тебя поняла. Ты говоришь, мы должны считать себя счастливыми, что не знаем этого лживого, отвратительного мира с его лживыми, отвратительными людьми. Очевидно, я одна из несчастных, ибо я-то знаю этот лживый, отвратительный мир с его лживыми и отвратительными людьми. И как сладко сознавать, что существует хоть один честный, благородный человек, правдивый, умный и добрый, и этот человек – ты, мой избранник, богом данный мне жених! Будь здоров, мой дорогой, пиши, что ты читаешь сейчас и какие книги ты можешь рекомендовать мне для чтения.

С большой любовью жму твою руку и навеки остаюсь твоей верной, верной невестой…»

Мой ответ был таков:

«Жизнь моя, душа моя, рай мой!

Если я так удивил тебя, то представь себе, каким откровением, какой загадкой ты должна быть для меня. Мне никогда и не снилось, что я буду получать от тебя такие письма. По отдельным древнееврейским словам, встречающимся в твоих письмах, я вижу, что тебе не чужд наш древний язык. За это одно я ценю тебя так высоко, что боюсь стать недостойным произносить твое имя! Я смотрю на твою фотографию и говорю себе: вот это она и есть, настоящая еврейская девушка. Вот это мой идеал, и я готов ежеминутно жертвовать своей жизнью для тебя. Ты спрашиваешь, что читать? Посылаю тебе список известных русских и иностранных классиков, как Гоголь, Тургенев, Толстой, Достоевский, Пушкин, Лермонтов, Шекспир, Гёте, Шиллер, Гейне, Берне. Надеюсь, что они доставят тебе удовольствие. Отвечай мне скорее. Тот день, когда я получаю от тебя письмо, для меня праздник. Будь здорова, моя дорогая, будь здорова, моя верная, как желает тебе всей душой твой любящий и преданный тебе жених…»

Вот что она мне ответила:

«Венец главы моей, сокровище мое, утеха моя, сердце мое!

Не понимаю, почему тебя так поразили несколько древнееврейских слов в моих письмах. Древнееврейский язык – это наш национальный фонд, наше достояние. Разве знание этого языка является особой заслугой для еврейской девушки? Стыд и позор, если она не может прочитать наизусть нескольких стихотворений Иегуды Галеви, если, окончив гимназию, не знает Maпy, Левинзона, Смоленскина, Гордона и других еврейских классиков!.. Я тебе очень благодарна за список. Жаль, что рекомендованных тобою классиков я уже давно прочитала. Помимо них, я читала еще таких знаменитых писателей и поэтов, как, например, Байрона, Свифта, Сервантеса, Диккенса, Теккерея, Шелли, Бальзака, Доде, Гюго, Сенкевича, Ожешко и т. д., и т. д. Мне хотелось чего-то нового, свежего, и не роман, а что-нибудь серьезное. Будь здоров, мой любимый, мой сладостный. Не возноси меня слишком высоко. Я самая обыкновенная девушка, преданная тебе телом и душой.

Твоя верная невеста…»

На это я ей ответил…

Но, может, хватит этой переписки жениха и невесты? Боюсь, как бы не получился не роман, а письмовник. Хочу, однако, добавить: все эти письма до сих пор хранятся в ящике моего стола, в самом укромном уголке. Ни один человеческий глаз их не видел. Они дороги мне, как старые-престарые листы какой-то летописи, молчаливые свидетели моих первых радостей и первых страданий. Это – засохшие, увядшие цветы на могиле первой моей любви, первого моего романа.

Глава восьмая

Я изолгался – меня лихорадит

Когда человек влюблен – это видно по его лицу. Стоит только присмотреться, как блуждают его глаза, как странно он улыбается, как отвечает невпопад, как смотрит ежеминутно в зеркало, как меняет ежедневно галстуки, как ходит плавно и легко, как любит он весь мир, – не стесняйся он людей, он расцеловался бы с трубочистом…

Но за мною никто не следил. Правда, иногда мой ученик во время игры в шашки спрашивал меня: почему я так рассеян, почему я бью свои собственные шашки. В ответ я удивленно спрашивал: какие шашки? Хозяин тоже как-то спросил за столом, почему я так плохо выгляжу. На это хозяйка, позвякивая ключами, ответила (с выражением жалости на лице, хотя в душе она была рада), что за последнее время учитель совсем ничего не ест.

– В чем дело? – спросил хозяин, и сам ответил за меня: – Вы слишком много работаете, целые дни вы сидите взаперти вдвоем и занимаетесь, пошли бы как-нибудь прогуляться.

– Как мы можем гулять, когда у нас столько работы? – сказал мой ученик с таким искренним простодушием, что мне захотелось плюнуть ему в лицо и крикнуть во весь голос: «Люди! Нельзя же так врать!.. Лгун на лгуне сидит и лгуном погоняет!»

Но я этого не сказал; вместо того чтобы сказать правду, я тоже солгал:

– Соскучился по своим…

– Да ничего удивительного, – поддержал хозяин мое вранье со всей силой своей богатой фантазии. – У него есть по ком скучать. Его семья – это первая, это известнейшая семья не только в их городе. Можно сказать, что во всей округе не сыскать еще одной такой семьи. Ковенский раввин, кажется, ваш родственник?

– Дядя, – бесстыдно лгу я.

– А проповедник из Поречья тоже, кажется, приходится вам дядей?

– Двоюродный дядя, – отвечаю я.

– А Эпштейн, великий Эпштейн, кем вам приходится?

– Мы двоюродные братья, – говорю я.

– А Мойшеле Гальперин, кажется, тоже ваш родственник?

– Да, со стороны матери, – ответил я.

– Ну, а толчинские, – говорит он, – толчинские богачи, тоже, слышал я, приходятся вам близкими родственниками?

– Кузены, – говорю я, – кузены со стороны матери.

И я страшно рад, не столько моим новоявленным родственникам, сколько тому, что, наконец, меня оставят в покое и я смогу остаться наедине с моими сладостными, святыми чувствами, с милыми, чудными письмами невесты моего ученика, которые дороже мне всех выдуманных и настоящих, близких и дальних родственников.

Вот что она мне написала в одном из своих последующих писем:

«Моя единственная утеха, мой ангел небесный!

Чем объяснить твою печаль? Почему так грустны твои последние письма? Почему ты говоришь о смерти? Что за загадки ты мне загадываешь? Почему ты считаешь себя несчастнейшим из несчастных? Зачем ты причиняешь мне столько страданий? Почему ты не открываешь мне великой тайны, которую таишь в своем сердце? Какие могут быть у тебя секреты от той, которая любит только тебя одного и больше никого, которая с нетерпением считает дни до нашей встречи, до нашего скорого счастливого соединения на веки вечные!!!»

Со стороны жениха последовал следующий ответ:

«Святая душа моя, зеница ока моего! Божество мое!

Умоляю тебя, прости меня за мои последние письма. Забудь, что там написано. Ты права, моя дорогая, ты права! Я не имею права жаловаться, я не имею права назвать себя несчастным. Несчастен тот, кто никогда не любил, кто не был любим!.. Повторяю тебе еще раз, что вся моя радость – это твои письма, что для меня было бы блаженством увидеть тебя – и умереть… Но нет, я дал себе слово не говорить больше о смерти. Ты хочешь знать мою великую тайну? О нет, ты не узнаешь ее, пока не пробьет счастливый (или несчастливый) час, когда мы увидимся перед венчаньем. Тогда ты узнаешь все… А пока – будь здорова, моя дорогая, моя святая, и пиши, пиши, пиши!..

Твой несчастный счастливец и счастливый несчастливец, которому хочется, чтобы это время тянулось…»

Глава девятая

Приготовления к свадьбе и мои глупые мечты

Каждый, кто когда-либо любил, поймет, что я переживал, когда наступило время приготовления к свадьбе. И кто внимательно читал предыдущие главы, тот поймет, что переживал я, когда ученику моему примеряли свадебный костюм, который шили для него три недели подряд; смертные муки – пустяки в сравнении с моими страданиями. Ад показался бы раем в сравнении с моей невыразимой болью.

Вы, вероятно, считаете, что все эти чувства возникли от ненависти к сопернику. Ничего подобного! Я прекрасно знал, что любят не ученика, а меня, настоящего автора писем. Я прекрасно знал, что достаточно будет во время свидания раскрыть тайну, священную тайну, достаточно будет одного слова, чтобы она меня поняла, – и все окончится к лучшему. Но как это сделать? Как устроить, чтобы я мог поговорить с нею с глазу на глаз, хотя бы несколько минут? Я мучительно думал, передумывал, создал, вероятно, семнадцать тысяч нелепых планов, фантазий – одна глупее другой. Честно признаюсь, в моей голове рождались такие скверные мысли, что мне даже стыдно доверить их бумаге, хотя немало времени прошло с тех пор. Вы думаете, я намеревался убить моего соперника, отравить его? Боже сохрани от таких грешных мыслей! Я только молил бога, чтобы он сотворил чудо и чтоб мой ученик заболел, слег и переселился к праотцам, освободив место для меня…

Признаюсь, я думал об этом день и ночь, только того и ждал, чтоб моего ученика пробрало сквозняком, чтоб его схватил кашель или горячка, чтоб он поскользнулся на ровном месте и сломал себе шею, или чтоб ему кто-нибудь случайно угодил камнем в голову, или чтоб укусила его бешеная собака и он рехнулся, или чтоб буря свалила вырванное с корнем дерево прямо на него, или чтоб случилось, наконец, какое-нибудь другое чудо, лишь бы он освободил место для меня.

И в то же время у меня щемило сердце; мне было жалко его. Невинная душа – почему он должен пострадать? За что ему, такому молодому, погибать? В душе я его уже оплакивал, искренне оплакивал. Я написал моей любимой, дорогой письмо, которое закончил горестным стихотворением. В этом стихотворении я серьезно оплакивал моего юного, безвременно погибшего ученика. Я сравнивал мир с кладбищем, а его с молодым деревцем:

На деревце томится, плачет соловей,

И звезды так печально светят.

Что еще там было написано, не припомню.

И снова моя фантазия рисует мне: вот уже прошел год со дня его смерти, я и моя возлюбленная пришли на его могилу поплакать и возложить свежие благоухающие цветы, даже стихотворение посвятили ему, оно кончается так:

…Пусть цветут на могиле твоей цветы,

А душа пусть в раю покоится…

Зацветут ли на могиле цветы – весьма сомнительно, но что ученик мой цветет, как роза, – это факт. Он с каждым днем становился все здоровее, его лицо – румяней, его тело наливалось жиром. Он был доволен, радостен, весел и счастлив, – счастлив не от любви, но оттого, что переезжает в большой город, где встретит новых людей и где больше не увидит опротивевшей ему родни.

В этом он признавался мне неоднократно, хотя в глаза он говорил своим родителям, что будет тосковать по ним и не знает, как перенесет разлуку.

– А по мне скучать будешь? – спросил я его.

– Конечно! Конечно! – ответил он, дружески обняв меня. – Тебя я возьму с собой. Мы с тобой заживем. Будем играть в шашки, ходить по театрам. Я с тобой никогда не расстанусь, никогда!

Я знал, что это бесстыдная ложь. Рожденный, выросший и воспитанный во лжи, он и на этот раз солгал.

Глава десятая

Малости просим – в гости

Я никогда не забуду внимания, оказанного нам, когда мы приехали на свадьбу. К вокзалу за нами выслали великолепную карету, привезли нас в красивый дом, где каждому из нас была отведена отдельная комната, угостили вкусным кофе с пирожками, прекрасным завтраком с яичницей и жареной уткой. А народу, народу-то сколько! И все новые и новые люди приходили приветствовать нас и знакомиться с нами.

Мне все они казались букашками, они мелькали перед глазами и жужжали, точно мухи. Я был увлечен своими думами, своими весьма безотрадными мыслями: как бы с ней повидаться наедине? Кто знает, удастся ли мне это?. А что, если она разгадает священную тайну? А если, если… Я даже боюсь произнести, что… Ужасно, ужасно!

В кармане я приготовил еще при выезде из дому… не пугайтесь: не револьвер, упаси господи, но письмо «к ней», письмо на трех листах с описанием моего романа, истории его возникновения и краткой автобиографией. Но как передать ей это письмо? Через кого? И когда она сможет прочесть его?

А ее родственники и родственницы суетились, бегали, как отравленные крысы, гоняли прислугу, торопили готовить свадебный пир, посылали за музыкантами и раввином: надо же скорее повести жениха и невесту к венцу, а то ведь бедняжки изнуряют себя постом.

Что жених не постился – я знаю наверняка. У меня в комнате он изрядно закусил уточкой, а потом притворился, что постится: состроил этакую весьма постную, подобающую жениху физиономию и старался казаться погруженным в очень серьезные думы.

Рожденный, выросший и воспитанный во лжи, он лгал даже в день своей свадьбы.

Тем временем пришли музыканты и начался обряд покрывания невесты фатой. Шум усилился, все засуетились. Каждый делал вид, что чем-то занят. «Скорее, скорее! Идем! Идем!» И нас повели – неизвестно кто, повели под руки – неизвестно куда; нам что-то говорили – непонятно что; у меня закружилась голова, замелькало в глазах, в ушах – шум, а сердце билось: тик-так, тик-так…

Музыканты играли, плакала скрипка, ревела труба, свистела флейта, грохотал барабан – бам-бам, бам-бам, а сердце мое – тик-так, тик-так!..

Глава последняя

«Эпилог» романа

Среди лиц, которые вертелись и мелькали перед глазами, я заметил одно, казавшееся таким же чужим в этом доме, как и я сам. Это был длинноволосый молодой человек в очках; он был увлечен одним лишь делом: за всем следить и все подмечать. И, повидимому, делал это с удовольствием.

Когда его взгляд остановился на мне, я почувствовал, что он видит меня насквозь, видит мое сердце, видит мою тайну, мою священную тайну, – и я опустил глаза. Но все же я остро чувствовал на себе его пристальный взгляд; я чувствовал, что он, не переставая, смотрит на меня, и невольно, подняв глаза, я уловил его взгляд, которым он пронизывал мне сердце, точно магнитом притягивал.

Не знаю, как это случилось, но мы очутились рядом, я и молодой человек в очках, и заговорили, конечно, о свадьбе: о невесте, о женихе.

Родители подвели жениха под руки к невесте. Она сидела на стуле посредине комнаты, с распущенными волосами, прикрыв лицо ладонями, – видимо, плакала. Музыканты играли, скрипка рыдала, труба ревела, флейта свистела, барабан грохотал – бам-бам-бам, а сердце – тик-так, тик-так!

«Вот еще минута, еще минута – и все кончено», – подумал я.

– Корова! – неожиданно шепнул мне на ухо молодой человек в очках.

– Где корова? – спросил я, оглядываясь по сторонам.

– Вот она, – отвечает он мне, кивая очками на невесту.

Заметив на моем лице выражение крайнего удивления, он прошептал мне:

– Корова, самая настоящая корова! Не знает ни аза, и злюка к тому же! И выходит за такого хорошего парня. Вы, кажется, его учитель!

Не знаю, он ли отозвал меня в сторону, или я его, или же мы вместе отошли, так или иначе, но через две минуты мы уже сидели рядом, как старые знакомые; молодой человек в очках – учитель невесты – рассказывал мне о ней такие вещи, о которых мне лучше бы вовсе не знать.

– Помилуйте, а ее письма? – воскликнул я. – Письма ее?!

Услышав эти слова, молодой человек в очках схватился за бока и расхохотался.

– Ее письма? Ха-ха-ха! Ее письма! Ой, не могу!.. Разве это ее письма?!

– А чьи же еще?!

– Ее? Ха-ха-ха! Ее письма! Мои они! Ха-ха-ха!.. Мои письма! Мои! Мои! Мои!!

Я подумал, что молодой человек рехнулся или ему в голову бросилось. Он схватил меня за руки, закружился по комнате и, похлопывая меня по спине, не переставал хохотать:

– Ее письма, ха-ха-ха! Ее письма!

Вам когда-нибудь снился радужный сон: красивый замок, добрые ангелы, прекрасные вина, свежие, только что сорванные с деревьев фрукты, благоухание, рай – и «она», принцесса с золотистыми волосами… И вы летите, возносясь все выше и выше, прямо к небесам… Внезапно видение исчезает. Из лесу доносится свист, хлопанье крыльев, странный, дикий хохот – ха-ха-ха; он раскатывается по всему лесу и на опушке обрывается приглушенным зевком: а-а-а!! Перед вашими глазами зияет пропасть: вот-вот туда низринетесь… Вздрогнув, вы просыпаетесь с головной болью и долго не можете прийти в себя.

Такой сон привиделся мне в ту минуту, когда молодой человек стоял передо мной и, не переставая смеяться над моими письмами, перечислял мне достоинства моей возлюбленной… Он смеялся, а сердце мое обливалось кровью…

В зале играли музыканты. Скрипка плакала, труба ревела, флейта свистела, контрабас гудел, барабан грохотал: бам-бам-бам-бам! А в душе – мрак, пустота.

1903

Content

Шолом-Алейхем
Мой первый роман

Глава первая Сила протекции и первая должность

Глава вторая Выдумки моего хозяина убаюкивают меня, и я засыпаю

Глава третья Какие бывают лгуны. Леденящий взгляд и теплая рекомендация

Глава четвертая «Мальчик» кушает за троих, а учитель умирает с голоду

Глава пятая Учитель и ученик заключили союз; началась веселая жизнь

Глава шестая Первые любовные письма жениха и невесты. Огонек разгорается

Г лава седьмая Материал для нового письмовника

Глава восьмая Я изолгался – меня лихорадит

Глава девятая Приготовления к свадьбе и мои глупые мечты

Глава десятая Малости просим – в гости

Глава последняя «Эпилог» романа